Смерть и семь невест. Том I

Глава 1. На краю земли

Здесь всегда дул ветер. Гранитный берег крутой скалой обрывался прямо в небо, над морем клубились облака, и казалось, если прыгнуть туда, вниз, то приземлишься в мягкое, словно лебяжий пух, покрывало. Здесь не росли деревья и кусты, только луговой мятлик и упрямый вереск волновались серебряно-лиловыми волнами, и Кшисика каждый раз робела подходить к краю летающего острова, каждый раз напрасно обшаривала взглядом бесплодное плоскогорье в поисках хоть чего-то, за что можно удержаться, если голова закружится, а ноги подкосятся. Она не любила это место.

Подругу Кшисика увидела издалека. Йожа стояла на самом краю, раскинув руки, точно крылья, будто собиралась полететь. Ветер развевал волосы сумасбродки искрящимся медным парусом, трепал подол светлого платья.

– Йожик! – крикнула Кшисика, не решаясь приблизиться.

От мысли, сколько стадий падать до моря, если сорвёшься, горло пересохло, запершило, щиколотки разом заледенели. Йожа обернулась, глянула пронзительно.

– Кшися, ты откуда здесь?

Рыжая улыбалась, но серые глаза смотрели колюче, холодно. Видать, стоя на краю, подруга думала о чём-то нерадостном. Кшисика сглотнула, облизнула губы.

– Я искала тебя. Аполинасия сказала, что ты здесь и…

– Я здесь, – согласилась Йожа.

Кшисика поёжилась, ощущая неловкость. Она любила подругу, но иногда Йожа казалась какой-то… чужой. Пугала ледяным взглядом и строгой чертой губ, вот этим враждебным отчуждением. Кшися знала: в глубине души Йожа добрая и несчастная, но в некоторые моменты в это было сложно верить.

Словно заметив напряжение подруги и её испуг, рыжая внезапно смягчилась. Серые колючки сосулек растаяли в её глазах, и те сразу потеплели, розовые губы расслабились, улыбнулись лукаво и мягко.

– У тебя мурашки на коже размером с морских ежей, Кшис. Это неудивительно: ты не любишь Край, боишься высоты, а ветер не жалуешь. А ещё ты любишь спать по утрам до полудня. И если сейчас, на рассвете, ты пришла сюда, значит, случилось что-то важное, не так ли? Ты искала меня. Вот я.

Йожа легко взбежала наверх. Тонкая, стройная, грациознее козочки. Эх. Кшисика невольно вздохнула и как-то особенно остро почувствовала своё неловкое, толстое тело, пухлые щёчки, между которыми почти утонул короткий носик. А животик? Даже корсет не спасал!

Порывом ветра подол кисейного платья взвился, Кшися взвизгнула, схватилась за бёдра. Йожа расхохоталась. Обняла подругу за плечи, увлекая наверх:

– Боишься, что жители Нижнего мира рассмотрят твои мягкие булочки? Так я тебя разочарую: мы всё ещё над морем летим.

Кшисика почувствовала, как щекам стало жарко.

– Йожа, – буркнула с упрёком.

Но подруга лишь усмехнулась. Тряхнула головой упрямо:

– Ты никогда не думала, насколько огромен мир? Мы словно заключены в думницу на этих островах! Обречены на вечное странствие над морем Скорби. Нас уверяют, что там – одни лишь страдания, но… Неужели тебе не любопытно хотя бы раз взглянуть самой? Увидеть всех этих циклопов, василисков, гарпий?

Кшисика передёрнула плечами:

– Честно? Нет.

И помрачнела. Йожа мечтательно вздохнула:

– А мне вот интересно. Я даже согласна на этот ехиднин отбор, чтобы хотя бы одним глазом посмотреть на Нижний мир!

Краска сползла на шею Кшисики, девушка отвела глаза.

– Ты чего? – удивилась внимательная Йожа.

– Нижний мир ужасен, – пропищала Кшися. – Да и отбор в невесты Смерти… не надо этого тебе. Ты вообще старшая в роду, тебя даже на жеребьёвку, наверное, не возьмут!

Рыжая скривилась.

– Я бесталанная, ты же знаешь. Патрициев без таланта не бывает.

– Ты – первенец своего отца, – горячо возразила Кшисика. – Твой талант просто задерживается. Так бывает. Ты же знаешь, что он может открыться не сразу.

Они уже почти подошли к мощным гранитным стенам Шестого города. На пятиугольных высоких башнях рвались и трепетали синие стяги с золотыми стрелами. Паруса над домами были подняты и упруги: Небесный град всеми сорока островами спешил к Тартару, острову Смерти.

– Истинно-истинно, – засмеялась Йожа невесело, – я уже чувствую, как он открывается. Смотри.

Она вскинула руки, запрокинула лицо, закрыв глаза. Кшисика замерла. Неужели правда? Йожа медленно, глубоко вдохнула и швырнула в стену обеими ладонями… ничего. Расхохоталась озорно, блеснула глазами и подмигнула растерянной подруге:

– Кшис, талант может открыться запоздало. Не в шесть лет, а в шестнадцать лет, например. После первой крови. Или после первой поллюции, если бы я была сыном своего отца. Но мне уже двадцать три, я уже давно выросла из возраста подростка, и то, что я бесталанна, давно понятно всем. Кроме Второго дома. А знаешь, почему это непонятно Исавриям? Хочешь, скажу?

Кшисика промолчала: она знала ответ, но расстраивать подругу не хотела. Проще закрыть глаза и надеяться.

– Потому что они очень хотят, чтобы Шестой дом возглавила вот такая пустышка, как я, а не Адрианис, например. И не только Второму, кстати. Водный талант брата значительно усилит семью, это все понимают. Поэтому они все и «надеются» дружно, что мой талант однажды раскроется. Наверное, когда мои волосы покроет снег седины.

– Ну, – промямлила Кшисика, – надо всё же надеяться на лучшее…

– Чего ты хотела? – резковато уточнила Йожа, глаза её снова похолодели. – Ты меня искала на Краю, и, значит, я нужна тебе срочно. Иначе ты бы подождала меня в домусе, попивая евкратон.

– Я не люблю тмин, ты же знаешь…

– А я не люблю, когда мямлят, жмутся и тратят моё время.

Кшисика снова вздохнула.

– Я пришла за помощью, – робко начала она. – Я… понимаешь, вчера брат сломал ногу и…

– Сочувствую.

– Благодарю. Понимаешь… я уже двенадцать дней хожу в одно жуткое место… и мне снова нужно туда идти, а одной – страшно. Только… ты можешь пообещать никому не рассказывать об этом? Пожалуйста.

Йожа снова рассмеялась:

– А мне есть кому рассказывать? Может, папеньке? Или маменьке? Или Адрианису с Аполинасией, как думаешь? А, точно, Петросии!

– Всё равно, пообещай, – прошептала Кшисика, чувствуя себя совершенно несчастной.

Её мучила эта ужасная тайна, а Кшися ненавидела ложь и скрытность. Йожа удивилась. Подумала.

– Хорошо. Клянусь! Если кто-нибудь узнает от меня твою тайну, то пусть мои чу́дные рыжие волосы станут такими же голубыми, как у тебя.

– Йожа!

– Ладно, ладно. Пусть мой язык отсохнет, глаза вытекут, а уши провалятся в череп, если кто-то узнает от меня твою тайну, – торжественно провозгласила подруга.

– Я не могу тебе рассказать всего – это не мой секрет, Йожик. Но, пожалуйста, просто проводи меня в одно место и… и подожди за дверью. А если я закричу – не входи ни в коем случае.

– А зачем тогда…

– Мне всё равно будет спокойнее, если я буду знать, что не одна.

Они вошли в калитку литых чугунных ворот Шестого города, миновали двух стратиотов в высоких шапках, казавшихся ещё выше из-за перьев голубой цапли, выкрашенных в синий цвет. Воины вытянулись и отдали честь наследнице своего господина, постучав кулаками в грудь. Йожа кивнула им.

У пристани наверху башни плавали, покачиваясь, микросы – одно или двухмачтовые воздушные лодочки. Их паруса были убраны, но из-за ветра кораблики всё равно натягивали цепи, словно так же, как и Йожа, хотели улететь подальше от Шестого острова. Город ещё спал, лавки и цирюльни были закрыты, никто никуда не спешил. Разве что прачки торопились постирать бельё господ, чтобы жаркое солнце просушило его до обеда. Но прачкам не нужны микросы.

– Далеко? – уточнила рыжая.

– Надо лететь, – призналась Кшисика.

Йожа подхватила длинный подол простого льняного платья, украшенного тонким кружевом только на ключицах и рукавах, и поспешила вверх по ступеням. Кшисика снова вздохнула: лестницы она не любила почти так же, как ветер. Пригладила растрёпанные голубые кудряшки и последовала за подругой.

– Нам в тот, – шепнула, осмотревшись, когда обе достигли круглой медной площадки.

Йожа выгнула тёмно-рыжую бровь.

– Становится всё интереснее и интереснее.

В двухмачтовом зелёном микросе дремал темноволосый парень. Его белая блуза была нескромно расстёгнута на груди, обнажая тёмную курчавую поросль, муаровая малахитовая жилетка подчёркивала узкую талию. Закатанные рукава демонстрировали кисти, перевитые венами. Растрёпанные ореховые волосы вились, а на гладковыбритом подбородке слегка темнела упрямая щетина. Он был хорош, и как все перевозчики, явно не бедствовал.

Кшисика стыдливо отвела глаза от крепких ног, бесстыдно растопыренных в стороны. «Он просто плебей, – подумала жалостливо, – откуда ему знать о хороших манерах?». Йожа перепрыгнула в микрос с причала, ступнёй легонько ударила по цангионам из мягкой кожи на ногах лодочника.

– Эй, уважаемый! Попутного ветра в твои паруса, – бросила насмешливое.

ПРИМЕЧАНИЯ

стадия — мера длинны, равная примерно 200 метров

думница — в Небесном граде нет тюрем, но есть нечто вроде нашего КПЗ, для подумать. Называется думница

евкратон — напиток на основе тмина, мёда и яблок

талант — магический дар

стратиоты — офицеры стражи

плебей — простолюдин

Глава 2. В которой много цангионов

Плебеи, как правило, носили кампаги – сапоги на шнуровке и с открытым носом, а цангионы – лёгкие тапочки-лодочки – предпочитала знать, но… с другой-то стороны, лодочник целый день ходит по полированному дереву своего микроса, в цангионах куда как удобнее… «Зачем я об этом думаю? – снова смутилась Кшис. – Какое мне дело до обуви парня?»

Перевозчик открыл глаза и лениво посмотрел на патрицианку. Ухмыльнулся. У него оказались мягкие розовые губы.

– Микрос занят, уважаемые. Мои сожаления.

Нашарил соломенную шляпу, упавшую под банку, накинул на лицо. И даже не подумал хотя бы прижать колени друг к другу!

– Ты перегрелся, уважаемый? – гневно процедила Йожа. – В глазах помутилось и в мозгах тоже? Ты не видишь, кто перед тобой?

– Дочь игемона Диарсия, главы Шестого дома, а с ней прекрасная Кшисика из Тридцатого дома? Нет, не заметил, приношу глубочайшие. Откуда мне вас знать? И всё же микрос занят, достопочтимые.

Йожа саркастично хмыкнула, наклонилась и подняла шляпу с лица нахала.

– Знаешь, – заметила нежным голоском и мило улыбнулась, – я ценю в людях и смелость, и умение иронизировать. Поэтому даю тебе ещё шанс, уважаемый. У тебя есть возможность всё исправить, если ты успеешь поднять паруса раньше, чем я сосчитаю до двенадцати. В противном случае прохлада думницы остудит твою симпатичную голову.

Ореховые глаза насмешливо уставились в лицо патрицианки. Лодочник откровенно полюбовался утончёнными чертами девушки, скользнул взглядом на небольшую, но высокую грудь, скрытую в мареве кружев. Хмыкнул и выразительно зевнул.

– Мои сожаления, достопочтимая. Микрос занят.

Йожа обернулась к испугано молчавшей Кшисике:

– Ты знаешь адрес? В принципе, я могу повести микрос, когда ангелы заберут перевозчика.

– Простите, – взволнованно пропищала Кшися, собравшись с мужеством, – но микрос занят именно для меня.

Парень сел и пальцами то ли пригладил, то ли причесал волосы. Прищурился:

– И у вас, досточтимая, есть чем подтвердить это?

От волнения голоса на ответ уже не хватило. Кшисика молча протянула медный нуммий. Лодочник встал, перепрыгнул через борт (медный причал загудел), взял монету из рук девушки, повернул реверсом. Усмехнулся, увидев условный шестигранник, прорезанный по гербу Небесного града. Прижал кулак к груди, склонив голову:

– Вам помочь пересесть в микрос, досточтимая?

– Д-да. Благодарю. Мне действительно нужен трап…

Договорить она не успела. Нахальный парень молча подхватил патрицианку на руки и шагнул в лодку, тут же опасно закачавшуюся.

Кшисика невольно вскрикнула. Он… он осмелился коснуться её! Девушка ярко ощутила горячие руки наглеца на своей коже, как будто сиреневый шёлк платья растаял или испарился. Но раньше, чем она сообразила, как правильно отреагировать, перевозчик уже поставил её на дощатое покрытие и принялся возиться с такелажем. Отцепил верёвки от крюков, потянул, и белая ткань парусов поползла вверх, раскрываясь тугими крыльями.

Йожа прошла на нос лодочки, перешагивая через банки и задрав подол платья едва ли не до колен. Подняла руки к затылку, собрала волосы и заколола их. Кшисика села поближе к корме. «Интересно, а если бы со мной был Эврос, лодочник вёл бы себя так же нагло или побоялся бы? – невольно подумала она. – Надо будет попросить Йожу не рассказывать никому про этот инцидент. Перевозчика непременно накажут и накажут сурово».

Меж тем в корабельном деле парень был явно неплох: он быстро закрепил паруса, раскрыл веера боковых крыльев лодочки, пробежав по банкам на корму, поставил руль и сбросил цепь, удерживающую микрос у причала. Лодочка вздрогнула, закачалась сильнее, накренилась было, но, подхватив воздушный поток парусами и крыльями, выровнялась и заскользила над спящей улицей, мимо гонтовых крыш, часть из которых мерцала свинцом. Спрашивать место назначения кормчий не стал.

– Не вставать, – распорядился он, выворачивая кормило, – не ходить, над бортом не наклоняться.

Эти правила знали все небесноградцы, но лодочники всё равно обязаны были напоминать. «А разве можно ходить, не вставая?» – невольно подумала Кшисика и расправила подол платья. На парня она старалась не смотреть: даже патриций не смел коснуться и кончиков пальцев патрицианки, а уж плебей… У дочери Тридцатого дома было ощущение, что они с наглецом едва ли не поцеловались. Как стыдно-то!

Она украдкой покосилась на него, но лодочник что-то весело насвистывал и знай себе двигал кормилом вправо-влево, заставляя микрос ловить нужный ветер.

Кшисике нравился Шестой город: его дома словно карабкались вверх по ярусам горы, тесно лепились друг к другу, и отсюда, свысока были видны атриумы – внутренние дворы домусов знати. Иные были замощены каменными плитами, в других били фонтаны, мраморные статуи отбрасывали тени. Были и такие, в которых цвели кустарники или зеленели плодовые деревья. Из-за ветра на островах Небесного града деревья практически не росли – они нуждались в прикрытии стен.

В игемонском домусе – Кшисика знала это, так как часто навещала подругу – располагалось шесть атриумов, и в каждом росли разные деревья и били невысокие фонтаны. Там были даже небольшие пруды, пересыхающие в сильную засуху. Но сейчас путь подруг лежал не туда.

Микрос обогнул игемонский домус и устремился в Тихие пещеры. Влетел в распахнутую каменную пасть, чиркнул килем по камню. Паруса обвисли. Лодочник лихо перемахнул через борт, спустил трап и обернулся к пассажирам. Даже в полумраке пещеры была видна его белозубая улыбка:

– Стадию под килем вам и да не будет штиля в ваших парусах вовек. Помочь, или досточтимые спустятся сами?

Йожи не ответила – молча сбежала по трапу. Кшисика вздохнула и вступила на тонкую дощечку с поперечинами реек. Взмахнула руками. В прошлые разы лодочник протягивал ей стилос – тросточку, специально изготовленную для таких случаев, чтобы плебей мог помочь патрицианке, не касаясь её руки. Раньше перевозчиком был молчаливый старик, всегда один и тот же. Почему в этот раз – новенький?

Облегчение Кшисика почувствовала, только встав на каменный пол пещеры. Они приземлились недалеко от края, и здесь пещеру ещё освещал солнечный косой свет.

– Дальше мы сами, благодарю вас, – выдохнула ласково. – Но вы должны подождать нас тут, вы же знаете?

– Угу, – буркнул невежа, складывая трап.

Кшисика сняла керосиновую лампу с крюка на стене, протянула парню, робко улыбаясь:

– Вы не поможете зажечь?

Тот хмыкнул, вытащил из чёрных штанов зажигалку, взял из руки Кшисики медную лампу (снова задев пальцы девушки и тем самым заставив вспыхнуть), подкрутил колёсико, поджёг трут, надел стеклянный колпак и вернул светильник, придерживая за кольцо.

– Благодарю вас, – прошептала Кшися и поторопилась в тёмный коридор пещеры, ведущий налево.

Странный парень смущал её, и девушка не понимала, как себя с ним вести. Обычно плебеи, разговаривая с патрициями, опускали не только взгляд, но и голову, а этот же нагло и весело смотрел в лицо.

Йожа молча зашагала с подругой, даже не обернувшись.

Они шли мимо стен, украшенных барельефами, и жёлтый трепещущий свет выхватывал из темноты то змеиноволосую голову медузы, то крыло грифона, то скалящийся хвост химеры.

– Жуть такая! – прошептала Кшисика. – Неужели тебе действительно хочется спуститься в Нижний мир, где обитают все эти чудовища?

Спросила, чтобы отвлечься от страха перед предстоящим.

– А тебе разве нет?

Йожа оглянулась. В темноте её глаза казались чёрными:

– Кшись, подумай: вокруг, внизу, огромный мир, полный тайн и загадок, миллионы живущих, сотни рас. Есть те, кто дышат под водой, есть те, кто летает по воздуху. И животные, лев тот же или тигра, а мы их никогда не видели! А дельфины?

– А ещё там смерть, Йожа, – тихо напомнила Кшисика и вздрогнула.

– Подумаешь, – весело отмахнулась рыжая дочь игемона, – одна из нас станет женой экзарха Смерти. Говорят, он настолько ужасен, что сама смерть его боится.

Кшис хлюпнула носом, чувствуя, как задрожали губы, и быстро-быстро заморгала, чтобы прогнать слёзы с глаз.

– Да хранит нас Лучезарный от этого жребия! – солгала, с усилием продавив комок в горле.

– Вот тебя пусть и хранит, – неукротимо фыркнула Йожа.

О, если бы… если бы всё было так просто, и Лучезарный мог защитить её от этой участи!

Они подошли к дверям, окованным медью. Кшисика вынула из сумочки чугунный ключ, стараясь не думать о том, что её ждёт там, наедине, когда она останется без подруги.

– Ты подождёшь меня? – спросила тихо. – Это займёт время, я пойму, если…

– Клянусь цангионами отца моего! – торжественно поклялась та.

Кшисика бледно улыбнулась, повернула ключ в замке, открыла дверь, вошла в темноту громадного зала, закрыла дверь спиной и прижалась к ней. Лампа дрожала в её руках, расплёскивая золотистые отсветы.

– Монстров не существует, – прошептала девушка дрожащим голоском. – Каждый из живущих добр, а тот, кто не добр, просто голоден, напуган или несчастен…

Договорить она не успела: раздался ужасный рёв, и в мраке зажглись кроваво-алые круглые глаза. Лампа выпала из рук, плеснув на пол керосином.

ПРИМЕЧАНИЯ

нуммий — мелкая медная монета

уважаемый (ая) — вежливое обращение к низкородным

досточтимый (ая) — вежливое обращение к высокородным

Глава 3. Тайна за дверью

Прислонившись к холодной стене мрачного коридора, пробитого в горе неизвестно кем, возможно, дождевыми потоками, Йожа приготовилась ждать. Хмурилась и нервно покусывала нижнюю губу: ни одна из педагогинь никакими наказаниями и руганью не смогла отучить наследницу игемона от этой дурной привычки, девушка будто задалась целью сгрызть себе нежную кожу до десны.

Что за тайны? Что вообще происходит, и что происходит конкретно с Кшисикой?

Однако долго размышлять ей не пришлось: из-за двери раздался рёв и крик подруги. Йожа решительно саданула плечом в дверь, ворвалась во мрак, боковым зрением заметила рыжее пламя на полу. Три пары красных фонарей… ах нет, глаз, ринулись на неё. Мелькнул жуткий силуэт хищника, сверкнули клыки и…

Йожа левой рукой вцепилась в чью-то шею, бедро обожгло болью острых когтей. Спину что-то ударило… нет, это спина ударила пол. Девушка зашипела: её шею ошпарило чем-то едким и пылающим. Сверкающие металлической шерстью морды потянулись к горлу, из раззявленной пасти средней капала зеленоватым фосфором слюна.

– Назад! – запищала Кшисика.

Нашарив правой рукой лампу и не обращая внимания на пламя, обхватившее залитый керосином металл, Йожа изо всех сил шарахнула тварь по правой голове. Тварь завизжала и отпрянула. Загрохотала цепь. Йожа с вскочила, отбросила «оружие» в сторону, схватилась за шею.

– Что это было?! – выдохнула сквозь стиснутые зубы.

– Это цербер, – виновато пояснила Кшисика, сняла с крюка, вбитого в стену, баранью ногу и бросила монстру. – Тебе очень больно?

Цербер обиженно заскулил: его металлизированная шерсть не загорелась, но горящее масло, видимо, всё же обожгло толстую, точно у носорога, кожу. Йожа тихо выругалась. Только сейчас она заметила, что тварь прикована к стене толстой чугунной цепью.

Кшисика сняла с пояса сумочку, достала флакончик с водой и платок, протянула подруге:

– Надо стереть кислоту с шеи, там ожог. И… ну и кровь… Прости, я не думала…

Йожа намочила платок и ожесточённо принялась тереть след от кислоты. Она знала, что слюна цербера ядовита, но… Цербер? В Небесном граде? Да что там в Небесном граде! На Шестом острове?! И Кшисика, которая…

Рыжая глянула на монстра, всеми тремя пастями жадно обгрызающего баранью ногу, зажатую между толстых лап. Небольшой, не крупнее телёнка. Щенок? Голодный. Впрочем, адские твари всегда мучимо голодом, гласили древние книги.

– Дай, помогу, – Кшисика забрала платок и коснулась рукой ожога.

Вздрогнула: видимо, яд всё ещё действовал и уколол кислотой её пальцы. Прохладная целебная магия заструилась под кожей.

– Что здесь происходит? – упрямо повторила вопрос Йожа. – Зачем здесь цербер? Почему ты его кормишь? Почему он, дырка ему в паруса, на Шестом, а не, например, Тридцатом острове?! На нашем, а не на вашем? Если уж тебе соблаговолилось завести такого питомца.

– Я не могу рассказать…

– Замолчи!

Йожа снова закусила губу, а потом решительно отстранилась и отступила на шаг, упёрла в подругу разгневанный взгляд. Монстр хрустел костью, не обращая на девушек внимания.

– Цербер. Это же тот, который будет на Чёрном Жребии, верно? Он будет указывать на невест Смерти, да? И… и конечно выберет ту, что его кормила! Масло тебе вместо смолы, Кшися! Ты… ты…

Кшисика потупилась.

– Пойдём, – нерешительно потянула подругу за дверь. – Здесь нельзя повышать голос. Он этого не любит…

Щенок действительно заворчал, но не оторвал морд от лакомства. Его акульи зубки жадно ломали кость.

– Но ведь так нечестно! – прошептала Йожа, и голос её дрогнул. – Должна была быть жеребьёвка… она… Почему?

– Пойдём отсюда, пожалуйста! – взмолилась Кшися.

Церберёнок уже обгрыз всё мясо, разломал кость и сейчас все три морды дожёвывали угощение. В алых глазах полыхало пламя тартара. Йожа оглянулась, оценила обстановку и молча вышла. Кшисика поспешила за ней следом, закрыла дверь и замок.

– У тебя кровь, позволь мне…

– Нет.

Йожу трясло от злости.

– Послушай, это не мой выбор и не…

Серые глаза ошпарили Кшисю ядом похлеще церберовского. Дочь Тридцатого дома невольно притихла.

– Досточтимые завершили свои дела? Или уважаемому ещё подождать? – весело приветствовал их перевозчик, когда подруги вышли, наконец, в зал, показавшийся после сумрака коридора почти светлым.

– Уважаемому стоит решить, сколько плетей ему более по вкусу: пятьдесят или сто, – рявкнула Йожа.

– Ишь ты! – присвистнул наглец.

Но всё же поспешил откинуть трап. И потом не проронил ни слова, молча подал руку пыхтящей Кшисике, когда Йожа взбешённым драконом заскочила в микрос. Кшися не решилась отказаться. Лодочник потянул за носовое колесо, разворачивая кораблик, а потом обеими руками упёрся в корму и принялся толкать микрос к зияющему проёму в яркое, до боли в глазах, небо. Разбежался, в последний момент, когда ветер уже ударил в парус и корабль заскользил вниз по морю мятлика, запрыгнул, распахнул крылья лодки, крутанул кормило, уворачиваясь от скалы. Микрос вздрогнул всем деревянным телом и поплыл, кренясь к горе.

Йожа, вцепившаяся в борта, услышала, как позади испуганно вскрикнула Кшисика, но даже не обернулась к ней. Дочь игемона душил гнев, ей хотелось кричать, хотелось ударить в гонг, призвать на Облако все тридцать и шесть Великих домов и в присутствии вазилевса изобличить их в мошенничестве.

Жребий – фальшивка. Невесты определены заранее, и к ним уже приучают церберов-щенков. И, судя по тому, что Йожа не знает об этом ровно ничего, она не из тех, кто выбран заговорщиками. Зато из «тех» её младшая сестра – Аполинасия. Иначе какого сатира Кшисика кормит питомца именно на Шестом острове? Острове, принадлежащим семье игемона Диарсия.

Микрос выровнялся, поплыл, чуть покачиваясь, мимо домуса отца. Кшисика, бледная, испуганная, поднялась, неуклюже переступая через банки, прошла на нос, потянула Йожу за руку:

– Ты ранена. У тебя весь лиф в крови. Дай, я помогу…

– Нет.

Чёрная волна поднималась из сердца, пекла грудь, сжимала горло костлявой рукой. Кшисика знала! Кшисика знала, как подруга мечтает попасть на Отбор невест для экзарха Смерти. Чтобы увидеть нижний мир, чтобы сбежать с ненавистного Шестого острова, чтобы… нет, вот это Кшисе не известно. Этого не знает никто и не может знать.

– Йожа…

«Предательница!» – хотелось вопить обманутой.

– Йожа, – расстроенно пролепетала Кшисика, – я не могла отказать... Это благословение отца, понимаешь? Клянусь, я не рада этому. И отец не рад. Это не его решение. Ты же понимаешь: я не пройду отбор, я погибну. Они не хотят рисковать своими дочерями, поэтому выбрали тех, кого не жалко…

Голубовласка всхлипнула. Она старалась говорить как можно тише, чтобы кормчий не услышал, почти шептала на ухо подруге, привстав на цыпочки, благо полёт происходил плавно, микрос буквально парил над городом.

– Знаешь, как я плакала, когда мне сказали, что я… И мама плакала. И Ненехий, и Драмид, и… Йожа, понимаешь…

– Аполинасия тоже кормит цербера?

– Да, – смутилась Кшисика. – Я не знаю, почему… Игемон ведь мог бы освободить свою дочь… если бы хотел.

Йожа больно укусила себя за губу, но когда спросила, голос, пусть и охрипший от злости, звучал почти бесстрастно:

– Ты, Аполинасия, а кто остальные четверо?

– Я не знаю.

Дочь игемона обернулась, смерила подругу ледяным взглядом. Кшисика снова всхлипнула:

– Позволь, я залечу твою рану.

– Ты могла мне обо всём раньше рассказать!

– Я не могла! Я обещала...

– Ты знала, как для меня важно оказаться среди невест! Я верила, что всё решает жребий, что боги определяют тех, кто пойдёт на Отбор. А вы… вы…

– Ты сумасшедшая, – рассердилась Кшисика и сдвинула тонкие брови. – Йожа, ты думаешь, я туда хочу? Да я бы… я бы лучше дома осталась, ела бы медовые кольца, запивала бы яблочным соком! Я так плакала! Ведь знаю, что погибну. А потом подумала: зато ты будешь жива, выйдешь замуж, родишь детей и…

Сердилась Кшися неумело, неловко и виновато. Йожа стиснула зубы.

– …Йожа, пожалуйста, пойми…

– Кшис, – оборвала её дочь игемона, – не сейчас. Я очень зла. Да, я могу сделать вид, что всё хорошо, и улыбаться, но… Это была бы ложь. Дай мне время остыть. Я потом выслушаю твои оправдания.

Кшисика поникла, погрустнела. Села, поджала ноги под банку. Йожа стояла, держась за носовой парус, и смотрела, как приближается Причальная башня. Душу разъедала горечь. Сколько Небесные дома выдвинут девушек для отбора? Тридцать? Сорок? В каких-то домах наверняка нет ни одной девицы нужного возраста, а в каких-то их несколько. Юные девы в голубых одеждах – одинаковых хитонах из крашеного льна – предстанут перед василевсом, впервые в жизни увидев своего императора не из окон домусов, когда порфира полыхает фиолетовым пламенем, а венец слепит глаза так, что не заметно даже: Божественный блондин, брюнет или шатен? А, может, у него голубые кудри, как у Вардов? Или зелёные, как у Ангелов? Одним словом, девицы всё увидят своими глазами и будут потом пересказывать детям и детям детей. Все, кроме шестерых, на кого упадёт жребий богов. Те отправятся в Нижний мир невестами экзарха Смерти, Великого Дуки и Кесаря Поднебесной империи, Нижнего мира. На испытания. И лишь одна из них останется жить, но никогда не вернётся на Небо.

Никогда.

Девушки будут бледнеть и трепетать, ожидая своей участи, молясь богам, чтобы жребий их миновал, но… не зная, не догадываясь, что их отцы решили всё за богов. И Лучезарный, и Черновласый, и Несокрушимая, и прочие, прочие – их всех даже не попытаются спросить.

– Это нечестно, – прорычала Йожа, ветер сорвал с её уст злые слова и унёс в голубую высь, а затем швырнул в мягкие облака, ковром выстилающие небо под островами.

– Нечестно. Подло. Кощунственно, – упрямо повторила Йожа.

И поняла, что должна сделать.

Перевозчик, насвистывая, уже отцепил верёвки от крюков, и паруса пали белыми стягами. Размахнулся и бросил якорь, и тот обвил канатом медный кнехт. Перепрыгнул на причал, заставив пристань загудеть, подтянул лодочку и, развернув к причалу бортом, зафиксировал крюком корму. Спустил трап.

– Перистых облаков над головой, досточтимые.

Слова почтительные, наглый тон и дерзкий взгляд. Да тут не стража нужна и не темница, тут ангелами пахнет и ссылкой в Нижний мир!

– И тебе, уважаемый, плотного ветра, – шепнула Кшисика.

Йожа заставила себя улыбнуться и милостиво кивнуть. Уже спустившись на медный диск, она обняла подругу.

– Я больше не злюсь. Можешь исцелить мне рану, если желаешь. Я ужас как расстроена, но вечером загляну на Тридцатый остров, и мы поговорим по душам, пусть досточтимая Ёлика замешает муку и мёд. У твоей матери – небесные руки.

Кшисика просияла:

– Так будет лучше, правда. Ты станешь игемоницей, а дар… однажды дар откроется, вот увидишь! Наверняка всё дело в каком-нибудь проклятье и…

Улыбка примёрзла к губам Йожи. Кшися положила руку на рёбра подруги. Царапина, впрочем, была несущественной, и кровь уже почти перестала сочиться: костяной корсет сдержал силу удара.

– Ну, будет, всё уже хорошо, – Йожа отстранилась, боясь, что подруга услышит, как быстро стучит сердце. – Тебя дома ждут.

– А ты не хочешь…

– Нет, я обещала отцу вернуться к обеду. И так с тобой вот провозилась. Солнце уже высоко, того и гляди кожа загорит.

И, разрывая объятья, Йожа обернулась к парню и, взглянув на него нежно-нежно, взмахнула тёмно-рыжими ресницами.

– Микрос ведь больше не занят, уважаемый? Мы можем долететь до домуса игемона?

Тот кивнул в сторону десятка микросов, покачивающихся на привязи.

– Я устал, досточтимая. Думаю…

Йожа подошла к нему, пронзительно и долго посмотрела в ореховые глаза:

– Фоллис. Я дам тебе фоллис. Вот такая у меня прихоть. Ты очень искусно ведёшь микрос.

Тот прищурился подозрительно, задержал взгляд на её глазах, широко ухмыльнулся и сбросил трап:

– Два фоллиса, и домчим чайкой быстрокрылой, досточтимая.

– Каков наглец! – возмутился рулевой соседнего микроса. – Один, один фоллис, досточтимая…

– Ну ты тоже-то не акулься, – возмутился его сосед. – Ишь, чё захотел. Бронзу ему подавай! Досточтимая, я готов доставить за тридцать медных нуммиев…

– Двадцать пять, – выкрикнул кто-то.

И перевозчики, короткобрадые, в стёганных ситцевых жилетах, в шерстяных штанах, перевязанных лентами на лодыжках, принялись ожесточённо спорить, сбивая цену. Когда прозвучала нижайшая из возможных – десять нуммиев – мужчины спохватились и принялись расхваливать свои микросы.

Всё это время Йожа не отводила пристального взгляда от безбородого лица нахала. Не женат, детей нет, иначе бы тоже носил бороду. В левом ухе мерцает колечко серьги. Значит, сирота? Поэтому такой наглый?

– Слышишь, как много желающих? – вкрадчиво спросила его.

– И вы можете одарить своим благословением любого из них, досточтимая, – равнодушно возразил тот. – А я устал и есть хочу.

– Солнце только поднялось, а ты уже устал?

Парень глянул наверх, прищурив левый глаз. Сморщил нос:

– Да ладно? А мне-то казалось, Лучезарный уже гонит свою колесницу в пучины.

– Паруса ставил день назад, – вопил кто-то надсадно. – Вон какие крепкие паруса!

– Прямоугольные. Черепахой поползёте. А у меня косые…

– Хорошо, – сдалась Йожа. – Два фоллиса, если мы отправимся прямо сейчас.

Перевозчики разом смолкли и в изумлении уставились на неё. Наглец принялся молча раскладывать трап. Йожа ещё раз обняла подругу.

– Ждите меня вечером, – шепнула и взбежала по трапу в микрос.

Оставленная лодочникам на растерзание, Кшисика глянула с упрёком: она всегда терялась, не зная, как отказать просящим, но сейчас Йоже было не до затруднений подруги. Паруса вновь скользнули по мачтам, и вновь распахнулись веерные крылья. Лодочник потянул кормило, выворачивая микрос на ветер.

ПРИМЕЧАНИЯ

Цербер – трёхголовый гигантский пёс, стерегущий вход в Тартар, его когти и зубы ядовиты, а тело укрыто металлизированной шерстью

Божественный – титул василевса (императора)

Лучезарный, Черновласый, Несокрушимая – эпитеты богов

кнехт – столбик на причале, к которому швартуются лодки

фоллис – бронзовая монета, достоинством в сорок нуммиев

ангел – что-то вроде полиции или фсб. Ангел с большой буквы – династия игемонов Девятого острова

Глава 4. Не Ангел

– Ты давно работаешь на моего отца? – спросила патрицианка, садясь поближе к корме, складывая руки на коленях и словно ненароком приняв изящную позу (чуть выгнуться, чуть откинуть голову назад, одновременно немного наклоняясь вперёд).

Ветер давно растрепал её волосы, и Йожа воспользовалась этим обстоятельством, чтобы поднять руки, оттопырив бледно-розовые, словно лепестки пиона, локотки. Вынула заколки из непослушных прядей, закусила их, сжав губками, и принялась скручивать волосы на затылке. Она понимала, как соблазнительно сейчас выглядит, знала, что широкие короткие рукава, задранные кверху, обнажили гладкие подмышки.

Пусть смущается. Пусть краснеет и бледнеет. Этот плебей не должен дерзнуть сейчас отказать патрицианке. Не сейчас.

Однако странный перевозчик не краснел и не бледнел.

– Игемону Диарсию? – переспросил весело. – Не. Только сегодня. Вчера мой микрос летал над Девятым островом.

Йожа заколола волосы, опустила руки и внимательно глянула на кормчего. Над Девятым? Он что… из Ангелов? Она попыталась вспомнить, есть ли в Доме Ангелов девицы, подходящие по возрасту в невесты, но Девятый летел слишком далеко от Шестого, да и информацией о своих женщинах воинственные Ангелы делиться не любили.

«Высок. Широкоплеч. Узкобёдр. Хорош собой», – холодно оценила дочь игемона. К тому же очень… дерзок. Может ли быть так, что перед ней – не плебей? Например, спафарий? А то и… нет. Нет, вряд ли таинственный лодочник родом из Ангелов, даже младших. Во-первых, воинский дом Небесного града зеленовлас. Во-вторых… Йожа видела безжалостных Ангелов: сухие, холодные, как мраморные статуи, молчаливые, собранные и сжатые пружиной. Этот не похож на них ничем. Слишком болтливый, чересчур легкомысленный.

– Мне нужно по пути залететь в мясную лавку. И… на твоём микросе есть зонт?

Солнце уже пекло, и Йожа чувствовала, как немилосердные лучи обжигают нежную кожу. А у девушки ни шляпки с собой, ни накидки, ни зонтика: всё это было бы до крайности неудобно на Краю, где ветер дул со всех сторон, в том числе и снизу. Если бы всё прошло, как было запланировано, Йожа вернулась бы домой до начала полуденного жара.

– Зонта нет, но если досточтимая не побрезгует моим петасом…

Досточтимая брезговала. Но выхода у неё не было. Не найдя слов для благодарности, Йожа молча протянула руку, однако наглец просто бросил ей соломенную шляпу. Не успев подумать, как будет выглядеть в глазах плебея, патрицианка ловко поймала петас в воздухе: занятия гимнастикой дали о себе знать. И тут же вспыхнула от гнева, метнула яростный взгляд на кормчего. Тот ухмылялся во всю ширь и выразил одобрение жестом, сомкнув большой и указательный пальцы и растопырив остальные.

Злая, как носорог, Йожа водрузила шляпу на голову, подвязала ленты под подбородком. Тень от широких полей упала на глаза. Кормчий потянул за верёвку, убирая паруса, но не складывая крыльев, повернул руль, и микрос плавно опустился на плоскую крышу одного из домов Шестого города.

– Как зовут уважаемого? – вежливо поинтересовалась Йожа.

– Оморфус, недостойный слуга досточтимой.

«Красавец». Ну всё понятно, парню с таким именем даже неправильно было бы не иметь самомнения. Девушка едва удержала язвительную улыбку.

– Спустись и набери пол таланта мяса. Хрящей, костей и жил.

И она бросила в его сторону кошелёк, стараясь не слишком метко целиться. Оморфус подпрыгнул и ловко перехватил, едва не упав за борт. Сообразил, что это была отместка, сдвинул широкие брови, но тут же снова весело улыбнулся и прыгнул на свинцовую крышу. Видно, у мясника дела шли в гору, даже на оцинковку выручки хватило.

– Эй, – попеняла себе Йожа, когда парень скрылся, – ты не должна с ним ссориться! Этот человек тебе нужен.

У неё была привычка разговаривать самой с собой. Девушку чуть потряхивало от волнения: то, что она задумала, было не просто дерзко, это было самоубийственно.

– А у меня есть выход? – спросила она себя сумрачно, взявшись за мачту. – Какой смысл бояться неизбежного?

Выход был. Кшисика, конечно, права: остаться на острове, выйти замуж, возглавить Шестой Дом или… уступить первородство младшему брату. Адрианис – одарённый, пусть и слабо, но всё лучше, чем ничего. К тому же и отец, и мачеха – оба ждали от Йожи именно этого. И, может быть, тогда на её блюдо одиночества упадут крохи их любви?

– В тартар их любовь! – прошипела Йожа.

Ей хотелось вылезти из микроса и прогуляться до мачты домуса и обратно, чтобы размять ноги. Паруса всех домов вокруг были подняты, и мачты, вмурованные в башни по центру крыш, чуть поскрипывали. Шестой город летел к Тартару на всех парусах, а потому времени думать и колебаться не было.

– Куда дальше, досточтимая? – из люка вынырнул Оморфус, брезгливо тащивший на вытянутой руке кровоточащий мешок.

Он забросил его через борт ближе к носу, запрыгнул следом и прошёл на корму, перехватившись за мачту и чуть задев пальцы Йожи.

– Мне нужно вернуться в пещеру, – удержавшись от гримаски, мило прощебетала девушка. – Я там оставила сумочку.

Кормчий наклонил голову и прищурился:

– В пещеру? А у досточтимой есть знак, подтверждающий доступ?

– Какой знак? – удивилась та. – Я просто забыла там сумочку. К тому же я ведь уже была там с досточтимой Кшисикой. Давай поживее, а то меня игемон ждёт.

Оморфус сел на банку кормы, демонстративно вытянул ноги и скрестил их в лодыжках.

– Досточтимая напрасно потратила свой фоллис, – заметил насмешливо. – Без знака убогий слуга досточтимой даже на стадию не приблизится к пещере.

Ей захотелось наорать на него, швырнуть с Края прямо в море Скорби или земли Ужаса, но Йожа надела на лицо нежность, подхватила пальчиками юбку и переступила пару банок, подбираясь к нахалу.

– Там, в сумочке, было нечто важное, – самым ласковым тоном сообщила она. – Я ненадолго, никто не узнает, клянусь. Хочешь, я прибавлю ещё фоллис к тем двум, что пообещала тебе?

– Нет. Не хочу.

Желание ударить его по уху стало навязчивым. Йожа присела на банку напротив, наклонилась, будто невзначай положила руку на колено плебея.

– А что уважаемый хочет? – спросила невинно.

Карие глаза блеснули.

– Поцелуй, – бесстыже заявил Оморфус.

Йожа задохнулась от ярости. Стиснула кулаки. Да как он… как он вообще вообразил такую дерзость?! Да он… он кем себя возомнил?!

– Ну нет так нет. Как досточтимая и просила, убогий слуга доставит госпожу в домус игемона.

Парень шагнул мимо, выпростал верёвки из крюков, и ветер вновь ударил в паруса. Микрос легко соскользнул со свинцовой черепицы. Йожа в отчаянии оглянулась. Вот он, домус отца – она и литанию прочитать не успеет, как окажется на родной позолоченной крыше.

– Хорошо, я согласна! – крикнула зло.

И застыла, потрясённая собственными словами. Кормчий закрепил верёвки, вернулся, плавно потянул штурвал влево, и микрос, едва не задев парус игемонского домуса, взял курс на пещеру. «Клянусь, я найду причину натравить на тебя ангелов, – думала Йожа, с ненавистью разглядывая свои ногти. – Тебя скинут в Нижний мир, прямо в пасти циклопов! Или… или… в озеро Гнева! Туда, в неугасающее пламя!».

Она осторожно покосилась в лицо негодяя и увидела, что тот улыбается.

«Пусть проказа сожрёт твои глаза и нос! Пусть ехидна укусит тебя за пятку! Пусть… пусть… пусть чайка нагадит на твою голову!».

Йожа, когда мила

ПРИМЕЧАНИЯ

спафарий — в чём-то аналог словам офицер, подразумевает некое благородное происхождение

петас — широкополая соломенная шляпа

Оморфус — переводится как красавец

талант — в данном случае это мера веса, примерно 30 кг

тартар — ад в данном случае

литания — молитва

ангел — двойной смысл: с заглавной буквы — родовое имя (как и Варды, как и Исаврии и т.п.), с малой — блюстители порядка, что-то вроде стражи или полиции, как правило ангелами служили мужчины из рода Ангелов.

Глава 5. Мышенька

Пещера встретила их полумраком и прохладой. Йожа сбежала по трапу вниз. Оглянулась:

– Ты знаешь, кто спрятан здесь? – поколебавшись, уточнила она. – Впрочем, неважно. Донеси мясо до дверей.

– А что я получу взамен? – снагличал Оморфус.

– По шее, – не выдержала девушка и закусила губу.

Тот расхохотался. Кажется, её затруднения и прорывающийся наружу гнев лишь смешили парня.

– Плату вперёд, – потребовал кормчий. – И монеты, и поцелуй. По шее, так и быть, оставьте при себе, досточтимая.

«Он понимает, что я сейчас беззащитна перед ним». Йожа почувствовала отвращение. Молча вынула из кошелька два фоллиса. Заставила себя не швырнуть их в лицо негодяю или на пол, чтобы поднимал, а вложить в горячую ладонь. «Он мне нужен. Рассердится – бросит здесь. Конечно, это ненадолго – или Кшисика, или Аполинасия непременно вновь прилетят кормить монстра, но тогда всё откроется».

Оморфус не был особо высок ростом, Йожа видела мужчин и покрупнее, но всё же его губы были выше её глаз. Девушка потянулась и поцеловала плебея в щёку, чуть колючую из-за щетины, уже начавшей отрастать.

– Это у досточтимой называется поцелуем? – удивился лодочник.

– Каким именно будет поцелуй, мы не обговаривали, – холодно процедила Йожа. – Запомни, уважаемый, Ираклиды всегда держат своё слово.

И, размахнувшись, изо всей силы ударила его по шее. Раньше, чем поняла, что сделала, сердце вспыхнуло злорадным удовольствием: она терпела наглость плебея слишком долго.

Ничего. Пешком дойдёт.

Внезапно крепкие руки обхватили её спину, Оморфус вжал девушку в себя, перехватил правой рукой затылок и поцеловал по-настоящему, не позволяя вырваться. Губы у него оказались горячими. Йожа задохнулась, вцепилась в мужские плечи, попыталась пнуть его ногу, но это было бесполезно.

– М-м… мёд и молоко, – прошептал подлец, наконец оторвавшись от неё.

И отпустил.

– Вот теперь мы в расчёте, – заявил хладнокровно.

Подхватил мешок, пачкая блузу и жилет кровью, и зашагал к дверям. Йожа вытерла рот, вытащила платочек из сумочки, вытерла ещё раз, сморщилась. Гадость, гадость, гадость! Какой позор! Отец бы приковал мерзавца к скале и оставил орлам на съедение, но…

… никто не должен об этом узнать!

Пришлось смириться и догонять. В конце концов, она и правда обещала поцелуй.

Мешок Оморфус сбросил перед самими дверями. Обернулся к спутнице.

– Они крепкие, – заметил весело, – а мои плечи мне дороги, потому цена, чтобы выбить дверь, будет ещё выше. И не в монетах.

– Тебе женщины не дают желаемое, поэтому ты выбрал путь шантажа, неуважаемый? – ехидно поинтересовалась Йожа.

– Может быть, и так, досточтимая. А может быть, я жажду увидеть предел, до которого способна дойти женщина, одержимая любопытством.

– Сожалею, но ничем не могу вам помочь.

Йожа насмешливо глянула на него, вынула из кармашка ключ, украденный у Кшисики во время объятий, и открыла замок. Оморфус присвистнул:

– Однако.

Она смерила его надменным, торжествующим взглядом.

– Занеси мясо внутрь.

Лодочник поднял руки ладонями вперёд:

– Мой разум ещё при мне.

– Тогда жди, – бросила Йожа презрительно.

Приотворила дверь и протащила мешок внутрь. На несколько мгновений закрыла глаза, давая им возможность привыкнуть к темноте.

– А кто у нас тут маленький? Кто кушать хочет? Где моя… мышенька?

Темнота зашумела, забряцала металлом, настороженно принюхиваясь. Фыркнула. Тоненько чихнула. «Это всего лишь щенок, маленький и глупый, до смерти напуганный, – напомнила себе Йожа. – Всего лишь щенок, хоть и цербер». Распахнула веки и увидела шагах в двадцати красные круги горящих глаз. Цербер жадно и шумно втягивал воздух всеми шестью ноздрями, но подойти, видимо, опасался, памятуя об ожоге пылающим керосином.

Йожа вынула из мешка кусок мяса, не глядя, бросила в чудовище. Алые глаза расплылись в зигзаге, и тут же раздался хруст костей. Одна из голов вцепилась в бедро ягнёнка (это было, кажется, бедро), две других попытались вырвать мясо из её пасти.

– Мышенька хочет кушать, – сюсюкала Йожа нежно. – Бросили маленькую Мышеньку одну, да ещё и в темноте.

И кинула второй кусок. Клацнули зубы, правая и левая головы ухватили кость.

– У меня ещё есть, Мышенька, не обижай сестрёнку.

Третий кусок – шея – полетел в чудовище. Все три головы оказались занятыми и довольно заурчали.

– Вот так, вот так, кушай, Мышенька, – ворковала Йожа.

Она не знала, цербер – кобель или сука, в темноте половых органов видно не было. Если, конечно, церберы были двуполы так же, как их одноголовые собратья. Но сейчас этот вопрос девушку не волновал. Её руки тряслись, сердце стискивали когти ужаса, однако Йожа заставила себя сделать шаг. «Это всего лишь собака, как те, что живут в домусе отца, – убеждала она себя. – Просто у неё три головы и рост ужасающий. И всё же это обычная собака».

– Злые людишки морят Мышеньку голодом. Ай, какие злые, нехорошие людишки. И побегать не дают маленькой. Бедная, маленькая Мышенька… Да ещё и цепь такую тяжёлую повесили!

Она шагнула снова, и цербер насторожился. Три пары ушей поднялись, три пары глаз уставились на человека. Йожа кинула ещё кусок. А затем ещё и ещё. Присела на корточки и протянула руку. Медленно, очень медленно. Не напугать.

– Это не оружие, – сообщила ласково. – Иди сюда, маленькая! Кто у нас хорошая девочка?

Почему-то думать, что перед ней – девочка, а не мальчик, было менее страшно. Цербер проглотил очередную подачку и потянулся к Йоже носами. Та достала новую кость и сунула вперёд, придерживая пальцами за самый краешек. Она всё продолжала говорить и говорить, одно и то же ласковым, спокойным голосом. Так, будто знала церберёнка с момента его рождения, так, словно они были друзьями.

Левая голова монстра схватила и выдернула кусок бараньей ноги, правая оскалилась. Средняя, тоже оскалилась, но, тихо рыча, потянула нос (и пасть) к руке Йожи. Девушке захотелось заорать, броситься назад, в спасительную незакрытую дверь, но она заставила себя удержать руку на месте неподвижной.

– Ты ж моя хорошая. Ты моя лапушка, – почти мурлыкала Йожа и сжала нижнюю губу зубами, чтобы не завопить, когда ледяной нос коснулся пальцев.

Цербер глубоко вдохнул её запах, задышал часто и шумно. Фыркнул, отпрянул всеми тремя головами и снова зарычал.

– А голосок какой! Ну прелесть ведь, а не голосок!

Йожа засунула руку в мешок, нашарила что-то мокрое, скользкое, холодное, протянула монстру и вздрогнула, когда зубы хряпнули совсем рядом. Невольно всё же шарахнулась прочь и упала на попу. Замерла. Откуда позади взялась стена?

– Ты совсем безмозглая, – тихо заметила «стена». – Высыпай из мешка всё, что там есть.

Дочь игемона даже не обиделась: страх сковал все эмоции. Молча подчинилась. Кровь из перевёрнутого мешка брызнула на платье. Цербер вновь приблизился.

– Мышенька, – пролепетала Йожа холодеющими губами. – Ой, какая умница! Посмотри, сколько всего вкусного.

– Уходи, – тихо приказал Оморфус.

Девушка отползла к двери прямо так, спиной назад, попой на камне. Цербер зачавкал, захрустел косточками. Лодочник медленно отступил следом за дочерью игемона. Оказавшись в коридоре, плотно прикрыл дверь.

– Ключ, – приказал жёстким тоном, не терпящим возражений.

Стуча зубами, Йожа молча протянула ему ключ. От пережитого всплеска эмоций у неё не было сил ни возражать, ни обдумывать слова парня. Оморфус повернул ключ в замке и сунул в карман. Обернулся к девушке. Лицо его было бледно, виски блестели от пота. Лодочник протянул ей руку, и Йожа, не возражая, вложила ладонь в его ладонь. Поднялась. Пошатнулась. Он поддержал. Придерживая за локоть, молча довёл до микроса. Девушка взошла по трапу, села и закрыла лицо руками.

Как жутко!

– Неужели я настолько трусиха? – в тихом отчаянии прошептала она.

– Нет, – хмыкнул перевозчик, расправляя паруса, – первая встреча с адскими тварями всегда запоминается надолго. Мужества у тебя, о дочь Диарсия, даже с избытком. А вот с мозгами напряг.

Он развернул лодку, вытолкал её наружу, запрыгнул, и они вновь поплыли по воздуху. Солнце. Небо. Ветер. Йожа даже не догадывалась, как их любит!

– Так зачем ты полезла к тёмной скотине? – поинтересовался Оморфус после некоторого молчания.

Но Йожа уже пришла в себя. Сузила глаза, окинула плебея насмешливым взглядом:

– Собачек люблю.

Подставила лицо ветру, закрыла глаза, жадно вдыхая. И всё же она это сделала! Она сделала это вопреки всему. Мечта стала на шаг ближе. Несбыточная. Безумная. Прекрасная. Божественная.

Глава 6. В Фарфоровой комнате

Когда ми́крос приземлился на до́мус игемона, к борту подошёл один из спафа́риев отца.

– Ваше имя, звание, цель визита, – сухо и привычно запросил он.

Синие перья цапли танцевали на его высоком кивере. На синем мундире поблёскивали серебряные пуговицы. Руки в белых тканевых перчатках не держали оружия. Зачем? Оружие держали шестеро его подчинённых, их винтовки узкими дулами смотрели Оморфусу прямо в лоб. На мгновенье у Йожи возникло искушение промолчать, но она вздохнула, встала и подошла к лодочнику:

– Всё в порядке, Прохо́рус, этот юноша просто доставил меня домой.

Почувствовав волосинку на губах, сняла её. Спафа́рий в недоумении уставился в лицо девушки, а потом его карие глаза округлились. Прохо́рус сглотнул – это было видно по дёрнувшемуся вверх-вниз массивному кадыку.

– Моя госпожа… этот… этот… он… касался вас?

Йожа захлопала глазами, проследила за взглядом спафария и чуть не взвыла: рука была испачкана кровью. Ох, лучезарные боги! Надо было залететь сначала в термы и привести себя хоть в какой-то порядок! Она ярко представила, как сейчас выглядит: с кровью (в том числе на лице), в разодранном платье, с пятном ожога на шее и искусанной губой, растрёпанная и грязная. Захотелось заорать, надавать себе по щекам за безмозглость (и пережитый стресс её никак не оправдывал), но Йожа заставила лицо принять безмятежное выражение, а губы – мило улыбнуться.

– Всё хорошо, досточтимый Прохорус, я просто упала, а этот юноша милосердно подобрал меня и доставил домой. Ничего страшного.

Обернулась к застывшему позади лодочнику и милостиво кивнула ему:

– Дом Ираклидов благодарит вас, уважаемый. Вы можете отправляться на волю ветра.

Тот не стал возражать, убрал трап, развернул парус и взмахнул крыльями микроса. Йожа проводила задумчивым взглядом улетающий корабль.

Впереди её ждали неприятности.

Они начались сразу же после того, как Йожа посетила купальню, служанка умастила тело и волосы госпожи целебными маслами, и патрицианка, уютно устроившись в мягких подушках низенького креслица, закутанная в пушистые полотенца, наслаждалась пряным вкусом тминного напитка, щедро сдобренного льдом. Узорчатые двери приоткрылись, в арчатый зал, освещённый разноцветными стеклянными лампадами, скользнула Аполинасия:

– Как ты? – спросила и захлопала густыми тёмными ресницами. – Мы с ума сходили от тревоги.

И сочувственно уставилась на старшую сестру.

Аполинасии было всего девятнадцать, она только начала расцветать, хотя Йоже казалось – расцветать Лисия начала ещё до рождения. Белокурая, волосы, точно светлые шёлковые нити, сероглазая, нежная белая кожа никогда не краснела, не страдала от прыщей или подростковых угрей. Нежные губы. Жемчужные зубки. Муаровое с кружевом сливочное платье подчёркивало идеальную фигуру: не худую и не полную, не низкую и не высокую, с грудью и бёдрами совершенных пропорций.

К Аполинасии сватались лучшие люди Небесного града. И наверное, не было ни одного мужчины в мире, кто, заслышав хрустальный голосок второй дочери игемона, заглянув в тёплые глаза с тёмным ободком радужки, не сложили бы сердце к её ногам тотчас. От любовного терзания большинство небесноградцев спасало лишь неведение: послушная Аполинасия редко покидала гинекею, а покидая, накрывала лицо кружевной вуалью.

– С чего бы? – холодно буркнула Йожа.

– Тебе не хочется об этом говорить? О, я тебя понимаю, дорогая. Это ужасно, так ужасно то, что с тобой произошло! Я считаю, что даже недостойная женщина не заслуживает позора и насилия. Даже если она спровоцировала его сама своим поведением и беспечностью…

Йожа выразительно подняла брови. Аполинасия запнулась. Опустила ресницы.

– Я, конечно, не про тебя, дорогая, а в общем…

Ну, понятно. Явилась, чтобы удостовериться в падении.

– Ты зачем пришла? – сухо уточнила старшая сестра.

– Ах! Что это я заболталась совсем! Тебя отец ожидает. В фарфоровой комнате. С матушкой. Кажется, он огорчён. Очень. Но помни: я на твоей стороне. Что бы с тобой ни случилось, ты – моя сестра и…

– Сделай одолжение, сестра, заткнись и свали отсюда куда-нибудь.

Розовые губки Аполинасии дрогнули от обиды, но вторая дочь игемона снова мило улыбнулась:

– Конечно, я понимаю, дорогая, тебе сейчас не до меня. Это такой ужас! Как тебе сейчас должно быть плохо! Я просто пришла передать просьбу отца. И я, конечно, умоляла папу быть снисходительным, но всё же тебе стоит поторопиться, ты же знаешь: игемон не любит ждать и…

– О, моя добрейшая сестрица, низкий тебе поклон за то, что заступилась за меня перед моим отцом, – процедила Йожа издевательски.

– Не стоит, – нежно пропела Аполинасия. – Я это сделала от чистого сердца и потому…

– Я сейчас тебя ударю. Или швырну чем-нибудь и разобью твоё фарфоровое личико. Ты уже придумала, как будешь маскировать синяк под глазом?

Сестра испугалась. Молча выскользнула за дверь

Служанка обтёрла тело, снимая излишек масла, помогла одеться и собрать волосы. Йожа выбрала тёмно-вишнёвое платье с кружевными короткими рукавами, шёлковым лифом, так же отороченным кружевом. Обула ноги в мягкие цангионы и поспешила выйти из мраморной купальни в колоннаду второго этажа, опоясывающую внутренний двор. Сердце грызла тревога, перерастающая в страх: отца Йожа боялась, пожалуй, посильнее, чем цербера, а слова Аполинасии свидетельствовали ярче яркого: игемон в гневе.

Тоска примешивалась к страху, как липкий мёд – к тминному напитку.

Фарфоровой комната называлась из-за фарфоровых панно, на которых яркими чистыми красками были изображены различные корабли от дромонов до микросов, от галер до лёгких крылатых парусников. Пол был мозаичным и тоже казался фарфоровым: в голубых, белых, синих волнах играли различные морские твари. Фарфоровыми были и камин, и столики, и полулежанки. За узкими окнами уже сгущался вечер.

Отец восседал на малахитово-зелёной полулежанке с закручивающимися белыми подлокотниками. Его синий бархатный талар красивыми складками ниспадал на пол. Из-под синей шёлковой туники выглядывали чуть загнутые носы бархатных цангионов. Сияние свечей играло на золотой вышивке, заставляя одежды полыхать огнями заката на синем небе. Главы Великих домов обязаны были носить старинные наряды, но Диарсий предпочитал церемониальную одежду домашней даже в домусе и оттого казался каким-то божеством. Сильные руки лежали на подлокотниках, пальцы с ровными ногтями походили на мраморный декор, а не на часть живого человека.

Однако Йожу больше притягивали глаза отца: серые, словно камень, и не драгоценный, как у его второй дочери, а обычный, тот, из которого выросли скалы. Холодные, как у змеи. Равнодушные. Потемневшие от сдерживаемого гнева.

Слева от отца сидела мачеха, но Йожа даже не посмотрела на неё: присутствие Ириады было раздражающе-привычно – игемон придерживался правила разговаривать с детьми только в присутствии жены.

– Попутного ветра твоему кораблю, дочь, – произнёс отец официальное приветствие. – Спафарий Прохорус поведал нам, в каком состоянии ты прибыла на крышу. Я жду объяснений.

– Я просто упала, – с вызовом повторила Йожа дурацкую версию.

Надо было придумать что-то получше, но после того, как она выдала именно эту причину спафарию отца, менять показания не стоило. Под ложечкой засосало.

– Где? Откуда? Есть ли у тебя свидетели?

Его голос мерно падал каждой фразой. Не голос, а водяные часы.

– Высокочтимый, – мягко заметила игемоница, – да не станет твоя беседа с дочерью допросом преступника.

– Чтобы беседа не превращалась в допрос, дочь не должна быть преступницей, – отрезал игемон. – Я жду твоих ответов, Йожа. Твоих честных ответов.

Мачеха сложила длинные пальцы и прижалась к их кончикам губам. Задумчиво и чуть брезгливо посмотрела на виновницу тревог. Игемоница была красива, очень красива, почти как её старшая дочь, но не мила, а полна царственного достоинства. Йожу передёрнуло от нарастающей злости.

– Я хотела посмотреть, действительно ли солнце поднимается из золотых ворот на рассвете. Наняла микрос, и уважаемый Оморфус доставил меня к Краю. Увы, отец, как ни всматривалась я в рассветную сторону, никаких ворот видно не было. Тогда я наклонилась ниже и упала.

Игемоница глянула пронзительно, а потом закрыла глаза, гася эмоции. Игемон сдвинул брови:

– Иными словами, это случилось на рассвете? Но в домус ты вернулась после полудня. Где ты провела эти шесть с половиной часов?

«То есть, сочувствие и ужас от падения дочери с борта отменяются?» – сумрачно и зло подумала Йожа и дерзко ответила:

– Я плакала.

В сердце всё буквально кричало: «Мне плохо! Ну, посмотри же на меня как на дочь! Разве ты не видишь, что мне нужна твоя любовь?» И как всегда в таких случаях, Йожу захлёстнул шквал злобы и сарказма.

– Что?

– Плакала. Стенала, ломая руки и воздевая их к небесам, а уважаемый Оморфус меня утешал как мог.

Тёмные брови отца сошлись на переносице:

– Он тебя коснулся?

Йожа вспомнила насильно сорванный с её губ поцелуй, почувствовала, что начинает краснеть, но лишь вскинула голову:

– Нет. Твоя дочь осталась чиста и невинна, как кампаг с шипами внутрь в лавке неумелого сапожника, игемон.

– Кто-либо из других мужчин? – продолжал допытываться отец.

– Нет. Кто бы дерзнул покуситься на имущество игемона?

Его взглядом можно было бы гнуть подковы, но дочь выдержала. Мачеха отняла пальцы от глаз и остро глянула на падчерицу:

– Не дерзи, Йожа. Игемон незаслуженно добр к тебе, однако это не значит, что ты можешь проявлять непочтительность.

– О, куда мне до вашей почтительности, – с горечью ответила та. – Я ведь всего лишь дочь, я и вижу-то игемона лишь по божественным дням декады. Любой мужчина между дочерью и той, что согревает его постель ночами, выберет не-дочь.

– Йожа, – предостерегающе бросил игемон.

Девушка невинно захлопала ресницами:

– Разве я солгала? О, я имела в виду совсем не то, что досточтимая научилась вылизывать и следы цангионов своего супруга так усердно, что отец и мысли не допускает поговорить с дочерью наедине, без присутствия той, что заменила в его сердце первую жену. Нет-нет, я вовсе не про это. Я лишь выразить свою дочернюю почтительность и преданность.

Игемоница обернулась к мужу, коснулась края широкого рукава мужа:

– Да не прогневают высокочтимого игемона неразумные слова дочери …

– Ступай к себе, Йожа, – процедил тот. – Архиатр проверит твои слова, перевозчика Оморфуса допросят, но даже если всё подтвердится, тебе запрещено выходить за пределы гинекеи.

– Я там состарюсь и умру, – насмешливо ответила дочь.

– Нет. Игемон Первого острова сватался к тебе, – возразил высокочтимый Диарсий. – Я принял решение дать ему согласие. Ваш союз будет заключён на следующий же день после Чёрного Жребия. Вот тогда и выйдешь. А дальше как супруг решит.

Йожа вспомнила высокочтимого Фелекта, всегда напоминавшего ей грифа: лысая голова на длинной, изогнутой под почти прямым углом шее с шишковатым кадыком. Сухие, острые губы. Мёртвый взгляд светлых глаз. И небольшие круглые уши, торчащие откуда-то из-за острых скул.

Что?!

Ей захотелось завопить, завизжать и что-нибудь разбить. Или упасть в ноги отца и омыть их слезами. Нет! Нет, только не пятой женой логофета василевса! Да, Фелект – правая рука Божественного, да, выше него в Небесном городе один лишь…

– Но он же похоронил четырёх жён! Отец, у него сыновья твоего возраста или старше! – крикнула Йожа в отчаянии.

– Замолчи и оставь нас, – велел игемон равнодушно.

– За что ты меня так не любишь? Ты же вроде как любил мою мать? Ты думаешь, она бы это одобрила? Хочешь, я попрошу у твоей женщины прощения? Если тебе…

– Нет.

Игемон поднялся, расправил складки одежд и отошёл к окну.

– Я сказал тебе выйти и вернуться в гинекею, – напомнил он холодно. – Ириада, я бы хотел, чтобы ты присутствовала на осмотре архиатра. Если моя дочь больше не является честной девицей, я должен об этом узнать.

Самое ужасное, что он не наказывал, не пытался унизить – в голосе отца не было даже гнева, лишь лёгкая досада. У Йожи запылали уши. Она попятилась, с болью глядя на игемона. Мачеха будет присутствовать на осмотре? Лучше умереть, чем пережить подобное унижение!

– Может быть, мою девственную плеву осмотрит сама игемоница? – прошипела Йожа, дрожа от гнева и боли. – Мне так жаль, отец… мне так жаль, что мама этого не видит. Что она не видит, как ты обращаешься со своей старшей дочерью!

Она прохрипела это, давясь беззвучными слезами без слёз. Игемон вдруг обернулся и холодно глянул на Йожу:

– Своей ли?

Игемон Диарсий

ПРИМЕЧАНИЯ

талар — длинная одежда, похожая на халат без рукавов, с прорезями для рук

полулежанка — что-то вроде каменной скамьи с подлокотниками. Как правило, её покрывали подушками

архиатр — главный врач, в данном случае — домашний

логофет — высшая должность чиновника

Глава 7. Кто ты, юноша?

– Высокочтимый муж мой… – начала было игемоница, но Диарсий поднял руку, и та замолчала.

Игемон смотрел на дочь, красную, растрёпанную, сверкающую глазами, точно лисица, в чью нору сунулась собака.

Как же он любил её мать!

Сходил с ума, терпел насмешки, заваливал подарками: самыми яркими и дорогими тканями, самыми вкусными сладостями, самыми старинными винами из Нижнего мира. Сероглазая Нимфадора лишь смеялась в ответ вместе с подружками.

– Ты бы не швырялся фоллисами, малыш, а то вдруг Шестой дом разорится из-за тебя.

Братья тоже пытались остановить Диарсия, но тот ежедневно летал на Девятый остров, словно был спафарием Ангелов.

– Если уж тебе так глянулась эта высокомерная старая дева, просто заплати её отцу, – посоветовал Олимпик, следующий по старшинству из семерых братьев.

И получил в нос.

Однажды Диарсий, слоняющийся вокруг домуса любимой в надежде увидеть насмешливые глаза, каштановые блестящие локоны, различить сквозь свист ветра волнующе хрипловатый голос, услышал пронзительный крик. Забыв обо всём, он ворвался в гинекею как раз вовремя: перехватил руку пьяного, заслонил собой девушку, вжавшуюся в стену, и получил кулаком в печень. Крякнул, согнувшись пополам, но почти тотчас очнулся, заломил старику руку за спину и повалил на потрескавшийся пол.

– Не бей его, – прохрипела Нимфадора. – Идём.

На её разбитых губах пузырилась кровь. Диарсий отпустил старика, подошёл и подхватил любимую на руки.

– Потаскуха! – крикнул им вслед тот, кого сын игемона чаял видеть тестем.

Тонкие кисти обвили шею, нежная щека прижалась к его щеке, и Диарсий почувствовал влагу на своей коже: неукротимая Нимфадора плакала.

– Увези меня, – шептала она. – Увези из этого дома, с этого острова. Раз уж я потаскуха, то пусть я буду твоей потаскухой.

Он целовал эти мокрые злые глаза, эти окровавленные губы…

В любви она оказалась гибкой и яростной, как кошка. Быстро перехватила инициативу, оседлала и задвигалась, тихо рыча от страсти. Брезгливый Диарсий не пользовался ни услугами проституток, ни даже гетер, а потому был девственно неопытен. А вот Нимфадора оказалась… опытной.

Под утро следующего дня, когда любовники всецело утолили страсть, Диарсий отошёл к окну и стал смотреть на светлеющее небо. Он был смущён, сердце раздирали жестокие гарпии.

– Я его любила, – вдруг прервала тягостное молчание Нимфадора. – Мне было шестнадцать, я полюбила и доверилась его чести.

– А он? – тихо спросил Диарсий.

Нимфадора зло рассмеялась:

– А он – нет. О, эти обещания, сладкие как мёд, и горькие, словно яд ехидны!

Он оглянулся. Масло догорало в лампадах, и в их красноватом свете белая кожа женщины золотилась. Как же хороша она была!

– Кто он?

Нимфадора в ответ лишь скривила губы:

– Никогда не спрашивай меня об этом. Впрочем… не всё ли тебе равно? Он не изнасиловал меня, я сама разрешила, сама виновата и…

Любовница молча стала собираться, и Диарсий вдруг с неожиданным отчаянием понял: она уйдёт. В никуда, в Нижний мир, не глядя, не колеблясь. Эта ночь была благодарностью, не более. Он вернулся, упал рядом с ней и обнял её бёдра. Прижался головой к её лону.

– Останься. Мне безразлично, кого ты любила раньше.

Она нежно погладила его спутанные волосы, расчёсывая их тонкими пальчиками.

– Арсик, – шепнула растроганно, – ты – малыш. Сколько тебе? Двадцать? Я старше тебя на шесть лет! Я – презренная женщина. Мой отец – спившийся спафарий, жалкий трус и игрок. Ты забудешь меня очень быстро, поверь. Женись на той, что чиста и невинна. Вот, Ириада на тебя засматривается. Ты красив, богат, ты – наследник игемона. Не губи свою жизнь.

– Иди проспись, – процедил отец, когда Диарсий явился к нему с известием, что женится.

Сын лишь пожал плечами:

– Ты знаешь, что я не говорю, не обдумав. Моё решение не изменится.

У игемона побледнели и задрожали губы.

– Кто ты, юноша?

Свидетелей при заключении союза было лишь двое: сумрачный Олимпик и застенчиво не отрывающая взгляда от пола белокурая Ириада, подружка невесты. На дромон, опускающийся в Нижний мир, новобрачных провожал только Олимпик. На трапе крепко обнял брата и шепнул:

– Не пожалеешь?

– Нет.

И не жалел. Ни разу за все четыре года службы в гарнизоне Смерти, в хоспитале, мучимый жаром от укуса гидры, задыхаясь от пекла, когда солнце накаляло свинцовую крышу их крохотной чердачной комнатки, от холода, когда наступала зима. Лишь прижимал к себе тонкое тело жены, вдыхал запах её волос, а поутру одевался тихо, не зажигая света, чтобы её не разбудить. Не вспоминал о богатых, сытных яствах в доме отца, молча черпая деревянной ложкой жидкую похлёбку в деревянной миске.

И не спрашивал, никогда не спрашивал, кто был её первым.

Это обнаружилось само и случайно.

Просто заболел сменщик на посту, и Диарсию пришлось остаться ещё на сутки. Привычное явление, ничего особенного: налёт стимфалийских птиц изрядно подкосил защитников гарнизона. У многих после той ночи загноились порезы от металлических перьев. Экзарх Смерть прислал подкрепление из соседней крепости. Так на дозорной башне оказался рыжий Оникс, улыбчивый и задорный воин, сыплющий байками и шутками так густо, что Диарсий быстро перестал их воспринимать.

Просто Нимфадора, обеспокоенная отсутствием мужа, принесла обед на стену.

Просто в тот момент, когда он сбежал к ней по широкой, потрескавшейся лестнице, Оникс увязался за товарищем.

И Нимфа разом побледнела. Глиняный термос выпал из её рук, разбился, и рагу украсило мостовую кусочками жира и мяса. Диарсий посмотрел на супругу, проследил за её окаменевшим взглядом, увидел испуг на лице Оникса и догадался обо всём сам.

Ночью, когда его сменили, Диарсий, обнимая жену, тихо уточнил:

– Это он?

– Ты обещал, – сдавленно напомнила та.

Сын игемона промолчал, чувствуя, как под его ладонью бешено колотится её сердце.

Оникс оказался парнем не промах, и несмотря на то, что фехтованию на саблях Диарсия учили лучшие из лучших, ранить обидчика мстителю удалось далеко не сразу. Поединки чести в гарнизоне были запрещены, и Диарсия, конечно, наказали: отправили за стену, в разведку. Оттуда мало кто возвращался живым. Ониксу повезло больше – тяжело раненного за стену отправить не могли.

Поединок сыну игемона простили. Не за родство: за горгону, которую Диарсий притащил в крепость. На голове у монстра, убивающего взглядом, под мешком копошились змеи, поэтому казалось, что мешок живой.

Пройдя объятья сотоварищей, крики восторга и поздравлений, Диарсий сдал пленницу своему стратилату и получил дозволение на домашний отдых. Вот только дома Нимфадоры не было.

Жена нашлась на рынке. С большой корзиной для продуктов в руках она шла мимо торговых рядов, не обращая внимания на крики лавочников, и о чём-то беседовала с высоким рыжим воином, в котором Диарсий легко опознал Оникса. Тот хромал, бережно поддерживал раненую руку, но тоже не замечал ничего вокруг. Мешать их разговору уязвлённый в самое сердце Диарсий не стал. И потом, когда запыхавшаяся, раскрасневшаяся жена ворвалась в дом и обвила плечи мужа крепкими, загоревшими от солнца Нижнего мира, руками, ни о чём её не спросил. Диарсий никогда не нарушал своих обещаний.

Почти никогда. Один раз всё же нарушил. Слово, данное самому себе: убить Оникса ему не удалось. На следующий же день рыжего перевели в другой гарнизон. А позже, когда Диарсий стал игемоном и получил некоторую власть, узнал, что враг давно погиб в битве с какой-то нечистью.

Через двадцать семь декад после тех памятных событий Нимфадора разрешилась от бремени недоношенной девочкой, красной, страшной, вопящей день и ночь. На третье утро невыспавшегося, измученного отца вызвал стратилат. В каменной суровой комнате, кроме командующего, присутствовал странный человек в белом плаще, звенящем бубенчиками, с лицом, скрытым капюшоном. Прокажённый! Что он тут делает?!

– Ну привет, братишка, – глухо раздался измученный, но всё ещё насмешливый голос, сиплый, такой непохожий на прежний. – А ты везучий, видят боги.

В Небесном граде не было ни смерти, ни болезней, ни уродства, ни нищеты, потому что всех больных, умирающих, нищих, калек и уродов спускали в Нижний мир. От проказы, охватившей весь Шестой дом, Диарсия спасло изгнание. От пожизненного изгнания сына игемона избавила проказа.

Больше Олимпика, равно как и всех остальных членов своей семьи, Диарсий не встречал никогда.

Но, видимо, это горе показалось богам недостаточной платой за удачу и титул. Через шесть декад Нимфадора умерла. Диарсий до последнего прятал больную жену, понимая, что обязан выдать её ангелам для спуска в Нижний мир. Её смерть была грубым нарушением законов Небесного града, за которое супруга должны были или повесить на Птичьем острове, или отправить снова в мир скорби и печали. Но он был последним в своём Доме, последним, кто владел магией рода. И василевс простил.

Дромон под чёрными парусами увёз мраморную урну с прахом единственной женщины, которую любил игемон. Ему осталась лишь дочь. А потом Диарсий понял: не осталось ничего.

– Что ты имеешь в виду, отец? – прошептала Йожа, испуганно распахивая глаза.

Серые глаза, стальные, как у её матери.

– Супруг мой... – снова начала было игемоница, но Диарсий тяжело уронил:

– Она достаточно выросла, Ириада. Пришло время ей узнать правду. Йожа, ты не моя дочь. Ты плод прелюбодеяния. Поэтому твои волосы рыжи, и ты не унаследовала талант моего рода. Ты не моя дочь, в тебе нет моей крови. И если бы я мог это доказать в суде, ты не числилась бы моей наследницей. Но, к моему прискорбию, доказательств у меня нет, допросить тоже некого, и твоя мать, и твой отец давно умерли.

Йожа вздрогнула, как от удара. Побелела, как снег в горах хребта Ужаса.

– Это неправда, – прошептала она. – Отец, это…

Но отвернулся и вышел, предоставляя супруге разобраться с женской истерикой. Своё слово он уже сказал, а лишних слов у игемона не было.

игемоница Ириада

ПРИМЕЧАНИЯ

ехидна — полуженщина-полузмея, чей укус ядовит

стимфалийские птицы — птицы с медными клювами, когтями и перьями, которые они мечут во врагов

горгона — женщина со змеями вместо волос, умеющая убивать взглядом

стратилат — военачальник

декада — десять дней, в этом мире нет понятия "неделя". Год, месяц, декада

дромон — большой (до 50 метров в длину) парусно-гребной корабль

Глава 8. Заброшенный атриум

Йожа не проронила ни слова. Ни когда её заставили раздеться, ни когда встревоженный архиатр спрашивал, откуда у досточтимой порез под левой грудью, рассёкший мясо до рёбер. Ни когда холодное зеркальце коснулось сокровенного. Она лишь зажмурилась покрепче и закусила губу.

– Досточтимая невинна, – заявил архиатр и принялся перевязывать рану под грудью.

– Какое оружие могло оставить это? – сухо уточнила Ириада.

Лекарь задумался.

– Похоже на нож «коготь», только изрядно затупленный, – наконец признал он. – Досточтимая может облачиться в одежды.

Осмотр был тайным, а потому одеться падчерице помогла мачеха.

– А на шее? Это что? – продолжила расспрашивать Ириада.

– Похоже на ожог кислотой, – авторитетно рассудил архиатр. – Боюсь, что шрам останется навсегда.

Он собрал инструменты, поклонился и вышел. Йожа открыла глаза.

– Я могу уйти в свою комнату? – сипло спросила она.

Не матушка. Это – жена не её отца… не её… Сердце вновь рванулось болью.

– Йожа, – игемоница положила руку на плечо падчерицы, – я тебе не враг. Мы с твоей матерью были подругами. Больше тебе скажу, это не было гласно, но Нимфадора была моей педагогогиней. Ты знаешь, что она была меня старше на семь лет. Её отец был беден, но горд, а наша семья хоть и не была богатой, но всё же не бедствовала. Так что я всегда считала Нимфадору даже не подругой, а старшей сестрой.

– Кем он был? Тот, кого вы считаете моим настоящим отцом?

Ириада вздохнула. Она старалась говорить ласково и дружелюбно, но в тоне всё равно прорывалась сухая холодность.

– Этого мне неизвестно, Йожа. Когда твоя мать повзрослела, я была совсем маленькой. Иногда её отец выпивал… признаться, очень часто, и кричал. Насколько я понимаю сейчас, Нимфадора потеряла честь в довольно юном возрасте, а любовник её бросил.

«Моя мать – бесчестная женщина», – в тоске осознала Йожа, но упрямо возразила:

– Это было до того, как отец на ней женился. За много лет. Я родилась, когда матери было уже лет тридцать или даже больше.

– Они потом встретились. Ты же знаешь, что твой дед за ослушание изгнал сына с женой в Нижний мир? Ты там родилась…

– Знаю.

– Твой отец, твой настоящий отец, тоже был внизу. Возможно, его изгнали за связь с твоей матерью, но точно я не знаю…

Йожа почти не могла дышать от боли. Она не помнила матери, отец никогда ничего не рассказывал о ней, и всё, что знала дочь – слухи и воспоминания прислуги.

– Мы обе родом с Девятого острова, – продолжала игемоница, – а это остров Ангелов, ты знаешь. Мой отец и её отец оба были спафариями и…

«Я – не наследница. Приживалка. Дочь блудницы и какого-то циклопа с горы» – подумала Йожа и снова укусила свою истерзанную губу.

– А высокочтимый Фелект знает, что женится на безродной? – глухо уточнила она, перебив игемоницу.

Теперь всё понятно, теперь всё объяснимо и… закономерно. Струящаяся льдом холодность отца, тот факт, что он не видел наследницу в своём первенце. Йожу не вводили ни в дела управления островом, ни в дела межостровные. Василевсу её тоже не представляли. Она была старшей, но жила лишь одной из дочерей в гинекее, не знала практически никого из детей Небесных домов. И с Кшисикой-то познакомилась лишь потому, что Тридцатый остров был островом-сателлитом Шестого. Йожа всегда считала, что это из-за её бесталанности, а оказалось… она просто не дочь игемона! Она – никто.

– Конечно, нет. Хотя, возможно, высокочтимый и подозревает что-то. Но у него пятеро сыновей и внуки уже достигли возраста Адрианиса. Ему нужна жена, чтобы согревать постель и служить усладой глаз, а не для передачи таланта. Так что, думаю…

– Благодарю, – прошептала Йожа, хотя ей хотелось кричать.

Она наклонила голову и поспешно вышла.

Йожа ненавидела мачеху. Вернее, не так. Отец женился на Ириаде, когда Йоже ещё и разговаривать не умела, и молодая жена окутала падчерицу вниманием и заботой. Но очень скоро родила двойняшек: Аполинасию и Адрианиса. Лет, наверное, до шести, или чуть поболе, Ириада казалась идеальной приёмной матерью, а потом… стала холоднее.

Повзрослев, Йожа заметила: любая её шалость, любая драка с братом или насмешка над сестрой, любая проделка тотчас становилась известна отцу. Однажды Йожа, забегавшись по атриуму, разбила фарфоровую вазу, в которой росли любимые нарциссы игемона. В ужасе девочка прибежала к «матушке» и призналась в совершённом, умоляя не рассказывать папе.

Вечером же игемон вызвал дочь к себе, отчитал и запретил две декады выходить из комнат.

Сидя в своей небольшой детской с разукрашенными масляными красками стенами (деревья, животные, птицы летели, бегали, парили вокруг), Йожа поняла: «матушка» ей не союзник. И началась долгая и изнурительная война, бессмысленная, заранее обречённая на поражение. Но чем больше неприятностей находила Йожа, тем ожесточённее воевала с мачехой.

И проигрывала.

Всегда проигрывала.

Повзрослев, поняла, что только ухудшает своё положение, но остановиться не могла. Страсть тянула её, будто на аркане, кусать губы, кричать на мачеху. И на Край. Стоя над белёсыми облаками, ловя пальцами ветра, Йожа испытывала жуткое и нестерпимо блаженное желание шагнуть вперёд. Распахнуть руки и принять грудью ветер.

Но это бы значило уступить сердце отца мачехе. Йоже почему-то всегда казалось, что отец любит её, просто… не умеет выразить свою любовь, занят, или… мачеха не даёт какими-то чарами. Она находила тысячи оправданий холодности отца, но реальность оказалась намного проще.

– Я лишняя здесь, – шептала Йожа сама себе. – Никому не нужна и всем помеха.

Нарушая распоряжение игемона, вышла в атриум. В домусе их было шесть, но лишь один – ближе к горе с пещерой – нравился Йоже. Запустевший, заброшенный, сюда не ходили ни слуги, ни гости, ни хозяева домуса: боялись притаившейся, возможно, ещё со времён старого игемона проказы.

Йожа шла медленно, зябко обхватив локти, вдыхала холодный ночной воздух и думала. Ей впервые пришла в голову мысль сдаться, покориться слепому року. Высокочтимый Фелект стар. Однажды он умрёт, и тогда Йожа станет вдовой, свободной женщиной, которой не может указывать ни отец, ни мать, ни муж, как ей поступать. По закону Небесного града сыновья Фелекта выделят вдове отца содержание, и тогда…

Но сначала надо будет лечь в постель к старику и позволить ему делать со своим телом всё, что тому захочется. Высокочтимый стар и лыс, но бодр и, как говорят, до сих пор держит Небесный град в своих цепких руках. Вряд ли по ночам логофета одолевают приступы дряхлости.

– Нет, – шептала Йожа, обрывая плющ со старой колонны, – нет.

Ей стало противно.

Лучше в пасти к церберу.

Боковым зрением увидела фигуру в белом. Статуя? Но… Нет. Статуи, как правило, не сидят на балюстраде и не хлещут вино из кубка.

– Адрианис? – удивилась Йожа и подошла к брату. – Ты вернулся из полёта?

– Йо-о-ожа. Йожа, – весело проговорил тот и поднял кубок. – А я думаю, что за гений слоняется по саду.

– Ты чего здесь делаешь?

Он счастливо рассмеялся:

– Ты ж-ж-женщина, тебе не п-понять. Мать сказала: иди и не показывайся отцу на глаза, п-пока не проре… проте… протрезвеешь. Выс-с-соко… чтимый и-и-игемон не любит пи-а-аных. А йа-а гов-ворю: м-море засуху не ужава… не уважа-ет.

– Какое море? – рассмеялась Йожа. – Ты море-то хотя бы в стадии от себя видел хоть раз в жизни, друнгарий?

– Дура ты, Йожик, – обиделся он. – Неб-бесное море тоже м-море, только не синее, а голубое. Вся разница.

– Море это вода. Много-много воды. Море не такое как воздух. В море дельфины плавают.

– И м-монстры. Сцилла, Харибда, слышала про таких? Вот то-то.

Он допил кубок, запрокинул лицо, пытаясь слить несуществующие остатки. Досадливо поморщил, встал, пошатываясь.

– Кому-то пора спать, – заметила Йожа.

Из всех детей мачехи только Адрианис не вызывал у неё неприязни. Может быть, потому что она редко видела брата. Женщинам на мужскую половину было нельзя, а в гинекей Адрианис заглядывал редко.

«Он должен был стать первенцем моего отца, – с неожиданным чувством вины подумала девушка. – Унаследовать талант рода и… А, кстати, почему не унаследовал-то? Он – первенец игемона, он должен был получить всю родовую магию…»

– Мать сказала, ты сегодня нарвалась на приключения, – неожиданно почти трезвым голосом ворвался в её мысли брат. – Даже архиатра позвали, а? Так моя сестра сохранила девственность для высокочтимого Фелекта или нет?

Он спрыгнул с балюстрады и подошёл к Йоже. Та гневно взглянула в бледневшее в полумраке лицо брата.

– Тебя боги разумом обидели, Адрианис, или чайка в темечко клюнула? – прошипела, отступая.

– Всегда знал, что ты испорченная, – прошептал друнгарий, его рука вскинулась и легла на затылок девушки, а глаза заблестели. – А ещё я знаю, что ты – не моя сестра, ни по отцу, ни по матери. Вот удача!

Андрианис

ПРИМЕЧАНИЕ

друнгарий — вроде адмирала, но над всем флотом Небесных островов

Глава 9. Туда-сюда

– Адрианис, – Йожа попробовала высвободиться, но железные пальцы стиснули её волосы у затылка, – ты забыл, где в Шестом городе квартал любви находится? Или у тебя нуммиев не хватает? Могу одолжить.

– Рыжая, дерзкая, своевольная, – прохрипел брат, – всегда хотел. Наедине тебя, ехидна, представлял. Прикинь, считал себя извращенцем: сестра ж, типа. А тут оп-па, а нет. Мамашка у тебя потаскуха, оказывается. Папаша, должно быть, расстроился. А я, знаешь, рад.

Он не шутил, Йожа поняла это не сразу. Осознав, рванулась изо всех сил, но брат ловко подставил подножку, девушка споткнулась и упала. Адрианис навалился сверху, вклинивая колено между её бёдер. Поймал губы влажными, скользкими губами, но Йожа увернулась от поцелуя.

– Ты совсем повредился разумом?! – зашипела на него.

Вцепилась в его волосы, отодвигая голову от себя, и с ужасом почувствовала, как орган его вожделения набух и отвердел.

Она всегда видела в нём мальчишку, младшего братика, и только сейчас поняла: девятнадцать – это много. Он был крепок, у него было поджарое мускулистое тело. Он был сильнее. Нахлынула паника, как всегда вызывая злость. Но и злость сейчас была не нужна Йоже.

– Арс, – тихо позвала она, – ты знаешь, что будет, если ты возьмёшь меня силой? Тебя сошлют в Нижний мир. И меня – тоже. Одумайся! Когда я выйду замуж в Первый дом, ты станешь наследником, Адрианис, но если совершишь такое, тебя не пощадят. Такие преступления не прощаются даже сыновьям игемонов.

Он вырвал голову из её рук, правой ладонью смял грудь, зарычал и прижался губами к тонкой шее, жадно целуя.

– Девственница, да? Всё же? – спросил хрипло.

– Да, – Йожа буквально заставила себя выдохнуть это слово. Упёрлась руками в тяжёлую грудь пьяного парня.

– Врёшь.

– Архиатр – свидетель. И он же будет свидетельствовать против тебя.

Брат приподнялся, прищурясь, вгляделся в её лицо. Досада и похоть мешались в голубых глазах, сейчас казавшихся стекляшками. «Пожалуйста, – думала Йожа отчаянно, – пусть страх наказания будет сильнее безумия!».

– А мы по-другому сделаем, – вдруг радостно зашипел Адрианис, – я не буду нарушать твою девственность, циклопы с ней! Переворачивайся.

Что?! Йожа чуть не завопила и не укусила его за нос. Она никогда не думала о таком способе совокупления, но сейчас, здесь, под тяжёлым возбуждённым телом сразу догадалась, о чём он, благо видела обнажённые фигурки в срамных позах на древних вазах и барельефах. Вонзила зубы в нижнюю губу. Зажмурилась. Сильные руки схватили её за плечо, переворачивая…

– Подожди, – Йожа открыла глаза и снова поймала безумный взгляд, подняла руку и погладила безбородую щёку, по которой хотелось ударить от всей души. – Арс, я… Я сама.

– Врёшь?

Она потянулась и, преодолевая подкатывающуюся тошноту, коснулась губами его губ.

– Хочу тебя, – выдохнула в его вонючий от алкоголя рот. – Давно. Ты такой... мужественный и красивый! Сама бы предложила, но не знала как. Ты хорошо придумал. Отпусти, я встану на четвереньки, так тебе будет удобнее.

– Потаскуха всё же, – заулыбался парень радостно. – Всегда знал!

Он поднялся. Йожа села, подтянула подол повыше, обернулась спиной к нему, а потом прямо так, на карачках – рванула вперёд, на бегу распрямляясь луком.

– Тварь! – крикнул Адрианис и бросился за ней.

«Он нагонит меня в ближайшем коридоре, – поняла Йожа, – и там уже никто не…» Она побежала по лестнице наверх, на колоннаду второго этажа, но и там не остановилась. Надежда оставалась лишь на крышу. Там сейчас не было ни слуг, ни спафариев, ни стражи – этот квадрат домуса не был обитаем. На ночь люки закрывались, и охрана перемещалась на периметр, и то – меньшей частью.

Перебежать по крыше, спрыгнуть в другой атриум, более обжитой…

Адрианис схватил её за волосы, Йожа, не оглядываясь, лягнула его и услышала глухой вскрик. Вихрем вынеслась наверх, подошвы заскользили по свинцовым пластинам и…

Недалеко от неё в воздухе парил микрос.

Йожа на миг замерла, бросилась к нему. Острая боль пронзила затылок. Крыша помчалась навстречу, обожгла колени ударом.

– Не так быстро, – процедил Адрианис в бешенстве.

И ударил ногой куда придётся. Йожа вывернулась, вцепилась зубами в его руку и от удара по щеке упала спиной навзничь.

– Ну ничего себе, какие у вас страсти творятся! – раздался позади насмешливый голос.

– Ты ещё кто такой? – рявкнул Адрианис и замер.

– Да перевозчик просто, уважаемых вожу. Туда-сюда. Мах-мах крылышками. Тебе, досточтимая, никуда не надо?

– Надо, – выдохнула Йожа и села, схватившись за щёку. В глазах мутилось, мир плыл.

– Ну так зачем дело стало?

Адрианис наклонил голову, набычившись:

– Вали отсюда, уважаемый, в тартар. Или я тебе почётную свиту ангелов вызову.

Оморфус медленно подошёл, сунув руки в карманы:

– Ты, уважаемый, кто будешь? – спросил небрежно. – А то я не местный, не признал лица-то.

– Проваливай! – прорычал Адрианис, но раньше, чем рявкнул следующую вторую угрозу, согнулся пополам, схватился за голову и охнул от молниеносного удара.

Перевозчик обернулся к замершей Йоже:

– Ну?

Лунный свет заливал его, играл тенями в складках белой блузы. Йожа вскочила и бросилась к микросу, вскарабкалась на борт и обернулась.

И увидела, как ударил брат. Нож просвистел, сверкнув в воздухе. Оморфус уклонился, дослал нападавшего ударом в плечо и, когда тот рухнул лицом в крышу, носком цангиона выбил оружие из руки Адрианиса.

– Охладись, уважаемый, – бросил насмешливое, – тебе полезно.

Бегом кинулся к лодке, сшиб её с крыши домуса и запрыгнул на корму раньше, чем Адрианис добежал до края.

– Я тебя найду! Я тебя из Нижнего мира достану! – орал друнгарий, перегнувшись через парапет.

Оморфус потянул кормило до упора, уводя корабль от стены, наклонился через борт и крикнул весело:

– Ножик с земли достань, уважаемый. А там поглядим.

Глава 10. Над китом

На островах по ночам было холодно, очень холодно. Ледяной ветер надул парус, подхватил микрос и понёс ввысь, к звёздам.

– Высади меня! – крикнула Йожа, отплёвываясь от лезущих в рот прядей волос.

Лодку болтало воздушным потоком, крылья резали ночь, мачты кренились. Йожа, перехватываясь за доски банок, кое-как перебралась на корму, схватилась за плечо перевозчика, закричала:

– Высади меня! Ты не понимаешь! Он заявит, что ты меня украл, тебя или вздёрнут, или отправят в Нижний мир.

– Его слово против моего, – не согласился Оморфус.

– Ты ехидной укушенный! Он – сын игемона, он – друнгарий, а ты...

– Твой брат?

– Да! Высади меня быстрее. Я…

– Поздно, – рассмеялся Оморфус. – Посмотри на себя, ты вся в ссадинах и синяках, как думаешь, если друнгарий заявит игемону, что я похитил тебя и поколотил, а он – защищал, но не смог, кому поверят: досточтимому или уважаемому?

– Я поклянусь, что…

– И тебе поверят на слово? – проницательно переспросил лодочник.

Йожа схватилась за волосы и закричала раненой чайкой, пронзительно и отчаянно. А потом села на банку, вцепилась в её края и пристально посмотрела на спасителя.

– Что ты делал на крыше?

– Ждал, когда все улягутся, а огни погаснут. Хотел найти тебя и поговорить.

– Зачем?

Оморфус вернул руль на курс полночь, закрепил его и сел напротив дочери игемона, взял её руки в свои:

– Замёрзла? Будешь вино?

– Тебя повесят, – отстучала Йожа зубами.

Её била крупная дрожь. Весь ужас их положения начал до неё доходить. Отец ей, конечно, не поверит, он поверит сыну. Адрианис же точно солжёт, конечно, солжёт! Во-первых, от злости и обиды, во-вторых, из мести, и в-третьих, чтобы отвести подозрение от себя.

Оморфус хмыкнул, открыл кормовой рундук, вынул шерстяной плащ и молча укутал в него плечи пассажирки, достал бутыль с вином из корзины, вынул из мешковины глиняную кружку, налил и протянул Йоже:

– Перестань, всё обойдётся.

И тогда слёзы всё же хлынули из её глаз, побежали по щекам. Плакать было непривычно. Девушка залпом выпила вино и закашлялась.

– Не обойдётся, – возразила горько. – Не обойдётся, Оморфус. Скоро в небе будет вся флотилия моего брата. И если ты думаешь, что игемон Девятого острова укроет нас, то нет. Не дочь игемона, не её вора.

Её затошнило от переживаний, Йожа резко перегнулась через борт, и её вырвало в бездну. Платка вытереться не было, она ведь просто решила прогуляться по саду перед сном. Оморфус вынул свой из кармана и протянул ей. Девушка вытерла губы, закуталась в плащ.

– О чём ты хотел со мной поговорить?

– Да тут вопросы стали задавать. Насчёт тебя. Хотел узнать, что отвечать. Уже неважно. Иди сюда.

«Он перестал называть меня досточтимой», – вдруг осознала Йожа. Вскинула подбородок:

– Тебе лучше высадить меня, уважаемый, а самому попытаться скрыться… насколько это возможно. Ты из Девятого дома, так? Тогда улетай на Девятый остров, одного тебя твой игемон, может быть, будет способен защитить…

Из-за ветра приходилось кричать, и Йожа не была уверена, что Оморфус услышал её. Лодочник усмехнулся, встал и протянул руку:

– Иди за мной.

«Мой брат пытался меня изнасиловать. Мой отец мне не отец. Моя мать…» – подумала Йожа устало и вложила руку в ладонь парня. Девушка знала, что, несмотря на обстоятельства, её честь всё ещё чиста и непорочна, и что бы о ней ни думали окружающие, как бы ни клеветали, её честь только в её руках. А сейчас именно она, Йожа, опускается до равного общения с плебеем, до его прикосновений, но…

… чем хуже, тем лучше.

Стыд, ярость и обида душили её. Хотелось швырнуть себя, свою жизнь и честь, раздавить и растоптать. «Вы думаете обо мне вот так? Ну и хорошо! Вот именно такой я и буду!». Как будто бы это могло причинить боль тем, кого она любила, и кто не любил её.

Кормчий увлёк девушку на нос лодочки, рукой отвёл от лица вспучившуюся парусину, встал перед мачтой, положил ладони на плечи Йожи и прижал спиной к груди.

– Смотри, – шепнул на ухо.

Сначала она не поняла о чём он. Сердце билось гулко и перепугано, его пальцы прожигали тонкую ткань коротких рукавов, его дыхание было слишком, чересчур близко, а тело ощущалось угрожающе сильным. Где-то в глубине задрожал ужас. Но потом…

Миллионы, миллиарды огней. Всё небо пронизано яркими каплями, переливается драгоценным бархатом.

– Бездна, – прошептала Йожа, запрокидывая голову.

Её макушка коснулась его гладковыбритой щеки, но потрясённая открывшейся картиной девушка не обратила внимания на такое нарушение приличий.

– Посмотри, видишь: охотник гонится за ланью.

– Где?

– Если соединить вон те звёзды в созвездие…

Йожа посмотрела, но рассыпанные по жирному гумусу неба светлячки ни во что складываться даже не пытались. Они просто мерцали, таинственно перемигиваясь. Впрочем, и небо не было одинаково тёмным: светлый мазок прочерчивал его кривой линией. И, повинуясь непреодолимому желанию, Йожа раскинула руки и рассмеялась.

– Когда умру, то стану чайкой и буду летать под этим небом, – поклялась вслух. – Ночным небом.

– Тогда уж совой. А теперь взгляни вниз.

Она опустила взгляд, наклонилась. Серебряная патина светилась в мазутной черноте.

– Это море, – шепнул Оморфус. – Мы покинули Шестой остров.

Йожа ахнула и отпрянула. Сильный ветер разогнал спасительные облака. Она впервые видела море вот так, прямо под ногами. Вернее, под бортом. Дочь игемона, конечно, неоднократно покидала пределы острова. Они с Кшисикой летали друг к другу в гости (и Йоже очень нравились уют и тепло в маленьком Тридцатом домусе), остров Пиршества, куда слетались для общих молитв и жертвоприношений, тоже не остался без внимания дочери игемона, но… Эти острова были слишком близко, полёты совершались только днём, и обычно Нижний мир укрывала густая шаль облаков.

– Держись, – приказал Оморфус, отпустив её.

Убрал часть парусов и накренил крылья. Микрос понурил нос и устремился вниз. Йожа закричала от ужаса и восторга, схватилась за мачту. Угол наклона не был большим, но всё равно сладкая жуть поднялась мурашками к коленям и выше.

Она увидела волны. Антрацитовые, кипящие белым кружевом пены. Море дышало, оно было живым. Оно неслось навстречу с бешеной скоростью, и Йожа поняла, что волны очень высоки.

Девушка обернулась к перевозчику:

– Мы падаем? – крикнула, но сама не услышала свой крик.

Задохнулась: из-за силы встречного ветра было почти невозможно дышать. Оморфус оказался рядом, обнял её одной рукой за талию, а второй тоже уцепился за мачту.

– Нет! – заорал ей на ухо. – Нас бы завертело.

Дав ей возможность насладиться головокружением от чувства падения, он выпустил девушку из рук и с трудом принялся медленно поворачивать рулевой хвост и крылья в горизонталь. Микрос тряхнуло, корабль задрожал так сильно, что в какой-то момент Йоже показалось: рассыплется. На досочки, на клинышки, на…

Но микрос не рассыпался, послушный воле кормчего он поймал воздушную струю и взмыл, планируя над морем. Литые волны бесновались внизу, и Йожа боялась даже представить их настоящую высоту. Дышать стало легче.

– Что это за чудовище? – крикнула она, заметив какую-то тень, прыгающую в волнах.

– Кит.

– Мы можем спуститься ближе?

Йожа склонилась через борт, жадно вглядываясь в Нижний мир.

– Не упади. До воды стадий десять, а то и пятнадцать, не меньше. Переломаешь кости и позвоночник. А я даже не стану спускаться, чтобы проверить, жива ли ты. Можем, микрос по воде тоже плавает. Но там, внизу, слишком опасно. Волны не для такого утлого судёнышка. Да и гроза собирается. Мы поднимаемся. Держись. И лучше сядь.

И он развернул крылья на подъём, поднял паруса. Йожу успела сесть, и её буквально вдавило в сиденье, однако подъём оказался более лёгким, чем спуск.

Небесный град снизу походил на громадную плеяду туч, контуры островов очерчивал серебристый свет.

– Ты отвезёшь меня домой? – уточнила Йожа, когда вновь обрела дыхание.

– А надо? Кстати, с чего это брат решил тебя избить? – безразличным голосом уточнил Оморфус.

Перевозчик уже вернулся на корму и сейчас чутко ловил рулём и крыльями воздушные потоки, лодка практически перепрыгивала с одного на другой.

– Не избить… – начала было Йожа и резко замолчала.

Признаться, что тебя пытался изнасиловать твой собственный брат? Может, ещё и рассказать, что она вовсе и не дочь отца, а так? Вынести всех дохлых дельфинов на берег? На рассмотрение публике? Йожа с силой закусила губу и отвернулась. Оморфус догадался сам.

– Да ладно? Ты же его сестра?

Присвистнул, подошёл к девушке, сел рядом на корточки и взял за руки, вглядываясь в лицо.

– Сводная, – процедила Йожа, чувствуя, как от досады краснеет, – Адрианис был пьян.

И, чтобы перевести тему разговора в более безопасное русло, спросила:

– Что дальше? Думаю, флот уже поднят, и нас ищут. Если до сих пор не нашли, так только потому, что не догадались посмотреть вниз, не предположили, что мы можем выйти в открытое небо.

– У нас будет целая ночь решить, что делать дальше. До утра ни спафарии, ни ангелы нас не найдут, даю слово.

Йожа увидела над головой корень острова, выглядящий как перевёрнутая гора. Она знала, что днища островов состоят из базальта и гранита, и что, несмотря на то, что это очень прочные камни, со временем они тоже понемногу разрушаются от дождя, ветров, молний и облаков. Вот и сейчас корень был охвачен пеленой довольно плотного тумана.

Видеть остров снизу было непривычно, но чтобы рассмотреть как следует, нужен был свет, а его не было: луну заслонял Небесный град, и даже носовой фонарь Оморфус по понятным причинам не зажигал. И всё же Йоже показалось, что этот остров ей не знаком.

Как и на других, здесь были отбойники, мешающие островам биться друг о друга – литые рёбра из громция, самого крепкого из металлов, расплавить который можно было лишь в адских кузнях Нижнего мира. Рёбра покрывала желирующая магия Четырнадцатого дома, гасящая силу ударов и звуки. Йожа увидела её зеленоватое с золотинкой сияние, остров как будто обвил полупрозрачный слизень, мерцающий изнутри. А дальше – зубцы скал, не позволяющие обитателям этого незнакомого острова приблизиться к Краю.

Это точно не Девятый. На Девятом Йожа как-то раз была. Остров Ангелов окружали крепкие стены, но рукотворные, а не природные.

– Какой из Небесных домов здесь хозяин? – тихо спросила она, а потом громко повторила вопрос.

Оморфус ответил не сразу – выворачивал руль, менял угол парусов и крыльев, закладывая вираж. Но всё же ответил, когда микрос поднялся над скалами и перед глазами потрясённой Йожи открылся изумительный вид.

– Боги, – весело бросил лодочник.

За высокими скалами следовал широкий круг рощи, наверное, деревья от ветров защищал камень. А за ней начинался зелёный лабиринт, прочерченный множеством каналов, берущих начало от высокой белой горы по центру, а заканчивающихся в небесной бездне. Водопады, струящиеся между скал, рассеивались в тот самый туман, обнимающий корень острова.

Микрос полетел над одним из каналов так низко, что киль иногда чиркал по серебряной воде, и в тишине был слышен этот плеск.

Йожа поразилась, что не узнала сразу остров Пиршества, куда с семьёй прилетала год за годом для совершения жертвоприношений. Как всё же тьма и лунный свет меняют любой облик!

– Здесь нельзя быть в обычные дни, – прошептала она и в ужасе глянула на спутника. – Оморфус, боги разгневаются и нашлют какую-нибудь… проказу.

– Дочери ли игемона страшиться гнева богов? – криво усмехнулся лодочник. – Ничего, рассердятся, принесёшь им пару ярочек, и простят.

Девушке стало жутко. Она вцепилась в мачту и в ужасе посмотрела на приближающийся беломраморный храм.

Храм был построен по типу амфитеатра – каменные ряды полукруглых скамей спускались уступами. Но тонкие колонны с каждого из шести верхних рядов устремлялись в небо, и лёгкая, полупрозрачная арка магии куполом из звёздной вуали мерцала над обителью богов.

Микрос спустился на мостовую, выложенную из драгоценных камней, окружающую храм кольцом. Оморфус убрал паруса, сложил крылья и разложил трап.

– Досточтимая соизволит выйти или будет дожидаться гнева богов в микросе?

Йожа молча спустилась и встала рядом с ним. Ночью храм казался каким-то чужим и холодным. Душу грызла тоска: может быть, если бы она сразу вернулась, отец наказал бы не чересчур сурово? Однако возвращаться не хотелось совершенно. Особенно теперь. Её падение в глазах игемона несомненно, а если Адрианис поднял флот, то и не только в его глазах.

«Моя репутация разрушена, моя жизнь уничтожена, – подумала Йожа с каким-то отстранённым, холодным спокойствием. – Чем боги ещё могут меня покарать?». И пошла по аметистовой дорожке из гладко отполированных камней в Небесный храм.

Глава 11. Я не друнгарий

– … а она такая: «Дай перевяжу твою рану», – Йожа снова хлебнула вина и продолжила. – И я смотрю на неё и не понимаю: как? Почему? Я бы этого урода отпинала бы до полусмерти. Но это же Кшися! Для неё все добрые, просто несчастные. И этот такой стоит и глазами хлопает, тоже не понимает.

Она расхохоталась. Одеяло сползло с плеча, и Йожа потянула уголок и снова закуталась. От вина и двух толстых стёганых одеял было тепло. А ещё потому, что они с Оморфусом сидели в какой-то каморке под ареной, куда не задувал ледяной ночной ветер.

– Как вы вообще с ней подружились? – миролюбиво уточнил лодочник.

Он возлежал на одеялах и пил вино так царственно, будто позировал мозаисту для стены храма.

– В каком смысле?

– Вы очень разные. Её должна отталкивать твоя… э-э-э… импульсивность. А тебя её… то, что я бы назвал милосердием и состраданием, и то, что многие назвали бы мягкотелостью.

Йожа прислонилась спиной к стене, рядом с которой сидела, и внимательно глянула на собеседника. Голова кружилась, тянуло смеяться и тут же плакать. «Я пьяна», – подумала она как-то отрешённо. В вине не было ничего плохого: его разбавляли холодной или горячей водой и давали даже детям. Но одно дело – пить, и другое дело – напиться. Да ещё и в компании незнакомого мужчины.

«Я – тварь» – сумрачно подумала Йожа.

Думать так было больно и плохо, и чтобы не думать, она снова выпила.

– Я не знаю, почему Кшисика со мной дружит, – призналась честно. – Наверное, ей просто нравится жалеть убогих. А насчёт меня ты ошибаешься. Я за неё умру. Она лучший человек, из тех, кого я встречала.

– Умрёшь, но при этом сама сначала покусаешь, как цербер, до крови.

Йожа нахмурилась, пытаясь его понять.

– Я не про зубы, – рассмеялся тот. – В моральном смысле покусаешь. Обожжёшь словами.

– Я тебя ударю сейчас, – серьёзно пообещала девушка.

– Потому что я прав?

– Потому что ты сатир вшивый. И… злишь меня просто ужасно.

Она допила вино и протянула ему кубок. «Я – тварь, я действительно плохой человек, но я не хочу, чтобы мне кто-то говорил об этом», – призналась себе с мрачной решимостью. Оморфус встал. Подошёл к стеллажу с пыльными бутылками, вынул одну из них, открыл, вернулся и, опустившись рядом с девушкой на колени, наполнил ей кубок.

Очень хотелось есть, но пара лепёшек, которые нашлись в микросе, давно закончились, а еды в храме не было ни крошки. Надо было решать, что делать дальше, но сердце болело так сильно, что Йожа бессознательно отодвигала самый главный вопрос на потом.

Она снова выпила вина, поставила кубок на каменный пол.

– Ты дружишь с Кшисикой потому, что она – единственная, кто тебя терпит, я прав?

Йожа гневно сузила глаза, вгляделась в его лицо, озарённое золотистым светом масляной лампы, стоявшей тут же, рядом с его рукой.

– Напомни, почему я тебя не ударила?

– Потому что, кроме меня, тебе больше некому помочь? – предположил он.

Девушка горько рассмеялась и помотала головой:

– Нет. Мне вообще никто не сможет помочь. Ты тоже не можешь. Даже не воображай про себя, что, вытащив меня с крыши домуса и врезав моему брату, ты мне помог. Нет, Оморфус, нет. Ты только навредил. Не мне, себе. Мне-то… Мне просто надо было выйти замуж за высокочтимого Фелекта, и… А я не могу.

– Почему? – тихо спросил Оморфус.

«Он омерзительно трезв, – мелькнула вялая мысль в голове девушки. – И это нечестно. Плохо, когда один пьян, а другой трезв».

– Потому что я знаю чего хочу. Потому что я лучше умру, чем откажусь от моей мечты.

– И чего же ты хочешь?

Карие глаза тоже золотились в неярком свете. Они были совсем рядом, такие… блестящие. И розовые губы, мягкие, наверно. И тёмные шоколадные волны стриженых волос.

– Прямо сейчас – спать. Мне надо выспаться, чтобы подумать, как правильно поступить завтра… Я сейчас очень пьяна. Я не могу вернуться домой, я не знаю, куда мне идти. Но это всё – завтра. А сейчас…

Он вдруг положил руки на её плечи, мягко притянул к себе:

– Ты ошибаешься. Я могу помочь, – шепнул на ухо севшим до хрипоты голосом. – Например, у меня есть знакомые во дворце василевса. Хочешь, тебя устроят туда служанкой? На Порфирном острове никто и никогда тебя не найдёт. Туда даже патриции прибывают лишь по приказу Божественного. Хочешь? Дочери игемона, конечно, нелегко пойти на такое унижение, но есть же и лёгкие работы. Не полы мыть или готовить, а, например, играть на арфе?

Она чувствовала его дыхание на своей коже, жаркое тепло его молодого и сильного тела, ту уверенность, которой буквально пронизан здоровый мужчина, привыкший добиваться в жизни успеха. И вся её отчаявшаяся слабость, её горе и надломленность потянулись под защиту его силы. Оморфус, вероятно, тоже что-то ощутивший, нагнулся и осторожно, бережно коснулся губами её губ. Не так, как тогда, в пещере с цербером, грубо и властно, а будто пробуя, как пьют вскипевшее молоко.

Йожа судорожно выдохнула, обняла его за шею и, уклонившись, ткнулась куда-то то ли в щёку, то ли в ухо.

– Я не настолько отчаялась, – прошептала тоже почему-то сипло, – чтобы платить телом за помощь.

Он погладил её спутанные волосы, обнял обеими руками за спину.

– Настолько, – не согласился спокойно. – Но я и не собирался продавать мою помощь за твоё тело, Йожа. Ты пьяна, так ведь и я пьян...

– Лжёшь?

Оморфус рассмеялся, хрипло и как-то… жутковато.

– Я никогда не теряю здравомыслия, даже когда ноги отказываются нести моё тело.

– А это часто случается?

– Случается.

Она упёрлась ладонями в его плечи и отодвинулась:

– То есть, ты – пьяница?

Оморфус фыркнул.

– Вино развязывает языки, – пояснил добродушно и ласково отвёл прядь с её лица. – И если ты обладаешь… скажем так, невосприимчивостью разума к алкогольным парам, а твои собеседники этим даром не владеют, то иногда очень полезно устроить пьянку.

– Я тебе не верю. Не верю, что ты владеешь собой. Тебе лишь кажется, что ты свободен от власти вина.

Перевозчик закрыл почт чёрные глаза и процитировал:

– «Я – дурной человек, Оморфус, я знаю это. Потому что не люблю сестру. Она очень милая, правда, и никогда не делала мне зла, не оскорбляла, не унижала, но рядом с ней я чувствую себя серой вороной у клетки павлина».

– Ты помнишь весь наш разговор? – ужаснулась Йожа.

– У меня хорошая память, – усмехнулся он.

Девушка отодвинула кубок и испуганно посмотрела на собутыльника:

– Ты опасный человек. Я, пожалуй, не буду с тобой больше пить.

– Есть то, что опьяняет меня сильнее вина, – возразил лодочник, насмешливо посмотрев на неё.

– Более крепкий алкоголь?

Он хмыкнул, снова наклонился снова к её губам, не касаясь их, закрыл глаза.

– Женщина. Ты мне нравишься, Йожа. И это чувство пьянит куда сильнее, чем перебродивший виноградный сок.

От страха она почти протрезвела. Снова упёрлась в его грудь ладошками. «Мы наедине. Он сильнее Адрианиса, тем более, сильнее меня… И мне никто не придёт на помощь». Тело застыло, закаменело от осознания. Тёплые мягкие губы коснулись её губ, открывая их. Йожа зажмурилась. «Если я ударю его кулаком в пах, то успею добежать до арены. И, может быть, до микроса…».

Оморфус отстранился, открыл глаза и пристально глянул на девушку:

– Что с тобой? – спросил почти нормальным голосом.

Йожа подобралась кошкой, готовая вцепиться, разодрать зубами его горло или вонзить пальцы в карие одурманенные желанием глаза. Она промолчала, настороженно наблюдая за мужчиной. Оморфус догадался сам:

– Ты что? Ты решила, что я…

Он удивлённо запустил пятерню в свои тёмные волосы и растерянно растрепал их. Поднялся на ноги.

– Я не насилую женщин. Если ты сама меня не хочешь, силой я тебя брать не буду, – выдохнул раздражённо. – Это нужно совсем уж потерять своё достоинство, чтобы…

«Лжёт? Или правду говорит?»

– Пройдусь, пожалуй. Можешь забрать мои одеяла и в самом деле поспать. Мы всё решим завтра. И не бойся, я не какой-то там друнгарий, я тебя против твоей воли не трону.

И он легко взбежал по металлической лестнице вверх, споткнувшись только перед самым выходом. Йожа обхватила колени и задумалась. Голова гудела, мысли бессвязно путались. Действительно, надо было бы лечь и выспаться, но…

– Он ведь нравится тебе, – шепнула девушка себе под нос. – Не вот прям любовь-любовь, но нравится.

А последний поступок и вообще поднимал в её глазах лодочника на недостижимую высоту.

– Да, но… он плебей, – возразила она себе.

Или нет? Какой-то очень… очень странный плебей. Йожа помассировала виски и простонала.

– Никогда больше не буду заливать горе вином, – прошептала, поднимаясь.

Набросила на плечи одно одеяло, взяла второе в руки. Нет. Поговорить надо прямо сейчас, не откладывая. Не теша никого иллюзиями и глупыми надеждами. Акацию нужно вырывать, когда та едва проклюнулась, а не когда оплела корнями весь остров.

Кое-как Йожа выбралась наверх. Буквально выползла на посыпанную серебряным песком арену, встала, придерживаясь за колонну. Да уж. Что это вообще за вино такое крепкое? Благо Оморфус далеко не ушёл – стоял в трёх шагах от неё и смотрел в небо сквозь прозрачный магический купол.

– Послушай, – начала Йожа, холодный воздух бодрил, и она сделала эти три шага, почти не пошатнувшись, – во-первых, возьми одеяло, а то простудишься, а во-вторых, ты мне нравишься, да. Это правда. Но... и дело не только в том, что ты плебей, но…

Он вдруг обернулся, рывком прижал её к себе и зажал ладонью рот. Йожа отчаянно брыкнула. Лягнула его голень ногой.

– Тш-ш, – зашипел он. – Посмотри наверх.

Она послушалась, запрокинула лицо.

В звёздном небе белели паруса. Десятки, а то и сотни парусов небесного флота.

Глава 12. Ты дочь отца

Адрианис всё же поднял флот на поиски сбежавшей сестры – сомнений в этом не было. Йожа вздрогнула, вцепилась в блузу парня.

– Я должна выйти к ним, – произнесла с трудом, не узнавая своего голоса, губы будто заледенели. – Вернись в закуток, я скажу, что ты меня высадил и улетел. Не думаю, что тебя будут искать.

И шагнула вперёд, к проходу между мрамором скамей. Оморфус удержал её.

– Это не было самым мудрым из моих решений, – признался честно. – Можно было догадаться, что, обшарив Тридцатый и Девятый острова, они прилетят сюда. Искать прибежище в храме, что может быть естественнее?

– Девятый?

– Видишь, вон те тёмные паруса? Они почти не заметны, но всмотрись в провалы тьмы между звёздами. По очертаниям можно догадаться, что это корабли ангелов. Ладно, я намазал подошвы мёдом, мне и исправлять.

Она изумлённо глянула на него:

– Что ты имеешь в виду?

Оморфус весело улыбался, и от этой лихой улыбки Йоже стало легче. «Он затащил микрос на берег канала, – вспомнила она, – снял мачты и накинул защитную ткань на корпус. То есть, сверху микрос вряд ли виден…»

– Но стоит только тебе развернуть парус… – задумчиво начла Йожа.

– ... и они нас увидят. Мы не будем разворачивать парусов.

– А как же тогда мы полетим?

– Мы поплывём.

– А потом?

– Доверься мне.

Довериться человеку, которого она узнала сегодня… вчера, то есть? Про которого не знает практически ничего, потому что вино развязало язык ей, а не ему? А какой, собственно, у неё выбор? Только сдаться, пройти ещё один осмотр архиатра и быть запертой в собственной комнате до свадьбы. Ещё, наверное, и спафария у дверей и под окном поставят, отец уж точно не забудет это сделать.

Йожа молча сжала мужскую ладонь.

Оморфус забрал из её рук одеяло, накинул на обоих, надавил на голову девушки, заставив согнуться. И медленно пошёл по одной из теней колонны. Микрос он оставил прямо у самого края канала, чтобы поутру взлетать было легче – полёт небесные корабли обычно начинали с падения откуда-нибудь. Участок, на который не падали тени, беглецы прошли на цыпочках, буквально прокрались, а затем нырнули в спасительную тень от микроса, сверху, наверное, казавшегося холмом или кустом лабиринта.

– Залезай и ляг на дно, – тихо скомандовал перевозчик.

Йожа вскарабкалась по его коленям, по плечам, неприлично задирая юбку, перелезла через борт и воровато оглянулась: корабли снижались, они планировали, точно чайки. Не все, часть по-прежнему оставалась в воздухе.

Красиво!

Девушка бросилась ничком, нырнула под банки на деревянный пайол и замерла. Микрос под ней дрогнул и сдвинулся с места, пополз медленно, отчаянно шурша галькой. Йоже казалось, что шум так громок, что его непременно услышат наверху. Она вжалась лицом в локоть. Сердце билось просто отчаянно.

Чёрный Жребий уже совсем скоро! Дотянуть бы! Дожить и пробиться, встать между других девиц. А там, если повезёт, может быть, цербер её запомнил и… Никто, даже игемоны Великих домов, даже логофет василевса не смогут до завершения жребия забрать одну из девиц.

Чуть не вскрикнула, когда лодка заскользила под собственной тяжестью, ударилась о воду и всплыла, закачавшись. Отчаянно хотелось сдёрнуть ткань и посмотреть: где Оморфус? Увидели ли с кораблей падение микроса в канал? Но Йожа лишь стиснула зубы и пальцы покрепче.

Лодочка накренилась на левый борт, и что-то тяжёлое, мокрое рухнуло рядом, что-то, с чего вода буквально лилась.

– Нас заметили? – тихо спросила Йожа.

– Нет, – он зафыркал, как огромный довольный пёс, и растянулся рядом, под банками. – Берег довольно высок и отбрасывает отличную тень, а дромоны пока не спустились достаточно, чтобы хорошо видеть в темноте.

– Что дальше?

Оморфус обнял её, прижимая так, чтобы она оказалась чуть сверху.

– Попа у досточтимой такая круглая и упругая, – шепнул ей. – М-м-м. Оно того стоило.

– Пну, – пригрозила она так же тихо.

– Чтобы пнуть, нужен размах, а тут тесно для двоих.

Микрос плыл по течению, медленно, чуть покачиваясь. От того, чтобы намокнуть в луже, которая стекала с уважаемого, спасал пайол – деревянный настил на дне. А вот от влаги его одежды не спасало ничего.

– Ты напрасно решил, что я беспомощна. Это временно. Не распускай руки, чтобы потом не собирать зубы по дну.

– Ты – беспомощна? Ты?! Да если двенадцатиголовая гидра окажется с тобой наедине, то бедная, бедная гидра!

Йожа фыркнула и тихо рассмеялась. Лежать на его плече было мягко и тепло.

– И как, по-твоему, я справлюсь с гидрой?

– Завяжешь все её двенадцать шей в узелок.

Это прозвучало очень мило и забавно, но Йожа мысленно заставила себя собраться:

– Они быстро найдут помещение, где остались одеяла и вино. И кубки. И поймут, что мы здесь были.

– Да, но к этому времени мы будем уже на краю. Остров Пиршества не так велик, а течение у канала сильное.

Течение действительно убыстрилось, Йожа чувствовала это. От пережитого потрясения алкогольный дурман развеялся. Голова трещала, но мысли шагали чёткими ангелами. Девушка теснее прижалась к парню, согреваясь:

– А дальше? Повторюсь, стоит тебе лишь поднять паруса… Они белые, их точно увидят с дромонов.

– И я повторюсь: мы не будем ставить паруса. Ты знаешь, где находится Птичий остров?

Йожа повернулась и попыталась заглянуть в его лицо, но из-за накидки, всё ещё скрывающей лодку, лунный свет не попадал внутрь, и ничего не было видно.

– Нет, – вздрогнув всем телом, прошептала она. – Я никогда там не была.

Ей стало жутко.

– Под островом Пиршества, – равнодушно пояснил лодочник. – Он летит снизу Небесного града, и его ось проходит ровно под храмом. Забавно, правда? Но что-то в этом есть.

– А как мы туда попадём без парусов?

– У тебя же отец – водный маг, разве нет? Тебе не составит труда выгнуть водопад каналом и осторожно опустить нас прямо на поверхность Птичьего острова.

Йожа резко выпрямилась, стукнулась головой о банку, выкарабкалась и вскочила на колени, ероша волосы о плотную ткань накидки. Ударила парня в грудь:

– Ты рехнулся! – крикнула зло. – Ты сошёл с ума! Хоть бы спросил сначала! Почему ты решил всё за обоих?! Надо срочно пристать к берегу! Лучше сдаться и…

Она скинула накидку и встала.

И увидела скалы. Словно острые белые клыки, они торчали вокруг, справа и слева, а микрос споро бежал по каналу, и за бортом вскипала вода.

– В чём проблема-то? – удивился Оморфус, поднимаясь следом.

Дно плясало под их ногами. Йожа обернулась и в ужасе глянула на перевозчика:

– У меня нет водного таланта, – прошептала, дрожа. – У меня его нет! Я бесталанна!

Она кричала и била ладонями в его грудь, рыдая от бессилья. Ни пристать к берегу, ни выпрыгнуть в канал уже было нельзя, вот он – водопад. Совсем рядом, и нет той силы, что могла остановить падение.

– Поднимай паруса! И крылья! И…

– Не успею, – он обхватил её, развернул лицом и легонько встряхнул. – Ты первенец своего отца, ты не можешь не унаследовать дар. Исключено. Просто сосредоточься. Преодолей внутренний страх.

Она ударила его по рукам, нагнулась, схватила мачту и попыталась сама поставить её. Оморфус рванул девушку на себя, стиснул, вжал в себя спиной:

– Ну! – рявкнул на неё. – Не дури! Ты сможешь!

– Нет, – прошептала она, дрожа и стуча зубами. – Я не дочь отца. Я…

И тут микрос взвился на дыбы, нос его задрался, Оморфус не удержался и упал на корму, Йожа повалилась на него. Миг – и корабль, медленно и неохотно качнувшись, накренился и рухнул вниз.

Глава 13. Зелёный виноград

Логофет Фелект, как правило, просыпался до рассвета. Он был очень стар, и ко сну относился бережно. Лежал, закрыв глаза и дыша ровно и глубоко, но легкокрылый, увы, не возвращался. Тогда Фелект осторожно поднимался на постели и начинал гимнастику: повернуть голову направо, медленно, плавно, повернуть налево. После разминки шеи наступал черёд и для рук, а затем для поясницы и ног.

Разогнав кровь по жилам, старый вельможа подходил к окну и распахивал его шире (он считал, что свежая прохлада полезна для здоровья, и спал с приоткрытой рамой), любовался угасанием звёзд, постукивая по подоконнику. На этот стук прибегал дежурный слуга, который растапливал очаг, складывал в него уже остывшие в постели камни и приносил вино, разбавленное мёдом и кипятком.

После водных процедур (а Фелект искренне полагал в воде жизнь и бодрость духа), посещения цирюльником и облачения в тяжёлые одежды высшего сановника Небесного града, логофет начинал день.

В этот раз всё шло как обычно: когда солнечные лучи заизумрудили листья виноградной беседки, где Фелект уже расположился за мраморным столиком, листая донесения своих людей из разных домов града. Он называл этих осведомителей «тихенькими». Постукивал стилусом по вощёной дощечке. Логофет умел пользоваться и пером, и чернилами, но по-стариковски ворчал на новомодное увлечение.

– Что написано пером, не расплавить и не стереть, – бывало говорил он мальчишке-василевсу.

Но тот лишь смеялся:

– Зато можно сжечь.

Фелект не любил смех, равно как и другие резкие звуки. Он был Стратилатом Тишины. Первый дом владел талантом звука, и кому, как не его игемону ценить каждый всхлип, каждый вздох украдкой.

Вот и сейчас он услышал скрип крыльев и увидел изменившийся свет раньше, чем тень упала на виноградные листья. А когда микрос приземлился, смяв траву, безмолвие нарушил топот быстрых шагов. Фелект быстро убрал одну из записулек под другими и поднял лицо, подслеповато щурясь. Ему не нужно было видеть, чтобы понимать, кто сейчас войдёт.

– Да благословят боги Божественного и да продлят ему дни благодеяний.

Логофет изобразил попытку встать, но юный василевс махнул рукой:

– Да не утрудит высокочтимый коленей своих. Мне никогда не удаётся застать вас спящим. Вы вообще смежаете очи, о мой верный логофет?

Мальчишка взбежал наверх по трём полукруглым ступенькам, милостиво протянул длань, и Фелект, целуя шершавые пальцы повелителя, почувствовал досаду и раздражение. Василевс был молод, но вряд ли его юность служила оправданием непристойного поведения. Где степенная чинность его деда, где величественная непроницаемость его отца, молчаливая тихость старшего брата? Небесный град не нуждался в каком-то особенном уме или таланте своего василевса, для талантов или ума у него есть игемоны и логофет. Небесный град нуждался в божественности. Люди должны благоговеть перед своим императором, а как благоговеть перед вот таким? В штанах, в смятой, испачканной блузе плебея и жилетке, на которой из четырёх пуговиц осталось две?

– Вы тоже не спали этой ночью, Божественный, – кротко заметил Фелект.

Он не слишком-то рассчитывал на то, что василевс проговорится о своих делах, а потому и не был разочарован, когда император не проговорился. Присел на край стола, отодвинув бумаги, и опёрся о столешницу ладонью.

– Летние ночи такие тёплые, – заявил Божественный легкомысленно. – Как тут удержаться от того, чтобы не погулять? Вы ведь тоже были юны, высокочтимый? Или это предположение оскорбляет вас?

Фелект не поморщился. Что-то с голосом василевса было не так. Простыл? Охрип?

– Молодость это болезнь, которая быстро проходит, – логофет приподнял уголки губ в почтительной улыбке.

У него было сто четыре улыбки. Каждая просчитана до малейшего нюанса: улыбка снисходительно-старческая, улыбка задумчиво-отрешённая, улыбка почтительно-старческая, угрожающая улыбка, намекающая, любезная, любезно-снисходительная…

– Не у всех, – рассмеялся василевс, – боги молоды вечно.

От Божественного разило перегаром, Фелект осознал это только сейчас.

– Не все, – почтительно зашелестел он тихим хихиканьем.

– Приятно воочию зреть наше единомыслие, высокочтимый, – бодро отозвался мальчишка. – И приятно видеть, что мой верный друг всё ещё молод телом и душой.

Логофет насторожился. О чём это Божественный?

– Я про свадьбу, – нахально подмигнул тот. – Красотка-то юна и прекрасна. И хоть талант её дома – вода, дочь игемона словно огонь. Кто бы мог подумать, что вас, друг мой, интересуют такие тленные радости жизни!

– Как прошёл допрос?

Фелект не удержался, постучал пальцем по столу, медленно, тихо. Так же, как звуки посторонних людей раздражали его, так звуки, производимые им самим, помогали успокоиться и сосредоточиться.

Мальчишка же не мог ни о чём догадаться? Откуда бы?

– А он не прошёл, – рассмеялся Божественный. – Неужели ваши тихенькие не доложили вам? Гоните их в шею.

– Это хорошо, – серьёзно заметил логофет. – Игемон Диарсий проницателен и умён.

Василевс хмыкнул:

– Я тоже так думал. Раньше. Но скажи мне, друг мой высокочтимый, какой лысой гарпии ради друнгарий нашего флота – досточтимый Адрианис? Заметь, я не спрашиваю тебя, как у мудрейшего и проницательнейшего игемона Диарсия выросло вот это странное, нет. В конце концов, не всё, что производят боги, прекрасно. Я, например, мух не жалую. Но почему именно этого человека, скорбного умом, поставили моим друнгарием?

– Из уважения к его отцу, – пояснил Фелект и поднялся. – Взгляни, Божественный, на эту проволоку, по которой вьются лозы.

Он коснулся пальцами, любовно провёл по металлу. Ему нравился звук, который издавала медь. Впрочем, вряд ли это пение, заглушённое виноградными плетями, слышал ещё кто-то, кроме игемона Первого дома.

– Если опора слишком тонка, она поранит лозы. Если слаба – тяжёлые, они порвут её и упадут на землю. Великая мудрость садовника подвязать растения так, чтобы не причинить им вреда. Но что будет, если мы пожелаем украсить виноградник?

Фелект вытащил из кармана кошель, вынул из его люверсов золотистую ленточку и повязал на тонкую лозу. Лучи солнца тотчас заискрились, переливаясь на бантике.

– Так ли важно, насколько прочна она? – спросил логофет. – Насколько узка и гибка?

– Иными словами, наш друнгарий – лишь украшение флота?

Божественный рассмеялся и тряхнул головой. «Мальчишка», – раздражённо подумал Фелект и снова любезно улыбнулся (это была улыбка пятьдесят семь, с оттенком старческой меланхолии).

– Весь наш флот – лишь украшение Небесного града, о Божественный. Все враги наши находятся в Нижнем мире, а здесь, наверху, противники нам – орлы да альбатросы. С кем нам воевать, если даже гарпии не поднимаются так высоко, да и далеко от побережья не улетают?

Василевс быстро глянул на советника. Тот спохватился. Нельзя, чтобы в тон закралась снисходительность. Наклонил лысый череп в почтительном благоговении:

– Божественный и без меня это знает, полагаю…

– Не вижу смысла тратить казну на то, что мне не нужно, – лениво заметил мальчишка. – Если флот не нужен Небесному граду, он не нужен. Достаточно флота ангелов.

«Женить тебя и побыстрее, – раздражённо подумал логофет, пряча глаза в морщинистых веках. – Авось, произведёшь на свет кого-то более толкового и послушного. Каким покладистым был твой старший брат! Какая досада, что он оказался слишком болезненным мальчиком».

– Боюсь, Божественный, такие решения могут восстановить против престола всех твоих игемонов. У каждого из них есть сыновья, и каждый из глав Небесных домов хочет своему ребёнку счастья… и должности, достойной его происхождения.

Мальчишка поднял руку, сорвал кисть, зеленоватую и недозревшую. Надкусил ягоду, скривился.

– Какая досада! – процедил сквозь зубы. – Такая гадость этот ваш виноград!

Спрыгнул со стола, откинул надкушенную гроздь.

– Из перезрелого винограда можно выжать вино, а что делать с недозревшим?

– Подождать и дать ему вызреть, – тщательно скрывая недоумение, вымолвил логофет.

Божественный подмигнул:

– Кстати. О вашей свадьбе, – вдруг спохватился о неважном, – невеста моего друга – сводная сестра этого украшения флота, я правильно помню, высокочтимый?

– Досточтимая Йожа, дочь игемона Диарсия, – почтительно согласился логофет.

К чему был этот пассаж о винограде? Что Божественный имел в виду?

– Она же первенец отца, наследница родового таланта. Напомните мне, есть ли в правиле о несмешении родовых талантов исключения? И что будет, если воду скрестить со звуком?

Фелект вздохнул:

– Йожа лишена таланта, Божественный. Брак же между Первым и Шестым домом лишь укрепит Небесный град.

– И поможет Первому в противостоянии со Вторым, – откровенно ухмыльнулся василевс. – Объясни мне, высокочтимый, как первенец игемона может не унаследовать талант рода? Что за проклятье или болезнь мешает досточтимой возглавить свой Небесный дом после отца?

Логофет пожевал губами. Вздохнул. Задавая этот вопрос, Божественный был в своём праве. Дотошный, это хорошо для правителя. Вот только… как же ему всё-таки не хватает величественности!

– Досточтимая Йожа не дочь своего отца, о Божественный. Это сведения высокой секретности, и они не обнародованы, но…

– Высокая секретность ниже моей божественности, – василевс вдруг опёрся ладонями о столешницу, нагнулся к логофету и прошептал: – А кто возглавит Шестой дом, высокочтимый? После смерти Диарсия? Старшая дочь войдёт в твою гинекею, следующая за ней – сгинет на Отборе или станет женой Смерти. Я верно понимаю, что игемоном будет Адрианис, мой друнгарий? Тот, что украшение Небесного града?

Листья винограда отчаянно зашуршали, вихрь прошёлся по атриуму, закружился, сминая траву. Тонкая мраморная статуя юной девушки вдруг пошатнулась и упала, её идеальная голова с испугано приоткрытым ротиком и жалобными глазками треснула по шее.

Фелект вздрогнул. Магия воздуха страшна в своём неистовстве.

– Зелёный виноград дозреет, – зло усмехнулся Божественный, – а гнилой – нет. Если зелёный виноград уже несёт в себе гниль, то скуден умом тот, кто ожидает от гроздьев сладости. Боги не благословляют союз Первого и Шестого домов. А насчёт незаконнорожденности… я жду доказательств. И отсутствие таланта досточтимой не является одним из них.

Положил ладонь на плечо замершего логофета, наклонился к самому его уху и шепнул:

– Радостно видеть тебя здоровым и бодрым, мой старый верный друг.

Стиснул плечо, отпустил и выбежал из беседки. Фелект провёл дрожащей рукой по вспотевшему лбу. Перевёл дыхание. Надо же… а мальчик не так прост. Хотя царственности ему и правда не хватает.

Глава 14. Гранаты

Наконечник с хрустом всадился в мишень, хвост стрелы задрожал.

Рудара опустила лук и улыбнулась. Глаз василиска! Отличный выстрел, тем более, она стреляла разворотом со спины. Мать будет довольна. Наверное. Девушка подошла, выдернула стрелу из мишени с нарисованным чудовищем и кинула в колчан. На сегодня, пожалуй, достаточно.

– Досточтимая! – из миртовых кустов вынырнула взъерошенная фигура Павликуса.

Девушка поморщилась, одёрнула подол лёгкой короткой туники.

– Вы так похожи на лучницу Охотницы, – восторженно выдохнул глупый юноша. – Или даже на саму Охотницу. Будто ожившая статуя…

Его глаза с трудом отлипли от груди, так аппетитно очерченной тканью. Павликус потупился, но его взгляд уткнулся в обнажённые коленки. И выше. Потому что ветер чуть надувал полупрозрачный подол, и за ним мимолётно виднелись очертания бёдер.

– Зачем ты здесь? – холодно уточнила Рудара.

– Высокочтимая хотела, чтобы вы подошли.

Девушка сняла тетиву с лука, поставила оружие в специальную стойку.

– Куда?

– Высокочтимая собирается отправляться в полёт. Вам нужно поспешить и… одеться.

При этой фразе бедняга залился краской до ушей. Рудара, не обращая на него внимания, поспешила вернуться с тренировочного луга в домус. Прошла в купальню, на день всегда наполнявшуюся водой, скинула тунику, повязку на бёдрах, сандалии, разбежалась и нырнула в бассейн. Прохлада окутала тело, смывая грязь и пот. Сделав пару гребков, Рудара вылезла наверх. Не время для мытья – мать ждёт. Точными, скупыми движениями обтёрла тело льняным полотенцем, обернулась им и прошла в свою комнату. Позвонила в колокольчик, вызывая служанку.

И почему древние могли себе позволить простые одежды, а небесноградцы – нет? Куда как проще было бы набросить тунику и вдеть ноги в сандалии, чем облачаться в панталоны, корсет. И ещё эти нижние юбки…

С трудом дождавшись, пока служанка хоть как-то просушит её волосы полотенцами и скрутит их жгутом с жемчужной ниткой, Рудара поспешила на серебряную пристань. Дромон уже колыхал белыми парусами в небесной синеве, и там, за бортом виднелась вишнёвая накидка матери. Дочь поспешила взбежать по трапу.

– Высокочтимая вызывала меня. Я здесь, – оповестила на всякий случай и встала рядом.

Спрашивать, зачем мать звала, не стала: если будет нужно, высокочтимая скажет сама.

Аркадия обернулась, глянула на дочь и улыбнулась тонко. У неё было красивое лицо, с морщинками, будто прорезанными скальпелем, и светлыми, прозрачными глазами. Мать куталась в длинную вишнёвую мантию, а ветер пытался сорвать её, скинуть тиару с головы, растрепать всё ещё каштановые, не тронутые сединой волосы.

– Хочу, чтобы ты полетела со мной, Рудара. Смотри внимательно и слушай внимательно. Хочу, чтобы ты мне рассказала потом, что заметишь.

Девушка почтительно кивнула.

– Куда мы летим, как думаешь?

Рудара огляделась. Трап уже подняли, и матросы отцепляли якоря от пристани. Другие поднимали паруса, над которыми кроваво играл светом и тенями вишнёвый флаг Второго дома. Полный парад. Значит, это официальный визит. Рудара попыталась вспомнить, нет ли каких-либо забытых ею праздников… Но таких не было.

– Мы хотим показать мощь и величие Второго дома, – увидев, что мать ждёт, начала она медленно. – Но выше нас один лишь логофет…

– Смотри ещё, – дозволила мать.

Дромон накренился на левый бок, набирая в паруса ветер. Рудара смотрела во все глаза. Воины. Спафарии в вишнёвых плащах, скреплённых фибулами на левых плечах. А ещё сверкающая чистота – палуба отскоблена до медового цвета. И сабли… церемониальные, не боевые, у спафариев.

Откуда-то из-за тучи вынырнул чёрный корабль под тёмно-зелёными, почти чёрными парусами. Ангелы.

– У нас неприятности? – предположила Руда, отчаянно вертя в голове вероятности. – Девятый дом всегда поддерживает Второй, значит…

– Значит? – тихо подтолкнула её мысли Аркадия.

Подождите… но если Второй дом нуждается в поддержке, если грядёт бой или арест… зачем на дромоне Исавриев его игемон? Высокочтимой Аркадии не требуется присутствовать в бою… И потом, какой бой? С кем?

Рудара внимательно оглядела чернёные борта диеры Ангелов, вооружённых людей на палубе, и ахнула:

– Мы летим к василевсу!

Аркадия вновь улыбнулась тонкой, едва заметной усмешкой.

– Распутай мне нить своих мыслей.

– Твои люди, высокочтимая, не вооружены, а вот Ангелы при оружии. Значит, не они нас, а мы их будем защищать. И значит, Шестому дому защита нужна не оружием, а нашим авторитетом. Авторитет же игемона Второго дома нужен лишь в двух случаях: или перед логофетом, или перед василевсом.

– Так, – кивнула мать.

В её светлых глазах мелькнуло одобрение, и Рудара почувствовала себя счастливой. Игемон Второго дома редко показывала одобрение кому-либо.

– Для визита к логофету такая торжественность не нужна, – улыбнулась девушка.

Мать положила сухонькую ладошку на её плечо. Посмотрела вперёд в бесконечную синеву.

– Я дала тебе тело, дочь моя, а боги наградили тебя разумом. Игемон Шестого дома выдвинул обвинение против игемона Теомеда Ангела. Высокочтимый Фелект поддержал их. Ты станешь супругой экзарха Смерти, его правой рукой в Нижнем мире. Запоминай мудрость правящих. И первая из них: игемон всегда защищает своих людей и союзников. Будь покровителем, и под твой покров придут более слабые. Тысяча стимфалийских птиц разрубят на части даже мантикору, если будут действовать сообща. Сегодня ты скажешь нижайшему: «это не моя беда, а твоя», а завтра ты позовёшь и услышишь в ответ: «это не моя беда...».

Порфировый остров встретил корабли ветром и солнцем, и от блеска золотой пристани слепило глаза. Там уже Исавриев ждал зеленоволосый Теомед. Аркадия сошла по трапу, Рудара молча последовала за матерью. Игемон Девятого дома склонил голову перед ними и прижал ладонь к левой стороне груди.

– Мои очи не желают видеть сегодня более ничего, после того как взглянули на твою красоту, высокочтимая.

– Высокочтимый всегда был добр ко мне, – улыбнулась Аркадия.

И пошла по направлению к дворцу, сверкающему, будто солнце. Он был огромен, высился башнями и куполами, и паруса над ним не обвисали в штиле никогда.

Длинная верхняя туника из тяжёлой, почти не гнущийся парчи чуть волновалась колоколом, и сами шаги не были заметны. Аркадия словно плыла над золотой поверхностью. Теомед – могучий, кряжистый, с перерубленным носом, зашагал рядом. Рудара пристроилась с другого плеча к матери, чутко вглядываясь и вслушиваясь во всё происходящее вокруг.

– Откуда в Девятом доме появился тот человек? – уточнила Аркадия сухо.

– Его прислали из домуса василевса, – снизив гулкий голос, пояснил игемон Ангелов. – А с ним вместе запрет об этом говорить и допытываться.

Аркадия остро глянула на него и кивнула, благодаря за откровенность, нарушающую запрет.

За пристанью развернулась ковровая дорожка небесно-голубого цвета.

– Соглядатай василевса, – задумчиво прошептала игемон Второго дома. – Рудара, когда ты летала кормить голодного, всегда ли с тобой был один и тот же перевозчик?

– Однажды был другой, – ответила дочь чётко. – Три дня назад перевозчиком был мужчина не старше тридцати лет. Темноволосый, темноглазый, в тёмных штанах, белой блузе и зелёном муаровом жилете. Очень расхлябанный.

– Что думаешь?

– Тогда я полагала, что это был новичок, который не оправдал ожиданий: его быстро сменил прежний.

– А сейчас что думаешь? – Аркадия остро взглянула на дочь.

– Сейчас ничего не думаю, – честно призналась та.

Игемон Второго дома улыбнулась.

В мраморном зале с сапфировыми изящными колоннами они столкнулись с игемоном Диарсием, о чём-то беседующем с логофетом. Оба высокочтимых прижали левые ладони к груди, приветствуя входящих.

– Могут ли высокородные сами решить затруднение, не тревожа покой Божественного? – мягко спросила Аркадия у Диарсия.

Теомед стиснул зубы, и на щеках его заходили желваки. Игемон Диарсий сухо ответил:

– Можем. Если Высокочтимый выдаст в мои руки своего человека для допроса.

– Своих людей я допрашиваю сам и только сам, – прорычал Теомед.

Рудара украдкой огляделась. Их было шестеро: не только Аркадия взяла с собой дочь. Позади Ангела стояла совсем молодая девушка, с коротко стриженными (намного выше плеч) гладкими зелёными волосами, ярко накрашенными алыми губами, глазами с дерзкими угольными стрелками и… серьгой в носу. Девица враждебно уставилась на Рудару, и та отвернулась, успев однако отметить мужской костюм из чёрного бархата: приталенный бархатный пиджак, чёрные штаны и даже кампагусы, зашнурованные до самого колена, из которых выглядывали белые пальцы с чёрными ногтями.

Фатуна – вспомнила дочь Второго дома.

Они пересекались пару раз, и встречи эти не были приятными. Притом, что Ангелы вообще не отличались особой приятностью. Небесноградцы шёпотом называли их стервятниками. Впрочем, а какой ещё род мог добровольно взвалить на себя бремя ответственности за блаженство островов? Разве может обычный человек с сердцем и совестью вырывать из объятий матери больного ребёнка, отбирать у мужа умирающую жену или наоборот и – самое страшное – грузить на чёрные корабли беспомощных стариков, обречённых на гибель в Нижнем мире? Все понимали необходимость таких действий, все понимали опасность эпидемий, зло перенаселения, и никто не хотел кормить калек, но…

… одни лишь Ангелы взяли бремя людского горя и ненависти на себя.

– Да рассудят нас боги, – отозвалась Аркадия.

– Что делает Второй дом на нашей тяжбе с Шестым? – поинтересовался Диарсий холодно.

– Приветствую высокочтимого Фелекта, – Аркадия обернулась в сторону логофета. – Присутствие Первого дома радует наши взоры.

Это был ответ.

– Моё почтение, досточтимая, – прошелестел старик. – Время не властно над вашей красотой. Ваша дочь может лишь мечтать однажды превзойти её.

Если досточтимый Фелект хотел польстить игемону Аркадии, назвав внучку дочкой, то у него ничего не вышло: Рудара и была дочкой – самой младшей в семье, и старший из внуков её матери действительно лишь на полгода был моложе Рудары.

– Я молю богов, чтобы мои дети превзошли меня не красотой, но мудростью, – ласково возразила Аркадия.

– Это будет непросто, высокочтимая, – улыбнулся Фелект.

Они пошли впереди процессии, за ними последовал игемон Диарсий. Рассерженный Теомед приотстал, пропуская противника вперёд. Ангелы носили странную одежду, непохожую на одежду остальных небесноградцев. Даже игемон Девятого дома не надевал ни талар, ни тунику, ни мантию. Нечто напоминающее камзол с высоким чёрным воротником, острыми треугольниками буквально впивавшимся в зелёные кудри. Квадратная медная пряжка на широком поясе подчёркивала плоский живот. Обычно ангелы надевали маску, но, конечно, не во время визита к престолу василевса.

Рудара с трудом оторвала взгляд от татуировок на лице игемона Девятого дома, и встала в пару с Диарсием, догадавшись, что Теомед пойдёт с дочерью. Для того и взял, наверное.

Игемон Шестого дома шёл, глядя вперёд и явно думая о своём. На его лицо легла тень усталости и… печали? Рудара почувствовала, как неровно забилось её сердце. Никто не знал, никто не мог знать, что Диарсий был её первой детской любовью. За ним она наблюдала за пиршественным столом (на праздники во Втором доме было принято собираться всем, а не только мужчинам). Печать какой-то тяжёлой тайны лежала на глазах молчаливого Диарсия, на его высоком лбу и скулах, и в плотно сжатых губах.

«Он пять лет провёл в Нижнем мире», – восхищённо думала Рудара, искоса поглядывая на спутника.

Ни одного лишнего слова, жеста, движения. Всегда ровный, властный голос. Идеальный мужчина. Правда, лет на двадцать старше неё и… женатый. Рудара отвела взгляд. Детская любовь детской любовью, но Дара уже выросла из коротких платьиц.

Они вышли в атриум, в котором росли гранаты и между круглых известняковых плит пробивалась травка. Сверху атриум был закрыт огромным стеклянным куполом. Где-то играла музыка: орган, арфы, цитра… и что-то ещё, тонкое и нежное. Флейта? Рудара впервые посетила дворец Божественного, и впервые так близко (настолько, что слышала дыхание) видела других игемонов.

Посетители замерли.

Купол вдруг заискрился, засиял и… раскрылся, словно цветок. Игемоны преклонили колени, и Рудара последовала их примеру. От волнения все мысли выскочили из её головы. Божественный! Игемоны опустили головы, но девушка не выдержала и запрокинула лицо, потрясённо глядя, как с неба спускается что-то… что-то… кто-то.

Порфирная шёлковая ткань вилась и искрилась в лучах солнца, мантия развевалась. Руки в широких длинных рукавах благословляли присутствующих. На голове порфирородного сверкала, переливалась драгоценными камнями стемма – бремя власти.

Божественный повис в воздухе.

– Встаньте, высокочтимые, – прогремел нечеловеческий голос.

Воздух зримо уплотнился, приобретая вид трона. Василевс воссел на нём. Вокруг него танцевали маленькие смерчи.

– Мне ведомо, зачем вы явились на мой остров.

От грома его голоса зазвенело в ушах.

– Закон Небесного града гласит: тридцать шесть великих домов странствуют по небу в вечном блаженстве. Тридцать шесть игемонов хранят тридцать шесть талантов, данных им богами. Да не пресечётся ни один род! Каждый игемон – бог своего острова и владыка. И люди его подвластны ему одному. Теомед, сын Иссекая, ты имеешь власть отдать любого из своих людей на Суд чужого. Ты же имеешь власть не выдавать со своего острова никого. Таков закон, установленный богами.

Четверо игемонов снова склонили головы. Рудара почему-то оглянулась на Фатуну. Зелёноволосая стояла прямо и кривила кроваво-красные губы.

Диарсий преклонил колено:

– Божественный, дозволь сказать.

– Говори.

Эхо подхватило голос василевса. Рудара снова попыталась заглянуть в его лицо, но сияние было слишком велико, и она поспешно потупилась, чтобы не ослепнуть.

– Микросиастр с Девятого острова похитил мою дочь, – просто сообщил Диарсий. – Я не знаю, где она, и хочу допросить вора. Боги вечны и справедливы. Игемон не выдаёт своих людей, но я – отец.

«Какой ужас! – сердце Рудары сжалось от жалости. – Как много довелось этому человеку пережить: изгнание в Нижний мир, смерть семьи и первой жены, а теперь ещё и позор дочери…».

Василевс вскинул руку, сверкнувшую порфиром и золотом. Один из смерчей внезапно вырос, набросился на гранатовое дерево, рванул и… Рудара приоткрыла рот, в полнейшем ужасе глядя на дерево, выдранное из земли с корнем. Смерч растаял, и оно упало.

– Обратно его не посадить, – заметил василевс. – Можно воткнуть в землю, но корни сгниют. Съеденную овцу не вытащишь из желудка орла. Чего ты ищешь, Диарсий?

– Возмездия.

Рудара снова скосила взгляд на игемона Шестого острова. Какой он всё же величественный! Будто античный герой.

– Божественный, – тихий голос Аркадии пролился сливочным маслом, – не прогневайся. Разреши мне сказать.

– Говори.

– Второй дом сочувствует горю Ираклидов. Исаврии скорбят по Йоже, дочери игемона. Но правда на стороне Теомеда: игемон Девятого острова в своём праве. Однако, если Шестой хочет допросить вора, а Девятый не намерен выдавать своего человека, отчего бы игемонам не объединиться? Ведь допрашивать можно и вдвоём, и для того увозить вора с Девятого острова необходимости нет.

Василевс раскинул руки, и между ними вспыхнула радуга.

– Да будет так! – деревья пригнулись от его голоса. – Лик светлый станет чёрным, и прольётся дождь. Омойте день и ночь солью и оставьте все заботы в завтрашнем дне.

Четверо игемонов вновь преклонили колени и опустили лица. На этот раз Рудара подчинилась их примеру. То, что василевс удалился, она поняла по внезапной тишине и безветрию.

Первым поднялся Диарсий:

– Да благословят боги высокочтимых, – бросил холодное.

И зашагал прочь.

– На закате состоится Жребий, – пояснил Фелект. – Следующий день и ночь – траур, а после того мы вернёмся к поискам пропавшей.

Он учтиво прижал растопыренную пятерню к левой груди, наклонил сверкающую лысиной голову и тоже направился куда-то, только в боковую дверь.

– Но это не мой человек, – сумрачно заметил Теомед, хмуря кустистые брови, нависающие над чёрными глазами. – Откуда я возьму его для допроса?

Аркадия нежно коснулась пышного рукава на плече Ангела:

– Нельзя согреться у камина, который растопят завтра, – шепнула мягко.

А позже, уже стоя на палубе своего дромона, взглянула на дочь:

– Говори. Заметила ли что-нибудь необычное?

«А разве там было что-то обычное?» – удивилась Рудара, но не посмела так сказать. Задумалась.

– Божественный знал всё до того, как ему сообщили.

Аркадия покачала головой:

– На то он и василевс.

– Он не размышлял.

– У него было время обдумать всё, пока мы летели на суд.

Рудара вспоминала всю обратную дорогу и только когда дромон закидывал якори на серебряную пристань, произнесла:

– Подошвы его цангионов были стоптаны.

Мать ничего не ответила, если не считать ответом одобрительную улыбку на тонких бледных губах.

Рудара из Второго дома (Исавриев)

ПРИМЕЧАНИЯ

Охотница — титул богини охоты

диера — быстроходный корабль-разведчик, размером значительно уступающей дромону

микросиастр — официальное название кормчего микроса

стемма — корона византийских монархов

Глава 15. Черви сомнений

Их действительно закрутило почти сразу. Микрос нырнул в водопад, и ледяная вода захлестнула, завертела лодочку. Они бы выпали из неё тотчас, если бы не поскользнулись, не упали, и ноги не заехали под банку. Йоже повезло – под ней оказался довольно мягкий Оморфус, его руки стиснули девушку и прижали к себе. Парень что-то кричал ей, но ничего не было слышно. Йожа зажмурилась, ткнулась носом в его шею, обхватила бёдра ногами, вцепилась занемевшими пальцами в пояс.

Как они вынырнули, почему из падения микрос выскочил на диск острова Птиц, вырвался из штопора в горизонталь – Йожа не поняла и потом не могла вспомнить, как это произошло. Но едва микрос выровнялся, Оморфус решительно скинул девушку с себя, на коленях скользнул к кормилу. Крылья хлопнули, раскрываясь, и кораблик спланировал.

Йожа тоже встала на колени и оказалась в воде почти до самых ягодиц. Оморфус резко ткнул в неё черпаком:

– Вычерпывай.

Девушка, стуча зубами и всем телом дрожа от холода, молча послушалась, ожесточённо выгребая ледяную воду. Оморфус развязал ремни, которыми мачты были закреплены вдоль бортов, установил сначала одну, затем вторую, защёлкнув их основания металлическими обручами.

«Он презирает меня за то, что я – бесталанная, – угрюмо думала Йожа. – И за то, что я – не дочь моего отца. Идиотка! Зачем я ему сказала об этом?! Какой смысл был в признании?». Она злилась на себя, и её злость чёрной волной переливалась через край, захлёстывая и Оморфуса.

Когда тот расправил паруса, с них хлынула волна, и Йожа, закусив нижнюю губу чуть не до крови, ещё ожесточённее принялась вышвыривать новую воду за борт. Оморфус молча правил кормилом, и его безмолвие угнетало девушку. «Конечно, он ведь думал, что спасает дочь игемона, – кусала она уже искусанные губы. – Обладательницу таланта рода…». Сейчас девушка ненавидела спасителя так сильно, что хотелось буквально броситься на него с кулаками.

Микрос ударился днищем о железную пристань, Оморфус выпрыгнул и привязал лодочку верёвкой. Вместо трапа протянул руку. Йожа задрала юбку и, не обращая внимания на помощь, перепрыгнула на платформу. Это был не сплошной диск, а скорее мелкая решётка, но всё равно неприятный звук металла ударил по ушам. Девушка огляделась. Вздрогнула: неподалёку, шагах в пятидесяти, высились две виселицы, на которых ещё белели чьи-то кости, обглоданные птицами и гладкие от времени. Из-за мокрого платья и сильного ветра было ужасно холодно.

– Замёрзла? – вдруг спросил Оморфус как-то… тепло.

– Нет, – процедила Йожа.

Он вдруг обнял её, зарылся в мокрые волосы. У него были горячие руки и тело, но Йожа отпрянула, свернув глазами:

– Вёсла убрал. Ты думаешь, что если я… – она запнулась, проглотила слова унижения и закончила: – то меня можно лапать?!

– Я думаю, что ты замёрзла, – возразил парень спокойно. – А у меня не осталось ничего, чем я мог бы тебя согреть. Кроме меня.

– А мне и не нужно, чтобы меня кто-то согревал!

– Нужно. Ты не просто замёрзла, ты заледенела насквозь и покрылась ледяными иглами. И тебе нужно, обязательно, чтобы кто-то согрел и растопил их.

Йожа глянула на него отчаянно, отвернулась, подошла к краю. Странно, но с пристани, довольно просторной, вниз не вели ни сходни, ни лестницы. «И как отсюда спускаться?» – хотела спросить Йожа, но обида и злость в душе были всё ещё сильны. Она перегнулась через бортик (всего лишь трубка, приваренная на уголки) и увидела, что расстояние до земли чуть превышает её собственный рост.

– Не вздумай прыга…

Чувство противоречия словно подбросило её и толкнуло вниз. Будто злость материализовалась и, раньше, чем Йожа успела обдумать, подхватила и швырнула на песок. Йожа приземлилась на носки, завалилась на пятки и ладонями упёрлась в холодную пыль, но тотчас вскочила. Подняла голову и едва не ахнула: пристань висела в воздухе, ничем не закреплённая. Как она держится?

Внезапно ноги девушки коснулось что-то холодное и скользкое. И ещё. Йожа посмотрела. Завопила и подпрыгнула, попытавшись схватиться за платформу, но не достала до неё. В пыли копошились черви. Бледные, холодные, толщиной с палец, но длиною в пару или больше локтей, они обвивали её ноги и ползли выше.

Йожа завизжала и снова прыгнула. На этот раз её подхватили, подтянули. Оморфус вытащил девушку на проржавевшее железо и обухом ножа сшиб червей, уже оплетших ноги до колен.

– Что это было? – пролепетала Йожа, трясясь от ужаса.

На гладкой коже остались кровавые точки. Видимо черви были плотоядны.

– Волосы горгоны, так их называют, – пояснил парень, ушёл в лодку, порылся в кормовом рундуке и вернулся с маленькой глиняной баночкой. Присел рядом. – Испугалась?

Снял с баночки ткань, сложенную вчетверо, и стал смазывать ногу пострадавшей мягким и душистым маслом, которое щедро черпал изнутри.

– Я – идиотка, – прошептала Йожа, не в силах сдержаться. – Скудоумная и…

– … упрямая. И знаешь, тут мне вот прям нечего возразить, – рассмеялся он добродушно.

Йожа зарычала, стиснула кулаки и внезапно расплакалась, закрыв лицо руками.

Ногам было больно, боль судорогами поднималась выше. И никто не был виноват, кроме неё самой. Оморфус поставил баночку на железо, привлёк девушку к себе и погладил по голове:

– Да ладно тебе, досточтимая. Я тоже когда-то был скуден умом и не умел контролировать свои чувства. Лет пятнадцать назад.

– А сколько тебе сейчас? – всхлипнула Йожа.

– Двадцать восемь.

Она ударила его в плечо, но мягко, обняла за шею и прижалась, плача.

– У тебя так много запертых чувств, – шепнул он, – целая буря. Шторм в чашке воды. Ты часто плачешь?

– Нет. Обычно я злюсь.

– Злость это поленья в пожар. Тебя что, кроме Кшисики, вообще никто никогда не любил?

«Никто», – осознала Йожа, но промолчала.

– Зачем ты меня сюда привёз? – спросила, когда рыдания стихли.

Злость тоже утихла, а на душу навалилась усталость. Боль из ног уходила, медленно, будто вода в песок.

– В Небесном граде казнят редко, – пояснил тот, – но трупы казнённых не погребают никогда. На остров Птиц никто и никогда не прилетает по своей воле. И не прилетит. Сюда не заглянут точно. Здесь гнездятся лишь стервятники и живут плотоядные черви. Подожди меня тут, хорошо? Я скоро вернусь.

Она панически вцепилась в него, чувствуя, как холодеют губы, заглянула в его лицо и замотала головой:

– Нет. Я… я с тобой. Не оставляй меня здесь одну. Пожалуйста.

Он положил руки на её плечи, прижался лбом ко лбу. В другое время Йожа, может быть, и посмеялась бы от того, как скосились его глаза, но сейчас ей было не до смеха.

– Флот это плохо, – тихо пояснил Оморфус. – Присутствие Ангелов это плохо. Очень плохо, досточтимая. Тебя ищет на пустоголовый Адрианис, а сам игемон Диарсий, а это уже серьёзно, понимаешь? Здесь они тебя не станут искать, клянусь.

– Ты меня бросишь, – Йожа старалась не стучать зубами.

– Потому что тебя все бросали, так? Ты потому такой ёжик колючий, чтобы сразу бросили, пока не привязалась сердцем? Чем добрее к тебе относится человек, тем сильнее ты ёжишься, стараясь оттолкнуть его?

Он провёл большим пальцем по её щеке.

– Ты боишься любить, да, Йожик? Боишься потому, что глубоко в сердце считаешь себя плохой и уверена, что тебя непременно бросят?

– Твой ум сожрали горгульи, – прошипела она и отступила на шаг и крикнула. – Что за бред ты несёшь, уважаемый?! При чём тут любовь и вообще? Ты просто хочешь меня здесь кинуть, потому что я стала тебе обузой, потому что я не… не…

Оморфус шагнул к ней, обнял и поцеловал в губы. Йожа дёрнулась, упёрлась руками в его плечи и всхлипнула. Закрыла глаза. Сердце билось так быстро, что тяжело было дышать.

- Не надо, – прошептала она, когда он отпустил её губы. – Я не распутная девка. Плевать, что я никому не нужна и…

– Нужна, – возразил он тихо. – И я не считаю тебя падшей, Йожа. Я сказал: я могу тебе помочь. Я помогу.

Он взял её лицо в ладони и заглянул в него:

– Обещаю, я тебя не брошу. Верь мне, Йожик.

Йожа, не открывая глаз тихо спросила:

– Как мы спаслись? Почему микрос перестал падать?

Оморфус помолчал, снова погладил её по щеке, коснулся носом носа. Поцеловал губы, легко, лишь коснувшись их.

– Ответь, – попросила она.

– Случайно. Микрос спланировал, а потом я поставил крылья. Ты подождёшь меня?

– Да.

И он улетел, а Йожа застыла на пристани, глядя вниз, в густую холодную темноту. Её била дрожь, и его жилетка, и даже оставленный им один из парусов, в который девушка куталась, как в мантию, не спасали от озноба. А плащ остался в каморке под ареной храма.

Оморфус солгал, Йожа поняла это: микрос не мог просто взять и выйти из штопора. Без паруса, без крыльев… Он бы так и падал, вертясь, пока не рухнул в море Скорби. Если бы на месте Йожи были Адрианис или Аполинасия, они действительно могли бы свернуть водопад и струёй затолкнуть микрос на землю. Но в Йоже было пусто, ничего не шевельнулось, не отозвалось. Она была бесталанна.

Подхватить лодку мог только… воздух.

Власть над воздухом, над ветром это дар василевса. Та самая сила, которая держит над морем сорок островов Небесного града, и без которой они все просто рухнули бы вниз.

Йожа снова и снова вспоминала каждую мелочь, все его слова и движения, и теперь всё казалось ей подозрительным. «У меня есть знакомые во дворце василевса…». Откуда у простого лодочника знакомые во дворце Божественного?

– Он не может быть василевсом, – прошептала она, зябко кутаясь в жёсткую парусину. – Не может такого быть! Василевс это бог, это… он…

Оморфус не испугался цербера и даже не удивился, увидев его. А его поведение с Адрианисом?

– Он не плебей, – призналась себе Йожа.

А тогда кто? Не Ангел, но с Девятого острова. Или нет?

Когда лучи рассвета всё же проникли на Птичий остров, Йожа перестала отрицать очевидное и смирилась с мыслью, что боги иногда спускаются на землю, приняв человеческий облик. Нет, она, конечно, знала, что василевс это человек, но…

Василевсов не хоронили и не короновали. Василевс не женился, и у него не появлялись дети. Его видели только на официальных мероприятиях и только издали. Живое воплощение божества, сверкание, сияние и буря – вот что такое василевс. На его остров можно было прибыть лишь по приглашению, которого удостаивались немногие.

И никто не знал, ни сколько лет тому василевсу, который царит сейчас, ни как его подлинное имя. «Божественный» – вот так к нему обращались и только так его называли между собой. Небесноградцам казалось: василевс не умирает, это всё тот же человек, который много веков назад поднял острова в воздух.

«Я могу тебе помочь» – словно наяву услышала Йожа хрипловатый шёпот.

Она прошлась по пристани, разглядывая безрадостное пространство. Сверху, вместо неба, на расстоянии не выше стадии нависал остров Пиршества, там по великим праздникам приносили жертвы богам в беломраморном храме. Из-за базальтового «неба» солнечные лучи на остров Птиц проникали лишь дважды в сутки – когда светило оказывалось строго напротив. А дождь не попадал вовсе.

Серая земля, даже не земля, а пыль. Барханы этой мягкой пыли простирались вокруг сколько видел глаз. Иногда между ними чернели рёбра гранита. Белели костями молчаливые виселицы. А посередине чёрная цепь уходила ввысь, огромная, из громция, она приковывала нижний остров к верхнему, не давая им разойтись. Сколько здесь таких цепей?

«Верь мне, Йожик» – просил он.

Но как верить, если Оморфус тут же солгал?

Йожа подошла к цепи и коснулась её рукой. В этом мире нет места бесталанной дочери игемона. Её судьба – в Нижнем мире.

– Ты это знаешь, – шепнула она себе и взялась руками за дугу звена. – Ты всё решила. Давно. Много-много лет назад. Ты знаешь, чего ты хочешь и кого ты ищешь. Надо спешить, пока не стемнело.

Потому что там, внизу, её настоящая любовь.

Оморфус (или как его подлинное имя?) целуется приятно, и Йоже даже стало в его объятьях тепло и уютно. Да она, наверное, впервые в жизни чувствовала себя едва ли не защищённой! И совершенно точно впервые – не одинокой. Особенно тогда, когда Божественный лодочник заглянул в её душу и озвучил её тайные страхи.

– Я люблю другого, – тихо шепнула Йожа, подтянулась на руках, сбросив парус, закинула ногу на перемычку и перехватилась выше. – И что бы ни случилось, я должна попасть на Отбор.

И принялась карабкаться наверх.

Она знала, что там есть люк, ведь любая цепь нуждается в смазке и починке. Должен быть люк!

Глава 16. Чёрная дудочка

Поначалу восхождение по цепи казалось несложным: её звенья высотой были в половину роста Йожи, а толщина металла – в её руку или даже шире. Девушка просто закидывала ногу на следующее звено или перемычку и подтягивалась. Однако вскоре обнаружила, что ладони будто стало что-то резать: или песок, или шероховатости металла. Тогда Йожа села на перемычку внутри звена, обхватила цепь правой рукой, а левой кое-как отрезала подол платья ножом, который Оморфус оставил ей на всякий случай, и замотала ладони широкими полосами ткани. Затем забинтованными оказались колени. А вскоре солнце поднялось выше, и стало темно, несмотря на день – диск верхнего острова полностью перекрыл свет. Йожа успела кинуть взгляд вниз и понять, что едва ли преодолела половину пути.

Первыми заболели плечи и кисти. Затем спина. Потом к ним присоединились ноги.

– Если я упаду, – прошептала беглянка, – я разобьюсь. А если не разобьюсь, то меня сожрут черви.

Тело свело ледяным ужасом, и руки едва не разжались.

– Нет, нет. Я не могу упасть. Не могу! Я должна добраться.

Но каждое преодолевать звено становилось всё труднее и труднее. Руки ныли, потные расцарапанные ноги скользили по цепи. А там, внизу, черви наверняка свиваются в ожидании. Йожа перестала чувствовать онемевшие пальцы, хваталась за цепь локтями, подбородком, всем телом.

Стадия – это так мало!

Стадия – это просто ужас как много.

И всё же с тупым упорством отчаявшегося человека девушка всё ползла и ползла вверх.

– Ещё одно звено, и я отдохну, – шептала себе, стараясь дышать ровно, чтобы не задыхаться. – И ещё немного. Осталось совсем чуть-чуть…

Она обманывала себя снова и снова, а потом перестала и шептать, и думать, просто ползла. Спасало то, что цепь не была вертикальной – она натягивалась под наклоном, и это хоть как-то облегчало подъём.

Когда затылок коснулся тверди, у Йожи не было сил даже радоваться. Она просто упёрлась в круглую дверцу плечами, склонив шею и рискуя поскользнуться в момент триумфа.

Холодный, тяжёлый металл поддался. Что-то щёлкнуло, и люк распахнулся вверх. Йожа схватилась за края и зажмурилась, давая себе времени хоть чуть-чуть привыкнуть к нестерпимому свету. Переступила ногами на перемычку, подтянулась и кое-как заползла в небольшую цилиндрическую камеру. Закрыла люк и только тогда выдохнула, легла на каменный пол и разрыдалась бессильно. Отплакав, перевернулась на спину и посмотрела вверх.

Каменный колодец с металлической вертикальной лестницей. Наверху – решётка, в которую падают лучи. Высота небольшая, трости две величиной, если использовать трость для обмера виноградников на Виноградном острове.

Йожа встала, положила руки на металлический прут ступеньки и скрипнула зубами – больно. Укусила губу и поползла вверх, с трудом переставляя ноги. Преодолеть эту лестницу оказалось намного легче, и наконец девушка вывалилась на землю, присыпанную песком, и вдохнула свежий воздух, аромат листьев и зноя. Упала и поднесла ладони к глазам: все обмотки были в крови. Йожа размотала тряпку и снова заплакала, глядя на израненные ладони.

И всё же она смогла!

А потом долго-долго лежала, давая телу отдохнуть. Над ней возвышались стриженые стены мирта. Жужжали шмели, шелестели прозрачными крыльями стрекозы. Лабиринт. Хотелось просто валяться и бездумно смотреть в бесконечную голубизну, но Йожа снова заставила себя встать и идти вперёд: осталось преодолеть ещё немного, надо или выбрести к одному из каналов, или добраться в центр лабиринта, где располагался храм.

Она шла и шла, и солнце уже миновало зенит, когда Йожа поняла, что заблудилась. Ноги мелко дрожали, спину ломило, глаза едко выедал пот. Шаг стал совсем медленным – девушку шатало от усталости.

Решив передохнуть, она села в тень миртов, а потом и легла на всё ещё тёплый песок.

…

Здесь мраморные фигуры покрылись тонким налётом мха. Трава пробилась между плит и заполнила заброшенный атриум, щекоча коленки. Маленькая Йожа, забравшись в колючий куст шиповника, тихо плакала от злости и обиды. Вдруг ветка, покрытая нежными белыми цветами, дрогнула и лёгким облаком отплыла в сторону. Высокий мужчина в чёрной одежде сел на корточки в проёме, наклонился к плачущей. Гладкие чёрные волосы соскользнули с плеч.

– Ты зачем пауков решила утопить? – дружелюбно спросил он.

Йожа всхлипнула.

– Уходи.

– Не хочу. Давай топить пауков вместе. Подвинься, я сяду с тобой и буду плакать.

И он действительно забрался к ней в пещерку, образованную ветками куста.

– Покажи, как правильно плакать, а то я не умею.

Она со злостью пихнула его голой коленкой.

– Нет, я правда не умею. Никогда не плакал, – доверительно сообщил он.

– Я их всех ненавижу! – прошипела Йожа.

Мужчина вытянул худые длинные ноги и откинулся спиной на стену.

– Это хорошо, – одобрил. – Ненависть порождает зло. Ты вырастешь и станешь могущественной злой ведьмой, и у тебя на голове прорастут змеи. Тогда ты вернёшься и убьёшь всех, кого ненавидишь. И тех, кто окажется рядом. Превратишь людей на своём острове в камень и будешь жить одна.

– Ну и хорошо! – крикнула Йожа с досадой.

– Хорошо.

Он не стал спорить, вынул из кармана маленькую чёрную дудочку с серебряным мундштуком и тихо заиграл. Йожа задумалась. Злость ещё полыхала в её расколотом сердечке, однако предложение странного мужчины ей не понравилось: пустынный остров и молчаливые камни, с укором глядящие вслед ведьме, на голове которой шипят змеи. Девочка невольно коснулась волос, проверяя, не начали ли между прядей проклёвываться змеиные головы.

– Они меня не любят, – призналась спустя долгое время.

– Знакомо. Меня тоже не любят.

Она обернулась и заглянула в его лицо, бледное, как у статуи. Густые брови. Над светлой губой – тёмная полоска, это усы только-только начали пробиваться.

– Почему?

– Я – Смерть. Кто ж любит смерть?

Йожа обдумала этот ответ. Сердце сжалось от жалости.

– У тебя совсем нет друзей?

– Шутишь? У Смерти?

Йожа подумала ещё. Вздохнула.

– Хочешь, я буду с тобой дружить?

Он обернулся к ней. В синих-синих глазах не было даже намёка на насмешку.

– Хочу.

Девочка потянулась и крепко обняла его за шею. Погладила щёку ладошкой и прижалась щекой.

– Забери меня с собой, – шепнула на ухо. – Мы станем жить вдвоём. Дружить. Играть. Ты умеешь играть в догонялки? А в прятки? В «ходит левой, машет правой»?

– Нет.

– Хочешь, научу?

– Да.

– Хорошо. Забери меня с собой. Я тебе всё-всё покажу!

Смерть помолчал, посадил девочку к себе на колени, пристроив её голову на плечо.

– Не сейчас, – наконец шепнул ей. – Подрасти. Я не могу тебя забрать с собой сейчас, ты слишком маленькая. Потом, когда станешь взрослой. Если не передумаешь.

– Не передумаю.

Он хмыкнул:

– Посмотрим. А сейчас ты вернёшься и помиришься со своей семьёй.

– Нет!

Вот ещё! Аполинасия наврала, что это Йожа разбила фонарь, Адрианис же поддержал ложь сестры, а когда Йожа накричала на них, отец заявил, что наказывает дочь не за фонарь, а за поведение. Разве это справедливо?

– Обида, слёзы это слабость, Йожа. В Нижнем мире слабый не выживет. Если хочешь попасть ко мне, ты должна научиться быть сильной.

– Но…

Она запрокинула лицо и увидела в его глазах участие, понимание и непреклонность. Встала с его колен, поправила платьице.

– Я буду сильной, – пообещала ему.

– Вот и хорошо, – обрадовался Смерть, и его глаза потеплели. – Возьми. Чтобы не забыть своё обещание.

И протянул ей дудочку. Йожа взяла и случайно коснулась его ледяных пальцев. Её будто молнией ударило, дрожь пробежала по всему телу, от пальцев рук до пальцев ног. Девушка вскрикнула и распахнула глаза.

Сон.

Голубизна выцветала на небе, солнце клонилось к закату. Она опоздает! Она опоздает и больше не встретит Смерть!

Йожа вскочила, стиснула зубы, чтобы не стонать. Нашла в кармане маленькую дудочку, с которой никогда не расставалась. Вынула её и посмотрела на тростник, с которого почти сполз чёрный лак.

– Смерть! – крикнула в отчаянии. – Помоги мне. Пожалуйста!

Но в ответ лишь шуршали мирты. И тогда где-то впереди раздалось нежное пение на два голоса – мужские голоса тянули нижние ноты, а женские будто плескались поверх причудливой волной.

Обряд Чёрного жребия начинался.

Йожа закрыла глаза и попыталась вспомнить, как выглядел лабиринт сверху, когда они ночью летели над островом Пиршества вдвоём с Оморфусом.

Глава 17. Скандалистка

Рудара сидела на мраморной скамье в атриуме гинекеи и перебирала жемчужные чётки. Она не молилась, просто теребила гладкие перламутровые бусинки, пытаясь успокоиться. Сам по себе факт того, что она нервничает, обескураживал: она готовилась к этому событию всю жизнь.

Едва только маленькая Дара научилась держать удар (один из братьев тренировал её на деревянных саблях), мать вызвала младшую из дочерей к себе в триклиний – место для пиршеств. Аркадия была игемоном Второго дома, а потому, хоть и являлась женщиной, но жила на мужской половине, а не в гинекее.

– Рустас хвалит тебя, – заметила мать, отхлёбывая благородное вино из золотого кубка, украшенного рубинами.

Она возлежала на одном из мраморных отполированных лож, и подол шёлкового серебристого платья красиво ниспадал с полусогнутой ноги до самого мозаичного пола.

– Рустас очень добр ко мне, – почтительно отозвалась Рудара, потупившись.

– Ты знаешь, что ты – последняя из рождённых мной, Дара. И знаешь, что я тебя люблю не меньше остальных детей.

– Да, матушка…

Игемон подняла тугую бровь. Рудара покраснела, осознав, что её ответа не требовалось.

– Наша семья – одна из влиятельнейших в Небесном граде. Выше только логофет… ну и сам Божественный. Но тот, кто не стремится к бо́льшему, рано или поздно потеряет и меньшее. Готова ли ты послужить возвышению семьи?

– Да, – твёрдо ответила Дара, и чувство гордости затопило, закружило её в горячем ключе эмоций.

Сама игемон удостоила её внимания! Рудара может послужить своему игемону и всему дому!

– Я в тебе не сомневалась, – ласково отозвалась Аркадия. – Сколько тебе лет, напомни.

– Семь. Через пять декад.

Дара снова покраснела. Очень-очень хотелось казаться взрослее, но «семь» – это всё же была ложь. Но ведь и «шесть» тоже не совсем уже правда?

– Семь, – прошептала Аркадия и снова отхлебнула вина. – Десять лет и три года пройдут, и начнётся Отбор невест для экзарха Смерти, властителя Нижнего мира. Ты как раз достигнешь подходящего возраста. Нам нужен этот союз, Рудара. Он возвысит нашу семью здесь, в Небесном граде, и защитит тех членов семьи и наших людей, которые по тем или иным причинам будут вынуждены пережить Спуск. Не хочу неволить тебя, а потому спрошу повторно: ты готова послужить своему дому?

Нижний мир? Мир, объятый проказой и болью, умирающий, страдающий и жестокий? Девочка почувствовала, как холод проник под платьице и взъерошил кожу мурашками.

– Я… – голос пресёкся, – я смогу иногда прилетать в гости?

– Нет.

Ответ упал топором, отсекая надежды. Аркадия молча ждала, не торопила и не хмурилась, но Даре стало неловко при мысли о том, что дочь игемона проявляет постыдную нерешительность. Девочка преклонила колено и опустила голову:

– Рудара, дочь Аркадии, дочь Второго дома готова служить своему роду талантом, жизнью и судьбой.

Её тонкий голосок прозвучал не так величественно и красиво, как Рударе того хотелось, лишь пискнул комариком, но Аркадия взглянула на дочь с редким одобрением и протянула пальцы в перстнях для поцелуя.

С тех пор Дара тренировалась, изучала книги по чудовищам и условиям жизни в Нижнем мире, училась стрелять, ездить на лошади (специально для неё Ангелы доставили из Нижнего мира коня), фехтовать и другим премудростям. Она понимала: чтобы выжить на Отборе Смерти, она должна быть лучшей из шестерых невест.

И вот сейчас, сегодня, когда настал первый из дней, к которым она готовилась уже больше десяти лет, Рудара чувствовала какую-то странную робость, чувства и мысли пришли в смятение.

– Знаешь, что такое отвага?

Девушка вздрогнула и оглянулась. Рядом стояла игемон в парадном вишнёвом облачении: Аркадия умела подходить бесшумно. Дочь вскочила:

– Приветствую высокочтимую...

Аркадия подняла руку, и Рудара тотчас смолкла.

– Отвага заключается в том, чтобы делать то, что делать боишься. Вопреки своим страхам. Тот, у кого нет страха – безумец. Он может одержать лишь кратковременную победу, потому что без страха не бывает осторожности. А без осторожности не приходит мудрость. Тот же, кто умело использует свой страх, кто умеет договариваться с ним и побеждать его, только тот способен взойти на вершину жизни. Идём, время вылета пришло.

Она отвернулась и пошла, и Рудара поспешила за матерью вслед, испытывая горячую благодарность за поддержку. «Как она велика! – думала девушка, когда обе выходили в колоннаду, чтобы следовать на серебряную пристань. – Смогу ли я когда-нибудь стать такой же?». И поклялась себе, что однажды станет.

К удивлению Дары, на палубе дромона их встретил Теомед Ангел. Позади игемона Девятого дома в небрежной позе стояла всё та же зеленовласая Фатуна.

– Приветствую тебя, надежда Второго дома, – внезапно обратился Теомед к Рударе. – Пусть будут с тобой гении-хранители.

Дара приложила усилие, чтобы скрыть удивление. Игемон обращается к ней, к простой досточтимой?! Заставила себя приветливо-почтительно склонить голову.

– Позволь представить тебе мою дочь – Фатуну. Она станет оберегать тебя и служить тебе на Отборе невест. Её жизнь – твоя, её клинок – твой.

Теомед посторонился, и зеленовласая прошла вперёд, молча опустилась на одно колено и ударила кулаком в грудь, демонстрируя своё уважение и повиновение. Рударе очень хотелось оглянуться на мать, увидеть подсказку в её глазах, но это бы продемонстрировало слабость дочери Второго дома.

– Благодарю, – произнесла Дара спокойно. – Я принимаю твою службу, Фатуна, дочь Девятого дома. Обещаю тебе защиту. В моём хлебе всегда будет твой кусок, мой дом всегда предоставит тебе угол, твой враг не найдёт у меня сочувствия.

Кажется, так. Фатуна поднялась, снова встала за спину отца и… сплюнула. Ничего себе манеры!

– Идите переодеваться, девочки, – мягко подтолкнула их Аркадия. – Высокочтимый Теомед, мы благодарим тебя за любовь и дружбу Девятого дома.

Остров Пиршества встретил их поднятыми стягами, гербами на секциях и музыкой. Рудара в лёгком льняном хитоне старалась не думать, насколько лучи солнца очерчивают её фигуру. Она скосила глаза на Фатуну, стоявшую справа шагах в двух, и едва не хмыкнула: суровая воительница в длинной голубой рубахе выглядела нелепо.

Дромон причалил к пристани, и Рудара первой смело шагнула на трап: все сомнения и переживания разом иссякли. Впереди ждало испытание, и девушка чувствовала себя натянутым луком, готовым к бою.

Они спустились по винтовой лестнице в подземелье под ареной, одни, без сопровождающих. Темноту рассеивал мечущийся рыжий свет масляных ламп. На простых деревянных лавках сидели ещё три девушки. Толстая, с голубыми кудрями, мяла пухлые ручки. «Кшисика, дочь Тридцатого дома» – вспомнила Рудара. Тонкая, с тёмно-русыми волосами, гладко зачёсанными за оттопыренные уши, нервно мерила шагами комнату по диагонали. Ойсия, дочь Двадцать первого дома. Ещё одна вскочила навстречу вошедшим. Розовые кудряшки разметались по плечам. Девушка прижала изящные лапки к груди:

– Ой, девочки! Страшно-то как!

– Здравствуйте, досточтимые, – ровным, умерено громким голосом приветствовала их Рудара. – Не переживайте, сейчас ничего страшного не произойдёт. Мы ведь с вами знаем: всё решено. Мы знаем, что будет происходить. Не волнуемся.

– У меня голова кружится! – пожаловалась розовокудрая. – Я с утра ничего не ела, да и вечером едва-едва пригубила вина. Так ужасно! Так ужасно! Только подумаю, что уже завтра…

«Сабиния, дочь Десятого дома». Розовые волосы отличали не только Десятый дом, но и Шестнадцатый, и Тридцать Второй, но именно Десятый был таким… капризно-истеричным.

– Всё хорошо. Девочки, сейчас мы соединимся с теми, кто ни о чём не догадывается. Они не должны заподозрить…

– Ой, я бы рада, но как? Как можно… Боги, у меня всё немеет, и в глазах темнеет при одной только мысли о том, как этот ужасный нос коснётся меня! Да что там нос! Клянусь, я не выдержу. Я умру сразу, как только псина…

Её перебил звук быстрых шагов, и Сабиния тотчас перепугано замолчала. Однако вошёл не жрец.

– Рада видеть всех собравшись, – нежным голоском приветствовала товарок по несчастью Аполинасия, дочь Шестого дома, и сдула светлую прядь с лица. Мило и застенчиво улыбнулась. – То есть, конечно, не при таких обстоятельствах, но… Мы держимся, да? Сабиния, милая, я захватила тебе пузырёк с успокоительным средством. Вот…

Она подошла и протянула розовокудрой стеклянный флакончик.

– Кшисика, прости, но я так рада, что ты будешь с нами! Не знаю, чтобы мы делали без тебя, – она обняла растерявшуюся Кшисику. – Дар исцелений, мне кажется, едва ли не самым полезным в таких-то обстоятельствах, да, девочки? Ойсия, удивительно, как хорошо на тебе сидит хитон! Ни складочки, ни замятинки! Идеально по фигуре. Рудара, мы плохо знакомы, но я много слышала о тебе. Отец рассказывал, что ты – вылитая мать по уму и характеру.

– Чё-та липко стало, – фыркнула Фатуна. – Прям елей и мёд, аж тошнит.

Рудара удивлённо оглянулась на соратницу.

– Твои слова могут оскорбить досточтимую…

– И чё? Пусть оскорбится. И как следует. Может, кран свой закроет, пока я в патоке не захлебнулась.

У неё был неприятный, каркающий голос, но Рудара постаралась избавить сердце от антипатии.

– Фатуна… – начала было она.

Заиграли трубы.

– Нам пора, – решительно распорядилась дочь Второго дома, привычно беря управление на себя.

И первая направилась навстречу судьбе по узкому коридору, переходящему в лестницу со сбитыми ступеньками.

– Я сейчас умру! – простонала Сабиния. – Кшисика, можно я о тебя обопрусь?

Ответа Дара не услышала.

Из соседних камер выливались потоки других девушек, знакомых и незнакомых, растерянных, напуганных, злых, плачущих. И всё же именно Рудара первой вышла на арену.

Зрители взревели, заглушая пронзительный гул труб. Загрохали барабаны. Дара нашла взглядом флаг своего дома и прошла к флагштоку, встала, развернулась лицом в центр, окинула поле взглядом полководца.

Среди шести она, несомненно, сильнейшая. У неё нет конкурентов. Видимо, так и было задумано.

Служители в фиолетовых тогах и плащах, капюшонами закрывающих лица, разводили девушек по местам. Некоторых относили – видимо, ноги отказывались держать хозяек. Рудара почувствовала что-то вроде лёгкого презрения. Как можно настолько не уважать себя или свой дом, чтобы публично выказывать слабость? Ей очень хотелось оглянуться, ведь там, позади, на неё смотрит Аркадия, но Рудара лишь распрямила плечи, вскинула голову и стала ждать.

Наконец, девушки были распределены, и распорядители стали обходить круг, приковывая участниц к столбам.

– Я не побегу, – тихо, но чётко возразила Рудара, когда один из прислужников появился перед её взглядом.

– Порядок, – глухо отозвался он.

– Для трусов. Не для меня. Дочь Второго дома встречает опасность лицом.

Тот заколебался, заглянул в её глаза и… отошёл, молча поклонившись.

Небо полыхало пожаром заката, и в его отсветах бледно-голубые льняные хитоны казались окровавленными... Внезапно слева раздалось какое-то волнение, шум. Кто-то ахнул, кто-то крикнул, и все эти возгласы и сотни других слились в невнятный гул. Рудара не удержалась и оглянулась.

По проходу мимо скамей спускалась рыжая девушка. Церемониального хитона на ней не было, и вид когда-то белой нижней юбки и блузы, порванных, испачканных в чём-то потряс Рудару. Как можно в таком одеянии показаться не только перед посторонними, но и перед родными?!

Девушка поднялась на арену и встала рядом с Аполинасией.

– Йожа, дочь Шестого дома, прибыла на Чёрный жребий по закону, – громко, но хрипло крикнула она.

И Рудара снова не удержалась от соблазна, оглянулась на трибуны, увидела окаменевшее, бледное лицо игемона Диарсия. Видимо, небо решило обрушить на него весь возможный позор. Логофет поднял ладони, и все стихли.

– Йожа, дочь Шестого дома, – возразил Фелект тихо, но слышали его на самых дальних скамьях, – ты не можешь участвовать в жребии. Ты не получала приглашения.

– Мне двадцать три года, – в голосе Йожи дрожало какое-то странное ожесточение. – По закону домус выставляет в храм всех девушек в возрасте от шестнадцати до двадцати четырёх.

– Ты – наследница игемона, – не согласился Фелект.

Йожа выпятила подбородок, и волосы рассы́пались по её плечам и спине, отчего казалось, будто её плечи и спину залили потоки крови.

– Если я наследница игемона, то как ты, высокочтимый Фелект, собирался жениться на мне?!

«Скандалистка», – негодующе подумала Рудара и поджала губы. Ей почему-то было стыдно за эту практически незнакомую девушку.

– Пусть участвует, – тяжело обронил игемон Диарсий, прерывая спор.

«Он, как всегда, мудр. Цербер прикормлен лишь к шестерым. Этой отвратительней Йоже придётся ответить за своё поведение уже после отбора». И Рудара с нежностью глянула на игемона Шестого дома.

Логофет махнул рукой, и позорницу всё-таки приковали. К тому же столбу, что и Аполинасию.

Глава 18. Воля богов

Работа василевса непыльная: дважды в год нужно появляться на церемониях, парить под куполом, рассеивая свет солнышком, ну и так, по мелочи. Например, когда игемоны готовы вцепиться друг другу в глотки и разорвать на ошмётки, вызвать их на свой остров и изречь что-нибудь мудрое. «Что-нибудь мудрое» составлялось заранее поколениями василевсов и записывалось в божественные книжечки. Там же помечалось, когда фраза использовалась в последний раз. Как говорится, одежды мудрости не должны быть затасканными, иначе из царицы она превращается в нищенку, бессильно клянчащую внимание у толпы.

Ца́фис дописал в пухлый, но аккуратный томик своё изречение про дерево и, весело насвистывая – дурная привычка, приобретённая им на перевозе – вприпрыжку выскочил из библиотеки, сбежал по винтовой поюще-грохочущей металлической лестнице, стянул рубаху, сбросил штаны, расшвырял цангионы и нырнул в прохладную воду бассейна. Коснулся рукой дна, проплыл прямо над ним, едва ли не касаясь грудью и с усилием сдерживая напор, тянущий вверх, а потом крепко зачерпнул воду, стрелой всплыл на поверхность, перевернулся, раскинул руки и ноги и позволил ласковым волнам подхватить тело, баюкая.

Ему нравилось жить.

Отец обожал охоту и пиры, приглашая на них блудниц, актёров и доместика – домоправителя. Старший брат предпочитал уединение с книгами, а Цафис выбирал – жизнь.

Он с детства любил поутру запрыгнуть в свой микрос и тайком отправиться на один из сорока островов. В семь Цафис научился воровать на рынке и едва не попался Ангелам. Железные пальцы уже стиснули его ухо, выкручивая, но сын василевса извернулся и ногой со всей силы ударил стражника в пах. Упав на брусчатку, нырнул под прилавок, на карачках пробежал под столами и смог скрыться с площади раньше, чем пострадавший призвал своих собратьев.

Когда ему было тринадцать, его чудом не сожрали черви острова Птиц.

В четырнадцать Цафис впервые спустился в Нижний мир и купался среди скал моря Скорби, удивительно тёплого и зелёного.

А в пятнадцать начал подрабатывать. Не только перевозчиком. Он научился мять кожу, красить ткани, узнал, где в туше барана находится вырезка, и что такое «кранец». Одним словом, окунулся в жизнь с головой.

Кроме удовлетворения обычного любопытства такие вылазки приносили ему множество ценных сведений об игемонах, их семьях, бедах, проблемах и чаяниях небесноградцев, и о том, чем, собственно, жили острова, бороздящие небесный океан. Сравнивая собственные впечатления с докладами логофета, Цафис едва ли не первым из василевсов понял, насколько Божественный зависим от своего помощника. Эта зависимость показалась ему сродни той, что существует у пальчиковой куклы от руки артиста.

И это открытие Божественному не понравилось.

Поначалу Фелект сопротивлялся отчаянно, но у противника было два серьёзных преимущества в противоборстве: воздушная магия, лишившись которой острова попросту упадут в море, и тот факт, что Цафис был последним в своём роду. Ни отравить, ни устранить строптивого василевса логофет попросту не мог. С годами оба научились как-то сосуществовать, учитывая интересы и желания друг друга.

Цафис кувыркнулся в воде, подгрёб к бортику, схватился за него и подпрыгнув и подтянувшись быстрым, сильным движением, оказался на керамической плитке пола. Подхватил приготовленные слугами полотенца и крепко растёрся. Кровь побежала по жилам горячее, мускулы слегка заныли от блаженства.

– Божественный желает ли умаститься? – спросила Вирасия, худенькая, но сильная служанка-купальщица.

– Да, – улыбнулся ей василевс, и девушка тотчас потупилась.

Она была красива, словно миниатюрная гибкая кошечка. Округлую грудь подчёркивала полоска ткани, топиком или даже скорее лифчиком скрывающая сокровенное. Полоска чуть пошире соблазнительно укрывала бёдра, не пряча горошинку пупка на животе. Вирасия не была блудницей, лишь мойщицей, но будь на девушке что-то поцеломудреннее и подлиннее, здесь, в купальне, оно бы давно намокло и мешало бы движениям.

Василевс лёг на мраморное ложе, подставив под умелые ручки девушку спину, и уткнулся лицом в локоть. Вирасия возлила на кожу господина масло и принялась бережно растирать по хребту, лопаткам, рёбрам…

Подданные не видели лица василевса, его тела. Цафис мог явиться перед ними хоть грязным, потным и нестриженым, хоть благоухающим наманикюренным и накрашенным хетайрисом – всё равно сияние порфиры, драгоценных камней и небесной магии не даст им возможности отличить одно от другого.

Но Цафис предпочитал играть всерьёз.

Он расслабил тело, закрыл глаза и задумался. Предстояло решить, что делать с Йожей. Его совесть немного тяготила мысль, что несчастная девушка, голодная и замёрзшая, ждёт спасителя в вечном сумраке острова Птиц. Но он и правда не мог притащить её на Порфирный остров, не нарушая своего инкогнито. А если она узнает, что перед ней – сам василевс, то…

Во-первых, он не мог быть уверен, что она не выдаст его тайны. Да, Йожа производила впечатление гордой и, что более важно, одинокой девушки, но уж точно не была ни великодушной, ни преданной. Ни, кстати, беззаветно влюблённой в него.

Во-вторых, а что делать, если спасённая узнает? Жениться на ней?

Цафис рассмеялся.

Неукротимая, вспыльчивая, как порох, злая, как… как дитя цербера и ёжика Йожа – супруга василевса. Ну и ладно бы: всё, что произошло на Порфирном острове, остаётся на Порфирном острове, так ведь…

– Знаешь, что в тебе самое прекрасное, Вирасия? – спросил василевс и перевернулся на спину, заглянув в смуглое лицо массажистке.

Та, не зная, что ответить, опустила ресницы. Они были густые и длинные, разве что не курчавые, в отличие от чёрных волос.

– Послушание, – мягко ответил Божественный на незаданный вопрос. – Послушание – вот главная добродетель супруги…

«… василевса» – чуть не закончил он, но вовремя замолчал. Прозвучало бы излишне двусмысленно.

Нет, Йожа – супруга василевса это смешно.

К тому же она – первенец своего отца. И пусть даже её подлинный отец не игемон Диарсий, что с того? Все небесноградцы думают, что Йожа – первенец и наследница рода. А, значит, в глазах подданных брак василевса и старшей дочери игемона нарушит закон о несмешении магий. Народ, конечно, не узнает об этом (василевсы не женятся), но игемоны… Тридцать шесть именитейших семейств...

Тонкие пальчики прошлись по его груди, по животу… Пах наполнило естественное мужское желание.

– Желает ли господин…

– Нет, – спокойно отрезал Цафис.

Только идиот трахает тех, кто ему служит. Заведи Цафис любовницу на собственном острове, и сразу начнутся игры за постель господина, ревность, женская борьба, в которую следующим же кругом непременно включатся родичи фавориток. Оно ему надо?

– На сегодня достаточно. Ступай, отдохни.

Вирасия покорилась. Цафис вскочил, самостоятельно довёл дело до конца, ополоснулся и набросил тогу из хлопка.

«Если я отказал Фелекту на основании закона, то не могу нарушать его и сам, – проговорил мысленно своё решение. – Значит, у меня только два выбора: вернуть Йожу отцу или… забрать себе, но негласно».

Если девушку поместить в какой-нибудь уютный домик Порфирного острова, предоставив убежище, в её интересах будет стать сговорчивее, не так ли? И не высовываться, не нарываться на неприятности.

Да, это была здравая мысль.

А ещё, если он всё сделает вот так, то девушка, которая поразила его в самое сердце и ниже, и вызвала – о, чудо! – сострадание и даже… гм… нежность… станет очень зависима от него, а, значит, её мир замкнётся на нём и…

– Йо-о-ожа, – прошептал василевс, улыбаясь и прикрыв глаза. – Йожа…

Как же её имя ей подходит! Ежистая, колючая и такая... умилительно-забавная.

Он рассмеялся, прошёл в одевальню, и молчаливые слуги принялись облачать тело повелителя во множество одежд, сначала нижних – из лёгкого тонко выделанного льна, затем верхних – из парчи и бархата, тяжёлых от золотой вышивки и драгоценных одежд.

«Потерпи, девочка, – думал Цафис, с лица которого не сходила улыбка, – Чёрный жребий выпадет, игемоны, их семьи и люди удалятся скорбеть, и я вытащу тебя из мрака и холода».

О, он не будет торопиться и торопить её. Он подождёт, когда она придёт сама, когда сама коснётся его губ, обнимет и отдастся его милости и страсти.

Приключение обещало быть захватывающим и жарким.

И нужно было лишь решить, что делать с Диарсием, Ангелами и лодочником. Оставлять неудовлетворёнными гнев игемонов и жажду возмездия нельзя.

– Что ж, – прошептал Цафис задумчиво, когда на его голову водружали золотую стемму, – значит, сыграем всерьёз.

Он уже почти придумал, как выкрутиться из затруднительного положения, когда его хрустальная диера прибыла на остров Пиршества, опустившись на храм сверху, и стеклянный купол раскрылся навстречу владыке Небесного града. Ветер послушно подхватил василевса, воздух сгустился под ногами, уплотнившись.

Цафис распахнул руки и запрокинул лицо в небо.

Минута торжества и всенародной любви. Как это, в сущности, приятно! Все эти люди действительно боготворили его, и в этом играло не последнюю роль – надо отдать должное предкам – то, что они о нём совершенно ничего не знали. Даже самые прожжённые скептики не были до конца уверены: действительно ли василевс человек или всё же бог?

– Дети мои! – провозгласил Цафис, зависнув так, чтобы с одной стороны не быть слишком низко, а с другой, чтобы подданные не лицезрели одни лишь пятки. – Настал день скорби и горя. Ваши отцы, игемоны тридцати шести островов, отдают своих дочерей в Нижний мир. Невинные девы – вот наша цена за счастье и благоденствие. Их жертва велика. И мы оплакиваем их. Шесть прекрасных невинных дев положат души, сердца, жизни и счастье к ногам богов. Да славятся их имена из рода в род!

Трибуны взревели. Люди плакали. Простирали руки к своему василевсу.

Жертва эта действительно была необходима, но её положительный эффект состоял ещё и в том, что плебеи и простые досточтимые не могли не испытывать некоей благодарности к своим игемонам, выкупающим их дочерей жизнями собственных девушек.

– Ад да выберет сам! – провозгласил василевс, и храм потонул в криках ужаса.

Это были условные слова, по которым тотчас распахнулся центральный люк, и два Ангела, закованных в чёрную броню с ног до головы, вывели на цепях цербера.

Обряд совершался раз в тридцать шесть лет, а потому большинство из присутствующих цербера видели раз в жизни, либо дважды, но первый был в далёком детстве. Когда-то Нижний мир присылал взрослого монстра, однако адские псины плохо управляемы, практически не поддаются дрессировке, а потому частенько Жребий сопровождался сопутствующими жертвами. И лет эдак… триста назад, когда в обществе началась эпоха гуманизма, сиречь человеколюбия, была достигнута договорённость о щенках. Но понятное дело, зрители, ни разу в жизни не видевшие взрослых особей, в большинстве своём не понимали, что перед ними «облегчённый» вариант, так сказать.

Цафис глянул на девушек, прощаясь с теми, кого он возил к церберу сам. Шесть милых, невинных жертв: боевая и царственная Рудара, нежная и чуть капризная Сабина, жёсткая и грубая Фатуна, добрая и великодушная Кшисика, пунктуальная и правильная Ойсия, безупречная и милая Аполинасия… и… Йожа?

Он застыл, неверяще глядя на рыжую макушку. Первым порывом было остановить Жребий. Властью всех богов на свете.

Что случилось? Её нашли? Отец приговорил к наказанию? Да нет! Невозможно. Как вообще девушка смогла выбраться с Птичьего острова?!

Раздался тоненький вскрик: малютка Сабина потеряла чувства, обвиснув на цепях, а перед ней, опустив голову, замер, сверкая металлом шерсти, цербер. Безмолвные ангелы держали шипящие и плюющиеся смолой факелы. Солнце уже нырнуло за горизонт, и с востока надвигалась тьма ночи, быстро густеющая и будто слизывающая кровь заката с востока.

«Что ты наделала, девочка! – едва не закричал василевс, впервые радуясь тому, что его лицо скрыто в сиянии. – Что же ты наделала! Теперь даже я не смогу тебя спасти!». Он стиснул кулаки, и смерчи затанцевали по острову Пиршеств, выворачивая мирты лабиринта с корнем.

«Я же просил тебя просто подождать…»

Цербера вернули в центр круга, и он оглядел красными глазами незнакомых ему девушек, выделяя из них тех, кто его прикармливал. «Пёс не выберет её, – угрюмо подумал Цафис. – Она кормила его лишь раз, да ещё и горящим керосином окатила».

Следующей стала Рудара. Цербер подошёл и сел перед ней, капая слюной, и та, шипя, плавила песок.

На Жребии Рудару могла заменить Фатуна или кто-то ещё, но игемон Аркадия сама выдвинула кандидатуру своей дочери. Умная и властная Аркадия понимала, что делает. В то время как другие игемоны прятали дочерей, вынуждая сателлитов подменять их своими, повелительница Второго острова рвалась к власти. Ещё бы! Нижний мир огромен, Смерть – могущественен. Видимо, влияние Первого дома не давало Второму спать спокойно.

Зеленовласая Фатуна стояла рядом, а потому была избрана следующей.

Йожа находилась совсем близко от Аполинасии, и Цафис начал волноваться: не перепутает ли цербер девушек? Аполинасию ему было жаль. Милая и кроткая малышка, очень по-доброму общавшаяся с простым лодочником. Красивая. Хорошая бы из неё получилась жена и мать. Зачем Диарсий отдал свою дочь на Жребий? В отличие от Аркадии, игемон Шестого острова не производил впечатление человека, рвущегося к власти. Мог заменить дочерью сателлита.

Четвёртой стала Кшисика, бледная и дрожавшая от ужаса.

Ещё одна из тех, кто пробуждал в василевсе жалость. Он видел, как семья Кшиси провожала её каждый раз, когда Цафис прибывал на микросе. Как обнимала своё дитя и плакала мать. Отец тоже не стеснялся слёз. Как и Фатуна, Кшисика должна была беречь в испытаниях дочь своего покровителя.

Бедная девочка!

Ойсия не вскрикнула, лишь брезгливо отдёрнулась от грязного носа, вынула платочек и вытерла руки, морщась. Её отдавали в жертву за дочь Четвёртого дома. Кроме Аркадии и Диарсия, среди могущественных домов желающих жертвовать дочерями в обмен на призрачную власть в Нижнем мире не нашлось.

Пятеро.

«Давай, – сумрачно подумал василевс, не слушая рыданий и ахов трибун, – давай, сделай это и оставь мне Йожу».

Цербер нерешительно, как-то вяло потрусил на другой конец арены, туда, где к одному столбу были прикованы две дочери Диарсия. Замер. Левая голова монстра принюхалась, поднимая уши. А потом ткнулась в плечо замершей и бледной Аполинасии.

Шестая. Жребий завершён. Василевс усмехнулся и повеселел.

«Он тебя не выбрал. Ты зря всё это затеяла, досточтимая. Лишь осложнила мне жизнь. Как теперь вытащить тебя из дома твоего отца?». Надо было сосредоточиться на этом. Брака с Фелектом не будет, но Диарсий заточит дочь в гинекее и приставит к ней спафариев, это очевидно.

– Ад выбрал себе… – начал было логофет, но тут вдруг правая голова цербера склонила мохнатую шею и схватила рыжую за подол, задрав его так, что первые скамьи могли полюбоваться девичьими трусами.

Трибуны ахнули, люди в панике начали вскакивать. Женщины закрыли лица. Мужчины принялись шумно протестовать.

Семь! Этого не может быть!

Шесть – число совершенства, число благоденствия и блаженства. Семь – проклятья и бед.

– Мы не можем признать тебя седьмой невестой, дочь Диарсия, – сурово возразил логофет. – Невест должно быть шестеро, и они уже выбраны. Жребий завершился на досточтимой Аполинасии.

– Скажите это ему, – звонко и зло рассмеялась Йожа.

Цербер действительно не выпускал из пасти подол, и девушке приходилось прижимать юбку к бёдрам, чтобы лишить зрителей интимных подробностей. Какая же она… яркая! Страстная и отважная! Цафис вспомнил шершавые потрескавшиеся губы на своих губах, гневное сверкание серых глаз, резкий, как звук бича, голос и… гибкое тело и острые груди, чьи соски он чувствовал через мокрую блузу. Сумасшедшая девчонка.

Бездна!

– Обычай и закон предусматривают лишь шесть невест, – сурово повторил Фелект.

– Воля богов превыше обычаев и законов людей! – дерзко возразила Йожа.

И самое плохое: она была права.

Невозможно было отменить то, что совершилось на глазах тысяч, десятков тысяч зрителей.

– Да будет так, – отозвался Цафис громогласно. – И да свершится воля богов.

Не очень похож, но облачение зато хорошо

ПРИМЕЧАНИЯ

хетайрис — проститутка мужского пола, явление не осуждаемое в Древней Греции

Глава 19. Нас пятеро

Она вспомнила, всё-таки вспомнила, как выглядел лабиринт, залитый лунным светом, сверху, когда они с Оморфусом плыли по небу к пристани. Он не был очень уж сложным, этот лабиринт. Сориентировавшись по солнцу, Йожа смогла его преодолеть и как раз вовремя.

Умереть или увидеть Нижний мир! А может, увидеть Нижний мир и умереть…

Когда она вышла к храму, сил на панику и другие эмоции уже не было. Чувства всколыхнулись лишь раз, когда цербер схватился за её подол, а мерзкий Фелект не согласился со жребием, но:

– Да свершится воля богов! – раздалось сверху.

Йожа только сейчас заметила василевса. Из-за сияния не было видно его лица, и это было досадно: хотелось увидеть его выражение. Злость? Равнодушие? Облегчение? Оморфус расстроен или наоборот – рад, что одной проблемой стало меньше?

А что, если Йожа ошиблась, если перевозчик и василевс – не один и тот же человек?

Ударил гонг, и молчаливые ангелы повели дев прочь с арены, а служители храма в фиолетовых длинных одеяниях помогли тем, чью судьбу рок обошёл стороной, вернуться к семьям. Девы, избавленные от страшной участи попасть в Нижний мир, плакали, обнимали родных, и через скорбное пение провожающих то и дело прорывался счастливый смех кого-то из их младших братишек или сестричек.

Они ведь ничего не знают. Не знают, что опасности-то и не было, а жертвы были заранее определены…

Семь невест вышли на алмазную пристань. Розоволосая невеста взвизгнула, вцепилась в Кшисику. Кажется, жрецы называли Сабинию дочь Десятого дома, по цвету волос Йожа догадалась, что это она. Невысокая худышка с тёмно-русыми гладко зачёсанными волосами тоже вскрикнула. Даже Рудара, дочь Второго дома, замерла на миг: из-за прозрачности камня казалось, что под ногами ничего нет. Но если приглядеться, то место склейки отполированных алмазов всё же было видно – свет факелов там преломлялся и сиял тонкой лавой.

Первой в «пустоту» шагнула зеленовласая девушка из Ангелов. Фатуна. За ней – взявшая себя в руки Рудара, а следом и все остальные, робко поджимая подолы хитонов. Последней, конечно, решилась Сабиния.

У пристани покачивался чёрный дромон под тёмно-зелёными парусами. Сходни приплясывали. Девушки, перешёптываясь и ёжась от ужаса, поднялись на палубу, и высокий мужчина в чёрном костюме и шляпе с изумрудным пером приветливо поклонился им:

– Досточтимые невесты, моё имя – наварх Беренгир Ангел. Завтра на рассвете мы прибудем на Тартар. Этой ночью вы ещё гражданки Небесного града, но уже утром будет совершён обряд передачи вас в подданство экзарха Смерти. Сейчас добро пожаловать в каюту. Отдыхайте. Набирайтесь сил.

– Благодарим тебя, наварх Беренгир, – от имени всех произнесла Рудара. – Будет ли нам выдана одежда?

Йожа, мрачная и решительная, пристально разглядывала Ангела. Зелёные кудрявые волосы, узкое лицо с острыми скулами, пронзительные глаза и бородка-топориком. А ещё завитые усы, столь длинные, что они чуть покачивались на ветру.

– Всё необходимое вас ждёт в каюте.

Рудара поблагодарила сына Девятого дома, и все девушки спустились в небольшое помещение под кормой. Застыли при входе, шокировано глядя на матрасы, брошенные прямо на пол и в лунном свете, падающем через квадратные окна, больше напоминающие на известняковые плиты.

– Там же… вши? – растеряно прошептала гладковолосая, вытягивая подбородок и вглядываясь поверх спин других невест.

Если вычесть всех, кого Йожа уже знала, это была Ойсия, Двадцать Первый дом.

– Ты прямо сейчас можешь броситься головой вниз с борта, – зло ухмыльнулась Фатуна, обернувшись. – Тебе всё равно ничего не светит на отборе.

Она прошла в угол, шагая прямо по матрасам, зажгла керосиновую лампу, сняв стеклянный колпак, снова завинтила и повесила на крюк в стене. Нашла среди вороха платьев свою одежду и прямо на глазах поражённых невест сбросила хитон и принялась одеваться. У неё оказалось довольно женственное тело, с тяжёлой грудью и широкими бёдрами.

– Девочки, – прошептала Ойсия дрожащим голоском, – как же мы ляжем спать, не искупавшись?

Корабль покачнулся, и все полетели друг на друга с громкими визгами. Кроме Фатуны, конечно, уже успевшей плюхнуться на матрас.

– Досточтимые, – пропыхтела Рудара, выбираясь из-под трёх тел (Кшисики, Сабинии и Ойсии), – не тревожьтесь. Мы со всем разберёмся.

Она тоже вошла в каюту и принялась искать свою одежду в куче других.

– Розовая тафта… Твоё, досточтимая Сабиния? Кремовый муар… Должно быть, это твоё, досточтимая Аполинасия?

Аполинасия тоже пробралась и присела рядом с кучкой:

– Думаю, – сказала дрожащим голоском, – нам надо привыкать к невзгодам сразу. Кто знает, что ждёт нас на отборе? Наверняка неприятности пострашнее этих. Кшисика, милая, давай я помогу одеться тебе, а ты – мне? Вот твоё сиреневое платье…

– Куда уж страшнее, – Сабиния захлюпала носом. – Одеваться в присутствии посторонних и без служанки! На грязное тело, о боги! Я этого не переживу! У меня такая нежная кожа!

Йожа скривилась. «Что эти неженки забыли на отборе?» – сердито подумала она, осознавая: её одежды в кучке нет. Никто не рассчитывал на то, что она появится в храме. То есть, придётся ходить в рваном, грязном и нижнем? И вот так предстать перед Смертью? Ужас!

– Мы всё решим и во всём разберёмся, – уверено повторила Рудара. – Досточтимая Сабиния, пожалуйста, возьми своё платье и сядь на матрас, чтобы не упасть при очередном крене. Досточтимая Фатуна, ты ведь уже переоделась? Будь так добра, сходи к наварху и спроси у него, есть ли у нас возможность ополоснуться.

– Тебе надо, ты и иди, – грубо отрезала та.

Рудара в изумлении обернулась к ней:

– Что? – её голос выдал растерянность.

– Это в Небесном городе ты небожительница, – фыркнула зеленоволосая презрительно. – А в Нижнем мире мы все равны. Спроси заодно наварха, нет ли у него сливочного масла смазать кожу. А то у вас же там синяки и царапинки. Клянусь бездной, василиску понравится вкус масла на нежном мясе! И да, досточтимая, это моему папашке нравится танцевать со Вторым домом свои танцульки. А мне насрать на политические интересы. Погибнуть ради спасения преизящной госпожи? Три «ха-ха». Кто как, а я сама за себя.

– Ты поклялась…

– Да почесать! Досточтимые козявки, избалованные куколки, слушайте сюда: на этом отборе выживет только одна из вас. Вы можете хоть сиртаки вместе танцевать, хоть в щёчки лобызаться. Потому как слишком тупы, чтобы понять, во что вляпались ваши изящные цангионы. Василиск, к вашему сведению, убивает взглядом, мантикора рвёт львиной пастью или жалит хвостом скорпиона, циклопы обожают сырую человечинку. Добро пожаловать в Нижний мир!

И она забросила руки за голову, закинула ногу на ногу и зевнула во все зубы.

Невесты переглянулись.

– Мы должны быть вместе, – пропищала Сабиния, – если мы будем поддерживать друг друга…

Рудара сердито выдохнула:

– Ты права, досточтимая. Досточтимая Фатуна пусть поступает, как ей заблагорассудится. Достоверно про Отбор никто ничего не знает, ведь никто в Небесный град оттуда не возвращался. Может быть, нам действительно придётся стать врагами в борьбе за выживание, но, может быть, объединившись, мы сможем выжить все, нам это не известно наверняка. Предлагаю заключить союз хотя бы на первое время.

– Прекрасная мысль! – воскликнула Аполинасия, заулыбавшись. – Досточтимая Рудара, ты очень мудра. Я буду рада назвать тебя своей подругой.

– И я… без досточтимой Фатуны нас шестеро, и… Ни у кого случайно нет средства от морской болезни?

Но Кшисику перебила Сабиния:

– Так спинка чешется! Просто ужас! Неужели наши беды начнутся с невозможности искупаться?

– У тебя чешется, ты и ступай к наварху, – вдруг разъярилась молчавшая Ойсия. – Хватит ныть! И без тебя тошно.

От злости у неё покраснели щёки, и шея покрылась некрасивыми яркими пятнами. Ойсия дрожащими руками машинально пригладила волосы, и без того гладкие. Сабиния обиженно захлопала глазками:

– У меня ножки подкашиваются! Думала, умру прямо там, на арене… Я, наверное, погибну первой среди вас.

– Сделай одолжение, сдохни прямо сейчас. Всем сразу станет легче, – зло посоветовала Фатуна.

Йожа мысленно согласилась с ней: хрустальный ноющий голосок раздражал её до крайности. Сабиния всплеснула ручками, закрыла лицо и принялась всхлипывать.

– Давайте я схожу? – вызвалась Кшисика, уже успевшая одеться за это время.

Она как раз застёгивала жемчужные пуговки на спине Аполинасии.

– Схожу я, – решительно велела (это прозвучало именно как приказ) Рудара. – Досточтимые, ваши страхи и раздражение понятно, но необходимо держать себя в руках. Вспомните о том, что в Нижнем мире вы не только невесты, вы представляете свои дома.

Йожа наблюдала всю мизансцену, привалившись к косяку. Весёлое, почти хмельное напряжение оставляло тело, и сейчас остро чувствовались каждая ссадина, синяк и занемевшая мышца. Хотелось просто упасть и уснуть. Но после лазания по цепи, «прогулке» по лабиринту, после бега в лучах всё ещё жаркого солнца душ или хоть ведро воды в первую очередь нужно было не этим благоухающим девушкам, а Йоже. К тому же надо было что-то решить с одеждой. А потому она оттолкнулась от косяка и заставила себя выпрямиться:

– Я могу пойти с тобой, досточтимая, – отозвалась устало.

Не то, чтобы она вот так нуждалась в подругах или союзах... А нет, нуждалась: на сердце щемило. Рудара глянула на Йожу так, как смотрят на овечий помёт, внезапно оказавшийся на чистой мостовой.

– Благодарю, не нужно, – процедила сквозь зубы. – И в дальнейшем: нас шестеро. Вернее, пятеро, без Фатуны. Столько, сколько должно быть по священным обычаям. Ты – лишняя.

– Рудара, я с тобой! – мило прощебетала Аполинасия и улыбнулась нежно.

Йожа пропустила обеих. Ну что ж, ей не привыкать быть изгоем.

Подождав немного, она всё же вышла на палубу. Хотя бы ради того, чтобы не слышать хныканье Сабинии, не ловить сочувственных взглядов Кшисики. Со стороны кормы доносилось взволнованное лепетание Аполинасии. Йожа направилась на нос. Дромон шёл ровно, лишь чуть покачиваясь. Он был огромным, трёхпалубным кораблём, с тремя рядами крыльев по бокам и четырьмя мачтами, по снастям которых бегали моряки, послушные приказам наварха, доносившимся с кормы.

На носу никого не было, и Йожа села на бушприт, опершись о него рукой. Холодный ветер ласкал разгорячённое тело.

– Так и думал, что найду тебя здесь, – раздался жизнерадостный голос позади.

Йожа чуть не свалилась, обернулась и, неожиданно для себя самой, кинулась на шею Оморфуса, обняла парня, прижалась к нему, охваченная порывом благодарности. Тот, посмеиваясь, ответил ей крепкими объятиями. Как же она была рада видеть его! Здесь, сейчас, откуда он вообще тут взялся?!

– Ты не сердишься, что я ушла?

Йожа отпустила его, шагнула назад и заглянула в улыбающееся загорелое лицо.

– Сержусь. И очень. Я же просил тебя подождать! Но я потом посержусь, сейчас не время для этого. Хочешь, снова тебя украду? Мой микрос здесь, полетели? Я обещал помочь, и я помогу.

Девушка покачала головой:

– Ты очень славный, Оморфус, но нет.

– Почему?

В его голосе не прозвучало удивления, скорее любопытство. Йожа пожала плечами и, не удержавшись, саркастично бросила:

– Я же говорила: люблю собачек. И другую живность. Мантикорок там, василискочек.

Оморфус присел на борт, наклонил голову набок:

– Ты хочешь стать женой экзарха Смерти? А что тебе в этой идее нравится? Власть? Утереть другим нос?

«Я его люблю», – Йожа прикусила распухшую губу, чтобы не проговориться. Незачем. Слишком много объяснять, да и… Она берегла свои чувства, как скряга – драгоценный рубин. Вдруг, если свет чужих взглядов коснётся его, её сокровище рассыплется, не выдержав любопытства и насмешек? С детства эта любовь к незнакомому человеку, мечты о его любви, надежда на встречу согревали и утешали её. Если этого не будет, то как дальше жить?

– Неважно. Просто я так решила.

Он прищурился, и блестящие глаза превратились в две чёрных щёлочки.

– Помнишь, я говорил тебе, что увезу тебя на Порфирный остров?

– Да. И даже выхлопочешь мне должность арфистки, – рассмеялась Йожа.

– Я хороший перевозчик, – мягко сказал Оморфус и взял её тонкие кисти, согревая пальцы дыханием. – У меня есть дом. Ты можешь жить там и не работать. У тебя всё будет. Просто жить. Если пожелаешь – мы можем спуститься на море, и я покажу тебе дельфинов. А по небу станем кататься хоть каждый день. И не нужно проходить никаких смертельных испытаний. Подумай.

Йожа удивлённо взглянула на него. Сердце неприятно ёкнуло. Всё же, не ошиблась? Оморфус – василевс?

– Благодарю, конечно, но… для дочери игемона это предложение… недостойно её происхождения. А для безродной – слишком высоко.

Оморфус поднёс её руки к губам и поцеловал пальчики тепло и нежно, не отводя взгляда от её лица. «Это он меня соблазняет, что ли?» – насмешливо подумала Йожа, но сердце всё же подпрыгнуло, а по коже побежали приятные мурашки.

– А если я на тебе женюсь? – осторожно уточнил он.

«Если». Как много было в этом слове! Йожа аккуратно потянула руки из его пальцев.

– Не стоит. Ты хороший, симпатичный парень. И ты помог мне в отчаянную минуту. Поверь, этого я никогда не забуду. Ну и… мне нравится, как ты целуешься, если честно. Но всё это не стоит того, чтобы жениться.

– Между мной и Нижним миром ты выбираешь Нижний мир? – недоверчиво уточнил Оморфус.

Встал и обнял её за плечи. От прикосновения его горячих рук стало теплее. Йожа вдруг поняла, что замёрзла, холодный ветер уже не освежал, а леденил кожу. Она приподнялась на цыпочки, потянулась и поцеловала Оморфуса в губы. По-дружески. Просто чмокнула.

– Спасибо, – прошептала тепло, – что был рядом. Дальше я сама.

Отвернулась и пошла в каюту. Оморфус порывисто обнял девушку со спины, не отпуская.

– Подожди. Я привёз тебе еду, вина и одежду.

– Ты заранее знал, что я откажу?

– Предполагал, – рассмеялся тот. – Ты упряма как… барсук, решивший во что бы то ни стало вырыть нору в облаках. Мне надо было понять это сразу, после того как ты попёрлась к Фантику.

– К Фантику?

– Так зовут твою «Мышеньку», и да, он кобель. Но я понял степень твоего упрямства, только когда увидел тебя на арене. Карабкаться по цепи целую стадию! Ты безумна, Йожик.

Оморфус ткнулся в её затылок. «Увидел тебя на арене»… Всё же… всё же… «Кто ты?» – хотела спросить она, но укусила губу: чужие тайны ей ни к чему.

– Отпусти, – шепнула.

Сил не было ни на какие эмоции. Парень действительно отпустил.

Рядом с бортом парил микрос, чуть качаясь на абордажной цепи и белея парусами. Странно, что ни матросы, ни ангелы его не заметили. Оморфус подошёл, перемахнул через борт, поднял со дна мешок и бросил на палубу дромона. Перепрыгнул следом и протянул ладонь, на которой что-то поблёскивало:

– Свисток? – удивилась девушка.

– М-м-м… Нечто вроде артефакта. По идее я должен услышать твой вопль о помощи. Но мгновенного чуда не обещаю, учти. Позовёшь утром – я вряд ли смогу добраться раньше заката. А если Небесный град улетит на восток, то и… И всё же, если что-то случится, попробуй позвать.

Он вложил маленький, размером не крупнее зуба свисток в её ладони и закрыл её же пальцами.

– Благодарю, – растерялась Йожа.

Смерть тоже подарил ей дудочку. Но ничего не говорил такого…

– Ты не спросила о цене, – хмыкнул Оморфус, встряхнул головой. – А она будет высока. Если ты позовёшь меня на помощь, это будет значить: «да».

– «Да»?

– «Да, я согласна поселиться в твоём доме, варить тебе похлёбку и штопать твои цангионы».

Оморфус заглянул в её растерянное лицо и расхохотался:

– Я пошутил. Цангионы не штопают. Но твой вызов будет означать согласие стать моей. Я прилечу и заберу тебя себе. А теперь, моя безумная упрямость, прощай.

И он вновь запрыгнул в микрос, взлетел выше, махнул крыльями, скинул с борта дромона абордажный крюк и втянул его наверх. Йожа проводила лодочку задумчивым взглядом. Звёзды перемигивались, и небо сейчас казалось никаким не куполом, ни стеклянным, ни бархатным, а огромной пустотой, необъятной, жуткой, наполненной миллиардами летящих огненных шаров.

Да ну, бред какой-то! Пригрезится же.

Йожа моргнула, и вдруг несколько звёзд слева по борту будто слились тоненькими ниточками: руки, ноги… лук. Человек. Охотник. А впереди – такое же, но перевёрнутое на девяносто градусов, животное. Лошадка с длинной шеей. Охотник гонится за ланью. Созвездие. Она увидела его!

Фатуна

ПРИМЕЧАНИЯ

дромон — трёхпалубный военный корабль

наварх — капитан

Глава 20. Добро пожаловать в ад!

Кшисика долго не спала: во-первых, ей было плохо. Корабль немного дрожал, иногда кренился, иногда проваливался в воздушную яму и вздрагивал так, что девушке казалось: воздух перестал держать, и они все сейчас упадут. Из желудка поднималась тошнота, а виски ломило до того сильно, что хотелось плакать. Во-вторых, сердце щемила печаль: Ойнуш, младший братик, так горько плакал, когда расставался с сестрой! А четырёхлетние Нойсия и Бойсия просто перегородили дверь из Кшисиной комнаты, схватившись за руки:

– Никуда мы тебя не отпустим! – заявили они.

Пришлось их обмануть, и сказать, что она никуда и не собиралась, а просто пошутила. И с улыбкой скинуть с плеча сумочку и объявить игру в прятки…

Вспоминая смех младшеньких (ещё слёзы на щеках не успели высохнуть!), Кшисика чуть и сама не разревелась. Но плакать было нельзя: вокруг спали девочки. Ойсия что-то бормотала во сне, Фатуна храпела, Сабиния всхлипывала, а Йожа стонала.

Бедная, бедная Йожа!

Наверное, она просто ужасно не хотела замуж за логофета Фелекта. А вот Кшисика, пожалуй, и согласилась бы. Старик или не старик, но ведь наверняка мудрый и хороший человек. И можно было бы хотя бы иногда прилетать на Тридцатый остров…

Кшисика протёрла щёки ладонями, всё же хлюпнула носом. Нет, не надо думать о своих…

Она осторожно поднялась (всё равно не заснуть), поправила одеяло на разметавшейся во сне Йоже. Их познакомили совсем маленькими, и дочь игемона Шестого острова сразу заявила:

– Или я вожу, или мы не играем.

Маленькая Кшисика удивлённо глянула на неё, пожала пухлыми плечиками и улыбнулась:

– Если хочешь, води.

Игемоница Ириада частенько ругала падчерицу за неподобающее поведение или грубость. Йожа действительно лезла в драку или язвила так, что обиженный кидался в драку сам. Только не Кшисика. Ей было жаль подругу, как жалеют мокрого воробушка, замёрзшего и злого.

– Ну и не дружите со мной! Никто! – однажды выпалила Йожа, на каком-то празднике, когда другие дети решили объявить ей бойкот. – Не очень-то и хотелось!

– Я буду, – тепло улыбнулась Кшисика.

– Потому что дура, – брякнула Йожа и убежала.

За такое поведение отец наказал наследницу, лишив её ужина и общения. Но Кшисика прокралась в комнату наказанной и притащила ей финики и сыр.

– Зачем? – угрюмо уточнила Йожа, сидевшая в углу, обнимая колени и буравя пол перед собой злобным взглядом.

Кшисика поставила перед ней корзинку:

– Ты хорошая, – заявила убеждённо. – Просто тебе грустно.

Так и началась их странная дружба. Общаться с Йожей было очень тяжело: она постоянно кололась, словно пытаясь отпугнуть от себя. Вот только Кшисика всегда видела в ней ту маленькую девочку со слезами, спрятанными на дне глаз.

«Всё же мне повезло, что Йожа будет со мной, – думала дочь Тридцатого дома, снова устроившись поуютнее и приобняв вечно мёрзнущую подругу. – Она очень смелая и решительная. Может быть, Рудара права? Если мы все будем стоять друг за дружку, то выживем? А если выживем, то тех невест, которые не станут женой Смерти, отправят наверх? Рудара такая хорошая! Воительница. С ней рядом вообще не страшно. Она как будто уже не первый раз спускается в Нижний мир. И Фатуна тоже хорошая. Настоящий Ангел. Боевая. А Сабиния такая нежная! Как бы и правда с ней не случилось чего-то… Вообще, мне очень повезло: девочки такие хорошие. И Йожу они обязательно полюбят».

На этих успокаивающих мыслях Кшисика и уснула.

Утром их разбудили: дверь в каюту хлопнула, и мужской грубый голос произнёс:

– Доброе утро, досточтимые. Приношу извинения, что врываюсь, но мы причаливаем. Необходимо выйти на палубу и построиться.

Сабиния тоненько завизжала и нырнула под одеяло. Другие тоже растерянно закрылись одеялами, до крайности смущённые появлением в спальне постороннего незнакомого мужчины. Он, впрочем, был им знаком. Ойсия оглянулась на окошко.

– Но ведь ещё не рассвет!

– Мы прибыли раньше.

Узкие губы девушки задёргались. Она сдвинула брови:

– Но досточтимый говорил, что дромон прибудет на рассвете…

– Досточтимый наварх Беренгир, мы услышали тебя, – ровным голосом вмешалась Рудара. – Будь любезен дать нам время привести себя в порядок. И ещё вопрос: вымыться на корабле нельзя, но может быть, можно умыться?

– Можно, – кивнул Ангел, и в его узких глазах мелькнуло что-то странное. – Внизу, в кубрике где спят матросы, есть вода.

Поклонился и вышел. Девочки растерянно переглянулись.

– Он нам её принесёт? – пролепетала Сабиния.

Фатуна скривила губы:

– Ага. И спинку потрёт.

Вскочила и вышла, шагая по матрасам других и не глядя, где там чьи руки-ноги.

– Как это «потрёт»? – перепугалась Сабиния.

Рудара набрала воздух:

– Досточтимые, если не хотите, чтобы нас вытащили прямо так, непричёсанными, полуодетыми, нам стоит поторопиться.

– Девочки, девочки, не волнуемся! – заулыбалась Аполинасия, зевая мило, как котёнок. – Это же Ангелы. А Ангелы они… в чём-то все как Фатуна.

Она вскочила и принялась одеваться. Йожа, молча лежавшая с открытыми глазами, покосилась на Кшисику.

– Давай я тебе помогу, – предложила та.

– Досточтимая Кшисика, – тут же залепетала Сабиния жалобно, – вы не поможете мне? Чуть-чуть…

– Иди, – криво улыбнулась Йожа. – Тебя зовут.

– Я скоро, – шепнула Кшися.

Но скоро не получилось: Сабиния как маленькая девочка подставляла ручки-ножки, и даже не пробовала хоть что-то одеть самостоятельно. После того как Кшися затянула ей корсет, пришлось расчесать и уложить розовые кудряшки. Сабиния заглянула в зеркальце:

– Я просто ужасно выгляжу, – расстроилась искренне и мигнула. – Надеюсь, хоть на Тартаре нам дадут вымыться?

– Надеюсь, – дипломатично поддержала её Кшися и обернулась: Йожи уже не было.

Остальных девушек тоже. Кшися кое-как оделась. Корсет зашнуровать было некому, и потому Кшисика его слабенько завязала на животе, а потом перекрутила на спину. А вот расчесаться у неё не получилось – взревели трубы, и девушка со всех ног кинулась наверх.

Под тёмно-зелёными парусами уже построилась команда. Наварх Беренгир стоял на носу корабля, и ветер трепал зелёные волосы мужчины. Небо только-только начало светлеть. Дуло холодно и пронизывающе. Кшисика нашла Йожу и встала рядом. Окинула подругу удивлённым взглядом: Йожа была одета по-мужски: тёмно-синие штаны, серая куртка с капюшоном, скрывающая фигуру. Рыжие волосы собраны в хвост, но, конечно, уже растрепались и лезли в лицо.

– Ты похожа Фатуну, – шепнула поражённая Кшисика.

Мужская одежда? Разве так можно? Йожа усмехнулась и скосила серый глаз на неё.

– Смотри,– шепнула одними губами и мотнула головой вперёд.

Кшисика глянула и ахнула: на них мчалась гора. Чёрная, угрюмая, поросшая кривыми соснами, выглядевшими так, будто их кто-то причесал на одну сторону. Впереди горы выступал мыс, похожий на нижнюю челюсть. А за этой «челюстью» темнело «горло». Пещера?

Беренгир сбежал с носа и подошёл к ним. Засунул большие пальцы за ремень и искривил губы, борода встала топориком:

– Ну-с, досточтимые, добро пожаловать в Нижний мир. Вас уже ждут. Здесь, на дромоне, вы всё ещё граждане Небесного города, но стоит вам ступить на про́клятую землю, и вы перестаёте ими быть. Помните это. И помните, что мир, в который вы вступаете, полон заразы и предательства. Удачи. Она вам понадобится.

Он скинул с себя шляпу и внезапно упал на одно колено. Матросы последовали его примеру. Девочки стояли и хлопали глазами, растерянные и напуганные. Все, кроме ухмыляющейся Фатуны. Рудара тоже сохраняла лицо, но сильно побледнела.

– Правильно ли я понимаю, досточтимый наварх, – Йожа вдруг смяла торжественность момента, – что действует и обратное правило? Тот, кто вступит на корабль Небесного града или на землю одного из островов Небесного града, тотчас становится поданными василевса?

Беренгир встал, водрузил шляпу обратно на жёсткие волосы. Поправил, отмерив середину лба указательным пальцем.

– Верно, – кивнул и обернулся к матросам, рявкнул: – По местам! Паруса убрать! Якоря приготовь! Пушки зарядить. Крылья в ря-а-ад!

Матросы рассыпались во все стороны, точно спелый горох.

– Мне так страшно, – зашептала Сабиния, схватив Кшисику за руку и, вся трепеща, прильнула к ней. – У меня коленки дрожат! Ах, бедные мы… Ты-то, может, и выживешь, ты такая сильная! А я – точно нет.

Дромон заложил вираж, не очень крутой, и опустился на «челюсть» Тартара. Никаких пристаней здесь и в помине не было! Корабль сильно тряхнуло, и Ойсия, не удержавшись, налетела на пробегающего мимо матроса. Сабинию Кшисика успела перехватить, поразившись, какая та лёгкая.

Проскрежетав килем по камню, дромон замер. Матросы спустили трап.

– Удачи! Да хранят вас боги, – бросил наварх и, прижав кулак к груди, отдал честь.

– Я не могу! – захныкала Сабиния. – У меня ножки подкашиваются!

– Засунь их себе в задницу, сразу станет легче, – фыркнула Фатуна и сбежала по трапу.

– Грубиянка! – вспыхнула Сабиния.

– Девочки, я предлагаю объявить ей бойкот, – вдруг вмешалась Ойсия и пригладила гладкие волосы. – В самом деле, она разговаривает с нами, как… как…

– Нам пора, – вздохнула Рудара и решительно двинулась вперёд.

Аполинасия тоже легко зашагала (казалось, она пританцовывает) по трапу, рядом с дочерью Второго дома. Кшисика оглянулась на Йожу. Та, бледная, растерянно смотрела вперёд. Заметила взгляд подруги и потерянно улыбнулась:

– Представляешь, не могу. Идите, я догоню.

– Что с тобой? – испугалась Кшися.

– Ничего. Сейчас всё будет хорошо. Просто вдруг… ноги.

– Нам пора, – заныла Сабиния. – А то они уйдут…

Кшися покачала головой:

– Мы пойдём вместе. Йожа, обопрись на меня.

– Глупости, – фыркнула та и всё же пошла, как-то неуклюже переставляя ноги.

Их действительно ждали. Трое мужчин, одетых очень странно: серые, пятнистые, как шкура оцелота, штаны, такие же тканевые куртки, поверх которых – что-то вроде жилетки, но жилетки тоже странной дутой, со множеством оттопыренных узких карманчиков. На ногах – шнурованные кожаные кампаги на толстой подошве и с закрытыми носами. В руках встречающие держали… винтовки? Странные, очень короткие, но широкие. На головах были шапки, больше напоминающие старинные шлемы, затянутые тканью. Без полей.

– О, девчонки прибыли, – весело встретил их тот, что стоял слева, низкорослый, крепкий, рыжеватый. – Привет, красотки! Ад рад видеть вас.

И заржал.

Невесты остановились и невольно обернулись к кораблю. Тот убирал сходни и поднимал паруса, тяжело разворачиваясь.

– Приветствуем и тебя… уважаемый, – проговорила Рудара.

Её голос, поначалу спотыкающийся и растерянный, выравнивался.

– Мы прибыли на отбор и…

– Уважаемый я или нет, там будет видно, – широко ухмыльнулся парень и подмигнул опешившей дочери Второго дома. – Нам говорили, вас будет шестеро. Не то, чтобы я против ещё одной – девчонок много не бывает – но так-то по описи… Тай, глянь списки.

Тот, что справа – высокий, сутуловатый – посмотрел в маленькую записную книжечку:

– Рудара, Ойсия, Кшисика, Фатуна, Аполи… Апо-ли-на-си-я, Саби-ния. Шесть. Всё.

– Да ладно? Василевс расщедрился, что ль? – хмыкнул рыжеватый. – Ну, добро. Так, девчонки, слушайте и запоминайте: исполнять команду сразу, как услышали. Вопросы только по существу. Нытьё – отставить. Капризы – отставить. Здесь вам не у маменьки под подолом. А я вам не нянюшка, чтобы сопельки подтирать. Зовут меня Рэс.

– Вы – экзарх Смерть? – прямо спросила Рудара.

Рэс растянул розовые губы. Видимо, он так торопился встретить невест, что не успел побриться… и вчера – тоже. Встающее солнце золотилось в щетине над верхней губой, на щеках и на подбородке.

– Сейчас я за него. Всё. Вступительная часть закончилась. Шагом арш!

Развернулся к тёмному входу в пещеру и сделал жест в его направлении.

– А экзарх Смерть? – заикаясь, пропищала Сабиния. – А как же…

– Он чутка занят. Так, красивые, спины прямо, плечи врозь. Бегом арш!

Кшисика снова оглянулась и увидела, что дромон уже поднимается в небо. Обратного пути нет.

– Никуда я не пойду! – рассердилась Ойсия. – Что это вообще за встреча? Вы – незнакомые нам мужчины, и вы даже не представились!

Рыжеватый удивился. Поднял брови:

– Ты, красотка, глухая или как? Ладно, спишем на шок. Рэс. Тай. Дир.

– Это не имена, а какие-то собачьи клички! – разозлилась Ойсия. – Будьте любезны, представьтесь полностью. Моё имя – досточтимая Ойсия, дочь игемона…

Раздался свист. Все трое парней разом упали на левые колена и вскинули свои странные винтовки в небо. Грохнул выстрел. Сверху вниз чиркнуло что-то острое, сверкающее. Меч? Огромная, металлическая птица упала на камень и покатилась, заливая его серой кровью и скрежеща медными когтями. В её черепе аккурат там, где раньше был глаз, зияла дыра.

– Итишь ты! – удивился Рэс.

Вскочил на ноги (остальные тоже). Фатуна молча сдула дымок с маленького пистолета. Опустила руку.

– Эт-то сти… стимф… – Сабиния сглотнула, а потом просто свалилась розовым шуршащим кулём.

– Девки, в пещеру! – рявкнул Рэс. – Парни, прикрываем.

– Мы не... – начала было Ойсия, но Рудара крикнула:

– Бежим! – И девушки бросились в спасительную темноту.

Парни побежали следом, умудряясь делать это спиной вперёд и ни на миг не выпуская оружия из рук. Раздался ещё свист, и ещё. В распахнутый зев укрытия влетело две сверкающих медью птицы и…

Пол пещеры поднялся и захлопнулся наглухо. Стало темно.

– Ать-ать!

Видимо, Рэс. Его сипловатый голос. Два хлопка в ладоши, что-то вспыхнуло, замерцало. Потолок засветился мягким голубоватым магическим светом. Рэс ухмылялся. Левый клык у него отсутствовал. Верхнюю губу рассекал белый шрам.

– Ну чё, удивили, – признался парень небрежно, посмотрел на тяжело дышащих девушек. – Сбить из пукалки стимфу это… Ты, зелёная, как твоё имя?

Фатуна прищурилась:

– Тебе сказать, куда идти, или сам догадаешься?

– Её Фатуна зовут, – пискнула Сабиния.

Все обернулись на голос розовокудрой и увидели, что третий из парней… как его… Дир снял девушку с широких плеч.

– Вот что, Фатуна. Ты – молодцом. Подругу вон спасла. Орден и все дела тебе. Но оружие с собой привозить запрещено. Надо сдать.

И Рэс протянул ладонь в перчатке. Очень странной перчатке с обрезанными пальцами. У перчатки. Не у Рэса. Фатуна взвела курок (он щёлкнул) и прицелилась парню в лицо.

– Забери, – предложила равнодушно и сплюнула.

Рэс прищурился.

– Сколько там их в перечне? – уточнил у Тайя, не отводя взгляда от зеленовласой нахалки.

– Шесть, – отозвался тот.

– Может, того? Сделаем, согласно списку?

Сабиния

Глава 21. Небесный городок

Рудара выступила вперёд и встала между Фатуной и Рэсом:

– Досточтимые, – вмешалась решительно, – досточтимая Фатуна – дочь Теомеда, игемона Девятого дома из рода Ангелов. В их обычае всегда носить с собой оружие. Ангелы – воины и…

Рэс хмыкнул саркастично:

– Воины. Ох ты ж! Херои, да. Один с десятью старушками справляется! Орден им и все дела.

– Н-не только со старушками, – растерялась Рудара, но тотчас взяла эмоции под контроль и сухо напомнила: – Ангелы вывозят также преступников и больных, рискуя заразиться…

– Понятно, – оборвал её Рэс. – Небесноградие головного мозга.

Он вынул из кармашка на груди чёрную коробочку с торчащим из неё хлыстиком, поднёс к губам:

– Рэс в канале. Тавр, код «медь». Над Тартаром – медь. Можешь поживиться.

В коробочке что-то захрипело, и перепуганные досточтимые услышали трескучий мужской голос:

– Тавр в канале. Поживись сам, медь те в печень. Или зассал?

– Не могу. Я тут с девчонками кувыркаюсь. Отбой, – заржал Рэс.

Дир хохотнул. Это был могучий парень с маленькими и как-то криво расположенными невнятными глазками. Тай втянул воздух и шумно выдохнул. У него был длинный тонкий горбатый нос, перебитый в двух местах. Рэс сунул коробочку обратно в кармашек. Снова посмотрел на замерших невест:

– Так, красивые, мне лично, умному и хорошему, на… плевать на пукалку достойно чтимой Зелёной. Правило придумано для вас, мурлыкалки. Преимущество одной сдвигает остальных на шаг ближе к смерти. Причём к той, что тётка, вы поняли? От дядьки к тётке. Кто вам больше нравится: тётки или дядьки?

– Можно нас избавить от низкопробного юмора? – дрожащим голосом спросила Ойсия.

– Нет. В общем, девчонки, решайте. Оставляете Зелёной пистолет, значит, оставляем. Нет, тогда испарим её вместе с пукалкой к Харибде.

Рудара оглянулась к подругам:

– Что думаете, досточтимые?

Она всё ещё дышала ровно, и царственное выражение не покинуло лица, но Йожа видела: ноздри дочери Второго дома нервно раздуваются, и ощутила злорадство. Рэс всё больше нравился бывшей наследнице. Неужели хоть кто-то смог поставить высокомерную красотку на место? Рудара раздражала Йожу буквально всем: манерами, голосом, тем, как она обращается к другим, будто она – их игемон…

– Досточтимый Рэс прав, – хмуро отозвалась Ойсия. – Или всем по пистолету, или никому. Это было бы справедливо.

Фатуна расхохоталась:

– А руки тебе тоже отрубить и мои приклеить? Ты ж, заучка, из этого пистолета сначала себе самой мозги вынесешь.

– Досточтимые, – застенчиво вмешалась Кшисика, – мы же не можем приговорить одну из нас…

Но Аполинасия перебила:

– Рудара, Сабиния, Ойсия, Кшисика, досточтимые, я думаю, надо оставить Фатуне пистолет. Не забудьте: она только что спасла жизнь Ойсии. Ещё миг – и медные когти вонзились бы в нашу подругу.

Ойсия упрямо сдвинула русые брови:

– Она не мою жизнь…

– Мы все должны держаться друг за друга, – продолжала Аполинасия, буквально светясь улыбкой, – девочки, пусть мы больше не гражданки Небесного града, но здесь, в Нижнем мире, мы единственные оттуда. В каком-то смысле мы сами... пусть не Небесный град, но Небесный городок…

Светлые локоны, выбиваясь из причёски, придавали милому личику Аполинасии какое-то невинное и очень привлекательное выражение. Даже Рэс «залип». Стоял, широко расставив ноги, и не отрывал удивлённого взгляда от дочери Шестого дома. Йожа почувствовала зависть и сразу же – злобу. Аполинасия всегда, во всём была лучше. Её все любили. Самые угрюмые лица при звуках нежного щебетанья, разглаживались и теплели.

– Согласна, – поспешно присоединилась и Кшисика. – Нельзя ежу выдирать колючки, а Ангела лишать оружия.

Сабиния захлопала глазками и поёжилась. Оглянулась на Рэса:

– А нам дадут завтрак? А то у меня животик от голода сводит.

И мило заморгала. Рэс очнулся и отвёл глаза от нежного лица Аполинасии.

– Ещё два голоса, досточтимые. Две за, одна против. Без Зелёной вас шестеро…

– Пятеро! – резко возразила Рудара.

– Шестеро, – припечатал Рэс повтором. – Розовая, завтрак будет. Завтрак для бойца – первое дело. Что по Зелёной? Оставляем пистолет или покойся с миром, земля тебе дикобразом?

– Я… я не знаю, – испугалась Сабиния. – Я же не судья, я…

– Понятно. Самоотвод. Ты, рыжая, что думаешь?

Йожа дёрнула плечом и ответила прямым взглядом на его насмешливый взгляд:

– Мне наплевать, – сказала грубо. – Но я за пистолет.

– То есть, пусть живёт? – уточнил Рэс.

– Да.

– Ну, большинством голосов… Но для проформы: что думает досточтимая?

Этот насмешливый вопрос адресовался Рударе. Дочь Второго дома лишь пожала плечами:

– Мой голос уже не играет роли, а потому он останется при мне.

– Играет, – хрипло бросил Рэс. – Может, я поступлю, именно так, как скажешь ты?

– Но большинство… – испугалась Кшисика.

– Ср… плевать мне на большинство. Давай, досточтимая, жги.

Рудара сузила глаза. Её явно злило такое обращение. Но всё же ответила:

– Я считаю, что решать жить или не жить одной из невест экзарха Смерти вне компетенции встречающих. И не думаю, что пистолет Ангела способен сыграть в нашей судьбе какую-то значимую роль. На месте досточтимой Фатуны я бы, конечно, сама отказалась от преимущества, но если у человека нет понятия чести, то это его проблема. Я всё сказала.

– Мудро, – вдруг отозвался Тай.

Он стоял, прислонившись плечом к каменной стене, и скучал. Рэс обернулся к нему:

– Итог?

– Четыре за жизнь, одна воздержалась, одна против, – подытожил Тай негромко.

– Принято. А сейчас, хорошие, кругом и арш. Впереди вас ждут душ, пожральня, и переодеться бы вам, конечно. Тай, посмотришь барахлишко на складе?

Невесты переглянулись. Кроме Фатуны, конечно. Дочь Девятого дома опустила пистолет, из которого всё это время целилась в Рэса. Щёлкнул предохранитель.

– Простите, – растерянно прошептала Кшисика, – в каком смысле: переодеться? Мы же… одеты.

Рэс смерил её снисходительным взглядом:

– Эти балахоны не одежда, пончик. Это – ваши саваны. Тут я вижу только двух более-менее адекватно наряженных.

– Но… – запищала Сабиния, однако Рэс продолжил:

– А теперь я буду называть имена, и тот, чьё имя прозвучало, отвечает просто: «я». Без трёпа. Погнали. Тай, список.

Тот протянул блокнотик. Рэс взял и громко назвал:

– Рудара.

– Я, – сухо откликнулась девушка.

– А, Досточтимая. Понял. Аполи… Гидра мне в печень! Что за имена! А-по-ли-на-си-я.

– Я, очень приятно познакомиться.

Рэс прищурился:

– Блондинка. Принято. Фатуна.

– Я, – лениво отозвалась Фатуна.

– Зелёная. Принял. Са-би-ни-я.

– Я, – пискнула дочь Десятого дома.

– Розовая. Принял. Ойсия. Василиск мне в глаз! Они издеваются?

– Я, но всё-таки я считаю…

– Отставить. Будешь Ойс.

– Я протесту…

– Протестовать будешь в желудке пифона. Здесь ад, детки. Пока я проору «Досточтимая Сардиния, извольте оглянуться, к вам бежит циклоп», досточтимую Сардинию сожрут на втором «о». Усекли? Все досточтимые остались болтаться в небе. Здесь таких нет. Поехали дальше. Кшисика?

– Я.

Рэс покосился на голубовласку.

– Пончик. Принял. А ты, рыжая, кто? И почему вне списка?

– Йожа.

Она не стала отвечать, почему, но тут вмешалась Ойсия:

– Досточтимая Йожа силой вломилась на Жребий, и цербер выбрал её уже после выбора. Это против обычая, но василевс…

– В смысле: вломилась? Сама?

– Да, – пожаловалась Ойсия. – Самочинно и…

– Помолчи, Ойс. Я не тебя спрашиваю. Давай, Йожа. Чё, правда: сама, с боем на арену?

Йожа пожала плечами:

– Да, – и дерзко уставилась в его лицо.

Парни переглянулись.

– Итишь ты! Так в ад хотелось?

– Очень чудищ люблю. Всяких, – нагло улыбнулась Йожа.

Утреннее волнение отступало, и внезапная слабость в ногах, поразившая дочь игемона на корабле, словно растворялась в костях. Рэс смешливо зафыркал:

– Чудищи тоже тебя полюбят, детка. В любом виде: сыром и жаренном, целиком и по кусочкам. Принято. Тай, внеси в список.

Он пихнул товарищу блокнот.

– А теперь, девочки, стройсь. И арш-арш за мной. Будем из вас вшей гонять.

Ойсия возмутилась:

– Но у нас нет вшей!

– Простите, а отбор… – начала было Аполинасия, но Рэс отмахнулся:

– Успеется. Поживите, пока Смерть не вернётся.

– А высокочтимый экзарх… – заикнулась было Аполинасия, но на этот раз её перебила Ойсия:

– Думаю, если Смерть в каком-то смысле василевс Нижнего мира, то его правильный титул – Божественный…

Рэс расхохотался. Тай ухмыльнулся. Дир тоже осклабил неровные желтоватые зубы.

– Вот любите вы титулы, – презрительно бросил Рэс. – Смерть это Смерть, детки. Он не нуждается в титулах и всей этой шелухе.

Развернулся и зашагал вперёд. Невестам ничего не оставалось, как последовать за провожатым.

Ойсия, дочь Десятого дома

Глава 22. Не бойтесь, это Смерть

Они шли по коридору, и свет перед ними зажигался, а позади – гас. Коридор был широким – двадцать человек могли бы идти в один ряд, не прижимаясь друг к другу локтями, и высоким – даже если встать на плечи друг друга – не достанешь до белёного потолка. Стены блестели красным отполированным мрамором, а пол под ногами был из какого-то серого без разводов или пятен камня.

– Досточтимый владеет магией света? – обрадовалась Аполинасия. – А у нас Ойсия из дома света…

– Ага, – хмыкнул Рэс. – Магией электричества.

– Электричества? А при чём здесь янтарь?

Аполинасия доверчиво заглянула мужчине в лицо. Тот хмыкнул и почесал щетину.

– От вы дикие, мурлыки. У вас там наверху, что, лучинами дома освещают?

– Маслом, керосином, свечами и магическими артефактами. Их покупают у Двадцать первого дома.

Они подошли к довольно узкой лестнице, но едва Аполинасия встала на ступеньку, лестница ожила и тронулась вниз, а на месте сдвинувшейся ступеньки выросла новая. Невеста вскрикнула и запрыгнула обратно, замахав руками, чтобы удержать равновесие. Лестница тотчас остановилась.

– Смелее, досточтимая, – весело подбодрил дочь игемона Рэс. – Мне вас на руках таскать недосуг. А то ещё потом жениться потребуете.

– А досточтимый не женат? – Аполинасия кокетливо поправила прядку волос.

Рудара покосилась на Фатуну, надеясь, что та дерзко ступит первой. Но дочь Девятого дома молча ожидала желающих рискнуть. Дара раздражённо выдохнула и шагнула на чудо-лестницу. Ступенька под её ногами вновь поползла вниз. Рудара стиснула поручень, который синхронно двигался с лестницей.

– Юбку задери, досточтимая, – крикнул Рэс, – засосёт.

Девушка обернулась, поняла, что тот не шутит, и приподняла край подола.

– Красивые ножки, зря стесняешься. Ну, щиколотки точно хороши. Давайте, убогие, кто следующий?

Следующей стала Аполинасия, храбро ступившая на живую лестницу. Обернулась, гордая собой, глянула на командира. Тот постучал себя кулаком по груди и растопырил пальцы, выражая одобрение, подмигнул девушке самым пренаглым образом. Аполинасия покраснела.

Потом была Ойсия и Йожа. За Йожей на ступеньки шагнула было Кшисика, но тут тоненько захныкала Сабиния:

– Я боюсь! Я не могу… я… мамочки! Я лучше прямо здесь умру!

И Кшисика, незаметно вздохнув, вернулась, а вместо неё вступила Фатуна. Добрая голубовласка обняла Сабинию и попыталась подбодрить:

– Ну что ты! Это совсем нестрашно. Просто металлическая лестница…

Вдруг чёрная коробочка в кармане у Рэса снова зашуршала, затрещала, закашляла:

– Тавр в канале. Рэс, уходите, мать вашу! У вас на хвосте гидра. Повторяю: на Тартаре гидра. Вызываю подкрепление.

Рэс выругался. Невесты догадались об этом по интонации: слов они не поняли. Подхватил взвизгнувшую Сабинию, перекинул через плечо:

– Живо, убогие. Ать-ать. Тай, Дир, прикрыть отход. Пончик, вперёд!

Кшисика послушалась, Ойсия запищала:

– Досточтимый, это возмутительно!

Рэс запрыгнул на лестницу и побежал вниз, перескакивая через движущиеся ступеньки:

– Живо, досточтимые, василиск в ваши задницы! Ножками шевелите.

Сабиния висела на его плече вниз головой, и подол её платья грозился задраться совершенно неприлично. Девушки, словно овечки за бараном, побежали следом. Внизу оказался ещё один коридор, в котором тоже зажёгся свет, впрочем, уже никого не удивив.

– Ну у вас и дыхалка! – Рэс остановился и удивлённо глянул на них. – Здесь метров пятьдесят было-то. Вниз. Берите пример с рыжей и зелёной. Живее.

Он поставил Сабинию на ноги, придерживая за плечи, чтобы та не упала. Невесты действительно задыхались, хватались руками за сердце. Рудара, как могла, пыталась сдерживаться и выглядеть достойно, но рёбра ломило, и тело заливал жар.

– Корсеты, – честно пояснила Йожа. – Бегать в них сложно.

Она, как и Фатуна, была одета в мужской костюм, а потому небольшая пробежка не сказалась на девушке никак.

– Мать вашу! Снимайте, – рявкнул Рэс.

– Что?! – завопили досточтимые.

– Я сказал: снимайте!

Фатуна заржала.

– Это невозможно, – всё так же спокойно и насмешливо возразила Йожа. – Они под платьями и зашнурованы.

Рэс снова выругался на незнакомом языке и вытащил коробочку:

– Рэс в канале. Тай, Дир, уходите. Ваша помощь нужна здесь. Бегом арш!

Посмотрел на них сумрачно:

– Повезло вам, что Смерти нет. Вы бы сдохли в первый же день отбора. Все.

– Досточтимый Рэс, я протестую… – начала было Ойсия, а Рудара лишь смерила разгневанно-гордым взглядом невежу, но тут по лестнице вихрем слетели Тай и Дир.

Рэс обернулся к ним:

– Дир, Тай, каждому по две. Зелёная и Рыжая, вы сами. Уходим.

Он снова забросил пискнувшую Сабинию на плечо, Тай подхватил зашипевшую Ойсию и растерявшуюся Аполинасию под руки, Дир также быстро и ловко – Кшисику. Рудара отшатнулась:

– Нет!

– Хорошо, – рявкнул Рэс. – Тогда сама. Отстанешь – съедят. Гидре проломить контур – один раз харкнуть. Пошли.

И они снова побежали.

Вскоре Рудара, к своему ужасу, стала отставать: корсет действительно давил, а длинный подол путался в ногах, затрудняя движение. Да ещё и эти нижние юбки… Признаться, что она была неправа? Но… Неужели дочь Второго дома вот так сдастся и откажется от собственных принципов? Одно дело – схватиться за стилос, чтобы облегчить бег, и другое – коснуться руки мужчины или позволить ему коснуться себя! И всё же она задыхалась, в глазах мутилось и в какой-то миг пол вдруг устремился к её лицу, Рудара едва успела подставить руки…

Кто-то подхватил её за талию. Дара упала на колени, и чьи-то объятья смягчили соприкосновение с камнем.

– Рэс! – ударил по ушам гулкий голос Дира.

– Я сама, – прошептала Рудара.

Оглянулась и увидела рядом рыжую голову Йожи.

– Благодарю…

Но та смотрела не на спасённую.

– Что это? – прошептала Йожа. – Что это этакое?

Рудара оглянулась туда же и вскрикнула. Множество голов с острейшими зубами, сверкающими в голубоватом свете, ползли на них. Длинные-длинные шеи извивались, а пространство позади заполняла громадная туша размером с коридор.

Гидра! Настоящая, как на древних вазах и мозаиках…

– Твою мать, – выдохнул Рэс. – Так, девчонки, мы не подглядываем. Давайте, переодевайтесь. Снимайте корсеты, обрежьте платья так высоко, как сможете. У вас несколько минут. Парни, работаем.

– Я думала, это сказки, – прошептала Ойсия.

Нижнемировцы выскочили назад, встали на одно колено, образуя триумвират. Из их коротких винтовок вырвались ярко-алые лучи и ударили в гидру. Там, где они скользнули, шеи словно бритвой срезало. Гидра пронзительно завопила, из пастей, каждая из которых была размером с барана, вырвалось пламя. Камень под ним зашипел. Струя огня ударилась о щиты, внезапно оказавшиеся на локтях мужчин и засверкавшие стеклом.

На глазах потрясённой Рудары из обрубков трёх шей стремительно вырастали новые головы.

Рэс обернулся к невестам и крикнул:

– Девчонки, живее! Нас надолго не хватит. Ну!

Это «ну» щёлкнуло хлыстом, и Рудара очнулась. Вскочила:

– Делаем, что сказали. Аполинасия, встань ко мне спиной. Ойсия – спиной к Аполинасии. Кшисика – к Ойсии. Сабиния – к Кшисике.

Даре было страшно, безумно страшно, мысли мельтешили голодными чайками, но дочь Второго дома взяла себя в руки – помогла привычка командовать, и перепуганные девочки послушались. Молчаливая Йожа помогла Рударе скинуть платье и разрезала ножом шнурки корсета, скинула его и снова натянула платье. Минута, две – и почти все оказались без корсетов. Кроме Кшисики: Ойсия, видимо, решила его расшнуровать. Дара подошла, молча отодвинула дочь Двадцать первого дома, просунула нож под плохо затянутую шнуровку и разрезала.

– Мы всё! – крикнула, как могла громче.

За это время мужчины успели выстрелить несколько раз и перебежать на несколько шагов ближе к невестам. Рэс оглянулся и крикнул парням:

– Догонит. По ногам. Хоть стопорнуть…

Гидра действительно была уже близко – смертоносные лучи мало мешали её продвижению.

– Код Иолай, – прорычал Рэс. – Дир. Девчонки – бегите что есть духу. На счёт два.

– Вперёд, – крикнула Рудара, схватила Ойсию за руку и побежала.

Остальные рванули за ней. Даже Фатуна, быстро оказавшаяся впереди всех. Позади раздалось новое шипение и вопль раненой гидры. Рудара не выдержала, обернулась, тормозя. Рэс и Тай ворвались в их стайку, схватили кого попало под руки и продолжили бег.

– А Дир?

Кто задал вопрос, Рудара не поняла. Ответ пришёл незамедлительно: позади раздался взрыв. Воздух вдруг стал твёрдым, подхватил её, крутанул и отшвырнул прочь, о стену. Плечо обожгло болью. Рудара тотчас вскочила на колени. Над ней склонилось красное лицо Рэса. Его рот раззевался чёрной ямой, лицо расплывалось.

Тишина. Только тихий, надоедливый звон.

Рэс схватил девушку за руку и потянул вверх. Дара встала, пошатнулась и упала на его грудь. Почувствовала ладонь на спине.

– Уходим! – донеслось до неё как сквозь толщу воды.

Она побежала вперёд, но ноги не держали: тело стало очень тяжёлым и неловким.

Свет замигал и вдруг погас. Дара обернулась: позади полыхало. Рэс выругался. Тихо и сквозь зубы, но Рудара услышала и даже успела порадоваться, что слух возвращается к ней.

– Матёрая, сука, – прохрипел Рэс.

Он остановился, решая, что делать дальше. Рудара нахмурилась, пытаясь понять его слова: там с гидрой ещё и цербер, что ли? Вроде эти твари не дружны друг с другом…

– Рэс в канале. На Тартаре гидра. Внимание всем: на Тартаре гидра. Двушка, не меньше. Девочки отправляются самолётом. Внимание: одни. Перехватить. Остаёмся. Двое. Приём.

– Гер услышал.

– Тавр услышал.

– Работаем, – завершил Рэс.

И посмотрел на невест:

– Досточтимая, Зелёная, слушай сюда. Бегите дальше. Увидите… карету. Длинную. Забежали. Рычаг в носу. Курс…

Позади вдруг что-то полыхнуло. Огненным смерчем закрутилось и опало. Рэс замолчал, застыв. Невесты, сбившиеся в кучку, тоже не в силах были даже визжать. Тай опустил винтовку.

В огне и дыму появилась фигура, огромная и чёрная. Человек? Рудара заморгала, прогоняя слёзы, вызванные едким дымом. Плащ, шлем на голове… А где лицо? Вместо него было что-то чёрное.

– Бежим! – завопила Сабиния и рванула прочь.

Тай схватил её и прижал к себе.

– Спокуха, – неожиданно весело отозвался Рэс, расслабляясь. – Это только Смерть. К счастью.

ПРИМЕЧАНИЕ

янтарь — слово "электричество" имеет корнем греческое слово "электрон", электрус, которое означало в Др.Греции янтарь.

Иолай — друг Геракла, помогавший герою победить гидру