Смерть таксиста (Альтернативная история СССР)

Пролог - Глава 1. Начало.

Пролог.

СССР. Череповец. 2 марта 2001 года. Ночь.

Вечер второго марта две тысячи первого года в Череповце выдался по-настоящему промозглым, колючим и ветреным. Порывы северного ветра вздымали над обледенелыми дорогами снежную крупу, швыряя ее в лобовое стекло желтой служебной Волги с потертыми черными шашечками на бортах. За рулем сидел Константин Евстропов. Он включил дворники, смахнувшие ледяную корку, и потер озябшие пальцы. Печка в салоне старенького такси гудела натужно, едва справляясь с мартовской стужей, а в воздухе висел привычный запах дешевого бензина, теплого дерматина и табака.

Константин бросил взгляд в зеркало заднего вида. На него смотрело уставшее лицо немолодого уже мужчины с глубокими морщинами у глаз и привычно сжатыми губами. Когда-то очень давно его жизнь принадлежала совсем другой стихии — звонкому льду, свистку арбитра и реву переполненных трибун. Евстропов был нападающим череповецкого «Металлурга». Почти одиннадцать долгих сезонов он отдал родной команде. Всего же его профессиональная хоккейная карьера насчитывала тринадцать лет, из которых два тяжелых, но ярких года он провел в киевском Соколе.

Память услужливо подкинула далекий тысяча девятьсот семьдесят пятый год. Константин отчетливо помнил тот памятный разговор, когда старший тренер Владимир Голев позвал его в состав. Евстропов тогда быстро понял, что не мыслит себя вне Череповца. И хотя судьба забросила его на два года в Киев, он при первой же возможности по собственному желанию вернулся домой, в «Металлург». Их ударная тройка гремела на всю вторую, а затем и первую лигу, выделяясь сыгранностью, агрессивным напором и филигранной точностью передач.

Теперь же вот уже почти два года Константин Евстропов числился простым шофером первого городского таксопарка. Времена изменились круто и безжалостно, и чтобы хоть как-то прокормить семью, вчерашнему кумиру трибун приходилось сутки напролет крутить баранку, соглашаясь на самые глухие ночные смены. Хотя клюшку на гвоздь он так окончательно и не повесил. Уже завтра ему предстояло выйти на лед за кубок области среди ветеранов. Финальная игра должна была состояться в Универсальном спортивно-концертном комплексе Алмаз, названном так в честь легендарного позывного вологодского летчика-космонавта Павла Беляева. Евстропов еще помнил те праздничные дни, когда Беляев вместе с Алексеем Леоновым лично приезжали в Череповец, собирая толпы восторженных горожан. Завтра он обязательно поборется за победу, стиснув зубы, как в молодости. Но это будет завтра. А сегодня была тяжелая ночная смена.

Стрелки часов на приборной панели подбирались к полуночи, когда тишину в салоне разорвало сиплое шипение и треск рации.

— Двадцать четвертый, ответь диспетчерской, — прозвучал усталый женский голос. — Возьмешь заказ? Советский проспект, район кинотеатра «Горн». Клиенты ждут на улице, мерзнут.

Константин снял тангенту с крючка и нажал кнопку вызова.

— Двадцать четвертый на связи. Принял Советский. Буду на месте через пять минут, — негромко отозвался он.

Подтвердив вызов, Евстропов даже и представить себе не мог, что этот заурядный ночной рейс станет последним в его жизни.

На Советском проспекте, освещенном лишь редкими тусклыми фонарями, дорогу перебегали тени. Машина плавно затормозила у тротуара, взвизгнув колодками на наледи. Двери распахнулись, впуская в нагретый салон морозный вихрь. В такси торопливо сели трое: двое нервных молодых парней в темных куртках и надвинутых до самых бровей кепках, а следом за ними юркнула худенькая невысокая девушка. Глаза у нее были расширены от испуга, она то и дело оглядывалась назад и судорожно куталась в тонкое пальто.

— Куда едем, молодежь? — спокойно спросил Константин, глядя на пассажиров через зеркало.

— В Зашекснинский давай, командир, — хрипло бросил тот парень, что уселся на переднее кресло. На вид ему едва стукнуло двадцать пять, в движениях сквозила резкая, дерганая манера. — Шевели поршнями, замерзли как собаки.

— Хорошо, Зашекснинский так Зашекснинский, — ответил Евстропов, включая первую передачу.

Желтая Волга тяжело тронулась с места. Константин помнил, как этот район начинали активно застраивать еще на рубеже девяностых годов, когда у руля страны еще стоял Андропов. Машина набрала скорость, оставляя за собой старые кварталы, и въехала на вантовый Октябрьский мост. Внизу, скованная толстым ещё февральским льдом, молчаливо чернела Шексна.

Однако стоило колесам такси коснуться противоположного берега и пересечь границу района, как поведение пассажиров резко переменилось. Парень с заднего сиденья наклонился вперед, тяжело дыша прямо в затылок Константину, а сидевший рядом мажор нервно постучал пальцами с золотой печаткой по торпеде.

— Слышь, шеф, концепция меняется, — с фальшивой развязностью заявил он. — В Зашекснинском нам делать нечего. Разворачивай оглобли. Вези в Лесное.

Девушка на заднем сиденье тихо всхлипнула и попыталась возразить дрожащим голосом:

— Дима, может, не надо? Мы же договаривались в город, домой... Пожалуйста, давай не поедем туда.

— Заткнись, Юля, тебя никто не спрашивает, — грубо оборвал ее передний, сверкнув глазами. — Шеф, ты оглох? Я сказал — в Лесное. Бабки сверху накину, не обижу.

Константин нахмурился. Лесное представляло собой крошечный поселок прямо на берегу Шексны, настоящий сонный пригород. В марте там царило полное запустение: жители Череповца выбирались туда исключительно летом, на дачи. Неподалеку располагалась зеленая роща и песчаный берег, где, если верить городским байкам, порой собирались нудисты. Впрочем, Евстропов в эти россказни не верил — совсем рядом функционировал пионерский лагерь, и бдительное лагерное начальство едва ли позволило бы кому-то разгуливать там в чем мать родила. Зимой же поселок вымирал, превращаясь в глухой тупик.

Нехорошее, липкое предчувствие кольнуло опытного спортсмена прямо под ложечкой. Что-то во взгляде сидевшего рядом парня и в мертвенной бледности девчонки кричало об опасности. Однако правила службы и въевшаяся в характер шоферская привычка не спорить с клиентами взяли верх.

— В Лесное так в Лесное, — ровно произнес Евстропов, не выдавая волнения. — Дорога там ночью не чищена, предупреждаю сразу.

— Прорвемся, ты же профи, — усмехнулся парень.

Волга свернула с освещенного тракта на пустынную темную дорогу вдоль Шексны, которую местные издавна прозвали Каланчевкой. Это было мрачное полотно, выложенное тяжелыми бетонными плитами. Стыки глухо отдавались в подвеске: тук-тук, тук-тук. Помимо поселка Лесного, эта дорога уходила дальше к Городищу — старой деревеньке на берегу бескрайнего Рыбинского водохранилища — и терялась, уже грунтовой, возле Федосова мыса. Вокруг стояла глухая темень, фары выхватывали из морозной мглы лишь голые ветви придорожных берез да глубокие сугробы.

Константин вел машину осторожно, чувствуя спиной, как нарастает густое, ядовитое напряжение в салоне. Сзади никто больше не произнес ни слова, лишь девушка нервно теребила ручку своей сумочки.

Они проехали еще немного по ухабам и за поворотом у старой лесопилки свернули на узкий проселок, ведущий прямо в деревню. Отсюда до первых деревянных домов оставалось от силы минута ходьбы, а на машине и вовсе пара десятков секунд. Тишину глухого перелеска нарушал только ровный гул мотора.

Внезапно мажор на переднем сиденье подобрался всем телом и сунул руку глубоко во внутренний карман куртки.

— Притормози, шеф, — негромко, но с металлической угрозой в голосе скомандовал он. — Прямо здесь вставай. Приехали.

Глава 1

СССР. Череповец. 2 марта 2001 года. 18:00.

Вечером в квартире стояла тишина, прерываемая лишь мерным тиканьем настенных часов. Оперуполномоченный уголовного розыска Александр Владимирович Хапов сидел за столом и задумчиво перелистывал пожелтевшие страницы старого семейного альбома. С черно-белых снимков на него смотрели лица родных, а мысли майора невольно возвращались к истокам собственной судьбы. Слишком многое в его жизни сплелось из случайностей, исторических потрясений и семейных тайн, о которых дома предпочитали говорить вполголоса.

Его мать появилась на свет седьмого марта 1953 года. В тот самый хмурый весенний день, когда сотрудники МГБ брали под стражу Берию, Малиновского и Хрущева, подозреваемых в покушении на Иосифа Виссарионовича Сталина. Двумя сутками ранее вождя обнаружили распростертым на полу его подмосковной дачи. Дежурный офицер охраны, услышав подозрительный глухой шум, на свой страх и риск толкнул тяжелую дверь кабинета и замер. Сталин хрипел, не в силах подняться. Чекист не растерялся: бросился оказывать первую помощь, пока его напарник срывающимся голосом вызывал по спецсвязи бригаду кремлевских медиков. Заговорщикам не повезло, вождь выкарабкался. Разбираться в тонкостях и выслушивать оправдания он не стал, под беспощадный замес попали трое главных фигурантов. Двадцать третьего марта суд во главе с маршалом Коневым, скорый на расправу, приговорил всю троицу к высшей мере.

Дед Александра, Михаил, вернувшись из роддома сияющим, хлопнул ладонью по столу:

— Назовем дочку Сталиной! В честь великого человека и его спасения назовем!

Но бабушка, которая была старше мужа на три года и обладала железным характером, лишь строго посмотрела на него и отрезала:

— Никаких Сталин в моем доме, Миша. Девчонка будет Тамарой. И это не обсуждается.

Бабушка знала цену словам. Она была второй женой деда Михаила. Первую его супругу унесла Великая Отечественная война, оставив на руках безутешного вдовца маленького сына Валентина.

Отец Александра родился восьмого января 1950 года в рабочей семье железнодорожника. Дед по отцовской линии, несгибаемый коммунист, лично настоял на имени первенца: назвали Владимиром. Видимо, в этой ветви рода питалась особая страсть к мужским именам на букву В, потому что родившегося следом младшего брата отца нарекли Валерием.

Сам Александр появился на свет холодной, промозглой осенью 1974 года, когда до праздника Седьмого ноября оставались считанные дни. Роды выдались тяжелейшими. Маленький Саша едва не оставил этот мир в первые же часы жизни, но дежурные врачи и медсестры совершили чудо, буквально вытянув новорожденного с того света.

Дальше детство покатилось по привычной советской колее. Ясли, вечные простуды и морозные рассветы. Единственное яркое воспоминание тех лет врезалось в память Александра Владимировича навсегда. Дедушка Коля вез его на скрипучих деревянных санках по заснеженному переулку. Саша сжимал в варежке новенького пластмассового солдатика в буденовке. В те годы такие наборы из семи фигур были мечтой каждого мальчишки: былинный богатырь, стрелец, пехотинец петровской эпохи, суворовец, герой двенадцатого года, буденовец и красноармеец Великой Отечественной.

Внезапно варежка разжалась, и игрушка канула в глубокий сугроб. Мальчик горько всхлипнул:

— Деда, стой! Буденовец пропал! В снег упал!

Николай Тихонович вздохнул, поставил санки на обочину и полез руками в обжигающую снежную кашу:

— Ну-ка, следопыт, не реви. Ищи следы, где обронил. Сейчас опоздаем к утренней манке, нам нянечка задаст трепку.

Они долго ползали по сугробам, просеивая снег сквозь пальцы, но так и не нашли пропажу. Хапов часто думал, что именно тогда, в том морозном поиске, в нем зародилась сыскная жилка. А может, сказались гены двоюродного деда Константина по материнской линии, который всю жизнь прослужил в милиции.

Именно этот милицейский родственник и принес в их квартиру глухую, страшную весть. Погиб дядя Валя, старший сын деда Миши. Тело мужчины вытащили из глубокого колодца на окраине.

— Случай темный, Миша, — проговорил Константин, тяжело глядя в пол. — То ли сам спьяну оступился в темноте, то ли помог кто дойти до дна. Начальство распорядилось шум не поднимать. Дело возбуждать не стали, оформили как несчастный случай. Чуть не похоронили неизвестным.

Семья Хаповых жила тогда в монументальном доме сталинского ампира с лепниной и высокими потолками. Он возвышался на перекрестке улиц Клубной, Гагарина и Ленина, прямо напротив новенького кинотеатра «Космос». Бабушка любила стоять у окна, глядя на широкие проспекты, и часто повторяла:

— Я ведь этот город своими руками строила. С начала пятидесятых до шестидесятых каждый кирпич в этих домах уложен на совесть.

То был старый центр. В начале семидесятых город начал стремительно разрастаться, перешагнул через реку Ягорбу и старинную железную дорогу, заложенную еще при царе. Стареющий Сталин мирно доживал свой долгий век на правительственной даче в Подмосковье, страной руководил Леонид Ильич Брежнев, а город стремительно менял облик. Началась эпоха типовых панельных пятиэтажек, приземистых, скромных, без всяких архитектурных излишеств. Одновременно в районе Кошты развернулась гигантская стройка химического комбината. Вместе с производством в городе выросли спецкомендатуры, куда тысячами свозили условно освобожденных со всего Союза, прозванных в народе химиками. Вечерами на улицах становилось неспокойно, добропорядочные граждане старались не выходить без нужды, но сорванцов вроде Сашки и его дворовой компании это ничуть не пугало. Они носились по кварталу до глубоких сумерек.

Потом были детский сад и первый класс школы. Именно в тот год семью настиг новый удар: скончался дед Михаил. Сердце бабушки разрывалось от боли, в сталинке на перекрестке буквально каждый угол, каждая половица напоминали ей об ушедшем муже.

— Не могу я здесь больше, Тамара, — однажды твердо сказала она дочке, вытирая слезы концом платка. — Кажется, будто он вот-вот войдет из прихожей. Давай разменяем жилье. Уедем в другой район, подальше от этих стен.

Оставив многочисленную родню в монументальном доме у кинотеатра «Космос», они перебрались на новое место. В соседнем микрорайоне, у самого перекрестка улиц Ломоносова и Металлургов, на полпути до родителей Владимира Николаевича.

Александр перевел взгляд на следующую выцветшую карточку в альбоме. Впереди была другая школа, взросление, первая любовь и дворовые законы рабочих окраин. Тогда юноша еще не подозревал, что спустя годы сам наденет форму и вернется на эти улицы, чтобы раскрывать преступления и искать ответы на загадки прошлого.

СССР. Череповец. 3 марта 2001 года. 4:00.

Поспать оперуполномоченному уголовного розыска Александру Владимировичу Хапову этой ночью толком так и не дали. Телефонный звонок разорвал тишину квартиры в самый глухой предрассветный час, когда сон кажется особенно глубоким, а за окном стоит глухая мартовская темень. На календаре значилось третье марта, но весной в городе металлургов пока даже не пахло. Еще накануне вечером прошел обильный снегопад, укрывший улицы, крыши и заводские корпуса плотной белой шапкой, которая к ночи успела схватиться колючим морозцем.

Впрочем, Хапов давно уже не удивлялся подобным побудкам: за пять лет службы в милиции он успел привыкнуть к тому, что личное время оперу не принадлежит.

— Одумайся, Александр, – вспоминался ему дедушкина брата, дяди Кости. – Служба — она ведь такая, каждую минуту начеку надо быть. В любой момент сорвут, среди ночи поднимут и поминай как звали.

Тогда, в старших классах, этот разговор затеяли явно по настоянию матери. Но переубедить упрямого парня так и не смогли. В те годы сверстники грезили космосом, отец настойчиво звал в металлургический цех, а родственники предлагали пойти в обувщики, как дед Михаил, чтобы после училища устроиться на обувную фабрику. Но Хапов твердо решил идти в милицию.

И вот закономерный итог: резкий треск аппарата и хрип дежурного в трубке, возвещающий об очередном резонансном деле. Обычно звонили на домашний, хотя у Александра был сотовый. Знали, что он дома. К ночным выездам Хапов относился спокойно, а к слову резонанс — с легкой профессиональной иронией. В их промышленном городе почти любое серьезное происшествие становилось громким событием. Местные старожилы до сих пор припоминали, как средь бела дня обнесли сберкассу на улице Бардина, хотя сам Александр тогда еще бегал в школу с дерматиновым ранцем.

— Что за дело, Степаныч? — спросил Хапов в трубку, натягивая брюки и прижимая плечом пластмассовый корпус телефона.

— На месте все узнаешь, Александр Владимирович, — сухо отрезал дежурный. — Машина у твоего подъезда будет через пять минут. Не задерживай.

Служебный милицейский уазик действительно подкатил вовремя, прошуршав шинами по свежему мартовскому снегу. В салоне пахло дешевым табаком, бензином и казенной сыростью. Кроме Хапова внутри уже разместилась следственно-оперативная группа в полном составе: дотошный криминалист Потапов с увесистым чемоданом, судмедэксперт Олег Сергеевич Наватцкий, вечно кутающийся в шарф, и следователь прокуратуры Иванов. Появление Иванова говорило само за себя: таких людей городское начальство в лице Тамары Павловны Гурняк зря по ночам не беспокоило. Значит, случай и вправду исключительный.

— Куда путь держим? — поинтересовался Хапов, захлопывая дребезжащую дверь и кивая коллегам.

— В Простоквашино, — отозвался водитель Сидоров, ловко переключая рычаг передач.

Простоквашином горожане давно и прочно окрестили развивающийся Зашекснинский район.

— Машина там вспыхнула, — негромко пояснил криминалист Потапов. — Пожарные сбили пламя, сунулись внутрь, а там обгоревший труп. Чуть-чуть бы опоздали, и нашему Олегу Сергеевичу на пепелище вообще ловить было бы нечего.

— Судмедэксперту всегда найдется работа, если голова на плечах есть, — с легкой обидой проворчал Наватцкий, отворачиваясь к запотевшему стеклу. — Кости, зубы, биологические остатки. Мы из пепла факты вытаскиваем.

— Ладно вам, кончайте балаболить, — оборвал перепалку Хапов. — Сидоров, жми на газ, быстрее приедем — быстрее разберемся.

Водитель выжал педаль, и уазик понесся по ночным улицам. Проскочили по улице Ломоносова вниз к реке, вывернули на Парковую, а оттуда выкатили на величественный Октябрьский мост. Дорога вела прямо в район улицы Годовикова, где среди редких панельных новостроек и заснеженных пустырей уже пульсировали тревожные отблески синих и красных проблесковых маячков.

На месте группу уже ожидал местный участковый Иван Барабанов вместе со случайными свидетелями. Кто-то из них вовремя заметил зарево и набрал ноль один. Пока огнеборцы заливали пламя, участковый держал периметр. Ребята в пожарной охране служили толковые, зевак к очагу близко не подпустили, хотя саму площадку вокруг машины изрядно превратили в ледяное крошево со шлейфами копоти.

Уазик свернул в неосвещенный двор, засыпанный вчерашней порошей. Несмотря на столь ранний час и мартовский морозец, возле наспех натянутой оградительной ленты уже переминались с ноги на ногу зеваки в накинутых на плечи тяжелых зимних пальто.

— Установили, кто шофер? — с ходу спросил следователь Иванов, едва его нога в начищенном ботинке коснулась липкой грязи.

— Установил, товарищ следователь, — козырнул Барабанов, шагнув навстречу. — Кузов обгорел основательно, но номерная табличка уцелела, краска только закоптилась. Я сразу в таксомоторный парк звякнул, благо дежурный диспетчер на связи.

— Ну, не тяни резину, Иван, — не выдержал Хапов, оглядывая чернеющий остов автомобиля. — Кого убили-то?

— Убили — это пока громко сказано, — с профессиональным скепсисом вставил Наватцкий, натягивая резиновые перчатки. — Сперва причину смерти нужно установить, а уж потом статьи уголовного кодекса примерять. Впрочем, пациент определенно мертв. Дыхания нет, термические повреждения колоссальные. Судя по первичным признакам, смерть наступила незадолго до того, как заполыхало пламя.

Хапов подошел ближе к дымящемуся железу, разглядывая почерневший снег под колесами. Вопрос стоял ребром: несчастный случай или хладнокровное убийство? Версию с самовозгоранием или суицидом он отмел сразу — поджог был спланирован так, чтобы уничтожить любые улики. Главная загадка крылась в расположении тела: труп находился на заднем сиденье. Если это пассажир, его могли прикончить прямо здесь, и тогда главный подозреваемый — сбежавший водитель. А если на заднем диване лежит сам таксист?

Потапов тем временем привычно щелкал затвором фотоаппарата ФЭД. Каждая яркая магниевая вспышка на секунду выхватывала из темноты обугленный скелет машины и контрастно белый, еще нетронутый снег вокруг. Закончив съемку общего плана, криминалист осторожно полез внутрь, заглядывая под обгоревшие пружины сидений.

— Есть кое-что, — глухо донеслось из салона. Потапов аккуратно извлек из кармана полуистлевшей куртки сохранившийся бумажник. — Документы при нем. Во внутреннем кармане лежали, огонь почти не задел.

Он подошел к следователю и передал раскрытое удостоверение.

— Константин Михайлович Евстропов, водитель городского таксопарка, — вслух прочитал Иванов, нахмурившись.

Значит, за баранкой в момент поджога сидел кто-то другой, быстро прикинул Хапов. Водителя оглушили или убили, перетащили назад, отогнали машину в заснеженный тупик Зашекснинского района и спалили. Настоящее место преступления нужно искать в совершенно другой точке города. И тут фамилия погибшего эхом отозвалась в памяти Александра Владимировича.

— Евстропов... Погоди, это не тот ли самый? — Хапов резко повернулся к участковому, тот был заядлый болельщик хоккея.

— Тот самый, Александр Владимирович, — тяжело вздохнул Барабанов, пряча замерзшие руки в карманы шинели. — Бывший нападающий нашего череповецкого Металлурга. В семидесятые и в начале восьмидесятых гремел на весь Северо-Запад, кумир болельщиков был. На него весь город ходил смотреть, когда он играл.

Атмосфера на месте происшествия мгновенно изменилась. Обычная на первый взгляд криминальная разборка перерастала в головную боль. Руководство города и завода состояло из ярых фанатов ледовой дружины. Если новость дойдет до партийных и советских кабинетов — а она дойдет в течение часа, поскольку Иванов уже звонил по сотовому телефону Тамаре Павловне, — спокойной жизни убойному отделу не видать до самой поимки преступников.

— Его убили в другом месте, — подал голос Наватцкий, наклонившись над телом. — В легких почти нет копоти. Он уже не дышал, когда бензин разливали по салону.

— Это и ежу понятно, — раздраженно бросил Иванов, возвращаясь от служебной машины. — Вот что, Александр Владимирович, бери уазик и дуй прямиком в таксомоторный парк. Нужно выяснить все до единой детали: во сколько Евстропов вышел на линию, какой вызов был последним, кого подбирал с руки. Номер борта запиши.

Следователь на память продиктовал Хапову служебные цифры автопарка, которыми сам пользовался регулярно — личная Волга прокурорского работника частенько простаивала на ремонте. Хапов уже потянулся было к карману за мобилой, но Иванов махнул рукой:

— Поезжай лично, по телефону диспетчеры всего не скажут. Развороши там всех. А насчет Наватцкого и группы не беспокойся — вон, скорая на подходе, с ними до доберемся.

Словно в подтверждение его слов, в заснеженный проезд между домами, взбивая рыхлую колею, вползла уазовская буханка с выцветшим красным крестом на двери. Автомобиль затормозил, и из него вылезли двое плечистых санитаров в теплых куртках поверх белых халатов. Они молча поздоровались с Наватцким за руку.

— Что тут у нас, Олег Сергеевич? — деловито спросил старший санитар, доставая брезентовые носилки.

— Жмурик знаменитый, — тихо отозвался судмедэксперт. — Заносите аккуратно, братцы, и обождите минут пять у борта. Я прямо с вами в морг поеду, к утру нужно предварительную справку подготовить.

— Следов обуви вокруг машины уже не собрать, — с досадой сплюнул криминалист Потапов, освещая фонариком истоптанный снег. — Вчера под вечер такой прекрасный снежок выпал, все отпечатки легли бы идеально, как на блюдечке. А пожарные рукавами, сапогами да струями под давлением все в черное месиво превратили. Да и в салоне почти ничего живого.

— А ты тщательнее ищи, Потапов, под ковриками посмотри, — наставительно посоветовал Иванов, провожая взглядом разворачивающийся уазик Хапова. — Время у нас пока есть, пока опер до автопарка добирается.

Хапов захлопнул тяжелую дверь уазика, сбил с сапог налипший мартовский снег и резко бросил водителю:

— В диспетчерскую таксопарка, Сидоров. Жми на всю железку.