Смерть пионерки

Глава 1. Классное собрание в шестом «Б» при участии старшей пионервожатой.

– Ну, Художница, тебе есть что сказать?

Элька молчала. Художницей её звали с четвёртого класса, а дали ей это прозвище учителя. Если точнее, их классная руководительница Ольга Васильевна, она же преподаватель русского языка и литературы. Если прозвище дают твои друзья, оно может быть беззлобно-насмешливым, если враги – ехидным и злым, а вот если учителя, то оно может звучать безобидно и даже, вроде бы, льстить твоему самолюбию, не знай ты, какой они в него вкладывают смысл. Учителя звали её так не столько за любовь к рисованию, сколько по другой причине. Ольга Васильевна считала слово «художник» производным от «худо». По крайней мере, в случае с Элиной Золотовцевой. И Элька знала: когда к ней обращаются «Художница», никакие оправдания не помогут. Впрочем, на этот раз она и не собиралась оправдываться. Она уже всё объяснила. Сказала правду.

– Нет, вы поглядите на неё! – вожатая Зоя приняла свою любимую позу – сложив руки на груди.

Грудь у неё была внушительная, зад тоже, а ножки такие тонкие, что Элька удивлялась, как они носят столь массивное туловище. Причём носят весьма легко и быстро. Она безошибочно распознавала цоканье Зоиных каблуков среди множества школьных звуков и старалась свернуть куда угодно, лишь бы только не встречаться с вожатой. Та считала, что пионеры, которые любят рисовать, больше всего должны любить рисовать стенгазеты и оформлять всякие стенды для пионерской комнаты. К тому же ей вечно казалось, что кто-то из пионеров недостаточно вовлечён в жизнь отряда.

– Ей, судя по всему, вообще не до нас. Как будто тут жужжат назойливые мухи…

«Точно, мне сейчас совсем не до вас. А ты и правда назойливая муха. Навозная».

– Сразу видно, что этот галстук ничего для неё не значит! – всё больше распалялась Зоя.

Наверное, не одну вожатую удивляли заторможенность и отстранённость Эльки, но ведь никто не догадывался, что исключение из пионеров было для неё пустяком по сравнению с тем кошмаром, который в последнее время творился в её жизни.

– И не стыдно тебе смотреть в глаза своим товарищам?

Элька смотрела не в глаза свои товарищам, а на портрет Гоголя, висевший прямо напротив неё. В умном, чуть лукавом взгляде писателя ей чудилось сочувствие. Уж он-то знал, что такое ожившие мертвецы, призраки и прочие кошмары.

Вправо она старалась не смотреть. Там были окна, и в любом из них могло появиться то, что она теперь иногда видела в окнах и зеркалах.

– Если честно, меня случившееся нисколько не удивило, – продолжала Зоя. – Всё укладывается в общую картину. Начнём с того, что Золотовцева никогда толком не участвовала в жизни отряда…

– Почему не участвовала? – спросил Сашка Асколов. – Макулатуру всегда сдаёт. И металлолом мы, помню, тащили со свалки, и Золотовцева там была…

– Сдать пару раз макулатуру – ещё не значит болеть душой за свой отряд! – сурово перебила вожатая.

– А как надо? Ох, душа изболелась за наш отряд! – Асколов схватился за сердце и, закатив глаза, рухнул на парту.

Класс захихикал.

– Прекрати этот балаган! – прикрикнула Ольга Васильевна. – А если к понедельнику не подстрижёшь свои соломенные патлы, я сама отведу тебя в парикмахерскую!

– Ладно. Заодно и перекрашусь. Цвет выберете вы, если вам не нравится этот.

Теперь смеялись даже те, кто Асколова терпеть не мог. Даже звеньевая Тома Дербедеева, до ужаса боявшаяся рассердить Ольгу Васильевну.

– А он свои золотые локоны специально отращивает, – ехидно сказал председатель Совета отряда Паша Милонов. – Хочет походить на Мальчика-Звезду из фильма.

– Всем тихо! – классная постучала указкой по столу. – Асколов, ты, похоже, следующий на исключение. Особенно учитывая недавние события и жалобы директору. Да, я о том, как ты, Золотовцева и кое-кто ещё лазили по чужим домам. Какой позор! Чуть до милиции не дошло!

Ольга Васильевна сделала паузу, обводя класс грозным взглядом. Элька заметила, что Валерка Грачёв и Вика Самсонова слегка напряглись. Ещё бы! Так уж вышло, что они оказались крайними, хотя виноваты были не больше других.

– Директор решила за вас заступиться, но можно ведь и снова поднять этот вопрос. И на этот раз с милицией!

Вика опять съежилась. Асколов же только ухмыльнулся, а Танька Соколова с презрительным видом выпрямилась, встряхнув своей тёмной гривой, отросшей настолько, что её уже вполне хватило бы на косу сантиметров в десять. На придирки дежурных учителей Танька упорно отвечала, что это такая стрижка, и всем своим видом показывала, что никто не убедит её в необходимости заплетать косы. Сейчас она всем своим видом показывала, что запугивать её милицией – пустое дело. Элька тоже понимала, что всё это лишь угрозы. Вопрос снова не поднимут. В начале сентября она поняла, что их новая директриса Раиса Витальевна, конечно, не душка, но и не дура. К тому же, обвинить их не в чем. Они ничего плохого не сделали, что бы там ни показалось одной выжившей из ума старухе.

– Был хоть один смотр строя и песни, с которого ты не сбежала?

Элька не утерпела и бросила взгляд на окно. В чисто вымытых стёклах отражались стена со стендом «Осень в стихах русских поэтов», портреты писателей и макушки её одноклассников. Больше ничего. Пока. Но, судя по тому, что в классе потемнело, собирался дождь. Элька боялась дождя. Никогда не думала, что будет его бояться, но со вчерашнего дня всё изменилось.

– Что? – переспросила она. – А… Был. В четвёртом классе.

– Да, как же я забыла, – саркастически усмехнулась Зоя. – Один раз не успела сбежать. Может, мы теперь тебе за это кланяться должны?

– Да нет, не должны.

Класс отреагировал на это сдавленными смешками, а прыщавая физиономия Зои покрылась красными пятнами.

– Ну а почему бы не вспомнить, как в прошлом году класс «А» на смотре нарочно коверкал отрядную песню? – ехидно поинтересовалась Танька Соколова. – Помните? Вместо «запевать вместе хором» их парни горланили «запивать самогоном»? И никто по этому поводу не устраивал им такое аутодафе?

– Что? – последнее слово было явно не знакомо вожатой.

– Про инквизицию читали? – спросила Соколова. – Или, что это такое, вы тоже не знаете?

– Хватит, – поморщилась Ольга Васильевна. – Что бы ни сделал другой класс, это их проблема. К тому же, ни в одном классе никто не доходил до такого, как Золотовцева. Так оскорблять память героев Великой Отечественной!

– Я же сказала, что написала это не я! Сколько можно повторять?

– Даже если написала не ты, то рисовала точно ты. Тебя видели!

– Я уже сто раз сказала, кого я нарисовала!

– Не повышай голос! Ни одна нормальная советская школьница, пионерка, не будет такое рисовать! Хотя, чего тут можно ждать? Сперва сумка с фашистским орлом, потом сочинение с оскорблениями в адрес погибшей героини, теперь вот такие карикатуры на пионерию!

Большой полиэтиленовый пакет с эмблемой фирмы «Монтана» Элька больше в школу не носила. Учительница истории Алла Александровна Крикунова, увидев его, едва не выгнала Золотовцеву с урока. А орала так, что полностью оправдала свою фамилию. Впрочем, она оправдывала её каждый божий день. Напрасно Элька объясняла, что фирма эта основана в 1966 году, когда фашистская партия давно уже была под запретом, а это просто фирма, которая выпускает хорошие джинсы… Вот это слово она произнесла точно напрасно. Джинсы. После этого историчка ещё минут десять возмущалась, что нынешняя молодёжь всё готова отдать за эти джинсы и прочие тряпки, которые стали всё чаще проникать «оттуда» вместе с их упадочным искусством и безнравственностью.

– То есть тебе больше нечего сказать? Я к тебе обращаюсь, Золотовцева. Что там такого интересного в окне?

Элька сглотнула, стараясь ничем не выдать свой страх. В оконное стекло, за которым тускло желтели осенние кроны, забарабанил дождь. Сперва робко, потом всё сильнее и сильнее. А минуту спустя сквозь водяную муть снова начало проступать ЭТО. Что сделать, чтобы это кончилось? Чёрт бы побрал Костю, вернее, его новую кралю! Если б не она, Костя бы уже вернулся. Хотя, не факт, что он не отнесётся к этому так же, как и мама. Может, всё-таки пойти к Канту? Костя считает, что он с приветом и живёт будто между мирами… Надо найти его и как можно быстрее, иначе она просто сойдёт с ума. Если уже не сошла.

– Вы же видите, она даже не раскаивается! – торжествующе произнесла Зоя.

– Не трогайте меня, я сама! – Элька отшатнулась от вожатой. Возможно, ей просто показалось, что та сделала движение в её сторону, но она твёрдо решила, что не позволит этой тупой и злобной девице к ней прикоснуться. На самом деле плевать ей и на пионерию, и на пионеров-героев, просто нашла возможность командовать и унижать других.

Она развязала галстук, борясь с желанием швырнуть его в прыщавую физиономию Зои, положила на учительский стол и направилась к выходу.

– Куда, Золотовцева? – прозвучал в наступившей тишине удивлённый голос классной. – Тебя никто не отпускал. Вернись!

Но Элька уже вышла, успев увидеть притворно огорчённый взгляд Тони. Точно такой же, как два с половиной года назад, когда Эльку не хотели принимать в пионеры из-за неосторожной шутки над портретом вождя мирового пролетариата. Ведь именно Тоня Лакова привлекла тогда всеобщее внимание к словам Эльки «поносовый портрет»

– Я же просто говорила про цвет, – оправдывалась она. – Светло-коричневый, как цвет сами знаете, чего... Я цвет так назвала, а не Ленина.

Оправдания не помогли. Стыдись, говорили ей, твоя лучшая подруга, отличница, так просила учительницу и вожатую, чтобы тебя приняли в пионеры вместе с ней, в день рождения Ильича, но как она могла промолчать, если ты говоришь о нём гадости? В итоге в пионеры Эльку приняли только в мае, вместе с двоечниками, хоть она и была хорошистка. Элька не особенно расстроилась. Тогда как раз вышел фильм о девочке, которую не хотели принимать в пионеры за враньё, хотя она не врала, а фантазировала, и Элька утешала себя тем, что она стала такой же жертвой несправедливости, как и героиня фильма. К тому же, в глубине души она понимала: искренними её оправдания не были. Высмеять ей хотелось не только цвет. Не то чтобы этот плешивый чем-то Эльке досадил, но он её реально раздражал. Все эти портреты его и его «святой семьи», умильные книжки и фильмы про них… Элька привыкла делать вид, что очень его уважает, тем более что он вроде как осчастливил всех угнетённых, и сама не понимала, почему, чем дальше, тем больше хочется сказать о нём какую-нибудь гадость. Ну или пририсовать ему на портрете рожки. Обычно лицам на портретах пририсовывают усы, но они у него и так были. Эльку всегда считали вредной, и одной из особенностей её вредности было то, что, чем больше кого-то или что-то хвалили и прославляли, тем больше ей хотелось над этим посмеяться.

Наверное, мамин сводный брат, студент-историк Костя, назвал бы её сегодняшнее состояние новомодным словом «дежавю». Правда, Эльке не казалось, что она уже была в такой ситуации. С ней на самом деле уже было такое. Два с лишним года назад. Разница только в том, что тогда её не хотели принимать в пионеры, а теперь из пионеров исключали. Тогда её обвинили в кощунстве из-за шутки над портретом Ильича, а сегодня в кощунстве над пионерией, в частности над светлой памятью пионерки-героини Оли Кузьминой, чьё имя носила их пионерская дружина.

Тринадцатилетняя Оля, дочь убитого немцами председателя совхоза, подожгла конюшню с фашистскими лошадьми. Именно так и было написано в очерке об Оле Кузьминой, вышедшем из-под пера журналиста Евгения Дербедеева, – фашистскими лошадьми! Тем самым Оля лишила врага почти всего транспорта, поскольку машин и мотоциклов у немцев осталось мало. После поджога Оля хотела убежать в лес к партизанам, но не успела. Фашисты её выследили – кажется, не без помощи предателя из местных, и расстреляли. Элька должна была ей сочувствовать, но не могла. Кого она до слёз жалела, так это сгоревших заживо лошадей. Их-то за что? Не они же убили отца Оли, не они расстреливали партизан. Лошади не могут быть фашистскими, они ни в чём не виноваты. Именно так она и написала в конце изложения.

Текст под названием «Смерть пионерки» был взят из публикаций всё того же Евгения Дербедеева, отца Элькиной одноклассницы Томы и известного в городе журналиста. Он вёл в журнале «Уральская жизнь» рубрику «Героическая летопись родного края». Вообще-то, Оля Кузьмина жила не на Урале, где боевых действий не было. О героях-пионерах Евгений Дербедеев писал «просто для души», как он сам выразился на встрече с шестым «Б» первого сентября. Вдохновлённая этой встречей, Ольга Васильевна через неделю устроила в шестых классах изложение по маленькому художественно-публицистическому рассказу Евгения Дербедеева об Оле Кузьминой.

Изложение – не сочинение. Требовалось всего лишь как можно более точно пересказать прочитанный учительницей текст, но Элька всё же не смогла удержаться от комментариев.

– Знаю, как ты любишь лошадей, – сказала учительница, – хотя разрисовывать ими все промокашки в тетрадях не стоит. Но ты уже в том возрасте, когда надо уметь отделять главное от второстепенного. Оля Кузьмина, почти что твоя ровесница, погибла, сражаясь с врагами нашей родины.

– С какими врагами? С лошадьми? Тоже мне, подвиг! Жгла бы самих фашистов. А получилось, что сама поступила, как фашистка.

В итоге Элька получила не только двойку за изложение, но и записку для мамы с просьбой зайти в школу.

– Идиоты! – бушевал Костя, навещавший их каждую неделю. Университет, где он учился, был совсем рядом. – Один ребёнок, искалеченный войной, совершил неправильный поступок, который взрослые дураки объявили подвигом. Другой ребёнок честно высказал своё мнение, и его сразу объявили чуть ли не врагом народа.

Мама, казалось, была согласна с младшим братом, но Эльку всё равно отругала. Не всегда стоит говорить то, что думаешь. Можно ведь просто не поддакивать. Промолчать.

– Едва ли не больше всего зла в этом мире как раз от молчунов, – заметил на это Костя. А племяннице сказал:

– Не переживай, Эль, всё утрясётся.

С лёгкой руки, вернее, с лёгкого языка Кости, почти все, кто хорошо относился к Эльке, называли её Эль. Это было не обращение типа «Кать! «Вась!», а уменьшительное имя. И оно ей нравилось. Походило на Эльф. И ещё так назывался напиток, который любили викинги, как сказал Костя. Он специализировался на кафедре истории Средних веков.

Что до истории с изложением, то она бы, наверняка, уже забылось, если б не граффити на стене старого корпуса школы. Впрочем, эта картина повлекла за собой куда более серьёзные проблемы, чем школьный конфликт.

Глава 2. Старые дома и их обитатели.

Среди друзей Кости был уличный художник по прозвищу Кант (из-за фамилии Кантеев и потому что два года проучился на философском факультете). Потом он год проучился в художественном училище, откуда его выгнали, и год в медицинском, откуда он ушёл сам.. Теперь Кант работал маляром, крася стены новых домов, а в свободное время разрисовывал стены старых. Однажды Элька побывала с Костей в мастерской Канта, которую тот устроил в гараже своего покойного отца. Именно от Канта она и узнала слово «граффити», пришедшее с Запада вместе с этим видом живописи. Городские власти не жаловали новые веяния в искусстве, поэтому уличные художники рисовали в основном на старых зданиях, которые собирались снести. Собирались обычно долго. Элька все свои двенадцать лет прожила в доме, который обещали снести ещё до ее рождения.

Тоня Лакова жила в старинном особняке на другом конце улицы, но его сносить даже не планировали. Он имел статус памятника архитектуры. Долгое время там жили четыре семьи. Теперь остались только Лаковы да одинокая старушка Белла Ивановна Сосновская, родившаяся ещё в прошлом веке в дворянской семье. Её сестра Элеонора и прочая родня после революции уехали за границу, а Белла почему-то осталась здесь.

Когда-то Элька с Тоней веселились, передразнивая Беллу, – разумеется, у неё за спиной. Она постоянно учила их хорошим манерам и даже демонстрировала, как воспитанная девочка должна держаться, ходить и сидеть. Эльке было немного стыдно, что она передразнивает старушку, – та почему-то относилась к ней лучше, чем к Тоне, но ведь Белла Ивановна всё равно не видела, как они над ней потешаются.

– Элечка, не сутулься, спинку надо держать прямо. Ты вырастешь красавицей, а что за красавица, если спину сгорбила?

Эльке льстило, что её считают будущей красавицей. Пока что, стоя перед зеркалом, она видела обычную худенькую девчонку со светло-русыми косичками и большими серо-зелёными глазами. Пожалуй, мамины глаза – единственное, что в ней сейчас было красивого. Вот Тоня, с её волнистыми каштановыми волосами и нежным румянцем на фарфоровом личике, и впрямь была очень хорошенькой, но ей Белла никогда не говорила, что она вырастет красавицей. Возможно, потому что Тоня уже до красавицы доросла. Но поучений от Беллы ей доставалось ещё больше – ведь они жили в одном доме.

– Тонечка, не качай ногой, – передразнивала старушку Тоня. – Няня говорила нам, что так ты качаешь на своей ноге чёрта…

– А ты бы сказала, что чёрт тебя сам попросил, – хохотала Элька.

Как-то раз Тонин папа Вячеслав Николаевич застал их за высмеиванием соседки и окинул Эльку неодобрительным взглядом. Вслед за их с Тоней первой учительницей Василиной Ольгердовной Тонины родители считали, что Элька плохо влияет на их дочь. Впрочем, дружбе девочек они не препятствовали.

Элька любила бывать у Тони. Ей нравился этот старинный дом с лепными потолками и просторным чердаком, куда вела скрипучая деревянная лестница. Они с Тоней часто там играли или просто болтали, устроившись на сиденье старого дивана, лежавшего у чердачного окошка. Оно выходило на крышу деревянного флигеля, почти скрытого ветвями рябины.

В доме была просторная кухня, в центре которой находилась большая печь с вделанным в неё котлом. Когда-то давно печь топили, и в котле грелась вода. Сейчас всем этим не пользовались. Для воды у Лаковых имелся специальный нагреватель, а готовили они на двух электроплитках. Печи в доме топили только в комнатах. Они были железные, как и в Элькном доме, и тоже имели форму высоких цилиндров: половина в одной комнате, половина в другой, смежной. Кухонная печь вообще была сломана. Часть её кирпичей использовали, чтобы сделать стену, отделяющую одну из жилых комнат от импровизированной ванной, так что эта огромная печь давно уже напоминала полупустой короб.

Белла жила в тесной комнатке, когда-то предназначавшейся для прислуги. Поскольку каморка бывшей дворянки находилась напротив кухни, Элька придумала игру, что это жильё старой ведьмы, городской Бабы-Яги, которая притворяется обычной старухой. Она заманивает в особняк детей, убивает их и варит в огромном котле, жарко натопив печь. Худющая, с седыми прядями вокруг носатого лица, Белла Ивановна и впрямь напоминала Бабу-Ягу, тем более что ходила, прихрамывая и опираясь на клюку.

Сколько раз Элька с Тоней играли в то, как убегают от ведьмы через чердак, вылезая из его окна и прыгая на крышу флигеля, потом с крыши на старый сарай, а оттуда в маленький огород. Он принадлежал обитателям флигеля, пожилой паре, которая своим огородом уже почти не занималась, и он зарос так, что там мог бы целый десант приземлиться, хозяева бы и не заметили.

А можно было прыгнуть с крыши сарая на дровяник, потом на гараж, перемахнуть через забор – и ты уже во дворе дома № 8, где живёт Маринка Камаева по прозвищу Цыганка. Лаковы жили в доме № 6, но какой-то шутник исправил «шестёрку» на «восьмёрку». Это никого не волновало. Участковые врачи и почтальоны уже давно не путались, поэтому новые таблички на дома так и не заказали, хотя табличка с Маринкиного дома вообще пропала. Дворник Григорий Васильевич, отвечавший за порядок на чётной стороне улицы и живший на Красногвардейской 8, написал масляной краской «восьмёрку» прямо на воротах, и всех это устраивало. Когда цифра бледнела от солнца и дождей, Григорий Васильевич подкрашивал её.

Смуглая и черноволосая Маринка Камаева уверяла, что она потерянная дочь цыганского барона. То, что она походила на своего папашу, пьяницу Василия Егоровича, её не смущало. А Эльку не удивляло, что приятельница мечтает о другом отце. Этот обращался к ней хуже, чем с собакой. Элька однажды видела, как он отвесил дочери такую затрещину, что она улетела на другой конец комнаты. И всего лишь потому, что она «путалась под ногами». Ну, на самом-то деле, потому что нечем было опохмелиться, как объяснила потом Маринка. Она мечтала о том, что «настоящий» отец её найдёт и заберёт к себе. Она будет ездить с табором и по вечерам петь и плясать возле костра, как это делают все цыгане. Она это видела в кино. Кстати, петь и плясать Маринка умела здорово. Когда во дворе дома № 20 затевался концерт, обязательно звали Камаеву, лучшую исполнительницу цыганских танцев. Трудно сказать, были ли они и впрямь цыганскими, но плясала Маринка с задором. Папаша её в один прекрасный день отравился, опохмелившись за неимением лучшего политурой, и загнулся, как сообщил окрестной детворе Сашка Глотов – он жил по соседству с Камаевыми. Как ни странно, Маринка после смерти отца ходила грустная и какая-то встревоженная. Вскоре они с матерью уехали к родственникам в Якутск. Прощаясь с друзьями, Маринка плакала. Возможно, она боялась, что цыганский барон не поедет искать пропавшую дочь в Якутск, цыгане – народ южный, холод не любит. Тем не менее, через пару недель после отъезда Камаевых, Элька шла вечером из хлебного и увидела возле их двора смуглого мужчину с вьющимися чёрными волосами. Вид у него был такой, как будто он что-то ищет. Так и оказалось.

– Девочка, – обратился он к Эльке, обнажив в улыбке сверкающие зубы, – ты здесь живёшь? На этой улице?

– Да.

– Среди твоих приятельниц случайно нет Марины?

Зубы сверкнули при свете уличного фонаря так, что Элька едва не зажмурилась. А в следующее мгновение поняла, что они у мужчины золотые. Но, пожалуй, едва ли не ярче, чем зубы, у этого человека сверкали глаза. Блестели каким-то неестественным блеском. Такое впечатление, что они у него тоже были ненастоящие – из стекла или какого-нибудь прозрачного камня, как делали мумиям египтяне.

Тёмные, сверкающие глаза смотрели на Эльку так, словно он пытался её загипнотизировать.

– Она должна быть как раз твоей ровесницей, – незнакомец доверительно улыбался.

Эльку осенило – да это же, наверное, настоящий отец Маринки Камаевой. Значит, он её всё-таки ищет. Ведь таким смуглым и чернявым может быть только цыган. То есть, конечно, не только цыган, но этот мужчина очень походил на цыгана. К тому же говорят, они любят делать себе золотые зубы. И ничего удивительного, что глаза так сверкают. Недаром же в цыганской песне, которую любила распевать Маринка, есть слова: «Очи чёрные, очи страстные, очи жгучие и прекрасные…»

– Да, я знаю Марину! Как жаль, что вы её не застали! Она тут жила, но они с мамой недавно уехали в Якутск. Она обещала написать, когда они устроятся, но пока не написала, а то я бы сказала вам их адрес.

– Да ладно, не надо, – снова золотая вспышка. – Найду.

И «цыганский барон» торопливо зашагал в сторону гостиницы «Урал». Наверняка, он там остановился. Сейчас расплатится и поедет на вокзал или в аэропорт. За билетами в Якутск. Интересно, как он собирается найти дочь в довольно большом городе?

– В каждом большом городе есть «Горсправка», – сказала мама. – Так что, зная фамилию, найдёшь. Ты и правда считаешь, что это её настоящий отец? По-моему, она всё это насочиняла.

– Но он правда был похож на цыгана! И искал Марину. Причём мою ровесницу! Почему ты вечно считаешь, что дети всё сочиняют?

– Ладно, думай, как хочешь, – отмахнулась мама. – Он даже не назвал тебе фамилию Марины, которую ищет.

– Да у нас тут больше и нет никаких Марин.

Вскоре выяснилось, что Марина тут всё же есть. Появилась недавно. В квартире Камаевых в доме № 8 поселились новые жильцы. Тихая, интеллигентная женщина с дочкой. Мало того, что эта девочка была ровесница Маринки (ну и Эльки с Тоней тоже), так она ещё и её тёзкой оказалась. А в придачу походила на неё внешне – такая же смуглая и черноволосая. Сколько раз потом, увидев её выходящей из ворот, Элька едва ли не начинала ей махать, но тут же вспоминала, что это не Цыганка. Имя этой девочки узнали только потому, что слышали, как мать её однажды окликнула. Знакомиться эта Марина ни с кем не хотела. А, скорее всего, ей запрещала мать. Стоило той увидеть, что с Мариной кто-то заговорил, как она тут же подзывала дочь и уводила домой. Элька думала, что Марина будет учиться в Шестой школе, но та ходила дальше по улице – в Двадцать первую. А ещё эту девочку иногда видели со скрипкой в футляре и папкой для нот. Наверное, брала частные уроки, потому что в музыкальной школе микрорайона, где занимались многие девчонки из Шестой, её никто не видел. На зазнайку эта Марина не походила. Они с матерью казались скорее какими-то запуганными. Элька тут же придумала историю, что девочка Марина обладает необычным даром. Она способна игрой на скрипке оживлять мёртвых, правда, ничего хорошего из этого не получается, потому что живые мертвецы всё-таки остаются мертвецами. Как нормальные живые люди они себя вести не могут. Тела их оживают, а вот мозги остаются полумёртвыми, и своей воли у них нет. Живой мертвец становится слугой того, кого первого увидит, когда воскреснет. И вот про способность Марины оживлять мёртвых узнали капиталисты, которым надо завоевать весь мир и, прежде всего, Советский Союз. Теперь иностранные шпионы охотятся за Мариной, чтобы использовать её дар для создания из мертвецов огромной армии солдат, способных по приказу своих хозяев без устали воевать. Марине с мамой приходится скрываться, потому они так себя и ведут. Даже знакомиться с кем-то боятся, чтобы по возможности не светиться. Так что, если новенькая из дома № 8 не хочет ни с кем дружить, то и не надо настаивать. Возможно, чернявый с золотыми зубами искал её, но, скорее, всё же Камаеву. Остаётся только ждать, когда она напишет. Если отец её нашёл, она обязательно поделится с Элькой такой радостной новостью. Но Камаева так и не написала.

– Не расстраивайся, – утешала Эльку мама. – На новом месте может быть столько проблем, что сперва не до прежних друзей, а потом наваливаются всё новые и новые хлопоты, завязываются знакомства... Это нормально. На расстоянии дружить трудно, а рядом всегда оказываются те, с кем хочется общаться. У меня в детстве было навалом приятелей, с которыми расстались и больше не виделись и даже не слышали друг о друге. А вообще, дорогуша, лучше не разговаривай на улице с незнакомцами. Тем более, вечером. У вас же недавно в школе девочка пропала, и до сих пор найти не могут. Может, кто-то её вот так же остановил, стал спрашивать что-то, зубы заговаривать, а потом раз – и затащил куда-нибудь. Моргнуть не успеешь, как окажешься в каком-нибудь подвале.

– Мам, да мы разговаривали у всех на виду, у ворот, и ещё довольно светло было. Мимо ещё мама Ирки Ваулиной прошла…

– Та девочка пропала среди бела дня. Обещай, что будешь осторожней.

– Хорошо.

Всё это было в конце четвёртого класса. Весна выдалась ранняя, но какая-то безрадостная. В начале апреля Элька поссорилась со своей давней подругой Леной Петровой, через две недели отбыла в далёкий Якутск Маринка Камаева. А вскоре после этого из дома № 14 уехала Лена Карасёва, рослая, добродушная девочка с длиной косой, делавшей её похожей на героинь русских сказок, какими их обычно рисуют в книжках. Тогда вдруг начали активно расселять бараки, так что из Элькиного двора и соседних уехало много знакомых девчонок и мальчишек. Она огорчалась из-за этого, но ненадолго. Главное, что Тоня никуда не переезжала. Им и вдвоём было хорошо, а в некоторые игры они вообще других не приглашали. Как, например, в игры про Бабу-Ягу. Пожалуй, самым трудным в побеге от старой ведьмы было протиснуться в чердачное окошко. Той весной, чуть больше года назад, они в него пролезали. Смогли бы пролезть сейчас или нет, Элька не знала. Она уже давно не приходила в дом, где жила Тоня. И всё из-за случая, произошедшего той злополучной весной. Вернее, из-за Тониного брата Игоря.

Нет, он не был из тех хулиганов, что дразнят девчонок и дёргают за косы. Он был старше на четыре года, вёл себя идеально, прекрасно учился и вообще считался гордостью семьи Лаковых, поскольку блистал на олимпиадах по математике и шахматных турнирах. С Элькой он никогда не заговаривал, разве что кивал в ответ на её «здрасьте», но она не раз замечала, как он наблюдает за ней из-под белесой чёлки своими бледно-голубыми рыбьими глазами. Игорь Эльке не нравился, но она сроду не думала, что он может стать для неё проблемой. Вплоть до конца четвёртого класса. До того майского дня, когда она, как обычно, пришла к Тоне в гости. Открыл Игорь. В ответ на Элькино «Тоня дома?» он лишь молча повернулся и направился по коридору к двери с табличкой «Лаковы». Он так часто делал, поэтому, приняв это за положительный ответ, Элька вошла вслед за ним в квартиру. И тут же оказалась зажатой в угол между стеной и круглой печью. Она до сих пор помнила холод гладкого железа и страх, пронзившие её насквозь, когда Игорь, тяжело дыша, полез ей под юбку. Элька отчаянно отбивалась, даже расцарапала ему физиономию, но он был намного сильней. Лицо его покраснело, а глаза стали белыми и совершенно пустыми. Неизвестно, чем бы всё закончилось, если бы не неожиданный приход Ады Глебовны Лаковой, элегантной неулыбчивой дамы, всегда высоко державшей голову и носившей исключительно высокие причёски. Её муж тоже отличался импозантностью, правда, изредка улыбался. Родители Тони и Игоря работали в Управлении культуры, он заведовал каким-то отделом, а она курировала Дома Пионеров.

Игорь явно не ожидал, что мать вернётся домой в середине рабочего дня. Отпустив Эльку, он кинулся в свою комнату. Мать молча поставила сумки и последовала за ним, успев бросить на Эльку неприязненный взгляд. Элька подумала, что Ада Глебовна до сих пор сердита на неё после того мартовского случая, когда она позвала Тоню в Рязановский парк, где они решили добежать по замёрзшему озеру до мраморной беседки. До моста было далеко, и они подумали, что лёд ещё достаточно прочный. В итоге обе провалились, к счастью, только по колено, и сумели выбраться на берег, но пятнадцать минут до дома с мокрыми ногами при минусовой температуре даром не прошли. Элька отделалась лёгким насморком, а вот Тоня проболела две недели. С тех пор её родители поглядывали на Эльку ещё более неприязненно, хотя непонятно, почему они обвиняли её. Они же с Тоней обе решили пойти по льду. Впрочем, так повелось уже давно. Во всех совместных проступках Эли Золотовцевой и Тони Лаковой обвиняли только первую. Тоня, отличница и тихоня, была вне критики. В какой-то момент Элька уже чуть было сама не поверила, что всегда виновата она – ведь это она придумывала все игры и Тоня всегда со всем соглашалась, но никто же не заставлял её соглашаться. Ни тогда, в марте, ни в другие разы.

Больше Элька у Лаковых не бывала. Костя, узнав о случившемся, чуть не кинулся к ним «повыдергать этому ублюдку ноги и кое-что ещё», Элькина мама едва его удержала – ничего же не случилось, и не надо раздувать, а то пойдут разговоры, от которых лучше точно не будет. Элька тоже не хотела скандала. Ведь, если Костя повыдергает Игорю ноги, она больше не сможет дружить с Тоней.

– Она и так тебе не подруга, – сказал Костя. – Вспомни историю с портретом. Да и вообще… Эта тихушница только и делает, что прячется за тебя, а на тебя все шишки летят.

Мама на это заметила, что Элька слишком уж шумно идёт по жизни, оттого и шишки летят, причём не только на неё саму. И посоветовала Косте не делать таких категоричных выводов из-за поведения третьеклассницы. В конце концов, тогда и другие слышали глупую Элькину шутку.

– А как она её с опозданиями подставила!

В начале третьего класса, когда пришлось три месяца учиться со второй смены, Элька с Тоней решили ходить в школу вместе. Они договорились, что Элька будет заходить за Тоней в половине второго. Так она и делала, но практически каждый раз оказывалось, что Тоня или ещё не доела обед, или не собрала портфель, или что-то ещё, поэтому от Лаковых они выходили без пятнадцати два, а то и без десяти и в итоге постоянно опаздывали. В конце концов, Василина Ольгердовна отругала их, а закончила нотацию словами: «Как только стали вдвоём в школу ходить, постоянно опаздываете». И при этом с упрёком посмотрела на Эльку. Если Золотовцева и Лакова делали что-то не так, для учительницы априори была виновата Золотовцева. Впрочем, прямых обвинений она в тот раз не предъявила. В отличие от Тони. По дороге домой Элька сказала: «Может, ты постараешься быть готовой к половине второго? Я же вовремя за тобой захожу». – «А это у меня из-за тебя такой распорядок стал!» – недолго думая заявила Тоня. У Эльки от возмущения даже дар речи пропал. И она уже не в первый раз подумала, что тихая и, вроде бы, безобидная Тоня всегда быстро соображает, если надо свалить вину на другого, причём делает это весьма уверенно и безапелляционно. Так, что все вокруг ей верят. Сейчас вокруг никого не было, но Элька знала, в чью пользу закончился бы этот разговор, если бы он состоялся в школе, при свидетелях. Продолжать разговор не хотелось. Элька лишь повернулась и пошла в другую сторону. На следующий день она не стала заходить за Тоней, а та ничего об этом не спросила и заговорила с Элькой как ни в чём ни бывало. Они продолжали дружить, и эта история канула бы в прошлое, как и многие их размолвки, если бы не остался противный осадок. Все друзья ссорятся, иногда даже дерутся, но тут было нечто другое. Они ведь даже и не поссорились, просто примерная девочка Тоня опять настояла на своей правоте и безгрешности.

Вечером того дня, когда произошёл инцидент с Игорем, к Золотовцевым пожаловала Ада Глебовна и минут двадцать о чём-то говорила с Элькиной мамой за закрытыми дверями.

– И что она там кудахтала? – раздражённо поинтересовался Костя, когда Лакова ушла.

– Извинялась за поведение сына и клялась, что сама от него такого не ожидала. Она просто в шоке от случившегося. На всякий случай попросила, чтобы Эля не заходила к ним, если Тони нет дома.

– Да вообще больше не ходи в этот гадюшник, – посоветовал Костя племяннице. – Играйте у нас или на улице.

Но играть с Тоней больше не пришлось. Родители попросили, чтобы ей выдали аттестат за четвёртый класс за неделю до окончания учебного года, и отправили её к бабушке в Белоруссию. Позже выяснилось, что бабушке нужна помощь и Тоня пока поживёт в Минске. Её уже устроили там в школу.

Вернулась Тоня только через год, ближе к концу пятого класса, и её тут же записали в тот класс, где она училась раньше. Их классная руководительница обожала отличников не меньше, чем Василина Ольгердовна. Они у неё тоже никогда ни в чём не были виноваты. Элька уже давно изучила эту особенность психологии учителей на своём опыте, но после отъезда Тони с отличниками она больше не дружила, так что целый год прожила, отвечая только за свои собственные проступки.

Когда Тоня вернулась, обе были рады встрече, но приходить к Лаковым без приглашения Элька уже не решалась, а Тоня не приглашала. А потом начались каникулы, и Эльку на месяц отправили к знакомым на дачу. В последней четверти она разболелась и настолько ослабла, что участковый врач посоветовал вывезти её хотя бы ненадолго из города на природу. Именно этот месяц и положил конец дружбе с Тоней Лаковой. Иногда Элька размышляла, как бы всё сложилось, если бы не вмешательство Лены. Может, они бы с Тоней и дальше дружили?

Ленка Петрова и Элька Золотовцева жили в соседних квартирах – Петровы в восьмой, Золотовцевы в девятой. Они дружили с раннего детства, потому что были ровесницами, росли в одном доме и играли в одном дворе. Они даже не задумывались о том, какие они разные. Понимание этого приходит постепенно, и не без помощи взрослых. Ленин папа был большим начальником на крупном заводе, а мама работала там старшим инженером. У Эльки папы не было вообще. Он ушёл от них, когда Эльке ещё и двух не исполнилось, а вскоре после этого погиб во время обвала на раскопках возле Херсонеса – он был археологом. Мама у Эльки тоже была старшим инженером, но не на заводе, где хорошо платили, а в НИИ, который всё собирались расформировать, так что жили они от зарплаты до зарплаты. Элька училась в обычной школе, а Лена в специализированной, английской, куда принимали не всех, о чём она постоянно Эльке напоминала. Как и все приятельницы, Элька с Ленкой периодически ссорились и мирились, но со временем ссориться стали всё чаще и чаще, а мирились уже без прежнего энтузиазма, к тому же, Элька, подружившись во втором классе с Тоней Лаковой, всё больше времени проводила с ней, тем более что Тоня жила на их улице. Есть ли школьные подруги у Лены, Элька не знала, но она их никогда не видела. Она даже точно не помнила, из-за чего разгорелась ссора, после которой их мамы запретили им общаться, но помнила, что общаться с Ленкой ей уже и так не хотелось. Сказались тут и неважные отношения между взрослыми обитателями восьмой и девятой квартир. К Элькиной маме многие соседи – и по дому, и по двору – относились с предубеждением, а главной разносчицей сплетен о ней была Петрова.

– А, может, уважаемая Зинаида Аркадьевна просто завидует, – посмеивался тихий алкоголик Дмитрий Палыч, живший в каморке под номером «7» с рыжим котом Гошей. – Наденька-то красавица, да и куда лучше свободной быть, чем жить с таким, как Петров, будь он хоть трижды начальник цеха.

Сам Дмитрий Палыч был свободен уже давно, потому и оказался в каморке три на четыре. Квартиру оставил жене и дочке, про которую соседи говорили, что она идиотка. На самом деле у дочери Дмитрия Палыча был синдром Дауна. Он её часто навещал, каждый раз с подарками, и всегда говорил о ней с любовью.

– Чистая душа она, моя Машенька, – сказал он как-то Эльке. – В сто раз лучше, чем такой змеёныш, как эта хвалёная отличница Леночка Петрова. Вся в свою матушку. Ты не слушай, что эти змеи шипят, мама у тебя красавица и умница.

С этим Элька не спорила, а вот полностью отгородиться от змеиного шипения, живя в коммуналке, невозможно. Сколько раз Элька, неожиданно появившись на общей кухне, слышала обрывки разговора, в котором звучали такие слова, как «одиночка» или «разведёнка». При её появлении разговор либо утихал, либо слишком бодро переходил на другую тему. Разведёнкой и одиночкой могли звать только Элькину маму, так как других одиноких разведённых женщин в доме № 20 по улице Красногвардейской не было. Как и в бараках напротив их дома.

В одном из этих бараков жила Таня Андреева, которую взрослые до сих пор иногда называли Маленькая Танечка, хотя она была на голову длиннее Эльки и Ленки, будучи на год их младше. Дело в том, что рядом, в Восемнадцатом, жила её тёзка постарше, Таня Зайцева, которая часто приходила играть во двор Двадцатого. Так повелось, что её все называли Большая Таня или просто Таня, а Андрееву – Маленькая Танечка. Правда, всё реже и реже. Росла Танечка, как сорняк в сезон дождей. Росла бойкой и драчливой. Постоянно задирала Большую Таню, а, если получала от неё сдачи (гораздо реже, чем следовало), бежала к своей маме, тёте Нине. Та тут же прибегала ругать «здоровых лошадей», которые обижают маленьких. Тётя Нина упорно не замечала, что, если кто-то из здешних девчонок и смахивает на лошадь, так это её Маленькая Танечка.

Таня Андреева очень гордилась, что попала в музыкальную школу, несмотря на огромный конкурс, только вот, когда она начинала колотить по клавишам, бывший звукорежиссёр Музкомедии Семён Аронович закрывал своё окно даже в самую жаркую погоду. Костя говорил, что Таню приняли в музыкальную школу по квоте для детей из рабочих семей, явно отбросив при этом более способного ребёнка из семьи интеллигенции. Как-то он пошутил:

– Когда Танечка играет, я вспоминаю бессмертные слова «Булыжник – оружие пролетариата». Вот ей бы с булыжниками, кувалдами и молотками дело иметь, а не с музыкальными инструментами.

– Даже так? – холодно усмехнулась мама. – И как это я умудрилась высшее образование получить? Если я интеллигенция, то всего лишь в первом поколении. Родители из крестьян.

– Да я не об этом, – смутился Костя.

Сам он со стороны своего отца был интеллигенцией как минимум во втором поколении. Бабушка овдовела рано, а второй раз вышла замуж уже через много лет после смерти первого мужа – Элькиного деда и маминого отца. Она вышла за университетского преподавателя намного моложе её. Бабушка на браке не настаивала, но этот физик был от неё без ума. В отличие от его родителей, которые не могли смириться с тем, что их единственный сыночек женился на «старухе» со взрослой дочерью. Брак продлился три года, а потом физик влюбился в свою дипломницу и женился на ней. Она родила ему сыновей-близнецов, и через пару лет он вместе с новой семьёй перебрался в Москву. Он исправно платил алименты, но, едва Косте стукнуло восемнадцать, всякая помощь прекратилась. Доцент МГУ Виктор Степанович Тармаховский даже ни разу не пригласил старшего сына к себе в гости. Костя тоже не пытался с ним сблизиться.

– Надя, я же не говорю, что дети рабочих и колхозников не могут быть талантливыми музыкантами, просто это явно не про Таню.

Таня Андреева не только играла на пианино, но и пела – так же громко и уверенно, как и барабанила по клавишам, абсолютно не переживая, что не попадает в ноты. Она очень обиделась, когда её сосед по дому старшеклассник Павлик Журов однажды сказал:

– С твоими вокальными данными только из сортира «Занято!» кричать.

Эльке было всё равно, как Таня играет и поёт. С людьми дружат не за хорошую игру на пианино и не за хорошую учёбу. Дружат просто так. Во дворе дома № 20 на улице Красногвардейской детей было немного, и жили они довольно дружно. Вплоть до ссоры Петровой и Золотовцевой. Эта ссора в конце весенних каникул не только положила конец дружбе двух девочек. Она постепенно отдалила от Эльки всю дворовую компанию. С ней никто не ругался, но компания теперь крутилась вокруг Петровой. Считается, что у каждого человека непременно есть какой-нибудь талант. Талантом Лены Петровой была хитрость. Она обхаживала всех вместе и по отдельности, зазывала к себе в гости, изо всех сил придумывала какие-то игры и дворовые концерты (раньше концерты они организовывали с Элькой вдвоём)… Короче, делала всё, чтобы их общие приятели постоянно толклись вокруг неё. И каждый раз, проходя мимо бывшей подруги, бросала на неё торжествующий взгляд. Элька сама себе удивлялась, но ей было всё равно. К тому же вскоре все ближайшие бараки расселили, так что их с Ленкой ровесники и те, кто немного старше, уехали со своими родителями в новые квартиры. Во дворе осталась одна малышня – почти все младше Тани. Что Эльку огорчало по-настоящему, так это отъезд в конце мая Тони Лаковой. Они изредка писали друг другу, но разговор на расстоянии как-то не клеился. Впрочем, Эльке было чем заняться. Осенью она собиралась поступать в художественную школу и всё лето почти целыми днями рисовала.

Глава 3. Вампиры и оборотни.

Однажды она сидела возле соседского сарая и пыталась срисовать старинную веранду, красовавшуюся на горке посреди двора. Горка казалась естественной, но на самом деле это была покрытая слоем земли и заросшая травой каменная постройка с едва заметной среди кустов деревянной дверью. Элька придумывала об этом месте страшные сказки, которые любила слушать вся ребятня их и соседнего двора. То это было подземелье ведьм, куда они заманивали детей и пили из них кровь, потому что детская кровь усиливала их колдовской дар. То там были заперты живые тени. Если кто-то вдруг эту дверь приоткроет, они вырвутся наружу и начнут пожирать людей, превращая их тоже в тени, и вскоре весь мир станет царством теней. То это было место, где скрывались оборотни, которые умели превращаться в кого угодно. Они под видом родителей уводили из детских садов и школ детей и превращали их в таких же оборотней. Эти дети возвращались к себе домой, и никто из их семей даже не догадывался, что они уже другие – так хорошо они притворялись прежними. Вычислить их трудно, так что скоро оборотни захватят весь мир. Они всё отнимут у людей и превратят их в своих слуг. Ещё была история про склеп внутри холма, где в гробах спали вампиры, которые по ночам выходили в город и охотились на людей, чтобы напиться крови. Якобы многие об этом знали, та же милиция, но трогать вампиров боялись, потому что убить их невозможно и, если начнёшь с ними бороться, они разозлятся и погубят ещё больше людей. После того, как Элька просмотрела купленную мамой книгу «Тайна золотого гроба», где рассказывалось о найденной в Египте древней гробнице, вампиры превратились в живых мумий, спящих в золотых гробах. Эти мумии тоже иногда просыпались и ночью бродили по городу, просто потому что им было скучно всё время лежать в своих роскошных саркофагах. Такую мумию можно встретить даже вечером, когда большинство людей не спит, и главное тут – не испугаться. Лучше сделать вид, что ты её не заметил, ну а если ясно, что заметил, то вести себя так, будто встретил обычного прохожего. Тогда мумия пройдёт мимо и ничего тебе не сделает. Если заговорит с тобой, надо отвечать спокойно и вежливо. А вот если испугаешься, она разозлится и нашлёт на тебя порчу. Будешь чахнуть, сохнуть, чернеть и в итоге рассыплешься, как трухлявая деревяшка. После встречи с таинственным брюнетом Элька рассказывала о том, как сама встретила мумию на их улице. Ведь тот якобы цыганский барон, спросивший её о Марине, вполне мог быть оживающей мумией. Недаром у него глаза сверкали, словно были сделаны из прозрачного камня, какие египтяне вставляли мёртвым в глазницы или отверстия для глаз на погребальных масках. Ничего удивительного, что он спросил о Марине. Он ведь обитает тут, в подземелье дома № 18, часто выходит оттуда и знает всех местных. Хорошо, что Элька не испугалась бродячей мумии, и та не наслала на неё порчу. Поскольку не испугаться мумии трудно, уже много людей в городе превратились в труху. Таких-то и хоронят не в гробах, а в урнах, которые замуровывают в стенах. Недаром колумбарии теперь появляются на многих городских кладбищах. Это потому, что всё больше людей превращаются в прах.

– И вовсе не из-за этого, – въедливо сказала однажды Ленка. – Просто кладбища занимают слишком много места, и, если всех хоронить в могилах, негде будет дома строить. Потому и придумали колумбарии. Покойников сжигают, а урны с их пеплом замуровывают в стены.

Это было правдой, однако всем больше нравилась версия Эльки. Всей детворе, но не всем родителям. Мама Танечки Андреевой, тётя Нина, даже как-то возмутилась, что из-за россказней этой Золотовцевой Танечка плохо спит по ночам. Тётя Нина всегда улыбалась Элькиной маме, но к Эльке относилась с неприязнью. Совсем как её первая учительница Василина Ольгердовна. Та тоже хорошо относилась к Элькиной маме и искренне недоумевала: как у такой мамы может быть такая дочь – то дерзкая, то рассеянная, невнимательная на уроках, зато готовая без конца сочинять всякие небылицы.

В принципе, вся дворовая детвора прекрасно знала, что за старой деревянной дверью обыкновенный чулан, где жители дома № 18 хранят картошку и всякое барахло. Элькины рассказы от этого менее интересными не казались.

Мучаясь с рисунком, Элька подумала о том, что уже давно никому не рассказывала своих сказок и теперь уже вряд ли будет. И неожиданно почувствовала острую боль в правой лопатке. Обернувшись, она увидела убегающего второклассника Женьку, который был так доволен собой, что даже хихикал. Паршивец бросил в неё камень. Неужели это тот самый Женька, который когда-то так радостно улыбался, едва завидев её, и старался сесть к ней поближе, когда она рассказывала свои истории. Что с ними всеми случилось?

– Достаточно одной паршивой овцы, чтобы заразить всё стадо, – усмехнулся Костя, когда Элька рассказала ему о своих неприятностях. – Большинство людей – стадо, и всё зависит от того, кто ими командует. А верховодить обычно любят такие, как эта Лена. Ещё сопля зелёная, а подлости уже на двоих взрослых хватит. А этот Женька… Знаешь, в глубине души он сердит не на тебя, а потому что тебя больше с ними нет. С тобой было интересно. А, возможно, и Ленка досадует, что вы больше не дружите. Вот и делает тебе гадости.

Костя любил анализировать поступки людей, делая порой самые неожиданные выводы, но, подумав, Элька нередко находила его выводы верными.

– А ты бы хотела с ней помириться, чтобы всё стало как прежде? – поинтересовался он.

– Как прежде уже никогда не будет, – вздохнула Элька.

– Значит, эта история закончена. Живи дальше, смотри вперёд, но и хорошее не забывай. Ведь хорошее есть во всех. Или почти во всех.

Элька вспомнила, как Петрова утешала её, когда у неё умерла кошка Пушинка. Да, хорошее в Ленке тоже было, и когда-то им вместе было весело. Жаль, что всё хорошее заканчивается. Разумеется, потом опять появляется что-нибудь хорошее, но уже другое, а того, что осталось в прошлом, не вернёшь.

– Но, если такое, как сегодня, повторится, ты это так не оставляй, – добавил Костя. – Я имею в виду выходку этого мальчишки.

«Такое» не повторилось. Возможно, потому что свидетелем Женькиного «подвига» случайно оказалась тётя Дуся, которая возилась на своём маленьком огороде, а она тесно общалась с Женькиной бабушкой и наверняка ей всё рассказала. Ну а бабушка у этого метателя была строгая, могла и уши надрать.

Элька жила дальше и не оглядывалась. Поступила в художественную школу. Занятия там были два раза в неделю по три часа, а, поскольку мама поставила условие, что художественная никак не должна отразиться на успехах Эльки в основной школе, приходилось налегать на учёбу. Пятый класс пролетел незаметно, а в конце апреля вернулась Тоня.

Они несколько раз встречались у Эльки и гуляли в парке у Оперного театра, одном из своих любимых мест, но к себе Тоня не приглашала. Она лишь сводила подругу во двор их дома, чтобы показать, как «уличные мазилы» испортили одну из его стен. Сказала, что мама пробивает в Управлении культуры указ, запрещающий что-то рисовать на наружных стенах домов без особого разрешения городской администрации, ведь «эти бездельники уже начали портить памятники культуры». Ладно ещё, «намалевали эту непотребную картинку» со стороны двора, а не на стенах, выходящих на улицу.

Отлично выполненная картина изображала влюблённую пару. Длинноволосый парень играл девушке на гитаре, а вокруг них сияли разноцветные звёзды. Ничего непотребного в этой картине не было, и она очень украшала двор. О чём Элька и сказала.

– Неужели лучше грязная, обшарпанная стена?

– Её собираются покрасить.

– Её собираются покрасить примерно столько же, сколько собираются снести наш дом.

– И всё равно нечего размалёвывать чужие стены, – нахмурилась Тоня. – Мама с папой говорят, что уже деваться некуда от этих распущенных парней с гитарами и длинными патлами.

«Лучше, конечно, ваш тихий, аккуратно подстриженный Игорёк», – подумала Элька.

Она пару раз встречала Игоря на улице. За этот год он так вымахал, что издали его можно было принять за студента. Оба раза Элька делала вид, что не заметила его. Он её тоже «не замечал».

Двор дома Лаковых, когда-то тихий и уютный, сильно изменился. Пожилая пара из флигеля поменялась с родственниками, жившими в Берёзовском, в благоустроенной, но тесной квартире. Это была семья из отца, матери и троих детей от пяти до восьми лет. Теперь во дворе почти всегда было людно. Дети носились, затевая шумные игры, их папа крутился на турнике, колол дрова или курил с приятелями на лавочке, а мама либо возилась на огороде, либо стирала рядом с флигелем в огромном корыте и увешивала бельём чуть ли не весь двор. Семейство протянуло несколько верёвок между яблонями и рябинами, так что теперь деревья совершенно терялись среди гирлянд из простыней, рубашек и детских колготок.

Год назад за этим двором простирался живописный пустырь с хорошо протоптанной тропинкой, выводящей на улицу Белинского, где находилось несколько важных для Эльки и её приятелей объектов. Областная детская библиотека, магазин канцтоваров «Школьник», кинотеатр «Салют», а чуть дальше фирменный хлебный магазин, в который Эльку посылали с шести лет, поскольку через двор Красногвардейской № 6 туда можно было попасть, не переходя дорогу. Оживлённого движения на ближайших улицах не наблюдалось, но до первого класса мама всё равно запрещала Эльке переходить через дорогу одной. Хорошо, что, сидя на работе, она не видела, где в это время разгуливает её дочь.

Элька обожала хлебный магазин на Белинского. Он состоял из трёх уютных залов с узорами тёплого кофейного оттенка на стенах. Каждый зал отделялся от смежного мраморной лестницей, состоящей из трёх ступенек. В первом продавались хлеб, батоны, разные булки, и Элька знала, в какое время в магазин привозят её любимые горчичный батон и слойки «Свердловские». Во втором было всё для чая: торты, баранки, бублики, сушки, пряники ну и, конечно же, сахар. Самый разный сахар – песок, рафинад, комковой, колотый, пиленый – снежно белел в прозрачных пузатых сосудах на фоне увешанных баранками самоваров. Самовары тут, разумеется, не продавались, они были для оформления витрины. А больше всего Элька любила третий зал, самый маленький, с высокими круглыми столиками, есть за которыми можно только стоя. Столики были рассчитаны на взрослых, но самый дальний их ряд стоял возле выступа в стене вроде большой ступеньки, и, встав на неё, даже шестилетки прекрасно дотягивались до стола Этот кафетерий спасал Эльку от голода, когда мама уезжала в командировку и было неохота готовить. То есть не неохота, а некогда – всегда находились дела поинтересней. Да и зачем возиться – чистить картошку или жарить макароны с колбасой, если можно выпить кофе с пирожками. Их всегда было два вида – с ливером и с повидлом.

Теперь пустырь застраивали новыми домами, всюду нагородили заборов, поэтому в библиотеку, «Школьник», кинотеатр и хлебный магазин приходилось идти в обход – по Красногвардейской и Малышева. Но это ещё ладно. Больше всего Эльке было жалко пустырь. Сколько они там играли среди неизвестных высоченных трав – в первобытных охотников, в Маугли, в индейцев… За последний год в округе снесли много старого жилья. Уютные, зелёные дворы и буйно цветущие пустыри исчезали один за другим. Впрочем, сносили пока только бараки. Когда дойдёт до старых особняков с коммуналками вроде той, где жила Элька, никто не знал, что очень расстраивало маму. Она мечтала о благоустроенной квартире без соседей. Эльке же отсюда уезжать не хотелось.

Тоня тоже радовалась, что их дом не сносят. Он такой большой и теперь весь их. Папа купил три электрокамина, так что с дровами они теперь возиться не будут. Жаль вот только, что двор испортили. Никакого покоя от новых жильцов из флигеля. Совершенно бескультурные люди. Они могли бы прогнать горе-художников, которые стену размалевали. Они же все в тот день дома были.

– Когда мама и папа вернулись с работы, они, представляешь, что увидели? Мазилы уже заканчивали малевать, а вся эта семейка от мала до велика стояла и пялилась. Им всё это понравилось.

«Мне тоже», – сказала про себя Элька.

Разговор увял. Похоже, Тоня решила, что Элька ждёт приглашения в гости, и сказала, что у них сейчас сущий дурдом, ремонт и дым коромыслом. Да ещё Белла окончательно впала в маразм, несёт всякую чушь и постоянно порывается куда-то бежать. Хорошо, что Тонина мама оформила над ней опеку. Кормит её и всячески о ней заботится. Следит, чтобы она не пошла куда-нибудь и не заблудилась, а то ведь старики, у которых с головой не в порядке, постоянно пропадают. Уходят из дома, а дорогу назад забывают.

На следующий день Элька на месяц уехала к знакомым в деревню, а когда вернулась, её ждал неприятный сюрприз.

Она увидела Тоню, едва они с мамой, таща Элькины пожитки и бидон со смородиной, вошли во двор. Тоня стояла возле соседского сарая и махала рукой. Решив, что она машет ей, Элька радостно замахала в ответ, но тут из дома выбежала Ленка. Она подошла к Тоне, и они, весело болтая, отправились к калитке за гаражами. Через неё можно было выйти на улицу Малышева, пересекающую Красногвардейскую. Раньше Элька с Ленкой бегали туда в кондитерский магазин «Карусель», где, кроме конфет, продавали мороженое и вкусный молочный коктейль.

– Вот и хорошо, что ты сразу всё узнала, – сказала мама. – Тоня твоя с Ленкой весь месяц не разлей вода. Не выходила от Петровых. И обедала у них, и чуть ли не спала… Наплюй ты на них. И не ходи больше к Лаковой. Константин был прав. Такая же дрянь, как и её братец, только в другом смысле.

Элька и не собиралась ходить к Лаковым. Тоня сама пришла к ней, как ни в чём не бывало.

– Почему я не могу дружить с кем-то ещё, кроме тебя? – спросила она. – У тебя же есть новые друзья в художественной школе.

– Они не друзья, – ответила Элька. – Это совсем другое.

В художке у неё действительно появилось несколько приятельниц, но подруга – это не та, с кем просто встречаешься в школе или на занятиях кружка. Это та, с кем говоришь обо всём на свете, сидя у чердачного окна с видом на рябиновые кроны. Или в парке под старым деревом боярышника, которое вы называете своим… Или Тоне всё равно, с кем сидеть под этим деревом?

– Ладно ещё, если бы ты ничего о ней не знала, об этой Петровой. Я же тебе рассказывала, какая она. Как она всех против меня подговаривала. Ей же надо всех от меня оттолкнуть, неужели ты не понимаешь? Даже когда я уходила с альбомом в зоопарк, делать наброски, она кричала чуть ли не на весь двор: «Смотрите, Золотовцева пошла к своим зверушкам! Других друзей у неё нет. С ней никто дружить не хочет!» Мне соседка говорила, что она так кричала. Она подлая! Она же хочет, чтобы у меня не было друзей, потому и взялась за тебя.

– Эта соседка, наверное, просто врала. Лена не такая… Она и моим маме с папой понравилась.

– Надеюсь, и Игорю тоже?

Тоня поджала губы.

– С Леной он бы никогда не повёл себя так, как с тобой. Белла напела тебе, что будешь красавицей, вот ты и кривляешься. Мы ведь не знаем, что тогда произошло, почему он к тебе полез…

– Потому что он урод и сволочь, вот почему он на меня напал! А ты дура, если так про меня говоришь! Никогда я перед ним не кривлялась, даже не смотрела в его сторону!

– Мама говорит, ты просто притягиваешь неприятности. С тобой вечно что-то не так.

Элька проглотила подступивший к горлу ком.

– Ну и пошла к чёрту, – сказала она. – Вернее, к Лене Петровой. Не думай, что ты ей действительно нужна. Она просто хотела насолить мне.

Возможно, вскоре Тоня это поняла, потому что пару раз пыталась подкатить к Эльке. А в августе Петровым дали благоустроенное жильё – от завода, где работали Ленкины родители, и они уехали. В квартире № 8 осталась только Ленкина бабушка Анна Яковлевна. Дом на Красногвардейской рано или поздно должны были снести, и она хотела получить отдельную квартиру. Первое время Ленка навещала бабушку, а однажды даже прожила у неё две недели, потому что родители проводили отпуск где-то на юге. Поскольку почти вся окрестная детвора разъехалась, Ленке было некем верховодить, собирая вокруг себя толпу – назло Эльке, которой, якобы, не с кем дружить. Но Лена Петрова не была бы Леной Петровой, если бы в любой ситуации не пыталась кому-то что-то доказать. В общем коридоре возле квартиры Петровых всегда стояло мусорное ведро, и, пока Ленка жила у бабушки, Элька периодически видела в этом ведре рисунки – якобы выброшенные как неудавшиеся. Только вот неудачные рисунки обычно комкают или рвут, в общем делают так, чтобы их никто не видел. Эти же рисунки скомканы не были и лежали так, чтобы все проходящие мимо могли их рассмотреть. Похоже, Леночку очень раздражал тот факт, что её бывшая подруга поступила в лучшую художественную школу города. Наверное, она хотела сказать, что рисует не хуже и без всяких школ, раз уж выкидывает как неудачные такие хорошие рисунки. На самом деле они были бездарные – вроде тех сусальных картинок, которыми многие Элькины одноклассницы украшали свои глупые песенники. Пару раз Элька видела Петрову с Тоней, но Ленка появлялась на Красногвардейской всё реже и реже, а потом и вовсе перестала. Элька с Тоней больше не ругались, не выясняли отношения, но и практически не общалась. Только здоровались в школе да порой перекидывались парой слов. Лена Петрова исчезла с горизонта, однако восстанавливать поломанную дружбу Элька не хотела. Она поняла, что и на этот раз как прежде уже не будет.

Костя любил говорить, что мысли людей иногда материализуются. Если о чём-то думаешь и придумываешь что-то, это вполне может произойти на самом деле. Может, Тоня из тех самых оборотней, о которых сочиняла Элька? Была нормальной девчонкой, а потом её похитили и превратили в оборотня. Может, и с Игорем что-то такое случилось? Эльку до сих пор передёргивало, когда она вспоминала его хриплое дыхание и пустой, какой-то нечеловеческий взгляд. Как будто в чудовище превратился.

– Да нет, – рассмеялся Костя, когда она поделилась с ним своими мыслями. – Они такие, какие есть, просто в людях не сразу всё разглядишь. Оборотней вокруг нас действительно полно, и они в сто раз хуже, чем герои страшных сказок.

– Наверное, со мной действительно что-то не так, – грустно сказала Элька. – Ни с кем не получается дружба навеки.

– Не говори ерунду! Ты же не бабка старая, которой впору горевать, что она что-то там в жизни не получила. У тебя ещё вся жизнь впереди. Я, конечно, в женской дружбе мало понимаю…

– Зато много кичишься вашей хвалёной мужской дружбой, – язвительно вставила мама. – Между тем, хитрых и предателей среди вас уж точно не меньше. Мы с девчонками из класса до сих пор дружим. В классе девочек было вдвое больше, чем парней, и никаких интриг, как вы нам вечно приписываете. До сих пор каждую весну встречаемся и будем встречаться, пока живы.

У мамы действительно было много знакомых по школе и институту, а среди них несколько близких подруг, которые время от времени заходили в гости со своими детьми и приглашали к себе. К сожалению, у всех дети были младше Эльки, так что дружить с ними ей не подходило, зато все они обожали её выдумки, и она с удовольствием оттачивала на этих благодарных слушателях свой сочинительский дар. Иногда даже приходилось обуздывать свою фантазию. Больше всего Эльке нравилось придумывать страшные сказки, а малыши порой всё принимали всерьёз. Она и не думала, что когда-нибудь ей самой придётся по-настоящему испугаться собственных фантазий.

Глава 4. Призрак школы № 6.

Весь микрорайон знал, что у школы № 6 теперь есть свой призрак. Говорить о нём, вернее, о ней, и даже придумывать всякие страшилки могли все, но ученики «Шестёрки» говорили о призраке с оттенком гордости и самодовольства. Ведь девочка, пропавшая больше года назад, училась в их школе. Правда, совсем недолго. Семья Ани Боголюбовой приехала в Свердловск прошлой весной, так что девочка проучилась в 3 «Б» всего два месяца – с конца марта по 19 мая, когда её приняли в пионеры. В тот день она, счастливая и гордая, ушла из Дворца Пионеров, успев похвастаться перед одноклассниками, что родители достали билеты в первый ряд на представление Московского цирка. В прошлом году он был в Свердловске на гастролях целый месяц, но Аня Боголюбова на это представление так и не сходила. Потому что 19 мая она не вернулась домой.

Больше Аню никто не видел. Близких подруг она в классе завести не успела и ни с кем особо не откровенничала. Поиски ни к чему не привели, и, хотя дело до сих пор не закрыли, найти Аню уже не надеялись. Местная детвора придумывала истории одна страшнее другой. Что Аня утонула в пруду Рязановского парка и теперь бродит в этом парке по ночам. Или будто её кто-то увёз на машине за город и там убил. Теперь её призрак бродит в ближайшем лесу. Её периодически видят грибники. У некоторых она даже спрашивает, как добраться до города. Якобы ни в коем случае нельзя смотреть ей в глаза, потому что они сразу проваливаются и вместо лица остаётся оскаленный череп. Ещё ни в коем случае нельзя говорить с ней грубо, иначе она нашлёт на тебя окостенение. Это такая болезнь. Начнёшь сперва худеть, сохнуть, а потом и вовсе превратишься в скелет. Некоторые уже превратились. Они живы, но не могут ни есть, ни пить, ни спать, никого не узнают и теперь находятся в какой-то подземной лаборатории, где их изучают. Однако слишком ласково с призраком Ани разговаривать тоже не стоит, а то она начнёт тебя всюду преследовать. Будешь видеть её в зеркале, когда придёшь в ванную умываться, а, идя по улицам, в окнах домов. Или в городском пруду, если близко подойдёшь к воде… Если с тобой такое уже происходит, единственное, что остаётся, – сходить в церковь и поставить свечку за упокой её души. Только сделать это надо так, чтобы никто об этом не узнал – ведь за такое могут выгнать из пионеров, а родителей из партии, если они партийные, и такое уже случилось, когда один мальчик сходил в церковь. Его родителей даже с работы уволили. Они перестали разговаривать со своим сыном, и он покончил с собой. Теперь его призрак иногда можно видеть с призраком Ани.

Рассказывали всякое, а больше всех ученикам «Шестёрки», как всегда, нравилась история, которую сочинила Элька Золотовцева. Она придумала, что Аня стала жертвой Бабы-Яги, которая живёт в их городе, прикидываясь доброй старушкой. Она заманивает детей к себе домой, где есть огромная печь с котлом, варит их и ест. Она обгладывает мясо с костей, оставляя скелеты, надевает на каждый ту одежду, в которой ребёнок был на момент похищения, парик из его волос и украшает этими скелетами своё жилище. Под её домом, а живёт она в старинном особняке, есть глубокое подполье, вход в которое находится под печью, а там потайная дверь, ведущая в страну кошмаров. Вот там-то и находится дом, где она хранит скелеты. Иногда по ночам она их оживляет, и они танцуют при луне. Некоторые из них кое-что помнят о своей жизни. Аня Боголюбова помнила, поэтому однажды ночью сбежала от Бабы-Яги. Теперь она где-то в городе. Бродит, ищет свой дом. Она боится солнечного света, поэтому ходит обычно по ночам, а, если днём, то только сумрачными, тенистыми улицами. Иногда она наблюдает за городской жизнью, спрятавшись в каком-нибудь доме – заброшенном или том, откуда хозяева уехали надолго. Её уже не раз видели в окнах разных домов. Она смотрит на улицу сквозь стекло, и, если набраться храбрости, можно войти в этот дом и сказать ей: «Всё хорошо, усни навеки». И она уснёт, умрёт уже по-настоящему. После этого её останки надо похоронить.

Этой весной Элька придумала игру, в которую с удовольствием играли многие её одноклассники. Девчонки и мальчишки бродили по улицам Красногвардейской, Некрасова и Тарутина, где было много старых домов, в том числе пустующих, ожидающих сноса. Они заходили в тихие, заросшие лопухами и крапивой дворы, заглядывали в тёмные окна. И не было ни одного игрока, кто хотя бы пару раз не увидел в окне какого-нибудь дома бледное лицо девочки с пионерским галстуком или череп с зияющими провалами глазниц. А в конце мая Элькина компания попала из-за этой охоты за призраком в переделку, которая едва не закончилась плохо.

Они решили, что этот почерневший от времени деревянный дом стоит пустой. Никаких занавесок, два окна покрыты трещинами, ворота сломаны, а тропинка, ведущая к крыльцу, заросла. И даже само крыльцо уже едва виднелось среди высокой майской травы. Танька Соколова клялась, что видела в одном из окон лицо мумии – вместо глаз тёмные провалы, а на костяной шее что-то красное – на Ане же галстук был, когда она пропала. Все дружно решили, что надо войти в дом и попробовать поговорить с мёртвой девочкой. Элька была уверена, что ничего Соколова не видела и все прекрасно это знают, как и то, что ничего опасного их в старом доме не ждёт. Просто это интересно – войти туда и бродить, делая вид, будто надеешься встретить мумию.

В тёмном коридоре так пахло перегаром, что известный остряк Сашка Асколов заметил:

– Если тут и есть мертвец, то явно не третьеклассница, а какой-нибудь алкаш, который помер с перепоя.

Отчасти Сашка оказался прав. Алкаш тут был, правда, он ещё не помер, хотя в полутёмном коридоре действительно походил на мумию. Все заорали от испуга, когда он выскочил из комнаты, хрипло ругаясь и размахивая палкой. Если бы Танька Соколова не успела увернуться, то получила бы удар по голове. Охотники за живыми мертвецами вылетели из дома и понеслись по узкой улице так, будто за ними гналась настоящая мумия.

Потом они упали на газон и долго хохотали, а, когда вдоволь насмеялись, задумались, глядя на подсвеченные солнцем цветы яблонь, такие белые на фоне старой тенистой улицы. Казалось, полуденная тень постепенно поглощает её вместе с этими ветхими домами и покосившимися заборами. Вместе с теми, кто там ещё остался. В этот момент ни Элька, ни её приятели ещё не знали, что сегодня они играют последний раз, но всем почему-то стало немного грустно.

Пик охоты на мертвеца пришёлся на май, потом все разъехались по лагерям, бабушкам, дедушкам. А потом наступил сентябрь. И шестой класс. Уроки теперь задавали даже на выходные. Сашку Асколова записали в горнолыжную секцию на Уктусе, куда долго было ехать, а после тренировок он так уставал, что сил на игры и прогулки уже оставалось мало. Танька Соколова и Вика Самсонова стали ходить в кружок юного натуралиста при Дворце Пионеров, причём Танька ещё и в кружок журналистики там же. Валерка Грачёв завёл приятелей, которые никому из Элькиной компании не нравились. Самой ей между школой и художкой с трудом удавалось выкраивать время для чтения книг… В общем, об игре никто не заикался – то ли из-за нехватки времени, то ли все стеснялись, полагая себя уже слишком взрослыми для таких забав. Только один раз поговорили о случае с алкашом. Самсонова, которая жила недалеко от того рокового дома, летом выяснила, что там поселились бомжи. Чтобы не привлекать внимание соседей, они не пользовались воротами и главным входом, входили и выходили через заднюю дверь дома и дыру в заборе, откуда можно было попасть на параллельную улицу Тарутина, полутёмную из-за тополей, малолюдную, зато с винным ларьком и пунктом приёма стеклотары. Бомжей жители старых деревянных домов не любили, поскольку они нередко устраивали пожары.

Элька побывала возле этого дома в конце августа. Теперь там не только крыльцо, но и ворота почти утонули в море крапивы и лопухов, уже тронутых осенней ржавчиной. А заднюю дверь затянуло паутиной – значит, тут даже бомжей больше не было. Кое-какие дома на этом отрезке улицы начали сносить. Остатки стен и заборов уныло торчали среди разросшихся сорняков, и Элька с тоской подумала о том, что ещё несколько лет – и от прежней Красногвардейской ничего не останется. А ещё она подумала о том, что всё хорошее всё равно проходит, но, чтобы оно не прошло без следа, надо о нём помнить.

Ни она, ни её приятели даже не догадывались, какую пакость для них приготовила одна из обитательниц старых домов, возле которых они играли в конце весны. Какая-то старуха, из тех, что проводят свою жизнь на лавочке у ворот или у окна, решила, будто стайка школьников, то и дело пробегающая мимо её дома, – хулиганы и воришки. Якобы, они высматривают, когда хозяева уйдут, чтобы потом залезть в дом и ограбить. Иначе зачем они пялятся на окна? Старуха пожаловалась сыну, навещавшему её каждую неделю, и он решил провести расследование. Как позже выразился Костя, сорокалетний недоросль, не наигравшийся в детстве в сыщиков, решил наверстать упущенное. Поскольку Вика Самсонова и Валерка Грачёв жили на этом отрезке Красногвардейской и ходили мимо окон старухи в школу и обратно, она запомнила их особенно хорошо и показала своему сынуле. В июле и августе и Самсонова, и Грачев были в лагере, так что решающий удар «великий сыщик» решил нанести в начале сентября. Он выследил предполагаемых воров, выяснил у кого-то на школьном дворе, как их зовут, в каком классе они учатся, и прямиком к директору. Дескать, следите за тем, что делают ваши пионеры.

Директор Раиса Витальевна, по уши заваленная новыми инструкциями из гороно, облоно и прочих инстанций, была раздосадована главным образом тем, что её отвлекают от работы всякой ерундой, однако не отреагировать на жалобу не могла – ведь посетитель пригрозил заявлением в милицию. Самсонову и Грачёва вызвали к директору – давать объяснения. Об этом по чистой случайности сразу же узнал Асколов, о чём сообщил всей честной компании, и минут через десять у директора были уже все шестеро.

– А вас кто приглашал? – устало поморщилась Раиса Витальевна, когда они по очереди, бочком, протиснулись в дверь и встали напротив директорского стола. В этом кабинете они оказались первый раз и, хотя были не робкого десятка, слегка оробели. Вид зарёванной Самсоновой и понурого Грачёва смелости не добавлял.

– Мы все там играли, – сказала Элька. – Не только Самсонова и Грачёв. Так что и отвечать должны все. Только вот мы ничего плохого не делали. Просто играли.

– Так играли, что люди грозятся на вас в милицию заявить? – строго вопросила директор. – Зачем вы в окна заглядывали и заходили в чужие дворы?

– Мы в шпионов играли, – Элька решила, что про мертвецов и призраков тут лучше не говорить. – Помните, как в фильме про Штирлица, надо было смотреть на окно, нет ли там цветка, не провалена ли явка… Вот и мы так играли. А во дворы заходили только там, где уже никто не жил. Там же много домов пустые стоят. Может, когда и ошиблись, не туда зашла, но мы ничего плохого не делали.

– У моей мамы больное сердце и давление, а вы ходите там! – возмущенно заговорил посетитель, долговязый тип в модном, но неопрятном пиджаке. – Пугаете её. У соседей весной квартиру обворовали, бомжи там эти вечно… Зимой сарай чуть не сожгли…

На его невыразительной, как будто бы стёртой физиономии читалось не столько возмущение, сколько чувство удовлетворения и едва ли не гордости. Он напоминал приехавшего из деревни Петухово гостя телепередачи, который едва скрывает радость, что оказался, наконец, в центре внимания.

– Товарищ… – обратилась к нему Раиса Витальевна. – Простите, не знаю, как вас…

– Жужиков… Сергей Владиславович, – слегка приподнявшись на стуле, представился посетитель.

– Товарищ Жужиков, у вашей мамы что-то украли?

– Да нет, вроде…

– Её дом или двор этой весной и летом поджигали?

– Нет, но…

– Эти дети грубили вам или вашей маме?

– Да нет…

– Тогда, я полагаю, разговаривать больше не о чем. Если эти ребята действительно что-то натворят, мы обязательно примем меры. А пока достаточно напомнить им, что, чем шляться по чужим дворам, лучше почитать книжку или уделить больше времени урокам. Вы поняли?

Вопрос был уже не к товарищу Жужикову, а к шестёрке обвиняемых. Они дружно закивали.

– Вот и прекрасно. Отправляйтесь в класс, уже звонок был.

– Товарищ Жужиков, – услышали они хорошо поставленный директорский голос, когда за ними закрылась дверь. – В таких случаях принято обращаться к родителям детей, а не в школу. У нас их полторы тысячи…

– Знаю я этих родителей, только и выгораживают своих деток, что бы они ни вытворяли… Да, понятно, у вас много работы, извините, но я счёл необходимым… Да-да, до свидания. Успехов вам в вашем нелёгком труде.

Выйдя из кабинета директора школы № 6 товарищ Жужиков куда больше походил на получившего нагоняй школьника, чем шестиклассники, которые, вместо того, чтобы бежать на урок, стояли и нахально на него смотрели.

– В следующий раз сразу в милицию пойду! – напустил на себя бравый вид товарищ Жужиков.

– А зачем ждать следующего раза? – ехидно поинтересовалась Соколова. – Идите прямо сейчас.

– Вы же пионеры, – Жужиков решил изобразить из себя эдакого старшего товарища, строгого, но доброжелательного. – Неужели заняться нечем? Чем стариков пугать, возродили бы лучше Тимуровское движение.

– Обязательно возродим, – пообещал Асколов. – Только вот дом вашей матушки будем за версту обходить.

– Они ещё здесь! – дверь директорского кабинета распахнулась, и вся компания, еле сдерживая смех, кинулась вверх по лестнице на второй этаж, где у них начинался урок зоологии.

Товарищ Жужиков больше в школе не появлялся, но его матушка не успокоилась. На улицу старуха не выходила – похоже, ей давалось с трудом даже передвижение по квартире, но она повадилась караулить охотников за призраками, целыми днями сидя у окна. Однажды Элька проходила мимо этого дома, направляясь в недавно открывшийся на улице Энгельса Универсам, и вздрогнула от неожиданности, когда над её головой с шумом распахнулось окно и визгливый старческий голос прокричал:

– Бесстыдники! Хулиганьё! Девочки, называется! В другой раз увижу тут – кипятком плесну!

Задрав голову, Элька увидела в окне тощую старуху, похожую на Бабу Ягу из старых советских фильмов-сказок. Почти во всех бабку с костяной ногой играл один и тот же актёр. Эта старуха чем-то его напоминала, только была в сто раз противнее и как будто бы лет на сто старше. Элька понимала, что такое невозможно, но обитательница дома № 27 по улице Красногвардейской выглядела так, будто она не моложе настоящей Бабы Яги. О возрасте настоящей не говорилось ни в одной сказке, но Элька привыкла считать, что она примерно ровесница Кащея Бессмертного, живущего уже целую вечность.

– Я же ничего не делаю. Просто иду в магазин…

– Нечего тут ходить! – не дослушав Эльку, ещё громче завопила старуха. – Шляются тут под окнами, бандиты, а потом пожар! У Семёновны уже спалили сарай и в дом залазили… Ходите тут, высматриваете!

– Да она просто в маразме, – сказала мама. – Не связывайся, ходи по другой стороне.

– Маразм-то маразм, а, оказывается, она не только Самсонову и Грачёва запомнила. Меня тоже, хоть я там почти и не хожу.

Позже Элька узнала, что матушка Жужикова когда-то была хорошей портнихой. Очень хорошей. Даже сама фасоны придумывала и рисовала. После инсульта стала вести себя неадекватно, больше не шила, однако сохранила отличную зрительную память.

Элька последовала маминому совету и ходила по другой стороне улицы. Так же поступала вся их компания. До тех пор, пока на противоположной стороне не вырыли яму длиной на весь квартал – какие-то трубы ремонтировали. Теперь, хочешь не хочешь, приходилось ходить мимо проклятого дома. Если идти в обход, то получался такой крюк, что для Самсоновой и Грачёва дорога в школу становилась длиннее вдвое. Остальным там ходить особой нужды не было, но, как назло, в середине сентября двоюродную Элькину тётку Нину положили в больницу, а находилась эта чёртова больница на Красногвардейской 45. Часы посещения совпадали с маминым рабочим временем, а Нина постоянно звонила, прося принести ей то одно, то другое, и Эльке приходилось бегать к ней почти каждый день. Мама сказала, что у Нины подозревают очень плохой диагноз по женской части, так что надо ей сочувствовать и по возможности угождать. Это же недолго, уговаривала мама Эльку, от силы пару недель. Очень хотелось поинтересоваться, почему Нина не обращается к своему хахалю таксисту – что ему стоит заехать, уж она-то знала, что он постоянно использует служ6ную машину в личных целях, но Элька не решалась. Мама сочла бы это нежеланием помочь и начала бы отпрашиваться с работы, а у неё там и так из-за смены руководства в последнее время сложилась непростая обстановка.

Элька ходила навещать Нину сразу после уроков. Если сперва домой, а потом в больницу, то она не успевала сделать домашнее задание до художественной школы, да и в те дни, когда занятий в художке не было, хотелось сэкономить время, которого вечно не хватало. Эльку всегда возмущало, что взрослые считают себя более занятыми, чем дети. Сходил на работу – и свободен, а у детей, начиная с шестого класса, куча домашки. Плюс всякие другие школы – у кого музыкальная, у кого художественная, у кого спортивная секция. И чуть что эти лицемерные угрозы: будешь плохо учиться – никакой тебе секции, никаких кружков… Разумеется, взрослым приходится заниматься хозяйством, готовить еду, но ведь дети им помогают. Элька всегда сама прибиралась в своей комнате и ходила в магазин, если мама оставляла ей деньги и записку с перечнем продуктов, которые требуется купить. Готовить, конечно, не готовила, но мама тоже не тратила на это слишком много времени. Много ли им двоим надо?

Элька иногда обижалась на маму, но понимала, что особых причин жаловаться на жизнь у неё нет. По дворовым приятелям и одноклассникам она знала: есть родители, жить с которыми намного тяжелей, чем ей со своей красивой одинокой мамой, слишком занятой собственными проблемами, чтобы контролировать каждый шаг дочери. Элька догадывалась, что некоторые мамины командировки носят отнюдь не деловой характер, и её это вполне устраивало. Лучше так, чем как у Оли Тетериной, чья мама два года назад вышла замуж за типа, который сперва очаровал их обеих, а потом начал их колотить. Слава богу, Олина мама с ним развелась, но, поскольку у неё «хватило ума», как говорил сосед Дмитрий Палыч, прописать этого гада у себя, пришлось разменивать квартиру, таким образом, он оттяпал у них часть жилплощади, и теперь Оля с мамой остались в двухкомнатной хрущёвке, хотя до этого жили в полнометражной трёхкомнатной. У Ленки Комариной отчим не дрался, но всё разно был мерзким типом. Когда к ней приходили подруги, он открывал им дверь в одних трусах (судя по всему, он всегда разгуливал дома в таком виде) и пристально разглядывал их неподвижным, как у рептилии, взглядом. Танька Соколова однажды сказала, что, когда она проходила мимо, он потрогал её задницу. Элька понимала, почему Лена обходит отчима как можно дальше. Хорошо, что у неё хотя бы была своя комната, а если бы всё семейство ютилось в одной, как у Наташи Саяпиной? Нет, хорошо, что Элькина мама не приводит к ней никаких отчимов. Ну а то, что порой раздражительна и несправедлива, так для родителей это норма, и вообще, как любил повторять Костя, ждать от людей совершенства не стоит, или уж тогда сама соответствуй.

Короче говоря, Элька пришла к выводу, что навестить несколько раз в больнице тётку – не ахти какая проблема. Дорога до клиники в обход, через улицу Белинского, занимала бы много времени, поэтому Элька решила ходить напрямую, заранее наплевав на старуху-маразматичку и её дурацкие проклятия. И первые три раза всё обошлось. Старухи у окна не было. Может, она обо всём забыла и нашла себе занятие поинтересней, чем подкарауливать каких-то шестиклассников? Элька уже почти в это поверила, но четвёртый её поход в больницу едва не обернулся публичным скандалом.

Она бы так не разозлилась, если бы эта старая ведьма её не напугала. Идёшь, любуешься золотой листвой на фоне голубого неба, размышляешь, почему школьный учитель рисования объявил жёлтый и синий цветами, не гармонирующими друг с другом, а перед глазами уже как в волшебном зеркале проступают очертания картины, которую обязательно нарисуешь. Это будет белый замок посреди осеннего леса, но он будет на заднем плане, а на переднем надо изобразить девочку на белом коне. Девочку с золотыми волосами…

– Опять она тут, мерзавка!

Элька от испуга шарахнулась в сторону и едва не налетела на фонарный столб.

– Щас кипятком оболью! У меня тут рядом кастрюля на плите!

Старуха злобно таращилась на Эльку из открытого окна. Седые волосы окружали её тёмное, морщинистое лицо, словно клочья тополиного пуха, чудом сохранившегося с лета.

– Вы противная старая ведьма! – крикнула Элька. – Я ничего вам не сделала!

– Девочка, зачем грубить старенькой бабушке? – строго сказала прохожая, пожилая женщина в кремпленовом платье, таком же ярко-красном, как и помада на её тонких губах. Наверняка, решила, что оделась со вкусом.

– Да это она мне проходу не даёт! Бросается и лает, как собака, когда я иду мимо…

– Ну и выражения – «Лает, как собака»! О старших так не говорят. Что ты такого сделала, что бабушка сердится? Она бы ведь не стала ругать тебя ни с того, ни с сего.

Ну конечно, взрослые в своём репертуаре. Если видят, что другой взрослый по-сволочному с тобой обращается, то этого они как будто не замечают. А вот стоит тебе дать сволочи отпор – тут же находятся моралисты: дескать, со старшими так нельзя.

– Милиция и та ничего не хочет с ими делать! – снова заголосила старуха. – А вот я их сама. Кипятком!

– Сама в своём кипятке сваришься! – крикнула Элька. – И потом ещё в аду вариться будешь. Тебе там уже котёл приготовили, ждут не дождутся!

И она поспешила прочь, слыша, как сзади тётка в красном возмущается, громко обсуждая с кем-то из прохожих поведение «нынешней молодёжи».

К счастью, через день канаву на противоположной стороне улицы зарыли, а то Эльке пришлось бы ходить черед Белинского, теряя лишние двадцать минут. Комната старухи с другой стороны улицы была видна даже лучше. По дороге в универсам Элька ещё не раз видела вредную бабку. Та стояла у окна в бледном электрическом свете, горевшем у неё целыми днями. Клочья белых волос призрачно светились вокруг её тёмного лица, на котором красноватыми огоньками горели глаза. Выглядело это жутко, но найти объяснение было нетрудно. Вредная бабка носила очки в красной оправе, к тому же Элька в те дни ходила там по вечерам, и на старухины очки, наверняка, падали блики от подсвеченных уличным фонарём ягод рябины. Казалось, старуха караулит Эльку и вот-вот вылетит на улицу, как привидение. А, может, она и есть привидение? Или вампир? Хотя, нет, вампир наоборот старался бы кого-нибудь заманить к себе в дом. Зачем отпугивать добычу?

Через неделю тётку выписали из больницы, так что ходить мимо старухиного дома больше не было необходимости. Эльке не хотелось ходить там даже по противоположной стороне улицы и видеть ненормальную старуху даже издали. Можно было, конечно, не смотреть в ту сторону, но каждый раз голова словно бы сама поворачивалась, и взгляд упирался в одну и ту же картину: неподвижная фигура в призрачном свете, тёмное лицо, выражения которого Элька не видела, но она знала, что старуха следит за ней, даже если её не видит, и это пугало. Впрочем, вскоре она забыла про эту старуху и про всю эту историю, которая стала первой и самой незначительной в череде неприятностей, свалившихся на неё в начале шестого класса.

Глава 5. Портрет на школьной стене.

Многие потом говорили, что педагоги «Шестёрки» сами дали маху. Переборщили со своими якобы передовыми методами воспитания. В последнее время деваться некуда от новомодных веяний, и, если брать их на вооружение, школа превратится в нечто среднее между цирком и сумасшедшим домом. Инициативу проявил молодой учитель истории по прозвищу Князь Игорь (его действительно звали Игорь, вернее, Игорь Петрович). Потом он объяснял, что просто хотел кое-какие новомодные веяния, пришедшие «оттуда», «использовать как инструмент для укрепления нашей, советской, идеологии, перековать вражеские мечи на наши орала. Что ж, ему это удалось, поскольку орала в педагогическом коллективе всегда найдутся, хотя и совсем в другом смысле. Ору тогда хватило.

Старый корпус «Шестёрки» собирались ремонтировать, поэтому все смотрели сквозь пальцы на рисунки и надписи, коих на его стенах становилось всё больше и больше. Новый корпус построили десять лет назад. В старом теперь училась только малышня, да ещё там был буфет, в который другие классы могли попасть через переход между зданиями на уровне второго этажа. Многим этот маленький уютный буфет нравился больше, чем огромная столовая в новом здании, которая во время перемены напоминала павильон Шарташского рынка.

Никто не обращал внимания на «художества», которыми ученики «Шестёрки» каждый в меру своих способностей украшали старый корпус школы, пока там не стали появляться изображения, похожие на граффити – выполненные в своеобразной манере картинки и надписи, сделанные, как правило, баллончиками с краской. Такие теперь всё чаще и чаще можно было увидеть на улицах города.

– Ну, наш город недаром называют диссидентским, – сказал Влад Кантеев, он же Кант, когда Элька с Костей побывали в начале сентября в его гаражной мастерской.

Тут было интересно. Примерно четверть гаража занимал отсек со старым мотоциклом «Урал» и всякими инструментами, а остальное являлось мастерской, где Кант делал наброски и трафареты для картин, которые потом рисовал на стенах заброшенных городских зданий. Узнав, что Элька любит рисовать, Кант научил её делать трафареты и подарил целый набор баллончиков с краской. Костя хотел за них заплатить, но Кант решительно отказался, заявив, что его недавно хорошо снабдили материалами приятели из Одессы. В портовые города много чего привозили «оттуда».

А потом они втроём съездили на Ивановское кладбище, вернее, на Московскую улицу, куда выходила западная стена кладбища. Кант хотел показать картину, которой он украсил часть стены вдоль трамвайных путей. Какие-то большеглазые существа, похожие на людей, летели в ореоле не то крыльев, не то развевающихся плащей, словно уносимые ветром. Это особенно впечатляло, если смотреть из окна трамвая. Казалось, эти люди или призраки, а, может, духи мчатся за тобой, а потом отстают и пропадают из виду, когда трамвай поворачивает на Волгоградскую. Там кладбищенская стена заканчивалась. Кант сказал, что ему ещё надо в церковь – у него там приятель Мишка работает, и предложил Косте и Эльке пойти с ним, но они не могли. Эльке надо было в художественную школу, а Костя спешил на какую-то встречу. Теперь она знала на какую – с красоткой Инночкой, учившейся на филфаке.

Через неделю Элька показала эту картину маме. Они ехали в больницу на Волгоградской навестить её тётю, Марию Антоновну. Та была совсем плоха, и, проезжая мимо кладбища, мама грустно заметила, что, наверное, скоро тётя Маша окажется здесь, рядом со своими родителями и сестрой Галей, умершей в девятилетнем возрасте.

Ивановское кладбище было старое, с пятидесятых там не хоронили, но недавно разрешили подхоранивать урны в могилы родственников. Когда Элька была маленькая, бабушка брала её с собой и в церковь, и на кладбище – на могилы своих свёкра и свекрови, рядом с которыми позже похоронили одну из их дочерей Татьяну и внучку Галю. На всех четырёх холмиках были кресты, хотя все умерли уже в советское время.

Иногда после этого ходили навестить Маню и Граню – бабушкиных знакомых. Элька так и не поняла, кто из них Маня, а кто Граня, да её это и не интересовало. Она называла их Кладбищенские Старухи. Они жили в домике возле самой кладбищенской ограды, которая в том месте была сломана, а её остатки едва виднелись среди травы. Казалось, что приземистая деревянная избушка Мани и Грани стоит на границе между кладбищем и узкой улицей, такой тихой, словно тут уже не осталось живых. Дома здесь были старые, кособокие, некоторые почти вросли в землю и сонно смотрели из-за кустов мутными глазами маленьких грязных окошек. Они выглядели заброшенными, но однажды Элька видела, как из одного домика выносят гроб и грузят вместе с венками в кузов старой машины. Она подумала, что на этой улицы не живут, а умирают. Живут тут только Маня и Граня, которые не умирают, потому что охраняют это место. А ещё пару раз Элька видела на этой улице карликов. Вернее, только их лица. Полностью карлики не показывались, они выглядывали из зарослей и тут же скрывались. Головы у них были как у обычных стариков, но, поскольку находились на уровне головы маленькой Эльки, она сделала вывод, что эти пугливые незнакомцы – карлики. Однажды она видела карлика целиком – они с мамой встретили его, гуляя в парке Маяковского, – и обнаружила, что маленьким у карликов бывает только туловище, а голова у них такого же размера, как и у человека нормального роста. Элька спросила у бабушки, почему карлики прячутся, и та, вздохнув, сказала, что, наверное, у них есть на это причина. А потом Костя рассказал Эльке о Великой богине, владычице жизни и смерти, жившей где-то на островах Средиземного моря, которой служили карлики. И Элька подумала, что Кладбищенские старухи тоже вполне могут быть владычицами жизни и смерти. А может, только смерти. Вряд ли они богини, ведь богов больше нет, но они сами и их домик казались частью кладбища, тем более что в их жилище всегда было полно кладбищенских цветов – из плотной бумаги, с лепестками, словно бы покрытыми воском. Элька видела такие на могилах и не могла понять, зачем держать их дома. Мама терпеть не могла искусственные цветы и называла их мёртвыми. Её раздражали даже искусственные лилии, которыми её двоюродная тётка Марина украсила фотографию с похорон маленькой Гали, хотя, казалось бы, тут всё было логично, ведь мёртвые цветы для мёртвых.

Элька видела эту фотографию, когда они с мамой приезжали к бабе Марине в Берёзовск. С бабушкиным мужем мама не ладила, вернее, он не ладил почти ни с кем, так что после смерти бабы Марины, случившейся три года назад, поездки в Берёзовск прекратились. Висевшее возле мутного зеркала фото с маленьким светлым гробом, над которым ровной шеренгой стояли мальчики в школьных формах старого образца, пугало Эльку, но она в каждый свой приезд к родне подолгу рассматривала его со странной смесью любопытства и страха. Тонкий профиль мёртвой девочки чётко белел на фоне тёмного мундирчика одного из её кузенов. Фото наводило на мысли о мёртвой царевне и семи богатырях, а ещё больше о Белоснежке и семи гномах, и сходство со сказками придавало этой обычной жизненной трагедии ореол зловещей тайны, превращало сцену на снимке в продолжение некоего древнего действа, начавшегося в те времена, когда легенды были реальностью. Иногда Эльке казалось, что герои этих легенд и сейчас где-то рядом, просто они стали невидимками. Но иногда их, как и призраки мёртвых, можно увидеть – в старинном зеркале или за мутными окнами заброшенных домов.

Недавно Костя сказал, что мир многослоен. Вычитал в какой-то книге – одной из тех, что стали издавать совсем недавно и в которых излагались так называемые завиральные идеи. Есть, мол, реальность, которую все видят и ощущают, но её пронизывают или сосуществуют с ней иные миры, а вот они доступны зрению лишь немногих. И даже те, кто способен их видеть, не может увидеть целую картину. Разве что фрагменты, образы, ускользающие, едва уловишь их краем глаза. Такими и казались образы на кладбищенской стене для проезжающих мимо, особенно если трамвай шёл быстро. Только заметил их, а они уже пропали из виду.

– Жуть какая-то, – сказала мама, когда картина осталась за поворотом. – Этот Кант – очень странный молодой человек. Надеюсь, ты не пойдёшь сюда с красками, которые он тебе подарил, разрисовывать стены кладбища?

– Разумеется, нет. Это его поле деятельности, а у меня… свои идеи.

– Мне уже страшно.

Позже выяснилось, что боялась она не зря, а тогда Элька рассмеялась и сказала:

– Мам, да я всего лишь хочу поучаствовать в одном конкурсе. Князю Игорю прибило в голову утроить конкурс на лучшую стенную роспись. Старое здание нашей школы всё равно весной будут ремонтировать, поэтому в сентябре и октябре разрешили рисовать на его стенах кто что хочет. Даже попросили сторожа, чтобы давал стремянку. Внизу-то уже почти всё разрисовано, так можно и повыше рисовать. Игорь сказал: сделаем свои граффити, не какую-нибудь бессмыслицу, какую малюют западные граффитчики, а что-нибудь красивое и желательно идейное. Можно портрет кого-нибудь из героев войны, например. Или первого космонавта, Юрия Гагарина…. Ну или того, кто прославил нашу школу.

– Ты уже придумала, что нарисуешь?

– Не совсем.

На самом деле Элька уже всё придумала и даже продумала, но предусмотрительно решила не делиться своей идеей с мамой. Впрочем, та была слишком занята квартальным отчётом, чтобы вникать в творческие планы дочери-шестиклассницы. Она даже не обратила внимания на фотографию, которая лежала на полу в комнате Эльки, когда та возилась с трафаретом.

Это была фотографии пропавшей полтора года назад Ани Боголюбовой. Вернее снимок, который Элька сделала Костиным фотоаппаратом с фото, до сих пор висевшего на стенде возле городского отделения милиции. Стенд делился на две половины. На одной вверху было написано «Обезвредить преступника», на другой «Найти человека». Фото Ани, само собой, находилось под второй надписью. Дело было не закрыто, хоть девочку больше и не надеялись найти живой.

Элька время от времени выпрашивала у Кости фотоаппарат – он у него был гораздо лучше маминого. Потом они вместе проявляли плёнки в Костиной кладовке, и он многие её снимки находил удачными. Говорил, что она умеет «ловить кадр». Последний раз они проявляли плёнки перед самым отъездом Кости на практику, а их накопилось так много, что они потом не успели толком посмотреть все фотографии. На снимок Ани Костя даже внимания не обратил, чему Элька была очень рада. Ведь, если бы он спросил, кто эта девочка и зачем племяннице её фото, пришлось бы объяснить. Элька не любила врать Косте, тем более что он обычно чувствовал, когда она говорила неправду.

Возможно, ему бы эта затея не понравилась, так что лучше ему было и не знать. Элька потом размышляла, зачем она решила нарисовать именно такую картину. Хотела возродить интерес к игре «Охота на призрака»? Отчасти да, но лишь отчасти. Хотела сделать что-то такое, от чего всем стало бы не по себе, как ей от картины Канта на стене кладбища? И поэтому тоже, но… Была ещё какая-то причина, только вот объяснить её она не могла. Даже себе самой.

Вообще-то Элька могла бы обойтись и без фотографии Ани. Лицо пропавшей девочки она переделала, превратив его в жуткую физиономию мертвеца, истлевшего почти до костей, но, поскольку волосы истлевают позже, у этого полускелета была причёска Ани Боголюбовой. Та, с которой её обычно видели в школе и с которой Аня была на фотографии, висевшей на доске возле отдела милиции. Полтора года назад это фото размножили и расклеивали по всему городу. Этот же снимок тогда периодически появлялся в городской газете. Симпатичная девочка с белыми бантами в тёмных волосах и красным галстуком под белым воротничком. Аня носила маленькие хвостики, почти не видные из-за огромных бантов. Это фото сделали в тот день, когда Аня пропала. Родители учеников третьего «В» пригласили фотографа, чтобы он сфотографировал их дорогих чад в тот торжественный день, когда их принимали в пионеры. Все девочки были в белых фартуках и с белыми бантами.

Элька специально встала в то тёплое воскресенье утро сентября пораньше. К счастью, выбранное ею место на стене ещё не заняли, так что даже не пришлось просить у сторожа стремянку, да это вряд ли бы и удалось – сторож, похоже, ещё спал. Обычно в хорошую погоду он сидел на скамейке возле служебного входа и курил. Место для своего рисунка Элька выбрала не самое видное, в торце здания, между какой-то заколоченной дверью и входом в подвал. В принципе, оставалось ещё достаточно свободного места на фасаде, но его почти сплошь покрывали портреты героев войны, а один десятиклассник даже изобразил рядом с портретом погибшего деда военный самолёт – его дед был лётчиком. Элька решила, что рисовать рядом с такими картинами череп с бантиками как-то нехорошо, это может показаться неуважением к героям войны. К тому же она вовсе не горела желанием, чтобы её картинка сразу бросалась в глаза. Пусть это выглядит так, будто умершая девочка незаметно наблюдает из-за угла за бывшими однокашниками, словно говоря: «Я всё ещё здесь, среди вас, хотя почти истлела и вы перестали меня искать. Вы меня ещё помните?»

В выходные дни школьный двор пустовал, а в такую рань там не было даже случайных прохожих – жильцов соседних домов, которые иногда шли через двор, чтобы срезать дорогу в магазин и обратно. В общем, никто Эльке не мешал. Только часам к одиннадцати, когда она уже заканчивала, мимо прошла старушка с авоськой. Немного полюбовавшись своей работой, Элька отправилась домой.

Мама ушла к знакомой, оставив на столе записку «Котлеты в холодильнике. Разогрей на сковородке вчерашнюю картошку». Элька согрела на газе большую кастрюлю воды, смыла с себя краску, извёстку, поела, потом прилегла на диван с книгой и отключилась. Ей снилось, что они с Кантом рисуют на стене старой школы и вдруг обнаруживают, что это уже стена кладбища. Причём не наружная, а внутренняя. Начинает темнеть, а они не могут найти выход, блуждая среди старых могил. «Ну наконец-то, вон церковь, – обрадовался было Кант. – Сейчас выйдем к ней и на остановку!» Но не тут-то было. Церковь исчезла, как только им показалось, что они до неё добрались. Их опять со всех сторон окружали покосившиеся кресты и замшелые каменные памятники. А с одного из них смотрела фотография Ани Боголюбовой в пионерском галстуке, с белыми бантами в тёмных волосах. «Откуда она тут? – удивилась Элька. – Ведь это очень старый памятник». «Ну да, – согласился Кант. – И девочка тоже старая. Смотри, она уже совсем истлела, один скелет остался». Теперь с памятника на них таращил чёрные провалы глазниц череп с девчоночьей причёской – чёлка и два белых банта, таких больших, что даже не видно, на чём они держатся – на косичках или на хвостиках.

Проснувшись, Элька обнаружила, что кладбище исчезло, а вот череп нет. Костяное лицо девочки с бантиками смутно белело сквозь мокрое окно. На улице потемнело из-за дождя, и казалось, что из стеклянных сумерек на Эльку смотрит полуистлевшая покойница.

– Проснулась? – спросила мама, заглянув в комнату. – Ужинать пора. Теперь ночью не сможешь заснуть… Да, тут дождь ливанул, но уже почти закончился… Что ты там такое увидела?

Призрак за окном исчез.

– Мам, а к нам сейчас в окна не загляды... Не заглядывали?

– Кто?

«Скелет с белыми бантиками», – подумала Элька, а вслух сказала:

– Ну… Кто-нибудь. Наверное, показалось.

– Если и заглянул, то разве что дядя Стёпа.

Окна первого этажа в этом старом особняке были в двух с половиной метрах от земли.

Элька решила, что жуткая физиономия ей просто приснилась, но через час, войдя из коридора в полутёмную комнату, она снова увидела это лицо – теперь уже в зеркале напротив двери в квартиру. На её крик прибежала мама.

– Что случилось?

– В зеркале… Какая-то дрянь показалась.

– Я уж решила, ты мышь увидела.

– Мам, когда я мышей боялась?

– Ты какая-то странная сегодня.

Ночью Элька боялась посмотреть в сторону окна, а, когда собралась духом и решилась, никого там не увидела. Зато увидела утром, едва открыла глаза. Знакомое жуткое лицо смутно белело сквозь туман, такой густой, что улицу почти не было видно.

– Что-то случилось? – встревожилась мама, когда Элька вышла из своей комнаты к завтраку. Ели они обычно в большой комнате, которая считалась маминой. Собственной кухни, как в благоустроенных квартирах почти всех Элькиных одноклассников, у Золотовцевых не было, только свой стол и плита на общей кухне.

– Да ничего…

– Слушай, дорогуша, лучше сразу скажи. Я же вижу, что ты второй день сама не своя. Неприятности в школе?

– Нет… Не совсем. Вернее… Пойдём ко мне в комнату… Ой, она и здесь!

– Кто?!

Туман начал рассеиваться, и костяное лицо тоже побледнело, но по-прежнему таращилось сквозь оконное стекло тёмными провалами глазниц.

– Посмотри в окно.

– Ну смотрю, и что?

– Ты никого там не видишь?

– Ничего, кроме тумана.

– Понятно, значит, это вижу только я.

– Эля, что происходит? Ты меня уже пугаешь! Немедленно расскажи, в чём дело.

– Ты не поверишь.

– А ты попробуй, может, поверю.

– Ты решишь, что я спятила. Да я уже и сама так думаю.

– Боже, да что с тобой такое?

Мама явно начинала терять терпение.

– Мне мерещится покойница. Полусгнившая. Аня Боголюбова, которая пропала в мае прошлого года. Она же явно мертва, и уже давно. Вчера я нарисовала её на школьной стене… Ну, я же рассказывала тебе про конкурс граффити… И она начала мне казаться. Вчера, когда шёл дождь, и вот сегодня… Сейчас уже почти не видно. Наверное, потому что туман почти рассеялся… Вот, совсем исчезла…

– Ты сегодня ночью спала? Или пялилась в окно и сочиняла свои страшилки? Раньше я не верила, когда мне говорили, что фантазия у тебя на грани…

– Да спала я всю ночь! Как убитая. Страшные сказки все придумывают. Все девчонки во дворе… придумывали…

Элька вздохнула, вспомнив компанию Красногвардейских дворов, которой уже больше года не было и не будет никогда.

– Вы что, не сочиняли с девчонками страшные сказки?

– Уж точно не про полусгнившие трупы. Зачем ты такие страсти рисуешь? Скажу Константину, чтобы не знакомил тебя со своими сомнительными дружками! Этот Кант с его мазнёй на кладбищах…

– Мама, да оставь ты Канта в покое! Он просто подарил мне краски. Только и всего. Он даже не спрашивал, что я рисовать собираюсь. И ничего страшного в той его картине нет. Если бы ты увидела её на стене где-нибудь в городе, то ничего бы в ней жуткого не нашла. Развешивать дома фотографии с покойниками в гробах и каждый день мимо них ходить – это ничего, нормально, а нарисовать на заборе на глухой улице каких-то эльфов – ужас!

– Но я же не могла сказать тёте Марине, чтобы она убрала это фото. Мне это и самой казалось… странным.

– А, кстати, почему на нём нет тёти Маши? Галя же её сестрой была. Братья там все – и родные, и двоюродные, а её нет.

– Она тогда ещё в больнице лежала. Они с Галей обе скарлатиной заболели, и вот старшая, которая всегда казалась более крепкой, так и не поправилась.

«…тлеет скарлатины смертный огонёк», – вспомнила Элька поэму о смерти пионерки Вали. И это вернуло её к мыслям о другой пионерке. Ане Боголюбовой. Почему мёртвая девочка начала ей мерещиться? Обиделась из-за картины? Тогда надо пойти и закрасить.

– Эля, ты меня слушаешь?

– Да! – встрепенулась Элька.

– Спросонья всякое может показаться, особенно с твоим воображением…

– Так и знала, что ты не поверишь! Я её не только спросонья видела. Вчера она появилась ещё и в зеркале. В том, которое в шифоньере.

– А сейчас она тоже там?

– Нет, – констатировала Элька, подойдя к шкафу. – Но была. То есть только лицо… Вернее, она по грудь была. В белом фартуке. Такая, как я нарисовала. Ладно, не веришь, не надо. У меня ещё осталась краска. Сегодня же пойду в школу и закрашу её, может, перестанет появляться.

– Пожалуй, действительно лучше закрасить, – согласилась мама. – И пришло же в голову такое нарисовать.

Элька отправилась в школу пораньше – чтобы успеть замазать зловещий портрет. Вряд ли в понедельник утром успели заметить в торце здания новый рисунок, место там укромное.

Рисунок не просто заметили. Вокруг него стояла целая толпа, причём не только дети, но и несколько учителей, включая классную Шестого «Б» Ольгу Васильевну.

– Явилась, художица, – негромко, но очень грозно произнесла она, увидев растерянную Эльку. – Как тебе только в голову пришло такое сделать?

– Я сейчас закрашу, – Элька полезла в портфель за красками. – Это быстро… Я вовсе не хотела над ней посмеяться, просто напомнить хотела, а то её, кажется, уже забыли…

Она не поняла, почему ответом на её слова стал громкий смех.

– То есть ты решила почтить память героини таким вот образом? – ещё более грозно спросила Ольга Васильевна. – Ты что, издеваешься над нами всеми?

Толпа возле стены слегка расступилась, и Элька поняла, что вызвало такой ажиотаж. Вовсе не её картина. Вернее, не только картина. Под изображением девочки-скелета чернела крупная надпись:

Оля Кузмина – фашистка

– Я этого не писала!

– А кто тогда? – это уже спросила неизвестно откуда взявшаяся вожатая Зоя. Ну как же без неё! – Не смей отпираться! Техничка видела вчера из окна, как ты тут малевала на стене.

– Да, я рисовала. Это мой рисунок, но я ничего под ним не писала!

– Неужели! Все знают, что ты назвала Олю Кузьмину фашисткой!

– Я просто разозлилась из-за того, что она лошадей сожгла, а здесь я ничего не писала. Я не такая безграмотная. Фамилия Оли пишется с мягким знаком…

– Это уже мелочи! – перебила классная, она же учительница русского языка и литературы. – В данном случае это несущественная деталь, и не уводи разговор в сторону. Даже если бы ты этого не писала, в чём я сомневаюсь, зачем было рисовать такую омерзительную карикатуру на героиню-пионерку?

– Это не Оля Кузьмина!

– Тогда почему ты сделала это чудовище на неё похожей?

– Почему на неё? Это Аня Боголюбова!

Элька только сейчас вспомнила, что на портрете Оли Кузьминой, висевшем в пионерской комнате, у неё тоже два белых банта и чёлка. Ну и влипла! Докажи им теперь…

– Да Боголюбова это! – подал голос Сашка Асколов. – Как будто никто не помнит фотографию, которая по всему городу висела. У Кузьминой бантики гораздо меньше и чёлка короче. Это Боголюбова! Можно посмотреть… В кабинете, где сейчас второй класс занимается, висит общее фото её класса. Их учительница хранит фотографии всех своих выпусков, и тот третий «В» там есть.

– И отдельно Анино фото тоже есть, – добавила Танька Соколова. – Надо спросить у Натальи Петровны…

– А вот вас не спрашивают! – рявкнула Ольга Васильевна. – Заступники нашлись! Одна шайка. Поведение Золотовцевой меня давно уже настораживает. По-моему, пора вообще поставить вопрос о её пребывании в пионерской организации. Сегодня третьим уроком у нас классный час! Многие учителя уехали на конференцию, как вы уже знаете, поэтому ни математики, ни географии в шестом «Б» не будет. Только русский и литература, а потом все остаёмся в нашем кабинете. Попробуйте только сбежать с классного часа!

Во время двух своих уроков Ольга Васильевна решила устроить сочинение на тему «Событие в школьной жизни, которое меня возмутило». Видимо, надеялась, что все напишут об отвратительном поступке своей одноклассницы, порочащей память героини-пионерки. Ольга Васильевна любила, когда её подопечные всем коллективом осуждали чьё-то недостойное поведение. Как, впрочем, и Василина Ольгердовна, у которой Элька училась в начальной школе.

Одним из фирменных методов воспитания её первой учительницы было поставить провинившегося к доске перед классом и стыдить его, при этом собирая все его недостатки, вплоть до внешнего вида. Кому-то доставалось за растрёпанные волосы (ну а как они не растреплются после игры в ляпки во время перемены), кому-то за грязную обувь или оторванную пуговицу. Но самым мерзким на памяти Эльки был случай во втором классе, когда выглядела она как раз вполне прилично – в ляпки ещё не поиграли, на портфелях по ступенькам не покатались и не слазили на школьный чердак, откуда обычно возвращались в пыли и извёстке. Был всего-то второй урок, да ещё и понедельник, так что Элька оказалась на «позорном месте» в чистой форме с белоснежным воротничком и бантиками в аккуратно заплетённых косичках. Закончив возмущённую тираду, в которой Элька обвинялась в рисовании на промокашке во время урока и «молчании с тупым лицом» вместо ответа на вопрос, Василина Ольгердовна посетовала на то, как невыгодно Эля Золотовцева отличается от своей подруги Тони Лаковой. После этого, окинув Эльку презрительным взглядом, учительница сказала: «Мама старается, одевает её хорошо, а всё равно… Поставишь тут, так просто смотреть на неё стыдно! Иди на место». Элька вернулась к своей парте с таким чувством, будто её облили чем-то липким и грязным. После уроков она долго смотрела на себя, стоя перед большим зеркалом на первом этаже школы. И почти поверила, что людям, наверное, и впрямь неприятно смотреть на эту угрюмую, надутую девочку с таким тупым лицом. Хорошо, что её в тот же день успокоил Костя. Заверил, что лицо у неё не тупое и вообще совершенно нормальный вид, стыдиться точно нечего, просто у учительницы было плохое настроение.

Надо заметить, плохое настроение у Василины Ольгердовны было довольно часто. После того, как она выставила перед классом девочку-заику Олю Коноплянникову, та вообще перестала отвечать на уроках. И молчала полгода, до окончания начальной школы. Однажды, дежуря с Элькой в раздевалке, Оля призналась, что ей противно даже подниматься на четвёртый этаж, где они учились первые три года. Элька же, как ни странно, любила этот самый тёплый в школе, уютный этаж с жёлто-зелёными стенами и узорчатым линолеумом на полу. Теперь девочки из класса «Б» занимались на четвёртом в кабинете домоводства, от которого кабинет, где Василина Ольгердовна воспитывала следующее поколение учеников школы № 6, был далеко. Во всех смыслах далеко. Василина Ольгердовна больше не была тем, кто мог как-то повлиять на жизнь Эльки и испортить ей настроение. Теперь этим не менее успешно занимались другие.

Как позже выяснилось, об инциденте с портретом на школьной стене написали лишь девять из тридцати семи. Девять подлиз. Элька была уверена, что все прекрасно поняли, кого она нарисовала. Призрак Ани Боголюбовой был в «Шестёрке» притчей во языцех и героиней половины местных легенд. Не говоря уже о том, что самые страшные истории о пропавшей девочке сочиняла Золотовцева. Те, кто лицемерно осудил Эльку в том классном сочинении, просто страшно её не любили, зато любили выслуживаться перед учителями.

Элька вообще-то тоже написала об истории со злополучным портретом, но совсем не так, как девять подлиз. Она написала, что хотела сделать страшную картину, чтобы всем было интересно, а её обвиняют чёрт знает в чём, и её это возмущает. И ещё написала о презумпции невиновности, о которой ей недавно рассказывал Костя. Пока вина не доказана, никто не имеет права обвинять человека и уж тем более выносить приговор, так что, если её исключат из пионеров, то это будет несправедливо, вот только объяснять это учителям бесполезно. Большинству взрослых бесполезно что-либо объяснять, и, если она, Элька, когда вырастет, поймёт, что становится такой взрослой, какие они в большинстве своём, она покончит с собой. Или постарается уйти в один из тех миров, которые пронизывают наш, знакомый и привычный. Если они и не лучше нашего, то хотя бы будет интересно узнать, что там. Если попасть в один из таких миров можно, только став призраком, то она согласна. Это хорошая возможность познакомиться с теми, кого в нашем мире уже нет. Например, с дедушкой, которого убили на войне. Или с той же Аней Боголюбовой. Жаль, если она обиделась. Элька очень хотела бы объяснить ей, что вовсе не собиралась над ней посмеяться, а портрет этот она сегодня же закрасит, так что очень просит Аню больше не являться ей в окнах и зеркалах.

По правде говоря, Эльку не особенно волновало классное собрание. Не так, как волновало бы пару дней назад, когда в её жизнь ещё не вторгся призрак. Сегодня она впервые за последние три года снова стояла перед всем классом, как у позорного столба, но мучил её не стыд, а страх, причём отнюдь не страх вылететь из пионеров. Если бы её спросили, что она выберет – лишиться пионерского галстука или избавиться от призрака Ани, а так, чтобы и то и другое нельзя, она бы без колебаний выбрала второе. Наверное, она отчасти поэтому так спокойно сняла галстук и направилась к выходу, несмотря на летевшие в спину угрозы учительницы и возмущённые повизгивания Зои. Главное – закрасить портрет! И поскорее. Если выбегут за ней и попробуют помешать, она их самих краской измажет.

Выбежали только Асколов и Соколова. И то, когда она уже заканчивала закрашивать злополучную картину. А следом за ними из школы вышла девочка с копной рыжих кудрей, обрамлявших её веснушчатое лицо, словно огненное облако. Элька не знала её имени, знала только, что это новенькая из параллельного класса. А ещё она периодически обнаруживала, что эта девочка оказывается там же, где и она, и исподтишка за ней наблюдает. Без враждебности, без ехидства. Скорее, с симпатией. А, если видит, что Элька это заметила, краснеет – так, как это умеют только рыжие. Становится алее своего пионерского галстука. Глаза у девочки были голубые. Такие яркие, что издали напоминали два маленьких голубых фонарика.

Элька не знала, нарочно или случайно оказалась тут эта девочка сейчас. Наверное, всё-таки случайно. Она держала в руке портфель, значит, направлялась домой, а не просто вышла на школьный двор во время перемены.

– Это ты зря, Эль, – огорчился Сашка. – Здорово было…

– Мне надо было её закрасить, иначе…– Элька запнулась, размышляя, рассказывать о призраке или нет, и взгляд её случайно упал на ближайшее окно.

Сквозь мокрое стекло на неё опять смотрел череп с бантиками. Такое впечатление, что покойница была в школе и выглядывала в окно, издевательски улыбаясь. Впрочем, скелеты всегда широко улыбаются, и их истинное настроение чёрта с два угадаешь.

– Да не заморачивайся ты так, – сказала Танька. – Вряд ли они и впрямь собираются исключить тебя из пионеров. Думаю, просто пугают…

– Да плевать мне на это!

– По тебе не скажешь, – хмуро заметил Асколов. – На тебе лица нет, аж побелела вся.

– Это не из-за собрания. Всё гораздо хуже! Посмотрите вон на то окно.

– Ну, и что? – спросила Танька. – Посмотрела. Никто за нами не наблюдает. Ольга сказала, что закончим классный час, у нас, мол, ещё есть дела, а с Золотовцевой разговор будет отдельный. Классный час только сейчас закончился, и, если не хочешь никого из них видеть, лучше пойдём отсюда.

– И правда, пошли отсюда, – согласился Асколов. – Пошли в парк.

Покойница в окне продолжала смотреть на Эльку слепыми глазницами черепа. Портрет закрашен, но призрак не исчез.

По дороге в парк Энгельса Элька рассказала о призраке.

– Ни фига-а-, – протянула Танька со смесью восхищения и недоверия.

– Послушайте, это не игра! Я много чего навыдумывала про призрак и … вообще про всё, но сейчас я не придумываю. С тех пор, как я её нарисовала, она стала мне являться. Не всегда, но… В дождь и в туман в окне. Ещё два раза в зеркале. И сегодня появилась за окном во время этого дурацкого собрания, когда дождь пошёл. Я потому и спешила её закрасить, но она не исчезла. Она была в том окне, на которое я вам показывала. Считаете, я спятила?

– Знаешь, с художниками такое бывает, – авторитетно заявила Танька. – Потому что вы все очень… впечатлительные. У меня сестра на врача учится. На терапевта, но психиатрию им тоже читают. Галики бывают не только у сумасшедших. То есть слуховые галлюцинации – это уже всё, шиза, а зрительные иногда бывают просто у нервных, впечатлительных людей. Чаще из-за психологических нагрузок. Или от усталости, от неприятностей… Иногда от всего этого вместе.

– Устаю я не больше обычного, и неприятностей нет… Не было, до этого собрания. То есть до того, как кто-то сделал под моим граффити эту надпись. Но Аня стала появляться ещё вчера.

– Может, ты много о ней думаешь? – предположила Соколова, пристально глядя на Эльку своими серьёзными тёмно-карими глазами. Она считала, что всему можно найти объяснение. Если игра, то можно верить во что угодно и видеть призраков там, где их нет, а вот в жизни ничего просто так не происходит и любая проблема решаема, надо только найти причины её возникновения.

– Да не больше, чем раньше.

– Наверное, бабушка правду говорила… – покачала головой Танька. – Она верующая была и украдкой в церковь ходила. Ну а когда уже ходить не могла, молилась на картину Рафаэля с мадонной. Она в Большой Советской энциклопедии есть, эта картина, маленькая такая репродукция. Там статья про Рафаэля и одна его картина – «Мадонна с младенцем». Бабушка иногда просила меня достать энциклопедию из шкафа и принести ей. И молилась. Папу это страшно нервировало. Боялся, что кто-нибудь увидит, как его мама молится. Он же член партии, а тогда его как раз в обком пригласили… Но бабушка вскоре умерла. Последние дни энциклопедия рядом с её кроватью лежала, и я открывала её на нужной странице, когда бабушка просила… Она в конце уже ничего не говорила, просто показывала мне глазами на тумбочку, где книга лежала. А раньше, когда бабушка здоровее была, с ней интересно было поболтать. Например, она как-то сказала, что не надо пытаться проникнуть в тот мир, который… В загробный, короче. Это колдуны делают, но они слуги беса, а нормальный человек туда не суётся и живёт спокойно.

– Значит, я ненормальная.

– В хорошем смысле. Художники нормальными не бывают. К тому же бабушка нормальными считала только тех, кто верит в бога и живёт так, как он велел. Она нас любила, но, по-моему, считала… какими-то неправильными. Уверена, ей бы не понравились наши игры в призрака, и она сказала бы, что ты сама виновата. Заглянула в иной мир и вызвала призрак мёртвой. Вопрос теперь в том, как загнать его, то есть её, обратно. И думаю, ответ таков: сходить в церковь, попросить у бога прощения, что потревожила душу покойной и, для верности, поставить свечку за упокой Аниной души. Хочешь, мы вместе с тобой сходим в Ивановскую церковь? Только не сегодня, у меня в два кружок журналистики, не успею. К тому же я ещё статью не дописала на тему, которую нам дали. Хотела во время уроков дописать, но теперь уж лучше дома.

– А мне на тренировку надо, – вздохнул Сашка.

– Не больно-то ты любишь эту свою секцию, – сказала Элька, когда Соколова умчалась домой дописывать статью.

– Папаня в молодости горными лыжами занимался, а потом… здоровье подвело. Сказал, попробуй, может, понравится. Вот и пробую. Пока не распробовал. Может, зимой, когда начнём с гор кататься, понравится. Ладно, пока…

Оставшись одна, Элька устроилась в беседке, окружённой кустами акации, и достала из портфеля альбом для набросков. Преподаватель в художественной школе велел по возможности всегда иметь такой альбомчик при себе и делать каждый день хотя бы пару набросков. Где угодно – на улице, в классе, в магазине… Недавно на дом задали композицию «Осень в моём городе». Почему бы не нарисовать, к примеру, женщин с колясками на скамейке среди берёз и лип.

В парке Энгельса, где ученики «Шестёрки» в тёплое время года занимались физкультурой, сегодня было пусто, если не считать двух мамаш с колясками, которые болтали, не замечая, что их кто-то рисует. Вернее, пытается. Ничего не получалось. Преподаватель в художке говорил, что надо рисовать в любом настроении, даже очень плохом, и оно улучшится. Совет, может, и хороший, но Эльке не помогал. В плохом настроении у неё всё получалось плохо, а от этого настроение становилось ещё хуже. Она уже собиралась уходить, как вдруг заметила недалеко от беседки ту самую новенькую из параллельного класса, которая вышла из школы вслед за её приятелями. Девочка смотрела прямо на Эльку – немного смущенно, но решительно. Вот тут она явно оказалась неслучайно.

Глава 6. Девочка, которая не видит снов.

– Извини, – сказала новенькая, подойдя поближе. – Я шла за вами, потому что живу тут недалеко, и услышала… Я не подслушивала, то есть не хотела, но услышала, о чём вы говорите, и… В общем… Наверное, я знаю, как тебе помочь… Есть человек, который, наверняка, смог бы тебе помочь. Если она ещё жива, и…если ты захочешь такой помощи…

– Да я бы ни от какой не отказалась!

– Но это колдовство…

– Подумаешь! Иди сюда, что мы за километр друг от друга разговариваем… Как тебя зовут?

– Янка. Яна Солнцева. Я из шестого «В».

– Эля Золотовцева из шестого «Б».

– Я знаю…

Девочка села на скамейку примерно в метре от Эльки, как будто стесняясь сразу слишком уж сокращать дистанцию между ними. Она явно боялась показаться навязчивой, и совершенно напрасно. Элька поймала себя на том, что общество этой рыжей девочки ей приятно. Ей не хотелось, чтобы Яна Солнцева ушла. И не только потому, что оставаться в таком настроении одной совсем паршиво. Эльке не так уж и редко приходилось решать проблемы в одиночку. Особенно в последнее время. Мама часто была в командировках, у Кости появилась девушка, а друзья вдруг стали ужасно занятыми и вечно куда-то спешили. Да и были ли они друзьями? Они сблизились на почве Элькиных фантазий, а теперь у них появились другие интересы. Элька даже не была уверена, что завтра они вспомнят о своём обещании сходить с ней в Ивановскую церковь. Да ей и самой не хотелось их туда тащить. У Таньки отец в обкоме работает, и, если узнают, что его дочь ходит по церквям, у него могут быть неприятности. А Сашка… Поговаривали, что ребята смеются над ним из-за того, что он слишком много с девчонками общается. Может, он поэтому стал отдаляться, прикрываясь своей секцией?

В прошлом году у Эльки появились было подружки в художественной школе. Две Наташи – Полянина и Зотова. Они учились в школе № 21, которая находилась едва ли не рядом с Шестой, хотя относилась к соседнему микрорайону, где и жили обе Наташи. Жили в соседних домах и дружили с самого детства, как когда-то Элька с Ленкой Петровой. Поначалу Эльке казалось, что она наконец-то нашла подруг, они уже начинали ходить друг к другу в гости. Но вскоре Элька почувствовала себя в этой маленькой компании третьей лишней. Наташи всегда были друг за друга горой. Если одной из Наташ случалось поспорить с Элькой, вторая Наташа была на стороне первой, а на стороне Эльки никогда, будь она хоть тысячу раз права. Конфликты у неё возникали в основном с Наташей Поляниной – симпатичной и жутко избалованной девочкой, которая считала себя вправе высмеивать других, однако даже мысли не допускала, что кто-то может что-то не так сказать ей. Худенькая и неказистая Наташа Зотова была просто болезненно влюблена в Полянину и едва ли не пресмыкалась перед ней, так что в случае конфликта готова была порвать Эльку на кусочки, хотя ссору практически всегда провоцировала Полянина. Поскольку такие ситуации возникали всё чаще и чаще, Элька решила, что, как сказал любимый Костин поэт Омар Хайям, лучше быть одному, чем с кем попало. Именно так она и заявила Наташам после очередной ссоры. Сперва они не приняли это всерьёз и удивлялись, что Элька перестала устраиваться со своим планшетом рядом с ними, но постепенно с этим смирились, и было видно, что им вполне хватает друг друга. Мама, узнав о ссоре с Наташами, расстроилась куда больше самой Эльки. Только, мол, нашла подруг по интересам, да ещё и из хороших семей. Нельзя быть такой высокомерной и категоричной, друзья всегда ссорятся, а потом мирятся. Наверняка, и Наташи между собой ссорятся, как и все подруги... Да, Наташи иногда ссорились. Один раз поругались так, что чуть вся художественная школа не сбежалась. Причиной конфликта стали апельсины, которые Наташа Полянина с мамой и тётей увидели в витрине одного магазина на окраине города. Они возвращались из очередного похода в лес – семья Поляниных вела здоровый образ жизни и обожала вылазки на природу. Они бы прошли мимо этого магазина, если бы Наташе не бросилась в глаза целая гора апельсинов, золотисто сияющих сквозь пронизанное солнцем окно. Наташа Полянина обожала апельсины, и, если их завозили в какой-нибудь из ближайших магазинов, что случалось крайне редко, её родители были готовы выстоять любую очередь ради своей обожаемой принцессы. Папа Наташи Поляниной называл её исключительно принцессой. Разумеется, увидев целую гору апельсинов в практически пустом магазине, семейство устремилось туда. Но в магазин они не попали, потому что на входе охранник спросил у них документы. И не просто документы, а те, что давали право на покупки в специальных магазинах, где обслуживали только высших партийных работников. Поскольку Полянины таковыми не были, пришлось им уйти не солоно хлебавши. А вот папа Наташи Зотовой работал в обкоме, так что апельсины в их доме не переводились. И красная икра, и сырокопчёная колбаса, и печень трески, и… В общем, всё то, что советские граждане, не работающие в обкомах и райкомах, видели крайне редко и ещё реже ели. Полянина и раньше это знала, но тот случай, когда ей и её близким доступно объяснили, что гора золотистых плодов, как и всё прочее в этом магазине, не для таких, как они, её просто взбесил. «Почему только обкомовские могут есть апельсины? – кричала Полянина, когда Элька в тот день вошла в класс, уставленный планшетами, к которым были кнопками приколоты листы с незаконченным натюрмортом: кувшин, яблоко и, как в насмешку, апельсин, правда, не настоящий, а восковый. – Мы-то чем хуже?!» – «Ну а я-то тут причём?» – растерянно бубнила Зотова. Они дулись друг на друга целый день, однако назавтра уже болтали как ни в чём ни бывало. Элька знала, что, если бы она так наехала на Зотову, та бы разозлилась по-настоящему и дело могло дойти до потасовки. Поляниной же она была готова простить всё. Нет, не нужны были Эльке принцесса Полянина с её верной рабой Зотовой. Порвав с ними, она ни минуты не расстраивалась. В конце концов, она не была с ними так близка, как когда-то с Ленкой Петровой или Тоней Лаковой. Теперь одна живёт где-то в новом доме на другом конце города, а вторая всё на той же улице в ста метрах от Эльки и даже ходит в один с ней класс, но кажется, что она сейчас так же далеко, как и Петрова. Элька слышала, что родители собираются перевести Тоню в другую школу, с математическим уклоном. Или со следующего класса, или уже с новой четверти. Эльке было всё равно. Зато сегодня, глядя на сидящую рядом красную от смущения рыжеволосую девочку, она вдруг поняла, что все неприятности кажутся не такими уж и страшными. И даже призрак отступил. Может, скоро он совсем исчезнет. Сейчас Янка скажет, что для этого надо сделать. А если это и не поможет, вдвоём они придумают что-нибудь ещё.

– Мы тут и раньше жили, сразу за парком, на Энгельса, но недолго. Переехали сюда с Чернышевского, даже в эту школу меня записали, а потом родителям дали квартиру на Уралмаше и мы уехали туда. Ну а этим летом бабушка умерла, и мы с мамой вернулись сюда. В ту квартиру, где раньше жили… Но это неважно. Я вот о чём хочу рассказать. Есть такие люди, чаще бабки старые, которые знают всякие заговоры, лечат, снимают порчу… Та, что мне помогла, – потомственная ведунья. У них в роду какие-то тайные знания передавались от старших к младшим. Почти в каждом поколении ведунья была, и она выбирала из дочерей или внучек ту, кому можно передать свои знания. Всё это прекратилось при советской власти, хотя и не сразу. Антонину Ивановну её бабка-колдунья выбрала, чтобы сделать своей преемницей, а тут бац – революция, Антонину в пионерки приняли. Но ей всё равно хотелось научиться тому, что бабка знала, и она упросила её поделиться своими знаниями. Та долго отказывалась учить «комуниску», но потом согласилась при условии, что та во время таких уроков будет убирать галстук в сундук и произносить при этом какое-то заклинание… В общем, чтобы он не мешал.

– А чем бы он помешал-то? Кусок ткани…

– Ну… Это ведь вроде как другая вера. Пионеры не должны верить в бога и всяких там духов. Как говорил мой дед, смешно верить в то, чего нет. Мы должны верить в коммунизм…

– Которого тоже нет.

– Да, но, если его построят, все это увидят, а бога… Кто его видел? Говорят, какие-то пророки да святые, но сейчас этому мало кто верит. Типа, откуда нам знать, что им не показалось? Они так верили в бога, так мечтали его видеть… Ну и, в конце концов, просто увидели то, что хотели. Считается, что и призраки кажутся тем, кто во всё это верит…

– Мне не кажется!

– Да я знаю. Думаю, и пророки не врали, и не могли же они все быть психами, которым мерещится… А насчёт галстука, октябрятского и комсомольского значка, так это ведь что-то вроде крестика у верующих. Поэтому, если молишься или обращаешься к каким-то ещё сверхъестественным существам, он может помешать. Кстати, колдовство христианам запрещали. Но некоторые всё равно занимались магией. Когда молитвы богу не помогали, люди решались к колдуну или колдунье пойти. К примеру, близкий человек болеет и вот-вот умрёт, а никакие молитвы не спасают. Тогда и шли к колдунам и знахарям. И сейчас ходят. Тайком. В том числе те, кто ни в бога, ни в чёрта не верит. Вот так и мама моя к бабке Антонине пошла. Из-за меня.

Янка смущенно помолчала.

– Ты была при смерти?

– Да нет… Дело в том, что, когда мне было лет шесть, меня почти каждую ночь мучил один и тот же кошмар. Кирпичный дом с тёмными окнами. А когда в одном из них загорался свет, кто-то умирал. Я этого не видела, но знала. Я каждую ночь оказывалась перед этим домом и надеялась, что ни одно окно не загорится, но в каком-нибудь обязательно появлялся жёлтый свет, и я думала, что сейчас кто-то умрёт. Может, даже мама или бабушка… Или я сама. Я кричала и просыпалась. И больше уже не могла уснуть до самого утра.

– «В соседнем доме окна жолты…» – пробормотала Элька.

– Что?

– Это из стихотворения Блока… Оно тоже зловещее и немного похоже на твой сон. Там тоже кто-то невидимый и… злой в доме с жёлтыми окнами.

Этим летом сборник Александра Блока из серии «Всемирная литература» переехал из маминого книжного шкафа на этажерку в Элькиной комнате. Она так часто читала его стихи, что многие сами собой запомнились. Особенно стихи о городе. О Прекрасной Даме ей не очень нравились и совершенно разонравились, когда она увидела портрет той, кого Блок считал Прекрасной Дамой. И что он в ней нашёл? А вот Блоковский Петербург в какой-то момент совершенно завладел Элькиным воображением. Разумеется, это был не Свердловск, но она считала, что любой город – это целый мир, вернее, место пересечения разных миров, в том числе потустороннего. Блок это знал. Он видел разные миры, не только тот, который видели все. Это страшно – так много видеть, но поэты умеют превращать свои страхи и боль в стихи. Элька не умела, поэтому гостья из иного мира её пугала, и хотелось поскорее от неё избавиться.

– А этот дом был похож на какой-нибудь настоящий дом? Ну, на тот, который ты где-то видела.

– Похож. Мы в таком жили, а потом переехали в такой же напротив. Там, на Чернышевского, таких домов несколько. Мы сперва в одном квартиру снимали, потом с хозяйкой разругались и переехали в дом напротив. Эта квартира лучше была, а хозяйка в другом месте жила и нам не мешала. Мы ждали, когда папе на работе квартиру дадут. А к бабушке на Энгельса переехали в основном из-за меня. Чтобы я не видела тот кирпичный дом, похожий на дом из моих снов. Хотя, конечно, не только поэтому переехали. Там квартира неблагоустроенная была, приходилось таскать воду из колонки, да ещё на второй этаж, печь дровами топить. Вот и решили, что лучше дождаться новой квартиры, живя у бабушки. Она нас звала, хотела, чтобы дочь и внучка, то есть я, были поближе. Родители надеялись, что после переезда этот сон перестанет мне сниться, но это не прекратилось. Родители со мной замучились, вообще из-за меня сон потеряли. Папа сердился. Утром на работу, а я спать не даю. Наша соседка по лестничной площадке как-то разговорилась с бабушкой и посоветовала отвести меня к Антонине Ивановне Беловой. Она-то и рассказала про неё, сама бабка Антонина нам про свою жизнь ничего не говорила. Соседка дала адрес. Сказала, что эта бабка порчу снимает. Папа говорил, что это никакая не порча, а детская блажь, которая скоро пройдёт, но моя блажь не проходила, так что мама всё же решила отвести меня к Антонине Ивановне. А бабушка вообще считала, что порчу на меня навела отцовская зазноба. Хотела извести его ребёнка, чтобы он от мамы к ней ушёл. Но он всё равно потом ушёл, хоть я и перестала видеть кошмары, так что... Антонина эта рядом с Ивановским кладбищем жила. Я даже название улицы запомнила – Заболотная. Она жила с сестрой или какой-то другой родственницей, но ту я не видела. В доме было полутемно и странно пахло. Я поначалу даже испугалась, но эта бабка заговорила со мной, и у меня сразу страх прошёл. Я уже плохо помню, что она делала, то есть помню не всё. Посадила меня перед зеркалом, что-то бормотала, потом какое-то блюдце над моей головой носила, разожгла печку и в огонь соль кинула, и такая вспышка была сильная, а она что-то запела… В итоге я отключилась и уснула. А когда проснулась, она сказала, что больше мне ничего не будет сниться. И с тех пор не снится. Ничего.

Яна Солнцева вздохнула, как будто бы с сожалением.

– Значит, ты стала спать спокойно?

– Да. Но дело в том, что мне с тех пор вообще ничего не снится. Ни-че-го! Слышу, как некоторые иногда сны свои рассказывают, и даже завидно становится. Я как-то спросила у мамы, почему эта знахарка вообще лишила меня снов, вместо того, чтобы лишить только того, плохого. Мама сказала, что иначе было нельзя. Или так, или всё остаётся по-прежнему. Может, тот кошмар со временем и перестал бы меня мучить, но нам всем уже надоели бессонные ночи, так что она нам всё-таки помогла. Как сумела. Мама сказала, что она предупредила, как будет, а больше, мол, ничего сделать не может. От денег отказалась, но мама ей потом подарок сделала. Знаешь, наверное, я совсем дура, но я тебе немного завидую. Ты видишь то, чего не могут видеть другие…

– Это только кажется, что интересно, а если увидишь…

– Это понятно, но досадно, что я такая… не способная увидеть что-то необычное. Даже интересный сон.

– Ну так, может, сны ещё вернутся.

– Это вряд ли. Я же заговорённая. Это как заколдованная… Заколдованная прынцесса! – Янка невесело усмехнулась. – Ничего не изменится, если не расколдовать. Если не найдётся кто-то вроде бабки Антонины, способный свести её заговор на нет. Она как бы… Понимаешь, она словно бы какую-то дверь для меня закрыла.

– Дверь в царство снов.

– Именно! Ты читала итальянскую сказку «Сны Гуальтьеро»?

– Да. Мама два года назад купила книгу «Три апельсина». Сборник итальянских сказок…

– Моя тоже такую купила, тогда же. Многие считают это ерундой, но ведь сказка про то, что случилось со мной и может случиться с любым человеком. Если его мучают плохие сны, единственным способом от них избавиться может быть только такой: закрыть ему дверь в страну снов…

– С Гуальтьеро немного иначе было. Сперва ему позволили забирать из снов то, что ему понравится, потом стали посылать только хорошие сны. А уже потом, когда он нарушил договор с королём страны сновидений, ему вообще закрыли туда доступ…

– Я помню. Наверное, в сказке всё приукрашено и допридумано, а на самом деле решение одно – вообще закрыть эту дверь. Всамделишные, несказочные колдуны и знахари это умеют, а вот выносить из снов драгоценности, выводить оттуда коней и красивых девушек… Это уж чистая выдумка, такого на самом деле быть не может.

– Да кто его знает… Я всегда считала, что призраков видеть нельзя, что это только в страшных сказках бывает, а теперь со мной вот что творится. А ты надеешься, что, если мы найдём эту Антонину, она сможет вернуть тебе сны?

– Нет. Она не сможет. Если она просила закрыть для меня эту дверь, то попросить снова открыть... Это будет неправильно, и те, кого она просила закрыть дверь, только рассердятся. Об этом должен попросить кто-то другой. Так сказала та соседка, которая когда-то познакомила маму и бабушку с Антониной Ивановной. Недавно я спросила соседку, видится ли она с Антониной, но она как-то странно отреагировала. Проворчала, что уже много лет её не видела, и до неё доносилось через знакомых, что та вообще умерла. Спросила, зачем она мне, а, когда я сказала, что хотела бы попытаться вернуть себе сны, соседка заверила меня, что для этого надо искать другую знахарку. Нельзя, мол, кому-то одному просить духов сперва что-то забрать, а потом отдать обратно. Знаешь, я не уверена, что Антонина и впрямь умерла, соседка же не точно сказала, а типа слышала. Значит, тебе она помочь, наверное, сможет. А если умерла, так она же с какой-то родственницей жила, вроде, с племянницей. И можно будет у той спросить, не знает ли она какую-нибудь ведунью вроде своей тёти. Эти бабки обычно друг друга знают, так что лучше всего искать их через родню… Ты не думай, что я только из-за этого с тобой познакомиться хотела, чтобы не одной колдунью искать. Я и так хотела с тобой познакомиться, как только тебя увидела…

– Я ничего такого и не думаю. Зато думаю, что вдвоём искать лучше, чем в одиночку.

– А можно прямо сегодня съездить в церковь и сделать так, как сказала твоя подружка. Поставить свечку за упокой души той девочки и попросить у бога прощения, что потревожила её душу. Может, тебе никакие колдуньи и не понадобятся. Я могу с тобой туда съездить… Если хочешь.

– Конечно, хочу! – обрадовалась Элька. – А тебя дома не хватятся?

– С чего бы? Уроки сегодня закончились рано. Вернёмся домой так, как если бы были все пять уроков. Я обычно звоню маме, когда из школы прихожу, но, если задержимся, позвоню из какого-нибудь автомата, у меня полно двушек.

– Меня-то точно не хватятся, – сказала Элька. – Мама с коллегами сегодня после работы в ресторан идут, у них там кто-то диссертацию защитил, и они отмечать будут. Она ещё вечером сказала, что мне поесть после школы.... Думаю, мы быстро съездим. Остановка троллейбуса за углом, а до церкви ехать минут десять.

– Ты что, часто туда ездишь? – поинтересовалась Янка и тут же смутилась. Наверное, подумала, что этот вопрос может обидеть Эльку.

– Да нет, просто мы с мамой в ту сторону к знакомым ездим, они через остановку от церкви живут. То есть от стадиона. Он напротив церкви, а остановка называется «Центральный стадион». А вообще, было время, когда я довольно часто бывала в этой церкви. Меня туда бабушка водила. И в церковь, и на кладбище. У нас там родня: мои прадед, прабабка, одна из их дочерей и внучка. С бабушкой мы там часто бывали, а маме всё некогда. Думаю, она сможет найти их могилы, а я не помню, я маленькая была, когда мы с бабушкой туда ездили. Она уже лет шесть как умерла. Только вот похоронили её на другом кладбище, на Сибирском. На Ивановском тогда как назло запрещали хоронить, его вообще сносить собирались. Но в городе многие возмутились, и сносить не стали. А года три назад даже разрешили подхоранивать урны в могилы родственников.

– А твоя бабушка…Она там молилась, в церкви?

– Я не видела. Или не помню. Наверное, при мне не молилась. Она же знала, что я должна буду стать октябрёнком, потом пионеркой… Слушай, а ведь если нас там кто-то знакомый увидит и расскажет в школе... Мне бы не хотелось втягивать тебя в неприятности…

– Да ерунда всё это. Мы в деревне с девчонками часто бегали в местную церковь, и ничего. И поп не ругался, хотя мы без платков были. А в Ивановской я тоже была один раз. С мамой. Она решила поставить свечку бабушке, за упокой… Там некоторые иконы висят в полутёмных закутках, а перед ними подставки со свечами. Мы быстро свечку поставим, и ты тихонько скажешь то, что надо. Уверена, никто и внимания на нас не обратит.

Глава 7. Кладбищенская старуха и её подопечная.

И правда, никто не обратил на них внимания, да и некому было. Церковь оказалась почти пустая. Элька с Янкой торопливо купили дешёвую свечку в киоске у входа и поставили её перед иконой богоматери с младенцем, висевшей в углу за широкой колонной. Решили, что так даже лучше – если попросить не только Иисуса, но и его мать. Янка деликатно отошла, пока Элька шёпотом беседовала с иконой, на которой была изображена грустная длиннолицая женщина, прижимающая к себе такого же грустного младенца. Эльке казалось, что они оба смотрят на неё с упрёком и даже как-то недоверчиво.

Церковный двор тоже пустовал, только у самых ворот сидели двое – старушка с коричневым от загара лицом, торгующая искусственными цветами, и некто молодой непонятного пола, издали сверливший девочек пристальным взглядом тёмных глаз. Несмотря на почти летнюю жару, этот человек был одет в длинный болоньевый плащ.

Вскоре, однако, выяснилось, что затишье тут ненадолго. К воротам церкви подъехали два автобуса и грузовик с открытым кузовом. Через несколько минут двор заполонили люди, одетые в тёмное. Элька заметила, что преобладает молодёжь, наверное, даже школьники из старших классов: заплаканные девчонки, хмурые парни. Из автобусов начали выносить венки, а когда откинули задний борт грузовика, девочки увидели гроб, обитый ярко-голубым бархатом.

– Похороны, – поёжилась Янка. – Отпевать кого-то привезли… Пошли отсюда.

Элька не возражала. Но всё же решила по-быстрому показать своей новой знакомой могилы лётчиков, которые находились почти у самой церкви. Вместо памятников на них были установлены винты самолётов. Бабушка иногда приносила лётчикам цветы. В конце войны она работала санитаркой в военном госпитале, расположенном недалеко от церкви. Раненые лётчики поступали туда с фронта, в основном с тяжёлыми ожогами. Многие умирали, и некоторых похоронили здесь, возле церкви. Поговаривали, что захоронения всех участников войны хотят перенести на другое кладбище и сделать там мемориал. Косте эта идея не нравилась. Он как-то сказал, что небесное воинство имеет полное право лежать здесь, у храма.

Девочки прошлись по центральной аллее, рассматривая старинные надгробия – в основном артистов и учёных. Хотели дойти до памятника Бажову, но неожиданно ливанул дождь. Пришлось спрятаться под крышей полуразрушенного склепа, возле которого на высоком постаменте красовалась фигура ангела, слишком чистая и целая по сравнению с постройкой. Элька слышала, что некоторые, кому разрешили подхоронить урны в старые семейные могилы, занялись обустройством этих могил и даже поставили новые надгробия. Этот ангел был сделан довольно топорно. Элька хотела ехидно пройтись по бездарной статуе, но слова застряли у неё в горле. На грани мокрого от дождя, блестящего, как зеркало, мраморного постамента она увидела то, что надеялась больше не увидеть. Призрак мёртвой девочки словно смотрел на неё из чужой могилы. Своей у Ани Боголюбовой не было.

– Что? – встревожилась Янка. – Ты опять её видишь?

– Да… Не помогло. Бог ведь знает, что я в него не верю. И богоматерь тоже. Вот и не хотят выполнять мои просьбы.

– Если ты так про них говоришь, значит, веришь, что они есть.

– Да, но… Я же никогда им не молилась. Это как знаешь… Не разговаривал с кем-то, нос воротил, а потом что-то понадобилось – и приходишь просить.

– Правду говоришь, – прозвучал рядом тихий голос.

Вздрогнув от неожиданности, девочки огляделись.

– За всё надо платить, – существо в мокром болоньевом плаще смотрело на них, сидя на сломанной скамейке возле соседней могилы. Теперь, при ближайшем рассмотрении, Элька поняла, что это девушка, и довольно симпатичная, хотя парень из неё тоже получился бы ничего. Причёска у неё была такая, как будто ей хотели сделать модную сейчас стрижку «паж», но получилось, скорее «под горшок». – Я знала, что будет дождь, и надела плащ. Он у меня почти новый… Если дадите бабуле на пряники, она поможет. Сколько у вас денег?

– А ты кто? – хмуро спросила Элька. Она злилась, потому что незнакомка её здорово испугала. – И кто твоя бабушка.

– Она та, кто вам нужен, – ухмыльнулась девица. – Я сразу поняла, как только вас увидела. Ты ведь знаешь мою бабушку, просто не помнишь. Ты правильно пришла. Не помнишь, но знаешь!

Незнакомка ткнула пальцем в Эльку, и у той мороз пробежал по спине.

– Так сколько у вас денег?

Янка деловито полезла в карман:

– У меня сорок копеек и ещё три двушки, но двушки мне нужны. А у тебя?

– Что? А… Сейчас…

Достав из портфеля маленький кошелёк, Элька насчитала пятьдесят пять копеек, которые собиралась в ближайшие пару дней потратить на мороженое и молочный коктейль.

– Целый килограмм пряников! – обрадовалась незнакомка. – И на конфетки хватит…

– Лидушка, опять попрошайничаешь! – это уже произнесла непонятно откуда взявшаяся старуха с коричневым от загара лицом, которое казалось ещё темнее из-за низко повязанного белого платка. Одета она была в вязаную кофту поверх ситцевого платья, а в руке держала корзинку с бумажными цветами.

Этих двоих девочки недавно видели у церковных ворот. Как они тут оказались? Следили за ними?

– Мы живём тут поблизости, – сказала старуха, словно догадавшись, о чём подумала Элька. – Всегда этой дорожкой ходим. Вы Лидушку не бойтесь. Она попрошайка, но никого не обидит.

– Бабуля, они тебя ищут, – заявила Лидушка. – Пришли в церковь, а самим совсем другое надо. Ведь так?

Она подмигнула Эльке, и у той снова по спине холодок пробежал.

– Скажите, пожалуйста, а вы порчу не снимаете? – вежливо спросила Янка. – Ну или что-нибудь в этом роде. Нам действительно нужен такой человек.

– Я, девки, мало что могу, – вздохнула старуха. – Вот Гряня вам бы точно помогла, но её уж три года, как Господь прибрал.

– Граня… – растерянно повторила Элька.

– Я же говорю, она знает! – Лидушка прямо затанцевала от радости, разбрызгивая вокруг себя грязь. – Девочке надо помочь. Дайте нам на пряники, и бабушка…

– Подожди! – строго оборвала её старуха. – Нельзя за это просить. Сами дадут, если захотят отблагодарить. Да и смогу ли я что сделать… Я ведь не Граня. Что за проблема-то?

– Призрак, – глядя в землю, сказала Элька. – Мёртвая девочка из нашей школы. Я нарисовала её на стене в виде скелета, и она мне теперь является.

– Она и сейчас здесь, – Лидушка показала на мокрый постамент, с которого по-прежнему таращился череп.

– Ты её тоже видишь? – спросила Элька.

– Она много чего видит, – ответила вместо Лидушки старуха. – Пошли, девочки, к нам домой. Там всё расскажете, и я подумаю, смогу ли помочь. Мы тут близко живём… Вот и дождик кончился!

Элька посмотрела на часы – они показывали полдень, потом на Янку. Та с готовностью кивнула.

Осеннее кладбище было красивым, особенно сейчас, когда капли недавнего дождя сверкали на золотых листьях и мокрых металлических крестах. Даже мёртвые цветы на могилах как будто бы на время ожили и сияли яркими красками.

Дом старухи оказался сразу за кладбищем, рядом с покосившимся забором, утопающим в порыжелой осенней траве, как и вся эта узкая улочка с деревянными развалюхами, которые едва виднелись среди кустов и бурьяна. Элька подумала, что вот-вот сейчас из зарослей выглянет старый карлик. Или они умерли, как и баба Граня? Ушли вслед за своей госпожой… Богини, имеющие власть над жизнью и смертью, не умирают, но сейчас богов нет. Не в этом мире. Наверное, баба Граня ушла в другой. Возможно, оттуда она сейчас их видит. Элька всегда знала, что это место, где стоит дом Кладбищенских старух, – особое, но ей казалось, что оно осталось где-то в другой жизни. В той, где реальность была чередой ярких картин и лиц, быстро исчезающих из памяти и внезапно появляющихся снова. Той, где она видела сон и знала, что это сон, другой мир, в котором всё происходит не так, как на самом деле, и вообще может произойти что угодно. Где из-за кустов может выглянуть карлик и тут же скрыться.

– Вы баба Маня? – робко спросила она.

– А ты откуда меня знаешь?

– Я бывала у вас лет семь назад. С бабушкой…

– А-а, Полина внучка? Так выросла, что уже и не узнать.

– У вас тут живут… карлики?

– Кто?

– Ну… Мне тогда казалось, что тут были люди вроде карликов. Я их полностью не видела, только лица. Они из кустов выглядывали.

– Ах вон ты о ком! Тут раньше двое инвалидов жили. В заброшенных домах прятались.

– От кого прятались?

– Боялись, что их поймают и отправят куда-нибудь в Сибирь или на далёкий остров. После войны ж много инвалидов вернулось – без ног, без рук… В пятидесятые их стали собирать и увозить из города в специальные такие санатории и интернаты. Вроде как лечиться, а на самом деле, чтобы не портили настроение своим видом и недовольством. Пенсии у них крошечные были, так они милостыню просили. А ещё правительство ругали. За то, что с ними, участниками войны, так поступают – ни квартир, ни денег. А санатории эти были такие, что никто в них жить не хотел, больше на тюрьмы похожи. Вот инвалиды и прятались от милиции, чтобы их не поймали и не вывезли из города. На нашей улицы несколько заброшенных домов стояло, и в одном двое таких фронтовиков жили. Оба безногие, родни у них не было. Побираться боялись – их бы тут же сцапали. Промышляли тем, что всякую мелочь делали и продавали через знакомых. Валенки катали. Один, Васенька его звали, фигурки деревянные вырезал да браслетики всякие из коры. Мы с Граней помогали им, носили иногда чего поесть, а они нам чинили что-нибудь в дому. Теперь уж померли оба. Вася года три назад. Он нам всем браслетики подарил, сказал, что удачу принесут. Вася этот из наших мест, вырос тут и всегда что-то мастерил, а браслеты ещё в юности делал. Говорил, что это обереги. Его мама, Царствие Небесное, ведунья была. Тут все девчонки просили Васю сделать браслетик-оберег. Он и потом их делал. Один так и остался ничейный. Я хотела внучатой племяннице дать, когда она последний раз приезжала, а ей не понравился. Говорит, не хватало ещё такое уродство носить. Покажу вам, до сих пор в комоде лежит. Может, ты тогда Васю и видела. Теперь их уже не ловят и не отправляют никуда, но страх-то остался. Так до старости и прожили, прячась от всех.

– Но это же… – Янка от возмущения стала красная, как помидор. – Это же несправедливо! Они ведь покалечились, потому что воевали ради нас. Другие, значит, радовались жизни, гуляли в парках, в кино ходили, а они в заброшенных домах сидели!

Эльке тоже было не по себе. И в школе, и по телевизору, да вообще везде говорили об уважении к участникам войны. Каждый год в мае в школу приходили ветераны, рассказывали о том, как воевали. Их поздравляли, дарили цветы. В прошлом году Элькино звено провожало одного деда до самого дома, он аж прослезился. А тут покалеченные солдаты, может, даже герои, годами жили среди развалин, как бездомные собаки.

– Кто ж спорит, золотце, – покачала головой баба Маня. – Несправедливого столько, что всего не перечесть. Отмаялись они. Уверена, Господь их вознаградил, уж коли люди не смогли. Пошли в дом. Осторожно, в сенках-то темно…

– А вы случайно не знаете Антонину Ивановну Белову? – спросила Янка. – Она на Заболотной жила. Это ведь где-то рядом?

– Да, была такая, жила с племянницей инвалидкой. С ней больше Граня зналась, они ровесницы были. Я-то много моложе. Померла Антонина скоро после Грани. Племянницу какая-то родня к себе взяла, слава Богу. На Заболотной уж года два никто не живёт, посносили всё. Что-то строить собираются… Лидушка, иди поставь чайник, раз у нас сегодня старые знакомые.

В прихожей стояли две большие корзины с искусственными цветами и прислонённые к стенам венки, а под самым потолком, низким и тёмным от копоти, висела на гвозде целая связка маленьких веночков из белых роз. Не для могилы, а такие, что надевают на голову.

Элька была в этом доме в пятилетнем возрасте и не удивилась бы, если бы ничего не помнила об этом месте, но, как ни странно, не помнила она только его обитательниц. Обе старухи остались в памяти как какие-то смутные, безликие тени, а вот улица и сам домик запомнились неплохо. И даже кое-что из обстановки. Икона в углу, чуть выше тусклых, серо-коричневых фотографий, круглый стол, застланный клеёнкой, на которой еле угадывались узоры, облупившаяся голубая краска на подоконнике и тюлевые занавески. Теперь всё было так же, только краска почти совсем облезла, и подоконник казался грязно-коричневым, а клеёнка на столе выцвела настолько, что из узоров теперь проступал лишь большой цветок посередине. Прямо на него Лидушка поставила тарелку с печеньем, а рядом сахарницу. Потом, что-то мурлыкая себе под нос, скрылась за тёмными занавесками. В просвете между ними виднелась часть маленькой кухни: некрашеный деревянный стол, плитка на табурете, полки с посудой вдоль обшарпанной стены. Лидушка поставила чайник и стала снимать с полки чашки. Действовала она ловко и уверенно. Скинув ещё в прихожей плащ, она оказалась в ситцевом платье и длинных трикотажных штанах – вроде тех, какие школьники надевают на физкультуру вместе с такими же свитерами.

Вся мебель в доме была не просто старой. Казалось, её подобрали на свалке, куда выносят ненужные вещи. Венские стулья выгорели так, словно долго находились на солнце, железная кровать потемнела от ржавчины, зато гору подушек на ней украшала узорчатый тюль. У другой стены стоял продавленный диван, затёртый до блеска и давно утративший не только первоначальный цвет, но и даже намёк на таковой.

– Садитесь сразу за стол, – распорядилась баба Маня. – Лидушка сейчас быстро чай сообразит. Вы уж не побрезгуйте. Живём мы бедно, но грязи у нас нет.

Элька и сама заметила, что, при всей убогости обстановки, в домике чисто.

– Пенсия крохотная. Ладно ещё, цветочки да веночки копейку приносят. Лидушка красиво венки делает, всем нравится.

Венки в прихожей действительно были красивые. Элька подумала, что преподаватель живописи в художественной школе похвалил бы цветовую гамму каждого из них.

– Люди хорошо берут наши венки, знают же, что у нас дешевле, чем на рынке.

– А Лиду… Лиде ведь тоже пенсия полагается, – сказала Элька. Сосед Дмитрий Палыч говорил, что его дочка с синдромом Дауна получает пенсию по инвалидности. У Лидушки недуг был другой, но явно из той же серии.

– Полагаться-то полагается, да вот только эту пенсию её мамаша со своими хахалями пропивают. Лидушка сбежала от них, но по закону-то её опекунша мать. Она и деньги за дочку получает. Рада, что та с ней не живёт, всё на водку можно тратить.

– А почему бы вам опекунство не оформить? – спросила Янка. – Если уж Лида с вами живёт.

– Бог с тобой, деточка. Кто ж позволит оформить опекунство одинокой старухе с пенсией тридцать рублей, тем более что я ей не родня. Лучше и не пытаться, а то… У матери её заберут, мне не отдадут и отправят в интернат для таких вот… Не приведи Господь! Она там не сможет. Лучше уж так и будем жить потихоньку. Всем ведь плевать, что она не у себя дома живёт, а здесь.

Лидушка вошла в комнату с чайником и треснутой фарфоровой вазочкой, наполненной земляничным вареньем. Девица вырядилась в белый халат – вроде тех, что носят врачи, а на голову нацепила венок из белых роз.

– Я как невеста! – Лидушка покрутилась по комнате. – Когда умру, меня похоронят, как невесту. Всех девушек так хоронят…

– Бог с тобой, золотце! – перебила старуха. – Рано тебе помирать.

– Да, ещё рано, – согласилась Лидушка. – Я ещё побуду с тобой. А потом ты купишь мне платье, как у невесты. Настоящее. Это же не настоящее…

Она провела рукой по старому белому халату, висевшему на ней, как на вешалке.

– Это нам в церкви дали, – пояснила баба Маня. – У них такие халаты для тех, кто креститься приходит, а рубашки белой нет. Люди же нонче не знают, как надо по правилам… Ну а этот прохудился, и сестра Фотинья нам отдала. Она завхоз у них… Я зашила и вот, сгодился.

– А её я совсем не помню, – Элька кивнула в сторону кухни, куда снова отлучилась Лидушка.

– Она у нас пять лет назад появилась, – ответила баба Маня, разливая по чашкам густо заваренный чай. – Граня говорила, эта девочка видит то, что даже она сама не видит, но учить её не стала. Тут головка крепкая нужна, а Лидушка… Она, бывает, сама что-то скажет, а спрашивать её не надо.

– Так странно, – сказала Элька. – Мы искали Антонину Ивановну, а про вас даже не знали, что вы тоже ворожить умеете. И встретились с вами.

- Ну, стало быть, так и должно было случиться. Значит, именно я и была вам нужна. Лучше бы Граня, но раз уж нет её с нами… Расскажите, в чём ваша беда. У одной призрак мёртвой, это я уже поняла. А у тебя, солнышко рыжее?

– Антонина Ивановна с Заболотной вылечила меня от кошмарных снов, – ответила Янка. – А я совсем перестала видеть сны. Вообще перестала. Даже хорошие не вижу.

– И ты хочешь снова видеть сны?

– Ну да…

– Я расскажу тебе, что для этого надо, и сделаешь сама, дома. Это нетрудно, хотя не знаю, будет с этого толк или нет. Граня бы помогла, у неё сила была, а я… Когда получится что, а когда и нет. Только вот… Тут ведь, девонька, всего не предусмотришь. Сны могут всякие вернуться – и хорошие, и плохие.

– Я согласна. Я уже не маленькая, чтобы не спать из-за плохого сна. Всем плохие иногда снятся.

– Ну тогда вот что сделай, солнышко. Возьми зеркало, лучше новое, а, если старое, то хорошенько его вымой. Положи под подушку и каждый раз перед сном повторяй: «Чистое зеркало, пошли мне сны, такие же чистые и ясные, как ты само. Аминь». И зеркало это никому не показывай. И так несколько дней. Если ничего не изменится, боюсь, не знаю, как ещё помочь.

– Ладно, попробую, – кивнула Янка. – Но моя проблема – ерунда по сравнению с её. Если бы меня покойник доставал, я бы уже давно спятила.

– Хорошо, – подумав, сказала баба Маня. – Попробую провести обряд, как Граня делала.

– Да, бабуля, – поддержала её Лидушка. – Девочке надо помочь.

– Но на это время надо. У вас часок будет? – спросила старуха.

– Будет, – обрадовалась Элька.

– Тогда за дело! Как ту девочку звали и от чего она умерла?

– Аня Боголюбова. А как умерла, никто не знает. Она пропала больше года назад. Её не нашли, но все считают, что она умерла. Иначе куда бы она делась?

– Умерла, умерла, – пробормотала Лидушка. – Умерла и потерялась.

– Лидушка, милая, как уберёшь со стола, неси сюда все зеркала и свечи. Двенадцать наберётся?

Когда закончили с чаепитием и уборкой, Лидушка принесла откуда-то, наверное, из чулана, связку свечей. Потом несколько раз ходила за зеркалами. Вдвоём со старухой они притащили с кухни ещё один стол и поставили его впритык к обеденному, чтобы получился как бы один стол побольше. Баба Маня расставила там зеркала в особом порядке – сделала из них что-то вроде коридора и возле каждого зажгла свечу. Лидушка завесила икону и плотно задёрнула шторы. Старуха велела им с Янкой встать в уголке и не мешать, а Эльку посадила за стол так, чтобы прямо перед ней был зеркальный коридор.

– Смотри перед собой и повторяй за мной: Помяни, Господи, рабу твою, Анну, чтобы душе её не ходить, живых не пугать, живым не вредить, все обиды простить. Аминь.

Элька повторила заклинание за старухой, а потом, как та велела, произнесла его три раза уже одна. Она думала, что увидит покойную в глубине зеркал, но увидела лишь белую вспышку, после чего половина зеркал упала, а большая часть свечей погасла, как от сильного порыва ветра. В комнате стало почти темно, а Лидушка в своём белом венце смотрела из своего угла прямо на Эльку – бледная, красивая и страшная, как панночка в фильме «Вий».

Элька вскочила, с трудом подавив вопль испуга. Стыдно орать, если сама пришла и попросила о ворожбе.

– И что ты видела, милая? – спросила старуха, раздёрнув шторы.

– Что-то белое вспыхнуло в дальнем зеркале… И больше ничего.

– А покойницу сейчас где-нибудь видишь? В зеркале или в окне?

Элька огляделась:

– Нет.

– Ну, будем надеяться, что помогло.

– Ты помогла, бабуля, – заверила её Лидушка. – Ты помогла девочке.

У Эльки же такого ощущения не было, хоть она и не знала, почему.

– А возьми-ка ты ещё и браслетик Васин, – баба Маня кинулась к обшарпанному комоду. – Где-то тут был… Удача тебе пригодится. Вася говорил, что только одной его подружке браслет удачу не принёс, но, видно, такая уж у неё судьба была – рано умереть. Браслет от всего на свете не убережёт, это уж так, небольшое подспорье… Вот он, держи. А лучше сразу надень.

Старуха протянула Эльке тонкий браслет, похожий на согнутую в кольцо косичку. Он так легко и свободно обхватил Элькино запястье, словно был сделан специально для неё.

– Спасибо.

Несмотря на протесты бабы Мани, они с Янкой положили на стол часть своих денег и стали прощаться.

– Пойду куплю пряники! – захлопала в ладоши Лидушка. – И провожу их…

– Пошли уж вместе, – баба Маня накинула кофту. – Мне к Фотинье надо, всё равно до церквы идти, девочкам же лучше к остановке троллейбуса.

Остановка была недалеко от главных церковных ворот.

– Будем дома почти как после пятого урока, - сказала Янка.

Но она ошиблась.

Глава 8. Портрет на могильном памятнике.

Высушив остатки дождевой влаги, солнце скрылось, и старое кладбище выглядело так мрачно, что Эльке хотелось поскорей отсюда уйти. Лидушка резвилась, бегая среди усыпанных жёлтыми листьями могил и размахивая руками, как крыльями. В своём белом халате с широкими рукавами она напоминала призрак или одно из существ, сбежавших с кладбищенской стены, где их нарисовал Кант.

– Баба Маня, а почему призрак появлялся в дождь и туман? – спросила Янка.

Они со старухой беседовали всю дорогу, причём совершенно по-свойски. Похоже, Янка Солнцева легко сходилась с людьми. У Эльки так не получалось.

– Так они потёмки любят. Не совсем темноту, а морок такой. У нас в деревне туман и тучи дождевые мороком звали. Бабка моя говорила, что в такую погоду на людей часто морок нападает – мерещится всякое. Или видится то, что не видно, когда ясно. Не зря же покойники к дождю снятся.

– А дождь к чему снится? – съязвила Элька. – К покойникам?

Этот разговор начал её раздражать. Хотелось поскорее домой, а проклятое кладбище всё не кончалось. Как в том сне, когда они с Кантом не могли добраться до церкви. Она даже вздохнула с облегчением, когда над вершинами деревьев и старыми крестами засветился золотистый купол, чуть тронутый мягким сентябрьским солнцем, снова пробившимся сквозь тучи. Его лучи как будто бы осторожно раздвигали редеющую листву, освещая могилы и надгробия, выхватывая из тени то полустёртую надпись, то лицо на выцветшем овале. Тут кругом были лица – красивые и не очень, старые и молодые. И даже детские… Элька вздрогнула от удара церковного колокола, и в этот момент солнечный луч задержался на лице девочки с огромными белыми бантами в тёмных волосах, таком знакомом, что по спине Эльки пробежал холодок. А в следующее мгновение она поняла, что знакомо ей не только это лицо. Под чисто вымытым овалом с фотографией темнела надпись:

Боголюбова

Анна Сергеевна

– Откуда она здесь? – прошептала Элька, чувствуя, как земля уходит у неё из-под ног. – Я же думала, что вы помогли…

– Помогли, помогли! – пропела Лидушка, танцуя среди могил в своём белом балахоне, словно покойница в саване. Её бледное лицо под венком из искусственных роз казалось красивым и жутким одновременно. – Девочке помогли выйти из темноты на свет! Девочке помогли! Она найдётся! Теперь она сама тебя найдёт!

– Да пошли вы все к чёрту, психи! – крикнула Элька и кинулась прочь, не разбирая дороги. Лишь бы подальше от этого лица на могильном камне, от кладбищенской старухи и её чокнутой Лидушки, похожей на покойницу из фильма ужасов.

Только вот бежать не разбирая дороги небезопасно. Особенно по старому кладбищу, где всё заросло травой и под ноги может попасться корень дерева, камень или что-нибудь ещё. Элька не знала, обо что она запнулась. Она даже не видела, обо что стукнулась. Потом ей сказали, что об деревянный крест, который свалился, когда она на него налетела, и слава Богу. Если бы врезалась в новый памятник, то он-то бы устоял, а вот она бы ушиблась гораздо сильнее, а если бы он ещё и каменным оказался…

Всё это Элька услышала, когда пришла в себя в какой-то каморке с печью и аркой без двери, за которой виднелся зал с разрисованными стенами и большой каменной чашей посередине. Позже выяснилось, что это купель.

– Да это же племяшка моего друга, – раздался рядом знакомый голос.

И тут же над Элькой возникли два лица: одно, обрамлённое рыжевато-каштановыми вихрами, принадлежало Канту, а второе, тоже в ореоле длинных волос – тёмных и прямых, было незнакомо. Очень красивое лицо, безупречность которого нарушал лишь шрам на правой скуле.

«Тёмный эльф», – подумала Элька. Она сама толком не поняла, почему, глядя на это красивое и грустное лицо, подумала о тёмных эльфах из книги «Братство кольца». Знакомый дал маме книгу Толкиена на неделю, но согласился пождать ещё несколько дней, когда она сказала, что дочка тоже хочет почитать и не успевает из-за большого количества уроков. Насчёт уроков мама немного слукавила, но не могла же она сказать то, что постоянно говорила Эльке: что та не умеет правильно организовать своё время.

Эльфы в книге Толкиена сражались с орками и тоже получали шрамы. Правда, у них они быстро заживали, причём без следа. Этот шрам зарубцевался, но не исчезнет никогда. Эльфы – сказочные существа, а это человек. Чёрное одеяние выдавало в незнакомце священника.

– Дайте-ка я ещё холодное приложу…

Откуда-то вынырнула худая жилистая рука с мокрым полотенцем. Таким холодным, что Эльке показалось, будто к её лбу прикоснулся мертвец. Она оттолкнула полотенце и села.

– Ну, слава те Господи, ожила девка, – сказала баба Маня.

Она стояла рядом со старухой в чёрном, которая, ворча, повесила мокрое полотенце на верёвку под низким потолком. Старуха походила на монашку, да, видимо, ею и была.

– Ожила, так надо домой отвести. Батюшка покойника отпевал, скоро ему крестить, а он ещё не поел.

– Фотинья Ивановна, будьте добры, сделайте чай на всех, – попросил темноволосый.

Когда Элька села и увидела его лицо в нормальном ракурсе, она убедилась, что оно действительно красивое и довольно грустное. Может, даже угрюмое, хотя и не злое.

– Воскресшей отроковице не мешает подкрепиться, да и другим тоже. Влад, ты знаешь этих девочек?

– Только одну… Элина, как тебя сюда занесло? Дома-то знают, где ты?

– Узнают, если расскажу, – ответила Элька, вставая.

– Голова не кружится? – спросил священник.

– Нет… – она пошатнулась и снова села.

– Не похоже, чтобы сотрясение мозга было, – авторитетно заявил Кант. – Я бы по глазам понял. Два года в медучилище даром не прошли.

– А разве не два курса философского и год худучилища? – спросила Элька.

– Это уже потом… У тебя всё в порядке?

– Да.

– А вот и нет! – заявила Лидушка. Она была тут же в своём дурацком белом халате и венке. – Она покойницы боится, а её не бояться надо, а спасти.

– Кого спасти, милая? – поинтересовалась Фотинья.

– Мёртвую девочку.

- Так коли мёртвая, то чего уж её спасать, - монашка перекрестилась. – Молиться надо о её душе…

- Я помолилась, - неохотно призналась Элька. – То есть попросила у неё и у бога прощения. Не помогло. И мы пошли к бабе Мане, и она обряд провела. Я уж думала, всё, а тут опять она на памятнике!

- Кто на памятнике? – спросил священник.

- Аня, - хмуро ответила Элька. – Та самая девочка, которая меня преследует, после того, как я нарисовала её в виде скелета. Я попросила у неё прощения, но она… Теперь она мне на памятнике привиделась. Уже не как скелет, а какая при жизни была.

- Слушайте, тут без бутыл…без чая не разобраться, - сказал Кант. – Давайте-ка подкрепимся, и вы всё спокойно расскажете.

- Только сперва позвоним вашим родителям, - священник встал. – Телефон как раз в трапезной. Кому из ваших можно позвонить, девочки?

- Меня пока не хватятся, - Янка посмотрела на стенные часы. – Можно я через полчаса сама позвоню?

Священник кивнул и повернулся к Эльке.

- Меня тем более не хватятся. Мама после работы на банкет идёт и мне заранее про обед всё объяснила… А можно… Можно так, чтобы в школе не узнали, что мы тут были, в церкви? Говорят, из-за этого могут быть неприятности у родителей или из пионеров выгонят. Меня-то уже и так выгоняют, а вот Яну ещё… То есть, её и не собираются, но, если узнают…

Кант от смеха согнулся пополам.

- Тебя уже выгоняют, а Яну ещё нет… Громко живёте, девушки!

- А почему вы решили, что кто-то расскажет в школе, что вы были в церкви? – спросил «тёмный эльф».

- Ну… Говорят, церковь должна сообщать, кто тут бывает, - пролепетала Элька, чувствуя, что краснеет под укоризненным взглядом Фотиньи.

- Отец Михаил не доносчик, - поджала губы монашка.

- Я и не говорила… Просто слышала…

- … что все попы кэгэбэшники и следят за прихожанами, - подхватил Кант. – Уверяю тебя, не все.

Отец Михаил… Друг Мишка. Вот о ком Кант говорил им с Костей.

- Ничего не бойся, - улыбнулся отец Михаил. Шрам на его скуле слегка покраснел. – Закона, который бы запрещал кому-то приходить в церковь, в нашей стране нет.

- Вот именно, - подтвердил Кант. – У нас свобода совести и вероисповедания. Я вот не то атеист, не то язычник, а дружу с православным по… батюшкой. Да и вообще… В последнее время религию перестали объявлять опиумом для народа, и никто не делает историю из посещения церкви советскими гражданами. По-моему, грядут перемены, и это очень даже чувствуется. Правители стали часто меняться, не через двадцать лет, а буквально каждый год. Не по своей воле, правда, но, видимо, тут Божья воля вмешалась…

– Разве так можно? – рассердилась Фотинья. – Ни над чьей смертью шутить не надо.

– Ладно, ладно, – Кант шутливо поднял руки вверх, словно сдаваясь.

Трапезная находилась рядом с комнатой для крещения. Тут было бы совсем тихо, если бы не постукивание посуды в соседнем помещении, куда вела низкая арка. Видимо, там находилась кухня. Фотинья с бабой Маней притащили оттуда электрический самовар, чашки, тарелки и три больших блюда с пирожками, на которые Лидушка накинулась, не дожидаясь приглашения. Баба Маня было зашипела на неё, но монашка знаком успокоила приятельницу.

- На всех хватит, - сказала она, ласково улыбаясь дылде.

Элька заметила, что к Лидушке тут относятся очень тепло. К бабе Мане в общем-то тоже хорошо, однако сама она поглядывала на отца Михаила так, будто немного его стеснялась.

- Мы сегодня от чая лопнем, - шепнула Янка, хихикнув. – Хорошо, что на кладбище в кустики сходили.

- Ешьте, ешьте, - ворковала Фотинья. – Нонче у нас почти все в Верхотурье поехали, а повара не знали, так много стряпни осталось.

Пирожки были постные и при этом очень вкусные. Элька на время даже забыла о своих неприятностях.

- И за что тебя из пионеров гонят? – осведомился Кант, загрузив в себя не меньше дюжины пирожков с картошкой, капустой и грибами. На столе были ещё и сладкие - с начинкой из трёх видов ягод, но они его не интересовали.

- Да всё из-за неё же… Ну, то есть, скорее, из-за Оли Кузьминой. Это героиня-пионерка, в Великую Отечественную погибла. Я нарисовала Аню Боголюбову, а все решили, что Олю, потому что под моим рисунком кто-то написал плохие слова про Олю. Решили, что это я написала, потому что ещё раньше я написала в сочинении, что она поступила плохо, когда сожгла конюшню с лошадьми. Я и сейчас считаю, что она поступила не лучше фашистов, но я не писала на стене, что она фашистка. Кто-то нарочно сделал эту надпись на школе, чтобы на меня подумали. Но это всё ерунда по сравнению с призраком. Я хочу, чтобы призрак оставил меня в покое.

- Чей призрак? Ани или Оли?

- Ани. Оля умерла давно, её похоронили, а вот Аню даже не нашли. Таких ведь называют неприкаянными душами, а тут ещё я нарисовала её на стене школы с головой черепа… Я не хотела над ней смеяться, просто… Она ведь и должна уже быть скелетом, если умерла полтора года назад…

- Погоди, - перебил Кант. – Если её не нашли, то не факт, что она умерла.

- Умерла, - с набитым ртом промычала Лидушка. – И её надо найти.

- Запутанная история, - почесал затылок Кант. – И очень интересная, прямо детектив. Можно поподробнее?

- Можно, но это же долго получится…

- Ничего, - сказал отец Михаил. – У меня ещё есть время. Если тебе хочется рассказать, то лучше расскажи. Если не хочешь, чтобы кто-то, кроме нас, это услышал, обещаю, так и будет.

- Можешь даже исповедаться, - сказала Фотинья. – Узнают только Господь да батюшка…

- Да ну ладно, - махнул рукой Кант. – Она что, дочь крёстного отца сицилийской мафии? Какие грехи могут быть у шестиклассницы, даже если её выгоняют из пионеров? Пусть лучше просто расскажет, а мы подумаем, как решить проблему.

Священник слегка кивнул, соглашаясь с другом. Глядя на них, Элька подумала, что никогда ещё не видела столь непохожих друзей. Впрочем, они с Тоней тоже оказались очень разными, несмотря на то, что были ровесницами и имели много общих интересов.

В какой-то Костиной книге о Древней Греции она читала, что служителями богов не могли быть люди, имеющие увечья. Но греки были язычниками, а у христиан, похоже, всё наоборот. Шрам – пустяки по сравнению с тем, сколько ран у самого Христа. След от копья на боку, следы от гвоздей на ногах и руках…

Взгляд Эльки упал на правую руку отца Михаила, держащую чашку с чаем, и она увидела, что у него не хватает мизинца, а у безымянного пальца нет одной фаланги. Священник заметил, куда она смотрит, и Элька сделала вид, будто разглядывает картину за его спиной. На стене был изображён Иисус, превращающий воду в вино. Картина казалась новой и совершенно не походила на стенные росписи в церкви. Симпатичный длинноволосый Христос напоминал одного из хиппи, которые собирались в сквере на Ленина, напротив фирменного хлебного магазина. Элька не могла понять, почему большинство взрослых относятся к ним осуждающе. Парни-хиппи отличались от других ребят только длиной волос, а девчонки-хиппи практически ничем не отличались от Аллы, дочери одной маминой подруги. Алла была старше Эльки на шесть лет. Она любила модно одеваться, носила сильно расклешённые брюки, а стены в её комнате снизу доверху украшали плакаты с зарубежными группами, длинноволосые музыканты которых походили на хиппи из сквера. Учителя говорили, что песни и музыка у длинноволосых плохая, низкопробная, а сами они все наркоманы и развратники, что слушать надо классическую музыку – Чайковского, Бетховена, Шопена. Элька ничего не имела против классической музыки, но ей и ансамбль «АББА» очень нравился. Хорошо, что мама не запрещала ей слушать их пластинки и даже сама слушала не без удовольствия. Доставать их пластинки было непросто, но Костя знал места.

- Нравится? – спросил Кант. – Моя работа. Правда, ничего ещё за неё не получил.

- Я же говорил, у нас расчёт только в конце месяца, - сказал отец Михаил. – Итак, Элина, расскажи поподробнее о проблеме.

- Ну, мы уже эту историю знаем, - засобиралась баба Маня. – Лидушка, нам пора…

- Почему-у-у? – капризно протянула та. – Я ещё не всё попробовала!

- Я вам с собой сделаю, - вскочила Фотинья. – Всем соберу с собой, всё равно много останется…

Старуха скрылась на кухне, а Элька приступила к рассказу. Она старалась быть краткой, но отец Михаил сам кое о чём переспрашивал, уточняя детали.

- В итоге ничего не помогло, - закончила она, вздохнув.

- Ни бог, ни дьявол, - усмехнулся Кант. – Ворожба всякая – это ведь от лукавого, считается.

Элька поняла, почему баба Маня поспешила уйти. Не хотела тут быть, когда речь пойдёт о её обряде.

- Почему отлукавого? Баба Маня обращалась к богу и в конце говорила «Аминь».

- Это всё равно не молитва, - сказал священник. – Слова можно использовать для прикрытия любых дел и поминать Господа, совершая даже то, что ему не угодно. Но я не думаю, что это тебе навредило. Мария Никифоровна добрый человек.

- А может, даже помогло, - заметил Кант не без ехидства. – Бог-то ведь точно не помог. Призрак сразу же появился на мокром камне...

- Не надо думать, что, если помолился и о чём-то попросил Господа, то сразу всё будет на блюдечке. Слишком просто. А вот если зарок дать… Обещание. И выполнить его. Вот ты бы дал обещание, что бросишь курить, и выполнил его…

- И меня без экзаменов примут в Академию Художеств. Ладно, попробую. А вот что делать нашей пионерке? Пока ещё пионерке, - Кант подмигнул Эльке. - Она явно не курит и не имеет других вредных привычек. Дать обещание, что закончит четверть на одни пятёрки? Вряд ли получится сосредоточиться на учёбе, если тебя преследует призрак.

- Да если даже получится сосредоточиться на учёбе, физику и геометрию мне на «пять» сроду не вытянуть, - уныло призналась Элька. – А вы ведь правда мне верите? Взрослые обычно в такое не верят, считают, что дети всё выдумывают. А я к тому же люблю страшные сказки придумывать, и все об этом знают. И игру про Аню я придумала…Что будто бы её призрак по городу бродит. Ещё и нарисовала её… А теперь я говорю, что её призрак мне является, и это выглядит как моя очередная выдумка.

- А ты даёшь, коллега, - произнёс Кант одновременно шутливо и уважительно. – Ведь, похоже, ты силой своего воображения разрушила границу между мирами и вызвала призрак умершей девочки…

Отец Михаил промолчал, но чувствовалось, что слова Канта ему не нравятся.

- Знаю, знаю, я, вроде как, воспитываю в этой юной особе гордыню, – ухмыльнулся Кант. – Только вот, ваше высокопреосвященство, без этой самой пресловутой гордыни, то бишь честолюбия и жажды признания, художника нет. Даже если он так любит своё дело, что готов творить, живя впроголодь. К тому же выглядит всё именно так, как я предполагаю. У тебя есть версии получше?

- Я допускаю, что неуспокоенная душа усопшего может взывать к живым, чего-то добиваясь, но давайте пока ненадолго отвлечёмся от призраков и обратимся к реальности…

- Ты уверена, что видела Аню на памятнике? – спросил священник у Эльки.

- Ну да… Даже причёска её. Как такое может быть?

- Может, кто-то так глупо пошутил? – предположила Янка. - Приделал к старому памятнику фотографию Ани… Одну из тех, что по городу развешивали. Овал можно с любым снимком заказать…

- А на даты под овалом вы обратили внимание?

Девочки переглянулись и обе отрицательно помотали головой.

- Я так испугалась, что больше уже ничего не видела, - призналась Элька.

- Понимаю. Допивайте чай и прогуляемся к той могиле, она тут совсем рядом, шагах в двадцати от церкви. Я быстро найду, уже год, как за ней ухаживаю…

До могилы дошли минуты за три. Памятник был старый, местами тронутый мхом. Надпись поблекла со временем, и её недавно кто-то подновил чёрной краской. На могиле росли цветы, за которыми явно ухаживали, но сейчас они почти все уже отцвели. Все, кроме астр.

Девочка на овале походила на пионерку Аню Боголюбову, как ей сестра-двойняшка, но, приглядевшись повнимательней, Элька заметила и отличия. Бантики были чуть меньше и держались не на коротеньких хвостиках, а на косах, уложенных так, что они едва виднелись по обе стороны тонкой девчоночьей шеи. Да и галстука пионерского не было. А даты под овалом гласили о том, что эта Боголюбова Анна Сергеевна родилась в 1926 году, а скончалась в 1935. Полная тёзка пионерки Ани, пропавшей в мае 1985 года, и её ровесница. И, разумеется, тоже пионерка, она не могла не быть ею, если жила в тридцатые годы, но фото для памятника выбрали без пионерского галстука.

– Похожи, как две капли воды! – воскликнула Элька. – И надо же мне было на таком большом кладбище наткнуться именно на эту могилу.

– Вот, бывают такие совпадения, – сказал отец Михаил.

– А не ты ли говорил, что Бог прячется за совпадениями? – поинтересовался Кант.

– Так и есть. Не исключено, что Эля неслучайно наткнулась на могилу двоюродной бабушки пропавшей Ани…

– Как к тебе лучше обращаться? – неожиданно спросил священник после небольшой паузы.

– Лучше Эль, – ответила она, немного растерявшись. Вроде, она не выражала недовольства, но отец Михаил как-то догадался, что она не любит, когда её называют Эля.

– А к тебе? – это уже спросил Кант у Янки. – Надеюсь, не Ян?

– Нет, – засмеялась та. – Хоть Яна, хоть Янка.

– Эта Анна Боголюбова – дочь отца Сергея Антоновича Боголюбова, – продолжил священник. – Он служил в Ивановской церкви с девятнадцатого года по тридцать пятый. Уехал отсюда с семьёй, скрываясь от репрессий. Точнее, с остатками своей семьи. Двое старших сыновей учились в столице, а младшая, Анна, погибла незадолго до того, как Боголюбовых предупредили, что за ним скоро придут… В общем, Сергей Антонович с женой и младшим сыном Михаилом, наспех собравшись, уехали. Теперь известно, что они поселились в глухой деревеньке на севере области. Отец Сергей скрыл, что он священник, представился учителем словесности и проработал в тамошней школе почти до самой смерти. У него было трое сыновей и одна дочь. Вот эта Анна - самая младшая в семье. Утонула в возрасте девяти лет. Тут неподалёку речка Талинка, приток Исты. Теперь уж совсем обмелела, а тогда довольно глубокая была. Старший сын Сергея Антоновича погиб в Великую Отечественную. Второго арестовали в сорок восьмом как врага народа, и он пропал без вести. А младший, Михаил Сергеевич, завел семью, вырастил сына. Они жили в Новосибирске. Ну а полтора года назад Михаил Сергеевич Боголюбов приехал с семьёй сюда, в Свердловск. Если точнее, его привёз сюда его сын, Сергей Михайлович. Потянуло на родину своих предков, тем более что в Новосибирске что-то с работой пошло не так. Он работал в Сибирском отделении академии наук, там у него начались какие-то неприятности, защититься не удалось, а тут взяли в УНИХИМ. Я слышал, что отец его не горел желанием сюда ехать, но один он жить не может. Здоровье плохое, хотя не такой уж и старый. Ему шестьдесят четыре. Предпоследний в семье, старше сестры на четыре года. У него провалы в памяти, одного оставлять нельзя. В общем, приехали они сюда: он, сын, сноха и внучка – та самая Аня, которая вскоре пропала. А его сын, Сергей Михайлович, сразу после приезда в Свердловск сходил в администрацию Ленинского района и заявил, что их семья – наследники дома его деда, Сергея Антоновича Боголюбова. Вообще-то семья Сергея Антоновича с 1919 года там не жила. Ведь он до этого времени служил в Троицкой церкви, которая находилась в центре города, там, где сейчас новостройки за кинотеатром «Орбита». Церковь в девятнадцатом году снесли, а дом у Боголюбовых отобрали, чтобы сделать там какой-то райсовет или что-то в этом роде. Сергею Антоновичу повезло, что он сумел устроиться служить в одну из двух уцелевших церквей в городе – в Ивановскую. И поселился с семьёй на Московской горке, в съёмной квартире. Это был деревянный дом, половину которого хозяева сдавали. Сейчас его нет, давно снесли. Он был близко к церкви, так что тут тоже, можно сказать, повезло. А в его фамильном доме всё были какие-то учреждения, одно время даже администрация района, а потом стали думать, что с ним делать. Он уже был в плохом состоянии. Тут решили на улице Гоголя создать музейный комплекс и старые особняки не сносили. Насчёт дома священника – он скоромнее других на этой улице – администрация решала, добиться для него статуса памятника архитектуры или оно того не стоит. И уже совсем было решили снести, но тут Боголюбовы приехали, представили все документы, заговорили о реституции… В общем, сперва приняли решение вернуть им дом, официально признав их прямыми наследниками покойного Сергея Антоновича Боголюбова, да ещё и выдали им бумагу, что они теперь являются хранителями памятника старины. Но, по правде говоря, жить там было невозможно. Да и Боголюбовым было где жить. Они же переехали, поменяв новосибирскую квартиру на квартиру в Свердловске. Жили они на Энгельса, то есть и сейчас живут, только уже без Ани… Так что очень скоро они согласились отдать дом в распоряжение муниципалитета. Его отремонтировали из городских средств, поскольку решили приписать к Литературному кварталу и сделать частью музейного комплекса. Это будет как бы образец быта российского священника с середины девятнадцатого века до первой четверти двадцатого. Там же до отца Сергея жило не одно поколение его предков, тоже священников. Ну и, конечно же, будет указано, что это дом династии священников Боголюбовых. Они не знаменитости, но всегда были уважаемой семьёй в Екатеринбурге и немало сделали в плане благотворительности. Участвовали в организации приютов и школ для бедных. Михаил Сергеевич Боголюбов выразил желание передать музею кое-какие вещи, старинные книги и документы своей семьи. То, что они прихватили, когда бежали из города. Из-за трагедии с Аней, внучкой Михаила Сергеевича, всё застопорилось, но буквально на днях его сын, Сергей Михайлович, связался с музеем и сказал, что всё привезёт. Вернуться к нормальной жизни уже не получится, но хочется всё-таки вообще вернуться к жизни, хоть как-то, и делать что-то полезное. А я откуда всё это знаю… Моя однокурсница теперь работает в этом музейном комплексе, и именно она занимается музеем-квартирой священника. Мы с ней когда-то на филфаке вместе учились. Отыскала меня, когда узнала, что я служу в Ивановской церкви, где одно время служил Сергей Антонович Боголюбов, да ещё и за могилой Анны присматриваю. Раньше за ней ухаживал отец Владимир, мой предшественник. Он в детстве знал Боголюбовых и даже помогал отцу Сергею при церкви. Он и попросил меня перед кончиной за могилой смотреть. Одно время родня собиралась, раз уж сюда переехали, но из-за всей этой трагедии им не до того стало. А мне не хочется их тревожить. Тем более что эта Анна похожа на свою внучатую племянницу, как сестра-близнец. Даже не знаю, каково им будет постоянно видеть эту фотографию. И так давно ходят разговоры о проклятии, которое, якобы, много лет тяготеет над их семьёй.

– Что за проклятие? – поинтересовался Кант.

– Много всего рассказывают, но доподлинно известно, что тётка священника Сергея Антоновича Боголюбова в татарина влюбилась и хотела замуж за него выйти, а семья не разрешала. Он же не православный был, а креститься не хотел. Ну, девушка с горя и утопилась. Её даже похоронить по церковному обряду нельзя было. Похоронили где-то на краю кладбища, а потом там берег рекой размыло, и часть могил вообще пропали, в том числе её. Вроде как, вода всё же забрала утопленницу, и она русалкой стала. Одно время в Талинке даже купаться боялись. Говорили, что утопленница утянет. Ерунда, конечно, но вот случилось так, что дочь Сергея Антоновича спустя много лет в этой же речке утонула.

– Тоже утопилась? – ахнула Янка.

– Да вряд ли… В девять-то лет. Скорее всего, несчастный случай. Она из школы возвращалась и, видимо, берегом пошла, а берег там в одном месте крутой, при этом рыхлый, песчаный, его то и дело подмывает, так что небольшие оползни случаются. Нашли даже место, где она­ сорвалась. Река в том месте не очень глубокая, но каменистая. Похоже, она ударилась головой о камень, когда упала, - у неё нашли рану на затылке. Убилась сразу или сознание потеряла, в любом случае выплыть не могла. Её портфель на берегу остался, ну и стали искать её. Среди местных был неплохой ныряльщик. В тот же день нашли бедняжку. Это случилось перед самыми летними каникулами. А за полгода до этого у отца Сергея младшая сестра умерла. Она бунтарка была, ушла из дома ещё до замужества, а в семьях священников так не принято было, поэтому родня с ней почти не общалась. Она устроилась куда-то швеёй, чтобы за жильё платить, потом замуж вышла. А вскоре заболела и умерла, детей не оставила. Вроде, у неё сердце больное было. А задолго до всех этих событий покончила с собой двоюродная бабка Сергея Антоновича Софья Николаевна. Тоже был конфликт с семьёй из-за того, что им выбор девушки не понравился. Она хотела сбежать со своим любимым, но её в доме заперли и стерегли. Она отыскала в кладовке крысиный яд и выпила. Не спасли. Избранник её потом пытался поджечь дом священника. Его арестовали, правда, скоро отпустили. Родня Софьи простила его, а вот он их нет. Сказал, что мог бы колдуна найти, чтобы порчу наслать на всю эту семейку, но не станет, так как они и так порченые, сами на себя проклятие навлекли, и беды их никогда не оставят.

– Видимо, так и есть, – усмехнулся Кант.

– А это не тот особняк, который между летним театром и домом, где табличка висит, что там родился писатель Рязанов? – поинтересовалась Янка.

– Тот, – кивнул отец Михаил. – Там уже вот-вот музей откроется.

– Только лучше бы убрали фотографии, а то… Бр-р-р… Мимо ходить страшно. Я там два раза в неделю хожу в музыкалку и обратно. Придумали же…

– Какие фотографии?

– В окнах. Они совсем недавно появились. Кто-то придумал наклеить на окна фотографии некоторых его прежних обитателей в полный рост. Их изнутри приклеили так, чтобы фотография на улицу смотрела. Жуть… Идёшь мимо, а они глядят на тебя из окон, как бледные призраки. Фотографии-то старинные, чёрно-белые… Тётка страшная, злая какая-то, старик с безумными глазами, похож на Ивана Грозного с картины Репина… Ну, где он сына убивает. Гимназист – тощий и бледный, кажется вот-вот умрёт… То есть он, конечно, и так давно умер, но... Молодая девушка, красивая, но тоже жуткая какая-то, смотрит – будто помощи просит. Они словно все сказать нам что-то хотят. Оттуда. Хотят и не могут. Пожалуй, я верю, что над этой семьёй проклятие висит.

– А этой Анны там нет? – спросила Элька. – Она ведь их родня.

– Нет, – немного подумав, мотнула головой Янка. – Там совсем старинные фотографии, как из прошлого века. Ну, или начала этого.

– Любопытная затея, – хмыкнул Кант. – Надо будет сходить посмотреть.

– Итак, девочки, всему нашлось объяснение, – обратился священник к Эльке и Янке. – Прекращайте охоту на призраков и спокойно возвращайтесь домой.

– Давайте я вас на мотоцикле… – начал было Кант, но отец Михаил перебил приятеля:

– Ну уж нет. Мотоцикл твой без коляски, а так втроём – не по правилам, тем более, что это дети. Вызову такси, и ты довезёшь каждую до дома. Потом вернёшься за своим мотоциклом.

Пока ждали такси, Фотинья собрала обеим девочкам и Канту три увесистых мешка с пирогами. Элька была недовольна, что придётся ехать на такси, ей хотелось на мотоцикле.

– Можно подумать, на такси безопасно, – проворчала она. – Они тоже в аварии попадают. У знакомого таксиста недавно приятель, тоже таксист, разбился вдребезги. Хоронили, так шуму было на весь город. Весь их таксопарк ехал по улицам, и все гудели.

– У тебя есть знакомый таксист? – полюбопытствовал Кант.

– Ну, не совсем у меня. Хахаль моей двоюродной тётки Нины

– Хахаль… – Фотинья посмотрела на Эльку с неодобрением. – Что за слова для девочки!

– А как его ещё называть? – пожала плечами Элька.

– Жених. Или…

– Видимо, тут «или», – ухмыльнулся Кант. – Живут, но не расписываются. Во грехе, то есть.

Он подмигнул отцу Михаилу.

– Ну да, – подтвердила Элька. – Они с этим Игорем Анатольевичем уже три года живут вместе, но не женятся. Да с таким козл… С таким, как он, и не надо. Он недавно так её ударил, что у неё синяк был на пол-лица. А Нинка всё равно от него не ушла.

– Ну и зря, – вздохнул священник.

– А разве не церковь учит женщину терпеть и подчиняться? – поддел его Кант, причём довольно зло.

– Так ведь смотря кому…

– Мужья тоже жён колотят. Мой папаня вовремя коньки отбросил, иначе мать бы не выжила, прибил бы насмерть в один прекрасный день… Что? Не стоит при детях? А, по-моему, как раз стоит. И особенно при девчонках. Чтобы не связывались со всякими, а, если уж так получилось, развязывались поскорее, а не старались сохранить семью, как мать старалась.

– Сразу смотреть надо, с кем связываешься, – поджала губы Фотинья.

– А сразу не всегда видно, – неожиданно твёрдо и едва ли не сердито возразила Янка. – Если бы всё сразу было видно, никто бы потом не разводился.

С этим никто не стал спорить, даже Фотинья. Элька подумала, что её новая приятельница, наверняка, вспомнила о своих родителях, которые были в разводе.

– Нина жалеет его, говорит, что он несчастный, – решила она хотя бы немного оправдать двоюродную тётю. – Что ему ещё в молодости всю жизнь сломали…

– Ну да, они все несчастные, – усмехнулся Кант.

– А у этого Игоря Анатольевича как фамилия? – неожиданно спросил священник. Вид у него стал такой, будто он о чём-то вспомнил.

– Не знаю.

– Ну всё, карета подана, – объявил Кант.

Светло-зелёная машина за воротами церкви напомнила Эльке о тех временах, когда Игоря Анатольевича она почти обожала.

Нина приходилась Эльке двоюродной тётей по отцу. С Игорем Анатольевичем она познакомилась три года назад. Он был старше её лет на пятнадцать, но ради него она забыла всех своих ухажёров-ровесников. Высокий, симпатичный и весёлый, он вечно производил столько шума, что о его приходе к Золотовцевым сразу узнавали все соседи. А все Элькины приятели с Красногвардейской ей завидовали.

В то лето она переходила в третий класс. В июле мама уехала с компанией подруг в Сочи, Костя с друзьями в Баку, а присматривать за Элькой поручили тёте Тамаре, младшей сестре Элькиного отца, которая жила в Старо-Пышминске и очень обрадовалась возможности пожить пару недель в Свердловске. Хорошее было время. Тамара исправно и весьма неплохо готовила завтраки-обеды-ужины, но дома появлялась редко. Пользовалась возможностью всласть походить по городским магазинам, а вечером – по кинотеатрам и танцам. Костя потом шутил, что Томочка занята весьма важным делом – поисками городского мужа. Тут уж не до того, чтобы развлекать племянницу. Впрочем, развлекать Эльку ей и не поручали. Эту функцию взяла на себя другая Элькина тётя. Нина. Сказала, что парень у неё теперь «с колёсами», так что они уж как-нибудь свозят девочку в кино.

В кино её свозили раз пять или шесть. А ещё два раза в Музкомедию, три раза в цирк и один раз на балет – как раз были гастроли Ташкентского театра. И каждый раз после кино или театра Эльку везли в ресторан, где она могла заказать себе всё, что угодно. Даже острый суп харчо, который ей бы никогда не позволила взять мама.

Лето было тёплое, и вся красногвардейская детвора целыми днями играла во дворе. Элька до сих пор помнила, как радостно подпрыгивало сердце, когда за воротами раздавались знакомые три гудка. Тут же появлялась Нина – иногда весёлая, иногда раздражённо-весёлая (они с Игорем Анатольевичем препирались по каждому поводу и без) – и командовала:

– Бегом умываться, чумазую никуда не возьмём!

Элька со всех ног кидалась домой, правда, не умываться – непонятно, почему она вечно казалась Нине чумазой, а переодеваться в нарядное, заранее приготовленное платье. А потом гордо шествовала на глазах у всего двора к светло-зелёной машине. Обратно её привозили вечером – усталую, полную впечатлений и такую сытую, что на приготовленный Тамарой ужин даже смотреть не хотелось. Иногда не хотелось даже есть конфеты и шоколад, которые ей неизменно дарил Игорь Анатольевич. Элька честно делилась сладостями с Ленкой Петровой и теми, кого родители ещё не загнали домой, так что, хоть приятели ей и завидовали, выгоду от Элькиных поездок они ценили.

Мама, узнав, как Элька проводила время в её отсутствие, была очень смущена и даже хотела отдать Нине деньги за билеты и прочие расходы, но та решительно отказалась – «Что ты, Нядя, Игорь обидится!»

Сперва Нина и Игорь Анатольевич были у Золотовцевых частыми гостями, причём являлись всегда с шампанским и конфетами. Потом визиты стали редкими, и Элькину маму это, похоже, совершенно не огорчало. Она была вежлива с Игорем Анатольевичем, но относилась к нему как-то настороженно, а Костя вообще еле скрывал неприязнь к нему. Говорил, что хорошо знает таких типов. Каких, Элька не понимала, но со временем Игорь Анатольевич ей тоже стал нравиться всё меньше и меньше. И совершенно разонравился ещё до того, как Нина пришла к ним с разбитым лицом. В последнее время таксист взял моду смотреть на Эльку с лукавым и каким-то неприятным прищуром и грозить пальцем:

– А ты красотка будешь! Смотри.

– Куда «смотри»? – хмуро спрашивала Элька. Его тон и прищуренные глаза вызывали у неё такое чувство, как будто её хотят обвинить в чём-то гадком и грязном.

– Парнями не увлекайся, а то они ведь всякие бывают…

– На парнях моя дочь не зациклена, – вмешалась как-то в разговор мама, и голос её прозвучал сухо. – У неё есть дела поинтереснее.

– Судит обо всех по своим ресторанным девицам, – заметил Костя, когда Нина с Игорем Анатольевичем ушли. – И Нинка рядом с ним в одну из них превращается. Училище бросила… О чём думает?

Элька не раз слышала, как мама убеждает Нину «изменить жизнь, пока не поздно» и примерно понимала, что тут имеется в виду. Но Нина ничего менять не хотела. Даже после того, как познакомилась с кулаками Игоря Анатольевича. Она уверяла, что он очень раскаивается и больше даже голоса на неё не повышает. Может, это и правда было, но прежней симпатии Элька к нему не испытывала. Правда, периодически ловила себя на том, что он вызывает у неё жалость. Особенно когда ведёт себя шумно, подчёркнуто весело и демонстративно щедро. Казалось, Игорь Анатольевич производит столько шума, чтобы заглушить какие-то звуки, которые слышит только он и которые он очень не хочет слышать. Однажды Элька включила на полную мощность телевизор, чтобы заглушить звуки траурного марша под окнами. Эта похоронная процессия шла так долго и так громко играла, а Элька так ненавидела этот марш… Разумеется, у Игоря Анатольевича было что-то другое. Какой-то свой похоронный марш, слышный только ему.

– А почему у отца Михаилы нет бороды? – полюбопытствовала Янка. – У попов же всегда борода. Её, вроде, даже брить нельзя.

– Она у него вообще не растёт, – сказал Кант. – Результат примеси какой-то монголоидной крови.

«Или эльфийской» – подумала Элька. И в свою очередь спросила:

– А почему отец Михаил заинтересовался фамилией нашего знакомого?

– Не знаю, – Кант пожал плечами. – Может, у него тоже есть знакомый Игорь Анатольевич. И тоже таксист. Мишка сегодня смурной был. Обычно он приветливей, а сегодня всё из-за этого отпевания…

– А что, он знал того, кого отпевали?

– Не лично, но… Про этого парнишку теперь многие знают, может, и вы слышали. Дима Пестов, десятиклассник. Шёл по улице в каких-то украшениях, как рок-музыканты из всяких новых групп… Рокеры многие такой прикид любят. И прицепился к нему один афганец. Вадим Опарин. Недавно демобилизовался, в госпитале лежал… Стал возмущаться и требовать, чтобы парень снял «побрякушки». Мы, мол, воевали там, гибли, а вы тут с жиру беситесь, распустили патлы, рядитесь, как забугорные клоуны, на мужиков не похожи… И всё такое. Парень сперва отшучивался, потом разозлился и потребовал, чтобы тот отвалил. Может, и резкое что сказал. Опарин распсиховался и кинулся его избивать. И забил насмерть. Когда вмешались, уже поздно было. Дима умер в больнице из-за тяжёлой травмы головы. Вот его сегодня и хоронили. И Миша отпевал. Причём отпевал бесплатно. И чует моё сердце, будут у него ещё неприятности из-за этой истории. У Опарина оказались среди друзей довольно важные персоны, и они развернули целую кампанию по его спасению. Дескать, герой, куча ранений, нервы ни к чёрту, а этот щенок ему нахамил. Вёл бы себя вежливо, и ничего бы не было. Короче, сам виноват. Ну а Мишка и ещё некоторые из Совета ветеранов с этим не согласны. Мальчишка никого не трогал, шёл себе, перед Опариным ни в чём не виноват, не он его ранил, не он на войну посылал. Тот сам прицепился и напал. С головой у Опарина всё в порядке, знал, что делал. В общем, Михаил написал в прокуратуру бумагу с требованием возбудить уголовное дело. А друзья Опарина срочно определили его в психушку. Диагноз ему там нарисовали, чтобы выглядело так, будто не

отдавал себе отчёта в своих действиях…

– Так, может, и не отдавал, – вмешался в разговор таксист, хмурый мужчина лет сорока. – Они там такое пережили, что трудно нормальным остаться. Особенно если видишь тут всю эту распущенность. Этот святоша там не бывал и не знает…

– Этот святоша там бывал и знает, – холодно перебил Кант. – Он там даже в плену побывал и вернулся покалеченный.

– Его рука из-за этого такая? – тихо спросила Янка.

–Скорее всего. Он не хочет говорить о том, что было в плену, ни в какую. Думаю, пережил не меньше, чем Опарин, может, даже больше, однако человеком остался. На людей не бросается, пацанов насмерть не забивает. А вы, уважаемый, там были?

Вопрос был адресован таксисту, который, однако, на него не ответил. Он молчал всю дорогу, пока машину не тряхнуло, как будто колесо на что-то наткнулось или угодило в яму. Пассажиров тряхнуло вместе с машиной, да так, что Янка зубами клацнула, а Элька чуть не врезалась лбом в спинку переднего сиденья, на котором рядом с шофёром расположился Кант. Дважды за день стукнуться лбом – это было бы слишком.

– Что за чёрт! – пробормотал таксист, выбираясь из кабины.

Элька огляделась. Они почти приехали. Машина остановилась напротив дома № 27, в окне которого призрачно белела фигура старухи с ореолом седых волос вокруг тёмного лица. Красноватые огоньки в её очках сегодня казались особенно яркими – возможно, потому что на улице потемнело. Снова собирался дождь. Эльке стало не по себе. Она что, целыми днями тут стоит? И надо же было такси сломаться именно здесь!

«Хорошо, что я в машине, и эта старая ведьма меня не видит», – подумала Элька, тут же поймав себя на мысли, что старуха её всё-таки видит. Непонятно, как, но видит.

– Ничего не понимаю, – сердился шофёр. – Дорога ровная, как стекло! Ни камешка, ни ямки поблизости…

– Да отлетел просто этот камешек, – сказал Кант. – Куда-нибудь на газон… Лучше поехали. Надо бы обеих до грозы довезти. Темнеет, как будто дело к ночи, а фонари зажигать не будут, не вечер же.

Фонари... Элька снова посмотрела на окно дома № 27. Фонарь, почти затерявшийся в кроне рябины, который в тёмное время суток светил прямо в это окно, сейчас не горел. Откуда этот красноватый отблеск в очках старухи? И есть ли вообще на ней очки?

– Старая ведьма… Отдыхала бы лучше, чем у окна торчать.

– Что? – спросила Янка. – Какая ведьма?

– Вон в том окне. Двадцать седьмого дома… Я тебе потом про эту старуху расскажу.

Янка высунулась в открытое окно.

– Где? Не вижу…

Машина уже тронулась с места, и дом № 27 остался позади. А через пару минут Элька подъезжала к воротам своего дома, возле которых стояла мама. Даже издали было видно, что она взволнована.

«Ну всё, сейчас будет…»

– Давай я тоже выйду, чтобы подтвердить нашу легенду, – предложил Кант.

Легенду они придумали ещё в начале поездки. Якобы Элька с подругой поехали к Ивановской церкви, потому что их в школе отпустили намного раньше и Элька хотела срисовать какое-нибудь старинное надгробие для заданной в художке композиции. Ну а там запнулась, ушибла лоб, и работники церкви настояли на том, чтобы она немного посидела у них в трапезной, пришла в себя. Кант там оказался, потому что дружит со священником и часто бывает в Ивановской церкви. И он решил проводить девочек домой. Объяснение не только правдоподобное, но и почти правдивое. Про картину, классное собрание и изгнание из пионеров Элька собиралась рассказать сама. Мама всегда ей верила, так что вряд ли поверит классной и вожатой, которые обвиняют Эльку за надпись под рисунком.

Как ни странно, ругаться мама даже не собиралась. Она порывисто обняла Эльку, на минуту крепко прижав её к себе, потом попросила водителя подождать, пока она сбегает за деньгами.

– Насчёт этого, пожалуйста, не волнуйтесь, – сказал Кант. – Отец Михаил уже заплатил, поскольку вызвать такси было его идеей. Мы могли бы и на троллейбусе, но он решил, что так будет быстрее – вдруг родители девочек волнуются, а ведь это он настоял на том, чтобы они задержались и выпили чаю… Кстати, вот вам посылка от церковных стряпух.

Кант явно собирался изложить легенду, но мама торопливо, хотя и тепло его поблагодарила – за всё, включая посылку, – и пожелала успешно доставить домой вторую путешественницу.

– Я знаю, что ты не виновата, – сказала она, идя с Элькой через потемневший в ожидании грозы пустой двор. Старухи, целыми днями сидевшие на лавочках возле дровяников, заранее укрылись от дождя дома. Все окна светились бледно-жёлтым. Элька ожидала увидеть в каком-нибудь из них призрак Ани, но его не было. И вдруг поняла, что ей всё равно, увидит она его ещё или нет. Страх пропал. Может, браслетик-оберег помог? Должен же он хоть от чего-то защищать.

Пока разогревались церковные пироги (есть, как ни странно, опять захотелось), Элька рассказала о школьных неприятностях и прогулке по кладбищу якобы в поисках натуры. О призраках и обряде бабы Мани она решила ничего не говорить. Потом мама поведала о том, что произошло, пока Элька «бродила по кладбищам и церквям». Оказывается, нашёлся свидетель Элькиной невиновности, и классная руководительница послала домой к Золотовцевым председателя совета отряда Пашу Милонова. Велела вернуть галстук и от имени всего отряда извиниться за несправедливое обвинение.

– Галстук я взяла, а насчёт извинений сказала, что мне они не нужны. Пусть извиняются непосредственно перед тобой, раз уж зря обвинили. И лучше бы это сделала старшая пионервожатая…

– В гробу я видала её извинения, – поморщилась Элька. – И вообще их всех. А как узнали, что это не я.

– К счастью, ваш школьный сторож по выходным не всегда пьян до беспамятства. Он видел, как ты рисовала, как ушла. А потом, через пару часов пришёл мальчишка с бритой головой, в голубой куртке с каким-то нерусским словом на букву «А». Сказал, что узнает его, если увидит. Парень, мол, был с банкой чёрной краски и кисточкой. И минут пять писал что-то под картинкой. Старик издали не понял, что, потом поближе подошёл и прочёл. Я точно не знаю, как всё это раскрылось. Вроде бы, сторож жаловался техничке, что совсем детей распустили, пишут на стенах школы про фашистов. Он войну прошёл, и на самом деле знает, что такое фашисты. Разговор услышала завуч, стала разбираться… Так и вышли на этого «писателя». Из вашего класса оказался.

Это Элька уже поняла. Она даже поняла, кто её так подло подставил. Синяя куртка с надписью «ADIDAS» не только в их классе, но и во всей школе № 6 была только у одного. У Валерки Грачёва. И он на прошлой неделе побрился наголо – по примеру своих новых приятелей, которые постоянно курили за школой, сплёвывая сквозь зубы, и противно гоготали вслед девчонкам. Почти все были старше Грачёва, и он изо всех сил им подражал. Двое из них жили в доме напротив школы, и вся компания постоянно собиралась в пустом гараже возле этого дома. Видимо, в воскресенье Валерка шёл к своим приятелям и увидел, как Элька рисует на школьной стене. В этом учебном году Валерка Грачёв вообще сильно изменился, но зачем он навредил Эльке? Они больше не общались, но она же не сделала ему ничего плохого.

– Объяснил, что хотел отплатить тебе за то, что ты его под монастырь подвела, – сказала мама, прочитав этот вопрос на Элькином лице. – Своими глупыми играми в призраков. Из-за тебя, мол, к нему прицепились сумасшедшая старуха и её сын, из-за тебя его к директору таскали.

– Но всё же быстро утряслось. Мы все туда пришли заступиться за него и за Вику. И вообще… Никто не заставлял его с нами играть, ему самому нравилось.

Элька вспомнила, как Валерка хохотал, когда они сидели на газоне после бегства от «мумии».

– Впредь тебе наука – не связывайся с дураками. И всякой дурью не занимайся. Пора уже прекратить эти глупые игры в призраков и мертвецов. И зачем было рисовать такое на школьной стене? Не рисовала бы всякую ерунду – ничего бы не случилось. Большинство наших неприятностей – следствие тех глупостей, которые мы делаем. И, Элька… Я хочу знать: тебе правда покойница мерещится? Ты какая-то дёрганая в последнее время. Может, это слишком трудно – учиться сразу в двух школах?

– Да нет, мам, мне в художке нравится. И в этой школе всё нормально, только вот физика да геометрия… Я не буду понимать их лучше, если перестану в художественную ходить. И ничего мне больше не мерещится, просто я утром долго проснуться не могла… Галстук надо постирать и прогладить, а то его сегодня всякие уроды своими грязными лапами трогали.

И Элька поспешно отправилась стирать под краном галстук. Разговоры про трудности совмещения учёбы в двух школах ей не нравились. Ведь если придётся выбирать между ними, вопрос может решиться только в пользу основной.

Глава 9. Дом Боголюбовых.

Когда на следующий день Элька пришла в школу, все вели себя с ней так, словно накануне ничего не случилось, и её это вполне устраивало. Какое ей дело до них до всех, если у неё теперь есть Янка, с которой они будут видеться каждый день, а иногда и вместе ходить из школы. Наверное, можно будет даже попросить, чтобы их со следующего года записали в один класс, но, в общем-то, и так неплохо.

Ольга Васильевна раздала вчерашние сочинения. У Эльки стояла «четвёрка». И это несмотря на такие ехидные и злые слова в адрес взрослых! Зная Ольгу Васильевну, это можно было считать извинениями.

В этот день Янка собиралась показать подруге дом на Гоголя, где скоро должны были открыть музей. Точнее, музей-квартиру семьи уральских священников. Но сначала они решили сделать небольшой крюк – к дому под номером 27 на улице Красногвардейской. Янку разбирало любопытство, что это за ведьма там живёт.

Ведьмы в окне не оказалось. Всё вокруг сверкало от яркого сентябрьского солнца, которое словно спешило похозяйничать тут, пока его не прогонят те низкие и хмурые тучи, что приносят затяжные осенние дожди. Дом выглядел не так, как раньше. Дверь была открыта, в полутёмном коридоре поблескивали стоптанные, отполированные множеством ног старые ступеньки, ведущие к другой двери, тоже приоткрытой. За ней виднелась пустая комната.

– Такое впечатление, что тут уже никто не живёт, – сказала Янка.

– А кого вы тут ищете, девочки? – поинтересовалась пожилая женщина, которая шла с полными вёдрами от колонки к дому № 31.

– Да так, никого особенно, – ответила Элька. – А что, жильцы отсюда переехали куда-то?

– На кладбище отсюда переехали, – невесело пошутила женщина, поставив вёдра на землю. – Петровна тут одна жила, так она уж почти две недели как померла. Сын вывез кое-какие вещи, а всякий старый хлам оставил. Думаю, дом ещё до зимы снесут, да и те, что рядом…

– Почти две недели? – растерянно переспросила Элька. Она же только вчера видела тут старуху. А до этого неделю назад, вечером, когда шла по другой стороне улицы и та наблюдала за ней, призрачно белея в полутёмной комнате. – Не может быть…

– Да как не может? Старая ведь уже была. Хотя, могла бы ещё немного пожить, если бы не несчастный случай.

– Какой несчастный случай? Она, говорят, даже из дома не выходила.

– Так ведь дома тоже всякое может случиться. Особенно со старым человеком. У знакомой мама у плиты что-то делала и… сгорела. Видать, плохо стало, голова закружилась, стала падать, одежда вспыхнула от конфорки… Потеряла сознание, а в себя уже не пришла, сгорела. И квартира тоже. Ну и с Петровной похожее приключилось, кастрюлю с кипятком на себя опрокинула… Ой, знала бы, что так испугаетесь, не стала бы рассказывать, – женщина озабоченно уставилась на Эльку. – Ты аж побелела вся. Петровна тебе правда никем не приходилась?

«Нет, просто я пожелала ей свариться в кипятке… Но она же мне это первая пожелала. Грозила, что обольёт из кастрюли…»

– Бедная старушка, – посочувствовала Янка. – Неужели так сильно обожглась?

– Да как раз не сильно. Только ноги немного обварила. Врачи сказали сыну, что она больше от испуга. Разволновалась, стало плохо с сердцем, ну и всё. Нехорошо так о людях, но… По-моему, сынок её только рад, что от забот избавился. А то ведь приходилось ходить сюда хотя бы два раза в неделю, продукты носить, бельё в прачечную и обратно. Сноха-то её даже видеть не хотела, никогда не ладили. Да и с сыном особой любви не наблюдалось, всё ругались. Она капризная была, вздорная, к тому же после инсульта с головой не шибко дружила… Ну да ладно, земля ей пухом.

– Ничего себе, совпадение, – протянула Янка, выслушав по дороге в Литературный квартал всю историю о старухе с Красногвардейской 27. – Недаром говорят, что дурные пожелания возвращаются к тому, кто другим плохого желает. Выходит, ты и эту покойницу видела?

– Выходит, да. Я же видела её после того, как она коньки отбросила. Не хватало ещё, чтобы мне все мертвецы являться повадились.

– Да нет, такого не будет, – поспешила успокоить её Янка. – Может, только те, с кем у тебя какие-то особые отношения? Старуха тебя невзлюбила, потом вы вообще поругались. А Аня Боголюбова… Ты её как бы… вызвала. Этот парень, Кант, правильно сказал. Но ты её ведь больше не видела?

– Пока нет. И знаешь… Мне почему-то уже всё равно, увижу ещё или нет. Хоть её, хоть старуху.

– Больше не боишься?

– Неа.

– Вот и хорошо. Говорят, если боишься, то это хуже, наоборот будет случаться то, что тебя пугает. Даже собака кусает того, кто её боится. Может, и призраки так же себя ведут. Пугают того, кого можно испугать.

Литературный квартал был уютной узкой улочкой, выложенной крупными, примерно метр на метр, каменными плитами – неровными, с трещинами, сквозь которые пробивалась трава. Элька любила проходить здесь, когда шла в кинотеатр «Орбита». Если шла туда одна. С мамой они ездили в «Орбиту» на троллейбусе. Его остановка была в нескольких шагах от кинотеатра. Элька, чаще ходившая в кино одна, предпочитала добираться до «Орбиты» пешком и непременно через Литературный квартал, где особняки чередовались с ветхими деревянными домишками, ожидающими сноса. Уж больно странно они смотрелись буквально в ста метрах от супернового киноконцертного театра, за которым тянулись новостройки. Впрочем, особняки тоже не особенно гармонировали с новыми архитектурными конструкциями, но Эльке этот контраст даже нравился. Она уже полгода как тут не ходила и до этого дня не видела старинных фотографий, недавно выставленных в окнах двухэтажного бледно-розового особняка. Первый этаж был скорее цокольным, так как его забранные чугунными решётками окна располагались на уровне тротуара. Фотографии украшали окна только второго этажа. Снимки увеличили так, чтобы люди на них были в натуральный рост.

Янка отнюдь не сгустила краски, назвав эти фотографии жуткими. Создавалось впечатление, что дом населён призраками, хранящими некую страшную тайну, которой они хотели бы, но не могут ни с кем поделиться. Особенно зловещее впечатление производили двое: болезненно-красивая девушка и худой старик, похожий на Репинского Ивана Грозного.

По сравнению с другими особняками Литературного квартала дом священника выглядел довольно скромно, зато при нём имелся двор со старинной беседкой среди сирени и тополей. Но, пожалуй, самым главным украшением двора был растущий в самом центре невысокий, развесистый дубок. Позже Элька узнала, что дуб не такой уж и молодой, просто в суровом уральском климате растёт медленно и вряд ли достигнет таких размеров, как, например, в Средней полосе или на юге России. Сейчас дуб потихоньку облетал, и весь двор был усыпан резными желтовато-коричневыми листьями.

– Музей ещё не работает, девочки! Через недельку откроемся, и милости просим.

На крыльце служебного входа стояла, улыбаясь, симпатичная молодая женщина с тёмными кудрявыми волосами, явно вьющимися от природы. Мама немного завидовала обладательницам таких шевелюр – им же не надо делать химию или спать на бигудях.

– Ворота открыты, вот мы и заглянули, – сказала Янка. – Просто вчера мы узнали, что музей скоро откроется. От отца Михаила, который в Ивановской церкви работает.

– Вы с ним знакомы? – улыбка на лице женщины стала ещё шире.

– Совсем немного… Случайно познакомились через друга её дяди, – Янка кивнула в сторону подруги. – Он ухаживает за могилой Анны Боголюбовой, родственницы тех, кто жил в этом доме, а у нас в школе училась девочка, которая, оказывается, тоже была им роднёй.

– Да, знаю эту ужасную историю, – вздохнула сотрудница музея и почему-то оглянулась через плечо.

– А я часто хожу тут мимо, в музыкальную школу, и стало интересно. Вот мы и зашли…

Неожиданно улыбка на веснушчатом лице Янки сменилась гримасой ужаса, а глаза округлились. Элька невольно посмотрела в ту сторону, куда был устремлён испуганный взгляд подруги, и ей тоже стало не по себе. Да, она больше не боялась увидеть Аню или старуху с Красногвардейской. Но почему старик со страшными глазами оказался здесь? Его фото прикреплено к окну с видом на улицу, а теперь он здесь, в окне, выходящем на двор. Значит, это призрак, который бродит по комнатам старинного особняка. И Янка его почему-то тоже видит! А работница музея?

– Что вы там такое увидели? – поинтересовалась женщина, заметив смятение на лицах обеих девочек.

– А кто этот человек? – спросила Элька, показывая на окно, сквозь которое на неё таращился глубоко запавшими глазами тощий старик. – Вы его видите?

– Конечно, вижу. И даже знакома с ним. Чего вы испугались?

Приглядевшись к старику, Элька поняла, что он не тот, с фотографии. На том был старинный сюртук, а этот в обычном пиджаке, какие носят все мужчины.

– Ну, можно сказать, вам повезло, девчонки. Только пришли в дом Боголюбовых и сразу встретили старшего в их семье на данный момент. Сегодня Михаил Сергеевич Боголюбов с сыном приехали и кое-что привезли для экспозиции. Сын отлучился по делам в центре, должен скоро заехать и отвезти отца домой. Раз уж вы Мишины знакомые, покажу я вам музей ещё до открытия. Там ведь практически всё готово. Просто мы думаем, что стоит в один день открыть и музей-квартиру, и музей старинной книги. Он в цоколе будет. Вот там ещё порядок не навели… Пойдёмте в дом, покажу вам, как жили наши местные священники. Если встретите Михаила Сергеевича, поздоровайтесь и лучше ни о чём не спрашивайте. И, пока будете в доме, не упоминайте об Ане. Вдруг услышит, а это больная тема для их семьи.

Изнутри дом напоминал музей-квартиру Александра Блока, которую Элька с мамой посетили, когда ездили в Ленинград, только расположение комнат не было анфиладным. Тут оно скорее напоминало интерьер дома, где жило семейство Лаковых, что неудивительно, ведь тот особняк тоже был старинным и построенным примерно в одно время с Боголюбовским.

Никакой роскоши, но и аскетизма тоже. Просто и уютно. Правда, Эльку не оставляло ощущение, что вместе с ней, Янкой и Галиной Владимировной, как представилась им знакомая отца Михаила и заведующая музеем, по этим комнатам очень тихо, на цыпочках, ходить кто-то невидимый. Временами ей даже чудилось, что он или она еле слышно вздыхает. Но, скорее всего, это ветер, пробираясь в открытые окна, осторожно шуршал шторами и дверными занавесками.

– Вот здесь в семье по традиции жили дочери священника, – сказала Галина Владимировна, приведя девочек в небольшую комнату, где стояли железная кровать, накрытая атласным покрывалом, письменный стол, два стула и большая ножная швейная машинка, занимавшая целый угол.

В другом углу находился платяной шкаф из тёмного дерева. Ещё здесь имелась книжная полка, а почти все стены украшали вышивки в узорчатых рамках. Впрочем, не только вышивки. Среди них затесались два прекрасно выполненных акварельных пейзажа.

– Это работы не одного поколения поповских дочерей. Они все занимались рукоделием.

– И кто из них рисовал? – спросила Элька. – Очень хорошие картины.

– Софья Николаевна, тётя Сергея Антоновича.

– Та, которая отравилась?

– Да, к сожалению, судьба у неё несчастливая была. Это её портрет в окне.

«Я так и подумала», – чуть не сказала Элька.

– А почему только одна кровать? – удивилась Янка. – Это же комната на одного человека.

– Ну… – Галина Владимировна развела руками. – Будь дочерей много, было бы больше кроватей, а комната просторней. Или не одна была бы комната для девочек. Но почему-то у Боголюбовых в каждом поколении всегда было по несколько сыновей и одна дочь.

– И с той непременно случалось что-нибудь плохое, – пробормотала Элька.

– Да нет, некоторые женщины из этого рода благополучно дожили до преклонных лет. Что касается Софьи, то она влюбилась в одного молодого художника и хотела с ним сбежать, но не удалось.

– Да какое они имели право её не пускать? – рассердилась Элька. – Она ведь уже взрослая была.

– Так ведь времена другие были. Девушка до замужества подчинялась воле родителей. И, возможно, в данном случае, они не так уж и не правы были. Молодой человек слыл неблагонадёжным и вообще легкомысленным. Говорили, что крутил роман не только с Софьей, но и ещё с кем-то одновременно. Может, причиной самоубийства стало это, а вовсе не отказ родителей благословить её брак с этим художником. Ладно, пойдёмте в гостиную.

В гостиной их ждал «Иван Грозный», вблизи оказавшийся маленьким сутулым стариком с дрожащими руками. Не успели девочки поздороваться, как он шагнул к ним и схватил Эльку за левое запястье неожиданно сильными узловатыми пальцами.

– Что это у тебя? – визгливо выкрикнул он. – Откуда?

Элька не сразу поняла, что старик имеет в виду плетёный браслет, вчера подаренный ей бабой Маней.

– Это подарок! – она сердито вырвала руку из сухих и цепких стариковских пальцев. – И нечего меня хватать.

– Михаил Сергеевич, я пригласила этих девочек в музей, – поспешно вмешалась Галина Владимировна. – Им интересно посмотреть, как жили ваши предки…

– У Аннушки был такой браслет!

– Но он же не единственный такой, – пыталась успокоить старика заведующая.

– Знаю я, кто такие делал! Все эти глупые обереги, амулеты и прочая бесовщина… Вечно бегала где-то, якшалась с дрянными мальчишками. Вела бы себя как положено, ничего бы не случилось… И эта такая же была! Нет бы сразу домой после этого приёма в пионеры, так ведь… Я же точно знаю, что куда-то пошла, ничего никому не сказав. Всё секреты какие-то от взрослых…

– Папа, не пугай детей! Пошли, нам домой пора.

В комнате появился мужчина средних лет, похожий на старика, как его внезапно помолодевшая копия.

– Вы уж извините, – обратился он к Галине Владимировне. – Не знал, что на него опять найдёт. Всё в порядке, девочки, мы уходим.

– Я поняла, почему он узнал браслет, – сказала Элька, когда заведующая, проводив почётных гостей, вернулась в комнату. – Был мальчик, который делал такие и дарил друзьям. Он жил там же, где Боголюбовы, когда их отсюда выселили. Недалеко от Ивановской церкви. Наверное, Анна Боголюбова дружила с ним, и он подарил ей браслет.

– А у тебя такой откуда?

– Дала старушка, которая живёт возле самого кладбища. Она знала этого Васю. Он после войны там же жил, только прятался, потому что стал инвалидом и боялся, что его из города выселят. Но он продолжал делать всякие вещицы и продавал их через других людей. И браслеты эти делал.

– Понятно, – вздохнула Галина Владимировна. – До чего же тесен мир… Ну ладно, девочки, вам пора домой, а мне работать. Жду вас на открытии музея.

Отойдя на несколько шагов от дома, Элька оглянулась. Красавица Софья смотрела ей вслед, словно умоляя о помощи.

– Мерзкая семейка, по-моему…

Янка согласно кивнула.

Обернувшись ещё раз, перед тем, как свернуть за угол, Элька увидела позади изображения Софьи тоненькую фигурку девочки в платье с фартуком и бантиками в тёмных волосах, обрамляющих узкий овал бледного личика. Видение длилось несколько секунд. Казалось, девочка отошла от окна и скрылась в глубине дома. Она в этом доме даже не жила. Почему она появилась? Что хотела сказать? И кому? Именно Эльке?

– Ты опять кого-то увидела? – спросила Янка. – Опять Аню?

– Да, но, кажется, другую. Ту, чью могилу мы вчера видели. Наверняка, с её смертью тоже что-то нечисто, но кто теперь это выяснит…

– Отец Михаил сказал, что она утонула.

– Но он же не сказал, как это произошло.

– Упала с обрыва, ударилась о камни и утонула.

- Это только предположение. Никто ведь не видел, что там случилось и сама ли она упала.

- Не видел, но… Люди иногда гибнут из-за несчастного случая. Просто падают откуда-то илитонут.

– Только не в этой семье, – усмехнулся Кант, разговаривая с Элькой на следующий день. – У них там просто так не тонут. И не травятся. Там, кажется, всё не просто было.

Они встретились, потому что Кант ей позвонил. Утром, когда Элька собиралась в школу, в коридоре зазвенел телефон, а через минуту к ним в дверь постучала соседка Анна Яковлевна.

– Надежда Васильевна, вашу Элю спрашивает какой-то мужчина! – объявила она как можно громче, чтобы слышали все соседи. – Молодой, судя по голосу…

Под удивлённым взглядом мамы Элька проследовала к телефону, зная, что Анна Яковлевна, скрывшись в своей квартире, притаилась за дверью.

– Коллега, извини, что надоедаю с утра! – молодой голос в телефонной трубке принадлежал Канту. – Тут одно дело… Небольшое, но важное. Михаил обещал Гале… Галине Владимировне две старинные книги, а я обещал, что сегодня ей их отвезу, а тут с утра звонят милые родственнички, которых, как всегда, не вовремя чёрт принёс. Надо двоюродную тётку встретить на вокзале. С кучей котомок. И отвезти её к дяде, где она остановится. Дядя сам не может, он инвалид. Другие тоже все срочно чуть ли не инвалидами стали… Короче, отпинаться не вышло. Я так понял, что вы вчера познакомились с Галиной Владимировной, мы с ней созванивались… Может, зайдёшь к ней после школы и занесёшь эти книги? Они спешат всё закончить до следующего понедельника, наметили уже открытие. Я рядом с твоим домом, и книги со мной. Подброшу тебя до школы и сразу на вокзал.

– Конечно, отнесу, – радостно согласилась Элька. Ей почему-то ужасно хотелось ещё раз побывать в том доме, пока там не открылся музей и по комнатам не ходили посетители. Вообще-то, молодая директор, которая сильно волновалась по поводу открытия и всего прочего, сомневалась, что посетителей будет много.

– И что это за мужчина с молодым голосом? – осведомилась мама, глядя, как Элька в прихожей торопливо застёгивает туфли.

– У него только голос молодой, а вообще-то ему уже пятьсот лет. Это вампир из одной моей страшной сказки. Материализовался и хочет пообщаться.

– Эля, я серьёзно.

– Да просто тот священник, отец Михаил, хотел передать через Канта старинные книги для музея в Литературном квартале. Я тебе вчера рассказывала, как мы туда ходили. Ну а Канту срочно понадобилось на вокзал встречать тётку, а потом ещё везти её к родственникам. Вот он и попросил меня эти книги передать. У нас сегодня опять мало уроков, ещё не все учителя с семинара своего вернулись. Мы с Янкой с удовольствием ещё сходим в этот особняк, там интересно. Если не веришь, я попрошу Галину Владимировну позвонить тебе из музея…

– Я тебе верю. И надеюсь, что и дальше смогу. Надень плащ, ветер по утрам уже совсем осенний.

Да, несмотря на яркое солнце, прежнего тепла уже не ощущалось. Ветер так яростно срывал и расшвыривал по двору листья, словно хотел сказать: походили в летних нарядах – и хватит!

Элька думала, что Кант ждёт её за воротами, но он въехал во двор. Мотоцикл у него сегодня был с коляской.

– Вот, пришлось прицепить. Надеюсь, тётка войдёт сюда вместе со своими пожитками.

Старухи на лавочке возле сарая прервали свой вялый разговор и внимательно смотрели, как Элька надевает шлем и устраивается в коляске. Теперь хоть будет новая тема для беседы как минимум до вечера.

Доехали быстро, но она успела поделиться с Кантом своими мыслями о тайнах семейства Боголюбовых. Он тоже не верил, что Анна просто утонула, правда, не верил и в то, что сейчас, спустя столько времени, удастся что-то выяснить.

– А призраков по-прежнему видишь?

– Да, но мне почему-то больше не страшно. Может, я просто спятила?

– Нет, и уже не спятишь. Наверное, всё это недаром, может, какая-то твоя миссия… Не обязательно на всю жизнь, но то, что происходит сейчас, не просто так. А призраки… Видим мы их или нет, они ничего нам не сделают. В отличие от живых.

Кант высадил Эльку на школьном дворе, вызвав там ажиотаж почище, чем во дворе на Красногвардейской 20. Если бы со взрослым патлатым парнем на мотоцикле прикатила восьмиклассница Катя Бережанцева, первая красавица школы № 6 и оторва, на которую педагоги давно махнули рукой, никто бы не удивился. Но Элька Золотовцева из шестого «Б», едва ли не самая маленькая в классе, с вечно растрёпанными косичками и полным отсутствием интереса к мальчикам.

– И где это художница такого классного чувака нашла, – донеслось из компании старшеклассниц. Так громко, что Кант услышал и ответил вместо Эльки:

– Это я её нашел.

Девчонки захихикали и поспешили к школе – скоро должен был зазвенеть звонок.

– Отнесу сразу после уроков, – пообещала Элька.

Когда она обернулась у школьной двери, Кант, уже оседлавший своего «конягу», как он иногда называл мотоцикл, помахал ей рукой и умчался, подняв облако пыли с сухой листвой.

Книги, завёрнутые в полиэтиленовый мешок, в портфель не входили, и Элька положила их в авоську, которую всегда имела при себе на всякий случай – она часто после школы заходила за хлебом и молоком. Не хотелось привлекать к этим ценным книгам чьё бы то ни было внимание – мало ли что, поэтому она сказала Янке, что посмотрят их, когда принесут в музей.

Да, книги были редкие. Одна церковная, написанная на старославянском и такая ветхая, что Галина Владимировна прямо дышать на неё боялась. Вторая поновее, но тоже с ятями и ерами, в красивом кожаном переплёте.

– Девочки, тут вот для вас кое-что поинтереснее есть, – заведующая показала на стопку книг, лежавшую на столике в углу комнаты. – Это сегодня утром привёз Сергей Михайлович Боголюбов. Подшивки дореволюционных журналов, где печатались повести и романы Лидии Чарской. Когда-то их все барышни читали, потом не то чтобы запретили, но детям не рекомендовали. Считалось, что это слащавая, сентиментальная писанина, которая советским детям ни к чему. Но издания старые, раритет, поэтому Боголюбовы забрали журналы с собой, когда бежали из Свердловска в тридцатые годы. Жена Сергея Антоновича, Ольга Андреевна, сама их переплела аккуратно и подписала. Потом их взял себе младший из сыновей отца Сергея, Михаил Сергеевич. Они возили с собой эти подшивки, куда бы ни переезжали. Ну а теперь вот сюда привезли. И решили отдать в музей, в дом, где эти журналы стояли на полках в девичьей комнате. В их семье сочинения Лидии Чарской читало не одно поколение девочек, правда, как сказал Сергей Михайлович, его дочь Аня ими не интересовалась, но она же ещё маленькая была. Пропала, когда в третьем классе училась. Может, потом бы заинтересовалась, но… Он уже не верит, что дочь найдётся. Во всяком случае, живая. А я вот подумала – а вдруг! А вы как думаете? Может так быть, что она ещё жива?

– Нет, – сказала Элька. – Она мертва. Но найти её всё равно надо.

– Конечно, – согласилась Галина Владимировна, глядя на Эльку слегка удивлённо. Похоже, её смутил такой категорически-отрицательный ответ девочки-шестиклассницы, не склонной тешить себя иллюзиями в отличие от некоторых взрослых. – Надо выяснить, что с ней случилось. Люди не должны исчезать без следа. Ну ладно, смотрите книги, только ничего с места не передвигайте. Из какой стопки взяли, туда и кладите. Вся эта подготовка к открытию – сущий дурдом.

И молодая заведующая ушла, оставив подруг в заваленном книгами помещении с окнами под самым потолком. Мутные стёкла гасили солнечные лучи, пересекающие комнату по диагонали. В этих золотистых потоках танцевали мириады пылинок. Или это были атомы, на которые распались бывшие обитатели особняка? Никто не должен исчезать без следа, но ведь никто и не исчезает совсем. Умирая, все распадаются на такие вот частицы, которыми полон мир, и живые ходят, ежеминутно соприкасаясь с мёртвыми…

Элька даже не удивилась, когда в одном из золотых лучей появилась смутная фигура. Она постепенно обретала чёткость – как будто мелкие частички собирались воедино, создавая образ. Девочка в школьной форме старого образца смотрела на Эльку сквозь мерцающий золотой туман. Или не на Эльку? Казалось, взгляд девочки направлен на стопку журналов, оставленную заведующей на низком столике. Чего она хочет, эта девочка? Анна Боголюбова старшая, двоюродная бабушка Ани, пропавшей полтора года назад…

Видение длилось не больше минуты. Янка, разумеется, ничего не видела и вообще не заметила, что внимание подруги что-то привлекло. Янку очень заинтересовали старинные церковные книги. Она так увлеклась, рассматривая их, что забыла обо всём на свете.

– Ты ведь вчера нарочно сказала про отца Михаила? – спросила Элька. – Ну, что мы знакомы…

– Ага, – приятельница лукаво улыбнулась. – Если честно, я не ожидала, что нас пригласят в дом и позволят вот так тут всё смотреть, но я подумала, что, если это сказать, хуже не будет.

– А ты хитрая… Я бы не догадалась.

Элька начала просматривать книжечки в одинаковых чёрных клеёнчатых переплётах. На каждой был наклеен маленький прямоугольник линованной бумаги (четверть листа из школьной тетрадки), на котором красовалась выведенная каллиграфическим почерком надпись. Жена священника указала на каждой подшивке, какие в ней номера журнала, за какой год и какие вещи там опубликованы. В большинстве подшивок было по два номера. Иногда встречались более толстые книжечки – по три номера, но почти все были примерно одинаковые, толщиной с общую тетрадь в девяносто шесть листов.

Такое впечатление, что с тех пор, как эти журналы переплели, ими никто не интересовался. Наверное, при переезде брали стопкой, перевязывали, а на новом месте клали куда-нибудь и забывали о них до очередного переезда. Некоторые даже слиплись, и Элька осторожно разъединяла книжечки, стараясь не повредить переплёт. Она открывала каждую подшивку и бегло знакомилась с содержанием.

Наклейки с надписью не оказалось только на одной книжечке, которая так плотно прилипла к своей ближайшей соседке, что Элька еле отодрала одну от другой. И это была не подшивка журналов, а толстая тетрадь в чёрной кожаной обложке. Открыв её, Элька обнаружила пожелтевшие от времени линованные листы, исписанные крупным детским почерком или покрытые рисунками.

На первой странице было написано:

«Тётя подарила мне на восьмилетие тетрадь и сказала что она для дневника. Надо записывать самое главное и интересное. Необязательно много, просто самое важное. Или можно что-нибудь рисовать».

Рисунков в тетради было больше, чем записей, среди которых оказалось очень мало радостных.

«Получила пять по арифметике. Папа меня похвалил. У меня редко пятёрки по арифметике. 3 ноября 1933 года»

«На Новый год мне подарили платье. Красивое но я хотела куклу а мама сказала у меня их уже достаточно. Разве две это достаточно? И они старые. А мама сказала что у других детей и того нет. Это не правда. У Маши четыре куклы и ей всёравно новую купили. 2 января 1934 года

«Мама не отпустила к реке. Сказала только с братьями. Но Алёша и Павлик всегда заняты, они же большие а с Мишкой не хочу. С Васей интересно. Он делает всякие штуковины и ему нравятца мои рисунки. 15 мая 1934 года»

«Вася и его мама зовут меня за ягодами, а меня опять не отпускают. Мама сказала что его мама занимается нечистивыми делами. Наверно от слова нечисть. Почему мама и папа везде видят нечисть? 18 июля 1934 года».

«Павлик уехал в Москву, чтобы учитця как и Алёша в прошлом году. Хорошо им. 25 августа 1934 года».

«Вася подарил мне деревянного кота. Он сделал его сам. Мишка сказал что кот уродливый а я сказала что Мишка сам урод и дурак. 21 ноября 1934 года»

«Меня сегодня заперли в моей комнате, потому что я стукнула Мишку книгой и разбила ему нос нечаянно. Я хотела по лбу а он сам так отодвинулся. Мама и папа говорят что старшего брата надо слушать. А я сказала что не собираюсь слушать такого дурака и он совсем немного меня старше. Сказала что ещё не так ему дам если будет за мной следить. Тогда меня заперли чтобы я подумала о своём поведении. Они считают что я не с теми вожусь. И надоели они мне со своим богом. Меня же в пионеры приняли. А мама сказала что разрешили мне и братьям в пионеры только чтоб у нас непреятностей не было а про бога надо всёравно помнить, потому что он обязательно накажет тех кто его не почитает и не слушает старших. Не хочу верить в их бога, он такойже злой как они сами. Скорей бы вырасти и уйти от них. 4 мая 1935 года».

Последнюю запись Анна сделала 23 мая 1935 года.

«Сегодня Вася принесёт мне браслет. Он сделал его специально для меня. Я пойду к реке на наше место сразу после школы. Если из дома то Мишка опять выследит»

Картинки были сделаны карандашами. На одних – пейзажи с солнцем, которое, ощетинившись лучами, словно жёлтый ёж иголками, смотрело с голубых небес на человечков среди зелёных деревьев и цветов. Человечков всегда было два. Мальчик и девочка. Они держались за руки или шли по лесной тропе. Иногда собирали цветы у реки, такой же ярко-голубой, как и небо. На нескольких картинках они сидели под деревом с книгой. Другие рисунки, раскрашенные в мрачные, тёмные цвета, изображали мужчину, женщину и троих детей: двух больших мальчиков, одного поменьше и девочку. Они стояли на фоне мрачного коричневого дома или сидели за большим столом.

На некоторых картинках Аня нарисовала праздники. Украшенная новогодняя ёлка, вокруг неё взявшиеся за руки дети, а чуть подальше мужчина и женщина – тёмные фигуры, похожие на зловещие тени. Вообще-то, понятно, почему мужчина в чёрном – он же был священником, но женщина тоже была одета в тёмное. Лица им маленькая художница почему-то не прорисовала, и пустые бледные овалы смотрелись жутко. Однако ещё страшнее был Дед Мороз с длинной бородой и зубастым оскалом. Он улыбался, но не весело, а так, будто собирался всех этих детей возле ёлки засунуть в свой кроваво-красный мешок, унести в тёмный лес и там убить.

Ещё на одном рисунке Анна изобразила Пасху. Семья сидела за столом, в центре которого красовалась на большой тарелке горка чего-то белого – наверное, творожное блюдо, которое раньше всегда делали на этот праздник, а ещё стояла тарелка с разноцветными яйцами. Элькина мама тоже красила на Пасху яйца, хоть и не была верующей. Так многие делали, и за это никто не осуждал. Тогда, в тридцатые годы, боролись с религией, но семьи священников потихоньку отмечали все религиозные праздники. На заднем плане висела картина с распятием. То есть икона, какие раньше имелись во многих домах, тем более в домах священников. Только тут икона была слишком большая, и казалось, что задний план чётче переднего. Распятый Иисус нависал над сидящими за столом, но не было ощущения, что он к ним милостив и хочет защитить. Лицо его Анна едва наметила, фигура напоминала не то карающий меч, не то коршуна с распростёртыми крыльями, а струйка крови из раны на боку, казалось, вот-вот прольётся на праздничный стол. Элька вспомнила, что есть обряд, когда верующие едят тело Христово и пьют его кровь. Ну на самом-то деле они едят хлеб и пьют красное вино, а тут казалось, что за праздничным столом Боголюбовых собрались пить настоящую кровь. Лиц у сидящих за столом не было. То есть у детей смутные, еле обозначенные карандашом глаза, нос и рот, а у взрослых пустые овалы. Зато у двух чёрных птиц над головами взрослых лица были – тщательно прорисованные и страшные: огромные глаза с красными зрачками, кроваво-красные рты и крючковатые не то клювы, не то носы. Да и птицы ли это были? Скорее, какие-то крылатые существа, похожие на птиц. И на египетские изображения души, какие Элька видела в книгах об искусстве Древнего мира. Вряд ли в семье Боголюбовых имелись такие книги. Анна просто рисовала то, что видела. Она умела видеть души.

– Что это ты тут смотришь? – подошла Янка, оторвавшись, наконец, от старинных церковных книг.

– На, тоже посмотри. Это дневник Анны Боголюбовой. Дочери священника, которая утонула в девять лет. Он был среди подшивок с журналами. Явно случайно оказался в этой стопке. Обложка похожа на переплёт подшивок.

– Ну и рисунки, – поёжилась Янка, полистав дневник. – Некоторые как иллюстрации к страшным сказкам, если бы их издавали. А она хорошо рисовала для своего возраста. Наверное, у них это наследственное. Помнишь акварели в комнате наверху? Тоже рисовала одна из поповских дочерей.

– Ага. Та, которая отравилась. А эта утонула.

– Всё-таки думаешь, что это было неслучайно?

– Не знаю… Записи в дневнике тоже какие-то невесёлые. Знаешь, а ведь этот дневник – единственная улика, как говорят в детективах. Единственное, что может пролить свет на тайну смерти Анны.

– Ну и чем всё это поможет? Девочка рисовала себя и тех, кого знала. Многие дети так делают…

– А вдруг там есть какая-нибудь зацепка? По-моему, Галина Владимировна не знает, что вместе с подшивками тут оказался этот дневник. Иначе она бы сказала, что вот журналы и дневник Анны. Но она только про журналы нам сказала. Дневник прилип к одной подшивке, обложка такая же, как у журналов. Наверное, Боголюбовы и не замечали его в этой стопке. Она же говорила, что никто у них в семье этими журналами особо не интересовался, хранили, потому что старинные. Думаю, надо взять его с собой и сфотографировать все записи. Можно и рисунки. Если плёнки хватит. Но записи важнее…

– Да ты что! Это же воровство…

– Я же не сказала, что надо взять его насовсем. На время, чтобы сфотографировать. У мамы есть фотоаппарат, он хуже Костиного, но ничего, сойдёт. Сегодня же сниму и отдам в проявку.

– Так, может, попросить на время этот дневник у Галины Владимировны?

– Не уверена, что она даст его без разрешения Боголюбовых. Она хорошо к нам относится, но… Это же личная вещь члена их семьи. Костя кое-что порассказывал мне о работе с документами, когда их в музей передают, он же историк. Без разрешения наследников ничего нельзя выставлять или публиковать. А если они узнают, что дневник тут оказался, они его заберут. Вот не думаю, что они захотят, чтобы он был в музее и его все видели. Не очень-то хорошая жизнь была у этой Ани, а со смертью вообще непонятно. А она хочет, чтобы узнали правду. Я видела её. Недавно.

– В окне?

– Нет, в солнечном луче. И она смотрела на стопку журналов. Потом исчезла… Она хотела, чтобы я разобрала эту стопку и увидела её дневник. Я должна взять его на время. Ради неё.

И Элька решительно запихнула чёрную тетрадь в портфель.

– А как ты вернёшь его обратно?

– Вернусь сюда сегодня же и скажу, что забыла тут… часы. Сняла, чтобы завести, и оставила. Сколько, кстати, сейчас времени?

– Почти час…

– Прекрасно! Закроются тут не раньше пяти, может, даже позже, сейчас же тут горячая пора, подготовка к открытию... Успею сбегать домой, сфотографировать, отдам плёнку в проявку – у нас это рядом с домом, и сразу сюда.

Уже выйдя на улицу, Элька ощутила страх. А вдруг Галина Владимировна всё-таки знала про дневник, спустится сейчас в ту комнату, не найдёт его и сразу поймёт, кто его взял. А вдруг Элька не успеет всё сделать до закрытия музея…

«А вдруг, а вдруг… – мысленно передразнила она себя. – Всё будет нормально».

Она обернулась – не появилась ли в окне фигурка Анны, но вслед ей смотрела только Софья Николаевна. Казалось, что сегодня в её лице нет такого отчаяния и такой грусти, как вчера. Или Элька просто видела то, что хотела?

Всё действительно сложилось как нельзя лучше. В мамином фотоаппарате оказалась совершенно чистая плёнка на сорок восемь кадров. Эльке удалось снять почти весь дневник – все записи и почти все рисунки. За проявку, печать и новую плёнку пришлось отдать все карманные деньги, а это означало, что покупку большого набора фломастеров придётся отложить до лучших времён. Элька почти не расстроилась – дело того стоило.

В музей она прибежала в половине пятого.

– Конечно, конечно, Элечка, иди поищи. Мне самой там надо кое-что переставить.

И Галина Владимировна отправилась на цокольный этаж вместе с Элькой, похоже, не заметив смущения последней. Впрочем, Элька выкрутилась.

– Ой, вон они, упали под стол!

Подойдя к столику с подшивками, она сделала вид, что нечаянно свалила стопку на пол и, собирая их, незаметно достала из авоськи и сунула между журналами дневник. После чего выпрямилась, радостно продемонстрировав часы, которые якобы нашла на полу, а на самом деле достала из кармана.

Элька почти весь вечер читала дневник Ани. И не только из-за возможных «зацепок». Ей было интересно, как жила девочка, погибшая полвека назад при непонятных обстоятельствах. А жизнь у неё была невесёлая.

«Они не разрешают мне дружить с Васей, потому что его мама делает какие то богомерзкие вещи. Я спрашивала какие а мама сказала что детям про это знать не надо. Но Мишка потом сказал что Васина мама делает какие то проворотные зелья. К ней за ними вся округа ходит. Это колдовство и оно богу противно. И это ещё не всё. Она делает какое то зелье чтобы у женщины не было детей а это страшный грех. Но причём тут Вася? И я не верю что его мама плохая. Она добрая а моя никогда не улыбается. Зачем ей дети если она всё время ругается и грозит что меня бог накажет. Может лутше бы выпила зелье Васиной мамы и жила себе спокойно без детей. 14 декабря 1934 года»

«На новый год мне подарили набор цветных ниток для вышивания. Я хотела краски. Я бы попросила но просить нехорошо. А почему нехорошо? Люди же не знают чего ты хочешь в подарок и дарят не то. Оно потом валяется ненужное. Тётя правильно говорила что слишком много глупых запретов. Как жалко тётю Ирину. Она была лутше всех. Я когда выросту тоже уйду от них. 3 января 1935 года»

«У всех есть друзья только мне нельзя с кем то дружить. Мама и папа заставляют сразу после школы приходить домой. Мама говорит что этот мир греховный и они спасают меня от греха. Почему тогда других не спасают и им хорошо? Один раз я попросила не спасать меня от мира потомучто в мире много интересного. Меня оставили без обеда и заставили целый час читать молитвы. 5 марта 1935 года»

– Дорогуша, а тебе не пора у себя прибраться?

Элька так увлеклась дневником, что не слышала, как мама пришла с работы. Она еле успела засунуть фотографии под учебник биологии, прежде чем мама заглянула в комнату.

– Две недели не пылесосили. Завтра у тебя художественная школа, так, может, сегодня успеешь, пока я ужин сделаю?

Пришлось пылесосить. Ладно ещё, не полы мыть. К дневнику Элька в этот день не возвращалась, иначе не успела бы сделать уроки.

Зато дневник Ани Боголюбовой снился ей всю ночь. Рисунки оживали, и Элька оказывалась в них. Один раз в какой-то роще, где девочка и мальчик, весело болтая, шли по узкой тропинке, а на деревьях сидели чёрные птицы со страшными лицами и следили за ними. Элька хотела догнать Анну и Васю – это же явно были они, но не могла. Девочка и мальчик свернули с тропы, а куда, непонятно, потому что, дойдя до поворота, Элька наткнулась на невидимую стену.

– Если на картинке тропа здесь кончается, значит, дальше ничего, – сердито сказала красивая девушка в старинном наряде. Это была Софья Николаевна с фотографии в окне особняка. – Разве ты не знаешь?

– Но они же дальше пошли…

– Там, где они сейчас, можно всё. А ты будь осторожна.

Девушка исчезла, а Элька проснулась. Засыпая снова, она хотела попасть в ту же рощу и найти Аню. Да, она сейчас не здесь, а в том параллельном мире, который рядом, но который живым не видно. Попасть им туда трудно, почти невозможно, разве что во сне, как говорится в Костиных книгах про всякие тайны. Значит, надо постараться найти Аню во сне и поговорить с ней.

Поговорить с Аней Эльке удалось, но не так, как она бы хотела. В следующем сне она оказалась на берегу реки, и Аня, в школьной форме, такой длинной, какие сейчас не носили, радостно показывала ей плетёный браслет.

– Это мне Вася подарил, – похвасталась она.

Тут же появился старик, похожий на Ивана Грозного, и сердито схватил Аню за руку.

– Что это у тебя? Откуда? У Аннушки был такой!

Элька почувствовала в руке боль и вдруг обнаружила, что Ани тут нет, а злой старик вцепился своими крючковатыми пальцами в Элькину руку, на которой был недавно подаренный бабой Маней браслет.

Она проснулась с болью в руке, которую отлежала, и с таким чувством, будто вот-вот что-то поймёт, но это что-то ускользало.

В этот день было пять уроков, потом художественная школа, а вечером куча домашнего задания. С Янкой они лишь ненадолго встретились в школе, а вечером созвонились. Перед сном Элька опять читала Анин дневник, а под утро увидела тот же сон, в котором Аня показывала ей браслет. Старик на этот раз не появился, но Аня была очень грустной и смотрела на Эльку с упрёком.

«Браслет! - подумала Элька, проснувшись. – Вася подарил ей его 23 мая. Она написала, что подарит сегодня, в тот день, когда поставила в дневнике дату 23 мая 1935 года. Последняя запись… Отец Михаил говорил, что она погибла перед самыми летними каникулами».

- Ян, ты не помнишь точную дату смерти на могиле Анны? – спросила она у подруги в школе. – Число, месяц…

- Только годы. А что? Зачем тебе это?

- Восстанавливаю картину, и важны все детали. Не хочешь сегодня проехаться на кладбище?

- Сегодня никак, - приуныла Янка. – И завтра, и в выходные. Сегодня музыкалка, а завтра сразу после школы на дачу к тёте. Она нам картошки обещала, так что надо помочь с уборкой. Мама сказала: это не обсуждается. До понедельника не получится.

Ждать до понедельника Элька не хотела, поэтому поехала на Ивановское одна. Могилу Анны она нашла быстро. Решила пойти по дорожке, которая начиналась от пристроя с трапезной, никуда не сворачивая, как недавно шли с отцом Михаилом. Хорошо, что могила находилась близко к церкви. Идти в глубь заросшего кладбища было страшно, тем более что день выдался пасмурный, а сердитый ветер то и дело вздымал над старыми крестами и замшелыми памятниками вихри осенней листвы. Один раз вместе с таким вихрем над могилами взметнулась птица. И тут же скрылась. Чья-то душа… Да, сегодня тут было жутковато, однако Элька знала, что пошла бы искать могилу Ани, будь она хоть как далеко.

Наверное, ей это просто показалось, но при первом взгляде на фото Анны она увидела промелькнувшую на лице девочки лёгкую улыбку. Всего лишь на мгновение. Да нет, одёрнула себя Элька, это просто тень. Хотя, какая тень, если нет солнца? Рябина над могилой Анны время от времени вздрагивала и трепетала от порывов ветра, нарушая тишину кладбища шепотом листвы – то шумным и страстным, то тихим, словно вздох.

Под портретом чётко чернели даты:

15.12.1925 – 23.05.1935

Элька почувствовала что-то вроде мрачного удовлетворения. Она была настроена выяснить всё и надеялась, что сумеет поговорить с главным подозреваемым в день открытия музея, то есть в понедельник. Хорошо, что в этот день нет занятий в художественной школе. Она уже знала, что семью Боголюбовых на мероприятие пригласили. Не придёт только жена Боголюбова-младшего, мать пропавшей девочки. Элька слышала, как Галина Владимировна говорила о ней с кем-то по телефону. Что она после исчезновения дочери почти полгода провела в больницах, включая психиатрическую клинику на Сибирском тракте, теперь более или менее пришла в себя, смирилась с произошедшим, но с мужем разводится, а квартиру они разменивают. Она намерена обменять свою часть жилплощади на квартиру в Новосибирске и уехать туда поближе к своим родителям. Она, вроде как, никогда не хотела ехать в Свердловск и теперь винила мужа в случившемся с Аней. Дескать, не приехали бы сюда – ничего бы не случилось. Древние греки с ней бы не согласились. Костя говорил, что они верили в судьбу. Если над кем-то тяготеет рок, он настигнет его где угодно.

Народу на открытии столь скромного музея было немного, как и предполагала Галина Владимировна. Кое-кто из музейных работников Свердловска, кое-кто из администрации района, знакомые заведующей – в основном выпускники филологического и искусствоведческого факультетов. Редкие посетители «со стороны» еле дождались конца торжественной части, проходившей в огромной гостиной особняка, а некоторые и дожидаться не стали. Прогулялись по комнатам, где дежурили специально приглашённые для этого студенты филфака, и ушли. Лишь немногие решили подождать, когда начнётся экскурсия по музею старинной книги в цокольном этаже.

«Иван Грозный» восседал в большом кожаном кресле, специально поставленном для него в углу гостиной, словно царь на троне. Почти весь стол был завален рекламными проспектами музеев Литературного квартала. На оставшейся части расположилась со своим товаром продавщица из магазина «Книжный мир», а торговала она нашумевшей в последнее время книгой Сергея Крипотенко «Загадки старой и новой истории». Костя называл этого автора шарлатаном и пустобрехом, тем не менее, книга разошлась в мгновение ока. Янка расстроилась, что ей не хватило, она хотела купить эту книгу для мамы. Она подошла к продавщице, чтобы выяснить, в каком из филиалов магазина ещё остались книги Крипотенко. В ближайшем магазине на Ленина они закончились на прошлой неделе.

Пока подруга решала свою проблему, Элька ломала голову над тем, как начать разговор со стариком, и чем больше она на него смотрела, тем меньше ей вообще хотелось к нему подходить. Он её заметил сразу и окинул неприязненным взглядом. Как будто догадывался, о чём она его хочет спросить. А, скорее всего, просто чувствовал, что от неё можно ждать неприятностей. Люди иногда инстинктивно чувствуют врага. Природный инстинкт, не совсем убитый цивилизацией.

Может, не затевать всё это? Элька уж было так и решила, но тут появилась весьма энергичная молодая журналистка, до сих пор донимавшая вопросами Галину Владимировну.

- Рада видеть представителя одной из старейших и уважаемых семей нашего города! – подкатила она к Боголюбову-старшему. – Наверное, вы тут единственный, кто был в этом доме как его обитатель. Как по-вашему, дом вашей семьи хотя бы немного сохранил свою атмосферу, дух, так сказать…

- Я не был обитателем этого дома, - ответил старик раздражённо. – Здесь родились два моих старших брата, а мы с сестрой знали только один дом. Тот, который давно уже снесён.

- Я знаю печальную историю вашей младшей сестры, - продолжала журналистка, нимало не смущённая тоном собеседника. – Вы были с ней близки?

- В общем-то, да, - ответил старик без выражения.

- Тогда вы, наверное, помните, когда друг Анны подарил ей браслет? – спросила Элька, не дав журналистке задать свой следующий вопрос, но та не выглядела недовольной. Похоже, ей даже нравилось, что к разговору подключился кто-то ещё, ведь это делало сюжет, который она готовила для газеты «Вечерний Свердловск», интересней.

- Я не могу помнить все браслеты и игрушки своей сестры, тем более через столько лет.

- Но этот же вы вспомнили, - Элька слегка отогнула рукав и показала плетёный браслет на запястье. – Вы сказали, что у Анны был такой же.

- Ну был…И что с того?

- А вы не помните, когда он у неё появился?

Старик молчал, глядя на Эльку неподвижным взглядом.

- Это какая-то семейная ценность? – полюбопытствовала заинтригованная журналистка. - Или что-то вроде амулета? И откуда он у нынешней школьницы?

- Это не тот браслет, просто он сделан тем же человеком. Когда-то он дружил с Анной. И дал ей этот браслет в день её гибели. Тот, кто видел её с браслетом, возможно, был последним, кто видел её живой.

- Откуда ты это знаешь? – спросила заведующая, которая подошла, заинтересовавшись разговором.

- 23 мая 1935 года Анна написала в своём дневнике, что сегодня Вася принесёт ей браслет. Он делал такие…

- В каком дневнике?

- Он оказался среди подшивок журнала «Задушевное слово». Видимо, случайно.

- И ты его читала?

- Да. Когда я его открыла, я не знала, что это дневник, а не журнал…И мне стало интересно.

- А сейчас он где?

- Я оставила его там же, среди журналов.

- И ничего не сказала мне?

Элька чуть было не ответила «Я думала, вы сами знаете, что там был дневник». Но поняла, что не хочет врать и оправдываться.

- Что тут происходит? – к беседующим подошёл Боголюбов-младший, и вид у него был недовольный. – Папа, в чём дело?

Старик молчал, застыв, как статуя.

- Это плохо, когда он такой, - Сергей Михайлович выглядел обеспокоенным. – Про какой дневник речь?

- Её дневник! - неожиданно визгливо выкрикнул старик, словно очнувшись. – Она прятала его. Она всё делала тайком, вечно убегала, а я должен был заботиться… Сколько неприятностей было от этой маленькой дряни! Её всегда тянуло ко всему греховному…

Элька вдруг разозлилась так, что её в жар бросило.

– Это вы не давали ей жизни! У неё даже друзей не было, кроме Васи, да и с ним не разрешали видеться. Она жила, как в тюрьме!

– О чём это ты, девочка? – обратился к ней Боголюбов-младший.

– Добегалась, – зло пробормотал старик. – Этот сын кодуньи погубил её.

– Неправда! – ещё больше разозлилась Элька. – Он был её другом! Он бы никогда не сделал ей ничего плохого. В тот день он подарил ей браслет, и вы этот браслет видели. Если вы были последним, кто её видел…

Элька замолчала, поймав на себе испуганный взгляд подруги. Похоже, она перегнула палку.

– Это ж ведь надо, – пробормотал Боголюбов-старший. – Столько лет прошло, столько лет… Оказывается, проклятый дневник всё время был у нас, но нашла его такая же дрянь, как…

Он закашлялся, захрипел и покраснел так, что сын кинулся к нему, но старик его оттолкнул.

– Галина Владимировна, не понимаю, почему какие-то случайные люди, тем более, дети, роются в документах моей семьи, которые я вам доверил? – спросил Боголюбов-младший.

– Поверьте, я понятия не имела, что есть какой-то дневник, – оправдывалась та. – Девочки всего лишь принесли в музей книги. Да, они могли что-то случайно увидеть, но ведь про дневник вы ничего не говорили и никто не знал, что он окажется среди журналов.

Вид у заведующей был расстроенный, и Элька почувствовала себя полной свиньёй. Она подвела человека, который отнёсся к ней по-дружески, доверял ей. Зато у журналистки вид был довольный… Нет, скорее, какой-то хищный, как у ястреба, который увидел добычу. Она что-то торопливо строчила в своём блокноте.

– Даже если дневник моей тёти оказался тут случайно, то не для того, чтобы такие, как ты, что-то вынюхивали, - накинулся на Эльку Боголюбов-младший. – И уж точно не для того, чтобы ты обвиняла моего отца. Деточка, тебе хочется поиграть в детектива, но наша семья – не площадка для твоих игр! Кстати, ты знаешь, что использование чьих-то документов без разрешения их владельцев и наследников – подсудное дело?

– Да ладно вам, – раздался рядом знакомый спокойный голос. – Это всего лишь дневник маленькой девочки, который случайно увидела другая девочка и не удержалась от желания в него заглянуть. Государственной тайны в этом документе нет.

Элька обернулась. За ней стоял отец Михаил, почти неузнаваемый в обычной одежде – чёрных вельветовых брюках и сером пуловере. Длинные чёрные волосы были убраны в хвост.

– Давайте не будем делать из этого историю, – продолжал он. – Пусть семья заберёт случайно отданный в музей документ, и мы забудем об этом инциденте.

– И никаких упоминаний в прессе, – добавил он, посмотрев на журналистку.

Та в знак согласия шутливо вскинула обе руки.

Эльке больше всего на свете хотелось провалиться сквозь пол или дематериализоваться. Хорошо, что почти все посетители уже спустились с экскурсоводом в музей книги и её стычка с семейством Боголюбовых не привлекла всеобщего внимания.

– Извините, что я доставила вам столько неприятностей, – сказала она Галине Владимировне и поспешила к выходу, стараясь не разреветься при всех.

Двор музея был пуст. Элька подошла к дубу, меланхолично роняющему золотисто-коричневую листву, вытерла слёзы и стала ждать Янку. Вспомнилось название известной басни – «Свинья под дубом». Впрочем, басня была о другом.

Янка действительно вскоре вышла, причём не одна, а вместе с отцом Михаилом. Элька не удивилась бы, если бы он сказал ей что-то укоризненное, но он спросил:

- Ты действительно считаешь, что Михаил Боголюбов мог убить свою сестру?

Спокойно так, нейтрально, без осуждения, но и без заигрывания, как иногда говорят с детьми взрослые, желая втереться в доверие.

- Ну, не знаю… Она написала 23 мая, что сегодня после школы встретится с Васей и он подарит ей браслет. Михаил Сергеевич сам признался, что видел на ней этот браслет, значит, видел Анну после школы, а домой она не вернулась, и её в тот же день нашли мёртвой.

- Да, он видел на ней этот браслет, но это ещё не значит, что он её убил. Они могли встретиться, он пошёл домой, а с ней потом что-то случилось. Как говорят в детективах, улики против него только косвенные, а на основании косвенных улик обвинительный приговор не выносят.

- Да, наверное… Я разозлилась, когда он стал говорить про неё с такой злостью. Он её ненавидел и ненавидит до сих пор. Отравлял ей жизнь, следил за ней, доносил родителям…

- Думаю, это была не столько ненависть, сколько досада. Родители велели ему присматривать за младшей сестрой и считали, что она должна его слушаться, а она была девочка с характером, умела гнуть свою линию, несмотря на то, что росла в очень строгой, религиозной семье. Родители ограничивали свободу Михаила так же, как и её. Знавшие их говорили, что они были несколько фанатичны. Особенно мать. В школе детей заставили вступить в пионеры, но родители старались никуда не отпускать их с одноклассниками. И брат, и сестра жили под постоянным надзором. Анна бунтовала, а за её упрямство доставалось не только ей, но и ему, как старшему. А он ведь и сам был ещё ребёнок, не намного старше тебя. Знаешь, братья и сёстры иногда враждуют, но убить… Может, Михаил Боголюбов и что-то скрывает, но я не верю, что он убийца.

Большой дубовый лист упал Эльке на плечо. Она взяла его и осторожно положила в карман.

- Здесь хорошо. Думаю, мне можно бывать тут хотя бы во дворе?

- Почему только во дворе? – засмеялся священник. – Музей открыт для всех.

- Неудобно после всего этого… Я ведь на самом деле сделала ещё хуже, чем сказала Галине Владимировне. На той неделе я уносила этот дневник с собой. Сфотографировала его, а потом придумала предлог, чтобы вернуться и тихонько положить на место.

- Галя догадалась. Мы с ней только что говорили… Но хорошо, что ты призналась.

- Я понимаю, ты хочешь справедливости для погибшей девочки, - добавил отец Михаил, немного помолчав. – Но поверь, Господь знает, что делает. Каждая история имеет своё начало и свой конец.

- А я узнала, как фамилия Игоря Анатольевича, - вспомнила Элька. – Спросила у тёти, когда она позавчера нам звонила. Татауров.

Священник кивнул, но казалось, что он уже сам это выяснил. Эльке было интересно, что его связывает с таксистом, однако спрашивать она постеснялась. Чувствовалось, что эта история – не самая приятная в его жизни. Как ни странно, он ответил на её незаданный вопрос.

- Я его знаю чуть ли не с детства, то есть периодически видел. Мы с ним не общались, но я знал, как его зовут и что он работает таксистом. Он изредка приходил к нам, и отец разговаривал с ним наедине. Пару раз я случайно видел, как отец давал ему деньги. Говорил мне, что взаймы. На самом деле просто давал. Давний уговор. В молодости они были в одной компании и однажды попали в историю, которая закончилась дракой со смертельным исходом. Почти все ребята были из хороших семей, только Игорь Татауров – сын алкоголички непонятно от кого. Родители остальных четверых парней уговорили Игоря взять всю вину на себя и сесть за всех, а они ему этого никогда не забудут и всю жизнь будут помогать деньгами. Игорю дали двадцать лет. Благодаря связям родни его приятелей жизнь ему в тюрьме устроили максимально комфортную. Тем не менее, он сидел в тюрьме, а все его друзья сделали карьеры и многого добились в жизни. Мой отец, к примеру, - профессор археологии с мировым именем. Я учился на первом курсе, когда узнал всю эту историю. И ушёл из дома. К бабушке. Она жила на Заводской, в развалюхе, ожидающей сноса. Три года назад бабушка умерла. Теперь я один там живу и жду, когда получу квартиру где-нибудь на Уралмаше.

- А с папой вы так и не помирились? – спросила Янка.

- Помирились. Точнее, я решил не судить его. Он и так живёт с камнем на душе. В жизни нам многое кажется неправильным, а иногда и действительно является таким, но не всё мы можем исправить. Иногда лучше не пытаться, чтобы не сделать хуже. Ну ладно, у меня скоро вечерняя служба. Надеюсь, ещё увидимся.

И отец Михаил поспешил к остановке троллейбуса напротив кинотеатра «Орбита».

А Элька подумала об Игоре Анатольевиче – вальяжном и демонстративно весёлом, вечно поднимающем столько шума, чтобы заглушить похоронный марш по своей загубленной жизни.

Глава 10. Две Марины.

– Пошли ко мне, – предложила Янка, когда священник скрылся из виду. – Мама сегодня во вторую смену. Знакомая недавно привезла нам из Москвы какой-то импортный растворимый шоколад. Только зайдём за молоком. Надо побольше молока, чтобы вкуснее было… Или тебе домой надо?

– Да нет. Мама сегодня поздно вернётся, а до темноты мне можно гулять. Она опять оставила мне курицу в сковородке. Мне эта курица уже поперёк горла, лучше импортный шоколад.

Напиток и впрямь оказался чудесный. Девочки запивали им свежий столовый батон, сидя перед телевизором, где шли местные новости.

– Ни слова про открытие нового музея, – сказала Янка. – Да там и не было никого с камерами.

– И слава богу. А то бы я прославилась, как один Чеховский герой.

– Какой?

– Не помню, как рассказ называется, но там один придурок радовался, что о нём в газете написали. А написали, потому что он пьяный под лошадь попал… А вдруг та журналистка что-нибудь напишет?

– Не думаю. Она же обещала, что не станет, да и кому интересно читать, как какая-то шестиклассница что-то там не то спросила у одного сердитого старичмана? А ты столько всего читала! И Чехова, и про всяких художников.

– Мама постоянно книги покупает. И читает, разумеется. И я тоже. То, что не для детей, она ставит во второй ряд шкафа, но, когда её нет, я беру и читаю.

- А что, например?

- Ну, например, недавно она принесла очередной том «Всемирной литературы» с романом Дидро «Монахиня». Я прочитала. Там про девушку, которая жила во Франции в восемнадцатом веке. Страшная книга и… странная. Я даже хотела кое-что спросить у мамы, но потом подумала, что не стоит.

- Страшная, говоришь? Там про каких-нибудь призраков, которые обитают в замках и старых монастырях?

- Нет, никаких призраков, мертвецов и демонов. И вообще никакой мистики. Просто история девушки, которую насильно отдали в монастырь. Ей там было плохо. В конце книги она сбежала, но неизвестно, как сложится её жизнь. Скорее всего, ей придётся стать служанкой и вечно прятаться где-нибудь в глухой деревне, чтобы её не нашли. Я бы придумала конец получше. Например, как её полюбил хороший человек, увёз в другую страну, допустим, в Италию, и они там прожили счастливую жизнь. Но Дидро написал так, как могло быть в жизни, а не в сказке.

- Грустно, - вздохнула Янка. – Да и чего было ждать в те времена, если даже в двадцатом веке творилось такое, как вот с Аней Боголюбовой... Она хотела жить нормально, дружить с ребятами в школе, а её держали взаперти, почти как в монастыре. Отец Михаил такой хороший и добрый… И зачем он решил стать попом?

- Служители бога и должны быть добрыми. Боголюбовы просто были фанатиками, как инквизиторы. Но те, конечно, гораздо хуже были. Они такое вытворяли! У нас дома есть книга про испанскую инквизицию. Жуть…

- А у нас книг немного. Отец почти все забрал при разводе. И пылесос импортный, и холодильник, и цветной телевизор… Сказал, что почти всё в доме куплено на его деньги. Ладно хоть, пианино осталось. Тут уж мама встала насмерть. Я как раз в музыкальную поступила, а фортепьяно обязательно для всех.

- А почему ты не ходишь в Первую музыкальную в нашем районе?

- Похожу пока в Пятую, к которой мы раньше близко жили. В Первой нет преподавателя по классу гитары, может, на следующий год кого найдут.

- Ты играешь на гитаре?! Она у тебя есть?

- Конечно.

Гитара висела в углу за шкафом, и её не было видно. Янка сняла её со стены и сыграла несколько мелодий, включая ту, которую недавно сочинила, но не могла решиться исполнить перед своим педагогом.

- В мае наша школа всегда вступает в парке Маяковского. Устраиваем концерт для ветеранов. Последний концерт я проболела, а вот в прошлом году было здорово. Наша школа лучше всех выступила, и куча фотографий осталась. Дядя Саша, мамин брат, как раз купил новый фотоаппарат. Он столько кадров сделал: и всех вместе, и отдельно. Целых два альбома наснимал… Сейчас покажу! Меня там больше всех - мой же дядя-то снимал.

Да, Янкиных снимков было много. А ещё среди юных музыкантов оказалась девочка по имени Марина, жившая теперь в квартире Камаевых на Красногвардейской № 8.

- Ты её знаешь? – Элька ткнула пальцем в черноволосую девочку со скрипкой.

- Знаю, хотя мы не общались. Это Марина Иванова, она вообще мало с кем общается. А что?

- Живёт на нашей улице и там тоже ни с кем не дружит. Даже гулять не ходит.

- Да, она странная, но говорят, очень способная… А это уже не концерт, мы просто дурачились.

В конце второго альбома было несколько забавных снимков. Ученики Музыкальной школы № 5 фотографировались возле парковых статуй, принимая их позы. На одной фотографии смеющаяся Янка рядом с гипсовой пионеркой, как и она же, вскинула руку, отдавая салют. Элька уже было перевернула страницу альбома, но тут внимание её привлекли две девочки на заднем плане. Одной из них была Марина Иванова, а вторая… Белые бантики, косая чёлка, что-то неуловимо знакомое в смутных чертах узкого личика. Аня Боголюбова!

- Ты уверена, что это она? – Янка присмотрелась к фотографии. – Слишком плохо видно. Но у тебя же глаз художника, так что, наверное, ты права.

- А у твоего дяди плёнка сохранилась?

- Конечно. Дядя Саша никогда их не выбрасывает.

- Он сможет увеличить фото, насколько это возможно?

- Я попрошу. А давай ещё поищем её на фотографиях? Может, ещё где-нибудь есть. В нашей музыкалке она точно не училась. Я и не видела, как Марина с ней разговаривала, но я же за ней не следила.

Две девочки, стоя за статуей пионерки, как будто о чём-то договаривались. К сожалению, это фото оказалось единственным, на которое попала Аня. Если это была действительно она.

- Ты попроси дядю насчёт увеличения, а я попробую поговорить с этой Мариной Ивановой. Если она общалась с пропавшей Аней в прошлом мае, то это было незадолго до её исчезновения, и она должна дать показания в милиции.

- Так, наверное, и давала…

- Сомневаюсь. Они со своей мамой живут, как мыши в норе, почти не высовываются, ни с кем не разговаривают… Даже странно, что Марина с кем-то подружилась. Её мама загоняет её домой, как только увидит, что она с кем-то говорит. Никто, наверное, и не знает, что она с этой Аней общалась. Они случайно попали в кадр.

- Странно… Её мама всё равно ходит на работу, общается там с людьми. Марина в школу ходит… От людей же всё равно не спрячешься.

- Видимо, они бывают среди людей только тогда, когда без этого ну совсем никак. Если мама запрещает Марине встречаться с подругами, та, скорее всего, не говорила ей, что знакома с Аней, и никаких показаний они нигде не давали. А вдруг она знает что-то важное. То, что помогло бы найти Аню… Я сегодня же зайду к ним поговорить по дороге домой. Мы же близко живём...

- Будет она тебя слушать! Её мама… Просто выставит тебя и всё.

- Скажу про фотографию, тогда не отвертятся. Знаешь, как такое называется? Сокрытие улик и препятствование расследованию. Между прочим, это преступление.

- Надо сперва выяснить, Аня ли это на фотке…

- Я почему-то уверена, что она. Но дядю ты всё-таки попроси увеличить.

Когда Элька добралась до Красногвардейской, уже почти стемнело. В доме № 8 горели все окна, кроме окон квартиры 11, где когда-то жила Марина Камаева, а теперь Марина Иванова. Впрочем, как выяснилось, Иванова уже тоже тут не жила. Несмотря на то, что света в квартире не было, Элька на всякий случай постучала в дверь. Тут же открылась соседняя дверь, и выглянула старушка в цветастом халате. Все звали её тётя Груня:

- Если к Ивановым, то они переехали. А если к Камаевым, то будут послезавтра!

- Как «будут послезавтра»? Они же в Якутске!

- Возвращаются… Эти мать с дочкой вчера съехали. Собирались, как на пожаре, ключи мне оставили, чтобы Камаевым отдала. Римма-то уже давно написала мне, что они с Мариночкой хотят вернуться в Свердловск… Ты ведь Элечка с «двадцатого»? Скоро увидишься с подружкой!

Тётя Груня явно не ожидала, что «Элечка с «двадцатого» вместо того, чтобы обрадоваться, с досадой спросит:

- А те куда уехали?

- А мне откуда знать? Они ни с кем тут не общались… Бывало, выйдешь, спросишь по-хорошему, как дела, или что ещё, а она буркнет под нос и хлоп дверью. И дочка такая же, еле здоровалась. А теперь бежали, как воровки. Может, и правда воровки. Сегодня их опять милиция спрашивала. Весь вечер крутился тут в форме… Что-то неладно с этими Ивановыми. Хорошо, что уехали. С Риммой-то мы десять лет были соседи и душа в душу жили. Муж у ней ещё тот был, да ладно, земля ему пухом…

Кое-как распрощавшись с разговорчивой бабулей, Элька пошла домой. Уже совсем стемнело, но на своей улице она ничего не боялась. Тут всегда кто-нибудь сидел у ворот на лавочке, да и фонари на Красногвардейской светили ярко.

Она остановилась возле лома № 6, где цифра «6» была исправлена на восьмёрку. Дома, куда она когда-то часто ходила в гости, а теперь уже вряд ли там побывает. Она даже мимо не ходила в последнее время. В окнах квартиры Лаковых горел свет – в двух яркий, а в одном приглушённый, как от тусклой настольной лампы. Или как если бы в комнату проникал свет из коридора. В этой полутёмной комнате возле окна стояла, глядя на Эльку, Тоня. Элька чуть было не помахала ей, как сделала бы пару месяцев назад. Она уже повернулась, чтобы уйти, как вдруг её словно в спину толкнули. Она обернулась и присмотрелась к девочке у окна. Это была не Тоня. Сквозь мерцающее в свете уличного фонаря стекло на Эльку смотрела девочка с белыми бантами вокруг узкого, бледного личика. Пионерский галстук слабо алел в полумраке. Аня Боголюбова. Не скелет, а словно ожившая фотография, если в данном случае уместно слово «ожившая». Через минуту видение исчезло, а в комнате зажгли свет. К окну подошла Тоня и задёрнула шторы. Эльку она явно не видела. Если смотреть из освещенной комнаты на тёмную улицу, мало что видно.

Элька опять поймала себя на том, что не испытывает страха. Как будто у неё есть какая-то кнопка, на которую кто-то нажал и отключил страх. Тем не менее, она невольно вздрогнула, когда навстречу ей из двора «Восемнадцатого» вывернул высокий мужчина. Его глаза при свете фонаря сверкнули так, словно были из стекла или прозрачного камня. Ярко-карие глаза на красивом смуглом лице, похожем на лицо древнеегипетской статуи или лицо, изображённое на крышке саркофага, куда помещали мумию. Элька вспомнила свои выдумки про ходячих мумий с глазами из драгоценных камней, спящих в подземелье возле дома № 18, а вечером выходящих погулять по городу. Этот как раз вышел из двора «Восемнадцатого.

«Ну вот, навыдумывала про призрак, и он стал меня преследовать. Может, теперь и мумии будут за мной ходить? Только вот мумиям тут точно неоткуда взяться, если, конечно, не прилетели из Египта…»

Она мысленно высмеяла себя за глупые страхи. Просто прошёл человек, и при свете фонаря его лицо показалось странным.

Странный человек снился ей прочти всю ночь. Он преследовал её на тёмных улицах, и куда бы она ни сворачивала, всегда оказывался у неё на пути. При этом он постоянно изменялся. Был то в египетском наряде, с застывшим лицом, как у изображения Тутанхамона на саркофаге. То в ярко-красной рубахе – звал её, смеясь и сверкая золотыми зубами. То в одежде милиционера направлял на Эльку пистолет. Убегая от него, она оказалась перед домом № 6, из окна которого на неё смотрела Аня. Она махала ей, явно предлагая войти в дом и укрыться там от преследователя. Дверь была открыта, но на пороге Эльку встретила недовольная Тоня.

- Ты же знаешь, что это дом № 6, а тебе нужен № 8. И вообще, к нам сегодня нельзя, у нас ремонт, и Белла совсем с ума сошла!

- Ну, пожалуйста, пусти! – умоляла Элька. – За мной гонится страшный человек…

- Ты просто притягиваешь неприятности. С тобой вечно что-то не так.

Неожиданно за спиной Тони появилась Аня. Она пыталась что-то сказать, но не могла произнести ни звука. Лицо её исказилось и стало изменяться – нос провалился и исчез, глаза потемнели и превратились в чёрные провалы, а рот растянулся в чудовищном оскале. На Эльку смотрел череп. Она попятилась и на кого-то наткнулась, а, обернувшись, увидела мумию, которая бесстрастно взирала на неё застывшими стеклянными глазами.

Проснувшись утром, Элька поняла, что человек, вышедший вчера вечером из двора дома 18, - тот самый «цыганский барон», который больше года назад спрашивал её про Марину. И ещё было такое чувство, будто она вот-вот о чём-то догадается, только вото чём?

- Оказывается, не только мы с тобой Марину ищем, - сказала она Янке, когда они встретились в школе. – Правда, неизвестно, одну и ту же или нет. И ведь надо же… Только появилась зацепка, как эти заразы смылись. У тебя сегодня музыкальная… Посмотри, пожалуйста, повнимательней. Может, она продолжит там учиться, хоть и переехала.

- Конечно. Я знаю, у какого педагога она занимается и в каком классе.

Вечером Янка позвонила и сказала, что сегодня Марины Ивановой в музыкальной школе не было, но, возможно, она по вторникам и не приходит. У всех же своё расписание.

На следующий день Иванова опять не пришла в музыкальную школу. Настроение у Эльки было бы совсем паршивое, если бы не встреча с Маринкой Камаевой. За год с лишним Марина переросла Эльку на полголовы и заметно поправилась. Точнее, стала шире в бёдрах, а грудь, которая у Эльки лишь едва наметилась, у Камаевой уже была как у старшеклассницы. Элька слышала, что южанки созревают рано, а в смуглой, черноволосой Марине явно была какая-то южная кровь, хотя и необязательно цыганская. Да Камаева и сама уже забыла свои бредни про цыганского отца. Она очень испугалась, когда Элька рассказала ей о смуглом незнакомце, который искал девочку по имени Марина в прошлом году, а недавно опять ходил поблизости.

- Он действительно ищет меня, - уверенно заявила Маринка, уведя Эльку к себе домой. Они с мамой уже распаковали вещи, и Камаева-старшая ушла в магазин. – Разумеется, это никакой не цыган, хоть и чёрный. Это милиционер. Баба Груня говорила, что он вчера и позавчера был в форме.

- Да с чего бы тебя милиции разыскивать?

- Да с того, что я своего отца убила. Если сразу не выяснили, ещё не значит, что не выяснят никогда. В Якутске папа одной девочки из моего класса следователем работает. Он нам лекцию читал. Сейчас есть такие приборы, которые могут установить, кто прикасался к предмету, даже спустя три года. Вдруг потом, после нашего отъезда, они тут везде шарили и нашли в помойке бутылку!

- Какую бутылку? Ты вообще о чём? Разве твой отец не сам отравился, выпив политуры?

- Выпил-то сам, но это я её налила в бутылку вместо водки. Дело в том, что я в то утро полезла в холодильник и уронила бутылку с водкой. И почти всё к чёрту пролила. Её там немного оставалось, но он-то знал, сколько, и собирался выпить. У него с перепоя голова болела. Он бы просто убил меня на месте, если бы обнаружил, что я пролила. Вот я и добавила политуры. Бутыль с ней в сарае стояла. Папаня как-то отхлебнул её, когда водки не было, – и ничего, поморщился только. Там ведь тоже спирт. Ну, я и решила подлить в бутылку с водкой этой дряни, чтобы не заметил, что там меньше стало. Честное слово, я не думала, что он от этого помрёт. Тогда же глотнул – и ничего, а тут вот так вышло.

- Ты не виновата. Если он и раньше пил всякую дрянь, рано или поздно всё равно бы отравился. Кто-нибудь видел, как ты наливала это в бутылку?

- Нет… Выкинула обе бутылки на помойку, а потом, уже через несколько месяцев, подумала, что их могут найти и определить, что я к ним прикасалась…

- Господи… - закатила глаза Элька. – Ты сама случайно ничего не напилась? Да кто бы стал рыться в вашей помойке?

- Я смотрела французский фильм про убийство, и там полицейский рылся в помойке, потому что убийца выбросил туда сумку убитой, а на ней отпечатки пальцев…

- Да мало ли что там в фильмах!

- Но они ведь всё это из жизни берут! И неважно, что полтора года прошло. Недавно писали про актрису, которую три года назад судили за убийство любовника, тоже актёра. Тогда её оправдали, а недавно снова это дело подняли и нашли доказательства её вины. Пять лет дали. Через три года! А тут ещё меньше прошло. Если бутылки нашли и они хранятся с другими уликами, то могут проверить с помощью того прибора, что я их брала… Чего ты смеёшься? Меня же могут отправить в колонию для малолетних преступников!

- Помойку вашу с тех пор уже не раз выгребали, и машина всё это увозила. Весь мусор давно уничтожен. Я даже помню, как мусорка приезжала к нам во двор на следующий день после похорон твоего папы. А если к нам приезжала, значит и в другие дворы по нашей стороне. Они же всегда так делают.

На самом деле Элька ничего такого не помнила, она соврала, чтобы успокоить приятельницу. И добавила то, что было правдой:

- Соседи тогда много говорили про случай с твоим папой. Такое часто бывает с пьяницами. Если нет денег на нормальное вино, пьют всякую дрянь, в которой есть спирт, хотя её нельзя пить. Ну и травятся. Никто тут никогда ничего не расследует.

- Тогда, может, это маньяк какой-нибудь ходит. Они иногда надевают милицейскую форму, чтобы их не боялись. – Судя по тому, что воображение Камаевой заработало в другом направлении, она успокоилась. - Я слышала, черед месяц после нашего отъезда пропала девочка из нашей школы. Может, потом он искал другую жертву? Они же иногда наметят жертву и выслеживают: когда из школы идёт, где идёт…

- Ну знаешь… Надо быть полным идиотом, чтобы выслеживать жертву, открыто о ней всех расспрашивая. Нет, тут что-то другое. Кстати, Марина, которая жила со своей мамой в вашей квартире, была знакома с пропавшей девочкой и виделась с ней незадолго до того, как та пропала. И никому этого не сказала. А я узнала об этом только вчера и хотела с ней поговорить, а они, как назло, уехали. Ты случайно не знаешь, куда они переехали?

- Нет. Могу спросить у мамы, но она тоже вряд ли знает. Мы отсюда даже не выписывались. В Якутске нам давали ведомственную квартиру, пока мама работала на заводе, а та женщина с дочерью просто тут жила по договорённости с моей мамой. Нам надо было, чтобы кто-то платил за квартиру, пока нас нет.

- Значит, они потому так быстро уехали, что вы решили вернуться?

- Скорее, наоборот. Она сообщила телеграммой, что не может оставаться в нашей квартире, что оставит ключи соседке и попросит её присматривать. Ну а мама решила, что, пожалуй, лучше сейчас и вернуться. Мы и так планировали сюда ехать, а тут получилось быстрее. Мама в тот же день уволилась, купила билеты, вещей у нас было немного, ну и вот, приехали. Дома всё в порядке, цветы не повяли… Даже не знаю теперь, как найти этих Ивановых. И от кого они прячутся?

- Может, тут есть какая-то связь с Аней Боголюбовой… Пропавшей девочкой. Марина Иванова была знакома с Аней. После исчезновения Ани «цыган»… Я так назвала милиционера, который искал Марину, - я же сперва решила, что это твой цыганский отец тебя ищет, да он и без формы был… Так вот этот «цыган» явно искал их, Ивановых, и спрашивал меня про девочку Марину, поскольку думал, что я должна знать всех своих ровесниц на своей улице. Теперь он опять их ищет, и они куда-то сбегают. Может, они что-то знают про Аню, но кто-то запугал их, и они боятся говорить то, что знают.

- Логично, - кивнула Маринка. – Но ведь милиция должна защитить их от того, кто их запугал. На их месте как раз лучше всё рассказать милиции. Или они всю жизнь прятаться собираются?

- А может, они виноваты в смерти Ани, потому и бегают от милиции.

- Да ты что! Такая тихая, милая тётенька, а Марина вообще девочка… Что они могли сделать Ане?

- Можно убить нечаянно.

- Как я, да? – снова скисла Камаева.

- Нет, твой папаня не в первый раз выпил эту дрянь и всё равно бы рано или поздно от неё умер. Можно, например, толкнуть человека, не очень сильно, а он упадёт, ударится головой – и всё. Это как в прошлом году в ресторане «Океан» девушка нечаянно убила парня. Он к ней приставал, она оттолкнула его, а он был пьяный, упал и врезался головой в стекло. Там окна – от пола до потолка. Окно сломалось посередине, нижняя часть стекла разбилась, а верхняя поехала вниз и ему на голову. Говорят, голова чуть ли не пополам…

- Боже, какой ужас!

- Или вот такой случай в Серове был. Девочка пришла в гости к подружке, и мама той угостила их пирожным, а в нём оказался арахис… Ладно бы, целыми орехами, как на торте «Подарочный», а тут он тёртый был, незаметный. У девочки, которая в гости пришла, была аллергия на арахис. Родители даже запрещали ей что-либо есть не дома, но она вот не послушала. А мама её подруги ничего не знала, и её даже обвинять не стали, но всё равно… На неё на улице пальцем показывали – вот, мол, женщина, которая отравила девочку. Некоторые на неё косо смотрели, да ещё семья умершей девочки жила на той же улице. Этой женщине приходилось каждый день ходить мимо их дома и иногда встречать кого-нибудь из них. Она хотела поменять квартиру, но город маленький, слухи расходятся быстро. И она вообще из Серова куда-то уехала. Так что знаешь… Даже если не специально кого-то убьёшь и все об этом знать будут, тебе всё равно могут жизнь испортить. Ты не виновата, что твой папа был пьяница и иногда пил всякую отраву, но всё равно хорошо, что никто не знает, как ты политуру в бутылку подлила.

- Да я бы и не стала ничего подливать, если бы не боялась, что он меня прибьёт. За несколько дней до всего этого он так меня избил, что я два дня в школу не ходила. Только из-за того, что я мусор не вынесла. Он иногда вообще не из-за чего меня бил, просто, когда у него плохое настроение было. Наверное, я сейчас скажу страшную вещь, и ты никому это не говори… Я даже рада, что его больше нет. Нам с мамой так хорошо вдвоём. Хочу, чтобы так и было. Она говорит, что больше замуж не собирается. Папаша её ведь тоже бил иногда.

- А почему она с ним не развелась?

- Он бы всё равно не оставил нас в покое. Мама так сказала, когда я как-то раз у неё это спросила. Ты правда думаешь, что Ивановы могли нечаянно сделать Ане что-то такое, от чего она умерла, а потом спрятали её тело, чтобы их не обвиняли?

- Не знаю… Нет, не сходится. По-моему, эти Ивановы с самого начала от кого-то скрывались. Ваша соседка говорит, они всегда были такие, ни с кем не общались. А вообще, не знаю, я обратила на них внимание уже после того, как заговорили об исчезновении Ани Боголюбовой. В любом случае, эта Марина общалась с Аней и может что-то о ней знать. И я должна её найти. Родители Ани до сих пор не знают, что с ней случилось. Её мама даже в психушке лежала… Если я эту Иванову сама не найду, пойду в милицию и покажу фотографию, на которой она с Аней разговаривает. А уж милиция-то найдёт их и допросит.

- Даже фотография такая есть?

- Ага. Скоро её увеличат, и это будет доказательство.

Увеличенный фрагмент фотографии был мутным и расплывчатым, однако даже в таком качестве подтвердил Элькину догадку: 10 мая прошлого года Марина Иванова разговаривала в парке Маяковского с Аней Боголюбовой, которая через девять дней после этого пропала.

Марина Иванова опять не пришла в музыкальную школу, а заодно и в обычную. Янка караулила Иванову в музыкальной, а Элька перед уроками сбегала в школу № 21, куда ходила Марина. Она выяснила, что та учится в шестом «А» и не появляется уже третий день. Где она сейчас живёт, никто не знал.

Днём позвонила мама, сказала, что задержится на работе из-за совещания, и попросила Эльку вечером пройтись по ближайшим магазинам. По дороге из художественной школы Элька зашла в фирменный хлебный, а потом сделала крюк через Театральный парк, чтобы купить в гастрономе колбасы. Возвращаясь домой, она проходила мимо дома Лаковых и опять увидела в окне Аню.

Стоял чудесный сентябрьский вечер. Синие сумерки постепенно гасили яркие осенние краски. Призрак в тёмном окне вызывал у Эльки не страх, а грусть. Аня казалась девочкой, которую не отпускают погулять. Она смотрела из тьмы, словно мечтая, что кто-нибудь придёт и выпустит её из этого дома. Почему она в последнее время появляется именно здесь?

- А ты гадкая девочка.

Голос раздался совсем рядом и так неожиданно, что Элька вздрогнула. Цыган, он же милиционер, с глазами египетской статуи словно вырос из-под земли. Главное – не испугаться, вспомнила Элька свою страшную сказку, иначе рассыплешься в прах. Разумеется, она понимала, что перед ней не ходячая мумия, а реальный человек, да ещё и в милицейской форме, но его неестественно блестящие глаза наводили на мысль, что её фантазии обрели плоть.

На улице почти стемнело. Неожиданно налетел ветер, зашумев кронами деревьев.

- Обманывать старших нехорошо, - повысил голос незнакомец. – А милицию тем более. Зачем ты наврала мне?

- Я? Вам? Когда?

- Ты сказала, что они уехали в Якутск, и я поехал туда их искать. И потерял уйму времени, а они всё это время жили здесь. Это они попросили тебя соврать?

- Кто? – растерялась Элька. И поняла, что глаза у этого человека так сверкают, потому что горят безумием. – Никто меня не подговаривал. Вы спрашивали про мою знакомую, Марину. Она действительно уезжала с мамой в Якутск.

- Зачем ты опять врёшь? Мои жена и дочь целый год жили здесь! А теперь опять исчезли. Я мог найти их ещё год назад!

- Я не знаю вашу жену и вашу дочь. Извините, мне надо до…

Элька не договорила. Она даже не поняла, как оказалась лежащей на траве во дворе дома № 6. Вместе с фасадом особняка на Красногвардейскую выходил железный забор, огораживающий со стороны улицы часть двора. Ворот в заборе не было, только узкая дверца, через которую незнакомец и затащил Эльку во двор. Так быстро, что она и моргнуть не успела, и теперь оказалась отрезана от улицы забором, в тёмном, заросшем высокими сорняками дворе. Свет фонаря сюда не проникал. Она хотела позвать на помощь, но мужчина уже навалился на неё всей тяжестью, зажав ей рот.

- Где они? – прохрипел он, но его голос утонул в шуме ветра.

Прижатая к земле, Элька видела над собой окно, из которого на неё смотрел призрак… Нет, теперь там были две фигуры. Две девочки в форменных платьях, с пионерскими галстуками. Или это эффект двойной рамы? Ситуация не располагала к наблюдениям, и всё же Элька заметила, что совершенно одинаковыми девочек не назовёшь. Одна чуть повыше, а у другой белые бантики держатся не на коротких хвостиках, а вплетены в косы. Шум ветра оглушал. Потом раздался треск, и вокруг потемнело. Эльке показалось, что она задыхается, но неожиданно стало легче. Ветер утих так же внезапно, как и начался. То, что прижимало Эльку к земле, было неподвижно, и она поспешила выбраться – сперва из-под тяжелого человеческого тела, потом из-под огромной ветки.

Во дворе особняка рос тополь, большой и очень старый. В прошлом году его собирались спилить, потому что его ветки иногда ломались от ветра и могли на кого-нибудь упасть. Именно это сейчас и произошло.

В одном из окон дома вспыхнул свет, и Элька увидела лицо напавшего на неё человека. Вернее, половину его лица, так как он лежал на боку. Блестящий тёмный глаз незнакомца застыл, глядя куда-то мимо Эльки, и теперь ещё больше напоминал глаз египетской статуи или лица на саркофаге.

Элька подобрала валявшиеся неподалёку сумку с рисовальными принадлежностями, авоську с продуктами, выбралась на улицу и со всех ног кинулась домой. Народу на Красногвардейской почему-то не было – как будто всех сдуло недавним внезапно налетевшим порывом ветра.

«Вот так и пропадают люди, – думала она. – Мама всё правильно сказала. Такие типы заговаривают тебе зубы, а потом раз – и пикнуть не успеешь, а тебя уже куда-то затащили. Даже среди бела дня можно, если улица пустая…»

Она точно помнила, что из Театрального парка раздавались голоса. Люди были совсем близко, но где-то там, за кустами сирени. И они ничего не видели. Если б не ветка старого тополя, упавшая от ветра, Элька бы сейчас не подходила к двери своей квартиры, под которой уютно теплела полоска жёлтого света. Значит, мама была дома.

– Я уже пожалела, что поручила тебе в магазин сходить. Тут такой ветер налетел… Я думала, гроза соберётся, но нет, всё стихло. Очередь что ли была? Уже девятый час… А чего ты вся в траве и земле? И сумка… Эль, что случилось?

– Да я тут… упала. Запнулась. Еле сумку отыскала.

– А что ты такая бледная? – мама уже смотрела на неё с тревогой.

Эльке хотелось всё рассказать, но она прогнала это желание прочь. Зачем пугать маму, если всё обошлось? Расскажешь, так, чего доброго, заставит каждый день возвращаться домой засветло. Элька теперь сама знает, что надо быть осторожней. Тот человек мёртв, и она тут ни при чём. Его убило веткой. Никто ничего не видел. Только призраки… А, может, это они ей помогли? Этот ветер… Прекратился так же внезапно, как и налетел…

– Что-то голова разболелась.

– У тебя всё в порядке?

– Да. Уроки почти все до художки успела. Только по географии параграф прочитать. Я сегодня лягу пораньше.

«Зачем сообщать в милицию, – размышляла она, уже лёжа в постели. – Главное, что его больше нет и он ни на кого не нападёт…»

– А ты гадкая девочка, – сказал он, неожиданно появившись перед ней. – Опять хочешь всех обмануть!

Они опять стояли на тёмной улице перед домом № 6. Элька с надеждой посмотрела на окна, но призраков там не было, зато на подоконнике сидели две птицы с человеческими лицами – как на рисунках Анны или египетских росписях.

– И не думай, что на этот раз тебе помогут. Ты же никому не помогла.

Это уже говорил человек, похожий на фараона. Его лицо было неподвижно, как маска. То есть это и была маска с глазами из сверкающего хрусталя или камня. А когда он снял её, под ней оказался оскаленный череп с бантиками в тёмных волосах.

– Девочке надо помочь! – сердито произнесла Лидушка в венце из белых роз и длинном белом одеянии, похожем на саван.

Она носилась по тёмному кладбищу среди могил, а следом летали птицы с человеческими лицами. Одна из них села на памятник с портретом Анны, правда, портрет был уже другой – на тонкой шее девочки алел пионерский галстук. Птиц с человеческими лицами становилось всё больше и больше, и многие из них походили на тех крылатых существ, которых Кант изобразил на стене кладбища. Элька пыталась уехать от них на трамвае и не могла дождаться, когда он, наконец, повернёт на Волгоградскую, но казалось, что улица Московская на этом отрезке вдруг стала намного длиннее. Трамвай как будто переместился в другое измерение. Или в другой мир, где призраки чувствуют себя хозяевами и где от них не спастись. Трамвай всё-таки свернул, и призраки исчезли. Все, кроме одного. Птица со смуглым лицом, на котором блестели вытаращенные стеклянные глаза, продолжала лететь за трамваем, заглядывая в окно. Это было лицо «цыгана», мёртвое, застывшее.

– Ты не имеешь права меня преследовать! – крикнула Элька. – Я ничего тебе не сделала! Это я не тебя убила!

Утром она еле держалась на ногах, её тошнило и в конце концов вырвало.

- Что ты вчера ела? – спросила мама. – Опять купила какой-нибудь ерунды в кафетерии, вместо того, чтобы нормально пообедать дома?

- Нормально – это снова курица?

- Скажи спасибо, что у нас хоть куры есть. Купить в магазине говядину теперь можно только в Москве или в Ленинграде, да и там уже, наверное, скоро не будет

При упоминании о говядине Эльку снова затошнило. Мама разрешила ей не ходить в школу. Прежде чем пойти на работу, она сварила овсянку на воде.

Едва за мамой закрылась дверь, Элька позвонила Солнцевой. К счастью, та ещё не вышла из дома.

– Я сегодня не приду. Надо кое-что рассказать, но не по телефону. Зайди ко мне после школы, если сможешь.

Разумеется, Янка смогла. Рассказ подруги её так ошеломил, что она пару минут молчала. Потом сказала:

– Теперь понятно, почему возле дома этих Лаковых сегодня полно милиции. Значит, его нашли. Если тебя никто не видел, то лучше никому ничего не говори. Вдруг у этого типа есть сообщники, которые захотят тебе отомстить. Хотя… У маньяков вряд ли бывают сообщники. Маньяки обычно действуют в одиночку. Наверное, это он убил Аню. И понял, что ты близко подобралась, потому и…

– Да нет, – поморщилась Элька. – Если бы он убил Аню Боголюбову, зачем бы он стал тут снова бродить, спрашивать про другую девочку и привлекать к себе внимание? Тут что-то другое.

– Да, наверное, – не стала спорить Янка. – Ладно, мне пора. Надеюсь, завтра увидимся.

Элька не могла есть даже пресную овсяную кашу. Она весь день пила чай с лимоном и почти целый день спала. К счастью, без снов. Сны вернулись только ночью. Они были не страшными, но тревожными. В одном из них Элька пришла в гости к Тоне Лаковой – так, будто они никогда и не ссорились, но той не оказалось дома. Дом был пуст, если не считать Беллу Ивановну, которая хотела выйти из своей каморки, но не могла открыть дверь. Элька попыталась ей помочь, однако тут появилась Тоня и сердито сказала:

– Ты же сама говорила, что она Баба Яга, а теперь хочешь её выпустить.

– Но мы же просто играли. Ты прекрасно знаешь, что никакая она не Баба Яга…

– Но она совсем спятила, и лучше её не выпускать!

На следующий день мама опять оставила Эльку дома, а днём позвонила Янка.

– У меня две новости, и обе хорошие, – сообщила она. – Во-первых, Марина Иванова сегодня пришла в музыкальную и… Представляешь, сегодня она не побежала сразу после занятий домой, как обычно. Я видела из окна моего класса, как она болтала с девчонками. Только вот мне так и не удалось её поймать. Учитель задержал меня разговорами о том, что выбрать на концерт. Когда я вышла из школы, её уже не было. Думаю, завтра или послезавтра нам всё же удастся с ней поговорить.

– А вторая новость?

– Я сегодня видела сон.

– Здорово! Но хотя бы не…

– Нет, не кирпичный дом с жёлтыми окнами. Снилось, как мы были на даче у тёти, в Черноусово. Мы с мамой иногда туда ездим – отдохнуть пару дней или помочь с огородом, чтобы она нам овощей на зиму дала. Значит, баба Маня мне всё-таки помогла. Мне даже захотелось сходить к ней и поблагодарить.

Элька сразу вспомнила Лидушку и вчерашний сон. И настроение слегка испортилось. Ей как будто напомнили о невыполненном обещании, хотя они никому ничего не обещала.

На следующий день они с Янкой договорились встретиться возле музыкальной школы и вместе подкараулить Марину. Теперь это было нетрудно – та опять никуда не спешила и довольно приветливо посмотрела на девочек, когда они к ней подошли.

– Да, я была немного знакома с Аней, – грустно сказала Марина, выслушав их. – Совсем немного. Мы познакомились в прошлом году в парке Маяковского. Вместе стояли в очереди на цепочную карусель. Потом вместе на чёртовом колесе прокатились. Я потому оказалась в парке, что нас в школе в тот день пораньше отпустили. Мама требовала, чтобы я сразу домой, а тут получилось прогуляться, и я познакомилась с Аней. Она сказала, что они тоже недавно переехали и ей тут скучно. Потом мы с ней ещё пару раз виделись, и последний раз опять в парке Маяковского. Я позвала её послушать наш концерт. А потом мы договорились, что она 19 мая ненадолго придёт ко мне в гости. Мама уезжала в командировку, и я решила позвать Аню к нам домой. А она не пришла. Потом я узнала, что её ищут. Вот и всё.

– И ты никому не сказала, что вы с ней были знакомы?

– Нет, – вид у Марины стал немного виноватый. – Я боялась, что мама рассердится. Вам это покажется странным, но вы ведь не жили так, как мы с ней. Мы скрывались, поэтому сократили общение с людьми до минимума. Мама сказала: чем больше у тебя знакомых и всяких связей, тем легче тебя найти.

- А от кого вы прятались? – поинтересовалась Янка.

- От моего отца, - по лицу Марины пробежала тень. – Мы раньше жили в Чите и попросту бежали оттуда. Он был ужасным человеком.

- А почему твоя мама с ним не развелась? – удивилась Солнцева.

Что до Эльки, то она уже знала ответ. Ей вспомнился недавний разговор с другой Мариной – Камаевой. Похоже, у этих двух Марин общее не только имя.

- Он бы всё равно не оставил вас в покое?

Девочка кивнула:

- Два года назад мама заговорила о разводе, и он ударил её так, что зуб выбил.

- А в милицию вы не обращались? – нахмурилась Янка.

- Бесполезно. Он сам в милиции работал, и его там все любили, особенно начальство. Да нам и знакомые-то не все верили, что он такой… Он умел притворяться хорошим... – Марина положила футляр со скрипкой на скамейку, рядом с которой они стояли, и все трое, не сговариваясь, сели. - Мамина подруга посоветовала нам просто уехать куда-нибудь подальше, к примеру, на Урал, снять квартиру и не высовываться. Нам еле удалось сбежать. Он следил за нами. Но всё же решил съездить с другом на рыбалку на два дня. Мы собрали только самое необходимое, мама купила билеты на самолёт, и мы прилетели сюда. Устроились тут, мама как бы потеряла наши документы, а, когда новый паспорт делала, взяла фамилию бабушки, своей мамы, - Иванова. И меня на такую же записала. Но он нас всё-таки нашёл… Он же милиционер, а у них больше возможностей найти кого-то. В прошлом году в начале лета он нас почти отыскал, узнал, что мы живём на Красногвардейской № 8, но не знал, в какой квартире. Дом же очень длинный, да ещё двухэтажный, и пристрой большой, и там ещё много квартир. Можно, конечно, ходить по квартирам и спрашивать, но он решил спросить у одной девочки на улице. Дети обычно знают друг друга и кто где живёт. Он это по работе знал, милиция же вечно кого-то ищет. И эта девочка из соседнего двора сказала, что мы в Якутск уехали. Она нас, оказывается, перепутала с хозяевами квартиры, которую мы снимали. Это они в Якутск уезжали, и там тоже мама с дочкой моего возраста, а её тоже Мариной зовут. Да ещё у мамы в Якутске сестра живёт, и она всегда звала нас туда, вот он и решил, что мы к ней поближе захотели перебраться. Поехал туда искать нас и попал там в аварию, а потом в больницу очень надолго. Оттуда написал своему приятелю, который здесь, в Свердловске, в милиции работает, чтобы он проверил информацию и помог нас найти. Ну и опять приехал сюда недавно. Соседка сказала, что милиционер нас искал, и описала его. На этот раз он ходил в своей милицейской форме… Знал же, что милиция обычно не вызывает подозрения. Мы с мамой опять быстро собрались – и на другую квартиру. У нас уже был вариант, знали, что он не успокоится. Но теперь-то всё, можно вздохнуть спокойно. Как говорит мама, бог наконец-то защитил нас. Вчера его нашли мёртвым. Во дворе соседнего дома. Хорошо, что у нас железное алиби, как говорят в таких случаях. Мы нашли другую квартиру в частном доме, а там с соседским сыном в тот вечер припадок случился, эпилепсия… Моя мама медсестра, и она помогла, пока скорая не приехала. Те приехали, сказали, что всё уже в порядке, и уехали, а соседка нас чай пить позвала, ну и мы весь вечер у неё просидели.

- Неужели вас заподозрили? – спросила Элька.

- Да это всё его приятель из милиции. Он же помогал отцу нас найти и узнал, где мама работает. Вчера заявились к ней на работу и повезли на допрос. Отношения между моими родителями были ужасные, поэтому маму заподозрили. Её вчера долго обо всём расспрашивали, но прицепиться было не к чему. Алиби у неё было, причину смерти установили – убило веткой с дерева. Мама сказала, что непременно пойдёт и расцелует это дерево. В милиции-то она и узнала, что он нас чуть было не нашёл ещё в прошлом году, но его по ложному следу направили. Спросили, не она ли подговорила ту девочку… Чего вы смеётесь?

- Думаю, твоей маме скоро захочется не только дерево расцеловать! – хохотала Янка. – Эль, расскажи ей.

- Да ты просто наш ангел-хранитель! – воскликнула Марина, выслушав историю с Якутском. – Мама обязательно захочет с тобой познакомиться. Теперь мне хоть кого можно домой приводить. Только вот Аню уже не пригласишь…

Она заметно погрустнела.

- То, что я не сказала, что знала её… Это ведь никак не помешало её найти? Чем бы это помогло? Она просто не смогла ко мне прийти. Или не захотела.

– А твой отец не мог убить Аню? – спросила Янка.

– Да вряд ли… – Марина явно удивилась. – Он за нами охотился, а она-то ему зачем была? Тем более, убивать…

– Но на неё же он напал! – Янка мотнула головой в сторону подруги.

– Да ты что! – округлила глаза Марина.

Пришлось рассказать ей о случившемся позавчера вечером.

– Вот что, – решительно заявила Элька. – Надо всё-таки пойти в милицию. И тебе, Марина, и мне. Если мы хотим выяснить, что случилось с Аней, ничего нельзя скрывать.

- Тогда и маме придётся всё рассказать, - многозначительно заметила Янка. – Дела с милицией мимо родителей не проходят.

- Придётся, - вздохнула Элька.

Глава 11. Ваш выход, Баба Яга!

Разумеется, мама пришла в ужас, а потом рассердилась, что Элька не рассказала всё сразу.

- Я не хотела тебя зря волновать, всё же обошлось. А потом подумала, что это может быть связано с пропавшей девочкой из нашей школы. Вдруг это он ей что-то сделал. Хотя его дочь в этом сомневается.

В милицию они с Мариной ходили в сопровождении мам. Маринина мама, Елена Леонидовна, явно понравилась Элькиной. И, похоже, взаимно. На прощание они обменялись телефонами, чтобы договориться о встрече в более приятной обстановке.

Показания девочек записывала симпатичная молодая следовательница. Она сказала, что дело о нападении на Эльку открывать не будут в связи со смертью обвиняемого - Игнатьева Алексея Николаевича. Да и будь он жив, его бы, скорее всего, поместили в психиатрическую клинику, тем более что якутские врачи, лечившие его после аварии, сочли его неадекватным и настаивали на осмотре психиатра. Элька подумала, что смерть этого типа – куда более удачный вариант. И ей показалось, что другие подумали так же.

Что касается Ани Боголюбовой, то ей Игнатьев ничего сделать не мог, поскольку в мае прошлого года находился в другом городе, чему есть многочисленные свидетельства. Следовательница поблагодарила Марину за информацию об Ане, но было видно, что она не считает её такой уж важной. Тем не менее, кое о чём расспросила для уточнения деталей.

- Ты показала ей свой дом или просто адрес дала?

- Дала адрес, и она его даже записала. Сказала, что запомнит, но на всякий случай записала. Красногвардейская 8, квартира 11. Она знала, где эта улица. Красногвардейская же параллельна Энгельса, где Аня жила. Они в квартале друг от друга. Неужели то, что я её пригласила, сыграло какую-то плохую роль…

- Плохую роль тут сыграл тот, кто похитил Аню, - решительно перебила следовательница. – И, возможно, убил. Мы никогда не теряем надежду, но пропавших детей через год с лишним обычно живыми не находят. А ты ничего плохого не сделала.

- А вдруг Аня ещё жива, и её где-то держат, - сказала Марина, когда они уже вышли на улицу.

Элька не стала возражать, но она знала, что Аня мертва. Лидушка говорила: «Девочке помогли выйти к свету… Она сама тебя найдёт». Почему она теперь является Эльке только в окнах дома № 6? Так, будто бы её и впрямь там держат. Сейчас там живут только Лаковы да Белла Ивановна. Зачем кому-то из них держать в плену какую-то девочку? Тем не менее, Аня хочет что-то сказать именно об этом доме. Значит, кто-то из его обитателей имеет отношение к её исчезновению. Или что-то об этом знает, но молчит.

- А если снова пойти поговорить об этом со следовательницей? – предложила Солнцева, когда Элька на следующий день поделилась с ней своими соображениями.

- И что дальше? Она спросит: почему ты так думаешь? Ах, там призрак в окне! Да, конечно, непременно отравим туда наряд милиции! Но попасть в этот дом надо, только придётся мне самой…

– Не тебе, а нам, – Янка, похоже, слегка обиделась.

Элька не отказалась бы от её помощи, но получилось так, что возможность пробраться в дом № 6 появилась, когда подруги с ней не было. В тот день Солнцева после школы побежала домой, чтобы успеть поесть до репетиции – готовился концерт к Дню учителя. Элька, как и многие её одноклассники, ещё не ушла со школьного двора, когда к воротам подъехала такси, из которой вышла Ада Глебовна, Тонина мама.

- Скорее, Тонечка, - сказала она, притворившись, что не видит Эльку. – У Комаровых уже все гости собрались, только нас ждут. Папа с Игорем подъедут позже. Он его тоже прямо из школы заберёт.

Игорь Лаков учился в математической школе при университете.

Итак, Лаковы всем семейством куда-то отправились. Дело за малым – проникнуть в дом. И, кажется, Элька знала, как это сделать. Сколько раз они с Тоней выбирались из чердака сперва на крышу соседского сарая, а потом в соседский огород. Правда, тогда соседи были другие. Те, что живут во флигеле сейчас, за огородом следят, и у них всегда кто-нибудь дома. Но рябина-то рядом с чердачным окном не в огороде растёт. Она ничья, следовательно, Элька имеет полное право на неё забраться. У неё раздвоённый ствол, и более мощное ответвление буквально подпирает стену рядом с чердачным окном. Элька надеялась, что не поправилась за год настолько, чтобы в него не протиснуться. Забавно, но ей предстоит совершить побег от Бабы Яги наоборот. Главное – чтобы во дворе никого не оказалось.

И надо было кому-нибудь сообщить, куда она пойдёт, на тот случай, если у неё не получится благополучно покинуть дом № 6. От этой мысли она поёжилась, как от внезапно налетевшего ветра, но прогнала дурные мысли прочь. Всё будет нормально. В худшем случае, если кто-то неожиданно вернётся, она спрячется. Она же хорошо знает дом.

Элька забежала на Красногвардейскую 8, но Камаевых дома не было. Зато тётя Груня разрешила ей воспользоваться телефоном, который находился в общем коридоре. У Ивановых на той квартире, где они сейчас жили, телефона не было. Элькина мама записала рабочий Марининой мамы, и Элька его не знала. Она позвонила Солнцевым. Янкина мама оказалась дома – видимо, сегодня работала во вторую смену.

- Здравствуйте, Ольга Сергеевна, это Эля Золотовцева, подруга Яны. Вы не могли бы передать ей, что я всё-таки пошла в гости к нашей общей знакомой, потому что в другой раз может не получиться.

- Эля, она ведь сегодня на репетиции, а это долго. Но, конечно, я передам.

Покидая двор Красногардейской 8, Элька увидела дворника Григория Васильевича, который аккуратно обводил ярко-синей краской «восьмёрку» на воротах. Табличку с номером им так и не сделали. Элька поздоровалась и уже было прошла мимо, как вдруг поняла, что за смутная догадка не давала ей покоя утром несколько дней назад.

- Дядя Гриша, а вы когда последний раз подрисовывали эту цифирь?

- В прошлом году.

- А когда именно?

- Да не помню… Летом, кажись. Или в конце весны? Помню, что теплынь уже стояла.

- Ну дядь Гриш, постарайтесь вспомнить поточнее. Ну пожалуйста, мне это очень важно!

- Ох, девчонки, - усмехнулся старик. – Всё-то у вас причуды какие-то. Та-ак… Дай бог памяти… Точно летом, в июне. Ко мне тогда кум приехал из Салды. У него отпуск всегда в июне. Я хотел до осени подождать, когда дожди пройдут, да гляжу – номер совсем выцвел, ни черта не видать. Почтальонка-то не заблудится, и врач участковая всё тут знает давно, но мало ли… Да и непорядок это.

- Думаете, кто-то мог бы ошибиться адресом?

- Да запросто! Вон какой-то дурак на соседнем табличку испоганил. Я бы исправил, да больно высоко. Это ж надо было как-то туда забраться… Ну а жильцам всё равно, их дело.

Подойдя к дому № 6, Элька посмотрела на окна, но увидела лишь яркие солнечные блики. Сквозь дверцу в железном заборе проникла во двор и ощутила укол страха, вспомнив, что тут произошло несколько дней назад. В этой части двора, вернее, в этом закутке между торцом особняка, забором и стеной соседнего дома, всегда была тень, тем более что старый тополь надёжно защищал это место от солнечных лучей, не подпуская их даже к окнам второго этажа. В этих окнах не было солнечных бликов, но в их водянистом сумраке колебалось отражение листвы. Там дрожала и колыхалась тьма, в которой таилось нечто зловещее.

Свернув за угол, Элька оказалась в том месте, которое, собственно, и являлось двором дома № 6. Сюда выходили окна заднего фасада – кухни и двух квартир, когда-то принадлежавших соседям Лаковых. Все окна, кроме кухонного, были завешаны тёмными шторами, а в маленьком мутном окне кухни призрачно белело узкое личико с двумя большими бантами по бокам.

- Сейчас, - прошептала Элька.

В груди затеплился робкий огонёк надежды – вдруг на неё сейчас смотрит живая Аня Боголюбова, которая заперта в этом большом мрачном доме. Ещё немного – и Элька освободит её.

Как ни странно, сегодня тут никто не курил на скамейке, не развешивал бельё и не возился на огороде. Даже не было слышно детских голосов. И всё же следовало поторопиться, пока никто не вышел из флигеля. Эльке посчастливилось найти во дворе деревянную лестницу, благодаря которой она забралась на рябину очень быстро. Чердачное окно открылось легко, и Элька так же легко прошмыгнула внутрь. Недаром мама говорила, что за последний год она выросла только в длину.

В нос ударили знакомые запахи пыли, старого дерева и сухих трав. Соседка Лаковых, Антонина Петровна, была помешана на народной медицине и вечно сушила на чердаке какие-то травы, за которыми специально ездила за город. Сейчас тут никаких трав не было, но запах остался.

Элька осторожно спустилась по узкой деревянной лестнице. В большом доме царила такая тишина, что даже лёгкое поскрипывание старых ступенек казалось навязчиво-громким. Огромная печь выглядела несколько иначе, чем помнилось Эльке. Такое впечатление, что её хотели отремонтировать. Одна из стенок была выложена новыми кирпичами и наполовину выкрашена. За дверью каморки напротив печи раздался шорох.

- Кто здесь? – спросил знакомый старческий голос.

Белла Ивановна. Тоня говорила, что она не в себе. Решив не беспокоить старушку, Элька на цыпочках прошла из кухни в застланный ковровой дорожкой коридор.

Обе семьи, много лет жившие по соседству с Лаковыми, получили квартиры в каком-то новом районе. Элька никогда не бывала в их комнатах. Теперь за высокими двустворчатыми дверями их квартир находились комнаты Тони и Игоря, которым когда-то приходилось жить в одной. Бывшая квартира Лаковых, состоявшая из огромной комнаты, разделённой на две, практически не изменилась, разве что гостиная теперь казалась просторней – ведь теперь там не было вещей Тони и её брата.

Элька бесшумно ходила по комнатам, с каждым шагом убеждаясь, что её надежде найти Аню живой сбыться не суждено. Она заглядывала в шкафы, под кровати, даже открыла холодильник – в одном фильме убийца полгода прятал труп в холодильнике. Потом обследовала чулан, ванную комнату и заглянула под все ковры - нет ли там люка, ведущего в подполье.

Со стороны кухни донёсся шум. Это колотилась в свою дверь Белла Ивановна.

- Кто там ходит? – высоким, дребезжащим голосом крикнула старуха. – Я же слышу вас… И я знаю, что это не кто-то из них! Пожалуйста, выпустите меня!

Элька подошла к двери кухонной каморки.

- Белла Ивановна, почему вы сами не можете открыть свою дверь?

- Элечка, это ты? Как тебя давно тут не было… И нечего тебе тут делать! Нам обеим надо отсюда бежать.

Тоня говорила, что старуха спятила и вечно порывается куда-то бежать. Они о ней якобы заботятся… Но какое они имеют право её запирать? Элька подёргала дверь и пару раз сильно её толкнула. К сожалению, недостаточно сильно, чтобы выбить, как это делают полицейские в кино.

- Элечка, это ужасное место! Помоги мне отсюда вырваться! Я уже два дня не пила то, что она мне даёт, и могу ходить…

А, может, бабка всё-таки спятила и её действительно надо запирать на ключ? Сколько стариков уходят из дома и теряются. Эта мысль возникла лишь на мгновение и тут же исчезла. Интуиция подсказывала Эльке, что Белла не сумасшедшая и не в маразме. Ну а даже если и в маразме, то не факт, что говорит неправду.

- Элечка, поищи ключ от моей комнаты. Он самый маленький и жёлтый. Она всегда вешала ключи на стену рядом с дверью в их квартиру… В комнату, которая раньше была их квартирой. Теперь всё тут их.

Элька побежала в бывшую прихожую Лаковых. Там мало что изменилось. Тот же огромный шкаф для верней одежды, обувная полка, а над ней прибитые к стене крючки, на которых висят ложки для обуви и связка ключей. Да, там оказался маленький ключик из желтоватого металла. И он действительно подошёл к двери старухиной каморки.

Отперев её, Элька шарахнулась от вырвавшейся оттуда волны удушливой вони. Узкая, как гроб, комната была заставлена старыми вещами, завалена книгами, а на маленьком столе вперемежку с пузырьками и упаковками таблеток стояли тарелки с едой, и хотя пища выглядела свежей, её запах лишь усиливал царившую тут вонь. Бельё на смятой постели явно давно не меняли, и неизвестно, когда последний раз выносили стоящий в углу ночной горшок. Он был закрыт, но запах мочи едва ли не перебивал здесь все остальные запахи.

Белла Ивановка, тощая, как скелет, и ещё больше похожая на Бабу Ягу, чем в прошлом году, запахнула на груди засаленный халат и, опираясь на свою трость, поспешила на кухню. Она открыла кран и так долго пила, что, казалось, хотела опустошить водопровод.

- Белла Ивановна, у вас же кувшин с водой на столе, а это сырая во…

- Там что-то подмешано, - сказала старуха, вытерев губы рукавом. – Они меня опаивают!

- Но зачем?

- Чтобы я не сказала… Тут случилось что-то ужасное, Элечка… Нам надо уходить, пока они не вернулись! Нам надо в милицию… Подожди, я только найду галоши. И кофту… Они забрали мои галоши, но ладно, пойду в тапках. Подожди немного… Я чуть-чуть передохну.

Старуха села на табуретку и закрыла глаза. Халат распахнулся. Её грудь, прикрытая давно нестиранной сорочкой, вздымалась и опадала от тяжёлого дыхания.

- Я совсем одна… Попросила Аду, чтобы похоронили меня, а она сказала, что только если соглашусь на опеку. Я даже наследниками их сделала. Да это бы ладно, мне всё равно некому оставить… Ада… Она и правда исчадие ада! Они все… Жили рядом пятнадцать лет, я их почти своей семьёй считала…

- Белла Ивановна, что тут случилось?

- Что-то случилось с девочкой! Я не знаю, что, но я слышала крик… Девочка кричала, и я от этого проснулась. Пока встала, надела халат, вышла… Смотрю – уже ничего и никого. Пошла к ним, долго стучала… Ада вышла, но не впустила меня, сказала, что у них уборка. Я спросила, что за девочка тут кричала, а она удивилась так, говорит, вам приснилось… А на другой день по телевизору объявляют, что пропала девочка, которая учится в той же школе, что и вы с Тоней, и живёт тут поблизости. Я снова стала спрашивать и поняла, что что-то не так. Они всё говорили, что мне приснилось или показалось. Я хотела пойти и позвонить из автомата в милицию, но не смогла выйти из комнаты. Они меня закрыли. А потом я уснула и не могла проснуться, только слышала, как тут на кухне стучали, скребли, шуршали… Телевизор в моей комнате сломался вдруг… Он старый был, но работал. Ада говорила, что я заболела, что мне надо отдыхать, а она будет мне всё носить в постель и заботиться обо мне, пока не поправлюсь. А мне всё спать и спать хотелось. Всегда хочется. Она меня чаем-то поит… Врач заходила и сказала, что всё так и есть, мне нужен покой, слушайтесь Аду Глебовну. Я пытаюсь ей объяснить, что слышала крики и шум, а Ада улыбается и переглядывается с врачихой – вот, я же вам говорила, что с ней в последнее время беда, мерещатся какие-то крики, но я присмотрю… А у меня язык заплетался, как у пьяной, она же меня опоила…

- Когда это было?

- Ой, не помню, Элечка… Дни и ночи – всё спуталось. Уж не один месяц, точно. Вот смотри – печь красили… Я помню, они тогда шумели, стучали и скребли… Наверное, распилили её тут или разрубили, а потом вывезли куда-нибудь. А потом тут мыли, но кровь же трудно смыть, вот они одну стенку даже заштукатурили и покрасили… Они же должны были избавиться…

Старуха закашлялась, глаза её горели лихорадочным блеском. Наверняка, даже сумей Белла Ивановна вызвать сейчас милицию, чёрта с два бы ей поверили. Может, Элька бы тоже не поверила, если бы не призрак. Мёртвые не лгут.

Они обе вздрогнули, услышав, как хлопнула входная дверь. Потом раздались голоса – оба мужские. Отец Тони и её брат Игорь. Почему они здесь? Они же собирались в гости.

- Тс-с… - Белла Ивановна прижала к губам палец. – Я сейчас закроюсь у себя, а то если заметят, что дверь не заперта… А ты спрячься и посиди тихо. Спрячься вон там!

Старуха показала на печь.

- Там внутри много пустого места.

Она вернулась в свою коморку и закрылась на ключ. Да, не такая уж и сумасшедшая, знает, что лучше в данной ситуации.

Элька знала, что большая печь на кухне давно была полупустым коробом. Они с Тоней забирались туда, а Элька даже придумала, что внутри этой печи есть проход, ведущий в подземный мир, куда Баба Яга утаскивает своих жертв. Сейчас пустого пространства внутри старой печи почему-то стало меньше, хотя, к счастью, достаточно, чтобы Элька могла там спрятаться.

- Это ж надо было забыть подарок! – громко сокрушался Лаков-старший. – Куда я его положил? Игорь, если уж мы дома, посмотри…

Громкий треск едва не оглушил Эльку, и её что-то больно ударило в плечо. В следующее мгновение пол под ней вдруг стал проседать, словно и впрямь образовался провал в преисподнюю. Наружная стена печи рухнула, потом треснула и посыпалась внутренняя кирпичная стенка справа от Эльки, а в образовавшемся проломе возникло лицо. Вернее, то, что от него осталось. На Эльку таращилась провалами глазниц мумия. Она словно радовалась ей, оскалив в жуткой улыбке маленькие, ровные зубки, в пыльных тёмных волосах висели, словно увядшие цветы, грязные капроновые бантики.

- А-а-а-а!

Элька не сразу поняла, что это её крик. Она не помнила, как выбралась из своего полуразрушенного убежища и теперь стояла посреди кухни перед оцепеневшим от удивления Игорем.

- Ты… откуда… - он перевёл взгляд с Эльки на рухнувшую печь, на останки и, похоже, решил, что ситуацию надо исправить любым способом. И двинулся к Эльке. Она отскочила, прекрасно понимая, что места для маневров тут мало, а противник гораздо сильнее. Она запустила в Игоря какой-то старой кастрюлей, но не попала. Он уже почти догнал её, когда дверь каморки распахнулась и Белла Ивановна, оказавшаяся за спиной Игоря, изо всех сил ударила его по голове своей тростью. Тяжёлой медной рукоятью прямо по макушке. Он остановился, удивлённо вытаращив свои бледно-голубые рыбьи глаза, и стал медленно оседать на пол.

- Ах ты ж, старая ведьма!

Это уже ворвался на кухню Вячеслав Николаевич Лаков. Элька только сейчас заметила, как он похож на своего сына, вернее, тот на него. Лаков кинулся к старухе, схватился за её трость, но тут опять раздался треск, и она оба упали – Белла Ивановна в одну сторону, Лаков в другую, причём он ударился головой о косяк.

- Элечка, беги! – крикнула старуха. – Зови на помощь!

С кухни ей убежать удалось, но Лаков, который, видимо, ударился не так уж сильно, перерезал ей путь к дверям на улицу. Элька забежала в гостиную и, прежде чем преследователь успел вломиться за ней, повалила кухонный шкаф, заблокировав вход. Позже она сама поражалась, как ей удалось свернуть такой тяжёлый шкаф, но, кажется, у него была расшатана одна из ножек.

Она знала, что Лаков всё равно прорвётся в комнату – это вопрос времени, поэтому схватила стул, разбила окно и закричала:

- Помогите!

Улица Красногвардейская была тихой. Там редко проезжали машины, да и прохожих в такое время суток в будние дни наблюдалось мало. В соседнем доме все ушли на работу, до здания с другой стороны было далеко, а ещё дальше до парка и гостиницы «Урал». Могло случиться так, что Элька не дождалась бы помощи, прежде чем до неё бы добрался тип с белыми от бешенства глазами на красном лице, так похожий на своего сына.

Но помощь пришла. Как раз в этот момент к дому № 6 подъезжал на мотоцикле Кант, за спиной которого сидела Янка.

Глава 12. Немного о землетрясениях на Урале и обо всём остальном.

Позже Элька спросила у подруги, как она нашла Канта.

– Обменялись телефонами, когда он нас подвозил, – сказала та. – После того, как высадили тебя, мы болтали о разном, и он похвастался, что провёл телефон себе в гараж, где у него мастерская. Ну а я набралась наглости и предложила обменяться телефонами. На самом деле я и не думала, что буду ему звонить. Он-то явно не стал бы, дал телефон из вежливости. И вдруг пригодилось. У нас репетицию отменили. Прихожу домой, а мама рассказывает мне о твоём звонке… И мне что-то тревожно стала. Ну и решила ему позвонить. Он сперва про милицию подумал, а я говорю, а вдруг там ничего нет, а она в чужой дом залезла. Ещё поставят на учёт в детской комнате… Тогда мы решили просто туда поехать. Я дорогу знала, мы встретились на Карла-Либкнехта и помчались. Хорошо, что успели.

Да, подоспели вовремя. Кант вышиб входную дверь и ворвался в гостиную следом за Лаковым, в то время как Элька уже вылезла на подоконник и собиралась спрыгнуть вниз. Хорошо, что не пришлось прыгать, высота там больше трёх метров.

Вот теперь уж в необходимости вызвать милицию никто не сомневался. Заодно вызвали и «Скорую». Элька заверила врачей, что она в порядке, и ей поверили, а вот Беллой Ивановной им пришлось заняться всерьёз. Её тут же увезли в больницу, где она провела две недели. Потом ей назначили соцработника, а из своей каморки она переехала в комнату Игоря. Поскольку на момент совершения преступления ему уже было 14 лет, его ждала колония. Уголовное дело возбудили и против его родителей. Сразу по нескольким статьям, включая причинение вреда здоровью подопечной.

О том, что случилось в мае прошлого года, потом много говорили по телевизору и писали в газетах. Дворник Григорий Васильевич сокрушался, что не подрисовал цифру на воротах пораньше, но его заверили, что дело было не в этом. Аня Боголюбова шла от Дворца Пионеров, где ей и ещё многим в тот день в торжественной обстановке завязали галстук, а значит, не могла пройти мимо Красногвардейской 8 из-за того, что не разглядела на воротах нужный ей номер дома. Она шла с другой стороны. После дома № 2, где находилась какая-то организация, был двор, в глубине которого стоял незаметный с улицы дом № 4 – те, кто его искал, обычно долго плутали, поскольку после № 2 сразу натыкались на № 6, который к тому же иногда принимали за № 8, потому что какой-то придурок три года назад исправил «шестёрку» на «восьмёрку». Знал бы этот придурок, что его хулиганство стало одной из причин трагедии! Влетело и коммунальным службам – могли бы получше следить за порядком. Хотя, разумеется, настоящей причиной трагедии стало совсем другое.

Лаковы поняли, что отрицать свою вину не имеет смысла, и рассказали всё как было. Игорь оказался дома один, когда в дверь позвонила девочка и сказала, что пришла в гости в квартиру № 11. В доме № 6 такой квартиры не было, а ублюдок сразу смекнул, что девочка перепутала дома – такое уже однажды случилось. Зачем он заманил Аню в дом, его родители поняли сразу. Незадолго до этого Аде Глебовне уже пришлось объясняться с мамой другой девочки, подруги их дочери Элины Золотовцевой. Они лишь не поняли, почему Аня мертва. Она лежала на полу кухни с проломленной головой. Сынуля пояснил, что она вырывалась, они боролись, девочка упала и разбила голову об угол печи.

Родители, пришедшие почти сразу после инцидента, стали думать, как защитить своё дитятко. Сперва они решили вывезти девочку куда-нибудь в лес и закопать, но машины у них не было – не успели обзавестись, а вызов такси будет зафиксирован, и в случае чего это может стать зацепкой для милиции, особенно если таксист вспомнит, что у клиентов был приличных размеров груз. Потом Лакова-старшего посетила «гениальная идея», основанная на знакомстве с творчеством Чарльза Диккенса. Считая себя очень культурным человеком, Вячеслав Николаевич был весьма начитанным. И вспомнил, что тело можно уничтожить, засыпав негашёной известью, как это сделал герой неоконченного романа Диккенса «Тайна Эдвина Друда». Как ни прячь труп, всегда есть вероятность, что его найдут и потянется какая-нибудь ниточка, ведущая к виновным. А вот если его уничтожить, то, как говорится, нет тела – нет дела. И лучше всего, если не придётся таскать тело, куда-то перевозить. Никто ведь не видел, что девочка заходила в дом. Соседи к тому времени уже разъехались по новым квартирам. Улица Красногвардейская от Шестого до Двадцатого номера резко поднималась вверх, и вход в особняк находился в низине – так, что к нему спускались с улицы по каменной лестнице, а над дверью нависал такой большой козырёк, что ни из одного окна соседнего дома не было видно, кто входит в дом № 6 или выходит оттуда.

Коллега Лаковых как раз решил расширить дачу и хвастался, что раздобыл чуть ли не полтонны негашёной извести. Строители сказали, что понадобится. Отец и сын Лаковы в тот же вечер отправились к его даче, на которую в будние дни хозяева не ездили. Поехали на электричке с четырьмя большими бидонами, подобрались к даче со стороны леса, наполнили все ёмкости – и снова на электричку. Никого там не удивил вид дачников, везущих в огромных бидонах молоко, как они сказали бы, окажись среди соседей по вагону любопытные, но таковых не оказалось. Дома они засунули тело бедной девочки в одну из пустот в кирпичной кладке печи, засыпали известью и заложили новым рядом кирпичей. Знакомым, которые зашли в гости, объяснили, что ремонтируют печь в надежде ею пользоваться. Котёл же в ней цел, так можно бельё кипятить.

От Тони всё это тщательно скрывали. Даже решили, не дожидаясь конца учебного года, на время отправить её к бабушке в Минск. А то она начала спрашивать, почему все такие странные и за что мама с папой сердятся на Игоря.

Проблему для Лаковых создавала лишь Белла Ивановна, которая слышала крики девочки, возню на кухне, смотрела сюжет по телевизору и что-то заподозрила. Впрочем, эту проблему семейка тоже решила. Несколько лет назад старушка, полагая, что соседи её люди добрые и порядочные, попросила, чтобы они не дали ей умереть в полном одиночестве и устроили достойные похороны, а она в качестве благодарности завещает им кое-какие ценности, которые удалось сохранить. Ада Глебовна согласилась, но попросила, чтобы старушка позволила ей оформить опеку над ней. Типа так будет лучше им обеим. Сама же с помощью знакомого юриста подготовила бумаги, согласно которым Белла Ивановна Сосновская была признана недееспособной по причине быстро прогрессирующей деменции. Произошло это задолго до истории с Аней, но оказалось очень кстати. Ада Глебовна Лакова была весьма дальновидной особой. Поняв, что Белла Ивановна может вытащить страшную тайну на свет, Лаковы решили держать её взаперти, опаивая снотворным. Врачу, которая время от времени посещала одиноких стариков своего участка, Лакова сказала, что старушка совершенно не в себе, ей мерещатся какие-то ужасы, крики, она всех подозревает в желании её отравить, пытается сбежать, а один раз ушла из дома и её еле нашли. Врач верила Лаковым безоговорочно. Как можно не поверить таким уважаемым людям, занимающим высокие посты в городском отделе культуры? Все же знали, какая это замечательная семья.

Но, как известно, даже самый продуманный план может оказаться далёк от совершенства. То ли великий английский писатель плохо знал химию, то ли негашёная известь, добытая Вячеславом Николаевичем, оказалась бракованной (да и нечего ждать качества от ворованного), но тело она не уничтожила, а мумифицировала. Возможно, всё бы получилось, пролежи оно там подольше, и тогда никто бы не нашёл никаких улик. Возможно, Лаковым удалось бы всё скрыть, если бы неожиданный подземный толчок не разрушил старую печь на кухне особняка и там в это время не оказалась шестиклассница Элина Золотовцева.

Считается, что горы на Урале сформировались давно и землетрясений там быть не должно. Однако небольшие толчки, особенно на стыках тектонических плит, вполне вероятны. Возможно, старая печь в особняке оказалась как раз на стыке тектонических плит. А, может, под ней и впрямь была пустота, таинственный тоннель в преисподнюю, куда старая колдунья утаскивала детей. Но ведь недаром считается, что Баба Яга – персонаж неоднозначный. Может навредить, а может и помочь. Ни одна сказочная колдунья не способна совершить столько зла, сколько его творят вроде бы совершенно обычные люди, с виду вполне приличные и даже всеми уважаемые. Баба Яга спасла девочку, а той, которую спасти не удалось, не позволила кануть в бездну, исчезнуть во тьме и остаться навсегда потерянной для близких.

Для большинства навсегда осталось загадкой, как шестиклассница Элина Золотовцева догадалась, где именно следует искать. Может, потому что сама чуть не стала жертвой Игоря Лакова, да ещё потому что подумала о путанице в нумерации домов? Сама она именно так и сказала, давая показания, тем не менее, многие не верили, что у двенадцатилетней девочки могут быть такой аналитический ум и такая безошибочная интуиция.

Правду знали немногие: Янка Солнцева из шестого «В», уличный художник Влад Кантеев по прозвищу Кант и священник из Ивановской церкви отец Михаил, который, однако, избегал разговоров о мире призраков. Вернувшийся из Перми Костя тоже поверил Эльке и даже объяснил отсутствие страха перед призраками защитной реакцией психики. Костя немного жалел, что пропустил такие события, но он не сомневался, что его племянница всегда будет жить ярко и самое интересное ещё впереди.

Эльку наградили значком «Юный друг милиции» и торжественно поздравили на общешкольной линейке. Про неё и Канта даже упомянули в местной телепередаче «Городской патруль». Канта тоже наградили – за неоценимую помощь в поимке преступника и спасение человека, то есть Элины Золотовцевой. Неизвестно, что бы произошло, если бы Лаков до неё добрался, но вполне могло случиться и самое худшее – ведь он был совершенно не в себе от мысли, что из-за этой девчонки рушится вся его жизнь, которую он так долго и упорно строил, добиваясь высокого статуса.

– А ведь могли бы сразу пойти в полицию и выдать версию про несчастный случай, – сказала однажды Элькина мама. – Тогда бы легче отделались.

– Не факт, – возразил Костя. – Если бы мы сообщили о его нападении на Эль незадолго до убийства Ани, в несчастный случай вряд ли бы поверили. Зря мы тогда заявление не написали.

– Поверь, это ничего бы не дало, – вздохнула мама. – Свидетелей не было, а семейка эта с такими связями… Отмазали бы этого выродка, а нашу Эльку смешали с грязью. Сказали бы, что сама не так себя вела. Знаю я, как бывает в таких случаях. Нападает парень, а обвиняют девушку. Тем более, что Игорь этот слыл образцовым мальчиком, победитель олимпиад там всяких, а наша – тридцать три несчастья. Единственная, кого из этой семьи жалко, – Тоня. Теперь уж насовсем отправится в Минск. Там и бабушка, и другая родня.

– А нам надо будет навестить Беллу Ивановну, – сказала она потом Эльке. – Я уже заходила ненадолго. Теперь она получила в этом доме нормальную комнату, и у неё будут хорошие соседи. Остальные комнаты дали семье известного в нашем городе скрипичного мастера Владимира Терехина. У него жена и двое детей. Жена – педагог в музыкальном училище и руководитель ансамбля народных инструментов в ДК Дзержинского. Сын скрипач, а дочка на домре играет…

– Да ей же никакого покоя не будет от их музыки с утра до ночи! Янка говорит, что их соседи постоянно ругаются…

– Ничего подобного. Она только рада. Хочет, чтобы вокруг было побольше шума, молодёжи... И она очень хочет увидеть тебя. Говорит, если бы ты там не появилась, она бы так и сгнила в своей каморке напротив этой жуткой печи, которая чуть не стала для бедной Ани саркофагом.

Элька хотела сказать, что Белла Ивановна и сама молодец. Если бы не треснула Игоря своей палкой, неизвестно, чем бы всё закончилось. Но она промолчала - зачем лишний раз напоминать маме о том, что могло случиться непоправимое?

В начале октября, вернувшись из художественной школы, Элька увидела, что у них дома гость.

– Знаю, что наша предыдущая встреча не была приятной, – Сергей Михайлович Боголюбов встал из-за стола, накрытого мамой для чая, и протянул Эльке руку.

Немного смутившись, она протянула свою. Мужчины всегда здороваются за руку друг с другом, но не с девчонками её возраста.

- Мне жаль, что я был с тобой резок, - продолжал гость, когда все трое сели. – Эти год и четыре месяца были адом для нашей семьи. Недавно мы решили попробовать жить дальше, даже согласились помочь с этим музеем… Теперь, думаю, у нас действительно получится жить дальше. С утратой смириться легче, чем с неизвестностью. Я слышал версию следователя и уверен, что она неполная. Не знаю, как ты её нашла, и не буду допытываться. Мой отец прав: ты такая же, как она. Как его сестра Анна. Она тоже могла видеть то, что не видно другим. Родители считали, что это от лукавого, даже боялись, что она одержима. Он думал так же, поскольку привык им верить и подчиняться. Отец лишь недавно решился рассказать, что случилось в тот день на берегу. Он всю жизнь винил себя в смерти сестры, но он её не убивал. Он не был выродком вроде Игоря Лакова. Он был таким же несчастливым ребёнком, как и его младшая сестра, только вот она не хотела подчиняться.

В тот день он пошёл на берег, зная, что Аня опять хочет встретиться со своим приятелем Васей. Родители не одобряли эту дружбу и велели моему отцу следить за сестрой. Когда он её встретил, она уже была одна. Вася подарил ей обещанный браслет и ушёл домой – он обещал матери помочь по хозяйству. Мой отец опять разругался с Аней, они много чего друг другу наговорили, а она сказала, что всех их ненавидит и скорее умрёт, чем будет и дальше так жить. Он требовал, чтобы она пошла с ним домой, она заупрямилась, кричала, что он ей надоел, чтобы оставил её в покое, и, если он этого не сделает, она кинется в реку. Они стояли на крутом берегу. Аня подошла к самому краю и грозила, что кинется вниз. Он уверен, что она этого не хотела, просто пугала его, но почва там была рыхлая. Берег начал осыпаться, и Аня упала. Он не успел схватить её за руку. Спустился к реке в безопасном месте и увидел, что она мертва – ударилась о камни. Река там мелкая и каменистая. Аня погибла сразу. Вскоре течение подхватило её и унесло далеко от этого места. А он вернулся домой и сказал, что не видел сестру. Боялся, что его обвинят – в том, что не уберёг. Аню нашли в тот же день, а он молчал всю жизнь. Если сразу не рассказал, то как расскажешь потом? Тогда уж точно в чём-нибудь заподозрят. Он всю жизнь себя упрекал. Ведь, если бы они не поссорились, такого бы не случилось.

- Жалко их обоих, - грустно сказала Элька.

- Да. И хорошо, что всё прояснилось. Наверное, его сестра, где бы она сейчас ни была, хотела, чтобы прозвучала правда. Ложь держит нас в плену наших страхов, правда – освобождает.

- Она помогла мне. Помогла найти вашу Аню и спасла мне жизнь. Хотите верьте, хотите нет, но это так. Мёртвые не могут того, что могут живые, но могут то, чего живым не сделать. Так говорится в одной книге, которая есть у моего дяди. Некоторые называют это завиральными идеями, а я теперь точно знаю, что это правда.

- Я тебе верю, - улыбнулся Боголюбов. – Сейчас, когда раскрыты все тайны, может, проклятие перестанет висеть над нашим родом. Хотя, по-моему, проклятие для людей – это неумение жить по-человечески. Мне хотелось бы сделать тебе что-нибудь приятное. Какой бы тебе хотелось подарок?

- Это совершенно ни к чему, - вмешалась мама. – Люди должны помогать друг другу без всяких вознаграждений.

Однако Боголюбов всё-таки сделал Эльке подарок – замечательный этюдник, с которым она много лет ходила на пленэр. Но это было уже потом. А в тот день, уходя, Сергей Михайлович сказал:

– Послезавтра похороны Ани. Решили подхоронить её урну в могилу её двоюродной бабушки и тёзки. Сделаем потом на плите ещё один портрет и надпись. Если хочешь, можешь поприсутствовать.

– Конечно, хочу. А можно я с подругой приду?

– Да хоть всех друзей приводи.

Четвёртое октября оказался последним по-летнему тёплым днём этой осени. Как будто солнце тоже решило почтить память Ани Боголюбовой, последний раз одарив её теплом и светом этого мира. О предстоящем ненастье напоминал лишь ветер, который, постепенно усиливаясь, поднимал в воздух опавшую листву. Жёлтые листья порхали в сумраке старого кладбища, сверкая, словно золотые огоньки. Они вспыхивали, гасли и снова вспыхивали при каждом новом порыве ветра. И в их шелесте Эльке чудились голоса, в которых не было ни тоски, ни страха перед неизбежностью зимней смерти. Только тихая радость и обещание вечной жизни, потому что за этой осенью и скорой зимой снова придёт весна.

Когда все разошлись, Элька с Янкой ненадолго вернулись к могиле и, взявшись за руки, произнесли сакраментальную фразу, которая должна успокоить любой призрак. Только они её немного изменили – не хотелось говорить «Усни навеки». Они сказали:

– Всё хорошо, спи спокойно.

Немного помолчав, Элька добавила:

– Спокойного сна вам обеим.

И подруги, не оглядываясь, пошли прочь. Считается, что, уходя от могилы, оглядываться нельзя, иначе покойник пойдёт за тобой. Но, если бы они оглянулись, то, возможно, увидели бы двух похожих, как близнецы, девочек, которые, взявшись за руки, смотрели им в след. Потом эти девочки тоже ушли, но совсем в другую сторону.

Август 2022 – март 2023 гг.