Смерть Хризантемы

Пролог

Лето 1938 года в префектуре Канагава выдалось жарким, душным и сухим. Но ещё жарче было в материковом Китае, где уже примерно год шли бои. Японцы технологически превосходили и Гоминьдан, и коммунистов, и уж тем более разрозненных “военных вождей” различных провинций, но китайцы брали не умением, а числом и упорством. Линии фронта продвигались на юг медленно, гораздо медленнее, чем этого хотелось бы командованию. И поэтому концерн “Кавасаки” представил новейшее своё создание, работа над которым велась примерно полгода. Фуюцки Кодзо, главный разработчик проекта, утверждал, что его детище “перевернёт мир своей мощью”.

Близ посёлка Хаконэ, на берегу озера Асино, стояло несколько десятков человек - технический персонал, наблюдатели, оператор с камерой. Чуть поодаль, на огороженном возвышении - ещё четверо, окружённые охранниками с непроницаемыми лицами. Один из них, высокий, в очках и с бородкой без усов, был одет в простой военный френч оливково-зелёного цвета с генерал-полковницкими петличными знаками на воротнике. Рядом стоял седой, но ещё бодрый старик чуть ниже его, в пиджаке, на который был наброшен лабораторный халат. Подле него была девушка странного вида: в обтягивающем костюме, к которому были прикреплены металлические прутья и что-то, похожее на шарниры, в местах суставов, с голубоватого цвета волосами и красными - видимо, от недосыпа - глазами. Чуть поодаль стоял низенький человек - в простой одежде, с жидкими усиками и в очках. Но несмотря на внешнюю невзрачность, от него исходила какая-то эманация расслабленной силы, как если бы он мог мановением руки разрушить мир, но сейчас он в благом расположении духа и делать этого не будет.

- Прикажете начинать, Ваше Величество? - почтительно спросил старик.

- Да, начинайте, Фуюцки-сан. - Низенький улыбнулся и потёр руки в ожидании.

Фуюцки поклонился, после чего сказал что-то синеволосой, та кивнула, тоже поклонилась низенькому и в сопровождении двух охранников пошла вниз.

С этой смотровой площадки тестовый полигон был как на ладони. Вдали, словно в тумане, виднелись горы, рядышком, будто серебряный поднос вытянутой формы, отражающий небеса, распласталось озеро Асино. Люди казались не больше муравьёв, а то, что подлежало ходовым испытаниям - не больше обычного человека. Тут и там были разбросаны муляжи целей - танков, пушек, вражеских укреплений.

Похожий на демона-великана из старинных легенд, шагающий танк “Эбангэрион” возвышался на двадцать метров над землёй. Голова с красными огоньками сенсоров и четырьмя объективами видеокамер, украшенная рогами - вроде тех, какие были на шлемах самураев. Широкие плечи, над которыми возвышались пилоны, служащие хранилищем боеприпасов. В груди располагалась кабина пилота, в животе - основной двигатель и вычислительный блок. К правому предплечью была прикреплена крупнокалиберная автоматическая пушка, к левому - ракетница. Голени представляли собой гусеничные движители. Прямо сейчас “Эбангэрион” тип-98 - так он назывался, так как первая модель была создана в 1938 году, или 2598 году от основания Империи - стоял на земле на коленях, так что он был больше похож на обыкновенный танк, передвигающийся на гусеницах.

Фуюцки надел наушники, подключил их к рации и, поднеся микрофон ко рту, пробормотал:

- Аянами-кун? Меня слышно?

- Да, - ничего не выражающим женским голосом ответила рация.

- Отлично. Залезай внутрь, начинаем.

Миниатюрная фигурка девушки, которую, видимо, звали Аянами, залезла внутрь кабины по длинной металлической лестнице и захлопнула за собой дверь.

- Так. - Генерал наконец заговорил. - Сначала она поедет на гусеницах, потом встанет на ноги и испытает программируемую ходьбу, а затем перейдёт в ручной режим?

- Икари-сан, вы совершенно правы.- Фуюцки улыбнулся. - Жду не дождусь, когда она переключится на ручное управление. Захват движения - моя гордость!

- Да начинайте же вы! - нетерпеливо, словно ребёнок, пробормотал низенький. Он опёрся на перила и впился взглядом в танк.

- Слушаюсь, Ваше Величество.

Фуюцки вновь согнулся в поклоне и заговорил в микрофон:

- Аянами-кун, работаем в гусеничном режиме.

- Есть, - всё тем же безэмоциональным голосом отозвалась рация.

“Эбангэрион” загудел, его выхлопная труба плюнула в воздух струйку дыма… Мощный мотор привёл в движение ведущие катки гусениц, и танк сначала медленно толкнулся на месте, после чего, набирая скорость, величественно поехал вперёд. С учётом того, что он выглядел как коленопреклоненный человек, это выглядело даже несколько забавно. Низенький сиял, Фуюцки гордо выпрямился, даже генерал Икари улыбнулся.

Танк выехал на идущий книзу склон и, подняв правую руку, пустил очередь по небольшому доту. Там, видимо, “заметили” танк и попытались “отразить атаку” пулемётным огнём, что изобразилось потоком из специальной легко смываемой аэрозольной краски. И тут “Эбангэрион” тип-98 продемонстрировал серьёзное преимущество перед самой концепцией традиционного танка: он лихо увернулся, не вставая с колен, так что поток краски пролетел мимо, после чего вдарил ещё одну очередь. Дот разлетелся в клочки.

- Превосходно! - Император - а именно он и был тем низеньким мужчиной в очках и с жидкими усиками - уже улыбался во весь рот. Он был словно школьник, получивший первую в жизни пятёрку. - Что же дальше?

- Рад, что вы рады, Ваше Величество, - вновь поклонился Фуюцки, после чего переключил каналы на рации и сказал: - Включаем фазу два.

- Есть, - отозвался хор нескольких голосов.

К “Эбангэриону” подъехал сзади старенький, предназначенный к списыванию танк с нашитой на него дополнительной бронёй. Подъехал - и выстрелил. Струёй краски, конечно же.

Земля под ногами присутствующих несколько раз сильно вздрогнула: тип-98 встал на ноги. Теперь он был в два раза выше и выглядел куда более устрашающе и величественно: длинные бёдра, гусеничные голени и ступни, оставляющие в земле глубокие следы. Вал, приводящий в движение гусеницы, накрылся специальным колпаком и выглядел как нечто подобное обрубку хвоста, что придавало танку ещё большее сходство с демоном. Струя краски, словно по волшебству, отражалась от “Эбангэриона”, не долетая до него. Что-то громко зашипело, и “вражеский” танк взорвался от попадания ракеты - почти прямо под ногами у робота.

Японский самодержец дёрнулся от страха за танк, которому он уже своеобразно сопереживал, но… Взрыв, как и струя краски, отразился от робота, не задев его, а лишь взметнув клубы дыма и пыли. Теперь “Эбангэрион” уже окончательно из танка превратился в демона, какими их изображали на старинных картинах и в древних легендах…

- Великолепно, просто замечательно! - Первейший едва на месте не прыгал. Генерал Икари вновь на краткий миг перестал быть похожим на статую и усмехнулся:

- Фуюцки-сан, а почему бы не обеспечить этой же системой и остальные наши бронемашины?

- Она очень энергоёмка. - Старик покачал головой с явным сожалением. - Двигатель “Эбангэриона” способен производить необходимое количество энергии, а перестраивать существующие танки было бы слишком дорого. И заметьте - я выступаю не с позиции концерна “Кавасаки”, а с объективной точки зрения. Они лишь выполнили танк в металле, а изобретал я и моя команда всё необходимое под эгидой Высочайшей системы научных грантов. - Фуюцки вновь поклонился императору.

- Ну, лично я и мои верные советники лишь рады выделять деньги на исследования, когда они превращаются в нечто выдающееся - будь то лазерный датчик-угломер или… этот железный “они”. - Император буквально светился от радости, но, повернувшись к Фуюцки и Икари, был вынужден вновь натянуть на лицо маску непроницаемо-снисходительного “божественного государя” и удостоить их лёгкой ухмылкой. После чего он вновь устремил свой взор на “поле битвы” и пробормотал взволнованным шёпотом, снова переставая сдерживать свои эмоции: - Просто не могу нарадоваться на нашу науку. Вчера - телевидение, сегодня - шагающий танк невиданной мощи… А завтра что? Полетим к звёздам?.. Докопаемся до тайны тяготения и узнаем, что внутри атома? Или… как устроен мир?..

Фуюцки тоже смотрел на полигон, думая примерно то же самое, что и государь. Но тут женским голосом прокашлялась рация, и пилот Аянами спросила своим ничего не выражающим тоном:

- Фуюцки-сан, дальнейшие приказы будут?

- Ой, да. Прости, Аянами-кун. Инициирую фазу три. Переходишь на ручное управление! - Фуюцки теперь радовался чуть ли не сильнее, чем император. Как он уже говорил, ему очень хотелось увидеть, как будет выглядеть в реальности его главная идея - полная связь движений танка с движениями его пилота, когда водитель и стрелок почти буквально чувствует машину и управляет ей напрямую, а не через рычаги и циферблаты.

- Есть, - ровным голосом проговорила Аянами.

У Первейшего едва волосы на голове дыбом не встали от волнения и предвкушения. Если до этого тип-98 ходил “по программе”, ограниченный заложенными в него шаблонами ходьбы, бега и наведения орудий, то сейчас он увидит его полную мощь… Что же это будет?! Он сможет с грацией опытного воина отбивать не только ракетным и артиллерийским огнём, но и руками и ногами, любые атаки, и ему не будет равных нигде, ни на земле, ни в небе, ни, быть может, даже и на море!…

Но неожиданно демоноподобный танк выгнулся, закинув ноги, согнутые под неестественным углом, за спину, и упал на живот. Впервые за всё тестирование Аянами проявила эмоции - в виде короткого вскрика. Государь подался вперёд, широко раскрыв глаза и едва ли не задыхаясь от смеси страха, сожаления, разочарования… Фуюцки согнулся и схватился за свои седины, бормоча что-то под нос.

С громким лязгом тип-98 грохнулся оземь, взметнув вверх столб пыли. К счастью, похоже, двигательный отсек и вычислительный блок не пострадали, но по рации кто-то - видимо, дежурный медик - сообщил:

- Фельдшер Хаттори на связи. У пилота Аянами перелом четырёх рёбер и позвоночника в двух местах, подозрения на обширные внутренние кровоизлияния…

- Я так много не сделала на благо страны!.. - неожиданно перебила медика пострадавшая. - Многая лета государю! Тэнно-хэйка банзай!..

Прошло десять секунд гробового молчания, после которых сухой голос медика произнёс:

- Пилот Аянами мертва.

- Я ведь сам программировал системы автоматической ходьбы!! - рыдая, убивался Фуюцки. - И, как желторотый стажёр, не поставил переменные углов на обнуление после перехода на ручное управление!.. Из-за моей тупости погиб человек…

- Мне что-то подсказывает, что в скором времени полетят головы… - Генерал-полковник поправил очки тремя пальцами правой руки.

- Сама проницательность, Икари-сан, как, впрочем, почти всегда. - Император повернулся к генералу и учёному с грустной полуулыбкой. - Но сейчас ваша интуиция вас слегка подводит. Головы лететь не будут. Фуюцки-сан, несмотря на этот провал, ваше изобретение меня впечатлило, и я одобряю его серийное производство. - Из Хаконэ на полигон уже пригнали специальный кран, чтобы поднять колосса обратно на ноги. - Я примерно представляю, как он работает изнутри. Ну, в общих чертах. И… Я полагаю, что в вашем почтенном возрасте столь тонкую работу выполнять, гм, небезопасно. Я ни в коем случае не пытаюсь принизить вас или ваши способности…

- Я прекрасно всё понимаю, Ваше Величество. - Фуюцки посмотрел на Первейшего своими заплаканными глазами. - У меня есть прекрасная ученица. Её зовут Акаги. Она вполне способна подменить меня. А в составлении программ она, наверно, даже лучше меня. Я вполне могу уйти на покой. Пускай дальше этим занимаются потомки…

- Так. - Император вновь одарил учёного лёгкой ухмылкой, давая понять, что тот истолковал его намёк правильно. Тем временем танк уже был поставлен на гусеницы, и его буксировали к ремонтным цехам близ городка Одавара. - Как я понял, танк в скором времени будет отремонтирован и послан в Китай, на передовую.

- Именно так, Ваше Величество, - ответил генерал Икари.

- Но мы потеряли пилота. И это меня беспокоит.

- У меня есть предложение по поводу кандидатуры на этот, без сомнения, почётный пост. - Генерал слегка усмехнулся.

- И кто же это?

- Мой младший сын. Его имя Синдзи.

- Что ж… Вам виднее. Поступайте, как считаете нужным. Даю вам девять месяцев на подготовку. Чтобы не позже чем к апрелю девяносто девятого года Китай и его ресурсы лежали у наших ног.

- Будет исполнено, Ваше Величество, - произнёс генерал, лишь слегка наклоняя голову вместо полновесного поклона. Но Первейший не считал это оскорбительным: своей “спины гибкой” Икари не гнули ни перед кем - ни при Токугаве, ни после реставрации, и именно это - несгибаемость в прямом и переносном смысле - он и ценил в своём генерале и советнике. Если и его сын окажется таким же несгибаемым, то он в одиночку - может, даже и не в “Эбангэрионе” - покорит весь мир, после чего пойдёт пить чай, как будто ничего и не было.

Самодержец Империи Восходящего Солнца махнул пальцами левой руки - дескать, я с вами закончил, отправляйтесь по своим делам. Августейшую персону окружили охранники, и император отправился к своему небольшому кортежу из кабриолета и двух броневиков. Фуюцки тяжело вздохнул, вытер лицо платком и понуро пошёл вниз. Генерал-полковник последовал за ним, но направился к своей машине. Молчаливый шофёр повёз его к военно-тренировочному лагерю близ Такасаки, где генерал проводил довольно много времени, следя за подготовкой элитного батальона “Эбангэрион”, для которого, собственно, и предназначался выпуск этих шагающих танков - тот, который сегодня на испытаниях рухнул, после ремонта должен отправиться именно туда. А на сына в качестве кандидатуры пилота у него были свои виды, и свои способы достижения цели…

Глава 1

Икари Синдзи проснулся поздно. Для него это было необычно, так как вставал он обыкновенно с первыми лучами солнца. Видимо, вчера вечером слишком долго сидел за книгой.

Он зевнул, потянулся и встал с футона. Его спальня была обставлена довольно скромно: платяной шкаф, стол - и всё.

Он свернул матрас и довольно небрежно сунул его в шкаф, после чего вытащил оттуда свой любимый наряд - белую рубашку и чёрные штаны на резиновом поясе. На внутренней стороне дверцы шкафа было зеркало, и он быстро оглядел себя. Лицом он был похож на отца - чёрные как смоль волосы и твёрдые серые глаза. А компактный, довольно короткий торс, длинные, тонкие конечности и плавность движений он унаследовал от матери. Нижнюю губу сверху вниз пересекал тонкий шрамик, а над верхней был незаметный, почти невидимый пушок.

На столе в рамке стояло семейное фото. Ему было уже лет шесть, не меньше: его сделали в девяносто первом году. Или тридцать первом - Синдзи предпочитал европейское летоисчисление.

Итак, на фото была изображена вся семья Икари: отец Гэндо в генеральском кителе - приспустил очки и своим холодным взглядом словно сверлил объектив - а значит, и зрителя; мать Юи широко улыбалась, прижимаясь боком к мужу и обнимая своих сыновей; старший брат Тодзи хитро ухмылялся, а его длинный “конский хвост” лежал на груди; и сам Синдзи просто стоял посередине, радующийся своей жизни, своей доброй, любящей семье и вообще всему, что есть на свете. Его брату тогда было семнадцать, ему - двенадцать.

Синдзи взял фотографию в руки, и воспоминания захлестнули его…

Чуть менее, чем через месяц после празднования своего семнадцатого дня рождения, Тодзи пошёл в армию и уехал. Синдзи вспомнил, как они его провожали. Отец, гордый, что Тодзи пошёл по его стопам, делился с ним опытом своей службы в давние времена (“О-о, славные были годы! Хорошенько мы тогда им под Рёдзюном наваляли!”), мама наставляла его, как следует заботиться о себе, а Синдзи тихонько завидовал ему: брат идёт совершать подвиги, а он должен остаться дома - мал ещё…

Тодзи был для него ментором, лучшим другом и примером для подражания. Гэндо постоянно пропадал по своим делам, так что Тодзи был для Икари-младшего чуть ли не заменой отца: он учил его всему, что знал сам, помогал с уроками, придумывал всякие занятия, игры и прочее… С ним никогда не было скучно, с ним всегда было тепло, хорошо и безопасно, он был Старшим Братом - с большой буквы. Многие бы хотели, чтобы у них был такой старший брат. И…

Через два месяца, в конце ноября 1931 года - 2591 года с начала Империи - в семейный особняк клана Икари в Сирунобе, Карафуто, пришла страшная бумага. “Икари Тодзи, родившийся 28 июля 1914 года… убит в бою в районе Цицикара, Маньчжурия…”

Отца тогда дома не было - он был в очередном отъезде в столицу, а может, и в ставку в Корее. Мать просто рухнула на пол без чувств, приняв бумажку из рук человека в болотного цвета одежде - судя по всему, специального служащего из военного приказа поселковой управы. Синдзи бросился к ней, кликнул служанку, чтобы помочь привести маму в чувство, помог ей подняться, спросил, что случилось… Она, словно в трансе, пошла в свою спальню и заперлась там. Из-за двери слышались приглушённые рыдания.

Несколько дней Синдзи был в неведении и непонимании происходящего. Мать почти не выходила из комнаты, а Икари-младший не решался зайти к ней. Потом зазвонил телефон, мама наконец вышла, поговорила… Её лицо осунулось, глаза покраснели от слёз. Она поглядела на Синдзи, и влага вновь выступила на её глазах. Через несколько секунд она отдышалась, обняла сына и сказала:

- Собирайся. Мы едем в Токио, к папе.

Два с половиной дня они ехали на поезде - столица была далеко. На вокзале их встретил сам Гэндо. Он отвёз их на свою квартиру, отправил жену спать - дело было поздним вечером - и, положив Синдзи руки на плечи, произнёс низким, серьёзным голосом:

- Твой брат - герой. Он погиб в бою, но сражался так, как никто до него не бился и, наверно, не будет биться никогда.

- Тодзи… Убили?!.. - Синдзи ушам своим не верил. Эти слова рушили его мир.

- Да. - Отец вздохнул.

Синдзи только зло поглядел на Гэндо. Он твёрдо решил, что отец ему зачем-то врёт, а Тодзи вернётся обязательно.

Но прошёл год, а вестей от брата не было. Уже было объявлено о полном “освобождении” Маньчжурии и создании там государства Маньчжоу-Го, уже вернулись оттуда вольнонаёмные солдаты, но Тодзи не приходил. Мать продолжала горевать, не выходя из своей комнаты, и Синдзи понял: брат всё-таки убит. Но он думал, что в этом виноват именно Гэндо: он вёл себя холодно и отстранённо, совершенно не выражая сожаления по поводу смерти сына. Более того, он уехал на какую-то сверхсекретную военную базу и не выезжал оттуда, совершенно не интересуясь делами своей семьи. Мама простудилась, но, как её ни лечили, болезнь лишь прогрессировала. Врачи диагностировали пневмонию.

Четыре года мама мучилась - то дома, то в больницах. Лучшие доктора страны пытались её исцелить, но всё тщетно - болезнь развивалась медленно, но верно, и, в конце концов, стало ясно: Юи умрёт.

Лишь тогда Гэндо приехал со своей дражайшей военной базы и спокойно, будто ничего не происходило, встал у смертного одра своей жены. Она едва дышала и почти не могла говорить, её лоб был покрыт испариной. Синдзи, которому было уже семнадцать лет, не мог сдержать слёз. Его маме было едва ли сорок, и болезнь вкупе с горем по Тодзи буквально съела её изнутри. Это… Так несправедливо!!

- Заботьтесь друг о друге, - прошептала Юи, беря мужа и сына за руки. - И… Следуйте велениям своих сердец. Девиз нашей семьи - “Нет такой воли, какая сломила бы нашу”. Помните об этом. Всегда.

Синдзи лишь расплакался сильнее, прижимая горячую ладошку мамы к своей груди. Лицо и тело Гэндо не выражали никаких эмоций.

Когда регистратор пульса показал прямую линию, отец просто ушёл со слегка наклонённой головой, а Синдзи упал на пол, захлёбываясь в рыданиях и едва не задыхаясь. Сначала брат, потом мама… Это было для него слишком.

Он окончил школу, невероятными усилиями воли заставляя себя учиться, после чего холодно распрощался с отцом и уехал в семейное поместье, где проснулся и сегодня.

Синдзи утёр слёзы и зачем-то положил рамку в карман. После чего пошёл вниз - скоро должны были приготовить завтрак.

Ел он помалу и еду простую: рис, овощи, мисосиру и копчёную рыбу. Трапезы проходили медленно, он часто отвлекался от еды на собственные мысли. Наконец, он поел, и направился в библиотеку - он очень любил мировую литературу, в частности, русских писателей.

Усадьба была довольно крупной, окружённой садами. Рядом располагался небольшой рыбацкий посёлок Сируноба. Здесь, на юге острова Сахалин, было тихо, мирно и спокойно - не то что в столице. Но далеко-далеко, за морем, шла война. Империя ширилась, требуя ресурсов, но оправдывала это своей миссией по сбору “восьми углов под единой крышей”. И это ему претило. Экспансионистская политика Страны Восходящего Солнца забрала у него брата, от скорби по нему заболела и умерла мать.

Сам Синдзи стал натуральным отшельником, холодно и злобно смотрящим на любого встречного, не стесняющимся выразить всё, что он думает, невзирая на лица. Прислуга, и так вышколенная и приученная не показываться хозяевам на глаза, считала молодого “барина” странным - ведь клан Икари всегда состоял из воинов, сколько история помнит его существование - а оно восходит к временам Нобунаги! - а младший сын Гэндо убегает от войны в тихое поместье и - подумать страшно! - смеет нелестно отзываться о войне и тех, кто её ведёт! - и пыталась вообще никак не выказывать признаков своего существования, кроме как выполнением своей работы. Поэтому у Синдзи складывалось ощущение полного одиночества, что его вполне устраивало. Но на него иногда накатывало, и он просто запирался в своей комнате и плакал, или ставил на стол фото, что сейчас было в его кармане, и изливал свои мысли, своё горе брату и матери, и почему-то ему думалось, что там, в мире мёртвых, их души его слышат… По крайней мере, выговорившись лицам с фотографии, он чувствовал себя легче.

До обеда он сидел в библиотеке, а после - пошёл погулять по саду. Его успокаивал шелест листьев, пение птиц, звон стрекоз над речушкой… Иногда он захаживал в посёлок, хоть посмотреть, как люди выглядят. Но сегодня решил посидеть на берегу речки и вздремнуть на траве.

Проспал он до заката, потом встал, отряхнулся и пошёл обратно, в особняк - ужинать. Насытившись, он отправился обратно в библиотеку и продолжил чтение. Сейчас ему попалась “История одного города”, и он от души хохотал над злоключениями глуповцев, а потом сел разбираться в политике России тех времён, потому что знал, что эта книга - едкая сатира… В конце концов, он так и уснул на столе при свете электролампы.

Примерно каждый день его был таким. И это ему вполне нравилось. Перемен ему не хотелось. Ему вполне было достаточно мира природы, литературы и музыки, а жестокий внешний мир, считал он, вполне может обойтись и без него - значит, и он сам может обойтись без жестокого внешнего мира.

Двадцать восьмого июня 1938 года наступил его девятнадцатый день рождения, который он не отпраздновал никак. И отчего-то ему казалось, что история вновь начнёт повторять саму себя… С учётом “китайского инцидента”, происшедшего год назад, и начавшейся после этого войны вероятность этого увеличивалась галопирующим образом…

Через два дня, примерно в три часа пополудни, в дверь библиотеки, где он читал уже “Преступление и наказание”, стараясь разобраться в смыслах книги, написанной в стране, чьи территории лежат в считанных десятках километров от него, но разум жителей так непонятен и далёк, постучали.

- Да? - хрипловато ответил он.

- Икари-сама, вас хотят видеть. - Это была одна из служанок, Нацу. Она согнулась в поклоне и, видимо, старалась не глядеть на своего “странного” господина.

- Кто меня хочет видеть? - уже мягче спросил Синдзи.

- Он показал удостоверение и представился как Кавагути Кадзума, служащий военного приказа поселковой управы. - Нацу, как опытная уже горничная, определила каким-то “шестым чувством” то, что господину эта информация не по нраву, и визуально съёжилась, боясь наказания.

- Скажи, что скоро спущусь. - Синдзи и вправду это известие очень не понравилось, но Нацу тут ни в чём не виновата, да и этот посыльный Кавагути тоже. Ну что поделать, военная машина Империи вновь жаждет крови мужчин, способных держать в руках оружие. Он улыбнулся Нацу, надеясь, что она его поймёт, и пошёл к себе в комнату - не выходить же к гостю, пускай и такому, босоногим и неопрятным?

Кавагути оказался щупленьким, низеньким чиновником в болотно-зелёной форме, с петличками младшего сержанта. Видимо, в военном приказе его повысили совсем недавно, и он не мог сдержать радости от того, что на золотистой полоске на его петлицах появилась небольшая звёздочка.

- Вы - Икари Синдзи? - спросил он.

- Положим, - ответил молодой человек, опершись рукой на дверной косяк.

- На основании Закона о воинской повинности…

- …Ближайший призыв будет только осенью, в середине октября, Кавагути-сан, - перебил посыльного Икари-младший.

Кавагути смутился, покашлял - видимо, он не ожидал, что его встретит столь подготовленный юноша.

- Итак. В таком случае, на основании Высочайшего Указа о введении военного положения…

- Я проживаю в Карафуто, и прописан в Карафуто. Сируноба также находится в Карафуто.

- Да-да, лошади кушают овёс и сено, а Токио - столица нашей страны, - передразнил собеседника посыльный. - Перебивать, чтобы сказать очевидную вещь - это как минимум невежливо, особенно, если разговариваете с официальным лицом! - Кавагути приосанился и чуть подтянул вверх свой воротник, словно тыча Синдзи в нос своими петлицами.

- Я клоню лишь к тому, что Карафуто официально считается колонией Империи. А Указ о военном положении вводит всеобщую воинскую повинность только на Внутренних территориях. Так что, увы… - Синдзи развёл руками, иронически изображая сожаление.

- Не “увы”, Икари-сан! - ухмыльнулся Кавагути. - Управа префектуры издала местный указ о воинской повинности. Так что “аты-баты”! - Он вновь приосанился, явно гордясь тем, что переспорил “уклониста” и, видимо, представлял уже, что ему за это будет в управе, но Синдзи вновь заговорил:

- Я страдаю плоскостопием. Насколько мне известно, люди с этим заболеванием и по Имперским, и по местным законам прохождению военной службы не подлежат. Так?

- Т-так…

- Ну вот. - Синдзи теперь сам ухмылялся, наблюдая за тем, как радость испаряется с лица Кавагути. - Копия ещё не истекшей справки есть в моей медкарте в поселковой клинике. Если её там нет - я занесу сам.

- Х-хорошо. - Кавагути сник и, сглатывая, протянул Икари-младшему повестку и понуро пробормотал, чувствуя себя побеждённым: - В любом случае: через две недели самое позднее - появитесь в военном приказе со всеми документами. Там решат, годны вы или нет.

- Ясно. - Синдзи кивнул, давая понять, что разговор с посыльным окончен. Он закрыл дверь и, тяжело вздохнув, направился наверх, к себе. Он не знал, что именно делать после того, как найдёт копию справки и положит её к себе - то ли самому на рояле сыграть, то ли просто музыку послушать. Но сейчас он порылся в бумагах, нашёл справку и, засовывая её в карман, наткнулся пальцами на уголок рамки семейного фото, не вынутого оттуда небеса знают когда. Ну и ладно, решил он. Пускай там и остаётся. Ближе к телу и душе, так сказать.

Прошло три дня. Синдзи за это время уже успел явиться в военный приказ и показать им справку. Тамошние чиновники и врачи его осмотрели, покивали, похмыкали и велели ему отправляться домой - к прохождению военной службы он действительно не годен, что поделать. Икари-младший с облегчением вздохнул и направился к себе, в поместье - обратно в мир русской классики, природы и музыки.

На третий день в посёлок прибыл очередной поезд из Кагосимы - он пересекал всю страну с юга на север и обратно, тратя на это примерно пять дней. Железную дорогу от Тоёхары до Сирунобы проложили довольно давно, и поэтому никто не обращал внимания на поезд, приезжающий каждые десять дней - это было делом привычным и, казалось, таким же очевидным, как то, что вода мокрая, а Император - бог в человеческом теле. Не обращал на поезд внимания и Синдзи, несмотря на то, что рельсы проходили совсем близко, через рощицу от особняка. А меж тем один из пассажиров этого поезда круто изменит его судьбу…

В тот день Икари-младший сидел в небольшой комнате, смежной с верандой - так называемой "комнате отдыха" - и слушал музыку на своём электрофоне, ни о чём не думая. Но тут в дверях появилась Нацу. Она в своей обычной манере произнесла, не разгибаясь:

- Икари-сама… Вас хотят видеть. Снова. Зачастили к нам что-то…

- И кто на сей раз? - приветливо спросил он, хотя внутренне был раздражён, слегка зол и удивлён: наверняка это опять из военного приказа. Что им не понравилось? Сами же сказали: иди с миром, не годен.

- Кацураги Мисато, капитан Императорской Армии.

Синдзи встал и вышел к себе - Нацу тут же дала ему дорогу - переодеваться. С военными вообще шутки плохи, а уж если по твою душу пришли не сержанты-чинуши из поселковой управы, а капитан… Стоп. А почему у этого капитана женское имя? Обычно же девушки в армии не служат… “Всё возможно в этом сумасшедшем мире”, - ответил на свой вопрос Синдзи. “Если уж меня с плоскостопием собираются призывать, то почему бы и девушкам не служить в армии?..”

Он открыл дверь. Перед ним стояла высокая - примерно с него ростом - женщина лет тридцати, в тёмно-синей униформе с нашивкой “лучистого солнца” на правом плече. Длинные чёрные с лиловатым отливом волосы струились из-под её кепи чуть ниже плеч, а зелёные глаза выражали недюжинную хитрость и вместе с тем решительность. На её губах играла странная полуулыбка.

Между Мисато и Синдзи повисла неловкая молчаливая пауза, пока последний осматривал гостью. “Лучистое солнце” на правом плече… Стало быть, политкомиссар или что-то в этом роде. А пропагандисты, распространяющие вот эту слепую веру в Императора и его Дело, этот бред про “восемь углов под единой крышей” и прочую белиберду, оправдывающую кровавый экспансионизм зажравшихся милитаристов - они-то гораздо опаснее, чем простые солдаты и унтеры, которым эти промыли мозги. Но ничего. “Нет такой воли, какая сломила бы нашу”…

И тут произошло неожиданное. Капитан Кацураги решительно сбила кепи на затылок и перешагнула через порог, кладя левую руку Икари-младшему на плечо, а правую - на затылок. Синдзи попытался отшагнуть, но, почувствовав дыхание Мисато на своих щеках, неожиданно для себя размяк. Столь быстрое и непредсказуемое развитие событий шокировало его, и он, словно парализованный, не мог пошевелиться.

Тем временем Мисато приблизила своё лицо к нему ещё сильнее, нежно касаясь своими губами его губ. Парень не понимал, что происходит, его целовали впервые в жизни, с порога, без видимой причины… Он паниковал, но тело не слушалось его, а гормоны захлестнули мозги.

Тем временем капитан прижала его к себе ещё крепче, углубляя поцелуй. Это было уже слишком, Синдзи перестал осознавать происходящее. Его мозги словно выключились, и дальше всё было будто в густом тумане. Он чувствовал себя одурманенным - почти буквально. Из его разума улетучились все мысли, он не задавал себе вопросов об окружении - а это было для него обычной практикой…

Сколько времени он провёл в таком состоянии, он и сам не помнил, равно как не помнил он и того, что происходило. Но времени явно прошло много, а дел он наделал немалых… Так как обнаружил, что находится в купе поезда, а за окном уже поздний вечер!

Он невольно тихонько взвизгнул. Он был одет ровно в то, в чём встречал Мисато - мягкие туфли, штаны и рубаху. А сама Кацураги сидела перед ним и, опершись локтем на откидной столик и положив подбородок на ладонь, наблюдала за ним с мягкой улыбкой.

- Ч-что это?.. - пролепетал он слабым голосом, тряхнул головой, стремясь привести себя в сознание, и поморгал.

- Добрый вечер, Икари-кун, - нежным голосом с лёгким прищуром произнесла Мисато.

- Д-добрый, ага… - Он сел прямо и впился раздражённым взглядом в Мисато. - Похищение человека - вот как это называется.

- А то, чем занимался ты, Икари-кун, называется уклонением от прохождения воинской службы, - всё тем же нежным голосом парировала Кацураги.

- Капитан, вы ошибаетесь. С документами у меня всё в порядке. Кстати, о документах… Где они?! - Он догадался: из-за эффекта неожиданности и всплеска гормонов он совершенно перестал контролировать ситуацию и слепо последовал за ней, подчиняясь любому её приказу! Это всё с самого начала была манипулятивная тактика, ловушка, которую он не распознал… Она увела его, посадила на поезд, везёт куда-то… Куда??

- Они у меня. Горничная принесла мне всё, что нужно. Документы, зубную щётку, смену белья… Ты сам ей приказал. Должен же ты помнить хотя бы это, хм? - подмигнула ему Кацураги. Она вынула из своей поясной сумки его удостоверение личности и узелок с какими-то вещами и передала ему.

- А куда мы едем-то? - спросил Синдзи, принимая узелок и пропуская мимо ушей подколку.

- В столицу. Твой отец хочет тебя видеть.

- А вы ему кто?

- Прямая подчинённая.

- А зачем я вдруг ему понадобился?

- Приказ был дан без объяснений. - Она ухмыльнулась.

Синдзи отвернулся. Он уже испытывал к Кацураги презрение. Не потому, что он был “побеждён” ею, а потому, что она им манипулировала…

- Зачем надо было меня вот так вот… Подлавливать?

- Ты бы иначе просто не пошёл. - Мисато откинула прядь волос со лба назад.

Он вздохнул и кивнул: Кацураги была права. Ни малейшего желания возвращаться в стеклянно-бетонные джунгли Токио и уж тем более видеть ненавистного ему отца Синдзи не испытывал.

- Кроме того, ты мне понравился, - добавила капитан. - Ты неплох собой, да и характер у тебя имеется. То, что нужно. - Для чего или кого именно Икари-младший - “то, что нужно”, она уточнять не стала, просто прикрыв глаза и улыбнувшись чуть шире.

Комплимент Синдзи воспринял как оскорбление. Она явно продолжает им манипулировать, чтобы он с ней соглашался. Знает он это дело: она будет махать перед лицом призрачной возможностью отношений, а он должен быть готов хоть с крыши прыгнуть ради одной только этой призрачной возможности… Да, она привлекательна и красива, и этим умело пользуется. Но он в её сети более не попадётся.

- Понравился, значит? Вот прямо-таки с порога, две секунды только как узрели, и уже целоваться лезть? Ха-ха! Спешу вас огорчить! Любви не существует! Вся эта мишура в виде ухаживаний, флирта и прочего - это или хитро продуманные манипуляции - вроде ваших! - или подводка к тому, чтобы увеличить численность населения Земли. Любовь - это манипуляция. Или партнёр манипулирует другим партнёром для достижения своих целей, или природа манипулирует нами, выбрасывая в кровь гормоны счастья за то, что через некоторое время количество людей на планете увеличится. И да. Коль скоро я вам “понравился” - то вы мне не нравитесь ни на йоту. - Он злобно щурил глаза, пока, чуть не крича, вываливал это всё. Он сложил руки на груди и стал смотреть в окно. Но не удержался и глянул на Мисато уголком глаза. Да, она всё-таки чертовски красива. Но нельзя давать волю этим чувствам. Как он уже убедился на собственном примере, под маской красоты вполне могут скрываться порядочные сволочи, каковой он и считал капитана Кацураги.

Та заметила его взгляд и усмехнулась.

- Не всегда, Икари-кун. В твоих словах, конечно, есть доля правды. Но… Любовь - чувство сложное, ты, мне думается, всё слишком упрощаешь.

“Сказала та, которая в жизни не почувствовала ни к кому искренней любви и лишь изображала чувства для манипуляций вроде этой,” - подумал Синдзи, но вслух говорить не стал. Он просто рыкнул себе под нос, ничего не сказав в ответ.

Некоторое время молчание так и висело. Поезд начал замедляться и вскоре остановился совсем. “Станция Тоёхара, стоянка двадцать минут”, - объявил молодой мужской голос по интеркому.

Внезапная идея появилась у Синдзи в голове. Сейчас он сойдёт, а до дома за несколько дней доберётся пешком. Где он будет жить и чем будет питаться, он не подумал, ведь денег и еды у него нет, но это его не заботило. Главное - сбежать от этой Кацураги, захватившей его в свои сети…

Только он поднялся к двери купе, чтобы уйти, как услышал щелчок. Синдзи повернул голову и увидел, как Мисато с холодновато-ироничным выражением лица направляет пистолет ему в затылок.

- Я очень не хочу причинять тебе вреда. Поэтому, ради нашего общего спокойствия, сядь обратно на полку и веди себя благоразумно. Тем более… Тоёхара очень далеко от Сирунобы. Денег на обратный билет у тебя нет.

- В-всё продумали, скоты, - прошипел Синдзи себе под нос, бухаясь на полку. - Ладно. - Кацураги убрала пистолет обратно в кобуру. - У нас с вами нет ничего общего, капитан, - добавил он, после чего сел в угол полки и подобрал колени к подбородку. Он надолго умолк и погрузился в свои мысли. Поезд уже тронулся, а он всё думал.

Отец… Военная база, на которой он так долго пропадал тогда… Кацураги… Ситуация в стране…

Словно гром грянул: теперь всё встало на свои места. Его похитили, потому что отец хочет его участия в каком-то секретном военном проекте, над которым он работает, а для этого он подослал свою верную собачку, которая к каждому найдёт подход… Мало того, что его обманом завлекли в это грязное дело, так ещё и хотят заставить его воевать за то, что он искренне считает зверством и бесчеловечностью!

- Не надо меня больше водить за нос, - наконец пробормотал Икари-младший. - Я уже догадался. И я от своих взглядов не откажусь. Я считаю, что война - это зло. В любом случае. А в нынешнем случае - зло в квадрате. Война не несёт славу и подвиги. Война несёт разрушение семей, жизней, сотни тысяч смертей - и зачем? За клочок земли, за месторождение нефти, за машиностроительный завод, за эфемерную “славу”?

- Ну, знаешь ли… - Улыбка исчезла с лица капитана. - Ты неправ. Мы ведём превентивные военные действия. Или мы их, или они нас.

- Ага? А потом благородные господа офицеры соревнуются, кто быстрее отрежет сотне китайцев головы. Я презираю войну, я ненавижу её. И тех, кто её разжигает. Будь то мы или враги, крестьяне или министры, да хоть сам император. Кто разжигает войну и приказывает убивать и умирать, недостоин называться гордым словом “человек”.

- Эти слова граничат с изменой Родине, Икари-кун! Следи за языком! - Мисато погрозила ему пальцем. - Пока это сойдёт тебе с рук - я считаю, ты просто растерян и шокирован, вот и несёшь всякий бред, не ведая, что говоришь. Но если это продолжится и дальше… Произойдёт то, чего ни я, ни ты не хотим.

- Война - это страшно. Это не красиво и не почётно, война - с любой стороны - уродливое, кровавое и недостойное действо. Люди, венец творения природы, убивают друг друга!.. Под Цицикаром у меня погиб брат. Ему был всего семнадцать, он только вступил в жизнь… - Синдзи повышал голос, и к его горлу начал подкатывать комок. - После этого мать слегла и три года мучилась от пневмонии, тоже умерла… - Тут Синдзи уже не мог себя сдерживать. Он пытался держать себя строго, быть начеку и не показывать слабости перед этой Кацураги, “верной собачонкой” своего отца, но тут плотину прорвало. Он зарыдал.

Мисато подсела на его полку и положила ему руку на плечо в успокаивающе-сочувственном жесте, но Синдзи грубо смахнул её руку:

- Не трожьте меня!

Кацураги лишь плечами пожала, но осталась рядом. Несмотря на всё, человеческие чувства не были ей чужды, а если и были - то не полностью. По меньшей мере, парня ей было слегка жаль.

- А сейчас отец хочет, чтобы я стал таким же чудовищем, как он сам, его товарищи-генералы и прочие зажравшиеся гады, которые не от голода, а от сытости оглядываются на сопредельные территории и, потирая руки, облизываются в предвкушении наживы… Убивал и зверствовал во имя восьми углов, одной крыши и нуля грамм мозга в головах командиров… Ну, или “героически” погиб в бою, чтобы клан вымер совсем и у него не осталось преемников…

Выражение лица капитана смягчилось.

- Ну, посылать тебя на смерть никто не станет. Более того, можно со всей уверенностью сказать, что ты будешь находиться в наиболее безопасном месте на всей линии фронта.

- В бункерах буду сидеть? Дышать сыростью, плесенью, чтобы штурмовик разнёс бетонное укрепление в крошку… Или в связь? Я ж там ничего не умею…

- А дальше я распространяться, увы, не могу, не имею права. - Мисато пожала плечами. - А насчёт неумения… Не можешь - научим.

- Не хочу - заставите, - закончил за неё Икари-младший с угрюмым смешком.

- Знаешь, Икари-кун… Могу я называть тебя Синдзи?

- Хоть горшком назовите, только в печь не ставьте. - Парню действительно было всё равно, как его называют.

- Ладно. Синдзи-кун. В твоих словах есть доля правды. И твоя человечность - это плюс, а не минус, безусловно. Но к врагу, который посягает на святое, надо быть беспощадным. Полагаю, что если бы ты узнал, кто именно убил твоего брата, ты бы отомстил ему, не задумываясь.

- Да. Но… Это лишь продолжает цикл насилия. Мы начали первыми - объективно все эти “инциденты” есть лишь повод начать более активные действия. И принцип талиона тут очень… противоречив. Китайцы защищались, а Тодзи, может, и убивать никого не хотел.

Мисато хотела было ответить, но Синдзи зыркнул на неё, давая понять, что на данный момент он сказал всё, что хотел, и продолжать беседу он не намерен.

Через некоторое время - примерно через полчаса - поезд начал притормаживать, а вскоре вновь остановился. Икари-младший, успевший уже задремать, очнулся и спросил:

- Это мы сейчас где?

- На переправе через пролив Соя. Больше переправ не будет, от Хоккайдо до Хонсю есть мост.

Состав перегнали на паром, и тот медленно и величаво пошёл по лону вод. На часах была половина второго, и Синдзи уже откровенно хотел спать. Он дал себе приказ быть начеку, но усталость брала своё.

- Не волнуйся, Синдзи-кун. Я буду охранять твой сон, - проговорила Мисато тем нежным голосом, которым разговаривала с Синдзи в самом начале…

Дорога заняла ещё примерно полтора суток. Синдзи и Мисато почти не разговаривали - парень твёрдо решил никак не взаимодействовать с этой “идейной” чаровницей - а то, не дай бог, мозги промоет. А девушка, понимая, что Синдзи сейчас чувствует, и, возможно, как-то стыдясь своих методов, сидела рядом, стараясь не мешать ему, но зорко следя за ним, чтобы парень не пытался сбежать, как в Тоёхаре, и вообще не наделал глупостей.

И, наконец, четвёртого июля 1938 года, примерно в восемь вечера, поезд Сируноба-Кагосима прибыл в столицу Великой Империи Восходящего Солнца. Капитан Кацураги вывела Синдзи из вагона, провела его по перрону, оживлённому и шумному, как и всегда. На городской стороне их ждала служебная машина. Молчаливый шофёр открыл заднюю дверь, и двое сели внутрь. Автомобиль тронулся, и Синдзи прислонил лоб к стеклу.

Огромный, разноголосо гомонящий ночной Токио проносился мимо его взора. Это был центр города, где высились многоэтажные дома из бетона и стекла, горели неоном вертикальные вывески магазинов, гостиниц и прочих заведений, везде сновали толпы людей и множество машин… Город ни о ком не заботился, всем вокруг не было дела ни до чего. Страна воевала, захватывая земли, убивая мирных жителей, бесчинствуя в чужих городах, а они спешили по своим делам, как ни в чём не бывало…

Через некоторое время они выехали за пределы города и двинулись по шоссе куда-то на запад.

- Куда мы едем? - озадаченно спросил Икари-младший.

- Я не могу этого сказать, - пожала плечами Мисато. - Всю информацию, которая тебе необходима, тебе сообщат там. Пока… Синдзи-кун, не думай об этом. Просто твой отец хочет тебя видеть… Я тебе это сказала с самого начала.

- Ага. Он подсылает ко мне свою подчинённую, которая вводит меня в почти буквально полубессознательное состояние и против воли увозит из дома, чтобы просто пригласить на разговор за ужином?!

- И опять ты прав. Но это не отменяет его желания просто увидеть тебя и поговорить с тобой. Несмотря на всё, генерал Икари - тоже человек…

- Сомневаюсь, - пробормотал Синдзи под нос гневно, но тихо, так что Кацураги этого не слышала. Как можно называть человеком того, кому война важнее, чем сын и жена, которые из-за этого ушли в мир иной?

Ехали они ещё примерно час. Вдали промелькнули несколько городков, и зарево столичных огней всё ещё слабо сияло далеко позади. Впереди появились ещё какие-то огни. Не то деревушка, не то ещё что-то. Автомобиль остановился перед не очень хорошо освещёнными воротами в бетонной стене. За ней стояло что-то, похожее на наблюдательную вышку. В стене было небольшое окошко. Синдзи догадался - это контрольно-пропускной пункт, и, скорее всего, это та самая военная база, в которой отец жил и работал почти безвыездно во время болезни матери - да и после, наверно, тоже.

Мисато вышла из машины и что-то показала человеку за стеклом - видимо, пропуска или что-то вроде того, после чего села обратно. Ворота с визгливым гудением мотора утопились в стену, и машина проехала внутрь.

Военная база оказалась довольно внушительных размеров. Синдзи видел, как машина проехала мимо нескольких десятков зданий: бараков, ангаров с техникой… Вскоре автомобиль остановился перед трёхэтажным зданием. “Административный корпус военно-тренировочного лагеря “Кокути””, - гласила вывеска.

Шофёр открыл двери, и Мисато вышла, приглашая Синдзи последовать за собой. Тот пожал плечами и пошёл за капитаном.

Та провела его через несколько коридоров и лестниц, после чего они оба остановились перед двойной дубовой дверью без таблички. И так было понятно, чей кабинет там находится.

Кацураги открыла створки двери, и они оба вошли в довольно большой и мрачный кабинет, освещённый лишь настольной лампой, чей огонёк был виден довольно далеко, метрах в десяти.

Зажёгся свет, и Синдзи невольно прикрыл рукой глаза, привыкшие к полумраку. За столом стоял его отец, генерал-полковник Икари Гэндо.

Он поправил очки и вышел из-за стола. Мисато тут же отошла в сторону и, заложив руки за спину, сделала вид, будто её тут нет вовсе. Гэндо тем временем широкими шагами приблизился к сыну, чтобы обнять его, но тот отстранился, сверля отца гневным взглядом.

- Сынок… - вздохнул генерал. - Я ведь тебя полтора года не видел. Скучал. Зачем ты так?..

- Настолько соскучился, что подослал ко мне её, чтобы она меня охмурила и доставила, ага… - Икари-младший показал взглядом на Кацураги. Та пожала плечами и опустила взгляд, иронически - а может, и нет? - изображая сожаление. Она была немного похожа на школьницу, которую отчитывают за плохую успеваемость.

- Ну, я всего лишь попросил её тебя привезти и сопроводить, а каким образом - она решила, видимо, на месте… Я, во всяком случае, не давал ей никаких инструкций на этот счёт. - Гэндо снял очки и, сложив их, зацепил их одной дужкой за воротник. - И да, ты прав. Я послал за тобой не только затем, чтобы свидеться. На самом деле, я скоро уеду в штаб, в столицу, а ты останешься здесь… Это наш с тобой последний шанс поговорить.

- Ла-адно. - Синдзи вдохнул и выдохнул, успокаивая нервы. - Зачем я должен буду остаться здесь?

- Об этом поговорим чуть позже, - ухмыльнулся Гэндо, вновь надевая очки. - Ты ведь небось есть хочешь?

Парень поневоле вздохнул и кивнул. Отец был прав: последний раз он ел в поезде, часа четыре назад, и его организм требовал своё, несмотря на то, что время было уже довольно позднее.

- Тогда могу я пригласить тебя на ужин, сынок?

- Да, - с оттенком безысходности ответил Синдзи. Как будто у него был выбор. Когда он попытался уйти, тогда, в Тоёхаре, ответом ему был холодный металл пистолета и столь же холодный взгляд Кацураги, елейным голоском воззвавшей к его “благоразумию”. Значит, его действительно заманили в ловушку, лишили права голоса… Военная машина ни у кого не спрашивает разрешения и мнения, зато требует этого от других.

На него вновь накатило горе по брату и матери, вкупе с сильнейшим чувством одиночества, ненужности и невозможности выхода. Отец и Мисато ведут себя приветливо, но это лишь маски, под которыми скрываются нелюди, не имеющие чувств. Ими движет или слепая преданность, или жажда власти. Ничего человеческого в них нет.

К горлу подкатил комок, но юноша вновь вздохнул, успокаивая свои нервы, и до слёз и прочего дело не дошло. Он только зло сощурился и кивнул.

- Надеюсь, ты не против присутствия Мисато? Тебе бы узнать её получше. Всё-таки твой будущий начальник…

Синдзи машинально кивал и шёл, куда его вели. Он не слушал, что ему говорили, он не запоминал пути. Он стоически сдерживал рыдания, он особенно чётко осознал, что никому не нужен… Человечность и сочувствие в этой Империи, похоже, исчезли как понятие, если они используют сыновние и романтические чувства - последние, кстати, отсутствовали, тут скорее надо говорить о природных реакциях организма - как предлог для заманивания в ловушки, из которых нет выхода. Он просто не мог жить так. Он не хотел служить такой стране и таким людям. Он не хотел становиться чудовищем вроде отца или его дружков-милитаристов. Но кому это было интересно. “Нет такой воли, какая сломила бы нашу” - так гласит девиз клана Икари. Но, похоже, какие бы усилия Синдзи ни прилагал, чтобы жить, как завещала мама, по зову собственного сердца, той волей, какую не сломит ничего, будет воля его отца, даже если он будет направлять её во зло, а в этом Синдзи почти не сомневался…

Они пришли в небольшую комнату. Там был накрыт стол на двоих. Мисато просто встала в стороне, как и в прошлый раз, заложив руки за спину.

- Ну, что, сынок, как жизнь? - бодрым голосом спросил Гэндо.

- Была нормальная, покуда она не заявилась. - Икари-младший снова кивнул на Кацураги. Та вновь прикрыла глаза и иронически (или нет? Опять непонятно) изобразила сожаление.

- Ладно. Ты хоть ел хорошо там, в усадьбе?

- Да. Я привык довольствоваться малым. Мне не нужна роскошь, чтобы чувствовать себя в порядке.

- Это похвально, Синдзи. - Отец улыбнулся. Он ел довольно активно, а юноша едва ковырял свою порцию. - Ты ешь, ешь. Оно и видно, как хорошо ты там питался. Длинный, тонкий, кожа да кости. Бледный, как демон.

“Вот был бы курьёз, если бы здесь был не я, а действительно демон, и у него бы изо рта выросла ещё одна голова на суставчатой шее и отгрызла бы ему что-нибудь важное”, - подумал про себя Икари-младший. Он представил себе эту картину и даже угрюмо усмехнулся. А вслух сказал:

- А зачем именно меня сюда привезли? Никто ничего мне не рассказывал.

- Это - почётная миссия, сын. - Тон отца из приветливо-доброго - и оттого слегка неестественного - стал официально-строгим и жёстким, более подобающим генерал-полковнику. - Ты станешь пилотом новейшего оружия, гордости нашей науки - шагающего танка “Эбангэрион” тип-98.

- Пилотом шагающего танка?!.. Они вообще могут существовать? И эффективны ли они? Это же колосс на глиняных ногах! Колени перебить - и вся конструкция пополам сложится… - Синдзи не мог сдержать растерянного смешка недоверия. - По-моему, кто-то из учёных напрасно захапал деньги из госбюджета, насмотревшись мультиков для старшеклассников…

- А вот и увидишь, - с ухмылкой проговорил Гэндо.

- И меня направят на фронт? В этой железной банке?

- Не одного. В твоём батальоне будет рота технического обеспечения, две пехотные и две артиллерийские роты, рота зенитной поддержки… Но “Эбангэрион” будет играть первую скрипку на поле боя.

- Так. Стоп. - Синдзи всё же принял, что шагающие танки могут быть реальными. И значит, его посадят в эту железную банку с руками-ногами и прикажут топтать танки, пушки и вражеские подразделения, пока солдаты поддержки бесчинствуют на подступах к стратегическим объектам и режут и насилуют мирных жителей… Как бы он хотел, чтобы наука творила добро, но она в очередной раз породила “чудо”, призванное убивать и разрушать… - Я не буду ввязываться в эту чертовщину. Я войну презираю. И ненавижу. Остановить это зло я не могу, но могу его не увеличивать. Я отказываюсь от этого, я не желаю убивать людей во имя восьми углов и одной извилины в мозгу командира - да и та, видимо, будет следом от кепи.

- Ну, что ж. Дело твоё, Синдзи. Но не удивляйся, если вдруг обнаружишь в своём паспорте другую фамилию. Клан Икари всегда был кланом воинов, со времён Нобунаги и до нынешних. Трусов и дезертиров в своей семье я не потерплю.

У юноши сжалось сердце. Он догадался: его отец говорит об отречении от сына. С одной стороны, это было даже неплохо, тогда он терял все связи с ненавистным ему отцом. Но с другой… У Синдзи не было никакой собственности, всё, чем он пользовался - и даже усадьба под Сирунобой! - принадлежало клану. Если отец от него отречётся, Синдзи пойдёт по миру.

- Ты никогда не считал семью чем-то важным, отец. - Синдзи опустил голову и гневно смотрел на Гэндо исподлобья. Говорил он медленно и зловеще. - Тебе война и “дела клана”, которые можно без потерь общности свести к банальной жажде власти и наживы, дороже близких. Ты, как я теперь понимаю, заставил Тодзи записаться в Квантунские добровольцы, послав его на верную смерть. А когда слегла мама, то заботе о ней, которая, быть может, спасла бы ей жизнь, ты предпочёл отсиживаться в штабах, ставках и прочем дерьме. Я сожалею, что родился сыном такого прожжённого эгоиста. Или человека, который стал прожжённым эгоистом в тот самый момент, когда был больше всего нужен мне и своим близким.

- Ты жестоко ошибаешься, сын. Я пропущу мимо ушей твои неблагодарные речи, но это был первый и последний раз, когда я так делаю. - Тон отца также был медленным и зловещим. Его очки поблёскивали в свете ламп, за бликами скрывая выражение глаз. - Так что ты решил насчёт пилотирования?

- Хорошо. Вы победили. Я остаюсь. - Он был загнан в угол. Или неясность судьбы, участь бездомного, заключённого или смертельно больного, или поход против своих убеждений. Даже если сейчас он сорвётся и выложит всё, что думает, и его посадят в тюрьму за оскорбление власти и измену Родине, то его или казнят, или направят в штрафбат и бросят на передовую без снаряжения и брони, чтобы он выступал живым щитом и умер при первых же выстрелах… Лучше согласиться и делать то, что велят. А на поле боя действовать крайне осторожно, стараясь защищать товарищей и, по возможности, не наносить особенного вреда противнику.

- Молодец, Синдзи. Ты сделал правильный выбор. - Гэндо улыбнулся, встал и, подойдя к сыну, положил ему свои тяжёлые ладони на плечи. - Сейчас я вынужден уехать. С завтрашнего дня начнётся твоя служба. Принесёшь присягу, оформишь бумаги, а дальше - увидишь сам. Пока, я думаю, отоспишься там, где спят остальные офицеры. Кацураги-кун, покажи новичку комплекс.

Мисато ответила молчаливым воинским приветствием, в то время как Икари-старший вышел из комнаты. Синдзи вздохнул и встал из-за стола, а капитан повела его вниз и прочь из административного комплекса.

Пешком они шли примерно минут пять - по тёмным, слабо освещённым дорожкам военно-тренировочного лагеря “Кокути”, в ночном мраке казавшимся большим, неизведанным и зловещим. Наконец, они подошли к небольшому двухэтажному зданию.

- Это - место проживания и работы среднего и высшего командного состава, проще говоря, штаб, - сказала Кацураги, провожая Синдзи внутрь и ведя его вверх по лестнице. - Тут всё просто. В подвальном этаже у нас душевые и уборные, на первом проводятся собрания, на втором - жилые помещения. Тебя поселим в комнату номер три. Там как раз койка свободная.

- Ясно.

- Форму и прочее получишь, когда оформишь бумаги и принесёшь присягу. Пока располагайся. - Тут она внезапно посерьёзнела и положила ладонь ему на предплечье. Парень не отстранился, что слегка её удивило и в то же время, наверно, порадовало. - Мне очень жаль, что мои методы вызвали у тебя столь сильное отвращение, Синдзи-кун. Пойми: я не имела в виду ничего плохого. За пистолет в поезде тоже извини: с тобой тогда нельзя было нормально разговаривать, ты был словно в трансе.

- Да уж, согласен, - усмехнулся Икари-младший. - Я бы действительно сбежал, не задумываясь о дальнейших путях отхода. Поступил бы, как импульсивный и капризный малолетка…

- Да уж, хе-хе… Имей в виду: ты мне действительно понравился. Так что… В свободное от тренировок и службы время, если станет худо или одиноко - заходи, поговорим. - Она подмигнула ему и, легонько хлопнув по плечу, ушла в торцевую дверь - видимо, её спальня находилась там. Синдзи пожал плечами и вошёл в отведённую ему комнату.

Комната напоминала монастырскую келью на двух человек, аскетично, но добротно обставленную. Пара коек, небольшой стол, два шкафчика, узенькое окно на самом верху стены, противоположной двери, стены оштукатурены бледно-серым цветом… Одна из коек была заправлена, другая - нет. Видимо, здесь жил ещё кто-то.

“И почему меня поселили с офицерами?..” - спросил себя Синдзи, оглядывая комнату. - “Ладно, выясню завтра. Утро вечера мудренее”.

Он положил узелок со своими вещами в шкафчик, что стоял подле заправленной койки. Потом он подумал и поставил на полку то семейное фото, которое бог знает сколько времени болталось в его кармане и проделало вместе с ним этот долгий путь.

Синдзи собрался было повесить свою штатскую одежду на вешалки и лечь спать, как дверь тихонько скрипнула, и в “келью” вошёл какой-то мужчина в трусах и майке - лет двадцати пяти-тридцати на вид. Его тёмно-русые волосы непослушно кучерявились, а на подбородке пробивалась коротенькая щетина.

- Добрый вечер, - сухо произнёс Синдзи. Несмотря на явные признаки того, что в этой “келье” он будет жить не один, приход нового человека его немного удивил.

- Привет, - тоже слегка удивлённо произнёс кучерявый. - Ты новенький, что ль?

- Ага. Только сегодня ночью прибыл.

- Меня звать Кадзи Рёдзи, я с Ямадзоэ. А ты?

- Икари Синдзи, из Сирунобы.

Кадзи поднял левую бровь и странно сощурился, будто не доверяя.

- Ты часом генералу тому не родственник?

- Ага. Младший сын, - проговорил Икари-младший с явным оттенком сожаления в голосе.

С тем же прищуром Кадзи посмотрел на него, но в его глазах появилась искорка интереса:

- Брешешь небось!

- Да нет. Могу даже паспорт показать, если не верите. - Юноша вернулся к шкафчику и показал соседу по комнате своё удостоверение личности.

- Ну-у, ты крутой, конечно, князь, там, и всё такое… - выпятив губу, покивал Кадзи. - А почто в добровольцы пошёл? Или тебя призвали? Мог же себе спокойно в поместье отсиживаться, оно же у вас на северах, в Карафуто, там даже призыв очень мягкий, я слыхал…

- Да я же даже с плоскостопием. - Синдзи почувствовал, что с Кадзи - ему почему-то казалось, что фамилия этому парню подходит больше, чем имя - можно вести себя как со своим. - Меня в военном приказе послали домой: не годен. Потом пришла Мисато, ни с того ни с сего поцеловала меня, я, стыдно сказать, впал в транс, а очнулся уже в поезде. Без денег, еды и прочего. Потом меня привезли к отцу, он сказал, что или я стану пилотом этой шагающей банки под названием “тип-98”, или он от меня отрекается, а я иду по миру. Я, естественно, выбрал первое. И вот я здесь.

- Ты реально везунчик. Не знаю как насчёт службы и пилотирования - я сам-то всего лишь командир пехотной роты - но насчёт Мисато, ты, конечно, крут. - Кадзи покачал головой в знак уважения. - Я с ней со средней школы знаком, мы были довольно близки, потом она меня бросила, в военную академию пошла… А ты просто её встретил, а она - раз!..

- Ну, не скажи. Она поцеловала меня лишь для того, чтобы усыпить мою бдительность, чтобы я исполнил любое её пожелание.

- Тут ты неправ. Я как раз из туалета возвращался, а вы тут разговаривали. И, должен сказать, ты у неё в фаворе. Она - одна из немногих девушек в комплексе, кроме Акаги-сан и поварих. Сам понимаешь, как нам, солдатам, без женщин худо, особенно мне, я ж всё-таки с ней очень близок… был. - Кадзи вздохнул. - Мы тут за ней хором увиваемся, а она - ни в какую: дескать, она и командир батальона, и политкомиссар… Но держится она с нами вежливо и даже по-дружески. А ты… Чёрт, ты её покорил, и пальцем не пошевелив. Хотя… Есть объяснение, Икари-кун. Ты реальный красавчик.

- Спасибо, Кадзи-кун, - ухмыльнулся Синдзи. - Ладно. Если ты не против, я лягу спать. Мне завтра ещё бумаги оформлять, присягу приносить, после этого, наверно, ещё и тренировки начнутся… А я последнее время спал плохо. Сам понимаешь: поезд два с половиной дня от Сирунобы до Токио едет. А каково тем, кому надо оттуда, с севера, в Кагосиму?..

- Ага, ложись. Я щас сам лягу. - Кадзи дождался, пока Синдзи расстелет бельё на койке, после чего потушил свет и молча лёг на свою койку.

Икари-младший тоже лёг. Кадзи, новый его знакомый и сосед, казался ему каким-то странно “своим” человеком. Может быть, они станут товарищами или даже друзьями… А про инцидент с Мисато на пороге его дома лучше больше не рассказывать: когда он говорил и вспоминал об этом, то чувствовал себя как слабоумный малолетка, которого поманили сладостями, а потом увели из дому, как в тех нравоучительных историях. Но мысли Синдзи прекратили течение своё: юноша заснул крепким сном усталого человека.

Глава 2

Синдзи разбудил громкий звук из динамика интеркома, подвешенного над дверью “кельи”. Это была знакомая до боли мелодия.

“Да продлится царство твоё…” - запело в мозгах у Икари-младшего, ещё не до конца проснувшегося. Текст и мелодию гимна знал каждый японский школьник, впитывая чуть ли не с молоком матери. Но вот уж чего точно Синдзи не хотел, так это того, чтобы царство этих кровожадных министров, главнокомандующих и императора, потакающего им во всём, длилось “доколе мох не украсит скалы, выросшие из щебня”.

Он протёр глаза и сел на койке. Кадзи тоже уже проснулся и сидел напротив.

- С добрым утром, новичок, - произнёс он с дружелюбным хохотком.

- И ты будь здоров, - зевнул Икари-младший. Несмотря на позднее время сна и ранний подъём, чувствовал он себя бодрым и полным сил. - Я тут расписания не знаю, у вас тут когда что? - Он встал, быстренько накинул на себя свою штатскую одёжку и заправил постель. Несмотря на то, что он полтора года до этого спал на футоне, довольно долгое время он жил на квартире отца в Токио, где были обычные кровати, и вполне умел заправлять их ровно, по-армейски - это было одно из немногих полезных умений, приобретённых Синдзи от Гэндо.

- Ну… Обычно у нас подъём в семь, мы идём на утреннее построение, потом зарядка, завтрак, а дальше - как капитан объявит. Наверно, на построении как раз и присягнёшь.

- Вестимо, - меланхолично отозвался Синдзи. Кадзи в этот момент тоже суетился у своей койки, уже в болотного цвета штанах и гимнастёрке с лейтенантскими петличками.

В келью вошёл угрюмый дневальный и бросил на заправленную койку Синдзи сложенный комплект военной формы. Поверх него легли несколько листов бумаги и авторучка. У кровати с громким стуком брякнулась пара кирзовых сапог.

- Униформа - твоя. Бумаги подпишешь, вместе с ручкой отдашь капитану. Желательно побыстрее.

Он ушёл. Синдзи совершенно не смутило то, что он не спросил, кто он такой - видимо, ему сообщили, кто такой Икари Синдзи и в какой комнате он живёт, а Кадзи он уже знал; а соблюдение канонов при общении для Синдзи не было чем-то важным. Тем более что он тут без году неделя, новичок без имени.

Бумага была документом о добровольном вступлении в Императорскую Армию. Там уже были прописаны подразделения приписки, должность и даже звание: отдельный штурмовой батальон “Эбангэрион”, пилот шагающего танка “Эбангэрион” тип-98, лейтенант. Даже его имя и прочие личные данные были впечатаны в начало документа - видимо, он создавался для формального подтверждения того, что Синдзи теперь часть военной машины и был напечатан, наверно, не далее как пять минут назад - от него пахло свежей типографской краской. Подписи капитана Кацураги и генерал-полковника Икари также уже стояли в нужных местах.

Несколькими десятками лёгких, острых черт Синдзи вписал в нижнее поле иероглиф и знаки каны, составляющие его имя. После чего снял штаны и рубаху, вновь повесил их в шкафчик и натянул на себя форму. С удивлением он отметил, что штаны, держащиеся на ремне, застёгнутом поверх гимнастёрки, очень даже удобны, а сапоги не жмут и приятно холодят ногу через носок.

- О, сразу в лейтенанты? А, ну да, ты ж пилот. - Кадзи посмотрел на петличные знаки на отложном воротнике гимнастёрки своего соседа: одна звезда и три золотистых полоски на красном. Он ухмыльнулся и одобрительно хлопнул Синдзи по плечу.

В интеркоме хрипловатый мужской голос низкого качества записи - видимо, плёнка была старая и распределялась по всем гарнизонам - объявил:

- Всем выйти на построение!

- А вы где строитесь-то? - спросил Синдзи. - Я здесь только админкорпус видел…

- Ничего, я провожу, - сказали женским голосом за спиной у Икари-младшего. Тот обернулся и увидел стоящую в двери Мисато. Кадзи глупо хихикнул и, осклабившись, принялся чесать в затылке. Сам же Синдзи нахмурился. По уже известным причинам Мисато он недолюбливал, и менять своё мнение он не собирался. Кроме того… Ему до жути не хотелось клясться в вечной верности императору и стране, которая желала смерти всем, кто идёт против неё и её желания поглощать, словно топка, огромные количества чужих ресурсов и рабочей силы, не насыщаться и вновь захватывать и убивать… Напади на Японию враги извне, он бы пошёл в армию не задумываясь и сражался бы за всё, что ему дорого. Но сейчас… Этот трёп про превентивную войну и навязший в зубах лозунг про “восемь углов”... Божья воля, она же воля императора… Если на Землю спускаются такие боги, то нормальным людям на этой планете делать нечего.

- Ясно, - наконец произнёс юноша после долгой паузы и протянул капитану бумаги. Мисато хотела было вывести его из раздумий, но он заговорил первым. Парень тряхнул головой, после чего обернулся было к Кадзи - а тот уже сам быстренько поправил свою форму, но с перерывами секунд примерно в пять слегка размякал и быстро собирался обратно.

- Господа офицеры… Кхм… Господа офицер и рекрут, идём. Синдзи-кун, тебе ещё присягу приносить.

- Я знаю. - Они уже шли по асфальтированной дорожке. Лагерь уже не казался таким огромным, угрожающим и неизведанным, как ночью, но был он довольно большим, размером с Сирунобу или даже больше, разве что не на берегу моря. За Икари-младшим, Кадзи и Кацураги тянулись другие офицеры, видимо, тоже жившие в штабе, ещё незнакомые Синдзи.

Они обошли админкорпус и вышли на плац. Там уже стояли солдаты - человек триста, не меньше, каждая рота по отдельности. У входа в админкорпус стояло два флагштока - на одном из них реял хиномару, государственный флаг, на другом - флаг с лучистым солнцем такой же расцветки, символ Императорской Армии. Рядом с ними стояла кафедра.

Вскоре Синдзи оказался за этой кафедрой. На ней лежали Конституция Японии и бумага с полным текстом присяги. За спиной и чуть сбоку Икари-младшего стояла Мисато, а на него смотрело триста человек - солдат, унтеров и лейтенантов, уже стоящих со своими ротами. Все, чей ранг был выше солдатского, были опоясаны церемониальными мечами син-гунто как знаком отличия офицерства. Сама Мисато также держала ещё один меч - в руках.

Юноша выдохнул и, положив ладонь на Конституцию, заговорил, стараясь не вдумываться в смысл произносимых им слов, но в то же время изображая искренность:

- Я, Икари Синдзи, вступая в ряды Императорской Армии Японии, торжественно клянусь в верности Японской Империи и её Императору…

Присяга была длинной, пока он говорил, на плацу висела тишина. Военные застыли, ощущая торжество момента вхождения нового человека, готового посвятить себя Родине и её государственным интересам, в свои ряды. Но по мере произнесения присяги Синдзи испытывал приступы отвращения. “Беспрекословно выполнять приказы командиров и начальников…” Ага, скажут прыгать - будешь прыгать, скажут драться - будешь драться, скажут убивать и пытать мирных жителей - будешь убивать и пытать, скажут умереть за императора - умрёшь без разговоров… Ему уже хотелось плюнуть на это всё в почти буквальном смысле, но пути назад не было.

- Тэнно-хэйка банзай! - воскликнул Синдзи. Это была последняя фраза в присяге и вообще девиз всей армии. Триста голосов прокричали то же самое стройным, громким хором. Мисато подошла к нему и застегнула на его плечах портупею с син-гунто. Всё. Рубикон перейдён, жребий брошен, мосты сожжены. Отныне он - часть военной машины, Императорской Армии…

- Поздравляю, - ухмыльнулась капитан, похлопав новоиспечённого лейтенанта по плечу. - Теперь на утреннюю зарядку, потом завтрак, а затем… Впрочем, не буду рассказывать раньше времени.

- А куда? - Синдзи огляделся. Плац был небольшим, и триста человек на нём размещались довольно тесно. Вопрос был в том, куда идти ему. Несмотря на то, что Икари-младшему было присвоено звание лейтенанта, он был пилотом и стоял особняком от остальных солдат и офицеров, ему не была дана в командование рота - за что большое спасибо…

- Так, сейчас прикинем. - Мисато с прищуром оглядела плац и указала новичку на отдалённый угол слева: - Вот там твоё место на построениях. Понял?

- Понял, - отозвался Синдзи и пошёл туда, куда сказала командир. По рядам солдат прошёл лёгкий гомон и даже хохоток, но вскоре по радио заиграла ещё одна до боли знакомая мелодия, и батальон начал утренние упражнения.

Солдаты и унтеры направились к общим столовым, а трапезная офицеров находилась прямо в здании штаба. Завтрак, как оказалось, у Мисато был совмещён с утренней планёркой. Синдзи сидел за столом и ел яичницу. Рядом сидел Кадзи и мечтательно глядел на Кацураги, сидящую с другой стороны от новенького, едва трогая вилкой - в армии палочками не пользовались - свою порцию. Остальные тоже ели и с интересом поглядывали на Икари-младшего, что-то тихонько обсуждая между собой. Их церемониальные мечи были подвешены на спинки стульев за портупеи.

- Доброе утро, благородные господа офицеры, - произнесла Мисато прохладно-официозно, но потом быстро соскользнула с уставного общения и довольно ласково, дружеским тоном проговорила: - Приятного аппетита, мальчики.

“Вот так политруки и работают: одни просто орут лозунги, а другие манипулируют путём снижения дистанции, впихивая нужные идеи напрямую в мозги,” - подумал Синдзи. И Мисато он ещё больше возненавидел. Что идеология насилия и слепого подчинения ему претила, что фальсификация чувств и отношений.

- Вот что, мальчики. У нас появился новенький. Тот, кого мы все так долго ждали. Пилот танка “Эбангэрион” тип-98 Икари Синдзи! - Тот встал, наклонив голову, изображая приветствие. - Мальчики, представьтесь. Отныне и впредь учиться и работать вам предстоит вместе. Батальон “Эбангэрион” должен быть не просто сборищем солдат, пушек и машин, но системой, работающей как хорошо отлаженные часы, чтобы из любой ситуации на поле боя выйти победителями! - В её голосе уже были радостно-экстатические нотки умелого пропагандиста. Похоже, ей действительно нравилось плести подобные речи и доносить идею до слушателя.

“И опять - превосходный талант оратора, приправленный внешней привлекательностью и харизмой, направлен во зло…” - пронеслось в голове у Синдзи. Мисато, похоже, осознала, что её занесло слегка не туда: она кашлянула, потрогала нашивку с лучистым солнцем на правом плече и повторила:

- Представьтесь, мальчики. Пожалуйста.

- Кадзи Рёдзи, командир первой пехотной роты, - ухмыльнулся сосед Синдзи по комнате, не сводя взгляда с капитана-политкомиссара. - Меня ты уже знаешь, но тем не менее… - Он протянул Синдзи руку, тот её пожал.

- Аида Кэнскэ, начальник роты технического обеспечения. - Это был парень в очках, с глазами чуть более узкими и раскосыми, а кожей чуть более жёлтой и крапчатой, чем у остальных. - Пилот, да? Значит, будем тесно общаться. Моим ребятам ведь твою малышку перезаряжать, заправлять и смазывать.

- Оруженосцы, стало быть? - по-доброму улыбнулся Икари-младший, подходя к лейтенанту Аиде и подавая ему руку - через стол здороваться неприлично, где-то он об этом читал. Начальник роты техобеспечения тоже показался ему “своим” - почти как Кадзи, только как-то по-другому на эмоциональном уровне. Люди разные, что поделать.

- Да, - с такой же добродушной улыбкой ответил Кэнскэ, вставая и пожимая протянутую ладонь. Он оказался чуть ниже Синдзи, а Кадзи был ростом почти с Икари-младшего. Похоже, новобранец был едва ли не самым высоким среди офицеров. - Но мне моя работа и работа моих парней нравится. Так прекрасно сознавать, что есть большая, сложная машина, и ты знаешь, как она устроена, умеешь слить все системы воедино… Будто дирижируешь оркестром.

Офицеры одобрительно зашушукались, поглядывая на Кэнскэ, даже Мисато, как оратор по должности, ухмыльнулась - речь, похоже, аудитории понравилась. Икари-младший же улыбнулся ещё шире. Похоже, Аиде действительно нравились его должность и круг обязанностей. Сколь многое бы отдал Синдзи, чтобы оказаться на его месте и просто чистить, смазывать, настраивать, заправлять и перезаряжать машину для убийств, именуемую шагающим танком “Эбангэрион”, а не управлять ей…

- Кэнскэ довольно близко общается с Акаги-сан, - зашептал на ухо Икари-младшему Кадзи, когда тот вернулся на своё место. - Тоже девушка, довольно приятная, жаль только из лаборатории почти не выходит. Она учёная, твоим танком занимается. - Кадзи помолчал, прожёвывая кусок огурца.

- Лейтенант Ямада Таро, командир второй пехотной роты. - Встал довольно широкий, но не толстый мужчина лет сорока и поклонился. Синдзи тоже встал, мысленно отругав себя за непредусмотрительность - зачем садиться, когда ещё не со всеми поздоровался? - и пожал Ямаде руку. Тот показался Синдзи каким-то серым и неприметным, незапоминающимся - даже имя и фамилия у него были самыми типичными.

- Такада Хироси, первая артиллерийская рота, - отрывисто, будто кашляя, произнёс, не вставая, мужчина с правильными чертами лица и квадратным подбородком. Руку он жал тоже отрывисто и словно нехотя. Даже еда его была съедена, а тарелка отставлена в сторону. Всё говорило в нём о том, что всем этим он заниматься отчаянно не желает, ему бы поскорее встать за дело…

- Кобаяси Дзюн, лейтенант. Вторая артиллерийская рота. - Он оказался небольшим, компактным человечком - на полторы головы ниже Синдзи, но с большими, крепкими ладонями и пальцами, почти до боли сжавшими руку Икари-младшего. Видимо, он сам когда-то служил артиллеристом. Он не улыбался, не выказывал добродушия и приветливости публично, но глаза его выражали мягкий интерес и дружелюбие.

- Сато Кадзума, зенитная рота. - Молодой человек лет тридцати, с “тараканьими усиками”, слегка жеманно подал руку новичку. Этот зенитчик, видимо, сам был “зелёным” и не особо заботился о том, что, возможно, ожидает их после обучения Синдзи и всего батальона координированным действиям, там, в Китае, или куда их направит приказ вышестоящего начальства и прихоть императора… Вся фигура Кадзумы была элегантно-возвышенной, чем он был схож с Синдзи. При этом его наигранные “манеры” выдавали в нём богатенького мещанина, стремящегося всеми силами показать, что и он не хуже тех, чьи родовые имена занесены в списки дворянских и прочим образом знатных кланов. Сам же Икари-младший, несмотря на лёгкость стана и плавность движений, никак не пытался выказать своего превосходства над окружающими, равно как и остальные офицеры, хоть те были в основном простыми людьми, заслужившими свои звания тяжким трудом, пускай, в конце концов, и приведшим к увеличению в мире зла: они, как и Синдзи, знали себе цену и не пытались казаться чем-то, чем они не являются. Ну, кроме, возможно, Кадзи, стремящегося направить внимание Мисато на себя.

- Капитан Кацураги Мисато, командир батальона “Эбангэрион” и политкомиссар означенного батальона. - Она подала свою ладонь Синдзи, и тот, скривившись, пожал её. Мисато улыбнулась ему, чем вызвала сожалеющий вздох Кадзи и некоторое движение среди других офицеров - кроме Такады, который, судя по всему, вообще ни на что, кроме непосредственной своей работы, предпочитал времени и внимания не разбазаривать. - Меня ты тоже уже знаешь. Итак, в нашем офицерском кругу принято дружеское обращение друг к другу. Устав уставом, а обстановку необходимо поддерживать, а то коллектив закиснет.

Синдзи кивнул и сел на своё место, доедать яичницу. Мисато тем временем продолжала:

- Сколько продлится обучение нового пилота - мне неизвестно. Ориентировочно - два месяца, может, больше. На это время ты, Икари-кун, переходишь под юрисдикцию Акаги Рицко, ведущего разработчика проекта “Эбангэрион”. Затем, когда ты ей сдашь финальные экзамены по пилотированию, ты вновь переходишь под моё командование, и вы с мальчиками и их ребятами начинаете практику по координированному ведению боя. Это - примерно тоже месяца два. А затем - ждём приказов вышестоящих инстанций.

Икари-младший кивнул. Яичницу он съел, теперь он запивал её чаем. Причём яичница была хорошо прожарена и приготовлена на совесть, а чай был хорошего качества. Еда вообще была совсем не похожа на то, какой он представлял армейскую кормёжку - тарелку каши, вкусом и прочими физическими свойствами более напоминающей резину, и стакан воняющей железом и гнилью воды. Видимо, офицерам жаловали еду и условия проживания получше, чем солдатам и унтерам. Тем более - офицерам элитных частей, пусть пока и находящихся в обучении и укомплектовании.

Когда завтрак-планёрка закончился, к столу подошёл дневальный - тот же самый, что выдал утром Синдзи униформу и бумаги на подпись - собрал грязную посуду и унёс куда-то за дверь.

- Ну, всё. Я пойду, работа не ждёт. Пока знакомьтесь ближе с новичком, если, конечно, того пожелаете. До девяти у вас личное время - потом переходим к прямым обязанностям.

Мисато ушла из “зала собраний” - по совместительству столовой, оставляя благородных господ офицеров наедине с новичком. Кадзи ухмыльнулся, почесал подбородок с редкой щетиной и пошёл за Мисато. Ямада и Кобаяси, видя это, переглянулись и хохотнули. Такады здесь уже не было - он, видимо, ушёл к своей роте, как только закончил еду. Манерничающий Кадзума изображал, будто его здесь ничего не касается, но то и дело косился на Синдзи - видимо, на него произвела впечатление его фамилия. Остальные же, кроме, разве что, Кадзи в первый вечер, не обратили внимания на родовое имя: подумаешь, Икари - однофамильцев по стране пруд пруди.

- Так, тебя скоро Рицко-кун заберёт, будь готов, у нас минут пятнадцать. - К нему подошёл Кэнскэ, показав на свои наручные часы. Они показывали без четверти девять.

Синдзи только успел кивнуть, изучая раскосые глаза техника, визуально увеличенные линзами очков, но Аиду неожиданно и совершенно наглейшим образом отпихнул Сато.

- Икари-доси, вы, конечно же, родственник князю Икари, генералу? - поинтересовался он.

- Да. Младший сын. - Синдзи нахмурился. Обращение на “-доси” значило “товарищ” или “единомышленник”. Ни тем, ни другим Икари-младший себя для Кадзумы не ощущал. Более приемлемыми в данной ситуации были бы обращения на “-доно”, потому что они оба в армии, на “-сан” как нейтрально-вежливое, самое большее - на “-кун”, так как “у нас тут дружеская обстановка”, чёрт бы побрал её, Мисато и Кадзуму впридачу…

- Так позвольте же вам предложить своё общество взамен этого… кхм… - Сато зашептал, наклонившись к уху собеседника - новобранец отшатнулся: - …сборища плебеев. Вы, конечно, юноша знатный и понимаете всё, но, видимо, растеряны из-за смены обстановки. Разрешите мне помочь вам разобраться, что к чему и кто чего стоит. - Он протянул Синдзи руку, но тот с отвращением посмотрел на неё, а затем в глаза собеседнику - гневно.

- Благодарю за предложение, Сато-сан, но вынужден отказаться, - жёстким, так и сочащимся ядом тоном ответствовал Икари-младший. Не потому, что Кадзума сам по себе был мещанином, выбившимся в “богатенькие буратины” из-за предприятий старших родственников, ничего самостоятельно не сделавшим, но строящим из себя знатную особу, в военной академии не обучившийся даже владению иным оружием, кроме ножа и вилки, а в армию - в элитный батальон! - пришедший, ничего фактически не умея и уметь не желая, за звёздочками и полосками на петлицах и прочими наградами, нет, потому, что он пытался к Синдзи примазаться - в сущности, тоже манипулировать. Кадзума был этаким воплощением духа людей вроде Гэндо, словно свидетельствующим: лицемерные стяжатели, прикрывающиеся преданностью высоким идеалам, пусть даже и явственно негуманным - или даже открыто действующие! - существуют везде, не только на высоких постах. Что Кадзума хотел получить от возможного “полезного знакомства” с Синдзи, тот не знал и знать не хотел. И лучше было отбрить этого Сато как можно быстрее, что он и предпринял.

Кадзума смежил тонкие - явно повыщипанные - брови, совершенно по-простецки сначала покраснел, а потом побурел от гнева. Он пробормотал что-то вроде “ты ещё пожалеешь” и быстрым шагом ушёл из столовой. Ямада и Кобаяси вновь переглянулись и хохотнули, а Дзюн даже показал в сторону новичка большой палец.

- Здорово ты его! Так ему и надо, вше усатой.

- Вот только хлопот, наверно, потом не оберёшься, - заметил Кэнскэ, снова подходя к Синдзи. Ямада кивнул. - Этот недозенитчик - та ещё заноза в заднице, пардоньте мой французский. Вечно выпячивает себя, а если что-то не по его - бежит начальству жаловаться. Кацураги-сан, конечно, знает, что к чему, но… - Аида помолчал, после чего наклонился к уху Икари-младшего и засипел: - Его продвинули сюда по блату. Сато - крупные промышленники, они держат текстильную фабрику в Маньчжурии. Сам он ничерта не умеет, учиться не хочет…

- Но считает, что весь мир ему иену должен, - кивнул новобранец. - Типичный “мещанин во дворянстве”. Они, так сказать, ни пава, ни ворона. Дворяне вроде меня и простые люди, каких, похоже, даже среди офицеров большинство, знают себе цену и не строят из себя что-то большее. Кэнскэ-кун, ты не подумай, что я кичусь своим происхождением, я просто констатирую факт.

- А ты что, правда сын князя? - спросил Аида.

- Да, да, - ответил Икари-младший, на сей раз слегка раздражённо - ему уже надоел этот вопрос. Как будто важно, чей ты троюродный племянник, а не что ты за человек…

- Ну и ладно. - Кэнскэ хлопнул его по плечу. - Я вижу, что у тебя есть сердце и честь - а это в сто раз важнее, я думаю. В бою никто не будет смотреть, убивает ли он наследного принца или бомжа, которому дали винтовку. Важно уметь делать свою работу и быть верным себе - так я думаю.

- Думаю, ты прав, - кивнул Синдзи. Правда, для него быть верным себе и воевать - вещи взаимоисключающие… Но хотя бы на четыре месяца он задержится в “Кокути”, не воюя, не сея хаос, не убивая и не мучая. Войну он остановить не может, но он может уменьшить то зло, которое она создаёт, не присоединяясь к ней…

В общем, его новые товарищи показались ему довольно неплохими людьми. Кадзи и Кэнскэ, возможно, станут его приятелями или даже друзьями - они, как ему кажется, люди думающие, со своим мнением, и они здесь не для того, чтобы орать лозунги с мечом наголо, слепо служа прихотям императора и его приспешников-генералов: Кадзи - чтобы вернуть свою любовь (и не Синдзи его осуждать за то, что его избранница вызывает у него отвращение), а Аида - работать над тем, что ему нравится. Ямада просто какой-то серый и неприметный, будто бы бесхарактерный: что велят, то и делает, надо - значит, надо. Такада ничего не видит, кроме своей работы в артиллерийской роте. Кобаяси тоже по уши в работе, но он хотя бы видит в общении с людьми хоть какой-то интерес - и, видимо, сам когда-то служил простым артиллеристом. Единственные, кто омрачал в глазах Икари-младшего командный состав батальона - это капитан Кацураги и лейтенант Сато.

- Ох, какие люди. - Синдзи обернулся, а Кэнскэ помахал рукой. В двери стояла женщина примерно того же возраста, что и Мисато, ростом слегка ниже неё, с короткими бледно-золотистыми волосами и серыми глазами. Поверх болотной гимнастёрки без петличных нашивок был накинут довольно свободный лабораторный халат, а на носу у дамы примостились очки, подобные тем, что были на Кэнскэ. - Так это вы - кандидат на пост пилота, Икари Синдзи?

- Да, это я. - Ответ получился несколько раздражённым, несмотря на то что, возможно, это обидит новую собеседницу, чьи намерения ему пока неизвестны: может, она, как Аида, просто любит свою работу, или, как Мисато и большинство солдат и офицеров, слепо предана “великому делу”?

- Тогда позвольте представиться. Акаги Рицко, ведущий разработчик проекта “Эбангэрион” и заведующая местной испытательной лабораторией. Теперь вы, так сказать, под моим началом. Кэнскэ-кун, Икари-сан, идём. Я должна ввести новобранца в курс дела. И да. Кэн, скажи своим парням, чтобы привели в порядок систему дистанционного подключения, плюсом программатор. Будем снимать показания. Не сегодня, конечно, но держите в порядке. И основной привод пусть проверят, ориентировочно через неделю будем выезжать.

Аида кивнул, быстренько отбежал в небольшой коридор - видимо, передавать приказ техникам, ведь там располагался служебный телефон - и вновь присоединился к новому пилоту и учёной. Синдзи только плечами пожал - неделю его будут учить, и что? Танк ведь - машина сложная, а человекоподобный танк - втройне. Обучение необходимо… Или… Стоп. Оно займёт два месяца, а спустя всего лишь неделю с момента начала учёбы он будет выезжать на полигон? Ладно. Не его ума это дело. Нечего строить теории, не зная, о чём их вообще строишь. Он этого танка даже в глаза не видел, а уже пытается что-то выдумывать - бесполезное и глупое занятие…

Они шли по лагерю, по направлению к большому в ширину, но не в высоту зданию, выкрашенному в белый. Рядом с ним стоял высокий, метров под пятьдесят на взгляд - а значит, высотой с некоторые столичные небоскрёбы! - ангар, облицованный металлом. От ангара вширь, куда хватало глаз, расстилалось поле, покрытое короткой травой, кочками и, видимо, чем-то вроде муляжей препятствий, огневых точек, укреплений и боевых машин условного неприятеля. Это - ангар, здание при нём и полигон, а также две казармы, в которых, видимо, и размещались техники под началом Кэнскэ - судя по всему, и был лабораторно-испытательный комплекс, в котором будет тестироваться “Эбангэрион” и обучаться Синдзи.

Акаги, Икари-младший и Аида пересекли полигон и подошли к зданию лаборатории - тому самому, невысокому, но широкому. Учёная провела их через коридоры, видимо, недавно отремонтированные - там всё ещё немного пахло краской - в комнату, напоминающую обычный школьный класс. Кэнскэ ухмыльнулся и убежал - к своим ребятам, вестимо, творить “техномагию”, о которой Синдзи и представления не имел.

Рицко вывесила на доску схематичное изображение чего-то, отдалённо напоминающего человека: с угловатыми обводами, длинными руками и ногами, плечами, что возвышались над рогатой головой. Слева этот объект стоял в полный рост головой к зрителю, а справа помещался его вид сбоку и в коленопреклоненном виде. На предплечьях были закреплено что-то, напоминающее пушки.

- Это - шагающий танк “Эбангэрион” тип-98. Сегодня, Икари-сан, мы начнём знакомство с базовым, наиболее “танковым” режимом передвижения - на коленях, механикой. Начнём с него как с наиболее простого и энергосберегающего…

…До полудня Синдзи сидел в аудитории, заучивая, где что находится на приборной панели: счётчик топлива, спидометр, указатели количества снарядов, счётчик заряда какой-то электромагнитной системы - что это такое, ему пока не объясняли… Он послушно кивал и пытался запомнить, как почти одинаковые циферблаты расположены на металлической станине, которую он и в глаза-то пока не видел. Нет, дело, конечно, простое… Но он, будучи вчерашним мальчишкой, несмотря на свои пацифистские взгляды, подсознательно уже рвался за руль. Да, можно ненавидеть войну, но невозможно не восхищаться, скажем, танком как произведением инженерного искусства - особенно человекоподобным!.. А его пока, как школяра, держат за партой, где он едва помещается, и мучат зубрёжкой…

Обедал Синдзи в штабе. Опять-таки, качество приготовленных яств он не мог не оценить. Кадзума смотрел на него сквозь полуприкрытые веки, будто бы Икари-младший тут шваль подзаборная, недостойная его внимания. Кадзи, как и утром, мечтательно пялился на Мисато, едва ковыряя свой суп. Такады уже не было - он быстренько съел всё и ушёл к своим. Кобаяси о чём-то думал, склонившись над тарелкой, Ямада с простым выражением лица отправлял пищу себе в рот. Обед проходил почти в полном молчании - странно, ведь Мисато, как политкомиссар, должна придумать ещё один повод попромывать мозги благородным господам офицерам?..

Синдзи уже почти доел свою порцию, как в соседнее кресло бухнулся Аида. Кэнскэ был потным, усталым и раскрасневшимся, но его раскосые глаза излучали искреннюю радость.

- Вот что, Икари-кун. Мы с ребятами привели твою птичку в порядок. Хоть сейчас в бой, что называется.

- Меня что, необученного, необстрелянного, так прямо в утробу этой железке и посадят? - слегка недоумённо спросил Синдзи, поднимая бровь. Его же буквально сегодня мучили запоминанием циферблатов, но ничего более. Знаний ни о штурвале, ни о педалях, ни о базовых принципах управления ему Акаги не дала.

- Нет, конечно, - вклинилась Мисато, отпивая из кружки пива - лейтенантам же подали чай. Не то чтобы Синдзи ей в этом смысле завидовал, но то, что политрук прилюдно пьянствует, возбудило в нём ещё большее раздражение, гораздо большее, чем то, что вызывала Кацураги своим видом. - Тебя посадят на тренажёры, а через неделю будут уже ходовые испытания. Мы тут не дураки, в конце концов.

- Ясно, - сквозь зубы процедил будущий пилот.

- А после обеда, Синдзи-кун, будем проверять тебя на владение оружием, - произнесла Мисато каким-то странным, почти озорным тоном. Кобаяси и Ямада переглянулись и хохотнули. Сато демонстративно покинул столовую, оставляя недоеденный суп в тарелке.

Синдзи, не совсем понимая тона Мисато, полсекунды сидел, пялясь на стену и пытаясь осознать сказанное, но потом до него дошёл смысл скабрезной армейской шутки, да ещё произнесённой женскими устами, с учётом контекста всего, что происходило с Синдзи ранее… Он был готов, как Кадзума, демонстративно уйти, но он не знал, куда ему идти - не в “келью” же!..

- Я довольно хорошо владею мечом и попадаю в голову условному противнику с расстояния в сорок метров, - процедил он несколько мгновений спустя. Когда он говорил про свои навыки, он поневоле внутренне скривился: владеть мечом - это, конечно, искусство, а вот стрельба из пистолета… Прозаический и глупый способ убийства. Да и что хорошего в том, чтобы сталь гунто прорубалась через плоть врага, забрызгивая кровью всё вокруг?.. Ведь если требуются навыки владения оружием, им придётся пользоваться, а значит - убивать. Согласился же он управлять огромной машиной для убийств - почему бы не пользоваться орудиями поменьше?

“Вот так и падает человек - вчера я искренне презирал всех этих чёртовых вояк, а завтра, глядишь, сам буду в экстазе орать лозунги и рваться в Китай, резать мирным фермерам головы…” - начал было думать Синдзи, но быстро вернулся в реальность. Сейчас не время для самокопаний.

- Вот и проверим, - ответила Кацураги с небольшим смешком.

- Не боись, - подал голос Кадзи, хлопая новобранца по плечу, после чего зашипел ему на ухо с оттенком безысходности: - Это у неё обычная практика. Делать толстые намёки на это дело, чисто чтобы посмотреть, как мы взбесимся.

- Ага… А ещё что-то про “дружеский коллектив” глаголет…

- А насчёт испытания по владению оружием… Так кто из нас практики не проходил? - Кадзи ободряюще ухмыльнулся.

- Не сомневаюсь, что твои слова правдивы, Синдзи-кун, - вновь усмехнулась Мисато. - В дворянских семьях, насколько мне известно, обучение детей боевым искусствам великолепное… Сначала проверим холодное, а там и огнестрелом займёмся. Говоришь, мечом владеешь хорошо? Посмотрим. Как раз через пять минут обед кончается.

Капитан встала и поманила Икари-младшего за собой. Тот пожал плечами, словно извиняясь перед Кадзи. Тот лишь развёл руками и, почесав щетинистый подбородок, угрюмо улыбнулся - дескать, я не в обиде, да и вообще, судьба так складывается, кто виноват?

На этот раз дорога заняла минут двадцать. Мимо торцов казарм, ангаров с автомобилями и пушками и складских помещений - в сторону, противоположную лаборатории. Полигонов в лагере было два - видимо, лабораторный предназначался для тестирования “Эбангэриона”, а этот, на который пришли Мисато и Синдзи - для учений пеших и артиллерийских частей.

Не весь полигон представлял собой “чисто поле” с препятствиями и муляжами укреплений неприятеля. В дальнем углу находился открытый стадион, на котором уже занималась спортивными упражнениями одна из рот - видимо, первая артиллерийская, Такада ведь раньше всех покинул столовую. Ближе к дорожке располагалось что-то похожее на стрельбище. Сам же полигон пустовал, разве что, помимо “вражеских”, стояли неубранными несколько пушек, маркированных как дружественные, пара зенитных установок и два грузовика-тягача.

Мисато пошарила глазами по стадиону и, видимо, заметив Такаду Хироси - он стоял отдельно и с серьёзной миной командовал упражнениями своей роты - быстро пошла к нему. Синдзи не знал, стоять ему здесь или идти, поэтому на всякий случай пошёл за командиром.

Завидев капитана, солдаты прекратили упражнения и вместе с лейтенантом вытянулись во фрунт. Мисато быстро бросила “вольно” и повернулась было к Такаде, но тот опередил её, сказав своим хрипловатым голосом:

- Если вы насчёт неубранных пушек, я тотчас прикажу их убрать. Простите, Кацураги-сан. - Он быстро согнулся и столь же быстро разогнулся - волосы на его голове совершили неудобный скачок и теперь закрывали ему глаза, но Такаду это, похоже, совершенно не заботило.

- Да погоди ты с пушками, - отмахнулась Кацураги. - Приведи Ясуду.

- Ясуду? Которого?

Капитан тихо взвыла: видимо, неумение и нежелание Хироси связываться с кем-либо, кроме его артиллеристов, доставляло ей множество проблем. Однако, видимо, Такада Хироси был полезен именно здесь - иначе бы его заменили. Как и Сато, который объективно бесполезен… А, ну да, за него же родня заплатила, не заменишь, даже если облажается…

- Ясуду Дзиро, - стараясь сохранять спокойствие, ответила Мисато. - Согласно моим данным, он лучший мечник батальона.

- А зачем вам вдруг понадобился мечник? - слегка удивлённо пробормотал Такада.

- На планёрках слушать надо, а не быстренько упрятывать паёк и бежать на стадион! - Девушка была на пороге откровенной злости - даже впечатала в лицо ладонь. Синдзи наблюдал за этой беседой и, не имея возможности сдержать кривой улыбки, получал какое-то садистское удовольствие: ему нравилось видеть, как артиллерист выводит ненавистного Икари-младшему капитана из себя. - Пилота проверять будем! На владение оружием! Понятно, Такада?! - Она отдышалась и быстренько натянула на лицо маску дружелюбия, “поправляясь”: - Такада-кун. Итак. Пожалуйста, приведи Ясуду Дзиро.

- Слушаюсь, - вновь быстро поклонился лейтенант и ушёл куда-то вглубь своих солдат, которые тоже наблюдали за перепалкой командиров.

Ясуда Дзиро оказался широким в кости, но довольно поджарым унтером с треугольной головой, словно взятой у другого человека. Увидев Синдзи, Дзиро глубоко поклонился и назвался ещё раз. Оказывается, он происходил из каких-то мелкопоместных дворян, обедневших ещё при императоре Мэйдзи, но числившихся вассалами клана Икари. Синдзи, несмотря на то, что довольно хорошо знал историю своей семьи, не помнил, чтобы род Ясуда упоминался в вассальных списках. Наверно, они были настолько бесполезны семье, что о них попросту забыли.

- Почему же вы здесь, а не в военной академии, Икари-сама? - слегка дрожащим от почтения голосом спросил Ясуда.

- Такова, видимо, судьба, - вздохнул Синдзи, устремив взгляд в небеса. Ну не говорить же постороннему человеку, да ещё в обществе солдат, про то, что ты вообще не хотел связывать свою жизнь с военным делом, но отец поставил тебе ультиматум?..

Артиллеристы, глядя на Ясуду и Икари-младшего, сначала слегка запосмеивались, но потом притихли - а вдруг действительно княжич?

Через некоторое время Мисато, лейтенант Такада и ещё какой-то солдат - видимо, дежурный - пришли со стороны складов - Синдзи даже не заметил, что они уходили. Прапорщик - они считались солдатами, дальше уже шли унтеры - нёс под мышкой два деревянных макета син-гунто, которые назывались боккэнами - такие как раз использовались для тренировок. Синдзи взял один из них и взвесил в руке. Немного не то, как чувствуется настоящий, стальной меч, но для примера сойдёт. Его партнёр взял другой боккэн.

- Сейчас отойдём, там и будем проверяться. Такада-кун, можешь продолжать упражнения.

Хироси быстро поклонился в своей обыкновенной манере, и первая артиллерийская рота вернулась к спортивной подготовке, а Мисато, Дзиро и Синдзи пошли на ровный участок полигона, неподалёку от стрельбища.

Кацураги отошла к краю “ринга” и достала блокнот - видимо, приготовилась записывать результаты и оценивать навыки Икари-младшего. Тем временем лейтенант и унтер сняли с себя настоящие мечи и, поклонившись друг другу, приступили к “поединку”.

Ясуда действительно был очень хорошим фехтовальщиком, Синдзи не мог этого не признать. Крупная фигура не мешала унтеру двигаться плавно и быстро. Однако у Синдзи было некоторое преимущество: несмотря на превосходящий рост, что было, безусловно, помехой, конечности у него тоже были длинные - а это позволяло держать противника на большем расстоянии и оставляло лейтенанту место и время для манёвра.

Деревянный гунто с тупым свистом рассекал воздух и со столь же тупым стуком ударялся о другой меч. Синдзи это немного отвлекало. Когда его учил Тодзи, они дрались на настоящих, стальных мечах, только затуплённых, и Икари-младший привык к тяжести металла, звонкому пению встречающихся лезвий и лёгкому подвыванию, с каким гунто шёл через воздух. А когда он вспомнил про Тодзи, поневоле отвлёкся ещё сильнее, и Ясуда почти достал его.

Лейтенант едва успел среагировать: то, что изображало лезвие клинка Дзиро, слегка царапнуло его по плечу сквозь рукав гимнастёрки. Синдзи воткнул боккэн в землю и, отталкиваясь от него, словно от шеста или рычага, пустил себя ногами вперёд, между ногами противника. Неудобным движением выкорчёвывая оружие из почвы, новобранец встал и, слегка покряхтывая от болезненного ощущения в пятках и лопатках, резко, одним рывком встал на ноги. Ясуда уже успел обернуться, но стоял вполоборота, и меч его был очень далеко, да и двигался в этот момент Дзиро на удивление медленно - видимо, от неожиданности, ибо никому, пускай хоть и вышестоящему в клановой системе, он поддаваться даже в учебной битве не собирался.

Синдзи завопил что-то и ударом ноги повалил унтера наземь. Тот попытался поднять клинок, но резкий удар Синдзи выбил деревянный муляж из руки Дзиро, ослабевшей от неожиданности. Ясуда был побеждён.

- Честно говоря… Не ожидала, что ты настолько силён, Синдзи-кун, - пробормотала Кацураги. Она во все глаза глядела на дерущихся, что-то быстро и неаккуратно черкая в своих записях.

- Ну, я использовал запрещённые приёмы… Я дрался не совсем честно. - Икари-младший пожал плечами. Проходу в ноги и вообще приёмам рукопашного боя в фехтовании его тоже учил Тодзи. Вспомнив об этом, он почувствовал, как в его глазу появляется слеза, но он сглотнул и нахмурился. А то ещё подумают, что он так сожалеет о поединке не по канонам.

- Ничего, ничего. В бою все средства хороши, - ухмыльнулась капитан. - Сейчас будем проверять на “грязный” бой. С ногами, руками, с чем угодно. Китаёзы не будут считаться с канонами - они их даже не знают, варвары, хы…

В этот раз Синдзи со своим визави даже церемониться не стал: просто со всей силы метнул ему в грудь боккэн, словно короткое копьё, но с этакой подкруткой: гунто, как и старинный меч тати, которому он подражал, был кривым, с лезвием на внешней стороне. Затуплённый кончик деревяшки, конечно, поранить Дзиро не мог, но тот взвыл и повалился на землю снова. Он схватился за ударенное учебным клинком место и тихо зашипел от боли.

- Я вас не поранил? - осторожно осведомился Синдзи.

- Да ничего… - Ясуда поднялся с земли, всё ещё держа руку на груди. - Честно говоря, впервые вижу такое. Будет чему научиться и у вас, Икари-сама…

- Да уж, Синдзи-кун, метание меча, да ещё и кривого - до этого ещё додуматься надо, об исполнении я вообще молчу. - Мисато одобрительно кивнула. - А теперь такая ситуация: вдруг это оказался неудачный бросок - ну, всякое бывает - и меч отскочил, не причинив противнику вреда? Или вообще пролетел стороной? Нужно иметь навыки борьбы, не так ли?

Икари-младший кивнул и попытался сойтись с Ясудой врукопашную, но не успел он к Дзиро даже прикоснуться, как почувствовал слева, под рёбрами, что-то холодное. Унтер уткнул ему в живот пистолет.

Сказать, что лейтенант до жути перепугался - значит ничего не сказать. Он совершенно не по-мужски вякнул и повалился на землю, шипя от боли в лопатках, затем медленно поднялся, не спуская глаз с дула пистолета в руках Дзиро.

- Икари-сама, простите, что напугал. Он не заряжен. - Ясуда показал отверстие в рукояти - его должен был занимать магазин. И демонстративно передёрнул затвор - из патронника ничего не выпало, значит, выстрелить он не мог.

- Из этого мы делаем выводы следующего толка. - Кацураги почесала переносицу карандашом. - Во-первых: тебе надо учиться борьбе и самообороне без оружия. Во-вторых: перестать, м-м-м… Столь бурно реагировать на оружие в руках противника. Одно неверное движение - и ты мёртв. Кроме того: надо учиться бить первым. Желательно, с дальнего расстояния.

- Так у меня ж пистолета нету. - Синдзи пожал плечами, слегка укоризненно смотря на командира. Как будто он мог бить первым: его поставили в безвыходное положение, которое разыгрывалось - шансы Икари-младшего на выживание, будь это реальная битва, стремились к нулю. - Я за него даже взноса не уплачивал…

- Не волнуйся, за пистолет уже уплачено. Получишь на испытаниях по стрельбе. А борьбе всё-таки придётся учиться. Да-да. Хоть ты и пилот танка, готовым быть надо ко всему! Вдруг он, не дай бог, сломается, и идти придётся пешком? Плюс общевойсковая физическая подготовка, которую проходят абсолютно все, владение общими видами стрелкового оружия, как-то: винтовка, пистолет и ручной пулемёт, начала тактического планирования - ну, это уже мне об этом думать… - Лицо Синдзи, видимо, выражало всё большее раздражение и разочарование с каждым перечисляемым пунктом, потому что Мисато то ли презрительно, то ли насмешливо сощурилась и усмехнулась: - А ты думал, тут курорт? Тут военный лагерь! Попахать придётся. Но, как говорится, тяжело в учении, легко в бою.

- Так, у нас сейчас по расписанию что? Проверка навыков стрельбы? - спросил Синдзи, чтобы хоть немного отвлечься от раздражающих его мыслей.

- Да. Ты прав. Ясуда, можешь идти. - Дзиро поклонился, забрал деревянные муляжи мечей и пошёл по направлению к стадиону. Икари-младший и Кацураги, в свою очередь, направились к стрельбищу.

Оно оказалось отгороженной с двух сторон частью полигона: с внутренней стороны были стрелковые позиции и пирамиды для хранения оружия, сколоченные из дерева под деревянным же навесом, обшитым металлическими листами, а дальше на разных расстояниях были расставлены всякого рода мишени.

Мисато подвела новобранца к одной из позиций и, приподняв полу своего синего кителя, сняла с пояса одну из двух кобур с подсумком, передавая её Синдзи.

- Твоё личное оружие. Оно и меч. Ну, ещё “Эбангэрион”. Думаю, достаточно, чтобы вести боевые действия?.. - Она вновь усмехнулась. - Однако учиться владеть, как уже я говорила, надо всем. И винтовкой, и ручным пулемётом. И, наверно, ракетницей тоже было бы неплохо, но на наш батальон их не распределили: посчитали, что ракетная установка на танке плюс экспериментальные зенитки - это более чем достаточно…

- Ничем, кроме пистолета, пользоваться не умею, - серьёзно проговорил Синдзи. - Но гранату кинуть могу. Кидаю же меч…

- Сейчас и посмотрим. Доставай “четырнадцатый”, мишени на дистанции от десяти до сорока метров. - Кацураги отошла чуть назад, снова доставая блокнот и карандаш.

Икари-младший повесил кобуру на ремень и достал из неё пистолет. “Четырнадцатый”, то есть “Намбу” тип-14. Ох, как же уже надоели Синдзи эти цифровые обозначения: если что-то сделано в 1938 году, то оно будет “тип-98” без дополнительных пояснений, и поди разберись: это пушка, зенитная установка, пистолет, автомат или вообще танк?

- Снаряга где? - слегка грубовато спросил лейтенант.

- В пирамиде возьми. Для дальнейшего использования потом выдадут.

Синдзи кивнул и отошёл к деревянной стойке-пирамиде, где, помимо полудесятка винтовок, нескольких пистолетов и двух связок гранат, находились ещё и патроны. Он не спеша взял две обоймы и зарядил магазин своего новенького “Намбу”. После чего подошёл к барьеру и, взяв пистолет в левую руку и потратив некоторое время на приведение в порядок дыхания, отправил в четыре мишени-манекена по паре пуль. Глухой стук голов деревянных “чучел” засвидетельствовал о попаданиях.

Он пошел вглубь стрельбища, прикрываясь рукой от солнца, клонящегося к западу - на позиции его от света закрывал навес - чтобы забрать бумажные мишени, вставляемые в специальные карманы на головах манекенов - за ними пошёл было караульный из тех, что охранял стрельбище, но Икари-младший отказался от его помощи. Когда Синдзи доставал картонки, пробитые пулями, он невольно скривился, видя изрешеченные множествами выстрелов деревянные туловища и головы - а если бы это были настоящие люди, поражённые сотнями, тысячами пуль?..

Кацураги посмотрела на картонки, одобрительно покивала, выпятив губу, и что-то зачеркала у себя в блокноте.

- Очень неплохо. Скажу даже, отлично. Разброс от семи до девяти на расстоянии в сорок метров, на десяти - чёткая девятка. У нас так даже Кадзи не стреляет, а он - лучший… - Мисато ухмыльнулась, глядя на Синдзи. Ему даже на секунду показалось, что делает она это без насмешки или озорства, а просто - по-человечески. - А кстати, почему стреляешь с левой руки? Ты вроде правша…

- Приучен, - коротко ответил лейтенант. - Меч - в правую, пистолет - в левую.

- Теперь перейдём к другим видам оружия. Бери винтовку…

…Солнце уже почти закатилось за гористый горизонт. Синдзи устало ел свой ужин. Гимнастёрка неприятно прилипала к спине от пота, волосы тоже слиплись в сосульки. Оба плеча болели от попыток стрелять из “Арисаки” и пулемётов чёрт знает каких типов - к длинноствольному оружию он не привык и, как сделала вывод Мисато, его придётся этому учить, хотя он так и не мог понять, зачем: он ведь кадровый офицер, к тому же пилот “Эбангэриона”. В любом случае, если даже танк сломается, а Синдзи принудят драться врукопашную, пистолета с мечом ему хватит хотя бы для самообороны… Но думать ему было трудно, голова требовала сна и еды.

- Что, загоняла тебя Мисато, да? - с кривой ухмылкой спросил Кадзи - тихонько, чтобы капитан не услышала.

- Ага. Начерта мне из винтовки стрелять?.. Я ж танковый пилот, офицер… Мне пистолета хватит за глаза. Ну, меча и гранат тоже. С гранатами у меня, кстати, неплохо. - Мисато, услышав этот фрагмент, кивнула.

- А как ты гунто метаешь, как копьё, мне рассказали… Действительно, некисло. - Кадзи одобрительно похлопал соседа по комнате по плечу. Тот слегка скривился - ведь плечи его ныли. - Но ловко, тебя, конечно, Ясуда уделал…

- Уделать безоружного много ума не нужно. А пистолета я испугался от неожиданности, - слегка раздражённо ответил пилот. Этот эпизод, как и то, что Мисато его соблазнила и увезла сюда в почти бессознательном состоянии, входил в библиотеку самых стыдных, по его мнению, моментов его взрослой жизни. - Ничего, привыкну, - добавил он с небольшим вздохом.

Он оглядел стол. Мисато уже привычным образом прихлёбывала из кружки пиво; Такада быстро-быстро ел поджаренное мясо с рисом и овощами; Кобаяси думал о чём-то своём; Кадзи вновь вперил взгляд в капитана; Сато с надменной миной смотрел то на Синдзи, то в тарелку, видимо, пытаясь показать то, насколько он Икари-младшего не уважает; Ямада монотонными движениями отправлял еду себе в рот; а Аида едва ел, видимо, умом находясь в мастерской, настраивая системы “Эбангэриона”…

В конце концов, когда офицеры стали расходиться, Синдзи пошёл к себе в “келью” - Кадзи тоже ушёл туда. По крайней мере, он поднимался по лестнице. Икари-младший думал, что быстро закинет оружие в сейфоподобный, обшитый железом отсек шкафчика и пойдёт принять душ, а затем - спать, покуда его снова гимном не разбудят. Но у двери своей комнаты за номером три его ждал не особо приятный сюрприз: политрук, командир батальона.

- Капитан, что вам опять от меня нужно? - уже совершенно не заботясь о том, чтобы его вопрос прозвучал вежливо, хрипло пробормотал Синдзи. Он был слишком усталым для церемоний.

- Да ничего. Похвалить хотела. - Мисато положила ему руку на плечо. Лейтенанту это было не особо приятно, но у него не было физических сил и осознанного желания сопротивляться: командир была лишь ещё одним препятствием на пути к душевой и койке. - Синдзи-кун, ты действительно очень хорош в фехтовании и стрельбе из пистолета. Да, тебе нужно учиться - а кому из нас не нужно? Да, тренировки будут трудны и изнурительны - так ведь это естественно, всякий идёт, что называется, через тернии к звёздам… Несмотря на всё, ты большой молодец. Побольше бы к нам таких подготовленных поступало… - Она говорила это с мягкой, почти человеческой улыбкой и не убирала руку с плеча пилота. Но когда Синдзи почувствовал её ладонь на своей шее, выше ворота гимнастёрки, он решил, что хватит с него этой лжи. Сначала она просто появляется на его крыльце и целует с порога, а потом он оказывается в поезде до Токио, а сейчас что? Он не знает и знать не хочет. Мало ли что она ему говорит про то, что он ей якобы “понравился”. Если Кадзи хочется, вот пускай он с ней и водит шашни, а Синдзи ни это, ни вообще что-либо, связанное с военным делом, не привлекало. Ему уже хотелось домой, в особняк под Сирунобой…

- Капитан, я бы хотел принять душ, а вы меня держите, - прямо заявил Икари-младший.

- Хорошо, иди, - сказала она, снимая руку с шеи лейтенанта. Ухмыльнулась и подмигнула. Синдзи же вздохнул с облегчением и всё-таки вошёл в комнату. Как и хотел, он положил оружие на хранение, взял гигиенические принадлежности со сменой белья и спустился в подвальный этаж, где располагались душевые и уборные - причём последние были встречены молодым офицером с почти эйфорической радостью: за весь день он ни разу не смог выделить времени для этого, без сомнения, важного дела.

Там же располагалось что-то вроде прачечной - что тоже принесло облегчение: форма уже явственно пахла потом, завтра такое надевать нельзя… Синдзи “зарядил” одну из стиральных машин униформой, а другую - бельём и хотел было поставить стираться, покуда сам моется…

- Икари-кун! Моё тоже закинь, будь ласков! - прозвучало из дверного проёма. Синдзи чуть вновь не взвизгнул - он думал, он тут один. Он прикрыл пах ладонями и раздражённо посмотрел на входящего. Это оказался его сосед по “келье”, Кадзи. Он тоже держал на руке свою форму и бельё.

- Ты ж вроде наверх пошёл? - поднял бровь пилот.

- Ну, я-то пошёл, “железки” с себя поскидавал, а сам - мыться. Думаешь, если я из провинции, так за собой не слежу? - Кадзи явно не считал, что Синдзи про него так думает: он просто по-доброму шутил. - Я ещё подзадержался, слушал, как вы с Мисато балакаете. И вновь подтверждение: ты у неё в фаворе.

- Мне от этого ни горячо, ни холодно, - сплюнул Синдзи, забирая у Рёдзи одежду и распихивая её по стиральным машинам, после чего, наконец, начал стирку и пошёл к душевой кабине. Кадзи перешёл к соседней.

- А чего мы тут одни? - зачем-то поинтересовался Синдзи сквозь шум воды.

- А остальные офицеры - они до десяти вечера в курилке сидят, в карты, там, играют, или что. Это мы двое - ранние пташки. Ну, ещё Кэнскэ, только он всё в трудах.

- Ага. Нас трое здравомыслящих людей…

- Ну, не скажи. Ямада и Кобаяси вон - тоже нормальные люди. Такада, правда, ни с кем не общается, ну, его дело. Сато - шило в заднице, сноб, каких поискать. Ну, и Мисато, конечно… - тут лейтенант замолчал, мечтательно вздохнув. Синдзи только головой потряс. Причём, несмотря на то, что горячие струи смывали с Икари-младшего весь пот и ноющую боль, менее тяжёлой его голова не становилась.

- Кадзи-кун, я, если ты не против, просто сейчас пойду спать. Заберу свои манатки и развешу их сушиться, с утреца пораньше заберу. Я очень устал. Ты это за ужином мог заметить.

- Да. Прости, Икари-кун. - Синдзи этого не видел, но Кадзи в своей обычной манере пристыженно осклабился и почесал в затылке. - А сушиться не надо. Тут и сушилки есть электрические. А форму с утра дневальный принесёт.

- Спасибо…

- …Хорошо быть офицером, - задумчиво пробормотал Кадзи, сидя на своей койке - Икари-младший сидел напротив. Синдзи всё ещё стеснялся своего не особенно развитого тела, даже слегка завидуя Кадзи - тот был довольно-таки подтянут. - Кормят хорошо, обслуживают… красота.

- Это только пока. А вот командовать людьми, нести за них ответственность… Если умрёт несколько твоих солдат или унтеров - ты будешь отвечать. Если наступление, скажем, провалится - тебе отвечать. - Синдзи произносил это через силу: он невольно представлял себя на месте Кадзи, командующего свой роте идти вперёд, лишать жизни китайских солдат… Дрожь пробежала по его телу.

- А ещё лучше, - уже саркастически, но всё ещё тяжёлым, усталым голосом продолжил пилот, - быть генералом или даже выше. Сидишь себе в ставке, потягиваешь винишко, пописываешь отчётики, увиваешься вокруг Его Величества на штабных собраниях, командуешь армией, чтобы они ещё больше людей поубивали… Вообще песня.

- Ну ты загнул… - начал было Кадзи, одобрительно выпятив губу, но спустя некоторое время раздумий решил не продолжать и, коротко пожелав своему соседу доброй ночи, лёг спать.

Стоило голове пилота коснуться подушки, как он провалился в глубокий, но не особенно приятный сон без сновидений. Даже в дрёме он чувствовал, как ноют его плечи - и сердце. Иногда в его сознании всплывали сцены, рисующие то, как он стреляет в врагов из длинноствола… Режет их мечом… Давит их глотки сапогом… А ведь это вполне может произойти в дальнейшем!.. Как же это было противно ему. Он ненавидел Кацураги, он ненавидел военное командование, ненавидел вообще всех, кто ведёт эту поганую войну. Но больше всего он ненавидел себя. Да. Он ненавидел себя за то, что согласился. Может быть, лучше было бы просто вспороть себе живот за нарушение своих убеждений - в сущности, нарушение собственной чести, достойное сэппуку… Из Кадзи получился бы даже очень неплохой кайсяку… Или даже из Ясуды, он прекрасный мечник, отрежет как надо… Но нет. Это было бы нарушение завета умирающей матери. Она наказала ему и отцу жить так, как велит сердце. Жить. Не умирать…

Глава 3

…Уже больше недели прошло с тех пор, как юный князь Икари оказался втянутым в программу “Эбангэрион”. В первую неделю его жизнь в лагере была наполненной событиями: до полудня он учился пилотировать танк, а после - его тренировали по общевойсковым правилам.

Навыкам борьбы и рукопашного боя его приставили обучать некоего Кудзё Дзётаро - солдата из артиллерийской роты под командованием Кобаяси. При первой встрече Синдзи поневоле оторопел: широкоплечий, мускулистый Кудзё возвышался над ним на столько же, на сколько сам Икари-младший был выше среднего японца, а то и больше. Значит, для обычного гражданина Дзётаро был настоящим великаном, перед какими благоговейно ходят на цыпочках, боясь разозлить.

- И этого мне предстоит тренировать? - совершенно не подходящим такому дылде бархатистым, мягким голосом спросил артиллерист. - Я ж его сломаю и не замечу.

- Ну, не убивать же ты его собрался, так? - поддразнивающим голосом ответила Мисато, приведшая его и Синдзи на тот же “ринг”, где пилота проверяли на владение холодным оружием. - Просто будешь учить его приёмам. Ясно?

- Ясно, - слегка понурился Кудзё. Кацураги ушла, оставляя дальнейшие события на откуп Дзётаро.

Мимо проходил другой артиллерист - тоже высокий и широкоплечий, но светловолосый, с повязкой на голове - хатимаки и особым поясом - сэннинбари, такие делали женщины на удачу своим мужчинам, отправляющимся на фронт. Он кинул взгляд на двоих и, гортанно хохотнув, спросил:

- Почто ввязался-то в это дело, а, Дзётаро? - Он тянул гласные и умягчал согласные, так что имя того, к кому он обращался, прозвучало как “Дьжьйотарро”. - Думал, кабачков дадут, хо-хо? - Своё “хо-хо” он произносил, отчётливо выводя звук “х”, словно он не смеялся, а по книжке читал.

- Да иди ты уже… Надоел со своими кабачками, идиот.

Блондин пожал плечами и ушёл, что-то рассуждая себе под нос насчёт “Дьжьйотарро”, кабачков и ставок в карточных играх.

…Кудзё действительно оказался чертовски силён и умел в вопросах борьбы врукопашную: несмотря на то, что артиллерист во время спаррингов старался быть как можно более аккуратным, чтобы, по собственным словам, не “сломать” тоненького по сравнению с ним княжича, Синдзи выдыхался в первые же двадцать секунд и, каких бы усилий он ни прилагал, никакого качественного перевеса над Дзётаро он не мог приобрести даже через неделю ежедневных занятий по три часа.

- Ты такой до чёрта сильный… - пробормотал Икари-младший, после очередной схватки отдыхая на скамейке и пыхтя. Рядом с ним мягко сопел его тренер.

- Так я ж в орудийном расчёте заряжающим работаю, - своим бархатистым голосом отвечал Кудзё. - А по факту меня просто пушку заставляют на себе тащить, когда позицию меняем…

- Ого… Ясно, - кивнул лейтенант. - А чего тебя этот… белобрысый задирает?

- А он тоже заряжающий, тоже пушку возит. Только из другого расчёта. Ненавижу его, идиота… Едрючие пироги. - На этих словах он прикрыл глаза и взялся рукой за козырёк своей кепи.

- Интересное присловье… Можно позаимствовать? - Синдзи поневоле усмехнулся. “Мать честная” или “Боже правый” - более-менее общепринятые восклицания такого рода, но “едрючие пироги”?...

- Да заимствуйте, я что, изобрёл его, что ли? - пожал плечами заряжающий. - Ну вот. А за что я этого идиота ненавижу? Ну вот. Нас когда привезли и есть посадили, он мне кабачок дал. Может, из дому привёз, не знаю. Я возьми и откуси. А потом у меня внутри всё ка-ак загорится!... Думал, помру. Еле откачали меня. Местные доктора сказали, аллергическая реакция. С кабачками, говорят - один на миллион. А этот, идиот проклятый, всё норовит мне про кабачки что-нибудь сказать и уверяет всех, что я их страсть как обожаю.

- Да уж… Человек с гнильцой этот… как его?

- Не знаю. И знать не хочу. У него своё начальство, пускай оно с ним разбирается. А ещё… Он азартный, а мне с играми не везёт. В нашей роте как-то собрались в картишки перекинуться, а мне ставить нечего - ещё до того проигрался. Ну, думаю, меня в деревне родители по головке за такое точно не погладят, а уходить стыдно. Отыгрываться - а что ставить-то, коли нету ничего? А проигрался-то я как раз ему, белобрысому! Он мне и говорит… - Кудзё попытался передразнить его насмешливый, словно бы мяукающий голос: - “Что, играть не на что, а, Дзётаро? Хо-хо! Может, себя поставишь, или мамашу свою? Говорят, в древности даже жён ставили на кон!..” Как я ему морду его наглую в кровь не размазал, сам не помню. Но был готов. А с тех пор у него две любимые шуточки - про кабачки и про то, что я якобы поставил мать.

Икари-младший только вздохнул сочувственно. Ничем помочь солдату он не мог. Даже проигранные деньги он ему не мог возместить - для этого надо было писать отцу, ведь собственного счёта в банке, чековой книжки или наличных у Синдзи не было, все деньги принадлежали клану, то есть его главе - Гэндо. А какому-то случайному солдату, простому деревенскому парню, который семье Икари совершенно незнаком, даже небезвозмездных денег тот передавать не будет. “Промотал - его проблемы, сам виноват”, - ответит отец и будет прав. А уж от травли со стороны сослуживцев Синдзи уж точно артиллериста никак не избавит…

…После тренировок по рукопашному бою Синдзи, выдохшийся, с надоедливой, ноющей болью в руках и ногах, пёрся на стрельбище. Там его встречал Кадзи - он, как лучший стрелок батальона, должен был учить Синдзи пользоваться длинноствольным оружием - винтовками и пулемётами. Кацураги не солгала, говоря о нём как о лучшем стрелке - со всем, что касалось выпускания свинца из узкой металлической трубки, он был великолепен. Если в стрельбе из пистолета Икари-младший превосходил Рёдзи, то, как уже показали “экзамены”, проведённые капитаном, обращению с длинностволом княжича надо учить - к чему Кадзи и прилагал усилия. На удивление, Синдзи было приятно учиться то держать в руках деревянную ложу “Арисаки”, то сжимать в потеющих кулаках рифлёные рукояти пулемёта типа за чёрт знает каким номером - и чувствовать, как эти орудия убийства бьются в его руках и теплеют, словно живые, посылая вперёд дождь смертоносных снарядов. Правда, потом, когда он уходил со стрельбища на ужин, его передёргивало: во время обучения он словно забывал, что то, что он держит в руках - не просто спортивные снаряды, а реальное боевое оружие, а, уйдя от стрелковой позиции, он не мог в воображении не подставлять вместо деревянных манекенов, изрешеченных десятками тысяч пуль, настоящих людей. Иногда он вставал посреди дороги и сгибался пополам, не в силах сдержать слёз: и за тех воображаемых людей, которых он “убил”, и за тех, кого уже убили и сейчас убивают на фронте, и за тех, кого убьют и в будущем - быть может, они погибнут от его рук, а может, и сам Синдзи будет в их рядах?.. Были это и слёзы ненависти: неужели это он превращается в машину для исполнения зверских приказов, недостойную называться человеком? Неужели ему начинает быть безразлична святость человеческой жизни? Или же он просто сосредоточивается на достижении всё лучшего и лучшего результата? А для чего ему этот результат? Для того, чтобы убивать? Или же это чисто спортивный интерес?..

Версию о “спортивном интересе” Синдзи тут же отметал, потому что считал, что, принимая эту версию, он врёт собственной совести. Да: как это ни печально, он становится воякой-убийцей, думалось ему. По ночам, несмотря на усталость, он подолгу не мог заснуть, то размышляя над этим вопросом, то просто неустанно коря себя за этот “спортивный интерес” к точной стрельбе, то мысленно отправляя богам или покойным матери и брату свой вопрос - быть может, они услышат и, обладая уже небесной, недоступной человеку мудростью, ответят?.. Кстати, о брате. Из винтовки он стрелял так же хорошо, как из пистолета, но не очень любил это дело.

- Понимаешь, Син-тян, битва на мечах - это беседа, - сказал ему однажды Тодзи. Они практиковались в фехтовании на заднем дворе имения и в этот момент отдыхали - скоро братьев должны были позвать на ужин. - Ты читаешь в движениях противника его душу. Всякая схватка - это реплика и ответ. Не знаю, как это ещё объяснить… В общем, в этом танце, пускай и смертоносном, есть какой-то смысл, помимо собственно красоты движений и желания убить или ранить противника. А подстрелишь ты его из пистолета - и что? Просто всадишь в него кусок свинца - и глупой смертью человек помрёт. Никакого смысла. Ещё хуже - очередь из винтовки или пулемёта. Ещё бессмысленнее. Хуже может быть только на мине подорваться: в такой смерти нет не то что намёка на смысл - вообще человек перестаёт существовать, его на части разносит и всё. Говорят, и душу тоже разрывает на части… Никому такой смерти не пожелаю.

Эти слова Синдзи запомнил, и мнение это разделял: сражение на мечах - это искусство, а выстрел или подрыв - просто убийство ради убийства. И искусство даже не в умерщвлении врага остро отточенной полоской стали, а в умении прочитать врага и, как говорил Тодзи, “пообщаться” с ним через металлический лязг… Он не знал, что этот разговор, эти шуточные, учебные поединки - они будут одними из последних: брат скоро отпразднует своё семнадцатилетие, а потом, через месяц - отправится добровольцем в Квантунскую армию и не вернётся оттуда уже никогда…

Но это всё происходило во второй половине дня, после обеда. А до полудня…

…На второй же день после его прибытия Синдзи вновь, когда окончился завтрак, взяли под белы рученьки Акаги и Аида и повлекли через полигон к лабораторному комплексу. Но на этот раз не в помещение, где он заучивал местоположение приборов. А в довольно обширный и просторный, но всё равно тёмный зал. Там было расположено несколько крупных механизмов, пока непонятных княжичу. Пахло бензином, металлом - в общем, автомастерской.

- Надевай. Раздевалки вон там. - Кэнскэ сунул в руки пилоту тяжёлый комок чего-то наполовину кожаного, наполовину металлического и показал в дальний угол зала. Синдзи лишь плечами пожал и пошёл менять одеяние.

“Новое платье короля” оказалось обтягивающим костюмом из чёрной кожи. По основным линиям тела - осям рук, ног, позвоночника, плечевого и тазового поясов - шли металлические стержни. В местах же суставов или иных сгибов находились круглые бляхи вроде подшипников.

Синдзи сразу же почувствовал себя в этом очень неуютно, как если бы его одели во что-то неприличное. Да и к давлению обтягивающего кожаного комбинезона он долго не мог привыкнуть - после относительно свободной военной формы ему казалось, что это одеяние его душит.

- Теперь залезайте, - показала Рицко на один из крупных механизмов. Сначала он напоминал Синдзи какой-то гротескно большой двигатель на постаменте, но, всматриваясь, он заметил что-то вроде рессорного механизма, кресла с ремнями и структурой вроде ног паука вокруг него, приборную панель… Это, видимо, тренажёр. Подле него стоял Аида и, верней всего, заканчивал осмотр механизмов.

- Будем тренировать, опять-таки, гусеничный режим движения, - продолжила Рицко. - Для начала необходимо запомнить, каким образом надо садиться и каким образом вылезать.

Процесс был довольно сложным: мало того что в этом комбинезоне с веригами двигаться было проблематично, так ещё и последовательность действий была - мама не горюй: сначала в кресло надо было сесть, затем паучьи ножки защёлкнуть на комбинезон в точном соответствии с расположением направляющих на нём, затем пристегнуться и затянуть ремни по себе, чтобы держало туго, придвинуть кресло к панели приборов с помощью специального колеса, включить приборы и установить рычаг, расположенный на одной из “паучьих ножек” и похожий на переводчик на пистолете-пулемёте, в режим автоматики. Выбираться же было несколько проще - всего-то отодвинуть кресло и отцепиться от него. Повторив процесс посадки-высадки всего раза три, Синдзи уже вспотел. Тело, выделяющее пот, под комбинезоном, не пропускающим сквозь себя почти ничего, начинало неприятно гореть.

- Отлично. Посадка-высадка заучена. - Рицко что-то пометила у себя, а Кэнскэ отошёл уже к другому тренажёру - осматривать его механизмы. Видимо, лейтенант отвечал и за их работоспособность тоже. - Будьте добры, сядьте внутрь ещё раз. Обратите внимание на ваше окружение. Тренажёр довольно точно копирует интерьер кабины механика-водителя, или пилота, шагающего танка “Эбангэрион”.

Икари-младший, кряхтя, сел внутрь в четвёртый раз и, несмотря на усталость и раздражение, огляделся. Перед ним была уже знакомая по вчерашней зубрёжке приборная панель: счётчики снарядов, топлива, заряда электромагнитной системы - всё ещё непонятно, какой, спидометр… А к продолжениям металлических направляющих, связанных с предплечьями, были прикреплены странные конструкции. Вроде варежек, но также с рукоятками. К рукояткам также были приделаны скобы - вроде гашеток. Рычаг-”переводчик” оказался в таком положении, что нажимать на него можно - и, видимо, нужно - было ребром правой ладони.

- В рукавицы пальцы вдевать не надо. В автоматическом режиме ваши движения в реальном времени не считываются. Есть ещё режим полуавтоматики и ручного управления, но о них вам сейчас нет никакой нужды беспокоиться. Итак. Для начала - движение. Штурвала, как сами видите, нет, но он и не понадобится. Управление движением производится при помощи стремян. Посмотрите, ваши ноги должны быть в них, Икари-сан.

Синдзи посмотрел вниз. Его сапоги были действительно зажаты во что-то, похожее на стремена. Ниже собственно “стремян” на каждой из ног располагались какие-то механизмы, какие - пилот видеть не мог.

- Итак. Левая нога отвечает за левую гусеницу, правая - за правую. Думаю, это понятно. Чтобы гусеница ехала вперёд, двиньте ногой вперёд. Чтобы она ехала назад - соответственно, ногой назад. - Рицко кашлянула и, сбившись со своего официально-преподавательского тона, немного заискивающим образом спросила: - Ничего, что я объясняю это? Вроде бы вещи самоочевидные…

- Да нет, - пожал плечами Синдзи. - Мало ли. Что вам очевидно, то другим - лес тёмный. Так что лучше объяснить, я полагаю. Но вам виднее.

- Отлично. Итак, продолжим. - Акаги кивнула. - Таким образом: газ - обе ноги вперёд. Задний ход - обе ноги назад. Торможение - ноги вверх. Поворот - ногу той стороны, куда поворачиваете, назад, другую - вперёд. Ясно?

- Ясно, - несколько нерешительно ответил Синдзи. “Газ - обе вперёд. Назад - обе назад. Тормоз - обе вверх. Налево - левой назад, правой вперёд. Направо - левой вперёд, правой назад”, - думал он про себя, чтобы ничего не перепутать.

- Отлично. Начнём с простых манёвров. Система управления, к сожалению, интуитивно непонятна, но что поделаешь - издержки. - Учёная пожала плечами и вздохнула, словно сочувствуя лейтенанту, потом подошла к тренажёру ближе и немного покопалась в каких-то его внутренностях. Загорелся экран, состоящий из множества лампочек - тот висел перед тренажёром и изображал то, что видно из иллюминаторов кабины танка. Огни лампочек сложились в схематичную, угловатую картинку местности: кислотно-голубое небо и зелёная земля, расчерченная ровными прямыми линиями, обозначающими неровности. - Итак. Начинаем практику.

…За первое занятие Синдзи довольно быстро освоил простые манёвры. Второе же было посвящено объезду препятствий и манёврам с использованием заднего хода. С некоторым трудом Синдзи овладел и этим. А с третьего занятия начались сложности.

Восьмого июля Синдзи уже привычным образом влез сначала в комбинезон, затем в чрево тренажёра, словно мантру, повторяя про себя последовательность действий и выполняя соответствующие движения: “Затянуть ремни… примкнуть тазовые датчики и бедренные направляющие… Коленные и икроножные… Вдеть в стремена… Плечевые и локтевые… Десять поворотов колеса… Рычаг - на “авто”...” Те бляхи, показавшиеся ему подшипниками, как объяснил Кэнскэ, были лазерными датчиками-угломерами, но для чего они предназначались - Синдзи пока никто не объяснял: и Аида, и Акаги в один голос говорили, что пилоту надо сосредоточиться на изучении гусеничного режима работы, а он в себя работу с датчиками не включает. Икари-младший лишь плечами пожимал и продолжал тренировки.

К тренажёру подошли Рицко и Кэнскэ, как и на предыдущих двух сеансах. В этот раз Кэнскэ запустил что-то ещё, и на экране узор из лампочек сложился не только в небо и землю, неровную угловатым образом, но и во что-то, похожее на танк - оно виднелось вдалеке, в реальности расстояние составило бы метров сто. И тут этот танк повернул башню. Раздался негромкий хлопок - словно на стол упала книга. Затем - гулкий, низкий свист длиной в четверть секунды - и экран потемнел, а “кабину” резко кинуло назад.

- Снаряд танкового орудия пробил лобовую броню и взорвался. Икари-сан, машина повреждена, а вы сами, видимо, мертвы или тяжело ранены. - Рицко проговаривала это спокойным, обыкновенным своим менторским тоном. Синдзи же тяжело дышал - он не знал, что делать, когда в него выстрелил изображённый на экране танк, сильная встряска ввергла его в шок - но он понимал, что выстрел ненастоящий.

- Этого бы не произошло, если бы вы предприняли следующее. В первую очередь необходимо было активировать электромагнитную систему защиты от снарядов. Это делается нажатием жёлтой кнопки, вделанной в навершие правой рукояти. Она накрыта крышкой, случайно не отключить и не включить. Попробуйте.

Экран всё ещё был чёрным. Синдзи тряхнул головой и, откинув большим пальцем крышку на правой рукоятке, нажал им на появившуюся жёлтую кнопку. Циферблат, который он заучил как указатель заряда, подсветился.

- Эта система является высокотехнологичной альтернативой толстой броне обычных танков, которую на тип-98 навесить просто не получится - иначе он с места не сдвинется, - продолжала Рицко. - Электромагнитное поле задерживает снаряды в металлической облатке и останавливает распространение взрывной волны на некотором расстоянии от танка. Предварительные испытания показали, что эта система способна выдержать попадание фугасного или бронебойного снаряда калибром 85 миллиметров. Вы будете находиться в кабине, защищённой так называемой “клеткой Фарадея” и таким образом электромагнитное поле не будет оказывать на вас вредоносного воздействия.

Синдзи, всё ещё не отошедший от шока полностью, ухмыльнулся. Да с таким щитом он будет несокрушим! Во всяком случае, враг, попытавшись нанести по нему удар, поймёт через несколько неудачных разов, что воевать с ним бесполезно, и сражение кончится малой кровью или вообще без оной… Если это так, то он будет даже рад служить в армии и с радостью пойдёт на передовую, с остальным батальоном и другими частями! Ему совершенно не пригодится ни умение стрелять из длинноствольного стрелкового оружия, ни даже рукопашный бой. Если он будет буквально демоном на поле боя, просто окружённым тёмной аурой страха, то почему бы и нет? Икари-младший был против войны, но коль уж его силой заставляют в ней участвовать, то если он может преуменьшить зло, творимое ею, то почему бы и нет?!

- Однако ж. - Учёная заметила огонёк в глазах Синдзи и, видимо спешила вернуть его в суровую реальность. - С каждым попаданием поле ослабевает - конструкция танка такова, что двигатель, вырабатывая электроэнергию, передаёт её на все системы танка: вычислительный блок, гидронасосы, участвующие в движении и буферный аккумулятор, который питает уже электромагниты, создающие упомянутое силовое поле. На поддержание поля требуется некоторая мощность. Однако с каждым остановленным снарядом эта мощность будет падать - так как на задержку тратится дополнительная энергия, пропорциональная массе и разрушающей силе снаряда, и аккумулятор разряжается. То есть, пулю система отобьёт почти без помех, граната повлечёт незначительное ослабление, попадание танкового снаряда уменьшит силу поля при наихудшем из возможных раскладов примерно на треть, а уж если на “Эбангэрион” свалится авиабомба, то, скорее всего, ему конец.

Икари-младший поневоле поёжился, представляя эту сцену. А Рицко всё говорила и говорила:

- Примерно поле может выдержать две тысячи взрывов гранат и в среднем от пяти до десяти попаданий из танковой или буксируемой артиллерии. Также, к сожалению, танк всё ещё чувствителен к ударной волне: поле действует как “второе тело”, подверженное толкающим воздействиям. Таким образом, при попадании танкового снаряда машину качнёт. Поэтому “Эбангэрион” подвержен и минным атакам, как и другие танки: поле отразит её взрыв, и броня пробита не будет, но по дну всё-таки ударит, и танк может перевернуться… - Она сделала паузу, чтобы перевести дыхание. - Теперь к делу. Так как электромагнитный щит с каждым попаданием ослабевает на некоторую величину, необходимо придерживать его до последнего, стараясь сохранить его до самого конца сражения. Для этого в гусеничном режиме, или режиме полной автоматики, равно как и в полуавтоматическом режиме, предусмотрена возможность уклонения. Для уклонения необходимо указать направление при помощи рычажка, вделанного в навершие левой рукояти. - Синдзи вновь откинул крышку - теперь на левой рукоятке - и нащупал большим пальцем небольшой рычажок. - Сенсоры, расположенные в голове и на торсе “Эбангэриона”, распознают снаряды, движущиеся вокруг танка - к сожалению не все, а только пять ближайших - и на основании этого вычислительный блок корректирует уклонение в указанную вами сторону, чтобы на поле танка было оказано возможно наименьшее воздействие.

Кэнскэ снова покопался в тренажёре, и экран вновь отобразил небо, холмистую землю и танк вдалеке. Вновь серая туша вражеского танка повернула башню и вновь он выстрелил. Но Синдзи, инстинктивно дёргаясь всем телом вправо, прочь от траектории снаряда, двинул рычажок туда же. Весь тренажёр резко накренился, изображая, видимо, положение кабины при уклонении. Снаряд просвистел мимо - слева и сверху.

- Отлично. Это занятие посвятим как раз уклонению. - Акаги улыбнулась и сняла очки. Аида показал Синдзи большой палец. - Вы быстро всё схватываете, Икари-сан. Аянами мне и Фуюцки-сэнсэю пришлось учить больше полугода, а с вами, похоже, прогноз в два месяца может оказаться даже переоценкой… Вот всегда думается, что все эти детки знатных семей ничего не умеют, учиться не хотят, им сразу медали с подвигами подавай… Приятно увидеть, что это мнение несправедливо обобщённо - да ещё и вживую.

Синдзи только слабо улыбнулся в ответ на похвалу - от резкого движения тренажёра его голова кружилась.

- Ничего-ничего, привыкнешь! - в попытке ободрить сослуживца хлопнул того по плечу Кэнскэ. - Я, конечно, танк не пилотировал ни разу, но тренажёры строил сам и тестировал тоже сам. Они точно отражают кабину пилота, и… Да. Может даже стошнить. Но такова уж природа этого танка, таким уж его сделали. Быстрые движения в ответ на твои собственные. Может начать укачивать, но перегрузок, как у лётчиков, точно не будет. Максимум - поболтает, если манёвр сложный. Всё будет хорошо, у тебя получится, Икари-кун…

Всё третье занятие княжич, несмотря на свою справедливо отмеченную Акаги, а до неё - многими другими людьми способность схватывать знания и умения на лету, пытался совладать с техниками уклонения. Он инстинктивно дёргался телом прочь от снарядов, его подкорка никак не могла взять в толк, что надо дёргать именно пальцем за рычажок. А во время манёвра, когда тренажёр кренился, Синдзи вообще терял ориентацию в пространстве, особенно когда по сюжету упражнения он попадал в перекрёстный огонь двух или трёх танков. Они стреляли вразрядку, видимо, стремясь с как можно большей вероятностью попасть в иллюзорный “Эбангэрион”, и танк принимал совершенно неочевидные решения по уклонению, видимо, для человеческого тела невозможные. Рицко с горделивой ухмылкой смотрела на выкрутасы тренажёра: как она позже объяснила, программа для распознавания снарядов и уклонения от них была её рук делом и одним из наиболее ценных вкладов в первичную разработку танка, когда за его создание ещё отвечал Фуюцки. Кто это был и почему его вдруг уволили, Синдзи не интересовало, да и сама учёная не рассказывала.

Так как машины противника могли находиться и сзади - в упражнениях это было частой ситуацией, а в реальности это тем более происходило сплошь и рядом, Акаги рассказала Синдзи о ещё одной конструктивной особенности. На глаза можно было опустить специальный шлем, содержащий два экрана, словно очки. На эти экраны передавалась картинка с глаз “Эбангэриона” (а в случае с тренажёром - то самое небо, угловатая земля и танки врага), а также некоторая другая информация - например, в квадратики заключались снаряды, распознанные механизмом уклонения. Но самое главное - голову можно было поворачивать, и голова танка тоже поворачивалась - значит, можно было получить большой угол обзора без особых затрат времени на пируэты.

Это одновременно и усложнило, и упростило работу с уклонениями: с одной стороны, не надо было бояться непредвиденного прилёта снаряда из-за спины и страдать из-за неправильно рассчитанного пируэта, а с другой - уклонение всё-таки происходит путём движения всем телом танка, а значит, пилот должен как-то скоординироваться, лёжа на боку, пока он глазами своей машины смотрит в небеса.

От всего этого диссонанса, да ещё от раздражения от первоначальных неудач и горящей под костюмом кожи Синдзи пару раз тошнило, но к обеду, когда занятие кончилось, он подумал, что уклонения освоил вполне хорошо. Как и базовые движения на танке. Да и всё остальное он освоит. Раз уж он защищён незримым щитом, пускай и хрупким и нуждающимся в крайне бережном отношении, как он и думал раньше, он станет лишь психическим оружием, а целью его будет - напугать противника. Выигрывать сражения бескровно - это хотя и хуже, чем вовсе не проводить сражений, но уж точно лучше, чем лишать жизней множество людей - как “врагов”, так и своих солдат… А если он поставил своей целью чему-то научиться - он научится быстро. Иначе бы он не владел мечом так же, как им владели, поговаривают, великие самураи древности (Синдзи, конечно, подозревал, что ему льстили, когда говорили такое, но Кацураги и Ясуда отметили, что его фехтовальные навыки очень хороши, а этим двоим, несмотря на весь спектр обстоятельств, связанных с ними и в особенности - именно с Мисато, врать ему нет никакой нужды) и не знал, помимо родного, ещё пять языков.

Однако ж в этот день ему было худо. Дзётаро даже предложил отменить сегодняшнее занятие по борьбе, но капитан (“А кстати… Почему она следит за всем лично? Адъютантов у неё, что ли, нет? Полагаются же!..” - подумал в тот момент Синдзи) своим вежливо-сочувственным тоном выразила сожаление, что Икари-младшему такой ценой даётся обучение его специальности, но дала понять, что никаких занятий по общевойсковой подготовке она прогуливать никому не даст.

- Я понимаю, что ты устал, Синдзи-кун, - улыбаясь, добавила Кацураги, уже привычным образом кладя ладонь на предплечье пилота - а тот столь же привычным образом отдёргивал свои руки и складывал их за своей спиной. - Устают все. Я от своих слов не отказываюсь, так что… - Она подмигнула своему подчинённому и пошла к штабу. Кудзё вопросительно посмотрел на лейтенанта, но тот только головой помотал. Не хотелось ему делиться с другими своими проблемами, вызванными, к тому же, не в меру манипулятивной и противной ему командиршей. И её “расположением” для снятия своей усталости он пользоваться точно не собирается.

Следующее занятие - уклонение на ходу. Вот где точно из Синдзи выжимали завтрак. От нагрузки он даже сознание один раз потерял - пришлось относить его в лагерный лазарет, располагавшийся в том же самом лабораторном комплексе - техническая рота выполняла функции также и полевого госпиталя, ибо обучали их починке как машин, так и человека.

- “Эбангэрион” ведь подобен человеку! А чинить его - задача не из лёгких. Его чинили - и тебя починим! - шутил Кэнскэ, стоя у койки, на которой лежал пилот. - Кстати, и чинить особо нечего. У тебя просто язык запал от неудачного манёвра - вот тебе и гипоксия. Ничего, полчасика отсидишься - и опять за работу.

- Нет. - Синдзи резко встал. Голова немного закружилась снова, в глазах поплыли цветные круги - но у кого такое не бывает, когда резко встанешь после, к примеру, сна? - Я в порядке. Работать буду дальше. Не хочу тратить времени зря.

Сказал так и задумался. А это в нём что такое говорит? Тоже “спортивный интерес”? Или же его всё-таки мало-помалу превращают в послушного солдата, который только и рад резать врагов? Но он отмёл эту мысль - он уже приноровился к идее своего танка как “демона страха”, цель которого - напугать и деморализовать противника, чтобы битва кончилась малой кровью или вообще без оной…

…На следующее занятие Синдзи пришёл уже в менее меланхолическом настроении. Впервые за долгое время его бледное лицо озаряла ухмылка человека, уверенного в своих силах. Утро выдалось на редкость удачным: даже Сато отчего-то не пытался отпускать каких-то нагловатых колкостей (а упоминались ли они вообще, спросите вы, и это будет закономерный вопрос, но об этом - позднее), а Мисато не выказывала никаких своих “намерений”. Он вышел из штабного здания после завтрака, лихо развернул кепи козырьком назад, пешком пересёк полигон, не дожидаясь Кэнскэ - Акаги уже не сопровождала их к лабораторному комплексу - и, довольный дополнительной прогулкой, быстренько влез в комбинезон и прыгнул в тренажёр. Он, как и положено, пристегнулся, “впрягся” - так он называл процесс соединения направляющих на костюме с направляющими в кабине, надел шлем - и стал ожидать дальнейших инструкций.

- О, Икари-сан, уже здесь? - одобрительно и с добродушной насмешкой классной дамы осведомилась вошедшая в тренажёрный зал Рицко. - Сегодняшнее занятие посвятим… стрельбам. Ведь не затем же танк построили, чтобы просто ездить и тратить топливо? Правильно, он вооружён 70-миллиметровой автопушкой и установкой для запуска ракет типа “92-средние”. Пока, как и все манёвры до этого, стрельбы будут виртуальные. Правая гашетка - пушка, левая - ракетница. Наведение - руками по прицелу с помощью шлема. Сейчас запущу программу…

Не успела она договорить, как из тренажёра раздались завывающие звуки. Синдзи “сбросил сбрую” и, уронив как голову в ладони, так и, как, наверное, подумали бы посторонние, всяческое достоинство, зарыдал. Это его накрыло окончательно. Он уже даже не мог выносить мысли о том, чтобы взять и выстрелить по кому-либо или чему-либо. Ведь не заставят же его стрелять по опустевшим бункерам или учебным целям на передовой - а обязательно по окопам, дотам и прочим целям, с задачей уничтожить как можно больше “живой силы” противника… А для него нет “живой силы противника”. Для него есть люди - такие же, как он… К тому же, это люди, вышедшие защищать свой дом от захватчиков, к коим он, к величайшему позору - а не чести, как визжат из каждого утюга пропагандисты - принадлежит и сам… Может, даже заставят бить по жилым местам - ради забавы или “деморализации неприятеля” - то есть, чтобы убить потенциальных ополченцев и партизан, заодно с теми, кто просто не может убежать…

- Что такое?.. - услышал Синдзи сквозь собственные всхлипы. На его плечо легла чья-то рука. Он обернулся - над ним стояла Акаги и с грустной, сочувственной полуулыбкой поглаживала его по спине. - Икари… Икари-кун. Я понимаю. Ты ещё молод. Ты очень остро всё воспринимаешь. Я попытаюсь угадать: тебе очень не хочется убивать, ты решил, что раз у танка есть системы защиты, ты будешь этаким “ангелом смерти”, который просто витает - или ездит - по полю боя, распугивая противника. А сейчас твой стереотип разрушен.

- Вы правы, Акаги-сан, - всхлипнул Синдзи, стыдясь своих слёз и того, что его “раскрыли”, но чувствуя необходимость говорить дальше. - Вот такой я. “Нетипичный”. А ещё меня учат стрелять из длинноствола… Я сначала проявляю интерес - пока считаю, что спортивный… А потом чувствую, что предаю себя - ведь сначала деревяшки-мишени или картинки на экране, а потом - живые люди… Я здесь только шестой день… Никак не могу увязать всё, что внутри меня…

- Знаешь… Рассматривай это пока, действительно, как спорт. Как игру, если угодно.

- Я не ребёнок! - вскипел Икари-младший. - И читал я одну книжку - там был совсем пацанёнок, ему тоже говорили - “игра”, а в результате целый народ вымер. То же самое!!

Акаги показалась княжичу не только умной, но и мудрой женщиной, раз уж она довольно точно распознала то, что сейчас творится в его душе. Но перечить ей бессмысленно. И зачем он начал ей “изливаться”? Ещё, поди, доложит, ему за “не те мысли” прилетит от Кацураги, его высмеют товарищи…

- Я не буду пытаться заставить тебя перекроить свою душу. И разговор я сохраню в тайне - всё-таки, я не только разработчик оружия, но и штатный психолог лагеря, а о твоём состоянии капитан и так в курсе, ничего нового я ей не скажу всё равно. Но скажи себе: “я должен, я обязан”. Ты, в конце концов, в армии. На долге и исполнительности тут держится всё. Кроме того, в школе ты, к примеру, учишь, как брать производную, но ведь не будет же в этих производных заключаться вся твоя дальнейшая жизнь? Так и здесь: тебя учат, чтобы ты приобрёл навык, который - кто знает? - на передовой и не понадобится даже. Из длинноствола стрелять точно не будешь, а насчёт танка - может, твоя идея станет реальной… Кто знает?

- В армии нет ничего ненужного. Учат стрелять - значит стрелять будешь.

- Не совсем. Я уже сказала: из длинноствола тебя учат стрелять, вернее всего, на всякий случай, потому что ты будешь внутри бронированного ящика, окружённого электромагнитным барьером, винтовка тебе не понадобится. Так и здесь. Просто учись. Как учился брать производные. Пока же ты никого не убиваешь.

- Так то “пока”... - Синдзи вздохнул, потом “впрягся” снова, но на лице его всё ещё была написаны печаль и разочарование - в себе и в окружающем мире, который разрушился от малейшего чиха, хотя он затратил столько времени и сил, чтобы выстроить его так, как он думал… Ну, он здесь действительно новичок. Ему всего девятнадцать, и в душе он всё ещё подросток, которому свойственно искажать мир в свою пользу… - Ладно. Я и так кучу времени потерял со своими излияниями… Акаги-сан, давайте начнём.

Рицко кивнула и запустила программу. Снова иллюзорный “Эбангэрион” появился на угловатой зелёной земле под кислотно-синим небом, обстреливаемый серыми подобиями вражеских танков. Она смотрела на Синдзи, управляющего тренажёром, шипящим ругательства под нос и отправляющим очередь за очередью и ракету за ракетой в цели, с каким-то чуть ли не материнским сочувствием. Всё-таки он действительно пока ещё ребёнок, пускай и великовозрастный… Чего от него ждать всего лишь на шестой день в “Кокути”? Обучение должно занять примерно четыре месяца - за это время княжич и должен проделать необходимый путь от подростка до мужчины - или, по меньшей мере, сделать большой скачок в эту сторону. Всё же он действительно учится быстро. А стрельба из длинноствольного оружия всё-таки идёт ему на пользу - вон как лихо работает: полсекунды на прицел и выстрел. У Аянами уходило полторы-две…

…На приёмах пищи Синдзи вёл себя очень тихо - почти не вступал в разговоры и, погружённый в свои мысли, ел то, что давали, даже почти не чувствуя вкуса. Ну, и, как и в прошлые разы, Кадзи мечтательно пялился на Кацураги, забыв о еде; Аиды ещё не было; Такада уже ушёл; Ямада ел монотонно, но со вкусом; Кобаяси о чём-то думал; а Сато, чуть ли ноги на стол не задирая и в потолок не плюя, отпускал иронические комментарии в сторону любого из офицеров - в основном это, конечно, был Икари-младший. Сегодня за обедом, к примеру, он посмотрел на пилота - тот ел медленнее обычного, сказывался утренний срыв - и, нагловато ухмыляясь и подкручивая свой тараканий усишко, вопросил:

- Что, Икари-доси, соли маловато? Может, поплачете, как на тренировке, в тарелку, тогда повкуснее станет?

Княжич вспыхнул. Во-первых, откуда он знает? Неужели Акаги всё-таки сдала? Или Кадзума подслушивал, или ему кто-то разболтал? А во-вторых, это оскорбление, и он такого не потерпит. Он только собрался встать из-за стола, чтобы врезать по этой наглой усатой роже, как Мисато остановила его тем, что подняла ладонь и ласковым, елейным голосом сказала:

- Сато-кун, со всеми случается. Или, может, напомнить, как ты просил меня дать возможность хотя бы бумажки оформлять? А?

Кадзума побурел и словно съёжился, вжав голову в плечи. Остальные, кроме Синдзи и Мисато, заржали. Дальнейшая часть обеда прошла в полном молчании.

…Княжич уже собирался идти на второй полигон, на очередное занятие по рукопашному бою - и его вновь задержала политрук.

- Прости, пожалуйста, Синдзи-кун. - Она опять попыталась взять его за предплечье, и пилот вновь заложил руки за спину, не давая ей этого сделать. - Это моя вина. Сато, хотя и числится командиром зенитной роты… Он им, что называется, именно “числится”. Я его приставила бумажки составлять и заполнять, отчёты всякие, чтобы не мешал, а зенитная рота сама по себе неплоха, там есть один унтер, Охаяси, он вполне может взять на себя физическое управление… За срыв никто ругать тебя не будет, с кем не бывает. - Она попыталась ободряюще улыбнуться. - А что он услышал - так я его в лабораторию зачем-то послала, не знала, что он подслушает.

- А вы откуда знаете? Акаги сдала, да? - нейтрально-колючим голосом, каким он обычно и разговаривал с капитаном, спросил княжич.

- Ну… Она мне сказала, что у тебя был нервный срыв и что она привела тебя в норму. Ничего большего и ничего меньшего. Тем более, что это её обязанность - докладывать мне о психоэмоциональном состоянии моих подчинённых.

- Ладно. - “Хоть разговор не передала, спасибо”, - подумал Синдзи благодарно. - Я… Ещё вот что хотел спросить, капитан. Почему у нас нет нормальной медроты и инструкторов? Рукопашному бою меня учит Дзётаро, стрельбе - Кадзи, технари у нас за медиков… Какой дебил проектировал устройство батальона?..

- Положим, проектировала его я…

- Простите.

- А таким я его сделала, чтобы получить максимум выгоды для нас же самих. Зачем переплачивать за “дипломированного” инструктора по борьбе, который помашет своими регалиями, пожрёт казённых харчей, заберёт наши деньги, ничему вас толком не научит и уйдёт? Солдат, который знает это искусство в сто раз лучше, и научит правильно, и денег не потребует. Техники и медики - а почему нет? Ведь если танк сломается, то и тебя “чинить” придётся, а так - у них свой бивуак есть, он же и госпиталь… Зато останется немаленькая такая сумма, которая идёт нам же самим на дополнительное оснащение, еду, содержание…

- Ясно. - Синдзи поправил свою кепи.

- А если совсем худо станет - заходи ко мне. Я, конечно, не психолог, но… - Она подмигнула. - …Заходи. Посидим, поговорим…

Синдзи лишь тихо взрыкнул и широким шагом направился к “рингу” - там уже наверняка его ждёт Кудзё. Он надвинул кепи козырьком на глаза и бормотнул: “Едрючие пироги…”

И, наконец, тринадцатого июля, в среду, на девятый день пребывания юного князя Икари в военно-тренировочном лагере “Кокути”, состоялось его первое ходовое испытание, которое служило одновременно и экзаменом, призванным показать, насколько хорошо Синдзи овладел началами пилотирования шагающего танка в гусеничном режиме.

В этот раз княжича повели не в тренажёрный зал, а в тот самый высокий ангар. Освещён он был слабо, так что Синдзи мало что мог разглядеть. Но в темноте просматривались угловатые контуры чего-то зловещего - Икари-младший поневоле слегка ёжился, да и не только от этого - в ангаре было прохладно, несмотря на жару снаружи. Рядом с княжичем стояли уже привычные ему люди - Рицко и Кэнскэ. А ещё с ними был кто-то длинноволосый, с ниспадающей на глаза чёлкой, тоже, как и Акаги, в гимнастёрке без петлиц.

- Это Аоба Сигэру, мой подручный по вопросам программных решений танка, - ответила Акаги на недоумённый взгляд Синдзи, устремлённый на длинноволосого. - Он поведёт мотоцикл - я должна буду отдавать тебе инструкции, а Кэн это будет на плёнку записывать.

Синдзи кивнул. Он знал, что его посадят в танк (неужели это он и есть - вон то тёмное, угловатое и страшное?), а “технари” - так совокупно называли всех учёных и техников лагерного контингента, включая ребят Кэнскэ - сядут на мотоцикл и поедут сопровождать его. Точней, не на мотоцикл, а на электромопед - какая-то светлая голова додумалась снабжать ими армию вместо велосипедов и мотоциклов. Дескать, и шумят меньше, и заряжать можно прямо в походе. Вот только как по бездорожью его на себе тащить и как стрелять в движении…? Ладно, этим вопросом должен заниматься не Синдзи, а проектировщики, которые продвигают эту идею.

Княжич прогонял в голове основные техники, выработанные им за неделю. Несмотря на ещё один нервный срыв - на сей раз он сдержался до вечера, и Кадзи хотел было вести его в лагерный лазарет, подумал, что у его соседа, не дай бог, припадок, но тот быстро успокоился и лёг спать, правда, спал хуже обычного - он действительно выучил довольно большой объём новой для него информации за сравнительно короткий срок длиной в неделю. Базовое управление… Уклонение… Стрельба… Уклонение в движении, стрельба в ходе уклонения… Когда он думал о том, что сейчас будет расстреливать и давить учебные цели, а значит, этого от него потребуют на передовой, его сердце чувствовало укол, но слабый: во-первых, он множество раз слышал - и от себя самого, и от других - что не факт, что ему действительно потребуется кого-то убивать, а во-вторых - он, будучи всё-таки мальчишкой, не мог не восхищаться мыслью о том, что он поведёт такую грандиозную машину. Ещё на том занятии, когда ему рассказывали, где какой циферблат, он почувствовал, что за штурвал - точней, в кресло, штурвала-то там и в помине нет - ему хочется, и танком он восторгается не как машиной для убийств, а как чудом инженерной мысли. В сущности, “Эбангэрион” - воистину чудо…

- Итак, скоро начнём! - Кэнскэ отошёл к стене и дёрнул рубильник. Ворота башенного ангара начали постепенно, со скрежетом, открываться, утапливаясь в стены. Дневной свет упал внутрь сначала узкой, слепящей глаза полоской, затем захватывая всё больше и больше пространства… И Синдзи увидел его.

Шагающий танк “Эбангэрион” тип-98. Болотно-желтоватая зверюга в сорок метров вышиной. Сейчас, правда, он стоял на своих коленях-гусеницах, что делало его вдвое ниже, но отнюдь не уменьшало его величественно-устрашающего вида. Его плечи венчали пилоны выше головы - в них хранились боеприпасы: ленты снарядов для автопушки и ракеты для пусковой установки. Голова была покрыта чем-то вроде самурайского шлема с рогами, из-под которого грозно сверкали красные глазки видеокамер и сенсоров. Ступни вывернуты под неестественным углом, чтобы не мешать езде. В животе - крупное отверстие, забранное решёткой, его обвивают какие-то трубы. А в груди - ряд иллюминаторов, словно в кабине самолёта. Рядом - люк, а от него спущена небольшая лестница - до площадки на бедре, на которую, видимо, надо забираться отдельно.

- Ну, заберёшься, дальше - жди инструкций. - Кэнскэ ободряюще кивнул, Рицко улыбнулась пилоту. Молчаливый Аоба стоял в стороне, безмолвно наблюдая за происходящим.

Синдзи вздохнул, собираясь с мыслями. Он был уже в комбинезоне для пилотирования. За время тренировок он понял, что пот это одеяние отводит действительно плохо, да и подмышки с промежностью натирает. Ну, с последним он более-менее справился с помощью Кадзи, который помог ему приспособить туда дополнительные повязки (и хорошо хоть не начал, как иные могли бы, поднимать Синдзи на смех за то, что он, будучи знатным и, быть может, слегка избалованным человеком, даже такого сделать себе не может - за что Икари-младший своему приятелю был благодарен). А вот насчёт первого он хотел спросить Рицко, да только времени не находилось, а сейчас это было поздно. Ничего, неделю терпел - и сейчас вытерпит.

Он обошёл танк, стоя прямо перед ним, так что солнце светило пилоту в спину, а железному демону - в лицо. Синдзи задрал голову, словно бы о чём-то спрашивая бессмысленно-механическое лицо “Эбангэриона” с четырьмя красными глазами и длинным подбородком (видимо, в нём был ещё какой-то сенсор). После чего поднялся по лестнице на площадку на бедре - пока лез, заметил, что катки на гусеницах-голенях были чуть ли не в полтора раза больше диаметром, чем его рост! - а оттуда забрался в кабину. Рицко, Кэнскэ и Сигэру казались с такой высоты очень маленькими, не больше, чем его ладонь. Икари-младший помахал им и открыл дверь, забираясь внутрь.

Кабина почти не отличалась интерьером от тренажёра, в котором он учился всю эту неделю. Разве что пахло чем-то вроде солярки да было темнее и теснее. Темноту разгоняла, кроме света из лобовых стёкол, маленькая рыжая неоновая лампа где-то в глубине.

Синдзи привычным манером сел в кресло, подвешенное на чём-то за рельс на потолке, пристегнулся, “впрягся”... Надел шлем - на сей раз с наушниками и микрофоном.

- Молодец, - услышал пилот голос Рицко. Он завертел головой и увидел, что троица “технарей” уже погрузилась на электромопед с коляской за пределами ангара - Аоба за рулём, Кэнскэ в коляске с видеокамерой, Акаги сзади, с переносной рацией. - Каналы связи шлемофона можно переключать дополнительной ручкой на левой рукояти - на правой эта же ручка отвечает за перевод режимов, как ты помнишь.

- Ясно.

- Итак… Испытание начинаем. Включить поле!

Синдзи нажал на жёлтую кнопку на правой рукоятке. “Рычаг-переводчик” уже стоял в положении “авто”. Он почувствовал лёгкую вибрацию и глухое гудение - видимо, работали электромагниты вместе с главным двигателем.

- “Эбангэрион” потребляет дизельное топливо, причём в довольно больших количествах - примерно как два тяжёлых танка. Так что среднее время автономности - три часа, минимальное - час. В гусеничном режиме соответственно пять часов и три часа. Долго это всё равно не продлится, максимум - минут сорок-час. Ясно, пилот?

- Так точно. - Синдзи ухмыльнулся. Он крепко держал рукоятки, а ноги его сжимали “стремена”. Будь он конём, он бы сейчас нетерпеливо фыркал и рыл копытом землю.

- Великолепно. Стартуй, движение вперёд на постепенном разгоне, сто метров.

Икари-младший ударил по газам - то есть, надавил обеими ногами вперёд. Танк фыркнул с ещё большей силой и толкнулся на месте, после чего величаво выехал из темноты ангара на полигон. Маленький, словно игрушечный мопед с тремя человечками - Рицко, Кэнскэ и Сигэру - ехал справа и чуть впереди. Аоба смотрел вперёд, стараясь, чтобы мопед не сильно трясло на ухабах; Аида, чьи круглые очки сбились на лоб, прижимал к раскосому глазу окуляр миниатюрной камеры, какие появились только недавно и, должно быть, стоили очень дорого; а Акаги, сидевшая в наушниках сзади длинноволосого парня, держала микрофон у губ, от которого шёл проводок к коробочке рации, подвешенной к её поясу.

- Отлично! - воскликнула учёная. Видимо, первое задание Синдзи выполнил с успехом, но тот не тормозил, опьянённый ощущением, которое было чем-то средним между бешеной скачкой и полётом - в своё время княжич испробовал и того, и другого. - Теперь налево и ещё метров двести.

- Ясно! - отозвался пилот голосом мальчишки, кружащегося на карусели, и уже привычным образом двинул левой ногой назад, правой - вперёд. На сей раз впервые он действительно почувствовал движения танка: на удивление плавные, несмотря на внешнюю грубость и кажущуюся топорность. Вот он едет… Почти доехал до внешней стены, огораживающей лагерь и полигон… И едва успел затормозить, инстинктивно дёргая ногами вверх: прямо в лоб ему смотрело несколько пушек - целая батарея. А он и не заметил…

Орудия рявкнули - каждое в свою очередь, не залпом - но вместо снарядов из их дул изверглись струи лёгкой аэрозольной краски. Насколько Синдзи знал, ею заменили трассирующие снаряды на учениях - незачем портить обшивку во время испытаний, её и так основательно попортили при тестировании броневых листов. Ему даже оценивать ситуацию не пришлось: он просто дрыгнул рычажком уклонения назад и отдался ещё одному ощущению - чувству сладостно-жуткого взлёта внутренностей, какое возникает, когда разгоняшься на качелях. Торс танка действительно довольно резко прянул назад, почти ложась параллельно земле. И пилот, не теряя времени зря и не давая батарее перезарядиться, бросил вперёд двухсекундную очередь из автопушки. Целиться было неудобно, батарею он почти не видел - но удар пришёлся в точку, и глаза вставшего “Эбангэриона” увидели дымящийся и горящий остов дота. Сквозь волнение и энтузиазм Синдзи вновь почувствовал слабый укол: ведь это сейчас эти пушки - лишь автоматика, а на передовой будут люди… Но уже знакомый вам довод про “производные” и затмевающее всё упоение задавили это чувство.

- Отлично, превосходно, Икари-кун!! - Рицко, похоже, была не лучше испытуемого в плане сдерживания эмоций. Синдзи пошарил глазами по округе и увидел, как мопед закладывает крутой вираж за спиной танка. - Теперь… Разворачивайся и - в другую сторону, теперь к южной оконечности лагеря!

- Ясно! - Княжич поймал себя на том, что смеётся, как мальчишка, и это наверняка всем слышно. Но ему было всё равно. Он действительно чувствовал себя как мальчишка, одновременно впервые поскакавший галопом и впервые же взлетевший в небо на самолёте…

На сей раз он ехал довольно быстро - километров восемь-десять в час - и начинал даже откровенно лихачить, слегка заваливаясь на поворотах, словно велосипедист (однако ж княжич осознавал, что перекос грозит опрокидыванием, и крен был лишь следствием захода боком на холм). И тут его взяли в перекрёстный огонь два танка, смешно накрытых лапником и маскировочной сеткой, и ещё одна батарея артиллерийских орудий. Кроме того, из-за холма периодически рявкала гаубица. Ох, в сложную ситуацию загнала пилота Акаги…

Она с искренним интересом и даже сопереживанием наблюдала за этим с мопеда. Кэнскэ, тяжело дыша, записывал действо на камеру и сопровождал это собственными комментариями - преимущественно состоящими в эмоциональных вздохах и восклицаниях (он мог себе это позволить - всё равно запись идёт без звука). Аобу же это всё, казалось, вообще не интересовало, взгляд его был устремлён лишь на дорогу.

Не сбавляя скорости, Икари-младший ударил в две стороны: ракетой по ближнему танку “врага”, а веером снарядов, идущих по девяносто в минуту - а для крупнокалиберной пушки это действительно немало! - по батарее. Несколько залпов краски всё-таки “попали” в танк, но это потому что, даже совершая пируэт, “Эбангэрион” оказывался в очень тугом положении. Индикатор мощности поля, перепрограммированный для учений, засчитал это как два попадания средним снарядом - то были выстрелы гаубицы и дальнего танка - и показал снижение защиты до трёх пятых от полной.

Лихо развернувшись, Синдзи влепил вторую очередь по дальнему “неприятельскому” танку из автопушки, а вот с ракетами не спешил. И не потому, что перезарядка пусковой установки была долгой - секунд пятнадцать, вполне нормальная скорость, да и новая ракета уже покоилась в стволе - но потому, что гаубица была за холмом и обладала преимуществом. Значит, у её расчёта есть корректировщики огня и дополнительная защита, и подбираться ближе надо с осторожностью. По траектории снаряда не вычислишь: выстрелив, она тут же отъезжает за другой холм, оставаясь вне досягаемости огня “Эбангэриона” и позволяя подвести больше сил ближнего боя.

Княжич продолжил путь в объезд холма. Струя краски описала красивую крутую дугу, но промазала - видимо, те два танка и были корректировщиками огня. Синдзи прислушался - никаких звуков, кроме гудения и позвякивания “Эбангэриона”. Значит, отъезжать гаубица не собирается, и холм вполне можно обойти и покончить с ней. Вот он заворачивает за поросший мелкими кустами многострадальный холм… Ба, да что это торчит из листвы? Неужто ствол? А получи-ка ракету, голубчик!!

Взрыв слегка лизнул танк, и поле снизило свой уровень ещё на одну десятую. Ну, что поделаешь. С гаубицей очередью снарядов не разделаться, а вот ракета - самое то. Да и взрыв ящиков с боеприпасами, который неминуемо происходит при уничтожении орудия, вносит свою немалую лепту в силу взрыва…

В сущности, на этом испытание и завершилось. Аоба подвёз мопед к танку, что ещё не отъехал от дымящегося остова “неприятельской” гаубицы, и Рицко задыхающимся от волнения голосом велела Синдзи выбираться на свежий воздух, что Икари-младший с радостью сделал. Он, тяжело дыша от всех нахлынувших на него впечатлений, втягивал в лёгкие летний воздух, пахнущий жарой и травой, к которому примешивались нотки пороха и гари от подбитых им “вражеских” объектов, уже будучи уставшим от духоты кабины и запаха солярки вперемешку с собственным потом.

- Нуте-с, Икари-кун… - Акаги пыталась натянуть на лицо маску непроницаемой учёной, но не могла скрыть совершенно детской улыбки радости за пускай лишь частично, но всё же своё детище. Кэнскэ же не сдерживался и улыбался до ушей. - Из двадцати баллов у тебя твёрдые семнадцать. Можно сказать, четвёрочка с плюсом. Для самого начала, сразу после тренажёров… Очень, очень неплохо. Все мои ожидания оправдались. Ещё пара полевых выездов вроде нынешнего - и можно переходить к следующему этапу.

Аида же просто бросился приятелю на шею с поздравлениями. Тот ответил столь же эмоционально. Да, этой ночью его опять наверняка ждёт ужас осознания и ещё один срыв, но сейчас он, повторюсь, был лишь мальчишкой, впервые севшим в кресло пилота шагающего танка, и он просто не мог не испытывать восторга.

…Княжич шёл на обед, уже не в кожаном комбинезоне, а в простой военной форме - он даже ополоснулся в душе в лаборатории - задевая коленями метёлки трав, растущих на полигоне. Солнце освещало его лицо - впервые за долгое время озарённое искренней радостью. Полигон вновь стал зелёным пустырём, и только догорающие факелы уничтоженных танков, дотов и самоходок напоминали о том, что здесь была битва, пускай и ненастоящая.

Мисато стояла на краю полигона. Она сама наблюдала за испытаниями, специально оставила всю свою работу на потом ради такого зрелища - а кто бы не сделал так же, весь батальон так или иначе забросил прямые обязанности и устремил взор на лабораторный полигон. И тот восторг, которым так и лучился лейтенант Икари, был ей словно бальзам на душу. И вовсе не оттого, что ей казалось, что ему начинает нравиться убивать, нет, этого в него никакими кнутами и пряниками не всадить. Всё-таки, что бы там Синдзи ни думал, человеческие чувства ей чужды не были.

Глава 4

Следующие полтора месяца были для Синдзи уже легче. В лагере он освоился, а мысль о том, что его готовят к тому, чтобы убивать, перестала быть такой острой и всеобъемлющей. Скорее всего, потому, что его действительно перестали на некоторое время готовить к уничтожению противника - Кадзи уже через две недели после прибытия сказал, что больше ему нечему учить княжича, и из длинноствола он сам уже прекрасно стреляет. Мисато приняла экзамены и подтвердила: учиться стрельбе более не надо, максимум - практика раз в дня три-четыре. Дзётаро также обучил Икари-младшего всем приёмам борьбы, какие знал - и традиционным боевым искусствам, и военной борьбе, и даже некоторым приёмам уличных драк. Правда, экзамен Синдзи пришлось сдавать в спарринге не с Кудзё, а с кем-то ещё - видимо, Мисато и сама поняла, что рукопашный бой пилоту танка не пригодится вообще, да и с Дзётаро его “стравливать” нельзя - весовые категории разные. В любом случае, прямых напоминаний о том, что в армии Синдзи ждёт участь убийцы, больше пока не было - а к стрельбе из пушки и ракетницы “Эбангэриона” княжич уже малость привык.

Но на смену этому пришла новая напасть. Так называемые основы оперативно-тактического планирования. Икари-младший не знал, какая “светлая голова” поместила в учебно-тренировочную программу эту дисциплину. Тем более что, как и в случае с рукопашным боем и стрельбой из длинноствольного оружия, ему это, скорее всего, не понадобится. Да нет, совершенно точно не понадобится! Он ведь пилот танка, а не ротный командир. Его дело - ехать, куда скажут и стрелять, куда велят, планировать ему нечего! Однако ж… Несмотря на это, ему было даже интересно пялиться в карту местности, перемещать по ней деревянные фигурки, символизирующие подразделения, рассчитывать по времени манёвры и снабжение… Так в чём же напасть, спросите вы? В “преподавателе”. Это была Мисато.

Нет, она не была строгой и не злилась без причины. Напротив, она проявляла, как Синдзи казалось, недюжинный талант в своей области - комбат, как-никак! - и эти битвы на бумаге были действительно интересными и захватывающими. Она рассказывала княжичу, что необходимо использовать в свою пользу всё, что есть - от оборудования до особенностей местности. Загнать врага в ущелье, окружить его в котловине, отрезать от воды… Синдзи быстро научился этому и в основном пользовался именно особенностями местности вместо убойной силы снарядов - так было меньше потерь без уменьшения общей эффективности сражения. Но что же было в этом всём плохого? А за что, помимо кровожадного фанатизма, княжич Мисато ненавидел? Правильно. Его очень раздражал беспрестанный флирт Кацураги. Не место такому на службе - раз. Она ему совершенно не нравится, несмотря на действительно красивую внешность - два. И сам Икари-младший считал, что такая всерьёз любить если и способна, то не будет: для неё это, как и в тот день, когда Синдзи и попал сюда, лишь способ достижения цели - три.

В один из дней она достала новую карту - она их брала из большой папки не глядя, ведь никто не знает, на каком поле он будет воевать завтра. На этой карте был изображён средних размеров город - кое-где мелкоячеистая сетка кварталов, кое-где хаотично набросанные палочки улиц и переулков.

- Ну что ж, Синдзи-кун, на очереди - ведение боя в городе! - произнесла политрук, подмигивая.

- Захватываем или обороняем? - плоским, “рабочим” голосом спросил Синдзи, беря в руки пригоршню красных “бирюлек”-взводов - для рот улицы были слишком изрезанной местностью.

- Захватываем. Оборонять будем потом. - Кацураги потёрла руки в предвкушении. Взяла себе пригоршню синих “бирюлек” и начала расписывать ситуацию: - В китайском городе Дуван, населением пятьдесят тысяч, расквартирован гарнизон в составе двух кавалерийских батальонов с артиллерийской поддержкой малого калибра. - Несколько десятков синих фигурок легли в разные части карты. - Наши войска заключили город в полукольцо и располагаются следующим образом… - Она забрала у Синдзи красные деревяшки и разложила их извилистой незамкнутой цепью к юго-западу от города. - Цель: захватить город окончательно.

- Ясно, - кивнул Икари-младший, привычным образом про себя добавляя к цели “...с наименьшими потерями с обеих сторон”.

- Отлично. Приступаем к отработке созданного сценария. - Мисато взяла со стола какие-то свои книги и тетради - видимо, сборники типичных и не очень приёмов боевых действий в городах - и переместилась к Синдзи под бок, справа. Вот именно это он больше всего ненавидел в такого рода занятиях. Под предлогом того, чтобы порыться в документации или изменить дислокацию подразделения она вполне могла задевать его руками и чем угодно, да и сколь угодно долго: один раз всё занятие она так и просидела с ним в обнимку - встала, чтобы сдвинуть “бирюльку”, оперлась ему на плечо - да так и осталась с рукой на плече Синдзи, не смотря на его явственно выраженные словесные протесты. Да, княжич сопротивлялся, но его слова проходили мимо ушей политрука (которая, кстати, после того случая несколько поубавила в “дерзости”), жаловаться было некому, начальству не напишешь - да и, в сущности, бесполезное это было дело, отцу до лампочки, а другого начальства нет: батальон отдельный, подчиняется напрямую генерал-полковнику. Попробовал он это обсудить с Кадзи - вечерком, перед сном, чтобы на смех не подняли, Рёдзи княжич уже доверял - так лейтенант завёл старую песню, что, мол, не понимает пилот своей удачи. Оставалось лишь надеяться на собственную выдержку.

…Вот и сейчас, словно бы невзначай, под довольно монотонное проговаривание происходящих на “поле боя” событий, рука капитана скользнула к предплечью Синдзи. Тот хотел было дёрнуться, но побоялся толкнуть командира - пришлось терпеть.

- Какой прекрасный Дуван, - с улыбкой произнёс княжич, пытаясь скрыть раздражение. Он передвинул несколько взводов вглубь города по улицам: разомкнутая диспозиция войск давала рискованную, но осязаемую возможность окружить китайцев.

- Да уж, таких мест нигде нет! - озорно подмигнула Кацураги, левой ладонью поглаживая руку Икари-младшего, а правой перегруппируя китайские подразделения. - Хотя… Нет, есть. Эта карта есть копирка с одного из китайских городов, ныне находящихся под владением Маньчжоу-Го.

- И что же это за город, в таком случае?.. - уже слегка более раздражённо спросил Синдзи, загоняя китайцев в узкие переулки и занимая несколько кварталов половиной своих войск, другой половиной, уже обошедшей китайцев, пробиваясь к городской управе - ямэню.

Кацураги, лениво убирая с карты несколько сдавшихся китайских взводов и передвигая оставшиеся сообразно происходящей “битве”, призадумалась - перестала поглаживать предплечье княжича, вместо этого инстинктивно обхватив его пальцами покрепче - пилоту это не понравилось ещё больше, но, опять-таки, поделать с этим он ничего не мог.

Думала политрук с полминуты. После чего радостно прищёлкнула пальцами - видимо, вспомнила. Но вскоре весёлость сползла с её лица, и она, на сей раз осознанно, взяла княжича под столом уже за ладонь, переплетая пальцы с его.

- Это Цицикар, Синдзи-кун.

Его как током ударило. Он, в сущности, играет в настольную “войнушку” - пускай и серьёзную, которая называется “штабные учения” и “оперативно-тактическое планирование” - на изображении того места, где погиб его брат!.. Икари-младший крепко зажмурил глаза, но слёзы предательски побежали вниз по щекам.

- Я понимаю тебя. - Лейтенант этого не видел, но Мисато тоже прикрыла глаза. Похоже, успокоить и приласкать Синдзи ей хотелось не из манипулятивных соображений.

- Я знала Тодзи. Мы служили в штабе одного полка. Он - начхоз, я - главполитрук, хорошо ладили… Вот здесь, - она показала на один из переулков-тупиков в юго-западной части города, - вот здесь и окончилась его жизнь… Я видела это. Для меня это тоже было ударом, он был мне хорошим другом…

- Ага, знаю я вашу “дружбу”… Соблазняли ведь, видно же… - Синдзи был так поглощён вновь проснувшейся скорбью по старшему брату и злобой на войну, что забрала у него Тодзи, что его уже не заботило, оскорбляет ли он своего начальника или нет.

- Нет, ты ошибаешься, Синдзи-кун. Я считаю, что соблазнять помолвленных и женатых - ниже моего достоинства. И да, он был моим хорошим другом. Именно другом. - Она помолчала. - И… Умер он страшной смертью. Никому такого не пожелаю. И невесту его, Хикари, мне тоже жаль… Она ведь утопилась, когда узнала, что он погиб…

- А матушка моя слегла с горя… - на грани между шёпотом и дыханием продолжил лейтенант, всё ещё как-то удерживаясь от активных рыданий.

- Меня до сих пор преследует зрелище его смерти. Даже не тела, а именно смерти. Так зверски убить такого доброго человека… Я видела это. Но твой отец взял с меня клятву никому не говорить об этом, когда я присягала клану Икари на верность… Поверь, если ты этого не будешь знать, так будет лучше.

- Не знаю, как он умер, и знать не хочу… Я найду того, кто убил Тодзи, и он отплатит за это сполна. За его смерть… За смерть Хикари, за смерть мамы… Я сделаю всё, чтобы он испытал те же муки, что и они и я…

- Я тоже дала этот обет - отомстить за смерть Тодзи. - Мисато положила свободную руку ему на плечо, подвинула к шее, затем к затылку, запуская пальцы в волосы юноши. - Не беспокойся, за этот инцидент тебе ничего не будет. Постоянного раздрая я допускать не буду, понимаешь? Но на этот раз… Да и с кем не бывает? Не стала же я тебе разнос устраивать за срыв на тренировке тогда, третьего дня… И… Прости. Это же из-за меня мы оба вспомнили.

Синдзи не отвечал. Видно было, что он на пределе своих возможностей сдерживает рыдания. Он всё также сидел - тяжело и прерывисто, надсадно дыша, зажмурив глаза, сжав кулаки, стиснув зубы и опустив голову, не замечая слёз, текущих по щекам и изредка с ресниц капающих на стол, не чувствуя того, что одной из сжатых рук цепляется за ладонь Мисато, не осознавая того, что политрук гладит его затылок во вполне искреннем сочувствии и желании успокоить.

Совершенно неожиданно комбат как-то странно ухмыльнулась, издала звук, средний между вздохом и хмыканьем - и резко двинула княжича к себе той рукой, что была на его затылке. Секундой позже княжич, перед глазами которого была лишь темнота - воспоминания уже успели закончиться, но горе всё никак не уходило - ощутил на своих губах уже второй в своей жизни поцелуй. Кацураги никак не форсировала свои действия - кроме того резкого толчка. Она просто прижимала его к себе, нежно держа свои губы на его. Ничего более и ничего менее.

Длилось это секунд десять, может - пятнадцать. Когда у Синдзи кончились силы - а главное, воздух, через нос он в таких условиях дышать ещё не наловчился, нужды-то не было! - он дёрнулся прочь. Мисато поняла это и дала княжичу отстраниться, убрав с него руки.

- А сейчас вы это зачем сделали, капитан? - Синдзи всё ещё тяжело дышал, приводя себя в порядок. Высохшие уже дорожки от слёз на щеках неприятно зудели. Он утёрся и, будучи наполнен странной, практически взрывной смесью: ещё не ушедшей недавно пробуждённой скорбью и подсознательной, можно сказать, животной эйфорией от поцелуя, стал ожидать, как и в прошлый раз, выпадения четырёх часов из реальности - но разум его пока оставался ясным.

Мисато тоже вдохнула и выдохнула пару раз, прикрыв глаза и не говоря ни слова, после чего поглядела в лицо пилоту. Тот смотрел на неё строго, с ноткой обиды - а ещё было видно, что он ожидает любой опасности или неприятности: напряг мускулы, готовый бить или бежать.

- Я не хотела никакого зла. И осквернить твоё горе я тоже не хотела. Если это произошло - мои глубочайшие извинения. - Икари-младший, похоже, не был уверен, осквернил ли поцелуй Кацураги его скорбь, поэтому он ничего не ответил. - А так… Я просто хотела, чтобы ты почувствовал себя лучше. Проблему это не исправит, но гормоны счастья в кровь выбросит - сам же мне рассказывал, ещё в поезде. - Мисато виновато ухмыльнулась. - Надо же природу человека использовать на его пользу…

- Капитан Кацураги. - Синдзи сам прикрыл глаза и отвернулся от политрука. Объяснение показалось ему логичным, но наспех надуманным. Ему казалось, комбат и сама не знала, зачем она это сделала на самом деле - в её чувства, о которых она в столь непринуждённой манере заявила ещё на пути в Токио, он не верил и по сию минуту. - Я понимаю. Но прошу вас… Мою природу даже на мою пользу без моего разрешения не использовать. - Полностью уставного отношения к себе у него, верней всего, добиться не получится, но так есть хоть какой-то шанс - именно сейчас княжичу показалось, что Кацураги понимает его, несмотря на её образ манипулятивно-хищной пропагандистки и вояки, который выстроился в его голове.

Мисато лишь вздохнула ещё раз, взяла синюю фигурку китайского пулемётного расчёта и рассеянно начала выстукивать ею о стол какой-то мотив. Синдзи же сидел спиной к столу и думал. Может, политрук - действительно не такая уж злодейская фигура, как он себе её представляет? В любом случае, даже если ей и не чужды реальные человеческие чувства, от жалости до любви - взаимности он не испытывает. И пускай не лезет к нему без спроса. Пускай его хоть сам Император гладить будет - если пилоту этого не хочется, то он отойдёт и не позволит Первейшему к нему прикасаться. Личное пространство есть личное пространство, и никто не вправе его нарушать без позволения.

- Так. Проблемы проблемами, а делом заниматься надо. Продолжаем. - Мисато поставила “пулемётный расчёт” на место. - Лейтенант, простите меня за моё поведение ещё раз. - Голос комбата стал сухим и протокольным. - Я считаю необходимым продолжить занятие по основам оперативно-тактического планирования. Возражения есть, Синдзи-кун?

- Возражения отсутствуют. - Икари-младший повернулся к карте и снова сосредоточился на том, чтобы загнать китайцев в узкие улочки без доступа к снабжению - больше вероятность сдачи без боя…

В свободное от “войнушки” послеполуденное время, до ужина, Синдзи был предоставлен самому себе. Ну, формально, конечно. На деле же он участвовал в “общественной жизни батальона”. Вот как это происходило.

В небольшой комнате административного корпуса - трёхэтажного здания, расположенного за штабом - он сидел вместе с Кадзи и рисовал пропагандистские плакаты. Точнее, рисовал большею частью именно сам Рёдзи, а княжич измышлял идеи для художественной части и подписей. Он своим угловатым почерком, от которого иероглифы становились похожими на скандинавские руны, выписывал какие-то призывы или названия - Кадзи почему-то считал, что традиционная каллиграфия устарела и в плакатах нужно больше вот этой показной топорности и прямолинейности. И сам рисовал размашисто, острыми линиями, в тон почерку княжича.

- И всё-таки странный ты человек, Икари-кун. - Кадзи заканчивал покраску очередного плаката, который изображал орду “Эбангэрионов”, идущих спиной к восходящему солнцу. Синдзи сидел в сторонке и, вдыхая запах свежей краски, принялся обдумывать подпись похлёстче, чтоб и не идти вразрез со своими идеалами, и удовлетворить требованиям пропагандистских учреждений и доктрине - не распространять же, в самом деле, призывы к окончанию войны, как бы этого ни хотелось Синдзи и, быть может, многим другим…

- А что во мне странного? - отвлёкся пилот от размышлений.

- Да опять-таки, не понимаешь ты своей удачи! Ты, наверно, как интроверт, из-за травм детства и юношества, вызванных потерей родных, бежишь ото всяких проявлений к тебе симпатии. - Синдзи с полчаса назад рассказал ему об инциденте с Кацураги, да и дело было в тот же день, перед ужином - за окном солнце уже, видимо, размышляло, как ему будет удобнее примостить своё лучистое величество между гор, чтобы потом закатиться.

- Может, и есть симпатия. Да только мне от этого, говорю в сотый раз, ни горячо, ни холодно. Противно только. - Икари-младший вновь начал слегка раздражаться - его приятель сызнова “сел на любимого конька”. - Даже если считать, что она действительно неравнодушна ко мне. Так вот, есть такое понятие, как любовь невзаимная. - На последнее слово он нажал, произнеся по складам. - Тебе вообще знакомо такое понятие?

- Ну да. Сам в нём нахожусь. Знаешь же, я тебе рассказывал…

- Ну вот. Значит, знакомо. - Княжич подумал, что сейчас он, наверно, понимает, что чувствует учитель поселковой школы, который вторую неделю подряд вдалбливает семилетнему крестьянскому пареньку, что от перемены мест слагаемых результат не поменяется. - Так вот. Это состояние возможно и в обратную сторону. Понятно, Кадзи-кун?!

- Странно. Я всегда думал, что мужчины всегда ищут и хотят женской ласки, это, напротив, девушки в естественном праве отказать… Я даже уголовный кодекс читал, там в статьях про изнасилования везде написано “потерпевшая”, в женском роде - и правительство тоже так думает…

- Ага. Ну, я не такой. Я не нахожусь в постоянном поиске. Это свойственно зверям, для которых, извините меня, вся жизнь состоит в питании, выживании и спаривании. Я не такой.

- Ну, я и говорю - странный ты.

- Так то для тебя я странный. Ты-то - без обид! - парень из глубинки, я в столице учился… У нас менталитет разный. - И прибавил про себя: “Когда ты это, наконец, поймёшь?... Как люди, я считаю, - мы равны. Но не одинаковы. Под одну гребёнку всех не уравнять, и это прекрасно. Одинаковые во всём люди - уже не люди, а машины… Без душ”.

- И… Что ж тебя так отвращает в Мисато, а? - не унимался Кадзи. Краске требовалось время для высыхания, чтобы потом нанести поверх рисунка надписи. Рёдзи отложил лист в сторонку, к окну, и, откинувшись на стуле, сунул в рот кисточку - черенком в зубы. От этого его речь была не очень разборчивой, но в целом понятной.

- Ох-х… Как может человек, испытывающий к женщине неприязнь, объяснить другому человеку, в неё влюблённому, что же эту неприязнь вызывает? Надо как минимум быть мной, чтобы понимать все причины моей к ней антипатии. Влюблённые недостатков не замечают… Я даже объяснял тебе, что, - по меньшей мере, на тот момент, взгляды-то меняются! - я считал - и сейчас считаю! - её манипулятивной змеюкой, неспособной на истинные чувства, которой что-то нужно, на выгоду себе или тем, кому она служит, она - военный пропагандист и, по-моему, даже временами чистой воды фанатичка, в конце концов! Насчёт “манипулятивной змеюки”, правда, сейчас я уже не уверен, я могу ошибаться - или, скорее, несправедливо обобщать…

Синдзи, когда объяснял своё видение недостатков Мисато, старался делать это очень осторожно. С одной стороны, он хотел точно и экспрессивно донести свою мысль - насколько это было возможно. А с другой - он не хотел оскорбить чувств своего товарища. Кадзи обычно на эти выплески не обижался. То ли пропускал мимо ушей, то ли понимал, что сколько людей, столько и взглядов. Причём имело место скорее первое, нежели второе.

- Ну да ладно, - произнёс, наконец, Кадзи, который, как и всегда, действительно, Синдзи не слушал, когда разговор шёл о недостатках его дражайшей Кацураги. Он молчал минут пять, наслаждаясь свежим вечерним ветерком, просушивавшим плакат. - Давай, пиши. Придумал чего?

- Ага, - со вздохом ответствовал пилот, беря в руки перьевую ручку и, окунув её в титановые белила, куда как менее вредные для здоровья, чем свинцовые, качественные - а оттого дорогие (вот на что, помимо прочего, шли деньги, сэкономленные на проектировании батальона!), кладя на бумагу поверх рисунка - слегка перекрывая чёрные силуэты рогатых чудовищ, какими Кадзи, не без реализма, хоть и с изрядной долей художественного вымысла, изобразил танки тип-98 - острые мазки, складывающиеся в слова: “Стальною пятою врага сокрушим!” Неприятно ему было это писать. Но ничего другого в голову не шло, а повторяться ему не хотелось. Хоть какое-никакое, а искусство, не на конвейере же они работают…

На реальном же тип-98 Синдзи, как и сказала ему Рицко после экзамена на владение гусеничным режимом, ещё два или три раза выехал на полигон, чтобы окончательно освоиться в кабине “Эбангэриона”. Затем его ждало обучение режиму полуавтоматики. Но, как оказалось, до него ещё далеко - по меньшей мере, в первые дни это никак не походило на обучение.

В первый же день после полевых выездов его повели в совсем другое помещение - не в ангар размещения танка, не в класс и не в тренажёрный зал, а в какое-то место, Синдзи доселе не известное. Оно походило на небольшой спортивный зал. Пол был разбит на несколько зон, видимо, бутафорски изображавших местность: равнина из простого пола; холмы из отшлифованных деревянных чашек, вогнутых и выпуклых, разных размеров и форм; болото или озеро - в полу была проделана выемка, наполненная водой и, видимо, снизу выстланная чем-то мягким, вроде войлока - он, должно быть, изображал ил.

Синдзи вошёл в это странное помещение в сопровождении Рицко и Сигэру - Аида, видимо, участвовал в каких-то иных делах, Синдзи мельком услышал, как Акаги велела начальнику технической роты (как узнал княжич через некоторое время, не всякий техник там был медиком, как он думал раньше: просто и техников, и медиков объединили в одну роту из двух отдельных полурот по причине малого числа персонала) “проверить программатор снова - теперь уж точно с ним работать будем”. Одет он был уже в хлопчатобумажный комбинезон со всё теми же металлическими направляющими и датчиками-угломерами.

- И что мне делать? - озадаченно спросил лейтенант, осматривая бутафорские примеры местностей.

- Сейчас объясню, - ухмыльнулась Рицко, а Сигэру куда-то исчез, но минуты через три появился снова, везя за собой на тележке какие-то конструкции из фанеры и металла, увитые проводами.

- Сейчас мы будем записывать движения, совершаемые тобой, чтобы через программатор записать их в вычислительный блок “Эбангэриона”. Именно они и сделанные по их образу и подобию дополнительные манёвры и будут исполняться танком в бипедальном режиме полуавтоматики. То есть, танк будет стоять на ногах, но управление останется всё ещё на абстрактном уровне, как и в гусеничном режиме - базовые движения, стрельба, уклонения. Ясно?

- Ясно, - кивнул Синдзи с некоторым раздражением. - Вот только зачем это? - Аоба напяливал на направляющие на его комбинезоне другие направляющие, на плечах закреплял фанерные конструкции, напоминающие плечевые колонны с боеприпасами, свойственные танку, на груди и животе - коробки, похожие на обводы самого танка… В конце концов, Икари-младший был словно актёром в ростовой кукле, точно повторяющей тип-98, будто он был участником военно-патриотического костюмированного шествия. Даже шлем самурайский с рогами ему на голову водрузили - тоже фанерный; и длинный подбородок, как у боевой машины, на лице закрепили - разве что он был из проволоки, чтобы зрение не закрывал. На руки были надеты жёсткие рукавицы - четырёх отдельных пальцев у машины не было, лишь “варежка”. И на голенях было какое-то подобие гусениц - даже с колёсиками!

- Ну, мы будем записывать твои движения. А танк должен будет их повторять. Вдруг ты как-то повернёшься, а машина себе броню помнёт, проткнёт себя или ещё что случится. Приходится выкручиваться… А ты, Икари-кун, кстати, как нельзя хорошо подходишь под такого рода запись.

- Да, - встрял обычно молчаливый Сигэру. - Почти такой же набор пропорций, что и у танка. Короткий торс, длинные конечности. С Аянами нам пришлось повозиться недели этак с три, чтобы её тельце хоть как-то приблизить к пропорциям “Эбангэривона”...

Синдзи невольно улыбнулся, услышав “во” вместо “о” после гласной. Он сам так говорил, это был говорок кансайцев и северян, с Тохоку и дальше на север, Хоккайдо и Карафуто. Вроде как и учился в столичной школе, и дворянин из старой семьи, но всё равно он говорил так - ему казалось, что так даже красивее. Кроме того, если весь язык унифицировать под столичный говор, то пропадёт всё его многообразие - и касается это не только японского.

- Ну, не скажи. У нас есть специальный стенд - в сущности, танк в миниатюре. И есть даже дистанционное управление с захватом движения и обратной связью. Да, он был труден в применении, но…

- Ага? А помните, как мы с Кэном его две с половиной недели делали, мучились, исхарчили месячные запасы кофе? Сложная штука, между прочим! Особенно - система обратной связи… Я замучился её программировать. Большую часть времени заняло именно создание взаимной связи, а не конструкция этих чудес техники…

- Ладно, ладно. - Акаги махнула рукой, призывая своего подручного замолчать. Видимо, говорил он редко, но если уж говорил, то остановить его было трудно. - Начинаем. Сигэру, готовность номер один. Икари-кун, стань на колени и положи руки на бёдра, ладонями на колени.

- А это зачем? - прокряхтел лейтенант, усаживаясь на пол так, как велела учёная. Он был озадачен и слегка раздражён вновь - но не потому, что гордость не позволяла ему встать на колени, ему действительно было непонятно, да ещё и неудобно во всех этих “веригах”.

- Будем записывать выход из гусеничного режима и вход в него. Сигэру, запись!

Аоба достал пульт с радиоантенной и нажал на какую-то кнопку. За спиной у Синдзи противно пискнуло - видимо, небольшой радиопередатчик. Княжич напрягся и встал. Он всё ещё чувствовал себя актёром - но уже не на костюмированном шествии, а снимающимся в малобюджетном фильме для промывки мозгов крестьянам - привезут ленту в уездный центр, показывать малограмотным, дескать, какая у нас великая армия и сколь прекрасна в своём величии держава, которая имеет такую армию…

Два дня пилота гоняли по спортивному залу в этих “самурайских доспехах”, заставляя бегать по бутафорским образцам местностей, изображать стрельбу из разных положений, даже некоторые действия, которые, как показалось Синдзи, могут повредить танк - например, ползание по-пластунски и перекаты, но Рицко заверила его, что это записывается на всякий случай. Акаги один раз не сдержалась и вполне открыто засмеялась, когда Икари-младший, как он сам это называл, “паясничал”. Он собирался было обидеться, но секунд через пять окинул себя мысленным философским взглядом со стороны - и сам не смог удержать смешка.

Да и нельзя было обижаться на этих троих - Аобу, Акаги и Аиду. Эти “три А”, как их прозвал про себя Синдзи, были просто людьми науки и труда, с ней связанного. Они знали, что то, чем занимаются они и их товарищи, есть машина для убийств, но они воспринимали танк как машину, как конечную цель работы, а не как средство или уж тем более первопричину военных бедствий. Они работали над ним как над произведением инженерного искусства - и работали виртуозно, как Синдзи думал, будучи в этом деле совершенным профаном, ничего не знающим о подоплёке, подготавливаемый как пилот, конечный пользователь.

Наградой за изнурительные “съёмки” и полевые выезды (точней, уже выходы - режим полуавтоматики был, повторюсь, бипедальным, и танк ходил на ногах, а не ездил на гусеницах-голенях) были краткие чаепития перед обедом. На них Икари-младший чувствовал себя словно в кругу близких друзей, несмотря на то, что знает этих людей всего несколько недель и то шапочно, по “работе”. На удивление тепло ему было сидеть за небольшим столиком, между лабораторией и ангаром - там был крытая брезентом площадка на открытом воздухе - в компании “трёх А”. Кэнскэ знал множество отменных шуток, Рицко могла побаловать какой-нибудь байкой из своей учёно-конструкторской жизни - отнюдь не заумной, какую понимают только люди её круга, за что княжич ещё сильнее зауважал её: умение рассказать просто и интересно даже о чём-то не особенно широко известном - это талант. А Сигэру, закинув ногу на ногу, что-то бренчал на гитаре, пока остальные пили чай. Пел он редко. Но, как и с разговорами, если уж ему захотелось - или если попросили - он пел долго, перемежая свои номера какими-то пространными соображениями насчёт музыки и философии, изложенной в песне. Большим докой в этом вопросе техник явно не был, но Синдзи очень часто замечал, что в такого рода диспутах ему нравится участвовать. С этими тремя сродство он, видимо, чувствовал неслучайно. Учёные и технари - люди почти всегда творческие, мыслящие нестандартно и самостоятельно. Это было созвучно его собственному образу мыслей - выбивающемуся из общего русла “патриотических” (читай: кровожадно-захватнических) настроений, царивших в Империи.

Вот и сейчас, после очередного тренировочного полевого выхода - они не особенно изматывали, то же самое, что и на гусеницах, только выше над землёй и трясёт от тяжёлых шагов и машину, и землю под ней, да уклонения были чуть более головокружительные и от стрельбы была отдача посильней - Синдзи шёл к столу под брезентовым навесом, утирая пот со лба: и так на улице жара, середина июля, да ещё и в кабине пекло: она ведь металлическая, нагревается быстро. “Три А” уже сидели там, Сигэру даже наигрывал что-то.

- Доброе утро, последний герой,

Доброе утро тебе и таким, как ты,

Доброе утро, последний герой,

Здравствуй, последний герой! - спел Аоба, когда Синдзи сел за стол. Юноша слегка смутился. Никакой он не герой. И, во всяком случае, не последний!

Аоба же продолжил петь. И Икари-младший, вслушиваясь в строки песни, чувствовал всё большее сродство с лирическим героем, к которому обращались на “ты”:

Ночь коротка, цель далека.

Ночью так часто хочется пить -

Ты выходишь на кухню, но вода здесь горька.

Ты не можешь здесь спать, ты не хочешь здесь жить!

Ты хотел быть один - это быстро прошло,

Ты хотел быть один - но не смог быть один.

Твоя ноша легка, но немеет рука -

И ты встречаешь рассвет за игрой в “дурака”.

Утром ты стремишься скорее уйти.

Телефонный звонок - как команда: “Вперёд!”

Ты уходишь туда, куда не хочешь идти,

Ты уходишь туда, но тебя там никто не ждёт…

Не всё, конечно, в этой песне совпадало с его жизненным путём, не всё относилось напрямую к княжичу, но Синдзи почему-то казалось, что, действительно, автор песни обращается к нему, говоря ему, Икари-младшему, всё, что о нём знает.

- Красивая песня, - вздохнула Рицко. Она сидела, оперев подбородок на ладонь, со слегка меланхолическим лицом. - Сам сочинил?

- Да нет, куда уж мне, - отмахнулся длинноволосый. Кэнскэ молчал и, видимо, внимательно вслушивался в разговор, протирая очки. - Слыхал от одного корейца. Я ж в столице жил, когда универ кончал, снимал квартиру неподалёку, в районе Бункё. А он в тамошней котельной кочегаром работает. Видать, денег не особо хватает, вот и сидит на улице, поёт под гитару - а хоть и небольшие, так всё-таки деньги. Я как из универа иду, всегда его вижу - видать, в утреннюю смену работает, вечером выходит на “промысел”. Так я им так заслушался… С его разрешения все песни записал, а за это в конце месяца отдал ему половину стипендии, хоть он этого и не просил. Похудел после этого на пять кило, зато отблагодарил человека…

- Интересно, как он сейчас, кореец-то твой… - пробормотал, словно ни к кому не обращаясь, Кэнскэ.

- Да, видать, всё так же и работает себе в кочегарке. Куда ему деваться. У нас ведь в метрополии корейцев за людей не считают… Хорошо хоть уцепился за общагу - он мне рассказывал - а так могли бы и на Карафуто отправить, на поселение и каторгу… Жалко, пропал бы человек. Да с таким голосом…

- Да уж, - поёжился Синдзи. С одной стороны - оттого, что только что глотнул горячего чаю и волна тепла изо рта распространилась по всему телу. А с другой - он вспомнил, как когда-то, когда ещё живы были мама и брат, они летом объезжали владения - свои и соседей, виконтов Какёинов. В одном из пригородов центра префектуры, Тоёхары, строили канал и очистную станцию для городского водоснабжения. И там работало много-премного корейцев - под тысячу. И это только те, каких Синдзи видел. А японские надсмотрщики знай себе покрикивали на людей, которых приговорили к каторге без преступлений - а если преступление и было, то только одно: желание убрать лапы Империи от Корейского полуострова - и не гнушались даже битьём чем придётся - от хлыстов до железных прутьев. Синдзи, которому было лет восемь, чувствовал, что сейчас расплачется - тогда он ещё не совсем отчётливо понимал отчего, это придёт к нему позже. Его брат сжал зубы и опустил глаза. Мама, не терпевшая никакого насилия, зарылась лицом в ладони. Отец тяжело вздохнул, приобнял жену за плечи в попытке ободрить и велел шофёру отъезжать оттуда побыстрее. Поделать с этим они ничего не могли - Тоёхара не входила во владения клана, она подчинялась напрямую правительству и Императору как центр префектуры, пускай и колониальной. “Подумать только…” - размышлял в этот момент Синдзи. - “Как тот, кто так любил свою семью - и, видимо, ненавидел насилие над беззащитными, раз так скривился - мог превратиться в то, что сейчас является моим отцом?!”

В этот раз он смог сдержаться - даже слёз не было. Он просто сжал зубы, пытаясь загнать комок, подкативший к горлу, обратно. Рицко было встрепенулась и обратила свой взгляд к пилоту, собираясь спросить, всё ли в порядке, но Икари-младший краем глаза заметил до боли знакомое и очень неприятное лицо. Сато Кадзума, “недозенитчик”, “вша усатая”, доносчик и скандалист, сноб и лентяй. Он пристально посмотрел в глаза сначала Синдзи, потом Кэнскэ, кивнул, усмехнулся в свои тараканьи усишки и вприпрыжку поскакал прочь. Никаких сомнений, что нажалуется. Вроде и не нарушение устава, а всё-таки неприятно. И ничего не сделаешь ведь ему…

Аида и Икари-младший переглянулись, вздохнули и пошли из-за стола в штаб, обедать. Тем более, что из-за разговора они минут на десять опоздали…

После приёма пищи обоих вызвали в кабинет комбата. Кацураги напустила на себя зловещий вид - в воспитательных целях.

- Поступило сообщение, что вы, господа офицеры, нарушаете распорядок. В отведённое для обучения пилота и обеда время вы занимаетесь неуставной деятельностью. Это, между прочим, нарушение средней серьёзности, одним выговором не отделаетесь.

- Прошу прощения, капитан. - Кэнскэ важно поправил очки и заговорил голосом опытного адвоката. - Согласно всё тому же распорядку, отдых в ходе обучения необходим. Он есть и перед обедом. Именно в этот момент мы и пили чай. А то, что опоздали - единичный случай. Прямого нарушения нет. Если я помню правильно, нам по уставу положено лишь предупреждение и всё. Во всяком случае, намерения нарушать распорядок у нас нет и не было, за опоздание приносим искреннее извинение. - Аида снял очки и глубоко поклонился. Синдзи смотрел на него с отвисшей челюстью, не ожидая от сослуживца такой юридической подкованности. Видно было: технарь устав знает назубок. Затем княжич проморгался, захлопнул рот и тоже поклонился - точней, просто наклонил голову, как это делали вместо поклона все Икари из века в век - бормоча что-то, похожее на формулу принесения извинений.

- Ладно, ладно, - смягчилась Кацураги. - Выношу вам предупреждение. При повторении крупных опозданий либо реальном нарушении устава вам - да и не только вам, а любому нарушителю - грозит до недели в карцере либо понижение в звании - зависит от тяжести. Господа офицеры, можете идти. Того, кто оклеветал вас, постигнет заслуженная кара. - Политрук усмехнулась. Синдзи выдохнул с облегчением. Как уже вам известно, в присутствии Мисато ему было не по себе, а с учётом инцидента на занятиях с ней, происшедшего четырьмя днями ранее - тем более. Аида откозырял, пилот запоздало сделал то же, и оба лейтенанта направились было на выход…

- Синдзи-кун! Ты куда это намылился? Тебя я попрошу остаться. Занятия же. Оперативно-тактическое планирование.

Кэнскэ обернулся на ходу, пожал плечами и ушёл. Сам же пилот только надвинул козырёк на глаза, сдавленно прошипел: “Едрючие пироги…” и, бессильный в данной ситуации что-либо поделать, бухнулся на свой стул. Но развёртывать карты Мисато не спешила. Она всё ещё стояла за своим столом, но уже не будучи напускно-грозным командиром. Напротив, она выглядела подавленной. Правой рукой она держалась за левую сторону тела, под грудью. Казалось, что она вот-вот взорвётся - или рыданиями, или гневом, или чем-то ещё. Синдзи не знал, чего от неё ждать сейчас. Но догадывался. Княжич невольно напрягся, вновь готовый ко всему.

- Синдзи-кун… - Политрук убрала правую руку обратно на стол, опершись на неё. Голос Мисато был тихим и сиплым. - Пойми… Не все в этом мире хотят тебе зла…

- Всякий, кто хочет войны, желает зла миру, а значит, и мне, - холодно ответил княжич.

- Так я что, по-твоему… Кровожадный зверь, которого хлебом не корми - дай загубить несколько тысяч невинных душ?

- А кто из командиров нынче не таков? Или вояка, или “недостойный отброс общества, лишённый патриотических чувств и не имеющий права на уважение”... - Последнее было популярным телевизионным и газетным клише.

- Из любого правила есть исключения. Ты, к примеру - живое исключение из всего, из чего только можно. Выходец из семьи самураев и даймё - и пацифист. Дворянин - и не подлиза, сохраняющий за собой естественное право на свободу мысли… - Она это говорила не осуждающим тоном, а словно делала княжичу комплимент. - Да и я… К примеру… Женщина - а служу в армии… И… Знаешь… Тоже как-то совсем противно видеть, как погибают люди… Китайцы же вышли защищать себя, а мы их считаем за варваров, за нелюдей… Русских и то уважали, когда в четвёртом-пятом году воевали… Мне это неприятно - неуважение к врагу. Будь он хоть сто раз враг, но унижать его честь - не смей, если она у него есть… Но… Сделать ничего не могу… - Она тоже упала в своё кресло, взявшись руками за голову и взъерошив чёлку своих чёрных с лиловатым отливом волос.

- Ага? - с оттенком холодной иронии ответил на её признание Синдзи. Верить этому он не спешил - а ну как это “наживка”? - А что ж вы мне тогда угрожали, когда я хаял руководство ещё в поезде?

- Ну так… Люди кругом… Да и… Императора хулить - это даже для меня слишком. - Она потрясла головой. - Ладно, не об этом речь, о другом… - Пауза. Кацураги тяжело дышала, пытаясь собраться то ли с мыслями, то ли со смелостью. Наконец, она встала снова. Синдзи увидел, как в её глазах стоят пассивные слёзы, а сами эти глаза смотрят на него пронзительно, но не хитро и гипнотически, как у змеи, а с вполне искренним, оформленным чувством.

Политрук обошла стол и теперь смотрела на княжича сверху. Всё тем же нежным, но напряжённым взглядом.

- Синдзи-кун, пойми… Повторюсь, есть люди, которым нет нужды делать тебе зла, которые хотят осветить ту тьму, в которой ты находишься, подставить плечо, протянуть руку…

- И вы хотите сказать, что являетесь таковой?..

- Да!... - Лицо Мисато просветлело. Она резко нагнулась к Икари-младшему и обвила руки вокруг его шеи и плеч, поднимая из сидячего положения. Тот ожидал было ещё одного непрошеного поцелуя, как тогда, но, к его облегчению, этого не произошло. Она просто стояла, обнимая юношу и горячо дыша ему в изгиб шеи.

- Я люблю тебя, Синдзи-кун, - прошептала Кацураги едва слышно, но отчётливо, не запинаясь. И слёзы её потекли активнее, оставляя влагу на шее лейтенанта и на его гимнастёрке.

Уголки губ Икари-младшего невольно поползли в разные стороны: улыбка так и просилась ему на лицо, несмотря на то, что он никоим образом не собирался принимать это признание. Ум умом, а юное, почти мальчишеское сердце переполнилось эмоциями и готово было пробить грудную клетку. Вспомнилась даже мысль из какой-то книги, которую он прочитал за время затворничества: если юноше не нравится, что его обнимает красивая женщина, то у него, верней всего, что-то не в порядке со здоровьем.

- Кацураги-сан… - начал было княжич, но запнулся. Он попытался осмыслить происходящее. Даже если отбросить мысль о войне, об образе “манипулятивной змеюки” Мисато, который сложился ещё в поезде, после первой с ним её встречи, приведшей к зачислению пилота в армию против его воли… Даже если предположить, что политрука одолевает чистое и честное чувство… Что Икари-младший может на это сказать? Опять-таки, отбрасывая политические составляющие их отношений… Чувство её не взаимно, как он уже объяснял Кадзи четыре дня назад. Врать юноша не привык, особенно в таких вопросах. Лучше сказать прямо. Но что, если это ударит по ней? Не садист же он, чтобы видеть, как страдает другой, пускай и неприятный ему человек - неважно, по каким причинам…

Пока лейтенант думал, его руки словно сами собой обняли политрука. Та просияла, хихикнула, сначала чуток усилила хватку, затем подняла голову, чтобы смотреть Синдзи в лицо. Правую руку она положила княжичу на щёку, легко поглаживая её кончиками пальцев.

- Синдзи-кун?.. - вновь окликнула юношу Мисато, с улыбкой и нежным взглядом смотря ему в лицо. То не выражало эмоций, а серые глаза Икари-младшего смотрели сквозь Кацураги. Парень сфокусировал взгляд на лице политрука перед ним - и ему стало даже жаль эту женщину. Его подсознательное объятие, должно быть, вселило в неё ложную надежду, равно как и молчание, принятое ею, видимо, за знак согласия.

- Кацураги-сан. - Синдзи выдохнул, прикрыл глаза и, крепко взяв девушку за плечи, хотел было отодвинуть её от себя, но в последний момент просто опустил руки - этот жест показался ему слишком жестоким. Он хотел преподнести свой отказ твёрдо и чётко, но не чёрство.

- Что, Синдзи?.. - Мисато почуяла что-то неладное - взгляд её стал слегка настороженным.

- Поймите. Я понимаю вас. Я понимаю ваше желание принести мне добро и любовь. Но… Сердцу не прикажешь, а насильно мил не будешь. - Он вздохнул. - Поймите. Ваше чувство не взаимно. Не поймите меня превратно, я не хочу оскорбить вас или вашу любовь. Но… Я не привык лгать, особенно в таких вопросах. И поэтому я говорю правду. Я не люблю вас и не желаю отягощать ваше сердце безответным чувством, Кацураги-сан. Простите.

По мере того как Синдзи говорил, лицо комбата вытягивалось, взгляд становился из озадаченного обиженным, затем оскорблённым, потом - гневно-униженным, как если бы своим отказом он замарал её честь: и женскую, и воинскую, и даже его собственную. Мисато резко отстранилась от пилота и той самой рукой, что гладила его по щеке, по этой же щеке и ударила.

- Вы свободны, лейтенант Икари! - с холодной злостью человека, уязвлённого в лучших своих порывах, вскрикнула политрук. - От занятий по оперативно-тактическому планированию я вас отстраняю - они окончены! Марш из моего кабинета!!

Синдзи, чувствуя лёгкую боль от пощёчины, закрыл глаза и ушёл к себе в “келью”. Дополнительного приказа ему дано не было, так что у него было полно времени до ужина поразмышлять о своих поступках. Всё-таки, как он ни старался, а разбил ей сердце. Видимо, не сделав этого, отказаться было невозможно. Уходя, он не видел, как Кацураги опять рухнула в кресло, держась за левую сторону тела, под рёбрами, и рыдала, уронив лицо в свободную ладонь.

Кадзи тут же был уведомлен об этом - часов в пять вечера он вернулся со своего поста, и до ужина был час свободного времени. Тот пожал плечами. Синдзи попытался подбодрить товарища: дескать, к самому княжичу путь закрыт, почему бы Рёдзи не попытать счастья, когда Кацураги успокоится? Кадзи подумал и согласился.

Дальнейшее обучение пилота прошло относительно спокойно - правда, уже без чаепитий в компании “трёх А”. Полноценное обучение полуавтоматическому бипедальному режиму заняло чуть больше времени и труда - как уже говорилось, больше сил требовалось на то, чтобы удерживать в голове ориентацию уже двуногой, человекоподобной машины в пространстве, да и самому было труднее сосредоточиться на управлении и битве - торс слегка болтало при ходьбе и сильнее - при беге и пируэтах, точка обзора была непривычно высоко - сорок метров над землёй. Но и с этим совладал княжич, заработав на первом экзамене по владению полуавтоматическим режимом восемнадцать из двадцати.

Далее шёл режим полностью ручного управления. И, как оказалось, направляющие и датчики нужны не только для прицеливания вделанных в руки танка пушек и снятия с пилота информации для записи. Основная необходимость в них была именно для захвата движения пилота в реальном времени, в ходе пилотирования.

Вот где Синдзи намучился. Целый месяц он занимался - сначала на тренажёрах, а потом уже на самом “Эбангэрионе”. Его подкорка, как и в случае с уклонениями, никак не могла взять в толк, что и как нужно делать. Он привык к абстрактному управлению: ногами - направление и скорость, руками - стрельба и уклонения. А тут ни уклонения, ни базовое управление не работали. Всё давалось на откуп самому пилоту. Поэтому его и учили сначала, как и несколько недель назад, на тренажёре - если бы он сел в кресло прямо так, он бы обрушил танк наземь, ему требовался бы дорогостоящий ремонт - как в июне, когда его только-только показали. Именно тогда он впервые рухнул - как рассказала Рицко, из-за программной ошибки, допущенной в алгоритме перехода от “полуавтомата” к ручному управлению. Именно тогда и был уволен Фуюцки и на его место была назначена Акаги. Слишком много времени, сил и средств было пущено на ремонт танка и исправление недочётов. Конечно же, после всех ревизий, сделанных за прошедшие месяцы, сейчас он стал надёжнее, но вновь ставить его в “док” и перебирать шестерёнку за шестерёнкой никому не хотелось.

Движения были затруднены - система считывания манёвров пилота, в которую он “впрягался” в кабине, конечно, не была прямой системой приводов, но всё равно она была туга на изменение положения - видимо, иначе датчики не срабатывали так, как нужно. А двигаться надо было быстро и точно. Да ещё и управлять всем полностью самостоятельно, каждый шаг продумывать (хорошо хоть те гидравлические механизмы под “стременами” оказались специальными симуляторами земли под ногами - каждый шаг можно было почувствовать). Из-за всего этого Синдзи сильно уставал. Вот где его действительно укачивало - ещё раза три или четыре он оказывался в лагерном лазарете по разным причинам, даже провалялся там пару дней, пока не восстановился полностью.

…На следующий же день после того, как Синдзи отверг чувства Кацураги, весь батальон узрел гнев политрука. Точней, первым узрел офицерский состав, а через них передалось и низшим чинам. Прямо за завтраком она явила слом старой, прижившейся уже в части “дружелюбной обстановки”. К лейтенантам обращалась строго по уставу, слова цедила сквозь зубы, всем своим видом показывая, что лишь армейский распорядок не позволяет надавать всем присутствующим по рогам за малейшую провинность.

- Ну? О нас ты подумал, Икари-кун? - зашипел ему в ухо Кадзи. - Ну согласился бы, поводил бы её чуток за нос - а теперь она злая, как сто демонов. Житья нам теперь не станет.

- Я врать не привык. Особенно - обманывать чувства другого человека, - таким же шёпотом ответил ему Синдзи. - И… Я не знал, что так повернётся. Да и… Побесится, успокоится - ты попробуй, может, образуется…

- …Н-да, расхолодила я батальон, - с мрачной ухмылкой заметила Мисато и зло оглядела завтракающих. Ямада невольно вжался в стул; Кобаяси нервно огляделся, пытаясь понять, что же он сделал не так; Такада так и сидел носом в тарелке - почти доел и собирался после этого уходить, заниматься своими прямыми обязанностями; Кэнскэ пожал плечами и продолжил еду; а Сато хмыкнул:

- Видать, не с той ноги встала…

Обычно такая наглость сходила ему с рук. И, видимо, даже полусутки, проведённые в карцере - они располагались сразу за уборными, в полуподвальном помещении штаба, но вход был с другой стороны - за клевету на сослуживцев, не научили Кадзуму ничему хорошему, оставив на память лишь свежий синяк на скуле, полученный, видимо, при сопротивлении конвоиру. Но сейчас политрук, холодно оскалив зубы, повернула в его сторону голову и бесстрастно процедила:

- Оскорбление командира. На трое суток в карцер. - И щёлкнула пальцами. Двое караульных, поняв приказ, вошли в столовую и, схватив его под локти, вывели прочь. Тот, верней всего, наученный горьким опытом, не сопротивлялся.

Кацураги вновь повернула голову к тарелке, затем как бы украдкой взглянула на Синдзи. В её взгляде читалась мольба - мольба о том, чтобы княжич переменил своё решение. Тот увидел этот её взгляд, крепко зажмурил глаза и решительно потряс головой. Он не любил её, и лгать ни себе, ни ей он не мог.

Житья, по предсказанию Кадзи, действительно офицерству и солдатам не стало. Она принялась за свою работу с утроенной силой, постоянно делала замечания всем и вся за что придётся, ужесточила наказания - даже за мелкие просчёты можно было заработать дополнительный наряд или отсидку в карцере. Несладко пришлось и Синдзи. В послеполуденное время ему была вменена в обязанность общая физподготовка, как простым солдатам. Он полагал это местью, причём осознанной - Мисато прекрасно знала о том, что ему трудно приходится что на работе с “полуавтоматом”, что с тренировками на полностью ручном управлении.

- Помилуйте, Кацураги-сан, у меня и так всё тело разваливается, - взмолился он. Незадолго до этого он сдал последний экзамен на “полуавтомат”, и с ручным управлением ему приходилось несладко.

- Ничего не знаю. В программе стоит ОФП - значит, вы должны её проходить, лейтенант. - Взор её был холоден. Она уже уяснила, что насильно мил, как сказал ей тогда Синдзи, не будешь, и поэтому это не был шантаж вида “прими меня - и тогда перестану тебя мучить”. Это была просто хладнокровная месть. Наказание.

И княжич, бессильный что-либо сделать со своим бедственным положением, шёл и бегал, упражнялся, таскал железные блины - под палящим солнцем на стадионе. Зачастую в одиночку, под присмотром лишь кого-нибудь из солдат, выбранных в этот день дежурным по физподготовке. Иногда это оказывался Дзётаро, и он скрашивал положение княжича. Во время непродолжительных перерывов на отдых они беседовали, делясь своими проблемами друг с другом: Кудзё рассказывал об очередных выходках его белобрысого сослуживца, а Синдзи - о своей проблеме. Бедами они делились исключительно насущными: по негласному закону, понимаемому ими обоими, сор из избы выносить не следовало.

В этом положении был единственный плюс: после тяжёлой утренней учебки, физической тренировки да ещё и никуда не девшейся “общественной жизни” (сиречь рисования плакатов) Синдзи валился спать в положенное время и дрых как убитый, не тратя время на полуночную скорбь. Однако ж в круговерти ежедневной рутины ни о ушедших матери с братом, ни о своей ненависти к презренной войне с китайцами княжич не забывал…

Но нежданно-негаданно приступ гнева у Мисато прошёл где-то к числу девятому августа. “Дружелюбная обстановка в коллективе” была возвращена столь же неожиданно, сколь и убрана; наказания вновь были смягчены, а из ежедневных обязанностей Синдзи даже была убрана ОФП. Лейтенант к тому времени уже привык к нагрузке во время пилотажных тренировок и не так уставал, но высшие силы он возблагодарил и вздохнул с облегчением.

Кадзи, по его совету, начал свою “миссию”. О её ходе ни Синдзи, ни сам Рёдзи пока ничего достоверно не знали, но за это время Мисато, похоже, к пилоту действительно немного охладела. Когда лейтенант и капитан встречались взглядами, во взоре политрука не сквозило ни мольбы, ни холодности. Просто нейтральная вежливость с обычной для неё лёгкой хитринкой.

Этого самого девятого числа Синдзи отчего-то захотелось нарисовать что-то не военное. К примеру, жабу. Чем плоха жаба? Ничем. Настроение поднимет, духа боевого не разбазарит. Кадзи его идею одобрил и быстренько набросал смешную коричневую жабу с выпученными глазами - пухлую, похожую на пирожок. А подпись, подумал княжич, должна быть лишена всякого контекста, чтобы ни к чему не придрались. И написал размашисто, своим угловатым почерком: “Со средой вас, сослуживцы!” - тем более что завтра, десятого, как раз и была среда. Рёдзи, увидев это, разразился хохотом и сказал, что каждый вечер вторника - начиная с сегодняшнего - они будут вешать это, чтобы поздравить своих с наступлением среды. Должны же быть в жизни иные вехи, кроме Дня Рождения Императора или Нового года.

Через три недели - или через “трёх жаб”, как уже успели начать шутить солдаты - Синдзи сдал финальный экзамен на вождение танка во всех трёх режимах. И в ручном управлении он показал себя виртуозом. Поистине, если Икари-младший захотел что-то выучить - он делал это, быстро и качественно. Он не чувствовал дополнительной силы, какую вкладывает в плавные и чёткие движения своих членов - и движения эти передавались “Эбангэриону”. Ему казалось, что он танцует какой-то странный, неведомый доселе балет - словно… дерётся на мечах. В его сознании это тоже был танец. Но этот танец был иного рода. Чувствуя себя единым с железной громадиной, он легко перескакивал через рвы, оставляя глубокие следы в почве, крошил бетонные укрепления, уворачивался от “вражеского” огня и точными ударами ракет и залпами автопушки уничтожал его источники. И вновь он делал это в мальчишеском экстазе пилота, который он сравнивал, опять-таки, со сведёнными воедино верховой ездой, полётом в небе - а теперь ещё и с фехтованием. Лишь потом, когда энтузиазм поулёгся, его вновь настигло осознание: и на передовой ему предстоит делать то же самое - но уже не с “игрушками” для учений, управляемых автоматикой, а с настоящими танками и пушками, живыми людьми… И это вновь вселяло горечь в его сердце.

Глава 5

- Ну что же, Синдзи-кун, - с улыбкой и светящимися глазами встретила его Мисато на следующий день. Это было как раз после побудки, когда Икари-младший и Кадзи только-только убрали постели и оделись по форме - последний размяк, зрачки его расширились, но Кацураги оставила это без внимания. - Теперь ты переходишь под моё командование - вновь. Будем учиться координированному бою…

- Ясно, - буркнул Икари-младший, напяливая кепи глубже на голову и выходя из комнаты. Было первое сентября.

Погода всё ещё стояла тёплая, летняя. Но к середине месяца в этой местности обычно холодало, а в октябре начиналась промозглая и дождливо-туманная, гадостная слякоть - пока в декабре вся грязь не замерзала под пушистым, податливым снегом до апреля. Уже сейчас ветерок начинал быть прохладным, и в лёгкой летней форме иногда пробирала дрожь, а в зимнюю переодеваться было пока рано. Всё равно пилоту сидеть в жаркой, душной кабине танка - там ни холод, ни дождь не страшен.

Вот когда завтраки реально превратились в планёрки. И тут даже Такаде пришлось слушать - уйти и заниматься делами было нельзя, разговор касался всех офицеров и их частей.

С утра обсуждался план учений, первую четверть дня строилось бутафорское поле боя, а дальше - всё как на передовой. Персонал лагеря отыгрывал вражеские войска: управлял танками и самоходками на радиоуправлении, палил из карабинов и миномётов - опять-таки, струями краски. Для отработки более сложных ситуаций специально пригласили один из батальонов Токийского гарнизона морской пехоты. Во избежание каких-либо инцидентов пехотным ротам батальона “Эбангэрион” тоже были выданы бутафорские винтовки и пулемёты, артиллерийские орудия стреляли краской, а ракетные установки - лёгкими пустотелыми муляжами ракет. Это касалось и танка.

Вот где Синдзи пригодилось оперативно-тактическое планирование - которое он считал интересной забавой, бесполезной для него как для человека, не занимающего руководящей должности, ведь лейтенантское звание ему было присвоено из-за дворянского статуса, да для соответствия номенклатуре: так как в составе экипажа “Эбангэриона” был всего лишь один человек, то он считался и за командира боевой машины, и за мехвода, и за наводчиков обоих орудий. Нет, командовать ему ничем не пришлось: его задача действительно сводилась к тому, чтобы ехать или идти на длинных стальных ногах куда велят и обстреливать что скажут. Но штабные учения помогли ему с пониманием внутренней структуры боя. Он не был слепым котёнком, тупо выполнявшим приказы. Он понимал свою задачу и старался выполнить её как можно более точно.

Но каждый раз, когда сгусток краски из автопушки или изображение ракеты поражало “вражескую” цель, отзывался в его груди уколом в сердце. Ведь там, в далёком Китае, он будет поливать поле боя и вышедших защищать свою землю людей отнюдь не краской, а свинцом и взрывчаткой. А могут ведь и города с деревнями велеть обстреливать: про резню в Нанкине и Ухане, взятом совсем недавно, Синдзи слышал - и даже, говорят, немецкие нацисты, слухи о жестокостях которых доходили даже на Карафуто, назвали эти преступления “зверствами”. По вечерам, когда учения приостанавливались - иногда они ночевали в полевых условиях, разбив бивуак прямо на полигоне - для отработки в том числе и отражения ночных нападений - Икари-младший долго не мог уснуть и, как в первые свои дни в лагере, иногда тихо плакал, иногда пытался обратиться не то к богам, не то к ушедшим Тодзи и маме, иногда просто пялился в одну точку, пытаясь хоть как-то увязать вместе долг, вменённый ему отцом и Империей, собственные моральные принципы и вековой кодекс чести семьи - у него это никак не выходило. Корил себя за восторг, с каким чувствовал величественное восстание танка с колен - в первый раз и во все последующие…

Мисато же в ходе этих комбинированных учений проявляла как раз ту самую сторону японских командиров, которую юный княжич более всего ненавидел: фанатизм, переходящий в откровенное садистическое озлобление к врагу. И не только к нему.

Однажды батальон отрабатывал манёвры в сельской местности: ему предстояло отбить несколько атак ополченцев. На полигоне выстроили даже несколько “деревушек”, в которых скрывались “вражеские” солдаты.

Одна атака “местных” была отбита, другая… Батальон подъезжал к одной из деревушек. Достоверно было известно, что в ней скрываются ещё солдаты. Они пока не готовы к битве: помогают эвакуировать детей, женщин и стариков. Такова была легенда.

И тут Кацураги спокойным голосом, словно ничего не происходит, отдаёт приказ Кобаяси:

- Давай зажигалками по сельцу.

- Кацураги-сан, там же мирные… - начал было сопротивляться столь зверскому приказанию Дзюн, но политрук резко перешла на крик:

- Кто здесь командир: я или ты?! Выполнять! Приказ обсуждению не подлежит! Неисполнение - преступление!!

Артиллерист лишь вздохнул и продублировал по рации приказ своим ребятам. Рота расположила орудия аккуратным полукругом - Синдзи даже видел из танка, как тащат свои семидесятимиллиметровки Дзётаро и его белобрысый супостат, будучи чем-то похожими, действительно, на лошадей-тяжеловозов. Грохнули “выстрелы”, и белая краска брызнула полудесятком тугих струй. Синдзи закрыл глаза, но картина полыхающего села, крики боли, умирающие в дыму и огне дети и взрослые - всё это накрыло его с головой. Мисато, видимо, видела своим внутренним взором нечто похожее, но в неё это вселяло прямо противоположную эмоцию. Зелёные глаза её горели, а губы растягивались в хищной, недоброй улыбке. Рёдзи всё это слышал и видел - даже стоял в непосредственной близости от комбата. И смотрел он, опять-таки, на Кацураги. Но на лице лейтенанта впервые за всё то время, когда он глядел на предмет своего обожания, было написано что-то отличное от восхищения ею…

Ещё один эпизод был не столько неприятным, сколько курьёзным. Сато Кадзума после самого первого - но, как выяснилось позже, отнюдь не последнего - всплеска Мисато, сам набрался смелости и дорвался-таки до зенитной роты, начальником которой он числился - а по факту, как уже говорилось ранее, Кацураги приставила его писать бумажки, чтобы глупостей не наделал. Итак, в один из дней учений решили отработать взятие небольшого города. Морпехи, изображавшие врага, запустили в небо стайку воздушных змеев - они играли роль вражеских штурмовиков и бомбардировщиков.

Кадзума, конечно, не знал, что ему делать, но, как известно, чем более человек тупой, тем сильнее он уверен в своей гениальности. Да и отрицательный пример политрука сыграл свою роль. Так, он приказал фактическому командиру зенитной роты, старшине Охаяси, палить ракетами прямой наводкой.

- Нельзя туда стрелять, лейтенант, - помотал головой унтер. - В той стороне населённые места. Позволим им подобраться поближе - тогда и собьём.

- МААА-ЛЧАТЬ!! - неожиданно басовитым для своего субтильно-изящного тельца голосом возопил Сато. - Кто здесь командир: я или ты?! БЫСТРО, сказано тебе, ОГОНЬ!

Делать нечего: и тут неподчинение приказу, пускай и тупому, было преступлением. Унтер вздохнул и приказал зенитной роте исполнять требование лейтенанта.

За обедом, который сегодня проходил в штабе, а не на полигоне, Мисато решила впервые за эти несколько месяцев включить пылившийся в дальнем углу столовой небольшой телевизор. Синдзи он не особенно интересовал. Что там может быть интересного, если в эфире лишь пропаганда, замаскированная под новости, сводки и даже развлекательные передачи? Остальных деревянный ящик с линзой, видимо, привлекал больше, но капитан, судя по всему, обладала над ним некой неписаной властью: никто не решался к нему притрагиваться, кроме неё самой.

Итак, когда телевизор был включен, по первой из трёх программ транслировали новости. Диктор в официальном костюме и очках сидел за столом и с серьёзным лицом зачитывал какую-то сводку.

- …На этом вести с фронта на сей день подходят к концу. К другим новостям: на территорию Императорского дворца в Тиёде, Токио, примерно два часа назад упало несколько десятков неизвестных объектов…

Все, даже Синдзи, замерли. Неужели на правителя совершена террористическая атака - да ещё в сердце страны?! Если Императорский дворец бомбят… То что же в других частях страны-то будет твориться?! А куда тогда смотрит хвалёная ПВО?

- При ближайшем рассмотрении было установлено, что эти объекты были не представляющими опасности пустотелыми муляжами зенитных ракет. Ведётся проверка. Никто не пострадал.

Вслед за вздохом облегчения последовала серия взглядов на зенитчика. Сато побурел и съёжился, как он всегда делал, когда портачил. Кацураги ничего не сказала. Просто многозначительно ухмыльнулась и выключила телевизор.

Наказание последовало на следующий же день. В “Кокути” приехали напыщенные люди из тайной полиции - расследовать “покушение на Его Величество”, чем поставили на уши весь лагерь. Мисато удалось их убедить, что во всём виновата неисправность нескольких установок, которую удалось устранить. Сыщики похмыкали, посмотрели на зенитки, пожали плечами и уехали. Но Сато просто так не отделался, конечно: больше его в лагере никто не видел.

- Зачем же вы не выдали Кадзуму сыску? - спросил в тот день после ужина Кадзи - тот набрался смелости и, постучавшись в дверь кабинета политрука, был (о, счастливый день!) туда допущен. - Уж не покрываете ли вы тупицу?..

- А ты хотел быть опозоренным на три поколения вперёд как сослуживец неудачливого убийцы Императора? - с уверенной ухмылкой ответила лейтенанту Мисато. - Если бы я его выдала, весь батальон бы доверие потерял. А так - он наказан по заслугам, переведён в штрафбат. Охаяси произведён в лейтенанты, зенитчиками есть кому командовать.

- А не будет ли беды от его “предков”?.. - Этого действительно следовало опасаться: семья Сато, владельцы крупной ткацкой фабрики в Маньчжурии, могли и вправду наделать проблем - всё возможно, коли деньги в кармане…

- Не беспокойтесь, лейтенант. Я знаю, что делаю. - Капитан покровительственным жестом положила свою ладонь на плечо Рёдзи и улыбнулась ему шире. Тот думал, что сердце его просто разорвётся от радости и близости его божества, но… В глазах Кацураги не горело того огня, что был несколько месяцев назад при взгляде на Икари-младшего. Да и проявившая себя недавно жестокость политрука, продолжающаяся и по тот день - ещё две “деревни” и даже целый “городской район” были “сожжены” по её приказу - никоим образом в Кадзи удовлетворения не вселяла…

Синдзи и Рёдзи, когда последний рассказал первому о своём разговоре с комбатом, только посетовали на то, что тупость была наказана, а жестокость, послужившая примером - нет. Начальник пехотной роты осознавал нечто новое для него. Этим чем-то новым было разочарование. Фанатический садизм Мисато казался ему явлением, отнюдь не достойным восхищения, и в этом со своим товарищем он был согласен.

Вскоре после “отъезда” Кадзумы Мисато неожиданно вспомнила, что она не только командир батальона, но и его политрук. Каждое утро и каждый вечер, за завтраком и за ужином она поднималась со своего места и заводила речь. Синдзи обычно не обращал на это внимания - просто продолжал ужинать, вполуха слушая капитана. Да и говорила она всё одно и то же: дескать, на Японию возложена великая миссия, англичане и французы - нечестивые варвары, коммунисты подрывают устои, Кайши продался Западу, а батальон “Эбангэрион”, ибо создан из элитных солдат и лучшей техники и предназначен для развёртывания шагающего танка, гордости японской науки - лучшей в мире! - наделён особенной ответственностью и честью сражаться в самом сердце вражеской территории, будучи непобедимым демоном страха, идём захватывать Китай, а там и все восемь углов под единую крышу соберём, банза-а-а-а-ай! Даже скучно… Но сегодня, дождливым октябрьским вечером, спустя уже примерно месяц после исчезновения “вши усатой” из батальона, Кацураги привычным образом встала, одёрнула китель и с непроницаемым, торжественным лицом оратора заговорила что-то совсем иное.

- Итак, господа офицеры. - Голос её на сей раз был лишён всякого ораторского экстаза агитатора. - Вот мы тут сидим в тылу, тренируемся. А ситуация на фронте какова? А?

Лейтенанты запожимали плечами. Им эта информация никак не сообщалась. Лагерь жил почти самодостаточно, информация и внутрь, и наружу едва ли поступала, а телевизор после того случая с муляжами ракет, упавших на дворец в Тиёде, никто вновь включать не решался.

- Не знаете. Что же, скажу вот что. Во-первых, Мао больше не у руля коммунистов: оппозиция в КПК договорилась с синьцзянцами и кликой Ма перейти под крыло Советов, на что Цзэдун никак не желал согласиться. Из чего мы получаем выход более чем половины раздробленного Китая из войны, так как СССР воевать с нами без надобности - да и нам в Сибири ловить нечего, ещё на Халхин-голе и Хасане стало понятно. Остаются только националисты - и это уже радует.

Синдзи поневоле начал слушать внимательнее. Хотя бы меньше жертв будет в этой мясорубке, лишённой всякого благородства… Что же дальше?

- Во-вторых, часть гарнизонных войск из Квантунской и Корейской армий была переброшена на передовую и совершила ряд довольно успешных наступлений, что привело к соответствующей переброске гарнизонов у гоминьдановцев, - продолжала Мисато. В её тоне вновь засквозило волнение, увлечение темой. - Однако… Кровь наши братья лили не зря: было захвачено несколько железнодорожных узлов. Они никак в глубине страны не охраняются - почти все гарнизоны, я уже говорила, на передовой. Из одного из захваченных нами узлов открывается прямая дорога на временную, уже третью на сей момент, столицу Китайской республики - Дзюкэй, или, на их языке, Чунцин. Согласно обновлённому плану… Наш батальон будет направлен именно туда! Важно бить быстро и точно, пока китаёзы не прочухались и не выставили вокруг дорог подкрепление в виде войск или, что ещё хуже, ополченцев-партизан… Но бить быстро и точно станет нашей заботой, когда до Дзюкэя доберёмся, а пока наша задача - в целости и готовности туда добраться. Сборы начинаются с завтрашнего дня. Ясно?

- Ясно, - вразнобой заотвечали офицеры. Кажущееся спокойствие было лишь прикрытием для шока. Да, конечно, они военные, не для того же их здесь учат и содержат, чтобы они просиживали штаны за казённый счёт. Но согласитесь сами: даже подготовленному на учениях, но ещё не нюхавшему пороха новичку на фронт идти страшно. Неизвестная обстановка, реальная угроза… Даже у самых храбрых мороз по коже. Синдзи хотел заорать, попирая всякие кодексы и предписания, стукнуть кулаком по столу, сломать пару стёкол и, выпрыгнув в окно, забиться куда-нибудь подальше - лишь был оставаться если не дома, в поместье, так хотя бы в привычной обстановке лагеря… Но он прекрасно понимал: не отвертится, да ещё и засмеют… Поэтому он просто как-то неловко съёжился, и, нервно дыша, прохрипел что-то утвердительное на вопрос капитана.

- Прекрасно. Завтрашним утром передайте своим подчинённым о начале подготовки к переброске. Сядем на поезд, через пролив до Кореи нас перебросят, дальше снова поездом… так, сегодня двенадцатое… Пятнадцатого выезжаем, день назначен. - Она уверенно ухмыльнулась: пятнадцатое октября, по суеверию, было днём удачным. - А сейчас - по “кельям”, мальчики. - В её выражение лица и голос вновь вернулись обычные для Мисато дружелюбные и игривые нотки.

- …И как быть?.. - спросил, словно ни к кому не обращаясь, Кадзи. Свет в комнате номер три был потушен, оба лейтенанта лежали на своих койках, но сон ни к одному из них не шёл.

- Ты про планируемую операцию? - зевнул княжич. - Я и сам не знаю. С одной стороны - руки у меня чешутся, как у мальчишки, я всё же пилот, мне даже нравится это ощущение танцующей громады стали вокруг себя… Но с другой стороны - убивать, умирать… И за то, что, по-хорошему, и выеденного яйца не стоит. - Он вздохнул и потряс головой. - Ну, мою позицию ты знаешь, всё-таки уже больше трёх месяцев вместе служим…

- Да нет. Это я понимаю. Икари-кун, я… Я про Мисато. Я ей сегодня даже залюбовался, забыл про её “взбрыки” со сжиганием деревень… Я так, по-моему, в неё и влюбился - очень уж она завораживающе говорит. А как стихи в школе читала… Ты бы слышал… - Рёдзи мечтательно вздохнул. - Только вот… Эта её жестокость не пойми с чего - она и отталкивает меня тоже. Что-то с ней не то творится… Как мне быть, Икари-кун, что думаешь?

- Ну, и тут я не знаю. Единственное, что могу посоветовать - наблюдай за ней и за собой. Если чувствуешь отвращение - не задумывайся, отвергни. Если, скажем, в детстве тебе нравилась игрушка, а потом ты в двадцать лет её снова раскопал и она кажется тебе отвратительной, тебе решать, хранить её как память или выкинуть как мусор. Но тут - дело другое, тут человек, пускай и подчас садистичный… В общем - да. Не знаю. Решать тебе. Извини.

- Да ладно, не за что извиняться. - Кадзи отвернулся к своей стенке и чем-то зашуршал - видимо, от нечего делать начал отколупывать штукатурку от стены. - Я так… Да и взгляды на неё у нас с тобой разные…

- …Кадзи-кун… - после некоторого молчания несколько дрожащим голосом обратился к своему соседу княжич.

- А? - отозвался лейтенант.

- А вот, когда она объявила, что скоро на передовую ехать… Скажи честно, испугался?

- Да уж, конечно, накрыло меня знатно, чего уж храбриться-то… Думал, свалюсь в обморок, как-то сдержался… А ты?

- А я вот хотел, честно, просто оставить всё как есть. Домой не домой, а здесь всё как-то привычно, спокойно… Хотел просто сбежать, в землю закопаться, лишь бы не увозили… Сейчас вроде поутихло, но как подумаю… Не по себе.

- Ага… Такая же штука, Икари-кун… Лады. Доброй ночи, а то так до утра договоримся…

- Доброй ночи, - ответствовал Синдзи. Но они оба ещё довольно долго лежали без сна, пытаясь свыкнуться с мыслью о том, что спокойная жизнь в лагере закончилась, пора и долг Родине отдавать… Похоже, не спал и весь остальной лагерь. Даже в окне комнаты политрука горел свет…

Сборы заняли чуть менее, чем два дня: морпехи уехали обратно в Токийский гарнизон, орудия и ракетные установки были погружены в грузовики или поставлены к ним же на буксир, а “Эбангэрион” разобрали на составные части - в полном сборе он ни в поезд, ни тем более в грузовик не поместится. Всего же готовыми к перевозке солдат и оборудования было предназначено около четырёх десятков фур, из которых пять перевозили части танка. И, как и сказала Мисато, пятнадцатого октября 1938 года в три часа дня, после обеда, батальон отправился на железнодорожный вокзал города Такасаки. Оттуда - двумя поездами в Фукуоку, паромом - в Корею, дальше - по Маньчжурии и захваченным территориям Китая…

…Рицко и Аоба сидели под уже знакомым нам навесом и пили чай. Настроение было не очень.

- Ты куда после этого пойдёшь, Сигэру? - устало спросила учёная. - Танк увезли, им будет заниматься Кэн с ребятами… Тебе тут больше делать нечего. На производство пойдёшь, в “Кавасаки”?..

- Да нет. Мне дали место специалиста по вычислительным машинам в Центральном архиве при Министерстве Армии. Работа по специальности, новые люди, платят хорошо. Да и… - Длинноволосый безмятежно улыбнулся, но так и не сказал, что ещё привлекает его в этой должности.

- А… Ясно. Я, наверно, тут останусь. Фуюцки-сэнсэй теперь принимает участие в разработке высокоуровневого программного языка - но это не моё, я больше именно по прикладной части…

- Проект “Мирай”? Слыхал, слыхал… Говорят, хотят с бинарного кода на нормальные слова перейти. Хоть по-каковски писать будем? По-нашему или гайдзинской речью?

- Он писал, что рассматривал использование катаканы, но на наших экранах из лампочек?.. Пишет, что лучше ромадзи, но по-нашему - не все же английский знают. Давят, конечно, дескать - нечего латиницей писать, долой западную чуму… Но важно же как можно оптимальнее распределить память… А в катакане больше четырёх десятков знаков - европейские алфавиты выгодно отличаются от наших азбук тем, что в них не больше тридцати букв… Я с ним согласилась. Хотя наши крючкотворцы даже в простом письме от, скажем, лингвиста к лингвисту обнаружат предательство Родины путём “восхищения варварской культурой Запада”. - Акаги вздохнула, уложив подбородок на ладонь и одним пальцем приподняв очки, устремила взгляд своих серых глаз куда-то вдаль, куда уехал батальон. - В какое же страшное время мы живём. Я вот, к примеру, хочу наконец заняться своей мечтой - создать программу, способную мыслить. Но вынуждена сидеть здесь и работать над железкой для утаптывания вражеских солдат. Не то чтобы мне не нравился этот проект как инженерная задача… Но… Как подумаю, что моё - ну, не совсем моё, но всё же… - детище приедет сюда с кровью на своей обшивке, пускай и замытой - мороз по коже.

- Но если танк не покажет себя в битве, проект провальный, да? - возразил Аоба. - Если программа хорошо написана, но ей не пользуются, зачем её делать вообще?

- И тут ты прав… Вот для этого мне хочется создать мыслящую машину. Чтобы она взяла, приняла все факты на вход и дала наиболее объективное мнение на выход. Это был бы беспристрастнейший из судей. Интересно, что бы он сказал на наш с тобой, Сигэру, счёт…

Она снова вздохнула, после чего сняла очки и принялась протирать их подолом лабораторного халата.

- Жаль, Синдзи уехал. Мировой был человек. И ученик способный, и просто собеседник хороший… Побольше бы таких.

- Да уж. Тот кореец… Вот его чем-то мне Икари-кун напоминал. Вроде совсем разные люди, а духом вокруг них веет схожим…

- Не видела твоего корейца ни разу, но поверю на слово. - Рицко надела очки снова. Оглянулась - и напряглась. Аоба проследил за её взглядом и тоже насторожился: прямо перед ними, метрах в пяти, стоял человек лет двадцати на вид. Ни учёной, ни её подручному он знаком не был.

Да и выглядел он странно: совершенно белые, слишком блестящие для седины, волосы, зачёсанные в длинный хвост; глаза красного цвета; болезненно бледная кожа; широкая, многозначительная и оттого зловещая улыбка… Одет он был в синюю рубашку с накинутым поверх неё лабораторным халатом - не такого же фасона, что на Акаги - и серые брюки. На ногах - лёгкие кожаные туфли. Из того места, где волосы собраны в хвост, торчит длинное серое в бурую крапинку перо, а на шее болтается что-то вроде небольшой свирели, подвешенной за грубую бечеву. Диковинное, мягко говоря, зрелище.

- Кто вы такой? - резко спросила Рицко. Она была немного напугана: незнакомый человек столь загадочного вида на режимном объекте - да ещё и за её спиной появляется без признаков приближения.

Он лишь улыбнулся чуть шире, прикрыв глаза, и подошёл на несколько шагов ближе. Акаги потянулась за выданным ей для чрезвычайных случаев револьвером во внутренний карман. И тут её как током ударило: этот парень даже звуков при ходьбе не издаёт, а трава под ним не шуршит и не пригибается, словно он парит над землёй! Когда она поморгала, то юноша стоял прямо перед ней - туфли его вполне естественным образом были окружены зелёными стебельками.

- Я - аудитор по научной части. Прислан Министерством Армии, - произнёс он и показал корочку.

“Нагиса Каору”, - прочитала учёная. В удостоверении значилась ещё какая-то информация, но она Рицко не интересовала. Голос у него был ещё непонятнее: вроде как и тенор, а мягкий, тихий, словно бархатистый баритон хорошего певца. Нельзя сказать, что слушать его было неприятно… Просто странно. Как и весь он.

- Аудитор, значит? У нас и так недавно сыщики были, весь лагерь на уши подняли.

- Не беспокойтесь, Акаги-сан, я палок вам в колёса ставить не собираюсь. Я всё-таки не чиновник, а научный сотрудник, каких в отделе по аудитам немного. Я всего лишь проверю несколько серий документов и дополнительно осмотрю оборудование.

- Ладно. Делайте, что необходимо. - Рицко убрала руку из внутреннего кармана и ещё раз исподлобья посмотрела на Нагису. “Всё-таки он действительно странный… И как такого в аудиторы взяли? Сказал, вроде бы научный сотрудник… А над чем он работал? Надо бы разузнать о нём побольше…” - думалось ей. Неизвестность привлекала её - как учёную…

- Сигэру, покажи Нагисе-сану наш лабораторно-испытательный комплекс. Хотя нет. Я сама покажу. - Она отстранила рукой попытавшегося было выполнить первую просьбу Аобу и ещё раз взглянула на того, кто назвался Нагисой Каору. - Идёмте.

- Благодарю, Акаги-сан. - Аудитор неожиданно легко и плавно поклонился - государственные чиновники так обычно не делают, их движения, как и у военных, куда как резче. Двое двинулись в здание лаборатории. Аоба последовал за ними - а что ещё делать, да и вдруг он им понадобится…

…Четыре недели прошло. Два поезда - один с людьми, другой с техникой батальона - ехали сквозь сожжённые, едва начавшие восстанавливаться поля и деревни северной Хэнани, подконтрольной японцам. Шёл промозглый, хмурый ноябрь. В Китае зимы были не холодными, но влажными и слякотными, и оттого противными.

Синдзи стоял на платформе - поезда остановились для набора провизии и материалов. Паровозы нуждаются в угле, воде и смазке… Юный офицер кутался в войлочную шинель, входящую в комплект зимней формы, и теребил погон, пристёгнутый не к плечу, а к руке. Уши продувало, несмотря на шапку, здорово напоминающую советскую “будённовку”.

- Странно, вроде тепло, а холоднее, чем в январе на Карафуто… - подумал Икари-младший вслух и поёжился.

- Так ведь сейчас плюс девять и влажно, а это хуже, чем минус двадцать, сухо и снег, - отозвался Кадзи, стоявший рядом. - Не понимаю, как китайцы живут при такой погоде…

- Всяко лучше, чем стали жить после нашего прихода, - зло бормотнул Синдзи и ушёл обратно в штабной вагон. Поезда гружены тяжело, и едут медленно. По Японии они шли четыре дня, переправлялись полдня, по Корее и Маньчжурии ехали две недели, по захваченным территориям - ещё полторы. До того узла с непроизносимым имечком, от которого открывается прямая дорога на Чунцин (княжичу не нравилось называть китайские города японским манером, хоть и произнести настоящее название было трудно), пилить полдня, оттуда до цели - ещё с неделю, так как поезда откровенно затормозят из соображений осторожности. Отправление через полчаса, действительно лучше поспешить в вагон. Да там даже и теплее, всяко лучше, чем зябнуть на полустанке…

Будущая битва волновала его. Не только потому, что погибнут “вражеские” солдаты, мирные жители, а также его товарищи. Как тот, кто всё-таки обучался основам оперативно-тактического планирования, он понимал, что даже в глубине страны могут быть крупные, неприступные заслоны. Если даже охранение железных дорог переброшено на передовую, это не значит, что о деятельности японцев не знают китайцы, и они уже могут или спешно формировать несколько дополнительных дивизий, или стихийно собирать ополченцев… По меньшей мере, на захваченных территориях партизаны довольно эффективны… Он, конечно, знал, что за двумя поездами с батальоном едет ещё десяток - две артиллерийские бригады. Но нехорошее предчувствие не покидало пилота…

…И вот, как Синдзи и рассчитывал, через полдня они прибыли в Шилинчжэнь - именно такое непроизносимое для японца имечко носил недавно захваченный ключевой железнодорожный узел. Там они почти не стояли: быстро, под покровом ночи, дали ещё воды, угля, добавили припасов и солярки для “Эбангэриона” - и погнали вглубь Китая. Хотя разве можно сказать о черепашьей скорости в тридцать-сорок километров в час “погнали”?..

Миновало четыре дня. Сырой, слякотный и противный ноябрь сменился декабрём, но погода никак не поменялась. Икари-младший сидел в своём купе штабного вагона и наблюдал за медленно проплывающим мимо пейзажем. Хмурое, серо-свинцовое небо, недавно поливавшее землю мелким противным дождиком, голые стволы деревьев, жухлая трава у насыпи… Неожиданно поезд встал. Сзади раздался резкий посвист и скрип тормозов - состав с техникой тоже остановился.

- …Чего встали? - в своей обычной манере - одновременно дружелюбной и требовательной - спросила Мисато у вызванного в штабной вагон машиниста, стоящего перед недоумевающими офицерами.

- А самим не видно? Пути размыты. Как в июле китаёзы дамбы подорвали, так Хуанхэ и разлилась. Здесь, видать, затон остался, заболотился… Не проехать. Пути на другой стороне продолжаются. По воздуху поезд не пройдёт. Вот и встал. Не топить же господ военных…

- М-да… - Офицеры вышли из вагона и аккуратно обошли поезд, встав перед паровозом. И вправду: довольно большой участок впереди был под водной гладью, затянутой бурой уже зеленью, обрамлённой жухлым рогозом… В общем, пути уходили под самое хрестоматийное болото.

Кацураги думала минуты две. Потом ухмыльнулась и медленно повернула голову к княжичу.

- Си-и-индзи-кун… - протянула политрук. - Полезай-ка в танк.

- Зачем? - искренне удивился пилот.

- Как - зачем? Грузчиком поработаешь. Глубина тут не больше трёх метров, ну максимум - пять. Взвалишь вагон на плечи, перенесёшь вброд, поставишь на рельсы - и снова поедем.

- Капитан, ваша идея имеет крупный недочёт, - встрял Кэнскэ. - “Эбангэрион” не рассчитан на такой тип нагрузок. Конечно, он человекоподобен, но представьте человека сложением вроде Икари-куна, несущего на себе сотню килограмм в виде стального сляба? Он только надорвётся. Танк - тоже. Предлагаю следующее. У нас есть две уже пустые цистерны. Мои ребята сейчас по-быстрому нарубят деревьев. Из этого сварганим паром - а его уже будет тащить на себе тип-98. Погрузка-разгрузка - им же, но это всяко лучше, чем перенос на плечах…

- М-да, котелок у тебя варит, Аида-кун… - бормотнул Кадзи, почёсывая затылок. Ямада и Кобаяси утвердительно кивнули, соглашаясь с идеей; Такада, похоже, вообще не слушал, так как считал, что это его не касается. Мисато тоже кивнула и одобрительно улыбнулась.

Сказано - сделано. “Эбангэрион” быстренько собрали из составных частей, с полчаса стучали топоры и зудели пилы, ещё час - звенели дрели и трещали молотки, и, наконец, утирающие со лбов пот техники спихнули на болотную воду паром из едва обработанных древесных стволов и примотанных к ним с торцов двух небольших цистерн - для плавучести.

Княжич вздохнул и, запахнувшись поплотнее - поднимался холодный ветер - полез по лестницам во чрево “Эбангэриона”. Тёплая одежда сковывала движения, голые руки скользили по холодным металлическим перекладинам, да ещё меч сбоку мешался. Наконец, он оказался внутри.

Помимо собственно кресла и органов управления в кабине был небольшой шкафчик, в котором хранился паёк и запасной комбинезон. Туда же можно было сложить оружие и обычную одежду, что Синдзи и сделал, переодеваясь в более подходящее для пилотирования танка одеяние.

С завыванием гидроприводов танк встал на ноги - пятиметровая глубина повредила бы гусеницы, да и действия руками в гусеничном режиме были сильно ограничены. Княжич слегка вздрогнул - не от холода, а от духоты, ведь в кабине становилось жарко из-за работы двигателя, а вентиляция не особо помогала. Составы к тому моменту уже расцепили на отдельные вагоны. Восемь вагонов с людьми, шесть - с техникой и припасами, плюс два паровоза. Итого шестнадцать заходов…

- Так. Ты аккуратно, нежно, словно любимую жену, берёшь паровоз… - зазудел у него в ухе голос Аиды - он инструктировал его по радио. - …И ставишь его на платформу. Затем столь же аккуратно, но крепко берёшься за проушину на цистерне и тащишь паром на другой берег. Там - опять нежно переносишь паровоз на пути. Отгоняешь паром назад, повторяешь, пока все вагоны не переправлены. Выходишь на берег, садишься, мы разбираем танк и отправляемся дальше. Задача ясна?

- Ясна, Кэнскэ-кун, - ухмыльнулся Синдзи. Вся эта затея казалась ему несколько забавной. Согласитесь: демон-великан, вместо того, чтобы нестись на крыльях смерти, таскает грузы. Но с другой стороны, если бы такого рода системы применялись на стройках… То это было бы куда лучше, чем здесь. Надо будет по приезде - если, конечно, он вернётся… - рассказать Акаги, может, оценит идею?..

Княжич должен был взять локомотив руками-варежками танка - на него не навесили оружия и плечевых колонн с боеприпасами из-за отсутствия нужды, поэтому движения выходили куда свободнее. Паровоз был “Эбангэриону” почти по колено в высоту, а в длину, если “на попа” поставить (прикинул Икари-младший) дошёл бы, пожалуй, до пояса. Взять его “аккуратно и нежно” - задача не из лёгких, поди к нему подступись… Наконец, Синдзи решил просто осторожно взять его за нос и хвост - благо тендер был встроен в локомотив. Танк медленно поднял паровоз невысоко над землёй и, повернувшись, поставил его на паром. Стоявшие там техники - ребята Кэнскэ - сигналившие, куда ставить, зафиксировали груз и махнули руками: дескать, можно тащить.

Бурлак из “Эбангэриона”, как и грузчик, получился странный - офицеры и даже солдаты не могли сдержать удивлённых смешков - но эффективный: танк легко рассекал своими голенями-гусеницами воду. Собственно, потому он и был сделан человекоподобным - чтобы уметь пройти любую местность, не только для того, чтобы напугать врага. Паром двигался плавными подходами, в такт шагам тип-98. Синдзи думалось, что если бы “Эбангэрион” был просто человеком, а паровоз - реалистичной моделью, какие можно иногда увидеть в музеях или домах эксцентричных богачей, то у этого великана была бы просто нечеловеческая сила. Если этот паровоз уменьшить в двадцать раз, он всё равно был бы слишком тяжёл. А для “Эбангэриона” он - словно игрушечный паровозик из фанеры. Да уж, инженерная мысль японских учёных воистину летит выше звёзд, если в столь худощавую машину поместили столько силы… И мысль эта направлена, к сожалению, во вред человечеству, отнюдь не на пользу. Княжич вновь почувствовал укол в сердце, но быстро вернулся к работе. Надо дотащить паром до другого берега и аккуратно, “словно любимую жену”, по выражению начальника техномедицинской роты, выгрузить паровоз обратно на пути… Да и, если подумать, легко танк движется лишь оттого, что основную тяжесть берёт на себя паром, иначе бы Кэнскэ не выступил против носки вагонов на руках через всё болото.

Восемь перевозок было сделано, когда Мисато объявила обеденный перерыв. Княжич решил танк не покидать - всё равно потом грузиться внутрь. Да и еда тут есть.

Юноша вытащил из шкафчика консервную банку с тушёнкой, пакет с чаем, из листьев превратившимся уже в порошок, термос с кипятком и небольшую, несколько раз растаявшую и вновь затвердевшую, а оттого бесформенную шоколадку. Приступив было к еде, он вспомнил кое-что. В кармане его шинели лежала та самая семейная фотография, которая приехала с ним из Сирунобы в “Кокути”, а затем - и сюда, в хэнаньское болото… Он аккуратно вытащил фото из рамки и поместил его на лобовое стекло, закрепив откидной крышкой одного из циферблатов. Пусть он антипатичен к своему отцу, пусть его гложет поутихшее уже за ежедневными заботами горе по матери и брату, но пускай хоть эта фотография напоминает ему о старых добрых временах, когда всё было хорошо… Главное - не позволить кручине вновь поглотить себя. Как написал кто-то очень мудрый, не печалься, что прошло - улыбнись, ведь произошло.

Поел Синдзи быстро. До начала следующего этапа работы оставалось ещё минут пять, поэтому пилот, чтобы не терять времени, снова “впрягся”. Оглядывая округу, он увидел нечто, вызвавшее тот же смешок неожиданности, что возникал у солдат, видевших бурлачество “Эбангэриона”. И было отчего недоумевать и смеяться: в болоте лежала Мисато. Вальяжно развалившись в полураспахнутой синей униформе политрука, положив руку на камень, торчащий из воды, она словно наслаждалась купанием в тёплой ванне, не беспокоясь ни о холодной и грязной воде, ни о чём-либо другом. На её кепи, надетой, несмотря на холод, вместо шапки, сидела лягушка - что само по себе странно, они же вроде в холода засыпают! - а на небольшой кочке перед ней стояла коробка походной рации. В руке она держала телефонную трубку, подсоединённую к этой самой рации.

- Синдзи-кун, как ты? - спросил голос Кацураги в ушах княжича - видимо, именно с ним и собиралась поговорить капитан.

- Неплохо так, поел, к работе готов. - Синдзи старался оставлять свой голос ровным и “рабочим”, но иногда он просто давился смехом. - А почему вы… в болоте лежите?

- Да так. Люблю в прохладной водичке понежиться, - непринуждённо ответствовала политрук. Она обратила взор на танк и спросила - Икари-младший этого не видел, но на устах её играла ухмылка: - О Болотная Бронемашина, в чём же мудрость твоя? - и залилась смехом сама.

- Едрючие пироги… Шли бы вы лесом, капитан, - буркнул Синдзи.

- Да сама бы рада поехать через лес. Да только там пути в плохом состоянии, наша воздушная разведка показывает, что тот путь, которым мы следуем, самый короткий и самый качественный.

- Ладно, капитан. Отбой, - выдохнул лейтенант и пошёл перегружать последний вагон первого поезда - предстояло ещё восемь переправ…

Четырьмя днями позже Синдзи, как и большую часть времени, пялился в окно своего купе. Меланхолично жуя кусок хлеба с сыром, он провожал взглядом пустые плоские рисовые террасы на холмах. Дурное предчувствие проснулось вновь, и если вчера у него чесались руки сесть в танк - да, бои это зло, кровь и смерть, но это хотя бы действие, а не унылое сидение в вагоне, едущем по столь же унылому зимнему Китаю - то сейчас он отдал бы всё, чтобы вернуться если не домой, то хотя бы в лагерь. Нет, он не трусил, просто что-то подсказывало ему, что даже в рамках военной стратегии эта переброска к Чунцину - очень, очень плохая затея. Да, да, за ними следуют две артбригады - Мисато сказала, что их командованию о болоте она телеграфировала, и поезда с ними выбрали другой путь, но сейчас они снова идут на некотором отдалении и позади - но всё равно княжич чувствовал, что что-то пойдёт не так, как задумано…

Внезапно где-то сзади глухо грохнуло - хотя небо было ясным. Сомнений не оставалось: предчувствие пилота подтвердилось, и китайцы начали атаку.

Юноша выглянул в окно и начал всматриваться вдаль против движения. Где-то за холмом курился дымок.

Точно так же глухо спустя секунд пятнадцать ухнуло и спереди. И тоже где-то вдалеке взвился вверх серый гриб дыма на тонкой ножке.

Поезда встали. Солдаты и офицеры пришли в движение, некоторые особо нервные даже начали паниковать, но Мисато на стихийно образовавшемся чрезвычайном сборе совершенно спокойно заявила:

- Тихо. Не паникуем. Китайцы подорвали дорогу в двух местах. Но до Дзюкэя рукой подать. Дня за три дойдём, самую малость не доехали.

- Но ведь у нас отрезаны пути к отступлению, и подкрепление тоже не подойдёт, раз пути взорваны, - проговорил Кадзи.

- М-да, отсутствие артиллерийской поддержки - это худо. Но на что нам тогда ребята Такады и Кобаяси? Да и “Эбангэрион” - сила, с которой китаёзам придётся считаться…

- А снабжение? Еда, снаряга? Они ведь из воздуха не берутся, - настаивал Рёдзи.

- Еду можно и у местных “позаимствовать”, мы об этом прекрасно знаем, не строй из себя дурачка, Кадзи-кун. Снаряжения мы взяли с собой предостаточно, весь второй состав им забили. А насчёт путей к отступлению… Мы сюда приехали побеждать, а не отступать. И вообще, что ты предлагаешь? - неожиданно взвилась Кацураги. Её глаза вспыхнули экстазом фанатика. - У нас НЕТ ДРУГОГО ВЫХОДА!! Мы ничего не можем сделать иного, кроме как ИДТИ и БИТЬСЯ! В плен мы не сдадимся - а если бы и сдались (а кто себе может вообразить такое?!), нас бы всё равно угробили! ЯСНО, ЛЕЙТЕНАНТ?!

- Ясно, ясно… - поёжился Кадзи. Синдзи только опять бормотнул “Едрючие пироги…”, натянув кепи глубже на голову, и пошёл вслед за Кэнскэ - всё равно княжичу садиться в танк и следовать за батальоном…

…Несмотря на незавидную ситуацию и первоначальную панику, всё складывалось будто бы хорошо. Китайцы в спину не дышали, батальон продвигался сравнительно быстро - несмотря на холмистую местность и обычную для центрального Китая зимнюю слякоть. Так прошло, как и предсказывала Мисато, три дня.

На четвёртый день отдельный штурмовой батальон “Эбангэрион” вышел к слиянию рек Янцзы и Цзялинцзян - подле них и лежал Чунцин. Солдатам пришлось сделать довольно большой крюк и даже пересечь Янцзы - иначе бы в город было очень трудно войти. Но до собственно Чунцина было далеко, километров двадцать, его окружали деревни, являвшиеся, при близком рассмотрении, стихийно возникшими укрепрайонами.

- Ну что, сейчас будет боевое крещение, господа сослуживцы! - провозгласила Кацураги. - Нам нужно захватить одну из деревень - чтобы был опорный пункт. Да и поживиться не помешает…

Атака началась со стороны китайцев. Ополченцы ощетинились старенькими, чуть ли не кремнёвыми винтовками - видимо, сражались тем, что было - и начали было стрелять во все стороны, но спустя секунд двадцать выстрелы затихли: китайцы узрели “Эбангэрион”. Но сопротивление заглохло не потому, что танк был таким уж страшным, а оттого, что пули не долетали до него, отскакивая от чего-то, для них непонятного, и оттого, что Синдзи пустил очередь - мимо деревушки, но по соседнему холму. Снаряды взвили в небо тучу пыли и дыма - Мисато приказала зарядить автопушку разрывными выстрелами.

От такой демонстрации силы китайцы поневоле опустили руки. Им оставалось только надеяться на милость победителя. Они понуро выслушали выступление Мисато - её переводил кто-то из солдат, знающий китайский - о том, что теперь население деревни должно во всём подчиняться командованию батальона и за малейшее непослушание будет сурово наказано - и направились на работу: вскрывать закрома и делать себе временные жилища - дома было приказано освободить для нужд батальона.

- Как думаешь, Кадзи-кун… - спросил Синдзи у своего товарища. Они оба лежали на койках в доме старосты деревни, который был “позаимствован” в качестве штаба и места проживания офицеров. - Вот почему местные крестьяне так быстро сдались? Чунцин же в двух часах пути отсюда. Не могли же они быть настолько ошеломлены “Эбангэривоном”...

- Ну, не знаю…

- Может, они счастью своему не поверили: наши же очень жестоки к китайцам - режут, пытают, насилуют, унижают… А мы пока никого даже пальцем не тронули - попугали только…

- А мне отчего-то думается, что у них что-то на уме. Наши разведданные, к примеру, ничего не говорят о гарнизоне Чунцина. Скорее всего, они готовят нам ловушку… Готов поспорить, Кацураги уже поняла. Но иного выхода у нас нет…

- Кстати, о Мисато. - Кадзи перевернулся на другой бок. - Помнишь, она на меня третьего дня наорала? Не знаю, может, я реально выглядел как предатель и трус… Но ведь логичные вещи говорил, да?

- Да. Вот только в одном она права: иного выхода у нас нет. Даже если отбросить представления о позоре, что хуже смерти - отступить у нас просто не получится. До фронта две тысячи километров. А раз дороги подорваны - они уже подтянули стихийные или даже регулярные силы, и уйти невредимыми не выйдет…

Княжич отвернулся к стенке и, пытаясь уснуть, прогонял у себя в памяти прошедшие дни… Скука дороги, серое небо и жухлая трава… Переправа… Подрыв дороги и захват деревушки… Когда он дошёл до последнего, его передёрнуло. Но не от отвращения, а от вновь переживаемого страха. Он до сих пор не мог унять дрожь в руках, когда вспоминал о том, что сделал. Да, ему приказали продемонстрировать силу, напугать, не убивать… Он сам знал, что будет стараться именно распугивать неприятеля, стараясь не причинять ему вреда, но… А вдруг промахнётся, несмотря на месяцы тренировок? А вдруг его выстрел вызовет оползень, который уничтожит ещё деревню или две? А вдруг… Он едва смог тогда сосредоточиться и уложить два или три разрывных снаряда так, чтобы был просто эффектный клуб дыма и пыли, без пострадавших.

Кадзи уже спал, и будить его, чтобы рассказать ему обо всём этом, Икари-младший нужным не считал. Да и знает он об этом, а если не знает, то догадывается. Всё-таки, действительно, сослуживцы на протяжении более чем четырёх месяцев, близкие товарищи, понимают друг друга если не с полуслова, то как-то так… Надо засыпать, а то его привыкание к фронтовой обстановке, которое он считал худо-бедно установившимся, сойдёт на нет, и ему опять начнёт хотеться зарыться в землю с головой, лишь бы не видеть и не слышать ничего, не участвовать в том, чего он толком не знает…

На следующее утро батальон проснулся и приступил было к освоению деревушки сызнова, но обнаружил нечто неожиданное. Людей не было. Население захваченного посёлка бесследно исчезло, хотя ещё вчера вечером они строили себе хижины вместо домов, “реквизированных” солдатами. Не то чтобы это было чем-то жутким, просто… странным. И княжич с приятелем утвердились во мнении, что у китайцев что-то на уме.

Мисато, как оказалось, тоже так считала, хоть никому и не говорила, потому как когда подозрения подтвердились и население, наверно, всего околотка обложило деревушку и пустило огонь, она хотя и разозлилась, но не была застигнута этим врасплох: по её инструкции ребята Ямады уже копали траншеи. Хоть работа не была закончена, огонь эти окопы остановили вполне успешно. А против полусотни человек с пулемётами и винтовками то же число людей, вооружённых в основном ножами и крестьянским инструментом вроде вил и багров, понятно, сделать ничего не может. Не будучи дураками, крестьяне при появлении первых же раненых остановились и сдались. Но на сей раз Кацураги не была столь милостива.

- Кто к нам с огнём придёт… От огня и погибнет! - возопила она перед толпой китайцев, понуро стоящих на улице деревни под прицелом солдат.

“Положим, это мы к ним с огнём и мечом пришли…” - подумал про себя Синдзи.

Свою угрозу политрук выполнила. Самым жутким образом. Похоже, после того случая на учениях у неё к открытому огню было особо жестокое пристрастие. Она приказала загнать побеждённых ополченцев в сарай и поджечь его, а тех, кто попытается убежать - расстреливать на месте.

Офицеры и незанятые солдаты смотрели на это ужасающее зрелище с безопасного расстояния со смешанными чувствами. Большинство, конечно, выражало нечто среднее между безразличием к этому как к обыденности и чувством радости отмщения, некоторые - откровенный садизм и радостное волнение, словно римские бедняки, смотрящие, как в Колизее рвёт раба на куски лев. Но немногие просто не могли этого видеть. Синдзи отпросился якобы по нужде и, придя к себе, лёг и не выходил на контакт с другими - до ужина, обед он проспал. Кадзи же смотрел, словно заворожённый, но вскоре отвернулся. И тоже зашагал обратно в штаб - подальше от политрука.

На следующий день Мисато отправила один из пехотных взводов в разведку. Они вернулись к обеду - унтер вошёл докладывать как раз тогда, когда офицеры трапезничали.

- Во-первых, весь околоток опустел, - произнёс он. Унтер стоял во фрунт перед офицерами, рассевшимися в кружок на полу - в доме старосты деревни не было даже стола. Кацураги, видимо, такая позиция нимало не беспокоила.

- Отлично. Или перепугались, или ещё что на уме, - пробормотала капитан. - Продолжай.

- А во-вторых… У Дзюкэя гарнизон… навскидку - тысячи четыре человек.

Синдзи поморщился и переглянулся с Кадзи и остальными. Триста против четырёх тысяч, пускай и с “Эбангэрионом”... Худо им придётся.

- …Это - бронетанковая бригада, - упавшим голосом закончил унтер.

Командный состав резко помрачнел. Четыре тысячи человек в бронетанковом гарнизоне… По грубейшим прикидкам это - танков сорок. Да ещё артиллерия и пехота… Хуже расклада не придумать. Без снабжения, глубоко в тылу врага, всего триста человек, десять пушек, две сотни винтовок и один шагающий танк против целой бригады…

- Так… - Кацураги опустила взгляд, отодвинула от себя тарелку и задумалась. Она прикрыла глаза и начала водить перед собой пальцами в воздухе, словно рисуя на воображаемой карте.

Унтер уже ушёл, а лейтенанты закончили трапезу - Мисато всё ещё думала, на сей раз используя уже настоящую карту Чунцина и его окрестностей. Уж подошло время ужина, когда политрук встала, прочистила горло и собрала офицеров вокруг себя для обсуждения дальнейших действий.

- Ну вот что, мальчики. - Мисато потёрла руки. - Ситуация, конечно, не из приятных. Целая танковая бригада… “Эбангэрион” “Эбангэрионом”, а с сорока танками приходится считаться… Что делать-то? Как думаете, а?

- Я считаю, нам нужно потратить ещё день-два на разведку. Данные о враге нам необходимы позарез… - начал было Кобаяси, но Рёдзи его прервал:

- Ага? А откуда людей брать будем? Я послал полувзвод врассыпную на разведку, так недосчитался четверых! Для нашего малочисленного батальона четверо убитых в разведке - довольно серьёзная потеря. Крестьяне-ополченцы патрулируют подступы к городу вместе с танкистами, и если солдаты в основном кучкуются у города, ополченцы шныряют по окрестности. К деревне не подходят, боятся… - Он поёжился, отводя взгляд от комбата - он вспомнил, как горел сарай с крестьянами, хотевшими спалить батальон. Синдзи посмотрел на него, тоже вспомнил и вздрогнул сам. - А вот на группы по два-три нападают вдесятером и забивают до смерти. С винтовкой против десятка вооружённых баграми и дубинами не особо повоюешь…

- М-да. Судя по докладу, силы действительно неравны. - Мисато подняла с пола тонкую стопку бумаг - это была письменная версия доклада разведки, уже составленная к тому моменту и более полно отражающая результаты вылазки. - Но Кобаяси, как ни странно, прав. Разведка нужна. Терять личный состав, конечно, очень не хотелось бы, особенно в наших условиях. Нам нужно послать хотя бы ещё одну группу на разведку. Кроме того, раз уж китаёзы знают о нашем присутствии, они начнут готовиться. Сорок танков - это сорок танков, сила немалая, но против “Эбангэриона” всё-таки они побоятся идти “голышом”. Наверняка сейчас строят укрепления - или расширяют старые сооружения. О них первая вылазка ничего нам не сообщила - для этого пошлём людей во вторую.

- Ясно, - нагнул голову Кадзи. Он чувствовал обострённую ответственность за своих ребят. Конечно, ему было жаль тех, кто погиб в разведке в неравном бою с китайскими ополченцами. Он считал, как Синдзи знал из его с ним предшествующих разговоров, что какие-либо неудачи и уж тем более потери в его подразделении - его личная ответственность. Икари-младший считал, что настоящий командир и должен быть таким: держать войско в дисциплине и готовности, но в то же время заботиться о нём, как о себе самом.

- А затем - надо как можно быстрее собраться и атаковать. Отступать мы не имеем ни прав, ни возможностей. Долго на местных запасах мы не продержимся, а подкрепления нам, увы, не дождаться. К тому же, пока мы телимся, китайцы вполне способны на нас напасть сами и задавить числом. Пока есть хоть малейший шанс на успех, мы должны сражаться. Иначе - лучше погибель, чем позор…

“Самое позорное в данном случае - не проиграть, а начать такого рода войну…” - подумал Синдзи, но смолчал, лишь опустив голову и прошипев что-то нечленораздельное себе под нос.

- Но атаковать нельзя бездумно! - внезапно поднял голову молчаливый артиллерист Такада. Кадзи просиял и кивнул, соглашаясь с его ещё не до конца высказанной мыслью. Ямада присоединился к ним. - Если мы пойдём на слишком сильного врага, мы просто погибнем - без позора, но также и без всякого смысла! Это - всё равно, что идти с ножом на перестрелку! - В кои веки и княжич был согласен. Эта мысль никогда не оставляла его на занятиях по оперативно-тактическому планированию…

- Вот и будем планировать исходя из того, что узнаем… Мы ж не идиоты, а офицеры. Кто-то хорошо, кто-то не очень, но всё же обученные своему делу. - Кацураги ухмыльнулась и обвела взглядом своих подчинённых. - Соберёмся и подумаем. Как на учениях.

- Разве что на учениях нам и нашим ребятам смерти не грозило… - буркнул под нос Кадзи. Синдзи вновь улыбнулся ему, согласный и с этой мыслью. Всё-таки учения и реальная битва - совершенно разные условия…

- Та-ак, опять трусим? Опять подрываем боевой дух?! - угрожающе подняла бровь политрук. Рёдзи чуть побледнел, но помотал головой, сделав вид, будто капитану послышалось. С неё бы сталось на него ещё раз наорать или даже наказать, а этого ему было не надо. Судя по всему, на него “плохо” повлиял Синдзи - но лейтенант об этом влиянии нимало не жалел. Он, напротив, был рад тому, что смотрел на мир и войну другими глазами… Долг долгом, а человечность человечностью…

Но сейчас Кацураги ухмыльнулась и лишь велела Кадзи подойти к ней для личной беседы сразу по окончании планёрки. Конечно, лейтенант сейчас под стрессом от первых потерь… Давить не надо, надо морально подготовить. И, когда Кадзи услышал слова “подойди-ка ко мне потом, обсудим твой вопрос”... На секунду в его груди вспыхнула привычная, но уже несколько месяцев как затухшая теплота, и на губах проступила кривая улыбка.

На сей раз посланная в разведку группа составляла уже целый взвод. Кадзи, конечно, сокрушался, что потеряет ещё восьмерых или даже больше, но потери составили, к вящему ликованию, всего лишь двое убитых и один легко раненый. Однако данные, полученные при вылазке, продлившейся почти целый день, были крайне неутешительными. На подступах к городу возведены несколько уровней укреплений, выкопано множество траншей, ополченцы и солдаты гарнизона готовы обороняться до последнего.

Солнце уже начинало садиться, когда Мисато решила самолично выбраться на самую высокую точку деревни, в которой батальон жил уже третий день - на небольшую водонапорную башню, что стояла рядом с тем, что осталось от сожжённого по приказу Кацураги сарая - и попытаться осмотреть подступы к городу при помощи бинокля. Действительно: две реки образовывали, сливаясь, клин суши, и в этом клине и располагался Чунцин, но глубже - то есть, ближе к батальону - протянулась серо-бурая, кажущаяся беспорядочной масса укреплений, трещинами в земле казались многочисленные окопы…

- М-да… - пробормотала капитан, оглядывая округу. Внезапно, что-то утробно засвистело, и секунды через две она увидела: из района вражеских позиций на неё что-то летит. Она отскочила к лестнице, но спуститься и отбежать не успела: оно тюкнулось в башню, но взрываться и учинять разрушения не спешило. Объект, оставивший на крыше башни лишь небольшую вмятину, плавно скатился с неё и упал на землю - опять-таки без последствий.

Кликнув Кобаяси - он, как артиллерист, должен был в этих делах разбираться - Кацураги начала пристально осматривать прилетевший в стан батальона предмет. Похоже на снаряд… Только какой-то он слишком хлипкий…

- Оно безвредно. Так, пустышка. - Кобаяси поправил шапку и ушёл, вздохнув с облегчением.

На облатке снаряда что-то было написано мелом. Но ей не понадобился переводчик, чтобы понять насмешливую надпись: “А ведь это мог бы быть и фугас!”

- Издеваются! - взрыкнула себе под нос комбат. И твёрдо решила: завтрашний день начнётся с наступления. А значит, надо поскорей идти к себе и планировать диспозицию: как уже было сказано до этого, знали много веков и она знала сама - атаковать нельзя без подготовки… Надо как можно быстрее продумать план: раз уж китайцы дострелили сюда со своими насмешками, то вполне могут и уничтожить деревушку, не приближаясь… Завтра или никогда. Позор или погибель.

Глава 6

Синдзи разбудил дежурный - в пять утра. На востоке, над горами за реками, рассвет только начинал сереть. Икари-младший и так спал беспокойно, а столь ранняя побудка и вовсе не настраивала на рабочий лад. Он слышал, что вчера вечером китайцы выстрелили по деревушке одним-единственным снарядом, который никакого вреда не нанёс, кроме как уязвил самолюбие Мисато надписью на себе. Но… Если батальон будят для атаки, то командир поступает действительно правильно - с тактической точки зрения. Раз уж размениваются на издевательства, посылаемые со снарядами, то и реально разбомбить могут… Атаковать нужно прямо сейчас. Но, чёрт, как же хочется спать… Даже если отбросить отсутствие у княжича малейшего желания участвовать в сражении в виде боевой единицы, он в текущем состоянии принесёт очень мало пользы… Всё равно что запустить танк и послать в бой без пилота вообще, он же ничего не соображает…

Весь остальной офицерский состав и их подчинённые пребывали в сходственном настроении. Стоя на холодном зимнем ветру, ещё более противном оттого, что была ещё так-то ночь - они переминались с ноги на ногу, кутались в шинели, дышали себе на руки, потирая их - в общем, делали всё, чтобы хоть как-то согреться. Это стихийное “сборище” продолжалось до тех пор, пока на крыльцо дома старосты не вышла Кацураги - один её вид уже невольно заставлял вытянуться во фрунт.

Но она пока ничего не говорила и не отдавала никаких приказаний. Просто стояла и смотрела на свой батальон - глазами не то злыми, не то усталыми. От носов и ртов всех присутствующих шёл пар, но Синдзи, успевшему на морозе взбодриться, казалось, что от её губ пар идёт какой-то густой и более тёмный. Может, курит? Нет, он ни разу не видел её с сигаретой или трубкой… Ладно, скорее всего, ему кажется.

- Солдатам и унтерам - оставаться в готовности, подготовить орудия и танк к бою. Офицеры - ко мне, - тихо, но отчётливо проговорила, наконец, политрук и ушла обратно в дом. Синдзи только плечами пожал и вместе с остальными лейтенантами последовал за ней. Солдаты и унтеры за его спиной довольно быстро пришли в движение, послышался гул и скрежет механизмов - одновременно из сараев вывозились десять пушек, прочищались и смазывались винтовки, пулемёты и миномёты, проводилась последняя проверка и доводка “Эбангэриона”...

- …В общем, так… Мальчики. - Мисато действительно выглядела одновременно и злой, и усталой. Видимо, не спала допоздна, но встала вместе со всеми, а то и раньше. Под поблекшими, покрывшимися сеткой сосудов зелёными глазами залегли тёмные пятна, а лицо визуально постарело - княжичу даже стало на мгновение чисто по-человечески жаль её. Но оно быстро приобретало обычный для комбата вид. - Сегодня, сейчас же, выступаем в бой.

- В такую рань? А поесть не будет, капитан? - слегка плаксивым голосом, словно ребёнок, спросил Ямада.

- На том свете брюхо набьём, - саркастически буркнул Кадзи, не давая Мисато ответить. Она, открывшая уже было рот, быстро закрыла его, сощурила глаза на пару секунд и кивнула - но не Кадзи, а каким-то своим мыслям.

- Вот вам по копии, проинструктируете своих, что и как. - Говорила она всё ещё неохотно и отрывисто. Резкими движениями она сунула каждому из офицеров по топографической карте района с диспозицией, какую надлежало занять батальону, и приблизительными планами атаки. Видимо, именно над этим Кацураги столь долго и упорно работала вчера вечером и ночью. - На изучение плана и развёртывание даю полчаса. Старт атаки - шесть утра ровно по местному времени. - Она как-то криво ухмыльнулась. - Сверим часы… мальчики.

Часов у Синдзи не оказалось, но он вспомнил, что довольно точный хронометр есть в кабине танка, и он сейчас просматривается и отлаживается вместе с остальными системами в рамках последних приготовлений. У остальных часы показывали пять часов десять минут.

Княжич, переодевшись в комбинезон, плюхнулся в кресло, затянул ремни, “впрягся” и вдохнул душно-жаркий воздух кабины “Эбангэриона”, пахший тёплым железом, соляркой и ещё чем-то, что Икари-младший определить затруднялся. Этот запах был привычным, он успокаивал и настраивал на работу. Ох, чёрт, какая “работа”?! Это не учения! Его сейчас поведут в атаку, на живых людей и реальные пушки и взрывчатку! Почему он думает об этом так спокойно?! И точно - его руки знакомым манером задрожали, а на грудь словно упал тяжёлый камень. То же ощущение, что и когда Мисато только-только сказала, что батальон едет в бой. Только убежать больше не хотелось, было просто не привязанное к действию беспокойство и… нежелание действовать. Да, пусть он будет стараться лишь напугать врага, он помнил о “принципе производных”, который выработал за время тренировок под началом Рицко… Но лучше просто сидеть в тёплом, душном танке и ни о чём не думать. Но если батальон не пойдёт в атаку - они погибнут все…

“Так, хватит,” - сказал себе княжич. И, словно по волшебству, в его ухе пискнуло радио и голос Мисато, уже совсем не устало-раздражённый, усмехнулся в её обычной манере:

- Ну-те-с, Синдзи-кун, долгонько вас ждать? Повторюсь, на развёртывание полчаса!

- Ясно, ясно, - хмыкнул себе под нос пилот: с его точки зрения командир лишь дублировала его собственные мысли, и это ему не нравилось - казалось, будто ему напоминают одну и ту же вещь уже два раза. Но он промолчал, ухмыльнулся и повёл танк вперёд, из деревушки. Запах тёплого железа и солярки усилился, кабина стала постепенно нагреваться сильнее. Неудобно изогнувшись, но не “выпрягаясь” - танк, видимо, совершил неловкое движение - Синдзи достал из шкафчика паёк и карту с диспозицией и планом. Еда и работа с картой хоть немного снижали интенсивность его мандража.

Откусывая от привычного уже бутерброда с сыром, он углубился в изучение карты, изредка поглядывая в иллюминаторы в грудной пластине, где, собственно и находилась кабина - чтобы иметь представление, куда едет. Батальон должен был расположиться между Янцзы и Цзянлицзян, пологой, но не растянутой дугой, примерный центр которой находился в Чунцине. Танк располагался в центре, пехотные роты - по флангам, артиллеристы - шахматным порядком: между “Эбангэрионом” и пехотой, но чуть позади. Зенитчики - ещё дальше назад, а технари, они же медики - в самом арьергарде. Наступление заключалось, видимо, в классическом манёвре, ради которого, собственно, и были придуманы танки - прорыве линий обороны, одной за другой, а то и нескольких за раз, учитывая мощь и адаптивность тип-98. Артиллерия обеспечивала предварительную бомбардировку, а пехота зачищала “мягкие”, то есть небронированные, цели.

Наконец, Икари-младший довёл танк до условленного места. Батальон стоял, как и было приказано, неровной дугой, выгнутой в сторону подъёма того относительно пологого холма, который спускался к слиянию рек. Кое-где в рядах бойцов на шестах и штыках реяли флаги с лучистым солнцем. Совсем близко виднелись китайские окопы, выглядевшие как беспорядочные царапины на земле, заражённые мухами и червями - на самом деле, конечно, в них сновали китайцы. Дальше виднелось несколько серых фортифицированных линий, а за ними лежал притихший город.

Время - пять сорок. До атаки - двадцать минут. Руки Синдзи вновь задрожали, камень на груди опять дал о себе знать. Он убрал с приборной панели карту и смахнул крошки - и вспомнил, что всё это время там была фотография. Да, та самая. Из дома. На ней всё так же было четверо радостных Икари: отец, строго смотрящий в камеру, любящая, ласковая мать, хитро щурящийся Тодзи и по-детски счастливый Синдзи. Княжич вспомнил, что он - один из двух на этом фото, кто до сих пор жив - а через двадцать минут вполне может перестать быть таковым, несмотря ни на что! - и слёзы навернулись на его глаза. Но это не были слёзы труса, боящегося умереть. Это были слёзы того, кто не хотел зла, но вынужден идти и рисковать делать его - ибо загнан в угол.

- Что же ты сделал, отец… - сипло, сдерживаясь, чтобы не разрыдаться, прошептал пилот. - Приедь ты из своей поганой ставки, когда Тодзи убили, домой - и, может, мама была бы жива… Не нахваливай ты его, когда он шёл туда - и был бы он тоже жив… Подвиги, честь воина… К чёрту это, здесь их не существует, есть лишь позорные войны и смерти и страдания, которых можно избежать… Но, может, ты и не виноват - такова жизнь… Такова Империя.

Радио в его ушах вновь пискнуло и прокашлялось голосом политрука. Сейчас наверняка заведёт речь перед ещё не до конца проснувшимися, но уже наверняка, как и Синдзи, мандражирующими солдатами и офицерами…

- Господа! Офицеры, унтеры и простые солдаты! - Её голос был громок и ясен, как и в те дни, когда она каждое утро и каждый вечер полоскала всему батальону мозги своим агитпропом. - Нашему батальону была вверена задача - взятие Дзюкэя. Однако непредвиденные обстоятельства лишили нас подкрепления, и теперь нас триста против более чем четырёх тысяч. И гарнизон Дзюкэя вполне способен уничтожить нас, если ему того хочется - как бы это ни было прискорбно. Так давайте же не будем сидеть на месте, как последние трусы! Продадим наши жизни как можно дороже! И пусть тот, чьё сердце скуёт страх, будет проклят во веки веков, и да будет проклят весь его род! Японии не нужны подлые трусы! Сложим головы, ляжем костьми - но с честью и славой, в битве, лицом к лицу с врагом, а не забившись в угол и размазывая по лицу слёзы!!

Синдзи слушал речь вполуха, испытывая смешанные чувства. С одной стороны, ему было как-то по барабану на эту агитационную речь, пять лет уже такое слушает из каждого угла. С другой - он вроде бы как подсознательно чувствовал душевный подъём, и дрожь в руках как будто даже уходила - но камень с груди всё никак не желал подниматься. Синдзи понимал, что единственный способ убрать его - прекратить эту войну, но это, увы, недостижимо… А с третьей - он, как и любой нормальный человек, отчаянно не хотел умирать. Ему всего девятнадцать… О чём только думал отец, когда посылал его в лагерь, а затем - на фронт?! Клан вымрет… “Самое безопасное место на всей передовой”, ага… А ведь всего шести прилётов из танковой пушки достаточно, чтобы отправить наследника дома Икари к брату и матери… Правда, обычному танку не пережить и двух, за что, видимо, Синдзи должен быть благодарен…

Он надвинул зрительную часть шлема на глаза и осмотрелся ещё раз. Мисато стояла впереди строя, держась одной рукой за рукоять своего син-гунто, а кулак другой подняв в воздух. С такой высоты, да ещё в плохом качестве, пилот не видел лица командира, но ему казалось, что в её зелёных глазах плещется тот самый огонь, который он видел много раз до этого. Этот огонёк всегда загорался в её глазах, когда она страстно увлечена чем-либо. Когда она вот так экстатически читает речи. Когда она пыталась заставить Синдзи ответить взаимностью на её чувства - в которых он не уверен до сих пор. Когда она смотрит за тем, как горят мирные жители в сарае…

- А если вдруг нам улыбнётся удача, и боги будут благоволить нам - мы не только останемся живы и защитим свою честь, честь своих семей и своей страны. Мы ещё и положим конец этой войне, захватив Дзюкэй и наголову разбив варваров-китаёз, несмотря на их численное превосходство! Чудеса случаются, господа, и лишь в наших силах творить их! У богов нет иных рук, кроме наших! - На этой фразе она сорвалась на крик и выхватила меч из ножен. На его лезвии блеснули три огонька, из-за чего в свете восходящего из-за холма солнца казалось, будто бы это не меч, а крест с тремя перекладинами из света. - За наше правое дело!! ЗА ВОСЕМЬ УГЛОВ ПОД ЕДИНОЙ КРЫШЕЙ!! ЗА ИМПЕРИЮ!! ТЭННО-ХЭЙКА БАНЗАЙ!!!

- БАНЗА-А-А-А-АЙ!!! - надсадно взревел батальон. Унтеры и лейтенанты дружно подняли свои мечи в воздух. Солдаты, за неимением холодного оружия, потрясали винтовками. Флаги затрепыхались с ещё большим пылом. Китайцы - там, вдали, в своих окопах - насторожились и как бы даже притихли, хотя, может, и не шумели до этого вовсе.

- ИДЁМ! В АТАКУ! БАНЗАЙ!! ДАЁШЬ ВОСЕМЬ УГЛОВ!!! ЗАПЕ-ВАЙ!!! - хрипло возопила Кацураги, внезапно сорвавшись с места и помчавшись вперёд, на китайские позиции. Батальон, пребывающий в том же экстазе, что и командир, дружно пошёл за ней, ощетинившись штыками и сипло горланя старинный военный марш - пилот мог это слышать по радио:

- Мы - солдаты, и мы на тех идём,

Кто враги и Небу, и Земле.

Хоть герой тот, кто вражий генерал,

И его славе равных нет нигде…

А все те воины, что следуют за ним,

На подбор - богатыри бесстрашные,

Что пред яростью Божьей не дрожат…

Единственное, что Синдзи хоть как-то нравилось - так это то, что хотя бы в одном из маршей поётся не только о том, как прекрасны “мы”, но и о том, что у врага тоже есть достижения, и его нужно уважать… Он даже чувствовал нечто подобное гордости за свою страну - но лишь в этом плане, так как в маршах других стран такого обычно нет…

- …Всё ж они восстали супротив Небес.

А таким, как они, испокон веков

Не дано и случая благоденствовать!..

Княжич включил электромагнитный щит и на гусеницах повёл танк вперёд. В авангарде, гордо возвышаясь над мёрзлой землёй, бежала Мисато, по флангам - аккуратно, перебежками, приникая к жухлой траве - шли пехотинцы. “Эбангэрион” двигался плавно, словно корабль, величественно рассекающий океанские воды, но по мере того, как окопы приближались - китайцы отчего-то застыли, совершенно не желая встречать японцев огнём - его руки дрожали всё сильнее, в груди всё больше ощущалась скованность и тяжесть, пульс рос как на дрожжах. Несмотря на то, что Синдзи смотрел в небо и пытался подпевать, мозг его не желал отвлекаться и успокаиваться - хотя всегда, когда ему было страшно или непривычно, справиться с этим помогало именно тихое пение…

- …И покуда не будет враг разбит,

Вместе же пойдёмте, пойдёмте в бой!

Выхватив из ножен блестящие клинки,

К смерти готовые, идём вперёд!!

Два пулемётчика резко встали и опустили железные лапчатые махины, что несли на спинах, на землю. Рядом с ними встали и другие члены расчётов, а остальные пехотинцы лишь пригнулись ещё сильнее. Быстрыми, слаженными движениями - чтобы китаёзы не опомнились! - залили в кожухи воду… Запитали боеприпасом… К гашеткам метнулись стрелки - и продолговатые железяки на лапах затявкали, сверкая огнём у своих носов. Невидимо за спиной Синдзи заухала артиллерия - и через секунду-полторы первые снаряды повзмётывали землю, огонь и тела. Битва началась: китайцы наконец, словно выйдя из транса, начали отстреливаться.

Вновь слёзы навернулись пилоту на глаза. Да что там навернулись - он почти ослеп секунд на пять, и был вынужден даже остановить танк - не видно было, куда он ехал. Руки одновременно дрожали и словно были закованы в заржавленные латы - пальцы не слушались Синдзи. Он словно откуда-то издалека, будто смотря кинохронику, наблюдал, как небольшая фигурка в синем - Мисато - прыгает в окоп, втыкает клинок между рёбер одному китайцу, всаживает несколько пуль из пистолета в другого, третий снова оказывается насажен на сталь… Вот линейная пехота припала к земле и принялась стрелять из винтовок… Вот снова заухали пушки где-то позади… Вот коротко побахало - это за дело принялись миномётчики… Пулемёты продолжали тявкать, распространяя смертоносный свинец веером над окопами. А вот и первые жертвы среди своих: кто-то тащит, пригибаясь от огня, своего товарища от окопа - на нём расплывается багровое пятно… Бело-красные флаги там и тут… То двинутся вперёд, то вновь отпрыгнут назад…

И тут заговорили гарнизонные танки. Они, видимо, располагались прослойкой между фортами и окопами, так что дострелить до батальона, преодолевающего только первые линии обороны, для них не было проблемой. Они даже находились в выигрышном положении: солнце вставало за их спинами, и японцам становилось целиться всё сложнее. Выстрелов гоминьдановских боевых машин почти не было слышно, но снаряды летели вполне настоящие. Синдзи знал, что надо уклоняться, затем - отстреливаться, надо помогать товарищам прорывать линии обороны, что прямо перед ним, на которых уже лишилось жизни не меньше двадцати человек за эти пять минут, уже кажущиеся ему не менее чем часом… Но его тело застыло в кресле, не подчиняясь его воле.

Глухой свист, встряска - тип-98 качнулся назад с глухим “бом-м-м-м”, словно не танковый снаряд влетел в электромагнитный щит, а по гонгу ударили колотушкой. Правда, гонг этот, наверно, был размером с луну… Уши Икари-младшего заложило - всё-таки это первый прилёт настоящим снарядом, а не электронной имитацией в тренажёре и не струёй краски на учениях. Другие снаряды пролетели мимо машины, взмётывая, опять-таки, грязь, огонь и человеческие тела. Где-то сзади грохнуло сильнее - видимо, разнесло пушку.

Пилот каким-то нечеловеческим усилием сосредоточился на том, что происходит вокруг него - и увидел, что он всё ещё стоит на месте, напрасно прожигая топливо. А в него ожесточённо палят пехотинцы Гоминьдана - он стоял как раз почти на краю окопа. Пули, конечно, отскакивали, не долетая до бронированного тулова машины и не причиняя вреда электромагнитному щиту. Пару раз попытались кинуть гранаты, но и это не помогло. Указатель мощности щита упал примерно на одну пятую - попадание танкового снаряда было прямым, на его отражение понадобилось много энергии…

Наконец, приложив ещё одно нечеловеческое усилие, княжич двинул ладонью и перевёл танк в режим ручного управления. Тот величественно встал, а обстреливавшие танк солдаты пораскрывали рты и разбежались - испугались, что железная ступня может их раздавить…

С высоты в сорок метров глаза “Эбангэриона” смотрели вдаль ещё лучше, и, когда начался второй залп вражеских танков, Синдзи удалось довольно изящно, несмотря на почти парализованное от переизбытка всего тело, увернуться от снарядов, на сей раз летевших прямо в него - танкисты, видимо, поняли, что на “страшную махину” потребуется много боеприпасов…

Проходит ещё секунд десять. Синдзи неловко отошёл от окопа, чтобы ненароком не оступиться и не упасть. Почти прямо за ним, чуть левее, располагалась одна из батальонных пушек, ещё дальше налево и назад валялись остатки той, что разорвало ранее.

И - третий залп гоминьдановских танков. На сей раз снова рассыпной, и в “Эбангэрион” летит лишь один снаряд. Нет, не в “Эбангэрион”: краем глаза Икари-младший наблюдал за показаниями на шлемофоне, тот заключил точку снаряда в квадратик и написал, что тот пройдёт двадцатью градусами левее, беспокоиться не стоит. Стоп! Ведь как раз слегка слева, сзади расположена пушка! Если не среагировать - ей и её расчёту конец…

Резкий шаг - и тип-98 стоит, расставив широко ноги и выставив руки впереди. Снова свист, снова взрыв. Танк откидывает назад, княжич вновь на мгновение ослеплён и оглушён - но пушка всё же спасена.

- СИНДЗИ-КУН!! - надсадно вопит в ушах княжича радио голосом Мисато. - НЕ ЗАБОТЬСЯ О НИХ!! ПРОРЫВАЙ ЛИНИИ, ЧЁРТ ДЕРИ!!! - И вновь радио пискнуло, замолкая. Где была Кацураги, Синдзи видно не было - он вообще не видел поля боя, он поднимал танк с земли, на которую всё же упал.

Ещё двадцать секунд. Броня кое-где помята, но вроде бы - на непрофессиональный взгляд Синдзи - ничего важного не задето, танк “жив”. Даже пушки, кажется, в порядке - очередь из автопушки и ракета, пущенные в воздух, подтвердили это. Он повернулся к врагу. Ещё сильнее поредевший батальон - теперь в нём было человек двести пятьдесят, а может, и все двести, не больше - работал уже со вторым и третьим окопами. До танков оставалось ещё две линии, а дальше - форты…

Кстати, о танках. И о линиях обороны. Ведь их действительно надо прорывать. И танки придётся уничтожать - иначе товарищи не пройдут, лишь зря погибнув…

Широким шагом Синдзи провёл “Эбангэрион” через окопы. Теперь он метров на пятьдесят, а то и на сто, ближе к танкам - о пехотном обстреле можно не беспокоиться, поговорка про слона и дробину здесь применима в прямом смысле… Вот они - угловатые, приземистые машины серо-коричневого цвета с узкими башнями, ощерившимся пулемётами и пушками… Вот эти башни поворачиваются в его сторону…

Тут что-то привлекло внимание княжича. На танках были знаки - цифры и иероглифы китайского языка, сходственные с японскими кандзи. Ну, маркировка, видимо. Но не это было главным. За танками возвышался флагшток с хоругвью - должно быть, это был флаг бригады. И Синдзи узнал этот флаг.

Пятая бронетанковая бригада имени Сунь Ятсена. Он хорошо знал символы этого подразделения китайских войск, он знал о нём всё, что мог узнать сын генерал-полковника Императорской Армии. Именно эта бригада в 1931 году, в 2591 году от основания Империи, обороняла Цицикар от японских войск во время “освобождения” Маньчжурии. И… В бою именно с ней сложил свою голову Тодзи.

Кровь вскипела в жилах Синдзи. По его телу прошла волна жара, и руки с ногами задвигались сами, словно извиняясь за непослушание мгновение назад. Зрение его вновь затуманилось - но не водянистой мутью слёз, а багровой мглой гнева. Красно-белые флаги реяли внизу, вокруг него.

Княжич вспомнил свой разговор с Мисато в поезде. “Полагаю, если бы ты узнал, кто именно убил твоего брата, ты бы отомстил ему, не задумываясь…” - сказала она тогда. И была права. К врагу, посягнувшему на святое, он будет беспощаден. Он отомстит за брата и маму… Он глубоко вдохнул, и воздух кабины, пахший тёплым железом и соляркой, сейчас не успокаивал его, а, напротив, раззадоривал. На его устах заиграла ухмылка, вскоре превратившаяся в хищный, прямо-таки звериный оскал, а пальцы, немного побарабанив по рукояткам, крепко прижали к ним металлические скобы гашеток. Ему показалось, что по ним пробежали жёлтые искорки…

…Кацураги стояла в окопе, далеко налево от основного направления - как её туда занесло, она не знала сама. Её ноги вязли в подтаивающей, разжижающейся грязи траншеи, а со всех сторон на неё лезли китайцы. Они что-то не то лаяли, не то мяукали на своём непонятном языке и пытались удержать свои жалкие окопы. То и дело ухало то сзади - батальонные пушки, то спереди - танки.

Вот один напрыгнул на Мисато справа - и получил мечом между рёбер. Другой слева - две пули из пистолета обрубили его жизнь. Третий сиганул сверху и, визжа, попытался обрушить на капитана приклад винтовки, словно палицу - но комбат скользнула в сторону, и солдат рухнул наземь. Резко свистнула стальная полоска - и из косой раны на его теле хлещет кровь, а Мисато обзавелась китайской винтовкой - уже десятой по счёту. Всё равно патронов в них максимум пятнадцать, а дубина ей ни к чему, раз уж у неё есть син-гунто и пистолет. Все гранаты она давно потратила, а рацию разбило с минуту назад.

Наконец, настало кратковременное затишье - на Кацураги пока не нападали. Она кое-как выкарабкалась из окопа по его крошащимся стенкам и оглядела поле брани. Красные солнца на белых полотнищах - флаги взводов - реяли по её правую руку. Основные действия разворачивались именно там, и поэтому, видимо, на капитана никто более не обращал внимания - все усилия китайцев были направлены именно туда, что им какая-то женщина в синем…

“Эбангэрион” стоял в позе выпада, одной ногой в окопе. Гоминьдановская пехота обливала его свинцом и осыпала гранатами, но ему это было, как и ожидалось, нипочём… Он просто стоял, словно в нерешительности - а ведь только недавно он довольно резво притопал сюда после того, как встал на ноги от того взрыва, от которого он защитил одну из пушек. Тогда-то Мисато и отдала ему повторный приказ идти и прорывать линии - после этого радио и разбилось, а больше до сего момента она за битвой не смотрела, на неё навалились китаёзы…

Внезапно, как раз когда танки врага повернули башни для нового залпа по тип-98, тот резко переменил стойку - подался назад, широко расставив ноги и слегка пригнувшись. По невидимому обычно электромагнитному барьеру словно пробежали золотистые молнии. Танк двинулся так, что если бы он был живым существом - он бы, наверно, рычал и кричал в невиданной ярости: его руки были раскинуты в стороны, а голова слегка дрожала. Синдзи, видимо, что-то очень сильно разозлило. Из автопушки и ракетницы беспорядочным градом сыпались снаряды - окопы вокруг танка, должно быть, основательно расширились и углубились после такой “обработки”...

Китайцы что-то замяукали, загавкали по-своему и… побежали врассыпную, назад, под защиту фортов и бронемашин. Батальон взревел что-то нечленораздельное, в чём можно было слабо различить “Банзай!”. Мисато тоже, надсадно и сипло уже, заорала “Банзай!” и ринулась к своим - те, обтекая танк, чтобы не попасть под “горячую руку” ослепшего от гнева пилота, неслись на врага.

“Эбангэрион” рванулся вперёд - и гоминьдановские танки ахнули ещё одним залпом. Что было дальше, Кацураги было видно плохо - совсем рядом с ней в воздух взлетели земля и пыль, поднятые снарядом, застилая ей глаза.

Через две секунды дымка развеялась, и стало понятно: танк невредим. В момент, когда, казалось бы, три попадания неминуемо уничтожили бы его щит, он подпрыгнул. Рицко и Кэнскэ утверждали, что тип-98 на такое не рассчитывался… Но, видимо, княжичу было всё равно: он видел цель и не видел препятствий.

С оглушительным грохотом “Эбангэрион” приземлился - в метре от тех танков, что секунду назад пытались его подбить. Ещё примерно две секунды - и снова будет залп, который уничтожит его начисто - с такого-то расстояния…

И тут началось нечто невообразимое. Тип-98 схватил один из танков - тот, что стоял прямо перед ним и дулом своей пушки уже смотрел ему в живот - и, пару раз размашисто качнув его из стороны в сторону, кинул его на форт впереди. Стальная махина, естественно, проломила бетон с лёгкостью, после чего взорвалась, полыхая ярко-рыжим, дымным пламенем. Китайцы - на сей раз в танках и бункерах - опять что-то замяукали и начали разбегаться - а машины, соответственно, дали заднюю - но не тут-то было: вновь один из танков взлетел ввысь, а затем, ударившись оземь - и на воздух. “Эбангэрион” крушил бетон ногами, руками, снарядами своих орудий и оружием врага.

- Молодец, Синдзи-кун!! - завопила Мисато, хотя и знала, что пилот не может её слышать. - Вот так и надо прорывать оборону врага! БАНЗА-А-А-А-А-АЙ!!! - И побежала дальше, к своим ребятам - через ещё один окоп и ровную площадку, в пролом в бетонной стене бункеров и фортов…

- …О, Кацураги-сан… Вы как там? - тяжело дыша, осведомился Кадзи - именно рядом с ним и оказалась запыхавшаяся уже комбат. Они оба бежали по площадке, с которой мерно исчезали танки Пятой бригады имени Сунь Ятсена. Со скрежетом лопающихся заклёпок на обшивке и слетающих гусениц они поднимались ввысь могучими руками “Эбангэриона”, чтобы через секунду полететь и загореться факелом душного огня, разрушая своим весом и ударной волной взрывающихся двигателя и боезапаса ещё один бетонный форт. Окно, в которое вбегал батальон, расширялось, а вскоре начало углубляться - но несильно. Синдзи, видимо, не особенно заботился о тактических нуждах своего подразделения, метание танков на укрепления было для него, судя по всему, методом вымещения на китайцах своего гнева, причина которого для Мисато оставалась пока неразгаданной - да и не было у неё на размышления над нею времени. Но если его бешенство помогает батальону - почему нет?..

- Нормально… Занесло просто немного… - Она криво ухмыльнулась. За фортами и стенами видно не было, но китайцы, что-то мяуча и тявкая по-своему, разбегались, даже не надеясь на оборону своих позиций, своего города, уже так близкого… У Мисато, чья кровь и так уже почти буквально кипела в жилах от боевого запала, вскипела ещё мощнее - от предвкушения радости победы, которая уже так близка - и чудо, которым являлась эта победа, недостижимость её лишь усиливали эйфорию комбата. Она уже слышала трубы и барабаны оркестра на параде, гордо идущем через весь Дзюкэй, на радость Империи и на страх поверженным китайцам…

- Ага, ясно… - Лейтенант отвернулся от неё, закутался в свою шинель поплотнее и, зачем-то слегка обнажив свой меч и взглянув на его лезвие, а затем вновь убрав его, пошёл дальше. Как бы там ни было, но радости Мисато Кадзи не разделял. Та лишь продолжила свой путь рядом с ним - вблизи своих прямых подчинённых, особенно близко знакомых, ей было как-то привычнее, безопаснее.

“Эбангэрион” заозирался по сторонам, словно к пилоту вернулась было его нерешительность - но оказалось, что у его ног всего лишь закончились танки. Тогда он вновь прыгнул - на сей раз в середину фортифицированной линии: там тоже находилась площадка с танками. Некоторые начали стрелять, другие, более благоразумные, дали задний ход, но от сорвавшегося с цепи княжича спастись было невозможно, равно как и подбить его боевую машину, уклонявшуюся от выстрелов, словно танк - лучший в мире танцор балета или гимнаст. Вновь танки полетели во все стороны, прожигая и проламывая в бетонных стенах и бункерах улицы и переулочки…

Но тут началось что-то совсем невообразимое. Мисато было плохо видно - зрелище загораживали осыпающиеся серые стены, кое-где дымящиеся и покрытые прозрачно-чёрным слоем чего-то вроде стекла, и столбы уже много раз упоминавшегося густого, удушливого дыма и яркого, жёлто-рыжего пламени. Но кое-что можно было понять: один из танков был поднят “Эбангэрионом” в воздух за ствол орудия, лихо раскручен над головой, словно тот был детской игрушкой - причём корпус вращался вокруг башни… И обречённая боевая машина отправилась в полёт - но не на бетонные стены, а прямо в город.

- Ох… Синдзи-кун, что ж тебя так разъярило-то… - Не то чтобы Мисато так уж беспокоилась за мирных жителей. Просто она знала, что о них, словно о родных детях, печётся пилот. И он же швыряется в них несколькими тоннами железа, горючего и взрывчатки… Если он забыл о своём кредо и сам предаётся совершению военных преступлений и зверств, которые столь яростно осуждал ранее, его сознание основательно помутнено. Город и так сильно пострадал от предпринимавшихся ранее бомбардировок… Сейчас самолётов не было видно или слышно - видимо, ни китайцы, ни основное японское командование не ожидали этого сражения, поэтому поддержки с воздуха не было ни у одной из сторон. Вероятнее всего, вся авиация стянута на основной фронт…

Она тряхнула головой, сожалея, что рация разбита - она могла бы сейчас хоть что-то узнать о том, что творится в непроницаемой железной груди танка, где вместо сердца бьётся миниатюрный по сравнению с боевой машиной её пилот. Но даже если бы радио и было бы в целости - Икари-младший наверняка бы её не услышал…

Артиллерия и присоединившиеся к ним зенитчики, приспособившие свои ракетницы под стрельбу по наземным целям, дополнительно расширяли опустевшие уже, дымящиеся и догорающие руины когда-то казавшихся неприступными укреплений, “поддавая под зад” уносящим ноги солдатам китайской армии. Вон, в дальнем проломе показался Дзюкэй: многоквартирные дома, башни, голые деревья на обочинах улиц и - дым от недавно прилетевшего танка… Город и так соблюдал тишину ещё до начала сражения - казалось, можно было слышать, как дрожат мирные жители в подвалах своих домов и бомбоубежищах… А сейчас, после прилёта, необычного, но отнюдь не менее смертоносного и разрушительного, чем несколько зажигательных бомб, столь любимых японцами - многомиллионный город, временная столица Дзюкэй словно вымерла совсем, хотя один взорвавшийся танк, конечно, не мог уничтожить всех его жителей…

“Эбангэрион” снова совершил длинный прыжок и вновь с грохотом приземлился. Теперь он был у самого города. Не особенно разбирая дорогу, ломая и руша дома, Синдзи вёл свой танк в центр города. Заверещали противными голосами сирены, пара зданий задымилась и загорелась - в них была повреждена система газораспределения…

Но Мисато не удалось этого увидеть. И не столько потому, что что-то мешало ей - конечно, столбы из дыма и пламени, достигавшие, казалось, самого неба, загораживали всё самое интересное. Главным образом потому, что было ей не до того. Оказывается, не все солдаты разбежались в страхе за свои шкуры или погибли от взрывов или под завалами. Часть из них пыталась если не отбить атаку, так хоть проредить врывающийся в последний оплот свободного Китая японский батальон. Для скрывающегося за кучей щебёнки и бетонных обломков стрелка женщина в синем мундире, идущая чуть в стороне от остальных - лёгкая добыча.

Лёгкий хлопок - и она дёрнулась, схватилась правой рукой за… левый бок? Но ведь метил он в голову, а красное пятнышко начало расплываться на руке… Ладно, нечего мудрствовать, патроны всё равно кончились, гранат нет, пора бы и добить…

…Мисато не видела ни откуда в неё стреляют, ни что на неё бежит щупленький, маленький китаец в летнем шлеме и драном ватнике, на ходу приматывая бечёвкой к тому месту на винтовке, откуда отломился штык, нечто вроде кривого кинжала… Она лишь почувствовала, как что-то легонько ткнулось в её левое плечо и как знакомо загорелось слева под рёбрами… Всегда, когда ей делалось больно, основные ощущения скапливались именно там, в начинавшей пульсировать длинной, кривой полоске на животе - и лишь мельком она чувствовала то место, куда на деле приходился удар.

Рана, конечно, была не смертельна, но отчего-то капитан Кацураги не могла удержать себя в сознании. Она и думать забыла про взятие Дзюкэя. Она просто позволила глазам закрыться, ногам подкоситься, а телу - грохнуться на землю, покрытую острыми обломками. Последнее, что она слышала - это громкий стук, чей-то визг, затем кряхтенье - уже другого человека. Этот, другой, аккуратно попытался поднять капитана с земли, но что было дальше - ни с батальоном, ни с городом, ни с ней самой - Мисато уже не заботило…

…Сознание к Синдзи возвращалось неохотно, медленно, словно он пробуждался от тяжёлого сна. Всё его тело ныло, горло жгло, голова кружилась. Лишь через минуту до него дошло, что он всё ещё “впряжён” в систему управления танком. Двигатель всё так же мощно гудел, вибрируя где-то глубоко внизу, но счётчик топлива показывал, что княжич выжег почти всю солярку.

Даже мысль о том, чтобы вспомнить, что произошло, причиняла ему дискомфорт, но Икари-младший чувствовал нечто, похожее на смутное подобие ликования. Словно он приложил огромные усилия к достижению какой-то светлой цели… Взгляд его упал на фотографию, что всё ещё была прикреплена к одному из лобовых стёкол кабины - шлемофон не был надвинут на его глаза. И тут он вспомнил, что это за цель: отмщение смерти Тодзи. И встрепенулось его сердце - но как-то слабо. Что-то говорило ему, что ничего подобного не произошло, никакой благой цели княжич не достиг и никакого справедливого мщения не было. И даже сам Тодзи, запечатлённый на семейном фото, смотрел на оставшегося в живых брата даже не с хитринкой, а будто бы испытующе: дескать, а то ли ты сделал, что хотел, что должно, а, Син-тян?.. Но отчего же возникало это подспудное чувство - от юноши ускользало.

Он “выпрягся” и собрался было переодеться из хлопчатобумажного комбинезона обратно в тёплую шинель, но взгляд его упал на то, что было за лобовыми стёклами “Эбангэриона”. Танк стоял, преклонив колени в позе гусеничного режима, на широкой площади перед каким-то большим и, видимо, витиевато украшенным зданием - должно быть, ямэнем или даже каким-то из зданий госаппарата - Чунцин ведь, вспомнил Синдзи, является временной столицей Китайской республики… Вот только почему откуда-то справа валит дым, а с фасада здания исчезла вся, должно быть, прекрасная лепнина, да и стёкол нет?

Княжич вновь спешно “впрягся”, поставил танк на ноги - счётчик топлива взвизгнул о том, что машина долго не протянет, но пилоту надо было осмотреться.

Город был разорён. Он был велик, километров десять в ширину - и от каждого крупного скопления кварталов шёл столб удушливо-чёрного чада, кое-где ещё горело рыжеватое пламя… Чунцин почти полностью разрушен. Синдзи обернулся - за спиной танка виднелась неровная тропа, частично проходящая по улицам, частично - по широким проломам в домах, тоже дымящимся, курящимся пылью, кое-где тоже даже горевшим…

- Это… Я?!.. - словно не веря своим глазам, спросил, ни к кому не обращаясь, Синдзи. Отрицать реальность он отвык ещё с тех пор, как понял, что брат не пропал без вести, а умер, окончательно и бесповоротно. Пришлось принять страшный факт: это он, Икари Синдзи, тот, кто так страстно ненавидел войну и её ужасы, смерти и разрушения… это не кто иной, как он учинил всё это. По его вине горит город…

Камень, ещё тяжелее того, что был перед битвой, грохнулся ему на рёбра. Опустив танк на гусеницы и “выпрягшись”, он даже упал на стальной решетчатый пол, сквозь который был виден отсек с сердцем машины - двигателем и вычислительным блоком… Всякая радость улетучилась из его существа, а подспудное чувство вины разрослось и охватило княжича с головой.

И в третий раз слёзы покатились по его щекам - бессильные слёзы того, кто не смог предотвратить страшного злодеяния, совершённого, что ужасней всего, им самим… Понемногу всё вставало на свои места, крупицы воспоминаний становились в общую картину: он узнал, что же это за бригада… озверел от гнева, совершенно внезапно в нём проснулась жуткое желание отомстить им за смерть самого родного после матери человека… и - пошла писать губерния… Ох, чёрт, он себя за это никогда не простит. Он поклялся себе бороться с тем злом, что творит Императорская Армия, а на деле выяснилось, что он такое же чудовище, как и те, кто резал ни в чём не повинным крестьянам головы на скорость и насиловал малолетних детей в Нанкине…

- Тодзи… Брат… Я недостоин тебя, - просипел княжич, всё ещё лёжа на стальной решётке. - Я… Я - монстр. Я… - Он вновь захлебнулся слезами, и единственное, что можно было услышать в душной кабине “Эбангэриона” - это слабый звон металла под кулаком юноши и его горькие рыдания.

В конце концов, он всё-таки нашёл в себе силу переодеться и даже опоясаться мечом, после чего он, с трудом удерживая себя от падения, слез на землю и присел на широкую ладонь-варежку танка. Сидеть на ней было холодно, но юноше было уже всё равно.

С края площади, откуда-то слева, послышался гомон, вначале неразличимый, затем громче…

- Да вот же он! - воскликнул знакомый Синдзи бархатистый голос. И через полминуты у танка стояло пять человек, среди которых выделялся один - широкоплечий, мускулистый, каланча под два метра. Кудзё Дзётаро.

- О, привет, - резким, низким и сиплым от недавних рыданий голосом поприветствовал однополчан Синдзи.

- Икари-кун… Мы очень благодарны тебе. - Все они согнулись в глубоком поклоне чуть ли не до земли - а видеть, как огромный Кудзё складывается пополам, было вообще довольно забавно. - Ты… Ты спас наш расчёт. Не весь, конечно, нас было десять человек вместе с сержантом, но… Если б ты тогда не прыгнул и не принял на себя снаряд - нас бы тоже не было, вот! - Всё это говорил заряжающий, причём не разгибаясь.

- Да ладно вам… Жизнь я им спас, ага… Скольких я жизни лишил, а? - опять ни к кому не обращаясь, заворчал Синдзи. - Вон, город как разорил… И это я… Один… Чудовище я, никакой я не герой…

- Для нас ты - герой! - воскликнул другой артиллерист, чуть ли не вдвое меньший по всем габаритам, чем Дзётаро. - Мы тебе по гроб жизни обязаны!..

- Ладно, ладно… - отмахнулся княжич. - Потом разберёмся. А где остальные? Командиры, там, Кацураги-сан?..

- Кацураги-сан, Кадзи-сан и Аида-сан сейчас в полевом госпитале… Нас послали найти что-то вроде городской больницы, если оно уцелело… Велели собрать всех, способных двигаться и работать - раненых у нас человек под пятьдесят, в том числе и сами медики…

- Ясно. - Синдзи встал и отряхнулся. - А на кого танк оставить?..

- Ну, хочешь, карауль. - Дзётаро только плечами пожал. - Хочешь - кто-то из нас останется.

- Да что с этой дурой сделается-то? - спросил было третий артиллерист, совсем карапет, с острым лицом и пронзительными глазами - должно быть, наводчик. Но Дзётаро опустил на его плечо свою тяжёлую ладонь и веско проговорил:

- Вот ты и останешься караулить. На тебе последний пулемёт в расчёте остался вместе с патронами - вот и стой. Да и глаз у тебя зоркий, не зря у нас наводчиком был…

- А чё я?! - запротестовал наводчик. - Ты вон какой огромный, сам оставайся! И вообще, я принял командование расчётом на себя после того, как Танаку угрохало… - Танакой, видимо, звали сержанта, начальника их расчёта, как догадался княжич. Но Дзётаро своей тяжкой длани с его плеча убирать не собирался - видимо, авторитета наводчика он не признавал. - Ладно, ладно, будь по-твоему, Кудзё… - Карапет поёжился, сжимая в руках ручной пулемёт с кривым магазином, торчащим из казённика вверх. И лишь после этого тяжесть исчезла с его плеча.

- Вот и хорошо. Икари-кун, с нами?

- Ага… Я немного китайский понимаю, может, чего переведу. Разве что не силён я совсем, и города не знаю…

- А кто из нас знает? - угрюмо хохотнул тот артиллерист, что говорил про “гроб жизни”, на ходу закуривая папиросу. - А за силу у нас Кудзё в ответе… - Они уже уходили с площади. Наводчик неловко нарезал круги вокруг танка с тяжёлым пулемётом наперевес.

На каком-то из перекрёстков импровизированная поисковая группа из четверых артиллеристов и Синдзи наткнулись на ещё одно довольно крупное здание. Стёкла его были выбиты, водосточные трубы валялись на земле, но в остальном здание выглядело вполне целым и невредимым.

- Чё там намалёвано? Я по-китайски не понимаю… - Один из артиллеристов, до этого не говоривший ничего, сощурился и подался вперёд, пытаясь разобрать иероглифы на пострадавшей вывеске над массивным бетонным крыльцом. Он прикрыл один глаз и начал читать по складам: - Иясу… Ин… Лекарство и учреждение… - Солдат улыбнулся: кажется, они у цели.

- Да, больница. По-китайски так и будет. - Синдзи пригляделся и кивнул. - “Чунцин-ши”... Дальше неразборчиво, вроде… “Чжун”, дальше совсем непонятно… “Июань”. Что-то вроде “Центральная больница Чунцина”... Да, вроде бы мы на месте. Должно быть, это больничный квартал, это - один из корпусов. Точно не знаю, жаль, карты города при нас нет… Может, она у капитана, но к ней не обратишься…

- Ага… Ну, хотя бы нашли что-то, - ухмыльнулся Дзётаро. - Уэно-кун, Хаттори-кун, вы пока осмотрите здание… Цело ли, есть ли места, оборудование… Хотя лучше бы сюда кого из медиков, они лучше понимают, что им нужно…

- Но проверить надо. Вдруг… Я и больницу разнёс?.. - нахмурился Синдзи, потупя взгляд. Тот солдат, что говорил про “гроб жизни” и курил, вместе с тем, что пытался прочитать китайскую вывеску, ухватив свои винтовки покрепче - так, на всякий случай - пошли внутрь, исполнять задуманное.

- …Я… Я тогда тоже пойду. Хотя бы скажу, что мы нашли, где городская больница, нашим… - Оставшийся незнакомым Синдзи артиллерист неловко заёрзал на месте.

- Знаешь… Просто пока скажи, что мы живы-здоровы да разузнай, как там они. Радио нет, приходится бегать ногами… Прости.

- Ясно! - Артиллерист сорвался с места и побежал.

Синдзи сел на кучу обломков у обочины. Острые камни кололи его, но княжичу было всё равно. Дзётаро, видимо, решил составить компанию своему товарищу, сев рядом.

- Как там… Твой супостат белобрысый? Который тебя кабачками дразнил и все деньги у тебя вытянул?

- Этот? - Кудзё как-то погрустнел даже. - Укокошило его. Одну пушку разбило, помнишь?

- Помню.

- Ну, вот он на ней работал… Его убило… Знаешь… Хоть и говно-человек он был, прости за выражение… Но… - Артиллерист шмыгнул носом. - Чувствую, как стал на какую-то долю меньше сам. Будто он был некой частью моей жизни. Неприятной, да, но всё же частью.

Синдзи только промолчал в ответ. Он сочувствовал Дзётаро, хотя и не совсем понимал, как можно горевать по врагу. Может, это стокгольмский синдром, а может, что ещё? Должно быть, он этого не поймёт до тех пор, пока не почувствует сам.

…Прошло некоторое время. Солнце поднялось в зенит, но тепла не давало никакого. Холодный ветер свистел в улицах разрушенного города, неся с собой длинные хвосты едкого чёрного дыма. Икари-младший и Кудзё сидели рядышком на куче обломков. Уэно и Хаттори всё ещё обследовали больницу. А откуда-то справа, как раз оттуда, откуда и пришёл сюда Синдзи с остальными, пришло ещё трое. Один из них - тот самый, кого Дзётаро послал в основной стан. Двое других - видимо, какой-то из медиков… И лейтенант Кобаяси.

- Вот, больницу нашли. Не знаем пока, правда, хорошо ли там всё для наших… Осматриваем… - затараторил посыльный. - Не вернулись ещё…

В этот самый момент Уэно и Хаттори показались на крыльце и заорали, что, дескать, помещения целы, можно осматривать на пригодность. Медик кивнул и вместе с посыльным удалился внутрь здания. А Кобаяси, дождавшись, покуда они уйдут, кинулся на Синдзи и артиллериста, тряся их за плечи:

- Чего грустите, а?! - вскрикнул он, сдерживая хохот. - Дзюкэй-то… Взяли! Китай повергли! Наши, кажись, самого Кайши повязали с кодлой его, гы… Не сегодня-завтра сдаваться будут, министр наш прилетит! Мы ж это… Невозможное сделали, да! Икари-с… - Он, видимо, затруднился в том, насколько почтительно ему следует обращаться к Синдзи, виновнику победы и львиной доли всех ужасов, которых она стоила. - Икари-сама… Это вы совершили невозможное, не мы. - Лейтенант отошёл и отвесил танкисту чуть ли не земной поклон. Во всяком случае, на колени он встал. - П-пойдёмте пировать. Медики сейчас сюда раненых переправят, а отметить-то надо… Министру авось не нужно весь город восстановить и флагами украсить, чтобы подписать договор о капитуляции Китая…

Синдзи только плечами пожал и пошёл за офицером. Дзётаро лишь поглядел на вставшего пилота и глазами спросил: можно? Солдат ведь, не унтер даже. Княжич утвердительно улыбнулся ему, но получилось у него как-то сдавленно. Как у него, у бесчеловечного монстра, которого ярость может ослепить настолько, что он становится страшной силой, бурей, хлещущей направо и налево, не видя, кого и что бьёт - хватает сил и наглости улыбаться?..

…В стане суетилась солдатня, на столы, вынесенные из домов, ставились награбленные на складах и в тех же домах харчи и выпивка. Пьяными уже голосами горланили вразнобой песни - деревенские и военные. Не пировалось пилоту. Он лишь сидел на отведённом ему месте, постукивал изредка зачерствелым хлебцем по деревянной столешнице и задумчиво смотрел в землю. Вполуха слушал он хвалебные слова в честь Мисато, него самого, Императора, богов, кого угодно - кого ни восславь, а всё равно после этого кружку в рот…

Наконец, княжич нашёл в себе силу встать и спросить, где ему отведено место для сна. Его провели в какой-то дом, тоже довольно хорошо сохранившийся, отведённый под офицерское жильё и штабные помещения. Он поблагодарил дежурного, бывшего его провожатым, и брякнулся на свою койку, недовольно скрипнувшую под его весом.

Несколько часов он лежал, пялясь в растрескавшийся потолок. Давно уже начало вечереть, небо окрасилось туманно-рыжим, а он всё лежал - но спать ему не хотелось. Горевать и роптать на себя за свои злодеяния и грехи у него уже не было сил, голова была пуста, лишь на груди лежал тяжёлый камень - он словно чувствовал, как трещат его рёбра - и в горле поселилась приторно-горькая гадость. Скрипнули половицы, и в его комнату - отдельную, не двойную, как в лагере - кто-то вошёл.

- Ты как, герой? - спросил этот человек. По голосу княжич узнал своего товарища.

- Жив покамест, Кадзи-кун, - просипел пилот.

- Ты с пьянки ушёл - так и не поел ничего, мне сказали… Небось с утра ничего не ел. Вот, пожуй. - Он сунул ему в лицо шуршащий бумажный пакет с чем-то съестным.

- Не буду. Кусок в горло не лезет.

- А-а-а… - покачал головой лейтенант. - Ясно. Что, худо после… победы?

- Ага. Ненавижу себя. Никогда себе этого не прощу. Думал, отомщу за брата, а оказалось… И волоса с его головы я не стою. Я - чудовище. По международным законам я - военный преступник, Кацураги-сан - тоже… А по-человечески я - массовый убийца. Это непростительно. Никакими наградами мне и нам не возместишь эти смерти, увечья и разрушения. Да и к чему мы тут кровь проливали - свою, чужую? Чтобы сюда пришли наши и пошли плевать на головы местным, насиловать их жён, кабалить их детей… И виновник этого - я. Не будь меня - пускай бы вы все и сгинули здесь, зато…

- Погодь! - перебил его Кадзи. - Не заткни ты китайцев за пояс здесь - долгонько бы мы ещё на фронте и себя, и их мучили. И… Не знаю насчёт твоего брата, но мне кажется, что ты подостойнее иных будешь…

- Я - чудовище. Я, ослеплённый яростью, убивал налево и направо. Я не могу считаться не то что достойным своего брата или славы моих предков. Я не могу считаться человеком. Я - зверь. А зверей, нападающих на людей, убивают. Я не хочу уже жить. Не хочу, чтобы это продолжалось. Мама завещала нам с отцом - жить так, как нам велят сердца. Но я уже не живой. Я уже не человек. Я убил в себе человека. Я хочу добровольно перестать существовать, чтобы хоть как-то приуменьшить зло в мире. Не желаю больше быть. Моё бытие несёт в мир лишь страдания - причём не мои…

Рёдзи лишь сочувственно глядел на лежащего на койке приятеля, с прикрытыми глазами, медленно, едва поворачивающимся языком, словно в бреду говорившего всё это. Уговаривать и урезонивать его сейчас бесполезно, голос разума будет вопиять в пустыне… Он глянул на висящую на двери шинель пилота и подвешенный туда же за портупею син-гунто. Ремень валялся где-то на полу, на прикроватной тумбочке лежала кобура с пистолетом.

- Послушай-ка. - Кадзи заговорил вполне серьёзным голосом, давая понять: к словам своего товарища он относится не как к горячечному бреду. Он встал спиной к тумбочке, закрывая её от глаз пилота. - Ты же воин и князь, так?

- Так… - апатично отозвался “воин и князь”.

- Сорвавшись с цепи, ты преступил свои идеалы, так? Значит, в качестве самоубийства тебе по всем параметрам подходит только сэппуку. - Незаметным движением Рёдзи взял с тумбочки кобуру.

- Пускай… Но мне нужен кайсяку…

- В кайсяку выбирается близкий друг и хороший мечник - чтоб, небеса упасите, голову совсем не отрезать… Нет, нет, я тебе точно башку резать не буду. Не возьму на себя такой “радости”, - замахал руками он, когда Синдзи перевёл на него взгляд, предполагая, что именно Кадзи и должен будет нанести последний удар по его шее.

- Тогда… Ясуда. Тот человек, что проверял меня на фехтовальные навыки в лагере…

- Помер твой Ясуда. Осколком прошибло череп.

- Да и… Это сэппуку будет искуплением моей вины, так что и кайсяку мне не надо… Я недостоин того, чтобы быстро оканчивать мои страдания.

- Ладно. Ты лежи, поспи - чего я принёс, утром поешь. - Кадзи тяжко выдохнул сквозь зубы и выбежал из комнаты, на ходу срывая с двери меч, принадлежавший пилоту. Тот дёрнулся было, но идти куда-либо не было ни малейшего желания. Он проваливался в тяжёлое забытьё…

…Во сне он очутился в поезде. То же самое купе, в котором он вместе с Мисато ехал в столицу. За окном проносилось нечто желтовато-туманное, неясное - как ни силился Синдзи разглядеть хоть что-то, у него не получалось. Он отвернулся от окна и поморгал, отгоняя зеленовато-лиловые пятна света, мерещащиеся после того, как поглядишь на что-то яркое, а потом в полумрак. И в этом самом полумраке, под верхней полкой, куда не проникал свет из окна, напротив Синдзи, сидел, скрестив ноги, молодой человек.

Икари-младший пригляделся к нему. Военная форма, знакомая хитрая улыбка, длинные волосы, заплетённые в хвост, завязанный узлом хатимаки…

- То… То-тян?.. - слабо спросил княжич.

- Догадался всё-таки. Уж думал, не узнаешь, братец! - хихикнул юноша. Не успел он договорить, как на него кинулся Синдзи.

- Ох, То-тян… Хоть так тебя увижу, хоть в грёзах… А хотя… Какой я тебе брат. - Он отстранился и сел обратно на свою нижнюю полку, подобрав колени к подбородку. - Я как раз недавно бился под Чунцином…

- Видал… Победили, да?

- Ага.

- Так это ж хорошо, что победили! - улыбнулся брат. - А что ж ты от меня открещиваешься-то, а?

- Так недостоин я тебя! Увидел, что в гарнизоне та же бригада, что была под Цицикаром… Думал отомстить за тебя, пришёл в ярость… Учинил столько всего… Не перечесть. Я теперь… Ничто. Никто. Дерьмо собачье! Вот я кто!!

- Ну, не надо так… - сочувственно произнёс Тодзи, подходя к младшему брату и гладя его по голове. - Ты выполнял приказ, ты дрался на поле боя… А вот с местью ты действительно оплошал. Не тем мстил. Но я тебя не виню. Никакое ты не собачье дерьмо, и думать про такие слова о себе забудь, Син-тян. Не было б у тебя чести, ты бы и мстить за меня не подумал. Несмотря на всё, ты - истинный Икари. Мама бы тобой гордилась.

Синдзи лишь беспомощно улыбался, ничего не отвечая. Брат продолжал гладить его.

- Ничего. Не кручинься, брат. Вместе будем…

- Ты что же… Всё время мне сниться будешь?.. - поднял на него глаза княжич.

- Лучше…

Это прозвучало уже как-то не так. Словно бы говорил не Тодзи. Икари-младший присмотрелся… Да у него глаза пустые - без зрачков и радужек! Волосы слишком длинные, а живот словно пробит насквозь - стало видно, когда он убрал с него руку. Какой-то злой дух, притворяющийся его братом, или сама его душа пришла за ним… Значит, сам Синдзи вот-вот умрёт, если не предпримет что-нибудь прямо сейчас!..

С него как рукой сняло все депрессивные мысли - не до того стало. Страх обуял его с ног до головы, и он опрометью кинулся из открытого купе по вагонному коридору. Подёргал одну дверь - заперто. Кинулся к другой - а из купе уже вышел не-Тодзи и улыбаясь зубами-иглами, проговорил:

- Куда бежишь, Син-тян? Братца испугался? Чего ж ты, дурик?.. Не бойся, к маме пойдём…

Но этого княжич уже не слышал: он сдёрнул со стенки молоток и вышиб стекло. Два или три осколка полетели ему прямо в лицо и даже вроде бы порезали, но никакой боли он не почувствовал. Он вообще почти не ощущал себя - ни твёрдости пола под ногами, ни движения воздуха по ноздрям, ничего. Он был словно внутри какого-то мудрёного телевизора, который показывает кино во всех направлениях вокруг него, и кино это даже подчиняется ему, но сам Синдзи ничего не чувствует - лишь наблюдает…

Он взялся руками за ощерившийся зубами-осколками край выбитого окна - тоже ничего не почувствовал - и, чуть подтянувшись на них, выбросил себя из вагона в этот самый желтовато-неясный туман…

Глава 7

Княжич медленно просыпался. Веки не желали открываться, голова трещала по всем мыслимым и немыслимым швам, ныло всё тело… Не было только привычного уже камня на груди, словно ломающего рёбра - лишь слегка поднывали грудные мышцы в тон всем остальным.

- Ты как?.. - спросил полузнакомый голос - словно бы куда-то издалека, прорываясь сквозь неприятное гудение в ушах. Зрительно обследовать то, где Синдзи находился, он не мог и не желал, но звуки постепенно проступали: что-то попискивало где-то справа… Над ним тяжело, нервно дышало несколько человек…

Начало включаться и осязание: он лежит на не особенно мягком матрасе, покрытый промокшей уже от пота простынёй, на оголённую грудь и руки прилеплено что-то вроде присосок…

Отвечать на поставленный вопрос ему не хотелось. В сознание приходить - тоже. Однако ж, головная боль и нытьё всех мышц тела постепенно уходили, и через некоторое время, показавшееся Икари-младшему довольно длительным промежутком, он смог даже приоткрыть глаза, испустив слабый выдох.

Белые стены, какой-то прибор справа, сеть присосок на груди и руках… Да он в больничной палате. А склонились над ним двое медиков и ещё двое - в чистых белых рубашках, покрытых халатами. “Аида и Кадзи,” - с трудом вспомнил княжич.

- Он очнулся, - коротко пробормотал один врач, а второй принялся снимать показания с приборов и записывать себе что-то на бумагу. А Кэнскэ - тот самый, кто спрашивал - улыбнулся до ушей и хотел было сделать что-то, но отстранился: вспомнил, что Синдзи, должно быть, ещё очень слаб.

- А что со мной было-то?.. И где я?.. - тихим, беспомощным голосом спросил пилот.

- Ты в Токио, в центральной больнице… Мы тебя чуть не потеряли. - И вправду: княжич неловко повернул голову к окну - и прищурился: небо было затянуто серыми облаками, на которые, словно тени от бумажных декораций, проецировались знакомые очертания столичных кварталов. С неба падал лёгкий, пушистый снег.

- Да уж… - поёжился Кадзи. - Скажи спасибо Кудзё, он вызвался в ночное дежурство, нашёл тебя - а ты не дышишь… Вовремя мы тебя…

- А было-то со мной что?..

- Инфаркт микарда! - тут же отозвался Аида. По образованию он был инженер, и, хоть и командовал он техномедицинской ротой, роль его была организационная. Ошибки в терминологии были ему вполне простительны. - Во-от такой рубец… - Он показал двумя пальцами большую щепоть. С учётом размеров человеческого сердца - действительно немалый. - Посмотрели через ультразвук. А сегодня с утра смотрят - нет рубца, как не бывало. Здоров как бык, хоть снова на фронт…

- Не пугай его, Кэн. Война-то кончилась. Уж недели две как. С Новым Годом, кстати.

- А что… Уже Новый Год?

- Был неделю назад. Сейчас - девятое января 1939 года, 2599 года с основания Империи…

- А… - Синдзи отвернулся и стал смотреть на приборы, чьи присоски были прилеплены к его груди. Они мигали лампочками и показывали что-то на экранах и циферблатах.

- Так, часы посещения закончены! Икари-сама ещё две недели лежать до выписки, не беспокойте его! - прикрикнул - точней, прикрикнула - второй медик, та, что писала что-то в блокноте. Лица её не было видно за маской, поэтому Синдзи сходу её пола не смог определить.

- Ладно, ладно… - потупился Кэнскэ и быстро вышел из палаты, но Кадзи нагнулся и пробормотал:

- Слушай… Я у тебя тогда… Оружие умыкнул, чтоб ты, не приведите небеса, себя не повредил, ты ж тогда хотел… Меч и пистолет у твоего отца, я их вернул… Прости, я думал, уберегу… Но ты, видать, решил меня вот так разыграть… Чуть не сдох, а я мучься… Ладно, ладно, не твоя вина, я знаю. - Он улыбнулся. - Иду, иду! - сказал он уже громче, уловив на себе строгий взгляд медсестры. Он разогнулся и тоже ушёл. За ним последовал и первый медик, оставив Синдзи и медсестру наедине.

- То, что сказали вам товарищи - это правда, Икари-сама. - Медсестра поклонилась ему. - У вас действительно был диагностирован обширный инфаркт. Вы были в коме, однако смерти не было, хотя по всей логике она должна была произойти уже давно… Две недели стационара без реанимации - и вы, по неизвестным нам причинам, совершенно здоровы, сердце в полном порядке… Мы продержим вас ещё две недели, понаблюдаем - потом выпишем.

- Ясно… - Княжичу не нравилось такое подобострастие. Да, он Икари, да, его отец князь, генерал-полковник и один из Императорских советников, но это не повод пресмыкаться перед ним, лобызать пятки и блеять…

- Я пока принесу газет и книг… Обед принесу через полчаса. - Медсестра исчезла, но через минуту вошла снова, держа в руках аккуратную стопку из трёх-четырёх книг с обложками неярких цветов, поверх которых лежала чуть менее аккуратная стопка газет. Всё это легло на прикроватную тумбочку, а сама медсестра лишь сняла с Синдзи присоски, отключила прибор и ушла.

Княжич потёр раздражённую кожу - от присосок остались красные зудящие пятна. Прикрывшись одеялом и сев поудобнее, он взял первую из бумаг, попавшуюся ему на глаза. “Майнити Симбун”. И - жирнейший заголовок первой полосы: “ПРОДОЛЖАЮТСЯ ПРАЗДНЕСТВА ПО СЛУЧАЮ ЗАВОЕВАНИЯ КИТАЯ”. Более мелким шрифтом - “Триста против четырёх тысяч: полная хроника битвы при Дзюкэе”. И огромная фотография офицерского состава батальона “Эбангэрион”. Синдзи, как самый высокий среди офицеров, выделялся: стоял чуть сзади, заложив руки за спину и состроив кислую рожу.

Как несколько минут назад в теле Икари-младшего пробуждались чувства, так и сейчас в нём пробудились воспоминания. Нахлынуло так, что он вполне натурально почувствовал удушье - однако быстро оправился. Вспомнил весь этот ужас… Но он не творился вокруг него - Синдзи сам творил его вокруг себя. Смерти, огонь, разруха…

Однако сейчас Икари-младший не чувствовал себя настолько подавленным, как прямо после боя. Нет, подавленным он себя чувствовал. Но ощущение собственной вины, страдание - они притупились. Как будто он посмотрел страшный фильм и проникся. Или всё это было очень давно. Да, он всё это совершил, но так остро он это уже не чувствовал. Уже не хотелось воткнуть себе в живот первый попавшийся под руку хоть сколько-нибудь острый предмет и захлебнуться в собственной крови. Не хотелось ни-че-го.

- Если уж Страна Теней не приняла меня… Это значит лишь одно. Преисподняя уготована мне здесь. - Синдзи мрачно усмехнулся, откладывая газету и садясь в кровати. Он натянул одеяло повыше, до шеи, и закутался в него. Больше на книги и газеты он не глядел. Лишь апатично сверлил взглядом Токио, заметаемый вьюгой, через окно палаты.

Горе утихло, словно и не было его никогда. Осталась просто гнетущая пустота на месте, где прежде кипели мысли, горела юная душа, билось пережившее неведомо каким чудом инфаркт без малейших последствий сердце. Нет судьи страшнее, чем своя собственная совесть, и муки её страшнее мук адовых - может, поэтому судьба решила, что смертью или телесными мучениями Икари Синдзи, военный преступник по законам международного права и просто преступник перед человечеством и самим собой, не отделается? Угрызения совести затухли вместе с воспоминаниями, но, может, эта пустота - и есть наказание?

Однако обо всём этом Синдзи не думал. Он, повторюсь, не думал ни о чём. Просто сидел и пялился в окно. Давнишняя медсестра принесла еду, но поначалу “аномальный случай” к ней даже не притронулся, а когда под ложечкой засосало нестерпимо, еда, хоть и была вполне хорошей, на уровне того, что он ел в “Кокути” и дома - всё-таки столичная больница, да ещё и клиент статусный! - заклёкла и остыла. Он мог попросить обед ещё раз - имел право. Но лишний раз открывать рот и напрягать голосовые связки ему совершенно не хотелось. Так что он, не чувствуя ни вкуса, ни удовольствия, ни насыщения, сжевал остывшее жаркое и проглотил заплывший масляной плёнкой суп.

Две недели он, как и сказала ему медсестра, провёл в больнице. Утром и вечером его укладывали, лепили на грудь и руки присоски с датчиками, снимали показания, а потом - оставляли наедине с собой. Когда приносили еду - он ел. Иногда читал, не видя строчек, в которых кандзи и кана никак не желали складываться в осмысленные слова и предложения. Вообще, когда ничего не делаешь, время тянется мучительно медленно, однако когда ни о чём и не думаешь - то на это и внимания не обращаешь. Секунды были похожи на часы, а часы летели секундами. Никто, кроме персонала больницы, Синдзи не посещал. Ему и самому никого не хотелось видеть. Точнее, был ли кто с ним, не было - всё равно. Разговор бы он вряд ли поддержал.

Ясным утром, когда зимнее солнце, маленькое и колючее, дающее тепло лишь тому, кто за стеклом, через которое оно просвечивает, выглянуло после не прекращавшейся неделю вьюги, в палату вошёл высокий мужчина. На носу его сидели очки - за бликами на них глаз его видно не было. Одет он был в простой болотного цвета френч, но петлицы выдавали в нём генерал-полковника. На шее на золотой цепи висел орден, а на груди - ещё один, с несколькими медалями. Снизу лицо обрамляла короткая борода без усов.

- Икари-тайсё?.. - Это были первые слова, которые произнёс Синдзи за эти две недели. Говорить ведь было не с кем и не о чем.

- Икари-сама, вы выписаны, - коротко пробормотала медсестра, тут же вбежавшая в палату и согнувшаяся в поклоне обоим - и больному, и посетителю. - Сейчас принесу одежду. - И тут же убежала.

- …Сын, ты что, не узнаёшь меня? - слегка обеспокоенно спросил Гэндо - а это, конечно же, он и был.

- Вполне узнаю. - Синдзи отвернулся. Первое же чувство, испытанное им за эти две недели, так хорошо ему знакомое - отвращение к отцу, которого он отныне таковым даже называть не хотел.

- С Новым Годом… И с победой тебя, сынок. Ты представлен к государственным наградам высших степеней. Ты проявил истинную отвагу в бою. Я горжусь тобой. И, готов поспорить, Тодзи бы тоже тобой гордился. Мне очень жаль, что твоё сердце не выдержало, но я также и рад, что ты жив и здоров.

Синдзи ничего не ответил. Он продолжал сидеть без движения, смотря в окно и щурясь от солнца.

- Собирайся, я отвезу тебя на свою квартиру. В поместье всё равно сейчас делать нечего. Да и… В столице ты понадобишься. Далеко лучше не отъезжать.

Как раз в этот момент в палату снова зашла медсестра, несущая в руках аккуратно сложенную стопку одежды. Около койки также брякнулись и его сапоги. Княжич дождался её ухода и принялся одеваться. Закончив это нелёгкое для его ослабевшего, несмотря на усиленное питание, и отвыкшего от движения тела дело, он пошёл вслед за отцом - из палаты, по коридору, три или четыре этажа вниз, к гардеробу - Гэндо забрал там свою куртку и подал Синдзи его, такую же по фасону - более походящую на шинель, серо-синюю, из войлока. Дождался, пока сын оденется, потом вывел его на улицу, к чёрной машине с молчаливым шофёром. Икари-младший знал этот автомобиль - столько мест на нём он объездил вместе с семьёй… До того, как брат ушёл воевать.

“Своей квартирой” Гэндо, да и вся семья Икари называли особняк, находящийся в южной оконечности Большого Токио, недалеко от моря. В трёх или четырёх кварталах отсюда находился район Тиёда, где стоял Императорский дворец. Место, конечно, было куда как менее просторно, чем поместье в Сирунобе, но для семьи из четырёх человек с прислугой этого более чем хватало. Именно здесь они жили учебный сезон - с сентября по июнь. Июль и август они проводили в Сирунобе, основной резиденции клана. Муваси и Ракава, небольшие городки с окружающими их деревеньками, являвшиеся старинной вотчиной первых Икари, давно уже были просто доходными имениями, изредка посещаемыми с целью инспекций и исправления неполадок - как и город Пусан в Корее, как и неосвоенная целина южного Хулун-Буира, пожалованная им императором Маньчжурии - хотя сама мысль о том, чтобы император Маньчжоу-Го, подчиняющийся Его Величеству и Квантунской армии, мог что-то пожаловать своей властью, казалась смешной. Как и, должно быть, новые земли и наделы в новых территориях Маньчжоу-Го, Мэньцзяна и “Реформированной Китайской республики”, скорее всего, появившиеся у клана Икари после завершения войны…

Два месяца, февраль и март, Синдзи провёл в особняке почти безвылазно. Избегал отца и прислуги - которая сама предпочитала, как и в поместье, глаза барам не мозолить. Изредка ходил на прогулки, когда всё надоедало. Но это случалось с ним крайне редко. Ведь как может что-то надоесть, если ни о чём не думаешь, ничего не хочешь, ничего вокруг себя не воспринимаешь?

Но постепенно, где-то с середины марта, Синдзи начал отходить от апатической пустоты в голове, однако отрешённость от мира не исчезла. Ему казалось, будто он в чёрно-белом кино с мутной, дефектной плёнкой, где нет звука, а декорации картонные и криво размалёваны неумелым художником. И его это гнело. Он отчаянно хотел вернуть в свой мир хоть какие-то краски - хотя тот основательно поблек после смерти Тодзи и матери, но даже в лагере он как-то жил. Именно жил. Радовался и грустил, занимался какими-то делами - частью ненавистными ему из-за их военного предназначения, частью приятными - как, к примеру, рисование плакатов с Кадзи… А сейчас ничего не приносило радости. Вообще никаких эмоций не возникало в Икари-младшем. Он чувствовал себя узником собственного тела, но избавиться от него - ни от тела, ни от этого ощущения - никак не мог. Опять-таки, самоубийства ему совершать не хотелось - он, напротив, хотел жить, но жить не таким вот “человеком в плохом кино”, а полноценной жизнью… Но как это сделать - он не знал. И поэтому, не будучи в состоянии жить, просто существовал. И, смотря на своё прошлое, он считал, что вполне заслуживает такого “существования” - раз уж преисподняя уготована ему наяву. Однако смиряться со своей участью он не желал, но, повторюсь, выйти из этого состояния не мог.

И вот, в начале апреля, когда он спустился из своей комнаты на втором этаже, чтобы, как обычно, быстро сжевать завтрак, никак не наслаждаясь ни насыщением, ни вкусом, и отступить обратно в свои покои - он вновь начал чувствовать тягу к мировой литературе - княжич увидел в трапезной, помимо отца и челяди, ещё и… Мисато?

- Ч… Что вы здесь делаете, Кацураги-сан?.. - в недоумении остановился он, не доходя трёх ступенек до пола.

- А почему бы и нет? Отчего бы мне не пригласить позавтракать свою верную союзницу? - ухмыльнулся Гэндо. - Садись. Кроме того, она приехала по одному довольно-таки важному делу. Достаточно важному, чтобы ты, Синдзи, наконец вышел из своей комнаты и удостоил это мероприятие своим присутствием. Так ведь, Кацураги-кун?

- Абсолютно точно. - Мисато ничем не отличалась от знакомого Синдзи комбата: всё та же хитринка и озорство в глазах, всё та же манера произносить слова. Разве что левой рукой почти не двигает. Наверно, ранена в бою или навроде того. - Да-да, Синдзи-кун. Едим - и отправляемся в лагерь, в “Кокути”. Наш батальон удостоен не только высоких наград, но и чести быть посещённым самим Императором. Его Величество самолично изволит нас наградить. Давай, ешь быстрее - день будет долгий…

…Как и летом прошлого года, пилот и комбат отправились в лагерь под Такасаки на том же самом автомобиле. До “Кокути” ехать было примерно час. Синдзи, как и Мисато, сидел сзади, причём в форме и при оружии.

- Кацураги-сан, а почему вы лично всем заправляете в батальоне, всё хотел спросить?.. - словно бы невзначай пробормотал Синдзи. Этот вопрос действительно приходил к нему в голову - ещё до инфаркта и “стадии пустоголовия”, как он называл период с января по март. - Вроде бы батальон спонсируется лично генерал-полковником Икари, и экономить ни на чём не надо…

- Я не считаю нужным размениваться на адъютантов и координационный состав. Большую часть времени они всё равно бесполезны. Насчёт инструкторов я тебе уже рассказала. В общем, я считаю, что для того и нужен командир, чтобы командовать, а не сидеть в штабе и строить из себя великого стратега. Нет, конечно, планирование боя необходимо, но координация войск, особенно в таком малом формировании, как батальон, тоже должна лежать на моих плечах. Хочешь сделать что-то хорошо - делай сам.

- Ясно… - С точкой зрения политрука он не был согласен, но спорить не хотел. В лагерь, где его готовили к боевым действиям, ему тоже не хотелось. И уж тем более ни малейшего желания пресмыкаться, хотя бы и не по-настоящему, перед Первейшим и его свитой у него не было. Но ехать приходилось. Опять он не имел права голоса…

- Кацураги-сан, а… Как с дальнейшей военной службой? Война кончилась, я инфарктник… - Получалось, будто бы он намёками выпрашивает себе увольнение, хотя он просто перечислял факты.

- Да комиссованы мы с тобой оба по причине травм, не беспокойся. Да и в запас я уже всех распустила. Ну, пока ещё нет, для награждения батальон нужен в сборе… Как раз в лагере, после всех церемоний, и подпишем все бумаги об увольнении в запас… Правда, в конце месяца придётся вас собрать снова - День Рождения Его Величества, и он желает видеть нас на параде…

- Ясно. А что будет-то на награждении?.. - Парад Синдзи вообще не интересовал. Подумаешь, безделица - сесть в танк и проехать или пройтись по площади перед дворцом…

- Ну, нас, офицеров, наградит лично Его Величество, унтеров и солдат - члены его свиты. Потом он осмотрит лагерь, в том числе лабораторный комплекс и сам танк… Надеюсь, инструктировать тебя по поводу поведения в присутствии Его Величества не надо? - Мисато повернулась к своему подчинённому, строго вперившись ему в глаза. На груди её, под лацканом кителя, виднелся тонкий красный галун. Точно в ходе битвы при Чунцине ранили. То-то он её не видел тогда - а ведь сказали ему, что она в госпитале. Но не говорили, что в качестве пациента…

Синдзи кивнул. Он и так знал, что перед Первейшим надо вести себя предельно вежливо, но ни в коем случае не пресмыкаться - Икари ни перед кем и никогда не пресмыкаются. Даже перед Императором…

Но Мисато всё равно оставшуюся часть пути посвятила объяснениям - не столько тому, как перед Первейшим следует себя вести, сколько самой церемонии: где кто будет стоять при встрече, при награждении… У них-то всё было отрепетировано, лишь Синдзи вызвали так поздно. Как оказалось, и сама Кацураги в репетициях не участвовала - отходила после ранения.

…Наконец, машина прибыла в “Кокути”. Всё осталось там таким же, каким было во время отъезда батальона на фронт прошлой осенью. Снег уже растаял, да и грязь под ногами начала схватываться. Всё-таки апрель уже, середина весны. Единственное, что было новым - так это оркестр, репетирующий на одном из полигонов, рядом со стрельбищем. Машина остановилась у штаба, где и расположились княжич вместе с политруком. Офицеры сидели вокруг обеденного стола в помещении, выполнявшем функции как столовой, так и зала совещаний, и мандражировали. Понятное дело - сам микадо едет, как тут не трястись осиновым листом?!..

Кадзи сидел не за столом, а около телевизора, в углу комнаты. Синдзи решил встать подле товарища - Мисато ушла дальше, куда-то к себе. Тот поднял голову и улыбнулся.

- Ну как, танкист? Живой? Желания перестать быть таковым нет?

- Нет, как видишь, - криво ухмыльнулся княжич. - А ты как?

- Да нормально. Сам после инфаркта-то как?

- Да нормально, - ответил его же словами Синдзи. Называть своё состояние хорошим у него язык не поворачивался.

- Ага… Ну, рад за тебя, Икари-кун.

- Не знаешь, когда кортеж Первейшего появится?

- Да минут через двадцать или около того… У нас всё отрепетировано. Ты просто станешь на своё место и всё. Мисато всё объяснит…

- Уже объяснила. Кстати… Как вы там двое? Я слыхал, её ранило…

- Ага. В левое плечо. При мне какой-то китаёза ей из-за кучи мусора залепил, а она в обморок упала. Ну, того солдата я пристрелил, а её - на руки и к медикам. Вот, оправилась только недавно. А… Насчёт нас двоих… - Он вздохнул. Никто к разговору двух лейтенантов не прислушивался - обсуждение проходило, в сущности, с глазу на глаз. - Ну не получается у нас ничего. И не получится больше. Даже жаль. Мы как из Дзюкэя эвакуировались, так сразу всех раненых, и тебя с Мисато, по столичным госпиталям распихали. Я у её койки всё доступное мне время дежурил - думал, раз уж от смерти её спас, значит, может, не всё потеряно? И она, как очнулась - так сразу мне на шею кинулась, у неё кровь пошла, а ей и плевать… Обнимает, целует, умоляет с ней остаться… Ну, думаю: про сожжение сарая с мирными и забыть можно, да и в груди теплеет - в общем, становлюсь тем школяром, который за ней после уроков бегал, к мосту водил на горы смотреть… Но гляжу - нет. Она хочет, я вроде бы как хочу - но нет. Это уже не та Мисато, которую я полюбил ребёнком. И эту Мисато я никогда полюбить не смогу. Так и отказал…

- М-да… Жалко тебя, конечно… Остаётся лишь пожелать вам обоим удачи в дальнейшей жизни, пускай и не совместной.

Продолжить эту задушевную беседу не удалось: в столовую влетела Мисато.

- Мальчики! Готовность номер один, кортеж Его Величества въезжает через десять минут! Солдатам уже по радио объявлено, они уже стоят, где надо.

Офицеры повскакали со своих мест и с видимой невооружённым глазом дрожью в ногах пошли на плац. Синдзи, Кадзи и Мисато последовали за ними. Княжич шёл сзади и увидел короткую сцену: умоляющий взгляд комбата и короткое мотание головой лейтенанта. Как ему это было знакомо… И даже жаль было Кацураги - если принять, что она, как нормальный человек, способна искренне чувствовать, а не изображать с манипулятивными целями, то второй отказ для неё куда как болезенней первого…

Батальон выстроился так, что плац был обрамлён с трёх сторон - с четвёртой находилась подъездная дорога. Отдельно стоял оркестр, ближе к административному корпусу, где стояли флагштоки - знамённая группа. Там же должны были выстроиться в шеренгу и офицеры. Затем, после краткой встречи микадо и его свиты батальоном, солдаты поротно разойдутся по своим обиталищам, а офицеры отправятся обратно в штаб, где различными частями свиты - а в последнем случае, лично императором - будет проводиться церемония награждения.

Дул противный, холодный ветер, уносящий всё солнечное тепло прочь. Синдзи стоял и ёжился. Скорей бы всё это закончилось…

Но вот оркестр грянул государственный гимн, и кортеж из четырёх чёрных кабриолетов в окружении шестёрки мотоциклов с вооружённой охраной въехал на территорию лагеря. На флагштоки медленно вползли хиномару и флаг Императорской Армии. Охрана разошлась по периметру плаца, а двери автомобилей распахнулись, из них начали выходить люди… Набралось человек пятнадцать. Впереди стоял щупленький низенький человечек в очках и с жиденькими усиками - в тёмном мундире, увешанном наградами. Подле него - женщина в длинном пурпурном пальто. Император и его жена. За ними - какие-то ещё люди обоего пола, видимо - важные государственные чиновники или приближённые к Императорской семье. Отца среди них княжич не увидел.

- Отдельный экспериментальный штурмовой батальон “Эбангэрион” рад приветствовать Их Величества Императора и Императрицу, а также их свиту! - гаркнула Кацураги, и весь батальон согнулся в поясном поклоне. Ну, кроме Синдзи - тот, по старому обычаю семьи, вместо любого поклона лишь нагибал голову.

- Мы тоже рады вас приветствовать, - коротко проговорил Первейший с мягкой улыбкой.

- МНОГАЯ ЛЕТА! - снова гаркнула Мисато, и батальон двухсотгорлым эхом откликнулся:

- БАНЗАЙ!!

- Вольно. - Микадо махнул пальцами левой руки. - Переходим, собственно, к тому, зачем мы здесь собрались. Зачем же ждать? - Он оглядел шеренгу офицеров и, когда взгляд его упал на Синдзи, губы Императора растянулись в почти детской, широкой улыбке, но он кашлянул и, видимо, заставил себя сдержать эмоции.

- Батальон! Для проведения церемонии награждения в казармы поротно - шагом марш! - в последний раз воскликнула комбат, после чего плац постепенно начал пустеть - и солдаты, и Императорские приближённые, включая его жену, пошли, куда сказала комбат. Один из членов свиты, тоже в мундире, увешанном наградами, довольно грузный и усатый - тоже посмотрел на Синдзи. И во взгляде его было что-то, что заставило княжича поёжиться. Он знал этого человека. Котохито, принц Канъин, маршал, большая шишка в армии. Но откуда столько злобы и ненависти к лейтенанту, пускай и непростому? Зависть? Или что-то другое?..

Обо всём этом Синдзи думал, когда шёл в штаб и, будучи уже в нём, ожидал награждения - микадо, сопровождаемый двумя охранниками - крупными, но, конечно, не такими “шкафами”, как Дзётаро или его покойный “супостат” - вынул из внутреннего кармана мундира сложенную вчетверо бумажку, а один из телохранителей снял ранец и открыл его, поставив перед Первейшим. Должно быть, там лежали необходимые награды.

Церемония продлилась недолго: Император просто зачитывал с бумажки, кому какие ордена и каких степеней достались, и лично вешал их на офицеров. Абсолютно все были удостоены двух Медалей Почёта - “За Взятие Дзюкэя” и “За Покорение Китая”. Уже все лейтенанты получили своих Золотых Коршунов - не выше третьей степени, большего не позволяют звания - вот и Мисато стоит не только с Коршуном, но и с Восходящим Солнцем четвёртой степени “за выдающуюся смекалку и искусство управления боевым подразделением в ситуациях, кажущихся безнадёжными”... А Синдзи, видимо, припасли напоследок - хотя его фамилия по “ирохе” стоит раньше всех, и, по логике вещей, даже если старших по званию перечислять первыми, он должен стоять вторым в списке…

- Итак. Икари Синдзи, лейтенант, награждается… Орденом Золотого Коршуна третьей степени… И Высшим Орденом Хризантемы как герой Императорской Армии, почти единолично разгромивший гарнизон Дзюкэя, что окончательно определило победу Японской Империи в войне с Китайской Республикой. Равно как и Медалями Почёта “За Взятие Дзюкэя” и “За Покорение Китая”.

Усталый было голос Императора вновь зазвучал бодро - к Синдзи он явно испытывал симпатию. Лейтенанта словно громом ударило: его удостоили высшей награды Империи - и за что? За преступления, им совершённые?!.. Другие офицеры смотрели на пилота с явными белой завистью и гордостью за товарища - и, конечно же, с не меньшим, чем у самого пилота, изумлением.

Микадо вплотную подошёл к Икари-младшему и относительно легко нацепил ему на грудь медали, а вот с Золотым Коршуном вышла заминка: Первейший просто не мог нормально застегнуть орденскую ленту за шеей слишком высокого для него Синдзи. Тому пришлось очень неловко нагнуться, чтобы орден наконец утвердился на его шее. Затем через плечо была перекинута Большая лента, и звезда Высшего Ордена также была прикреплена на грудь княжича.

- Отлично, на сём предлагаю церемонию награждения завершить, - улыбнулся, потирая руки, микадо. Командный состав вновь грянул “Банзай!” и сложился в поклоне - а Синдзи, конечно, просто нагнул голову.

- Вольно. Господа Кацураги и Икари, прошу вас со мной. Мне бы хотелось осмотреть лагерь. Остальные офицеры свободны.

Синдзи заложил руки за спину и вместе с Мисато вышел из строя - охранник вновь натянул на себя уже полегчавший ранец, и пятеро вышли из здания штаба.

Они просто обходили лагерь - Мисато рассказывала, где что расположено и как это всё прекрасно и слаженно работает, Император кивал, охранники и Икари-младший, похоже, просто скучали. Да и микадо, похоже, не особенно интересовало, чем питаются зенитчики и иные подобного вида подробности.

- А сейчас, Ваше Величество, мы подходим к лабораторному комплексу - именно здесь и содержится и испытывается тип-98. Здесь я, к сожалению, ничего не могу показывать и рассказывать - это вотчина нашей учёной, Акаги Рицко…

Лишь заслышав слова “лабораторный комплекс”, Первейший преобразился: в глазах вспыхнули искры, на лице появилась широкая улыбка. Словно ребёнок, которого ведут в парк развлечений.

- Она сейчас подойдёт. Я же, за ненадобностью, предпочту попросить у вас позволения вас оставить. - Император вместе с сопровождением был как раз под тем навесом со столиком, где Синдзи так любил пить чай с “технарями”. Кэнскэ сейчас в штабе, небось в своей “келье” прыгает от радости с Золотым Коршуном на шее, Рицко скоро подойдёт, а где Аоба - княжич вообще не знал. С персоналом лаборатории он вообще был почти незнаком.

- Отлично. Можете отходить, Кацураги-сан. Я как раз хотел побеседовать с господином пилотом наедине, а потом - осмотреть комплекс. Благодарю за экскурсию.

Комбат ещё раз глубоко поклонилась и пошла к штабу. Тем временем самодержец обернулся к лейтенанту, сел за стол и кивнул - дескать, садись напротив.

- Ну, вот что, Икари-сан. Я бы хотел узнать всё об “Эбангэрионе”. Из первых рук. - Микадо подался вперёд. Ему и вправду, похоже, было очень интересно.

- Ваше Величество, я и сам об этом плохо осведомлён. Я лишь пилот, у танка своя команда техобслуживания…

- Ну так хоть о пилотировании расскажи! - То, что монарх вдруг перешёл с княжичем на “ты”, похоже, его нимало не смутило.

- Ох… Представьте, что вас одевают в кожаный костюм, подобающий какому-нибудь извращенцу, сажают в железную банку со спёртым, горячим, пахнущим соляркой воздухом, вдевают руки-ноги в вериги весом килограмм по десять на конечность, вся эта чертовщина прыгает и качается, вы едва сдерживаете рвоту, а по радио ещё и пытаются командовать, куда идти… - Конечно, Синдзи привирал, особенно насчёт “кожаного костюма извращенца” - но именно так его первые опыты пилотирования и ощущались, если опустить энтузиазм и волнение. Отчего-то над Первейшим Икари-младшему хотелось поприкалываться. Несмотря на впитываемое каждым японцем с молоком матери благоговение к своему Императору, он княжича смешил. Он был ниже его на голову! Да и вообще выглядел, на его субъективный взгляд, забавно. Ну скажите, как такой, извините меня, карапет может быть потомком Аматэрасу, богини Солнца?!.. Это же просто смешно!

- Хе-хе, интересно. Правда, что ли, так противно?

- Да нет. Это по первости. Потом привык. Да что я вам об этом буду рассказывать, сами увидите…

- А порулить дашь? - с мольбой в глазах подался вперёд микадо. Синдзи не знал, иронизирует ли над ним Самодержец или действительно настолько восхищён танком и его пилотом, как маленький ребёнок?

- А это уже не моя вотчина. Вы у Акаги-сан спрашивайте. Я и сам “разрешения спрашиваю”...

- Знаешь… А вот как, с твоей точки зрения, проходила битва? Ну, как ты привёл батальон к победе? Не зря ж тебе Высший Орден пожаловали, а?

Ответом на этот вопрос был долгий взгляд лейтенанта. Он смотрел куда-то в пустоту. Подробностей он не помнил - он их и не запоминал, когда его обуял гнев и желание отомстить китайцам за смерть Тодзи. Но даже пытаться припоминать это ему не хотелось. Среди мира притуплённых ощущений и расплывшихся красок эта боль была яснее всего.

- Я почти ничего не помню, - выдавил из себя Синдзи. Его голос звучал странно и плаксиво - он загонял обратно острый ком, подкативший к горлу. - Мне память инфарктом отшибло. Я две недели лежал в коме…

- А, точно. Прости, - виновато улыбнулся Первейший. - Ладно. Твоя командир вроде бы должна была сообщить тебе, но скажу я: я планирую провести парад в честь своего дня рождения, и батальон “Эбангэрион” пройдёт по Тиёде. Хотелось бы, чтобы ты шёл на ногах, а не ехал гусеничным манером. Представь: огромный танк, стальной демон, гордой и величественной поступью идёт мимо дворца… - Микадо даже встал и вскинув руки, уставился куда-то вверх. - Согласись, эпично, да?

Это зрелище - не описываемое Первейшим, а сам он - вызвало в Икари-младшем почти неконтролируемый приступ смеха. Он поперхнулся - и в этот момент был похож на лягушку, раздувающую свой горловой мешок для особо громкого квака. Микадо, видимо, заметил это, но промолчал.

- А брусчатке это не повредит? - спросили Синдзи спустя примерно полминуты, приведя дыхание в порядок. - Я и в Китае чуть ли не по щиколотку танку в землю проваливался, уж на что зима была…

- Да даже после обычных танков каждый год перекладываем! Не твоя, авось, забота. Ну, что? Как думаешь?

- Ваше пожелание, конечно, для меня - закон, Ваше Величество. - Синдзи склонил голову. - Но я предпочту для начала получить соответствующий приказ от своих прямых командиров. Думаю, что они вполне будут соотноситься с вашими пожеланиями.

- Правильный настрой, хе-хе… - Микадо вновь сел на стул. - Я заметил, что тебя что-то в моих словах или жестах рассмешило. Что же, позволь спросить?

- Эм-м… Прошу меня извинить, более этого не повторится. - Чёрт, он всё-таки заметил. Икари-младший покраснел до ушей и виновато склонил голову.

- Да ладно тебе, не рубить же герою башку за то, что ему в случайный момент “смешинка в нос попала”! - ободряюще ухмыльнулся Первейший. - Да и привык я уже к тому, что надо мной-коротышкой за глаза ржут. Ну не вышел я ростом, чего уж теперь? В следующем перерождении, может, повезёт? Ладно, ладно. Вон та женщина в очках - это и есть Акаги? - Он показал себе куда-то за спину. Синдзи кивнул: Рицко давно пришла, просто дожидалась, пока Император и пилот закончат беседу. На груди её виднелась бляшка на жёлто-красной ленте: должно быть, Орден Драгоценной Короны за работу над “Эбангэрионом”. - Что ж, было очень приятно с тобой побеседовать. Рад более близкому, так сказать, знакомству. Не смею более задерживать. - Первейший встал и вместе с охраной пошёл к учёной, чтобы та показала ему комплекс, а главное - сам танк. Синдзи же пошёл обратно в штаб. Этот разговор его вымотал, несмотря на комическую составляющую, которая смех смехом, а ведь хихикни кто другой над ростом Его Величества - и в каталажку его за оскорбление высшей власти, а то и к стенке…

Вскоре батальон выстроился снова - теперь уже для проводов Первейшего и его свиты. Четыре кабриолета и шесть мотоциклов с охраной покинули “Кокути”, а его обитатели дружно двинулись в админкорпус - подписывать бумаги об увольнении в запас.

Но на этом ничего не закончилось: слова и Мисато, и Его Величества про участие батальона в параде на День Рождения Императора были правдой. А это значит - остаётся чуть менее, чем полмесяца на репетиции. Вставай каждый день в шесть утра, иди в назначенное место, садись в танк, чапай по улицам, лови на себе недоумённо-восхищённые взгляды зевак… Хоть работа и рутинная, но Синдзи в этом отчаянно не хотелось участвовать. Даже мысль о том, чтобы вновь сесть в кресло, вгоняла княжича в пучину ужаса и печали. Однако приказ есть приказ, и уж если сам микадо желает видеть Синдзи в пилотском кресле - что довольно трудно, пилота через иллюминаторы грудной пластины вообще почти нельзя разглядеть - поди не подчинись.

Услугами шофёра своего отца Синдзи не пользовался. Сыну Гэндо после награждения подарил золотые часы и мопед - как раз из тех, какими хотели переоснастить армию, на электрическом ходу. Ездить на таких княжич умел, поэтому обновка была ему на руку. Очень удобно: батарея разрядилась - крути педали, двигайся и заряжай…

…Одним вечером, после очередной репетиции парада, княжич вышел на пешую прогулку по городу. Мимо приевшейся уже глазу дворцовой площади, министерских зданий… Из Тиёды он пришёл в Бункё, где стояли университеты. Шёл он куда глаза глядят, пытаясь лишь вернуть миру, в котором он жил, утраченную яркость красок и радость жизни. Да, возможно, жить в мире-плохом-кино - это его наказание за его грехи, но не может же так продолжаться! Если его оставили в живых, чтобы он мучился, то эти муки должны рано или поздно искупить его грех, пускай и неискупаемый - если заставили искупать, значит, искупить всё-таки можно!! Для мук адовых ему бы уготовали вечность за порогом жизни, должен же быть способ это прекратить!!

Апрельский вечер постепенно превращался в апрельскую ночь. Тёплый ветер обдувал Синдзи, вздымая полы его куртки и трепля чёрные волосы юноши. В окнах домов начинали загораться огни, неоновые вывески магазинов, ресторанчиков и прочих заведений подобного рода тоже начали вспыхивать одна за другой. Но всё это разноцветье ночного города тоже было похоже на плохое чёрно-белое кино…

Не разбирая дороги, он пошёл вглубь. Свернул в проход между домами, вышел на менее освещённую улицу, огляделся… Это тупик. А кончается он угрюмым кирпичным зданием с трубами. Видимо, котельная.

Но тишины здесь не было: откуда-то доносились звуки игры на гитаре и тихое, но звучное пение. Приглядевшись, Синдзи увидел: рядом с котельной, под единственным фонарём, укреплённым на стене, сидел человек. Он играл на гитаре и пел:

- …Красная-красная кровь -

Через час - уже просто земля,

Через два - на ней цветы и трава,

Через три - она снова жива

И согрета лучами Звезды по имени Солнце…

Икари-младший невольно подобрался поближе. Мужчина был так увлечён пением, что почти ничего вокруг не замечал. Его короткие волосы завивались - не так сильно, как у Кадзи, но всё равно красиво. Одет он был в грязную, замызганную спецовку, а гитара явно видала многое на своём веку. Должно быть, работник этой самой котельной. Но какой красивый у него голос…

- И мы узнаем, что так было всегда:

Что судьбою больше любим,

Кто живёт по законам другим,

И кому умирать молодым…

Он не помнит слова “да” и слова “нет”,

Он не помнит ни чинов, ни имён…

Он способен дотянуться до звёзд,

Не считая, что это - сон,

И упасть, опалённый Звездой по имени Солнце.

- Браво, - тихо пробормотал княжич.

- А?! - встрепенулся певец, оглядываясь. Наконец, его взгляд сфокусировался на пилоте. - Ты кто? - резко спросил он.

- И… Икари Синдзи. Просто забрёл сюда, заслушался…

- Который? Тот самый? - с мягкой ухмылкой и уже не так резко спросил певец.

- Ага, да… Он, - чуть раздражённо ответил “тот самый”. Ему не нравилось, когда с ним говорят, как со знаменитостью, особенно если он стал таковой, совершив неисправимое…

- А меня зовут Чхвэ. Чхвэ Сынри. Прибыл из Сеула на заработки. Работаю в этой котельной кочегаром, но - отопительный сезон кончился, платят меньше, промышляю вот…

Должно быть, именно об этом корейце и рассказывал Аоба. Голос у него и вправду был уникальный. А песни были очень созвучны чувствам княжича, задевали в его груди какие-то струнки… Просто слушать, как он разговаривает, было приятно. Что уж говорить о его пении…

- Знаете, Чхвэ-сан… Или как вас по-корейски величать?..

- Да не надо. Я по-японски понимаю. И без церемоний, хорошо? Не люблю всего этого. Особенно к себе.

- Хорошо… - Княжич выпростал из кармана бумажник - там лежало иен двадцать мелкими бумажками. Тот дал певцу десять. - Вот.

- Вот спасибо, Синдзи!.. - Чхвэ радостно принял купюры, улыбнулся до ушей. - У меня как раз деньги кончались, а до получки ещё неделя… Да и той едва хватает. Ты не думай, я не пью, не курю, ничего такого…

- Понимаю… Слушай, а можно я к тебе буду приходить, твои песни слушать?.. Ну, и помогать, чем могу…

- Ого, так у меня появился спонсор?! Да ещё бескорыстный! Да ты меценат! Спасибо, вот ради таких я и живу! Нет, я не то имел в виду… Не для “денежных мешков”, а для добрых людей. Я ж не баба продажная… Конечно, приходи. Знаешь, многие моих песен не понимают, говорят, дескать, “что за бурду ты несёшь, вот доложу на тебя в полицию, будешь знать”... Только один меня понял. Его, кажется, звали… Оба?

- Авоба. Его зовут Авоба Сигэру. - Опять-таки, давал о себе знать северный говорок.

- Ну вот. А ты, кажется, второй… Не отпирайся, по лицу вижу! Что, меланхолия? Понимаю, война - вещь страшная, даже для победителей и героев… Ну, я только рад буду, если я согрею не только воду в чьей-то ванне, но и сердце - песней!..

Три вечера подряд продолжались эти свидания. И… Как ни странно, общество и звонкий голос корейца возвращали Синдзи к жизни. Не полностью, “меланхолия”, как это назвал Сынри, не спадала, но домой княжич приходил умиротворённый, со спокойной улыбкой на лице. Из кошелька, правда, пропадало семь-восемь иен каждый вечер, но отцу он коротко отговаривался: дескать, проголодался, купил поужинать себе чего-нибудь быстрого, навынос - а в центре даже самые дешманские забегаловки дерут втридорога…

Песни, однако ж, несмотря на созвучие с мыслями Икари-младшего и струнами в его груди, действительно были крамольными. Целая песня была посвящена тому, что “перемен требуют наши сердца”, в другой - “две тысячи лет - война, война без особых причин”... Что ж, это правда: милитаристская верхушка, которую хлебом не корми - дай вооружить страну и повести её на ни в чём не повинных соседей ради ресурсов и власти, а также “славы и подвигов”, определённо не оценила бы подобных высказываний о себе.

А на четвёртый вечер Чхвэ под фонарём у котельной вообще не оказалось. Не было ни малейшего следа пребывания здесь корейца с гитарой. Княжич обошёл тупик, но его нигде не было. Пошёл к общежитию, располагавшемуся недалеко - Сынри как-то рассказал ему, где живёт - но в той части, где, по его словам, была его комната, свет не горел, а стёкла кое-где были повыбиты. Должно быть, кто-то действительно услышал, настучал… Нет, за себя Синдзи не беспокоился - денег и влияния отца точно хватит, чтобы уберечь пилота от падения на него всяческих подозрений. Однако певца-кочегара ему было жалко.

Задрав голову, чтобы слёзы не текли по щекам, и смотря таким манером в небо, на плывущие по иссиня-чёрной ночи рыжие от ночного света города облака, Икари-младший стоял около общежития и вновь погружался в меланхолию. Да, он даже не знал этого Чхвэ. Да, он пришёл к нему только как зритель или слушатель, не как собеседник. Но он так привязался к нему… И ощущал его невзгоды как свои. Будь его воля, он бы взял Сынри в охапку и поселил в хорошем доме, дал бы нормальную работу, помогал бы ему, чем мог… Но все деньги и власть клана принадлежали отцу, а с чего бы ему помогать случайному кочегаришке-корейцу, к тому же поющему “воровские песни”?..

- Эм-м… Господин? - Кто-то грубо ткнул его в плечо. Княжич встрепенулся и увидел стоящего рядом с ним полицейского. - С вами всё в порядке? Веществами не балуемся?

- До чего же докатилось общество, если у человека, смотрящего на небо, спрашивают не то, какие звёзды привлекли его внимание, а под какими веществами он находится…

- Зубы мне не заговаривайте, молодой человек!

- Я абсолютно трезв. Я бы хотел уйти, господин офицер. Надеюсь, это достаточно ясный ответ на ваш вопрос?

- Да, вполне, - хмуро буркнул полицейский…

…На параде Синдзи выступил, если верить сторонним наблюдателям, блистательно, хотя, как он и думал раньше и как выяснилось на репетициях, работа-то не пыльная - иди себе по брусчатке дворцовой площади да попадай в такт марширующим товарищам....

Вопреки ожиданиям, ужаса кабина “Эбангэриона” в него более не вселяла. Лишь лёгкие уколы грусти беспокоили его сердце, пока он шёл под уханье и грохот оркестра, взвизгивания рукоплещущего народа… Всё это, конечно, не обошлось без внимания телевизионщиков и журналистов - на территорию лагеря и уж тем более в гущу битвы при Чунцине они пройти не могли, так хоть здесь заснимут величественное детище японской научной мысли… Хотя, справедливости ради, стоит сказать, что съёмки боя за Чунцин были - всё снимал из арьергарда Кэнскэ. На базе в том числе и этих плёнок уже снимали полнометражный документальный фильм про Синдзи и его участие в битве. Однако, услышав об этом, на слове “документальный” княжич лишь усмехнулся. Вряд ли картину, в которой все моменты, не согласующиеся с государственными идеями, подрихтуют или вовсе извратят до неузнаваемости, можно назвать документальной…

Настали уже по-летнему тёплые, безоблачные майские дни. Синдзи шёл в покои своего отца, чтобы уведомить его о том, что он собирается отправиться в Сирунобу, в поместье, коль скоро он уволен в запас и его пребывание в столице более не нужно. Однако Гэндо подготовил ему ещё один сюрприз.

- Поезжай в аэропорт. Сегодня в двенадцать часов прибывает делегация одного из наших заморских союзников. Я слишком занят, поэтому встречать их будешь ты. У них заказаны номера в отеле “Кайкан”. Задача: встретить и провести к гостинице. Закажешь им такси - я сейчас отъезжаю по делу. Всё, что ещё нужно знать - здесь. - Генерал-полковник сунул Синдзи в руку какую-то бумажку и, не смотря на сына, вылетел из кабинета. Княжичу ничего не оставалось делать, кроме как подчиниться. Ну встретит он этих… Кстати, кто они?.. “фон Зоммер”... Немцы какие-то. Слыхал он вроде о таких, тоже аристократы… Ну вот, встретит он этих фон Зоммеров, отконвоирует в гостиницу, а дальше и отъезжать в поместье можно… Авось не его лично эти переговоры с заморскими союзниками касаются…

В бумажке был указан номер рейса и посадочная полоса, на которую он приземлится. Токийский международный аэропорт позволял въезжать на взлётные полосы после приземления самолётов для посадки и высадки пассажиров, поэтому Икари-младший, уже вызвавший таксомотор по телефону, стоял неподалёку от одной из полос в ожидании прибытия рейса из Кёнигсберга.

Наконец, на посадку зашёл небольшой чёрный самолёт. По мере его приближения становилось видно: три мотора, гофрированная обшивка… И гакенкройц - “мотыгообразный крест” - на хвосте, неизменно появляющийся с тридцать третьего года на всём, что хоть как-то было связано с Германией.

Машина остановилась в нескольких десятках метров от Синдзи - практически точно напротив него, так как и он, и машина такси, прибывшая полминуты назад, стояли поодаль от взлётной полосы. Подали трап. На нём появились двое мужчин в серо-голубых мундирах и фуражках - а после них… Девушка. Всё, что мог разглядеть Икари-младший отсюда - это то, что она была в синем и чёрном, а волосы её были рыжие. В руках она держала чемодан.

Один из сопровождающих протянул руку - видимо, хотел взять чемодан, помочь даме. Но та молча, не тратя слов, показала ему что-то рукой - Синдзи был уверен, что это “средний палец”, жест, очень обидный для европейцев, но не для японцев - и, не выпуская из рук чемодана, начала спускаться по трапу, но, не доходя до земли нескольких ступенек, ловко и грациозно спрыгнула. Не дожидаясь сопровождающих, она широкими шагами направилась к княжичу.

Теперь он мог рассмотреть её поближе. Это была девушка явно аристократических кровей. Чуть ниже, чем сам Синдзи, худенькая, сложение её можно было назвать даже атлетичным. Фигурка привлекательная, но не выставляемая напоказ, всё в пределах естественного порядка. Лицо, слегка сбрызнутое веснушками, обрамлено пышной гривой длинных рыжих волос. Большие голубые глаза светятся недобрым огнём с каплей ощущения собственного превосходства. За спиной, на лямке, висит футляр с каким-то музыкальным инструментом - должно быть, скрипкой. Синяя блузка и чёрные штаны на двух ремнях. На поясе - небольшая прямоугольная кожаная сумка, вроде планшетки, разве что чуть толще.

- Так это вы - Икари Синдзи? - резко, с вызовом, но, как ни странно, почти без акцента спросила она по-японски.

- Да, это я, - наклонил голову княжич. - А вы, как я понимаю… Элиза-Ванесса фон Зоммер? - Это имя было записано на бумажке, данной ему отцом. Также там значились имена сопровождающих, которые сейчас подходили к делегатке сзади, но сейчас они мало интересовали княжича. Важно было усадить “дорогих гостей” в такси и сопроводить их к “Кайкану”, после чего вернуться домой и начать собираться обратно в Сирунобу…

- Да, таково моё имя. - Элиза скривилась и посмотрела Икари-младшему в глаза так, как обычно смотрят в глаза тому, кому собираются сказать: “Я вырву из твоего тела все потроха и заставлю тебя сожрать их”. Тот слегка поёжился, насупился и, седлая мопед, бросил всей компании немцев:

- Садитесь в машину. Едем в гостиницу.

Как только иностранцы сели в автомобиль, тот тронулся, и княжич последовал за ним. А ведь мог заказать такси прямо сюда, доплатить за ожидание и ехать с ними. Нет, как дурак, на мопеде за таксомотором едет. Но, с другой стороны, ехать в одной машине с тремя незнакомыми людьми с другой стороны земного шара, одна из которых готова тебе порвать пасть и выколоть моргала - если судить по её взгляду, конечно - то ещё “удовольствие”...

Как и велел Гэндо, немцы были сопровождены до самого “Кайкана”. И мельком княжич услышал, как Элиза бормочет себе под нос - по-немецки, видимо, думая, что никто, кроме сопровождающих, её не слышит и не понимает:

- Вот чёрт, переться сюда - и на полтора суток, чтобы ехать обратно… Да ещё и с этим…

Что же именно имела в виду рыжая, Синдзи не понял. И, как ни хотелось ему разгадать эту загадку, в дела гостей права вмешиваться он не имел. Что сказал отец? Принять, сопроводить. И всё. Дальше не его дело. Дальше - он соберётся и отъедет на Карафуто, в усадьбу…

…Разгадка этих слов ждала его дома, вечером. Он как раз укладывал в чемодан всё необходимое, когда в комнату его вошёл отец.

- Собираешься? Молодец, Синдзи, как раз вовремя. Завтра вечером ты улетаешь в Германию.

- Чего?!.. - Футон, свёрнутый в аккуратный валик, выпал из рук юноши в раскрытый чемодан, наполовину развернувшись в полёте.

- Ты обручён с Элизой, и вы поженитесь в июле. Поэтому ты отправишься с ней в Германию, поживёшь там месяца три-четыре, потом вернёшься сюда. Задача ясна?

Княжич смотрел сквозь Гэндо. Да, подобного рода браки - не редкость, ни у одного из вступающих в оные не спрашивают мнения, просто ставят перед фактом - и всё. Конечно же, у отца на этот брак иные планы, нежели устроительство личной жизни своего единственного наследника - политические связи, богатства, ресурсы, влияние… Да, мнения Синдзи никто и здесь не спросил, должно быть, желания Элизы тоже пропущены мимо ушей, но так просто он сдаваться не собирается.

- Я не собираюсь вступать в помолвку и уж тем более в брак с женщиной, которую не знаю.

- Для того ты и поедешь в Германию, чтобы узнать её получше.

- Более того, я вообще не планирую в ближайшее время никакой семейной жизни.

- Это твой долг. - Голос отца вновь стал командным, стальным.

- Я уже исполнил свой долг!! - сипло возопил, не выдержав, юноша. - Я уже воевал в этом чёртовом танке! Вон - подтверждения!! - Он показал на карту владений Империи, выпущенную совсем недавно и повешенную на стену в его комнате, как напоминание о совершённом им преступлении. - Даже наградами увешали! Какой ещё, к чертям, долг?!!

- То был долг перед страной, - не обращая внимания на крики сына, спокойно, но с той же стальной твёрдостью продолжил Гэндо. - Это же - долг перед семьёй.

- Я еду в поместье. Точка. - Воевал, стал чудовищем, перестал верить в добро, наполовину сошёл с ума, потерял того, кого считал другом, несмотря на всего лишь шапочное “знакомство”... А тут ещё лететь в чужую страну, к чужим людям, связывать свою жизнь с совершенно незнакомым, нелюбимым человеком, который к тебе относится пассивно-враждебно?! Добро б ещё эта Элиза к нему симпатию проявляла, а то…

- …Ну, что же. Не смею задерживать. Но, опять-таки, предупреждаю: не удивляйся, если в твоём паспорте внезапно окажется другая фамилия. Ты исполнишь долг перед семьёй или перестанешь быть её частью. Найду, на кого отписать наследство.

И вновь перед Синдзи встал выбор. Или перестать быть Икари, княжичем, богачом, лишиться дома, средств к существованию, пойти по миру и угодить или в тюрьму, или в могилу - или опять исполнить приказ отца, идущий глубоко поперёк того, что велит ему сердце. Но сейчас, наученный горьким опытом - в прошлый раз, когда он всё-таки согласился исполнить приказ Гэндо, он вернулся травмированным и телесно, и душевно - юноша не спешил давать своего ответа. Необходимо было взвесить все за и против… А отец ждать не станет, уже секунд десять прошло, как княжич стоит и смотрит в одну точку, размышляя…

…Чемодан под сиденьем, два электромопеда - один его, другой Элизы, должно быть, тоже купленный его отцом в качестве чего-то вроде свадебного подарка - стоят в багажном отделении самолёта, под полом. Внизу проносятся необъятные сибирские леса, на соседнем сиденье, демонстративно отвернувшись, сидит рыжая наследница дома фон Зоммеров, спереди - о чём-то разговаривают те двое в серо-синем, кто сопровождал её в Японию… Да, Синдзи летел на чужбину, на другую сторону Земли, чтобы по приказу отца жениться на девушке, которую не знает и не любит. Но - кто знает? - быть может, именно Германия станет тем “местом для шага вперёд”, о котором в один из вечеров пел Чхвэ? Может, именно там Икари Синдзи, преступник перед родом человеческим, искупит свою вину, и именно там его мир вновь обретёт яркость цветов, а его жизнь - смысл существования? Всегда ведь стоит пробовать что-то новое, не так ли?..

Глава 8

Восемь с половиной тысяч километров по воздуху с пересадкой в Свердловске. Сто пятьдесят километров железной дорогой. Ещё двадцать - автомобилем. И всё это в компании трёх немцев - двух сопровождающих в серо-синих мундирах и Элизы, то и дело злобно зыркающей на Синдзи, как будто он виноват во всех бедах человечества и в её головной боли впридачу. Вся дорога заняла примерно два с половиной дня, и, несмотря на то, что Икари-младший старался себя убедить в том, что это - возможность начать с нуля и вернуться в хоть сколько-нибудь нормальную жизнь, его нутро никак не желало принимать эту точку зрения. Согласитесь, почти три дня в тесном помещении с немкой, с которой ты, японец, помолвлен против воли, вам обоим это совершенно не по душе, так ещё и немка эта ведёт себя так, будто ты и есть виновник её бед, комфортным времяпрепровождением назвать, мягко говоря, очень сложно. Икари-младшего даже не особенно занимали виды сверху на необъятные просторы Советского Союза и восточнопрусские пейзажи, ему просто хотелось, чтобы всё это побыстрей кончилось…

Наконец, сияющий лакированными боками зелёный “BMW” подъехал к воротам с замысловатым чугунным литьём, закрывающим проём в довольно длинной стене из белого кирпича, длительное время тянувшейся по левую сторону дороги. Знакомая по некоторым из семейных резиденций (в Сирунобском поместье, по давней традиции, вход был свободным для всех повсюду, кроме особняка и иных “хозяйских построек”) и “Кокути” процедура проверки пропусков - и ворота с каким-то особенным, словно вызываемым из глубин веков, скрипом, отворяются, а авто въезжает в… Лес?

Нет, конечно, это нечто вроде дворцового парка. Он великолепно ухожен, но всё равно ощущение такое, будто машина едет сквозь дремучую чащу. Несколько минут, и в “лесу” появляется большая прогалина, посреди которой - особняк, словно сошедший с иллюстрации к старинной книге про самое начало Нового Времени. На замок он, конечно, не тянул, даже претендовать не пытался, но от этого дома в три этажа, облицованного белым и медно-рыжим, так и веяло романтическим духом старины. Поместье фон Зоммеров, несмотря на нахально-презрительное поведение первой встреченной Синдзи представительницы этого семейства, уже сейчас вселяло в него уже поистёртые временем детские эмоции: энтузиазм, желание приключения и даже нечто вроде смутной тоски. Не тоски по недавно покинутому дому или по потерявшему после битвы при Чунцине и инфаркта краски миру. Это было какое-то подобие тоски по временам и странам, в которых ты не жил и не бывал, да и не смог бы побывать никогда…

На пороге особняка стояли двое: блондин в чёрном - должно быть, дворецкий - и высокий мужчина в жилете - видимо, хозяин имения.

Двое в серо-синих мундирах, сопровождавшие помолвленных на протяжении всей дороги, вышли из машины, к ним присоединился дворецкий - и они принялись разгружать багаж Синдзи и Элизы. Возились они в основном с двумя мопедами, закреплёнными на крыше. Сама фон Зоммер злобно глянула на княжича, резко открыла дверь и опять, как тогда, в аэропорту Токио, выпрыгнула на вымощенную серо-белым площадку. Синдзи вышел с другой стороны.

Девушка вырвала из рук одного из сопровождающих свой чемодан и широким, но изящным шагом направилась к входу в особняк, коротко бросив мужчине в жилете:

- Привет, папочка.

Тот улыбнулся и раскинул было руки для объятий, но дочерью был проигнорирован. Ему оставалось лишь вздохнуть и дальше наблюдать за разгрузкой автомобиля.

Синдзи тем временем подошёл к тому, кто, судя по всему, и был фон Зоммером-старшим. Мужчина походил телосложением на медведя и был выше Икари-младшего сантиметра на четыре. Глубоко посаженные голубые глаза тоже сияли огнём - но, в отличие от Элизы, это был огонёк мудрости опытного, пожилого человека. Пышная рыжая, почти что красная, кудрявая грива струилась с его маковки. Столь же пышные усы с бакенбардами только украшали его лицо, и отсутствие бороды тоже лишь добавляло колорита.

Тот совершенно по-отечески улыбнулся и… резко согнулся в поклоне, чуть не сбив Синдзи с ног.

- Я имею честь приветствовать вас в моём скромном доме, дорогой гость, - на ломаном японском произнёс он. Видно было, что он просто заучил эту фразу. Произношение у него было из рук вон, но, должно быть, хозяин хотел проявить уважение к своему будущему зятю, поприветствовав его по обычаям его родины.

- Благодарю вас, - коротко ответил Синдзи на немецком языке, легко поклонившись в ответ - всем телом, не только головой. Пускай Элиза его с потрохами сожрать готова, но её отца он уже уважает. А кто в Германии знает о том, что “Икари даже перед микадо не кланяются”? Никто.

Хозяин с облегчением вздохнул: слава небесам, его гость говорит по-немецки, и напрягаться с переводом не потребуется. Он разогнулся, опять чуть не сбив с ног княжича, и заговорил на сей раз на родном языке. Если японский, незнакомый ему, сковывал рыжеволосого немца, то сейчас его голос звучал красиво, раскатисто и глубоко:

- Рад знакомству. Моё имя Фридрих-Вильгельм фон Зоммер. - И протянул свою большую, мощную руку.

- Икари Синдзи, - по привычке ставя фамилию впереди имени, проговорил в ответ княжич, но сконфуженно поправился: - Синдзи - это имя. Тоже рад познакомиться… - С неловкой улыбкой он пожал руку герцога. Хватка у него была не мёртвая, напротив, довольно осторожная, но сила чувствовалась. Фон Зоммер-старший, на удивление княжича, много чем походил на Дзётаро. Мощные и сильные люди вообще довольно сходственны между собой - так ему отчего-то казалось.

- Вот и отлично, сынок. - Фридрих улыбнулся ещё шире. - Вы с Лизхен как раз вовремя. Я как раз подгадал все переезды, чтоб сегодня дать бал в честь вашего прибытия. Начало в шесть вечера…

При упоминании бала Синдзи поёжился. Нет, на светских приёмах он бывал сызмальства, но две вещи выводили его из зоны комфорта: чужбина и Элиза, с которой, как он догадывался, ему предстоит этот бал провести - жених и невеста, всё-таки. Но он сглотнул и, медленно моргнув, спросил:

- А времени сейчас сколько?.. Я просто часы ещё не перевёл.

- Времени? Так, сейчас… - Герцог сунул руку в жилетный карман, откуда вытащил старомодные карманные часы без цепочки в позолоченном корпусе. - Полпятого пополудни. Полтора часа ещё.

- А можно вас просить о помощи?.. - Синдзи неловко вывернул руку и принялся крутить шпенёк настройки циферблата, поглядывая то на свои часы, то на часы рыжего хозяина поместья. Тот терпеливо ждал. - Благодарю, - выдохнул княжич, когда его часы, наконец, были настроены на восточнопрусское время, а Фридрих убрал свои обратно в карман жилета.

- Всегда рад помочь! - зажмурился фон Зоммер-старший, по-доброму хихикнув своим раскатистым голосом. - Так, багаж твой уже внутри… - Пока хозяин и гость разговаривали, прислуга действительно разгрузила машину и унесла всё внутрь особняка, а мопеды, должно быть, были отогнаны куда-то за дом, в гараж - туда же отъехал и сам автомобиль. - Пойду покажу тебе твои покои, так сказать… Считаю очень невежливым сваливать подобного рода дела на прислугу, - пояснил он Икари-младшему, открывая перед ним двустворчатые двери особняка.

В коридорах, полы которых были выложены мрамором, шаги герцога и княжича отдавались гулко. Солнечный свет падал внутрь галерей и зал сквозь окна, выхватывая яркие наклонные столбы в полумраке помещений. Однако убранство особняка Синдзи мало интересовало. Несмотря на приветливость хозяина дома, ему было не по себе. Краски в мир возвращаться не желали. Нет, ну а что он, действительно, хотел? По щелчку от травм не лечатся…

Вот они уже на втором этаже. Полы здесь покрыты мягкими коврами с длинным ворсом. С минуту блужданий по коридорам - и они перед одной из дверей, украшенных искусной резьбой, каких здесь много. Он не особо смотрел по сторонам, поэтому не мог утверждать, уникальна ли резьба на каждой из дверей или они все одинаковы.

- Вот твоя комната. Чувствуй себя как дома. Твои вещи уже там. Ну, одежду на стирку-глажку забрали, к полшестого будет готово.

Синдзи только кивнул, открывая дверь. Комната была довольно большая, с полутораспальной кроватью в одном углу и письменным столом в другом. Также стояли там, конечно, и платяной, и книжный шкафы. Широкое окно и небольшой, но уютный крытый балкон за ним. Княжич ухмыльнулся.

- Конечно, не царская опочивальня, но - чем богаты, тем и рады, хе-хе. - Фридрих явно подшучивал над самим собой. - Думаю, в армии всё-таки похуже были условия, а, сынок?

- Ага, - кивнул Синдзи ещё раз. Упоминание армии отдалось уколом в груди. - Там оно как было… “Эмалированное судно, окошко, тумбочка, кровать: жить тяжело и неуютно, зато уютно умирать…”

- Это уж точно, - понимающе улыбнулся герцог. - Сам сочинил?

- Нет… Это кто-то до меня написал. Не помню, кто.

- Ну, и ладно. Располагайся, сынок. И… Вы ж там, в Японии, мечи на себе носите?

- Только офицеры. Я лейтенант, значит, имею… - Он вёз с собой, по настоянию отца, своё оружие: син-гунто и пистолет, а также парадную форму и все свои награды. Фридрих об этом, похоже, знал.

- Вот и отлично. Ты на балу, пожалуйста, при всём параде будь. Там, с наградами и с мечом. Не то чтобы я хвастался своими гостями… Не на всю Германию авось пышности раздуваем, но… Красоту навести охота.

- Хорошо. - О том, что на светских приёмах и прочих подобных мероприятиях надо быть при полном параде, он знал и сам, но раз уж его об этом просит хозяин дома - он так и сделает.

- Всё. Не буду больше мешать. Располагайся, сынок. - Рыжий немец ушёл, оставляя княжича наедине со своими вещами и мыслями.

…Семейное фото - на столе. Оружие - в сейфе, так кстати оказавшемся здесь - спасибо герцогу Фридриху. Шкатулки с наградами - там же. Вешалки в платяном шкафу одиноко висят в ожидании одежды, проходящей сейчас процесс стирки и глажения где-то в глубине особняка. Единственное, что составляет им компанию - свёрнутый валиком футон, привезённый из Токио. На кровати он спать не собирался. Отнюдь не из неуважения к хозяевам, он не сомневался, что постель удобна и достойна того, чтобы по ночам соприкасаться с его телом. Просто на кроватях в доме отца и на койках в армии он наспался лет на десять вперёд, и сама мысль о кровати внушала ему отвращение. Отец просто заставлял его спать на кровати, а в армии не пошикуешь. Тут хотя бы можно развернуться… Кстати, а хватит ли места? Надо бы проверить.

Синдзи расстелил футон поверх ковра посреди комнаты и около получаса уже лежал на нём, изначально намереваясь удостовериться в том, что ему хватит места для сна, а сейчас находясь в состоянии между меланхолическим пустоголовьем, всё ещё иногда посещавшем его, и обыкновенной дрёмой после долгого пути, когда незапертая дверь открылась и в комнату вошла горничная с корзиной, в которой, должно быть, лежала выстиранная и выглаженная одежда княжича. Служанка несколько удивлённо взглянула на японца, растянувшегося на матрасе на полу и глядящего в потолок, и занялась своей прямой работой: по одной вытаскивала вещи Синдзи из корзины и аккуратно вешала их, а вешалки затем плавно отправлялись в шкаф, из которого и были взяты.

Лишь когда работа была закончена, Синдзи заметил служанку. Тот вначале взглянул на неё вопросительно, а затем кивнул, прикрыв глаза - спросонок (всё-таки его состояние было более схоже со сном, нежели с меланхолией) он вначале не понял, что происходит.

- П-прикажете передать, чтобы кровать разобрали? - робко спросила горничная, видя, как княжич встаёт с футона и сворачивает его в валик.

- Нет, не надо. - Синдзи подошёл к платяному шкафу - служанка прянула назад - и положил футон обратно. - И, пожалуйста… Передайте, чтобы в мою комнату прислуга не заходила. Убирать буду сам. Какую одежду постирать и выгладить - буду складывать в корзину и выставлять за дверь. Принимать буду таким же образом. Ясно?

- Ясно. - Горничная кивнула: мало ли какие у барских гостей странности.

- И ещё. В мою комнату, будьте добры, бумагу, ручку и зажигалку.

- Курить в постели нельзя…

- Я умею обращаться с огнём. И я не курю, это необходимо для отправления… э-э… религиозных обрядов. Огонь жечь буду на балконе, не волнуйтесь, пожара не учиню.

- Ладно. Бумагу и ручку принесу, а насчёт зажигалки - спрашивайте у господина. - Горничная сделала книксен и удалилась.

Насчёт религиозных обрядов, конечно, Синдзи приврал. Несмотря на то, что синто в Империи было официальной государственной религией, княжич верующим человеком не был. Однако один из обрядов - сжигание деревянных палочек гомаги - он позаимствовал и задумал для успокоения собственной души писать письма матери и брату, а чтобы они услышали его слова, сжигать эти послания. Чем не религиозный обряд? А о том, что он воспроизводится совершенно по-другому, служанке знать необязательно. Конечно, ему было немного стыдно, что он воспользовался незнанием горничной, но, как гласит русская пословица, храм - не в брёвнах, а в рёбрах. То есть, религию человек строит для себя сам. И никто не вправе ему сказать, что его вера неправильна - за исключением лишь случаев, когда она включает что-то откровенно опасное… Конечно, во все времена находились те, кто так не считает, иначе бы не было миссионеров и религиозных войн. Но Синдзи-то знает, что они неправы, и он уверен, что он не один так считает. И если его маленькая, скромная “религия” для себя одного включает сжигание писем в Страну Теней - никто не вправе сказать ему, что он не должен этого делать. А с огнём он, конечно же, будет осторожен и, как и было сказано, дополнительно обсудит это с хозяином поместья.

Кстати, о нём… Конечно же, Синдзи знает его только полчаса, но ему отчего-то кажется, что Фридрих очень похож также и на его отца - не того, каким он является сейчас, а того, каким он его видел в детстве. Добрый, сильный, мудрый… Вот именно такого отца ему не хватает. Не душно-холодного генерала, который, похоже, лишь изображает отеческие порывы, но обнажает истинную сущность деспота и гада, когда ему не удаётся уговорить сына. Не рвущегося лишь за богатством и властью главу клана он хочет в свои отцы, а… Друга. Того, кто способен выслушать, понять и помочь, и сделает это, если тебе это нужно. Таким он видел своего отца в те редкие моменты своего детства, когда они виделись, таким был для него Тодзи… Таким ему мнился и фон Зоммер-старший. Да, это, возможно, ребяческое по своей сути убеждение, но… В людях ведь надо видеть лучшее, не так ли? Мисато и Гэндо, безусловно, показали себя манипуляторами, умело играющими на эмоциях и человеческой природе ради своих целей, но Икари-младшему отчаянно не хотелось, чтобы Фридрих оказался таким же. Да и… В чёрно-белом мире-плохом-кино, в котором обитал Синдзи, герцог был цветным пятном. И юноше очень хотелось, чтобы это было не эффектом новизны, а реальным признаком его выздоровления…

Он вышел на балкон и, обдуваемый тёплым майским ветром, окинул взглядом окрестности. Под окнами шумел лесопарк, окружающий поместье. Слева косо светило солнце, уже явно наметившее себе путь за горизонт, но не спешащее пока по нему идти. А где-то невдалеке, километрах в двадцати, находится небольшой город Зоммер - вон он, его из-за холма видно… Ещё дальше дымят едва видные трубы местных заводов, а потом - всё растворяется в серо-голубой дымке, чуть зеленоватой из-за лугов, лесов и полей, покрывающих землю вокруг. Красиво… Но лишь один раз слабенько трепыхнулось сердце Икари-младшего. Он продолжал стоять, смотря вокруг уже в привычном ему состоянии или болезненного переживания прошлого, или столь же болезненной пустоты, которая почему-то по дороге в Германию вернулась к нему, напоминая о той поре, когда он в сознании, но без чувств лежал в больнице после инфаркта…

Спокойствие его нарушил стук в дверь. Юноша вздохнул и открыл. На пороге стоял тот самый слуга, который сопровождал Фридриха, когда Синдзи и Элиза только приехали в поместье.

- Господин занят подготовкой бальной залы, поэтому послал меня напомнить вам о том, что скоро начнётся званый вечер.

- А? Да, да, сейчас. - Княжич неловко улыбнулся и кивнул. Слуга участливо закрыл дверь и ушёл, а сам Икари-младший открыл платяной шкаф с сейфом и принялся переодеваться. Парадная форма сильно проигрывала полевой в удобстве, сковывая движения и красиво, но некомфортно облегая тело. Ну конечно - в ней ведь не по земле ползти и не драться с врагом, зачем делать её удобной? Главное, чтоб было красиво, а на удобство ношения и плюнуть можно. Меч и награды комфорта, конечно, не прибавляют. Но - такова цена положительного образа в глазах местной знати и прочих важных шишек, наверняка приглашённых к герцогу, хотя насчёт него, образа этого, в любом случае бабушка надвое сказала…

Да и ещё сам этот бал - толпа совершенно незнакомых людей и Элиза, готовая, судя по её виду, выбить из Синдзи дух просто за сам факт его существования… Ему было до жути не по себе. С какой-то стороны Элиза права - если бы Синдзи не было вообще, то и насильно за него выдать её замуж не было бы возможным. Однако сам Синдзи чем виноват? Он тоже в ловушке, ему тоже это всё не нравится - и это ещё мягко сказано! - но он ведь не желает своей невесте смерти или чего ещё похуже, не смотрит на неё волком - хотя бы потому, что вообще старается не смотреть… Ладно. Бальная зала должна быть внизу…

Синдзи вышел в коридор. На его счастье, блондин-дворецкий ушёл недалеко и деликатно ждал его в углу коридора, чтобы показать ему дорогу в нужное место. Примерно двухминутный путь по коридорам второго этажа - не тем, которыми шли Икари-младший и хозяин дома - привели их к ещё одной лестничной шахте. Должно быть, его ради удобства Фридрих провёл одной из “чёрных” лестниц - а может, чтобы не показывать гостю подготавливаемую им и прислугой бальную залу, до которой он его не довёл. Эта же лестница была парадной: широкой, ярко освещённой, устланной ковровой дорожкой. Перила её покрывала искусная резьба.

- Бальная зала ниже, господин, - поклонился дворецкий, после чего удалился окончательно. Синдзи хотел было уже пойти вниз, но его остановил звук прочищаемого горла - нарочитый, какой издают специально, чтобы привлечь внимание. Он обернулся и увидел Элизу.

Ничего особенно в ней не поменялось. Всего лишь подобрала волосы в хвост и оделась в голубовато-зелёное вечернее платье. Однако на лице уже не гримаса готовности разорвать княжича на части за факт его существования, а ухмылка - такая не то чтобы озорная, а даже гадливая. Хуже той, которой так часто на памяти Синдзи сверкала Мисато…

- Куда без меня-то? Тоже мне, “женишок”... - Она надменно вскинула голову и вызывающе хмыкнула.

- Прошу прощения, я думал, вы уже там. - Княжич подчёркнуто вежливо склонил голову. Руки его были привычным для него образом заложены за спину.

- Индюк тоже, поди, думал, да в суп попал. - Ещё один смешок, более подходящий вредной девчонке лет четырнадцати. - Думала спустить тебя прямо так, чтоб опозорился, но… Тогда попало бы и мне. Так что придётся терпеть тебя три битых часа, если не больше… - Она двинулась к Синдзи и резко дёрнула его за левую руку. От рывка княжич едва не потерял равновесие - но на ногах устоял. Меч в ножнах, оказавшийся между ними, однако, качнулся на его плече сильнее и мягко ударился о её бок.

- Гляди не порежь там никого… вояка.

- Уж об этом я позабочусь, - в тон ей, сощурив глаза, ответил Икари-младший и, выпростав левую руку из-за спины - так, чтобы получалось, будто они идут под руку - повёл её вниз по лестнице.

Должно быть, на балу Элиза действительно хотела как-нибудь опозорить или подставить княжича - иначе как объяснить эту внезапную смену настроения. Воистину широкий простор для попадания Синдзи, впервые оказавшегося в Германии на столь ответственном мероприятии, в неловкие ситуации, которые могут вылиться в международные межклановые скандалы или ещё что похуже. Нет, “честь рода” не была идефиксом для Икари-младшего, однако целенаправленно позориться и творить какие-то авантюры, как в приключенческих романах, лишь бы не жениться, ему тоже не хотелось. Что ж, придётся стоически сносить удары судьбы в лице Элизы и кого бы то ни было ещё…

Праздничная зала была великолепно украшена и освещена - светом явно электрическим, но казалось, будто бы горят свечи, словно в старину. Двухэтажное помещение разделялось парой изящных аркад, подпёртых тоненькими завитыми колоннами, на центральное пространство, отведённое для танцев, и боковые затенённые ниши, где располагались диванчики для отдыха и суетилась прислуга с закусками и напитками. На танцполе уже гомонила пёстрая толпа гостей имения фон Зоммеров, дожидаясь, видимо, только “виновников торжества”.

- О, ха-ха, а вот и, так сказать, гвоздь программы сегодняшнего вечера! - с улыбкой произнёс Фридрих-Вильгельм, отделяясь от гостей. Они тоже дружно обратили взгляды к лестнице, по которой спускались Синдзи и Элиза. Девушка вполне непринуждённо скользила взглядом по головам явно знакомого ей состава знати, богачей и прочих “важных шишек”, в то время как княжич едва заметно - спасибо неудобной парадной форме! - поёжился: его представляют, как акробата в цирке. Или даже хуже: как диковинного зверя перед посетителями зоосада - даже публика смотрит на него соответствующе. Оценивающе, с любопытством и как будто бы даже презрением. Ну, что взять с напыщенных немцев - при виде любого чужака ненордической внешности морщат носы и машут руками, словно отгоняя от себя миазмы. К этому Икари-младший был готов, всё-таки знал, куда едет, но неприятно, тем не менее, ему было.

- Итак, попрошу внимания! - возгласил фон Зоммер-старший уже громче, незаметно подавая какие-то знаки подошедшим и тут же убежавшим - видимо, исполнять приказ - лакеям. - Те, ради встречи которых мы сегодня здесь собрались! Мою дочь, Элизу-Ванессу фон Зоммер, владетельницу Зоммерскую, Кобленцкую и Гляйвицкую, здесь все знают. Однако гость сего дома, я полагаю, должен быть подобающим образом представлен уважаемым сударям и сударыням. Прошу любить и жаловать: Икари Синдзи, косяку, владетель северного и восточного Карафуто, Муваси, Ракавы, Бусана, южного Корин-Байни, южного Сэсикоу, провинции Анки, угодий в нижнем течении Тёукоу, а также Тэнцу и Дзюкэя! - По мере перечисления чуждых немецкому языку названий, бывших преимущественно китайскими местами, чьи иероглифы были прочитаны по-японски, Фридрих казался всё более уставшим и выбитым из колеи. Гости жиденько поаплодировали, видимо, не будучи впечатлены тарабарщиной, лившейся только что из уст уважаемого - а теперь, наверно, уже не настолько - ими человека. Сам же Синдзи слушал его, можно сказать, с интересом. Всё, что было названо после “южного Корин-Байни”, то есть Хулун-Буира, на его памяти никогда не было семейным владением. Должно быть, после разгрома и раздела Китая между Империей и её марионетками клану были пожалованы эти владения… разгром Китая, битва при Чунцине - укол в грудь, сильнее прежних сходственных. Он только, напрягшись, зажмурился и сипло кашлянул, неубедительно сделав вид, будто бы просто поперхнулся. Элиза вновь бросила на него косой взгляд, одновременно шаловливый и презрительный.

Фридрих вздохнул, приводя дыхание в порядок, и, наконец, закончил свою речь, предлагая собравшимся здесь гостям начать сей званый вечер. Хаотичная толпа гостей организованно структурировала себя, равномерно распределив пары по бальной зале - и сверху, с балкона, где, должно быть, разместился оркестр - полились знакомые Синдзи ноты штрауссовского “Голубого Дуная”. Княжич закатил глаза под на миг прикрытыми веками и тихо вздохнул: стереотипней и быть не может. Но, с другой стороны, жаловаться не на что, кроме, пожалуй, того, что Элиза другого кавалера искать не собирается и, кажется, сейчас разразится злым хохотом на всю залу: ведь иностранный гость, находящийся в ступоре, когда цивилизованные европейцы наслаждаются вальсом, действительно, очень забавное зрелище. Дабы избежать этого, княжич ловко занял необходимую позицию и лёгкими, плавными движениями повёл Элизу в танце. Та, как ему показалось, даже несколько опешила, хотя чему тут удивляться - вроде девушка образованная, понимает, что в Японии не дикари водятся, культуру европейских народов аристократия знает назубок, не то что эти махровые нацисты, которые даже к “союзникам на международной арене”, как Империю называют германские газеты, относятся как к людям второго сорта.

- А ты… неплохо так танцуешь, - заключила, наконец, рыжая немка, со всё ещё вскинутой левой бровью и каким-то подобием одобрительной улыбки на лице: Синдзи не знал, действительно ли у неё произошёл разрыв шаблона или она притворяется. Верней, всего, второе.

- Ну, меня дома учили не только пить сакэ и точить катану, - подражая её вызывающему голосу, что он слышал ранее, с нагловатой ухмылкой произнёс Икари-младший. Теперь они были квиты: она над ним поиздевалась, он над ней - тоже. Элиза только нахмурилась и ухмыльнулась сама: дескать, ещё посмотрим, кто кого. Бросила беглый взгляд на син-гунто своего кавалера, что раскачивался на портупее в такт их движениям и рукоятью задевал её платье - и вперилась своими синими глазами в глаза Синдзи: бой только начался, иностранец… Княжич краем глаза увидел, как Фридрих стоит в тени одной из боковых аркад, опершись спиной на витую колонну, и с отеческой улыбкой наблюдает за их танцем. В его глазах, как показалось юноше, сиял искренний интерес. Ох, самому бы знать, чем кончится этот бал…

Танец, наконец, подошёл к концу. Княжич чётко осознавал, что на него, как на новичка, которому не доверяют и которого не желают принимать, устремлены все взгляды, но, пока музыка не стихла, с нахальной ухмылкой продолжал эту игру в гляделки со своей невестой. Важно было не проиграть, отчего-то внезапно щёлкнуло у него в голове. Не проиграть, не опозориться, вести себя естественно, с достоинством, как и подобает высокородному дворянину. Меланхолия и страдания подождут до ночи, обещающей из-за них стать бессонной, сейчас им в его разуме не место. Честь клана не обязательно должна быть идефиксом, ей достаточно переродиться в родовое представление о достоинстве собственном - и мы имеем гордую, но не чванливую породу, простите мне пошлое слово.

Во время перерыва между танцами Элиза отошла под аркаду, и Синдзи последовал за ней. Фридрих продолжал наблюдать с расстояния.

- Слушай, а ты правда владеешь… кхм, всем, что перечислил папаня? Не многовато ли для “титула приличия”? Сколь же тогда велики владения семьи Икари? Полземли? - Вновь нахальная ухмылка и гадливое озорство в глазах. Однако, похоже, ей действительно было интересно, и, по меньшей мере, длина списка её впечатлила. Ну, и вопрос нельзя оставлять без ответа…

- С точки зрения буквы закона - да, я владею ими, фройляйн фон Зоммер, - проговорил он, становясь по правую её руку. - Титулов приличия клан Икари наследникам и побочным потомкам не даёт. Наша собственность на титулы организована так: формальным владельцем земель, капитала и почестей является клан, из чего получается, что все члены клана имеют равные права на три вышеперечисленных пункта. Я являюсь законным членом клана, а посему имею право называться владетелем всех земель клана Икари, которые потрудился перечислить ваш уважаемый отец.

- Ясно, - кивнула она, поджав губы. Такая система наследования титулов была ожидаемо непривычна не только для европейцев, но даже для земляков Синдзи: везде именно глава рода обладал титулами и богатствами, в то время как родня довольствовалась своими надельчиками. В чём смысл именно такой организации собственности клана, княжичу было неясно. Скорее всего, за этим стоит какой-то глубинный экономический посыл, исходя из которого быть единоличным собственником Гэндо невыгодно… Но заходить в дебри того, что он не знает вовсе, Синдзи крайне не любил, поэтому мотнул головой и закрыл этот вопрос в своей голове.

Начался новый танец, но Синдзи предпочёл остаться в зоне отдыха. Элиза лишь плечами пожала и пошла танцевать. Княжич лишь мельком видел её в вихре других пар: с ней не особенно умело кружился какой-то дыбоволосый блондин в тёмно-синем мундире - должно быть, морской офицер.

К юноше подошёл хозяин поместья и с привычной Синдзи отеческой улыбкой спросил у него:

- Ну, сынок? Всё ли по душе? Чего нос повесил?

- Всё великолепно, герр фон Зоммер, я просто… Отдыхаю. Наблюдаю. Привыкаю. С корабля на бал, что называется… - Он нервно хихикнул.

- Да-да, не в бровь, а в глаз. Разве что не с корабля, а с самолёта, но это уже детали исполнения, хе-хе… Не хочешь ли, кстати, чего? Перекусить там, или выпить?

- Нет, спасибо. Есть не хочется, а алкоголь… скажем так, даже запах его может привести к печальным последствиям. Из напитков я предпочитаю чай, но обстановка к его употреблению не располагает… - Если бы ему действительно захотелось чего-нибудь, он бы подозвал лакея и потребовал. А сейчас он действительно ничего не хотел, и основной его задачей было дать об этом знать так, чтобы хозяин дома не подумал, будто княжич отвергает его гостеприимство, и не обиделся.

Фридрих только усмехнулся в свои пышные рыжие усы и подмигнул юноше: дескать, ничего страшного. Тот улыбнулся в ответ и выдохнул с облегчением.

- Ну, раз уж наблюдаешь и привыкаешь, почему бы не начать знакомиться с гостями? Авось не съесть тебя хотят…

- По ним не скажешь… - тихо, под нос и по-японски бормотнул Синдзи, чтобы, опять-таки, не обижать фон Зоммера-старшего. А вслух и по-немецки продолжил: - Что ж, хорошо. Я пойду тогда…

- Удачи, сынок, - кивнул герцог и вновь отошёл, “отпуская” княжича “в свободное плавание”. Тот кивнул ему в ответ и пошёл вдоль стены, любуясь отделкой.

Он шагал вперёд, погружённый в ощущение приятного скольжения лакированного дерева багета, на котором был вырезан сложный меандровый орнамент из дубовых листьев, по тыльной стороне его ладони. Столь погружённый, что чуть не упал через подлокотник диванчика, от чего его спасло лишь то, что он в случайный момент оглянулся по сторонам и увидел, что если не остановится, то споткнётся и произойдёт эпизод, достойный быть сыгранным Чаплином, но отнюдь не приемлемый в подобных условиях. Этот же взгляд дал ему понять, что на диванчике кто-то сидит.

- Добрый вечер, - несколько стеснённо и с виноватой улыбкой - чуть не упал ведь на него! - поздоровался Икари-младший.

- И вы будьте здоровы, - кивнул собеседник княжича и встал, протягивая руку. Тот был человеком среднего роста, шатеном, с чётко выраженным носом и подбородком. Одет он был в чёрный с серебром мундир, довольно свободно на нём висящий. Плечи его были несколько перекошены. - Ганс Мюллер, начальник городского отдела гестапо. Герр Икари, рад знакомству.

Синдзи пожал протянутую руку. Кожа Мюллера была нежная, под стать его собственной. Должно быть, кабинетный служащий, самое тяжёлое, за что берётся - руль своей машины, начальник городского гестапо ведь. И то не факт, что его руки вообще касаются руля - верней всего, у Мюллера и личный шофёр есть.

- Как вам вечер? Как вам Рейх? - вполне искренне осведомился сыщик, улыбнувшись юноше.

- Довольно трудно сходу составить мнение о стране, которую видел мельком на протяжении всего лишь нескольких часов, - учтиво проговорил княжич.

- Надеюсь, о нашей стране у вас останутся лишь приятные впечатления, - усмехнулся Ганс и сел обратно на диванчик. - Почему бы и вам не присесть?

- Ладно… - Отвергать это предложение было бы невежливым, поэтому Синдзи несколько неловко примостился рядом с сыщиком. Тот сцепил руки перед собой, покрутил большими пальцами и спросил:

- Вы так хорошо говорите по-немецки… Акцента не слышно вовсе. Словно с земляком говорю…

- Спасибо.

- Кстати, о языках… Позволите ли вы мне поразвлечь вас историей?

- Отчего бы и нет?..

- О. В таком случае… - Мюллер прокашлялся. - Я раньше в погранслужбе работал, на пропускном пункте на польской границе. После Аншлюса на югославскую перевели, а там и в гестапо… Но не суть. Я тогда был младшим служащим, и под моим крылом ещё работал переводчиком и секретарём стажёр - Эрвин Жранкель… Он и на этом балу присутствует. По-польски шпарит как бог… Единственный минус - так это то, в какую компанию он попал после увольнительной… - Мюллер вздохнул. - Но не суть. Так вот. Сидим мы как-то на погранпункте, носами клюём от скуки, а к нам солдатики волокут нарушителя. Ну, мы обрадовались - хоть какая-то реальная работа, не бумажки для начальства писать… А имечком он нам назвался… Такое заковыристое, дай Бог памяти… и гибкости языку… - Он вновь кашлянул. - А, вот. Кажется, так… Гжегож Бженчишчикевич. - Это имечко он выговаривал по слогам, и Синдзи с трудом мог себе представить, что с языка того поляка, с которым имели дело Мюллер и Жранкель, это слетало легко и без запинки. - Вроде бы так. Я в польском ни бум-бум, а по-немецки поди запиши такое чудовище… В общем, три бланка испоганил, велел Эрвину написать на машинке, он пять минут пыжился, наконец, насилу напечатал… Спросил у него, где родился, а он… Тут даже не скажу, как он это назвал… В общем, мытарил он нас полчаса, не меньше… - Тут он снова закашлялся, как подумал Синдзи, но на деле Мюллер хрипло смеялся. Этот звук был слегка похож на квохтанье курицы, курящей крепкие кубинские сигары. - Потом… Хы… Потом оказалось, что его зовут Франтишек Долас, и он сбежал из польской тюрьмы… - Его вновь одолел хохот, и княжич, уловив комизм ситуации, последовал его примеру.

- Вообще, польский - странный язык, - заключил сыщик, унимая смех. - В голове не укладывается, как они с таким шипением и свистом умудряются друг друга понимать… Но, с другой стороны, для самих же поляков немецкий - такой же тёмный лес. А для, скажем, русских - и те, и другие лопочут тарабарщину…

- Как носитель японского языка могу утверждать, что он ничуть не менее странен… Представьте себе: у нас три азбуки. Две из них используются для записи слов по звучанию и состоят из закорючек попроще. Но это ещё ничего: за каждой закорючкой закреплён определённый слог. А третья состоит из закорючек различной степени нечитаемости и за каждой из них стоит по несколько чтений, доходит до полутора десятков… - Разговаривая о родном языке, Синдзи чувствовал себя на своём поле, а потому спокойнее. - Но некоторые из этих прочтений для различных закорючек совпадают, так что на одну закорючку полтора десятка прочтений, а на одно прочтение - полтора десятка закорючек… Скажем, слова “смерть”, “четыре” и “вестник” в совершенно разных контекстах могут звучать абсолютно одинаково…

- Занятно… И если у вас самих такие проблемы, как же вы сами друг друга понимаете?

- А вот так. Как хочешь, так и понимай, контекст в помощь… Ну, каждый к своему языку привычен, это дело известное.

- Что ж… Каждому своё. Много народов, много и языков. Иначе б, как до Столпотворения Вавилонского, говорили бы на одном языке. - Второй танец кончился, и Мюллер встал с диванчика. Когда Синдзи сделал то же самое, гестаповец протянул ему руку. - В любом случае, спасибо за интересную беседу. Рад был соста…

Но тут его прервали двое в сюртуках, бросив на ходу Мюллеру и Синдзи короткие слова приветствия и направившиеся дальше по аркаде - должно быть, чтобы поговорить с хозяином дома. Один из них носил коротенькую бородку с усами и очки, но был выбрит налысо, а второй, явно моложе первого, имел совершенно неподходящие наряду встрёпанные волосы и недельную щетину.

- Ну полюбуйтесь. Ни стыда, ни совести, - пробурчал Ганс, качая головой им вслед. На удивлённый взгляд юноши он всё ещё слегка раздражённо ответил: - Вальтер Вайсс и Ишай Ротманн. Совладельцы крупного химзавода. Думают, будто им всё позволено, раз уж они к самому герцогу пришли делить прибыль… Но не суть. Рад был составить вам компанию. - И снова протянул ему руку. Икари-младший с улыбкой ещё раз пожал ладонь гестаповца и наклонил голову.

- Надеюсь, мы с вами ещё встретимся, - проговорил княжич.

- Надеюсь, что это произойдёт не в участке, хе-хе…

Синдзи только сейчас вспомнил, что он, вообще-то, тут наградами сверкает, и его об этом что-то никто не спешит спрашивать. Но, с другой стороны, он уже полгода как знаменитость, о его “подвиге” знает весь мир… А с третьей - такие расспросы о личной жизни выходят за рамки приличий на подобного рода мероприятиях. Он ещё раз улыбнулся Мюллеру и пошёл вдоль аркады обратно. Ни Вайсса с Ротманном, ни самого фон Зоммера видно не было. Должно быть, ушли обсуждать свои дела куда-то вглубь дома.

На середине пути от диванчика, на котором сидел сыщик, до конца аркады к нему подошли двое. Один был тем самым дыбоволосым блондином в флотской форме, а сопровождала его брюнетка в красном платье с кружевными оборками, оба на вид лет двадцати пяти-тридцати. Мужчина улыбался во весь рот, а женщина смотрела на Синдзи с ещё более недоброжелательным озорством, чем Элиза. Кстати, подумал он, а где она? Княжич пошарил глазами по танцполу и увидел, что кавалера она себе нашла: какого-то эсэсовца, высокого и худого как жердь.

- Добрый вечер, герр Икари! - нарушил тишину моряк и протянул руку Синдзи. - Позвольте представиться. Я - Рудольф фон Штрогейм, корветтен-капитан Кригсмарине в запасе. А это моя сестра Каролина. - Брюнетка присела в реверансе. Синдзи пожал протянутую ему руку - уже во второй раз за этот вечер. Ох, не нравилась ему эта Каролина… Ещё, поди, какую гадость выдумает, почище тех, что у Элизы могут быть на уме… Всё-таки не все из гостей “не хотят его съесть”, как выразился Фридрих…

- Конечно же, благородный заморский гость не откажет даме в танце? - деланно томным голосом спросила Каролина фон Штрогейм, умудряясь глядеть на Синдзи свысока несмотря на то, что была ниже его на полголовы. Кажется, ростом она была ниже даже Элизы. Опять-таки - отказывать неудобно, и несмотря на то, что от Каролины княжича воротит сильнее, чем от назначенной невесты, он вышел с ней в центр и закружил в быстром темпе. То, что сейчас играл оркестр, пришло в Германию из Америки и называлось квикстепом. Однако и это было юному княжичу под силу.

Танец из-за своего темпа требовал усилий, однако у госпожи фон Штрогейм имелся довольно большой запас сил на разговоры. С ядовитой улыбкой она спросила у Синдзи:

- Слушайте, а не могли бы вы повторить ваш титул? Я плохо расслышала, когда вас представлял герр фон Зоммер…

- Х-хорошо… - несколько раздражённо просипел Синдзи, стараясь не сбиться с ритма: разговаривать во время медленного вальса - одно, а во время квикстепа - другое… - Икари Синдзи, косяку, владетель северного и восточного Карафуто, Муваси, Ракавы…

- А теперь, будьте добры, по-человечески! - перебила его Каролина наглым смешком. Княжич дёрнулся: это задело его за живое. Как если бы японский - не язык, а тарабарщина! Особенно если это - непереводимые названия и имена! Их точно следует приводить как есть… Но он моргнул и проговорил без всякой обиды, но, опять-таки, с ноткой самодовольства:

- Нет моей вины в том, что ни у одного из тех мест, которыми владеет наша семья, нет немецкого названия. Единственное немецкое, чем я владею - это язык.

Тут уж пришёл черёд Каролины морщиться и выдумывать остроумный ответ. Тут она заметила, что и об её платье, на сей раз уже активнее, бьётся рукоятью син-гунто княжича, раскачиваясь на портупее в такт их движениям. Она ухмыльнулась.

- А вы остры на то, чем, хе-хе, владеете… Кстати, я погляжу, грудь у вас заслуженная. - Она бегло окинула взглядом его награды. - Вы ведь тот самый Синдзи Икари, что совершил Дзюкэйское чудо?

- Ну да… - Тут княжич уже откровенно поморщился. Не хотелось ему об этом вспоминать.

- А до этого? Дрались ли вы под Минамикё? Скольким мирным жителям вы вырезали потроха в декабре тридцать седьмого? - совершенно издевательски елейным голоском пропела Каролина.

- Я. Не. Был. Под. Нанкином. - Синдзи цедил слова сквозь сжатые зубы. Не будь Каролина женщиной, он бы прямо здесь влепил ей по лицу. По меньшей мере, он так думал. Фон Штрогейм только улыбнулась ещё шире: ишь, япошка разозлился…

- Ну как же. Меч-то при вас… Неужто ни разу не пришлось использовать по назначению?

- Увы, да. - На слово “увы” он неестественно нажал. - Я начал службу только в середине тридцать восьмого.

- А, ну… Тогда ясно. - Лицо Каролины показывало, что она ему ни на йоту не верит, и по-прежнему тверда в убеждении: все японцы поголовно - звери и преступники. Ага, как будто нацисты чем-то лучше… Но, опять-таки, а чем лучше сам Синдзи?.. Ведь он действительно убил несколько тысяч мирных жителей Чунцина во время его гневного забытья в бою…

Быстрые танцы и кончаются быстро - никто ведь не хочет выдыхаться и потеть на протяжении десятка-другого минут, максимум - три-четыре. Даже перерыв решили, судя по всему, дать побольше. Однако Синдзи вымотал больше не сам квикстеп, а перепалка с Каролиной. Не приведите небеса, они ещё раз встретятся…

Ещё несколько танцев прошло - княжич в основном ходил по аркадам, но никого там не встречал. Разве что перекинулся ещё парой слов с Мюллером да перекусил чем-то лёгким, запив лимонадом. Наконец, когда он уже доел это самое не особенно запомнившееся ему блюдо и искал, куда выкинуть оставшуюся после него зубочистку - урн в прямой видимости не находилось - к нему подошла Элиза.

- Чего не танцуешь, а? - Почему-то Синдзи показалось, что её голос не дразняще-нахальный, а чуть ли даже не заботливо-строгий - как мать спрашивает у ребёнка, почему он не надел шапку зимой. Должно быть, послеобраз от Каролины - после неё фон Зоммер-младшая кажется доброй и милой…

- Да как-то не особенно хочется. - Он криво ухмыльнулся.

- Понятное дело, Каро нагадила. - Она как будто бы даже понимающе покачала головой. - Знаем, знаем… Досталась же Штрогейму сестричка, нечего сказать… Сама её до печёнок ненавижу. Едкая, как кислота. - Рыжая поёжилась. - С Мюллером ты, я гляжу, уже чуть ли не подружиться успел?

- Ну… Не знаю, но человек он интересный и, судя по всему, порядочный. Тайная полиция во всех местах разная, сколько себя помню, думал, что у нас в Токко служат только отпетые мрази… - Княжич даже удивился немного: а что это они, столь недавно бывшие чуть ли не врагами, так резко перешли к приятельскому разговору?

- Да уж, Ганс и разговор поддержит, и настроение поднимет… То же и со Штрогеймом, разве что он менее серьёзен… У них ровно один плюс и один минус. Плюс - Руди. Минус - Каро…

Синдзи кивнул. Хотя он был здесь всего первый день, но раз уж его первые впечатления подтверждает местная жительница… То, может, и его надежда об излечении не так уж безосновательна? Фридрих-то - всё ещё цветное пятно в чёрно-белом мире, а раз уж он кажется ему добрым и отзывчивым, то таковым он, скорее всего, и является!.. Уголок его рта невольно поднялся.

- О, а вот и она, легка на помине. - Элиза нахмурилась. Разговор застал их с княжичем прямо посередине танца - ну, они, конечно, стояли под аркадой, не мешая другим веселиться - и фон Штрогейм пролетела мимо них двоих, едва не хлестнув юбками. Кавалером её был ещё один эсэсовец - против правил этикета в фуражке и с чем-то даже в зубах.

- О-о, ещё хуже. - Рыжая влепила в лицо ладонь. Ещё и Панцерлизнер здесь… Хотя чего я ожидала - раз уж Жранкель здесь, то и Дранкель, и он тоже тут, троица, чёрт бы их побрал, неразлучная, единая в трёх лицах…

- А… А кто такой Панцерлизнер?.. - поднял бровь юноша. Мюллер очень нелестно ранее отозвался о той компании, с которой связался его бывший подчинённый Жранкель, чья фамилия прозвучала только что. Должно быть, этого “Панцерлизнера” тоже следует избегать…

- Его зовут Вернер Пфельдлингер. Мы с ним учились вместе - в военном училище. А “Панцерлизнер” он потому, что у него не то привычка, не то фетиш… В общем, любит в рот брать всякие железки. Не маленький уже, а увидит металл - в рот тащит. - Элиза явно описывала своего знакомца с раздражением и чуть ли даже не ненавистью. - Учился он ни шатко, ни валко, но мы с ним были два кандидата на одну позицию. Но взяли меня, а не его. Ну, правильно, хоть в чём-то я согласна с начальством: добро ещё ручкам перья обгрызает или ложки из столовой подворовывает, но когда на полигон для испытаний привезли новенькие броневые пластины, а он выбежал их слюнявить… Тут даже самые крепкие не выдержали и попросили его вон - и правильно: нечего Германию на весь мир позорить. Дальше - скандал, взятки, хлопочущие родители - и он уже гауптштурмфюрер СС. Эго у него, сам понимаешь, взлетело до небес. Дружков себе в своём штурме завёл - Дранкеля и Жранкеля. Надираются в хлам и терроризируют округу… Бр-р-р. Да и дамочку под стать себе завёл… Вроде он даже объявлял, что скоро женится на Каро… Прикинь, у них такие же детки пойдут, а? Конец тогда всей восточной Пруссии…

- Погоди. - Как он перешёл с Элизой на “ты”, Синдзи и сам не заметил. - Ты училась в военном училище? И на какую позицию тебя выдвинули?..

Но рыжая в ответ только издала тихий раздражённый рык: танец подошёл к концу, и тот, кто, должно быть, и был Панцерлизнером, приближался к ним в компании двух других эсэсовцев - должно быть, Дранкеля и Жранкеля: один из них был высоким и худым как жердь, тем самым, с которым танцевала Элиза, другой - низеньким и пухлым. С некоторого расстояния за обещающим развернуться действом наблюдала Каролина.

- Лизхен, с каких это пор ты якшаешься с азиатами? - лениво бросил Пфельдлингер, стоявший в центре. Во рту его всё ещё был какой-то предмет, судя по всему - как раз перьевая ручка. - Позора не боишься? То-то слух пойдёт: дочь герцога фон Зоммера ходит под ручку с недочеловеком… - Его “свита” догадалась, что “старшой пошутил”, и угодливо, но не особенно естественно заржала. Каро тоже хихикнула, жеманно прикрыв ротик ладонью.

- Кто бы говорил о позоре, Панцерлизнер… - с нахально-разозлённым смешком поглядела прочь Элиза. Но ей явно не нравилось, что этот юноша обращается к ней столь фамильярно. Сам же Вернер сморщился и слегка подался назад - ему, видимо, была очень не по душе его кличка. А Синдзи откровенно оскорбился.

- Позвольте! Герр Пфельдлингер, если не ошибаюсь? - “Панцерлизнер” самодовольно кивнул и запрокинул голову назад. - Я японец, а Империя, насколько мне известно, считается союзником Рейха, и японцы не считаются расово неполноценным народом. - Ему самому вообще была непонятна идея того, как одни народы могут быть лучше или хуже других, но если здесь в ходу такие аргументы, то ими пользоваться выгоднее, чем логическими доводами.

- Высоковат ты для японца, как там тебя… Синдзи? Ну вот, япошки все карапеты, а ты вон - каланча. Налицо - типический монгол. - Последнее он произнёс с видом непререкаемого авторитета. “Свита” тут же заняла более горделивые позы, смотря на Икари-младшего с максимально возможным презрением, подражая “старшому”. Пфельдлингер хохотнул и, откинув спину назад, ткнул в грудь княжича ручкой, которую вытащил из зубов. - Вали в свой Хулун-Буир, или где ты там вылез из утробы своей грязной мамаши, родившей тебя от степного козла, или как вы там объясняете своё происхождение…

Однако сейчас Дранкель и Жранкель поддержать своего “старшого” смехом не успели. В душе Синдзи опять вскипел гнев. Что угодно он готов стерпеть, но оскорбление матери…

- Заткни свой поганый рот. - Руки княжича самопроизвольно сжались в кулаки. Надо сдерживаться, не устраивать же, в самом деле, безобразную драку прямо на балу?! Но ведь Пфельдлингер начал первым, причём пошёл оскорблять его… Даже Элиза, вроде как антагонистичная фигура, сейчас на его стороне, настолько этот “Панцерлизнер” гадок и нечестив… - Я требую извинений.

- Че-го-о-о-о?! - скривился Вернер. - Спешите видеть: монгольская дылда требует чистокровного немца извиниться за то, что не позволяет ему портить кровь других немцев! Какая наглость! Тебя следует проучить… Ещё и меч с побрякушками на себя нацепил, бедолага, надо ж показать, что не хуже других… Дикари - они всегда в побрякушки рядятся… - Рука Пфельдлингера потянулась к поясу, отодвигая китель. - Тупоголовое дерьмо! - Он выхватил из кобуры, скрытой под полой, “вальтер”. “Свита” с восхищением пожирала “старшого” глазами, Элиза от неожиданности прянула назад, а все гости замерли с вздохом удивления - даже оркестр замолчал. - Пришёл с зубочисткой против пистолета! И кто тут из нас неполноценный? Точно не я! А ты, Лизхен, отойди. Не хочу поранить. Хотя… Может, и стоит тебя тоже проучить. Задумавшая испортить свою кровь - уже обесчещена…

И тут княжич окончательно потерял контроль. Он глухо взвыл, откидывая в сторону зубочистку, которую действительно всё ещё держал в руке, и потянулся к рукояти гунто.

- Вы двое, стоять смирно! - надрывно и как-то даже басовито взревела рыжая, пытаясь встать между двумя мужчинами. - Вот только убийств мне тут не хватало!!

- Заткнись!! - грубо пихнул девушку Пфельдлингер, снимая пистолет с предохранителя и демонстративно проверяя магазин. Элиза чуть не упала, и, вернув равновесие, хотела было, видимо, ударить эсэсовца, но Синдзи левой рукой плавно отодвинул её вбок и назад, невзирая на её сопротивление, но в то же время стараясь сделать это не грубо - всё же это для её же безопасности. Для манёвра, который он собирался предпринять, требовалось пространство, нельзя, чтобы он кого-то задел…

Меч с лёгким шуршанием вышел из ножен. Щелкнул затвор “вальтера”... Но прозвучал не хлопок, а лязг: ловким ударом син-гунто пистолет был выбит из руки “Панцерлизнера”, разлетевшись на составные части - крепления не выдержали резкого толчка и сломались. Сам Вернер совершенно не по-мужски взвизгнул и завалился на спину, упав на мраморный пол и зашипев от боли. Дранкель и Жранкель тут же засуетились, пытаясь помочь своему “старшому” подняться, а гости смотрели на них, будто громом поражённые. По счастью, разлетевшиеся в стороны осколки “вальтера” ни в кого не попали и лежали, рассыпанные, где-то за спинами у троицы эсэсовцев. Синдзи опустил оружие, выставляя его перед собой, и тяжко выдохнул. Подобным ударам Тодзи его тоже учил, но давались они ему ох как сложно. Да ещё и неудобная форма сковывала движения, плюсом - публика и неподходящая обстановка… Но, кроме “вальтера”, больше никто и ничто не пострадало. Тодзи - не тот, что был в поезде в его сне, а тот, что давно в Стране Теней - должно быть, гордо взирает оттуда на своего младшего брата…

- Т-ты… Ты чего, япошка поганый?! - Вернер, наконец, встал и, похоже, начисто забыл, что минуту назад назвал его монголом. Фуражка слетела с его головы при падении, и его бледно-соломенные волосы упали ему на лоб, придавая ему уже не удалой, а глупый вид. - Ты сломал мой пистолет! Я требую сатисфакцию!! - Пфельдлингер ринулся было на княжича, но увидел стоящий на его пути меч, вякнул и вновь попятился назад.

- Сколько стоит твоя безделушка? - резко бросил Икари-младший.

- Сто марок!

- Враньё. - Элиза, наконец, вышла из-за спины княжича, переварив ситуацию. - Максимум восемьдесят.

- А насчёт сатисфакции… - Рука японца чуть дрогнула, и от этого дёрнулся меч. “Панцерлизнер” опять вякнул и прянул назад. - Это ты оскорбил меня и мою невесту. Я тут вправе требовать сатисфакции. Слыхал, ты любишь облизывать железки? Так - могу устроить твоему языку рандеву с моим клинком. Но произойдёт оно тогда, когда я меленько его нашинкую за всю ту грязь, что он произносил - вместе с головой, которая эту грязь выдумывала. - Вернер явно задрожал, глядя куда-то выше головы Синдзи. - В старину был обычай: при убийстве платить семье погибшего определённую сумму - виру, своеобразную цену жизни. Так вот. Полагаю, что мне даже и платить не придётся - СС не особенно много потеряют, лишившись тебя, Панцерлизнер. Думаю, мне бы ещё и доплатили… Однако я отвлёкся. Так вот. Исключительно из уважения к хозяину этого дома я не собираюсь проливать здесь твою поганую кровь и объявлять твои оскорбления поводом к кровной мести. Уходи с миром, пока я себя сдерживаю.

- И вправду, - пробасили из-за спины княжича. Это был незаметно подкравшийся герцог. Синдзи неловко обернулся, стараясь запихнуть меч обратно в ножны, чтобы никого не повредить. На лице Элизы эмоции были перемешаны, и княжич не мог прочитать, что же сейчас испытывает девушка. - Шли-ка бы вы с миром, Вернер. И друзей бы ваших тоже прихватили. Вы испортили благородным дамам и господам праздник, оскорбили мою дочь и её будущего мужа. И - чисто дружеский совет: лучше вам здесь не появляться более. - Взгляд фон Зоммера-старшего не был злым, скорее - слегка раздосадованным.

Пфельдлингер на дрожащих ногах нагнулся, подобрал фуражку, напялил её козырьком на глаза и в сопровождении своей “свиты” и двух лакеев, вызванных Фридрихом, побеждённый, направился к выходу из залы, находящемуся напротив парадной лестницы и ведущему, видимо, в анфиладу комнат первого этажа. Однако перед самыми дверьми он обернулся и бросил:

- Ещё встретимся, япошка!

Гости тоже потянулись к выходу - продолжение бала явно более не предвиделось. Каролина выглядела несколько более разочарованной, чем другие - должно быть, она отчаянно надеялась на то, что Вернер всё-таки втопчет Синдзи в грязь…

- Прошу меня извинить, герр фон Зоммер, - опустил голову княжич. - Я не сдержался. Но слышали бы вы, что он говорил.

- Знаешь, сынок, я не в обиде. Ты защищал свою честь и честь Лизхен, что весьма похвально. Да и герр Мюллер утверждает, что ему бы всыпать по первое число - а нельзя: вышестоящие инстанции очень, скажем так, уважают семью Пфельдлингеров. Хоть кто-то смог вставить мозги этому великовозрастному сорванцу…

- Поди вставь то, чего не было и в помине, - слегка поёжилась рыжая.

Синдзи только запустил пятерню в свои чёрные волосы и проговорил: “Едрючие пироги…” Но на немецком это звучало бы как “О Небеса милосердные”, а в японском эти слова не несли религиозного подтекста. Так что сказал он это на родном языке, а прозвучало это как “Ярэярэ да дзэ…”

…“Вот и кончился первый день на чужбине,” - думал Синдзи, лёжа на футоне. Кровать, стоявшая сбоку, в ночном свете была похожа на зловещий замок, возвышающийся над ним. Вопросы в его голове так и скакали в чехарде. Чем же это кончится? Нет, скорее, во что это выльется - до конца-то ещё далеко, женитьба ведь в июле… Он был совершенно новым в этой паутине дружб и ненавистей, напыщенного самодовольства и непритворного понимания. Он вообще терпеть не мог подобного рода паутины, именуемые обществами, предпочитая им тихое уединение своего поместья. Но здесь затворничать не получится, и это ему было дано понять этим самым балом. Что же дальше? Как эта странная дуэль с “Панцерлизнером” показала его в глазах местных и в первую очередь - Элизы и её отца? Восстановится ли он, как он надеялся, когда самолёт только оторвал шасси от японской земли, сможет ли чувствовать искреннее счастье и видеть мир ярко и чисто? Чем он вообще станет?!..

Глава 9

В окна просторного кабинета на четвёртом этаже здания Генштаба Императорской Армии сквозь облака пробивались яркие лучи заходящего солнца. Генерал-полковник Икари Гэндо сидел за своим письменным столом, сложив пальцы в замок и уткнув в них нос. Подле него, справа и сзади, стояла Мисато, будучи несколько более похожей на караульного, чем на адъютанта. Стол располагался как раз напротив окон, поэтому генерал и капитан, да и всё остальное убранство кабинета было более сходственно не с людьми и мебелью, а с тенями на экране, отбрасываемыми искусно вырезанной из бумаги или дерева бутафорией.

Резко скрипнула двустворчатая дверь. В кабинет вошёл третий человек: коренастый и грузный, в военном мундире, с пышными усами. Ярко блеснули на его груди эмалированная маршальская бляха и орденские звёзды.

- Генерал-полковник, отошлите свою… своего адъютанта. Этот разговор не для третьих ушей, - басовито и властно бросил вошедший. Он явно хотел назвать капитана Кацураги иначе, но сдержался.

Мисато, не дожидаясь приказа, коротко поклонилась - но генералу, а не маршалу - и вышла за дверь. Гэндо даже не пошевельнулся - словно он действительно был тенью от деревянной марионетки, замершей на месте.

Усатый хрипло усмехнулся и повернулся, чтобы проверить коридор и закрыть двери. Затем подошёл к столу, за которым всё так же недвижно сидел Гэндо, и, опершись на столешницу своими пухлыми ладонями, нагнулся над генералом.

- И почто вы опять пришли, маршал? - не поднимая на своего собеседника глаз, словно никого тут вовсе и нет, хрипло, но отчётливо произнёс Гэндо. - Разве до вас не дошло, что моё слово твёрдо, и ни увещевания, ни провокации дела с места не сдвинут? Если вы этого понять не можете, я удивлён, что вы вообще сподобились быть назначены на пост командующего Императорской Армией…

- Много о себе мните, генерал! - показал зубы маршал и сжал край столешницы пальцами. - Если до вас не дошло, что земля под вашими ногами - не гранит, а песок, даже после двух инцидентов, которые, не могу не заметить, крайне больно по вас ударили, хоть вы этого никак не выказываете - ваши собственные мыслительные способности оставляют желать лучшего!

Гэндо испустил тихий выдох и чуток растянул уголки рта - но этого не было видно, сплетённые пальцы закрывали нижнюю половину его лица.

- Маршал… Вот уж никогда в жизни бы не догадался, что служить своей стране и исполнять долг своей чести - признак беспробудной тупости. Спасибо, что просветили.

- Гордость вами движет, а не честь! Чести я в вас не вижу ни капли! - Маршал всё повышал голос и едва ли не слюной брызгал, но на Икари-старшего это не оказывало никакого воздействия.

- Чтобы видеть честь в других людях, необходимо самому обладать хотя бы крупицей…

Собеседник генерал-полковника уже тихо гортанно взрыкивал от гнева, но вновь сдержался, откинулся назад и прошёлся по кабинету, приводя дыхание в порядок. Наконец, он остановился посредине помещения спиной к генералу и, заложив руки за поясницу, вскинул голову вверх.

- Знаете, что… Вы явственно не желаете понимать, что делаете хорошую мину при откровенно плохой игре. Даже наглядные демонстрации вам не помогают в этом. Так что я расскажу вам одну притчу. - Маршал прочистил горло и начал повествовать деланно пафосным голосом, словно сказитель-коданся. - Росли как-то рядом травинка и тысячелетний дуб. Однажды началась буря, налетел сильный ветер. Травинка пригнулась под дуновениями, а дуб гордо стоял, противопоставив себя стихии. Разъярился ветер и задул с утроенной силой. Травинка пригнулась сильнее, а дуб стоял, хотя облетели с него уже все листья. Прогневалась буря ещё пуще - и ветер вырвал ствол дуба, что лишился уже и сучьев, с корнем, и унесла его за тридевять земель, а потом - стихла. Травинка выпрямилась и продолжила себе расти, а где теперь тот дуб, что рос здесь тысячу лет? На его месте лишь уродливая яма…

- Прекрасно. Великолепно. - Генерал-полковник всё сидел, уткнув нос в замок из пальцев. - История выбрана очень точно, как раз под ту ситуацию, в которой мы с вами находимся, да и рассказали вы её чудесно. Однако мне думается, что у нас разнится система понятий. Трижды поразмыслите: кто здесь - травинка, кто - дуб, а кто - ветер…

- О, нет-нет, это вам стоит подумать. - Маршал развернулся и криво оскалился. - Быть может, сейчас буря разъярится так, что дуб будет вырван с корнем…

- Вот в этом-то я и не сомневаюсь…

Поняв, что дальше эта игра в загадки просто не продвинется, собеседник генерала шумно выдохнул и ушёл, громко хлопнув дверьми…

…За небольшим столом в трапезной, располагавшейся, как и бальная зала, на первом этаже имения фон Зоммеров, завтракали трое: герцог, его дочь и её жених. Челядь после накрытия стола была отослана из залы: хозяин дома считал приёмы пищи в узком кругу действом интимным, должным быть закрытым от чужих глаз - даже если это его собственные слуги.

- Как спал, сынок? - спросил Фридрих-Вильгельм, разрезая серебряным ножом яичницу.

- Благодарю, всё хорошо, - криво улыбнулся Синдзи, чьи мешки под глазами выдавали обратное. Элиза же молчала, буравя княжича взглядом. Наконец, она шаловливо усмехнулась и принялась за свою порцию, жадно набросившись на еду. Ела она быстро, но в то же время степенно - сказывалась выучка. А вот Икари-младшему кусок в горло не лез. Он отложил вилку и уронил лицо в ладони.

- Что стряслось? - обеспокоенно наклонил голову фон Зоммер-старший.

- Да ничего… Просто есть особо не хочется. Не поймите превратно…

- Ладно. Но поесть-то надо. - Немец улыбнулся и словно бы невпопад спросил: - Слушай, сынок, а лет-то тебе сколько, напомни?..

- Этим летом будет двадцать.

- А Лизхен в ноябре двадцать один будет. - Тут он хихикнул. - Ей-богу, словно лет этак десятка на полтора назад вернулся: ты уж взрослый, а есть уговаривать надо… Ой, прости, не хотел обидеть. - На его прошлой фразе княжич нахмурился: если ему не хочется есть, это не значит, что он капризничает, как маленький. - Ты когда обычно завтракаешь?

- Да примерно в это время… Должно быть, ещё от перелёта не отошёл, герр фон Зоммер. - Синдзи вновь улыбнулся - словно бы пристыженно.

- А, ну тогда… Это всё и объясняет. - Фридрих ласково улыбнулся и потрепал японца по голове. Тот вздрогнул и напрягся от неожиданности, после чего словно бы неохотно расслабился. Всё-таки его никто не ласкал уже пять лет… Мисато - не в счёт.

Элиза ревниво оскалилась и двинулась ближе к отцу, тоже прося ласки. Тот, зажмурившись, усмехнулся и притянул дочь к себе за плечи, запустив правую ладонь в её рыжую гриву.

Через некоторое время эта идиллическая сцена подошла к концу, и трое вновь приступили к еде. Точней, приступил только герцог: Элиза уже давно съела своё, а Синдзи едва грыз кусок хлеба. Хоть что-то надо съесть: не то чтобы он боялся, что здесь очень жёсткое расписание приёмов пищи, однако вообще острый приступ голода, когда укол приходится не на сердце, как это обычно с ним происходило, а на желудок - ощущение, мягко говоря, похуже, чем муки совести за прошлые злодеяния, и голодным пыткам на добровольной основе он себя подвергать не намерен. И с этой мыслью он через силу начал загонять себе в глотку злополучную яичницу, не сосредоточиваясь даже на её вкусе.

- Знаешь, папочка… - внезапно будто бы тоже ласковым голосом бормотнула Элиза, когда её жених закончил еду. - А что если мне показать… кхм, Синдзи… Показать ему город? - В её глазах опять блеснул тот самый, уже знакомый княжичу, огонёк недоброго озорства.

- А почему бы и нет? - ухмыльнулся герцог. - Зоммер - город старинный, красивый. Сходите, поразвейтесь. Ты только гляди за ним, не потеряй.

- Хорошо, пап. - Рыжая явственно хотела просто завести Синдзи в глубину города и оставить его там, беспомощного, но - план провалился, не будучи начат. Княжич не знал, считать ли это победой или нет. С одной стороны, её попытки от него избавиться в какой-то мере помогают ему самому - ему ведь тоже совершенно не улыбается провести остаток жизни с этой девушкой. А с другой - разве в его пользу была, скажем, идея опозорить его на балу или “забыть” в Зоммере?

В город решено было отправиться на мопедах. В гараже особняка была даже установлена единственная, похоже, во всей Германии зарядная станция - мопеды-то японские, предназначавшиеся для армейских нужд, в мире не распространены… Элиза, одетая в знакомую Синдзи по её визиту в Японию синюю блузку и чёрные штаны, затянутые двумя ремнями, когда они вошли в гараж, довольно нелюбезно кинула ему мотоциклетный шлем - в Японии он на мопеде ездил свободно, с непокрытой головой - а сама напялила на голову стальную каску с пооблупившейся грязно-зелёной краской. Такие каски, насколько знал Синдзи, использовал вермахт…

- Давай, седлай и поехали. Не рассусоливай, - жёстко бросила ему рыжая, завязывая тесёмки каски у себя под подбородком и притопывая ногой от нетерпения. Икари-младший только разбирался со шлемом. Наконец, поняв, как плотно надеть его на голову, он надвинул на глаза затемнённое плексигласовое забрало и сел на мопед, отсоединив его от зарядной станции, здорово походившей на пожарный гидрант с клеммами.

- Каждый день на зарядку ставить нужды нет, одной ночи хватает километров на пятьсот или около того.

- Знаю, но спасибо. - Княжич оттолкал мопед к входу в гараж и завёл мотор. - Ну что же, веди меня, хе-хе… Сусанин.

Элиза только ухмыльнулась и сорвалась с места, пуская Синдзи в лицо клуб дорожной пыли. Тот хмыкнул под забралом, которое защитило его глаза и рот, и последовал за ней.

Двадцать минут быстрой езды по качественной дороге среди полей и пастбищ - и вот они уже в городе. На въезде стояло нечто вроде перевалочного пункта: небольшая будочка, принадлежащая, судя по всему, как раз фон Зоммерам, предназначенная именно для таких случаев. Пара оставила мопеды здесь и направилась вглубь города.

Собственно, это можно было считать первым знакомством княжича с Зоммером: когда они прибыли сюда из Кёнигсберга на поезде и пересели в машину, когда только приезжали в имение, тот по сторонам даже и не смотрел. Но сейчас… На его удивление, несмотря на то, в какой стране этот городок находился, несмотря на Элизу, надменно молчащую слева от него - эти старинные, словно игрушечные дома, случайным образом переходящие в четырёхэтажки плановой застройки, эти шумящие на ветру деревья в городских парках и старых кварталах, этот одновременно зловещий и прекрасный готический собор в центре, этот бежево-зелёный польский замок, к которому примыкает городская администрация - всё это ослепляло привыкшего к чёрно-белому миру-плохому-кино Синдзи буйством красок. И как же он был за это благодарен небесам. Как же он молил их о том, чтобы это, опять-таки, не было эффектом новизны, а признаком его выздоровления и искупления его греха…

Они шли вдоль одной из двух главных улиц города, пересекавшихся на том, что когда-то давно было, но по сей день называлось рыночной площадью. Неподалёку была ещё одна площадь, соборная, где, собственно, и стояли и собор, и замок с комплексом административных зданий. Булыжная мостовая была почти свободна - людей было мало, а машины проезжали редко и медленно. По правой стороне пролегали рельсы - вот проехал, бренча, кургузый красный трамвай с белой крышей и круглой фарой во “лбу”.

- Это он куда?.. - проводил его взглядом княжич.

- К кольцу в одном из жилых районов, а потом - обратно. Огибает город с юга и запада, а потом - к сталеплавильному заводу. - Элиза смотрела куда-то вдаль. Они приближались к рыночной площади. - Всего в городе три трамвайных ветки: одна обслуживает центр, другая - химзавод, а третья - вот эта.

- Немало… А сколько в городе жителей? В Токио - семь миллионов, а веток у нас семь или восемь…

- Пятьсот тысяч где-то… Сейчас вот на востоке новый район возводят. Может, прибавится… Хотя не скажу, что город перенаселён. Довольно свободно… И воздух свежий, хоть и есть тут два завода в почти что шаговой близости… - Они свернули на улицу, пересекающую ту, по которой они шли, наискось. Этот небольшой перекрёсток, собственно, и был рыночной площадью. Дальше по курсу была соборная площадь. Контрастирующие друг с другом тёмно-серая громада храма и весёлая, светлая расцветка замка, должно быть, оставленного в качестве исторического памятника, заставили Синдзи пожалеть, что он не умеет рисовать. Как же ему хотелось это запечатлеть в своей памяти: массивную тёмную колокольню слева и бежевые, обветренные временем стены цитадели с зелёными крышами-шатрами, окружённые шумящей листвой и черепичными кровлями домов Старого Зоммера, а дальше рыжие и беловато-серые (должно быть, кирпичные и бетонные соответственно) многоквартирные четырёхэтажки и синее, какое-то другое, не то, что в Японии, небо с редкими волосками облаков…

- Чего встал? - больно толкнула княжича в бок рыжая немка. - Идём. В парк сходим, а то жарко становится. - Мимо одного из парков они и так уже прошли - напротив него стояло управление городскими трамваями, красивое двухэтажное здание в неоклассическом стиле. Единственное, что портило его вид - так это гакенкройц в дубовом венке на фронтоне…

- А? - Синдзи помотал головой. - Да-да, иду… - Они шли, а юноша всё витал в облаках. Зоммер, несмотря на его явственно современный вид, казался ему тем самым городком из европейских сказок, которые он читал когда-то давно. Да, экскурсию с эмиграцией путать нельзя, он здесь всего на несколько месяцев, и то - с другой, совершенно ему не приятной, целью, но красота есть красота, и не насладиться ей, пока есть возможность - преступление.

- Успеешь налюбоваться, ха… Путешественник. - Она усмехнулась и словно бы раздражённо покачала головой. - В городе, если что, три парка. Сейчас идём к привокзальному. Оттуда вид хороший. Ты как думаешь, пешком дойдём или на трамвай сядем? Мы и так прошли четыре километра, а до парка - ещё три, к тому же в горку… Правда, до трамвайной остановки ещё с километр…

- Ну, я бы пошёл… А ты? - Его даже не удивляло то, что они вновь, как на балу, словно случайно перешли из агрессивно-нейтральной игры в молчанку во вполне приятельский разговор.

- Что, в армии не нашагался? Турист… - Элиза отвернулась и рассмеялась. - Ладно, ладно. Один чёрт… Там, кстати, неплохая чайная. Деньги, правда, дерут, но зато и выпечка у них вкусная… Там и перекусим. Вернёмся к вечеру, поужинаем дома. Ясно?

- Да, ясно. - Синдзи тоже хохотнул за компанию и направился следом за Элизой. Вот и сама соборная площадь. Замок и ратуша, как и представлял Синдзи, стоят напротив храма, и цитадель будто бы противостоит тёмной громаде собора. Однако гакенкройц, выскакивающий на любой пустой поверхности и раздражающий глаз своей угловатостью, почему-то не на зловещем храме, а на светлом здании мэрии и на флаге, что реет над ним - впрочем, в этом есть даже свой символизм…

Площадь, опять-таки, окружена мощными, старыми деревьями и такими же старыми, красивыми домами, пережившими не одно столетие и историческое событие. Прямо рядом с замком примостился павильончик трамвайной остановки, к которой тут же подкатил трамвай с белой крышей - на сей раз синий. Должно быть, разные ветки.

Ближе к парку начали появляться гуляющие люди, несмотря на разгар рабочего дня. В основном это были группы подростков, мамы с детьми и парочки. При виде последних Элиза поморщилась и влепила ладонь в лицо.

- Ярэярэ да дзэ, - сипло бормотнул княжич. Это зрелище напоминало им обоим о совершенно не желанном ни для одного из них браке, который маячил перед ними в не таком уж и далёком июле.

- Ярэ, ярэ да ва, - ответила ему Элиза. В сущности, те же “едрючие пироги”, только чуть по-другому произнесённые.

Вот они, наконец, и в парке. Долина, в которой находился Старый Зоммер и привокзальный район, находилась между трёх холмов, но парк был чуть выше рыночной площади, поэтому, как и говорила Элиза, со смотровых площадок вид открывался замечательный. Синдзи стоял, опершись ладонями на перила, и пожирал глазами раскинувшийся внизу район Старого Города. Вон уже знакомые ему собор, замок и ратуша, вон трамвайное ведомство, чуть дальше - район-новостройка, о котором ему уже рассказывали… Вон вилкой разбегаются две железнодорожные линии - правая на Данциг, левая на Варшаву. Вон маленькие, будто игрушечные, трамваи бегают, бренькая, по городу, вон люди, не больше муравьёв… Сама же рыжая немка стояла, опершись спиной на перила, словно ей ничего не было интересно и она лишь делает одолжение ради туриста-княжича. Её длинные волосы развевались на ветру, создавая вокруг головы Элизы красивый медно-рыжий ореол.

…Прогуливаясь по парку дальше - должно быть, как раз по направлению к упомянутой фон Зоммер-младшей чайной - Синдзи увидел, как в цветочной лавке, что была на обочине одной из аллей, молодой человек покупал цветы - явно для того, чтобы позже подарить их своей даме сердца. И это в княжиче вызвало даже не отвращение от напоминания о том, что рядом с ним - не случайная девушка, а назначенная ему невеста. Скорее даже… укол позора?

- Насколько же жалким я, должно быть, выгляжу, если даже не могу подарить невесте букет цветов, - тихо, но отчётливо произнёс он себе под нос. Денег при нём не было никаких: наличных он с собой не брал, ведь в Германии иены не принимаются и в банках не обмениваются, а чековая книжка у него если и была, то он в глаза её не видел, не то что в карман сунул.

- Да нужны мне твои цветы, - глумливо испустила воздух Элиза, слегка отшатываясь от него.

- Да можно подумать, у меня есть искреннее желание тебе их дарить. Просто я пытаюсь хотя бы соблюсти лицо. Не дикарь же я какой. - Весь разговор происходил на японском, так что чужих ушей можно было не опасаться. - У нас в Японии или жена, которая просто обязана мужа ублажать и обслуживать, или любовница, с которой провёл ночь и забыл к чертям… А здесь - помолвка есть, знаки внимания необходимы… В чужой монастырь со своим уставом не идут. А то опозоримся оба…

- И вправду, слухи пойдут совершенно ненужные… - Рыжая потёрла переносицу. - Ладно. Так уж и быть. На этот раз. - Она открыла свою планшетку - в ней что-то блеснуло, но Синдзи так и не разглядел, что: между указательным и средним пальцами Элизы была тоненькая бурая книжица. Чековая книжка “Дойче Банка” на его имя.

- Твой папаша завёл здесь счёт и выписал её на тебя, но это было ещё до твоего приезда. И я вызвалась её хранить. Короче: формально, я - кто-то вроде твоего финансового попечителя, понял? И книжка останется у меня. Ручка есть. Выписывать будешь при мне. Ясно?

- Ясно. - То, что его финансовая свобода зависит, фактически, от прихотей девушки, которая не прочь поставить ему подножку и ударить под дых - в любом из смыслов - его несколько гнело, но, однако ж, заботило мало. Он быстро подбежал к прилавку, прикинул цены и бормотнул:

- Так. Если мы сейчас идём в чайную, то покупать буду на обратном пути.

Элиза только кивнула и убрала книжку обратно в планшетку.

На обратном пути, когда Синдзи и чаю выпил, и Элизе цветы подарил - было ему, правда, опять-таки, немного неловко писать на коленке её ручкой с её позволения в собственной чековой книжке, кому и сколько надлежит передать в рейхсмарках - они оба стояли в синем вагончике и делали крюк по городу: от парка до северо-западной окраины, затем к вокзалу, через весь город - к оконечности нового района и на юг, почти что к большой дороге на Белосток и имение. Княжич стоял у окон и смотрел на медленно, с тряской и лязгом колёс, едущих по рельсам, тащащиеся у него перед глазами городские виды, а фон Зоммер-младшая - меланхолично перебирала цветы, что подарил ей её жених. Они были ещё свежи, но запах подрастеряли, да и опадать от постоянного тормошения начали. Явно было видно то, что Элиза говорила правду: дались ей его цветы…

- Слушай, раз уж ты над моими деньгами властна, может, и билет в Японию мне купишь, а? - полушутя спросил Синдзи. Как ни странно, уезжать отсюда ему не хотелось. Тем более, что ему здесь не жить и не зарабатывать на жизнь, так что выходит, действительно, не эмиграция, а длительная экскурсия.

- Знаешь? Рада бы, да не могу. Папаня расстроится. - Рыжая вздохнула. - Знала бы способ безопасно тебя сплавить от меня - давно б тебе сказала и исполнила…

Синдзи только усмехнулся. Разве ж позорить его на балу или забывать его в городе без средств к существованию - это безопасные способы расторгнуть помолвку и услать его обратно?.. Ладно, о столь гадких вещах, он надеется, речь не зайдёт более, а сейчас - он наслаждается городом из окна трамвая. Ещё, наверно, час, потом минут десять пешком, двадцать в седле - и они уже будут в имении…

…Семь дней прошло. Синдзи уже более-менее отошёл от долгой дороги и привык к завтракам и ужинам в компании герцога и его дочери, а также к путешествиям в город в её компании. Да, она, конечно, была фигурой антагонистичной, да, она имела власть над его деньгами, но ведь Икари-младший был не из тех избалованных барчуков, которые в двадцать лет, как дети, валяются на полу и закатывают истерики, если им не позволить купить какую-нибудь безделушку с ценником, кончающимся пятью нулями. А город с его проулками, куда они изредка сворачивали с основных улиц, с его тремя великолепными парками, вокзалом, похожим на ещё один маленький замок, новостройками, которые умудрялись не выглядеть уныло даже при всей их одинаковости, дребезжащими на остановках трамвайчиками и прохожими, чьи выражения лиц, мнилось Синдзи, были вполне искренне жизнерадостными - он был отдельной стихией, захватывавшей княжича с головой.

Он не мог нарадоваться. Ночи стали спокойнее, и даже зажигалка, которую он всё-таки попросил у Фридриха, ему была не нужна: письма матери и брату он писал тогда, когда на душе было худо, а случаев таких не выпадало: бывали лишь реденькие уколы, но меланхолия пока не накатывала… Неужто город так быстро лечит его душевные раны?.. Но ведь грех не искуплен, он ничего не сделал… Должен быть подвох, должен! Такая мысль иногда, чаще всего как раз по ночам, посещала его. Но что же он должен сделать такое, чтобы всё-таки искупить своё страшное преступление, совершённое в Чунцине? Он думал и никак не мог придумать, да и бросал эти размышления, спокойно засыпая. А Зоммер манил, пленял его мысли и сердце…

И вот, на девятый день пребывания в имении фон Зоммеров Икари-младший заявил о своём желании познакомиться с городом самостоятельно. Хозяин дома широко улыбнулся и сказал, что Синдзи все дороги открыты. Дочь же его только раздражённо усмехнулась: дескать, иди-иди, думаешь, мне было вот прям так приятно тебя за ручку по городу водить? И юноша, окрылённый недавно пробудившимся в нём энтузиазмом исследователя, подстёгиваемом романтическим духом старины Зоммера, которым он всё никак не мог насытиться, вскочил в седло своего мопеда и поехал в город.

Вот он сдал мопед и шлем с рук на руки молоденькому слуге-механику в знакомой ему будочке и идёт на север: мимо трамвайного управления и парка напротив него, к рыночной площади - и дальше. Там был один из жилых районов, по рассказу Элизы - самый старый, его построили ещё в двадцать девятом году, при Гинденбурге, и при застройке разрушили довольно большой кусок Старого Города. Но он явно отличался как от исторического ядра Зоммера, так и от типовых четырёхэтажек, которые начали строить при нацистах. Он шёл не по центральной улице, а по объездной - по левую руку возводились новые жилые дома и высились ажурные башни и стрелы кранов, по правую пролегали трамвайные рельсы. Дальше по этой дороге, на холме, находился химзавод - должно быть, тот самый, которым владели Вайсс и Ротманн.

Если на западе и юге дома были типовые и оттого одинаковые и немного скучные, а в центре - все разные и по-своему красивые, манящие своей уникальностью, то в этом районе соблюдался баланс: небольшие двухэтажные домики с одним подъездом, обрамлённым крыльцом с полуколоннами. От них веяло “провинциальной” стариной. Эти дома были не в центре внимания, здесь не происходило чего-то особенного, как на главных улицах. Напротив, здесь было тихо, спокойно и красиво. В отличие от юго-запада с его белыми и рыжими многоэтажками, который, очевидно, задумывался как спальный район для заводских рабочих, в котором был лишь один маленький, чахлый скверик, весь северный жилой район утопал в зелени. Было воскресенье, и люди отдыхали во дворах, гуляя с детьми или предаваясь нехитрым развлечениям простых людей: играли в шахматы или карты на столах, что были в каждом дворе для подобного рода занятий, потягивали пиво или беседовали.

Синдзи позволил себе заблудиться. Он шёл куда глаза глядят. В любом случае, он выйдет или обратно к рыночной площади, или к северной окружной дороге, или к вокзалу. Во всяком случае, неподалёку будет трамвайная остановка, а в кармане его лежит проездной, который он два дня назад купил в трамвайном управлении…

Он оказался посреди чего-то, что раньше, должно быть, было сквером, а сейчас уже подзаброшено, но всё равно красиво. Это был прямоугольник, заросший кустарником и деревьями, через который крест-накрест проходили дорожки. Людей вокруг не было. Юноша встал посреди перекрёстка тропинок и прикрыл глаза. Соединение этой лесной и старогородской атмосфер было чем-то, что он не мог описать, но отчаянно желал продолжать ощущать.

- Так-так, неужто япошка опять марает своими грязными ногами нашу прекрасную германскую землю, а? Опять своим азиатским дыханием отравляет наш свежайший воздух?! - прозвучало откуда-то из-за спины княжича. Тот дёрнулся и резко обернулся. За его спиной стояли “Панцерлизнер”, Дранкель и Жранкель. Похоже, они так горды своим статусом, что эсэсовскую форму носят, видимо, не снимая. Может, даже моются в ней?.. А он уже об этой троице позабыть успел… Чёрт, что же сейчас?

- Вот что, желтопузое отродье. - Вернер, как и в первую их встречу, держал во рту перьевую ручку. - Я тебя больше терпеть не намерен. Ты меня опозорил перед всеми! - Синдзи ещё не отошёл от “кайфа”, в котором он пребывал, и “свите” Пфельдлингера удалось легко обойти его и схватить, заломив руки за спину. - Так отделаю, что в Японии слышно будет! Поостерегутся своих недолюдей сюда засылать!

…Полностью к княжичу контроль над телом вернулся лишь тогда, когда белобрысый медленно и важно, смакуя собственную, как ему, должно быть, казалось, “эпичность”, занёс кулак для удара. Юноша был совершенно безоружен. Из преимуществ только то, что сейчас он в привычной ему одежде - штанах на резиновом поясе и рубахе. Скорее всего, это - нелепая случайность, Элиза точно не стала бы связываться с “Панцерлизнером”, как он понял ещё на балу… Сейчас надо действовать, если он не желает быть избитым, как клерк в бандитском районе.

Он резко расправил заломленные руки - и, пока Дранкель со Жранкелем не успели опомниться, скользнул Вернеру между расставленных ног. Вот уж точно - один из тех немногих случаев, когда, по выражению Рицко, столь далёкой от него и во времени, и в пространстве, ему пригодились “производные” - в первый раз он возблагодарил лагерные тренировки, хотя основные навыки у него от Тодзи…

Костюм безнадёжно испорчен, на ногах, руках и щеках тоже ссадины от острых веток растущего кругом кустарника и бурьяна, но ничего, у фон Зоммеров, насколько он знает от Фридриха, есть контакты с довольно неплохим модистом, так что это - не проблема…

Вот он, кряхтя, неловко встаёт и быстрым движением зажимает горло эсэсовца локтем, другой рукой выдёргивая у него из зубов ручку. Перо, конечно, пожёвано и помято - а чего он ожидал. Но всё равно заработать такой штукенцией царапину - опыт не из приятных, поэтому “свита”, побежавшая было на помощь “старшому”, остановилась в нерешительности, увидев, как княжич выставил эту ручку остриём перед собой.

- Это нечестно! - захрипел “Панцерлизнер”, слабенько дрыгаясь и пытаясь сопротивляться, но японец держал его крепко.

- А честно втроём нападать на одного, к тому же безоружного? - совершенно серьёзно спросил у него Синдзи. - Следовало бы из тебя дерьмо выбить, да только нельзя: ненужные слухи мне не нужны. Пошёл к чёрту. Чтоб глаза мои тебя больше не видели, погань. Ярэярэ да дзэ…

Икари-младший разжал хватку, не преминув с мрачным удовлетворением резко пихнуть Пфельдлингера от себя и швырнуть его изжёванную ручку вслед ретирующейся троице. Так, а сейчас следует как можно быстрее искать трамвайную остановку и ехать обратно, в поместье…

…Он ехал по шоссе и злился. Прогулка была безнадёжно испорчена, осквернена этим гадом. Вообще, гулять по Зоммеру, городу, в котором он почти ничего не знает, без сопровождения, было плохой идеей…

На полпути вся эйфория, какую он вообще сохранил в своём сердце от прогулок по городу, испарилась целиком. Нет, приезжать сюда вообще было плохой идеей. Отец, который заставил его сюда приехать, во второй уже раз шантажируя отречением, Элиза, которая норовит сделать ему гадость и совершенно незаконно, на его взгляд, властвующая над его деньгами, её отец, который этому, судя по всему, потакает… И город этот с его ядовитой привлекательностью и крючковатыми крестами на любом видном месте - зависимость получилась как будто бы даже наркотическая, что не может не огорчать по трезвом и здравом - как Синдзи сейчас думал - размышлении…

Вообще - к чёрту всё! И брак, который ему не нужен, и межклановые связи, и “честь рода”, и весь Германский Рейх в придачу!! Он ни минуты не желает здесь более оставаться. Единственное, что мешает ему прямо сейчас развернуться и уйти “в закат”, не попрощавшись - так это то, что на мопеде он далеко не уедет. До Японии, во всяком случае, даже если будет гнать день и ночь через Польшу и Советскую Россию, он не доберётся - заряжать мопед будет негде, да и есть будет нечего. Да и билет он купить не сможет. Денег вообще нет - точней, есть, но они под каблуком у Элизы, чёрт бы её побрал… Значит, чековую книжку придётся выкрасть. “Не выкрасть, а вернуть своё!” - поправил себя княжич, подруливая к воротам и готовя пропуск. На недоумённые взгляды прислуги, которые он наверняка будет на себе собирать из-за потрёпанного вида, наплевать. Его дело - подготовиться к побегу, а дальше… Дальше - будь, что будет.

В поместье ему тут же обработали ссадины и окружили удобствами - даже обед подали в комнату. Элизе и Фридриху он наврал, что неудачно выбрал маршрут и ободрал себя о бурьян, после чего, в грубоватом виде отказавшись от дальнейших разговоров, ушёл, насупившись, в свои покои. Девушка ничего не сказала, видимо, не особенно понимая смену настроений её жениха, а её отец только головой покачал: дескать, недоговариваешь ты чего-то, сынок…

Ужин он провёл в угрюмом молчании - и в своей полевой форме, разве что без наград. Её он тоже привёз с собой, как и выходной наряд.

- Что, уже по армии соскучился, а? - попыталась в своей обычной манере поддеть его рыжая, на что он только злобно зыркнул на неё и прохрипел: “отстань” или что-то в этом роде. Элиза даже удивилась немного: ведь это была её ниша - агрессивно молчать в присутствии Синдзи, а не наоборот. Фон Зоммер-старший лишь глубоко вздохнул. А сам княжич быстро-быстро пихал в себя еду, не чувствуя её вкуса. Сейчас важно вызнать, где обитает Элиза и где она держит его чековую книжку… Скорее всего, он потратит на это ещё один день, ведь, насколько он смог понять, именных табличек тут на двери не вешают. Так, её планшетка всё ещё на поясе её штанов, так что есть вероятность, что книжка всё ещё при ней…

- Так, всё, пап, я спать, - с резким выдохом встала немка и направилась прочь из трапезной.

- Пожалуй, я тоже пойду, - со всё ещё суровым выражением лица произнёс княжич и направился за ней. Трапезная сообщалась с бальной залой, в которую выходила парадная лестница. Поднимались они одновременно, однако комната Синдзи находилась на втором этаже, а Элиза пошла выше - на третий.

Он проследил за ней взглядом, задрав голову, чтобы удостовериться в своей правоте. Так, она пошла в левое крыло, если смотреть снизу лестницы по её ходу, а покои княжича - в правом. Насколько он знал, на каждом этаже и в каждом крыле есть как минимум одна уборная и одна ванная, значит, это, вероятно, не обманный манёвр. Да и о каком обманном манёвре может идти речь? Она даже и не подозревает, что же её жених намерен провернуть…

Юноша, пока всё это обдумывал, так и стоял спиной к лестничному пролёту. Почувствовав чьё-то присутствие за своей спиной, он испуганно обернулся, сделав неловкий пируэт на одном носке. Это был герцог.

- Чего стоишь, сынок? За Лизхен следишь, а? - Он улыбнулся и хихикнул.

- Нет, - не глядя ему в лицо, сложил руки за спиной японец.

- Ох… Что-то с тобой неладное творится, сынок. - Герцог покачал головой. - Тебя что-то беспокоит? Расскажи мне, я постараюсь понять.

- Со мной всё хорошо, герр фон Зоммер, - уже более раздражённо ответствовал княжич и слегка оскалил зубы.

- Как знаешь. - Фридрих глубоко вздохнул и пошёл вниз. На это Синдзи не обратил внимания - мало ли какие у хозяина поместья могут быть дела. Тем более, что ужин был не поздний - сейчас полвосьмого вечера, а ложились они примерно в десять…

Как же ему забрать книжку так, чтобы Элиза не заметила? Во-первых, надо узнать, где именно её покои и как в них пробраться без лишних подозрений со стороны челяди или хозяев. Расспросы отпадают вместе со взятками - ему и прислугу-то подкупать нечем. Вывод: как это ни странно и рискованно, придётся, как в бульварных романчиках, лезть на крышу - или, по меньшей мере, на чердак - и шарить по окнам. Да, его всё ещё могут заметить, более того - он может свалиться и разбиться, но это его не особенно заботило. Важно было достичь цели, которую он поставил перед собой…

Он опоясался мечом: возможно, ему придётся взламывать оконные шпингалеты, да и, наверно, цепляться за трещины в кирпичной кладке особняка - хотя маловероятно, что син-гунто выдержит семьдесят пять килограмм японских телес, висящих на его рукоятке. Синдзи вышел на балкон и огляделся: никого нет, а за крышу этого балкона при желании можно уцепиться…

Он аккуратно встал ногами на перила и подтянулся на выступе. Это был пол балкона третьего этажа, который также был крытым и окружённым перилами. Заходящее солнце било в глаза справа, на мир спускалась ночь. Ориентироваться было трудно, да ещё и меч сбоку болтался… Подтянуться не получится, надо прыгать. Однако, если не повезёт, об этом прыжке княжич ох как пожалеет…

Синдзи присел и прыгнул. Он ухватился пальцами за фигурный вырез на перилах верхнего балкона. Выступы на балясинах больно драли его ладони, да и само перекрытие балкона ударило его в живот, выбив из груди воздух - от прыжка он слегка раскачался… Повисев так ещё немного, княжич ещё раз вывернулся - и, очень неудобно согнувшись, поставил носки ног на выступ. Осталось только разогнуться, перелезть через балюстраду - и небольшая, но важная часть пути будет пройдена…

Так, он уже на балконе третьего этажа. Осталось повторить ту же процедуру здесь - и он влезет на крышу. Правда, не будет уже балясин, за которые можно будет уцепиться в прыжке, что, конечно, усложняет дальнейшее продвижение… Как бы заглянуть наверх, посмотреть, что там? Одна ошибка - и он мёртв или покалечен, чего ему совсем не хочется…

Всё-таки он рискнул и подпрыгнул. Его пальцы заскребли по противно зазудевшему металлу. Что-то вогнутое. Должно быть, водосточный жёлоб или что-то наподобие… Чёрт, скользкий… Синдзи, одной рукой цепляясь за убегающий из-под пальцев металл, подтянулся на ней, а другой рванулся вперёд… Опаньки, на ощупь как дерево! Чердачное окно, ещё и открытое! Вот так удача!..

Ещё один рывок, и княжич, шипя от боли - форма, конечно, не рвалась, но острый угол перекрытия драл ему тело и ноги - вполз на плоский участок крыши. Чердачное окно - а точней, люк - было вырезано в плоскости одного из скатов. За исключением горизонтальных перекрытий над балконами, крыша была двускатная, покрытая чем-то вроде черепицы. Так, на чердак лучше не лезть - он там заблудится… Кстати, об этом. Как он узнает, в какой комнате живёт Элиза? Ведь именно за этим он и взобрался на крышу, затратив столько усилий. Не спускаться же обратно… Как ещё узнать, где именно её покои, не вызывая подозрений? Только с крыши. Единственное, что он знает - так это то, что она живёт на третьем этаже и в другом крыле… Видимо, придётся в клочья изодрать форму и собственную кожу, проверяя каждое окошко…

Хотя нет: есть как минимум одна точка наблюдения. Можно попытаться перейти на центральный корпус и пронаблюдать за внутренней стороной другого крыла. А как быть с внешней? Для этого придётся потратить ещё один день. Ладно, попытка - не пытка. Сегодня он проверит внутреннюю сторону, а если ему ничего не удастся - заляжет где-нибудь в кустах или на дереве с той стороны и будет наблюдать оттуда…

Так он и сделал: аккуратными перебежками он добрался до крыши центрального корпуса особняка и окинул взглядом внутреннюю сторону того крыла, где жила Элиза. В нескольких окнах горит свет. Должно быть, в большинстве комнат просто убирается прислуга… Он лежал за выступом одного из чердачных окон - на крыше особняка были и люки, и полноценные слуховые окна - и ждал. Может, на балкон выйдет?..

И - удача! Рыжая вышла на один из балконов: всего на внутренней стороне их было три, вышла же Элиза на средний. Так, задача упрощена во много раз - к тому же над её балконом тоже есть люк под крышу, взобраться обратно он сможет точно так же, как и до этого… Осталось лишь дождаться, пока она уснёт…

Она постояла некоторое время на вечернем воздухе - прохладный ветерок трепал её медную гриву и её халат, который, видимо, девушка носила в личное время. Хотя, может, она просто недавно вышла из ванной - он не знал. Затем она развернулась и ушла, как показалось Икари-младшему, не заметив его. Свет в комнате всё ещё горел. Синдзи оставалось лишь ждать. Он всё лежал и лежал в неудобном положении, а вокруг становилось всё темнее и темнее…

Юноша успел даже задремать - когда он проснулся, свет давали только луна со звёздами, всё тело его ныло, а на часах было десять минут одиннадцатого. Он неловко встал и размялся, после чего аккуратно и медленно - в темноте-то, поди, неудобно по крышам расхаживать, особенно, если крыша тебе незнакома! - подошёл к нужному месту, присел над водосточным жёлобом, подумал немного и начал рачьим манером, лёгкими, но крайне медленными перекатами подползать к краю. Вот он уже может опустить ноги… Вот он держится за всё такой же скользкий водосток… А вот он и на балконе. В окнах Элизы горит только слабый огонёк…

Он приник к стеклу - ничего не видно. Что ж, придётся снова рискнуть… Она может его заметить и поднять на уши весь дом, и тогда его с позором вышлют из Германии… С другой стороны, побег - столь же позорное событие, что и взлом и возможная попытка кражи, так что… будь что будет.

Дверь не заперта - меч даже не пригодился. Синдзи медленно открыл её внутрь комнаты. Тут же пахнуло теплом. Он постоял немного, привыкая к полумраку…

Огонёк оказался небольшим ночником, стоящим на прикроватной тумбочке. Сама же девушка мирно спала, разметав рыжую гриву по подушкам. Её изящное тело было туго закутано в одеяло - всё-таки снаружи было довольно прохладно. И обычно раздражённое или лукавое лицо спящей Элизы в неверном свете ночника было почти что… детским? Милым? Княжич слегка изумлённо усмехнулся - он даже и представить себе не мог такое выражение на лице фон Зоммер-младшей. Так, его дело не за спящими наследницами герцогских домов подглядывать, а взять свою чековую книжку и - бегом-бегом обратно.

Он обернулся и увидел стол, заваленный бумагами и книгами. И вновь удача: тоненькая книжица в бурой обложке лежала на виду. Синдзи быстро схватил её и вышел из комнаты своей невесты, но кинул ещё один, прощальный, взгляд на спящую Элизу. Какая же она, действительно, милая… Когда спит.

Переход обратно завершился без особенных приключений - княжичу даже так сильно больно не было при подъёмах и спусках: худо-бедно наловчился за первый заход. Он не знал, видел ли его кто-нибудь, да и на то, что часа три в его пустой комнате горел свет, ему было как-то наплевать. Главное - завтра он сбежит. Книжка под футоном, вещи он соберёт завтра утром, а сейчас - спать…

…Элиза, потягиваясь, спустилась к завтраку.

- Чего ж женишка моего не видать, а? - полусонно спросила она у отца, садясь за стол и раздумывая, с чего бы начать трапезу.

- Да вот сам не знаю, - пожал плечами Фридрих. - Он не спускался… Что-то с ним неладно, я ещё вчера заметил. Думаю, подождём…

Они подождали, но и спустя полчаса японец не спустился. Герцог встал, тряхнул головой и подозвал лакея - противу собственного правила о том, что когда господа едят, прислуге в трапезной не место - и велел ему проверить комнату гостя. Тот кивнул и через пять минут вернулся: комната была пуста. Не было ни княжича, ни его вещей.

- Сбежал, каналья! - отчего-то радостным голосом воскликнул фон Зоммер-старший, с громким хлопком соединяя ладони, чтобы потереть их, и отпустил слугу. Он несколько раз обошёл стол вокруг, должно быть, что-то обмозговывая, не переставая хихикать и потирать руки.

- Хвала Богу милосердному, мои молитвы не остались без ответа, - искренне вздохнула его дочь, с закрытыми глазами откинувшись на стуле и сложив руки перед грудью. Но спустя некоторое время весёлость сползла с её лица. - Н-нет. Надо его искать. Он же беспомощен совсем. Без денег, без ничего… Хоть мне он ни за каким чёртом не сдался, а всё-таки так нельзя… - Что-то пришло ей в голову, и она сорвалась с места - наверх, к себе.

- Чёрт, он и чековую книжку прикарманил! - возопила она, вернувшись и отдышавшись.

- Ну, мне остаётся только воздать должное его куражу и хитрости: княжич, благородный юноша - и такой высококлассный домушник, ха-ха!

- Папа! Он же и пфеннига не потратит! - Похоже, девушка искренне беспокоилась за своего жениха, пускай и нежеланного. - Все траты могут быть только с моего согласия! И так и сяк он без гроша!

- Не волнуйся, далеко он не уедет, хе-хе. Я почему-то подумал, что он так и сделает, поэтому скрутил с его мопеда педали… В пути он не подзарядится, а до Зоммера его едва ли хватит, вы ж неделю туда-сюда катались. Идём, Лизхен, мы его перехватим!..

…Синдзи гнал к Зоммеру на полной скорости. Он уже жалел, что не поставил его на зарядку и не сбежал днём позже: заряд был почти на нуле. Педалей, подобных велосипедным, на мопеде тоже не было, но в первый момент он даже не заметил их отсутствия, так как никогда ими не пользовался, ставя ноги на полки, похожие на таковые у крупных мотоциклов. Чемодан его был с лямками, поэтому очень удобно было путешествовать с ним, как с рюкзаком. В нём были все его вещи: от меча и наград до семейного фото. Единственное, чего он не взял из своей комнаты, так это зажигалку, что дал ему Фридрих. Ну так ведь он же убегает из чужого (к слову, несмотря ни на что, гостеприимного) дома, а не обкрадывает его. А то, что умыкнул чековую книжку - так это не кража, а возвращение того, что его, княжича, по праву…

Наконец, он начал замедляться, пока совсем не остановился. Икари-младший вздохнул и решил оставить мопед здесь. Ещё тащить его за собой, плюс оформлять лишние бумаги при транспортировке… Жаль, конечно, бросать отцовский подарок - полезная, всё-таки, вещь…

Вскоре после того, как он направился дальше к городу на своих двоих, Синдзи понял ещё одну причину, по которой следовало всё-таки сбежать завтра, а не сегодня: он не позавтракал. И сейчас ему хотелось есть. Не то чтобы сильно, но через час-другой ему сведёт живот… Но через эти самые час-два он будет в Зоммере, купит себе чего-нибудь пожевать, потом - билет в Кёнигсберг, оттуда через Кольцовский аэропорт под Свердловском - в Токио…

Шёл он уже примерно полчаса, когда снял свой чемодан и присел отдохнуть на обочине. Вопреки ожиданиям, голод усилился уже сейчас. Мимо проехала машина, после неё - грузовик. Может, попросить подвезти?.. Хотя нет. Скорее всего, чеками водители не примут, а просто помогать откажутся…

Дорога вновь опустела. Солнце медленно и лениво вползало выше на небосклон. Под ложечкой сосало всё сильнее. Сколько так юноша просидел - он не знал. На часах было около одиннадцати утра… Как вдруг трава за спиной Синдзи зашелестела.

Он неловко обернулся и увидел… крупного кота. Рыжевато-серого в чёрных пятнышках. Скорее всего, беглый домашний: довольно ухожен, даже ошейник есть - но без жетона… Живот его был впалым, но не до болезненного состояния.

- Что, котя, тоже… сбежал? - спросил у зверя Икари-младший.

Кот только посмотрел на него своими большими зелёными глазами. Дескать, да, беглец я, есть хочу. В подтверждение этой мысли он тоненько, дробно мяукнул, что совсем не подходило его почти рысиным размерам, и подошёл к княжичу ближе, обвив хвостом его ногу.

- Прости, брат. Есть самому нечего. Была бы еда - поделился, я ж не изверг какой, - вздохнул юноша, скривившись от приступа рези в животе, после чего погладил кота по его мохнатой голове. Тот боднул его руку, прося ласки. Княжич только улыбнулся и принялся ласкать и чесать своего неожиданного компаньона между больших, бархатных на ощупь ушей с кисточками и за пушистыми, округлыми щеками.

За этим занятием его и застигло тарахтение мотора. Юноша от неожиданности чуть не подскочил - а кот так и вообще порскнул в кусты. Это был зелёный “BMW” фон Зоммеров. К крыше его был приторочен его, Синдзи, брошенный мопед. Он не знал, злиться ему или радоваться. Он взял чемодан и дождался того, чтобы автомобиль подъехал ближе и остановился. Как же ему, действительно, хотелось есть, да и котейку покормить не мешало бы - не бросать же его на произвол судьбы, он ведь пришёл к нему, еды попросил…

Кот вновь подошёл к княжичу и смерил машину оценивающе-презрительным взглядом. А из неё тем временем вышли Фридрих и Элиза. Первый смотрел на него не строго или раздражённо, но, напротив, хитро и заговорщицки, словно герцог был старшим товарищем Синдзи по проказам, который сам же и натолкнул его на побег. А вторая - с совершенно неподходящим ей беспокойством…

- Ты как? - спросила девушка, приблизившись к Икари-младшему. Кот отошёл за его ноги, разглядывая новых людей с опаской.

- Нормально, - тихо проговорил княжич, смотря в сторону от тех, от кого он пытался сбежать.

- Ну ты даёшь, конечно, сынок! - с добрым смехом хлопнул его по плечу герцог. - Вот уж не думал, что ты такой разносторонний молодой человек. Впервые вижу князя-домушника!

“Князь-домушник” только потупился, поставил чемодан на землю и погладил кота снова: дескать, успокойся, сейчас поговорим с этими людьми и поедем домой, там тебя накормят…

- Нет, серьёзно, ты так всё проделал - никто ничего не заметил. Но мы вроде как и не ожидали того, что к нам заберётся… кхм, приключенец изнутри. - Фридрих явно не хотел называть Синдзи вором. - О, ты себе уж и друга завёл? - Он посмотрел вниз и улыбнулся, увидев кота. Тот попятился, не зная, чего ждать от рыжегривого немца.

- Да. Он есть просил.

- Да ты и сам, поди, с голоду пухнешь? - вновь обратился к Синдзи фон Зоммер-старший. - Ничего-ничего, сейчас свезём тебя обратно, еда есть, и котофея накормим… Ты ж сбежал, не позавтракав. Да и мопед не подзарядил. Авантюрист из тебя, конечно, далеко не идеальный…

- Это уж точно. Книжку чековую ты выкрал, молодец, но зачем?! - вновь подала голос Элиза. - Я ведь - финансовый попечитель. Без моего слова ты и гроша не потратишь! Брал бы, не брал - один чёрт, не уехал бы никуда…

- Да я уж понял, - вздохнул Синдзи, чувствуя, как заливается краской. Он не знал, что его ждёт за побег и кражу (“не кражу, а возвращение!” - хотел было опять поправить себя он, но раз уж он не может тратить деньги без согласия своей невесты, то разве является эта чековая книжка его собственностью?): он ожидал скандала или просто молчаливого осуждения, а герцог его даже хвалит - без тени сарказма… Странные всё-таки люди эти фон Зоммеры. Даже его невесте небезразлично его благосостояние… Неужто она просто, по-человечески, беспокоится о нём, несмотря на обстоятельства, из-за которых они оказались вместе?..

- Вот. Что я хотел тебе предложить, сынок… - Фридрих снова положил княжичу руку на плечо. - Мы предоставляем тебе полную свободу передвижения и свободу распоряжения финансами - Элиза перестанет быть твоим попечителем… Но только в пределах Германии, которую ты не вправе покидать без нашего на то дозволения. Тебя устраивают эти условия?

Юноша сдавленно кивнул. Всё, что ему хотелось - это поесть. Ну, и покормить кота, что стоял у его ноги и тёрся о неё головой.

- Вот и отлично! - потёр руки немец. - Сейчас вас обоих повезём домой, там и обсудим всё подробнее… Бери своего четвероногого друга, садись…

Княжич вздохнул, в одну руку взял чемодан, другой неловко подцепил кота под грудь - тот довольно громко мяукнул от неожиданности, брыкнулся пару раз, но успокоился - и примостился на заднее сиденье, держа своего компаньона, чтобы он не пугался. Кот сидел на удивление спокойно - должно быть, предыдущие хозяева, от которых он сбежал, приучили его к автомобильным путешествиям. Элиза села рядом, а её отец бухнулся на переднее сиденье.

- Трогай, Грубер, - коротко бросил он водителю, и “BMW” заложил разворот, после чего поехал обратно, к поместью.

- …Слушай, а как ты ко мне в комнату забрался? Я даже не заметила ничего, - повернула к Синдзи голову девушка. В её голосе звучало нечто вроде… Уважения?

- Давай дома, а? - пробормотал Синдзи устало. Ему сейчас не хотелось разговаривать. Ему хотелось есть. Элиза только плечами пожала и вздохнула.

Он поглядел на неё ещё раз. Странная она, всё-таки, девушка. Сначала чуть ли не кишки из него вырвать хочет; затем пытается его опозорить или бросить на произвол судьбы; сейчас, когда он сам себя загнал в беспомощное положение - беспокоится, будто родная сестра; а во сне - умиротворённая милашка… Княжич невольно улыбнулся, вспоминая её лицо в неверном свете ночника. Неужто вот это странное ощущение, что появляется при воспоминании о спящей Элизе - и есть то самое загадочное “кой-но-ёкан”, “предчувствие любви”, о котором он читал только в старинных романах? По правде сказать, он не понимал, как любовь можно предчувствовать - или она есть, или её нет, а как разовьются отношения, предсказать не может ни один смертный…

Синдзи с силой отогнал от себя эти раздумья и сосредоточился на том, что, собственно, стало последней каплей. Отчего он сорвался? От чего он попытался убежать? Ведь герцог был весьма добр и гостеприимен, Зоммер - красивый город (как же он ругал его у себя в мыслях, когда возвращался оттуда вчера!)… Ах да, его попытался избить “Панцерлизнер” со “свитой”. Ну, из этого он извлечёт два урока. Первое - ходить по незнакомому, пускай и очень понравившемуся тебе, городу без сопровождения - действительно плохая идея. А второе - на такие случаи надо держать себя в форме. Пускай армейская муштра и закончилась, он должен упражняться каждый день. И поэтому каждое утро он будет выходить во двор, разминаться, выполнять серию упражнений, которым его учил Тодзи и которые он узнал за время службы…

Княжич погладил кота, чтобы успокоить их обоих - кот снова начал нервничать, всё-таки, незнакомая обстановка, новые люди - и выдохнул. Элиза снова повернулась к нему, улыбнувшись, протянула зверю палец. Тот вначале недоверчиво посмотрел на неё своими зелёными глазами, но потом шумно выдохнул и обтёрся своим мокрым носом о протянутый девушкой палец. Та улыбнулась шире, погладила кота по макушке, стараясь, однако ж, не касаться своего жениха, и стала смотреть в окно. Икари-младший ещё раз выдохнул и опять улыбнулся. Всё-таки эта попытка побега, отчего-то казалось ему, не была чем-то постыдным. Напротив, ему будто бы даже… стало легче на душе. Может, этот эпизод - своего рода испытание на пути к исцелению, очищению? Но что же тогда ждёт его дальше? Он не знал, но был уверен, что, несмотря на всё, вчерашний день и сегодняшнее утро изменили его к лучшему. Как - он тоже не знал…

Глава 10

Разговор в поместье был относительно коротким. После того, как Синдзи и кот с удовольствием поели, герцог рассказал свою позицию более полно.

- Как я уже говорил, сынок, я готов предоставить тебе абсолютную свободу тратить деньги и путешествовать… Но в пределах Германии. - Разговор происходил в кабинете Фридриха - он был в центральном корпусе особняка, на третьем этаже. Княжич сидел напротив хозяина поместья за столом, а кот - подле него на этом самом столе. Икари-младший его туда не сажал, рыже-серый зверь сам сюда пришёл вслед за ним.

- А что, если я не соглашусь? - спросил юноша, поглаживая кота по голове - тот звонко мурлыкал и обтирался о его ладонь. - Не можете же вы оставить статус-кво…

- Ну… - Герцог улыбнулся при виде кота и того, как Синдзи его ласкает. - Тебе, да и мне, это не понравится. Я буду вынужден держать тебя взаперти. Мог бы я тебя, конечно, и домой отпустить, да только помолвка от этого никуда не исчезнет - я-то знаю, что вы с Лизхен друг друга, мягко говоря, в плане женитьбы пока мало интересуете. Я не в обиде, я тебя понимаю, сынок. - Он вздохнул и кивнул княжичу. Тот посопел, отведя взгляд - ему было не по себе от того, что герцог ему прямо об этом заявляет, он чувствовал себя так, будто бы самолично плюнул Фридриху в лицо.

- Может, и отпустили бы? Не подумайте, что мне здесь не по душе, просто… - Синдзи потупился и отнял руку от кота. Тот, не переставая мурчать, слегка удивлённо посмотрел на юношу, мотнул хвостом и царственным шагом пошёл по столу к немцу.

- Тут видишь, какое дело, сынок… - вздохнул герцог. Кот нетерпеливо боднул его руку: давай, гладь меня, человек, мне плевать, о чём вы там разговариваете, если меня молоденький гладить не хочет, так ты сойдёшь. Фридрих умилённо улыбнулся, хихикнул и послушался молчаливого приказа кота. - Дело такое. От папеньки твоего мне телеграмма прибыла. И он, скажем так, настоятельно попросил тебя оставаться в Германии. Причин он не объяснил.

Икари-младший только опустил голову, стиснув зубы. Опять отец с его закулисными и подковёрными играми использует его… Вот только зачем? Зачем отцу держать его в Германии, если всё, что ему нужно - это династический брак, который укрепит позиции клана за границей? Мог бы его и в поместье отпустить, затем силком привезти в Рейх, сыграть по-быстренькому свадьбу Элизы и Синдзи - и дело с концом. Зачем разводить весь этот спектакль? Этого он понять не мог, и никаких зацепок видно не было.

- Мне отчего-то думается, что… Тебе это время, несмотря на, кхм, столь непростую для тебя ситуацию, пойдёт на пользу. Я слыхал, ты - фигура вроде отшельника. Ты не подумай, что всё это - в моих интересах, сам бы я тебя никогда насильно здесь держать не стал. Меня попросил твой отец. И ему я склонен доверять. Так что… Ты принимаешь те условия, что я тебе предложил ранее, сынок?

- Да. - Перспектива безвылазного сидения в особняке княжича особо не радовала. Тем более, действительно: что ему дома делать, если это помолвки не отменит? Так хоть на другую страну и других людей посмотрит. Единственное, что слегка его беспокоило - так это мотивы отца. Зачем же ему так заморачиваться? Не для того же, чтоб потешить своё эго властью над сыном. У него ведь есть дела поважней, чем семья - настолько важные, что оной и пожертвовать можно… Но эта мысль улетучилась из его головы, когда кот отошёл от Фридриха и лёг боком прямо на середину стола, оглядывая княжича и герцога с таким видом, будто он, кот, тут главный. Зрелище это у княжича вызвало неконтролируемый смешок.

- Вот и отлично, сынок, - с улыбкой кивнул немец. - Ишь, разлёгся тут… - произнёс он без тени раздражения, глядя на кота. - Вот уж кто тут хозяин, так это он, ха-ха… А хозяину негоже быть безымянным. Как назовём?

- Ну… - Вопрос застал княжича врасплох. - Не знаю… Мне почему-то кажется, что надо назвать его Акира… Но, с другой стороны, коту такое имя не пойдёт…

- Не знаю, не знаю, мне нравится… А что значит “Акира”?

- Что-то вроде “блистательного победителя”...

- Хм-м… “Блистательный победитель”... У нас из “победителей” есть, к примеру, Виктор и Викентий… Как вариант - Винцент.

- Мне кажется, что Винцент ему больше подойдёт. Ишь, весь из себя царственный, у-у, морда зеленоглазая. - Синдзи встал и, подойдя к коту, принялся гладить его по мохнатому боку. - Что, зверь, будешь Винцентом? Нравится?

- Мр-р, - ответил кот, лениво моргая…

…Девятнадцатого мая 1939 года Синдзи проснулся в семь утра, оделся в обновлённые уже несколько дней как белую рубашку и чёрные штаны, опоясался мечом и вышел в сад. Винцент к тому времени был привит и проверен на блох, Элиза успела устать поддразнивать княжича за то, что он якобы соскучился по армейской муштре, а сам юноша - начать вновь привыкать к ежеутренней зарядке. Львиная доля обитателей поместья - кроме, пожалуй, кого-то из челяди - ещё спала. Тишину майского утра нарушали лишь шелест листьев и негромкий шум свежего ветра. И тонкий свист металла, рассекающего воздух.

Икари-младший, как учил его Тодзи, “дрался с тенью”. После короткой разминки и небольшой пробежки по внутреннему двору княжич приступил к поединку с невидимым противником. Даже когда брат был жив, он предпочитал такого рода тренировками заниматься в полном одиночестве - разве что допуская кого-либо для корректировки неверных движений. Времена, когда его надо было каждые полторы минуты поправлять, прошли, как и времена, когда он и деревянным муляжом-боккэном мог порезаться. Едва ли он мог пораниться даже настоящим син-гунто с боевой заточкой, который прошёл своё боевое крещение две недели назад, на балу - а ведь именно он и танцевал в его руках…

Он плавно перетекал из одной стойки в другую, разя воздух перед собой. Приятное напряжение то тех, то других мускулов, осознание полного контроля над собой и окружающей средой - до такой степени, что он мог понять, где находится каждая точка клинка, не открывая глаз… Это доставляло ему удовольствие. Правду говорил брат, рассуждая о бое на мечах как об искусстве, танце, а не методе убийства… Мыслей не было, был лишь ветер в лицо, звон воздуха, уходящего от очередного удара и беззвучный, но ощутимый трепет мышечных волокон…

Вдруг… кто-то за спиной у Синдзи хихикнул. Звонко и тонко. Так смеются только дети.

Детского смеха юноша уже очень давно не слышал - примерно с того времени, как сам разучился смеяться именно так. Кроме того, детей в особняке фон Зоммеров он вообще не видел, поэтому услышать этот звук - особенно в такую рань! - он ожидал меньше всего. Княжич совершенно не по-самурайски вякнул и, открыв глаза, резко обернулся. Каким-то чудом он не совершил ни одного травмоопасного движения.

Из-за пышного куста, на который теперь смотрел Синдзи, выглядывали два одинаковых и прелестных личика, принадлежащих девчушкам лет двенадцати. Светловолосые и голубоглазые “шпионки” - должно быть, обещающие в будущем стать идеалами красоты немецкой женщины (в мыслях пропагандистов, конечно же) - буквально пожирали юношу глазами. Узрев его перепуганное лицо, одна из них звонко расхохоталась, а вторая бросила быстрый строгий взгляд на первую - наверно, сестру - но тоже принялась хохотать, хотя и более сдержанно.

Княжич всё это время молчал, не зная, как и реагировать. Нет, ему вовсе не было обидно оттого, что какие-то дети смеются, глядя на него. Он даже в некотором смысле рад этому - детский смех ведь украшает этот жестокий мир. А девочки меж тем времени не теряли. Отсмеявшись, одна из них - сдержанная, с двумя хвостиками - спросила:

- А вы правда японский принц?

“Японский принц? Интересное, должно быть, у них обо мне представление”, - усмехнулся про себя Синдзи, а сам ответил:

- То, что я японец - правда, юные дамы. А вот насчёт принца вы, к сожалению ошибаетесь. Я чуть пониже рангом. Я княжич. Или, по вашему, герцог-наследник. - Он слегка смущённо улыбнулся. - А теперь можно я задам вам вопрос? Как вас зовут? И как вы здесь появились? Что-то я вас не видел вообще…

- Мы - сёстры фон Айзендорф! - хором пропели близняшки.

- Я - Марта, - проговорила сдержанная.

- А я - Астрид, - улыбнулась вторая - в её причёске не было хвостиков.

- Очень приятно. А меня зовут Икари Синдзи. - Он произнёс своё имя на автомате, по японскому обычаю ставя фамилию впереди имени. Только сейчас он это заметил, коротко крякнул про себя и поспешно продолжил: - Можно просто Синдзи, я не против.

- А вы - самурай? - продолжала пожирать его глазами Астрид. Точней не его, а син-гунто, что он всё ещё сжимал в правой руке.

- Н-нет, самураев давно нет. - Самому ему это казалось делом, не требующим разъяснений, но это ж европейки, к тому же - дети… Пускай узнают о мире побольше. - Самураи раньше были, да. Но при сёгуне. А сейчас их нет. В 1867 году, когда Императора восстановили в правах на власть, самурайское войско распустили, а на его место встала регулярная армия. В ней я и служил…

- Мы про это слышали! - закивала Марта. - Вы вроде ещё в Китае воевали, да? Управляли каким-то чудищем… Вы и чудищ заклинать умеете?

- Нет-нет, - рассмеялся Икари-младший, убирая меч в ножны и подавляя очередной укол в сердце. Нечего разнюниваться по каждому напоминанию о его “подвигах” под Чунцином… - “Чудище” - это танк. А называют его так, потому что он выглядит как железный великан. Ну, и, должно быть, на вид штука устрашающая. Мне так не кажется. Скорее даже, он забавный. Пока не начнёт топтать всё и вся…

- О, а сестрёнка Лиза тоже с таким управляться умеет! Мы видели!

- Сестрёнка Лиза?.. - приподнял бровь княжич.

- Наша кузина. Мы к ней в гости приехали.

- Так я тоже, скажем так… “гость”. - Распространяться о своём статусе Синдзи посчитал ненужным. А то, что близняшки ему рассказали - это интересно… Возможно, Элиза - тоже пилот чего-то вроде “Эбангэриона”?.. Маловероятно, ведь такой танк - единственный в мире, его насилу построили, он до жути дорог как в изготовлении, так и в обслуживании… Или девочки навыдумывали что-то со слов взрослых, или княжич чего-то не знает. Хотя она ещё на балу упоминала, что училась в военной академии, а он так и не спросил, на какой специальности. Может, как раз что-то наподобие? И в Японию её посылали не для того, чтобы она встретилась с Синдзи, а как раз по этим вопросам? Всё страньше и страньше, как писал Кэрролл… Ладно, лучше он как-нибудь спросит об этом у самой Элизы, а то он себе такого надумает… Да и вообще: лучше не лезть туда, где ты ничего не знаешь.

Пока юноша пребывал в раздумьях, девчушки переглянулись, кивнули друг другу, хихикнули и вылезли из-за куста. Одеты они были в одинакового покроя блузки-матроски с красными бантиками и синие юбочки, только у Марты блузка была белая, а у Астрид - голубая. Они сели рядышком на траву и вновь уставились на юношу.

- Синдзи… - начала Марта. - А можете, пожалуйста… Сказать что-нибудь по-японски? Мы ни разу не слышали. Хоть узнаем, как заморские люди разговаривают…

- Да, да! - закивала Астрид, улыбаясь до ушей. - И расскажите нам что-нибудь! Про Японию!

- Л-ладно… - Икари-младший принялся думать, что бы такое сказать. Потом плюнул и решил просто представиться и рассказать о себе. Он прокашлялся и, сев по-турецки напротив сестёр, заговорил:

- Боку но на ва Икари Синдзи дэс. Котось дэ дзю-кю-сай ни наримасьта. Боку ва доксин дэ годзаймас ка, Элиза-Ванесса фон Зоммер то но конъяку га годзаймас…

- А что вы про сестрёнку Лизу сказали?.. И вообще, переведите, пожалуйста!

- Кхм… Ладно. - Он смутился. - “Меня зовут Икари Синдзи, мне 19 лет, я не женат, но обручён с Элизой-Ванессой фон Зоммер”…

Чисто-голубые любознательные глаза близняшек округлились, затем зажмурились, а их обладательницы в какой-то смеси восторга и умиления завизжали:

- Сестрёнка Лиза выходит замуж за японского принца! Ура-а!!

Юноша только в лицо ладонь влепил. Ну угораздило же его проболтаться… Хотя - лучше сейчас, чем позже: они же рано или поздно бы выяснили, да и в тайне это держать ни к чему…

- Ярэярэ да дзэ, - пробурчал он.

- А что это значит? - тут же переключились сестрички.

- Это… Это что-то вроде ругательства. “Боже правый” или “Ёлки-палки”. Выражает раздражение или удивление…

- Мы вас разозлили?! Извините, пожалуйста!

- Да нет. Я радуюсь, - захохотал Синдзи. - Вы хотели, чтобы я вам про Японию рассказал? С чего начать?..

…Солнце медленно востекало всё выше на небосклон. Синдзи вкратце рассказал об истории своей родины и перешёл было к обычаям - дело подвигалось довольно медленно, ибо сам княжич вспоминал факты, имена и даты, которые зазубривал в школе без дальнейшего использования, со скрипом, да и девчушки на каждом предложении засыпали его вопросами на смежные темы. Из содержания оных Икари-младший делал вывод, что близняшки фон Айзендорф, должно быть, выращиваются “в парнике”: даже средний европеец знает, что демоны в Японии не водятся и там есть вполне современное оружие, а не только мечи, которыми только и делают, что разят упомянутых демонов - которых, повторюсь, нет - а для Марты и Астрид Япония была сказочной страной чудес, где водились и демоны, и самураи, и все остальные… Однако сам их расспрашивать об их “парнике” не спешил. Скорее даже - не думал об этом, а если и думал, то не успевал претворить задумку в жизнь. Его увлекал сам процесс разговора с этими двумя. Сестрички ярко светились на фоне чёрно-белого мира-плохого-кино. Синдзи даже чувствовал себя как-то лучше, да и само “плохое кино” вокруг него начало заново приобретать краски - потихоньку, у краёв его глаз…

Однако милый разговор был прерван: внезапно раздались шаги и неожиданно громко в утренней тишине прозвучал женский голос:

- Синдзи!! Завтрак уже остыл, ты там что, от боя с тенью перешёл к бою с прислугой? Кровушки под Дзюкэем не напился, вояка, да? - Короткий, слегка едкий смешок. Видимо, подобного рода шутки она не считала обидными.

- Ой, сестрёнка Лиза! - вскочили близняшки и побежали на голос. Княжич тоже встал.

Девчушки облепили рыжую, смеясь и жмурясь. Элиза тоже улыбнулась и, словно забыв о том, зачем пришла, принялась трепать светлые волосы близняшек, говоря им какие-то ласковые пустяки. Так прошло секунд десять, после чего фон Зоммер-младшая резко посерьёзнела:

- Так, девочки, а что вы вообще здесь делаете? Небось опять из окна вылезли? - Сёстры пристыженно потупились. Но Элиза вновь смягчилась: - Ладно, ладно, лезьте обратно, пока Анна не проснулась. А иначе и вам попадёт, и мне…

Девочки кивнули и побежали к окну первого этажа, которое, оказывается, всё это время было открыто - а юноша этого не замечал.

- До свидания, Синдзи! - улыбнулась Марта, влезая в проём.

- Расскажите нам что-нибудь ещё потом, пожалуйста! - пропела Астрид, следуя за сестрой. Та на неё ещё раз строго посмотрела, а потом закрыла окно.

Элиза проводила сестёр фон Айзендорф взглядом и повернулась к княжичу.

- А ты? Ты их, что ли, выманил?

- Если это и произошло, то без моего желания, - чуток поёжился он. - Они в кустах сидели, а потом - я их заметил, так и разговорились…

- А, ну понятно. Бывает, - ухмыльнулась девушка. - Ты их не поранил? - Её взгляд, вновь резко ставший обеспокоенным, упал на меч в ножнах, что были на Икари-младшем.

- Нет. - Синдзи опять поёжился - на сей раз оттого, что вообразил себя, пускай и случайно, калечащим Марту или Астрид. - С ними всё хорошо… А кстати, откуда они? Я их до сего дня не видел…

- Они позавчера вечером приехали, а из комнаты их не выпускают. Максимум - прогулка раз в неделю. - Они уже шли к парадному входу в особняк.

- Ярэярэ да дзэ… И почто ж бедных девочек держат почти что в каталажке?..

- Сама не пойму. Вроде бы у них мамаша помешана на выращивании “эталонов немецких женщин”, ну и держит их под надзором гувернантки. “Киндер, кюхе, кирхе” - а что сверх того, то от лукавого… Ну, и идеологическая промывка мозгов… Не понимаю, почему им даже еду в комнату нужно приносить, если у нас есть такая хорошая трапезная - места на всех хватит…

- А это потому, что там ем и я в том числе. Я ж не ариец, а “типический монгол”, как выразился Панцерлизнер…

- Неплохая гипотеза. Никогда ни тётушку, ни остальных махровых нацистов не понимала, да и не собираюсь понимать. - Она помолчала. - Нет, ты подумай: сама на воды уехала, а детишек - Анне-гувернантке и сюда. Идиотизм. Ярэ, ярэ да ва…

Княжич только кивнул. Они минут через пять должны были войти в трапезную - шли ведь через парадный вход, а находилась столовая почти в конце центрального корпуса, за анфиладой комнат. Может, сейчас время расспросить Элизу о её учёбе в военном училище подробнее?..

Он повернулся было к ней, открыв рот для вопроса, но… отчего-то замолчал и отвернулся, ускорив шаг. Свет из окон падал на лицо фон Зоммер-младшей так же, как и огонь ночника в тот самый вечер… И это зрелище, на удивление княжича, тоже… не было блёклым в его глазах. Да, это лишь мимолётное видение, не имеющее ни к чему отношения, отойди на шаг вперёд или назад - и оно исчезнет, но… Что с ним творится? Его рёбра словно бы сжались вокруг лёгких, не давая полноценно дышать, а по коже пробежал холодок. Неужто… “кой-но-ёкан”? Нет, не может быть…

Он стиснул зубы и сжал ножны в кулаке. Княжич шёл быстро, глядя под ноги, пытаясь отогнать возникающие у него мысли. Он не знал, что с ним происходит, а в то, что не знаешь, лезть не надо… Или нет?

Внезапно юноша крякнул от неожиданности и боли. Он животом наехал на какой-то острый угол: то была… клавиатура рояля. Только сейчас он его заметил - и то, когда смотрел под ноги, не оглядываясь по сторонам. Княжич ещё раз крякнул, обошёл инструмент и возобновил свой путь, злясь на себя теперь не только из-за непонятных ему ощущений, но и из-за неловкости этого столкновения. Элиза лишь едковато усмехнулась - но Синдзи не видел её лица, ведь он был далеко впереди и не оглядывался - и пошла за ним как ни в чём не бывало.

За завтраком юноша молчал, быстро - всё-таки тренировка и два часа, проведёные в беседе с близняшками, давали о себе знать - сметая с тарелок блюда, которыми поварской состав фон Зоммеров мог гордиться по праву, а составом этим - сами фон Зоммеры. Нет, вкус он чувствовал, и был он, надо сказать, великолепным, ему просто действительно хотелось есть. А ещё на еде он вымещал свою злость за непонимание самого себя. Вокруг стола с царственным видом ходил Винцент и на каждом круге получал от Фридриха кусочек мяса.

Наконец, он “перевёл дух” и спросил:

- Слушай, Элиза, ты ещё на балу говорила, что окончила военное училище… А близняшки сказали, что ты с чем-то вроде “Эбангэривона” “управляться умеешь”, и они это даже видели… М-могу я узнать об этом поподробнее?

- Что, сдали тебя малютки с потрохами, а, Лизхен? - расхохотался герцог, к которому в этот самый момент кот взобрался на колени, и схватил кусок мяса прямо с вилки, что тот держал в руке.

- Ну да, - хихикнула девушка. - Впрочем, зачем держать это в тайне? Да, я пилот вроде тебя. Нашу боевую машину сейчас переправляют в Японию морем. И ехала я туда исключительно для службы… а не для вот этого всего. - Она чуть скривилась и пристально посмотрела на Синдзи.

- А… Я думал, что “Эбангэривон” - единственный в своём роде… Он же ведь дорогой, как я не знаю что - наверно, крейсер обходится государству в меньшие деньги, чем эта махина. - Юноша поёжился и перевёл взгляд на отца своей невесты.

- В этом ты прав, - усмехнулся Фридрих, поглаживая кота по макушке. - Но мы провели, скажем так, обмен технологиями, и теперь разрабатываем нечто новое на базе наработок твоих соотечественников. Панцершрайтер Марк-2 “Феркюндигунг” был создан на базе чертежей “Эбангэриона” в рекордные сроки - три недели. Не без нашей, уж простите, финансовой помощи. - На последних словах герцог состроил какую-то неуловимую гримасу и, быстро приведя лицо в изначальный вид, продолжил: - А Лизхен обучалась и пилотированию, и прочим офицерским премудростям… Уж прости, показать не можем, танк уже на пути в Японию. Но ты ж не за этим здесь, да, сынок? - подмигнул рыжегривый немец. Кот на его коленях нетерпеливо посмотрел на него и мякнул: дескать, что кормить-то перестал, человек? Герцог улыбнулся и со словами “кто тут пушистый и царственный, кто лучший в мире кот?” продолжил потчевать Винцента.

- Единственное, что я не понимаю - почему эти шагающие танки так любят связывать с понятием “благих вестей”? “Эу-аггелион” по-гречески - “добрая новость”, отсюда же Евангелие и “Эбангэривон”... “Кокути” - так называется тот лагерь, в котором меня тренировали - по-нашему “Благовещение”, “Феркюндигунг” - тоже… - Княжич бормотал, не обращаясь особенно ни к кому. - Насколько благой может быть весть, приносимая смертельным оружием?..

Герцог только вздохнул - как показалось Икари-младшему, понимающе - и пожал плечами. Элиза усмехнулась и покачала головой - дескать, ну и глупость же ты сморозил, женишок.

Он опять прикрыл глаза и стал рассматривать свои колени. Вот сейчас он вновь едва не расчувствовался от рассуждений на военную тему, да и какие-то странные, не оформившиеся пока мысли об Элизе всё ещё лезли в его голову… Как бы от всего этого уйти? Единственный выход, который он знал - это поездка в город. Зоммер, несмотря на инцидент, приведший к попытке побега, пускай и не на всё время, наполнял его чёрно-белый, блёклый мир красками и чуть ли даже не смыслом.

- Я, наверно, в город поеду, развеюсь, - выдохнув, чтобы очистить голову, произнёс княжич.

- Знаешь, не советую. - С лица Элизы сползло всякое озорство. - Сегодня ведь пятница. А по пятницам Панцерлизнер с друганами надираются в хлам и ездят по округе, терроризируют мирных жителей… Не то чтобы я о тебе заботилась или типа того…

- А что ж ты тогда? - лукаво прищурив один глаз, спросил свою дочь герцог. Винцент, что всё ещё сидел у него на коленях, тоже повернул голову к немке.

- М-меня раздражает, когда перед моим лицом ходят побитые и исцарапанные люди! - слабо и будто бы уязвлённо отговорилась Элиза, отворачиваясь от обоих мужчин и складывая руки на груди. Это несколько озадачило Синдзи: неужто у неё тоже… “неясные мысли”? Нет, быть того не может, она ж его ненавидит… Хотя этого нельзя сказать по её предыдущему поведению, особенно в эпизоде “возвращения блудного японца”...

Фридрих взглянул на княжича и многозначительно ухмыльнулся. Тот лишь вздохнул: в город действительно лучше не ехать, последняя встреча с “Панцерлизнером”, несмотря на поражение последнего, кончилась весьма плачевно - очередным нервным срывом и попыткой побега. Ладно. А что, если…

- Герр фон Зоммер, я видел в одном из залов рояль. Могу я просить у вас позволения играть на нём?

- Рояль? А умеешь? - всё так же лукаво спросил Фридрих.

- Вполне, - кивнул Синдзи.

- А почему нет? Играй на здоровье, сынок. Споётесь вы с Лизхен, сыграетесь, хе-хе…

- Ещё чего не хватало, - буркнула рыжая, встала из-за стола и ушла - должно быть, наверх, к себе.

- Ну, ладно. Идём, хоть послушаю, как ты играешь. - Фридрих аккуратно спустил кота со своих колен и тоже встал. Винцент неодобрительно посмотрел на герцога и подошёл было к Синдзи, но тот тоже встал. На это котофей отреагировал требовательным мявом, после которого юноша захихикал и взял зверя на руки.

Троица вошла в ту самую полутёмную залу с роялем. Кот спрыгнул с рук японца и с хозяйским видом забрался на крышку рояля, чтобы смешно упасть на пушистый бок, потянуться и взглянуть на Синдзи с Фридрихом: дескать, вот я какой красивый, я кот, а вы чего добились?

- Ха-ха, Винцент-то, поди, тоже музыку любит, хе-хе… Ладно. Садись… - Герцог сел на диванчик у окна, а княжич - на табурет перед роялем, откинул крышку клавиатуры и спросил:

- А что сыграть-то, герр фон Зоммер?

- А что хочешь, то и играй. Ты ж не музыкант нанятой, это я послушать пришёл… - Немец добродушно улыбнулся будущему зятю и ободряюще кивнул. Синдзи в задумчивости опустил пальцы на клавиши, но играть не спешил. Через пару секунд, когда уже и Фридрих, и Винцент внимательно смотрели Икари-младшему в лицо, тот тряхнул головой и всё ещё чуть неуверенно пробормотал:

- Эм… Та песня, что я хочу сыграть… Она на японском, и на немецкий у неё перевода нет. Плюс исполнялась она на гитаре, и партитур у меня нет, подбирать буду на месте… Ничего?

- Отчего ж нет-то? Играй, сынок, посмотрим, как это у тебя выйдет. Даже интересно. Да и голос у тебя, должен сказать, певческий… Тебе б, действительно, не воевать, а на сцене выступать. А что по-японски - не беда. Мне, знаешь, приятно слушать песни на иностранных языках: не понимать слов, но чувствовать мелодию… - Фридрих ещё раз одобрительно кивнул, а кот подобрался ближе к клавиатуре и потянулся мокрым носом ко лбу японца: дескать, давай-давай, мне тоже интересно.

Синдзи ещё раз коротко вздохнул: в песнях Чхвэ, на его взгляд, важным был как раз смысл, спрятанный за незатейливым мотивом и, казалось бы, простыми словами. Но - делать нечего. Да и играть он собрался для себя, а герцог так, “послушать пришёл”, по его собственному выражению. Он ещё раз тряхнул головой, припомнил, как звучала песня…

Неуверенно выводя левой рукой бас и именно что “подбирая” правой основную мелодию, юноша запел:

- Я сижу и смотрю в чужое небо из чужого окна

И не вижу ни одной знакомой звезды.

Я ходил по всем дорогам: и туда, и сюда;

Обернулся - и не смог разглядеть следы.

Но если есть в кармане пачка сигарет -

Значит, всё не так уж плохо на сегодняшний день.

И билет на самолёт с серебристым крылом,

Что, взлетая, оставляет земле лишь тень.

И никто не хотел быть виноватым без вина,

И никто не хотел руками жар загребать.

А без музыки и на миру смерть не красна -

А без музыки не хочется пропадать…

Но если есть в кармане пачка сигарет -

Значит, всё не так уж плохо на сегодняшний день.

И билет на самолёт с серебристым крылом,

Что, взлетая, оставляет земле лишь тень…

Фридрих слушал внимательно, можно сказать - заворожённо. Смысла произносимых слов он, конечно, не понимал и понять не мог, японского он не знал. А кот, напротив, казалось юноше, даже понимал его. Не то чтобы княжичу было здесь худо, не то чтобы он так уж рвался домой, но… Эта песня первой пришла ему в голову, это была одна из последних, которую сыграл ему Чхвэ до своего исчезновения. Синдзи подавился слезами на последней строчке куплета, но, несмотря на ручейки из глаз, довёл песню до конца, умудрившись даже ввернуть туда импровизированное - но столь же незатейливое, как и вся остальная песня - соло.

- Что-то не так? - обеспокоился фон Зоммер-старший, подойдя к юноше, который, доиграв, уронил голову в ладони, всхлипывая над роялем. - Ты извини, вдруг я тебя чем обидел?..

- Да нет, герр фон Зоммер… - Княжич поднял голову и утёр слёзы рукавом. - Просто песня… грустная. Даже не сама, а… Подтекст и обстоятельства… Прошу простить мне мою чувствительность…

- Да что ты, что ты! - Фридрих погладил Синдзи по его встрёпанным чёрным волосам. - Плакать для мужчины - нормально. Ненормально - по любому поводу опускать руки… Будь проклят тот, кто выдумал, что если родился кое с чем - лишился права на слёзы… - Было понятно, что герцог если и шутит, то только наполовину, и он действительно так думает. - Ладно, спасибо, сынок. Не буду тебе больше докучать. - Он ещё раз погладил юношу и ушёл. А кот, что всё то время, пока японец играл, внимательно смотрел то под себя, откуда доносились звуки рояльных струн, то на Икари-младшего, то вовсе куда-то в сторону, поводя ушами, спрыгнул на клавиши, извлёкши странный аккорд и потёрся о своего товарища лбом: всё хорошо, не переживай, лучше сыграй ещё что-нибудь…

…Так прошло несколько дней. Должно быть, гувернантка сестёр Айзендорф всё-таки узнала об их утренней вылазке во двор: Синдзи не видел их нигде и решил, что их наказали. А в зале с роялем он стал проводить столько же времени, сколько в городе. Да, конечно, Зоммер - очень красивый город, но нельзя же есть одни только пирожные, даже если они тебе очень нравятся. А музыка успокаивала его. Играл он в основном европейскую классику. Винцент неизменно сопровождал его, ложась на крышку инструмента и наблюдая за движениями пальцев юноши, чьё лицо выражало странную комбинацию сосредоточенности на исполнении произведения и облегчения того, кто отдаёт всего себя приятному занятию.

Иногда, когда юноша выходил, тряся подуставшими пальцами, он видел Элизу с футляром от скрипки в руках, что стояла за дверью зала. И всякий раз, когда они встречались взглядами, немка строила гримасу: дескать, иди-иди, я тоже помузицировать хочу, нечего задерживать. А сам Синдзи отворачивался. Но почему-то, несмотря на непонятные ощущения, за которые он злился на себя, оставался за закрытыми дверьми и стоял как вкопанный, слушая, как его невеста играет на скрипке. И чувствовал он от этого не только эстетическое наслаждение. Было ему даже немного стыдно - будто бы он подсматривает за ней в душе или что-то типа того. Но и разрешения послушать княжич попросить не мог, ведь тогда он вызвал бы подозрения - да и сама Элиза не разрешила бы. А если б даже и было у него такое позволение, то… Нет, лучше об этом не думать. От ощущения сдавливающих грудь рёбер он бежал, ведь, повторюсь, он не понимал его природы. А от мысли о всё-таки начинающейся влюблённости он отмахивался. Ведь даже если это и правда, то в чём смысл? Элиза-то его только засмеёт. Лучше держаться от всего этого подальше…

И вот - в следующую пятницу, двадцать шестого мая, уже после обеда, Синдзи вспомнил, что ровно неделю назад он впервые сел за рояль в этом доме и исполнил одну из песен Чхвэ. Почему бы не сыграть ещё одну? И практика для него как для музыканта, и память о друге - юноша считал Сынри своим другом, несмотря на всего лишь трёхдневное шапочное знакомство. Да и - хороший выйдет обычай: каждую пятницу вспоминать о Чхвэ и его мыслях. Ведь даже простой кочегар может быть мудрее иных философов…

Как и во все прошлые дни, он сел за клавиатуру - Винцент взобрался на крышку рояля и, зачем-то обнюхав пюпитр, лёг на бок. Синдзи с прошлой пятницы так и не открывал крышки - в первую очередь потому, что на ней полюбил лежать кот, когда он играл. А во вторую - приглушённые звуки имеют какую-то свою магию, не всякая песня должна играться громко…

Вновь он по памяти выводит гитарную мелодию и неуверенно подбирает к ней басы. Вновь он закрывает глаза, представляя себе прохладный вечер, тёмный тупик, тротуар, на котором он сидит, кирпичную стену котельной, на которую опирается спиной, кудрявую голову корейца, сидящего рядом с ним и самозабвенно перебирающего струны…

- Покажи мне людей, уверенных в завтрашнем дне.

Нарисуй мне портреты погибших на этом пути.

Покажи мне того, кто выжил - один из полка.

Но кто-то должен стать дверью, кто-то - замком,

А кто-то - ключом от замка.

Земля. Небо.

Между землёй и небом - война.

И где бы ты ни был, что б ты ни делал:

Между землёй и небом - война…

Где-то есть люди, для которых есть день и есть ночь.

Где-то есть люди, у которых есть сын и есть дочь.

Где-то есть люди, для которых теорема верна.

Но кто-то станет стеной, а кто-то - плечом,

Под которым дрогнет стена.

Земля. Небо.

Между землёй и небом - война.

И где бы ты ни был, что б ты ни делал:

Между землёй и небом - война…

- Эво что, - резко прервал музыку голос Элизы, неожиданно и для Синдзи, и для Винцента вошедшей в зал. - Значит, вот так оно, да?

- Что - “оно”? И как - “так”? - Княжич помотал головой. Фон Зоммер-младшая насмешливо глядела не него, опершись локтем о крышку рояля. Кот тоже смотрел на неё - будто недоумённо.

- Вот ты поёшь: “Где бы ты ни был, что б ты ни делал: между землёй и небом - война”. А… Что ты сделал для того, чтобы её предотвратить, войну эту? - Её тон незаметно подскочил почти что до крика, что испугало и юношу, и кота. - А, Икари?! - В её глазах вновь загорелся недобрый, озорной и самодовольный огонь.

Синдзи этот выпад задел. Она явно вошла на последнем припеве, не слышав всего текста целиком. Переубеждать её бесполезно. Она явно думает, что её жених пел меланхоличное романсоподобное нечто с подвываниями и нытьём вида “ах, если бы все войны мира кончились, и люди бы объединились, забыв об обидах - был бы рай земной”.

- Я пытался в ней не участвовать. Сам бы я ни на что не мог повлиять. Но… Мне говорили, что… - Он кашлянул и стиснул зубы: воспоминания вновь накатывали, вытягивая все цвета из его поля зрения, словно на то, что видел княжич, накладывался чёрно-белый фильм о его “похождениях”. - …что “Дзюкэйское чудо” прекратило войну, которая бы длилась ещё долгие годы. Те несколько тысяч, что мы убили под Чунцином, дескать, стоили миллионов в долгосрочной перспективе. Но… - Он крякнул и отвернулся, опуская крышку клавиатуры. - Я до сих пор не могу отойти от того, что убил эти несколько тысяч. Причём мирных людей, детей, стариков, женщин… А китайцы? Они нам ничего не сделали, они защищали свою землю от нас, захватчиков… Я не могу. Я до сих пор ненавижу себя…

- Ага, всё с тобой ясно. Сразу видно. Не нюхал ты пороха, даже не воевал по-настоящему. - Она приосанилась, а тон её прямо-таки засочился презрением. - Сидел в железной банке и руками-ногами двигал. А был бы ты солдатом, сидел бы по окопам - не говорил бы такого бреда. Ты - никакой не пацифист. Ты - трус! - с откровенным наслаждением заключила она, ткнув Синдзи пальцем в грудь. Без дальнейших объяснений своего выпада Элиза ядовито прыснула и гордо ушла, оставив своего жениха наедине с котом.

Он скривился и уронил голову в ладони. Нет, плакать он не собирался, однако… Опять это ощущение того, что внутренним органам тесно в рёбрах. Винцент спустился на крышку клавиатуры и, начав громко и звонко мурлыкать, боднул Синдзи - видимо, так он попытался его утешить. Тот подхватил кота на руки, крепко прижав к груди - тот замурчал ещё громче. Но мысли Икари-младшего всё никак не желали отходить от этой словесной перепалки.

Спустя некоторое время раздумий с котом на руках княжич пришёл к, как ему показалось, единственному способу разрешить проблему и снять бремя с уязвлённого самолюбия: он должен доказать, что он не трус. А как это сделать? Сегодня же пятница! “Панцерлизнер” с дружками напивается и отправляется громить околоток. Значит, сегодня он поедет в город, а там - будь что будет…

После обеда он, не говоря никому ни слова, отправился сначала к себе в комнату, оделся в свою полевую форму, затем - в гараж, завёл мопед и рванул по шоссе. Вот он и в городе. Мимо трамвайного управления и парка, по южной окраине Старого Зоммера: по левую руку старинные дома, по правую - бетонные коробки многоквартирных четырёхэтажек. Улица причудливо разделяла два века, но Синдзи этого не замечал. Он не глядел по сторонам, как обычно делал в городе. Он выискивал приключений себе на одно место. Ведь если он с “Панцерлизнером” не столкнётся - это будет, как если бы ему просто повезло. А если они сойдутся, а княжич выйдет сухим из воды - так-то будет лучше, думал он… “Намбу” в кобуре над правой ногой придавал ему храбрости. Применять меч в городе было бы крайне опасно - поэтому он даже не опоясался им. А пистолетом он максимум бы угрожал - но лишь в случае крайней опасности. В тюрьму ему не хотелось.

Проезжая мимо какой-то пивной, Икари-младший за одним из столиков заметил три знакомых фигуры в эсэсовской форме. Точно: тонкий, длинный Жранкель, пухлый, похожий на тыкву-горлянку Дранкель и “старшой” - Пфельдлингер с кружкой в руке и неизменной железякой во рту. Он специально остановился, чтобы смерить троицу презрительным взглядом. Те его заметили, но реагировать не спешили: “старшой” ничего не видел - допивал очередную кружку пива спиной к проезжей части. Синдзи терпеливо ждал с брезгливой усмешкой на лице.

Наконец, Вернер обернулся, хотел было, видимо, отпустить очередную шуточку, но княжич вскочил в седло и рванул вперёд, не оглядываясь и не слушая брань, которой эсэсовец, должно быть, его поливал. Теперь он знал, где ошиваются “Панцерлизнер” и компания, и сам засветился на их “радарах”. Значит, конфронтация неизбежна. Провокацией он это не считал. Он же не оскорбил их и не сделал им ничего худого. Просто засвидетельствовал факт того, что да, он выехал в город в пятницу после обеда. Кроме того, он оттянет на себя их внимание, и город может хоть в эту пятницу вздохнуть свободно…

Ещё с полчаса он катался вокруг центра города, периодически подъезжая к той пивной, где обнаружил своих неприятелей - но там их не было. Куда они подевались, он не знал, но в том, что они попросту испугались столкновения, он сомневался.

Он собрался было поворачивать назад: дескать, покатался - и хватит, и вообще - идея была плохая, замысел - детский, а тебе, Икари Синдзи, через месяц двадцать лет… Но услышал за своей спиной трескучий грохот двигателя крупного мотоцикла. “Должно быть, полицейский патруль”, - решил княжич про себя. Но эта догадка оказалась, мягко говоря, ошибочной: когда он остановился у тротуара и обернулся, чтобы удостовериться в своей правоте, узрел, действительно, армейский мотоцикл с коляской. Но на нём сидели явно не “орпошники” - те носили зелёные мундиры, за что и назывались зачастую попросту “зелёными”. Это был “Панцерлизнер” со свитой.

Дранкель сидел за рулём и сосредоточенно смотрел на дорогу, прямо перед собой; Жранкель - сзади, изредка выглядывая из-за спины товарища; а Пфельдлингер с самодовольной ухмылкой полулежал в сиденье коляски, что-то держа под её обтекателем.

- Что, морда японская? Нарвался?! - возопил Вернер и захохотал - зловеще, как он сам, наверное, думал. - Получи! Газуй, Хайнц! Узнаешь, почём тут у нас фунт изюма!!

Дранкель послушно выкрутил рукоятку газа на полную, пока мотоцикл стоял на ручнике - чтобы двигатель грозно взрыкнул и пустил через выхлопную трубу клуб дыма. Синдзи сглотнул и, пока не начали собираться зеваки, поехал вперёд. Ну что они ему на мотоцикле сделают? Не переедут же! А на уличные гонки он не подписывался… По-быстренькому, потихоньку, без лишнего шума, за город - и обратно, в поместье. Нервы пощекотал, эго, почитай, потешил, пора заканчивать эту идиотскую авантюру…

Но мотоцикл, утробно грохоча движком, обошёл его слева - улица была широкая, в четыре полосы. И сердце княжича ушло в пятки. “Панцерлизнер”, который оказался прямо напротив него, с улыбкой сумасшедшего почти что в упор наставил на юношу пулемёт, к которому из-под обтекателя коляски тянулась патронная лента. Это явно был не муляж, и решение княжич принял молниеносно: превышая городские ограничения на скорость, он ударил по газам, и маленький мопед с лёгкостью вырвался вперёд до того, как Дранкель или его “старшой” успели среагировать. Почти сразу за этим последовали вполне настоящие выстрелы.

Икари-младший вжался в раму, неудобно выворачивая руки для управления. Через грохочущий в руках, должно быть, обезумевшего от своего апломба эсэсовца он слышал рокот мотоциклетного движка за своей спиной, гомон и ахи прохожих, сигналы проезжающих автомобилей… Отсутствие вскриков раненых его совершенно не смущало: он на это даже не обратил внимания. Да, крыша Пфельдлингера поехала, да, он открыл огонь в городе, но тут бы свою жизнь уберечь, а не о других беспокоиться…

Княжич рванул по направлению к выезду из города - но не к тому, за которым была дорога к имению, а к шоссе, что соединяло Зоммер и Кёнигсберг. Он лихо проскочил почти прямо перед трамваем, который, пересекая мостовую, отобрал у эсэсовцев дальнейшую возможность погони - по меньшей мере, юноша выиграл секунд десять, и заложил крутой поворот. Километра через три будет вокзал, и можно будет развернуться и вернуться в имение…

Но “Панцерлизнер” не отставал. Скрипя тормозами, мотоцикл преодолел поворот и вновь затарахтел за спиной Синдзи. Снова послышалось стрекотание пулемёта, и Икари-младший ещё сильнее, до боли в груди и лопатках, вжался в корпус мопеда, на высокой скорости стараясь уклоняться от выстрелов - по движущейся цели стрелять всяко труднее.

Ближе к вокзалу улица стала люднее, да и машин на дороге прибавилось. Однако прохожие тут же начали разбегаться, а водители - шарахаться на обочины от летящего вперёд японца и преследующих его эсэсовцев. Засвистал постовой-“зелёный” - и Синдзи, и “Панцерлизнер” нарушали скоростной режим, да и общественный порядок попирали - но сигнал к остановке обоими был проигнорирован, так что к преследованию подключилась ещё и полиция. Трое “орпошников” на ещё одном мотоцикле висели на хвосте у Пфельдлингера и компании, но те их успешно игнорировали. Вернер самозабвенно тряс в руках “машиненгевер” и с безумным гоготом стрелял вперёд, по Синдзи, не особенно даже целясь.

Вот и вокзал. На перехват выехал уже второй полицейский мотоцикл: они, видимо, думали перекрыть нарушителям дорогу, но так как Синдзи повернул на главную улицу - по ней можно выехать прямо на шоссе Зоммер-Белосток, на котором как раз и расположено имение фон Зоммеров - экипаж вклинился между преследуемым и преследователями, а потом тоже ушёл в хвост, чтобы не быть на линии огня.

Не доезжая до соборной площади, княжич рванул налево на первом же перекрёстке. На соборной площади наверняка заграждение, значит, лучше объехать это место и выйти к трамвайному управлению… Он не знал, следует ли ему сдаваться полиции или пытаться оторваться от погони. Во всяком случае, единственное, что он сделал плохого - так это превысил допустимую скорость. Ну, заплатит штраф - и дело с концом. О нет, лучше всё-таки отрываться - а то Вернер, с его-то больной головушкой, его застрелит…

Он юркнул в зелень, которой в этом районе - том самом, в котором Пфельдлингер попытался его избить - было полно. Преследователи - и “Панцерлизнер”, и полиция - слегка отстали, выстрелы смолкли, и юноша смог обойти их кругом. Вернер с дружками озирались по сторонам, пытаясь погнаться сразу за двумя зайцами - найти Синдзи и укрыться от “зелёных”, которые всё ещё сидели у них на хвосте. Но и те тоже вскоре потеряли и княжича, и эсэсовцев во дворах и разделились - прочёсывать район.

Синдзи вздохнул с облегчением. Даже если выезды из города или, пуще того, района перекрыты, безумец с пулемётом потерял свою цель из виду, и можно будет со спокойной душой сдаться полиции…

- Вот ты где, дерьма кусок!! - возопил эсэсовец почти прямо перед его носом - Икари-младший чуть не врезался в их мотоцикл. Вернер с лязгом патронной ленты перекинул пулемёт с переда коляски к заду и застрочил. Синдзи пригнулся снова и ушёл вбок - налево. Ведь коляска-то у мотоцикла справа, и через дружков своих Пфельдлингеру стрелять будет ох как неудобно…

“Машиненгевер” и вправду умолк. Но ненадолго: резко пихнув Жранкеля - он чуть не свалился с сиденья - Вернер пропихнул между ним и Дранкелем, словно в амбразуру, ствол и продолжил стрелять. Жранкель ещё и попятился, а Дранкель охнул и пересел чуть вперёд - ствол, должно быть, сильно нагрелся. Синдзи вышел вперёд, потом снова к ним в хвост. Каким-то чудом он всё ещё не ранен - а может, и ранен, но жив и не чувствует боли, он слыхал, такое бывает… Но надо это прекратить. Пускай знают, что и он кусается!

Он выхватил левой рукой свой “Намбу” из кобуры. Эту ситуацию он счёл уже совсем крайней опасностью. Если на твою жизнь откровенно покушаются - надо отвечать боем… Главное - не убить никого, а то даже за оборону не засчитают, а в тюрьму или уж тем более к стенке Синдзи очень не хотел…

Грохнул выстрел, после которого пулемёт стрекотать перестал: Пфельдлингер уронил оружие внутрь коляски и завизжал, схватившись за ухо. Из-под его пальцев сочилась кровь.

“Вроде живой”, - успокоенно выдохнул Синдзи - сначала про Вернера, а потом и про себя: эсэсовцы отъехали вперёд, потеряв к юноше интерес, а он повернул в небольшой дворовый сквер и ощупал себя. Нигде не было ран или кровавых подтёков, ничего не болело…

И тут до него дошло. Ну конечно. Патроны-то холостые! “Панцерлизнер” хотел только шороху навести, перепугать его… Но откуда ему, пострадавшему, было знать? Ладно, значит, он этого не будет говорить, когда его будут допрашивать, пускай полицейские сами до этого додумываются: а то ещё подумают, что он знал, что патроны холостые, с самого начала - может быть и такой исход…

Он решил остаться на месте. Полицейские его и сами найдут, если надо. Всё равно статей ему, должно быть, накатали… Ничего-ничего, оправдается, думал он…

К скверику подъехал… Нет, не мотоцикл с “зелёными”, а чёрный автомобиль. Дело явно сразу же, на ходу, из орпо передали в гестапо. Конечно: ведь замешаны сразу и СС, и иностранец в лице Синдзи, и перестрелка… Полный комплект.

Синдзи вышел из зелени и положил на землю пистолет, что всё ещё сжимал в руке. Подняв руки над головой, он ожидал того, что его свяжут, увезут в “обезьянник”...

Но совершенно неожиданно для него распахнулась задняя дверь, и из неё вылетела… Элиза. Она напрыгнула на юношу и стиснула его в объятиях. Это застало его врасплох - княжич завалился на спину, и оба они упали на траву.

- Хвала Богу милосердному, ты цел… - пробубнила она ему в рубашку. Потом резко отстранилась, помотала головой, точно не она сейчас обнимала японца, встала, отряхнулась и врезала ему оплеуху, от которой у Синдзи аж в ушах зазвенело. - ТЫ ИДИОТ?! Сказано же было: по пятницам в город лучше не соваться… Ты меня чуть до инфаркта не довёл, дурачина!!

- Может, не будете столь строги к своему жениху, фройляйн фон Зоммер? - произнёс знакомый юноше сиплый голос. Из автомобиля вышел ещё один человек - в чёрной форме, с перекошенными плечами… Мюллер!

- Да, действительно. Дома получит. - Она сложила руки на груди и горделиво хмыкнула: дескать, много чести - отчитывать непутёвого женишка на глазах у всего города.

- Придётся, увы, с этим подождать. Я, конечно, знаю, что герр Икари ни в чём не виноват, да и помог он мне - губернское гестапо очень уж уважает, так сказать, Вернерова папашу, так что у меня руки были связаны, а уж такое дело даже в Кёнигсберге не потерпят! - Ганс потёр руки. - Однако ж, протокол есть протокол, и я обязан допросить обоих участников происшествия… Поднимайтесь, герр Икари. Пфельдлингера и компанию уже повязали. - Начальник городского гестапо нагнулся, подобрал рукой в перчатке пистолет Синдзи и любезно протянул ему другую. Тот кивнул и, опершись на неё, встал. Он сел в машину на переднее сиденье, рядом с водителем, а Мюллер с Элизой - на заднее, так же, как и когда они сюда приехали.

Автомобиль тронулся и поехал на юг - к городскому полицейскому управлению. В одном из кварталов на границе с южным спальным районом, недалеко от третьего, самого маленького в городе парка, собрались все строения учреждений, охраняющих правопорядок в городе. И районная сельская полиция, и городская полиция, и гестапо. Вот в последнее-то здание и ехала машина…

Там Синдзи и Пфельдлингер с дружками вновь столкнулись. Вернер, действительно, ничуть не пострадал - лишь ухо поцарапано пулей. Он оскалился и хотел было сказать что-то, но его первым втолкнули в следующую комнату - там их фотографировали. Далее вошёл Синдзи - ему сунули в руки табличку с его именем и сняли анфас и в профиль, после чего выпихнули в следующий коридор.

Ждать опять пришлось недолго. Пфельдлингера и Икари-младшего ввели в кабинет для допросов. Там их ожидал, как ни странно, сам Мюллер. Видимо, дело такой серьёзности по инструкции он должен был вести сам. Он ухмылялся в предвкушении: наконец-то он разберётся с тем, кто так долго был занозой в его пальце…

- Этот… Чёрт, тварина японская! Он мне ухо прострелил! - с порога затараторил эсэсовец, не дожидаясь вопросов. Синдзи просто сел на свой стул. - И две недели назад чуть не зарезал! А ещё неделей раньше - тоже!

- Погодите, погодите, герр Пфельдлингер-младший, - совершенно спокойно произнёс сыщик. Руки его лежали на столе, сцепленные в замок. Он покрутил большими пальцами. - Не торопите события. Я вас выслушаю, когда это потребуется. Герр Икари, вам слово. С чего вообще началась вся эта, кхм, погоня с перестрелкой?

- Я просто выехал в город прогуляться, - начал Синдзи. - Увидел Пфельдлингера, Дранкеля и Жранкеля в какой-то распивочной - не знаю, в какой. Потом уехал. И где-то через полчаса вижу их у себя “на хвосте”, а у Пфельдлингера в руках - пулемёт.

- То есть, выстрелили вы в рамках самозащиты?

- Да.

- Какая, к чертям, самозащита?! - вновь вспылил “Панцерлизнер”. - Патроны-то были холостые! Не убивать же я этого подонка собирался! Много чести ему…

- А мне откуда было знать?! - огрызнулся юноша. Мюллер ухмыльнулся шире: вот Вернер и попался, проболтался первым, спихнуть вину на Синдзи не получится…

- Так-так. - Ганс что-то записал у себя в бумагах. - Герр Пфельдлингер, откуда у вас пулемётец-то? Пистолет - ещё понятно, но…

Вернер замялся. Должно быть, украл откуда-то - из тира или со стрельбища.

- Ясно, ясно. Но не суть - это сейчас к делу не относится. Да и история конфликта - тоже, об этом расспрошу обоих, раздельно и позже… А вот что меня ещё заинтересовало, хотя оно тоже не суть, так… Герр Пфельдлингер, голубчик, а давно ли вас ангина мучит, а? - Мюллер многозначительно цокнул языком.

Синдзи пригляделся: на шее эсэсовца висит чёрная бляха с четырьмя лапами. Железный Крест - высшая военная награда Рейха. Откуда она у Пфельдлингера, если за всё время его жизни Германия не вела ни одной войны?! Подозрительно…

- “За третье августа: засели мы в траншею, ему - в петлицу, мне - на шею…” - пробормотал себе под нос юноша.

- Какое “третье августа”, япошка?! Это - моего отца! Его три раза под Верденом в шестнадцатом году дырявили! Имею право на ношение, тварь безмозглая!

- Угу. Запишем, проверим…

…Из гестапо он уехал только под вечер. Мюллер любезно подвёз и его, и Элизу прямо к поместью, настоятельно порекомендовав княжичу до особого распоряжения из имения вообще носа не показывать. Ехали они всё так же: Синдзи - на переднем сиденье, Элиза и Ганс - сзади.

Юноша сидел, прислонив лоб к окну автомобиля, и меланхолично оглядывал поля, проносящиеся мимо. На душе скребли кошки. Но… Отчего-то он чувствовал, что стал “плечом, под которым дрогнула стена”. “Панцерлизнер”, надеялся он, перестанет досаждать Мюллеру и гражданам Зоммера, понесёт наказание за своё высокомерие и тупость… Да и… Вот оно - ещё одно испытание! Правда, он не знал, на что его испытывало провидение и прошёл ли он его проверку. Да и первое испытание - попытка побега - тоже, если хорошенько подумать, не было однозначным… Может, это и не испытания вовсе? Может, искупление греха будет проходить как-то иначе?..

Машина повернула, и вместо относительно светлого неба в окне показались тёмно-зелёные, не освещаемые заходящим солнцем деревья. И на этом тёмном фоне проявилось отражение Элизы, что сидела прямо за Икари-младшим. Она… Улыбалась?! Причём не гадливо-мерзко, с апломбом, а… мило и нежно. Как во сне, в ту ночь…

И опять - это ощущение тесноты в груди. Опять этот холодок по коже. И… Мир, тоже непонятно отчего, на полсекунды вспыхнул, как взрыв, а потом вновь поблек, но остался, тем не менее, чуть ярче, чем был до этого. И… Синдзи не мог не признать. что ему было приятно чувствовать её руки вокруг своего тела. Он вздохнул и принялся рассматривать свои ботинки. Всё-таки он влюблён. Да, это чувство до конца не оформлено, это пока просто позывы без видимых последствий или мыслей. Но… ему отчего-то кажется, что она его не ненавидит. Напротив… Она испытывает схожие неясные позывы, из-за которых злится на себя, возможно, слегка - на него и старательно пытается скрыть свои чувства… Ничего. Они ещё повоюют, подумал княжич - и тут же поправился: в образном смысле, конечно… Тогда так: споются, сыграются…

Он ухмыльнулся и подпёр подбородок ладонью. Это ведь только чуть меньше месяца он в Германии, а через что он прошёл и какие изменения произошли в его душе… Быть может, именно любовью и будет исцелено его сознание, искуплено его преступление? Ведь известно, что любовь меняет людей… Как же она - и любовь, и сама Элиза - поменяют его? Ведь до свадьбы ещё минимум месяца полтора. А раз уж он прошёл через такие приключения в столь сжатые сроки, то и измениться он может до неузнаваемости…

Глава 11

Примерно до середины июня - числа до десятого так точно - Синдзи ездил в городское гестапо, как на работу. Не особенно ему это запомнилось: он-то знал, что ни в чём не виноват, знал это и Мюллер. Должно быть, начальник под видом допроса хотел поразвлечь княжича - чисто по-дружески. Чтобы он не чувствовал себя плохо после этой погони с перестрелкой, которую местные журналисты успели окрестить “Зоммерским безумием”. Однако, несмотря на всё это, юноша тяготился этим. Он вообще тяготился всем.

Да, он знал, что уже влюблён в Элизу. Да, предположение о потенциальной взаимности его чувств довольно правдоподобно. Но… Икари-младшего гнела неопределённость. Знание его было лишь теоретическим. Он не мог понять, что же он чувствует, и тем более, не знал, что чувствует его невеста. Поэтому он старался избегать её - подолгу сидел, запершись в комнате, и просто пялился в потолок. Пробовал излагать мысли на бумаге, но ни латинские буквы, ни кандзи и кана не желали складываться в осмысленные слова. Иногда он горько насмехался над собой: дескать, во тьме изголодался по свету, но, чуть свет появится, бежит от него - глаза жжёт… И действительно - Элиза тоже стала ярким пятном в его чёрно-белом мире, наравне с Фридрихом, котом и близняшками, которых он всё это время не видел - должно быть, их очень сильно наказали после того, как они вылезли в окно на той неделе. Это ли не доказательство исцеления - всё большее количество ярких пятен?..

…Потом его повезли на суд. Несмотря на то, что княжич там был одним из главных свидетелей обвинения и, собственно, потерпевшим, процесс юноше не особенно запомнился. Говорил в основном Мюллер. Синдзи же смотрел по сторонам. Вон там, на другой половине зрительной галереи - семья Панцерлизнера: суровый, не по годам поседевший и обвешанный орденами отец и молодая, красивая мать. Последняя каждые секунды полторы обменивалась взглядами с судьёй - Синдзи они казались одновременно и суровыми, и кокетливыми, но на таком расстоянии судить точно было невозможно. Сам Панцерлизнер со товарищи сидел ниже: Вернер - набыченный и обиженный, чуть ли не оскорблённый самим фактом, что судят именно его, а не “японскую сволоту”, Дранкель и Жранкель - потупив взоры…

- …Ну? Как всё закончилось-то? - спросила Элиза. Они все вместе ужинали - дело было вечером, после процесса. Сама она там не была. И, хоть княжич не смотрел на её лицо, ему показалось, что её интерес вполне искренен…

- Как-как… - Синдзи хмыкнул, почесал проходящего мимо Винцента за ухом и, не поднимая глаз от тарелки, продолжил: - Да посадили их троих. Меня оправдали.

- Ну, а как же иначе? В другом случае тебя бы с нами не было, сынок! - хохотнул Фридрих.

- А посадили их хоть за что? За стрельбу?

- Не поверите. За фальсификацию наград. Панцерлизнер не только напыщен, но и туп. Где-то нашёл скупщика наград, ну и купил себе и дружкам по Железному Кресту. Сам-то он ещё мог попытаться отвертеться, ведь его отец действительно награждён, а сам он вроде бы как имеет право ношения… Но его друзья? Точно нет. Ну, Мюллер и зацепился…

- Ну… - Элиза хихикнула. - Туда ему и дорога.

- И стрельбу ему повесили. И кражу пулемёта со стрельбища. И превышение скорости, и нарушение общественного порядка. Всех собак повесили. Видать, губернское гестапо уже не вытерпело. Прокурор требовал расстрела за подделку наград, но… Заменили пожизненным. Думаю, так даже и лучше. Он всё-таки не такой уж и гад… Он просто глупец. Мне так показалось.

- Ну да. А от глупости и злоба… Он ведь просто избалован. Хотя это довольно странно: папаша-то у него строгий…

- Да уж, знаю я Пфельдлингера-старшего. Мы с ним воевали. - Герцог шмыгнул носом. - Его под Верденом три раза продырявило… Он вообще человек довольно жёсткий. Не знаю, как у него может быть столь избалованный отпрыск.

- Слушайте, давайте прекратим, а? - Синдзи встал из-за стола, отодвигая пустую тарелку. Разговор его начал тяготить, ему вновь захотелось остаться одному. Взгляд его случайно попал на рыжую, но княжич тут же отвёл глаза, тихо рыкнув на себя самого. - Нечего кости перемывать. - И ушёл. Винцент потрусил за ним, чуя, что его другу худо, Элиза проводила его слегка недоумённым взглядом и, пожав плечами, хмыкнула. А отец подмигнул ей: дескать, всё мне с вами двоими ясно, осталось дождаться. когда вам самим станет ясно…

…Спустя дня этак четыре Синдзи за завтраком услышал, что к ним в гости едут фон Штрогеймы. Юноша только хмыкнул: хоть какое-то развлечение. В город ему ездить не хотелось, за рояль садиться - тоже: все силы у него выели “Зоммерское безумие” и любовные самокопания. Однако ж, с другой стороны, приедет не только Рудольф, которого он видел лишь мельком, на балу в честь своего приезда, но уже зарекомендовавшего себя и своим поведением, и отзывом Элизы, как очень позитивного и правильного человека, но и Каролина, которую, если вы помните, Синдзи, мягко говоря, не особенно-то и вспоминать хотел. Но… Едут-то они даже не с ночёвкой, а “пообедать”, то есть на неполные сутки, а значит, можно и потерпеть.

- Не кисни, сынок, - похлопал его по плечу фон Зоммер-старший - Элиза после завтрака ушла к себе, видимо, сама почувствовав себя неуютно, а мужчины вместе с котом остались в трапезной. - Я помочь хочу. В городе не бываешь, музыку забросил - так хоть с людьми пообщайся.

- Б-благодарю, герр фон Зоммер, - поёжился под его дланью японец. - Жаль только, близняшек не выпускают… Такие славные девочки.

- Да, согласен, странные у моей сестры методы воспитания… Ну, я поговорю с их воспитательницей, может, она ко мне даже прислушается. - Он хихикнул. - Так вот. Фон Штрогеймы будут завтра. Надеюсь, это хоть как-то поднимет твой дух.

- Мрр! - возгласил Винцент, запрыгивая юноше на руки. Тот крякнул, ощутив на руках тяжесть мохнатого зверя, но тут же улыбнулся и принялся гладить его по пушистой макушке, ощущая приятные вибрации мурлыканья. Действительно, что он беспокоится? Фон Зоммер-старший пообещал попытаться смягчить жизнь Марты и Астрид, Панцерлизнер городу более не угрожает и за глупость и злобу свою наказан - к чему Синдзи приложил руку, а если Элиза или Каролина его заденут - его поддержат герцог и кот. Эти двое точно не желают ему зла. Вопрос лишь в одном: почему он столь упорно не желал видеть того, что поддержку ему буквально в руки совали, а он не желал брать?.. Ладно, неважно, главное - сейчас-то поддержка есть, и он её чувствует. С Винцентом и Фридрихом - а если звёзды сложатся хорошо, то и с Элизой - он может хоть горы свернуть… Он не одинок. Хотя нет, с его любовными вопросами он не может обратиться ни к кому… А с другой стороны - зачем беспокоиться об этом прямо сейчас? Если бы он продолжил бессмысленные самокопания и тяготился бы миром дальше, то, наверно, путь к исцелению был бы закрыт, да и к самой любви - тоже. А сейчас, когда груз на сердце внезапно убавился, будто бы открылись новые дороги!..

…Гости приехали в одиннадцать утра, уже после того, как фон Зоммеры и Синдзи позавтракали. Рудольф, как и на балу, был одет в военно-морскую форму, а его волосы стояли дыбом. Его сестра же была облачена в ядовито-зелёное, под стать её змеиному характеру и языку, платье. Разместили их в салоне - той самой зале, в которой был расположен рояль, где до инцидента с Пфельдлингером Синдзи любил музицировать. Сам он, Элиза, Винцент и хозяин поместья сели рядком напротив фон Штрогеймов. Между ними стоял небольшой столик, за которым, видимо, предполагалось организовать лёгкий обед. Кот, правда, долго на месте не просидел и спрыгнул - исследовать гостей.

- Эм… Добрый день, - неловко улыбнулся Рудольф, почесав в затылке. - Благодарим за гостеприимство!.. - Видно было, что речи такого толка ему даются с трудом.

- О, да. Огромная честь для нас - общество столь уважаемых хозяев и других гостей их дома, - приторно растянула губы Каролина. - Кстати, герр Икари, как вы? Несильно вас поранили?

- Патроны были холостые, - нахмурился княжич.

- А коль они холостые, за что столь строго судили бедных мальчиков? - Каролина подалась вперёд, а Элиза поёжилась. - Я, увы, на суде не была, вот, хочу узнать.

- Не за стрельбу их так наказали, а за поддельные награды. За это, вообще-то, расстрел положен, если я не ошибаюсь.

- А с чего вдруг поддельные? С чего вы это решили, а?

- Не я решил, а следствие. Я в нём участия не принимал. - Юноша прикрыл глаза: конечно же, его пытаются разозлить, но как можно притворяться настолько глупой?! - И не влиял на него. Скажу сразу: “мальчики”, как вы изволили выразиться, на ношение наград прав не имели, а сам Пфельдлингер-младший покупал фальшивые награды, на это были неопровержимые доказательства.

Каролина хмыкнула: дескать, “не влиял” он, ага, ври больше. Винцент в это время закончил запоминать Рудольфа, который всё это время общался с котом и не обращал внимания на разговор - моряк, видимо, зверю понравился - и направился к его сестре, но та, то ли не видя, то ли заметив и отведя взгляд, довольно сильно пнула его в бок. Винцент обиженно мякнул и ушёл на диван, сев на колени к Элизе.

- Прошу извинить, я нечаянно, - пробормотала Каролина и виновато - как ей самой, должно быть, показалось - улыбнулась. Кот же этому не поверил и бросил на даму хмурый взгляд.

- Каро, ну что ж ты так. Поосторожней, - громко и сипло прошептал ей Рудольф.

- Ага, “поосторожней”... Это говорит мне тот, кто спустил все деньги семьи на своё баловство, - огрызнулась сестра.

- “Бассмарк” - не баловство! - нахмурился моряк.

- Прошу прощения… А не могли бы вы рассказать, что же такое “Бассмарк”? - Элиза, видимо, просто хотела спасти положение, уведя разговор в другое русло. И у неё получилось: фон Штрогейм просиял и подался вперёд.

- Понимаете ли… Меня года два назад уволили из флота в запас, ну, делать нечего, а в голову мысли-то лезут! - Слова быстро, но внятно соскакивали с его языка: эта тема явно была его стихией. - Выяснил: сорокамегаваттный пучковый звуковой генератор низких частот вполне может одним выстрелом сильно повредить подводную броню среднего крейсера на расстоянии в тридцать километров! Ну, если звук будет идти в воде.

Синдзи даже заинтересовался. Не то чтобы ему была интересна военная техника, но к инженерным чудесам вроде “Эбангэриона” он испытывал уважение и интерес, равно как и к тем, кто их создавал. Рудольф же продолжал вдохновенно говорить:

- А теперь представьте, что такую подлодку построят! Наш флот будет непобедим! Даже не надо выпускать в серию, пусть она будет всего одна - ну так и линкоры тоже не штампуют, как эсминцы. Такой мощи хватит на всех… Я ей даже название придумал - “Бассмарк”. Как “Бисмарк”, который недавно сошёл со стапелей. Такая же мощная, только мощь её - в басовых частотах…

- А как же инженерные расчёты? Ну, создание этой бас-пушки, калибровка, установка на подлодку, запитывание, в конце концов.

- Так работаем! Уж полтора года ведём исследования… - Рудольф пожал плечами и потупился. Видимо, на его работу действительно уходило очень много денег, и получилось бы очень неудобно, если бы он об этом прямо сообщил. Но тут принесли обед, и неловкая пауза прекратилась.

- …Уж не знаю отчего, но мне почему-то кажется, что у соотечественников нашего дражайшего заморского гостя из-за, скажем так, иных представлений о чести, чем у нас, развился культ мести, - как бы между прочим заметила Каролина, отпивая чай из миниатюрной фарфоровой чашечки. - И ладно бы была хоть какая-то изобретательность, а то - никакой разборчивости…

Икари-младший почувствовал, что к его лицу приливает кровь. Он почуял оскорбление, но пока не видел в нём контекста. Что же она хочет этим сказать?

- Ваше высказывание, увы, ошибочно, - после некоторой паузы произнёс он. - Но это простительно: чтобы судить об изощрённости некоторых моих соотечественников в искусстве мщения, вам нужно пройти через это самой, чего я вам не желаю ни в коем случае.

Каролина дёрнулась и скривилась. Должно быть, этот ответ её задел. Итак, счёт один-один…

Но на этом фройляйн фон Штрогейм останавливаться не собиралась. Спустя некоторое время молчания она, вновь будто бы между прочим, заметила:

- Мне думается, что автаркисты должны иметь больше власти…

- Автаркисты? - недоумённо подняла бровь Элиза.

- Автаркия - это когда страна полностью обеспечивает себя всем необходимым сама, без внешней помощи. И мне кажется, что нам стоит больше ресурсов тратить на самообеспечение, а не на привлечение финансирования извне…

- Это почему же? - насторожился княжич.

- А потому, что если мы будем полагаться на внешние ресурсы, мы станем беззащитными. Союзники могут предать. Дело может оказаться невыгодным. И тогда - прости-прощай, промышленность и всё, что мы сделали на чужие деньги…

Синдзи помотал головой. Какие-то подозрительные скачки с темы на тему…

- Ну, не скажите, - покачал головой Фридрих. - Иногда финансовый впрыск извне может дать неплохой такой толчок к самостоятельному развитию.

- Это-то да, вот только это может оказаться впрыск из иглы, с которой уже будет не слезть. Повторюсь, внешние ресурсы - это инструмент контроля.

И тут до Синдзи дошло. Каролина иносказательно выстроила следующую теорию: суд над Панцерлизнером - спектакль, якобы сфинансированный им как акт мести. А сами фон Зоммеры якобы уже сидят на японских деньгах, раз имеют отношения с кланом Икари. И это, дескать, проблема. Вот откуда у этой “автаркии” ноги растут! Вот только как бы так ответить…

- Не извольте волноваться. Не знаю, как остальным, а лично нам “сидение на игле”, как вы выразились, отнюдь не угрожает, - нашёлся герцог и смерил Каролину строгим взглядом. До него, наверно, тоже дошло. А может, ему надоело терпеть эту язву, а теория Икари-младшего насчёт её иносказаний ошибочна. В любом случае, вскоре после этого фон Штрогейм рассыпалась в приторных извинениях и потащила брата к выходу. Догадалась, что ей здесь более не особенно рады.

- …Знаешь… А ловко ты её, - одобрительно кивнула головой Элиза. Винцент тряхнул головой и потянулся носом к сидящему рядом Синдзи - тот начал гладить мохнатую макушку кота.

- Да ладно… Брякнул первое, что пришло в голову. - Княжич отвернулся, но улыбка упрямо растянула уголки его рта.

- Это называется “за словом в карман не лезет”, - усмехнулся Фридрих. - Это, знаешь ли, даже лучше, когда правильное слово - это первое, что приходит в голову. Не особенно-то приятно через пять лет в бессонную ночь вспоминать какой-нибудь спор и думать, как надо было тогда ответить…

- Х-хорошо… - Юноша нехотя повернул голову к рыжим и продолжил гладить кота. Тот моргнул одним глазом и затарахтел.

Ощущения Синдзи испытывал смешанные. С одной стороны, в присутствии Элизы ему было неловко и неуютно, но с другой… Без всей компании он вряд ли бы вообще мог хоть что-то противопоставить Каролине. Юноша выдохнул: ещё одно испытание на пути к исцелению пройдено. Или не пройдено. Или не испытание. Почему-то он до сих пор думал, что его состояние - это наказание за его грехи, и чтобы исцелиться, он должен пройти какие-то испытания. Но вроде бы две недели назад он пришёл к выводу, что путь к исцелению лежит через любовь. А как он через неё лежит, ему известно не было. Ладно. Пусть всё идёт, как шло. А там он разберётся, что к чему…

Его рука, которой он всё это время рассеянно гладил Винцента, случайно наткнулась на Элизину. Юноша вспыхнул и собрался было уходить, но поймал на себе испытующий взгляд Фридриха и от отступления отказался. Так он и сидел, неловко застыв, пока рыжая не обратила на это внимание и не хихикнула, снимая с ситуации напряжение…

Однако глобально ситуация мало поменялась. Насколько раскрепостился Синдзи, настолько же замкнулась в себе Элиза. Теперь она на целый день запиралась в своей комнате - ей даже еду носила наверх служанка. Юноша, хотя и был обеспокоен, не мог ничем ей помочь - и это его тяготило. Но не так сильно, как высасывающие силы самокопания. Он ездил в город, музицировал, занимался ежеутренней зарядкой - в общем, возвращался к нормальной жизни. Что творилось с его невестой, юноше ведомо не было, и оттого его беспокойство возрастало сильнее обычного. Да ещё и Винцент пропадал, как и девушка, на целые дни - и за него Синдзи тоже беспокоился. Фридрих беспокоился ничуть не меньше, но вскоре ситуация с котом прояснилась: он был замечен одним из слуг идущим по крыше и спрыгивающим на балкон комнаты фон Зоммер-младшей. Мужчины выдохнули с облегчением: кот нашёлся, да ещё и посещает Элизу - наверно, утешает.

Как бы там ни было, продолжалось это лишь неделю. Утро двадцать второго июня 1939 года ознаменовалось тем, что Элиза вышла из комнаты, на вид будто бы вернувшаяся к своей более ранней личности: в глазах горел озорной огонёк, а на губах играла не сулящая ничего доброго улыбка.

- О! Доброго утра тебе, - улыбнулся Фридрих. - С тобой всё хорошо?

- Ага. Лучше не бывает, - ухмыльнулась Элиза, садясь за стол.

Синдзи только поглядел на неё с улыбкой и продолжил есть. Воцарилось молчание, но отнюдь не неловкое. Синдзи просто казалось, что и говорить ничего не нужно. Правда, ничего не было понятно, но юноша думал, что оно само как-то разъяснится, а слова этому только повредят. Однако часть его нутра съёжилась в подозрении: вдруг за эту неделю Элиза вернулась к тому же состоянию, что и в начале мая?..

- …Знаешь, пап, - с ухмылкой произнесла немка. - Я тут подумала: а что если нам с моим женихом тоже кого-нибудь посетить?

- Неплохая мысль, - кивнул герцог. - И к кому же ты предлагаешь поехать?

- Да хотя бы к Грете. Живёт недалеко, да и гостеприимства ей не занимать. - На лице Элизы очень ясно было написано, что, видимо, она задумала какую-то подлость. Теперь съёжилась уже половина всего нутра юноши…

Отец недоумённо посмотрел на свою дочь. Та с ухмылкой кивнула и стала ждать ответного знака. Так они “играли в гляделки” где-то минуты полторы, после чего Фридрих качнул головой из стороны в сторону - дескать, была не была! - и, усмехнувшись, произнёс:

- Ладно. Поезжайте. Я, увы, не могу, у меня кое-какие дела. - И заговорщицки подмигнул Элизе. Синдзи оставалось только выдохнуть и быть готовым ко всему. С одной стороны, это обещает быть какой-то шалостью его невесты, вроде неудавшегося позора княжича на балу или оставления его в незнакомом городе без помощи. А с другой - это поддержал Фридрих. Значит, эти двое на этот счёт знают что-то, чего не знает он. И ему надо готовиться к любой опасности - хотя, опять-таки, какая может быть опасность, раз Фридрих одобрил затею своей дочери…

- А кто эта Грета? - спросил, наконец, юноша.

- Грета фон Грабенхофен. Наша знакомая. - Элиза вперила в него взгляд: то ли испытующий, то ли свой фирменный высокомерно-озорной - Синдзи понять не мог. - Ты что-то имеешь против?

- Да нет. - Он пожал плечами. - Я ж ничего о ней не знаю, как я могу иметь что-либо за или против поездки к ней?..

- Вот и познакомишься… - Она усмехнулась - как Икари-младшему показалось, саркастически. - Я пойду тогда - о встрече договариваться. - Рыжая встала из-за стола и пошла наверх.

…Поехать решили “на ужин”, то есть с ночёвкой. Это ещё больше насторожило княжича, ведь спать в незнакомом доме, где, судя по всему, ему собираются устроить какую-нибудь гадость, ему не улыбалось совершенно. Но, опять-таки, против он ничего иметь не мог.

В шесть часов Грубер, водитель Фридриха, повёл зелёный “BMW” по шоссе Зоммер-Белосток в сторону последнего. Синдзи, севший зачем-то на заднее сиденье - рядом с Элизой - напряжённо смотрел в окно. Но нет-нет, да и глянет украдкой на невесту. Однако лицо лицо её - по меньшей мере, когда юноша думал, что она не знает, что он на неё смотрит - не выражало никакого предвкушения розыгрыша или иного исполнения хитрого плана. Что же его ждёт? И в чём же тогда смысл перемигиваний Элизы и Фридриха? Столько вопросов, и ни одного ответа…

Наконец, через полчаса по правую руку появился небольшой двухэтажный особняк, облицованный синим и белым. Туда автомобиль и зарулил.

Гостей встретила сама Грета - женщина лет примерно тридцати на вид. Глаза её были печальны, но, как показалось Синдзи, увы, большого ума они не выдавали и придавали её взгляду сходство с, как ни странно, коровьим. Природа обделила её ростом, но зато компенсировала его формами. Причём компенсировала так качественно, что юноша, как только взглянул на неё поближе, быстро отвернулся, залившись краской. И тут до него дошло: Элиза собралась его проверять! Ничего-ничего, он и ей, и себе покажет, как он может хранить ещё не данное слово…

Ужин прошёл довольно мирно. Но не для Синдзи. Его нутро съёживалось и не пропускало внутрь еду: Грета пялилась на него с противоположного конца стола своими меланхоличными глазами, не мигая. Словно крокодил на антилопу, подходящую к водопою. Или как снайпер на цель через прицел винтовки. В общем, не мог он есть. Нет, Грета явно не была к нему враждебна, скорее даже наоборот. Но чувствовал он себя неуютно и еле-еле ковырял свою порцию. Другое дело - Элиза, что непринуждённо щебетала с хозяйкой дома о чём-то - в сам разговор юноша не вслушивался…

- Прошу меня извинить… У меня болит голова. Я бы хотел сегодня лечь пораньше… - М-да. Отмазка хуже некуда. И не съел ничерта… Ладно, была не была. Авось в спальню эта “коровушка” не вломится…

- Жаль, что вы покидаете нас так рано, - тонким, будто бы по-детски плаксивым голоском вздохнула фройляйн (или фрау? По меньшей мере, того, кого можно было бы назвать её мужем, Синдзи не увидел ни разу, хотя он мог быть и в отъезде…) фон Грабенхофен. - Франциска, покажи гостю его спальню.

Служанка, которую Грета назвала Франциской, отвела княжича - тот ещё раз извинился и, когда они вышли из столовой, постарался как можно незаметнее выдохнуть: наконец-то этот взгляд перестал его преследовать! - на второй этаж и открыла одну из гостевых комнат. Она мало отличалась от той спальни, в которой Икари-младший обитал в особняке фон Зоммеров: небольшая, но хорошо обставленная комната с письменным столом, кроватью и платяным шкафом. В принципе, большего ему и не надо. Он ещё раз вздохнул с облегчением и, посмотрев в окно - а за ним было уже довольно-таки темно - принял решение, действительно, укладываться спать. Не обманывать же ему двух дам, которые прекрасно проводят время внизу, в столовой?

Вопреки его опасениям, сон пришёл к нему довольно быстро и был он на удивление спокойным, словно он у себя дома, а не в чужой стране. Однако утро омрачилось тем, что княжич, не до конца даже ещё проснувшись, ощутил тяжесть, лежащую на своём теле. Он попытался поворочаться, но тяжесть не уходила, а сдвинуться и вовсе не получалось - хотя руки и ноги его были свободны. Никогда раньше с ним такого не бывало.

В этом полусонном состоянии первое, что пришло ему в голову - наставление брата на такие случаи. Если проснулся, на груди тяжесть и не можешь пошевельнуться - пересиль себя и заряди демону, что сидит на твоей груди, точно в подбородок! Не открывая глаз, несмотря на паралич. Если демон есть - он испугается и убежит, а если его нет - то и бояться тогда нечего.

Так он и поступил. Руки, повторюсь, были свободны, поэтому ничто не помешало ему не открывая глаз ударить “демона”, что будто бы сидел на его груди. Однако… Послышался удар плоти о плоть, а затем - сдавленное женское скуление…

Синдзи окончательно проснулся и открыл глаза. На его груди действительно сидели. И это была, насколько он мог разглядеть… Грета! Она держалась за щёку и сдавленно сопела, тихо постанывая - должно быть, удар княжича был довольно сильным…

- П-прошу извинить… - Дыхание юноши участилось, а внизу живота началось не предвещающее ничего хорошего шевеление. С одной стороны - ничего удивительного: на его груди сидит красивая женщина. А вот с другой… - А что вы делаете в моей спальне… в столь ранний час?..

- Я всё вижу. - Она отняла руку от щеки и наклонилась к Синдзи, что вновь начал попытки выбраться из её хватки, ограничив теперь движения его рук своими. - Я вижу, что ты не нужен Элизе. И она тебе тоже не нужна. Но мне нужен ты. Зачем оставлять троих людей несчастными, когда одним простым движением можно сделать троих людей, наоборот, счастливыми?..

- Я… Я помолвлен… Я не имею права!..

- Оставь это… - В её печальных глазах читалось нечто, явно напоминающее безумие. Она продолжила нагибаться, и её грудь теперь застилала Синдзи свет. - Просто скажи себе, что взаправду чувствуешь…

- Прошу… Отстаньте от меня! - Гретины перси продолжали опускаться, и перспектива быть задушенным ими Икари-младшему совсем не нравилась.

На это Грета ничего словами не ответила. Просто сползла ниже, так что её лицо оказалось на одном уровне с его - и, видимо, решив, что словами тут ничего не сделаешь, решила воззвать к инстинктам княжича. И воззвала.

Тот, почуяв её язык в своём рту - а это был первый раз, когда его так целовали! - поначалу разомлел, но секунды ему хватило, чтобы вновь вернуться к контролю над своим телом. Ну вот, уже третий поцелуй - и тоже от нелюбимой девушки. Что делать, что делать?! Мозги мозгами, а тело уже гнёт своё…

Наконец, он решился: выпростал ногу из-под одеяла и саданул хозяйке дома в живот коленом. Та взвизгнула ему в рот и быстро отстранилась. Затем быстрый толчок рукой в грудь - как раз в середину, где плоть ближе к костям - и Грета валяется на полу. Конечно, ему было стыдно бить женщину, но это, уж извините, ни в какие рамки не лезет…

- Куда же ты?! - своим плаксивым голоском воскликнула она, пытаясь подняться. Синдзи в это время рванулся к двери. Чёрт, заперта - наверно, Грета закрыла, когда заходила, пока он спал… Остаётся окно. Но ведь второй этаж… Ладно, невысоко, главное - приземлиться правильно, этому его тоже учили и брат, и в армии…

- Нигэрундаё-о-о-о-о!! - возопил он, вылетая из оконного проёма прямиком в прохладный утренний воздух в костюме Адама, дополненном трусами. Лужайка больно ткнулась ему в ступни, осыпая ноги росой. Так, вроде ничего с ногами не произошло, с остальным телом - тоже… В дом возвращаться нельзя - иначе не миновать очередной встречи с Гретой… Вывод один: как бы это глупо ни выглядело, придётся вот так, в одних трусах, бежать по направлению к имению фон Зоммеров. Тем более, что он сам об этом заявил - “нигэрундаё” буквально означает “сейчас дам дёру!”.

Он оглянулся вокруг. Грубер наверняка спит, а Синдзи не знает, где. Да и будить его со странной просьбой неловко. Кроме того, Элиза всё ещё тут, и уж её-то водитель точно будет обязан привезти домой. Действительно, придётся идти на своих двоих. Полчаса не особенно быстрой езды на машине - значит, наверно, часа три-четыре пешком… У окна его комнаты стоит Грета и всё ещё сверлит его своими очами, будто надеясь пробудить в нём если уже не первобытные инстинкты, то хотя бы совесть. А в соседнем… Ему показалось, что там тоже кто-то был, но кто - разобрать было трудно…

Он выдохнул, развернулся и побежал. Увы, он остался без завтрака, и пешком или бегом вряд ли дойдёт, как не дошёл до Зоммера - ещё тогда, когда пытался сбежать от Фридриха и Элизы. Ничего. Когда сил идти уже не будет, дождётся автомобиля герцогов и доедет уже на нём…

Вопреки наихудшим ожиданиям юноши, уже примерно через десять минут бега трусцой - ведь если бежать быстро, щебёнка, вплавленная в асфальт, будет до крови драть босые ноги! - он услышал за своей спиной тарахтенье мотора: его нагонял грузовик. Должно быть, какой-то фермер с утра пораньше ехал в город с товаром.

- Эй! Псих!! - закричал водитель, притормаживая - он поравнялся с княжичем. - Куда бежишь? Может, подвезу? - Он оглядел Синдзи и подавил смешок. Действительно, нечасто встретишь рано утром полуголого босого бегуна на шоссе!

- А? Да. - Икари-младший остановился. - Прошу прощения, но… Да, мне была бы очень полезна ваша помощь. Который час?..

- Десять минут седьмого, - пробормотал водитель, справившись со своими часами. - Так куда везти-то? До города? Или куда? Ты залезай давай. - Он дождался, пока японец сядет рядом и закроет дверь, после чего опять подавил смешок.

- Эм… Поместье фон Зоммеров знаете? Вроде полчаса небыстрой езды отсюда…

- Знаем, как не знать… Погоди. Так ты что… Тот самый? Японский принц?! - Водитель округлил глаза и опять чуть не расхохотался. - Вы там, в Японии, что ли, по утрам по дорогам телешом бегаете?

- Нет. Это… Обстоятельства непреодолимой силы. - О боги, какой же позор… Конечно же, он в округе фигура известная, а если узнают, что он бегал голышом на большой дороге - какие слухи пойдут?! - А вы можете, пожалуйста… Никому об этом не рассказывать? Вы меня не видели. Хорошо?

- Ладно, - совершенно неожиданно для юноши с серьёзным видом кивнул водитель и нажал на газ. Грузовик утробно задрынчал и продолжил движение вперёд. - Слово чести. Любого в околотке спроси - пусть хоть всемирный потоп, а Шмидт своё слово сдержит.

- Благодарю покорно, - склонил голову Синдзи. С таким лицом обычно не врут, особенно если этот человек - из простых. Действительно, они лучше понимают, что такое позор. Лучше скрыть интересный случай, чем чувствовать вину за то, что опозорил кого-то…

…До поместья они доехали даже быстрее, чем за полчаса. Два или три раза водитель, которого, должно быть, звали Шмидтом, подавлял смешки, но Синдзи прощал ему эту слабость. Будь он на его месте, он бы точно не смог сдержать смеха…

Синдзи простился с водителем и, когда тот уехал, подошёл к воротам. Они были заперты, а сторож спал. Благо он был совсем рядом - должно быть, прикорнул во время ночной смены. Сквозь решётку Икари-младший кое-как растолкал слугу, и тот, всё ещё полусонный, отпер ему калитку, после чего отправился досыпать. А вот в самом особняке его, что удивительно, ждали.

- О, доброе утро, сынок. - Двери ему открыл сам фон Зоммер-старший.

- И вам доброго утра, - улыбнулся Синдзи. Его ногам, да и всему остальному телу тоже, было холодно - раннее утро, как-никак, да он ещё и полуголый, а ступни, вдобавок ко всему, болели от босоногой пробежки, пускай и небольшой. - Вы меня простите… за вот это вот всё. - Он обвёл себя руками.

- Да ничего, - по-отечески усмехнулся герцог. Они уже шли внутрь дома. - И… Позволь спросить, отчего ж ты, всё-таки, ну… в таком виде? Неужто… Грета?

- Ага, она самая, - тяжело вздохнул княжич. Фридрих спросил так, будто они оба знают, о чём идёт речь. - А вы что, обо всём этом… знаете?

- Как бы сказать… не понаслышке, - вздохнул немец. - Представляю, что с тобой произошло, раз уж ты телешом в такое время столько пробежал…

- Ну, я не пробежал, меня подвезли…

- В любом случае, - перебил его герцог, - мне кажется, что сейчас тебе полезнее будет горячий чай и халат. Как думаешь?

- С-согласен. - Они уже пришли в трапезную.

- Вот и хорошо. Ты молодец, сынок. Думаю, скоро Лизхен приедет, уж она-то точно оценит… - Фридрих похлопал его по плечу и, усадив за стол, куда-то ушёл. Вскоре он вернулся - в руках он нёс аккуратно свёрнутый банный халат. А спустя ещё минут пять подошёл лакей с подносом - на нём были чай и блюдце с булочками.

Синдзи отогрелся довольно быстро - чай и халат в этом довольно хорошо помогли. Пока они с Фридрихом пили чай, солнце поднялось выше, наверху послышалось шевеление - прислуга приступила к работе. В общем, мир успел окончательно проснуться. А потом, когда герцог вышел из-за стола - дескать, у него начался деловой день, и княжичу следует допивать чай без него - в трапезную вломилась Элиза с пакетом в руке. Она чуть ли не пинком распахнула дверь, на лице её был очень яркими мазками написан гнев.

- А папаня где? - спросила она у Синдзи. Тот поневоле вжался в стул.

- Он… Он ушёл… - Неужто Элиза зла на него за его очередной побег? Неужто он провалил проверку? Или она ожидала от него другого поведения?

- Ага… Тогда не буду ему мешать. Твои вещи. - Она сунула ему в руки пакет - там оказалась его верхняя одежда и обувь, что он оставил в доме Греты. - Чтоб я ещё раз поехала к этой гадине?! Нет уж, увольте. - Она плюхнулась на стул - но не напротив Синдзи, как она обычно это делала, а рядом с ним.

Юноша чуть успокоился. Вроде бы она злится не на него, а на Грету, значит, скорее всего, всё хорошо… Да и смотрит она на него не со своим фирменным “озорным превосходством”, как смотрят на того, над кем хотят гнусно пошутить, и не так, как будто хочет выдернуть из него все потроха, как полтора месяца назад, а… с уважением. Похоже, вот этот его побег серьёзно поднял его в глазах Элизы.

Она кивнула и показала большой палец, одобрительно ухмыльнувшись. И Синдзи выдохнул: бури можно не опасаться. Он всё сделал правильно…

Последующие три дня Элиза была более открыта с юношей. Не то чтобы они стали проводить времени вместе больше - да и, в общем-то, три дня - слишком малый промежуток времени, чтобы по нему можно было делать какие-то общие выводы. Но Синдзи чувствовал: вот это - точно было испытание, пускай и устроенное не провидением. И он его прошёл. И получил заслуженную награду - Элиза действительно стала сближаться с ним. По меньшей мере, в город они съездили вместе - впервые, наверное, за целый месяц - и прогулка им обоим, судя по всему, понравилась. Причём Икари-младший, когда ехал домой, был одухотворён сильнее обычного: рядом с Элизой весь мир спонтанно приобретал краски. Так вот что его ожидало в самом конце! Вот оно - исцеление через любовь. Хотя - нет. Если оно так и продолжится, то это будет уже не здоровая любовь, а зависимость… Однако ж… Будь что будет, повторил он про себя. Его дело - не строить пустые теории о том, чего он не понимает, а поступать правильно. Тогда и придёт его исцеление, тогда и будет искуплено его прегрешение…

Четвёртый день начинался как обычно. Синдзи закончил свои упражнения и, покрытый потом, шёл в трапезную - на завтрак. Он уже подумывал о том, чтобы сделать хоть какие-то шаги насчёт отношений его и Элизы. Нет, то, что они поженятся в следующем месяце - вопрос решённый, просто… Ну, надо же как-то напрямую сообщить о собственном состоянии и узнать о её мнении по этому вопросу. Вот только как это сделать. чтобы не выглядело глупо? Может, вытащить её в город вечером и сделать это прямо там, на смотровой площадке? Или на соборной площади, под сенью зловещего готического храма? Оба варианта неплохи. Осталось только проработать возможные сценарии…

- Здравствуйте, Синдзи! - вырвал княжича из размышлений детский голосок.

- Ура, японский принц идёт! - подпел ему другой. Неужто?..

- Марта?! Астрид?! - оторопел Икари-младший. И вправду: лучезарные близняшки сидели за общим столом под присмотром строгой, до смешного, пожалуй, чопорной дамы-воспитательницы, которая тут же поспешила их одёрнуть: дескать, разве ведут себя так в приличном обществе?

- Собственной персоной! - возгласил Фридрих, сидевший во главе стола. Сёстры фон Айзендорф и их гувернантка полностью занимали одну сторону стола, значит, Синдзи сядет напротив них - рядом с Элизой… Его пробрала дрожь - но не от страха, а от предвкушения. - Я сначала пытался добиться разрешения у фрау Анны, но она сослалась на приказ их матушки, моей сестры. А она в Баден-бадене, на водах отдыхает. На тамошнем почтамте случился пожар, собственно, потому так долго не было ответа… Я их отвоевал! - Герцог шутливо приосанился и расхохотался - Синдзи уже сел за стол и, повесив меч за портупею на спинку стула, приступил к еде. - Всё-таки смог я ей объяснить, что ребёнок похож на воду…

- Постоянно нуждается в очистке? - скрипуче усмехнулась фрау Анна. Марта и Астрид, до этого влюблённо пожиравшие взглядом своего дядюшку, дружно обернулись на гувернантку и мимически выразили своё несогласие. Иначе это было назвать просто невозможно, ибо на столь изощрённые изменения своего лица способны, видимо, только те, кого наказывают за любую гримасу.

- Найдёт путь на свободу! - поправил Фридрих. - Наконец-то до их дражайшей матушки это дошло… И вот, юные барышни освобождены из узилища и им предоставлено право исследовать мир.

- Да! Большое вам спасибо, дядюшка Фридрих! - Марта улыбалась до ушей.

- А то в комнате такая скукота, - вздохнула Астрид. - Но теперь мы можем гулять! И проводить время с сестрёнкой Лизой!

- И с японским принцем!

Они переглянулись, посмотрели на Синдзи и Элизу, снова переглянулись - и расхохотались. Элиза вздохнула и тоже посмотрела на княжича, но тот только улыбался девочкам. Почему-то его в детстве тоже очень смешила мысль о будущем браке его старшего брата… Теперь нет ни Тодзи, ни его невесты Хикари - увы… Так, не надо сейчас о грустном. Ох, вот и настал тот момент, который, как он думал, не наступит никогда: он оттолкнул мысль о смерти брата! Синдзи всегда думал, что как только он так сделает, он забудет о Тодзи и станет чёрствым чудовищем… Но сейчас он был чем угодно, только не чёрствым чудовищем. Теперь он считал, что всяким мыслям своё время - и это ему казалось столь же важным, сколь важной ему в шестнадцать казалась постоянно осознаваемая память о брате…

Пока он думал, он успел съесть свой завтрак и даже не заметить этого. Внутри от мыслей о Тодзи - новая неожиданность! - не было вот этой чёрной, липкой меланхолии. Была какая-то светлая, тихая грусть, но не более того. И мир… Мир будто бы вновь стал таким, как прежде! В “плохом кино” появились звук, объём и цвет! Хотя… По одной только трапезной сложно судить обо всём остальном мире. Надо бы провести эксперимент - причём в одиночку…

- Синдзи… Может, сыграешь близняшкам чего-нибудь? - предложила фон Зоммер-младшая. - Да и я послушаю. Давненько я твоей игры не слышала…

- Полностью согласна. Юным барышням музыка решительно пойдёт на пользу, - кивнула фрау Анна. Близняшки же просто просияли - видимо, оттого, что после их предыдущего вербального выражения мыслей гувернантка пригрозила наказанием. И Синдзи вновь стало жаль бедных сестричек. Как же, наверно, сложно жить в таких условиях… Даже у него, сына Императорского советника, было больше свободы, чем у них…

- Д-да, - наконец выдохнул он спустя секунд пятнадцать. - Конечно… - Они снова переглянулись с Элизой. Видимо, мысли насчёт близняшек фон Айзендорф у них полностью совпадали…

После завтрака пятеро - Синдзи с Элизой и близняшки с их воспитательницей - направились в салон. Фридрих учтиво откланялся - у него, дескать, снова были дела. Но вскоре в салон вбежал Винцент, во время завтрака не показывавший себя - должно быть, он приглядывался к девочкам, которых до сего дня ни разу не видел. Марта и Астрид тут же забыли о приличиях и принялись тискать мохнатого зверя, на что тот ответил вальяжным расслаблением в руках юных барышень и громовым мурлыканьем.

- А ну-ка! - прогремела фрау Анна. - Отставить баловство! Мы сюда пришли слушать музыку, а не играть.

Близняшкам ничего не оставалось делать, кроме как отойти от кота на почтительное расстояние и сесть на диванчик. Винцент же презрительно взглянул на гувернантку сквозь прищуренные глаза и потрусил к роялю - ведь на его крышке так приятно и интересно лежать, когда его большой друг Синдзи играет на нём!

Но и это отчего-то воспитательнице не понравилось: она подбежала к инструменту и, когда кот запрыгнул и улёгся на него, попыталась согнать его оттуда.

- Брысь отсюда! Нет, это возмутительно! Кто-нибудь, уберите отсюда это животное! Оно мешает нам музицировать!

- Отнюдь, - вмешался Синдзи, подойдя к клавиатуре. - Винцент - очень послушный котик. И музыку он любит. Так ведь? - он почесал кота за ухом.

- Мрр, - ответствовал Винцент, потягиваясь на лакированной крышке.

- Ладно, - поджала губы гувернантка и села обратно. - Так что вы будете играть?

- Кхм… - Ему отчего-то захотелось познакомить близняшек с творчеством Чхвэ - оно более чем достойно этого. Пускай они не поймут текста, но зато услышат, как певуч японский язык - тем более в устах простого корейца, кочегара… Вот только о его корейском происхождении говорить не стоит - вдруг их нацисты воспринимают как низший народ? И выбрать самое нейтральное из творчества Сынри, что он слышал - вдруг попросят истолковать?

- Итак. Песня на японском, увы, неоконченная. Перевода на немецкий не имеет. Автор музыки и текста - Сай Сёри, мой знакомый… - Именно так, наверно, звучало бы имя Чхвэ на японском - он, несмотря на простое происхождение, писал своё имя (Икари-младший как-то попросил у него текст одной из песен, и он его даже подписал) иероглифами, а не корейским хангыром. - Аранжировка - моя.

- А про что она? - сразу насупилась фрау Анна.

- Не волнуйтесь, ничего вредного ни на языке оригинала, ни на немецкое ухо. Называется… “Спокойная ночь”.

Юноша вздохнул, откинул крышку и принялся играть - как и всегда, осторожно, будто бы неуверенно, подбирая ноты. Он пытался обогатить музыку, которую сам кореец тихонько бренчал на гитаре, и сетовал на то, что не имеет профессионального музыкального образования - вот тогда-то он бы смог сделать это ещё лучше… Жаль только, эта песня состоит пока только лишь из одного куплета и припева - Чхвэ не успел дописать её до своего исчезновения.

- Крыши домов дрожат под тяжестью дней.

Небесный пастух пасёт облака.

Город стреляет в ночь дробью огней -

Но ночь сильней, её власть велика.

Винцент, как и всегда, лежал на крышке, внимательно прислушиваясь к звукам, доносящимся из-под неё. Близняшки слушали внимательно, даже их суровая воспитательница будто размягчилась и расслабилась. И Элиза… Вот только она отнюдь не расслаблена, напротив - вся будто сжалась, напряглась. И глаза блестят… Икари-младшего это слегка насторожило, но он продолжил играть.

- Тем, кто ложится спать - спокойного сна…

Спокойная ночь.

Тем, кто ложится спать - спокойного сна…

Спокойная ночь…

Тут невеста княжича неожиданно встала, уронила лицо в ладони и, всхлипывая, выбежала из комнаты. Винцент и девочки проводили её недоумённо-сочувствующими взглядами, а кот так и вовсе спрыгнул с рояля и побежал за девушкой. Фрау Анна недовольно цокнула языком и покачала головой:

- Ай-ай-ай, молодой человек. Что ж вы так…

- Должно быть… Я чего-то не знаю. Элиза понимает японский, но в тексте ничего плохого нет… - Всё нутро его съёживалось: конечно, Элизе плохо, и он в этом даже повинен!! - Я сейчас разберусь. Прошу извинить… - И он тоже выбежал из салона. В трапезной было пусто - разве что прислуга заканчивала убирать со стола.

- Скажите, пожалуйста, здесь была Элиза? - спросил он у одного из лакеев.

- Была. На веранду ушла, господин.

- Ого, у нас ещё и веранда есть… А где это?

- А вон там. Не извольте волноваться, провожу…

…По бокам от парадной лестницы, что вела на верхние этажи и была сразу за бальной залой, которая, как вы помните, шла за трапезной, было по двустворчатой двери, которые Синдзи всё это время не замечал - большею частью потому, что пользовался как раз “чёрными” лестницами, что были в коридоре перед салоном. И обе эти двери выводили на довольно большую крытую веранду, за которой расстилался утопающий в зелени задний двор. На самой же веранде стояли скамьи и столы - должно быть, тёплыми вечерами здесь собирались, чтобы перекусить и подышать свежим воздухом. Но сейчас на одной из скамеек сидела Элиза и рыдала.

Юноша осторожно подошёл к плачущей девушке и сел рядом.

- Ты… Прости. Я не хотел тебя задеть…

- Да не виноват ты, - разобрал он сквозь всхлипы. Рядом с ней сидел Винцент, но на него немка не обращала никакого внимания. - И песня хорошая… Это я…

Ему отчего-то внезапно захотелось просто взять и обнять её. Приласкать, утешить… С минуту он сидел в неловкой нерешительности, после чего взял себя в руки и аккуратно положил руку ей на плечо.

- Ты меня всё равно прости. Если музыка тебе напомнила о чём-то плохом…

Она обернулась и стиснула княжича, спрятав лицо у него на груди. Плакать она перестала - видимо, потому, что больше уже не могла.

- Ты не мог знать… - пробубнила она. Юноше было даже немного больно от её силы. - И… Это моя вина. Расчувствовалась, испортила всё…

- Чувствовать и плакать - нормально… - вспомнил он слова Фридриха, оброненные им недели две назад. - Ненормально - опускать руки по любому поводу…

- Да… Так папа говорит… С тех самых пор, как мама умерла…

Словно гром ударил. Да, жену Фридриха, мать Элизы юноша в доме ни разу за полтора месяца не увидел. И всё же трагедия, созвучная его собственной, ощущалась очень ясно…

- Песня напомнила тебе… О ней, да?..

- Угу. - Она глухо всхлипнула и отняла лицо от его рубашки - на ней расплывалось мокрое пятно. Глаза и лицо её были красными от слёз. - Тебе нужно знать. Всё-таки, вместе жить будем… Нечего нам друг от друга скрывать прошлое. Незачем…

- Ладно… - Юноша не знал, сможет ли он вообще воспринимать информацию адекватно. Его нутро ходило ходуном от чувства вины, сострадания и волнения - ведь он наконец обнял свою возлюбленную!

Он кивнул. Сейчас он выслушает её историю, а потом расскажет свою…

…Родилась и выросла Элиза в другом имении, также принадлежавшем фон Зоммерам - оно находилось недалеко от города Кобленц. Туда Фридрих переехал с родителями ещё в 1902 году, там же встретил свою жену Ингрид спустя ещё пятнадцать лет, когда он был дома в отпуске с фронта. Но вскоре Великая война кончилась, Германская империя перестала быть империей, а фон Зоммеры - знатью (хотя происходили они из древнего рода прусских князей и играли очень большую роль в объединении Германии). И одиннадцатое ноября 1918 года, ознаменовавшее собой конец власти кайзера, бежавшего в Нидерланды, было для фон Зоммеров, несмотря на начало трудных времён, праздником - ведь в семье появилась долгожданная дочь Элиза.

Революция прошла незаметно, как и финансовый кризис десять лет спустя. Денег у фон Зоммеров было предостаточно даже в условиях экономических спадов, да и - не в деньгах счастье, как полагал сам Фридрих, а за ним - и его домочадцы. Счастье в том, чтобы помогать жить другим. Её отец, несмотря на потерю титула вместе со всеми остальными дворянами Германии, сохранял свой статус и тратил значительную порцию честно заработанных капиталов на благотворительность. А также просто поддерживал дружеские отношения с простыми людьми, нуждающимися в помощи. И им, конечно, он помощь оказывал, но сам он считал её, вопреки взглядам тех, кому он её оказывал, простой добротой, за которую не нужна никакая оплата.

Одними из таких добрых соседей была семья, владевшая маленькой фермой неподалёку от их имения. Состояла она из Мвади Кабонго, бельгийского солдата из колониальной дивизии, который осел здесь после оккупации Рейнской области союзными войсками, его жены Цецилии Глинденберг и их сына, ровесника Элизы - Августа-Марии. Их ферма была, увы, не столь доходна, сколь им хотелось бы, они часто нуждались, и поэтому помощь Фридриха была им очень полезна. Как и всякие нормальные люди, они были очень благодарны бывшему герцогу за его финансовые вливания, но тот каждый раз, когда они приезжали в гости, просил их даже и думать перестать про то, чтобы как-то отплатить ему. Ведь добро делают не ради благодарности. Добро делают и бросают в воду - тогда оно не пропадёт и добром же и вернётся…

Пришли тридцатые годы с их Великой депрессией, докатившейся через Атлантику и сюда - и тогда Глинденберги (Кабонго сменил фамилию на фамилию жены), будучи вновь - уже второй раз! - на грани разорения, были спасены Фридрихом, который чуть ли не сделал их частью своей семьи. Нет, конечно, жену и дочь он любил без меры, но пройти мимо бедствующих соседей он не мог. Да те и против не были, скорее даже наоборот. Элиза и Август дружили так крепко, как могут дружить двое детей, ходили в одну школу и почти всё время проводили вместе, да и Ингрид относилась к Августу как к своему ребёнку. Вот только взрослые не могли достичь такого же уровня гармонии. Глинденберги не дружили с фон Зоммерами. Их взаимоотношения были более похожи на смесь соседской доброжелательности и чуть ли не собачьей преданности. Как ни старался Фридрих убедить их в том, что он делает это из лучших побуждений, до них это, увы, дойти не могло. Имперская привычка видеть в любой помощи замануху, попытку обмануть или использовать крепко въелась в этих людей. Но, повторюсь, во Фридрихе они не видели дельца, они видели именно того же, кого в своём хозяине видит преданный пёс.

И вот пришёл чёрный тысяча девятьсот тридцать третий. Пожар в Рейхстаге, запрет компартий, приход Гитлера и его клики к власти… Для Глинденбергов это был ещё один удар. Нет, экономически страна выправилась и стала расти ещё больше. Это заключалось исключительно в самих нацистах. Цецилия была еврейкой, Мвади - негром, а их сын - так называемым “рейнландским бастардом”, к тому же очень необычной внешности: тёмная кожа и светлые волосы - казалось бы, невозможное сочетание. И все эти три категории пришедшая к власти гитлеровская клика посчитала недостойными для жизни в новой, обречённой на мононациональное величие Германии. И поэтому, когда Фридрих, тут же вновь произведённый в герцоги и вынужденный делать огромные вливания уже не в благотворительность - ведь нуждались-то как раз большей частью именно неугодные - а в партию (отнюдь не от большой к ним любви!), узнал, что на ферму вновь созданные охранные отряды вскоре проведут карательный рейд, тайно перевёз Глинденбергов к себе. Жить они стали почти что как одна большая семья, только и под крылом фон Зоммеров они не были вне опасности. Ведь Август продолжал ходить в школу, и власти не могли не видеть, что “недобитый бастард” всё ещё “попирает своими грязными ногами великогерманскую землю”.

…Ингрид была великолепной матерью. Она давала Элизе и Августу, который “тётушку Ингрид” любил почти так же сильно, как и свою родную мать, всё, что только могла дать. Обучение, содержание, развлечения и просто материнская любовь сыпались на детей - теперь уже подростков - как из рога изобилия. Но была у неё и одна странность, умение, казалось бы, совершенно не подходящее немецкой женщине. Она прекрасно метала ножи и с малолетства обучила этому свою дочь. Обе могли часами стоять на заднем дворе и соревноваться в меткости до тех пор, пока не устанут руки…

Минул год, и, наконец, местные власти всё-таки собрались с духом - к фон Зоммерам зачастил местный динстляйтер, партийный деятель районного уровня.

…Элиза и Август сидели в комнате, соседней с большой гостиной. Там же были Мвади и его жена. Оба тряслись от страха, в отличие от их сынишки - рядом со своей подругой он чувствовал себя как за каменной стеной. Сама же Элиза внимательно вслушивалась в разговор, приложив ухо к стене. Отец уехал на неделю - в Силезию с ревизией на один из заводов - и и вернётся только дня через два, так что с партийцем дело имела Ингрид.

- Вы же прекрасно понимаете, фрау фон Зоммер, что означает ваше, кхм, поведение. - Это динстляйтер. Его голос был скрипучим и писклявым - в общем, противным. - Вы порочите свою великогерманскую кровь. Вы порочите своё имя. Вы унижаете себя в глазах народа и своего круга. Вы понимаете, что ваша репутация уже основательно подмочена? Но ещё не поздно исправить свою ошибку…

Ингрид хмыкнула - должно быть, усмехнулась.

- А мне добрососедские отношения дороже мнения партийного.

- Ещё посмотрим… - прошипел динстляйтер. Он зашуршал - видимо, собрался уходить - но передумал и сел обратно. - Поймите, я не желаю вам и вашей семье никакого зла. Вас могут и казнить за укрывательство разыскиваемых правительством…

- Во-первых, у вас нет никаких доказательств, что я кого-то укрываю. А во-вторых… Чем же Глинденберги провинились? Неужто расой?

- Да. Именно ею, - фыркнул динстляйтер. - Как будто вы не понимаете.

- Хм. Тогда какой же закон позволяет объявить их в уголовный розыск? Что-то я не припомню пока такого акта, который бы просто, с места в карьер, объявлял некоторых людей преступниками - без видимых и веских причин…

Партиец замялся, сглотнул и снова зашуршал.

- Ключевое слово - “пока”... Вот что, фрау фон Зоммер. Завтра сюда приедут мои люди. Они-то уж разберутся, прав я или нет…

Хлопнула дверь, в коридоре раздались гулкие шаги, ещё шуршание и ещё хлопок дверью. Чуть позже в комнату, где сидели Глинденберги и Элиза, вошла мать последней.

- Вот что. Новости у нас, увы, неутешительные, - вздохнула Ингрид, окидывая взглядом присутствующих. - Наш дом - цель нового рейда СС. И он будет завтра.

- Не надо было нам здесь оставаться, Циля! - не выдержал негр. Он встал и зашагал по комнате. - Ещё и добрых людей под монастырь подвели!

- Спокойно, спокойно. - Герцогиня совершила пасс рукой в начавшем сгущаться от напряжения воздухе. - Мы уже начали планировать ваш безопасный переезд в Швейцарию, а из Швейцарии - в Америку. То, что мы не успели этого сделать до сего дня - увы, моя вина. Но сейчас наиболее безопасное место для вас во всей Германии - наш дом. Завтра вы будете здесь, и вы будете в целости и сохранности. Я гарантирую это. А мы отразим рейд, - ухмыльнулась она. - Так ведь, Лизхен?

Элиза нерешительно взглянула на мать. Она видела эсэсовцев. Большие, страшные, вооружённые до зубов мужчины, что разгуливают по улицам и творят всё, что им захочется. В своём ли уме мама? Разве две женщины, вооружённые, кроме своей храбрости, разве только ножами, могут что-то противопоставить отряду солдат в броне и с автоматами?!

- Фрау фон Зоммер, одумайтесь! - подала голос Цецилия. В её глазах стоял страх. - Если вы умрёте, мы не простим себе этого!!

- Может, я и выгляжу безрассудно. Но я и Элиза - единственные в этом доме, кто обладает оружием. Не думаю, что на двух с виду беззащитных женщин, к тому же - чистокровных немецких дворянок, уважаемых в округе - они поднимут руку. Духу не хватит… - Она заткнула прядь своих длинных белокурых волос за ухо и улыбнулась Элизе. От таких взгляда и улыбки у дочери всегда пропадал всякий страх. Она встала, ощущая, будто её накачали электричеством, и улыбнулась той же улыбкой.

- Лиза… Пообещай мне, что не умрёшь. И что тётя Ингрид не умрёт. - Август наконец сошёл со своего места и обнял свою названую сестру.

- Обещаю, Подсолнушек. Обещаю. - Элиза всегда называла его “подсолнушком” - у того тоже тёмная сердцевина и золотые лепестки…

Глава 12

Тишину весеннего утра взрезал, словно тупым ножом, рокот двигателя грузовика. Он подъехал, скрипя тормозами, к воротам поместья, но, несмотря на протесты сторожа, не остановился и почти на полной скорости пробил ворота насквозь. Из него вылезло человек десять в шлемах, засаленных чёрных рубашках, с автоматами за спинами - у некоторых даже на поясе болтались гранаты - и холёный, одетый в новенький серо-голубоватый костюм командир.

На всё это смотрели Ингрид и Элиза, стоявшие посреди центральной дорожки - передний двор представлял собой парк в стиле восемнадцатого века. Элиза держала руку на своей поясной сумке, а её мать с усмешкой и превосходством глядела на эсэсовцев.

Наконец, нежданные пришельцы притопали к дамам и остановились. Женщины перегораживали им путь, полностью занимая ширину дорожки.

- Доброе утро, - ухмыльнулся молоденький командир и достал из кармана зажигалку и пачку сигарет. - Моё имя - Ганс Шнайдер, я - унтерштурмфюрер СС. А вы, насколько я понимаю, фрау Ингрид и фройляйн Элиза фон Зоммер, верно?

- Верно, - сжала губы герцогиня. - А почему вы здесь? Мы никого не ждём.

- Видите ли, дамы, мы приехали сюда, чтобы проверить, нет ли тут государственных преступников. - Шнайдер поджёг сигарету и закурил. Ингрид скривилась: курение она презирала.

- А есть ли у вас разрешение на обыск? К тому же, вы сломали наши ворота. Всё это делает ваше пребывание здесь незаконным.

- Дамочка, какой, к чертям, закон?! Мы - СС, мы - закон! - вякнул какой-то из солдат, но командир скривился. Ему, видимо, просто хотелось завершить всё это побыстрее и как можно меньше времени тратить на грубых, неотёсанных солдат.

Элиза не смогла сдержать наглого смешка.

- Вот уж не думала, что у нашей великой страны столь невеликий закон…

- Где разрешение? Покажите ордер. - Ингрид одобрительно ухмыльнулась словам дочери.

- Пропустите нас. Вы загораживаете нам дорогу. - Шнайдер начинал раздражаться. Ордера у него явно не было. - Мы ищем расово неполноценных беглецов.

- Интересно, что же они совершили? Уж не банк ли ограбили? Или просто жили себе, никого не трогая? Все люди суть люди, позвольте мне так выразиться…

- О да. Немка ли, еврейка ли, негритянка ли - все в постели одинаковы… - фыркнул другой солдат и заржал. К нему присоединились остальные девять.

Элиза не вытерпела, твёрдой походкой подошла к тому, кто это произнёс и одарила его звонкой пощёчиной. Тот разозлился, собрался было пустить в ход руки - за автоматом лезть было далеко - но девушка ловко отскочила от него на своё прежнее место.

Тут уже не выдержал Ганс.

- Всё. Мне это надоело. Наземь их. А то ишь - руки распускать вздумали! - Должно быть, у Шнайдера пока не хватало духу отдать приказ использовать оружие.

Солдаты радостно метнулись к женщинам, не упуская при этом возможности их пощупать, сально гогоча:

- Дамочка, что ж вы дёргаетесь-то? - ржал один из тех, кто держал Ингрид.

- Мы-то лучше иных знаем, что нравится женщинам… - прохрипел другой. Они повалили её на землю - как герцогиня ни старалась, выбраться она не могла.

- Мама! - рванулась было к ней Элиза, схватившись за крышку сумки, но её тоже схватили - солдат заломил ей руки за спину, второй - тот, кому она дала по лицу - медленно приближался.

- Что, душенька, стра-а-ашно? Не волнуйся, будет приятно… - Он испустил противный звук, едва ли похожий на смешок.

- Мне шестнадцать, ублюдки. И если вы подойдёте хоть на шаг ближе, у вас промеж ног будет кровавый омлет!

- Смотрите, какая задиристая! Ничего, мы тебя научим, как разговаривать со старши… УО-О-ОГХ! - Это Элиза извернулась и саданула коленом тому, кто наседал спереди, точно между ног. Тот согнулся и чуть не упал, утробно стоная. Вскоре та же участь настигла и заднего, и фон Зоммер-младшая, освобождённая от хватки двух охальников, отправилась спасать свою мать от ещё двух.

- Отставить!! - возопил Шнайдер. Побитые эсэсовцы, потирая и держась за больные места, вернулись к товарищам, и дамы вновь заняли свою защитную позицию. Ни одна из них не могла применять ножи, что ждали своего часа у Элизы в сумке и у Ингрид в потайном чехле в платье: если они пустят в ход оружие, нарушат закон уже они… - Отлично, дамочки. Мы будем тут стоять, пока нам не надоест. И поверьте, когда нам надоест, мы применим силу. Не посмотрим, что рейхсдойче, дворянки, хоть святой Лука с Иисусом Христом тут стой…

- Посмотрим, чья “сила” будет больше, - усмехнулась Элиза. Глаза тех, кого она избила, пылали яростью, а руки тянулись к ремням, что держали автоматы за их спинами. Останавливала их только протянутая в жесте, значившем: “Жди команды!” унтерштурмфюрера…

…Стояли они так минут пять. Мерили друг друга презрительными взглядами. Корчили рожи. Показывали неприличные жесты. Но - ни слова и ни движения. Ни одна из сторон не тянулась к оружию. И Ингрид с Элизой, и эсэсовцы чего-то ждали. Искры, которая взорвала бы наполненный напряжением, словно похожим на пары бензина, воздух…

Наконец, Ганс встал чуть ли не прямо перед Ингрид и стал пускать ей в лицо табачный дым.

- Прекратите. Мне противно, - насупилась она.

- А вы отойдите в сторонку, пропустите нас - и я дымить перестану, - нагловато приосанился эсэсовец.

Ингрид фыркнула и быстрым движением выдернула сигарету из его рта. Она бросила её на землю и аккуратно затоптала.

- Пф. Подумаешь. У меня ещё есть, - усмехнулся он, вытаскивая ещё одну из пачки… Но спустя мгновение и пачку постигла та же участь.

- …Ну вот что, дамочка. - Шнайдер уже оскалился: зрелище хорошего табака, растираемого дамской туфелькой на дорожной щебёнке, видимо, стало для него последней каплей. - Я считаю до пяти. - Он шагнул назад. - И если вы не отойдёте, я буду вынужден применить силу. Раз. Два.

Ингрид только усмехнулась.

- Три. - Он махнул ладонью. Двое эсэсовцев стали по обе его стороны и взяли автоматы наизготовку.

- Четыре… - Щёлкнули взведенные курки. На лицо Ганса заползала улыбка садистского предвкушения. Элиза же была парализована страхом, хотя рука её сама собой медленно влезла в поясную сумку…

- ПЯТЬ!!

Сверкнули две яркие звёздочки, грохнул дробный гром… Ингрид завалилась на спину и безжизненно ударилась спиной о щебёнку. На груди и животе её, ярко контрастируя с белым платьем, расцвели алые цветы…

Рука девушки, уже державшая ножи за кольца на рукоятях, молниеносно взметнула их в воздух. Спустя полсекунды раздался булькающий хрип - и двое стрелков тоже уже лежат на земле, схватившись за горла, из которых брызжут кровавые фонтаны…

- Ах ты… мелкая шлюшка! ОГОНЬ!! - завопил Шнайдер, но вскоре тоже согнулся. Грохнул выстрел - со стороны сторожки… Да это ж привратник Генрих! Элиза знала, что он старый солдат и ветеран войны, как и её отец, но и подумать не могла, что он до сего дня сохранил оружие в рабочем состоянии…

- Дядя Генрих! Назад! - воскликнула Элиза, запрыгивая в кусты. Ганс пытался что-то булькать, держась рукой за живот, но вскоре его толкнул один из солдат - случайно, в неразберихе - и тот упал, не в силах подняться от боли.

Так. Надо обогнуть их и снять с мертвецов оружие - с одними ножами против вооружённых автоматами мужиков не выстоять. Да и сторожа надо прикрыть - он ведь не бронирован, как и она… Зато у неё преимущество: она знает парк, а они - как слепые котята, тычутся и стреляют во все стороны…

…Вдруг одно из деревьев зашуршало. С него упал лист, другой, вот обломилась небольшая веточка…

- Вот ты где, сучка рыжая!! - радостно возопил один из эсэсовцев и дал очередь по древесной кроне. К нему присоединились остальные, и вот они уже в им одним понятном садистском экстазе лупят по ни в чём не повинному растению.

Этим-то и воспользовалась Элиза. Тихо, аккуратно, не привлекая внимания, она прошмыгнула на другую сторону дорожки, пока шестеро дюжих мужиков - тоже, кстати, не прикрытых ничем, кроме одежды и собственной храбрости! - решетят воздух, а двое других перестреливаются с Генрихом, тоже залегшим где-то в кустах. Так, вот и зарезанные ей убийцы. Подумаешь, потратила два ножа на отвлекающий манёвр. Зато - два пистолета-пулемёта и пояс с гранатами у неё в кармане!

Она аккуратно взяла тяжёлый труп под мышки и начала затаскивать в кусты, как вдруг…

- Эй! Её там нет! Мартышка здесь! - завопил один из них, обративший внимание на шорох. Остальные пятеро обрадованно обернулись и пошли строчить по кустам. Элиза успела откатиться глубже в лужайку - пули просвистели прямо у её уха. Как бы так всё-таки заполучить хотя бы гранаты? Они тут стоят, перезаряжаются - ясно слышны щелчки, сейчас опять застрочат… Придётся рискнуть.

Она вскочила, запустила обе руки в сумку и наугад метнула сразу четыре ножа. Два промахнулись, третий и четвёртый, судя по звукам, обездвижили двоих… Так, теперь четверо на неё одну и двое на привратника. Так, один крякнул и завалился - значит, один… К нему побежали двое на подмогу - стало быть, двое на неё и трое на привратника… Плохая ситуация.

Вот двое, наконец, справились со своим оружием и спустили курки… Но очереди пронзили воздух: Элиза уже ловко скользнула между ними. Правда, споткнулась о лежачих, но всё ещё живых врагов - тех, кого она уложила прошлым броском.

- Парни, я держу сучку! - заорал один, схватив её за щиколотку, но получил каблуком в лицо и затих. Пока они оборачивались, девушка неловко сдёрнула с него автомат, пихнула второго лежачего и дала очередь по этим двоим. Неровная череда дырок прошла по их спинам, грудям и бокам. Мужики, хрипя и визжа, повалились наземь. Один - прямо на Элизу.

Она, кряхтя, бросила ставшую слишком тяжёлой и бесполезной железку - перезаряжать магазины она умела, но ковыряться в их подсумках было слишком долго - и кое-как выбралась из кучи-малы. Взяла у падшего его оружие - и дала контрольную очередь по этим четверым. Так, на одном пояс гранат… Граната будет тяжелее ножа, да и баллистика у неё другая… Ничего, сейчас разберётся…

Итак, чека в одной руке, а другая бросает гранату в сторону тех, с кем перестреливается сторож… Взрыв! Эсэсовцев раскидало в стороны и накрыло тёмным пыльным облаком.

- Дядя Генрих!! Вы живы?! - срывая голос, орёт она, пока непослушные ноги несут её по дорожке, к привратнику - в обход всё ещё клубящейся от взрыва пыли…

- Да вроде! - отвечает он и улыбается издали. Маузер победно курится в его руке…

Так, а кто это тут валяется? Неужто Шнайдер?!

- Слушай… Девочка… Пощади… Убивать - грех… - промямлил Ганс, видя Элизу, что возвышается над ним.

- Да уж. Убивать - грех, - злорадно усмехнулась она. - А за грехи надо отвечать! - И смачно впечатала ногу в его горло. Хрустнули позвонки, брызнула кровь, послышалось сиплое бульканье, лишь отдалённо напоминающее последний вопль.

- Дядя Генрих, всё хорошо?! - Элиза брезгливо отряхнула ногу от крови и метнулась к сторожу. Всё её тело болело от напряжения и усталости.

- Со мной - да. - Бородатый привратник утёр пот со лба. - А вот с госпожой, поди, не особо… Эх, умыкни я тогда “максим” - они бы даже и на десять метров сюда не подъехали… - Они подошли к телу Ингрид. Ноги осиротевшей девочки, наконец, подкосились, и она рухнула на ещё тёплую мать, рыдая и бессильно колотя землю кулаками. Генрих только шапку снял и глубоко вздохнул…

…Отец примчался со своей ревизии спустя семь часов - привратник сообщил ему дурную весть по телефону, и Фридрих сел на первый же самолёт, на который мог. Он ничего не сказал. Просто взял на руки уснувшую на трупе Ингрид, измазанную чужой кровью и собственными слезами дочь и отнёс в дом. В глазах его не читалось ни капли гнева. Лишь глубокая скорбь.

Вскоре после похорон Ингрид - не пышных, на них присутствовали только фон Зоммеры и Глинденберги - последних переправили в Швейцарию, а первые пересекли Германию и осели в родовом имении в городе, чьё имя они носили. Что самое странное, герцогу за то, что его дочь столь зверски расправилась с эсэсовцами, не было ровным счётом ничего. Говорят, гауляйтер Мозельланда даже и слушать не захотел динстляйтера, пославшего в поместье фон Зоммеров отряд СС, когда тот стал жаловаться и требовать подкрепления, более того, поднял его на смех: дескать, и это вы называете опорой и мощью Рейха, если их могут укокошить шестнадцатилетняя девчонка и старик-привратник?!

Однако такой выпад со стороны одной из наиболее влиятельных дворянских семей нацистская верхушка проглотить не могла. Хотя жила она в том числе и на фон Зоммерские деньги, терпеть явно оппозиционную - и почти столь же могущественную, сколь и они сами - клику было очень опасно. Просто казнить по политическим причинам и конфисковать имущество и производства не получится: они резко потеряют уважение как в глазах народа, так и в глазах других государств.

Поэтому для Элизы решили избрать такую меру наказания, как почётная ссылка. Собственно, именно из-за этого её и отправили в военную академию, из-за этого её и обучали пилотированию немецкого варианта японского шагающего танка, из-за этого она учила трудный для европейцев чужеземный язык - нацисты хотели, чтобы она уехала за рубеж и носа оттуда на родину не совала. Для этого её императору порекомендовал сам Йозеф Гёббельс, рейхсминистр пропаганды…

Устное собеседование с ним, необходимое для рекомендации, она высидела на сжатых зубах: уж очень хотелось врезать кулаком по этой сальной, узкоглазой роже. Его фальшивые похвалы и то, как он расписывал ей жизнь на другом краю Земли, её тоже совершенно не радовало. Всё, что было связано с нацистской верхушкой, выворачивало её наизнанку. Ведь они лишили её того, чем она дорожила больше всего - и притом без всяких на то оснований… Поэтому Рейх она покидала с лёгкой душой. Папа справится, а ей здесь делать нечего. Однако и на японцев она смотрела с опаской: такие же милитаристы, да и, поди, похуже нацистов - одна Нанкинская резня чего стоит, её даже немецкое правительство осудило…

…Всё это Синдзи, конечно, узнал не сразу. Элиза рассказывала ему кусочки своей истории понемногу, каждый день сообщая что-то новое. То, что вы узнали из конца предыдущей главы и начала настоящей, юноша собирал из уст своей невесты на протяжении примерно десятка дней. Причём рассказывать свою историю он ей не спешил. Пусть сама выскажется, он переварит… Воспоминания даются ей с большим трудом и болью, незачем её грузить своими проблемами и своим прошлым…

В итоге, обмен информацией, чувствами, переживаниями и ненавистями к опеределённым людям и идеям завершился числу к пятнадцатому июля - Синдзи в передаче своей истории был краток, но ёмок, да и рассказы давались ему легче - он не рыдал уже на каждом воспоминании об ушедшем брате и матери. Да, слёзы выступали на глазах у обоих, но не более того. Что называется, живым - живое, мёртвым - мёртвое…

Да и плакать как-то больше не хотелось. Синдзи не знал, что по этому поводу ощущает Элиза, но рядом с ней он себя чувствовал… Сильнее. В шестнадцать же, когда после смерти брата его покинула ещё и тяжелобольная мать, когда он остался наедине с жестоким миром и холодным, безразличным ко всему отцом, его сокрушало полное одиночество. Элизе было проще: отец её любил и сейчас любит без меры, и он жив-здоров… Но он здесь не для того, чтобы меряться, кому было хуже. Он здесь - чтобы поддержать ту, которой было плохо, просто потому, что ему так хочется. И он очень надеется на то, что ей хочется того же…

За это время они привыкли также подолгу сидеть на веранде, обнявшись, и разговаривать. Конечно, это не занимало всё их время - они ездили в город, музицировали - кстати, уже не порознь: дуэт у них, по словам Фридриха, сыгрывался прекрасный, и, насколько понимал это Синдзи, герцог имел в виду не только музыку; общались с близняшками. Однако такие разговоры обо всём и ни о чём доставляли им обоим спокойную, тихую радость, в которой, пожалуй, есть нужда у каждого человека - не только влюблённого.

- …Честно говоря, не понимаю такую вот вещь… Ведь твой отец - очень могущественная фигура. Почему он не уничтожил НСДАП на корню после… трагедии? Мог же…

- Сама не знаю. Я у него спрашивала, а он только плечами пожал в ответ. Он на нацистов никогда не злился. И тогда не разозлился. Только опечалился. Она сам никогда не злился. Даже когда я проказничала, наказывала меня в основном мама, а он только досадовал… Мне кажется, что он вообще незлой человек. Не умеет гневаться - и всё тут.

- Знаешь… Если человека нелегко разозлить - мне кажется, это - повод его уважать. У герцога великолепная выдержка и доброе сердце… Я преклоняюсь перед ним. Однако у всякого человека есть предел, и если смерть любимой жены не была оным - то я не знаю, что же его может разозлить и каков будет эффект… Не хочу даже пытаться. - Княжич поёжился.

- Ага… Сила, с которой человек злится, обратно пропорциональна тому, насколько легко его разозлить. И если ты смог разозлить моего папу - то, во-первых, что ты за человек такой? А во-вторых, если я не порвала тебя на куски раньше, то молись - ибо ничего больше ты сделать не сможешь, он тебя настигнет, и участь твоя будет страшна…

- Бр-р-р, у меня аж внутри похолодело. Давай не будем об этом, а? - Юноша улыбнулся - слегка натужно, чтобы унять бурю внутри. Элиза только хихикнула в ответ и кивнула.

Юноша сжал её ладонь и отвёл взгляд вдаль. Солнце уже собиралось садиться. Заканчивалось семнадцатое число. Скоро, собственно, свадьба. А он так и не объяснился с ней! Нет, сейчас-то ему абсолютно ясно, что же он чувствует. И, конечно же, он понимает, что чувствует она. Но нельзя же это оставлять в подвешенном состоянии! Надо как-то это обставить - романтично и не смешно… Так всё-таки куда её вытащить: на смотровую площадку или к собору? Или - шальная мысль! - сделать это прямо здесь и сейчас? Но… Нет. Его внутренности сжались в комок и ухнули куда-то вниз. Да, несмотря на всё то, через что он прошёл сам и через что они прошли вместе, он, как школьник, боялся признаться в любви! И поделать с этим он ничего не мог. Это ведь не трусость на поле боя, тут нельзя просто загнать свои протесты куда подальше и заставить себя выполнить приказ, тут всё гораздо сложнее…

Однако пересиливать себя как-то надо. Синдзи выдохнул и встал со скамьи.

- Ты куда? - встрепенулась Элиза, которая за время его раздумий успела задремать на его плече.

- Так… Пойду пройдусь. Да и с герром фон Зоммером надо кое-что обговорить…

- Ладно, иди, - улыбнулась девушка. - Только на ужин не опаздывай. Ты, когда в прошлый раз в город ездил - без меня - и заблудился, близняшки за тебя беспокоились. Да и я тоже…

- Хорошо. Вот ради вас троих я точно зарекусь на ужин опаздывать! - Он засмеялся и ушёл обратно в дом. Но вскоре высунулся из дверного проёма и спросил:

- А где он, собственно, находится? - Он не смог сдержать смешка: конечно, собрался он разговаривать, не зная, где искать!

- В кабинете, у себя, - тоже со смешком ответила Элиза…

- …Герр фон Зоммер? - нерешительно - а вдруг от работы отрывает? - постучался в дверь хозяйского кабинета княжич. - Я вам не мешаю? - К его ногам подошёл Винцент и вопросительно муркнул. Юноша улыбнулся и взял кота на руки.

- Что ты, сынок, проходи. И ты, мил друг кот, - улыбнулся герцог. Он сидел за столом и держал в руках какие-то бумаги. На глазах его были очки в золочёной оправе - должно быть, Фридрих страдал дальнозоркостью.

- Благодарю. - Кот выпрыгнул с рук Синдзи прямо на стол и брякнулся на него боком, после чего потянулся и замурлыкал. Оба мужчины улыбнулись. - Так вот, я о чём хотел спросить… - Юноша сел. - Сама-то свадьба… Она когда?

- А, вот ты про что! - понимающе усмехнулся немец. - Двадцать восьмого. Как раз подгадал, чтоб на твой день рождения…

- Прошу извинить, но… Мой день рождения - двадцать восьмого ию-ня. Не ию-ля. - Он неловко улыбнулся. - В июле родился мой покойный старший брат. Он родился, когда началась Великая Война, а я - в день подписания Версальского договора. День в день, оба…

- Вот я старый дурак! - стукнул себя кулаком в лоб фон Зоммер-старший. - Ладно, ладно… Ты не в обиде? Просто июнь уже кончился давно… Не вернуть, сам понимаешь, не переносить же ещё на год, ха-ха…

- Ничуть…

- Знаешь, даже символично получается. Лизхен-то одиннадцатого ноября родилась, в день Компьенского перемирия - тоже день в день. Два вестника мира будете, значит…

- И вправду, символично… Вот что, герр фон Зоммер. Вы можете сохранить наш разговор в тайне?

- Обижаешь, сынок. Я не из тех, кто разбрасывается информацией направо и налево.

- Ну, вот… - Юноша подошёл к будущему тестю поближе. Винцент, оказавшись как бы “вне игры”, тоже подбежал по столу ближе к герцогу и сел, красиво составив передние лапы и навострив уши. - Я что хочу спросить… Вот… Как вы посоветуете Элизе, как бы это сказать… Открыть карты? Я продумывал сценарии, но время идёт, а я, увы, никак не могу собрать себя в кулак… До свадьбы всего десять дней, глупо получится, если я не успею…

- Ага, вот ты и попался! - расхохотался немец, хлопая будущего зятя по плечу. - Ладно, ладно. По секрету скажу: она обращалась ко мне со схожим вопросом. Она, так сказать, готова. Готова даже сама совершить этот шаг. Но ей хочется, чтобы это сделал именно ты. Так что - мой тебе добрый совет: сделай это как можно скорее. “Собери себя в кулак”, как ты выразился. Сделай ей приятное. Она хочет видеть в тебе мужчину, способного не только на, уж извини… - он перешёл на шёпот, - …“то, чтобы просто убить полторы тысячи человек и раскаяться”.

- Позвольте! - вспыхнул Синдзи. - Для этого нужно куда больше сил, чем для признания в чувствах! Уж я-то знаю!

- Это её слова. И я ей сказал примерно то же самое. Лизхен сказала, что имела в виду то, что не хочет, чтобы ты, так сказать, “собаку съел, а хвостом подавился”…

- Ладно… Я понял. Буду пробовать… - Он помолчал. - А… Собственно, сама церемония как будет проходить?

- Ну как-как. Как у нас заведено. В город съездите, распишетесь, а празднества будут здесь.

- А никаких трудностей не возникнет? Ну… Я - японец, она - немка… И по вере тоже… Мне не надо будет, там, креститься?..

- Успокойся. Наши расовые законы про японцев ничего худого покамест не говорят… А насчёт веры - она хоть и крещёная, но не особо набожная. А ты как?

- Я неверующий… Формально - синтоист, но я тоже, так сказать, не набожный… Так, погодите. У нас в стране же не признаются другие браки, кроме религиозных, даже заграничные… Придётся повторять церемонию, а ей, наверно - переходить в синто…

- Не беспокойся, она знает. - Герцог похлопал юношу по плечу. - Я ничего против не имею. Хочешь оставаться у нас - оставайся. Если она захочет поехать с тобой - пусть едет. Моё дело - снарядить вас, так сказать, в плавание и пожелать доброго пути. Вы уже люди взрослые… Поступайте, как знаете.

Воодушевлённый, Синдзи подхватил на руки Винцента и развернулся было к двери, но быстро остановился:

- Прошу прощения… А есть ли у меня немецкое гражданство? Негражданам ведь на гражданах жениться запрещено…

- Не волнуйся. Твой отец обо всём позаботился. Да и у Лизхен есть японское гражданство. Всё улажено, не беспокойся. Давай. Куда ты там шёл, если не секрет?..

- На ужин. Вроде бы время подходит…

- Ах да! Вот я, дурень старый, заработался, заболтался… - Герцог встал из-за стола и тоже направился к двери…

…Весь ужин Синдзи не мог найти себе места. Руки не слушались его и никак не желали класть ему в рот еду. Винцент под столом тёрся о его ноги, но даже на своего мохнатого друга Икари-младший не отвлекался. Он всё пытался собраться с духом, заготовить для Элизы какое-то подобие речи - но слова с завидным упорством разбегались в самые дальние и пыльные углы его сознания, тоже, видимо, боясь, в общем-то совершенно безобидного события. На невесту он смотреть не мог: ему всё казалось, что рыжая глядит на него с осуждением или даже с вызовом: дескать, действительно, что ли, войну прошёл, а мне в любви признаться - кишка тонка?

- Что-то вы нервный какой-то нынче вечером, герр Икари, - будто невзначай слегка обеспокоенно отметила фрау Анна. - Что с вами?

- Я?.. Со мной?.. - Он обернулся налево: там сидели сёстры фон Айзендорф и их гувернантка. - Да ничего… Так, просто…

- Ага. Знаю я это “так, просто”. - Элиза цокнула языком и хмыкнула. Синдзи невольно обернулся к ней, сидевшей напротив него - и тут же уткнулся носом в тарелку, густо покраснев. Близняшки переглянулись и звонко захихикали. Юноша залился краской пуще прежнего. Конечно, ничего плохого голубоглазые девочки иметь в виду не могли, но… Всё-таки надо собраться и сказать то, что нужно сказать. Мужчина он или нет, в конце концов?!

Да. Признаваться надо срочно, а то он, действительно, не успеет до свадьбы и окажется в глупом положении. Сегодня, правда, уже поздно… Да и утро вечера мудренее - надо как следует, с более-менее холодной головой, без мандража, всё обмозговать.

- Знаешь, Синдзи… - со своим фирменным будто бы недоброжелательным озорством протянула Элиза, постукивая пальцами по столу. - А пошли-ка наружу. Воздухом подышим, развеемся. Душно.

Юноша, распрямившись от неожиданности, недоумённо вперился взглядом в свою невесту. Его примеру последовал Фридрих - которому на колени вспрыгнул Винцент и тоже стал сверлить взглядом единственную дочь дома фон Зоммеров. Та с ухмылкой оглядела смотрящих на неё, как на чудище морское, мужчин и кивнула: дескать, я всё сказала, и мнения менять не собираюсь.

Княжич пожал плечами - и тут до него дошло: Элиза-таки собирается предпринять последний шаг сама! Её надо опередить. Иначе… Лучше не думать о том, что будет “иначе”. Какой из него выйдет человек, если он даже инициативу проявить не может?! Тряпкой, не способной на действия по собственной воле, он не будет. Сначала дела любовные, а там подкрадётся и всё остальное… Нет, лучше задавить это на корню, остановить, пока не началось.

- Да, давай пойдём. - Откуда-то в его голосе вдруг взялась храбрость и даже озорство - в тон ей. Гувернантка хотела было высказать протест, дескать, до окончания трапезы из-за стола выходить не следует, но умолкла под испытующим взглядом хозяина дома.

- Что-нибудь взять? Ты ж не поел совсем.

- Да нет, не надо… - Он снова покраснел и, осклабившись, смущённо почесал в затылке. Девчушки опять захихикали.

Элиза тоже хмыкнула и, не послушавшись просьбы жениха, взяла со стола вазочку со сливочными вафлями, после чего тряхнула головой, взметнув в воздух свои огненно-рыжие локоны, и пошла в сторону выхода на веранду. Синдзи, заворожённый этим зрелищем, стоял на месте пару секунд, но, увидев, что она остановилась и смерила его насмешливым взглядом, встряхнулся и резвым шагом пошёл следом.

На улице уже властвовала мягкая, тёплая, словно бы бархатная темень. Её отгонял только жёлтый свет фонаря, висевшего над крытой верандой. Тихонько шумели от ветра деревья, мерцали в безлунном небе звёзды. Природа отходила ко сну - и это сказывалось и на Синдзи тоже: волнение его сходило на нет, но и нужные ему мысли, необходимые слова тоже никак не желали приходить ему в голову.

Элиза поставила вазочку с вафлями на скамью и села - княжич сел рядом. И тут его спокойствие начало улетучиваться: ну почему же он никак не может сказать то, что чувствует?! Идеальный же момент! Кроме того, надо успеть раньше неё… Но нет: голова упрямо не желала подчиняться тому, кто носил её на своих плечах.

- А хорошая сегодня ночь, - пробормотала Элиза, беря из вазочки вафлю и с хрустом откусывая. - Тёплая, тёмная…

- Ага… - поёжился Синдзи. Рука девушки обвилась вокруг его плеч… И тут он одновременно растаял и взорвался. Нет! В таких условиях он думать не может! - Слушай… Мне надо уйти. - Он посмотрел на неё извиняющимся взглядом, убирая её руку.

- Ты куда? - обеспокоенно, без какого-либо озорства, встрепенулась девушка.

- Ну… По “личному делу”. Ну, понимаешь, да?

- А-а… - Она хихикнула. - Давай, беги.

Синдзи встал и пошёл к “чёрному” входу в особняк с веранды. “По личному делу” ему, конечно же, не было нужно вовсе. Как сильно бы влюблён он ни был, а в такой близости от объекта своего обожания он в принципе не мог соображать. Поэтому он решил пройтись по коридорам верхних этажей и вернуться - а во время этой прогулки он что-нибудь да придумает…

Он оказался прав: прогулка действительно пошла ему на пользу, и в голове у него более-менее сложился если не сценарий будущих действий, то хотя бы примерный набросок его речи. Надо сказать, что она вытащила его из пучины меланхолии, заставила вновь чувствовать себя живым… А не слишком ли это картинные и дешёвые клише? А как они могут быть таковыми, если всё так и было? Ладно, будь что будет. Сейчас он повернёт ручку двери и выйдет на веранду…

- Надолго же тебя твоё “личное дело” задержало, - усмехнулась Элиза, увидев жениха. - На вот, возьми… - Она протянула ему пустую вазочку - и долю секунды спустя покраснела, подавшись назад: - Ой, прости… Сама не заметила, как всё слопала…

Синдзи неловко улыбнулся. Обидно ему не было - вафель ему не хотелось вовсе, что за ужином, что сейчас. Он только пожал плечами и сел рядом.

- Жалко, конечно, а то я ведь даже не попробовал…

- А хочешь? - внезапно повернула к нему голову Элиза. Стыд и сожаление в её глазах молниеносно сменились решительностью - к чему, Икари-младший определить не мог. Да и как она может предложить ему попробовать вафли, если они все съедены? Не идти же обратно, приказывать принести?..

Не успел он даже начать пытаться думать в этом направлении - или даже переключиться на задуманную им траекторию - как Элиза резко дёрнула его к себе за шею и, обвив руками, накрыла его губы своими.

Тот от неожиданности попытался вырваться - а фактор неожиданности увеличился вдвое, когда он вдобавок ощутил в своём рту и её язык тоже! - но спустя полсекунды размяк и позволил своим рукам обхватить тонкий стан Элизы. С языком он, правда, не знал, что делать. Это был второй раз в жизни, когда его целовали так, а первый раз пришёлся на визит к Грете, где он, конечно же, предпочёл не набираться опыта, а сбежать, выпрыгнув из окна второго этажа в одних трусах… Но зато какая-то часть его ума, не погружённая в тёплое марево бездумного наслаждения, усмехнулась: так вот что она имела в виду, когда предложила ему “попробовать вафель” - она ведь их совсем недавно ела, и какие-то остатки их вкуса он ощущал. Но сейчас важно было не это, а не задохнуться… И не торчать, как истукан, пускай и обнимающийся…

Целовались они где-то с минуту. Княжич за это время наловчился худо-бедно, робко отвечать на движения Элизы - но надо сказать, что сама она это делала неумело и зажато: у неё явно не было опыта, равно как и у Икари-младшего. Юноша возблагодарил небеса за то, что хотя бы четвёртый поцелуй в его жизни пришёлся на ту, кого он действительно любит. А ведь у неё этот поцелуй вполне может оказаться первым… Что ж, первый или не первый, но он рад, что разделил его с ней.

Наконец, она отстранилась и, тяжело дыша ему в лицо, усмехнулась:

- А ты… А ты неплох. Я погляжу, у тебя до меня ещё кто-то был, да?..

- Да не то чтобы… - глупо хихикнул Синдзи. Слова не особенно желали складываться в осмысленную речь - на его устах всё ещё играло послевкусие Элизиных губ, а её дыхание продолжало наполнять его ноздри. - …Три раза всего. Два раза с Мисато, моим командиром, целовался… - Элиза прянула было назад с недоумённым лицом, и он поспешил её успокоить: - Мисато - это женщина… и между нами ничего не было! Она попыталась что-то предпринять в мою сторону… Ну, не мой типаж. Вообще. Особенно если учесть её фанатичность… Я, собственно, в армию благодаря её поцелую и попал… Стыдно сказать, я чуть ли не вырубился, когда это произошло, а очнулся уже в поезде до Токио… Ну вот, а третий раз был с Гретой - она на меня тогда насела, насилу сбежал…

- Да знаю я про Грету… Я ж ведь специально тебя к ней водила, чтобы тебя проверить.

- Ага, я ещё тогда догадался… А ты на неё взаправду злилась? Ну, когда домой приехала?

- Уж конечно, взаправду! Я-то рассчитывала, что она с тобой максимум флиртовать будет, но уж такого… - Она отвернулась и нахмурилась. - Ты не волнуйся, я не на тебя обижаюсь. Ты-то своё испытание выдержал с честью…

- Ага… Сбежал. Выпрыгнул со второго этажа почти что телешом… Меня какой-то фермер на своём грузовике подвозил до поместья. То-то слухи, наверно, обо мне ходят…

- Насчёт слухов не беспокойся. Папаня про всё узнал и принял меры… - Она помолчала. - А что тебе, спрашивается, ещё было тогда делать? Поддаться её чарам?

- Да уж, так себе альтернатива… - Юноша поёжился. - А у тебя?.. Ну, в смысле… Опыт до меня был?..

- Н-нет. Не было… - Элиза покраснела.

- Да и у меня тоже, почитай, на самом-то деле не было… Это ж, в сущности, меня целовали, а я не сопротивлялся… Я фактически не участвовал - а значит, за опыт это не считается… И… - Он сам покраснел ещё гуще. - Ты меня не презираешь? Ну… За “наличие опыта”...

- Конечно нет. - Она притянула его ещё ближе. - Важно ведь, кого и как ты любишь, а не кого до этого целовал…

- Д-да. - И тут он вспомнил: он только хотел признаться ей в любви, как началась эта круговерть с пустой вазочкой из-под вафель… - Слушай… А ведь я тебе хотел сказать… о своих чувствах…

- Ты уже всё мне сказал. - Элиза запустила руку в волосы на его затылке и принялась поглаживать. - Ты уж извини… Не удержалась. У меня лопнуло терпение…

- Ровно в тот момент, когда я собирался проявить инициативу! - захохотал Синдзи. Наконец-то: всё всем ясно, безо всяких слов… Теперь они могут всё… Ну, или почти всё - до свадьбы всё ещё должно пройти чуть более десятка дней. Но… Не в физической же близости заключается самоцель любви? Икари-младший точно так не считал, и, видимо, Элиза разделяла его мнение. Любовь - это в первую очередь уважение и поддержка, во вторую - обожание и в лишь в третью - приятные бонусы вроде подарков или близости. Не думаю, правда, что он это всё так серьёзно обдумывал - он просто чуял, что ему нужно, а что - нет.

- Ах, так? - прищурилась девушка. - Инициативы, значит, хочется? Что ж, это мне по нраву, хе-хе… Ты мне четыре поцелуя будешь должен! Раз уж ты до этого не проявлял инициативу - так прояви!

- М-м!.. - Княжич кокетливо дёрнул бровью. Поцеловать Элизу? Да хоть сто раз. Опять-таки, не из-за того, что для него это была самоцель их отношений, а… просто так, подарить ей - и себе заодно - приятные ощущения, соединиться с нею… - С превеликим удовольствием…

- Какие мы стали, все из себя… - в тон ему хихикнула она, проводя пальцем по его подбородку. - Ну так давай. Чего ждёшь?..

…Сколько ещё времени они так провели, никто не знал. В особняке успели погаснуть все огни, а они всё сидели на веранде, целовались, смеялись… Счастливые, как известно, часов не наблюдают. Единственным напоминанием о внешнем мире для них стал пришедший на веранду Винцент, который, встав в дверном проёме и мерно мотая своим пышным хвостом туда-сюда, строго мякнул на парочку: спать пора, голубки!

- О… Котейка дело говорит, - усмехнулся Синдзи, освобождаясь от объятий и приближаясь к коту. - Нам пора… А то завтра не поднимемся. - Он подхватил его, уже заметно потяжелевшего и раздобревшего на фон Зоммерских харчах, на руки - Винцент не преминул тут же утробно заурчать.

- Ага… - потянулась Элиза, вставая тоже. Она подошла к жениху, одной рукой стала чесать щёку мохнатого зверя, а другой, тоже словно кота, принялась поглаживать Синдзи по темени.

- Мрр… - Юноша прикрыл глаза, прогнул шею и заулыбался. - Ладно. Тем, кто ложится спать - спокойного сна… - Он отпустил кота, чмокнул Элизу в щёку и повёл её внутрь. Всё равно их пути разделятся только на лестнице: он всё ещё жил на втором этаже, а его невеста - на третьем…

Следующие десять дней пролетели словно в ускоренной перемотке. Синдзи и Элиза были подобны тем двоим, про которых Борис Пастернак сказал, что они жили в Петрограде в дни революции и совершенно не заметили её. Полагаю, если бы прямо над их головами разверзлись небеса и начался бы Страшный Суд, их бы это не сильно обеспокоило. Не заметили они и ремонтную бригаду, сновавшую то вверх, на третий этаж, то обратно, вниз. Не заметили они и приезда к сёстрам фон Айзендорф их матери, Элизиной тётушки Марии - вскоре после этого и она, и гувернантка, и сами девочки перестали показываться им на глаза. Не заметили они и того, что поместье постепенно преображается - к важнейшему событию в их жизни готовился, наверно, чуть ли не весь Зоммер, если не вся Германия. В газетах, которые изредка попадались Синдзи на глаза, уже вовсю трубили о предстоящем “очередном закреплении союза между Рейхом и Империей”.

И, наконец, двадцать седьмого числа, вечером, к Синдзи в комнату вошёл Фридрих.

- Сынок, у меня к тебе такая просьба. Завтра, собственно, уже день “икс”. И… Прибудут твой отец и несколько чиновников из Берлина. Вроде бы даже сам Гёббельс пожалует - но это не точно… Сам понимаешь, надо бы произвести впечатление. И вроде пошили тебе уже костюм, но… Можешь выйти в парадной форме? С наградами, с мечом…

- Герр фон Зоммер… Я, конечно, всё понимаю, но… Для чего это? Не красоты ж ради я буду сверкать… наградами. - Последнее слово юноша выговорил напряжённо: воспоминания о битве при Чунцине были всё ещё очень болезненны для него.

- Ты прав. Для общественности этот брак будет выставлен скорее как нечто вроде очередного символа союза Японии и Германии… Так что тебя будут воспринимать как представителя союзной державы - увы, надо будет соответствовать ожиданиям пропагандистов… Для них ты в первую очередь - герой войны, подчинитель Дзюкэя, заклинатель железного демона, второй символ мощи Японии после её Императора…

- И вот это мне совсем не нравится… Да и ведь это не Япония с Германией брак заключают, а я с девушкой, которую люблю… Давайте так: на церемонию я выйду в форме, а когда обратно приедем и будем праздновать - я переоденусь.

- Отлично! - Герцог хлопнул в ладоши и потёр их. - Всё равно журналистов я к себе пускать не буду, как и партийных деятелей… Договорились, сынок. - Он хлопнул его по плечу и притянул к себе, обнимая. Юноша крякнул: хватка даже одной рукой у герцога была медвежья. - Удачи. Совет вам да любовь.

- С-спасибо…

И, наконец, “день “икс””, как выразился Фридрих, наступил. Двадцать восьмого июля 1939 года Икари Синдзи встал, умылся, отказался от укладки волос - голову он вымыл ещё вчера, а под бриллиантином его голова начинала раздражаться и причинять сильнейшие неудобства - и впервые с момента своего приезда сюда всё-таки решил “отправить религиозный обряд”. О своей женитьбе его покойные мама и брат стопроцентно должны узнать. И хоть они его и так видят из Страны Теней, им, как он предполагал, будет приятно прочесть послание, собственноручно им написанное.

“Мама. То-тян. Я женюсь. Элиза прекрасна во всём. Ей тоже пришлось трудно на своём пути. Она тоже испытала горе. Надеюсь, этой любовью и нашим совместным будущим мои грехи будут искуплены. Пожелайте мне удачи. Надеюсь, в Стране Теней вам спокойно. Скучаю по вас. Сын и брат.”

Вот он, наконец, свернул футон и напяливает на себя неудобную, стоящую колом парадную форму, которую он надевал только на первом балу и больше с тех пор к ней не прикасался… Вот он застёгивает на шее свой Золотой Коршун, вот перекидывает через правое плечо сине-красную ленту Высшего Ордена, а поверх неё - портупею син-гунто… Так, а послание-то надо сжечь!

Синдзи нащупал зажигалку, лежащую на столе, чиркнул колёсиком - над устьем заплясал огонёк. Вот край бумажного листа начинает обугливаться и сжуриваться в пламени, наполняя воздух запахом гари… Юноша вышел на балкон и продолжил сжигание письма. На открытом воздухе оно превратилось в хрупкую пластинку из пепла за несколько секунд - и Икари-младший сжал её в кулаке, разламывая на маленькие частицы, а потом развеял по воздуху.

- Слушай… Ты извини, что отвлекаю… Но уже пора выходить, а то опоздаем, - знакомым голосом проговорили за его спиной. Тот обернулся и увидел, что на пороге его комнаты - он, оказывается, забыл запереть дверь! - стоит Элиза. В белоснежном свадебном платье она выглядела ничуть не хуже, чем в своём обычном наряде из синей рубашки и чёрных штанов на двух ремнях. Пышный хвост рыжих волос на фоне полупрозрачной белой фаты смотрелся великолепно.

- Ой, п-прости. Я… Ладно. - Он смущённо опустил голову и поставил зажигалку обратно на стол. Он действительно не следил за временем. - Извини.

- Ничего, ничего. - Она улыбнулась - и Синдзи невольно поднял глаза, не в силах отвести взор. Всё-таки она действительно прекрасна во всём…

- Ты просто неотразима, - наконец выдавил из себя княжич, улыбаясь и заливаясь краской.

- Да и ты великолепен. - Она хихикнула и взяла своего будущего мужа под руку. - Ишь, важнецкий какой. Сразу видно: серьёзный человек…

- Ага… - Он отвернулся. - Награждённый за преступления… Грош цена всему этому.

- Верю… - Элиза вздохнула. - Ладно. Только ты об этом громко не говори. А то… Сам знаешь. Я-то тебя прекрасно понимаю. А вот они…

Он только кивнул. Они выходят в общество тех, кому война, что называется, мать родна. Для этих людей Синдзи и Элиза - не более, чем пешки в игре в пропаганду. И то, что они выступают за такие совершенно здравые мысли, как свобода, мир и любовь, для них кажется чем-то совершенно из ряда вон выходящим. Как сказал кто-то мудрый, настанут последние времена, когда девять больных придут к одному здоровому и скажут ему: “ты болен, потому что ты не такой, как мы”. И эти больные - милитаристы, мучители и зажравшиеся богачи, которым всего и всегда мало - стоят во главе мира… Грядёт нечто страшное. И немецкая и японская верхушки этому хорошенько поспособствовали. В любом случае, хуже уже не будет. Потому что или после этого мир очистится, или прекратит своё существование…

Они уже сели в богато украшенный зелёный “БМВ” и поехали в город - сами на заднем сидении, Фридрих на переднем - в сопровождении ещё нескольких автомобилей, составляющих кортеж, а Синдзи всё никак не мог оправиться от нехорошего предчувствия. Скоро, совсем скоро начнётся такое, что про войну в Китае и думать забудут… Он повернулся к своей невесте - она тоже с напряжённым выражением лица смотрела в окно. Мысли у них явно сходятся… Что ж, это плюс - когда супруги мыслят схоже, жизнь у них более слаженная.

Наконец, кортеж остановился на соборной площади. Стены замка и городской администрации, в которой располагался и штандесамт, были увешаны флагами Рейха и Империи. На фронтоне поверх лепнины был повешен странный символ, состоящий из гакенкройца, наложенного на золотую хризантему. Играл оркестр, вокруг, за ограждением, толпились зеваки. Из машин начали выходить приглашённые гости - Синдзи узнал среди них Мюллера с его перекошенными плечами и Штрогеймов: Руди, у которого волосы вечно стояли дыбом, и Каро, уже на вид не такую ядовитую. Оглянулся в другую сторону - там, среди прочих, стояло трое, кого он мог узнать: Фридрих - он улыбался молодым, а рядом с ним… Икари Гэндо, князь и генерал-полковник Императорской Армии; и Йозеф Гёббельс, рейхсминистр пропаганды. И если отец выглядел отсутствующим, словно он сюда приехал по обязанности, то партийный бонза смотрел на брачующихся каким-то сальным взглядом, будто мысленно облизывался перед тарелкой с угощением.

- У-у, рожа какая плюгавая, - бормотнул он на ухо скривившейся Элизе по-японски, чтобы никто не уличил их в оскорблении высшей власти.

- Ага, плюгавей некуда. Ещё и хромает. А ведь манипулятор, каких поискать. Подлюка… - Она поёжилась.

Но тут музыка умолкла, а на кафедру, стоящую у крыльца администрации, взошёл чиновник-регистратор - молодым пришлось притихнуть и выдавить из себя улыбки. Нет, то, что они сочетаются браком - это, безусловно, прекрасно, и по нраву им обоим, но… Обстановка такого рода - а в особенности политическая подоплёка - не располагают к безудержной радости.

Застрекотали камеры - всё это, конечно же, снималось для последующего показа по телевидению.

- Итак, - противным голосом проскрипел чиновник, - мы собрались здесь сегодня, чтобы отметить бракосочетание двух юных и, без сомнения… благородных представителей великих империй: Германского Рейха и Японии. И насколько крепок и нерушим союз двух государств, настолько же пусть будет крепок и нерушим и союз этих двух молодых людей. Поприветствуем… - Он достал из нагрудного кармана бумажку и, поднеся её поближе к глазам, начал читать: - Икари Синдзи, косяку, владетеля северного и восточного Карафуто, Муваси, Ракавы, Бусана, южного Корин-Байни… - Тут он закашлялся и пробормотал: …и прочая, и прочая, и прочая; и Элизу-Ванессу фон Зоммер, герцогиню-наследницу, владетельницу Зоммерскую, Кобленцкую и Гляйвицкую.

Толпа взревела и радостно заулюлюкала, и двое неловко - или, по меньшей мере, постарались сделать вид того, что неловко - заулыбались в ответ. Чиновник зыркнул на Гёббельса: дескать, всё так? Точно нет никакой ошибки? А то ишь, азиаты какие-то на чистокровных немках женятся… Рейхсминистр быстро-быстро закивал: всё так, не отвлекаемся. Икари-старший, как показалось его сыну, раздражённо выдохнул, поправляя очки.

- Итак, - вновь прокашлялся регистратор. - Готовы ли вы, Икари Синдзи, взять Элизу-Ванессу фон Зоммер в жёны и быть с нею и в горе, и в радости; и в бедности, и в богатстве; и в болезни, и во здравии; покуда смерть не разлучит вас?

- Да, - кивнул Синдзи.

- Готовы ли вы, Элиза-Ванесса фон Зоммер…

- Да! - перебила чиновника девушка.

- Кхм… Отлично. В таком случае… Объявляю вас мужем и женой.

Толпа взревела повторно. Вновь грянул оркестр.

- В знак верности и любви обменяйтесь кольцами…

Прямо перед Синдзи и Элизой возник ещё один чиновник: он держал на полусогнутых руках бархатную подушечку с двумя обручальными кольцами. Юноша улыбнулся в третий раз - на сей раз искренне - и аккуратно надел одно из них на безымянный палец рыжей. Та зажмурилась и, хихикнув, проделала с другим кольцом аналогичный процесс.

- Отлично, - прогнусавил регистратор. Человек с подушечкой исчез столь же быстро, сколь и появился. - Теперь поцелуйтесь…

Синдзи обхватил Элизу за талию, притянул поближе к себе и крепко - возможно даже, слишком крепко для публичного мероприятия - поцеловал. Толпа ожила в третий раз, а фотографы защёлкали своими аппаратами ещё активнее. Но молодые этого не замечали. Не заметили они и того, как Гёббельс с довольным лицом потёр руки, и как многозначительно переглянулись Гэндо и Фридрих…

Наконец, спустя секунд десять, они оторвались друг от друга и вновь обратили внимание на чиновника за кафедрой. На лице у того было написано нечто непонятное: то ли профессиональная радость, то ли расовое отвращение.

- А сейчас - распишитесь… Здесь и здесь. - Он повернул к ним регистрационную книгу и заполненное свидетельство о браке. Элиза лёгким росчерком пера вписала в соответствующие поля вензель из “E”, “W” и “S”, а Синдзи с его именем из иероглифа и трёх знаков катаканы пришлось как-то выкручиваться… Но подпись благополучно поместилась в обоих полях.

Оркестр грянул снова. Юноша положил ручку обратно на кафедру и выдохнул. Наконец-то, пусть пока только и по германским законам, они с Элизой - законные супруги… Несмотря на то, что он почти не волновался и ничего даже особенного не сделал, он чувствовал себя смертельно уставшим. А ведь после этого ещё и бал, и званый ужин… Ещё трёх часов дня нет, а он уже как выжатый лимон… Почему он так устал? Он не знал.

Тут же посыпались поздравления, к нему подскочил фон Штрогейм и принялся трясти руку, усиленно пытаясь что-то сказать - но, видимо, красноречие у него действительно появлялось лишь тогда, когда он говорил о своих увлечениях. Такой, видимо, человек, и ничего с этим не сделать. Краем глаза Синдзи заметил, как сёстры фон Айзендорф под строгим надзором матери и гувернантки вручают Элизе букет цветов. Им явно хотелось наброситься на сестрёнку и на “японского принца”, но - что поделаешь, правила…

- Послушайте! - Рудольфа отпихнул в сторону маленький человечек в клетчатом жилете, держащий наизготовку блокнот и ручку. - Икари Синдзи, так? Я - Макс Вебер, “Фёлькишер Беобахтер”. Можете, пожалуйста, рассказать подробнее о…

- Дамарэ, ксояроо, - прошипел, отвернувшись от назойливого репортёра, княжич сквозь зубы.

- Ч-чего?.. - опешил корреспондент.

Элиза отвлеклась от своих маленьких кузин и со своей фирменной ядовито-хищной улыбкой - но не такой гадостной, какой на их памяти щеголяла Каролина - обратила внимание на журналиста.

- Прошу извинить, но мы предпочтём сейчас не давать пока никаких комментариев, - промурлыкала она, беря своего новоиспечённого мужа под руку и отводя его в сторону отцов - рейхсминистр предусмотрительно успел отойти подальше: должно быть, и ему самому рядом с Элизой было не по себе.

Сам же Синдзи позволил себе выдохнуть: его жена учтиво истолковала его слова, которые, если говорить прилично, переводились примерно как “заткни хлеборезку”.

- Нуте-с, господа молодожёны, поздравляем вас! - прогремел Фридрих, кладя свои тяжёлые длани на плечи японца и немки и легонько встряхивая обоих.

- Примите и мои сердечные поздравления, - склонил голову Икари-старший.

Синдзи нахмурился: ему хотелось послать отца подальше теми же словами, какие он бросил этому репортёру Веберу. Ага. Как сына на смерть посылать, так он его наущает на это. А как жена от пневмонии умирает - так нет его, как не бывало вовсе. А ведь простое присутствие и участие, простое проявление любви могло бы помочь ей выкарабкаться… А теперь он тут тоже - нарисовался, не сотрёшь… Синдзи помнит, как Гэндо, шантажируя отречением, сначала запихнул его в ненавистную армию, затем силком отправил в Германию, чтобы женить на тогда ещё нелюбимой женщине… Конечно, они с Элизой проделали путь от антипатии до искренней любви, но мог ли он это просчитать? Явно нет. Всё равно его участие во всём этом - совершенно неправомерное по причине своей насильственности…

…Весь вечер Синдзи был сам не свой. Повторюсь, он чувствовал себя смертельно усталым после свадебной церемонии: на балу его хватило на один или два вальсовых тура с молодой женой, после которых он отошёл в сторонку, под сень одной из боковых аркад залы - где снова столкнулся с отцом.

- Зачем вы сюда приехали, Икари-тайсё? - хрипло спросил юноша, исподлобья глядя в глаза - точней, в то место, где за непроницаемыми очками они должны были быть - отца. - Неужто свадьба сына важнее государственных и военных дел?

- Сынок… - Гэндо вздохнул. - Конечно же, важнее.

- Вот только почему же болезнь жены и смерть старшего сына не были важнее?

Синдзи показалось, что Гэндо вздрогнул, как от неожиданного удара.

- Ты не понимаешь. - Голос его вновь из отеческого превратился в сухой, почти командный. - И, наверное, сам не поймёшь. Но объяснить этого я тебе не могу. Не пришло время.

- Что ж… - Икари-младший даже и ухом не повёл, слушая ответ генерал-полковника: конечно же, это просто отговорки. Сколь бы важным и властным человеком он ни был, а просто признать свою неправоту и фатальность своих ошибок ему не по зубам - и этим Синдзи выгодно отличается от своего отца. - Долг перед семьёй я выполнил. Долг перед страной - тоже. Могу я, наконец, вернуться в поместье - пускай и с женой?!

- Можешь. Но я бы тебе не советовал. Да и тем более… - Гэндо оглянулся на Фридриха, что стоял под другой аркадой, напротив них. - Герр фон Зоммер подготовил для вас нечто более интересное. Не думаю, что вы бы хотели отказываться от его подарка.

- Ясно. - Синдзи моргнул набрякшими веками - даже на кивки у него почти уже не было сил…

За ужином он едва ел - так, клевал понемногу что-то с тарелки. Сидевшие по соседству Мюллер и фон Штрогейм пытались его как-то развеселить, но Элиза - вот что значит умная женщина! - деликатно попросила у отца разрешения удалиться с пира. Тот только добродушно расхохотался и сказал, что пока они до свадьбы ворковали и миловались, за эти десять дней он справил им на третьем этаже отличную комнату для совместного проживания. Элиза кивнула и потащила благодарного Синдзи наверх.

Спальня была, как и гостевая комната, в которой Синдзи обитал до этого, минималистичной, но добротной. Двуспальная кровать с пологом, по два больших платяных и книжных шкафа, два бюро, два больших удобных кресла, балкон, выходящий на задний двор - комната находилась прямо над верандой…

- Ну, что? - с озорным огоньком в глазах спросила Элиза, хлопнув своего мужа по плечу - тот сидел на стуле и оглядывал интерьер, пытаясь не заснуть раньше времени. - Устроим себе настоящий праздник жизни, а? - Она подмигнула. Синдзи понял, на что она намекает, но покачал головой.

- Я смертельно устал… Прости. И-извини, я не хотел тебя обидеть, просто… Я никакой.

- А-а-а… - Она сочувственно кивнула и присела на корточки рядом. - Понимаю. Столько сальных взглядов… Столько противных мыслей… По пальцам одной руки можно пересчитать тех, кто не отметился в моём декольте…

- Я, наверное, не вхожу в их число… - Икари-младший угрюмо усмехнулся.

- Ничего, тебе-то можно. - Она чмокнула его в щёку. - Тогда займёмся самым полезным в мире делом. Поспим. - Она отошла к шкафу и принялась за кропотливый процесс съёма свадебного платья.

- Ага… - Он мотнул головой, тоже встал, подошёл к своему шкафу и принялся переодеваться в одежду, более подходящую для сна - в его случае это был костюм Адама, дополненный разве что трусами.

- …Но учти: на тебе должок! Чтобы завтра был как штык! - Она захихикала, но в серьёзности её слов Синдзи не сомневался нимало.

- Угу… - Юноша с облегчением упал в постель и выключил свет. Элиза плюхнулась рядом с ним. Он притянул к себе её тёплое, чуть влажное от пота и приятно пахнущее тело к себе и, наконец, позволил себе уснуть спокойно…