Смерть фараона

Глава 1

Лифт морга опускался с привычной медлительностью человека, которому некуда спешить. Алексей стоял, прислонившись спиной к холодной стене кабины, и чувствовал, как веки тяжелеют с каждым этажом. За его спиной остались двадцать четыре часа — три вскрытия, одно из них двойное, два заключения для следственного комитета и получасовая перепалка с родственниками убитой девушки, которые отказывались подписывать бумаги и требовали, чтобы он «оживил её, потому что она не могла умереть сама, она была здоровой девушкой, вы посмотрите на неё». Он смотрел. Здоровая девушка лежала на столе с пробитым черепом и смотрела в потолок невидящими зелеными глазами. Ей было двадцать два. Ровно столько же, сколько Алексею, когда он пришел работать в этот морг.

Пятый этаж. Дежурный охранник, пожилой узбек с золотым зубом, махнул ему рукой: «Давай, доктор, отдыхай». Алексей кивнул, хотя кивать не хотелось. Голова превратилась в чугунную болванку, которую нужно было нести на плечах, осторожно, чтобы не уронить.

Четвертый. Стены лифта были исцарапаны — кто-то пытался вскрыть дверь отверткой, не дождался, сломал инструмент. Алексей каждый день видел эти царапины и каждый день думал, что надо бы позвать слесаря. Каждый день забывал.

Третий. Сознание начало распадаться на отдельные картинки. Лампа дневного света над головой — длинная, с пожухлым стартером. Темно-серая краска на стенах. Запах формалина, который не выветривался отсюда никогда, даже после генеральных уборок — он въелся в бетон, в щели, в вентиляционные решетки. Собственные руки в синих медицинских перчатках — он так и не снял их после последнего вскрытия, потому что торопился к лифту.

Второй. Алексей закрыл глаза.

Первый. Лифт дернулся.

Это был странный толчок — не механический, не от торможения. Лифт дернулся так, как дергается вагон на стыке рельсов, но лифт не был поездом, и внутри не было стыков. Алексей успел подумать об этом — мельком, на грани сна и яви — а потом провалился в пустоту. Без снов. Без звуков. Без того внутреннего голоса, который иногда продолжает бормотать даже в глубокой усталости. Просто выключился, как лампочка, у которой перегорела нить.

Он пришел в себя от боли.

Сначала пришел слух. Где-то совсем рядом плескалась вода — тяжело, неторопливо, как плещется большое озеро или широкая река, разлившаяся на многие версты. Над водой кричали птицы — резко, с надрывом, не похоже на ворон или галок.

Потом пришло обоняние. Река. Тина. Влажная глина. И еще один запах — пряный, сладковатый, какой бывает в магазинах восточных товаров, где продают ладан, сандал и розовое масло. Но этот запах был не искусственным, не упакованным в пластик. Он исходил от всего вокруг — от воздуха, от земли, от солнца, которое жарило закрытые веки даже сквозь кожу.

Потом пришла боль. Камни впивались в бок — острые, нагретые, неуступчивые. В спину — упершись ребрами прямо в гранитный выступ. В затылок — маленький камешек размером с горошину нашел самую чувствительную точку и давил на нее с настойчивостью человека, требующего внимания.

Алексей открыл глаза и увидел небо.

Он ожидал увидеть потолок своего коридора — белую побелку с желтыми пятнами протечек. Или серое утро Петербурга за окном, низкие тучи, мокрый асфальт внизу. Он не ожидал увидеть небо таким, каким оно бывает только в пустыне или в открытом море. Густо-синее, почти черное в своей высоте. Ни одного облака. Солнце висело в этой синеве как раскаленный медный кругляш — слишком большой, слишком яркий, слишком немилосердный. На него нельзя было смотреть даже краем глаза. Слезы наворачивались сами собой, и в этих слезах все плыло и двоилось.

Алексей сел. И сразу упал обратно.

Тело, его собственное тело, не слушалось. Руки дрожали. Позвоночник, казалось, состоял из отдельных позвонков, плохо скрепленных между собой. Желудок сжался от голода — не привычного утреннего голода, когда хочется съесть бутерброд с сыром, а настоящего, выворачивающего наизнанку, такого, какой бывает после трех суток без еды. Он не помнил такого голода никогда в жизни. Он не был голодным человеком. Он был сытым ленинградцем с зарплатой, нормальной едой и холодильником, в котором всегда лежала колбаса.

Он попытался опереться на руку и только тогда заметил, что рука не его.

Он поднес ладонь к лицу. Кожа была смуглой — почти коричневой, такой, какой не бывает у уроженцев северо-запада России даже после трех месяцев в Крыму. Пальцы — длинные, тонкие, с чистыми ногтями без следов никотина. На запястье — ни шрама от ожога, который он получил в двенадцать лет, когда пролил на руку кипяток. На среднем пальце — ни мозоли, которую он натер скальпелем десять лет назад и которая так и не сошла, потому что скальпель лежал в руке каждый день. Это была чужая рука. Молодая. Не знавшая тяжелой работы. Не знавшая сигарет. Не знавшая тех сорока пяти лет, которые Алексей прожил в своей жизни.

Он перевел взгляд на тело. Тощее. Ребра проступали под кожей, как клавиши пианино. Живот впал так глубоко, что позвоночник угадывался спереди. Плечи — узкие, без всякой мускулатуры, костлявые. На нем была грязная набедренная повязка из грубой льняной ткани, завязанная узлом на левом бедре. Ткань была серой от пыли, с бурыми пятнами — то ли кровь, то ли глина. Больше на нем ничего не было. Ни обуви. Ни украшений. Ни татуировок.

Алексей посмотрел на свои ноги. Босые. Грязные. Сбитые до крови — подошвы были исцарапаны, на пятках висели лохмотья кожи, словно он очень долго шел по острым камням. Но он не помнил этого. Не помнил вообще ничего после того, как закрыл глаза в лифте.

Он сидел на берегу реки.

Он узнал её не сразу, потому что в реальной жизни он видел эту реку только на картинках в учебнике истории древнего мира. Широкая. Спокойная. Коричневато-зеленая от взвеси песка и ила. Там, где берег понижался, вода заливала низины и образовывала маленькие болотца, заросшие тростником. В тростнике кто-то возился — может быть, птица, может быть, мелкое животное. На противоположном берегу стояли пальмы. Настоящие пальмы с раскидистыми листьями, такими, какие рисуют дети. Они росли из земли — не в кадке, не в оранжерее ботанического сада, а просто так, на воле, наклоненные к воде, как будто хотели напиться.

За пальмами виднелась полоса зелени — поля, может быть, или сады. А дальше, на горизонте, желтели холмы. Голые, безжизненные, с острыми гребнями, поднимающиеся к сияющему небу.

Это мог быть Нил. Конечно, это мог быть Нил. Алексей знал, что есть и другие реки в жарких странах — Тигр, Евфрат, Инд, Ганг. Но в его голове, в том уголке, который отвечал за образование, твердо сидела картинка: пальмы, желтые холмы, широкая ленивая вода — это Нил. Египет. Фивы. Или Мемфис. Или какая-нибудь маленькая деревушка, названия которой история не сохранила.

Он не хотел в это верить. Он не мог в это верить, потому что если это правда, то он сошел с ума. Или умер и попал в чистилище, оформленное египтологами. Или это был сон — настолько плотный, вязкий, детализированный, что он не чувствовал границы между сном и явью.

Он ущипнул себя за ногу. Кожа послушно покраснела, и боль была настоящей — не приглушенной, как во сне, а острой и неприятной. Алексей выругался — тихо, сквозь зубы — и понял, что ругается по-русски. Его голос, его интонации, его мат. Но горло было другим — моложе, чище, без хрипоты, нажитой годами курения.

Он встал. Сделал два шага к воде. Споткнулся о корягу — темную, скользкую, выброшенную на берег прошлым разливом. Упал лицом в гальку. Разбил губу — сразу почувствовал вкус крови, соленый и металлический.

Он лежал на камнях и смотрел, как капли крови падают на серый гранит. Капли были красными. Кровь была настоящей. Живой. Горячей. Она принадлежала ему — этому новому, незнакомому телу, в котором он оказался заперт.

Солнце переместилось. Теперь оно светило в затылок, и тень от его тела вытянулась к воде — длинная, худая, с большими ушами и тонкой шеей. Алексей разглядел тень сбоку и замер. Он был молод. Лет двадцать, не больше. Он зачем-то пощупал лицо — гладкое, без морщин, без щетины. Вчера у него болела поясница. Вчера он кряхтел, вставая со стула. А сейчас тело было лёгким, чужим, пугающе послушным.

Ему стало страшно. Не от того, что он в Египте. От того, что двадцать пять лет жизни — двадцать пять лет! — куда-то исчезли. Будто их вырезали скальпелем. Будто он умер в лифте, а это — чистилище, где сначала дарят молодость, чтобы потом было больнее терять.

Он тряхнул головой, отгоняя панику.

В его прежней жизни остались сорок пять. Здесь их не было.

Голова начала проясняться. Не сразу — как проясняется густой туман над болотом, когда солнце поднимается выше. Сначала он не мог связать двух мыслей. Потом смог. Потом смог выстроить цепочку. Первая мысль: он не в Петербурге. Вторая мысль: он не в своем теле. Третья: он не знает, где находится — точно не знает, хотя догадывается. Четвертая: если его догадка верна, то он в Древнем Египте. Пятая: если он в Древнем Египте, то от его участия в этом мире ничего не зависит, потому что он может умереть от дизентерии, или от укуса змеи, или потому что какой-нибудь жрец решит, что его надо принести в жертву.

Шестая и последняя мысль была самой короткой и самой страшной: «Мама меня не найдет».

Он не заплакал. Он хотел, но слез не было — глаза пересохли от солнца и ветра. Только сухая, колючая боль в горле и спазм в диафрагме — беззвучный, судорожный, невыносимый.

Он не знал, сколько времени пролежал на камнях. Может быть, минуту. Может быть, час. Солнце прошло еще четверть пути по небу, и теперь его тень стала короче. Рот пересох окончательно — язык прилипал к нёбу, губы потрескались и кровоточили.

Шаги по гальке он услышал не сразу — звук заглушал плеск воды и шум в ушах. Но когда тень упала на его лицо, он открыл глаза и увидел сандалии.

Кожаные. Темно-коричневые, с длинными ремнями, обмотанными вокруг щиколоток крест-накрест. Пальцы ног были грязными, с желтыми ногтями. Алексей поднял взгляд выше. Ноги — загорелые, мускулистые, без волос. Короткая юбка из белой льняной ткани, накрахмаленной, с правильными складками. Голый торс — широкие плечи, плоский живот, черные курчавые волосы на груди. Лицо — смуглое, обветренное, с глубокими морщинами вокруг глаз. Темная густая борода, заплетенная в две тонкие косички, спускающиеся до середины груди. На шее — ожерелья: синие фаянсовые бусины, желтые, зеленые, в несколько рядов.

Человек сказал что-то. Коротко, отрывисто, как команду.

Алексей не понял ни слова. Звуки были гортанными, с твердыми окончаниями, с шипением на середине. Язык не был похож ни на один из тех, что он когда-либо слышал. Даже отдаленно.

Человек повторил — громче, с нажимом. Теперь Алексей различил три слова. Три незнакомых, чужих, бессмысленных набора звуков. Он покачал головой.

Человек обернулся и крикнул в сторону холма. Из-за песчаной дюны, поросшей редкой сухой травой, вышли еще трое. Двое были одеты так же — белые юбки, голые торсы, сандалии. Третий — в длинном запачканном одеянии, с бритой головой и мешком на плече. Все четверо заговорили одновременно, показывая на Алексея, на реку, на горизонт. Голоса накладывались друг на друга, создавая шумный, раздражающий гомон.

Алексей попытался подняться. Ему удалось встать на четвереньки, но не больше. Ноги дрожали, руки скользили по мокрой гальке. Он чувствовал себя новорожденным теленком, который только что упал на ноги и не понимает, как ими пользоваться.

Последним из-за дюны вышел высокий мужчина. Он был выше остальных на голову — с мощной шеей, руками, унизанными медными браслетами, и тяжелым подбородком. На нем была не юбка, а длинное одеяние до пят, подпоясанное широким кожаным ремнем с медной пряжкой. За поясом висел кривой нож в кожаных ножнах.

Мужчина подошел к Алексею. Долго смотрел на него сверху вниз — без жалости, без любопытства, как смотрят на груду мусора, которую нужно убрать с дороги. Потом наклонился, схватил Алексея за подбородок и повернул его голову влево и вправо. Пальцы у мужчины были жесткими, с твердыми мозолями на подушечках. Алексей дернулся — мужчина сжал челюсть сильнее, почти до хруста.

Он заглянул Алексею в глаза. Посмотрел в один, потом в другой. Потом приблизил лицо и втянул носом воздух — понюхал. Алексей почувствовал резкий запах пота, чеснока и какого-то пряного масла, которым были намазаны волосы мужчины. Через секунду мужчина отстранился и выплюнул на землю короткое слово. Одно. Посмотрел на своих людей и кивнул.

Двое в белых юбках схватили Алексея за локти. Рывок — он оказался на ногах. Рывок — руки заломили за спину. Быстрые, умелые движения — сыромятный ремень обвил запястья, затянулся, впился в кожу. Алексей зашипел от боли, но не закричал. Сил на крик не было.

Его потащили. Сандалии шлепали по камням, потом по песку, потом по жесткой, вытоптанной земле. Он перебирал ногами, чтобы не волочиться животом по земле, но ступни болели так, что каждый шаг отдавался в позвоночник.

Караван стоял в низине, за холмом. Алексей увидел ослов — семь или восемь, навьюченных тюками и плетеными корзинами, связанных одной веревкой за морды. В корзинах сидели женщины — трое, закутанные в темные ткани, с лицами, закрытыми от солнца. Ни одного верблюда — только ослы, низкорослые, с темной шерстью и длинными ушами. Один осел стоял отдельно, без корзин, только с потрепанным седлом.

Алексея подвели к этому ослу. Погонщик — молодой парень с обожженной солнцем кожей — отвязал от седла короткую веревку, но связывать не стал. Вместо этого он подхватил Алексея под мышки и швырнул его поперек ослиной спины — лицом вниз, головой к левому боку, ногами к правому. Осел дернулся, забил копытом. Погонщик ударил его палкой по крупу — животное всхрапнуло и пошло ровным, раскачивающимся шагом.

Сначала Алексей висел, уткнувшись лицом в шершавый бок осла. Потом он извернулся и повернул голову так, чтобы видеть дорогу. Песок под копытами был желтым, мелким, с вкраплениями слюды, которая сверкала на солнце как крошечные зеркала. Иногда попадались черепки битой глиняной посуды — расписные, с черными и красными узорами. Иногда — обгоревшие головешки, оставшиеся от костра. Один раз он увидел человеческую кость — берцовую, похоже, потому что узнал характерный изгиб большеберцовой кости. Она лежала прямо на дороге, и никто не сдвинул её в сторону.

Караван шел на юг. Алексей определил это по тени от ослов — она падала назад, значит, солнце пекло прямо в лицо. Юг — это вглубь материка, от Средиземного моря вверх по Нилу. Значит, они не в дельте. Значит, они уже прошли дельту или находятся выше по течению.

Он закрыл глаза и попытался представить карту. Египет. Нил течет с юга на север. Если идти на юг, то поднимаешься вверх по течению. Фивы находятся в верхнем Египте, примерно в семистах километрах от моря. Мемфис — ближе к дельте. Алексей не знал, где начинаются Фивы и где заканчивается дельта. Он был судмедэкспертом, а не географом. Но он знал, что солнце в Египте жарит одинаково сильно и в Мемфисе, и в Фивах, и в Асуане. Это знание не помогало ему определить, куда его везут.

Осел шагал размеренно, переваливаясь с боку на бок. Веревка, соединявшая его с передним ослом, то натягивалась, то провисала. В ушах у Алексея звенело — от жары, от голода, от того, что он висел вниз головой и кровь приливала к лицу. Он подумал о том, что надо бы запоминать дорогу. Повороты, ориентиры, приметные места. Но дорога была прямой как стрела, и ориентиров на ней не было — только песок, камни, редкие кусты колючки и далекие пальмы на горизонте.

Через час караван свернул. Не резко — дорога просто разделилась на две, и погонщики направили животных по правой, более широкой, вымощенной известняковыми плитами. Копыта зацокали громче. Осел пошел быстрее, потому что по ровным плитам идти было легче, чем по песку.

Алексей приоткрыл глаза.

Стена поднималась перед ним метров на десять — сложенная из необожженного кирпича-сырца, с зубцами по верхнему краю. Каждые сто шагов — башня, квадратная, с узкими бойницами. Стена была не белой, как он ожидал, а серо-желтой, цвета высохшей глины, с темными подтеками от дождей. У основания стены тянулся ров — неглубокий, наполовину засыпанный песком.

Ворота стояли открытыми. Две створки из толстого дерева, окованные медными полосами, были разведены в стороны и закреплены цепями. В проеме виднелась улица — широкая, прямая, уходящая вглубь города. По обе стороны от улицы лепились дома — из того же кирпича-сырца, беленые известью, с плоскими крышами. На крышах сушилось тряпье, сидели женщины, стояли глиняные кувшины. Некоторые дома были двухэтажными — на втором этаже виднелись маленькие квадратные окна без стекол, затянутые, кажется, тканью.

Улица была полна людей. Алексей не ожидал такого количества. Тысячи. Десятки тысяч. Они шли в обе стороны, толкались, кричали, торговались, ругались. Носильщики тащили на плечах корзины с рыбой, зеленью, глиняными горшками. Женщины в длинных облегающих платьях — белых, желтых, красных — несли на головах кувшины и плоские корзины. Дети бегали между ног взрослых, голые, тощие, с выбритыми головами и длинными прядями волос на висках.

Караван не остановился. Он влился в поток — погонщики кричали, отгоняя зевак, ослы расталкивали толпу широкими крупами. Алексей видел всё с высоты ослиной спины — мелькание ног, копыт, колес. Однажды мимо проехала колесница — легкая, двухколесная, запряженная парой лошадей. Возница в коротком переднике и высоком головном уборе стоял, слегка согнув колени, и правил лошадьми одной рукой. Вторая рука сжимала лук. Алексей не успел разглядеть лица — колесница пронеслась слишком быстро.

Они миновали колоннаду. Большое здание с плоской крышей и входом, украшенным двумя рядами столбов, обмотанных синими, зелеными и красными полотнищами. Перед входом стояли две статуи из черного камня — мужчина и женщина, оба в высоких коронах, с руками, вытянутыми вдоль тела. Алексей узнал стиль — амарнский, еретический, с удлиненными пропорциями и мягкими линиями. «Эхнатон и Нефертити?» — подумал он. — «Или их дочери?» Но времени разглядывать не было — осел свернул влево, и статуи исчезли за углом.

Потом была площадь. Караван замедлил ход — впереди кто-то уронил тюк, и ослы остановились, дожидаясь, пока его поднимут. Алексей воспользовался паузой и повернул голову.

Посередине площади стояла статуя. Мужчина в коротком переднике, с двойной короной на голове — белой и красной, символами Верхнего и Нижнего Египта. Борода была заплетена в косичку, как у того, кто нашел его на берегу. Руки скрещены на груди. В правой руке — посох с изогнутой рукоятью. В левой — цеп с тремя полосами. Лицо статуи было спокойным, немигающим, обращенным к реке, которую отсюда не было видно.

Алексей узнал этот тип лица. Вытянутые глаза с подведенными черной краской веками. Полные губы. Прямой нос с горбинкой. Это был классический канон — тот самый, по которому рисовали фараонов на протяжении тысячелетий. Не портрет, а символ. Божественная маска.

«Рамсес? Тутмос? Аменхотеп?» — подумал Алексей. — «Или просто декорация, на которой написано „фараон”, чтобы все знали, кто здесь главный».

Статуя смотрела на него серыми каменными глазами. Алексею показалось — на секунду — что глаза двинулись. Слева направо. Как у живого существа, которое наблюдает за проходящим караваном. Он моргнул. Статуя замерла.

Караван тронулся. Осел дернулся, и Алексей снова принялся смотреть на дорогу. Они свернули в переулок — узкий, грязный, с навесами из тростника, под которыми сидели торговцы и раскладывали товар: глиняные чашки, медные украшения, вязанки лука, связки вяленой рыбы, амулеты в форме жуков-скарабеев.

Потом переулок кончился. Караван остановился у низкой глиняной стены без окон. В стене была только одна дверь — деревянная, низкая, обитая железными полосами. Погонщик слез с осла, подошел к Алексею и одним движением стащил его на землю. Алексей упал на колени. Руки были связаны, он не смог выставить их вперед и приложился лицом о землю. В рот набился песок.

Ремень на запястьях разрезали — ножом, быстро, почти не больно. Алексей выпростал руки. Пальцы не гнулись, кисти затекли, из-под ремня выступила кровь — там, где кожа лопнула.

— Вставай, — сказал кто-то сверху. Или не сказал. Алексей не понял слов, но понял интонацию. Приказ.

Он встал. Рядом уже собирались люди — из двери, из переулка, из соседних домов. Десятка полтора зевак, которые смотрели на него без сочувствия, как на диковинную зверюшку. Один мальчишка ткнул в него пальцем и засмеялся.

Его повели через дверь — во двор. Двор был пыльным, квадратным, с колодцем посередине. По периметру — низкие дверные проемы в другие помещения. Пахло плесенью, старой кровью и какой-то кислой бурдой — возможно, прокисшим пивом. Алексея втолкнули в помещение без окон, с земляным полом и единственной скамьей вдоль стены. На скамью его усадили. Кто-то сунул в руки кувшин — глиняный, шершавый, с теплой водой.

Он пил и не мог остановиться. Вода была мутноватой, с привкусом глины, но такой сладкой, какой не бывает ни одна вода в мире. Он пил большими глотками, захлебываясь, проливая на грудь, и не чувствовал ничего, кроме жидкости, текущей по пересохшему горлу. Рука, державшая кувшин, дрожала. Он допил до дна и только тогда опустил руки.

Кувшин забрали. Дверь захлопнулась. Стало темно — только щели в деревянных створках пропускали тонкие полоски света.

Алексей сидел на скамье, обхватив себя руками, и слушал. Где-то за стеной разговаривали двое. Голоса — один высокий и быстрый, другой низкий и медленный — то приближались, то удалялись. Алексей вслушивался в интонации, надеясь уловить знакомые слова. Ни одного. Он не знал этого языка. Совсем. Не было ни одного корня, ни одной звуковой цепочки, которая напомнила бы ему арабский, иврит, арамейский — ничего из того, что он когда-либо слышал в фильмах или в университетских лекциях по истории медицины.

Он закрыл глаза. Голоса продолжали звучать. Потом добавился третий — резкий, командный, перекрывающий оба. Шаги стихли. Дверь открылась — петли скрипнули жалобно, как живые существа.

Кто-то вошел. Алексей открыл глаза, но не увидел лица — только темный силуэт на фоне светлого прямоугольника двери. Человек заслонял собой солнце, и края его одежды светились, как нимб на иконах.

— Встань, — сказал вошедший.

По-русски. Четко. С легким шипением на «с».

Алексей вздрогнул. Сердце пропустило удар, потом забилось часто-часто, как у пойманной птицы. Он смотрел на темный силуэт и не мог вымолвить ни слова. Губы шевелились, но звука не было.

— Встань, — повторил вошедший. И добавил что-то еще — длинную фразу, похожую на вопрос.

Алексей сглотнул. Язык прилип к нёбу. Он выдавил из себя:

— Кто вы?

Собственный голос прозвучал глухо, с хрипотцой. Русские слова сорвались с губ легко, как будто он всегда на них говорил. Но человек в дверях не ответил. Он стоял молча, и Алексею показалось, что он ждет.

Потом Алексей понял. Ему не ответили по-русски, потому что ему не говорили по-русски. Мозг, уставший, перегруженный, отчаявшийся, перевел звуки в родную речь. Это была иллюзия. Галлюцинация слуха. Человек сказал что-то на своем языке, а Алексей услышал то, что хотел услышать.

Он встал.

Человек вошел в комнату. Теперь Алексей разглядел его — старик, лысый, с морщинистым лицом и внимательными черными глазами. На нем было длинное льняное одеяние, подпоясанное веревкой. Через плечо висела кожаная сумка, потертая, с медной пряжкой. В руках он держал глиняную табличку — остракон — и заостренную палочку из тростника.

Старик сказал короткую фразу. Алексей не понял ни слова, но жест — старик махнул рукой в сторону двери — был понятен без перевода.

Он пошел. За стариком. Через двор, мимо колодца, мимо других дверей, в другое помещение — с высоким потолком, с узкими окнами под самым потолком, с воздухом, полным пыли и запаха сухой глины.

Здесь были столы. Низкие, широкие, из неструганных досок. На столах — черепки, папирусы, тростниковые палочки, баночки с черной и красной красками. У столов сидели люди — все с бритыми головами, в белых передниках, склонившиеся над письмом. Никто не поднял головы, когда Алексей вошел.

Старик подвел его к пустому столу. Положил перед ним чистый черепок. Ткнул пальцем в табличку, потом в Алексея, потом снова в табличку. Сказал несколько слов — Алексей не понял, но смысл жеста был ясен: бери палочку, пиши.

Он взял палочку. Рука дрожала. Он посмотрел на черепок, потом на старика. Старик смотрел на него, не моргая.

Алексей опустил палочку. Он не знал, что писать. Не знал иероглифов. Не знал иератического письма — ничего. Он просто сидел, сжимая тростниковую палочку в чужой руке, и смотрел на пустую глиняную поверхность.

Старик ждал. Потом что-то произнес — резко, недовольно. Забрал палочку и черепок, повернулся и вышел. Дверь за ним не закрыли — она осталась приоткрытой, и в щель тянуло прохладой из двора.

Алексей остался стоять посреди комнаты, грязный, голодный, с натёртыми от разрезанного ремня запястьями, в чужом теле, в чужом мире, с чужим лицом. Писцы за столами не обращали на него внимания. Один поднял голову, посмотрел равнодушно и снова склонился над папирусом.

Алексей сел на скамью, положил руки на стол и закрыл глаза. Голоса за стеной заговорили снова. Теперь он слушал их иначе — не надеясь понять, а пытаясь уловить отдельные звуки, которые можно будет запомнить.

Солнце за окном медленно ползло к западу. Тени на полу удлинялись. Алексей сидел неподвижно, как статуя фараона на площади, и слушал чужую речь, в которой не было ни одного знакомого слова.

Глава 2

Фивы встретили Алексея запахами. Утром, когда его вывели из каморки, воздух оказался насыщен до густоты — печеная глина, козий навоз, жареный лук, благовония из храмов и сладкая вонь от кожевенных мастерских. Всё это смешивалось, налипало на язык, и казалось, что сам город дышит этим тяжелым, жирным воздухом.

Ему не дали умыться. Не дали поесть. Только вытолкнули во двор, где уже стояли трое стражников с медными палицами и толстый, низкорослый человек в белом переднике, который жестами показал Алексею, чтобы тот шел за ним. Алексей пошел. Ноги все еще болели после вчерашнего — подошвы были стерты в кровь, и каждый шаг отдавался пульсирующей болью. Но он старался не хромать. Ему казалось, что хромота — это слабость, а слабость в этом мире убьет быстрее, чем голод.

Они вышли на улицу, и здесь Алексей впервые увидел Фивы днем — не мельканием из-под ослиного бока, а открытым взглядом, идущим по земле. Город был огромен. Дома тянулись вдоль главной улицы бесконечной чередой — двухэтажные, с плоскими крышами и маленькими окнами под самой кровлей. Стены многих были расписаны — синие лотосы, желтые звезды, черные фигуры богов с головами животных. Алексей разглядел Анубиса — человека с шакальей головой — и замер на секунду. Он знал эту фигуру по учебникам. Здесь она была живой краской на стене чьего-то дома, облупленной, с потеками от дождя.

Толпа расступалась перед стражниками — люди жались к стенам, женщины прижимали детей, торговцы прикрывали лотки руками. Алексей шел за толстым человеком в переднике и чувствовал на себе взгляды. Десятки взглядов. Сотни. Ему казалось, что все эти лица — смуглые, с подведенными глазами, с бритыми головами или длинными париками — смотрят только на него, на его серые глаза, на его чужие черты. Он опустил голову и уставился в спину провожатого. Ткань передника была грязной по нижнему краю — видно, человек часто ходил по пыльным улицам.

Через двадцать минут они вышли на площадь. Алексей узнал её — вчера караван проходил здесь, и он успел заметить статую фараона. Но сейчас площадь выглядела иначе. С утра она была заполнена народом, и посередине, на низком каменном помосте, стояли люди.

Трое.

Первый был огромным — выше любого из стражников, с кожей черной как уголь, с широкими плечами и руками, которые, казалось, доставали до колен. На нем была только набедренная повязка, такая же грязная, как у Алексея. Лицо нубийца было спокойным, почти сонным — глаза смотрели в толпу без страха, без надежды, без чего-либо вообще. Рядом с ним стояла девушка. Смуглая, но не черная, с длинными волосами, заплетенными в множество тонких косичек. Сирийка — Алексей понял это по одежде, по лицу, по той особенной горькой складке у рта, которую он потом научится узнавать у пленников. На ней была длинная рубаха из грубой шерсти, и она дрожала — хотя утро было теплым. Третьим был Алексей. Его подвели к помосту, толкнули в спину, и он взобрался на камни, поскользнувшись босой ногой на мокром от чьей-то пролитой воды известняке.

Теперь их было трое. Нубиец справа. Сирийка в центре. Алексей слева.

Толстяк в переднике отошел к краю площади и что-то крикнул. Стражники разошлись в стороны, оставляя помост открытым. Алексей стоял, чувствуя, как солнце начинает припекать макушку — его новая короткая стрижка не защищала от жара. Он понял, что происходит. Рынок. Работорговля. Вчера его нашли на берегу, привезли в город, а сегодня продают как вещь. Он хотел бы испугаться, но сил на страх уже не осталось. Голод и усталость вытеснили всё остальное.

Мимо помоста проходили люди. Некоторые останавливались, разглядывали. Кто-то ткнул пальцем в нубийца и сказал что-то своим спутникам — засмеялись. Кто-то подошел к сирийке, взял ее за подбородок, заставил открыть рот — она подчинилась, не глядя на человека. Алексей наблюдал за всем этим отстраненно, как наблюдают за операцией на чужом теле — детали важны, но боль не твоя.

Человек, осматривавший сирийку, ушел. На его месте появился другой — старик в высоком парике из черных волос, уложенных мелкими косичками. Парик был надет криво — сдвинут на левый висок, и из-под него виднелась седая, почти белая щетина на бритой голове. Старик носил длинное одеяние из тонкого льна, без единого пятна, на поясе висела папирусная трубка и медный писательский набор.

Он подошел к Алексею. Встал напротив. Посмотрел на него странным, быстрым взглядом — как смотрят на глиняный горшок, прежде чем купить. Проверить на трещины.

Старик протянул руку и взял Алексея за подбородок. Пальцы у него были холодными, совсем не похожими на руки тех людей, которые трогали Алексея до сих пор. Он открыл Алексею рот, заглянул внутрь, пощупал зубы — провел пальцем по резцам, по клыкам, нажал на коренные. Алексей не сопротивлялся. Старик зачем-то заглянул ему в уши — по очереди, поворачивая голову то вправо, то влево. Потом резко ударил ладонью по спине — между лопаток, сильно, так что Алексей кашлянул.

Старик отошел на шаг. Оглядел тело Алексея с ног до головы — тощие руки, впалый живот, босые ступни, на которых еще не зажили вчерашние ссадины. Лицо старика не выражало ничего. Он повернулся к толстяку в переднике — тому самому, который привел Алексея на площадь, — и заговорил. Быстро, отрывисто, с неприятной шипящей интонацией. Алексей не понимал слов, но понял одно: старик торгуется. Он показал на Алексея, потом поднял два пальца. Толстяк покачал головой, поднял три. Старик замер, посмотрел на Алексея еще раз — долго, внимательно — и снова показал два.

Толстяк пожал плечами. Согласился.

Из толпы вышел писарь с папирусом и тростниковой палочкой. Старик назвал имя — Алексей не расслышал — и поставил знак на свитке кончиком палочки, обмакнув её в красную краску из маленькой баночки на поясе. Толстяк поставил свой знак рядом — неразборчивые черные черточки.

Сделка завершилась. Два серебряных дебена перешли из рук старика в руки толстяка. Алексей услышал звон — глухой, не такой, как у современных монет, а какой-то более тяжелый, маслянистый. Старик сунул серебряные кольца в кошель на поясе и повернулся к Алексею. Сказал несколько слов. Алексей не понял ни одного. Старик повторил — медленнее, выделяя каждый слог. Опять безрезультатно.

Тогда старик подошел вплотную, заглянул Алексею в глаза и вдруг — Алексей не поверил себе — улыбнулся. Улыбка была короткой и невеселой, скорее гримасой. Старик ткнул пальцем в серый глаз Алексея, потом в свой — черный, как уголь — и произнес одно слово, повторив его дважды.

— Кенна. Кенна.

Алексей понял. Темный. Из-за глаз. Старик дал ему имя. Не то имя, которое носил сорок пять лет в другой жизни. Новое имя. Рабское имя. Имя, под которым он отныне будет принадлежать старику.

— Кенна, — повторил Алексей вслух. Голос прозвучал хрипло, горло саднило после вчерашней жажды. Он не знал, зачем произнес это слово — может, чтобы запомнить, может, чтобы показать старику, что он покорен.

Старик кивнул. Сказал еще что-то, махнул рукой, и из толпы вышли двое слуг — молодые парни в коротких передниках, с бритыми головами. Они взяли Алексея под локти и повели с помоста. Алексей спустился на землю, и ступив на горячие плиты площади, почувствовал, как боль в ногах вспыхнула с новой силой.

Он обернулся. Нубиец и сирийка остались на помосте. Нубиец по-прежнему стоял с безучастным лицом. Девушка смотрела на Алексея. В ее глазах была зависть — он уходил, она оставалась. Он не знал, почему она ему завидует. Возможно, потому что старик казался богатым, а богатые хозяева — это всегда лучше, чем бедные. Или потому что у него были серые глаза, а у нее только косички и дрожащие губы. Алексей отвел взгляд. Ему было жаль её, но жалеть было некого — он сам не знал, куда его ведут и что ждет впереди.

Они прошли через площадь, миновали колоннаду, которую он видел вчера, свернули в широкую улицу с тенистыми портиками. Слуги шли быстро, Алексей едва поспевал за ними — боль в ступнях заставляла его припадать на левую ногу, где кожа была содрана особенно сильно. Дома здесь были выше и богаче, чем на главной улице. У многих были колонны у входа, расписанные в синий и золотой цвета. На некоторых висели медные таблички с иероглифами — вывески, понял Алексей. Конторы. Мастерские. Храмовые службы.

Они остановились у массивных деревянных ворот. Слуги посторонились, пропуская старика вперед. Тот достал из складок одежды деревянный ключ с медными колышками на конце, вставил его в отверстие засова и поднял штыри. Ворота со скрипом отворились, открывая двор, вымощенный известняковыми плитами. В центре двора росло фиговое дерево — старое, корявое, с широкой тенью. Под деревом стоял каменный бассейн с водой, в которой плавали лепестки лотоса.

Старик прошел через двор и исчез в дверях главного здания. Слуги же повели Алексея влево, к низкой пристройке у стены. Еще одна дверь. Темный коридор. И в конце коридора — клетушка, три шага в длину и два в ширину. Земляной пол. На полу — охапка сухой травы, накрытая вытертой льняной тряпкой. Стена без окон. Под потолком — узкая щель, через которую просачивался свет и воздух.

Слуги вышли, задвинули снаружи деревянный засов. Алексей остался один.

Он сел на травяную подстилку, подтянул колени к подбородку и обхватил их руками. Темнота была почти полной — только тонкий луч света от щели под потолком рассекал тьму наискось, падая на противоположную стену. В луче плясали пылинки. Алексей смотрел на них и думал о том, что его купили за два серебряных дебена. Судмедэксперт, который вскрывал трупы двадцать четыре часа подряд, был продан как скот.

Он не заплакал. Он слишком устал, чтобы плакать. Он просто сидел в темноте и слушал, как за стеной ходят люди, переговариваются, переставляют тяжелые предметы. Голоса были чужими. Слова — непонятными. Ему казалось, что он находится в аквариуме, где все звуки доходят искаженными, через толщу воды.

Через некоторое время — он не знал, сколько прошло, может, час, может, два — засов отодвинулся. Дверь открылась. В проеме стоял старик — хозяин, тот, кто купил его за два дебена. В руках он держал кувшин и миску. Поставил на пол. Сказал короткую фразу и ушел, не закрывая дверь.

Алексей подождал, не вернется ли он. Не вернулся. Тогда Алексей дополз до миски — ноги не слушались, пальцы онемели от долгого сидения в одной позе. В миске была каша. Ячменная, жидкая, с кусочками какой-то зелени и, кажется, рыбы. Он ел руками, потому что ложки не дали, и жевал, почти не чувствуя вкуса. Еда обжигала язык — горячая, наваристая. Он съел всё до последней капли, вылизал миску. Из кувшина пил — вода была теплой, с легким привкусом глины.

Когда он насытился — впервые за долгое время — и утолил жажду, он откинулся на подстилку и закрыл глаза. Спать не хотелось. Тело болело, но мозг работал с лихорадочной ясностью.

Он подсчитал. Вчера — Нил. Пленение. Караван. Сегодня — рыночная площадь. Старик в парике. Два дебена. Новое имя — Кенна. Клетушка без окон.

Он понятия не имел, какой сейчас год. Древний Египет — это огромный промежуток времени. Три тысячи лет истории. Он мог попасть в любой век, любую династию. Фивы были столицей в разные эпохи — при одиннадцатой династии, при восемнадцатой, при девятнадцатой. Он видел статую фараона на площади — в двойной короне, с посохом и цепом. Это ничего не давало. Такими статуями торговали на каждом углу.

Он видел колоннаду в амарнском стиле — Эхнатон, Нефертити, Атон. Значит, восемнадцатая династия или позже, но не раньше. Потому что амарнский стиль появился только при Эхнатоне. А после его смерти культ Атона был уничтожен, но статуи остались — их не всегда ломали, иногда просто закрашивали имена.

Восемнадцатая династия. Это что-то около 1550–1292 годов до нашей эры. Плюс-минус двести лет. Алексей не мог точнее. Он был патологоанатомом, а не историком. Он помнил даты правления некоторых фараонов — Тутмос III, Хатшепсут, Эхнатон, Тутанхамон. Но как понять, в какое время он оказался?

Он решил не гадать. Он решил, что главное сейчас — не год и не фараон, а еда, вода, крыша над головой и язык, которого он не знает. Завтра — или когда его выпустят из этой клетушки — он начнет учить египетские слова. По одному. Как ребенок. Как слабоумный. Иначе он никогда не сможет задать единственный вопрос, который имел значение: «Который сейчас год и кто фараон?»

И второй вопрос, который он боялся задавать даже мысленно: «А можно ли вернуться обратно в лифт?»

Он заснул под негромкие голоса за стеной. Голоса звучали долго, потом смолкли. Наступила тишина — такая густая, что Алексей слышал биение собственного сердца и шорох травы под щекой. В щель под потолком пробивался лунный свет — голубоватый, холодный. Алексей смотрел на него до тех пор, пока глаза не закрылись сами собой.

Впервые за двое суток он спал без снов.

Глава 3

Утром его разбудил свет. Щель под потолком пропускала теперь не лунное сияние, а яркий солнечный луч, ударивший прямо в лицо. Алексей открыл глаза и несколько секунд не понимал, где находится. Над ним был глиняный потолок с темными следами копоти. Вокруг — земляные стены, шершавые, с вкраплениями соломы. Трава под боком высохла за ночь и превратилась в колючее сено.

Он сел. Тело болело меньше, чем вчера — голод отступил после вечерней каши, но ступни всё еще саднили при каждом движении. Алексей ощупал подошвы: кожа затягивалась тонкой пленкой, но еще не зажила. Он пошевелил пальцами ног — они слушались.

Засов отодвинулся с тем же сухим стуком, что и накануне. Дверь открылась, и на пороге появился старик. Сегодня на нем была чистая белая одежда, новая, без единого пятна. На голове — тот же парик, но надвинутый ровно. В руках старик держал глиняный черепок и заостренную палочку из тростника.

Он вошел в клетушку, не дожидаясь, пока Алексей встанет. Сказал короткую фразу — повелительно, без приветствия. Потом наклонился, схватил Алексея за плечо и поднял на ноги. Силы в старике оказалось больше, чем можно было предположить по его сухой, морщинистой фигуре.

Старик сунул черепок Алексею в руки. Палочку — тоже. Потом поднес к его лицу свой палец и медленно, с нажимом, прочертил в воздухе знак — круг, четыре палочки внизу, что-то вроде коровьей головы. Алексей не узнал иероглиф. Старик повторил и ткнул пальцем в черепок, потом снова в воздух, потом в черепок. Смысл был ясен: нарисуй это.

Алексей поднес палочку к глине. Острие было твердым, но скользким — тростник не держал краску, потому что краски не было. Он понял, что царапает по глине, как по восковой табличке. На черепке оставались тонкие белые линии — туда, где палочка снимала верхний засохший слой. Он попытался повторить стариков знак. Получилось криво. Круг вышел сплюснутым, палочки — кривыми, коровья голова напоминала детский рисунок пятилетнего ребенка.

Старик забрал черепок. Посмотрел. Ничего не сказал — ни одобрения, ни гнева. Просто сунул черепок обратно Алексею, стер рисунок ладонью и продиктовал следующий знак. Две волнистых линии. Вода. Алексей нарисовал — две неровные дуги, пересекающиеся в середине.

Старик стер. Продиктовал третий знак. Прямоугольник с перекрестием внутри. Дом. Алексей нарисовал.

Так продолжалось, пока вся поверхность черепка не покрылась корявыми иероглифами. Старик несколько раз стирал ладонью, и глина нагревалась от трения, становилась мягкой, податливой. Алексей старался запомнить не знаки — запомнить их было невозможно в таком количестве, — а движение руки, нажим, последовательность линий. Старик работал быстро. Он не объяснял, не поправлял жестами, не показывал повторно, если Алексей ошибался. Просто диктовал следующий знак, как будто проверял не навык письма, а что-то другое.

Через час старик убрал черепок и палочку. Сказал одну фразу, вышел, и засов задвинулся снова.

Алексей остался в темноте. Клетушка нагрелась за утро — солнце стояло высоко, и глиняные стены работали как печь. Он сидел на подстилке, обхватив колени, и прокручивал в голове утренние знаки. Вода. Дом. Хлеб. Тринадцать знаков всего. Он запомнил не все — только восемь. Остальные расплылись, превратились в смутные очертания, которые он не мог удержать.

Через стены доносились голоса. Теперь он слушал их иначе — не надеясь понять, но пытаясь выделить отдельные звуки, которые могли соответствовать тем предметам, которые он рисовал. Голоса были быстрыми, слова сливались. Он разобрал только один звук — «пр» в середине какой-то фразы. Может быть, это было «хлеб». Может быть, нет.

В полдень ему снова принесли еду. В этот раз — толстая женщина с обвисшей грудью, в грязном переднике. Поставила миску с той же ячменной кашей, кувшин с водой. Алексей поел, выпил. Женщина ушла, не сказав ни слова и даже не взглянув на него.

Он лежал на подстилке, смотрел в щель под потолком, где клубилась пыль, и думал. Его проверяли. Не на грамотность — на грамотность проверять нечего, он не знал ни одного знака. Его проверяли на способность учиться. Старик давал задания, смотрел, запоминает ли он, копирует ли, проявляет ли понятливость. Если бы Алексей оказался тупым или непослушным, его, наверное, продали бы дальше — на строительство пирамид или в каменоломни. Но он сидел, рисовал, смотрел на старика внимательно, не отводил глаз. Может быть, это сошло за покорность. Может быть, за ум.

Он заснул после обеда — тело требовало отдыха, хотя мозг был еще бодр. Проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо. Старик стоял над ним, и в руках у него снова был черепок.

День заканчивался — щель под потолком пропускала оранжевый свет, косой и длинный. Старик пришел снова, как будто следил за временем и знал, что Алексей проспал ровно столько, сколько нужно для восстановления сил. Он сел на корточки напротив Алексея, положил черепок между ними и достал палочку из-за пояса.

На этот раз он не диктовал знаки. Он протянул палочку Алексею и показал на черепок. Свободную поверхность. На ней ничего не было.

Алексей взял палочку. Поднес к черепку. Замер.

Старик сказал что-то — и Алексей впервые уловил в его голосе не приказ, а ожидание. Старик ждал. Он не давал задания, не показывал образца. Он просто протянул инструмент и смотрел.

Алексей понял. Старик хотел увидеть, что он нарисует сам. Без подсказки. Без образца. Это был тест — не на память, а на способность изображать мир вокруг себя.

Он задумался. Овца? Лев? Человек? В плане его жизни, который составляла судьба, не было подсказок. Он провел острием по глине и начал рисовать.

Вышла овца. Он старался — изогнул спину, пририсовал курдюк, короткие ноги, раздвоенные копыта. Голова получилась слишком большой, уши — слишком длинными. Он знал анатомию овцы — вскрывал их в институте, писал курсовую по паразитарным заболеваниям жвачных. Но рисовать живое существо с натуры, не видя его перед собой, оказалось трудно. Овца на черепке напоминала горбатую собаку с рогами.

Старик не сказал ничего. Просто стер овцу и снова протянул черепок.

Алексей нарисовал льва. Здесь он был увереннее — грива, мощные плечи, поджарое брюхо. Он много раз видел львов в зоопарке, а потом — на вскрытиях в ветклинике, куда его звал приятель-ветеринар. Львиные кости, львиные суставы. Он нарисовал льва в профиль, как рисуют на гербах, — с открытой пастью и высунутым языком.

Старик снова стер. На этот раз медленнее, как будто запоминал.

Третий рисунок. Человек.

Алексей взял палочку и замер. Он мог нарисовать портрет — те триста лиц, которые он видел на секционном столе, каждое со своей особенной морщиной, родинкой, шрамом. Он мог нарисовать фигуру в движении — помнил каждую мышцу, каждое сухожилие, каждый поворот сустава. Он вскрывал тела больше двадцати лет. Он знал людей лучше, чем любой художник, потому что видел их без кожи, без жира, без прикрас.

Он нарисовал человека. Не портрет. Не фигуру в движении. Он нарисовал скелет.

Череп — круглый, с большими глазницами. Позвоночник — двадцать четыре позвонка, изогнутый S-образно. Грудная клетка — двенадцать пар ребер, дугой расходящихся от грудины. Таз — широкий, с подвздошными гребнями. Конечности — с четко разделенными плечевой, локтевой, лучевой костями; бедренной, большеберцовой, малоберцовой. Кисти и стопы — с фалангами, он нарисовал их схематично, потому что на черепке не хватало места для двадцати семи костей каждой кисти.

Старик наклонился. Долго смотрел на рисунок. Потом перевел взгляд на Алексея — и в этом взгляде было что-то новое, чего Алексей не видел раньше. Не удивление. Не отвращение. Внимание. Пристальное, холодное, оценивающее внимание охотника, который заметил в кустах не зайца, а нечто более крупное.

Старик забрал черепок. Встал. Сказал одну фразу — самую короткую из всех, что произносил сегодня. Алексей не понял слов, но понял тон: разговор окончен. Старик вышел. Засов задвинулся.

Алексей остался один в темнеющей клетушке. Оранжевый свет из щели под потолком угасал, переходя в серый, потом в синий. Ночь наступала быстро — он еще не привык к этим широтам, где сумерки длились не больше получаса.

Он лег на спину, положил руки за голову. Пальцы пахли глиной. Он смотрел в темный потолок и думал о том, что только что сделал глупость. Огромную глупость. Ему нужно было рисовать овцу. Льва. Человека — живого, одетого, с лицом, с руками, с ногами в сандалиях. Но он нарисовал скелет, потому что больше двадцати лет привык видеть людей без кожи, и эта привычка оказалась сильнее инстинкта самосохранения.

Теперь старик знает. Не то, что Алексей умеет рисовать, — это он понял бы и по овце. Старик знает, что Алексей видит мир иначе. Что для него человек — это не душа и не тело, а кости, сочленения, внутренности. Что он смотрит сквозь кожу.

Старик мог испугаться. Мог решить, что раб одержим демоном, который высасывает души через рисунки. В Древнем Египте за такое, наверное, били палками или топили в Ниле. Алексей не знал. Он плохо помнил египетские верования — только общие вещи: богов, мумий, Книгу мертвых.

Или старик мог заинтересоваться. Это было опаснее. Потому что интерес — это внимание, а внимание в мире, где ты раб, где у тебя нет ни имени, ни прав, ни защиты, — это смерть. Внимательный хозяин заметит лишнее. Задаст вопросы. А вопросы на чужом языке, на котором ты не умеешь говорить, — это яма, в которую проваливаешься без дна.

Алексей повернулся на бок, поджал колени к животу. Стена была теплой — за день глина накопила жар и теперь отдавала его обратно. Он прижался щекой к шершавой поверхности и закрыл глаза.

За стеной слышались голоса. Теперь их было больше — несколько человек говорили одновременно, иногда перебивая друг друга. Алексей различал в этом гомоне один голос — низкий, спокойный, с четкой артикуляцией. Голос старика, которого звали Кай — он услышал это имя несколько раз, когда слуги обращались к хозяину. Кай. Короткое, твердое, как удар палкой по глине. Старик говорил долго, и другие слушали, не перебивая.

Алексей не понимал ни слова, но интонации Кая казались ему ровными, без гнева и тревоги. Он говорил о чем-то обыденном — может быть, о работе, может быть, о завтрашних делах. Никто не кричал, никто не спорил. Алексей выдохнул, сам не заметив, что задержал дыхание.

Значит, Кай не побежал к жрецам. Не созвал стражников. Не отдал приказ выкинуть раба-демона на улицу. Значит, рисунок приняли. Как странный, но допустимый. Как работу человека, который умеет рисовать не так, как другие, но достаточно хорошо, чтобы быть полезным.

Алексей провалился в сон под монотонный говор за стеной. В последний раз, уже на грани забытья, он услышал шаги. Кто-то прошел по коридору мимо его двери. Шаги остановились. Помедлили. Пошли дальше.

Ему показалось, или засов на двери слегка скрипнул, проверенный чужой рукой? Алексей не был уверен. Он уже не мог отличить явь от дремы — тело взяло свое, и сознание погасло, как лампада без масла.

Ночью ему снилась операционная. Белый кафель, хромированные столы, запах формалина. Он стоял над телом и не мог начать вскрытие, потому что скальпель превратился в тростниковую палочку, а тело на столе оказалось его собственным — тощим, смуглым, с серыми глазами, открытыми и смотрящими в потолок. Алексей проснулся в холодном поту, но пот был теплым — в клетушке стояла ночная духота, и влага на лбу высыхала быстрее, чем выступала.

Он сел. Тишина за стеной была полной — даже сверчков не было слышно. Только где-то далеко, за пределами двора, лаяла собака.

Алексей обхватил колени и просидел так до рассвета, глядя на щель под потолком, в которую еще не пробился свет. Он не думал ни о чем конкретном — мысли текли вяло, как патока. Он вспоминал свою бывшую жизнь, но воспоминания были плоскими, как фотографии. Мать. Институт. Первое вскрытие. Свадьба, которой не случилось. Сорок пять лет, которые теперь принадлежали кому-то другому.

Он попробовал представить, что будет завтра. Кай снова придет с черепком. Снова заставит рисовать. Может быть, даст краски. Может быть, покажет новые знаки. Алексей решил, что больше не будет рисовать скелетов. Только овец. Только львов. Только живых людей — с кожей, в одежде, с лицами, которые ничего не выдают. Он спрячет свои знания глубоко, как прячут краденое золото, и будет доставать только тогда, когда это станет вопросом жизни и смерти.

Рассвет пришел внезапно — с первым лучом, упавшим в щель, клетушка наполнилась розовым светом. Где-то за стеной послышались первые звуки пробуждающегося города — скрип дверей, шлепки босых ног по глиняному полу, далекие голоса торговцев, собирающихся на рынок.

Он встал, размял затекшие ноги, провел рукой по лицу — щетина не росла. Тело было гладким, как у подростка. Он ненавидел это тело за то, что оно не его, и одновременно боялся за него, потому что другого не было.

Засов отодвинулся. Дверь открылась. На пороге стоял Кай — свежий, выбритый, в чистом льне. В руках — новый черепок и палочка.

Он вошел, не поздоровался. Сел на корточки напротив Алексея, положил черепок между ними и произнес одно слово. Протянул палочку.

Алексей взял. На черепке ничего не было. Кай снова ждал — что он нарисует сам.

Алексей провел острием по глине и начал рисовать овцу. Толстую, курдючную, с маленькой головой и длинными ушами. Он старался, чтобы рисунок был как можно проще и правильнее — без лишних деталей, без анатомической точности. Овца получилась лучше, чем вчера. Живее.

Кай посмотрел. Кивнул. Стер овцу и сказал одно слово. Лев.

Алексей нарисовал льва. Гривастого, с мощной грудью, с лапами, в которых угадывались когти. Он сделал пасть закрытой — чтобы не пришлось рисовать зубы и язык, которые он видел слишком хорошо.

Кай снова кивнул. Стер. Сказал третье слово. Человек.

Алексей нарисовал человека. Мужчину в короткой юбке, с бритой головой, с руками, опущенными вдоль тела. Лицо оставил пустым — просто овал, без глаз, без носа, без рта. Живой человек. С кожей. С одеждой. Не скелет.

Кай долго смотрел на рисунок. Потом поднял глаза на Алексея. В его взгляде не было разочарования. Не было одобрения. Было спокойное, деловитое любопытство — такое бывает у человека, который нашел странный инструмент и еще не решил, годится ли он для работы.

Кай забрал черепок, встал и вышел. Засов задвинулся.

Алексей сидел на подстилке, глядя на закрытую дверь. Сердце колотилось ровно и тяжело, как поршень. Он выдержал. Он сделал то, что от него ждали. Он был покорен, послушен, умел, но не слишком умел. Он был идеальным рабом — по крайней мере, на этой стадии.

Солнце поднялось выше, и щель под потолком наполнилась белым, ослепительным светом. Алексей прикрыл глаза ладонью и улыбнулся. Впервые за три дня он улыбнулся — не потому, что было весело, а потому, что понял: он еще жив. И завтра он будет жив. И послезавтра.

Это была маленькая победа. Самая маленькая из возможных. Но она была его.

Глава 4

Прошло две недели. Алексей перестал считать дни с начала — сбился где-то на десятые сутки, когда Кай уехал в Мемфис по делам и занятия прекратились. Вернулся старик через три дня, и снова потянулись длинные утренние часы над черепками, тростниковыми палочками и баночками с черной краской.

Кай оказался главным писцом Дома жизни. Алексей понял это не из объяснений — объяснений никто не давал, — а из того, как слуги кланялись старику, как замирали писцы, когда он входил в комнату, как почтительно называли его нараспев, выделяя первый слог. «Кай». Это имя звучало как приговор и как молитва одновременно.

Дом жизни оказался не одним зданием, а целым комплексом — писцовые мастерские, хранилища папирусов, комнаты для переписки священных текстов, помещения, где хранились медицинские рецепты и астрономические таблицы. Алексей не видел всего этого — его мир ограничивался клетушкой, двором с фиговым деревом и большой комнатой с высокими столами, куда Кай приводил его на занятия. Но он слышал. Через стены, через открытые двери, через щели доносились обрывки разговоров — о запасах папируса, о новых свитках из Библа, о том, что фараон требует переписать «Книгу мертвых» для своего отца.

Фараона звали Рамсес. Алексей услышал это имя на пятый день, когда два писца спорили у колодца. Один говорил громко и возбужденно, другой — тихо, с опаской оглядываясь по сторонам. Алексей не понял ни слова, но имя Рамсеса он распознал сразу. Слишком известным оно было в его прошлой жизни. Теперь оно звучало здесь, в Фивах, как дыхание самого города — вездесущее, не требующее объяснений.

Он попытался вспомнить, что знал о Рамсесах из учебников. Их было много — одиннадцать или двенадцать фараонов с таким именем. Первый, основатель девятнадцатой династии, правил недолго. Второй — великий Рамсес, тот самый, что строил Абу-Симбел и воевал с хеттами. Третий, четвертый, пятый — уже не такие великие, но всё еще фараоны. Алексей не знал, какой именно Рамсес сидит сейчас на троне в большом дворце на другом конце города. Может быть, тот самый, первый, который пришел к власти после смуты. Может быть, кто-то из его сыновей.

За стенами Дома жизни текла своя жизнь, и Алексей постепенно учился различать её звуки. Утром — быстрые шаги, голоса, лязг медных сосудов. Днем — тишина, только скрип палочек по глине и изредка приглушенный спор. Вечером — монотонные песнопения из храмов, доносившиеся через несколько кварталов.

Он почти не говорил. Не потому, что не мог — в своей прошлой жизни он был нормальным человеком с нормальным языком, — а потому, что не знал слов. Кай учил ему названиям предметов, которые они видели перед собой: кувшин, палочка, стол, черепок, вода, хлеб. Алексей повторял, запоминал, путал, забывал, запоминал снова. К концу второй недели в его голове закрепилось около двух десятков слов — простых, коротких, нужных для того, чтобы понять, когда ему велят сесть, встать, взять, положить. Он показывал пальцем на предметы, когда хотел пить или есть. Кивал, когда Кай задавал вопрос, смысла которого он не понимал, но по интонации догадывался, что ответ должен быть согласием.

Местные писцы, которые иногда заглядывали в комнату, пока Кай занимался с Алексеем, переглядывались и усмехались. Однажды один из них — молодой человек с длинными пальцами и маслянистым взглядом — спросил у Кая что-то, указывая на Алексея. Кай ответил коротко, и молодой человек засмеялся. Алексей не понял слов, но понял суть. Его называли дикарем. Глупым рабом, который никогда не станет настоящим писцом.

Это спасало его. Никто не ждал от него хитрости. Никто не искал в его рисунках скрытого смысла. Для всех он был странным, почти немым существом с серыми глазами, которое умеет рисовать зверей и людей, но не умеет связать двух слов на человеческом языке.

На десятый день в Доме жизни появилась женщина.

Алексей сидел в большой комнате и перерисовывал иероглифы с папируса на черепок — Кай дал ему задание скопировать молитву Осирису, состоящую из двенадцати знаков. Он уже выполнил половину, когда дверь открылась и вошла она.

Она была выше ростом, чем большинство египтянок, которых Алексей видел до сих пор. На ней была мужская одежда — короткий передник и льняная рубаха с широкими рукавами, подпоясанная широким ремнем. Голова была бритой — он увидел это, когда она повернулась, — и на ней не было парика. Только естественная гладкая кожа, смуглая, с едва заметной синевой выбритой щетины. Алексей подумал, что ей лет тридцать — или около того. Она была старше его нового тела лет на десять, но в ее лице не было той мягкости, которая приходит с молодостью. Жесткие скулы, тонкие губы, прямой взгляд.

Она прошла через комнату, не глядя на писцов. В руках она несла папирус — длинный, свернутый в трубку, перевязанный льняной лентой. Подошла к столу Кая, положила папирус и заговорила. Голос у нее был низким, с хрипотцой. Кай слушал, кивал, иногда переспрашивал. Потом взял папирус, развернул, пробежал глазами по строкам.

Женщина ждала. Ее лицо было неподвижным — ни нетерпения, ни уважения к старшему писцу. Она стояла прямо, руки опущены вдоль тела, и смотрела на Кая спокойно, как равная на равного.

Кай что-то сказал, и женщина повернулась к Алексею. Взглянула на него. Всего на секунду. Но в этой секунде Алексей успел заметить, что глаза у нее темные, глубоко посаженные, с припухшими веками — как у человека, который мало спит и много думает.

Она отвела взгляд и снова заговорила с Каем. Через минуту она ушла, так же бесшумно, как появилась. Дверь закрылась.

Алексей посмотрел на Кая. Старик сидел над папирусом, хмурясь. Через некоторое время он поднял глаза, встретил взгляд Алексея и сказал короткую фразу. Алексей разобрал два знакомых слова: «Таис» и «писец».

Таис. Женщина-писец.

На следующий день она пришла снова. Кая не было — он уехал в храм Амона по делам, и в комнате писцы работали без присмотра. Алексей сидел за своим столом, пытаясь закончить копию молитвы. Получалось плохо — без Кая он терял уверенность и путал знаки.

Таис вошла не одна. С ней были двое слуг с корзинами папирусов — старых, пожелтевших, с потрескавшимися краями. Слуги поставили корзины на пол и ушли. Таис села за стол Кая, развязала ленту на одном из свитков и начала читать. Она делала пометки на полях — быстрыми, резкими знаками, совсем не похожими на каллиграфический почерк писцов, которых Алексей видел раньше.

Она работала молча. Ни разу не подняла головы. Ни разу не улыбнулась. Писцы в комнате поглядывали на нее с опаской, шептались, но никто не решился подойти или заговорить.

Алексей смотрел на нее. Точнее, он смотрел на ее руки — длинные пальцы, обкусанные ногти, чернильные пятна на подушечках. Руки человека, который много пишет и не следит за собой. Руки, похожие на его собственные руки в прошлой жизни.

Закончив с папирусом, Таис отложила его в сторону и взяла следующий. Так продолжалось около двух часов. Потом слуги вернулись, забрали корзины, и Таис ушла. Перед уходом она остановилась в дверях, обвела взглядом комнату. На этот раз ее взгляд задержался на Алексее дольше, чем вчера. Целых три секунды. Алексей не отвел глаз — он смотрел на нее в упор, как смотрят на живое существо, которое может быть опасным, но пока не подает признаков агрессии.

Таис отвернулась первой. Дверь за ней закрылась.

Вечером, когда Алексей сидел в своей клетушке, к нему пришел Кай. Старик выглядел уставшим — парик был сдвинут набок, на одежде виднелись пыльные разводы. Он сел на корточки напротив Алексея, помолчал некоторое время, глядя в стену, потом произнес длинную фразу. Алексей не понял почти ничего — только имя «Таис» в начале и что-то вроде вопроса в конце. Кай выжидающе посмотрел на него.

Алексей пожал плечами. Другого ответа он дать не мог.

Кай нахмурился, но больше ничего не сказал. Встал и ушел.

На следующий день Таис появилась в комнате писцов с самого утра. Кай встретил её, обменялся несколькими фразами и подвел к столу Алексея. Алексей вскочил — он уже усвоил, что в присутствии старших надо стоять, — но Кай жестом велел ему сесть.

Таис села напротив. Положила на стол папирус — новый, чистый, без единой строчки. Потом достала из-за пояса тростниковую палочку, обмакнула в черную краску и показала на Алексея. Сказала одно слово: «Рисуй».

Алексей взял свою палочку. Замер. Кай стоял рядом, скрестив руки на груди, и наблюдал.

Таис пододвинула к нему папирус. Ее пальцы — длинные, с синими прожилками вен — мелькнули перед его глазами. Алексей вдруг понял, что боится ее. Не так, как он боялся Кая поначалу — животного страха перед хозяином. Иначе. Он боялся, что она увидит то, что он прячет. Потому что Кай смотрел на рисунки как на ремесло: хорошо-плохо, годится-не годится. А Таис, как показалось Алексею, смотрела глубже. Она искала что-то, чего сама не могла назвать.

Он начал рисовать. Овцу. Самую простую, какую мог. Потом льва. Потом человека — на этот раз без лица, без одежды, но с кожей. Голое тело, нагое, без половых признаков — просто мужская фигура с руками вдоль туловища.

Таис смотрела, как он работает. Не мешала. Не комментировала. Когда Алексей закончил, она взяла папирус и поднесла к свету. Рассматривала долго — особенно человека. Потом положила папирус на стол и сказала что-то Каю. Кай ответил, коротко, сухо. Таис покачала головой. Снова взяла палочку и, поверх рисунка Алексея, начертила несколько линий — поправляя пропорции. Укоротила ноги. Удлинила торс. Сделала плечи уже, таз шире.

Потом отодвинула папирус к Алексею и коротко бросила несколько слов. Жест был ясен: перерисуй по-моему.

Алексей посмотрел на рисунок Таис. Ее линии были жесткими, правильными, подчинялись канону, которого он не знал. Голова — в профиль. Плечи — анфас. Ноги — снова в профиль. Тело было неестественно вытянутым, как на всех египетских рельефах, которые он видел в учебниках. Алексей мог бы нарисовать более точные пропорции — он знал, где находится кончик грудины относительно седьмого шейного позвонка, как соотносится длина плеча с длиной предплечья, где проходит граница между верхней и средней третью бедра. Но он не стал. Он послушно перерисовал фигуру по канону Таис.

Закончив, он отодвинул папирус. Таис взяла его, сравнила с первым вариантом. Кивнула. Сказала что-то Каю — на этот раз в ее голосе не было недовольства. Кай ответил, и по его тону Алексей понял, что разговор окончен.

Таис встала. Убрала папирус в сумку. На выходе она обернулась и посмотрела на Алексея. Взгляд был прежним — темным, пристальным, без улыбки.

Дверь за ней закрылась. Кай подошел к столу Алексея, взял его палочку, проверил острие. Поставил на место. Сказал одну фразу — из которой Алексей понял только имя: «Таис».

Старик вышел. Алексей остался один в комнате. Писцы сидели за своими столами, склонившись над папирусами. Никто не поднял головы.

Алексей смотрел на чистый лист перед собой. На нем остались следы от палочки — вдавленные линии, которые не стерлись, когда Таис забрала папирус. Пропорции человеческого тела, нарисованные по египетскому канону. Короткие ноги. Длинный торс. Разворот плеч анфас при профильной голове.

Он подумал о том, что медицина этого мира — если она вообще существовала как наука — должна была быть чудовищной. Врачи, которые не знают анатомии, которые лечат заклинаниями и амулетами, которые верят, что болезнь насылают демоны. И среди них — женщина с бритой головой, которая поправляет его рисунки, потому что он нарисовал ноги слишком длинными.

Таис не спросила, откуда он знает пропорции. Не спросила, почему его человек стоит прямо, а не подчиняется канону. Она просто взяла и перерисовала. Как будто знала, что он ошибается намеренно. Как будто ждала, когда он ошибется.

Он потер переносицу. Впервые за две недели он почувствовал, что за ним наблюдают не только глаза Кая. Был кто-то еще. Кто-то, кто видел в нем не просто дикаря и не просто раба. И этот кто-то — женщина по имени Таис — ни разу не улыбнулась.

Глава 5

Кошку принес Кай. Он вошел в комнату, где Алексей перерисовывал знаки, и бросил на стол тряпичный сверток. Ткань развернулась, и Алексей увидел тело — небольшое, серое, с поджатыми лапами и высунутым языком. Глаза у кошки были открыты, зрачки расширены. Она умерла недавно, может быть, час назад, может быть, два — трупное окоченение еще не успело захватить мелкие суставы, и лапы сгибались с легким, почти неощутимым сопротивлением.

Кай сказал несколько слов, из которых Алексей понял только одно: «Режь». Старик указал на кремневый нож, лежащий рядом со свертком, потом на кошку, потом на чистый черепок и палочку. Задание было ясным: вскрыть, нарисовать.

Алексей взял нож. Лезвие было грубым, сколотым по краям, но острым — настолько, что при легком нажатии на палец выступила кровь. Он посмотрел на кошку. В его прошлой жизни он вскрывал людей, животных — только в институте, на кафедре патологической анатомии, когда писал курсовую по паразитарным заболеваниям. Кошки тогда были у него, помнится, три. Две с токсоплазмозом, одна с кишечной непроходимостью.

Он положил кошку на спину, раздвинул лапы. Кремневый нож не годился для точных разрезов — лезвие было слишком толстым, рукоятка неудобной. Но Алексей приноровился через минуту. Он вел разрез от грудины до лобка, стараясь не повредить внутренности. Кровь почти не вытекала — прошло достаточно времени, чтобы она свернулась.

Кай стоял рядом. Не дышал, не шевелился. Только смотрел.

Алексей развел края разреза в стороны. Кремний резал мышечную ткань хуже, чем сталь, и ему пришлось приложить усилие, чтобы отделить брюшину от подлежащих слоев. Печень выскользнула сама — дольчатая, темно-красная, с желтоватым оттенком. Алексей повернул её, осматривая поверхность. На левой доле, ближе к воротам печени, он заметил бугор. Плотный, белесый, размером с горошину. Он надавил пальцем — бугор подался, но не лопнул. Киста. Доброкачественная, скорее всего, или старая паразитарная.

Он отложил печень в сторону — на кусок чистой ткани, который предусмотрительно постелил заранее. Осмотрел желудок: пустой, спавшийся, без видимых повреждений. Кишечник — тонкие петли, наполненные темной массой, ничего необычного. Легкие — розовые, без очагов. Сердце — маленькое, плотное, с белесым налетом на эпикарде, но это, наверное, возраст.

Алексей взял палочку и начал рисовать. Он нарисовал кошку целиком — со стороны спины, потом отдельно печень с кистой, увеличив её в несколько раз. Обозначил размеры, форму, расположение. Рядом нарисовал сердце — вид спереди и сзади, отметил налет. Работал быстро, уверенно, не глядя на Кая.

Старик молчал. Когда Алексей закончил, Кай забрал черепок, поднес к окну, вглядываясь в линии. Алексей ждал. В комнате было тихо — писцы притихли, наблюдая за происходящим. Никто не перешептывался, не скрипел палочками.

Кай положил черепок на стол, сказал короткую фразу — Алексей разобрал слово «хорошо» — и вышел, забрав с собой кошку и нож. Дверь за ним закрылась. Писцы снова зашуршали папирусами.

Алексей вытер руки о тряпку, которую дала ему толстая женщина-служанка несколько дней назад. Кровь уже подсохла и въелась в складки кожи, оставляя бурые разводы. Он смотрел на свои пальцы и думал о том, что только что сделал еще одну глупость. Кай велел резать и рисовать. Он разрезал и нарисовал. Но он нарисовал слишком хорошо — с деталями, которые не нужны для учебного вскрытия кошки. Паразитарная киста. Белесый налет на сердце. Он мог бы нарисовать просто внутренности — общую картинку, без уточнений. Но рука рисовала сама, помня то, что помнил мозг.

До вечера Кай не появлялся. Алексей сидел в комнате писцов, перерисовывал знаки, но мысли его были далеко. Он вспоминал, как в институте препарировал кошек вместе с сокурсниками. Как они спорили, откуда взялась киста — из печени или из желчного протока. Как преподаватель, пожилой патологоанатом с трясущимися руками, сказал тогда: «Хороший разрез, Лёша. Ты будешь работать с живыми или с мертвыми?» Алексей ответил, что с мертвыми. Преподаватель кивнул и ничего не сказал.

Таис пришла на следующий день. Она вошла в комнату, не здороваясь, подошла к столу Алексея и положила перед ним черепок — тот самый, на котором он рисовал вчерашнюю кошку. Рисунки были на месте, никто их не стер. Таис села напротив, посмотрела на них долгим, изучающим взглядом.

Алексей заметил, что сегодня она выглядит уставшей — под глазами залегли тени, щеки впали. Должно быть, не спала ночь или работала с утра без отдыха. Но руки у нее были чистыми, ногти подстрижены, одежда свежая.

Таис подняла глаза на Алексея. Сказала короткую фразу — вопрос. Алексей не понял ни слова, но понял по жесту: она указала на кисту в печени, потом нарисовала в воздухе кружок и вопросительно подняла бровь. Что это?

Алексей задумался. Как объяснить человеку, который не знает анатомии, паразитарную кисту? На языке, которого он почти не знает? Он покачал головой, показывая, что не может ответить. Таис нахмурилась. Еще раз указала на кисту, потом взяла палочку Алексея и написала на черепке знак — иероглиф, которого Алексей не узнал. «Это?» — спросил жест.

Он снова покачал головой.

Таис откинулась на скамье, скрестила руки на груди. Смотрела на него несколько секунд — пристально, как смотрят на закрытую дверь, за которой что-то есть, но ключа нет. Потом взяла черепок и ушла.

Алексей выдохнул. Он думал, что разговор окончен. Но через час Таис вернулась — и с ней двое слуг, которые тащили носилки. На носилках лежал человек. Старик, очень худой, с желтыми глазами и вздутым, как барабан, животом. Кожа на лице была натянута на скулы, как пергамент. Он дышал тяжело, с присвистом, и каждый вдох давался ему с видимым усилием.

Слуги поставили носилки на пол и вышли. Таис подошла к старику, взяла его за руку, подняв повыше, чтобы Алексей видел. Пальцы были холодными, с желтоватыми ногтями. Потом она указала на живот старика, потом на Алексея. Сказала одно слово: «Смотри».

Алексей подошел. Опустился на корточки рядом с носилками. Старик не смотрел на него — глаза были закрыты, веки полуприспущены, на ресницах засохли белесые корочки.

Он положил руку на живот. Кожа была горячей, натянутой, блестящей. Он надавил — живот не поддавался, был твердым, как доска. Потом он сместил ладонь вправо, туда, где должна была быть печень. Прощупал край. Твердый, неровный, выступающий из-под реберной дуги на три — нет, на четыре пальца. Он надавил сильнее — вросший край, бугристая поверхность.

Он отнял руку. Посмотрел на Таис. Она ждала.

Алексей прикоснулся к животу старика снова — теперь ниже пупка. Жидкость. Он чувствовал ее движение под пальцами, когда надавливал с одной стороны, она перетекала на другую. Асцит. Вздутый живот, желтые глаза, твердый край печени. У него не было сомнений.

Он поднял глаза на Таис. Она смотрела на него неподвижным взглядом, не отводя глаз. Алексей подумал о том, что сказать. Он не знал египетских слов для «цирроз», «асцит», «печеночная недостаточность». Не знал, есть ли они вообще в этом языке. И он уже понял, что жесты здесь не помогут — слишком сложное сообщение.

Он тихо, одними губами, чтобы никто не услышал, произнес на русском: «Умрёт через месяц». Слова вышли сухими, ровными — такими, какими он подписывал заключения в морге. Не больше и не меньше.

Таис не поняла слов. Но она поняла жест. Алексей не заметил, как сделал короткий, рубящий жест ладонью — старый, давно забытый жест, означающий «всё кончено», который он когда-то перенял у старого патологоанатома в интернатуре. Таис перевела взгляд с его руки на старика. Ничего не сказала. Кивнула слугам, которые ждали у двери. Те подхватили носилки и унесли старика.

Она осталась сидеть в комнате еще некоторое время, глядя в стену. Потом встала и ушла, не взглянув на Алексея.

Прошло несколько дней. Алексей почти забыл о старике. Кай давал новые задания — рисовать птиц, рыб, растения. Алексей рисовал, старательно избегая анатомических подробностей. Таис не появлялась. Он слышал, как писцы шептались о ней, но не понимал, что говорят. Однажды он спросил у Кая, показав на дверь и произнеся её имя: «Таис?» Кай посмотрел на него долгим взглядом, ответил коротко — одно слово, которого Алексей не знал. По тону старика он понял, что ответ не был ни добрым, ни злым. Просто констатацией факта.

На двадцать девятый день Кай пришел к нему в клетушку вечером — не с черепком, не с палочкой, а с пустыми руками. Он сел на корточки, посмотрел Алексею в глаза и сказал фразу. Медленно, по слогам. Алексей разобрал слова: «старик» и «умер». Он не понял, о каком старике речь, пока Кай не добавил: «Таис. Старик. Умер».

Тот, желтоглазый, с вздутым животом.

Алексей посчитал в уме. Двадцать девять дней. С того дня, как он осмотрел старика, прошло двадцать девять дней. Он сказал «месяц». Ошибка на один день — возможная, учитывая, что он не знал точной стадии заболевания, не видел анализов, не мог оценить скорость декомпенсации. Но в целом — он попал.

Кай смотрел на него. В глазах старика не было страха. Было холодное, расчетливое любопытство. Как у человека, который только что получил доказательство того, во что отказывался верить.

Алексей не знал, что Таис рассказала Каю о его жесте — большом пальце, проведенном по горлу. Не знал, что Таис запомнила его жест и что она каждый день навещала старика, записывая изменения. Не знал, что сегодня, когда старик умер, Таис пришла к Каю и сказала: «Он сказал, что умрёт через месяц. Он умер через месяц без одного дня». Он не знал, что Таис показала Каю свои записи — даты, симптомы, стадии — и что Кай, глядя на эти записи, произнес только одно слово.

Алексей сидел на подстилке, смотрел на Кая и ждал. Старик молчал. Потом встал, положил руку на плечо Алексею — жест, которого никогда не делал раньше, — и вышел. Засов задвинулся.

Алексей остался в темноте. Он слышал, как за стеной Кай разговаривал с кем-то — голос старика был ровным, без эмоций. Ему ответил другой голос — низкий, мужской, которого Алексей раньше не слышал.

Он прижался ухом к глиняной стене, но разобрать слова не смог — только интонации. Спокойные, деловые. Никто не кричал. Никто не требовал казнить раба-колдуна.

Алексей отодвинулся от стены и лег на спину, глядя в темный потолок. Сердце колотилось ровно, тяжело, как насос, качающий воду из глубокого колодца. Он не знал, что будет завтра. Может быть, Кай прикажет ему вскрыть еще что-нибудь. Может быть, Таис принесет нового больного. Может быть, его позовут во дворец, где лежит умирающий вельможа, и он ошибется, и тогда его убьют. Или попросят вскрыть фараона — того самого Рамсеса, чье имя звучало здесь как имя бога, — и он найдет что-то, чего не должен находить раб с серыми глазами.

Он закрыл глаза. Пальцы пахли глиной. И чуть-чуть — старой кровью, которая въелась под ногти после вчерашнего вскрытия и никак не отмывалась.

Через месяц он, может быть, будет вспоминать эту ночь как самую спокойную в своей жизни. Потому что завтра — или через неделю, или через месяц — начнется что-то, чего он не сможет контролировать. И тогда ему придется выбирать: смотреть, молчать или бежать.

Он выбрал смотреть. Потому что больше ничего не умел.

Глава 6

Херихор пришел в Дом жизни на исходе третьего месяца пребывания Алексея в Фивах. Алексей узнал об этом не сразу — он сидел в своей клетушке и перебирал в голове слова, выученные за последние дни, когда за стеной послышалось оживление. Шаги, которых он раньше не слышал. Голоса — не писцов, привыкших к тишине и размеренности, а кого-то другого, с властными, чужими интонациями. Кай говорил тихо, почтительно — так он разговаривал только с теми, кто стоял выше его по положению.

Алексей придвинулся к стене, но разобрать ничего не смог. Только имя, произнесенное дважды: «Херихор». Оно звучало как шелест сухого тростника на ветру. Он попытался представить себе человека с таким именем. В его прошлой жизни имена говорили о многом — о происхождении, о вере, о том, кем были родители. Здесь имена тоже что-то значили, но Алексей еще не научился понимать эти значения. «Херихор» могло означать что-то вроде «Тот, кто над Гором» или «Голос Гора» — он не был уверен. Он знал только, что бог Гор был покровителем фараонов, царем неба и земли. Имя, в котором упоминался Гор, не могло принадлежать простому человеку.

Алексей не придал этому значения. В Доме жизни часто приходили посторонние — жрецы из храма Амона, чиновники из дворца, торговцы папирусом. Каждый раз писцы начинали суетиться, и каждому разу Алексей не придавал значения. Его дело было сидеть в клетушке, рисовать и учить слова. В его прошлой жизни он тоже не обращал внимания на посетителей морга — приходили следователи, родственники, студенты-практиканты, он работал, не поднимая головы. Здесь было то же самое. Работа и выживание. Всё остальное — лишнее.

Херихор появился в большой комнате на следующий день. Алексей сидел за своим столом и перерисовывал медицинский папирус — Кай дал ему древний свиток с изображением человеческого тела и подписями к органам. Текст был написан иератическим письмом, которое Алексей еще не умел читать, но рисунки он копировал старательно, хотя и находил их смехотворно неточными. Сердце на этих рисунках напоминало цветок лотоса, печень — треугольный камень, кишечник — свернувшуюся змею. Он уже привык к этому за три месяца — египтяне рисовали тело не так, как он, не так, как учили его в институте. У них были свои правила, свой канон, и Алексей старательно следовал ему, хотя каждый раз, когда он рисовал сердце в виде лотоса, у него внутри всё переворачивалось.

Он поднял голову и увидел молодого человека, стоящего у входа. Тот был одет в длинное белое одеяние — не грубый лен, как у писцов, а тонкую, почти прозрачную ткань, через которую угадывались очертания тела. Ткань струилась при каждом движении, мягко облегая плечи и грудь. Такое одеяние стоило дорого — Алексей уже научился различать качество льна по тому, как он драпируется и как преломляет свет. На поясе у Херихора висела папирусная трубка из слоновой кости, украшенная резьбой, и небольшой кошель, расшитый синими и золотыми нитями. На шее — золотая цепочка с фигуркой сокола, символа Гора. Фигурка была маленькой, тонкой работы, с глазами из лазурита и когтями из черного камня.

Лицо Херихора было гладко выбритым, без следов щетины, с правильными, почти женственными чертами. Темные глаза быстро двигались по комнате, останавливаясь на каждом предмете, каждом лице. Нос — прямой, с тонкими ноздрями. Губы — полные, но сжатые в линию, которая не оставляла сомнений: этот человек не привык улыбаться. На левой щеке, ближе к уху, Алексей заметил небольшой шрам — белесый, старой давности, похожий на след от ожога. Брови у Херихора были аккуратно выщипаны, подведены черной краской — так делали многие египтяне, но на мужчине это выглядело необычно, подчеркивало что-то в его лице, делало его одновременно красивым и тревожным.

С ним был Кай. Старик шел чуть позади, чуть согнувшись, как будто низкий потолок мешал ему выпрямиться во весь рост. Это была поза — Алексей уже научился различать, когда Кай кланяется по-настоящему, а когда делает вид. Сейчас он делал вид. Его плечи были напряжены, голова наклонена ровно настолько, чтобы соблюсти приличия, но не больше. Глаза смотрели в пол.

— Главный писец Дома жизни Кай, — произнес молодой человек голосом, который, казалось, не требовал ответа. Он говорил на языке, который Алексей уже начинал различать на слух, но всё еще не понимал в полной мере. Слова были знакомыми, но складывались в сложные конструкции, недоступные его трехмесячному словарному запасу. — Верховный жрец Амон-Ра поручил мне проверить запасы папируса для храмовых свитков. Покажите, что у вас есть.

Кай кивнул, не поднимая глаз. Провел гостя к стеллажам, где хранились свернутые папирусы. Херихор прошел вдоль стены, просматривая свитки, иногда брал в руки, разворачивал, проглядывал несколько строк и сворачивал обратно. Делал он это медленно, с подчеркнутой тщательностью, как человек, который хочет показать, что относится к поручению серьезно.

— Херихор, — назвал себя молодой человек одному из писцов, который осмелился спросить. — Помощник верховного жреца по лекарским делам.

Алексей запомнил эти слова. Лекарские дела. Медицина. Жрец-врач. В Древнем Египте врачи были жрецами — он знал это из учебников. Они лечили молитвами, заклинаниями, амулетами и иногда — очень редко — практическими методами: вправляли кости, зашивали раны, накладывали повязки с медом. Медицина здесь была тесно переплетена с магией, и отделить одно от другого было невозможно. Херихор, помощник верховного жреца по лекарским делам, стоял где-то на границе между храмом и лечебницей. Он мог вскрывать тела — Алексей знал, что бальзамировщики, которые готовили мумий, тоже были жрецами и отлично знали анатомию. Не так, как знал её Алексей, но достаточно хорошо, чтобы извлекать внутренности через маленький разрез.

Алексей работал. Он выводил линии, стараясь, чтобы они были такими же ровными, как в оригинале. Пальцы слушались хорошо — за три месяца он привык к тростниковой палочке, научился регулировать нажим, делать завитки нужной толщины. Кай говорил, что его почерк стал лучше. Таис говорила, что еще рано хвалить. Алексей слушал обоих и работал дальше.

Херихор двигался по комнате медленно, перебирая свитки на стеллажах. Он задавал вопросы Каю — о сроках поставки папируса из Библа, о качестве льна, о том, что верховный жрец Аменхотеп недоволен медлительностью писцов. Кай отвечал коротко, сухо, не поднимая глаз. Алексей работал, не отвлекаясь. Голоса звучали ровно, без напряжения.

Когда Херихор проходил мимо стола Алексея, он не остановился и не замедлил шаг. Край его одежды задел угол стола, сдвинув черепок с незаконченным рисунком. Алексей поправил черепок, не поднимая головы. Шаги удалились к другому концу комнаты.

Через некоторое время — Алексей не следил за временем, он был занят копированием — Херихор оказался снова у стеллажей. Алексей боковым зрением видел его фигуру — белую, высокую, неподвижную. Жрец держал свиток в руках, перелистывал, иногда делал пометки на папирусной полоске. Алексей не отрывался от работы. Он старательно выводил контуры, полностью сосредоточившись на канонических пропорциях.

Херихор ушел через час. Алексей не заметил, как именно — просто в какой-то момент понял, что в комнате стало тише, а Кай уже не стоит у стеллажей, а сидит за своим столом и пишет. Дверь была закрыта. Гостя не было.

— Кто это был? — спросил старший писец у Кая. Алексей понял вопрос не по словам — он еще не знал их все, — а по интонации и по тому, как писец повернулся к старику.

— Помощник верховного жреца, — ответил Кай. — Проверял папирус.

— Херихор, — произнес писец, и в его голосе послышалось что-то похожее на уважение. — Говорят, он лечит лучше любого врача в Фивах.

— Говорят, — ответил Кай, и в его голосе не было ни уважения, ни пренебрежения. Только усталость.

Алексей запомнил это имя. Херихор. Помощник верховного жреца по лекарским делам. Он не думал о нем больше — зачем? Жрец пришел, проверил папирус, ушел. Такие люди не интересуются рабами-писцами. У них другие заботы.

На следующий день Херихор пришел снова. Алексей сидел за своим столом и рисовал ибиса — задание Таис, которая требовала, чтобы он освоил канонические пропорции птиц. Ибис получился длинноклювым, с изогнутой шеей и белыми крыльями. Алексей старательно выводил перья, хотя знал, что настоящие перья у ибиса растут иначе, не так, как требовал канон. Но он подчинялся. Канон есть канон.

Херихор вошел в комнату и сразу направился к стеллажам, не глядя по сторонам. Кай встретил его у входа — старик сегодня был в новом парике, чистом одеянии. Они обменялись несколькими фразами, и Херихор начал просматривать свитки на нижней полке.

Алексей поднял голову, чтобы размять шею — после трех часов рисования мышцы затекли. Он посмотрел в окно, на двор, где под фиговым деревом сидела служанка и чистила рыбу. Потом перевел взгляд на стеллажи. Херихор стоял к нему спиной и перебирал папирусы. Алексей равнодушно скользнул взглядом по его фигуре — белое одеяние, золотая цепочка на шее, бритый затылок — и опустил глаза к своему рисунку. Ибису не хватало хвоста. Он взял палочку и начал выводить перья.

Работа требовала внимания. Канон ибиса был сложным — птица изображалась в профиль, с вытянутой шеей и клювом, который должен был касаться земли. Таис показывала ему образец три дня назад, и Алексей старался запомнить каждую линию. Он вел палочку по папирусу, стараясь не дрожать.

Херихор ушел через полчаса. Алексей узнал об этом, потому что Кай подошел к его столу и сказал:

— Закончил?

Алексей показал рисунок ибиса. Кай посмотрел, кивнул, забрал папирус. Сказал:

— Завтра будешь рисовать рыбу.

— Рыбу? — переспросил Алексей. Это слово он знал.

— Рыбу, — подтвердил Кай. — Таис хочет, чтобы ты научился рисовать чешую по канону.

Алексей кивнул. Он не спросил, кто такой Херихор. Не спросил, зачем тот приходил. Ему было всё равно. Он рисовал ибиса, учил слова, ждал, когда принесут еду. Всё остальное было за пределами его маленького мира.

Херихор приходил еще несколько раз в течение следующей недели. Всегда с одним и тем же — проверка папирусов, разговоры с Каем, просмотр свитков. Алексей привык к его появлениям, как привыкают к скрипу двери или к крикам торговцев за окном. Жрец входил, говорил с Каем, смотрел на стеллажи, уходил. Алексей работал, не поднимая головы.

Однажды, когда Херихор проходил мимо его стола, Алексей рисовал кошку. Не вскрытую — живую, по памяти. Он старался передать изгиб спины, форму ушей, длину хвоста. Рисунок получался хорошим — лучше, чем три месяца назад. Он выводил шерсть короткими штрихами, стараясь передать ее густоту. Это было трудно — тростниковая палочка не годилась для таких деталей, но он приноровился.

Херихор прошел мимо, и край его одежды снова задел угол стола. Черепок покачнулся. Алексей поймал его рукой, поправил, не поднимая головы.

Вечером, когда солнце село и комнату наполнили сумерки, Алексей сидел в своей клетушке и повторял слова, которые выучил за день. Он делал так каждый вечер — перебирал в голове названия предметов, простые глаголы, короткие фразы. Слова входили в память медленно, путались, забывались. Он знал около пятидесяти — может быть, чуть больше. Достаточно, чтобы понимать простые приказы, но не достаточно, чтобы разговаривать.

За стеной слышались голоса. Кай разговаривал с кем-то — голос старика был ровным, без эмоций. Алексей не вслушивался. Он повторял: «вода», «хлеб», «идти», «сидеть», «рисовать». Слова шли своим чередом, привычные, уже не чужие.

Он не знал, что сегодня, когда он рисовал кошку, Херихор взял со стола один из черепков — тот самый, на котором Алексей несколько дней назад изобразил печень кошки с кистой. Не знал, что жрец поднес черепок к свету и рассматривал его долго, поворачивая в руках, пока Кай стоял рядом и молчал. Не знал, что Херихор спросил у старика: «Это он нарисовал?» — и Кай ответил: «Он». Не знал, что после этого разговора лицо Кая стало бледнее обычного, и старик долго сидел за своим столом, не прикасаясь к папирусам.

Алексей ничего этого не знал. Он сидел в своей клетушке, повторял слова и думал о том, что завтра нужно будет рисовать рыбу. Чешую — мелкими полукругами, ровными рядами, как учила Таис. Он закрыл глаза и представил себе рыбу. Плоскую, неживую, правильную. Такую, какую хотели видеть Кай и Таис.

За стеной Кай говорил с кем-то тихо и напряженно. Алексей не вслушивался. Он спал.

Херихор не приходил больше. Алексей не обратил на это внимания — жрец сделал свою работу и ушел. В Доме жизни снова стало тихо и спокойно. Только писцы скрипели палочками, только Кай ходил между столами, только Таис иногда приходила проверять рисунки.

Алексей учил слова. Рисовал. Ел ячменную кашу. Спал на травяной подстилке. Жизнь текла размеренно, как Нил в сезон разлива — медленно, предсказуемо, без резких поворотов.

Он не знал, что Херихор запомнил его лицо. Не знал, что жрец, вернувшись в храм, долго сидел в своей комнате, глядя на пламя светильника, и думал о сероглазом рабе с чужими рисунками. Не знал, что Кай той ночью не спал — лежал на своей постели, смотрел в потолок и перебирал в голове все возможные причины, по которым помощник верховного жреца мог заинтересоваться его рабом.

Алексей ничего этого не знал. Он рисовал рыбу.

Глава 7

Прошло шесть месяцев с того дня, как Алексей открыл глаза на берегу Нила. Он не вел календаря — нечем было, да и незачем, — но отмечал время по занятиям. Кай давал новые задания каждые несколько дней, и Алексей научился считать задания, как вор считает украденные монеты. Их было много. Больше, чем он мог запомнить.

Тело привыкло к новой жизни. Кожа потемнела еще сильнее, подошвы огрубели, и Алексей больше не хромал, проходя босиком по плитам двора. Мышцы на руках окрепли — он много рисовал, и тростниковая палочка больше не выскальзывала из пальцев. Он научился сидеть на корточках часами, как сидели все египтяне, и его спина перестала болеть к вечеру. Маленькие победы, которые никто не замечал, кроме него самого.

За шесть месяцев он выучил около двухсот египетских слов. Не иероглифов — иероглифов было больше, и он знал их, наверное, штук пятьдесят, самых простых, которые Кай заставлял перерисовывать снова и снова, пока они не въедались в память. Слова были другими. Слова были живыми — их произносили люди вокруг, ими можно было назвать предмет, попросить воды, предупредить об опасности.

Он говорил короткими фразами, рублеными, без сложных глагольных форм. Как ребенок. Как слабоумный. «Кенна брать палочку». «Кай уходить храм». «Вода теплый». Писцы в большой комнате привыкли к его ломаному языку и перестали усмехаться. Некоторые — самые молодые, которые сами недавно пришли в Дом жизни, — даже пытались с ним заговаривать, но быстро бросали. Скучно разговаривать с человеком, который не может связать двух слов.

Это спасало его. Местные писцы считали его дикарем, умственно неполноценным рабом, который годится только для копирования картинок. Никто не ждал от него хитрости. Никто не искал в его рисунках скрытого смысла. Никто не подозревал, что за короткими, корявыми фразами скрывается человек, который больше сорока лет прожил совсем другой жизнью.

Он рисовал много. Каждый день — новые черепки, новые папирусы, новые задания. Кай давал ему вскрывать всё, что попадало в Дом жизни: дохлых кошек, птиц, собак, однажды — крокодила, которого привезли с юга для какого-то храмового обряда, но крокодил умер по дороге, и бальзамировщики не захотели с ним возиться. Алексей разрезал его кремневым ножом, рассматривал внутренности, рисовал. Кожа крокодила оказалась жесткой, и нож тупился быстро, пришлось точить его о камень, как учил Кай.

Таис приходила два-три раза в неделю. Она проверяла его рисунки, указывала на ошибки, заставляла перерисовывать. Она никогда не хвалила, никогда не улыбалась. Алексей привык к этому. Иногда ему казалось, что она проверяет не только рисунки, но и его самого — смотрит на него дольше, чем нужно, переводит взгляд с папируса на его лицо, потом обратно. Однажды она спросила: «Откуда ты знаешь, где у рыбы жабры?» Алексей ответил: «Рыбаки показывали». Таис не стала переспрашивать.

Он врал часто и легко. Врал Каю, врал Таис, врал писцам, которые изредка задавали вопросы. Врать было необходимо. Правда стоила ему жизни — он знал это с первого дня. Если бы кто-то понял, что он знает анатомию не потому, что резал рыбу и крокодилов, а потому что вскрывал человеческие тела в другой жизни, его объявили бы колдуном, еретиком, посланцем злых сил. В лучшем случае — изгнали. В худшем — убили.

Он продолжал рисовать анатомические рисунки. Кай требовал их, Таис проверяла, и Алексей подчинялся. Но теперь он был осторожнее. Он не рисовал того, что знал. Он рисовал то, что мог объяснить. Печень с кистой — это можно было увидеть у кошки. Асцит у старика — можно было почувствовать пальцами. Сердце в виде лотоса — это был канон, и Алексей копировал его без вопросов.

Таис иногда смотрела на его рисунки дольше обычного. Не комментировала. Просто смотрела. Алексей не знал, что она видит в них такого, что заставляло её задерживать взгляд. Может быть, точность линий. Может быть, странное для дикаря умение передавать объем. Может быть, что-то еще, чего он сам не замечал.

Кай держался отстраненно. Он не стал ближе к Алексею после случая со стариком. Не стал задавать лишних вопросов. Просто давал задания, проверял, иногда хвалил — коротко, односложно: «хорошо», «годится». Алексей чувствовал, что старик наблюдает за ним, но не так, как наблюдает за рабом хозяин. Кай ждал чего-то. Может быть, ошибки. Может быть, нового проявления того странного дара, который он обнаружил. Может быть, просто смерти — старик был стар, и смерть была его постоянной спутницей, о чем говорили морщины на лице и усталые глаза.

В Доме жизни знали о нем. Писцы перешептывались за его спиной. «Кенна», «раб-писец», «тот самый, с серыми глазами». Кто-то говорил, что он из страны Пунт, кто-то — что он нубиец, хотя кожа у него была светлее, чем у нубийцев. Кто-то уверял, что он немой, и удивлялся, когда Алексей открывал рот и произносил два-три слова.

Он не обращал внимания. Он рисовал.

Однажды — это было в конце шестого месяца — Кай позвал его в свою комнату. Не в большую, где работали писцы, а в маленькую, за главным залом, куда Алексей никогда не заходил. Комната оказалась тесной, заставленной сундуками с папирусами. На стенах висели рисунки — старые, выцветшие, с изображениями внутренностей человека. Кай сидел за низким столом и рассматривал один из таких рисунков.

— Садись, — сказал старик, указав на циновку напротив.

Алексей сел. Он чувствовал себя неуютно — непривычно было сидеть напротив Кая, как равный. Обычно он стоял или сидел за своим столом, а Кай ходил вокруг или возвышался сверху.

— Ты умеешь рисовать людей, — сказал Кай. Это было не вопросом. — Я видел твои рисунки. Кости. Внутренности. Ты знаешь тело.

Алексей молчал. Он ждал, куда клонит старик.

— Таис говорит, что твои рисунки лучше, чем у любого писца в Доме жизни. Даже у меня. — Кай усмехнулся, но усмешка была кривой, невеселой. — Я не обижаюсь. Я стар. Я рисую так, как учили тридцать лет назад. Ты рисуешь иначе.

Алексей опустил глаза. Он не хотел, чтобы его хвалили. Похвала привлекала внимание. Внимание было опасным.

— Я не знаю, кто ты, — продолжал Кай. — Не знаю, откуда ты пришел. Не знаю, откуда у раба такие знания. — Он помолчал. — Я не хочу этого знать. Но ты должен понять одну вещь.

Старик подался вперед, и его лицо оказалось близко — так близко, что Алексей видел морщины вокруг глаз, седые волоски в бровях, маленький шрам над верхней губой.

— В Доме жизни есть правила, — сказал Кай. — Ты рисуешь то, что я велю. Ты не рисуешь того, что я не велю. Если ты нарисуешь что-то — человека, его внутренности, его кости, — и кто-то увидит этот рисунок, тебя спросят, откуда ты это знаешь. Ты ответишь? Ты умеешь врать?

Алексей кивнул. Он умел.

— Ври хорошо, — сказал Кай. — Потому что если ты соврешь плохо, тебя убьют. И меня убьют. За то, что я держу тебя в Доме жизни.

Старик откинулся назад и пододвинул к Алексею стопку чистых папирусов.

— Рисуй, — велел он. — Всё, что знаешь. Сердце. Легкие. Печень. Кишечник. Кости. Как они соединены, как работают. Не спрашивай, зачем. Просто рисуй.

Алексей взял палочку. Рука дрожала — только чуть-чуть, но Кай заметил.

— Не бойся, — сказал старик. — Я не покажу это никому. Это для меня. Я хочу понять, что ты знаешь. И как ты это знаешь.

Алексей начал рисовать. Он рисовал то, что знал. Сердце — не в виде лотоса, а таким, каким оно было на самом деле: с камерами, с клапанами, с сосудами, отходящими от аорты. Легкие — с бронхами, с долями, с плеврой. Печень — с желчным пузырем, с воротами, с сосудистой сеткой. Он рисовал быстро, уверенно, не задумываясь. Палец сам вел палочку по папирусу, восстанавливая то, что за годы работы врезалось в память.

Кай смотрел. Молча. Не перебивая. Только глаза его сузились, и лицо стало жестким, как у человека, который видит что-то невероятное и пытается удержать это в голове, запомнить, осмыслить.

Алексей рисовал три часа. Когда он закончил, папирусы заполнили весь стол — шестнадцать листов, с рисунками, скрупулезными до мельчайших деталей. Он положил палочку, откинулся на пятки и посмотрел на Кая.

Старик молча рассматривал рисунки. Перебирал их один за другим, подносил к светильнику, отставлял далеко, чтобы видеть всю картинку целиком. Тени от его пальцев падали на папирус, и рисунки оживали, двигались, дышали.

— Иди, — сказал наконец Кай. — Спи. Завтра у тебя будет много работы.

Алексей встал, поклонился и вышел. В коридоре он остановился, прислонился спиной к глиняной стене и выдохнул — долго, шумно, как выдыхают после долгого ныряния. Он не знал, правильно ли сделал. Не знал, что Кай будет делать с рисунками. Не знал, доверять ли старику.

Но выбора у него не было. Кай был хозяином. Кай давал ему еду, кров, работу. Кай мог убить его одним словом. И Кай только что сказал: «Рисуй всё, что знаешь». Алексей нарисовал.

Теперь оставалось только ждать.

На следующий день Кай ничего не сказал о рисунках. Он дал Алексею новое задание — копировать медицинский папирус о лечении ран, — и ушел по своим делам. Алексей работал в большой комнате, среди писцов, и никто не смотрел на него иначе, чем вчера. Только Таис, пришедшая ближе к вечеру, задержалась у стола Алексея дольше обычного. Она смотрела на его руки, на лицо, потом на рисунок, который он копировал.

— Кай сказал, ты хорошо работал вчера, — произнесла она.

Алексей поднял глаза. Таис стояла в своей неизменной мужской одежде, с бритой головой, с темными кругами под глазами. Она выглядела усталой, но взгляд был острым, цепким.

— Я рисовал, — ответил Алексей.

— Я знаю, что ты рисовал. — Таис наклонилась ближе, и ее голос стал тише, почти шепотом. — Я видела твои рисунки. Кай показал их мне сегодня утром.

Алексей замер.

— Не бойся, — сказала Таис. — Я не скажу никому. Но ты должен понять: то, что ты нарисовал, — это не просто картинки. Это оружие. Если кто-то узнает, что ты знаешь тело лучше жрецов, тебя используют. Или убьют.

Она выпрямилась, и голос ее снова стал обычным — сухим, деловым.

— Рисуй дальше, — сказала она. — У тебя хороший почерк.

Алексей смотрел, как она уходит — прямая спина, блестящая лысая голова, короткие шаги. В дверях Таис обернулась. На секунду ему показалось, что она хочет что-то добавить. Но она только покачала головой и вышла.

Он остался один за столом, с палочкой в руке. Перо ибиса, которое он рисовал, осталось незаконченным. Он посмотрел на него — кривоватое, с неровными штрихами — и перевернул папирус чистой стороной вверх.

В его прошлой жизни он вскрывал человеческие тела. Он знал, как выглядит сердце, как бьется оно в грудной клетке, как умирает — сначала медленно, потом быстро, как обрывается нить и жизнь уходит, оставляя после себя только мясо и кости. Он знал, где находится каждый нерв, каждая мышца, каждый сосуд. Он знал больше, чем любой врач в этом мире, больше, чем любой жрец, больше, чем сам фараон, который считал себя богом.

И теперь это знание стало его тюрьмой. Потому что он не мог никому рассказать, откуда он всё это знает. Не мог поделиться. Не мог научить. Каждый рисунок, который он делал, каждое слово, которое он произносил, каждый жест были ложью. Он был заперт внутри своего тела — двадцатилетнего, смуглого, чужого, — и единственным ключом была смерть, которая его сюда привела.

Алексей взял свежий папирус и начал рисовать. Не каноническую птицу. Не рыбу. Он начал рисовать человека — такого, каким он был на самом деле. Скелет. Мышцы. Внутренности. Он рисовал быстро, словно боялся, что кто-то увидит и запретит. Папирус заполнялся линиями, и на нем вырастало человеческое тело — не идеальное, не божественное, не нарисованное по канону. Настоящее. Слабое. Уязвимое.

Он рисовал себя. Того, кем он был раньше. Высокий лоб, глубоко посаженные глаза, длинные пальцы хирурга. Морщины, которых нет на его новом лице. Шрамы, которые исчезли вместе со старой кожей. Родинка на левом плече, о которой никто не знал в этом мире, кроме него самого.

Когда он закончил, папирус был полон. Алексей долго смотрел на свой рисунок. Потом свернул его, спрятал под подстилку в своей клетушке и пошел спать.

Он не знал, что Таис видела его рисунки. Не знал, что она запомнила каждую линию, каждую деталь. Не знал, что этой ночью она сидела в своей маленькой комнате и перерисовывала его рисунки на чистые папирусы — сердце, легкие, печень, сосуды — чтобы сохранить их, потому что понимала: такое не должно пропасть.

Он спал. Ему снился Петербург. Мокрый асфальт, фонари, Нева. Он шел по набережной, и ноги не болели, и дышалось легко, и кто-то шел рядом — женщина, чьего лица он не мог разглядеть. Алексей хотел повернуться, посмотреть на нее, но не успел — проснулся от звуков пробуждающегося города. Где-то за стеной возились слуги, за воротами слышались голоса торговцев, скрип тележных колес. День начинался.

Алексей сел на подстилке, потер лицо ладонями. Пальцы пахли глиной и черной краской. Он встал, размял затекшие ноги и вышел в коридор. Засов отодвинулся легко — слуги уже открыли дверь.

В большой комнате его ждал новый черепок. На нем было написано задание: «Нарисовать кошку — вид изнутри». Кай стоял у стола и ждал.

— Доброе утро, Кенна, — сказал старик. — Работаем.

Алексей кивнул, взял палочку и сел за стол. Он не думал о вчерашних рисунках. Не думал о Таис. Не думал о том, что будет завтра. Он думал о кошке — о том, как разрезать ее, чтобы показать внутренности, и как нарисовать их так, чтобы Кай остался доволен.

Это была маленькая жизнь. Маленькая, тесная, но своя. И он цеплялся за нее, как цепляются за обломок доски после кораблекрушения. Не потому, что надеялся на спасение. А потому, что тонуть было страшно.

Глава 8

Во дворец вызывали лучших писцов. Алексей узнал об этом за три дня до события, когда Кай вернулся из храма Амона с папирусом, на котором стояла красная печать. Старик развернул свиток, прочитал, и лицо его стало таким, каким Алексей видел его только однажды — когда умер тот старик с желтыми глазами и вздутым животом. Кай был встревожен. Он не показывал этого писцам — перед ними он держался ровно, спокойно, даже чуть скучающе, — но Алексей научился читать напряжение в складках у рта, в том, как старик сжимал палочку, когда думал, что никто не видит.

Список был составлен накануне. Кай вызвал в свою комнату пятерых писцов, включая Алексея, и зачитал имена. Алексей понял не все слова — старик говорил быстро, официальным языком, в котором многие обороты были ему еще незнакомы. Но своё имя он услышал четко. «Кенна». Оно прозвучало в конце списка, после имен четырех других писцов, которых Алексей знал по работе в большой комнате. Те переглянулись. Один — молодой человек по имени Небсен, с длинными, вечно дрожащими пальцами — бросил на Алексея быстрый, недобрый взгляд. Другой, пожилой писец Падиамет — не тот Падиамет, о котором Алексей потом узнает, а другой, полный тезка, простой переписчик — только хмыкнул и покачал головой.

Кай объяснил, зачем их вызвали. Во дворце требовались писцы для переписки дипломатических документов. Фараон Рамсес готовил договор с хеттским царем — какой-то важный свиток, который нужно было переписать в нескольких экземплярах, на разных языках, с особыми печатями и подписями. Работа предстояла срочная, доверяли её только лучшим писцам Дома жизни. Кай назвал двоих из списка — старших писцов, которые уже бывали во дворце, — и добавил троих помоложе, чтобы учились.

Алексей не понимал, почему в этом списке оказался он. Он был рабом. Его египетский был ломаным, иероглифы он знал плохо, а иератическое письмо, которым писались документы, — и того хуже. Но Кай, видно, имел свои соображения. Старик не объяснял их, и Алексей не спрашивал.

Вечером перед отъездом Таис пришла к нему в клетушку. Это случилось впервые — она никогда не заходила в его каморку, предпочитая встречаться в большой комнате или во дворе. Алексей сидел на подстилке и перебирал в голове слова, которые мог забыть за день, когда дверь открылась и на пороге появилась женщина-писец.

— Ты едешь во дворец, — сказала она. Это была не вопрос.

— Да, — ответил Алексей.

Таис вошла, села на корточки напротив него, как это делал Кай. В полумраке клетушки её бритая голова казалась белой, почти светящейся. Глаза были темными, внимательными.

— Во дворце есть другие правила, — сказала она. — Там нельзя быть рабом. Там все — слуги фараона. Ты будешь делать то, что тебе скажут. Ты будешь смотреть в пол. Ты будешь говорить только тогда, когда спросят. И ты будешь помнить, что ты — Кенна, писец из Дома жизни, а не тот, кем ты был раньше.

Алексей кивнул. Таис помолчала.

— Во дворце много глаз, — добавила она. — Глаза, которые смотрят и запоминают. Не рисуй там того, что рисуешь здесь. Не показывай, что знаешь. Будь плохим писцом. Пусть они думают, что Кай взял тебя по ошибке.

Она встала, разогнув колени с легким хрустом.

— И не доверяй никому, — сказала она уже от двери. — Во дворце никто не говорит правду. Даже те, кто улыбается.

Она ушла, не попрощавшись. Алексей остался сидеть на подстилке, глядя на закрытую дверь. Он думал о том, что Таис, которая ни разу не улыбнулась ему за все полгода, только что дала ему совет, который мог спасти ему жизнь. Он не знал, зачем она это сделала. Может быть, потому что видела его рисунки. Может быть, потому что боялась за него. Может быть, потому что была такой же одинокой, как он.

Он не стал гадать.

Выехали на рассвете. Две крытые повозки, запряженные ослами, и четверо стражников с медными палицами и короткими копьями. Писцы сидели в первой повозке — пятеро, включая Алексея, — во второй везли папирусы, тростниковые палочки, черную и красную краски в глиняных банках, запасные светильники и несколько свернутых циновок для ночлега. Кай ехал впереди, рядом с начальником стражи.

Фивы просыпались. По улицам уже шли торговцы, женщины с кувшинами на головах, дети, гонявшие гусей. Дым от утренних очагов стлался над крышами, смешиваясь с туманом, который тянулся от Нила. Город пах рыбой, свежим хлебом, нагретой глиной.

Дворец находился на другом конце Фив, у самого берега реки. Алексей никогда не был там — Дом жизни стоял в восточной части города, окруженный складами и мастерскими, и оттуда до дворца нужно было ехать через весь город. Дорога заняла около часа. Повозка тряслась на плитах, и Алексей смотрел по сторонам, запоминая улицы, повороты, приметные дома. Кай учил его: «Если будешь знать дорогу, сможешь найти путь назад. Даже если тебя поведут с завязанными глазами».

Стена дворца была выше городской — метров пятнадцать, сложенная из обожженного кирпича, с башнями через каждые пятьдесят шагов. Ворота охраняли двое стражников в кожаных доспехах, с луками за спиной и короткими мечами на поясе. Один из них остановил повозку, спросил что-то у возницы. Кай подошел, показал папирус с красной печатью. Стражник взял свиток, прочитал, вернул. Кивнул. Ворота открылись.

Внутри дворец оказался городом в городе. Широкие мощеные улицы, дома из белого известняка с колоннами, маленькие сады с прудами, статуи фараонов в человеческий рост, расставленные вдоль главной аллеи. Алексей насчитал двенадцать статуй, пока повозка ехала к центральному зданию. У каждой статуи на постаменте были высечены иероглифы — имена фараонов, которых Алексей не знал.

Повозка остановилась у высокого здания с плоской крышей и портиками, украшенными синими и золотыми узорами. Кай велел писцам выходить. Алексей спрыгнул на землю, размял затекшие ноги. Плиты под босыми ступнями были холодными — солнце еще не успело прогреть их.

Их провели внутрь. Длинный проход, стены с рисунками — охота на львов, битвы с хеттами, фараон перед лицом богов. Потом поворот, еще один проход, и большая комната с высоким потолком, подпертым толстыми деревянными столбами. Здесь уже работали писцы — человек десять, не из Дома жизни, как понял Алексей по их одежде и по тому, как они сидели. У дворцовых писцов была своя манера держать палочку, своя раскладка инструментов на столе. Кай окинул комнату взглядом, нашел свободные места у дальней стены и жестом приказал своим людям садиться.

Алексей сел за маленький низкий столик, взял палочку, положил перед собой чистый папирус. Рядом устроился Небсен — тот самый молодой писец с дрожащими пальцами. Он покосился на Алексея, потом отвернулся и уставился в свою папирусную полоску. Алексей не обратил внимания.

Кай ушел куда-то с одним из дворцовых чиновников — договариваться о работе, получать образцы документов, уточнять сроки. Писцы остались одни. В комнате стоял тихий шорох — палочки скребли папирус, перешептывались писцы, где-то далеко за стеной слышались шаги и голоса. Алексей не поднимал головы. Он ждал.

Прошел час. Кай вернулся с большим папирусом в руках — плотным, хорошего качества, с уже написанными строками. Он развернул его на центральном столе, и писцы собрались вокруг. Алексей тоже подошел — протиснулся между Небсеном и пожилым Падиаметом, встал с краю.

На папирусе был текст на египетском — длинный, с множеством повторов и формулировок, которые Алексей не понимал. Кай объяснил: это черновик договора с хеттским царем. Его нужно переписать трижды: один экземпляр для фараона, один для хеттов, один для хранения в храме Амона. Каждый экземпляр должен быть выполнен каллиграфически точно, без помарок, с особыми знаками на полях. Работа на три дня, может быть, на четыре.

Кай распределил задания. Старшие писцы взялись за главные тексты. Молодым — Небсену, Алексею и третьему писцу, которого звали Хнумхотеп — поручили копировать вставки и примечания. Алексей получил несколько строк и список печатей, которые нужно было нарисовать на полях.

Он сел за свой столик и начал работать. Рисовал печати — маленькие, аккуратные, в точности как в образце. Иероглифы выходили кривовато — он еще не набил руку, но Кай проверил первые два и одобрительно кивнул.

В полдень принесли еду — лепешки, рыбу, кувшины с пивом. Писцы ели молча, быстро, не разговаривая. Алексей сидел в углу, жевал пресную лепешку и смотрел на дверь. В комнату несколько раз входили слуги, один раз — чиновник с папирусом в руках, который сказал что-то Каю и сразу ушел. Алексей заметил, что дверь не закрывается — кто-то постоянно заглядывает, проверяет, наблюдает.

После обеда работа продолжилась. Алексей переписывал печати, потом — короткие фразы на полях, потом снова печати. Пальцы устали, глаза слезились от яркого света, падающего из высоких окон. Он работал, не поднимая головы, и постепенно перестал замечать, что происходит вокруг.

Когда солнце склонилось к западу и тени в комнате вытянулись, Кай объявил перерыв. Писцы размяли ноги, вышли во двор — маленький внутренний дворик с колодцем и чахлым деревом, которое росло прямо из плиты. Алексей стоял у стены, пил воду из глиняной кружки и смотрел на небо. Оно было чистым, синим, без единого облака.

В конце двора, у прохода в другую часть дворца, стояли двое стражников. Они говорили тихо, перебрасываясь короткими фразами. Алексей не вслушивался, но одно слово долетело до него — имя, которое он слышал раньше. Небсумен. Стражники говорили о ком-то по имени Небсумен. Алексей не знал, кто это. Он допил воду, вернулся в комнату и сел за свой столик.

На следующий день, когда они снова работали над папирусами, в комнату вошел высокий человек.

Алексей поднял голову и сразу узнал в нем военного — не по одежде, хотя та была богатой: длинный передник из выделанной кожи, медные бляшки на поясе, сандалии с золотыми пряжками. Его выдавала походка — тяжелая, перекатистая, как у человека, который привык много ходить в доспехах. Он был лысым, с перебитым носом и мощной, короткой шеей. На левом плече — шрам, старый, белесый, похожий на след от удара мечом. Глаза — светлые, редкий цвет для египтянина, серовато-голубые — смотрели пристально, в упор, ни на чем не задерживаясь подолгу.

За ним шел Кай. Старик держался напряженно, но спину не сгибал — с этим человеком он не играл в подчинение.

— Писец Кай, — сказал высокий человек. Голос у него был низким, грубоватым, как у человека, который привык командовать и не привык, чтобы ему перечили. — Фараон благодарит Дом жизни за помощь. Работа должна быть закончена через два дня. Я здесь, чтобы смотреть за порядком.

Кай кивнул. Не сказал ни слова.

Человек прошелся по комнате, заглядывая в папирусы, но не прикасаясь к ним. Стражники остались стоять у двери — двое, с луками за спиной, с безучастными лицами. Комната стала тесной, хотя человек не занял много места. Просто его присутствие меняло воздух — делало его плотнее, тяжелее.

Алексей опустил голову и продолжил рисовать. Он слышал шаги — тяжелые, уверенные. Человек прошел мимо стола старшего писца, мимо стола Небсена, остановился у стола Алексея.

— Этот кто? — спросил человек.

— Кенна, — ответил Кай. — Мой писец.

— Откуда такой темный?

— Ниоткуда, — ответил Кай. — Нашли на берегу. Почти немой.

Алексей почувствовал, как взгляд человека упал на него — тяжелый, изучающий, как взгляд хирурга, который решает, стоит ли резать. Он не поднимал головы. Не двигался. Только пальцы сжимали палочку чуть сильнее, чем нужно.

— Почти немой? — переспросил человек. — Почему?

— Плохо говорит, — сказал Кай. — Язык не знает.

Человек помолчал. Алексей видел его сандалии — кожаные, с толстой подошвой, натертые до блеска. Большие пальцы ног были сломанными когда-то и срослись неправильно. Военная травма.

— Подними голову, — сказал человек.

Алексей поднял.

Они встретились взглядами. Серые глаза Алексея — редкие, чужие, не египетские — смотрели в серовато-голубые глаза человека. Тот не отвел взгляда. Он рассматривал Алексея — лицо, шею, руки, — как рассматривают вещь, которую не могут понять. Потом перевел взгляд на рисунок, над которым Алексей работал — печати на полях папируса.

— Плохой писец? — спросил человек у Кая.

— Учится, — ответил старик. — Молодой.

Человек хмыкнул — это не было смехом, просто короткий выдох через нос. Отошел от стола. Прошелся по комнате еще раз, задержался у окна, посмотрел на двор, повернулся к Каю.

— Через два дня, — сказал он. — Не позже.

— Будет сделано, — ответил Кай.

Человек вышел. Стражники за ним. Шаги затихли в коридоре. Комната снова стала обычной — светлой, просторной, с воздухом, который можно было дышать.

Кай подошел к столу Алексея, посмотрел на него. Глаза старика были спокойными, но в их глубине Алексей увидел то, что уже видел однажды — напряжение. Кай боялся. Не так, как он боялся Херихора, — иначе. Кай боялся за Алексея.

— Это Небсумен, — тихо сказал Кай. — Начальник стражи. Ты понял, кто это?

Алексей кивнул. Он понял. Человек, который командует сотней солдат. Человек, который может убить одним словом. Человек, которому не нужно объяснять, почему он убил. Он просто убивает, и всё.

— Не смотри ему в глаза, — сказал Кай. — Я же говорил тебе.

— Я смотрел, — ответил Алексей. — Он приказал.

Кай покачал головой, развернулся и ушел к своему столу. Алексей остался сидеть, глядя на папирус. Печати, которые он рисовал, получились неровными — в том месте, где Небсумен стоял над ним, рука дрогнула, и один иероглиф вышел кривым, с лишней чертой. Алексей взял нож, соскреб ошибку и начал заново.

Вечером, когда писцов отвели в отведенную для них комнату — длинное помещение с циновками на полу и несколькими масляными светильниками, — Алексей лежал на спине и смотрел в потолок. Небсен ворчал рядом, жаловался на жесткую подстилку, на холод, на то, что во дворце пиво хуже, чем в Доме жизни. Алексей не слушал. Он думал о Небсумене.

Начальник стражи. Большой человек. Может быть, даже очень большой, если Кай старается не встречаться с ним взглядом. Алексей вспомнил его сломанные пальцы на ногах, перебитый нос, шрам на плече. Человек, который много воевал. Человек, который не боится боли — ни своей, ни чужой.

Он подумал о том, что Небсумен запомнил его. Серые глаза. Почти немой. Раб, которого взяли во дворец переписывать дипломатические документы. Начальник стражи не случайно задерживался у его стола. Начальник стражи присматривается к людям. Это его работа.

Заснуть удалось не сразу. Алексей ворочался с боку на бок, слушал, как храпят писцы, как за стеной ходят стражи — сменяются караулы, проверяются замки, зажигаются и гаснут светильники. Он считал шаги. Двадцать шагов в одну сторону, двадцать в другую. Через равные промежутки — остановка, пауза, снова шаги.

Ему казалось, что дворец живет своей ночной жизнью, темной, скрытой от дневных глаз. Где-то в этих стенах спал фараон Рамсес, которого Алексей никогда не видел. Где-то в этих стенах жрецы обсуждали завтрашние жертвоприношения. Где-то писцы вроде него сидели над папирусами, потому что сроки поджимали, а работа не терпела отлагательств.

Он закрыл глаза и провалился в сон — без сновидений, тяжелый, как удар палкой по голове.

Утром они снова работали. Небсумен пришел снова — проверить, как продвигаются дела. Он прошелся по комнате, заглянул в папирусы, остановился у стола старшего писца. На этот раз он не подходил к Алексею. Не смотрел на него. Только мелькнул в поле зрения — высокая фигура в кожаном переднике — и исчез за дверью.

Алексей выдохнул. Он работал дальше.

Через день, когда работа была почти закончена и оставалось только проверить последние страницы, во дворец пришла весть. Алексей узнал о ней не сразу — писцы зашептались, переглядываясь, и даже Кай, обычно спокойный, побледнел и сел на скамью, как будто у него подкосились ноги.

Фараон Рамсес заболел.

Глава 9

Слухи во дворце распространялись быстрее, чем пожар в сухом тростнике. К полудню того дня, когда Алексей узнал о болезни фараона, все писцы в комнате уже перешептывались, бросали друг на друга тревожные взгляды и забывали ставить точки в конце строк. Кай пытался сохранить порядок, но даже его голос звучал уже не так твердо, как вчера.

Рамсес Менпехтира — так услышал Алексей полное имя фараона, когда один из старших писцов назвал его в разговоре с Каем — слег с жаром на третий день после прибытия писцов во дворец. Алексей не знал подробностей — откуда ему было знать, он сидел в своей комнате и перерисовывал печати на последнем экземпляре договора, — но обрывки разговоров доносились через стены, через приоткрытые двери, через возбужденные голоса слуг, которые разносили еду и воду.

Жар. Рвота. Боли в животе.

Алексей слышал эти слова, когда двое стражников остановились прямо за дверью и заговорили, забыв, что в комнате есть люди. Он не понял всего — слова летели быстро, перебивая друг друга, — но три слова врезались в память: «жар», «рвота», «болит внутри». Он отложил палочку и прислушался. Стражники говорили о фараоне. О том, что верховный жрец Аменхотеп уже пришел во дворец. О том, что жрецы-лекари читают заклинания, но Рамсесу не становится лучше.

Алексей посмотрел на Кая. Старик стоял у окна и смотрел во двор. Лицо его было неподвижным, но пальцы сжимали край подоконника так сильно, что побелели суставы.

В полдень дверь в комнату открылась, и вошел военачальник — молодой, с жестким лицом, в кожаном панцире. Он сказал Каю несколько слов, и старик кивнул, не задавая вопросов. Военачальник вышел. Кай повернулся к писцам.

— Дворец закрыт, — сказал он. — Никто не входит и не выходит. Мы остаемся здесь до особого распоряжения.

Небсен охнул. Пожилой Падиамет перекрестился — сделал жест рукой, который Алексей видел у египтян, когда они обращались к богам. Остальные писцы молчали, но лица их побелели. Закрытый дворец означал одно: фараон при смерти. Или уже мертв.

Алексею не объяснили, почему их не отпускают. Он догадался сам. Свидетели. Все, кто был во дворце в последние дни, — писцы, слуги, стражники, жрецы — становились подозреваемыми. Если фараон умирал от болезни, никто не виноват. Но если его отравили — а Алексей уже начал подозревать, что дело не в простой лихорадке, хотя у него не было доказательств, только смутное беспокойство, — то каждого допросят. Каждого обыщут. Каждого проверят.

Их отвели в подвал. Не в темницу — пока еще не в темницу, — а в большое подземное помещение с каменными сводами, куда вела узкая лестница из главного коридора. Здесь хранились старые папирусы, сломанная мебель, запасные светильники и кувшины с маслом. Писцам бросили на пол несколько циновок, поставили кувшин с водой и миску с лепешками, оставшимися от утренней трапезы. Дверь за ними закрылась. Снаружи встал стражник.

— Надолго ли? — спросил Небсен. Голос у него дрожал.

Никто не ответил.

Подвал был сырым и холодным. Стены покрывала плесень — черная, бархатистая на ощупь. В углах стояли лужи, хотя дождя не было уже несколько дней. Свет проникал через маленькое окошко под самым потолком — забранное толстой деревянной решеткой, затянутое паутиной. Алексей насчитал три таких окна. Все они выходили во внутренний двор, где днем и ночью топали ногами стражи.

Они просидели в подвале остаток дня и всю ночь. Кай не спал — сидел у стены, закрыв глаза, но Алексей видел, что старик не спит. Его веки подрагивали, пальцы перебирали край одежды. Он думал. Просчитывал варианты. Готовился к худшему.

Утром принесли еду — жидкую кашу и теплое пиво. Писцы ели молча, не глядя друг на друга. Атмосфера в подвале стала тяжелой, как перед грозой. Даже Небсен, который еще вчера жаловался на жесткую подстилку, сегодня молчал и только вздыхал, уставившись в одну точку.

На второй день фараон умер.

Алексей узнал об этом по звукам. Через стены, через каменные своды, через маленькое окошко под потолком донесся крик. Не один — много криков. Женщины плакали навзрыд, мужчины голосили, как на похоронах. Топот ног, шум, грохот — кто-то бежал, кто-то падал, кто-то кричал приказы. Потом наступила тишина. Такая глубокая, что Алексей слышал, как горят светильники за стеной — масло потрескивало, фитиль горел неровно.

Кай открыл глаза. Посмотрел на Алексея.

— Умер, — сказал старик. Это был не вопрос.

— Да, — ответил Алексей. Он не знал, откуда Кай взял эту уверенность, но старик был прав. Тишина после криков могла означать только одно: все кончено. Фараона больше нет.

Таис сидела рядом — она не входила в число приглашенных писцов, но ее, как и других жрецов, заперли в другом подвале, а потом почему-то перевели к ним. Алексей не знал причины и не спрашивал. Таис села на циновку у стены, поджав ноги, и смотрела прямо перед собой. Она не плакала. Не вздыхала. Не молилась. Только лицо ее стало каменным, как маска.

— Теперь Сети станет фараоном, — прошептала она. Голос был таким тихим, что Алексей едва расслышал.

Он знал это имя. Сети. Рамсес, отец Сети, — Алексей помнил из учебников, что Рамсес I правил недолго, год или два, а потом его сын Сети I взошел на трон. Великий фараон, строитель, воин. Тот, кто вернул Египту славу после смут предыдущих династий. Но в голосе Таис не было радости. Был ужас. Настоящий, глубокий ужас, который она пыталась скрыть, но не могла.

— Почему ты так говоришь? — спросил Алексей. Он спросил коротко, рублеными фразами, без сложных конструкций. «Таис. Говорить. Сети — плохо?»

Таис посмотрела на него. Ее глаза были красными — не от слез, от бессонницы.

— Ты не знаешь, — сказала она. — Ты не знаешь, что здесь происходит.

Она замолчала, отвернулась к стене и больше не произнесла ни слова.

Через траурные дни — Алексей потерял счет времени, в подвале не было ни солнца, ни луны, только масляные светильники, которые зажигали утром и гасили вечером — до них начали доходить слухи. Стражники, которые приносили еду, переговаривались между собой. Иногда они забывали, что в подвале есть писцы, и говорили громче, чем следовало. Алексей слушал, впитывал слова, собирал по крупицам картину.

Умершего фараона Рамсеса наследует его сын Сети. Он уже во дворце — въехал вчера с отрядом колесниц, привез с собой своих людей, своих писцов, своих жрецов. Но реальная власть может достаться не ему. Во дворце есть еще одна фигура — великая царица Ситра.

Алексей впервые услышал это имя от стражника, который менял светильники. Ситра. Женщина. Царица. Великая супруга фараона? Да, это Алексей понял позже — она была женой только что умершего Рамсеса, матерью Сети или его мачехой, в запутанной династической путанице он пока не разобрался. Главное было другим. Ситра была умна. Жестока. И у нее была своя армия наемников.

— Она не отдаст власть, — сказал один стражник другому. Они стояли прямо за дверью, и их голоса разносились по коридору. — У нее тысяча наемников из Киликии. И свой писец. Падиамет.

Падиамет. Алексей услышал это имя и замер. Не тот Падиамет, который сидел сейчас с ним в подвале — пожилой, лысый, безобидный переписчик, который только и делал, что жаловался на подагру. Другой Падиамет. Личный писец царицы.

Алексей запомнил это имя. Он еще не знал, что этот человек станет для него самым важным во всей этой истории — важнее Кая, важнее Таис, важнее самого фараона. Он просто запомнил.

В следующий раз, когда стражники принесли еду, Алексей попытался спросить. Он подошел к двери, когда они забирали пустые миски, и произнес:

— Кто Падиамет?

Стражники переглянулись. Один — молодой, с наголо бритой головой — ответил:

— Писец царицы. Почему ты спрашиваешь?

— Слышал имя, — сказал Алексей. — Запомнил.

Стражник хотел что-то добавить, но второй дернул его за рукав и покачал головой. Они ушли, закрыв дверь на засов.

Таис смотрела на Алексея.

— Не спрашивай, — сказала она. — Не здесь. Не сейчас.

— Почему? — спросил Алексей.

— Потому что стены слышат, — ответила Таис. — Даже здесь. И доносить будут не тем, кто захочет тебя спасти.

Алексей отошел от двери, сел на свою циновку в углу. Он смотрел на маленькое окошко под потолком, в котором виднелся кусочек неба. Небо было голубым, безоблачным. Вчера было таким же, и позавчера. Фивы жили своей жизнью, пока здесь, в подвале, писцы ждали своей участи.

На четвертый день — или пятый, Алексей сбился со счета — двери открылись. Вошел офицер, тот самый, который закрыл дворец. За ним стояли двое стражников с короткими мечами на поясе.

— Писцы Дома жизни, — сказал офицер. — Выходите по одному. Вас будут допрашивать.

Кай встал первым. Он выпрямился, отряхнул одежду и посмотрел на офицера спокойно, как смотрят на человека, который не представляет опасности.

— Я главный писец, — сказал Кай. — Начните с меня.

Офицер кивнул. Кай вышел. Дверь за ним закрылась.

В подвале стало тихо. Писцы сидели неподвижно, боясь пошевелиться. Небсен молился — шевелил губами, закрыв глаза. Пожилой Падиамет — тот, с подагрой — сжимал свои опухшие пальцы и тихо стонал.

Таис сидела рядом с Алексеем. Она не молилась. Не шевелилась. Только дышала, и дыхание ее было ровным, спокойным.

— Боишься? — спросил Алексей.

— Нет, — ответила Таис. — Чего бояться? Я ничего не делала.

— Ты знаешь, кто убил фараона?

Таис повернулась к нему. В ее глазах промелькнуло что-то — не страх, не удивление, скорее усталое понимание.

— Ты думаешь, его убили? — спросила она.

— Не знаю, — сказал Алексей. — Но ты сказала «теперь Сети станет фараоном». Как будто кто-то мог помешать.

Таис молчала долго. Алексей уже решил, что она не ответит.

— Во дворце много тех, кто хочет власти, — сказала она наконец. — Ситра — одна из них. Если Сети умрет до коронации, она станет регентом. И тогда Египтом будет править женщина.

— Это плохо? — спросил Алексей.

— Это не по закону, — ответила Таис. — И это против воли богов.

Она отвернулась и замолчала. Алексей не стал больше задавать вопросов.

Кай вернулся через час. Лицо у него было спокойным, почти расслабленным, но руки дрожали. Он прошел на свое место, сел на циновку и закрыл глаза.

— Спрашивали о фараоне, — сказал он, не открывая глаз. — О том, что мы видели, что слышали, что делали. Ничего страшного.

— Кто спрашивал? — спросил старший писец.

— Жрецы, — ответил Кай. — И Небсумен.

Алексей вздрогнул. Значит, начальник стражи проводил допросы.

— Он зол? — спросил Алексей. Он спросил коротко, одним словом: «Небсумен — зол?»

Кай открыл глаза, посмотрел на Алексея.

— Небсумен всегда зол, — сказал он. — Это его работа.

Следующим вызвали Небсена. Он вышел, шатаясь, бледный как мел. Вернулся через два часа, мокрый от пота, но живой. Потом Падиамет — тот, с подагрой. Потом Таис. Каждый раз дверь открывалась, и кто-то уходил. Каждый раз возвращались живыми, но с лицами, которые говорили о том, что допросы были жесткими.

Алексея вызвали последним.

Он поднялся, выпрямился — насколько мог выпрямиться при своем невысоком росте — и вышел за дверь. В коридоре его встретили двое стражников. Они взяли его под локти — мягко, но твердо — и повели по длинному проходу, мимо дверей, мимо лестниц, мимо комнат, из которых доносились голоса.

Они привели его в большую залу с высокими колоннами. Посередине стоял стол, на котором лежали папирусы — те самые, что переписывали писцы Дома жизни. У стола сидел Небсумен. Не начальник стражи, а кто-то другой — Алексей не сразу узнал его в гражданской одежде, белом льняном одеянии без доспехов. Начальник стражи выглядел моложе без кожаного передника и медных бляшек. Лицо его было усталым, под глазами залегли темные круги.

— Кенна, — сказал Небсумен. — Садись.

Алексей сел на скамью напротив. Стражники остались стоять у двери.

— Ты работал во дворце три дня, — сказал Небсумен. — Что ты видел?

Голос его был ровным, без угрозы. Но глаза — серовато-голубые, редкие, как у самого Алексея — смотрели внимательно, цепко, как у хирурга, который вскрывает тело и ищет повреждения.

— Я рисовал печати, — ответил Алексей. — Я не ходил по дворцу. Я сидел в комнате.

— Ты видел фараона?

— Нет.

— Ты видел кого-нибудь из жрецов?

Алексей подумал. Он видел Херихора — в Доме жизни, не во дворце. Но спрашивали о другом.

— Нет, — сказал он.

— Ты слышал что-нибудь? Разговоры слуг? Перешептывания стражников?

Алексей вспомнил тех двоих, которые говорили о Ситре и Падиамете. Тех, которые сказали: «Если Ситра переживёт месяц, Сети умрёт от стрелы». Он мог бы рассказать. Но он не знал, кому служит Небсумен — царице или Сети. Не знал, правду ли говорят стражники. Не знал, стоит ли рисковать.

— Нет, — сказал Алексей.

Небсумен смотрел на него долго. Алексей не отводил глаз. Он смотрел прямо в эти серовато-голубые зрачки и старался, чтобы его лицо ничего не выражало. Ни страха. Ни лжи. Ничего.

— Ты плохо говоришь, — сказал Небсумен.

— Я учусь, — ответил Алексей.

— Кто тебя учил?

— Кай.

Небсумен кивнул. Он взял со стола папирус — один из тех, что переписывали писцы, — и пододвинул к Алексею.

— Это твоя работа? — спросил он, указав на строчку, где Алексей выводил печати.

Алексей посмотрел. Его иероглифы — кривоватые, с неровным нажимом, не такие красивые, как у старших писцов. Он узнал их.

— Да, — сказал он.

— Ты рисуешь как ребенок, — сказал Небсумен. — Зачем Кай взял тебя во дворец?

Алексей не знал. Он пожал плечами.

Небсумен отодвинул папирус, откинулся на спинку стула. Скрестил руки на груди. Пальцы у него были толстыми, с обломанными ногтями — руки воина, не писца.

— Ты раб, — сказал он. — Я могу убить тебя прямо сейчас. И никто не спросит меня, почему.

Алексей молчал.

— Но я не буду, — продолжил Небсумен. — Потому что ты мне не нужен. Ты плохой писец, неинтересный раб, и твои серые глаза никого не волнуют.

Он помолчал.

— Иди, — сказал он. — Не попадайся мне больше.

Алексей встал, поклонился и пошел к двери. Стражники открыли ее перед ним. В коридоре он сделал несколько шагов, остановился, прислонился к стене. Сердце колотилось где-то в горле. Он солгал. Он солгал Небсумену. И Небсумен — умный, опытный, опасный — мог заметить ложь. Но он отпустил Алексея.

Почему?

Алексей не знал.

В подвале его ждали. Таис подняла голову, когда он вошел, и Алексей едва заметно кивнул ей — всё в порядке. Она кивнула в ответ и отвернулась.

Через час двери открылись снова. Командир объявил, что допросы на сегодня окончены, но никому не дозволено покидать подвал. Нарушителей будут казнить.

Кай закрыл глаза. Никто не пропал, никто не пострадал, но они оставались пленниками. Дверь захлопнулась, лязгнул засов.

Алексей сел на циновку и уставился в пол. В голове крутилась фраза, которую он услышал от стражников и запомнил навсегда: «Если Ситра переживёт месяц, Сети умрёт от стрелы».

Он не знал, правда ли это. Не знал, откуда у стражников такие сведения. Не знал, кому верить. Но он знал одно: он только что соврал Небсумену. И если это всплывет, его убьют. Не заговорят, не накажут — убьют. Потому что во дворце не любят свидетелей. А он стал свидетелем. Даже не желая того.

Он закрыл глаза. Вокруг него в полумраке тихо переговаривались остальные. Алексей слушал их обрывочные фразы и думал о том, что будет дальше.

Завтра начнется что-то новое. Он чувствовал это каждой клеткой своего чужого, молодого тела.

Завтра придут жрецы. Или чиновники. Или Небсумен.

И он должен быть готов.

Глава 10

Падиамет появился в Доме жизни за две недели до того, как писцов вызвали во дворец. Алексей узнал о его приходе не сразу — он сидел в большой комнате и перерисовывал медицинский папирус, когда писцы зашептались и начали торопливо раскладывать свитки по стопкам. Небсен, который работал за соседним столом, побледнел и принялся лихорадочно стирать ошибку на своём черепке, хотя ошибки там не было. Даже Кай, обычно спокойный и невозмутимый, вышел встречать гостя, и Алексей заметил, как старик одёрнул одежду и поправил парик — жест, которого он никогда не делал при других посетителях.

— Падиамет, — прошептал Небсен, наклоняясь к Алексею. — Личный писец царицы. Говорят, он может одним словом отправить человека в каменоломни.

— Говорят, он сам боится собственной тени, — добавил писец с противоположной стороны стола, не поднимая головы. — Видел я его однажды во дворце. Он шёл по коридору и оглядывался после каждого шага. Как будто за ним гнались.

— Тише, — сказал старший писец. — Стены слышат.

Они вошли вместе. Кай — чуть позади, согнувшись в почтительном поклоне, но Алексей заметил, что глаза старика спокойны и холодны. Он не боялся. Он делал вид.

Падиамет был молод — лет двадцати пяти, не больше. Высокий, стройный, с тонкими, почти женственными чертами лица. Кожа его была смуглой, но с каким-то болезненным, желтоватым оттенком, как у человека, который редко бывает на солнце или который недоедает. Волосы — чёрные, блестящие, уложены в сложную причёску с мелкими косичками, которые спадали на плечи и были перехвачены золотыми нитями. На шее висела тяжёлая золотая цепь с печаткой в виде картуша — имени царицы, как понял Алексей.

Он был одет в длинное белое одеяние из тончайшего льна — такого тонкого, что сквозь ткань угадывались очертания тела. Рукава были широкими, до локтя, и из-под них виднелись длинные, холёные пальцы с идеально чистыми ногтями. На поясе висел писательский набор из слоновой кости: папирусная трубка с резной крышкой, баночки для красок с золотыми затычками, тростниковые палочки в кожаном чехле, расшитом синими и золотыми нитями. Всё было новым, дорогим, блестящим — и всё казалось неношеным, как будто Падиамет надел его впервые сегодня, специально для визита.

Но самое странное в нём было другое. Падиамет нервничал. Не так, как нервничают люди, пришедшие по важному делу, — его нервозность была глубже, словно он постоянно ожидал удара. Пальцы его бегали по краю одежды, теребя ткань, хотя ткань была идеально чистой и не нуждалась в поправке. Глаза быстро двигались по комнате, останавливаясь на каждом лице, каждой вещи, каждой тени. Губы были сжаты в тонкую линию, и только изредка он облизывал их — быстрым, нервным движением языка.

— Писец Кай, — сказал Падиамет. Голос у него был высоким, с неприятной ломотой, как у подростка, у которого ещё не сформировался взрослый тембр. — Царица Ситра поручила мне проверить, как в Доме жизни хранятся старые дипломатические папирусы. Покажите, что у вас есть.

Кай поклонился.

— Слушаюсь, господин. У нас есть свитки времён фараона Тутмоса Третьего. И более поздние — из переписки с царём Митанни.

— Покажите всё, — сказал Падиамет. — Царица хочет знать, какие документы у неё есть. И какие — утрачены.

Они прошли к стеллажам в дальней части комнаты. Падиамет перебирал свитки, задавал вопросы, делал пометки на папирусной полоске, которую держал в руке. Голос его то повышался, то срывался, и в этих перепадах звучало что-то детское, почти жалкое. Алексей работал, не поднимая головы, но слушал — каждое слово, каждую интонацию.

В полдень Кай пригласил гостя на обед. Писцы ели за отдельным столом — лепёшки, рыбу, овощи, кувшины с пивом. Падиамету подали то же самое, но на отдельном подносе, который слуга поставил перед ним с особой осторожностью.

Падиамет взял лепёшку, отломил маленький кусочек, положил в рот. Жевал медленно, как будто пробовал на вкус не хлеб, а сам воздух. Потом отложил лепёшку и взял несколько веточек зелени — лука, петрушки. Рыбу, лежавшую на глиняной тарелке, даже не тронул. Мясо — его не было на столе, но Алексей заметил, что Падиамет даже не посмотрел в сторону кувшина с пивом, стоявшего перед Каем.

Кай протянул гостю глиняную кружку.

— Отличное вино, господин. Из виноградников самого фараона. Прикажете налить?

Падиамет покачал головой.

— Я не пью вина. Воду, если можно. Только воду.

Кай кивнул слуге, и тот принёс кувшин с водой из колодца. Падиамет налил себе в кружку, поднёс к свету, посмотрел на воду — прозрачную, чистую, без единой мути. Потом выпил, поставил кружку на стол и промокнул губы краем одежды — осторожно, как будто боялся, что даже капля воды могла быть грязной.

Алексей запомнил это движение. Оно было неосознанным, привычным — словно Падиамет делал так каждый раз, после каждой еды, после каждого глотка.

После обеда Падиамет попросил показать ему, где работают младшие писцы. Кай провёл его в большую комнату, где сидели Алексей, Небсен и ещё несколько человек. Падиамет прошёлся между столами, заглядывая в папирусы, иногда задавая короткие вопросы.

— Это что? — спросил он, остановившись у стола Небсена.

— Копия медицинского папируса, господин, — ответил Небсен, и голос его дрожал. — О лечении ран.

— Плохая копия, — сказал Падиамет. — Иероглифы кривые. Перепиши заново.

Небсен побледнел, но кивнул.

Падиамет двинулся дальше. У стола Алексея он задержался.

Алексей сидел, опустив голову, и рисовал кошку — вид сбоку, по канону. Пальцы его были спокойны, палочка двигалась ровно, выводя шерсть мелкими штрихами. Он не поднимал глаз, но чувствовал на себе взгляд Падиамета — тяжёлый, липкий, изучающий.

— Это твоя работа? — спросил Падиамет.

— Да, господин, — ответил Алексей, не поднимая головы.

— Посмотрю.

Падиамет взял папирус, поднёс к свету. Рассматривал долго — дольше, чем требовалось для беглого взгляда. Алексей слышал его дыхание — ровное, спокойное, но с лёгкой хрипотцой.

— Ты рисуешь хорошо, — сказал Падиамет. — Для раба.

— Спасибо, господин.

— Как тебя зовут?

— Кенна, господин.

— Кенна, — повторил Падиамет, пробуя имя на вкус. — Тёмный. Из-за глаз?

— Да, господин. Кай дал мне это имя.

Падиамет положил папирус на место, но продолжал смотреть на Алексея. Его глаза — большие, тёмные, с длинными ресницами — изучали лицо Алексея, его серые глаза, шрамы на веках, обожжённую кожу.

— Откуда ты?

— Меня нашли на берегу Нила, господин. Я не помню, откуда пришёл.

— Где ты учился рисовать?

— У рыбаков, господин. Они режут рыбу каждый день и видят внутренности.

Падиамет усмехнулся — коротко, невесело. В усмешке этой не было насмешки. Было что-то другое — может быть, удивление, может быть, грусть.

— Рыбаки, — повторил он. — Интересно.

Он отошёл от стола, но ещё дважды взглянул на Алексея через плечо — быстрыми, короткими взглядами, которые трудно было заметить, если не следить специально. Алексей следил.

Кай проводил гостя до ворот. Алексей остался в комнате. Он слышал, как писцы перешёптывались, обсуждая Падиамета.

— Странный он какой-то, — сказал Небсен, вытирая пот со лба. — Глаза бегают, пальцы дрожат. Как будто боится, что его убьют.

— Он всегда такой был, — сказал старший писец. — Я работал во дворце, когда он только пришёл к царице. Он тогда был ещё младшим писцом. И уже тогда не пил вина, не ел мяса, мылся дважды в день. Даже зимой.

— Дважды в день? — переспросил Небсен. — Зачем?

— Не знаю. Говорят, боится грязи. Говорят, боится осквернения. Говорят, у него была какая-то болезнь, и он боится, что она вернётся. Никто не знает правду.

— А ты? — спросил Небсен у старшего писца. — Ты что думаешь?

Старший писец пожал плечами.

— Я думаю, что человек, который дважды в день омывается, не ест мяса и не пьёт вина, либо святой, либо безумец. Или боится яда.

Писцы затихли. Слово «яд» повисло в воздухе, как туча перед грозой.

Алексей работал, не поднимая головы. Он копировал иероглифы — медицинский папирус о лечении лихорадок, — но мысли его были далеко. Он вспоминал Падиамета. Его нервные пальцы. Его высокий, ломающийся голос. Его глаза, которые бегали по сторонам, как у загнанного зверя.

Он вспомнил свои лекции по токсикологии. Многие яды оставляют следы на коже, въедаются в поры, отравляют организм медленно, но верно. Человек, который боится осквернения, может бояться не абстрактной «грязи», а конкретного яда. Яда, который он сам готовил, разливал, передавал.

Или яда, которым его могли отравить свои же.

Алексей не знал. Но он запомнил всё — каждую деталь, каждую мелочь. Потому что в мире, где правда стоит жизни, любая деталь могла стать ключом.

Вечером, когда писцы разошлись и в комнате остались только светильники, чадящие маслом, Алексей взял палочку и начал рисовать. Не кошку. Не ибиса. Он начал рисовать лицо Падиамета — высокий лоб, тонкие губы, тёмные глаза, которые смотрели на него с папируса с застывшим выражением страха.

Он рисовал долго, стараясь передать каждую морщинку, каждый изгиб. Потом отложил палочку и посмотрел на рисунок.

Падиамет смотрел на него с папируса — нервный, красивый, пугающий.

Алексей свернул папирус, спрятал под подстилку и лёг спать.

В клетушке было тихо и темно.

— Он боится, — прошептал Алексей в пустоту. — Боится не нас. Боится чего-то другого.

Алексей закрыл глаза и провалился в сон.

Ему снился Падиамет. Он стоял в пустом коридоре, оглядывался по сторонам, и из его пальцев капала вода — чистая, прозрачная, как слезы. Вода падала на пол, расплывалась лужами, и в каждой луже отражалось лицо фараона — мёртвого, воскового, с кристаллами на рёбрах.

Глава 11

Ночь, когда Небсумен пришел в подвал к писцам, выдалась темной. Луна не взошла, светильники в коридоре погасли — кто-то забыл залить масло, или масло кончилось, или это была экономия в тяжелые дни после смерти фараона. Алексей сидел на циновке, прислонившись спиной к сырой стене, и слушал, как дышат во сне Небсен и пожилой Падиамет. Таис не спала — он видел ее силуэт у противоположной стены, странно прямой, неестественно неподвижный. Она смотрела в ту сторону, где должна была находиться дверь.

Шаги в коридоре раздались внезапно. Алексей услышал их раньше, чем они приблизились к подвалу — тяжелые, уверенные, без той осторожности, с какой ходят люди, желающие остаться незамеченными. Кто-то шел прямо, не таясь, не сбавляя шага. Каблуки сандалий стучали по каменным плитам ритмично, как удары молота.

Небсумен вошел без стука. Дверь открылась, и в проеме показалась его массивная фигура — лысая голова, широкие плечи, короткая шея. Он был без доспехов, в простом льняном переднике, но от него исходила та же сила, что и во дворце. Сила человека, который привык, чтобы ему подчинялись.

Писцы проснулись не все. Небсен что-то пробормотал во сне и перевернулся на другой бок. Падиамет затих, притворяясь спящим — Алексей заметил это по его дыханию, слишком ровному для настоящего сна. Таис пошевелилась, но не встала.

Небсумен окинул взглядом подвал. Света было мало — только маленькое окошко под потолком пропускало слабое сияние звезд, — но Алексей видел, как начальник стражи переводит взгляд с одного человека на другого. Он искал кого-то.

Нашел Алексея.

— Ты, — сказал Небсумен, указав пальцем. — Выходи.

Алексей поднялся. Ноги затекли после долгого сидения, но он не показал этого. Он прошел мимо спящих писцов, мимо Таис, которая посмотрела на него с тревогой, которую не смогла скрыть, и остановился перед Небсуменом.

— Иди за мной, — сказал начальник стражи и повернулся, не дожидаясь ответа.

Алексей пошел. В коридоре было темно — так темно, что он наступил в лужу, оставшуюся после вчерашней уборки, и вода брызнула на лодыжки. Небсумен шел впереди, его широкая спина маячила в полутьме как ориентир.

Они прошли мимо нескольких дверей, свернули, поднялись по узкой лестнице, потом снова свернули. Алексей пытался запоминать дорогу, но в темноте это было невозможно. Он просто шел за спиной Небсумена и ждал.

Они остановились в пустом коридоре. Ни дверей, ни окон — только голые стены и масляный светильник, который горел в нише, отбрасывая дрожащие тени. Небсумен повернулся к Алексею. В свете светильника его лицо казалось вырезанным из камня — жесткие скулы, перебитый нос, глубокие морщины вокруг глаз.

— Кай сказал, ты умеешь читать смерть, — произнес Небсумен. — Покажи.

Алексей не понял. Слова были знакомыми, но складывались в странную фразу — «читать смерть». Он никогда не слышал такого выражения. Кай не говорил ему ничего подобного. Кай не учил его читать смерть. Он учил его рисовать кошек и вскрывать рыб.

— Я не понимаю, — сказал Алексей. Три слова, которые он знал твердо.

— Не притворяйся, — сказал Небсумен. Голос его стал жестче. — Кай рассказал мне про старика с желтыми глазами. Тот умер через месяц. Ты сказал, что умрет. Он умер.

Алексей молчал. Он не знал, что Кай рассказывал Небсумену. Не знал, сколько еще людей знают про тот случай. Не знал, кому можно доверять, а кому — нет. Он смотрел на начальника стражи и ждал.

— Ты умеешь читать смерть, — повторил Небсумен. — Кай так сказал. Я хочу, чтобы ты прочитал смерть фараона.

Алексей вздрогнул. Он ожидал чего угодно — допроса, угроз, даже удара, — но не этого.

— Фараон умер, — сказал он. — Что читать?

— Как он умер, — ответил Небсумен. — От болезни или нет.

В голосе начальника стражи прозвучало что-то, чего Алексей не слышал раньше. Не страх — Небсумен вряд ли боялся чего-то в этом мире. Скорее напряжение. Человек, который привык решать всё мечом и кулаком, сейчас оказался перед вопросом, на который меч не давал ответа.

— Я не читаю смерть, — сказал Алексей. — Я рисую. Кай ошибся.

Небсумен шагнул к нему. Близко — так близко, что Алексей почувствовал запах пота и старой кожи. Начальник стражи смотрел на него сверху вниз, и в его глазах не было злобы. Была сталь.

— Кай не ошибается, — сказал Небсумен. — Я знаю его тридцать лет. Он говорит только то, что знает.

Он развернулся и пошел по коридору. Алексей остался стоять, не знав, что делать — идти за ним или ждать здесь. Через несколько шагов Небсумен оглянулся.

— Иди за мной, — сказал он. — Я покажу тебе то, что никто не должен видеть.

Они пошли дальше — по коридору, потом по лестнице вниз, потом снова по коридору, более широкому, с колоннами по бокам. Воздух стал холоднее, тяжелее. Алексей понял, что они спускаются под землю — в те помещения дворца, куда не заходят слуги и куда не допускают посторонних.

Небсумен остановился у деревянной двери, окованной медью. На двери висела табличка с иероглифами — Алексей не успел прочитать их, потому что начальник стражи отворил дверь и шагнул внутрь.

Комната была небольшой, с низким сводчатым потолком. В центре стоял каменный стол — низкий, широкий, с желобками по краям. На столе лежало тело.

Алексей узнал его сразу, хотя никогда не видел Рамсеса I при жизни. Тело фараона было обнажено, только тонкая льняная повязка прикрывала бедра. Кожа приобрела тот восковой, желтоватый оттенок, который Алексей видел тысячи раз в своем морге. Смерть наступила несколько дней назад — может быть, пять, может быть, шесть. Трупное окоченение уже прошло, и тело лежало ровно, с выпрямленными руками и ногами.

Но что-то было не так.

Алексей подошел ближе и увидел. Тело уже вскрыли. Разрез находился на левом боку — не такой, какой делали хирурги при вскрытии в его прошлой жизни, а короткий, сделанный с большой осторожностью. Края разреза были стянуты льняными нитками, но не зашиты — просто сведены и зафиксированы, чтобы внутренности не выпадали.

— Бальзамировщики, — сказал Небсумен, заметив его взгляд. — Они сделали свое дело. Извлекли внутренности по обряду.

Алексей знал этот обряд. Именно через этот разрез бальзамировщики вынимали желудок, кишечник, печень, легкие. Сердце оставляли на месте — оно считалось вместилищем души. Извлеченные органы раскладывали по четырем сосудам — канобам, каждый из которых охранял свой бог. Алексей видел такие сосуды в музеях. Теперь он видел то, чему предстояло стать музейным экспонатом через три тысячи лет.

— Что ты видишь? — спросил Небсумен.

Алексей подошел к каменному столу. Тело фараона лежало перед ним, и его руки — чужие, молодые, смуглые — потянулись к нему сами. Он провел ладонью над грудной клеткой, не касаясь кожи. Ребра прощупывались под восковой поверхностью — целые, не сломанные. Он скользнул взглядом по животу — впалый, мягкий, без признаков вздутия, которое обычно появляется на пятый день после смерти.

— Можно смотреть? — спросил Алексей. Он указал на разрез.

Небсумен кивнул.

Алексей осторожно раздвинул края разреза. Льняные нитки натянулись, но не лопнули. Внутренности были извлечены — он увидел пустую брюшную полость, выскобленную и промытую бальзамировщиками. Но сосуды, нервы, мышцы остались на месте — их не трогали. Алексей перевел взгляд на грудную клетку. Сердце было на месте — маленькое, сморщенное, коричневатое. Он просунул пальцы в разрез и слегка оттянул ткани, подсветив полость.

На внутренней стороне нижних ребер, на границе кости и хряща, он увидел белесые кристаллические налеты. Тонкие, едва заметные, как иней на траве ранним утром. Алексей знал, что для египетских жрецов это, вероятно, было чем-то ритуальным — «солью богов», следом священных масел, которые использовали при бальзамировании. Но он знал и другое.

Он посмотрел на сосуды, стоявшие у стены. Четыре алебастровых сосуда с крышками в виде голов богов. В одном из них — с крышкой в виде павиана, бога Хапи, — хранился желудок фараона. Алексей подошёл к сосуду, поднял крышку. Запах ударил в нос — острый, резкий, знакомый до боли. Запах частично разложившегося желудочного содержимого, смешанного с бальзамическими маслами и смолами. Он заглянул внутрь. Желудок лежал на дне — сморщенный, темный, почти черный. Слизистая была покрыта темным налетом, которого не должно было быть. Даже с учетом разложения, даже с учетом бальзамических масел, цвет был неправильным.

Алексей вернулся к телу. Еще раз посмотрел на ребра. Кристаллы. Белые. Тонкие. Они напоминали ему то, что он видел в своей прошлой жизни — на теле женщины, которую отравили мышьяком. Мышьяк откладывался на костях, на внутренних органах, иногда оставляя кристаллический налет. Но он не был уверен. Он не мог быть уверен без анализов, без спектрометра, без токсикологической лаборатории.

— Ну? — спросил Небсумен. Голос его был нетерпеливым, но сдержанным. — Что ты видишь?

Алексей поднял глаза на начальника стражи. Он думал. Если он скажет правду — что фараона, возможно, отравили, — его могут убить. Свидетели не нужны. Если он солжет — скажет, что всё чисто, — и потом выяснится, что это убийство, его убьют за ложь. Он был между двумя смертями и должен был выбрать.

— Это не болезнь, — сказал он наконец. Говорил коротко, рублеными фразами, с акцентом, который никуда не делся за полгода. — Это порошок. В еде. В вине. Внутрь. После — смерть.

Небсумен смотрел на него, не моргая.

— Ты говоришь — яд?

— Я говорю — не болезнь, — ответил Алексей. — Яд или нет — не знаю. Но не болезнь.

Начальник стражи отвернулся. Прошелся по комнате — три шага туда, три обратно. Потом остановился, уперся руками в каменный стол и склонил голову.

Алексей видел его спину — широкую, напряженную, с перекатывающимися под кожей мышцами. Небсумен думал. Он взвешивал услышанное и решал, что с ним делать.

— Ты уверен? — спросил он, не поворачиваясь.

— Я видел налет на ребрах, — сказал Алексей. — Соль. Кристаллы. Этого нет у здоровых людей. Не должно быть. И желудок черный. Не от масел.

Небсумен повернулся. В его глазах Алексей увидел то, чего не видел раньше — не гнев, не подозрительность, а страх. Настоящий, животный страх человека, который только что понял, что его мир рушится.

— Если Сети узнает, что его отца убили, — сказал Небсумен, — он устроит резню. Погибнут сотни. Может быть, тысячи.

— Если не узнает — его убьют, — ответил Алексей.

Небсумен посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул.

— Никому не говори, — сказал он. — Ни Каю. Ни Таис. Никому. Ты понял?

Алексей кивнул.

— Я спрошу тебя еще, — сказал Небсумен. — Будь готов.

Он вышел из комнаты, оставив Алексея одного с телом фараона.

Алексей стоял у каменного стола, смотрел на восковое лицо Рамсеса I. Фараон был пожилым — морщины глубоко врезались в кожу, щеки впали, веки плотно сомкнуты. Бальзамировщики уже начали свою работу — тело было промыто, натерто маслами, полости заполнены льняными пропитанными смолами. Через семьдесят дней его положат в саркофаг, запечатают и отправят в загробный мир, где он будет жить вечно, питаясь дарами жрецов и дыша воздухом, нарисованным на стенах гробницы.

Алексей смотрел на ребра. Кристаллы белели в полутьме, как насмешка. Он знал, что они значат, но не мог доказать. Не мог взять пробы. Не мог отправить их в лабораторию. Он мог только смотреть и молчать.

Он повернулся и пошел к двери. В коридоре его ждал стражник — молчаливый, с лицом, не выражавшим ничего. Стражник взял Алексея за локоть и повел обратно в подвал.

Таис не спала. Когда Алексей вернулся и сел на свою циновку, она посмотрела на него вопросительно. Алексей покачал головой — не сейчас. Потом. Может быть, никогда.

Он лег на спину, закрыл глаза и стал ждать утра. За стеной ходили стражи — тяжелые, уверенные шаги. Иногда доносились голоса — тихие, встревоженные. Дворец не спал. Дворец готовился к похоронам, а может быть, к войне.

Алексей не знал, что Небсумен остался в комнате с телом фараона. Не знал, что начальник стражи простоял там до рассвета, глядя на белые кристаллы на ребрах и думая о том, кому можно верить, а кому — нет. Не знал, что наутро Небсумен тайно передал в покои принца Сети зашифрованное послание, в котором было всего три слова: «Отец не болен».

Алексей спал. Ему снились кристаллы — белые, тонкие, как иней. Они росли на ребрах, покрывали грудную клетку, прорастали сквозь кожу и превращали тело в подобие сосульки, которая таяла под солнцем, оставляя после себя только мокрое пятно на камнях.

Глава 12

Небсумен не вернулся в подвал на следующий день. Ни на третий. Алексей сидел в сыром полумраке, слушал, как капает вода с потолка в лужи на полу, и ждал. Он не знал, чего ждет — нового вызова, удара, свободы или смерти. Начальник стражи сказал: «Будь готов». Алексей был готов. Но Небсумен молчал.

Писцов выпустили из подвала через неделю. Дверь открылась, и тот же офицер, который запер их здесь, объявил, что Дом жизни может забирать своих людей. Кай поднялся первым, как и в прошлый раз, поклонился офицеру, собрал своих писцов и повел их к выходу. На улице слепило солнце — после подвальной темноты даже обычный дневной свет казался невыносимо ярким. Алексей щурился, прикрывая глаза ладонью, и чувствовал, как теплый ветер касается лица, сухой, пахнущий пылью и рекой.

Они вернулись в Дом жизни, и жизнь потекла по-старому. Кай снова давал задания, Таис проверяла рисунки, писцы скрипели палочками. Алексей рисовал кошек, птиц, рыб. Учил новые слова. Копил силы для того, что должно было случиться.

Через три дня после возвращения его позвал Кай.

Старик сидел в своей маленькой комнате за низким столом, на котором лежал развернутый папирус. При свете масляного светильника Алексей увидел, что папирус пуст — ни одного иероглифа, ни одной линии. Кай указал на циновку напротив, и Алексей сел.

— Небсумен приходил сегодня утром, — сказал Кай. — Он спрашивал о тебе.

Алексей молчал. Он ждал.

— Он сказал, что ты показал ему на теле фараона то, чего не видели жрецы. Соль на ребрах. Черный желудок.

— Да, — сказал Алексей.

— Он хочет, чтобы ты помог ему, — продолжал Кай. — Он хочет найти убийцу. Он считает, что ты можешь читать смерть.

— Я не читаю смерть, — сказал Алексей. — Я смотрю на тело. Тело говорит.

Кай усмехнулся. Усмешка была кривой, невеселой.

— Тело говорит, — повторил он. — Ты говоришь как жрец. Но жрецы молчат, потому что боятся. А ты говоришь. Почему?

Алексей не знал, что ответить. Потому что он был судмедэкспертом. Потому что он привык говорить правду о мертвых, даже когда эта правда была страшной. Потому что ложь стоила ему жизни здесь и сейчас, а правда — может быть, потом, но не сразу.

— Я раб, — сказал он. — Если я солгу Небсумену, он убьет меня. Если скажу правду — может быть, нет.

— Ты наивен, — сказал Кай. — Небсумен убьет тебя в любом случае, если ты станешь ему не нужен. Или опасен. Ты понял это?

Алексей кивнул.

— Но ты все равно поможешь ему?

— Да, — сказал Алексей. — Потому что если я откажусь, он убьет меня сейчас. А если помогу — может быть, умру потом. Но потом лучше, чем сейчас.

Кай долго смотрел на него. Потом покачал головой и отодвинул пустой папирус.

— Небсумен верит тебе, — сказал старик. — Я не знаю, почему. Ты раб. Ты почти не говоришь по-египетски. Твои рисунки кривые. Но он верит.

— А вы? — спросил Алексей. — Вы верите?

Кай не ответил.

Небсумен навестил Алексея в его клетушке через день. Пришел поздно вечером, когда слуги уже разошлись, а Кай заперся в своей комнате. Дверь открылась без стука — начальник стражи отодвинул засов снаружи, как это делала Таис, и вошел, согнувшись в низком дверном проеме.

— Выходи, — сказал он. — Поговорим.

Они вышли во двор. Фиговое дерево отбрасывало густую тень, в которой темнели очертания каменного бассейна. Звезды стояли высоко, холодно мерцая в черном небе. Где-то за стеной кричала ночная птица — резко, надрывно.

Небсумен сел на край бассейна, похлопал по камню рядом. Алексей сел. Расстояние между ними было маленьким, неудобным — начальник стражи занимал много места, его плечо почти касалось плеча Алексея.

— Я не знаю, кому верить, — сказал Небсумен. Голос его был тихим, почти шепотом. — Во дворце каждый говорит только то, что выгодно ему. Жрецы молятся и плетут интриги. Вельможи клянутся в верности и продают тайны. Царица улыбается и растит армию.

Алексей молчал. Он слушал.

— Если Сети умрет, — продолжал Небсумен, — новый фараон посадит нового начальника стражи. Меня казнят или сошлют. Может быть, сошлют — если я успею убежать. Я не хочу умирать. Я не хочу бежать. Я хочу жить здесь, во дворце, где жил тридцать лет.

Он помолчал.

— Поэтому мне нужно, чтобы Сети стал фараоном. И чтобы он уничтожил партию царицы. Или хотя бы ослабил её настолько, чтобы она не могла поднять мятеж.

— Вы хотите доказать, что царица убила фараона? — спросил Алексей.

— Я хочу знать правду, — ответил Небсумен. — Если царица убила — у меня есть оружие. Если не она — значит, кто-то другой. Я должен знать, кто. Чтобы защитить Сети. И себя.

Алексей смотрел на звезды. В его прошлой жизни он тоже искал правду. Но это была медицинская правда — причина смерти, механизм травмы, время наступления смерти. Он никогда не искал политическую правду. Он не умел. Он даже не знал, чем они отличаются.

— Что я должен делать? — спросил он.

— Искать, — сказал Небсумен. — Спрашивать. Смотреть. Ты видишь то, чего не видят другие. Кай сказал, ты нарисовал сердце с клапанами. Жрецы не знают, что сердце имеет клапаны. А ты нарисовал.

Алексей вздрогнул. Небсумен знал о рисунке. Кай сказал ему. Или Таис. Или кто-то еще. Значит, о его способностях знали уже многие.

— Я буду искать, — сказал Алексей. — Но я не знаю, как. Я раб. Я не хожу по дворцу. Я не говорю с вельможами. Я сижу в Доме жизни и рисую кошек.

Небсумен повернулся к нему. В темноте его глаза казались черными, безжизненными, как угли.

— Ты будешь ходить, — сказал он. — Я дам тебе пропуск. Ты будешь говорить с теми, кого я укажу. Ты будешь рисовать тех, кого я приведу. Ты будешь моими глазами.

— Если меня поймают, — сказал Алексей, — меня убьют. А вы скажете, что ничего не знали. Что я действовал сам.

Небсумен молчал. Это было хуже, чем ложь. Это было правдой.

— Я знаю, — сказал Алексей. — Я согласен.

Начальник стражи смотрел на него долго, пристально. Потом кивнул.

— Ты не дурак, — сказал он. — Это хорошо. Думаю, мы сработаемся.

Он встал, разминая затекшие ноги. Алексей тоже поднялся. Они стояли друг напротив друга в тени фигового дерева, и звезды светили им в спины.

— Завтра я пришлю за тобой, — сказал Небсумен. — Будь готов.

Он ушёл так же тихо, как пришёл. Засов на двери клетушки задвинулся — не Небсумен, кто-то другой, слуга или стражник, который ждал снаружи. Алексей остался один во дворе, глядя на закрытую дверь.

Он думал о том, что только что согласился на что-то, чего не понимал. Он станет шпионом. Соглядатаем. Человеком, который будет собирать улики и доносить их начальнику стражи. Если его поймают, его убьют. Если не поймают, он, возможно, сможет выжить.

Он вернулся в клетушку, лег на подстилку и закрыл глаза. За стеной возились слуги — поздние, наверное, проверяли замки и гасили светильники. Где-то лаяла собака. Где-то плакал ребенок.

Алексей уснул с мыслью, что его жизнь только что изменилась. Он перестал быть просто рабом-писцом. Он стал инструментом. Острым, опасным инструментом, который могут сломать при первом же использовании.

Завтра он должен быть готов. Завтра всё начнется.

Утром за ним пришел стражник. Молодой, с лицом без единой эмоции, как у всех стражников, которых Алексей видел во дворце. Он молча показал Алексею жестом следовать за ним, и они вышли из Дома жизни.

Фивы встретили их привычным шумом — крики торговцев, топот ослов, скрип телег. Солнце только поднялось, но воздух уже был теплым, плотным, насыщенным тысячами запахов, которые Алексей старался не замечать. Он шел за стражником по знакомым улицам, сворачивал там, где сворачивал он, и через полчаса они оказались у дворцовых ворот.

На этот раз их пропустили без проверки. Стражник при входе кивнул провожатому Алексея — узнал его, — и они прошли внутрь. Дворец утром выглядел иначе, чем днем и чем вечером. Свет был мягче, тени длиннее. Слуги двигались бесшумно, стараясь не мешать тем, кто еще спал. Где-то пели жрецы — монотонно, гнусаво, как будто жаловались богам на тяжелую жизнь.

Стражник привел его в маленькую комнату без окон. Здесь Небсумен ждал его. Начальник стражи сидел за столом, на котором лежали папирусы и глиняные таблички.

— Садись, — сказал Небсумен.

Алексей сел.

— Слушай, — сказал начальник стражи. — Я расскажу тебе, что происходит. Ты будешь запоминать. И не перебивай.

Алексей кивнул.

Небсумен говорил долго — почти час. Он рассказывал о царице Ситра, о ее наемниках, о ее союзниках среди жрецов и вельмож. Он рассказывал о Сети — наследнике, который был хорошим воином, но плохим политиком. Он рассказывал о верховном жреце Аменхотепе — старой хитрой лисице, которая держала нос по ветру и никогда не принимала сторону, пока не была уверена в победе.

— Аменхотеп не ладит с Ситра, — сказал Небсумен. — Но и Сети он не доверяет. Он ждет. Смотрит. Решит, когда станет ясно, кто победит.

— А Херихор? — спросил Алексей. — Помощник верховного жреца по лекарским делам.

Небсумен посмотрел на него с интересом.

— Ты знаешь Херихора?

— Он приходил в Дом жизни. Проверял папирусы. Смотрел на меня.

— Херихор — правая рука Аменхотепа, — сказал Небсумен. — Он умный, хитрый, опасный. Говорят, он умеет лечить. Говорят, он умеет убивать. Я не знаю, правда ли это.

— Он был у фараона перед смертью, — сказал Алексей. — Два раза. Писцы говорили.

Небсумен нахмурился. Он взял палочку и быстро записал что-то на папирусе — несколько иероглифов, которые Алексей не успел прочитать.

— Это важно, — сказал начальник стражи. — Ты уверен?

— Писцы говорили, — повторил Алексей. — Я слышал.

Небсумен отложил палочку, откинулся на спинку стула. Он смотрел на Алексея долго, пристально, как смотрит игрок на доску перед решающим ходом.

— Ты будешь следить за Херихором, — сказал он. — Узнай, с кем он встречается, куда ходит, что делает. Ты раб, тебя никто не замечает. Это твое преимущество.

— А если меня заметят?

— Если тебя заметят и ты скажешь, что работаешь на меня, — я тебя убью, — сказал Небсумен. — Если ты не скажешь, тебя убьют они. Выбирай сам.

Алексей не стал выбирать. Он встал, поклонился и пошел к двери.

У входа его ждал тот же стражник. Они вышли из дворца, прошли через ворота и направились к Дому жизни. По дороге Алексей думал о том, что его жизнь превратилась в хрупкую конструкцию из лжи, страха и надежды. Небсумен был его единственной защитой — и его главной угрозой. Ошибиться было нельзя. Ошибаться было смертельно.

Он вернулся в Дом жизни, сел за свой стол и взял палочку. Кай дал ему задание — рисовать рыбу. Алексей начал выводить чешую мелкими полукругами и старался не думать о том, что за ним наблюдают. Не только Кай и Таис.

Кто-то еще смотрел на него из тени. И этот кто-то ждал, когда он ошибется.

Глава 13

Небсумен привел Алексея к Сети на вторую ночь после их разговора во дворе. Луна стояла высоко, выбеливая крыши дворца холодным светом, похожим на иней. Алексей никогда раньше не видел луны такой яркой — в Фивах воздух был сухим и чистым, и звезды казались ближе, чем в Петербурге, а луна — больше, словно ее придвинули к земле на веревке.

Они шли по длинному коридору, стены которого были расписаны сценами охоты. Алексей разглядел фараона на колеснице, натягивающего лук, львов, падающих под стрелами, слуг, собирающих добычу. При свете масляных светильников фигуры оживали, двигались, и ему на секунду показалось, что львы рычат, а фараон кричит, правя лошадьми. Он моргнул — видение исчезло.

Небсумен шел впереди, его широкая спина заслоняла свет. Он не оглядывался, не объяснял, куда и зачем они идут. Алексей просто следовал за ним, как слепой за поводырем.

Тайная комната, куда Небсумен привел Алексея, находилась в северной части дворца, за библиотекой, за хранилищем старых папирусов, за еще одной дверью, засов которой начальник стражи открыл ключом, висевшим у него на поясе. Ключ был старым, деревянным, с медными колышками на конце. Дерево глухо стукнуло, поднимая штыри замка, и дверь отворилась с тяжелым, нехорошим звуком, как будто ее не открывали годами.

Комната оказалась маленькой, тесной, без окон. Посередине стояла каменная скамья, на которой сидел человек. Светильник — единственный, масляный, с чадящим фитилем — стоял на полу, отбрасывая тени на стены. Человек поднял голову, когда они вошли, и Алексей увидел его лицо.

Это был Сети.

Алексей узнал его не по портретам — портретов он не видел, — а по тому, как он сидел. Человек, который привык повелевать, но сейчас не мог повелевать ничем, даже своим телом. Плечи опущены, голова наклонена, руки лежат на коленях ладонями вверх — поза усталости, отчаяния, бессилия.

На Сети была простая одежда — льняная рубаха без пояса, грязная, с пятнами у ворота. Голова была непокрыта — ни парика, ни царского убора, ни даже простой повязки. Короткие черные волосы торчали в разные стороны, как будто он провел по ним рукой и забыл пригладить. Сандалий на ногах не было, и Алексей заметил, что пальцы ног у Сети были длинными, тонкими, почти женскими — неожиданная деталь для человека, которого называли великим воином.

Сети был молод — лет тридцать, может быть, тридцать пять, — но выглядел старше. Под глазами залегли темные круги, губы потрескались, щеки впали. Алексей подумал, что он не спит уже несколько дней. Может быть, с тех пор, как умер отец. Может быть, дольше.

— Это тот самый? — спросил Сети. Голос был хриплым, с металлическими нотками, как у человека, который много кричал или много молчал.

— Да, господин, — ответил Небсумен. — Тот, о ком я говорил. Раб из Дома жизни. Его зовут Кенна.

— Раб, — повторил Сети. Он посмотрел на Алексея — не сверху вниз, как смотрит фараон, а просто, как смотрит человек на другого человека, уставший, потерявший надежду. — Ты раб, а говоришь, что фараона отравили.

Алексей молчал. Он не знал, что отвечать. Слова «да» и «нет» были одинаково опасны.

— Ты вообще говорить умеешь? — спросил Сети. В голосе проскользнуло раздражение.

— Умею, — сказал Алексей. — Плохо.

Сети усмехнулся. Усмешка была горькой, короткой, похожей на спазм.

— Небсумен сказал, ты видел на ребрах соль. Что это?

— Кристаллы, — ответил Алексей. — Осадок. Бывает, когда яд попадает в тело.

— Откуда ты знаешь?

Алексей собрался с мыслями. Он не мог сказать правду — что вскрывал сотни трупов в другой жизни. Он не мог сказать, что учился у рыбаков — Небсумен уже говорил, что рыбаки не рисуют сердца с клапанами. Он должен был придумать что-то среднее, правдоподобное, неопровержимое.

— Я резал тела, — сказал он. — Много. Кошки, собаки, крокодилы. Видел пса, который сожрал крысиную отраву. У него были такие же кристаллы на ребрах.

Сети подался вперед. Глаза его сузились.

— Ты резал отравленную собаку?

— Чтобы посмотреть, от чего она умерла, — ответил Алексей. — Кай велел. Собака издохла во дворе Дома жизни, и он приказал ее вскрыть.

Он соврал про Кая. Кай не давал такого приказа. Но он должен был прикрыть себя — показать, что действовал не сам, а по воле хозяина. Свободный раб, который ставит опыты над животными, опасен. Раб, который выполняет приказы, — просто инструмент.

Сети откинулся на скамье, уперся руками в камень. Посмотрел на Небсумена.

— Ты веришь ему? — спросил он.

— Я верю своим глазам, — ответил начальник стражи. — Я видел собак. Одну кормил мясом с кристаллами. Она умерла за два часа. Вторая осталась жива. Это не болезнь. Это яд.

— Кто дал яд?

— Не знаю, — сказал Небсумен. — Но знаю, кто мог.

— Царица.

— Я не называл имен, господин.

Сети встал. Он был выше, чем казался сидя — почти одного роста с Небсуменом, но тоньше, костистее. Он прошелся по комнате — два шага туда, два обратно, развернулся, снова прошелся.

— Если она убила моего отца, — сказал Сети, — я должен найти доказательства. Если я найду доказательства, я должен казнить ее. Если я казню ее, ее армия поднимет мятеж. Если ее армия поднимет мятеж, меня убьют. Или свергнут. Или посадят на трон другого фараона — ее ставленника. А меня бросят в темницу. Или сошлют в каменоломни. Или ослепят, чтобы я не мог править, и оставят доживать в клетке, как зверя.

Он говорил быстро, глотая окончания, как человек, который не раз прокручивал эту цепочку в голове и знал её наизусть.

— Ты понимаешь, раб? — спросил он, повернувшись к Алексею. — Если я начну искать убийцу, я должен быть уверен, что найду его. И что смогу наказать, не развязывая гражданскую войну.

— Я понимаю, — сказал Алексей.

— Нет, ты не понимаешь, — ответил Сети. — Ты раб. Ты не знаешь, что такое власть. Ты не знаешь, что такое выбирать между правдой и миром.

Алексей хотел сказать, что понимает. Что в его прошлой жизни он тоже выбирал между тем, чтобы сказать правду родственникам умерших, и тем, чтобы промолчать, чтобы не ранить. Но это было не то. Смерть одного человека — это не смерть тысячи. Он замолчал.

Сети сел обратно на скамью, ссутулился, положил руки на колени. Лицо его было бледным, почти серым в свете масляного светильника.

— Небсумен, — сказал он, — ты будешь вести расследование. Но без привлечения других вельмож. Никто не должен знать, что мы ищем убийцу.

— А он? — спросил Небсумен, кивнув на Алексея.

— Он будет работать на тебя, — сказал Сети. — Ты за него отвечаешь. Если его поймают — мы его не знаем. Он действовал сам. Для себя. По своей воле. Раб, который хотел получить свободу и наговорил про яд, чтобы выслужиться.

Алексей слушал и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Его сделали пушечным мясом. Если его поймают на слежке, на допросах, на сборе улик, Небсумен и Сети откажутся от него. Он умрет один, за закрытой дверью, в каком-нибудь темном подвале, и никто не спросит, почему убили раба.

Он подумал о том, чтобы отказаться. Сказать, что он не будет работать на них. Что он вернется в Дом жизни и будет рисовать кошек, пока его не продадут или не убьют за старостью лет. Но он понимал, что права выбора у него нет. Он уже знал слишком много.

— Я согласен, — сказал Алексей.

Сети посмотрел на него долгим взглядом. В этом взгляде не было благодарности. Не было уважения. Была только усталость.

— Иди, — сказал Сети. — Небсумен даст тебе указания.

Алексей поклонился — так, как кланялся Каю, — и вышел. В коридоре его ждал стражник, который привел их сюда. Стражник ничего не сказал, просто взял Алексея за локоть и повел обратно.

По дороге к Дому жизни Алексей думал о том, каким было лицо Сети. Не лицо фараона — тот, кого он видел на статуях в городе, был спокойным, величественным, обращенным к вечности. Лицо человека, сидевшего на каменной скамье в тайной комнате, было лицом загнанного зверя. Сети боялся. Не смерти — он был воином и не боялся умереть в бою. Он боялся проиграть. Он боялся, что его убьют не враги, а свои. Он боялся, что станет фараоном, чтобы править руинами.

Алексей не знал, что такое власть. Но он знал, что власть — это одиночество. Сети сидел в тайной комнате, грязный, без короны, без сандалий, и советовался с рабом. Потому что не с кем было больше. Потому что тем, кто рядом, он не верил.

Стражник привел его к воротам Дома жизни и ушел. Алексей вошел во двор, прошел мимо фигового дерева, мимо колодца, открыл дверь в свою клетушку и задвинул засов.

Он лег на подстилку и закрыл глаза. За стеной кто-то ходил, кто-то кашлял, кто-то переставлял тяжелые предметы. Обычные звуки обычной жизни. Но для Алексея эта жизнь кончилась. Началась другая — жизнь шпиона, соглядатая, пушечного мяса.

Он уснул под утро, как всегда. Спал недолго — часа три, не больше. Проснулся от голоса Кая, который звал его на работу.

Алексей сел, потер лицо, встал. Взял палочку и пошел в большую комнату.

На столе его ждал новый черепок. На нем было задание — нарисовать сердце. По канону. Цветок лотоса, лепестки, чашелистики. Алексей взял палочку, обмакнул в черную краску и начал рисовать.

Он рисовал лотос. Аккуратно, старательно, как учила Таис. Но перед глазами у него было другое сердце — четыре камеры, клапаны, аорта. Он видел его так ясно, будто оно лежало перед ним на столе, бьющееся, живое, красное.

Он не знал, зачем Небсумен втянул его в это. Не знал, доверяет ли ему Сети. Не знал, найдет ли убийцу. Не знал, останется ли жив.

Он знал только, что его палочка выводит лепестки, а он думает о кристаллах на ребрах фараона, о черном желудке в алебастровом сосуде, о молодом жреце Херихоре, который смотрел на него в Доме жизни, и о писце царицы Падиамете, который боится осквернения.

Всё это было связано. Веревка, которая связывала эти имена, была длинной, прочной, уходящей в темноту. Алексей не видел другого конца. Но он должен был его найти. Иначе веревка затянется у него на шее.

Глава 14

На следующий день после разговора с Сети Алексей проснулся раньше обычного. Свет в щель под потолком еще не пробился — было серо, предрассветно, когда мир кажется плоским и ненастоящим. Он лежал на подстилке, смотрел в темный потолок и перебирал в голове всё, что скажет Небсумену, когда тот придет. Ему нужна собака. Доступ к телу фараона — еще раз, чтобы осмотреть сосуд с желудком и снять налёт с рёбер. Защита от жрецов. Защита от царицы. Защита от тех, кто решит, что он слишком много знает.

Он понимал, что просит много. Собака — это просто, доступ к телу — сложно, защита — почти невозможно. Но без этого он не мог работать. Не мог доказать то, что уже знал. А без доказательств его слова ничего не стоили.

Небсумен пришёл через два часа, когда Алексей уже сидел в большой комнате и перерисовывал иероглифы со старого папируса. Стражник открыл дверь и жестом позвал его. Кай поднял голову от своего столa, посмотрел на Алексея, потом на стражника, потом снова на Алексея. Ничего не сказал. Только кивнул — коротко, почти незаметно. Алексей воспринял это как разрешение.

Они вышли во двор. Небсумен ждал у фигового дерева, прислонившись к стволу, и смотрел на бассейн, в котором плавали лепестки лотоса. Увидев Алексея, он выпрямился и пошёл к воротам, не дожидаясь, пока тот поравняется с ним. Алексей зашагал следом, ступая босыми ногами по холодным плитам.

Они шли молча. Небсумен не задавал вопросов, Алексей не начинал разговора. Просто шли через город — мимо храмов, мимо домов, мимо рыночных рядов. Город только просыпался: женщины несли кувшины к реке, торговцы разворачивали лотки, дети гоняли собак.

Дворец встретил их той же размеренной жизнью, что и в прошлые разы. Стражники у ворот кивнули Небсумену, пропуская его без проверки. Алексей прошёл следом, стараясь не смотреть по сторонам — слишком много глаз следило за каждым, кто входил в эти ворота.

Небсумен привёл его в ту же маленькую комнату без окон, где они говорили раньше. Здесь уже горел светильник, и на столе лежал чистый папирус. Начальник стражи сел на скамью, положил руки на стол.

— Говори, — сказал он. — Что тебе нужно?

Алексей сел напротив. Он готовился к этому разговору всю ночь, но сейчас слова путались, выходили короткими, рублеными, как всегда.

— Собака, — сказал он. — Нужна собака.

Небсумен поднял бровь.

— Для опыта. Я докажу, что соль на рёбрах — это яд. Собака съест мясо с налётом. Умрёт. Вторая собака — без яда — останется жива.

— Зачем вторая?

— Чтобы видеть разницу. Чтобы никто не сказал: собака умерла от болезни, от старости, от того, что плохо кормили. Вторая собака покажет — кормили хорошо. Яд убил.

Небсумен молчал, переваривая услышанное. Алексей видел, как он обдумывает каждое слово, взвешивает риски.

— Собаку дам, — сказал наконец начальник стражи. — Что ещё?

— Доступ к телу фараона. Нужно взять налёт с рёбер и часть из желудка из сосуда. Бальзамировщики уже закончили?

— Они работают до сих пор. Тело всё ещё в чистой палате. Доступ можно получить ночью, когда жрецы уходят.

— Защита, — сказал Алексей. — Если меня поймают, я умру. Вы сказали, что откажетесь от меня. Но если я умру, вы не получите доказательств. Защита нужна мне, чтобы жить. И вам — чтобы я работал.

Небсумен усмехнулся — сухо, без радости.

— Ты торгуешься со мной, раб?

— Я прошу, — ответил Алексей. — Не угрожаю. Я не могу угрожать. Я только прошу.

Начальник стражи откинулся на спинку скамьи, скрестил руки на груди. Смотрел на Алексея долго — так долго, что тот начал чувствовать себя неловко. Не от страха — он уже привык к этому взгляду. От непонимания. Он не знал, что происходит в голове у Небсумена, что он решает, к какому выводу приходит.

— Защиту дам, — сказал Небсумен. — Частичную. Двоих стражников, которые будут следить за тобой издали. Если кто-то попытается тебя схватить — они вмешаются. Но только если увидят. Если ты зайдёшь туда, куда они не могут войти, ты сам за себя отвечаешь.

— Хорошо, — сказал Алексей.

— Доступ — одна ночь. Один раз. Завтра, когда бальзамировщики уйдут. Я организую, чтобы тебя провели в чистую палату. У тебя будет час, может быть, два. Не больше.

— Хватит.

— Собаку дам сегодня. Привезу в Дом жизни вечером. Стражник покажет, где держать.

Небсумен замолчал. Алексей ждал.

— Что ты скажешь Каю и Таис? — спросил начальник стражи. — Они увидят собаку. Зададут вопросы.

— Скажу, что Кай велел. Кай не будет спрашивать, а Таис — может быть. Но я солгу. Я умею врать.

— Ты плохо врёшь, — сказал Небсумен. — Я заметил в прошлый раз.

Алексей хотел возразить, но не стал. Небсумен был прав. Он врал плохо — слишком много деталей, слишком много усилий, чтобы сделать ложь правдоподобной. Хороший врун всегда упрощает. Плохой — усложняет.

— Я буду врать лучше, — сказал Алексей.

Небсумен посмотрел на него с сомнением, но спорить не стал.

— Иди, — сказал он. — Готовься. Завтра ночью ты войдёшь в чистую палату.

Алексей встал, поклонился и пошёл к двери. У порога он остановился, повернулся.

— Небсумен, — сказал он. — Почему вы доверяете мне? Я раб. Я почти не говорю по-египетски. Мои рисунки кривые. Почему вы верите, что я могу найти убийцу?

Начальник стражи помолчал.

— Потому что ты не боишься смерти, — сказал он. — Ты боишься, но делаешь своё дело. Я знаю таких людей. Они не предают.

Алексей кивнул и вышел.

Вечером в Дом жизни привели собаку. Молодой стражник — тот самый, который сопровождал Алексея во дворец, — держал её на верёвке за шею. Собака была некрупной, рыжей, с поджатым хвостом и мутными глазами. Она дрожала и прятала морду от чужих рук.

— Больная? — спросил Алексей.

— Дохлая будет завтра, — ответил стражник. — Небсумен велел взять такую, чтобы не жалко было.

Алексей посмотрел на собаку. Она лизнула его руку — шершавым, сухим языком. Он погладил её по голове и отвязал верёвку от ошейника.

— Вторую где держать? — спросил он.

— Вторую приведут завтра, — сказал стражник. — Здоровую.

Алексей кивнул и увёл собаку во двор. Он привязал её к фиговому дереву, принёс воды в разбитой глиняной миске. Собака пила жадно, захлёбываясь, потом легла на землю и положила морду на лапы.

Таис вышла во двор через некоторое время. Увидела собаку, остановилась.

— Зачем? — спросила она.

— Кай велел, — ответил Алексей. — Для опыта.

Таис посмотрела на него долгим взглядом. Не поверила. Но не стала спрашивать дальше.

— Не мучай её, — сказала она и ушла.

Алексей остался во дворе один. Сидел на камне у бассейна, смотрел на рыжую собаку и думал о том, что завтра он убьёт её. Не своими руками — ядом. Но это будет его вина. Он мог бы найти другую собаку — здоровую, сильную, с ясными глазами. Но Небсумен прислал эту — больную, обречённую, ненужную. Алексей понимал, почему. Это была проверка. Небсумен хотел убедиться, что Алексей способен на жестокость.

Он способен. Он вскрывал трупы больше двадцати лет. Он видел смерть каждый день. Но одно дело — работать с мёртвыми. Другое — убивать живых.

Он погладил собаку по голове. Она лизнула его в ладонь.

— Прости, — сказал Алексей по-русски. Она не поняла.

Вечером следующего дня стражник привёл вторую собаку. Крупную, чёрную, с блестящей шерстью и злыми глазами. Она рычала на всех, кто приближался, и стражнику пришлось надеть на неё намордник из сыромятной кожи. Алексей привязал её к столбу у стены, подальше от рыжей.

Ночью, когда Дом жизни затих, за ним пришёл тот же стражник. Небсумен ждал у ворот в тени, под низким навесом, где хранились дрова.

— Идём, — сказал он.

Они пошли к дворцу. Небсумен шёл быстро, широкими шагами. Алексей едва поспевал за ним, ступая босыми ногами по холодным плитам. Стражник, который привёл Алексея, остался у ворот Дома жизни — его задача была доставить, а не сопровождать дальше.

У дворца их ждали двое стражников в тёмных плащах. Небсумен переговорил с ними шёпотом, и они разошлись в стороны — один ушёл к главному входу, другой остался у калитки.

— Это твоя защита, — сказал Небсумен. — Они будут следить, чтобы никто не вошёл в чистую палату, пока ты там. Если кто-то придёт — они задержат. У тебя два часа. Не больше.

Алексей кивнул.

Небсумен провёл его через двор, через коридор, через лестницу вниз. Светильники горели редко — только в нишах, через каждые двадцать шагов. Воздух становился холоднее, тяжелее. Алексей узнал этот путь — он вёл к чистой палате, где лежало тело фараона.

У двери стоял ещё один стражник. Небсумен сказал ему несколько слов, стражник кивнул и отошёл в сторону, пропуская их.

— Я не пойду с тобой, — сказал Небсумен. — Слишком много свидетелей. Сделай всё быстро.

Алексей открыл дверь и вошёл.

Чистая палата была большой, с высоким сводчатым потолком. Стены были расписаны сценами из «Книги мёртвых» — боги, весы, души умерших. Посередине стоял каменный стол, на котором лежало тело Рамсеса I. Вокруг стола — алебастровые сосуды с внутренностями, уже извлечёнными и подготовленными к бальзамированию.

Воздух был тяжёлым — смесь бальзамических масел, смол, ладана и того особенного сладковатого запаха, который Алексей знал слишком хорошо. Запах смерти. Он не хотел его чувствовать, но ноздри расширялись сами, вдыхали, запоминали.

Алексей подошёл к столу. Тело фараона лежало на спине, руки вытянуты вдоль тела, глаза закрыты. Бальзамировщики уже промыли и натерли кожу маслами, она блестела в свете масляных светильников. Но разрез на животе был ещё не зашит — льняные нитки только стягивали края, оставляя внутреннюю полость доступной.

Он взял кремнёвый нож — маленький, острый, оставленный на столе, наверное, для ритуальных надрезов, — и осторожно соскрёб налёт с внутренней стороны рёберной дуги. Кристаллы падали в глиняную чашку, белёсые, едва заметные. Он собрал их столько, сколько мог, — горстку, не больше.

Потом подошёл к сосудам. Четыре алебастровых сосуда с крышками в виде голов богов — Хапи с головой павиана, Дуамутеф с головой шакала, Кебехсенуф с головой сокола, Имсет с головой человека. Алексей поднял крышку сосуда Хапи — того, где хранился желудок. Запах ударил в нос — резкий, тошнотворный. Он заглянул внутрь. Желудок лежал на дне, сморщенный, тёмный, почти чёрный. Слизистая была покрыта налётом, похожим на тот, что он видел на рёбрах.

Он взял маленькую глиняную ложку — тоже, видимо, оставленную бальзамировщиками — и зачерпнул немного содержимого. Коричневатая жижа, смешанная с остатками желудочного сока и бальзамическими маслами. Алексей перелил её в небольшую глиняную баночку, которую захватил с собой.

Всё. Больше здесь делать нечего.

Он закрыл сосуд, поставил на место, вытер нож о тряпку, которую нашёл на столе. Посмотрел на тело фараона. Рамсес лежал неподвижно, восковой, чужой. Алексей подумал о том, что этот человек был богом при жизни. Теперь он был просто мясом. Как все.

Он вышел из чистой палаты, держа в руках глиняную чашку с кристаллами и баночку с содержимым желудка. Небсумен ждал в коридоре.

— Всё? — спросил он.

— Всё, — ответил Алексей. — Теперь собаки.

Небсумен кивнул, и они пошли обратно.

В Доме жизни было тихо. Алексей прошёл во двор, где были привязаны собаки. Рыжая спала, свернувшись калачиком. Чёрная дремала, положив голову на лапы, но при приближении Алексея открыла глаза и зарычала.

Он разложил мясо — сырое, жилистое, которое оставил стражник — на двух глиняных тарелках. В одну тарелку он добавил кристаллы, соскобленные с рёбер, и жидкость из желудка фараона. Всё перемешал. Потом поставил тарелки перед собаками.

Рыжая съела свою порцию сразу — жадно, не жуя. Чёрная сначала понюхала, потом отвернулась. Алексей пододвинул тарелку ближе. Чёрная рыкнула, но мясо съела — медленно, с недоверием.

Он сел на камень у бассейна и стал ждать.

Прошёл час. Собаки лежали спокойно. Алексей начал думать, что ошибся — что кристаллы были не ядом, а просто солью, что налёт на рёбрах появился от бальзамических масел, что содержимое желудка было испорчено разложением, а не отравлением.

Потом рыжая заскулила.

Тихо сначала, потом громче. Она встала, прошлась по двору, шатаясь. Её вырвало — тёмной жижей, похожей на то, что Алексей видел в сосуде. Она упала, попыталась встать, упала снова. Дышала тяжело, с хрипом.

Чёрная лежала спокойно, только следила за рыжей своими злыми глазами.

Через два часа рыжая перестала дышать. Алексей подошёл, потрогал её за ухо — холодное, неживое. Он поднял веко — глаз закатился, зрачок расширен.

Он посмотрел на чёрную собаку. Та смотрела на него, потом на мёртвую рыжую, потом снова на него. В её взгляде не было страха. Было ожидание.

Алексей сел на камень, опустил голову. Ему хотелось плакать, но слёз не было. Он только что убил собаку, которая лизала его руку и пила воду из разбитой миски. Он сделал это ради доказательств. Ради Небсумена. Ради Сети. Ради себя.

Он сидел так до рассвета, пока небо на востоке не начало светлеть. Потом встал, отвязал чёрную собаку и отвёл её в клетушку — к себе, на подстилку. Она легла рядом и положила голову ему на колени.

Небсумен пришёл утром. Увидел мёртвую рыжую собаку, увидел живую чёрную, посмотрел на Алексея.

— Я видел, — сказал начальник стражи. — Мои люди следили за двором.

Алексей кивнул.

— Что ты скажешь Сети? — спросил Небсумен.

— Скажу, что фараона отравили. И покажу собак.

Небсумен смотрел на него долго. Потом кивнул.

— Ты сделал то, что должен был, — сказал он. — Теперь будь готов к тому, что будет дальше.

Он ушёл, оставив Алексея одного во дворе с мёртвой собакой. Алексей похоронил её под фиговым деревом, закопал неглубоко, присыпал землёй и листьями. Чёрная собака сидела рядом и смотрела.

Когда солнце поднялось выше и Дом жизни начал просыпаться, Алексей пошёл в большую комнату, сел за свой стол и взял палочку. Руки не дрожали. Он рисовал, как всегда, — кошку, вид сбоку. Линии выходили ровными, спокойными.

Таис вошла, посмотрела на него, на пустой двор за окном, ничего не сказала. Села на своё место и начала проверять папирусы.

Прошёл ещё один день. Алексей работал, кивал, повторял слова, которые учил. Никто не знал, что он сделал ночью. Никто не знал, что он держал в руках внутренности фараона. Никто не знал, что он убил собаку.

Никто, кроме Небсумена.

Глава 15

Небсумен пришел за собаками утром, когда Алексей уже заканчивал завтрак — лепешку и кружку теплого пива, которые принесла молчаливая служанка. Начальник стражи вошел во двор, не предупредив, не постучав, как будто Дом жизни был его собственным домом. Кай, который стоял у колодца и умывался, выпрямился, вытер лицо подолом одежды и поклонился — коротко, почти небрежно. Небсумен кивнул в ответ и прошел к клетушке Алексея.

— Показывай, — сказал он.

Алексей вывел во двор черную собаку. Она шла рядом, не натягивая веревку, и поглядывала на Небсумена с опаской, но не рычала. Потом он отвязал веревку от ошейника, и собака осталась стоять на месте, не убегая, только поворачивала голову то к Алексею, то к воротам.

— Жива, — сказал Алексей и указал под фиговое дерево. Там, под слоем земли и сухих листьев, лежала рыжая. — Вторая умерла.

Небсумен подошел к дереву, присел на корточки, разгреб землю руками. Увидел тело, пощупал его — шерсть, холодную кожу, застывшие лапы. Потом поднялся, отряхнул пальцы и долго смотрел на черную собаку.

— Одинаково кормили?

— Одинаково. В одной миске был яд. В другой — нет.

— Откуда ты знаешь, что первой собаке достался яд?

Алексей указал на остатки мяса, которые он не убрал после вчерашнего. На одной глиняной тарелке лежал кусок сырого мяса — чистый, без добавок. На другой — остатки того, что съела рыжая: несколько жилок и лужица бурой жидкости на дне.

— В этой миске был налёт с рёбер фараона и то, что я взял из желудка. Вторая собака ела чистое мясо. Одна умерла. Вторая жива. Это правда.

Небсумен подошел к тарелкам, наклонился, понюхал. Лицо его не изменилось — возможно, он не чувствовал запаха. Возможно, держал себя в руках.

— Других собак не было? — спросил он. — Может быть, рыжая была больной и умерла сама?

— Она умерла через два часа. Если бы она была больна, она умерла бы не так быстро. И не так — с рвотой, с хрипом. Это яд. Не болезнь.

Небсумен выпрямился, заложил руки за спину. Он смотрел на черную собаку, которая лежала теперь у ног Алексея, положив голову на лапы, и глаза его были пустыми, ничего не выражающими. Алексей понял, что начальник стражи думает. Не о собаках — о том, что эти собаки значат для Сети.

— Ты уверен? — спросил Небсумен.

— Я видел, как умирала рыжая. Вторая здорова. Спросите любого лекаря — если две собаки ели одно и то же, а умерла только одна, значит, в корме был яд.

— Я спрошу, — сказал Небсумен. — Ты не возражаешь?

Алексей покачал головой.

Начальник стражи велел стражникам — тем, что ждали у ворот — забрать обеих собак. Чёрную посадили в прочную деревянную клетку, где она сидела смирно, только вздрагивала, когда её поднимали. Рыжую выкопали, завернули в тряпку и положили на носилки.

— Через час я пришлю за тобой, — сказал Небсумен на прощание. — Ты покажешь Сети то, что показал мне.

— Покажу, — ответил Алексей.

Сети сидел в той же тайной комнате, что и в прошлый раз, но теперь вид у него был другой. Он был не один — рядом стояли двое стражников в полном вооружении, с мечами на поясах и луками за спинами. Сети был одет лучше, чем в прошлый раз — чистая льняная рубаха, кожаный пояс, сандалии с золотыми пряжками, — но лицо оставалось таким же усталым, серым, с темными кругами под глазами.

На полу, у стены, стояли деревянная клетка и корзина. В клетке — чёрная собака. В корзине, накрытой тряпкой, — рыжая. Собаки не лаяли. Черная сидела тихо, только иногда поскуливала, когда стражники проходили мимо. Рыжая лежала неподвижно.

— Ты раб, — сказал Сети, когда Алексей вошел. — Ты утверждаешь, что моего отца убили. Ты поставил опыт на собаках. Одна умерла. Вторая жива. Небсумен рассказал мне. Теперь ты расскажешь сам.

Алексей подошел к корзинам, поднял тряпку с тела рыжей собаки. Сети поднялся со скамьи, подошел, посмотрел. Лицо его не дрогнуло.

— Смотрите, — сказал Алексей и приподнял веко собаки. Глаз закатился, зрачок расширен. Потом он надавил на живот — твердый, вздутый. — Рвота была. Хрип. Дышала тяжело. Умерла через два часа.

— А вторая? — спросил Сети, повернувшись к корзине с черной собакой.

Алексей открыл корзину. Черная собака подняла голову, посмотрела на Сети, потом на Алексея. Алексей погладил ее по голове, и она лизнула ему руку.

— Ела то же мясо, но без яда. Здорова.

— Ты уверен, что это был яд с тела отца? — спросил Сети. — Может быть, собака умерла от того, что мясо испортилось? От того, что на нем были бальзамические масла?

— Я положил в миску только налёт с рёбер и содержимое желудка из сосуда. Масла были на теле, не на мясе. Мясо было свежим. Вторая собака ела то же мясо, без добавок. Она жива.

Сети отошел к стене, прислонился спиной к холодному камню. Он смотрел на собак, на Алексея, на Небсумена. Потом перевел взгляд на потолок, где горел масляный светильник, отбрасывая тени на расписанные стены.

— Небсумен, — сказал он. — Ты веришь ему?

Начальник стражи стоял у двери, скрестив руки на груди. При вопросе он выпрямился, сделал шаг вперед.

— Я видел опыт, господин. Обе собаки ели из моих рук. Рыжая умерла. Черная жива. Я не знаю, был ли яд на теле фараона, но я знаю, что налёт с его рёбер убил собаку. Это правда.

Сети опустил голову. Алексей видел, как напряглись его плечи, как пальцы сжались в кулаки.

— Если это правда, — сказал Сети, — значит, моего отца убили. Значит, я должен найти убийцу. И наказать его.

— Да, господин, — сказал Небсумен.

— Но если я начну искать, — продолжал Сети, — царица поймет, что я знаю. Она нанесет удар первой. Она убьет меня до того, как я найду доказательства.

Он замолчал. В комнате стало тихо — только собаки дышали и светильник потрескивал.

— Что ты предлагаешь? — спросил наконец Сети у Небсумена.

— Искать тайно, господин. Не посвящать никого, кроме самых близких. Ваш писец, я, этот раб. Больше никого.

— А жрецы?

— Жрецы не узнают. Если мы найдем убийцу — тогда предъявим им доказательства. Тогда они будут на вашей стороне.

Сети усмехнулся — горько, надорванно.

— Жрецы всегда на стороне сильного, — сказал он. — Если я буду сильным, они будут со мной. Если царица окажется сильнее — они перейдут к ней.

Он повернулся к Алексею.

— Ты, раб. Ты видел тело моего отца. Ты видел собак. Теперь ты будешь искать убийцу.

— Я буду искать, — сказал Алексей.

— Небсумен даст тебе всё, что нужно. Людей — не даст, слишком много свидетелей. Но ты получишь доступ, куда скажешь. Ты будешь смотреть, спрашивать, рисовать. Если найдешь убийцу — получишь свободу. И дом. И деньги.

Алексей молчал. Он не верил в свободу. Не верил в дом. Не верил в деньги. Он верил только в то, что если он не найдет убийцу, его убьют, как рыжую собаку. Быстро или медленно — не важно.

— Я буду искать, — повторил он.

Сети посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул Небсумену.

— Уведи его, — сказал он. — И мертвую собаку убери. Я не хочу ее видеть.

Небсумен подал знак стражникам. Они подхватили корзину с мертвой рыжей собакой и вышли, а черную Алексей взял на поводок. Алексей пошел за ними, но у двери Сети окликнул его.

— Раб, — сказал он. — Ты знаешь, что будет, если ты ошибся? Если мой отец умер от болезни, а ты обманул меня?

Алексей повернулся.

— Я не ошибся, — сказал он. — Ваш отец умер от яда. Спросите любого лекаря, который видел тело. Они скажут, что не знают. Но они будут знать, что я прав. Только побоятся сказать.

— Почему они побоятся?

— Потому что правда убивает, — ответил Алексей. — Так же, как яд.

Он вышел и закрыл за собой дверь.

У ворот Дома жизни Небсумен остановил его.

— Ты хорошо говорил, — сказал начальник стражи. — Сети поверил тебе.

— Он поверил собакам, — ответил Алексей. — Не мне.

— Собаки — это ты, — сказал Небсумен. — Без тебя не было бы собак.

Он помолчал.

— Теперь ты начинаешь расследование. Я скажу тебе, кого подозревают. Ты будешь следить за ними. Спрашивать. Искать улики. Если найдешь что-то — сразу докладывай мне. Не жди. Не думай. Не пытайся действовать сам.

— А если я найду убийцу?

— Если найдешь убийцу, — сказал Небсумен, — мы решим, что делать. Может быть, ты останешься жив. Может быть, нет.

Он ушел, оставив Алексея одного у ворот.

Алексей постоял несколько минут, глядя на закрытую дверь. Потом вошел во двор, прошел мимо фигового дерева, мимо колодца, открыл дверь в свою клетушку и лег на подстилку. Черная собака — ее почему-то не забрали — лежала рядом, положив голову на лапы, и тихо дышала во сне.

Алексей погладил её по спине. Шерсть была жесткой, теплой. Собака вздохнула во сне и прижалась к нему ближе.

— Ну вот, — сказал Алексей по-русски. — Теперь мы с тобой в одной лодке. Только ты не знаешь, что лодка течет.

Собака не ответила. Она спала.

Алексей закрыл глаза и провалился в темноту. Ему снились кристаллы. Белые, острые, они росли на ребрах, на позвонках, на черепе, превращая тело в подобие ежа. Он пытался стряхнуть их, но они впивались в пальцы, и кровь текла по рукам черными струйками, падала на пол и превращалась в соль.

Глава 16

Утром следующего дня Кай вызвал Алексея в свою комнату. Старик сидел за столом, заваленным папирусами, и перебирал их с видом человека, который занят важным делом и не хочет, чтобы его отвлекали. Но когда Алексей вошел и сел на циновку напротив, Кай отложил свитки и уставился на него долгим, пристальным взглядом. В комнате было тихо — только светильник потрескивал, и где-то за стеной возились слуги, переставляя тяжелые кувшины.

— Небсумен был здесь вчера, — сказал Кай. — И позавчера. И три дня назад. Он приходит всё чаще. Люди начинают замечать.

Алексей молчал. Он сидел неподвижно, держа руки на коленях, и смотрел в пол, потому что знал: если он поднимет глаза на Кая, старик увидит в них то, что не должен видеть. Страх. Усталость. Отчаяние.

— Ты работаешь на него, — сказал Кай. Это была не вопрос.

— Да, — ответил Алексей. Голос его прозвучал глухо, даже для него самого.

— Что он хочет?

— Найти убийцу фараона.

Кай подался вперед, и его лицо стало жестким, почти злым. Морщины на лбу углубились, губы сжались в тонкую линию, глаза сузились. Алексей никогда не видел старика таким — даже в тот день, когда умер желтоглазый старик и Кай понял, что раб с серыми глазами видит смерть раньше, чем она приходит.

— Ты понимаешь, что делаешь? — спросил Кай. — Ты раб. Ты никто. Если ты ошибёшься — тебя убьют. Если ты найдёшь убийцу — тебя убьют, чтобы ты не рассказал. Единственный способ остаться в живых — не знать ничего. А ты лезешь туда, где знание убивает.

— Я не лезу, — сказал Алексей. — Меня позвали.

— Ты мог отказаться.

— Я не мог. Небсумен сказал: если откажусь — убьёт сейчас. Если соглашусь — может быть, умру потом. Но потом лучше, чем сейчас.

Кай откинулся на спинку стула, потер лицо ладонями. Пальцы у него дрожали — Алексей заметил это впервые. Кай всегда был спокоен, всегда держал себя в руках. Он мог часами сидеть над папирусом, не двигаясь, как статуя. Он мог говорить с вельможами так, что те забывали, что перед ними всего лишь писец. Но сейчас старик боялся. Не за себя — за Алексея.

— Ты наивен, — сказал Кай. — Ты думаешь, что если поможешь Небсумену и Сети, они отпустят тебя. Не отпустят. Ты станешь для них обузой. Знающим свидетелем. Единственный способ избавиться от свидетеля — убить его.

— Я знаю, — сказал Алексей.

— И ты всё равно согласился?

— Я согласился, потому что у меня не было выбора. А теперь у меня нет выбора снова. Если я откажусь от расследования, меня убьют. Если продолжу — может быть, найду что-то, что спасёт меня. Свобода. Дом. Деньги. Сети обещал.

— Сети обещает всем, — сказал Кай. — Он обещал жрецам сохранить их земли. Он обещал военачальникам новые походы. Он обещал народу хлеб и зрелища. И ничего не выполнил. Потому что не может. У него нет власти. Власть у царицы.

Кай замолчал, потом добавил тише, почти шёпотом, так, что Алексей едва расслышал слова:

— Если Ситра узнает, что ты ищешь убийцу её мужа — она прикажет убить тебя. И меня. И всех, кто связан с тобой. Она не оставляет свидетелей.

— Я знаю, — сказал Алексей.

— Тогда зачем ты это делаешь?

— Потому что если я не сделаю, умрут другие. Сети умрёт. Небсумен умрёт. Может быть, Таис. Может быть, вы. Я не хочу, чтобы вы умирали.

Кай смотрел на него долго, пристально. В его глазах мелькнуло что-то — может быть, удивление, может быть, грусть. Потом он покачал головой и отвернулся к стене, на которой висели старые рисунки — выцветшие изображения внутренностей человека, сделанные неизвестным писцом много лет назад.

— Ты глупый раб, — сказал он. — Добрый, но глупый. Ты не можешь спасти всех. Ты даже себя спасти не можешь.

Он махнул рукой, отпуская Алексея.

— Иди. Работай. И если тебя спросят — ты ничего не знаешь. Ты просто рисуешь кошек.

Алексей встал, поклонился и вышел. В коридоре он остановился, прислонился спиной к глиняной стене и закрыл глаза. Голова кружилась — не от болезни, от разговора. Кай был прав. Он был прав во всём. Алексей не мог спасти никого. Он даже не мог спасти себя. Но он не мог остановиться. Потому что если он остановится, всё, что он сделал — собаки, кристаллы, разговор с Сети, — окажется напрасным. А он не хотел, чтобы это было напрасным.

В большой комнате писцы уже сидели за своими столами. Небсен царапал палочкой по папирусу, высунув от усердия кончик языка. Пожилой Падиамет — тот, с подагрой — перебирал старые свитки, морщась от боли в опухших пальцах. Другие писцы работали молча, сосредоточенно, как будто ничего не случилось, как будто фараон не умер, как будто дворец не был закрыт, как будто они не сидели в подвале, дрожа от страха.

Алексей сел на своё место, взял палочку и начал копировать медицинский папирус — старый свиток с рецептами от головной боли. Он работал механически, почти не глядя на линии, и думал о том, что сказал Кай. Старик боялся. Не за себя — за Алексея. Это было странное чувство — знать, что кто-то боится за тебя. В его прошлой жизни никто не боялся за него. Он работал в морге, вскрывал трупы, подписывал заключения. Ему не угрожала смерть. Смерть была его работой.

Здесь смерть стала его тенью.

Таис пришла перед вечером. Солнце уже садилось, и в комнате стало темно, но светильники еще не зажгли. Писцы разошлись — остались только Алексей и старший писец, который переписывал какой-то важный документ и не мог уйти, пока не закончит. Таис села напротив Алексея, как делала всегда, и долго молчала.

— Кай рассказал мне, — сказала она наконец. — О собаке. Об опыте. О том, что ты делаешь во дворце.

Алексей отложил палочку. Он знал, что Таис рано или поздно узнает. Она была слишком умной, чтобы не заметить, что происходит. И слишком внимательной, чтобы не спросить.

— Ты злишься? — спросил он.

— Нет, — ответила Таис. — Я боюсь. Ты играешь с огнём. Ты не знаешь, кто твои враги. Ты не знаешь, кто твои друзья. Может быть, Небсумен предаст тебя. Может быть, Сети предаст тебя. Может быть, Кай предаст тебя. Может быть, я предам тебя.

— Ты предашь? — спросил Алексей.

Таис посмотрела на него долгим взглядом. В свете уходящего дня её лицо казалось вырезанным из камня — жесткие скулы, тонкие губы, глубоко посаженные глаза.

— Не знаю, — сказала она. — Если царица прикажет — может быть. Если она пообещает мне жизнь — может быть. Я не героиня. Я просто писец.

Алексей кивнул. Он не ждал от неё другого ответа. Таис была честной — может быть, слишком честной для этого мира. Она не обещала того, что не могла выполнить. Она не клялась в верности, которую не могла сохранить. Она просто говорила правду. Правду, которая была страшнее лжи.

— Я не прошу тебя рисковать, — сказал Алексей. — Я только прошу не мешать.

— Я не буду мешать, — сказала Таис. — Но и помогать не буду. Ты сам выбрал эту дорогу. Иди по ней один.

Она встала и ушла, не попрощавшись. Её шаги затихли в коридоре. Дверь закрылась. Алексей остался один в большой комнате. Старший писец закончил свою работу, свернул папирус, задул светильник и вышел. Теперь в комнате было совсем темно — только лунный свет пробивался через высокие окна, падая на столы и рассыпаясь по полу серебряными прямоугольниками.

Алексей сидел за своим столом, смотрел на незаконченный рисунок — кошку, которую рисовал весь день, — и думал о том, что его мир рушится. Кай боялся. Таис отстранилась. Небсумен использовал его. Сети обещал свободу и, наверное, врал. У него не было друзей. У него не было союзников. У него была только черная собака, которая спала сейчас в его клетушке, положив голову на лапы.

Он взял палочку и начал рисовать. Не кошку. Не рыбу. Он начал рисовать лицо. Свое лицо — то, которое было у него в прошлой жизни. Высокий лоб, глубоко посаженные глаза, длинные пальцы хирурга. Морщины, шрамы, родинки. Он рисовал и чувствовал, как пальцы немеют, как палочка скользит по папирусу, выводя знакомые линии. Память рисовала лучше, чем он сам. Она помнила каждую черту, каждую морщинку, каждую седую прядь в волосах.

Когда он закончил, на папирусе был человек. Не молодой, не старый. Усталый. С глазами, которые видели слишком много смертей. Алексей долго смотрел на рисунок, потом свернул его, спрятал под подстилку в своей клетушке — туда же, где лежал его первый автопортрет, нарисованный несколько недель назад. Два лица. Две жизни. Один человек.

Чёрная собака подошла к нему, положила голову на колени. Она была тёплой, живой. Её дыхание согревало руки. Алексей погладил её по спине — жёсткая шерсть, горячая кожа под ней. Собака закрыла глаза и тихо заскулила, как будто понимала, что происходит с её хозяином.

— Ну вот, — сказал Алексей по-русски. — Теперь мы с тобой вдвоём. Ты, я и папирусы.

Собака не ответила. Она заснула, положив голову ему на колени, и во сне вздрагивала, перебирала лапами — наверное, бежала за кем-то.

Ночью Небсумен пришёл снова. Алексей услышал его шаги ещё издалека — тяжёлые, уверенные, без той осторожности, с какой ходят люди, желающие остаться незамеченными. Начальник стражи вошёл в клетушку, не постучав, и сел на корточки напротив Алексея. Светильника не было, и в темноте его лицо казалось вырезанным из чёрного камня — одни глаза блестели, отсвечивая лунным светом из щели под потолком.

— Сети решил, — сказал Небсумен. — Ты начинаешь расследование завтра.

— Что я должен делать? — спросил Алексей.

— Смотреть. Слушать. Запоминать. Ты будешь ходить по городу, по храмам, по дворцу. Люди не замечают рабов. Ты можешь быть там, куда не войдёт ни один вельможа.

— Кого я ищу?

— Небсумен помолчал.

— Пока я не скажу тебе имён, — ответил он. — Если ты будешь знать слишком много, ты станешь опасен. Для себя. Для меня. Для расследования. Ты будешь смотреть на всех. На жрецов. На вельмож. На писцов. На стражников. И когда увидишь что-то странное — сразу докладывай мне.

— Я не знаю, что странно, а что — нет, — сказал Алексей. — Я не знаю ваших обычаев. Я не знаю, кто с кем враждует. Я не знаю, кому можно верить. Я раб. Я приехал в Фивы полгода назад.

— Ты знаешь тело, — сказал Небсумен. — Ты видишь то, чего не видят другие. Это важнее, чем знать обычаи.

Он встал, разминая затекшие ноги.

— Если тебя поймают — мы тебя не знаем. Ты действовал сам. Ты хотел получить свободу. Ты солгал нам, чтобы выслужиться. Это понятно?

— Понятно, — сказал Алексей.

— Хорошо, — сказал Небсумен. — Завтра утром за тобой придёт стражник. Он отведёт тебя во дворец. Там ты начнёшь.

Он ушёл, не попрощавшись. Его шаги затихли в коридоре. Дверь заскрипела, и засов задвинулся снаружи — слуга, который ждал начальника стражи, выполнил свою работу.

Алексей остался в темноте. Собака спала, положив голову ему на колени. Он гладил её и думал о том, что сказал Небсумен. «Если тебя поймают — мы тебя не знаем». Он был пушечным мясом. Расходным материалом. Инструментом, который можно сломать и выбросить.

Он не спал до рассвета. Сидел на подстилке, гладил собаку и смотрел в щель под потолком, где постепенно разгорался розовый свет. Город просыпался — за стеной слышались голоса слуг, скрип дверей, шлепки босых ног по глиняному полу.

Когда солнце поднялось, за ним пришёл стражник. Тот самый, который провожал его во дворец в прошлый раз. Молодой, с лицом, не выражавшим ничего.

— Идём, — сказал стражник.

Алексей встал, отряхнул одежду, погладил собаку на прощание и вышел.

Дворец встретил его запахами — ладан, нагретый камень, сухие травы, которые жгли в курильницах, чтобы отогнать злых духов. Стражник привёл его в ту же маленькую комнату без окон, где Алексей уже говорил с Небсуменом. На столе лежал чистый папирус и палочка. Рядом стояла баночка с чёрной краской и глиняный кувшин с водой.

— Сиди здесь, — сказал стражник. — Жди. Если кто-то спросит — ты писец из Дома жизни, пришёл скопировать старые документы.

— Какие документы? — спросил Алексей.

— Любые, — ответил стражник и вышел.

Алексей сел за стол, взял палочку, обмакнул в краску. Папирус был чистым, белым, без единой линии. Он не знал, что рисовать. Не знал, сколько ему сидеть здесь. Не знал, что будет дальше.

Он начал рисовать. Первое, что пришло в голову — собаку. Чёрную, с блестящей шерстью и злыми глазами. Ту, которая осталась в Доме жизни и сейчас, наверное, лежала у двери его клетушки, поджав хвост.

Он рисовал и ждал. Светильник горел ровно, не чадя. Тени на стенах не двигались.

Прошёл час. Дверь открылась, и вошёл Небсумен. Он был без доспехов, в простом льняном одеянии, с папирусной трубкой на поясе. Лицо его было спокойным, почти расслабленным, но глаза смотрели внимательно, цепко.

— Сегодня ты пойдёшь в храм Амона, — сказал он. — Будешь наблюдать за жрецами. Запомнишь, кто входит, кто выходит, кто с кем разговаривает. Ничего не записывай. Запоминай. Потом нарисуешь.

— Как я попаду в храм?

— Как писец, — ответил Небсумен. — У меня есть пропуск. Ты будешь переписывать старые папирусы в храмовой библиотеке. Никто не спросит, кто ты. Писцов в храме много, всех не запоминают.

Он положил на стол маленький глиняный черепок с иероглифами.

— Это пропуск. Покажешь стражнику у входа. Иди.

Алексей взял черепок, спрятал за пояс. Встал, поклонился и пошёл к двери.

В коридоре его ждал тот же стражник. Он проводил Алексея до выхода из дворца и показал дорогу к храму Амона — не к главному входу, куда шли жрецы и вельможи, а к боковой калитке, через которую входили писцы и слуги.

Алексей пошёл один. Улицы Фив уже заполнились народом. Он шёл, сжимая в руке черепок с пропуском, и думал о том, что с этого дня его жизнь изменилась окончательно. Он больше не был просто рабом-писцом, который рисует кошек и учит египетские слова. Он был шпионом. Соглядатаем. Человеком, который должен смотреть, запоминать, доносить.

Если его поймают — Небсумен и Сети откажутся от него. Он умрёт один, в темноте, и никто не придёт на помощь.

Но если он не пойдёт — умрёт тоже. Сразу. Медленно. Неважно.

Он подошёл к храму, показал пропуск стражнику и вошёл внутрь.

Храм Амона был огромен — колонны уходили вверх, теряясь в полумраке, стены были расписаны сценами жертвоприношений, боги с головами животных смотрели на Алексея каменными глазами. Он пошёл в библиотеку — маленькую комнату за главным залом, где хранились папирусы и где уже сидели писцы, склонившись над свитками.

Алексей сел за свободный стол, взял первый попавшийся папирус и начал смотреть. Не на папирус — на люди, которые входили и выходили.

Он смотрел на жрецов. На их лица, походку, одежду. Запоминал.

Это был первый день его новой жизни.

Глава 17

Храм Амона оказался городом внутри города. Алексей, впервые переступив его порог по-настоящему — не мельком, не краем глаза, когда караван вёз его на рабский рынок, — замер на несколько секунд, пытаясь охватить взглядом то, что открылось перед ним. Колоннада главного зала уходила вверх, теряясь в полумраке под самым потолком. Каждая колонна была шириной в три обхвата, и на каждой были высечены иероглифы и рельефы — фараоны, приносящие дары богам, боги, принимающие эти дары, священные ладьи, плывущие по небесному Нилу. Свет проникал через узкие окна под самой крышей, падая на каменный пол косыми золотистыми полосами, в которых танцевали пылинки.

В библиотеке, куда Небсумен велел ему идти, было теснее и темнее. Маленькая комната с низким потолком, подпёртым деревянными балками, вмещала восемь столов для писцов. На столах громоздились папирусы — старые, пожелтевшие, с потрескавшимися краями, и новые, белые, ещё пахнущие тростником. В углу стояли корзины со свитками, ожидающими разбора. От всего этого пахло сухой травой, чернилами и маслом, которым пропитывали папирусы, чтобы они не рассыхались.

Алексей сел за свободный стол в дальнем углу, откуда была видна дверь и часть коридора. Перед ним положили папирус — новый, чистый, — и баночку с чёрной краской. Никто не спросил, кто он и зачем пришёл. Писцов в храме было много, и все они были заняты своим делом. Алексей взял палочку, обмакнул в краску и начал рисовать — первое, что пришло в голову, чтобы создать видимость работы. Он рисовал ибиса, ту же каноническую птицу, которую рисовал сотни раз в Доме жизни. Длинный изогнутый клюв, тонкая шея, белые крылья с чёрными концами.

Но глаза его смотрели не на папирус. Они смотрели на дверь.

С утра в библиотеку вошли трое жрецов. Первый был молодым, с бритым затылком и длинным льняным одеянием, перехваченным красным поясом. Он нёс стопку папирусов и явно спешил — сел за стол, быстро пролистал свитки, сделал несколько пометок и вышел. Алексей запомнил его лицо — узкое, с выступающими скулами и маленькими, близко посаженными глазами. Второй оказался пожилым, с седой щетиной на бритой голове и дрожащими руками. Он долго разбирал корзину со свитками, бормоча что-то себе под нос, потом ушёл, забрав три папируса. Третий был важным — это Алексей понял по тому, как остальные писцы вскочили, когда он вошёл. Высокий, полный, с массивным золотым ожерельем на шее и париком из чёрных косичек, уложенных в сложную причёску. Он прошёл через библиотеку, не глядя по сторонам, взял со стола старшего писца какой-то свиток и вышел, не сказав ни слова.

Алексей продолжал рисовать. Ибис получался хорошим — лучше, чем в прошлый раз. Птица смотрела с папируса живыми глазами, и казалось, что она вот-вот взмахнёт крыльями.

В полдень принесли еду. Лепёшки, рыбу, кувшины с пивом. Писцы ели молча, быстро, не разговаривая. Алексей взял лепёшку, отломил кусок, положил в рот и чуть не поперхнулся — хлеб был пресным, жёстким, с песчинками, которые хрустели на зубах. Он запил водой из глиняной кружки и продолжил наблюдать.

Ближе к вечеру в библиотеку вошёл тот, кого он ждал. Алексей не знал, как он выглядит, но узнал его сразу — по осанке, по тому, как другие жрецы расступались перед ним, по тишине, которая наступила в комнате, когда он появился в дверях. Верховный жрец Аменхотеп был старым — старше Кая, намного старше. Его бритая голова блестела в свете масляных светильников, как полированный камень. Лицо было покрыто мелкими морщинами, собранными в густую сеть вокруг глаз и рта. Глаза — тёмные, глубоко посаженные, с припухшими веками — смотрели медленно, вязко, как будто каждое движение требовало от них огромного усилия.

Он был одет в длинное белое одеяние из тончайшего льна, почти прозрачного, под которым угадывалось его худое, жилистое тело. На шее висело несколько ожерелий — из золота, лазурита, сердолика. На пальцах — перстни с крупными печатями. Он шёл медленно, опираясь на посох из чёрного дерева, и каждый шаг давался ему с видимым трудом.

Аменхотеп прошёл через библиотеку, не глядя на писцов, и скрылся в маленькой боковой комнате, которую Алексей заметил ещё утром. Дверь за ним закрылась. Старший писец — лысый, с морщинистым лицом — вскочил и побежал следом, прижимая к груди стопку свитков.

Алексей ждал. Прошло полчаса. Дверь открылась, и Аменхотеп вышел. Старший писец шёл за ним, кланяясь на каждом шагу. Верховный жрец не обращал на него внимания. Он прошёл через библиотеку, остановился у выхода и повернулся.

Его взгляд скользнул по комнате — медленно, равнодушно — и остановился на Алексее.

Всего на секунду. Алексей успел увидеть его глаза — чёрные, пустые, как два колодца без дна. В них не было ничего. Ни любопытства. Ни подозрения. Ни гнева. Просто пустота. Пустота человека, который прожил так долго, что перестал видеть в других людях что-либо, кроме помех или инструментов.

Аменхотеп вышел. Дверь за ним закрылась.

Алексей выдохнул. Он не заметил, что задержал дыхание.

Вечером, когда солнце село и библиотеку погрузили в полумрак, Алексей свернул свой папирус — на нём был нарисован не только ибис, но и лица тех, кого он запомнил: молодой жрец с узким лицом, пожилой с дрожащими руками, важный с золотым ожерельем. И лицо Аменхотепа. Он нарисовал его по памяти — глубокие морщины, припухшие веки, чёрные глаза-колодцы. Рисунок получился непохожим на оригинал — слишком живым, слишком подвижным, — но Алексей не стал его переделывать.

Он спрятал папирус за пояс, вышел из храма и пошёл к Дому жизни. Стражник у ворот пропустил его без слов — видно, получил указание от Небсумена.

Дом жизни спал. Только в комнате Кая горел светильник — старик работал допоздна, как всегда. Алексей прошёл во двор, задвинул засов своей клетушки и лёг на подстилку. Чёрная собака подошла к нему, положила голову на колени, и он погладил её, глядя в тёмный потолок.

Он думал об Аменхотепе. Верховный жрец был стар. Очень стар. Он не подходил к фараону перед смертью — это Алексей знал из разговоров писцов во дворце. Аменхотеп не посещал больного. У него было алиби, и алиби было железным: он не мог убить, потому что его не было рядом. Но его помощник Херихор был. И Херихор входил в покои фараона. Два раза.

Алексей вспомнил странные кристаллы на рёбрах, чёрный желудок в алебастровом сосуде. Яд. Кто-то дал его фараону. Кто-то, кто имел доступ к его еде и вину. Херихор имел доступ — как жрец-лекарь. Падиамет имел доступ — как писец царицы. Аменхотеп не имел. Но Аменхотеп мог приказать.

Алексей закрыл глаза и попытался представить себе цепочку. Аменхотеп приказывает Херихору. Херихор берёт яд. Падиамет передаёт яд кому-то на кухне — или сам подсыпает. Фараон умирает. Царица получает власть. Аменхотеп получает… что? Что получает верховный жрец от смерти фараона? Сохранение своих земель? Увеличение влияния? Или что-то другое, чего Алексей не понимал?

Он не знал. Он знал слишком мало о политике этого мира. О том, кто с кем дружит, кто с кем враждует, кто кому должен, кто кого боится. Он был слепым котёнком в тёмной комнате, и единственным его оружием были глаза — чужие, серые, которые умели видеть то, что другие не замечали.

Собака вздохнула во сне и прижалась к нему. Алексей погладил её по спине и закрыл глаза.

На следующий день он снова пошёл в храм. И на третий. И на четвёртый. Он сидел в библиотеке, рисовал ибисов, кошек, рыб, и наблюдал. Он запоминал лица, походки, жесты. Кто с кем разговаривает, кто кому кланяется, кто на кого не смотрит. Он заметил, что пожилой жрец с дрожащими руками боится молодого с узким лицом — каждый раз, когда тот входил, старик вжимал голову в плечи и старался стать незаметным. Он заметил, что важный жрец с золотым ожерельем не разговаривает с Аменхотепом — они встречались в коридоре, проходили мимо друг друга, не глядя, и это отсутствие взгляда было громче любых слов.

Он заметил, что Херихор в храме появляется редко. Когда он приходит — раз в два-три дня, всегда под вечер, — он не заходит в библиотеку. Он идёт прямо в комнату Аменхотепа и остаётся там подолгу. Иногда на час, иногда на два. Алексей не мог узнать, о чём они говорят, — двери были толстыми, а подслушивать в храме было слишком опасно.

Небсумен приходил к нему каждые два-три дня, обычно поздно вечером, когда Дом жизни затихал. Они встречались во дворе, у фигового дерева, чтобы никто не слышал. Алексей рассказывал начальнику стражи всё, что видел. О молодом жреце с узким лицом, о пожилом с дрожащими руками, о важном с золотым ожерельем. О том, что Аменхотеп ни с кем не разговаривает, но все ему кланяются. О том, что Херихор приходит под вечер и остаётся в комнате верховного жреца подолгу.

— Херихор — его правая рука, — сказал Небсумен, когда Алексей рассказал об этом. — Он доверяет ему больше, чем кому-либо. Говорят, Херихор знает такие тайны Аменхотепа, за которые любой другой человек давно был бы убит.

— Какие тайны? — спросил Алексей.

— Если бы я знал, — ответил Небсумен, — я бы не посылал тебя в храм.

Он помолчал, потом добавил:

— Продолжай следить. И смотри за Херихором особенно внимательно. Если он связан с убийством, рано или поздно он ошибётся.

Алексей кивнул. Он знал, что Херихор — ключ. Не Аменхотеп, а его помощник. Старый жрец был слишком умён, чтобы пачкать руки. Он действовал через других. Херихор был его руками. И может быть, его ножом.

Через неделю после начала наблюдения Алексей заметил нечто странное. Херихор, выйдя из комнаты Аменхотепа, не пошёл к выходу из храма, как делал обычно, а свернул в боковой коридор, который вёл в южную часть здания. Алексей не мог пойти за ним — слишком рискованно, слишком много глаз, — но он запомнил направление.

Вечером он рассказал об этом Небсумену.

— В южной части храма живут жрецы, — сказал начальник стражи. — Комнаты для младших жрецов, комнаты для гостей, несколько маленьких часовен. Возможно, Херихор встречался с кем-то.

— С кем?

— Не знаю. Но ты должен узнать.

Алексей покачал головой.

— Я не могу. Там слишком много жрецов. Если меня поймают — я умру.

— Ты и так умрёшь, если не выполнишь свою работу, — сказал Небсумен. — Сети теряет терпение. Царица укрепляет свои позиции с каждым днём. Если мы не найдём убийцу в ближайшие недели, всё будет кончено.

Он ушёл, оставив Алексея одного во дворе.

Алексей сидел на камне у бассейна, смотрел на звёзды и думал. Собака лежала у его ног, положив голову на лапы. Он гладил её и чувствовал, как страх поднимается из живота к горлу, сжимает гортань, мешает дышать.

Он боялся не смерти. Он боялся, что не успеет. Что царица нанесёт удар раньше, чем он найдёт доказательства. Что Сети умрёт, и тогда всё, что он сделал — собаки, кристаллы, рисунки, — окажется напрасным. Его убьют как ненужного свидетеля, и никто никогда не узнает, что фараона отравили. А те, кто отравил, будут править Египтом.

Он не мог этого допустить.

На следующий день он пошёл в храм раньше обычного. Он сел в библиотеке, взял палочку, начал рисовать — ибиса, снова ибиса, тысячного ибиса за эту неделю, — и стал ждать.

Херихор появился под вечер, как всегда. Алексей заметил его ещё издалека — белую фигуру в длинном одеянии, золотую цепочку на шее, гладко выбритую голову. Херихор прошёл через библиотеку, не глядя по сторонам, и скрылся в комнате Аменхотепа.

Дверь закрылась.

Алексей ждал. Прошёл час. Херихор не выходил. Два часа. Алексей начал думать, что, может быть, сегодня он не выйдет вовсе — останется ночевать в храме, как делали некоторые жрецы.

Но на исходе второго часа дверь открылась, и Херихор вышел. Он был бледнее обычного — Алексей заметил это даже при тусклом свете масляных светильников. Лицо Херихора напряжённое, губы сжаты так, что побелели. Он огляделся по сторонам — быстрым, нервным взглядом, — и пошёл не к выходу, а в боковой коридор. Тот самый, в южную часть.

Алексей встал. Он оставил папирус на столе, взял палочку — на случай, если кто-то спросит, зачем он вышел, — и пошёл следом.

Коридор был длинным, тёмным, с редкими светильниками в нишах. Тени прыгали по стенам, и шаги Алексея гулко отдавались в тишине. Он старался ступать бесшумно, но босые пятки всё равно шлёпали по каменным плитам. Впереди, в полумраке, маячила белая фигура Херихора.

Они прошли мимо нескольких дверей. Херихор остановился у третьей, оглянулся — Алексей едва успел спрятаться за выступом стены, — и вошёл внутрь. Дверь закрылась.

Алексей подождал немного, потом подкрался к двери. Она была деревянной, толстой, без щелей — подслушать не удалось бы. Но рядом была маленькая ниша, откуда можно было наблюдать за дверью, не попадаясь на глаза.

Он сел в нишу на корточки и стал ждать.

Через полчаса дверь открылась. Херихор вышел — не один. С ним был мужчина в длинной тёмной одежде, с накинутым на голову краем плаща. Лица не было видно. Они говорили тихо, быстро, перебивая друг друга.

Алексей не мог разобрать слов. Только обрывки — слишком далеко, слишком тихо. Но одно слово долетело до него, произнесённое Херихором с нажимом:

— Падиамет.

Закутанный мужчина кивнул и быстро ушёл в противоположную сторону. Херихор постоял несколько секунд, глядя ему вслед, потом развернулся и пошёл обратно — мимо Алексея, не заметив его.

Алексей сидел в нише, прижавшись спиной к холодной стене, и ждал, пока сердце перестанет колотиться.

Падиамет. Писец царицы. Тот, кто боится осквернения. Тот, кто не пьёт вина и не ест мяса. Тот, кто дважды в день омывается. Херихор произнёс его имя. Значит, они связаны. Значит, цепочка, которую Алексей начал распутывать, вела от Аменхотепа к Херихору, а от Херихора — к Падиамету.

А от Падиамета — к царице.

Алексей встал, отряхнул одежду и пошёл обратно в библиотеку. Он забрал свой папирус, свернул его, спрятал за пояс и вышел из храма.

Ночью он нарисовал то, что видел. Коридор. Дверь. Херихора. Мужчину в капюшоне. Написал рядом имя «Падиамет» — иероглифами, которые выучил специально для этого расследования. Потом свернул папирус, спрятал под подстилку и лёг спать.

Собака спала рядом, положив голову ему на колени.

Ему снился Аменхотеп. Старый жрец стоял в библиотеке, смотрел на Алексея своими чёрными колодцами-глазами и улыбался. Улыбка была страшной — безгубой, беззубой, как у черепа.

— Ты не найдёшь его, — сказал Аменхотеп. — Ты умрёшь раньше.

Алексей проснулся в холодном поту. За окном светало. Собака лизнула его в щеку.

Он сел на подстилке, обхватил колени руками и просидел так до рассвета, глядя на светлеющее небо.

Глава 18

Три дня Алексей следил за Херихором. Небсумен дал ему это задание после того, как Алексей рассказал о подслушанном имени «Падиамет» и о мужчине в капюшоне. Начальник стражи слушал молча, не перебивая, потом долго смотрел на Алексея своими серовато-голубыми глазами, в которых не было ни одобрения, ни осуждения.

— Херихор теперь твоя цель, — сказал он. — Аменхотеп никуда не денется. Старик сидит в храме и ждёт. А Херихор ходит, встречается, говорит. Он опаснее. Он действует.

Алексей не спорил. Он понимал, что Небсумен прав. Аменхотеп был стар, осторожен, опытен. Его трудно было поймать на ошибке. Херихор был молод, самоуверен, и он уже совершил одну ошибку — произнёс имя Падиамета там, где его могли услышать. Могли быть и другие ошибки.

Он начал слежку на следующий же день. Теперь он не ходил в храм — его задачей было наблюдать за Херихором вне храма, там, где молодой жрец чувствовал себя свободнее и был менее осторожен. Алексей узнал, где Херихор живёт — скромный дом у стены храмового комплекса, одноэтажный, с плоской крышей и маленькими окнами. У входа росли две пальмы. Дом был небольшим, но ухоженным — стены побелены, двор подметён, у порога стояли глиняные горшки с цветущим лотосом.

Каждое утро Херихор выходил из дома около восхода и шёл в храм. Алексей следовал за ним на расстоянии, прячась за углами и в толпе. Херихор ни разу не оглянулся — он шёл быстро, сосредоточенно, как человек, который думает о чём-то своём и не замечает окружающих. Алексей запомнил его походку — лёгкую, пружинистую, почти бесшумную, несмотря на сандалии. Жрец двигался так, как будто старался не беспокоить землю под ногами.

В храме Херихор проводил большую часть дня. Алексей не мог войти туда вместе с ним — слишком рискованно, его бы узнали, — но он знал, что Херихор обычно выходит ближе к вечеру. Иногда он выходил раньше — через час, через два, и тогда Алексей следовал за ним по городу.

Однажды — это было на третий день слежки — Херихор вышел из храма не под вечер, а в полдень. Солнце стояло в зените, тени исчезли, и воздух дрожал от жары. Алексей сидел в тени стены, ел лепёшку, которую взял с собой, и пил воду из глиняной фляги. Увидев Херихора, он вскочил, спрятал остатки еды за пояс и пошёл следом.

Херихор направился не к своему дому, а в противоположную сторону, к южной части города, где жили ремесленники и торговцы. Улицы здесь были уже, грязнее, дома лепились друг к другу, навесы из тростника заслоняли солнце. Пахло кожей, рыбой, прокисшим пивом. Алексей шёл за Херихором, держась на расстоянии, и старался не терять его из виду.

Херихор зашёл в маленькую лавку, торгующую благовониями. Алексей остановился у стены соседнего дома, сделал вид, что завязывает сандалию, и стал ждать. Через некоторое время Херихор вышел с небольшим свёртком в руке, перевязанным льняной лентой. Он спрятал свёрток за пояс и пошёл дальше.

Алексей следовал за ним.

Они вышли на окраину города, где дома стояли реже, а между ними виднелись пустыри, заросшие сухой травой. Здесь жили бедняки — те, кто не мог позволить себе дом в городе. Глиняные лачуги с дырявыми крышами, кучи мусора у порогов, тощие собаки, греющиеся на солнце.

Херихор зашёл в один из таких домов — низкий, с покосившейся дверью и окном, затянутым тряпкой. Алексей подошёл поближе, присел у стены и прислушался. Изнутри доносились голоса — два человека разговаривали тихо, но Алексей разобрал несколько слов. Херихор спрашивал о ком-то, кто был болен. Другой голос — женский, старый, дрожащий — отвечал, что больному стало хуже, что он не встаёт уже третий день, что жрецы из храма не приходят, потому что у него нет денег на жертвы.

Через некоторое время Херихор вышел. Лицо его было задумчивым, озабоченным. Он что-то сказал женщине, стоявшей на пороге — та закивала, поклонилась, — и пошёл обратно в город.

Алексей последовал за ним.

Он видел, как Херихор заходил в другие дома — бедные, грязные, где жили люди, у которых не было денег на лекарства и жрецов. Он разговаривал с больными, давал им какие-то травы, настойки, читал заклинания. Алексей не мог слышать слов, но видел, как лица больных менялись — страх уходил, уступая место надежде. Херихор лечил бедных бесплатно. Это было странно — жрец, помощник верховного жреца, который мог брать любую плату, тратил время на тех, кто не мог заплатить ничего.

Вечером, когда солнце село и город начал погружаться в темноту, Херихор вернулся в храм. Алексей не пошёл за ним — смысла не было, в храме за ним следить всё равно не удалось бы. Он повернул к Дому жизни, размышляя о том, что увидел.

Херихор был не тем, кем казался. Он был жрецом, богатым, влиятельным, но он лечил бедных. Он ходил в их лачуги, разговаривал с ними, давал лекарства. Это не вязалось с образом убийцы. Убийцы не лечат бедных. Убийцы не тратят время на тех, кто им ничего не даст.

Алексей рассказал обо всём Небсумену вечером того же дня. Начальник стражи выслушал его молча, сидя на камне у бассейна под фиговым деревом. Собака лежала у ног Алексея, положив голову на лапы.

— Ты думаешь, это делает его невиновным? — спросил Небсумен, когда Алексей закончил.

— Не знаю, — ответил Алексей. — Но это странно. Зачем убийце лечить бедных?

— Затем, чтобы его никто не подозревал, — сказал Небсумен. — Добрый жрец, который помогает бедным, не может быть убийцей. Так думают все. Поэтому он и лечит.

Алексей задумался. Небсумен был прав. Хорошая репутация — лучшая маскировка. Если все считают Херихора добрым и благочестивым, никто не заподозрит его в убийстве. Даже если найдутся улики, люди скажут: «Не может быть, он такой хороший, он лечил мою мать, он спас моего ребёнка».

— Ты должен продолжать следить, — сказал Небсумен. — Ищи то, что он скрывает. Добрые дела — это дым. Где-то должен быть огонь.

На четвёртый день Алексей увидел то, что искал.

Это случилось снова под вечер. Херихор вышел из храма раньше обычного, но не пошёл в город, а направился в свой дом. Алексей последовал за ним, как всегда. Херихор вошёл во двор, закрыл за собой калитку. Алексей остался снаружи, прижавшись к стене.

Он ждал. Прошло полчаса. Херихор не выходил. Алексей начал думать, что, может быть, сегодня жрец останется дома — ляжет спать пораньше, отдохнёт после долгого дня. Но тут из-за дома, с противоположной стороны, послышались шаги. Кто-то вышел через заднюю калитку.

Алексей обошёл дом, стараясь ступать бесшумно. В сумерках он увидел фигуру — белую, знакомую. Херихор. Он переоделся — теперь на нём была не длинная жреческая одежда, а короткая льняная рубаха и сандалии. В руках он держал небольшой свёрток — может быть, тот самый, что купил в лавке благовоний.

Херихор пошёл не в город, а прочь от него, к пустырю за храмовым комплексом. Там было пусто и темно — только редкие пальмы и кусты колючки. Алексей следовал за ним, прячась за деревьями.

Они дошли до маленькой часовни, стоявшей в глубине пустыря. Часовня была старой, полуразрушенной — стены из необожжённого кирпича, крыша из тростника, дверь, висевшая на одной петле. Херихор оглянулся — Алексей едва успел спрятаться за толстым стволом пальмы — и вошёл внутрь.

Алексей подождал немного, потом подкрался к окну. Окно было узким, затянутым паутиной, но через него можно было увидеть, что происходит внутри.

Херихор стоял на коленях перед маленьким алтарём из необработанного камня. На алтаре горел светильник — масляный, с одним фитилём, отбрасывающий дрожащие тени на стены. За алтарём, на стене, был нарисован солнечный диск. Лучи его расходились в стороны, и на концах лучей были изображены ладони.

Атон.

Алексей узнал этот символ. Культ Атона, который ввёл фараон-еретик Эхнатон и который был запрещён после его смерти. Херихор был атонистом. Он поклонялся запрещённому богу.

Жрец склонился в поклоне, его губы шевелились, произнося слова молитвы. Алексей не слышал их — стена была толстой, да и боялся он подойти к проёму слишком близко. Но он видел лицо Херихора в свете светильника. На этом лице не было ни хитрости, ни злобы. Было что-то другое — экстаз, может быть, или отчаяние. Херихор не просто молился. Он отдавал себя молитве целиком, растворялся в ней, как растворяется соль в воде.

Алексей смотрел на него и думал. Херихор был еретиком. Это знание могло стать оружием. Если бы кто-то узнал, что помощник верховного жреца поклоняется Атону, его бы казнили. Или изгнали. Или заставили отречься. В любом случае он потерял бы всё — положение, власть, репутацию.

Но это знание было и опасным. Если Херихор узнает, что Алексей видел его в часовне, он убьёт свидетеля. Не задумываясь. Не колеблясь. Убьёт и спрячет тело так, что никто никогда не найдёт.

Алексей отполз от окна, встал и тихо, стараясь не шуметь, пошёл обратно. Он не смотрел на часовню, не оглядывался. Он просто шёл, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как ноги подкашиваются от страха.

Он вернулся в Дом жизни уже за полночь. Собака встретила его у ворот — видимо, выбралась из клетушки через щель в двери. Она виляла хвостом и прыгала на него, радуясь возвращению. Алексей погладил её, прошёл во двор, сел на камень у бассейна.

Он долго сидел, глядя на тёмную воду, в которой отражались звёзды. Потом взял папирус, палочку и начал рисовать. Он нарисовал часовню — маленькую, полуразрушенную, стоящую в глубине пустыря. Нарисовал алтарь, светильник, фигуру коленопреклонённого Херихора. Нарисовал солнечный диск с лучами-ладонями на стене.

Когда рисунок был готов, он свернул папирус, спрятал его под подстилку — туда же, где лежали другие его рисунки: лица жрецов, портреты подозреваемых, схемы внутренностей человека.

Собака легла рядом, положила голову ему на колени. Алексей гладил её и думал о том, что теперь он знает тайну Херихора. И эта тайна может спасти его. Или убить.

На следующий день он рассказал всё Небсумену — про часовню, про солнечный диск, про то, что Херихор атонист. Начальник стражи слушал, не перебивая, и лицо его становилось всё мрачнее.

— Ты уверен? — спросил он, когда Алексей закончил.

— Я видел своими глазами, — ответил Алексей. — Он молился Атону. На стене был рисунок — солнечный диск с ладонями.

— Это запрещено, — сказал Небсумен. — Если это станет известно, Херихор потеряет всё. Может быть, даже жизнь.

— Вы скажете Сети?

Небсумен покачал головой.

— Не сейчас. Сначала мы должны найти доказательства его связи с убийством. Атонизм — это не доказательство. Это только мотив. Фанатики убивают во имя своих богов.

Алексей кивнул. Он понимал логику начальника стражи. Атонизм сам по себе не преступление — веру не карают смертью, хотя и могут изгнать из храма. Но если Херихор убил фараона, чтобы вернуть культ Атона, — это другое дело. Тогда он не просто еретик. Он убийца.

— Продолжай следить, — сказал Небсумен. — И будь осторожен. Если Херихор заподозрит, что за ним следят, он уничтожит все улики. И тебя.

Он ушёл, оставив Алексея одного.

Алексей сидел на камне у бассейна, смотрел на воду, в которой плавали лепестки лотоса, и думал о Херихоре. Жрец, который лечит бедных. Жрец, который поклоняется запрещённому богу. Жрец, который, возможно, убил фараона.

Он был загадкой. Алексей не знал, как собрать все куски воедино. Но он знал одно: рано или поздно Херихор ошибётся. И Алексей будет рядом, чтобы увидеть эту ошибку. Потому что это его работа. Его проклятие. Его единственный шанс выжить.

Глава 19

Следующая неделя выдалась тяжёлой. Алексей почти не спал — днём он работал в Доме жизни, рисовал кошек и рыб, переписывал иероглифы, делал вид, что ничего не изменилось, а вечером, когда солнце садилось и город погружался в сумерки, он уходил следить за Херихором. Иногда к нему присоединялся немой стражник, которого Небсумен выделил для помощи — высокий, молчаливый нубиец с лицом, не выражавшим ничего. Он не говорил, только кивал или качал головой в ответ на вопросы Алексея, и это молчание было одновременно и удобным, и пугающим.

Херихор вёл размеренную жизнь. Утром он шёл в храм Амона, где проводил несколько часов — вероятно, молился, советовался с Аменхотепом, занимался жреческими делами. Выходил обычно к полудню, шёл в свой дом, обедал — Алексей видел дымок над крышей, значит, готовил сам, как и предполагал Небсумен. Потом снова шёл в храм или к больным в бедные кварталы. Вечером возвращался домой и до поздней ночи сидел при свете светильника — читал свитки или писал. Алексей не мог разглядеть, что именно, — окна были высокими, и свет падал вверх, на потолок, не давая тени.

Никаких встреч с подозрительными людьми. Никаких тайных разговоров. Никаких свёртков, которые он прятал бы особенно тщательно. Херихор был сама осторожность, и это начинало раздражать Алексея. Он чувствовал, что время уходит. Царица укрепляла позиции, Сети терял терпение, Небсумен становился всё мрачнее с каждым разговором.

На восьмой день случилось то, чего Алексей ждал.

Он сидел в тени пальмы у храма Амона, делал вид, что отдыхает после долгой дороги. Немой стражник стоял у стены соседнего дома, прислонившись спиной к нагретому камню, и жевал травинку. Херихор вышел из храма раньше обычного — солнце стояло ещё высоко, до заката оставалось часа три. Он быстро пошёл по главной улице, сворачивая то направо, то налево, и Алексей последовал за ним, держась на расстоянии. Немой стражник двинулся параллельным курсом, по другой стороне улицы, чтобы не привлекать внимания.

Херихор направился к дворцу. Алексей узнал эту дорогу — мимо храма Мут, мимо колоннады с амарнскими статуями, мимо рынка, где торговцы уже сворачивали лотки. У дворцовых ворот Херихор показал стражнику какой-то пропуск, и его пропустили внутрь.

Алексей остановился. Он не мог войти во дворец без пропуска — Небсумен дал ему один, но он действовал только для храма Амона, не для дворца. Немой стражник подошёл к нему, и они переглянулись. Стражник кивнул в сторону ограды, показывая, что есть другой путь — вдоль северной стены, где деревья росли густо, а стражников было меньше.

Они обогнули дворец с северной стороны. Здесь была узкая улочка, зажатая между дворцовой стеной и рядом домов. В конце улочки виднелась калитка — маленькая, железная, с тяжёлым засовом. Немой стражник достал из-за пояса ключ — видимо, Небсумен дал ему на всякий случай, — открыл калитку и пропустил Алексея вперёд.

Они оказались в саду. Это был не парадный дворцовый сад с фонтанами и мраморными статуями, а маленький, запущенный сад за северным крылом. Здесь росли старые пальмы, кусты жасмина, высокая трава. Дорожки заросли, фонтаны пересохли, скамейки покосились. Место, куда никто не ходил и где можно было встретиться тайно.

Алексей услышал голоса раньше, чем увидел говорящих. Он пригнулся, пробираясь между кустами, и вышел на край небольшой поляны. В кустах напротив, в тени пальмы, стояли двое.

Херихор и Падиамет.

Алексей узнал писца царицы сразу — высокий, стройный, с длинными пальцами и нервными движениями. Падиамет был без парика, с бритой головой, в короткой льняной рубахе и сандалиях. Он выглядел младше, чем в прошлую встречу в Доме жизни, — без официальной одежды и золотого писательского набора он казался почти мальчиком, лет двадцати трёх-двадцати пяти.

Они стояли близко друг к другу и говорили тихо, почти шёпотом. Алексей не мог разобрать слов — слишком далеко, слишком тихо. Он видел только жесты. Херихор был спокоен, говорил плавно, без резких движений. Падиамет нервничал — играл пальцами, теребил край одежды, оглядывался по сторонам.

Встреча была короткой. Не больше пяти минут. Падиамет протянул Херихору папирус — свёрнутый в трубку, перевязанный льняной лентой. Херихор взял его, быстро спрятал за пояс. Потом Падиамет достал из-за пазухи второй папирус и отдал Херихору. Тот развернул его, пробежал глазами по строкам, кивнул и спрятал рядом с первым.

Они обменялись ещё несколькими фразами. Падиамет сказал что-то, на что Херихор покачал головой — отрицательно, твёрдо. Падиамет побледнел, отступил на шаг, потом развернулся и быстро пошёл прочь, в сторону дворца, исчезая за поворотом.

Херихор остался на поляне ещё на несколько секунд. Он стоял неподвижно, глядя вслед Падиамету, потом достал папирусы из-за пояса, переложил их в неприметный кошель под складками одежды — так, чтобы не было видно, — и направился к калитке, через которую пришёл.

Алексей отпрянул в кусты, прижался к земле. Немой стражник, который ждал его у входа в сад, вытянул шею, выглядывая из-за угла. Херихор прошёл мимо, не заметив их, открыл калитку и вышел.

Алексей выждал ещё минуту, потом поднялся, отряхнул одежду. В руках у него была палочка и маленький кусок папируса, который он всегда носил с собой — чтобы рисовать, если увидит что-то важное.

— Я должен зарисовать, — сказал он немому стражнику. — Подожди здесь.

Стражник кивнул.

Алексей вернулся на поляну, сел на корточки там, где стояли Херихор и Падиамет. Он осмотрел землю — нет ли чего, обронённого или забытого. Ничего. Только примятая трава и следы сандалий. Он начал рисовать быстро, короткими штрихами. Место — пальма, кусты, дорожка. Фигуры — Херихора и Падиамета, их позы, жесты. Расстояние между ними было маленьким — близко, почти интимно. Алексей отметил это на рисунке, хотя не знал, важно ли это.

Он зарисовал и расположение — где стоял каждый, куда смотрел, куда ушёл. Потом свернул папирус, спрятал его за пояс и вышел из сада.

Немой стражник ждал его у калитки. Вместе они вышли на улочку, закрыли за собой калитку и пошли к Дому жизни.

Вечером Алексей показал рисунки Небсумену. Начальник стражи пришёл, когда уже стемнело, и они встретились, как всегда, во дворе под фиговым деревом. Собака лежала у ног Алексея, настороженно поглядывая на незнакомца.

— Они встретились в саду за дворцом, — сказал Алексей. — За северным крылом. Там пусто, никто не ходит. Падиамет передал Херихору два папируса. Херихор прочитал один, кивнул и спрятал оба.

— Что было на папирусах? — спросил Небсумен.

— Не знаю. Я был слишком далеко.

— А печать? Ты видел печать?

Алексей покачал головой.

— Папирусы были свёрнуты. Льняная лента. Печати не видно.

Небсумен взял рисунки, поднёс к светильнику. Рассматривал долго, вглядываясь в каждую линию.

— Здесь, — сказал он наконец, указывая на одну из фигур. — У Падиамета на поясе. Что это?

Алексей пригляделся. На рисунке был изображён Падиамет в профиль, и Алексей машинально зарисовал всё, что видел, — складки одежды, сандалии, пояс. На поясе, рядом с писательским набором, висела маленькая папирусная трубка, закрытая крышкой. Алексей не придал этому значения — такие трубки были у многих писцов.

— Папирусная трубка, — сказал он. — Ничего особенного.

— Присмотрись, — сказал Небсумен. — На крышке — знак.

Алексей взял рисунок. Он рисовал быстро, не глядя на детали, но его рука машинально зафиксировала даже то, на что он не обращал внимания. На крышке папирусной трубки был маленький знак — глаз, окружённый овалом. Глаз Гора, символ защиты. Такие знаки ставили на дверях, на амулетах, на личных вещах. Но этот глаз был не простым. Внутри глаза, вместо зрачка, был нарисован солнечный диск.

Алексей посмотрел на Небсумена. Тот кивнул.

— Атон, — сказал начальник стражи. — Падиамет носит знак Атона на своей трубке. Это опасно. Если кто-то увидит, его обвинят в ереси.

— Значит, он атонист, — сказал Алексей. — Как Херихор.

— Значит, они связаны не только делом, но и верой, — ответил Небсумен. — Это сильнее, чем просто заговор. Фанатики не предают друг друга. Фанатики умирают за свою веру.

Он отложил рисунки и посмотрел на Алексея.

— Ты должен узнать, что было в папирусах. Если на них — печать царицы, тогда у нас есть доказательство. Царица через своего писца связана с Херихором. Херихор — лекарь, жрец, имеет доступ к ядам. Это цепочка.

— Как я узнаю, что в папирусах? — спросил Алексей. — Они у Херихора. Я не могу украсть их. Меня поймают.

— Не красть, — сказал Небсумен. — Смотреть. Следить. Может быть, Херихор покажет их кому-то ещё. Может быть, он будет читать их при свете, и ты увидишь печать через окно.

Алексей покачал головой.

— Окна высоко. Свет падает вверх. Я не увижу.

— Тогда придумай что-нибудь, — сказал Небсумен. — Ты умный. Ты справишься.

Он встал, собрал рисунки и спрятал их во внутренний карман своей одежды.

— Продолжай следить, — сказал он. — И будь осторожен. Если Херихор узнает, что мы знаем про Атона, он уничтожит все улики. И тебя.

— Я знаю, — сказал Алексей.

Небсумен ушёл. Алексей остался сидеть на камне у бассейна, гладить собаку и смотреть на звёзды. Он думал о том, что видел сегодня.

Херихор и Падиамет. Два атониста. Один — жрец-лекарь, помощник верховного жреца. Другой — личный писец царицы, доверенное лицо Ситры. Они встречались тайно, в пустынном саду, обменивались папирусами. На папирусах, вероятно, была печать царицы — или, по крайней мере, что-то, что связывало её с заговором.

Но был ли Падиамет исполнителем воли царицы? Или он действовал сам, используя имя Ситры для прикрытия? Алексей не знал. Он помнил, как Небсумен говорил: «Фанатики не предают друг друга. Фанатики умирают за свою веру». Если Падиамет был фанатиком Атона, он мог убить фараона без приказа царицы. Достаточно было того, что Рамсес I поддерживал культ Амона и подавлял последователей Эхнатона.

Царица могла и не знать. Могла быть просто ширмой.

Алексей потянулся, зевнул. Собака зевнула следом, поднялась, отряхнулась и положила голову ему на колени. Он погладил её, встал и пошёл в свою клетушку.

На следующий день он снова следил за Херихором. Жрец вёл себя как обычно — утро в храме, потом обед, потом визиты к больным. Никаких встреч с Падиаметом. Никаких подозрительных свёртков. Только к вечеру, когда солнце уже садилось, Херихор направился к своему дому, но не зашёл внутрь, а прошёл мимо, к маленькой часовне на пустыре — той самой, где Алексей видел его на коленях перед изображением Атона.

Алексей последовал за ним. Немой стражник ждал у дороги, по знаку Алексея остался на месте — в часовне было только одно окно, и если они оба пойдут, могут выдать себя.

Херихор вошёл в часовню, зажёг светильник. Свет пробивался сквозь щели в стенах и через маленькое окошко под крышей. Алексей подкрался к окну — тому же, через которое смотрел в прошлый раз. Пыльное, затянутое паутиной, но щель была достаточно широкой, чтобы видеть.

Херихор стоял на коленях перед алтарём. Рядом с ним лежали два папируса — те самые, что он получил от Падиамета в саду. Он развернул один, поднёс к светильнику. Алексей напряг зрение, вглядываясь в папирус сквозь пыльную щель в ставнях.

Светильник горел ярко, масло было свежим, фитиль — ровным. Папирус оказался не очень большим — шириной в ладонь, длиной в две. На нём было написано несколько строк — иероглифами, крупно, чётко. Алексей не умел читать быстро, но он успел разглядеть одно слово — «Сети». Имя наследника. А в углу, в правом нижнем углу папируса, была красная круглая печать.

Он присмотрелся. Печать была чёткой, не смазанной. Кусочек мягкой глины, на который надавили перстнем-печаткой. На печати был изображён картуш — овальная рамка, внутри которой стояли иероглифы. Картуш царицы. Алексей не умел читать картуши, но знал, что овальная рамка окружает имя фараона или члена царской семьи. Ситра. Царица.

Печать царицы.

Херихор перевернул папирус, посмотрел на оборотную сторону, потом свернул его, перевязал лентой и отложил в сторону. Взял второй папирус, развернул. Алексей снова вгляделся. Тот же размер, те же иероглифы. И в углу — та же красная круглая печать. Картуш. Имя царицы.

Сомнений не было. Падиамет передавал Херихору папирусы с печатью Ситра. Царица была связана с заговором. Не через слухи, не через подозрения — через документы, которые можно было предъявить жрецам, военачальникам, самому Сети.

Херихор читал долго. Потом положил папирус на алтарь, склонился в поклоне перед изображением Атона и замер. Алексей видел его спину — прямую, напряжённую. Жрец молился.

Молитва длилась несколько минут. Потом Херихор поднялся, взял оба папируса, спрятал во внутренний карман — туда же, где лежали другие свитки, — и вышел из часовни. Алексей отпрянул от окна, прижался к стене. Херихор прошёл мимо, не заметив его, и скрылся в темноте.

Алексей выждал ещё несколько минут, потом вернулся к немому стражнику. Сердце колотилось где-то в горле. Он чувствовал, как руки дрожат — не от страха, от возбуждения.

— На папирусах была печать, — сказал он. — Красная, круглая. Картуш. Печать царицы.

Стражник кивнул, показывая, что понял. Они пошли обратно в Дом жизни.

Этой же ночью Алексей нарисовал то, что видел. Часовню. Алтарь. Херихора на коленях. Папирус на светильнике. И красную печать в углу — круглую, с картушем внутри. Он нарисовал её крупно, отдельно, чтобы было видно каждую черту.

Небсумен пришёл через час. Он сидел на камне у бассейна, рассматривал рисунки, и лицо его было мрачным, как туча перед бурей.

— Ты уверен? — спросил он. — Это точно печать царицы?

— Я видел картуш, — сказал Алексей. — Овальная рамка. Внутри иероглифы. Я не умею читать картуши, но я знаю, что так пишут имена фараонов и цариц.

Небсумен достал из-за пояса маленький папирус — свёрнутый, пожелтевший от времени. Развернул. На нём была нарисована печать — круглая, красная, с картушем внутри.

— Смотри, — сказал он. — Это печать Ситры. Я взял её во дворце, когда царица подписывала документ о передаче земель храму. Сравни с твоим рисунком.

Алексей поднёс свой рисунок к светильнику, потом приложил к папирусу Небсумена. Форма картуша совпадала. Расположение иероглифов — тоже. Это была та же печать.

— Теперь у нас есть доказательство, — сказал Небсумен. — Царица через своего писца связана с Херихором. Херихор имеет доступ к ядам. Это цепочка. Осталось найти последнее звено — сам яд.

— Где его искать? — спросил Алексей.

— У Херихора. В доме. Или в часовне. Ты должен найти, где он хранит яды.

Алексей покачал головой.

— Это опасно. Если он заметит меня — я умру.

— Если мы не найдём яд, — сказал Небсумен, — умрём мы все. Сети, я, ты, Кай, Таис. Царица не оставляет свидетелей.

Небсумен ушёл, забрав рисунки. Алексей остался сидеть на камне у бассейна, гладить собаку и смотреть на звёзды. Он думал о том, что видел сегодня. Печать царицы. Картуш Ситры. Папирусы, которые Падиамет передал Херихору. Они были связаны — все трое: царица, её писец, жрец-лекарь.

Он не знал, кто из них убил фараона. Может быть, царица приказала. Может быть, Падиамет действовал по её приказу. Может быть, Херихор сделал это сам, а Падиамет только передавал распоряжения. Но теперь у него были нити, и если потянуть за одну из них, распутается весь клубок.

Собака вздохнула во сне. Алексей погладил её по спине и закрыл глаза. Завтра будет новый день. Завтра он продолжит следить. Завтра, может быть, он найдёт яд.

Он не знал, сколько это продлится. Не знал, останется ли жив. Он знал только, что должен продолжать. Потому что если он остановится, всё будет напрасным. И Цепь, которую он так долго распутывал, захлопнется на его шее.

Глава 20

Таис пришла к нему на следующее утро. Солнце только поднялось, и двор Дома жизни был залит розоватым светом, в котором плавали мелкие пылинки, поднятые слугами, подметавшими дорожки. Алексей сидел на камне у бассейна, чистил палочку от засохшей краски и думал о том, что сказал Небсумен прошлой ночью. Найти яд. Где Херихор хранит яды. В доме или в часовне. Он должен проникнуть туда, обыскать, найти.

Собака лежала у его ног, положив голову на лапы, и смотрела на дверь, ведущую в большую комнату. Она первая услышала шаги — насторожилась, подняла уши, тихонько рыкнула. Алексей поднял голову и увидел Таис. Она шла через двор, прямая, как палка, с бритой головой, блестевшей на солнце. На ней была привычная мужская одежда — короткий передник и льняная рубаха с широкими рукавами, подпоясанная широким ремнём. В руках она держала папирус — свёрнутый, перевязанный льняной лентой.

Она села на корточки напротив Алексея, как делала всегда, положила папирус на колени и долго молчала. Алексей ждал. Он знал, что Таис не начинает разговор, пока не обдумает каждое слово.

— Ты не спишь по ночам, — сказала она наконец. — Ты уходишь, когда темнеет, и возвращаешься, когда все уже спят. Кай говорит, что ты работаешь на Небсумена. Я знаю, что ты работаешь на Небсумена.

Алексей молчал. Он не знал, что ответить. Сказать правду? Таис не была его врагом, но и другом не была. Она сама сказала: может предать, если царица прикажет.

— Небсумен использует тебя, — продолжала Таис. — Ты его глаза и уши. Ты смотришь, слушаешь, запоминаешь. А когда ты станешь не нужен, он выбросит тебя, как выкидывают сломанную палочку.

— Я знаю, — сказал Алексей.

— Ты знаешь, но продолжаешь.

— У меня нет выбора.

Таис посмотрела на него долгим взглядом. В её глазах было что-то, чего Алексей раньше не видел. Не жалость — Таис не была жалостливой. Не страх — она не боялась никого, кроме разве что царицы. Что-то другое, похожее на усталость.

— Ты не знаешь, кого ищешь, — сказала она. Голос её стал тише, почти шёпотом. — Царица убьёт тебя, если узнает. Не за колебания. Не за сомнения. Просто потому, что ты знаешь слишком много. Она не оставляет свидетелей.

Алексей смотрел на неё. Он видел, как напряжены её плечи, как побелели пальцы, сжимающие папирус. Таис боялась. Не за себя — за него.

— Что ты знаешь? — спросил он. — Ты знаешь, кто убил фараона?

Таис покачала головой.

— Я знаю, что царица хочет власти. Я знаю, что Падиамет — её правая рука. Я знаю, что Херихор связан с ними. Но я не знаю, кто дал яд. И не хочу знать.

— Почему?

— Потому что знание убивает, — сказала Таис. — Ты это знаешь. Ты видел это на теле фараона. Знание — это яд. Чем больше ты знаешь, тем ближе ты к смерти.

Алексей молчал. Она была прав. Каждый день он узнавал что-то новое — о Херихоре, о Падиамете, о царице, о ядах. И каждый новый кусок правды приближал его к гибели.

— Прекрати, — сказала Таис. — Прямо сейчас. Скажи Небсумену, что ты не можешь больше. Скажи, что ты болен. Что ты испугался. Что угодно. Прекрати, пока не поздно.

— Не могу, — сказал Алексей.

— Можешь. Ты просто не хочешь.

— Если я прекрачу, царица всё равно узнает, что я следил за Херихором. Небсумен скажет Сети. Сети будет защищать себя. Он выдаст меня.

— Не выдаст, — сказала Таис. — Он не такой.

— Все такие, — сказал Алексей. — Когда речь идёт о жизни.

Таис встала, разминая затекшие ноги. Она смотрела на Алексея сверху вниз, и лицо её было жёстким, как маска.

— Ты глупый, — сказала она. — Ты думаешь, что можешь спасти всех. Не можешь. Ты даже себя спасти не можешь.

Она развернулась и пошла к выходу из двора. У двери она остановилась, повернулась.

— Не ходи туда больше, — сказала она. — Это опасно. Не для тебя. Для всех.

И вышла. Дверь за ней закрылась.

Алексей сидел на камне, глядя на закрытую дверь. Собака подошла к нему, положила голову на колени. Он погладил её машинально, не чувствуя шерсти под пальцами.

«Не ходи туда больше. Это опасно».

Таис сказала то же, что Падиамет сказал ему вчера в храме. «Не ходи туда больше. Это опасно». Два предупреждения от двух людей, которые были врагами друг другу. Падиамет служил царице. Таис служила Дому жизни. Но они говорили одно и то же.

Алексей не знал, что это значит. Может быть, они оба боялись за него. Может быть, они оба знали то, чего не знал он. Может быть, за ним следили не только те, за кем следил он сам.

Он чувствовал себя слепым котёнком в тёмной комнате. Каждый шаг мог стать последним. Каждое решение — фатальным.

Вечером он рассказал о предупреждении Таис Небсумену. Начальник стражи пришёл, когда уже стемнело, и они встретились во дворе под фиговым деревом. Собака лежала у ног Алексея, настороженно поглядывая на незнакомца.

— Таис сказала: «Не ходи туда больше. Это опасно», — сказал Алексей. — И Падиамет сказал то же самое. Вчера.

— Падиамет? — Небсумен поднял бровь. — Ты встречался с Падиаметом?

— Случайно, у входа во дворец, — сказал Алексей. — Он шёл к воротам, я стоял в тени. Он заметил меня. Подошёл и тихо сказал: «Не ходи туда больше. Это опасно».

Небсумен нахмурился. Он достал из-за пояса папирус, развернул его — это был один из рисунков Алексея, тот, на котором было изображение часовни и Херихора на коленях.

— Это странно, — сказал он. — Падиамет не должен знать, что ты следишь за Херихором. Откуда он узнал?

— Не знаю, — сказал Алексей. — Может быть, он сам следит за Херихором. Может быть, он боится, что Херихора поймают, и это приведёт к царице.

— Возможно, — сказал Небсумен. — Или он просто испугался, что ты видел его в саду. Ты сказал, что не видел. Может быть, он не поверил.

— Может быть, — согласился Алексей.

Небсумен свернул папирус и спрятал его за пояс.

— Будь осторожен, — сказал он. — Если Таис и Падиамет оба предупреждают тебя, значит, кто-то знает о твоей слежке. Кто-то, кто может быть опасен.

— Херихор? — спросил Алексей.

— Или кто-то ещё, — сказал Небсумен. — Мы не знаем всех врагов. И всех друзей.

Он ушёл, и Алексей остался один во дворе. Луна взошла, и её свет заливал двор серебряным сиянием. В бассейне отражались звёзды, дрожа, распадаясь на мелкие осколки.

Таис предупредила его. Падиамет предупредил его. Кто-то знал, что он следит за Херихором. Кто-то хотел, чтобы он остановился. Кто-то боялся, что он найдёт правду.

Это мог быть только тот, кто сам был связан с заговором. Или тот, кто боялся за него. Алексей не знал. Он знал только, что не остановится. Не потому, что был храбрым. Просто он не верил, что его оставят в живых, если он прекратит. Слишком много он знал. Слишком много видел.

На следующий день Таис не разговаривала с ним. Она сидела в большой комнате, проверяла папирусы и не поднимала головы, когда Алексей входил и выходил. Лицо её было каменным, спокойным, но Алексей видел, как она напряжена — плечи подняты, пальцы сжимают палочку так, что она вот-вот треснет.

Он подошёл к её столу.

— Таис, — сказал он.

Она подняла голову. Глаза её были красными — не от слёз, от бессонницы.

— Спасибо за предупреждение, — сказал Алексей. — Но я не могу прекратить.

— Я знаю, — сказала она. — Ты глупый. Я уже говорила.

Она отвернулась и уставилась в папирус.

Алексей постоял ещё несколько секунд, потом повернулся и вышел.

Он шёл по улицам Фив, и собака бежала за ним. Он думал о Таис. О её бритой голове, о её мужской одежде, о её твёрдом, неподвижном лице. Она была сильной. Сильнее, чем он. Сильнее, чем Кай. Сильнее, чем многие мужчины, которых он видел.

Но даже она боялась. Чего? Царицы? Или того, что он найдёт правду и его убьют?

Алексей не знал. Он знал только, что время уходит. И что если он не найдёт убийцу в ближайшие дни, всё будет кончено. Для Сети. Для Небсумена. Для него.

Он шёл в храм Амона, чтобы продолжить слежку. Собака бежала рядом, высунув язык, и её когти цокали по каменным плитам. Город жил своей жизнью — торговцы кричали, дети смеялись, женщины несли кувшины с водой. Никто не знал, что раб с серыми глазами ищет убийцу фараона. Никто не знал, что от этого раба зависит, будет ли Египет править Сети или Ситры. Никто не знал, что этот раб — единственный, кто видел кристаллы на рёбрах и красную печать на папирусе.

Алексей вошёл в храм через боковую калитку, показал пропуск стражнику и скрылся в полумраке колоннады. Собака осталась снаружи — в храм животных не пускали. Она села у входа, положила голову на лапы и стала ждать.

Он сидел в библиотеке, рисовал ибиса и ждал. Херихор не появлялся. Ни утром, ни в полдень, ни вечером. Алексей начал думать, что жрец заболел или уехал, но немой стражник, которого он послал проверить дом Херихора, вернулся и покачал головой — дома никого нет.

Где же он?

Алексей ждал до темноты, но Херихор так и не пришёл.

Ночью он сидел во дворе, глядя на звёзды, и думал. Собака спала у его ног. Таис не выходила из своей комнаты. Кай работал при светильнике — его тень двигалась за занавешенным окном. Небсумен не приходил.

Алексей чувствовал себя одиноким. Впервые за долгое время он ощутил пустоту вокруг себя — не физическую, а душевную. У него не было друзей. Не было союзников. Не было никого, кто мог бы поддержать его, если он упадёт.

Кай боялся. Таис отстранилась. Небсумен использовал. Сети обещал и, наверное, врал.

Он был один.

Собака вздохнула во сне и прижалась к нему. Алексей погладил её по спине и подумал, что хоть кто-то в этом мире нуждался в нём не как в инструменте, а как в хозяине. Собака не спрашивала, почему он не спит ночами. Не требовала отчётов. Не угрожала. Она просто была рядом.

Это было мало. Но лучше, чем ничего.

Глава 21

Три дня после разговора с Таис прошли в тягостном молчании. Алексей работал в большой комнате, перерисовывал медицинские папирусы, рисовал кошек и ибисов, делал вид, что ничего не изменилось. Таис сидела за своим столом, проверяла его рисунки, указывала на ошибки, но не смотрела на него. Голос её был ровным, деловым, без той едва заметной теплоты, которая появлялась раньше. Алексей не пытался заговорить с ней — он знал, что бесполезно. Таис отгородилась от него стеной, и пробить эту стену было нельзя.

По ночам он продолжал следить за Херихором. Жрец вёл себя осторожно, почти параноидально. Он больше не встречался с Падиаметом в саду за дворцом — по крайней мере, Алексей не видел этих встреч. Он ходил в храм, к больным, домой. Ничего подозрительного. Никаких тайных свёртков. Никаких ночных молитв в часовне Атона — Алексей проверил, часовня была пуста.

Небсумен приходил каждый вечер, выслушивал доклады, хмурился, задавал вопросы. «Ничего», — отвечал Алексей. «Ничего нового». Начальник стражи терял терпение, но не показывал этого. Только пальцы его, когда он сжимал папирус, дрожали. Сети ждал. Царица укрепляла позиции. Время уходило.

На четвёртый день после разговора с Таис Алексей решил осмотреть двор храма, где жил Херихор. Не дом — дом был заперт, и врываться туда без разрешения было слишком опасно. А двор. Место, где жрец мог выходить по утрам, где мог что-то уронить, забыть, оставить.

Он пришёл туда рано утром, когда солнце только поднялось и тени были длинными, холодными. Двор был маленьким, квадратным, вымощенным известняковыми плитами. Посередине росла пальма — старая, корявая, с обломанными ветвями. У стены стоял каменный бассейн с мутной водой, в которой плавали сухие листья. В углу — навес из тростника, под которым лежали дрова и стояли глиняные кувшины.

Алексей огляделся. Никого. Жрецы ещё спали, слуги не пришли. Он прошёлся по двору, внимательно осматривая землю, плиты, углы. Ничего. Только песок, пыль, сухая трава.

Он уже хотел уходить, когда заметил что-то у стены, за бассейном. Там, в тени, среди кувшинов и дров, лежали осколки. Белые, на солнце они казались почти прозрачными. Алебастр.

Алексей подошёл ближе, присел на корточки. Разбитая чаша. Небольшая, с широким горлом и плоским дном. Осколков было много — может быть, чаша упала с полки или её бросили. Он осторожно взял самый большой осколок, поднёс к свету.

На внутренней стороне, на белёсой поверхности алебастра, был налёт. Тонкий, едва заметный, беловато-серый. Алексей провёл по нему пальцем — налёт был сухим, рассыпчатым, похожим на муку или мелкую пыль. Он понюхал. Никакого запаха — ни кислого, ни сладкого, ни горького. Просто пыль.

Он поцарапал налёт ногтем. Частицы отделились легко, прилипли к пальцу. Алексей посмотрел на них — белые, мелкие, поблёскивающие на свету. Они напоминали ему то, что он видел на рёбрах фараона. Те же кристаллы, только не вросшие в кость, а лежащие на поверхности.

Сердце забилось чаще. Он огляделся — никого. Достал из-за пояса маленький кожаный мешочек, который Небсумен дал ему для таких случаев, и осторожно, кончиком палочки, соскрёб налёт с осколка. Кристаллы посыпались в мешочек — горстка, маленькая, но, может быть, достаточная для проверки.

Он собрал налёт со всех осколков, какие нашёл. Потом спрятал мешочек за пояс, засыпал оставшиеся осколки песком и листьями, чтобы не бросались в глаза, и вышел из двора.

Вечером он показал находку Небсумену. Начальник стражи пришёл, когда уже стемнело, и они встретились во дворе Дома жизни — там, где всегда, у бассейна под фиговым деревом. Собака лежала у ног Алексея, настороженно поглядывая на незнакомца.

— Что это? — спросил Небсумен, беря мешочек.

— Налёт с разбитой чаши, — ответил Алексей. — Я нашёл её во дворе храма, где живёт Херихор. Чаша алебастровая, разбитая. На осколках — белый налёт. Похож на то, что было на рёбрах фараона.

Небсумен развязал мешочек, высыпал немного кристаллов на ладонь. Рассмотрел, понюхал. Потом ссыпал обратно и затянул мешочек.

— Я знаю одного лекаря, — сказал он. — Он служит во дворце, но работает тайно. Ему можно доверять. Он проверит, что это.

— Он узнает яд? — спросил Алексей.

— Если это яд — узнает. Лекари знают яды. Они лечат отравленных.

Небсумен ушёл, забрав мешочек. Алексей остался сидеть на камне, гладить собаку и смотреть на звёзды. Он думал о том, что будет, если лекарь подтвердит — налёт на чаше и кристаллы на рёбрах фараона одно и то же. Тогда у них будет доказательство, что Херихор связан с ядом. Но не того, что он убил фараона. Чаша могла быть старой, налёт мог остаться от другого яда, не того, который дали Рамсесу. Нужно было больше.

— Если подтвердится, я должен буду обыскать его комнату, — сказал Алексей вслух. Собака подняла голову, посмотрела на него, потом снова положила на лапы.

Ждать пришлось два дня. Алексей почти не спал — лежал на подстилке, смотрел в тёмный потолок, слушал, как собака дышит, и думал. Что, если лекарь ошибётся? Что, если налёт — просто соль, грязь, остатки вина? Что, если Херихор невиновен, а яд на рёбрах фараона появился по другой причине?

Он не знал. Он знал только, что должен ждать.

Небсумен пришёл на второй день поздно вечером. Луна уже взошла, и двор был залит серебряным светом. Начальник стражи выглядел уставшим — под глазами залегли тени, лицо осунулось. Но глаза горели.

— Лекарь подтвердил, — сказал он, не здороваясь. — Это дикий песок. Мышьяк.

Алексей замер. Он слышал это слово — мышьяк. В его прошлой жизни он встречал отравления мышьяком — кристаллы на стенках желудка, белесые налёты на костях. Здесь, в древнем Египте, мышьяк называли диким песком. Его добывали в горах, растирали в порошок, добавляли в вино или еду. Смерть наступала быстро — через несколько часов, иногда через сутки.

— Это тот же яд? — спросил Алексей. — Тот, что был на рёбрах фараона?

— Лекарь сказал, что налёт с чаши и кристаллы с рёбер имеют одинаковый состав, — сказал Небсумен. — Он не может утверждать наверняка — слишком мало образца. Но похоже. Очень похоже.

— Значит, Херихор связан с ядом, — сказал Алексей.

— Значит, у нас есть ещё одна улика, — сказал Небсумен. — Но не доказательство. Чаша могла принадлежать не Херихору. Мог кто-то подбросить осколки во двор. Могло быть что угодно.

— Что теперь? — спросил Алексей.

— Нужно больше, — сказал Небсумен. — Нужно найти сам яд. В доме Херихора или в часовне.

Алексей посмотрел на начальника стражи. Он понимал, что Небсумен боится. Не смерти — он был воином и не боялся умереть в бою. Он боялся проиграть. Проиграть царице, проиграть Херихору, проиграть тем, кто плел интриги в тени дворца.

— Я могу проникнуть в его комнату, — сказал Алексей. — Один. Без свидетелей. Если меня поймают — я скажу, что действовал сам. Что я хотел украсть что-то для себя. Что Небсумен не знал.

Небсумен покачал головой.

— Если обыщем и ничего не найдём — Херихор пожалуется Аменхотепу. Верховный жрец поднимет скандал. Нас обоих казнят.

— А если найдём?

— Если найдём — тогда у нас есть доказательство. Тогда Сети сможет действовать.

Алексей смотрел на начальника стражи. Он видел, как тот колеблется. Небсумен был человеком действия — он привык решать всё быстро, без долгих раздумий. Но сейчас любое решение могло стать фатальным.

— Мы подождём, — сказал Небсумен. — Может быть, Херихор сам ошибётся. Может быть, он выбросит яд, и мы найдём его в мусоре. Может быть, он проговорится кому-то. Мы подождём.

— Сколько? — спросил Алексей.

— Неделю, — сказал Небсумен. — Максимум. Потом я приму решение.

Он ушёл, и Алексей остался один. Он сидел на камне у бассейна, гладил собаку и смотрел на луну. Она была почти полной, и её свет отражался в тёмной воде, дрожа, распадаясь на серебряные осколки.

Алексей понимал, что он не хозяин положения. Он был инструментом — острым, опасным, но всего лишь инструментом. Небсумен решал, когда им пользоваться. Сети решал, когда им жертвовать. Кай и Таис решали, когда помогать, а когда отстраняться.

Его собственная воля ничего не значила. Он мог только смотреть, слушать, запоминать. И ждать.

— Ну вот, — сказал он собаке. — Мы ждём. Как всегда.

Собака лизнула его в щеку. Алексей погладил её, встал и пошёл в свою клетушку.

Он лежал на подстилке, смотрел в тёмный потолок и думал о том, что Небсумен боится. Не за себя — за расследование. Ошибка могла стоить им всего. Если Херихор заподозрит, что его обыскивают, он уничтожит улики. И тогда все их усилия — собаки, кристаллы, печать царицы — окажутся напрасными.

Алексей закрыл глаза. За стеной кто-то ходил — может быть, Кай, может быть, слуги. Он не прислушивался. Он думал о том, как проникнуть в комнату Херихора, если Небсумен всё же даст разрешение. Дом был маленьким, одноэтажным, с плоской крышей и узкими окнами. Замки — простые, деревянные. Их можно было открыть ножом. Но внутри, наверное, были слуги или охранники — Херихор не был наивным.

Нужно было выбрать время. Ночью, когда жрец спит. Или днём, когда он в храме. Алексей склонялся к ночи — меньше людей, меньше свидетелей.

Собака вздохнула во сне и прижалась к нему. Алексей погладил её и закрыл глаза. Завтра будет новый день. Завтра он снова пойдёт следить за Херихором. Завтра, может быть, случится чудо — Херихор ошибётся, выбросит яд, оставит дверь открытой.

Алексей не верил в чудеса. Он верил только в то, что видел своими глазами. Кристаллы на рёбрах. Красную печать на папирусе. Белый налёт на алебастровой чаше.

Этого было достаточно, чтобы знать, кто убийца. Но этого было недостаточно, чтобы доказать.

Он заснул под утро, когда за окном начало светлеть. Ему снилась чаша — алебастровая, белая, с широким горлом. Она стояла на столе, и из неё шёл пар. Алексей протянул руку, чтобы взять её, но чаша рассыпалась в пыль, и пыль эта была белой, как мел, как кости, как кристаллы на рёбрах фараона.

Он проснулся от того, что собака лизала его руку. За окном уже светало, и в щель под потолком пробивался розовый луч. Алексей сел, потёр лицо, встал.

День начинался. Он снова пойдёт в храм, сядет в библиотеке, будет рисовать ибисов. И будет ждать. Ждать, когда Херихор ошибётся. Или когда Небсумен примет решение.

Он не знал, что случится раньше.

Глава 22

Неделя ожидания, которую назначил Небсумен, тянулась медленно, как застывшая смола. Алексей считал дни. Первый — Херихор не вышел из дома до полудня, и Алексей просидел в засаде у стены, прижавшись спиной к нагретому камню, слушал, как собака дышит рядом, и смотрел на дверь, которая не открывалась. Второй — Херихор пошёл в храм, потом к больным, потом вернулся домой. Ничего подозрительного. Третий — то же самое. Четвёртый — Херихор зашёл в лавку благовоний, купил что-то, вышел с маленьким свёртком. Алексей проследил за ним до дома, но жрец не пошёл в часовню, не встретился с Падиаметом, не сделал ничего, что могло бы выдать его связь с ядом.

На пятый день Алексей начал терять терпение. Он сидел в библиотеке храма Амона, рисовал ибиса — какого-то уже двадцатого за эту неделю, — и чувствовал, как внутри нарастает глухое раздражение. Херихор был неуловим. Он жил как обычный жрец — молился, лечил больных, читал свитки. Ничего, что указывало бы на убийцу. Ничего, что можно было бы предъявить Сети.

Небсумен приходил каждый вечер, выслушивал доклады, хмурился, но не менял решения.

— Ждём, — говорил он. — Терпение.

— У нас нет времени, — отвечал Алексей. — Царица укрепляет позиции. Сети теряет власть каждый день.

— Если мы ошибёмся, — сказал Небсумен, — мы потеряем всё. Неделя — не так много.

Алексей не спорил. Он понимал логику начальника стражи, но его чутьё подсказывало, что ждать больше нельзя. Херихор был осторожен, но не идеален. Рано или поздно он ошибётся. Вопрос только в том, успеют ли они воспользоваться его ошибкой до того, как царица нанесёт удар.

На шестой день Алексей решил действовать сам. Не против воли Небсумена — он не был самоубийцей, — а хитростью. Он придумал план. План был рискованным, почти безумным, но другого выхода он не видел.

Он подделает папирус от имени царицы. Напишет требование встречи. Подбросит Херихору. Тот клюнет — ведь он получал папирусы от Падиамета, он привык к таким посланиям. Придёт на встречу. А там, в пустом храме за городом, Алексей и немой стражник будут ждать. Они не станут его убивать — только проследят, что он будет делать, с кем говорить, какие улики принесёт с собой. Может быть, Херихор возьмёт с собой яд. Может быть, принесёт папирусы с печатью царицы. Может быть, сделает что-то, что выдаст его с головой.

Алексей понимал, что подделка — это преступление. Если его поймают, казнят. Если Херихор узнает, что папирус фальшивый, он уничтожит улики и предупредит Падиамета. Риск был огромен. Но риск был и в бездействии.

Он рассказал о плане Небсумену вечером шестого дня. Начальник стражи выслушал молча, сидя на камне у бассейна, и долго смотрел на тёмную воду, в которой отражались звёзды.

— Это опасно, — сказал он наконец.

— Я знаю, — ответил Алексей.

— Если Херихор узнает, что папирус поддельный, он поймёт, что за ним следили. Он уничтожит яд. Предупредит Падиамета. Мы потеряем всё.

— Если мы ничего не сделаем, — сказал Алексей, — мы потеряем всё равно. Царица убьёт Сети. Сети убьёт нас. Или царица убьёт нас. Разницы нет.

Небсумен молчал. Потом кивнул.

— Делай, — сказал он. — Но будь осторожен. Если что-то пойдёт не так — я тебя не знаю.

— Я знаю, — сказал Алексей.

В ту же ночь он написал папирус. Он взял кусок чистого папируса, обмакнул палочку в красную краску — такую же, какую использовали во дворце для официальных документов — и начал писать. Он писал иероглифами, которые выучил за время работы в Доме жизни. Плохо, коряво, но, наверное, достаточно разборчиво.

«Встреча в храме Атона на рассвете. Приходи один. Никому не говори. Царица приказывает».

Он не подписал папирус. Не поставил печать — у него не было печати царицы, и подделать её он не мог. Вместо этого он нарисовал в углу крошечный солнечный диск с лучами-ладонями — символ Атона. Падиамет использовал этот знак на своей папирусной трубке. Херихор узнает его.

Потом он свернул папирус, перевязал льняной лентой — такой же, какие использовал Падиамет, — и спрятал за пояс.

На следующий день, когда Херихор был в храме, Алексей прокрался в его дом. Не внутрь — дверь была заперта, — а во двор. Он подошёл к двери, присел на корточки и осторожно просунул папирус в щель между дверью и порогом. Так, чтобы Херихор заметил его, когда будет выходить.

Потом вышел из двора и пошёл к пустому храму.

Пустой храм находился за городом, на полпути к горам. Это было старое, заброшенное святилище, построенное ещё во времена Эхнатона и покинутое после смерти фараона-еретика. Стены из необожжённого кирпича осыпались, крыша местами обвалилась, колонны покосились. Внутри пахло пылью, мышами и сухой травой. Никто не ходил сюда — слишком далеко, слишком ветхо.

Алексей пришёл туда за час до рассвета. Немой стражник ждал его у входа, спрятавшись за обломком колонны. Они не разговаривали — стражник всё равно не мог ответить, — только переглянулись и заняли свои места.

Алексей спрятался за алтарём — каменной плитой, стоявшей в центре храма. Отсюда был виден вход и всё пространство внутри. Если Херихор придёт, он его увидит. Если Херихор принесёт с собой яд или папирусы, он это заметит.

Он ждал. Собака лежала у его ног — он взял её с собой, на всякий случай. Собака могла почуять чужого раньше, чем он услышит.

Рассвет наступил медленно, розово-золотой, с первыми лучами солнца, пробившимися сквозь разрушенную крышу. Херихор не приходил. Алексей ждал. Солнце поднялось выше, тени стали короче. Херихор не приходил.

Он начал думать, что план провалился. Что Херихор нашёл папирус, прочитал, понял, что это подделка, и не пошёл. Или пошёл, но в другой храм. Или вообще не придал значения.

Но потом он услышал шаги.

Собака насторожилась, подняла уши, но не зарычала. Шаги были лёгкими, быстрыми — один человек. Алексей прижался к алтарю, выглянул из-за угла.

В дверях стоял Херихор.

Он был один. На нём была длинная льняная одежда — не жреческая, а простая, домашняя. В руках он держал папирус — тот самый, который Алексей подсунул ему под дверь. Он огляделся, вошёл внутрь, остановился посередине храма.

— Я здесь, — сказал он. Голос его эхом разнёсся под разрушенным сводом. — Кто меня вызвал?

Тишина.

— Я пришёл, как вы просили, — сказал Херихор. — Говорите.

Алексей молчал. Он ждал. Херихор стоял неподвижно, глядя на алтарь, за которым прятался Алексей.

— Падиамет? — спросил Херихор. — Это ты? Выходи.

Никто не ответил.

Херихор подождал. Прошёл час. Алексей видел, как жрец переминается с ноги на ногу, как оглядывается по сторонам, как сжимает и разжимает пальцы, нервно теребя край одежды. Он ждал. Второй час. Солнце поднялось выше, и косые лучи пробились сквозь разрушенную крышу, осветив пыльный пол. Херихор ждал. Он не уходил. Он верил, что кто-то придёт.

Третий час. Херихор стоял у алтаря, опираясь на каменную плиту. Лицо его было бледным, глаза покраснели — может быть, от недосыпа, может быть, от напряжения. Он больше не звал. Не оглядывался. Просто стоял и ждал, уставившись в одну точку на противоположной стене.

Алексей смотрел на него из-за алтаря и чувствовал, как внутри поднимается что-то похожее на жалость. Херихор был врагом, убийцей — или, по крайней мере, соучастником убийства. Но сейчас он был просто человеком, которого обманули. Который пришёл на встречу и ждал, ждал, ждал, не понимая, что никто не придёт.

На исходе третьего часа Херихор выпрямился, отряхнул одежду. Лицо его стало спокойным — слишком спокойным, как маска. Он повернулся и вышел из храма, не сказав ни слова на прощание.

Алексей выждал минуту, потом вылез из-за алтаря. Немой стражник вышел из-за колонны. Они переглянулись.

— Он ждал три часа, — сказал Алексей. — И никого не дождался.

Стражник кивнул, показывая, что понял.

— Он не знает, кто его вызвал, — продолжал Алексей. — Он думал, что Падиамет. Или сама царица. Но он пришёл. Значит, он ждёт от них приказов. Он исполнитель.

Стражник снова кивнул.

— Пойдём, — сказал Алексей. — На сегодня хватит.

Вечером он рассказал обо всём Небсумену. Начальник стражи слушал молча, сидя на камне у бассейна. Собака лежала у ног Алексея.

— Он ждал три часа, — сказал Небсумен, когда Алексей закончил. — Это много. Значит, он действительно верил, что кто-то придёт.

— Он думал, что Падиамет, — сказал Алексей. — Или царица. Он не знает, кто его вызвал.

— И не узнает, — сказал Небсумен. — Теперь он будет осторожнее. Но мы уже знаем главное: Херихор не встречается с царицей лично. Связь идёт через Падиамета. Херихор — всего лишь исполнитель.

— Что теперь? — спросил Алексей.

— Теперь продолжаем ждать, — сказал Небсумен. — У нас есть ещё один день. Может быть, Херихор ошибётся. Может быть, Падиамет ошибётся. Может быть, царица ошибётся.

— А если нет?

— Если нет — я приму решение.

Он ушёл, и Алексей остался один. Он сидел на камне, гладил собаку и смотрел на луну. Завтра будет полнолуние. Алексей подумал о том, что в его прошлой жизни полная луна означала только то, что в морг привезут больше трупов. Пьяные драки, ночные аварии, самоубийства — луна сводила людей с ума.

Здесь луна была другой. Спокойной, холодной, равнодушной. Она освещала двор, пальму, бассейн, собаку. И не требовала ничего взамен.

Собака вздохнула во сне. Алексей погладил её и закрыл глаза.

Он не знал, что будет завтра. Может быть, Херихор ошибётся. Может быть, Небсумен примет решение. Может быть, Сети наконец начнёт действовать.

Он знал только, что должен быть готов. Ко всему.

Глава 23

После неудачной засады в пустом храме Алексей потерял Падиамета из виду. Не то чтобы он следил за писцом царицы раньше — его задачей был Херихор, — но Падиамет всегда был где-то рядом, маячил на периферии, появлялся в храме, в коридорах дворца, иногда на улицах города. Алексей привык к его нервной фигуре, к длинным пальцам, теребящим край одежды, к бритой голове, блестящей на солнце. Падиамет был частью пейзажа, такой же привычной, как пальмы у храма или статуи фараонов на площади.

А теперь он исчез.

Первый день Алексей не придал этому значения. Мало ли куда мог уйти писец царицы — может быть, сопровождал Ситру в загородный дворец, может быть, выполнял поручение в Мемфисе, может быть, просто сидел в своих покоях и переписывал документы. Алексей ходил в храм, следил за Херихором, рисовал ибисов. Падиамет не появлялся.

Второй день. Алексей начал беспокоиться. Он спросил у немого стражника, не видел ли тот писца царицы. Стражник покачал головой. Алексей прошёлся по улицам, заглянул во дворцовые ворота, постоял у храма, где Падиамет обычно появлялся по вечерам. Никого.

Третий день. Алексей понял, что Падиамет исчез. Не то чтобы сбежал — скорее, затаился. Слишком много событий произошло за последнее время: смерть фараона, расследование Небсумена, слежка Алексея. Падиамет мог почувствовать опасность и уйти в тень.

Алексей рассказал об этом Небсумену вечером третьего дня. Начальник стражи выслушал, нахмурился, достал из-за пояса папирус и начал писать. Писал долго, аккуратно выводя иероглифы.

— Я пошлю людей, — сказал он, когда закончил. — Пусть проверят покои царицы, кухню, дворцовые склады. Может быть, Падиамет просто сидит в своей комнате и боится выйти.

— А если нет?

— Если нет — значит, он готовится к чему-то. Или его готовят.

Небсумен ушёл, оставив Алексея одного. Алексей сидел на камне у бассейна, гладил собаку и смотрел на луну. Она была почти полной — завтра или послезавтра полнолуние. Собака дышала ровно, тепло, и её бок поднимался и опускался в такт дыханию.

Четвёртый день. Падиамет не появился. Ни у храма, ни во дворце, ни на улицах. Немой стражник, которого Небсумен послал на разведку, вернулся с пустыми руками — покои царицы были заперты, слуги не пускали внутрь, кухня работала в обычном режиме, но Падиамета там не видели уже несколько дней.

Алексей начал думать, что, может быть, Падиамет сбежал. Испугался расследования и уехал из Фив. Или его убили — царица избавилась от свидетеля. Или он прячется, чтобы не попасться на глаза тем, кто за ним следит.

Небсумен пришёл вечером, сел на камень рядом с Алексеем, чего никогда не делал раньше. Это было странно — начальник стражи всегда держал дистанцию, стоял или сидел отдельно. Сейчас он сидел близко, почти касаясь плечом плеча Алексея.

— Ты бесполезен, — сказал Небсумен. Голос его был жёстким, рубленым, без той сдержанной вежливости, которую он обычно соблюдал. — Падиамет исчез. Херихор затаился. Царица укрепляет позиции. А ты приносишь мне одни только «не знаю» и «не видел».

Алексей молчал. Он знал, что Небсумен прав. Он не оправдывался — оправдания были бесполезны.

— Я вызвал другого соглядатая, — продолжил Небсумен. — Повара, который работает на кухне царицы. Он должен был прийти сегодня утром с докладом. Но не пришёл.

— Его перехватили? — спросил Алексей.

— Не знаю, — ответил Небсумен. — Может быть, он заболел. Может быть, его убили. Может быть, он просто испугался и не пришёл.

— Дайте мне ещё три дня, — сказал Алексей. — Три дня. Я найду способ узнать, что с Падиаметом.

— Нет, — сказал Небсумен. — Три дня — слишком много. У нас нет времени.

— Два дня, — сказал Алексей. — Два дня, и я узнаю.

— Нет.

— Один день, — сказал Алексей. — Один день. Если завтра я не узнаю ничего нового — я сам скажу, что от меня нет пользы. Вы сможете найти другого человека.

Небсумен посмотрел на него долгим взглядом. В свете луны его лицо казалось вырезанным из камня — жёсткие скулы, перебитый нос, глубокие морщины.

— Один день, — сказал он наконец. — Завтра в это же время ты или даёшь мне новости, или я нахожу другого человека. И ты возвращаешься в Дом жизни рисовать кошек.

Он помолчал, потом добавил:

— Если завтра повар не придёт, я пошлю кого-нибудь на кухню. Узнать, что случилось.

Небсумен ушёл, и Алексей остался один.

На пятый день повар пришёл. Алексей узнал об этом от немого стражника, который прибежал к нему в библиотеку храма Амона, размахивая руками. Стражник был взволнован — это было заметно даже по его обычно бесстрастному лицу.

Они вышли из храма, пересекли двор, спустились в маленькое подвальное помещение под Домом жизни, где Небсумен иногда устраивал встречи. Там, в полутьме, сидел человек — низкий, толстый, с руками, покрытыми ожогами от горячего масла. На нём был грязный передник и колпак. Он жевал хлеб и запивал пивом из глиняной кружки.

— Это тот самый повар, — сказал Небсумен, кивая на человека. — Рассказывай.

Повар отставил кружку, вытер рот рукавом. Глаза у него были маленькими, бегающими, как у крысы.

— Падиамет болен, — сказал он. — Я сам видел. Он не выходит из своих покоев уже пять дней. Слуги носят ему еду, но он почти не ест. Только пьёт воду и иногда вино.

— Что с ним? — спросил Небсумен.

— Жар, — сказал повар. — Он горит как в печи. Говорят, у него трясучка. Слуги боятся заходить к нему.

— Лекарь был?

— Был. Два дня назад. Вышел оттуда бледный, ничего не сказал.

Небсумен нахмурился.

— Царица знает?

— Наверное, знает, — сказал повар. — Слуги говорили, что она присылала своего человека, чтобы проведать Падиамета. Тот вошёл, постоял, вышел. Ничего не сказал.

Алексей слушал и думал. Падиамет болен. Жар, трясучка, не ест. Звучало как заражение крови, может быть, как лихорадка. Но он знал, что лихорадки не длятся пять дней без ухудшения. Если Падиамет болеет так долго, значит, болезнь серьёзная.

— Может быть, он отравлен? — спросил он.

Повар посмотрел на него с удивлением.

— Кто отравит писца царицы? Это самоубийство.

— Не знаю, — сказал Алексей. — Но если он болен, а лекарь ушёл бледный, значит, лекарь не знает, что делать.

— Вчера ночью Падиамет кричал в бреду, — сказал повар, понижая голос до шёпота. — Слуги слышали имя царицы и слово «яд».

Алексей замер.

— Яд?

— Да, — сказал повар. — Он кричал: «Я не хотел! Царица заставила! Яд!» И ещё что-то, чего разобрать было нельзя.

— Ты сам слышал?

— Я стоял у двери, когда нёс ужин, — сказал повар. — Слышал своими ушами.

Небсумен подал знак повару, что разговор окончен. Тот допил пиво, доел хлеб, поклонился и вышел.

— Если Падиамет болен, — сказал Небсумен, — кто тогда передаёт яд Херихору?

Алексей замер. Он не подумал об этом. Вся их цепочка строилась на том, что Падиамет — связующее звено между царицей и Херихором. Если Падиамет болен и не может выходить из покоев, значит, яд никто не передаёт. Или передаёт кто-то другой.

— Может быть, у царицы есть другой посыльный, — сказал Алексей. — Тот, кого мы не знаем.

— Или Падиамет не болен, — сказал Небсумен. — Или он притворяется. Или его отравили свои же, чтобы убрать свидетеля.

Алексей покачал головой.

— Если бы его хотели убрать, его бы убили. А он жив. Болен, но жив.

— Тогда что? — спросил Небсумен.

— Не знаю, — сказал Алексей. — Но я должен это узнать.

На следующий день Алексей попытался проникнуть в покои царицы. Не внутрь — это было невозможно, охрана слишком плотная. А к дверям, где жил Падиамет. В коридор, куда слуги носили еду и где можно было увидеть, что происходит.

Немой стражник провёл его через дворцовые переходы — тесные, тёмные, с низкими потолками. Они прошли мимо кухни, мимо кладовых, мимо комнат, где спала прислуга. Остановились у поворота. Дальше идти было нельзя — в коридоре стояли двое стражников с мечами и копьями.

— Покои царицы, — шепнул стражник на ухо Алексею. — Дальше только со специальным пропуском.

Алексей выглянул из-за угла. Коридор был длинным, с многочисленными дверями по обе стороны. У одной из дверей, в конце коридора, стояли кушетка и столик с остатками еды. Перед дверью — пусто. Никого.

— Это комната Падиамета? — спросил он.

Стражник кивнул.

Они ждали. Слуги сновали туда-сюда, разнося еду и воду. Никто не заходил в комнату Падиамета. Дверь оставалась закрытой.

Прошёл час. Другой. Алексей начал думать, что, может быть, Падиамет действительно болен — и болен серьёзно, если никто не заходит к нему, кроме слуг, которые оставляют еду у двери.

Наконец дверь открылась. Из комнаты вышел лекарь — старый, сгорбленный, с дрожащими руками. Он выглядел уставшим, почти больным. Закрыл за собой дверь, сказал что-то одному из стражников и быстро пошёл по коридору.

Алексей хотел было выскочить из-за угла, чтобы перехватить его, но стражник удержал его за руку.

— Не сейчас, — прошептал стражник. — Потом.

Они подождали, пока стражники у дверей Падиамета отвернулись, и быстро пошли обратно — мимо кухни, мимо кладовых, к выходу из дворца.

Вечером Небсумен рассказал Алексею то, что узнал от повара.

— Повар говорит, что Падиамету хуже, — сказал начальник стражи. — Жар не спадает. Он бредит. В бреду он кричит — слуги слышали имя царицы и слово «яд».

— Он кричит «яд»? — переспросил Алексей.

— Да, — сказал Небсумен. — Повар сам слышал. Один из слуг рассказал ему.

— Если он кричит «яд», значит, он знает, кто отравил фараона. Или боится, что его самого отравят.

— И то, и другое, — сказал Небсумен. — Но если он умрёт, мы потеряем главного свидетеля.

— Царица не даст ему умереть, — сказал Алексей. — Он нужен ей. Он знает слишком много.

— Или царица хочет, чтобы он умер, — сказал Небсумен. — Чтобы его язык умолк навсегда.

Алексей сидел на камне у бассейна, гладил собаку и смотрел на звёзды. Луна была почти полной — завтра полнолуние. Он думал о Падиамете. О его нервных пальцах, о бритой голове, о знаке Атона на папирусной трубке. Падиамет боялся осквернения, мылся дважды в день, не пил вина, не ел мяса. И вдруг заболел. Жар, трясучка, бред.

Алексей вспомнил, как Падиамет предупредил его в храме: «Не ходи туда больше. Это опасно». Он знал, что Алексей следит за Херихором. Он боялся, что Херихора поймают. Или боялся за самого Алексея. В его измученном, нервном лице было что-то, что говорило о страхе. Не перед царицей — перед чем-то другим. Перед тем, что он сам натворил.

— Что, если Падиамет не болен? — сказал Алексей. — Что, если его отравили? Тем же ядом, что и фараона?

Небсумен посмотрел на него.

— Зачем отравлять своего писца?

— Чтобы заставить его молчать, — сказал Алексей. — Если он умрёт, он никому ничего не расскажет. Царица будет в безопасности.

— Царица не станет травить своего писца, — сказал Небсумен. — Ей нужны свидетели. Свидетели, которые подтвердят, что она невиновна.

— Или свидетели, которых можно представить козлами отпущения, — сказал Алексей.

Небсумен молчал. Потом встал, потянулся, хрустнув костями.

— Я должен найти способ войти в его комнату, — сказал Алексей. — Поговорить с ним. Записать его показания.

— Как? — спросил Небсумен. — Ты не можешь пройти мимо стражников. У тебя нет пропуска.

— Не знаю, — сказал Алексей. — Но я попробую.

Небсумен посмотрел на него долгим взглядом.

— Ты глупый, — сказал он. — Но я рад, что ты здесь.

Он ушёл, и Алексей остался один.

Ночь была тёплой, почти душной. Луна светила ярко, и в её свете двор казался серебряным, нереальным. Собака лежала у ног Алексея, положив голову на лапы, и тихо посапывала.

Алексей гладил её и думал о Падиамете. Если он умрёт, расследование зайдёт в тупик. Херихор останется без связного, но яд у него уже есть — или он его уничтожил. Царица будет вне подозрений. Сети потеряет власть.

Если Падиамет выживет, он может заговорить. Может назвать имена. Может указать на царицу. Но для этого нужно, чтобы кто-то спросил его. Кто-то, кому он доверяет.

Алексей не знал такого человека. Небсумен не знал. Кай не знал. Таис, может быть, знала, но она отстранилась, и просить её было бесполезно.

Он остался один. Как всегда. Но теперь у него было направление. Он должен найти способ проникнуть в покои царицы. Или найти того, кто сможет это сделать. Или дождаться, пока Падиамет сам выйдет — если выйдет.

Он не знал, что случится раньше — его удача или смерть Падиамета.

Глава 24

Утро следующего дня выдалось серым и душным. Небо над Фивами затянуло тонкой пеленой облаков, сквозь которые солнце пробивалось мутным, неярким светом, похожим на свет сквозь запылённое стекло. Алексей сидел на камне у бассейна, гладил собаку и ждал, когда немой стражник придёт с новостями. Прошлая ночь не принесла отдыха — он лежал на подстилке, смотрел в тёмный потолок и перебирал в голове всё, что знал о Падиамете. Болезнь. Жар. Бред. Крики о яде. Если Падиамет говорил правду в бреду — а бред редко лжёт, обнажая то, что человек прячет в глубине сознания, — значит, царица действительно была замешана в убийстве фараона. Но кто передавал яд Херихору, если Падиамет лежал в горячке?

Он не знал ответа. Он знал только, что должен продолжать следить.

Небсумен пришёл к нему до полудня. Начальник стражи выглядел уставшим — под глазами залегли тени, лицо осунулось, но взгляд оставался острым, цепким. Он сел на камень рядом с Алексеем, чего никогда не делал раньше, и долго молчал, глядя на тёмную воду бассейна.

— Ты должен вернуться к слежке, — сказал он наконец. — За Херихором.

— Он может знать, что за ним следят, — сказал Алексей. — Таис предупреждала меня не ходить к его дому. Если я попадусь, он убьёт меня.

— Он не убьёт просто так, — сказал Небсумен. — Ему нужен яд, чтобы убить. Яд он не потратит на тебя.

Алексей не был так уверен. Но он кивнул.

— Что с Падиаметом? — спросил он.

— Жив, — сказал Небсумен. — Но слаб. Лекари не знают, что делать. Говорят, что это заражение крови. Говорят, что он может умереть сегодня. Или завтра. Или через неделю.

— Он говорил что-нибудь?

— Нет, — сказал Небсумен. — Он без сознания. Почти всё время. Иногда приходит в себя, но его бред не разобрать.

Небсумен встал, потянулся, хрустнув костями.

— Иди, — сказал он. — Следи. Если увидишь что-то — сразу докладывай.

Он ушёл, и Алексей остался один.

Вечером он снова пошёл к дому Херихора. Немой стражник ждал его у входа, как всегда. Они заняли свои места — Алексей в тени пальмы, стражник у стены соседнего дома. Луна поднялась, но её свет был размытым, тусклым — облака не рассеялись.

Они ждали. Час. Другой. Третий.

Херихор вышел только за полночь. Он был в тёмной одежде — не в своей обычной белой жреческой одежде, а в короткой льняной рубахе и тёмных шароварах, какие носили простые ремесленники. На голове — повязка, закрывающая лоб и уши. Он крался вдоль стены, оглядываясь, и Алексей понял: Херихор кого-то боится. Не его — кого-то другого. Может быть, стражников Небсумена. Может быть, людей царицы, которые следили за ним, чтобы он не сбежал с уликами. Может быть, тех, кто хотел убрать свидетеля.

Алексей и стражник последовали за ним, держась на почтительном расстоянии. Херихор шёл к храму Амона, но не к главному входу, а к боковой калитке, которая вела в сад. Он открыл калитку ключом, вошёл внутрь. Алексей подождал немного, потом подошёл к калитке. Замок был открыт — Херихор не запер его. Или забыл, или не боялся, что в сад кто-то войдёт.

Они вошли в сад. Света было мало — только луна и звёзды, но их свет был слабым. Алексей шёл на ощупь, держась за стены. Стражник следовал за ним.

В глубине сада, у стены, стояла женщина. Алексей узнал её — он видел её раньше во дворце, среди прислуги царицы. Молодая, с длинными чёрными волосами, заплетёнными в множество мелких косичек. На ней было простое льняное платье без украшений. Она стояла неподвижно, прислонившись к стволу пальмы, и ждала.

Херихор подошёл к ней, сказал несколько слов. Женщина кивнула, протянула ему небольшой мешочек — кожаный, затянутый шнурком. Херихор взял его, спрятал в карман. Потом достал из-за пазухи свёрнутый папирус и отдал женщине. Та спрятала его за пояс.

Они говорили тихо. Алексей не слышал слов — слишком далеко. Но он видел жесты. Женщина была спокойна, уверена. Херихор — напряжён, постоянно оглядывался. Он явно боялся, что их увидят, но не потому, что кто-то шёл за ним. Скорее, он боялся случайных свидетелей — ночного сторожа, запоздалого жреца, слуги, который вышел по нужде.

Встреча была короткой — не больше пяти минут. Женщина ушла первой, исчезнув в темноте. Херихор постоял, глядя ей вслед, потом повернулся и пошёл к выходу из сада. Он направлялся к маленькой часовне на пустыре, которую Алексей видел раньше. Той самой, где Херихор молился Атону.

Алексей и стражник последовали за ним, покинув сад и держась на расстоянии, стараясь ступать бесшумно. Херихор не оглядывался. Он шёл быстро, уверенно, и его шаги были лёгкими, почти не слышными на песке.

Часовня стояла в глубине пустыря, окружённая старыми пальмами и редкими кустами жасмина. Стены её были сложены из необожжённого кирпича, крыша местами обвалилась. Внутри горел светильник — слабый, дрожащий огонёк, который пробивался сквозь щели в дверях и окнах.

Херихор вошёл внутрь. Дверь за ним закрылась.

Алексей подкрался к окну — тому самому, через которое смотрел в прошлый раз. Пыльное, затянутое паутиной, но щель была достаточно широкой, чтобы видеть.

Херихор стоял на коленях перед алтарём, на котором лежали несколько свёрнутых папирусов и глиняных сосудов. Он развязал мешочек, который получил от служанки, и высыпал содержимое в один из сосудов. Белый порошок — Алексей узнал его. Такой же он видел на осколках разбитой чаши во дворе дома Херихора.

Мышьяк. Дикий песок.

Херихор завязал мешочек, спрятал его в карман. Потом взял один из папирусов, развернул, прочитал. Светильник горел ярко, и Алексей увидел в углу папируса красную печать. Картуш. Печать царицы. Та же, что он видел в прошлый раз.

Херихор читал долго. Потом свернул папирус, спрятал его вместе с остальными и вышел из часовни. Он не оглядывался. Не замер, всматриваясь в темноту. Он просто вышел, закрыл дверь и пошёл обратно — к калитке, к дому, к своей обычной жизни.

Алексей и стражник замерли в кустах, прижавшись к земле. Херихор прошёл мимо, не заметив их, и скрылся в темноте.

Алексей выждал ещё несколько минут, потом повернулся к немому стражнику. Дыхание его было тяжёлым — от напряжения, от страха, от того, что он только что видел.

— У него есть яд, — сказал Алексей. — Он хранит его в часовне. И папирусы с печатью царицы.

Стражник кивнул, показывая, что понял.

— Надо сказать Небсумену, — сказал Алексей. — Сегодня же.

Они пошли обратно к калитке, вышли из сада и направились к Дому жизни.

Ночь была тёплой, почти душной. Луна светила ярко, прорываясь сквозь облака, и в её свете улицы Фив казались серебряными, нереальными. Алексей шёл быстро, припадая на левую ногу — старое колено, разбитое ещё в погоню за Херихором несколько недель назад, напоминало о себе тупой, ноющей болью. Стражник шёл рядом, не отставая.

В Доме жизни было тихо. Светильники погасли, слуги спали. Только в комнате Кая горел слабый огонёк — старик работал допоздна, как всегда. Алексей прошёл во двор, сел на камень у бассейна. Собака подошла к нему, положила голову на колени, и он погладил её, глядя на луну.

Он думал о том, что видел в часовне. Мешочек с ядом. Папирусы с печатью царицы. Связь между царицей, Падиаметом и Херихором была доказана — не для суда, не для жрецов, но для него. Теперь нужно было убедить Небсумена. И Сети.

Херихор не знал, что за ним следят. Он вёл себя так же, как всегда, — осторожно, но не параноидально. Он не искал слежку. Не проверял, не прятался. Он был уверен, что его тайна остаётся тайной.

Это был шанс. Если они устроят засаду в часовне, когда Херихор придёт за ядом или за новыми папирусами, они смогут взять его с поличным.

— Завтра, — сказал Алексей собаке. — Завтра скажу Небсумену. Он должен знать.

Собака вздохнула и прижалась к нему.

Алексей сидел на камне, гладил собаку и смотрел на звёзды. Они были яркими, холодными, равнодушными. Тысячи лет они смотрели на Фивы, на фараонов, на жрецов, на убийц. Им не было дела до того, кто умрёт завтра и кто останется жив.

Он думал о том, что будет, если Небсумен согласится на засаду. Если они поймают Херихора в часовне, с ядом и папирусами, у Сети будут доказательства. Царица потеряет власть. Расследование завершится. Алексей получит свободу — или, по крайней мере, обещание свободы.

Если они не поймают Херихора — если он заподозрит, спрячет яд, уничтожит улики, — тогда всё кончено. Небсумена казнят. Сети убьют. Алексея убьют как свидетеля.

Он не знал, что случится раньше. Он знал только, что должен попытаться.

Собака лизнула его в щеку.

Алексей погладил её и поднялся. Колено болело, но он не обращал внимания. Он прошёл в свою клетушку, задвинул засов и лёг на подстилку.

Собака устроилась рядом, положив голову ему на грудь.

— Завтра, — сказал он. — Всё решится завтра.

Собака вздохнула.

Алексей закрыл глаза и провалился в темноту. Ему снилась часовня — алтарь, светильник, сосуды с ядом. Херихор стоял на коленях, молился Атону, и солнечный диск на стене светился, отбрасывая золотые лучи.

Потом Херихор обернулся и посмотрел прямо на Алексея. В его глазах не было страха. Была насмешка.

— Ты думаешь, что поймал меня? — спросил он. — Ты никого не поймал. Ты всего лишь раб.

Алексей проснулся в холодном поту. За окном уже светало. Собака спала, положив голову ему на грудь.

Он сел на подстилке, обхватил колени руками и просидел так до рассвета, глядя на светлеющее небо.

Глава 25

Алексей и немой стражник вышли из Дома жизни за полночь, когда луна уже прошла половину неба и начала клониться к западу. Небсумен дал им задание — проследить за Херихором от его дома до тайного храма, где тот хранил яды и запрещённые предметы. Никакой засады. Никакой схватки. Только наблюдение. «Смотрите и запоминайте, — сказал начальник стражи. — Не вмешивайтесь. Если он заметит вас — мы всё потеряем».

Они заняли позицию у дома Херихора за час до того, как жрец обычно выходил. Алексей присел в тени пальмы, прислонившись спиной к шершавому стволу, и постарался слиться с темнотой. Собаку он оставил в клетушке — слишком заметна, слишком шумная, может выдать. Немой стражник стоял у стены соседнего дома, и Алексей видел его только потому, что знал, куда смотреть. В своём тёмном плаще стражник превратился в часть стены — неподвижную, безмолвную, почти невидимую.

Луна поднялась высоко, заливая улицу серебряным светом. Где-то лаяли собаки, где-то кричала ночная птица — резко, надрывно, как будто жаловалась на свою судьбу. Алексей ждал. Он перебирал в голове слова, которые выучил за последние дни, но они путались, расплывались, уступая место тревоге. Что, если Херихор не выйдет сегодня? Что, если он уже уничтожил улики и сбежал? Что, если царица предупредила его?

Херихор вышел, когда луна уже начала клониться к западу. Алексей услышал его шаги раньше, чем увидел — лёгкие, почти бесшумные, но в ночной тишине они отдавались от стен, как удары маленького молоточка. Алексей прижался к стволу пальмы, замер, даже дышать перестал.

Херихор появился из-за угла. Он был в тёмной одежде — короткая льняная рубаха, плотная набедренная повязка, сандалии на босу ногу. Голова непокрыта, и бритый затылок блестел в лунном свете, выдавая его даже в темноте. Он нёс в руке маленький кожаный мешочек — такой же, какой служанка передала ему несколько дней назад в саду.

Херихор остановился, огляделся. Медленно, внимательно, поворачивая голову. Алексей видел его профиль — напряжённый, с острыми чертами, с глазами, которые щурились, вглядываясь в темноту. Он не дышал. Ему казалось, что сердце бьётся слишком громко и Херихор сейчас услышит его.

Но Херихор, не заметив ничего подозрительного, пошёл по улице. Алексей выждал несколько секунд, потом подал знак стражнику. Они двинулись следом, держась на расстоянии, прячась за углами и в тени домов.

Херихор шёл быстро, но не бежал. Он знал город — каждую улочку, каждый проход, каждую калитку. Алексей знал его хуже, и ему приходилось полагаться на чутьё стражника, который ориентировался в темноте лучше, чем он сам. Херихор нырял в переулки, переходил на другую сторону улицы, иногда останавливался, прислушиваясь. Алексей и стражник едва поспевали за ним, прятались, замирали, боясь дышать.

Они вышли к храмовому комплексу, но не к главному входу, а к боковой калитке, которая вела в сад. Херихор открыл калитку ключом — ключ блеснул в лунном свете — и вошёл внутрь. Алексей подождал, потом подошёл к калитке. Замок был открыт — Херихор не запер его.

Они вошли в сад. Луна светила здесь слабее — высокие пальмы и кусты жасмина заслоняли её свет, превращая сад в лабиринт теней и лунных бликов. Алексей шёл на ощупь, держась за стены, и старался ступать бесшумно. Немой стражник следовал за ним, и его дыхание было тихим, почти не слышным.

Херихор вышел из сада с другой стороны и направился к храмовым складам. Старые здания из необожжённого кирпича, где хранили папирусы, благовония, масло. Между ними были узкие проходы, лабиринты, в которых легко было заблудиться. Алексей бывал здесь раньше, когда следил за Херихором в прошлый раз, но ночью всё выглядело иначе — тени двигались, проходы сужались, казалось, что стены смыкаются за спиной и вот-вот раздавят.

Херихор свернул в один из проходов. Алексей — за ним. Стражник — следом.

В проходе было темно — луна сюда не заглядывала. Алексей бежал на звук шагов, выставив вперёд руки, чтобы не налететь на стену. Он не видел дороги — только смутные очертания стен и фигуру Херихора, которая маячила впереди, иногда исчезая за поворотами. Сердце колотилось где-то в горле, ноги скользили по гладким камням, воздух был спёртым, тяжёлым.

Херихор знал этот лабиринт. Он нырял в проходы, перелезал через невысокие заборы, сворачивал за углы так быстро, что Алексей едва успевал за ним. Стражник бежал рядом, иногда обгоняя Алексея, но тоже не мог догнать Херихора. Его немота была проклятием в этой погоне — он не мог крикнуть, чтобы позвать подмогу, чтобы предупредить Алексея об опасности, чтобы скоординировать их действия.

Алексей споткнулся о камень, вывалившийся из стены. Упал, разбил колено. Боль была острой, как удар ножа, и на секунду перед глазами потемнело. Он не закричал — стиснул зубы, зажал рот рукой, чтобы не выдать себя. Колено пульсировало, нога подкашивалась, но он поднялся и побежал дальше, припадая на левую ногу.

Херихор свернул за угол. Алексей — за ним. На перекрёстке двух проходов он остановился, прислушался. Тишина. Только ветер шуршал сухой травой, и где-то далеко выли собаки. Стражник подбежал к нему, тяжело дыша.

— Где он? — прохрипел Алексей.

Стражник покачал головой. Он не знал.

Они обыскали окрестные проходы — заглянули в каждую нишу, за каждую дверь. Заглядывали в пустые склады, где пахло пылью и мышами. Поднимали крышки старых сундуков, заглядывали под поломанные телеги. Осматривали стены, ища потайные двери. Ничего. Херихор исчез в лабиринте храмовых складов, как вода в песок.

Они искали его два часа. Два часа Алексей хромал по тёмным проходам, заглядывал в подворотни, прислушивался к каждому шороху. Колено разболелось так, что он начал припадать на левую ногу, и каждый шаг отдавался болью в позвоночник. Штанина была разорвана и пропиталась кровью — он даже не заметил, когда поранился. Немой стражник шёл за ним, и его лицо было мрачнее тучи. Он тоже был не в лучшей форме — старая рана в плечо, полученная в прошлую схватку, открылась и кровоточила, но он не жаловался.

К трём часам ночи они вернулись в Дом жизни. Алексей сел на камень у бассейна, опустил голову. Колено болело, штанина была разорвана и пропиталась кровью. Он оторвал полосу от подола рубахи и перевязал рану — криво, на скорую руку, лишь бы остановить кровь. Собака выбежала из клетушки, подошла к нему, лизнула в щеку. Он погладил её и закрыл глаза на секунду.

Стражник стоял рядом, глядя на него.

— Он ушёл, — сказал Алексей. — Мы его упустили.

Стражник кивнул.

Алексей поднял глаза на луну. Она уже клонилась к закату, и небо на востоке начинало светлеть — сначала розовым, потом золотым, потом ярко-голубым. День начинался. В городе просыпалась жизнь — слышались голоса торговцев, скрип тележных колёс, далёкий крик ибисов, летевших к реке.

— Надо сказать Небсумену, — сказал Алексей. — Утром.

Стражник снова кивнул.

Алексей сидел на камне, смотрел на луну и думал о том, что Херихор теперь знает — за ним следят. Он уничтожит улики. Спрячет яд. Предупредит Падиамета. Всё, что они сделали за последние недели, — собаки, кристаллы, печать царицы, — может оказаться напрасным. И он, Алексей, останется с обожжённым лицом, разбитым коленом и пустыми руками.

Он не знал, что будет завтра. Может быть, Небсумен прикажет продолжить слежку. Может быть, отстранит его от дела. Может быть, прикажет арестовать Херихора, пока не поздно. Он не знал.

Он знал только, что ночная погоня показала ему кое-что важное. Херихор знал город. Знал каждый проход, каждый поворот. Он бежал так, будто заранее продумал маршрут. И исчез в лабиринте, где даже немой стражник, знавший Фивы не хуже других, не смог его найти. Это был не случайный человек. Это был тот, кто готовился к побегу. Или тот, кто уже давно жил в тени, зная, что рано или поздно за ним придут.

Собака положила голову ему на колени. Алексей погладил её и закрыл глаза. Нога болела, лицо чесалось, голова кружилась. Он устал. Устал бояться, устал прятаться, устал бегать за тенью, которую не мог поймать.

— Утром скажем Небсумену, — повторил он.

Собака вздохнула.

Алексей сидел на камне, ждал рассвета и думал о том, что теперь у них нет никаких зацепок. Херихор скрылся. Падиамет болен. Царица торжествует. Он не знал, что будет дальше. Он знал только, что не сдастся. Слишком много он потерял, чтобы отступать.

За воротами Дома жизни начинал просыпаться город. Слышались голоса торговцев, скрип тележных колёс, далёкие крики ибисов — город оживал, шумел, дышал. Где-то женщина ругалась на ребёнка, где-то мужчина спорил с торговцем, где-то плакал осёл.

День начинался. Новый день. Алексей не знал, что он принесёт. Может быть, удачу. Может быть, смерть.

Он погладил собаку и стал ждать.

Глава 26

Небсумен узнал о провале на следующее утро. Алексей не пошёл к нему сразу — сидел на камне у бассейна, перевязывал разбитое колено и ждал, когда начальник стражи сам придёт. Собака лежала рядом, положив голову на лапы, и иногда вздыхала. Небо над Фивами было чистым, голубым, без единого облака, но Алексею казалось, что оно давит на него, как каменная плита. Он прокручивал в голове события ночи. Херихор исчез. Растворился в лабиринте складов, как призрак. Алексей не знал, видел ли жрец их или нет, но это уже не имело значения. Важно было другое: Херихор теперь знал, что за ним следят. Если он ещё не понял этого раньше, то после того, как Алексей и стражник гнались за ним по всему городу, сомнений быть не могло.

Херихор уничтожит улики. Спрячет яд. Сожжёт папирусы с печатью царицы. Предупредит Падиамета. Или убьёт его. Или они вместе заметут следы. А может быть, царица уже знает — через своих шпионов, через служанок, через тех, кто следит за Небсуменом.

Алексей думал и не находил выхода.

Небсумен пришёл, когда солнце поднялось уже высоко и тени стали короткими. Он был не один — с ним были двое стражников, те самые, что сопровождали Алексея в ночь засады несколько дней назад. Но лица у них были другими — не сосредоточенными, а растерянными, как у людей, которые что-то потеряли и не знают, как сказать об этом начальнику.

Начальник стражи остановился перед Алексеем. Посмотрел на его разбитое колено, на повязки, на штанину, пропитанную засохшей кровью. Потом перевёл взгляд на лицо — красные пятна, белые шрамы на веках. Алексей поднял голову, встретил его взгляд. В глазах Небсумена не было злобы. Было что-то другое — усталость, разочарование, может быть, страх. Но он держался прямо, как всегда, и голос его был твёрдым.

— Рассказывай, — сказал он.

Алексей рассказал всё. Как они ждали у дома Херихора. Как тот вышел и пошёл к храмовым складам. Как они последовали за ним. Как Херихор бежал через лабиринт, уворачиваясь, петляя, исчезая за углами. Как Алексей споткнулся и разбил колено. Как немой стражник не мог крикнуть, чтобы позвать подмогу. Как они искали Херихора два часа и не нашли.

Небсумен слушал молча. Не перебивал, не задавал вопросов. Только смотрел на Алексея, и его лицо становилось всё мрачнее.

Когда Алексей закончил, начальник стражи долго молчал. Потом сказал:

— Ты бесполезен.

Слова были жёсткими, рублеными, как удары палкой. Алексей молчал. Он знал, что Небсумен прав.

— Я дал тебе людей, — продолжал начальник стражи. — Я дал тебе время. Я дал тебе всё, что ты просил. А ты упустил его.

— Я не упускал, — сказал Алексей. — Я делал всё, что мог. Он был быстрее. Он знал город.

— Ты мог предупредить. Ты мог взять с собой больше людей. Ты мог сделать что угодно, только не упустить его.

— Я сделал всё, что мог, — повторил Алексей.

Небсумен шагнул к нему. Навис сверху, и тень его закрыла солнце. Алексей не отвёл глаз. Он смотрел на начальника стражи, и в его взгляде не было ни страха, ни вызова. Только усталость.

Небсумен замахнулся и ударил Алексея по лицу. Ладонью — сильно, со всего размаха. Рука пришлась по щеке, по повязкам, по обожжённой, воспалённой коже под ними. Алексей вскрикнул — от боли, от неожиданности, от жжения, которое вспыхнуло с новой силой. Он дёрнулся, зажал лицо руками, но повязки не спасали — боль проходила сквозь них, как сквозь тонкую ткань. Собака, лежавшая у его ног, вскочила, зарычала, но Алексей удержал её, положив руку на загривок.

— Не смей, — сказал он собаке тихо. — Не смей.

Собака не успокоилась, но затихла. Села, не сводя глаз с Небсумена, и тихо зарычала — уже негромко, предупреждающе.

— Если Херихор поймёт, что его ищут, — сказал Небсумен, и голос его дрожал от едва сдерживаемого гнева, — он уничтожит все улики. А если он расскажет Аменхотепу — нас уберут. Верховный жрец не простит того, что мы следили за его помощником. Он прикажет казнить нас. И Сети не сможет защитить нас, потому что у него нет власти против Аменхотепа. Жрецы — это сила, с которой фараон вынужден считаться.

Алексей молчал. Он понимал, что Небсумен прав. Херихор был мёртв, но это не отменяло угрозы. Аменхотеп мог начать расследование. Мог найти свидетелей. Мог выйти на Алексея и Небсумена. И тогда они оба поплатятся за то, что убили помощника верховного жреца.

Небсумен отвернулся. Отошёл к бассейну, посмотрел на воду. Лепестки лотоса плавали на поверхности, розовые, ещё не успевшие завянуть. Вода была мутной, с зеленоватым оттенком — её давно не меняли.

— Что теперь? — спросил Алексей.

— Теперь будем ждать, — сказал Небсумен. — Может быть, Херихор вернётся. Может быть, он ошибётся. Может быть, Падиамет заговорит.

— А если нет?

— Если нет — я не знаю.

Небсумен повернулся к нему. Посмотрел долгим взглядом.

— Ты не виноват, — сказал он. — Я сам виноват. Не надо было посылать тебя одного. Не надо было доверять рабу.

— Я не один был, — сказал Алексей. — Со мной был стражник.

— Стражник немой. Он не может крикнуть. Он не может позвать подмогу. Это была ошибка.

Небсумен замолчал. Потом сказал:

— Иди. Отдыхай. Завтра решим, что делать.

Алексей встал, припадая на левую ногу. Колено болело, но он не хотел показывать слабость. Собака поднялась и побежала за ним.

Он пошёл в свою клетушку, закрыл дверь, задвинул засов. Собака прыгнула на подстилку, свернулась калачиком. Алексей сел рядом, погладил её.

Он думал о том, что его срок истёк. Он будет либо убит как ненужный свидетель, либо сослан. Небсумен не сможет защитить его вечно. Сети забудет о нём. Аменхотеп рано или поздно выяснит правду. Царица тоже.

Но он не мог сидеть сложа руки. Не мог ждать, когда за ним придут. Он должен что-то сделать. Должен найти улики. Должен доказать, что царица виновна. Должен спасти себя и Небсумена.

Он решил действовать на свой страх и риск.

Следующие два дня прошли в томительном ожидании. Алексей почти не выходил из клетушки — сидел на подстилке, перебирал в голове события ночной погони, пытался понять, где они ошиблись. Собака была с ним, иногда выходила во двор, но быстро возвращалась, будто чувствовала, что хозяин не хочет оставаться один.

Небсумен не приходил. Кай заглядывал пару раз, смотрел на Алексея, качал головой, но ничего не говорил. Таис не показывалась.

На третий день Алексей понял, что так больше не может. Он должен что-то сделать. Не сидеть в клетушке и не ждать, когда царица пришлёт убийц. Он должен найти Херихора. Или найти улики. Или придумать что-то, что спасёт их всех.

Он встал, отряхнул одежду, взял палочку и несколько чистых папирусов. Собака побежала за ним.

Он вышел во двор, сел на камень у бассейна, положил папирус на колени и начал рисовать. Не кошку. Не ибиса. Он начал рисовать карту — схему храмовых складов, где исчез Херихор. Он рисовал по памяти, восстанавливая каждый проход, каждый поворот, каждую дверь.

Он работал несколько часов, пока солнце не начало клониться к закату. Когда рисунок был готов, он посмотрел на него долгим взглядом. На схеме были отмечены все места, где они искали Херихора. И одно место, где они не искали — тупик в конце длинного коридора, который они посчитали глухой стеной.

Алексей задумался. Может быть, там была потайная дверь. Может быть, Херихор знал о ней и спрятался там. Может быть, они просто не заметили её в темноте.

Он решил вернуться туда. Один. Сегодня ночью.

Собака положила голову ему на колени. Алексей погладил её и сказал:

— Сегодня мы идём. Найдём его. Или не найдём. Но мы должны попытаться.

Собака лизнула его в щеку.

Алексей свернул папирус, спрятал за пояс и пошёл в клетушку — ждать ночи.

Глава 27

На третий день после того, как Небсумен ударил его и приказал не высовываться, Алексей лежал на циновке в своей клетушке и смотрел в потолок. Колено, разбитое во время погони, всё ещё ныло, а на щеке наливался багровым цветом синяк от тяжёлой руки начальника стражи. Когда Алексей смотрел в маленькое бронзовое зеркало, которое дал ему Кай, он видел чужое лицо — не своё, не то, к которому привык за свою прошлую жизнь, а смуглое лицо двадцатилетнего египтянина, искажённое усталостью и болью. Он знал только, что теперь эта ссадина будет напоминать ему о его провале каждый раз, когда он посмотрит в зеркало.

Собака лежала рядом, положив голову ему на грудь, и тихо посапывала. Он гладил её и думал о том, что сказал Небсумен. «Расследование продолжается. Но без тебя». Ему приказали сидеть в Доме жизни, рисовать кошек, не высовываться. Его срок истёк. Он будет либо убит как ненужный свидетель, либо сослан. Небсумен не сможет защитить его вечно. Сети забудет о нём. Царица вспомнит.

Дверь открылась без стука. Алексей поднял голову и увидел Таис. Она вошла в клетушку, не спросив разрешения, и села на корточки напротив него. На ней была привычная мужская одежда — короткий передник и льняная рубаха с широкими рукавами, подпоясанная широким ремнём. Голова была бритой, и в тусклом свете, проникавшем через щель под потолком, её череп блестел, как полированный камень. В руках она держала свёрнутый папирус, перевязанный льняной лентой — такой же, какие Падиамет передавал Херихору в саду за дворцом.

— Я ждала, что ты придёшь, — сказала она. — Думала, ты уже здесь. Думала, ты не выдержишь и прибежишь, как только сможешь ходить.

— Я не пришёл, — сказал Алексей. — Потому что не знал, что сказать. Что я сделал? Что я убил человека? Что я провалил расследование? Что я боюсь?

— А теперь знаешь? — спросила Таис.

— Теперь знаю, — сказал Алексей.

Она долго молчала, глядя на его осунувшееся лицо и синяк на щеке, который ещё не сошёл до конца. Потом сказала:

— Дурень. Я же говорила тебе: прекрати. Не послушался.

— Я не умею останавливаться, — ответил Алексей. Голос его был хриплым, уставшим — после бессонных ночей и нервного напряжения. Иногда, когда он говорил слишком долго, горло начинало саднить, и приходилось откашливаться.

— Теперь я вижу, — сказала Таис. — Не умеешь. Или не хочешь.

Она помолчала, перебирая пальцами край папируса.

— Ты хотел мне что-то рассказать? — спросила она. — О погоне? О том, что случилось в храме? О том, как ты его убил?

Алексей кивнул. Он начал рассказывать — о том, как они выследили Херихора, как тот встретился со служанкой царицы, как они пошли за ним к тайному храму, как ждали две ночи, как на третью ночь Херихор пришёл. Он рассказывал о схватке — как стражник упал с пробитым плечом, как Херихор бросился на него, как он ударил его в кадык, в глаза, в пах, как душил его, пока не хрустнули позвонки. Он рассказывал о том, как Херихор высыпал яд ему в лицо, как горела кожа, как слепли глаза, как он не отпускал, даже когда боль стала нестерпимой. Он рассказывал о том, как они тащили тело во дворец, как он терял сознание, как Небсумен ударил его по лицу, когда он очнулся. Он рассказывал о страхе — не о том страхе, который он чувствовал в схватке, а о том, который пришёл потом, когда всё кончилось. Страх перед царицей. Страх перед Аменхотепом. Страх перед тем, что его убьют, и никто не узнает правду.

Таис слушала молча. Не перебивала, не задавала вопросов, не утешала. Просто сидела и слушала, глядя на него своими тёмными, глубоко посаженными глазами.

Когда он закончил, она долго молчала. Потом сказала:

— Меня просили передать тебе, что если ты уйдёшь из Фив сегодня ночью, ты будешь жить.

Алексей не понял. Слова были простыми, но смысл ускользал, как вода сквозь пальцы. Кто мог просить её передать это? Кому есть дело до того, будет ли он жить?

— Кто? — спросил он.

Таис не ответила. Она развязала ленту на папирусе, развернула свиток и протянула ему.

Алексей взял папирус. С первого взгляда он узнал этот почерк — нервный, торопливый, с наклоном влево, с буквами, которые плясали и налезали друг на друга. Падиамет писал по-египетски, но слова были простыми, короткими, как у человека, который боится, что его не поймут. Буквы были неровными, некоторые слова зачёркнуты и переписаны заново — Падиамет перечитывал, исправлял, боялся ошибиться.

«Тот, кто рисует мёртвых, не должен умирать сам. Уходи. Твои знания нужны живым».

Алексей перечитал дважды, потом поднял глаза на Таис. Падиамет. Писец царицы. Тот, кто передавал яд Херихору. Тот, кто боялся осквернения и мылся дважды в день. Тот, кто был болен и лежал в горячке. Падиамет предупреждал его. Падиамет хотел, чтобы он бежал.

— Он просил передать это? — спросил Алексей. — Откуда он знает про мои рисунки?

— Он видел их, — сказала Таис. — Я показывала ему. Как образцы странного искусства. Твои анатомические рисунки — сердце с клапанами, лёгкие, печень, скелет. Он сказал, что ты видишь то, что создал Атон. Что нельзя убивать такого человека.

— Ты показывала ему мои рисунки? — переспросил Алексей. — Зачем?

— Потому что они прекрасны, — сказала Таис. — Я не думала, что это будет опасно. Я думала, он просто посмотрит и уйдёт. Но он засмотрелся. Заплакал. Сказал, что ты — посланный Атоном.

— Он убил фараона, — сказал Алексей.

— Он не убивал, — сказала Таис. — Он передавал папирусы. Яд дал Херихор. Падиамет только выполнял приказы.

— Чьи приказы?

Таис покачала головой.

— Не знаю. Может быть, царицы. Может быть, Аменхотепа. Может быть, Херихора. Падиамет не говорит. Он только плачет и повторяет: «Я не хотел. Я не хотел». Он бредит. Но когда приходит в себя — говорит о тебе.

— Что он говорит?

— Что ты — единственный, кто видел правду о теле. Что твои рисунки — не просто картинки, а ключ к чему-то большему. Что ты должен жить.

Алексей смотрел на папирус. Слова Падиамета были странными, почти безумными — «Тот, кто рисует мёртвых, не должен умирать сам». Он вспомнил собственные рисунки, которые делал в Доме жизни по ночам. Скелеты. Внутренности. Тело человека без кожи, с обнажёнными мышцами и сосудами. Он рисовал их для себя, чтобы не забыть, чтобы сохранить знание, которое никто в этом мире не ценил. Для него это были учебные пособия, анатомические атласы по памяти. Для Падиамета они были откровением.

Падиамет увидел в них что-то своё. Фанатик Атона, убийца, человек, который боялся осквернения и мылся дважды в день, — он заплакал, когда увидел рисунок сердца с клапанами. Заплакал, потому что понял: этот раб с серыми глазами видит мир так, как его создал Атон. Точно. Беспощадно. Прекрасно.

— Это не доброта, — сказала Таис, будто прочитав его мысли. — Это эстетический трепет перед знанием. Падиамет не хочет, чтобы ты умирал, потому что твои рисунки — единственное, что делает его веру реальной. Если ты умрёшь, знание умрёт с тобой.

— А ты? — спросил Алексей. — Ты что об этом думаешь?

Таис помолчала, глядя в сторону. На её лице не было привычной маски спокойствия — она казалась усталой, почти разбитой. Под глазами залегли тени, губы потрескались.

— Я думаю, что ты должен уходить, — сказала она. — Прямо сейчас. Сегодня ночью.

— Куда?

— В Мемфис. В Дельту. В пустыню. Куда угодно, только подальше от Фив.

— А ты?

— Я остаюсь, — сказала Таис. — Кто-то должен сохранить твои рисунки. Копии, которые я сделала. Оригиналы ты заберёшь с собой.

Алексей смотрел на неё. В её глазах не было страха — только усталость и решимость. Таис знала, что делает. Она оставалась в Фивах, среди заговорщиков, среди убийц, и её жизнь висела на волоске. Если царица узнает, что Таис помогала ему, помогала Падиамету, — её убьют. Не сразу, может быть, не публично, но убьют.

— Зачем тебе это? — спросил он.

— Потому что твои рисунки — правда, — сказала Таис. — А правда нужна живым.

Она встала, разминая затекшие ноги, и прошлась по клетушке — три шага туда, три обратно. Потом остановилась, посмотрела на Алексея.

— Ты знаешь, что царица делала с теми, кто перечил ей? — спросила она. — Я видела. Я работала во дворце, когда она только пришла к власти. Она не убивает быстро. Она убивает медленно. Отравляет по чуть-чуть, чтобы человек умирал по частям. Сначала пальцы немеют. Потом отказывают ноги. Потом язык. И только потом — сердце.

— Ты поэтому боишься? — спросил Алексей.

— Я поэтому не боюсь, — сказала Таис. — Я знаю, что она может сделать. И я всё равно помогаю тебе.

Она подошла к двери, положила руку на засов.

— Уходи сегодня, — сказала она. — Не жди, пока лицо заживёт. Не жди, пока царица придёт за тобой.

— Я не уйду, — сказал Алексей.

Таис замерла. Она смотрела на него долгим взглядом, и в её глазах мелькнуло что-то — разочарование, гнев, может быть, усталость.

— С ума сошёл? — спросила она.

— Может быть, — сказал Алексей. — Но я не могу уйти. Если я уйду, царица победит. Сети убьют. Небсумена казнят. Кая — тоже.

— А тебя убьют, — сказала Таис. — Раньше, чем всех.

— Может быть, — сказал Алексей. — А может быть, нет.

Таис села на циновку рядом с ним. Собака подошла, лизнула её в руку. Таис погладила собаку и долго молчала, глядя в стену, на которой висели старые, выцветшие рисунки — изображения кошек и птиц, сделанные неизвестным писцом много лет назад. Краски выцвели, линии стёрлись, но очертания ещё угадывались — кошка, застывшая в прыжке, птица, расправившая крылья.

— Ты глупый, — сказала она наконец. — Я уже говорила.

— Я помню.

— Ты не изменился.

— Я не умею меняться, — сказал Алексей.

Таис вздохнула, покачала головой.

— Тогда слушай, — сказала она. — Если ты решил остаться — оставайся. Но будь осторожен. Падиамет говорил мне, что царица знает о тебе. Её люди уже спрашивали про раба с серыми глазами, который рисует внутренности. Они ищут тебя.

— Что они хотят?

— Не знаю, — сказала Таис. — Может быть, просто узнать. Может быть, убить. Ты для них — угроза. Ты видел слишком много. И ты умеешь то, чего не умеют они. Ты видишь то, чего не видят они. Это страшно.

Алексей кивнул. Он знал это. Он всегда знал.

Таис встала, разминая затекшие ноги. Схватилась за поясницу, поморщилась — долгое сидение на корточках давало о себе знать.

— Я пойду, — сказала она. — У меня работа. Старые папирусы сами себя не проверят.

— Таис, — сказал Алексей. — Спасибо. За папирус. За то, что пришла. За то, что не бросила.

Таис посмотрела на него сверху вниз. Её лицо было спокойным, почти неподвижным, но глаза блестели.

— Не благодари, — сказала она. — Я делаю это не для тебя. Я делаю это для правды.

Она повернулась и вышла, закрыв за собой дверь. Засов задвинулся снаружи — она задвинула его сама, как делала всегда, когда уходила.

Алексей остался один. Собака подошла к нему, положила голову на колени. Он гладил её, глядя на папирус, который лежал у него на коленях.

«Тот, кто рисует мёртвых, не должен умирать сам. Уходи. Твои знания нужны живым».

Он не уйдёт. Не сейчас. Не после всего. Падиамет предупреждал его, но Падиамет был убийцей. Херихор был мёртв, но заговор не раскрыт. Царица оставалась у власти. Сети был в опасности.

Алексей свернул папирус, перевязал лентой и спрятал под подстилку — туда же, где лежали его рисунки: скелеты, сердца, лёгкие, лица подозреваемых. Там же лежал рисунок Падиамета, который он нарисовал несколько недель назад — нервный, красивый, пугающий.

Он лёг на спину, положил руки за голову и закрыл глаза. Собака вздохнула и прижалась к нему.

— Мы остаёмся, — сказал он ей. — Мы не бежим.

Собака лизнула его в щеку.

Он не знал, что будет завтра. Может быть, царица пришлёт убийц. Может быть, Небсумен прикажет арестовать его. Может быть, Сети наконец начнёт действовать.

Он знал только, что должен быть готов. Ко всему. Потому что теперь он делал это не ради себя. Он делал это ради рисунков. Ради знаний, которые никто в этом мире не ценил, но которые могли спасти тысячи жизней. Ради правды.

Собака засопела, уткнувшись носом ему в бок. Алексей погладил её и закрыл глаза.

Завтра будет новый день. Завтра он продолжит.

Глава 28

Ночь после разговора с Таис Алексей почти не спал. Он лежал на подстилке, смотрел в тёмный потолок и слушал, как собака дышит рядом. В голове крутились слова Падиамета: «Твои знания нужны живым». И слова Таис: «Царица знает о тебе. Её люди уже спрашивали про раба с серыми глазами». Он был в ловушке. Если он останется в Фивах — царица рано или поздно пришлёт убийц. Если он убежит — Небсумен и Сети объявят его предателем и найдут. Беглый раб с серыми глазами — слишком заметная цель. Его поймают на первой же заставе, вернут во дворец, и тогда его убьют уже официально — как вора, предателя, соглядатая. Если он останется и найдёт убийцу, у него будет шанс. Маленький, призрачный, почти нереальный. Но шанс.

Он перебирал варианты. Бежать в Мемфис, где ему обещан дом и должность лекаря при храме Птаха. Сети говорил об этом, когда Алексей лежал с обожжённым лицом в дворцовой комнате. Свобода, дом, работа. Звучало как сказка. Но Алексей не верил в сказки. Сети мог забыть о своём обещании. Или не забыть, но отсрочить. Или выполнить, но с условиями, которые сделают свободу такой же тюрьмой, как рабство.

Он мог бежать в Дельту, в маленький городок, где никто не знает его лица. Спрятаться среди рыбаков и земледельцев, лечить их за еду и кров. Жить тихо, не привлекая внимания. Рисовать свои рисунки по ночам, пряча их от чужих глаз.

Но он не мог бежать. Не после того, что узнал. Не после того, что узнал. Падиамет — убийца, фанатик, человек, который боялся осквернения, — предупредил его. Пожалел. Не дал умереть. Потому что увидел в его рисунках что-то, что заставило его поверить в правду. Если он, Алексей, уйдёт, правда умрёт вместе с ним.

Он не герой. Он просто не верит, что его отпустят.

Утром он встал, умылся холодной водой из бассейна, надел чистую одежду — ту, что Таис принесла накануне. Собака бегала вокруг него, виляла хвостом, радовалась новому дню. Он погладил её, взял пару чистых папирусов и пошёл в большую комнату.

Кай сидел за своим столом и перебирал свитки. Увидев Алексея, он поднял голову, долго смотрел на его лицо — на красные пятна, на шрамы на веках.

— Выглядишь лучше, — сказал он.

— Чувствую себя хуже, — ответил Алексей.

— Это пройдёт, — сказал Кай. — Лицо заживёт. Душа — не знаю.

Алексей сел за свой стол, взял палочку, обмакнул в чёрную краску. Начал рисовать — кошку, вид сбоку, по канону. Рука двигалась ровно, уверенно — даже после ожога пальцы помнили каждую линию. Он работал молча, не поднимая головы, и думал о том, что скажет Таис, когда она придёт. Ему нужно было, чтобы она передала Падиамету ответ. Не правду — ложь. Ложь, которая даст ему время.

Таис пришла перед вечером. Солнце уже садилось, и тени в комнате стали длинными, фиолетовыми. Она села на скамью напротив Алексея, положила на колени свёрнутый папирус — новый, чистый, без единой строчки.

— Ты выглядишь лучше, — сказала она.

— Кай сказал то же самое, — ответил Алексей. — Вы сговорились?

— Мы оба старые и мудрые, — сказала Таис. — В отличие от тебя.

Она помолчала, глядя на его рисунок — кошку, уже почти законченную.

— Ты решил? — спросила она.

— Решил.

— И что?

— Я не бегу, — сказал Алексей.

Таис вздохнула, покачала головой.

— Я знала. Я же говорила: ты глупый.

— Глупый, но живой, — сказал Алексей. — Пока живой.

Таис смотрела на него долгим взглядом.

— И что ты будешь делать? — спросила она. — Сидеть в Доме жизни и рисовать кошек, пока царица не пришлёт убийц?

— Нет, — сказал Алексей. — Я должен найти доказательства. То, что можно будет предъявить Сети. Без них мои слова ничего не стоят.

— Где ты их найдёшь? Херихор мёртв. Падиамет болен. Царица уничтожила все улики.

— Не все, — сказал Алексей. — Падиамет знает, где они. Но я не буду ждать, пока он решит помочь. Я сам найду Херихора.

Таис замерла.

— Херихор мёртв, — сказала она. — Ты сам убил его.

— Я убил его тело, — сказал Алексей. — Но не его следы. Он где-то спрятал яд. Где-то спрятал папирусы с печатью царицы. Я должен найти это. И пока я не найду, я не успокоюсь.

— Ты хочешь устроить засаду? — спросила Таис. — Там, где он хранил яды?

— Да, — сказал Алексей. — В тайном храме Атона. Если Херихор мёртв, кто-то другой придёт за ядом. Служанка царицы. Или сам Падиамет, если выздоровеет. Или кто-то из последователей Херихора. Я должен быть там.

— Ты не можешь, — сказала Таис. — Ты едва стоишь на ногах. Твоё лицо ещё не зажило. Если тебя узнают — убьют.

— Убьют, если узнают, — сказал Алексей. — А если не узнают — может быть, я найду правду.

Таис смотрела на него долгим взглядом.

— Ты опасен, — сказала она. — Ты знаешь?

— Меня уже называли опасным, — сказал Алексей. — Небсумен. Херихор. Кай. Теперь ты.

— Я не враг тебе, — сказала Таис.

— Я знаю, — сказал Алексей. — Поэтому я и прошу тебя о помощи.

Таис молчала долго. Потом кивнула.

— Что я должна сделать?

— Скажи Падиамету, — сказал Алексей. — Передай ему, что я согласен уйти. Что я уйду сегодня ночью или завтра утром. Но мне нужно три дня, чтобы собрать вещи, спрятать рисунки, попрощаться с собакой.

— Три дня? — переспросила Таис. — Зачем тебе три дня?

— Это ложь, — сказал Алексей. — Я не уйду. Мне нужно три дня, чтобы устроить засаду. Поймать Херихора или того, кто придёт вместо него.

— А если Падиамет поверит и отдаст тебе улики? — спросила Таис. — Ты не возьмёшь их?

— Возьму, — сказал Алексей. — Но Херихор важнее. Если я возьму улики, но Херихор останется на свободе, он предупредит царицу. Она уничтожит всё до того, как Сети успеет действовать. Нужно взять их вместе — и улики, и того, кто за ними придёт.

Таис смотрела на него долгим взглядом. В её глазах было что-то новое — не усталость, не страх, а удивление. Она не ожидала, что раб, который полгода назад не умел связать двух слов на египетском, будет строить такие планы.

— Ты хитрый, — сказала она. — Я не замечала раньше.

— Я учился, — сказал Алексей. — У тебя.

Таис усмехнулась — коротко, почти незаметно, но Алексей увидел. Впервые за всё время их знакомства она усмехнулась. Не улыбнулась — усмехнулась.

— Я передам, — сказала она. — Но не знаю, поверит ли он.

— Скажи ему, что я буду ждать в Доме жизни. Три дня. Если он решит помочь — пусть пришлёт весть.

— А если не решит?

— Тогда я устрою засаду без него, — сказал Алексей. — Один. Или с немым стражником. Но я поймаю того, кто придёт за ядом.

Таис встала, разминая затекшие ноги.

— Ты так и не научился вовремя отступать, — сказала она со вздохом.

— У меня плохие учителя, — ответил Алексей.

— Будь осторожен, — сказала она. — Если тебя поймают — я тебя не знаю.

— Я знаю, — сказал Алексей.

Она вышла, и дверь за ней закрылась.

Алексей остался один. Собака подошла к нему, положила голову на колени. Он гладил её и смотрел на незаконченный рисунок — кошку, которая замерла в прыжке, с вытянутыми лапами и распущенным хвостом.

— Три дня, — сказал он собаке. — Всего три дня.

Собака лизнула его в щеку.

Он не знал, поверит ли Падиамет. Не знал, придёт ли кто-нибудь в тайный храм. Не знал, успеет ли он устроить засаду раньше, чем царица нанесёт удар.

Он знал только, что должен попытаться. Потому что три дня — это шанс. Маленький, призрачный, почти нереальный. Но шанс.

На следующий день Алексей пошёл к тайному храму Атона. Один. Немой стражник был ещё слаб после ранения, и Алексей не стал его беспокоить. Он осмотрел место, где прятался в прошлый раз — заросли жасмина, в сотне шагов от входа. Кусты были густыми, но уже начали увядать. Он нашёл другое место — за старой пальмой, откуда был виден и вход в храм, и пустырь вокруг. Пальма росла на небольшом возвышении, и из-за её ствола можно было наблюдать, не высовываясь.

Он запомнил дорогу. От Дома жизни до храма — двадцать минут быстрым шагом, если идти по главной улице, и тридцать, если петлять переулками, чтобы не привлекать внимания. Ночью улицы пусты, можно идти быстро. Главное — не наступить на камень, не споткнуться, не выдать себя.

Он вернулся в Дом жизни, сел за стол и начал рисовать. План. Схему местности. Где он будет сидеть, куда побежит тот, кто придёт в храм, если заметит засаду. Алексей продумывал каждую деталь, каждый шаг. Он не мог ошибиться. Ошибка стоила бы ему жизни.

Таис пришла на второй день. Она была бледна, под глазами залегли тени — не спала, наверное, ждала вестей от Падиамета.

— Он согласился, — сказала она. — Он сказал, что поможет. Но не сейчас. Сначала ты должен поймать того, кто придёт в храм.

— Он знает, кто придёт? — спросил Алексей.

— Нет, — сказала Таис. — Но он знает, что Херихор мёртв. И знает, что кто-то другой должен забрать яд. Он сказал, что ты прав. Царица не может оставить яд в храме. Она пришлёт своих людей.

— Когда они придут?

— Падиамет не знает. Но он сказал, что будет следить. Если узнает — даст знать.

Алексей кивнул. Это было лучше, чем ничего.

— Передай ему спасибо, — сказал он.

— Я передам, — сказала Таис.

Она ушла, и Алексей остался один.

Он сидел за столом, смотрел на свой рисунок — план засады — и думал о том, что будет дальше. Кто-то придёт. Рано или поздно. Царица не может оставить яд в храме. Она пришлёт своих людей. И Алексей будет ждать.

Он должен был ждать. И быть готовым. Ко всему.

Собака легла у его ног, положила голову на лапы и засопела. Алексей погладил её и закрыл глаза.

Три дня. У него было три дня, чтобы приготовиться. А потом — засада. И если он поймает того, кто придёт за ядом, у него будет шанс. Маленький, но шанс.

Если нет — он умрёт.

Но он не думал о смерти. Он думал о том, что должен сделать. Поймать. Найти правду. Выжить.

Глава 29

Алексей и немой стражник устроили засаду у тайного храма Атона на исходе третьего дня после того, как Алексей отправил Падиамету ложное обещание уйти из Фив. Небсумен дал им двоих стражников — немого и молодого с перевязанной рукой, — но Алексей отправил молодого обратно. Слишком много людей, слишком много шума. Собаку он тоже оставил в Доме жизни — она могла выдать их случайным лаем. Только немой, который умел ждать.

Тайный храм Атона стоял на пустыре за городом, окружённый пальмами и кустами жасмина. Стены из необожжённого кирпича осыпались, крыша местами обвалилась, колонны покосились. Внутри пахло пылью, мышами и сухой травой. Никто не ходил сюда — слишком далеко, слишком ветхо. Только Херихор, который нашёл в этих руинах убежище для своих запрещённых ритуалов.

Они ждали две ночи. Первая ночь прошла впустую. Луна поднималась и опускалась, звёзды мерцали холодным светом. Ни звука. Ни движения. Только ветер шуршал сухой травой, и где-то далеко выли собаки. Алексей клевал носом, но не спал — боялся пропустить момент. Стражник сидел неподвижно, как изваяние, и смотрел в одну точку.

К утру они вернулись в Дом жизни. Алексей погладил собаку, которая радостно встретила его у порога, и завалился на подстилку. Спал несколько часов, прерывисто, тревожно. Ему снился Херихор — он стоял в часовне, держал в руке мешочек с ядом и улыбался. Алексея била дрожь, но он не мог пошевелиться.

Он проснулся в холодном поту, сел на подстилке, обхватив колени руками. Собака лизнула его в щеку. За окном уже светало.

Вторая ночь. Опять засада. Опять кусты жасмина, опять холодная луна и шорох травы. Алексей начал сомневаться — может быть, Херихор заподозрил неладное, может быть, он никогда не вернётся в этот храм. Стражник был спокоен — он ждал так же терпеливо, как ждут воины перед боем, не думая о времени.

Ночь тянулась бесконечно. Алексей считал часы, смотрел на луну, которая медленно плыла по небу, гадая, выдержит ли он ещё одну ночь ожидания. Под утро они снова ушли ни с чем.

Третья ночь. Алексей уже почти не надеялся. Они заняли свои места в кустах, как обычно, но настроение было другим — усталым, безрадостным. Стражник достал кусок хлеба, разломил пополам, протянул половину Алексею. Тот взял, пожевал без вкуса, запил водой из кувшина.

Луна поднялась высоко, заливая землю серебряным светом. Алексей смотрел на звёзды — они были яркими, холодными, равнодушными. Тысячи лет они смотрели на Фивы, на фараонов, на жрецов, на убийц. Им не было дела до того, кто умрёт сегодня и кто останется жив.

Он уже начал клониться ко сну, когда стражник дёрнул его за рукав.

Алексей поднял голову и увидел фигуру.

Херихор шёл со стороны города, крадучись, оглядываясь. На нём была тёмная одежда — короткая льняная рубаха, штаны, сандалии на босу ногу. Голова непокрыта, и бритый затылок блестел в лунном свете. Он нёс в руке маленький кожаный мешочек — такой же, какой служанка передала ему несколько дней назад.

Он был один.

Херихор подошёл к храму, остановился у двери, прислушался. Потом огляделся — медленно, внимательно, поворачивая голову. Алексей прижался к земле, замер, даже дышать перестал. Стражник замер рядом.

Не заметив ничего подозрительного, Херихор вошёл внутрь. Дверь за ним закрылась.

Алексей выждал минуту, потом повернулся к стражнику. Тот кивнул — понял, всё готово. Они выскользнули из кустов и бесшумно подкрались к храму.

Светильник внутри горел — слабый, дрожащий огонёк, который пробивался сквозь щели в дверях и окнах. Алексей выглянул из-за угла. В свете светильника он увидел Херихора. Жрец стоял на коленях перед алтарём, на котором лежали несколько свёрнутых папирусов и глиняных сосудов. Он развязал мешочек, который принёс, и высыпал содержимое в один из сосудов. Белый порошок — мышьяк, дикий песок. Потом достал из-за пазухи маленькую фигурку — солнечный диск с лучами-ладонями, Атона. Поставил её на алтарь, рядом с сосудами, и склонился в поклоне.

Алексей кивнул стражнику. Пора.

Они выскочили из-за угла одновременно. Стражник — вперёд, с мечом наголо. Алексей — следом, с заострённой палкой.

Херихор услышал шум, обернулся. На его лице промелькнул страх — быстрый, как вспышка молнии. Потом страх исчез, сменился холодной решимостью. Он не стал ждать. Он бросился бежать — к боковому выходу из храма, который Алексей заметил ещё в прошлый раз. Маленькая дверь, почти незаметная в полумраке, вела в сад.

— Стой! — крикнул Алексей.

Херихор не остановился.

Стражник бросился за ним, настиг у самой двери. Он схватил Херихора за одежду — за край рубахи, разорвал ткань, но не отпустил. Херихор рванулся, пытаясь вырваться, но стражник держал крепко.

Тогда Херихор выхватил из-за пояса нож — короткий, с широким лезвием, похожий на те, которыми жрецы резали жертвенных животных. Он ударил — резко, снизу вверх, не глядя. Лезвие вошло в плечо стражника, чуть ниже ключицы. Стражник вскрикнул — горлом, сипло, потому что немые кричат так, как будто рождаются заново. Меч выпал из его руки, звякнул о каменный пол. Стражник упал на колени, схватившись за рану. Кровь потекла между пальцами, тёмная, густая, падая на светлые плиты.

Херихор вырвался и бросился на Алексея.

Алексей сжимал палку. Палка была короткой, толстой, с заострённым концом — плохое оружие против ножа. Он понимал, что в честной схватке проиграет. Херихор был сытым, сильным, умелым. Алексей — тощим, измученным бессонницей, с разбитым коленом, которое всё ещё болело после недавней погони.

Но отступать было некуда.

Херихор бросился на него. Алексей поднял палку, пытаясь ударить первым, но промахнулся — Херихор увернулся, оказался рядом, слишком близко. Алексей увидел его лицо — белое, напряжённое, с горящими глазами. Увидел нож, занесённый для удара.

Он ждал этого момента. Не страх — расчёт. Херихор занёс нож слишком высоко, открыв горло и низ живота. Алексей ударил — не палкой, пальцами, сложенными вместе, резко, вверх. Прямо в кадык.

Херихор захрипел. Нож выпал из его руки, звякнул о пол. Он схватился за горло обеими руками, пытаясь вдохнуть, но воздух не проходил — дыхание перехватило, горло сжалось в спазме. Он смотрел на Алексея широко открытыми глазами — в них было удивление, боль, страх.

Алексей не ждал. Он ударил снова — большими пальцами в глаза. Херихор закричал — нет, не закричал, захрипел, потому что голоса всё ещё не было. Он слеп от боли — Алексей видел это по тому, как расширились зрачки, как задрожали веки. Херихор отшатнулся, налетел на алтарь, опрокинул светильник. Масло разлилось по камню, загорелось — маленькие синие языки пламени побежали во все стороны, освещая храм неровным, пугающим светом.

Он упал. На спину, раскинув руки. Алексей навалился сверху, сжал горло руками — пальцами, не ладонями, чтобы хрящи трещали и ломались. Херихор бился под ним, задыхался, слепой, беспомощный. Но он ещё мог двигать руками.

Мешочек с ядом — тот самый, из которого он высыпал порошок в сосуд, — валялся у алтаря, рядом с фигуркой Атона. Херихор нашарил его, схватил, дёрнул, срывая завязку. Алексей увидел мешочек, но не успел отстраниться — Херихор высыпал содержимое ему в лицо. Белый порошок. Мышьяк, смешанный с негашеной известью.

Алексей закричал — порошок попал в глаза, в нос, в рот. Известь мгновенно вступила в реакцию с потом и слезами. Жжение было нестерпимым — как будто кто-то приложил к лицу раскалённое железо. Щипало, жгло, разъедало кожу. Он не мог видеть — слёзы заливали глаза, но это были не слёзы, это был яд, который выедал зрение. Он едва не отпустил горло Херихора, инстинктивно дёрнувшись назад, чтобы стереть порошок руками, но руки были в крови, и кровь смешалась бы с ядом, делая боль ещё сильнее.

Он не отпустил. Сквозь боль, сквозь тьму, сквозь отчаяние он помнил: Херихор не должен уйти. Даже если он сам ослепнет. Даже если умрёт.

Его пальцы на горле Херихора — горячем, мокром от пота и крови — сжались снова. Сдавили. Хрящи хрустнули — тихо, противно, как ломается сухая ветка. Херихор дёрнулся, раз, другой, затих.

Алексей сидел на нём, не видя ничего, не соображая, где находится. Он сжимал горло мёртвого человека и не мог разжать пальцы — они свело судорогой, он не чувствовал их, не мог ими пошевелить. Лицо горело. Глаза резало так, будто их натирали песком. Он попытался поднять руку, чтобы стереть яд, но рука не слушалась.

Стражник — тот, который упал с пробитым плечом, — подполз к нему. Он был слаб, терял кровь, но всё ещё мог двигаться. Он оторвал от своей одежды полосу ткани, смочил её водой из кувшина, который стоял у входа, и начал стирать яд с лица Алексея. Аккуратно, осторожно, но каждое прикосновение отдавалось новой вспышкой боли. Алексей шипел сквозь зубы, стискивал челюсти, но не отталкивал его.

— Он мёртв? — спросил Алексей. Голос его был чужим, хриплым, как будто яд попал и в горло.

Стражник не ответил — он не мог ответить, он был немым. Но Алексей понял по его молчанию. Херихор был мёртв.

— Помоги мне встать, — сказал Алексей.

Стражник подхватил его под руку, помогая подняться. Алексей стоял, шатаясь, ничего не видя — только смутные тени, которые дрожали перед глазами. Яд разъедал кожу, и он чувствовал, как лицо опухает, как веки превращаются в две тяжёлые, негнущиеся тряпки.

— Мы должны забрать его, — сказал Алексей. — Тело. И улики. Всё, что здесь есть. Все улики.

Стражник кивнул — не то чтобы Алексей видел, но он почувствовал движение воздуха, шорох одежды.

Они тащили тело Херихора по ночным Фивам долго, очень долго. Алексей не видел дороги — стражник вёл его, поддерживая под локоть, иногда подхватывая, когда Алексей спотыкался. Лицо горело, опухало, и Алексей чувствовал, как на коже вздуваются волдыри. Глаза слезились, но слёзы не приносили облегчения — только жжение.

Он не бросил тело. Не потому, что был сильным. Потому что это было единственное доказательство, которое у них оставалось.

Они пришли во дворец, когда уже светало. Небсумен встретил их у ворот. Увидев Алексея — его лицо, опухшее, красное, покрытое волдырями, — он не сказал ни слова. Только кивнул стражникам, которые подхватили тело Херихора, и жестом приказал вести Алексея внутрь.

Лекарь промыл раны вином и мёдом, наложил повязки. Жжение утихло, но не прошло. Алексей лежал на циновке в маленькой комнате без окон, слышал, как за стеной ходят люди, как разговаривает Небсумен с кем-то. Голоса были тихими, тревожными.

Небсумен зашёл в комнату, сел на скамью рядом с циновкой.

— Ты молодец, — сказал он. — Хотя и дурак. Яд мог тебя убить.

— Я жив, — сказал Алексей. — А Херихор — нет.

— Мы обыскали его комнату, — сказал Небсумен. — Нашли свитки с заклинаниями Атона, списки ядов, имена последователей. Семь человек. Все они будут арестованы сегодня.

— А Падиамет? — спросил Алексей. — Что с Падиаметом?

— Пока ничего, — сказал Небсумен. — Он болен. С ним разберутся позже.

Он помолчал, потом добавил:

— Сети приказал наградить тебя. Свобода, дом в Мемфисе, должность лекаря при храме Птаха. Как только поправишься.

Алексей закрыл глаза. Сквозь повязки он чувствовал, как лицо пульсирует, как кожа натягивается, сохнет, трескается. Он не знал, останется ли зрение. Не знал, срастутся ли волдыри без рубцов. Не знал, сможет ли он смотреть на людей — и видеть их внутренности, как раньше.

Но он знал, что Херихор мёртв. И что это — его победа.

— Собака где? — спросил он.

— В Доме жизни, — сказал Небсумен. — Кай присматривает за ней.

— Приведите её, — сказал Алексей. — Пожалуйста.

Небсумен вышел. Алексей остался один. Он лежал на циновке, смотрел в потолок, которого не видел, и чувствовал, как собака лижет его руку — когда она появилась, он не заметил, но тёплый шершавый язык прикоснулся к пальцам, и боль отступила.

— Ну вот, — сказал Алексей. — Мы сделали это. Мы поймали его.

Собака не ответила. Она легла рядом, положила голову ему на грудь и засопела.

Алексей погладил её и закрыл глаза. Теперь он мог спать.

Глава 30

Херихор был мёртв. Алексей знал это точно — он сам задушил жреца в схватке у тайного храма, чувствовал, как хрустят позвонки под пальцами, как затихает тело, как уходит жизнь, оставляя после себя пустоту и тяжесть. Но сейчас он не мог видеть этого. Глаза отказывали — яд выел их, превратил в две горящие, слезящиеся щели, сквозь которые пробивался только мутный, расплывчатый свет. Мир превратился в пятна — тёмные и светлые, движущиеся и неподвижные, иногда красные — наверное, кровь. Он не видел лица стражника, не видел тела Херихора, не видел стен храма, в котором только что дрался насмерть.

Он лежал на холодном каменном полу, и лицо его горело. Не просто болело — горело, как будто его приложили к раскалённой плите. Кожа натянулась, опухла, покрылась волдырями, которые лопались при каждом движении, и из них сочилась прозрачная жидкость, смешанная с кровью. Руки — он не видел их, но чувствовал, — тоже были обожжены. Волдыри вздулись на пальцах, на ладонях, на запястьях. Пальцы не слушались — они одеревенели, стали толстыми, неуклюжими, как сосиски. Когда он попытался опереться на них, чтобы встать, боль была такой, что он вскрикнул и упал обратно, ударившись затылком о камень. От этого удара перед глазами вспыхнули красные круги, и он на секунду потерял сознание — просто провалился в темноту, а потом очнулся снова, не понимая, сколько времени прошло.

Стражник лежал рядом. Алексей не видел его, но слышал дыхание — тяжёлое, прерывистое, с хрипом и влажным бульканьем. Немой стражник был ранен — нож Херихора глубоко вошёл в плечо, пробив ткани, но чудом не задев лёгкое, хотя каждое дыхание давалось ему с трудом из-за болевого шока. Кровь текла по руке, падала на каменные плиты с тихим, мерным стуком, похожим на капли дождя. Стражник не кричал — он не мог кричать, он был немым, — но его дыхание говорило о боли лучше любых слов. Оно было неровным, с задержками и всхлипами, как у человека, который пытается не закричать.

Алексей повернул голову в сторону звука. Он не видел, но знал, где лежит стражник. Метр, может быть, два. Может быть, три. Он не мог определить расстояние — глаза обманывали, искажали пространство, превращали его в плоскую, нереальную картинку. Он пополз. Не на четвереньках — руки не держали, они подгибались и скользили по мокрому от крови полу, — а на животе, подтягиваясь на локтях, волоча обожжённые ладони по холодному камню. Каждый дюйм пути отдавался болью в лице, в руках, в груди. Он оставлял за собой след из крови, сукровицы и содранной кожи. Он потерял счёт времени. Может быть, это заняло минуту. Может быть, час.

Он нащупал руку стражника. Пальцы были липкими от крови, но живыми — тёплыми, двигающимися, отвечающими на прикосновение. Стражник сжал его ладонь в ответ — слабо, но ощутимо. Кожа стражника была горячей — наверное, у него началась лихорадка от раны.

— Ты жив? — спросил Алексей. Голос его был чужим, хриплым, как будто яд попал и в горло, выел голосовые связки, оставив только шёпот и боль.

Стражник не ответил — он не мог ответить, он был немым. Но он сжал ладонь Алексея ещё раз. Да. Жив.

— Мы должны забрать его, — сказал Алексей. — Тело. Это единственное доказательство. Если мы бросим его здесь, никто не поверит нам. Царица скажет, что он сбежал. Аменхотеп скажет, что его убили враги. Правда умрёт. Мы должны принести его во дворец.

Стражник понял. Он начал подниматься — Алексей слышал, как он заскрипел зубами, когда рана в плече открылась с новой силой, как кровь потекла быстрее, закапала на пол с удвоенной частотой. Стражник кряхтел — беззвучно, грудью, выдыхая воздух толчками. Потом он нагнулся, подхватил Алексея здоровой рукой и, помогая себе всем телом, рывком поставил на ноги.

Алексей стоял, шатаясь, ничего не видя — только смутные тени, которые дрожали перед глазами, расплывались, собирались снова. Иногда он различал светлые пятна — окна, наверное, или факелы. Иногда тёмные — стены, углы. Но лица не различал. Яд разъедал кожу, и он чувствовал, как лицо опухает, как веки превращаются в две тяжёлые, негнущиеся тряпки, как нос закладывает, как губы трескаются и кровоточат.

— Где тело? — спросил он.

Стражник взял его за руку и подвёл к телу Херихора. Алексей споткнулся о руку — мягкую, уже холодную, потерявшую тепло жизни. Он нащупал одежду, схватил её, потянул. Тело было тяжёлым — тяжелее, чем он ожидал. Мёртвое тело всегда тяжелее живого. Оно не помогает, не держится, не двигается в такт. Оно просто висит мёртвым грузом, и каждое движение требует усилий.

— Тащи, — сказал Алексей.

Вместе они потащили тело к выходу из храма. Алексей не видел дороги — стражник вёл его, поддерживая под локоть, иногда подхватывая, когда Алексей спотыкался и падал. Лицо горело, опухало, и Алексей чувствовал, как на коже вздуваются новые волдыри, как старые лопаются, и жидкость течёт по щекам, смешиваясь с потом и кровью. Глаза слезились, но слёзы не приносили облегчения — только жжение, как будто в глаза насыпали песка и соли. Ноги подкашивались, колено, разбитое ещё в прошлую погоню, болело при каждом шаге, и он припадал на левую ногу, но не останавливался. Стражник припадал на правое плечо — туда, где была рана, — и они двигались как два калеки, поддерживающие друг друга.

Они вышли из храма. Ночь была тёплой — Алексей чувствовал это кожей, но не видел звёзд, не видел луны, не видел очертаний пальм и кустов. Только смутное серебряное пятно где-то вверху, которое могло быть луной, а могло быть и галлюцинацией. Пахло пылью, сухой травой и кровью — его собственной, стражника и Херихора.

Они тащили тело по пустырю. Шли медленно, спотыкаясь, падая, поднимаясь. Алексей потерял счёт времени. Он не знал, сколько прошло — минуты, часы. Каждый шаг был победой. Каждый шаг приближал их к дворцу.

Потом он потерял сознание. Просто выключился — как выключается светильник, когда масло выгорает. Он не помнил, как упал. Очнулся на земле, смотрел в темноту — стражник стоял над ним, держал его за плечо, тряс. Лицо стражника было расплывчатым пятном — белым, с тёмными провалами глаз и рта.

— Вставай, — сказал кто-то. Или не сказал. Алексей не понял слов, но понял смысл. Надо вставать. Нельзя лежать. Надо тащить тело. Это единственное доказательство.

Он встал. Снова схватил тело Херихора за одежду. Снова потащил.

Потом он снова потерял сознание. И снова очнулся. И снова тащил. Сколько раз это повторялось — два, три, десять, двадцать, — он не знал. Он потерял счёт времени и пространства. Он знал только, что должен нести тело. Потому что это — единственное доказательство. Если они бросят Херихора здесь, никто не поверит, что он существовал. Царица скажет, что он сбежал. Аменхотеп скажет, что его убили враги. Правда умрёт вместе с ним. И тогда все его жертвы — обожжённое лицо, разбитое колено, убитая собака, которой он кормил яд, — окажутся напрасными.

Он нёс тело. И терял сознание. И снова нёс.

Стражник шёл рядом, поддерживая его, и тоже нёс тело. Его рана в плечо кровоточила, и кровь капала на землю, смешиваясь с песком и пылью. Он не жаловался. Он не мог жаловаться. Он просто шёл и нёс. Иногда он останавливался, переводил дыхание, прижимал руку к ране, пытаясь остановить кровь. Потом снова шёл.

Они пришли во дворец, когда уже светало. Алексей не знал, как они добрались — он не видел дороги, не запоминал поворотов, не узнавал зданий. Он просто шёл за стражником, который вёл его, и нёс тело. На руках, на плечах, волоком — он не помнил. Он помнил только боль и тяжесть.

Небсумен встретил их у ворот. Алексей не видел его лица, но узнал по голосу — низкому, грубоватому, с металлическими нотками.

— Боги, — сказал начальник стражи. — Что с тобой?

— Яд, — ответил Алексей. — Херихор высыпал мне в лицо. Мышьяк. Дикий песок.

— Он мёртв?

— Да. Мы принесли тело.

Алексей почувствовал, как тело Херихора взяли из его рук — чужие руки, сильные, уверенные, подхватили ношу. Стражники. Он хотел сказать что-то ещё, но не успел — темнота снова навалилась на него, и он провалился в неё, как в глубокий омут.

Небсумен что-то крикнул — Алексей не разобрал, — и чьи-то руки подхватили его, понесли. Он не сопротивлялся. Не мог. Силы кончились.

Он очнулся уже в комнате — маленькой, без окон, пахнущей вином и мёдом. Лекарь — старый, с морщинистым лицом и дрожащими руками — промывал его лицо, и боль была такой, что Алексей хотел закричать, но не мог — горло пересохло, язык прилип к нёбу, голос пропал. Он только шипел сквозь зубы и сжимал кулаки, вонзая ногти в обожжённые ладони, чтобы отвлечься от одной боли другой.

— Не двигайся, — сказал лекарь. — Яд нужно вымыть. Если останется хоть немного, он будет разъедать кожу дальше. Может дойти до костей.

Алексей лежал неподвижно, чувствуя, как вино жжёт обожжённую кожу, как мёд затягивает раны, но не заживляет их — только создаёт плёнку, под которой кожа медленно, мучительно срастается. В глазах по-прежнему было темно — только смутные тени и пятна. Он не знал, вернётся ли зрение. Не знал, останутся ли рубцы на всю жизнь. Не знал, сможет ли он когда-нибудь смотреть на людей и видеть их внутренности, как раньше.

Собака лизнула его в щеку — когда она появилась, он не заметил. Тёплый шершавый язык прикоснулся к обожжённой коже, и боль немного отступила.

— Ну вот, — сказал Алексей. — Мы сделали это. Мы принесли его. Мы не бросили.

Собака не ответила. Она легла рядом, положила голову ему на грудь и засопела.

Алексей погладил её — обожжёнными пальцами, которые почти ничего не чувствовали, — и закрыл глаза. Или то, что от них осталось.

Теперь он мог отдыхать.

Он не знал, что будет завтра. Не знал, найдут ли улики. Не знал, поверят ли ему. Не знал, выживет ли.

Он знал только, что сделал всё, что мог. И что тело Херихора — тяжёлое, холодное, мёртвое — лежит теперь во дворце, и это — правда, которую никто не сможет отрицать.

Собака вздохнула во сне. Алексей погладил её и закрыл глаза.

Впервые за много дней он спал спокойно.

Глава 31

Херихор был мёртв. Алексей знал это точно — он сам задушил жреца в схватке у тайного храма, чувствовал, как хрустят позвонки под пальцами, как затихает тело, как уходит жизнь, оставляя после себя только тяжесть и холод. Но когда Небсумен на следующее утро пришёл к нему в комнату и сказал, что обыскал комнату Херихора, Алексей понял, что это ещё не конец. Смерть одного человека не отменяла заговора. Царица оставалась у власти. Падиамет лежал в горячке. Улики, которые они надеялись найти, могли быть уничтожены или спрятаны. А могли и не быть — если Херихор не успел.

Небсумен вошёл в комнату без стука — он всегда входил без стука, как будто эта маленькая каморка во дворце была его собственным домом. Начальник стражи выглядел уставшим — под глазами залегли тени, лицо осунулось, на левой щеке краснела свежая царапина, которую он, видимо, получил, когда пробирался через завалы в комнате Херихора. Но глаза его блестели — тем особенным блеском, который бывает у человека, который нашёл то, что искал.

Он сел на скамью у стены, положил на колени кожаный мешок — тот самый, в котором обычно носил папирусы. Развязал ремешок, достал свёрнутые свитки. Аккуратно, как хирург, раскладывающий инструменты, выложил их на стол.

— Мы обыскали его комнату сегодня ночью, — сказал он. — Пока никто не знает, что Херихор мёртв. Мы делаем вид, что он сбежал. Аменхотеп уже спрашивал о нём. Я сказал, что не знаю. Он поверил — или сделал вид.

— Что вы нашли? — спросил Алексей. Голос его был хриплым, чужим — яд попал и в горло, и хотя лекарь промыл его вином и мёдом, боль ещё не прошла полностью.

— Много чего, — сказал Небсумен. — Свитки с заклинаниями Атона. Списки ядов. Имена последователей. Семь человек.

Он пододвинул первый папирус к Алексею. Алексей взял его, развернул. Глаза ещё болели, но он уже различал отдельные буквы — не сразу, не быстро, но различал. Свиток был исписан иератическим письмом, быстрым, беглым почерком. Вверху — заклинание, обращённое к Атону. Алексей не стал вчитываться — он плохо знал эти тексты, да и не было смысла. Важнее были списки.

Второй папирус. Списки ядов — мышьяк, дикий песок, и ещё несколько названий, которых Алексей не знал. Рядом с каждым ядом — пометки. «Достаточно для одного человека». «Смешивать с вином». «Действие через два часа». Почерк был тот же, что и в заклинаниях — Херихора. Алексей узнал его — мелкий, нервный, с завитками.

Третий папирус. Имена. Семь человек. Алексей прочитал их — чужие, незнакомые имена, которые ничего ему не говорили. Жрецы, наверное. Или писцы. Или военные. Небсумен потом скажет, кто они. Сейчас важно было другое: Херихор не был один. У него были последователи. Сообщники. Люди, которые знали о яде, о заговоре, о планах убить Сети.

— Этого достаточно, чтобы арестовать их? — спросил Алексей.

— Достаточно, — сказал Небсумен. — Все они будут арестованы. Их казнят. Утопят в Ниле. Царица не сможет их защитить — они не её люди. Они люди Херихора. А Херихор — еретик. Никто не станет защищать еретиков.

Он помолчал, потом добавил:

— Но есть ещё кое-что.

Он достал из мешка последний папирус — маленький, свёрнутый в трубку, перевязанный льняной лентой. Лента была красной — такой пользовались во дворце для важных документов. Печать на ленте была не простой — на ней был изображён картуш, овальная рамка с иероглифами. Имя. Падиамет.

Небсумен развязал ленту. Пальцы его дрожали — Алексей заметил это. Начальник стражи волновался. Он развернул папирус, поднёс к светильнику. Масло в светильнике кончалось, и огонёк горел неровно, но света было достаточно.

— «Царица приказывает ускорить, — прочитал он. — Сети должен умереть до коронации. Яд готов». Подписано личной печатью Падиамета.

Алексей молчал. Он ждал. Небсумен перечитал письмо ещё раз — медленно, по слогам, как будто проверял себя.

— Это письмо от Падиамета Херихору, — сказал он. — Доказательство того, что Падиамет не просто передавал папирусы. Он отдавал приказы. Приказы от имени царицы.

— Или от своего имени, — сказал Алексей.

Небсумен поднял на него глаза.

— Что ты имеешь в виду?

— Покажите письмо, — сказал Алексей. — Я хочу посмотреть.

Небсумен поднёс папирус ближе. Алексей взял его в руки. Буквы плыли — глаза ещё не восстановились, и каждое усилие разобрать текст отдавалось болью в веках. Но он старался. Он вглядывался в каждую черточку, каждый завиток, каждое нажатие палочки.

Почерк был нервным, торопливым, как у Падиамета. Буквы налезали друг на друга, строчки уходили вверх и вниз, наклоны менялись от слова к слову. Это был почерк человека, который писал быстро, не думая о каллиграфии, только о смысле. Таким же почерком было написано предупреждение, которое Таис передала Алексею несколько дней назад.

Но что-то было не так. Алексей не мог понять, что именно, но чувствовал — какая-то деталь выпадала из общей картины. Он перечитал письмо ещё раз, медленно, по слогам, напрягая зрение. Глаза болели, буквы расплывались, но он старался не пропустить ни одной чёрточки.

Потом понял.

Буквы были такими же нервными, торопливыми, но они были чуть более ровными, чем в том папирусе, который передала Таис. Словно Падиамет писал не в панике, а в спокойной обстановке. Словно кто-то подражал его почерку, но не смог точно скопировать его нервные, ломающиеся линии. В папирусе Таис буквы плясали, налезали друг на друга, строчки уходили вверх и вниз, как дорога после землетрясения. Здесь всё было аккуратнее. Не идеально, не каллиграфично, но аккуратнее. Словно писавший контролировал себя.

— Печать настоящая? — спросил Алексей.

— Да, — сказал Небсумен. — Я проверил. Сравнил с другими документами, которые подписывал Падиамет. Это его печать. Та же форма картуша, те же иероглифы, тот же размер. Подделать такую печать невозможно — у неё слишком сложный рисунок.

— А почерк?

Небсумен нахмурился.

— Что с почерком?

— Он другой, — сказал Алексей. — Не такой, как в том папирусе, который Таис передала мне. Там буквы были неровнее, торопливее. Здесь — ровнее. Словно писал кто-то другой, подражая Падиамету. Или сам Падиамет, но в спокойном состоянии.

Небсумен взял папирус, поднёс к свету. Подвинул светильник ближе. Рассматривал долго — минуту, две, пять. Сравнивал с другими письмами Падиамета, которые лежали на столе — теми, что нашли в комнате Херихора. Водил пальцем по строкам, шевелил губами, перечитывая. Его лицо становилось всё мрачнее.

— Ты уверен? — спросил он.

— Не уверен, — сказал Алексей. — Глаза болят. Буквы плывут. Но мне кажется, что почерк отличается. Не сильно, но отличается.

Небсумен отложил папирус, откинулся на спинку скамьи. Скамья жалобно скрипнула — она была старой, рассохшейся, и каждый раз, когда начальник стражи садился на неё, она издавала этот звук, похожий на стон.

— Возможно, ты прав, — сказал он. — Возможно, Падиамет писал в спешке, когда торопился, и буквы получились неровными. А здесь он писал в спокойной обстановке — и буквы ровнее. Возможно, это одно и то же лицо, но в разном состоянии. Я не знаю. Я не эксперт по почеркам.

— А если это подделка? — спросил Алексей. — Если кто-то хотел, чтобы письмо нашли? Чтобы обвинили Падиамета? Или чтобы обвинили царицу?

— Тогда мы не знаем, кто настоящий убийца, — сказал Небсумен.

Он встал, прошёлся по комнате. Три шага туда, три обратно. Пол был каменным, холодным, и шаги его гулко отдавались от стен. Потом остановился, посмотрел на Алексея. В глазах его была растерянность — чувство, которое Алексей видел у начальника стражи впервые. Небсумен всегда знал, что делать. Небсумен всегда был уверен в своих решениях. Сейчас он колебался.

— Что ты думаешь? — спросил он. — Ты видел Падиамета. Ты говорил с ним. Ты видел, как он плакал. Ты получил от него предупреждение. Он мог написать такое письмо?

— Не знаю, — сказал Алексей. — Он боялся царицы. Боялся осквернения. Боялся смерти. Но он был фанатиком. Фанатики способны на многое. Может быть, он мог написать это письмо, если боялся, что Херихор не успеет. Может быть, он подделал приказ царицы, чтобы заставить Херихора действовать быстрее.

— А если он действовал по её приказу?

— Тогда царица — заказчица.

Небсумен снова сел на скамью, положил руки на колени. Посмотрел на письмо, потом на Алексея, потом снова на письмо.

— Два варианта, — сказал он. — Либо Падиамет действительно передавал приказ царицы. Либо он подделал её приказ, использовал имя царицы без её ведома. И мы никогда не узнаем правду. Падиамет будет молчать — если его арестуют, он может всё отрицать. Херихор мёртв. Царица не сознается.

— Сети не интересуют тонкости, — сказал Алексей. — Он в ярости. Он хочет наказать виновных. Ему всё равно, кто именно отдал приказ — царица или Падиамет. Ему нужны жертвы.

Небсумен усмехнулся — горько, безрадостно. В усмешке этой была боль.

— Ты прав, — сказал он. — Сети не интересуют тонкости. Он хочет крови. Он потерял отца. Он хочет, чтобы виновные понесли наказание. Ему не важно, кто именно виноват — царица или Падиамет. Ему важно, чтобы виновные были наказаны.

Он свернул письмо, перевязал лентой, спрятал в мешок.

— Я не покажу это письмо Сети, — сказал он. — Не сейчас. Сначала я должен понять, кому верить.

— А Падиамет? — спросил Алексей. — Когда вы арестуете его?

— Когда он поправится, — сказал Небсумен. — Сейчас он болен. Лекари говорят, что он может умереть. Если он умрёт — мы потеряем главного свидетеля. Если не умрёт — мы арестуем его и допросим. Узнаем правду.

— А если он будет молчать?

— Если он будет молчать, — сказал Небсумен, — у нас есть письмо. И подозрения.

Небсумен встал, подошёл к двери. Положил руку на засов.

— Ты никому не говори о письме, — сказал он. — Ни Каю. Ни Таис. Никому. Это важно. Если царица узнает, что у нас есть доказательства, она уничтожит их. Или уничтожит нас.

— Я понял, — сказал Алексей.

— Я приду завтра, — сказал Небсумен. — Может быть, послезавтра. Отдыхай. Набирайся сил. Ты ещё понадобишься.

Он вышел и закрыл дверь. Засов задвинулся снаружи. Шаги затихли в коридоре.

Алексей остался один. Собака подошла к нему, положила голову на колени. Он гладил её и думал о письме. О почерке. О печати. О двух вариантах. Он не знал, какой из них верен. Не мог спросить у Падиамета — тот был болен и лежал в горячке. Не мог спросить у Херихора — тот был мёртв. Не мог спросить у царицы — та не стала бы отвечать.

Он оставил догадки при себе.

Собака лизнула его в щеку.

Алексей погладил её и закрыл глаза.

Глава 32

Небсумен арестовал Падиамета через три дня после того, как обыскал комнату Херихора. Алексей узнал об этом от Кая, который пришёл в его клетушку под вечер, когда солнце уже село и в комнате стало темно, только тонкая полоска закатного света пробивалась сквозь щель под потолком, окрашивая стены в оранжево-розовый цвет. Старик держал в руке глиняный светильник, и его тень прыгала по стенам, заставляя старые рисунки кошек и птиц оживать в полумраке, двигаться, подкрадываться к невидимой добыче.

— Небсумен взял его сегодня ночью, — сказал Кай, ставя светильник на стол. — Без шума. Без криков. Просто пришёл с двумя стражниками, и они увели его. Никто во дворце не заметил. Никто не видел. Даже слуги царицы спали.

— Падиамет сопротивлялся? — спросил Алексей. Голос его был хриплым, но уже не таким чужим, как неделю назад. Горло заживало.

— Нет. Он даже не проснулся. Лекари сказали, что он был без сознания. Жар не спадал, и его тело не слушалось. Небсумен приказал положить его на носилки и унести. Он лежал на спине, с закрытыми глазами, и его руки — обе руки, тогда ещё обе — были скрещены на груди, как у мертвеца.

Алексей молчал. Он думал о Падиамете. О том, как тот плакал над его рисунками. О том, как предупредил его. О том, как помог найти правду. Падиамет был убийцей. Он передавал яд. Он был виновен в смерти фараона. Но он пытался искупить свою вину. Он предупредил Алексея. Он отдал улики. Он сознался.

Кай сел на скамью у стены, положил руки на колени. Он выглядел старым и уставшим — морщины на лице углубились, под глазами залегли тени, парик сидел криво, как будто он надел его второпях и забыл поправить. Обычно Кай следил за собой, поправлял одежду, приглаживал парик. Сегодня ему было всё равно.

— Ты знаешь, что будет с ним? — спросил Кай.

— Отсекут руку, — сказал Алексей. — Ту, которой он писал приказы о ядах. И сошлют в каменоломни. Пожизненно. Небсумен говорил.

Кай покачал головой. Его пальцы, лежавшие на коленях, дрожали — мелкой, старческой дрожью, которую Алексей раньше не замечал. Или не хотел замечать.

— Он умрёт там, — сказал Кай. — Через месяц. Или через год. Таких, как он, не любят в каменоломнях. Он слабый, больной, не умеет работать руками. Он писец, а не каменотёс. Его сокамерники убьют его. Или он умрёт от болезни. Или от голода. Или от жажды. Каменоломни — это смерть. Медленная, но верная.

— Он заслужил это, — сказал Алексей.

— Заслужил, — согласился Кай. — Он передавал яд. Он отдавал приказы. Он знал, что делает. Но он помог тебе. Предупредил тебя. Отдал улики. Если бы не он, царица осталась бы у власти. Сети был бы в опасности. Ты был бы в опасности.

— Я всё равно в опасности, — сказал Алексей.

— Но ты жив. А мог быть мёртв.

Алексей кивнул. Он не спорил. Кай был прав.

Кай встал, взял светильник. Масло в нём почти выгорело, и фитиль чадил, оставляя на потолке новые коптяные следы. Подошёл к двери, остановился.

— Небсумен сказал, что Падиамет сознался, — сказал Кай. — Не сразу — сначала молчал, плакал, просил воды. Говорил, что у него пересохло в горле. Ему дали воды. Он выпил, помолчал, потом сказал: «Я не хотел». Потом снова замолчал. Потом рассказал всё.

— Что он рассказал? — спросил Алексей.

— Как передавал яд от Херихора служанке царицы, как та подсыпала его в вино фараона. Он сказал, что не знал, какой яд, не знал, откуда Херихор его взял. Просто брал мешочек и передавал служанке. Иногда Херихор писал письма, которые Падиамет отдавал вместе с ядом. В письмах были инструкции — когда подсыпать, сколько, в какое вино.

— Что он говорил о царице? — спросил Алексей.

— Он сказал, что царица не знала, — ответил Кай. — Что он действовал сам. Из любви к Атону. Что он хотел очистить Египет от ложных богов. Что Атон — единственный бог, и фараон, который не поклоняется ему, не имеет права на трон.

— Вы ему верите? — спросил Алексей.

Кай помолчал. Потом сказал:

— Никто не верит. Никто во дворце не верит. Небсумен не верит. Сети не верит. Даже жрецы Амона, которые ненавидят царицу, не верят. Но это не важно. Важно то, что Сети хочет верить. Для него Падиамет — убийца, Херихор — убийца, а царица — жертва заговора. Так легче сохранить мир. Так легче править.

— А если правда всплывёт? — спросил Алексей.

— Если правда всплывёт, начнётся война, — сказал Кай. — И тогда никто не будет разбираться, кто прав, кто виноват. Будут убивать всех.

Он вышел, и дверь за ним закрылась. Засов задвинулся снаружи.

Алексей остался один. Собака подошла к нему, положила голову на колени. Он гладил её и думал о Падиамете. О том, как тот плакал. О том, как предупредил его. О том, как помог найти правду.

***

На следующее утро пришёл Небсумен. Он был в парадной одежде — длинный белый передник из тонкого льна, медные бляшки на поясе, сандалии с золотыми пряжками. На шее — ожерелье из голубых фаянсовых бусин, символ его положения при дворе. Алексей не видел его таким с того дня, когда они впервые встретились во дворце, когда он переписывал дипломатические документы, а Небсумен проверял писцов.

— Выглядишь лучше, — сказал Небсумен, садясь на скамью. Он был спокоен, даже весел — впервые за долгое время. Видно, арест Падиамета принёс ему облегчение.

— Чувствую себя лучше, — ответил Алексей. — Глаза почти не болят. Лекарь сказал, что скоро я смогу рисовать без повязок.

— Лекарь сказал, что зрение вернётся полностью. Через месяц, может быть, через два. Ты будешь видеть так же, как раньше. Шрамы останутся, но глаза будут здоровы.

— Я подожду, — сказал Алексей.

Небсумен помолчал, потом сказал:

— Падиамет сознался. Всё, что мы хотели знать. Как он передавал яд, как Херихор готовил его, как служанка царицы подсыпала его в вино. Он подписал папирус с признанием. Я принёс его с собой. Хочешь посмотреть?

— Не нужно, — сказал Алексей. — Верю.

Небсумен достал из-за пояса свёрнутый папирус, положил на стол. Развернул. Алексей увидел текст — длинный, написанный дрожащей рукой, с кляксами и помарками. Под текстом — подпись. Та же, что и на папирусе, который Таис передала ему несколько недель назад. Тот же нервный, торопливый почерк.

— Он назвал царицу? — спросил Алексей.

— Нет, — сказал Небсумен. — Он сказал, что царица не знала. Что он действовал сам. Из любви к Атону.

— Вы ему верите?

— Нет. Но это не важно. Сети решил, что царица не виновата. Он не будет её наказывать. Он боится войны. Он боится, что если он тронет царицу, её армия поднимет мятеж. Ему нужен мир. Даже ценой лжи.

— А Падиамет?

— Падиамета осудят завтра. Суд будет закрытым — только Небсумен, Сети и несколько жрецов. Отсекут руку — ту, которой он писал приказы о ядах. И сошлют в каменоломни. Пожизненно.

— Он умрёт там, — сказал Алексей.

— Возможно, — сказал Небсумен. — Но это будет не наша вина. Мы сделали всё, что могли. Мы нашли убийцу. Мы передали его в руки правосудия. Что будет дальше — не наше дело.

Он встал, подошёл к двери. Положил руку на засов.

— Ты должен знать, — сказал он. — Падиамет плакал, когда подписывал признание. Всё время плакал. И повторял: «Я не хотел. Я не хотел». Его пальцы дрожали, он не мог держать палочку. Писец, который писал под его диктовку, ждал, пока он успокоится. Но он не успокаивался.

— Он это говорил, когда я видел его в последний раз, — сказал Алексей. — Тогда, когда он был болен. Он говорил: «Я не хотел». В бреду. Или в сознании — я не понял.

— Может быть, он действительно не хотел, — сказал Небсумен. — Может быть, он был пешкой. Как ты. Как я.

— Но он убил фараона, — сказал Алексей.

— Он передавал яд. Это не одно и то же. Он не подсыпал его в вино. Он не готовил его. Он был связным. Курьером. Таким же, как служанка царицы.

— Служанку тоже казнят? — спросил Алексей.

— Её утопят, — сказал Небсумен. — Вместе с последователями Херихора. Семь человек. Все они умрут сегодня ночью.

— А Падиамет?

— Падиамет умрёт позже. В каменоломнях. Медленно.

Небсумен вышел, и дверь за ним закрылась.

***

Через неделю Алексей услышал новости от Таис. Она пришла к нему в клетушку, когда он рисовал кошку — ту самую, которую начал несколько дней назад и никак не мог закончить. Глаза ещё болели, но он уже мог различать линии и штрихи, и пальцы его двигались увереннее, чем вчера.

— Падиамета отправили в каменоломни, — сказала Таис, садясь на корточки напротив него. — Ему отсекли руку. Правую. Приговор привели в исполнение вчера утром. Лекарь прижёг рану, чтобы остановить кровь. Он кричал.

— Он жив? — спросил Алексей.

— Жив. Но без руки. Он не сможет больше писать. Никогда. Его пальцы были длинными, тонкими — пальцы писца. Теперь их нет.

— Он и не будет писать, — сказал Алексей. — Он будет работать в каменоломнях. Пока не умрёт.

Таис молчала. Она смотрела на его рисунок — кошку, которая замерла в прыжке, с вытянутыми лапами и распущенным хвостом.

— Ты жалеешь его? — спросила она.

— Не знаю, — сказал Алексей. — Он убил фараона. Он заслужил наказание. Но он предупредил меня. Он помог мне. Если бы не он, я был бы мёртв.

— Ты был бы мёртв, — повторила Таис. — А так ты жив.

— Да. Так я жив.

Таис встала, разминая затекшие ноги. Прошлась по клетушке — три шага туда, три обратно.

— Царица узнала об аресте Падиамета, — сказала она. — Говорят, она была в ярости. Говорят, она поклялась отомстить Сети. Но пока она ничего не может сделать — у неё нет доказательств, нет свидетелей, нет улик.

— Что будет теперь? — спросил Алексей.

— Теперь будет война, — сказала Таис. — Не сейчас. Может быть, через месяц. Может быть, через год. Но она будет. Царица не простит. Она будет ждать своего часа.

— Вы уйдёте из Фив? — спросил Алексей.

— Нет, — сказала Таис. — Я останусь. Кто-то должен сохранить твои рисунки. Твои книги. Твои знания. Если я уйду, всё пропадёт.

— Тебя убьют.

— Может быть, — сказала Таис. — А может быть, нет.

Она повернулась и вышла, не попрощавшись.

Алексей остался один. Собака подошла к нему, положила голову на колени. Он гладил её и думал о Падиамете. О том, как тот плакал. О том, как предупредил его. О том, как помог найти правду.

Он не знал, заслуживает ли Падиамет смерти. Не знал, заслуживает ли царица наказания. Не знал, правильно ли поступил Сети, оставив её у власти.

Он знал только, что его книга не дописана. И что люди болеют каждый день. И что он нужен им — не как раб, не как следователь, не как убийца. Как лекарь.

Собака вздохнула и прижалась к нему.

Алексей погладил её и закрыл глаза.

Завтра будет новый день. Завтра он продолжит рисовать.

Глава 33

Тронный зал дворца в Фивах был пуст. Сети сидел на низкой скамье у стены, а не на троне, который стоял в центре под балдахином из золотой парчи. Трон был пуст, и это пустое место казалось огромным, как провал в небе. Светильники горели только с одной стороны зала, оставляя другую в полумраке, и тени от колонн падали на пол длинными, дрожащими полосами. Сети не чувствовал себя фараоном. Улики лежали перед ним на столе — папирусы с печатью царицы, списки заговорщиков, отчёты о ядах, письмо Падиамета, которое Небсумен наконец показал ему. Он знал правду. Знал, что Ситра убила его отца. Знал, что она пыталась убить его. Знал, что она заслуживает смерти. Но он не мог её казнить.

Как только он отдаст приказ, её армия наёмников поднимет мятеж. Тысячи солдат, преданных только царице, выйдут на улицы Фив. Начнётся резня. Жрецы Амона, которые поддерживали Сети только потому, что боялись царицы, перейдут на её сторону — или объявят нейтралитет, что будет означать то же самое. Вельможи, которые ждали раздела власти, начнут торговаться с обеими сторонами. Египет погрузится в хаос. Сети может выиграть эту войну. А может проиграть. И тогда царица посадит на трон своего ставленника, а его, Сети, бросят в темницу или сошлют в каменоломни. Или ослепят, чтобы он не мог править, и оставят доживать в клетке, как зверя, кормя объедками со стола царицы.

Он не мог этого допустить.

Небсумен стоял у двери, скрестив руки на груди. Начальник стражи ждал решения. Его лицо было спокойным, но Сети знал его достаточно хорошо, чтобы видеть напряжение в складках у рта, в том, как пальцы сжимали собственные локти. Сети поднял глаза на него.

— Мы не будем её казнить, — сказал он.

— Господин? — переспросил Небсумен. В его голосе не было удивления — скорее, усталое понимание. Он ждал этого решения.

— Мы не будем её казнить, — повторил Сети. — Она умрёт своей смертью.

— У господина есть доказательства, — сказал Небсумен. — Папирусы с печатью царицы. Показания служанки. Показания Падиамета. Письмо, которое он писал Херихору. Всё это можно предъявить жрецам. Всё это можно предъявить народу. Она виновна.

— Падиамет в каменоломнях, — сказал Сети. — Он оттуда не вернётся и показания не подтвердит. Служанка отзовёт свои показания, если её припугнуть. Она уже плакала и просила пощады. Если я прикажу пытать её, она скажет всё, что угодно — правду или ложь, не важно. Её слова ничего не стоят.

— Господин, — сказал Небсумен. — У нас есть папирусы. Печать царицы. Её личная печать. Это не подделать.

— Папирусы можно объявить подделкой, — сказал Сети. — Царица скажет, что их подделал Падиамет. Что он действовал без её ведома. Что он был фанатиком и хотел поссорить меня с ней. Жрецы поверят ей. Они всегда верят тем, у кого больше золота.

— Господин, — сказал Небсумен, — мы не можем позволить ей остаться безнаказанной.

— Она не останется безнаказанной, — сказал Сети. — Я лишу её личной армии. Заберу покои. Посажу под домашний арест.

— Это не наказание, господин. Это предупреждение.

— Этого достаточно, — сказал Сети.

Небсумен хотел возразить, но промолчал. Он знал Сети достаточно хорошо, чтобы понимать: когда фараон принимал решение, спорить было бесполезно. Сети был упрям. Упрямство помогало ему выигрывать битвы, но сейчас оно могло стоить ему трона.

— Передай приказ начальнику стражи, — сказал Сети. — Армию царицы распустить. Солдатам выплатить жалованье за три месяца и отправить по домам. Десятников и сотников — под арест.

— Слушаюсь, господин, — сказал Небсумен.

— Покои царицы опечатать. Её личные вещи — в казну. Слуг, которые служили ей больше десяти лет, допросить. Остальных — распустить.

— Слушаюсь, господин.

— Царицу переселить в южное крыло дворца. Комнаты маленькие, окна с решётками, охрана снаружи и внутри. Никого не пускать без моего разрешения. Даже жрецов. Даже её личного лекаря.

— Слушаюсь, господин.

Небсумен вышел. Сети остался один.

Он сидел на скамье, смотрел на папирусы, на улики, которые не мог использовать. Правда лежала перед ним, но воспользоваться ею он не решался. Потому что правда стоила ему короны, а может быть, и жизни.

Он взял письмо Падиамета, развернул, прочитал в десятый раз. «Царица приказывает ускорить. Сети должен умереть до коронации. Яд готов». Буквы плыли перед глазами — не от слабости, от ярости. Он сжал папирус в кулаке, хотел разорвать, но не разорвал. Спрятал за пояс.

Потом позвал стражника.

— Приведите Небсумена, — сказал он. — Я хочу видеть царицу.

Стражник поклонился и вышел.

Позже, когда солнце уже садилось и тени в тронном зале стали длинными, его позвала царица. Сети не хотел идти, но отказаться не мог. Ситра требовала встречи — якобы для того, чтобы обсудить условия своего «переселения», как официально называли домашний арест. Он пошёл, взяв с собой двух стражников и Небсумена.

Южное крыло дворца было холодным и сырым. Стены здесь не знали побелки, полы были каменными, без циновок, без ковров, ничем не прикрытыми. Царицу поселили в комнате, которая раньше служила кладовой. Окно было маленьким, забранным решёткой. У двери стояли двое стражников — молодые, с мечами наголо.

Ситра сидела на низкой скамье, укрывшись старым льняным покрывалом. Её лицо было бледным, губы сжаты, глаза горели гневом. Она не поклонилась Сети, не приветствовала его. Только смотрела, как смотрят на врага. Одежда на ней была простой, без украшений — всё, что у неё было, конфисковали.

— Ты не посмел казнить меня, — сказала она. — Трус.

— Я не хочу войны, — сказал Сети. — Ты не хочешь умирать. Мы оба получили то, что хотели.

— Ты получил трон, — сказала царица. — А я получила клетку.

— Ты получила жизнь, — сказал Сети. — Это больше, чем я мог бы дать тебе.

Царица усмехнулась. Усмешка была кривой, злой, безрадостной.

— Ты умрёшь в грязи, как твой отец, — сказала она.

Сети побледнел.

— Как ты сказала?

— Ты умрёшь в грязи, как твой отец, — повторила царица. — Не от меча, не от стрелы, не от болезни. Ты умрёшь забытый всеми, в грязи, в крови, в собственных нечистотах, и никто не придёт к тебе, потому что ты никому не нужен.

— Замолчи, — сказал Сети.

— И никто не оплачет тебя, — продолжала царица. — Потому что ты не фараон. Ты самозванец. Ты не достоин даже собачьей смерти. Твой отец был последним настоящим фараоном. После него остались только тени.

Сети сделал шаг к ней, сжав кулаки. Стражники замерли. Небсумен положил руку на меч. Царица не отшатнулась. Она смотрела на него, и её глаза не выражали ничего — ни страха, ни ненависти, ни боли.

— Ты не посмеешь ударить меня, — сказала она. — Потому что если ты ударишь меня, последний — единственный! — человек, который верит в твою справедливость, отвернётся от тебя. Ты будешь один. Совсем один. Даже твои стражники предадут тебя, если увидят, что ты поднял руку на женщину.

Сети опустил руку. Он стоял перед ней, тяжело дыша, и не мог вымолвить ни слова. Она была права. Если он ударит её, если прикажет казнить её, никто не поймёт. Народ увидит в нём тирана, который борется за власть с беззащитной женщиной. Жрецы отвернутся. Вельможи перейдут на её сторону. Он проиграет.

Он повернулся и вышел, не сказав больше ни слова.

Дверь закрылась. Стражники задвинули засов.

Сети шёл по коридору, и мысли его были чёрными, как туча перед бурей. Царица прокляла его. При свидетелях. И он не мог ничего сделать. Только молчать. Потому что если бы он наказал её за эти слова, люди сказали бы: «Он боится её проклятий». Если бы он оставил их без внимания, люди сказали бы: «Он слаб, он не может защитить себя». Он был в ловушке.

Он вернулся в тронный зал, сел на скамью у стены. Небсумен ждал его.

— Господин, царица…

— Я слышал, — сказал Сети. — Слышал.

— Что прикажете делать?

— Ничего, — сказал Сети. — Оставить её в покое. Она уже ничего не может сделать. Её армия распущена. Её вещи конфискованы. Её слуги разбежались. Она одна.

— Господин, — сказал Небсумен. — Она прокляла вас. При свидетелях.

— Я знаю, — сказал Сети. — И я ничего не могу с этим сделать. Если я накажу её — люди скажут, что я боюсь её проклятий. Если оставлю без внимания — люди скажут, что я слаб.

— Господин, вы не слабы.

— Знаю. Но люди не знают.

Небсумен поклонился и вышел.

Сети остался один. Он сидел в пустом зале, смотрел на трон, на балдахин из золотой парчи, на стены, расписанные сценами его будущих побед, и думал о том, что царица права. Он умрёт в грязи, как его отец. Потому что правда — это оружие, которое может быть опаснее любого меча. И он не решился взять его в руки.

Он взял папирус с признанием Падиамета, развернул, посмотрел на дрожащие строки. Потом свернул, сунул за пояс и вышел из зала.

Стражники следовали за ним.

В коридорах дворца было тихо. Только где-то далеко плакала женщина — может быть, служанка, может быть, наложница. Сети шёл, не глядя по сторонам, и думал о том, что его правление началось с лжи. И эта ложь будет преследовать его до самой смерти.

Глава 34

Прошло два месяца после того, как Сети отказался казнить царицу. Алексей по-прежнему жил в своей клетушке при Доме жизни, тайком лечил слуг, рисовал свою книгу. Он старался забыть о дворцовых интригах — почти, но не совсем. По ночам ему снились кристаллы на рёбрах, красная печать на папирусе, лицо Херихора. Он просыпался в холодном поту, гладил собаку и снова засыпал.

Но одна мысль не давала ему покоя. Папирус, который Таис передала ему от Падиамета. «Тот, кто рисует мёртвых, не должен умирать сам. Уходи. Твои знания нужны живым». Кто передал Таис этот папирус? Она сказала — Падиамет. Но Алексей не был уверен, что она сказала правду. Она скрывала свои контакты с Падиаметом. Она показывала ему рисунки Алексея. Она навещала его, когда он был болен. Что ещё она скрывала?

Через неделю после разговора с Таис, когда Алексей уже начал забывать о своих подозрениях, он сел за стол, взял палочку и написал папирус Небсумену.

«Небсумен. Я хочу, чтобы вы допросили Таис. Узнайте, кто передал ей папирус с предложением бежать из Фив. Я должен знать правду. Кенна».

Он отдал папирус царскому гонцу, который ждал у ворот Дома жизни. Гонец поклонился и ушёл.

Ответ пришёл через две недели. Небсумен писал коротко, сухо, по-деловому:

«Кенна. Таис допрошена. Прилагаю её показания. Делай выводы сам. Небсумен».

Второй папирус был исписан знакомым почерком — Таис писала аккуратно, чётко, без помарок.

«Я познакомилась с Падиаметом в Доме жизни, когда он приходил проверять старые папирусы. Он интересовался рисунками Кенны. Я показывала ему их как образцы странного искусства. Он смотрел подолгу, иногда плакал. Он говорил: "Этот человек видит правду тела. Таких нельзя убивать".

Я не знала, что Падиамет передавал яд Херихору. Не знала, что царица замешана в заговоре. Я знала только, что он боится. Боится осквернения. Боится смерти. Боится того, что он натворил.

Когда Падиамет заболел, я навещала его. Он говорил мне, что хочет спасти Кенну. Что Кенна не должен умирать. Что его знания нужны живым.

Я передала Кенне папирус от Падиамета с предложением бежать из Фив.

Я скрывала от Кенны свои контакты с Падиаметом, потому что боялась. Боялась, что он перестанет доверять мне. Боялась, что он расскажет Небсумену. Боялась, что меня арестуют.

Я знаю, что поступила неправильно. Но я не могла поступить иначе».

Алексей перечитал показания Таис дважды. Потом положил папирус на стол.

Собака смотрела на него, склонив голову набок.

— Таис скрывала от меня, что знает Падиамета, — сказал Алексей. — Скрывала, что показывала ему мои рисунки. Скрывала, что навещала его, когда он был болен.

Собака лизнула его в щеку.

— Я не доверяю ей больше, — сказал Алексей. — Но и не обвиняю.

Он думал о Падиамете. Фанатик. Убийца. Человек, который ценил знание выше своей веры. Он плакал над рисунками Алексея, потому что увидел в них правду. Он предупредил Алексея, потому что хотел спасти эту правду. Он умер в каменоломнях, зарезанный сокамерниками. Может быть, по приказу царицы. Может быть, нет.

— Падиамет заслужил смерть, — сказал Алексей. — Он убил фараона. Он передавал яд. Но он помог мне найти правду.

Он не знал, можно ли простить такого человека. Может быть, да. Может быть, нет. Он знал только, что Падиамет плакал над его рисунками. И что это были слёзы не раскаяния — восторга. Восторга перед знанием, которое Алексей принёс в этот мир.

— Падиамет был фанатиком, но странным, — сказал Алексей. — Он ценил знание выше своей веры. Я не прощаю ему смерть фараона. Но я понимаю его мотив.

Собака вздохнула и положила голову ему на колени.

Алексей гладил её и думал о Таис. О том, как она проверяла его рисунки, как учила египетскому канону, как предупреждала об опасности. О том, как она принесла папирус от Падиамета. О том, как смотрела ему вслед, когда он уезжал из Фив.

Она была сильной. Слишком сильной для этого мира. Она не плакала, не жаловалась, не просила помощи. Она делала то, что должна была делать, даже если это было опасно.

— Я не виню её, — сказал Алексей. — Она боялась. Как все мы.

Он вспомнил, как Таис сказала ему: «Может быть, я предам, если царица прикажет». Она была честной. Слишком честной для этого мира. Она не обещала того, что не могла выполнить. Не клялась в верности, которую не могла сохранить. Она просто говорила правду. Правду, которая была страшнее лжи.

— Я не доверяю ей, — сказал Алексей. — Но я уважаю её.

Собака лизнула его в щеку.

Алексей свернул папирус с показаниями Таис, спрятал за пояс. Потом взял чистый папирус и написал ответ Небсумену.

«Таис сказала правду. Я не виню её. Падиамет был странным человеком — фанатиком, который ценил знание выше своей веры. Я не прощаю ему смерть фараона. Но я понимаю его мотив. Он хотел сохранить правду. Кенна».

Он отдал папирус царскому гонцу, который ждал у ворот.

Гонец поклонился и ушёл.

Алексей остался один. Собака сидела у его ног и смотрела на дверь.

— Что дальше? — спросил он у собаки.

Собака не ответила.

— Будем ждать, — сказал Алексей. — Как всегда.

Он вернулся в свою комнату, сел за стол и взял палочку. Начал рисовать — сердце, с камерами, с клапанами, с сосудами. Он рисовал и думал о Таис. О том, что она осталась в Фивах одна. О том, что её жизнь висит на волоске. О том, что она не уехала с ним, потому что не могла. У неё была работа, был Дом жизни, были папирусы, которые нужно было сохранить. И рисунки. Его рисунки. Копии, которые она хранила в своей комнате, прятала от чужих глаз, боясь, что их найдут и уничтожат.

— Она не плакала, — сказал он собаке. — Никогда не плакала.

Собака тявкнула, как будто соглашаясь.

Алексей погладил её и продолжил рисовать.

Глава 35

Следствие закрыли через неделю после того, как Небсумен допросил Таис. Алексей узнал об этом из папируса, который прислал начальник стражи. Гонец принёс его в Дом жизни на рассвете, когда солнце только поднялось над Фивами и окрасило верхушки пальм в золотой цвет. Алексей сидел во дворе под фиговым деревом, пил пиво из глиняной кружки и кормил собаку остатками вчерашней лепёшки. Увидев гонца — молодого, с бритым затылком, в пропылённой одежде, — он отставил кружку и пошёл навстречу.

Папирус был длинным, свёрнутым в трубку, с красной печатью фараона. Печать была целой, не сломанной — значит, папирус не вскрывали по дороге, и никто, кроме Алексея, не читал его. Алексей развернул свиток, и его глаза пробежали по строкам. Писал Небсумен — коротко, сухо, без лишних слов, как всегда, когда речь шла о неприятных вещах. Но за этой сухостью Алексей чувствовал напряжение, которое начальник стражи пытался скрыть.

«Следствие закрыто. Убийца найден — Херихор. Его сообщник Падиамет наказан: отсечена рука, ссылка в каменоломни. Семь последователей Херихора утоплены. Имя царицы не упоминается. Будь осторожен».

Алексей перечитал папирус дважды. Потом свернул, спрятал за пояс.

Собака смотрела на него, склонив голову набок, как будто спрашивала, что случилось.

— Они замолчали правду, — сказал Алексей. — Царица осталась безнаказанной. Херихор объявлен еретиком, а не убийцей. Падиамету отсекли руку. Семь человек утоплены. И всё, что мы сделали, — не считается.

Собака лизнула его в щеку.

Алексей сидел на камне во дворе Дома жизни, гладил собаку и слушал шум просыпающегося города. Где-то вдалеке кричали ибисы, и их крики были похожи на детский плач. Утренняя суета жрецов и писцов уже начиналась, нарушая привычную тишину двора.

Он думал о том, что его работа была напрасной. Кристаллы на рёбрах. Красная печать на папирусе. Собаки, которые ели отравленное мясо. Чаша с ядом у дома Херихора. Всё это — не имело значения. Официальная версия была другой, и никто не собирался её менять.

В тот же день пришёл ещё один папирус — от Сети. Гонец привёз его через несколько часов после первого, и Алексей понял, что фараон торопился. Писал сам Сети — не писцы, не чиновники, а сам фараон. Почерк был торопливым, неровным, с ошибками, которые потом зачёркивали и исправляли. Слова налезали друг на друга, строчки уходили вверх и вниз, как дорога после землетрясения.

«Кенна. Ты сделал своё дело. Теперь забудь. Никому не говори о том, что видел и слышал. Если кто-то спросит — ты ничего не знаешь. Это приказ фараона».

Алексей прочитал, усмехнулся и сжёг папирус в светильнике. Сухой лист свернулся, почернел, рассыпался в пепел. Он смотрел, как огонь пожирает приказ фараона, и не чувствовал ничего. Ни страха. Ни гнева. Ни облегчения.

— Забудь, — сказал он собаке. — Они думают, что правду можно забыть, как забывают старый сон.

Собака тявкнула, как будто соглашаясь.

Через несколько дней Кай пришёл к нему в клетушку. Старый писец сел на скамью напротив, положил на стол свёрнутый папирус. В руках он держал глиняную кружку с пивом, и его пальцы, узловатые, с вздутыми венами, дрожали.

— Ты слышал официальные новости? — спросил он.

— Слышал, — сказал Алексей. — Следствие закрыто. Убийца найден.

— Ты веришь в то, что этим всё кончится?

— Нет. Но это не важно.

Кай покачал головой. В свете светильника его усталое лицо с глубокими морщинами казалось высеченным из камня.

— Важно, — сказал он. — Если правда не вышла наружу, значит, она где-то спрятана. И рано или поздно она выйдет. Правда всегда выходит.

— Не всегда, — сказал Алексей. — Иногда её хоронят так глубоко, что никто не найдёт. Иногда её убивают вместе с теми, кто её знает.

Кай посмотрел на него долгим взглядом. Потом встал и вышел, не сказав больше ни слова.

Алексей остался один. Собака подошла к нему, положила голову на колени.

— Мы сделали всё, что могли, — сказал он ей. — Остальное не наша забота.

Собака вздохнула.

Он взял палочку, обмакнул в чёрную краску и начал рисовать. Сердце — с камерами, клапанами, сосудами. Он рисовал и думал о том, что правда не умирает. Она живёт в его рисунках. В его книге. В знаниях, которые он передаёт другим.

Царица может править. Сети может молчать. Жрецы могут лгать. Но правда останется. Потому что он записал её.

***

Тем временем в большой библиотеке Дома жизни Кай и Таис работали над свитками. Они не обсуждали следствие. Не обсуждали царицу. Не обсуждали Херихора. Делали вид, что ничего не случилось. Потому что правда была слишком опасна.

Таис свернула папирус с показаниями, спрятала его в плетеный ларец. Кай сидел напротив, пил пиво и молчал.

— Ты знал, — сказала Таис. — Знал, что они замолчат правду.

— Знал, — ответил Кай. — Но мы сделали всё, что могли.

— Этого недостаточно.

— Иногда и этого достаточно, — сказал Кай. — Мы нашли убийцу. Мы передали его в руки правосудия. Что будет дальше — не наше дело.

Таис посмотрела на него долгим взглядом, потом отвернулась к стене, на которой висели старые, выцветшие рисунки — изображения кошек и птиц, сделанные неизвестным писцом много лет назад.

— Алексея они не тронут? — спросила она.

— Не знаю, — сказал Кай. — Царица знает о нём. Но пока она ничего не может сделать. У неё нет власти. Но если она вернёт власть — он умрёт.

— Мы должны предупредить его.

— Он сам знает. Он не дурак.

Таис покачала головой.

— Он дурак, — сказала она. — Но он знает.

Кай встал, потянулся, хрустнув костями.

— Будем надеяться, что царица не вернёт власть, — сказал он.

— Будем надеяться, — повторила Таис.

Она не верила в надежду. Таис никогда не верила в надежду. Она верила только в то, что видела своими глазами. А видела она, что царица жива. И что царица не забывает врагов.

***

Алексей продолжал тайно лечить больных рабов и слуг. Каждый день к нему приходили люди — с переломами, ранами, лихорадками. Он промывал, перевязывал, вправлял, давал настойки. Он не читал заклинаний, не приносил жертв, не молился богам. Он просто чистил, соединял, зашивал. Иногда пациенты удивлялись, почему он не зовёт жрецов. Алексей отвечал: «Я сам свой жрец». Они не понимали, но спорить не решались.

Его рисунки копировали писцы Дома жизни. Кай изредка показывал их надёжным лекарям. Кто-то говорил, что это колдовство. Кто-то — что это великое знание. Кто-то — что это непонятно и страшно. Алексей не обращал внимания. Он рисовал свою книгу.

Однажды, когда он заканчивал раздел о сердце, к нему пришёл Кай. Старый писец сел на скамью напротив, долго молчал. Потом сказал:

— Ты не злишься? На Сети. На Небсумена. На то, что правду спрятали?

— Нет, — сказал Алексей. — Я сделал то, что должен был. А они сделали то, что должны были.

— Ты странный, — сказал Кай. — Обычный человек был бы в ярости.

— Я не обычный, — сказал Алексей.

Кай усмехнулся.

— Это правда, — сказал он.

Он встал, положил руку на плечо Алексею и вышел. Алексей остался один.

Собака сидела у его ног и смотрела на дверь, за которой скрылся старый писец. Алексей положил палочку, потёр переносицу — пальцы пахли чернилами и мёдом, который он использовал для повязок.

— Мы сделали всё, что могли, — сказал он собаке. — Остальное не наша забота.

Собака ткнулась носом ему в ладонь — коротко, требовательно, как будто напоминала, что пора идти гулять.

Он усмехнулся, взял палочку, обмакнул в чёрную краску и начал рисовать. Сердце — с камерами, клапанами, сосудами. Он работал молча, сосредоточенно, и только иногда поглядывал на собаку, которая свернулась калачиком у его ног и прикрыла глаза.

Царица может править. Сети может молчать. Жрецы могут лгать. Но правда останется. Потому что он записал её.

Он не заметил, как за окном стемнело. Светильник прогорел и погас, но Алексей продолжал рисовать в темноте, пока собака не тронула его лапой — довольно больно, с когтями.

— Ладно, — сказал он. — Идём спать.

Он отложил палочку, встал, потянулся, хрустнув спиной. Собака побежала к двери, оглядываясь, подгоняя.

Они вышли во двор. Луна стояла высоко, серебряная, холодная. Алексей постоял, глядя на неё, потом пошёл в свою клетушку.

Собака лежала на подстилке, когда он вошёл, и даже не пошевелилась — только проводила его взглядом.

Глава 36

Прошло ещё полгода. Алексей почти привык к затишью в Фивах — к Дому жизни, к больным слугам, к долгим разговорам с Каем, к собаке, которая спала у его ног. Он больше не ждал вестей из дворца. Не надеялся на награду. Не боялся убийц. Он просто жил — лечил, рисовал, писал свою книгу. Иногда по ночам он думал о том, что Сети обещал ему свободу, дом и должность лекаря. Обещал — и забыл. Или не забыл, но отсрочил. Или не отсрочил, а решил, что раб, убивший Херихора, не заслуживает награды. Алексей не знал. Он не спрашивал.

Весной, когда Нил начал разливаться, в Дом жизни пришёл официальный папирус из дворца. Его привёз царский гонец — старый, седой, с морщинистым лицом, в изношенной льняной тунике, пропылённый после дороги. Он разыскал Алексея в его клетушке, вручил свиток с красной печатью фараона и ушёл, не сказав ни слова, даже не поклонившись. Алексей подумал, что гонец, наверное, был в пути несколько дней и очень устал, но спросить не успел — тот уже скрылся за воротами.

Алексей развернул папирус. Писал Сети — не писцы, не чиновники, а сам фараон. Почерк был торопливым, неровным, с ошибками, которые потом зачёркивали и исправляли. Некоторые слова были написаны поверх других, и чернила расплылись, создавая тёмные кляксы. Сети явно торопился или был чем-то взволнован.

«Кенна. Я не забыл о тебе. Ты спас мне жизнь, нашёл убийцу моего отца, рисковал собой. Я обещал тебе свободу, дом и должность лекаря. Я выполняю обещание. Отныне ты свободен. Никто не имеет права называть тебя рабом, требовать от тебя работы, продавать или дарить. Ты волен жить, где пожелаешь, и делать, что пожелаешь. Я дарю тебе дом в Мемфисе — тот самый, о котором мы говорили. Он находится на южной окраине, у стен храма Птаха. Ключи передаст верховный жрец Птахотеп по твоему прибытию. Также я назначаю тебя лекарем при храме Птаха в Мемфисе с жалованьем десять дебенов серебром в год. Если ты захочешь уехать — уезжай. Ты никому ничего не должен. Сети».

Алексей перечитал папирус трижды. Потом положил на стол и долго смотрел на него. Собака, сидевшая у его ног, подняла голову и тихонько стукнула хвостом по полу, подняв маленькое облачко пыли.

— Мы свободны, — сказал Алексей. — Настоящая свобода.

Он взял папирус, свернул, спрятал за пояс. Потом вышел во двор, сел на камень у колодца и стал смотреть на небо. Облака плыли медленно, белые, пушистые, как овечья шерсть, которую он видел когда-то на рынке в Фивах. Солнце светило ярко, но не жарко — весеннее солнце, ещё не набравшее силу. Алексей щурился и улыбался.

Он думал о том, что Сети всё-таки выполнил обещание. Не сразу, не быстро, но выполнил. Свобода, дом, работа. Всё, о чём он мечтал, когда был рабом. Всё, что казалось недостижимым. Теперь это было у него в руках — в папирусе с красной печатью фараона.

Он думал о том, что его имя нигде не упоминалось. В папирусе Сети — да, но это был личный документ, не для чужих глаз. Официальные хроники молчали о нём. Жрецы в храмах не произносили его имени. Вельможи при дворе не знали, кто он. Никто не благодарил его. Никто не признавал его заслуг. Он был никем — и это было хорошо. Если бы его имя стало известно, люди царицы нашли бы его быстрее. А так он мог жить спокойно, хотя бы какое-то время.

Он думал и о царице. О её людях, которые искали его. О тех, кто убил Падиамета в каменоломнях. Если он останется в Мемфисе, они найдут его. Рано или поздно. Может быть, через месяц. Может быть, через год. Но найдут. И убьют. У царицы длинная память, и она не прощает тех, кто перешёл ей дорогу. Алексей знал это. Знал, что не может остаться.

— Мы уедем завтра, — сказал он собаке. — Чем скорее я уйду из Мемфиса, тем дольше проживу. Сегодня переночуем здесь, а завтра на рассвете — в дорогу.

Собака положила голову ему на колено и закрыла глаза.

Кай сдержанно кивнул, узнав новость. Старый писец понимал, что это единственный шанс для Алексея спастись от гнева царицы.

— Тебе нужно собираться немедленно, — сказал Кай. — Мемфис далеко, там затеряться легче, а дом при храме станет хорошим убежищем. Я распоряжусь насчет осла и припасов на дорогу.

Алексей не спал почти всю ночь. Он сидел на подстилке, гладил собаку и смотрел в темноту. Завтра начнётся новая жизнь. Свобода, которая стоила ему обожжённого лица, разбитого колена и нескольких лет страха.

Он решил: завтра он уедет. На рассвете. Соберёт вещи, возьмёт собаку и уедет в Мемфис.

Собака вздохнула и прижалась к нему. Алексей погладил её и закрыл глаза.

Завтра будет новый день.

Глава 37

На рассвете следующего дня, когда солнце только поднялось над Нилом и первые лучи позолотили верхушки пальм, Таис пришла проститься. Алексей стоял у задних ворот Дома жизни — там, где когда-то впервые перешагнул порог этого места как раб. Рядом, привязанный к столбу, терпеливо перебирал копытами осёл — невысокий, серый, с длинными ушами и тёмной полосой вдоль спины. Кай одолжил его накануне вечером, узнав, что Алексей собирается в дальнюю дорогу. На спине осла были уложены два мешка — один с рисунками и папирусами, другой с едой и водой. Собака сидела у ног хозяина, нетерпеливо поглядывая на дорогу.

Таис шла по улице одна. Без свиты, без папирусов в руках, без той своей обычной деловой сосредоточенности, которая всегда отличала её от других писцов. На ней была привычная мужская одежда — короткий передник и льняная рубаха с широкими рукавами, подпоясанная широким ремнём. Голова была бритой, и в розовом утреннем свете её череп блестел, как полированный камень. Она шла медленно, но уверенно, будто не прощалась, а просто вышла на утреннюю прогулку.

Она остановилась в нескольких шагах, не подходя ближе. Посмотрела на Алексея, на его обожжённое лицо, на шрамы на веках, на осла с поклажей. В её глазах не было слёз — Таис никогда не плакала.

— Ты уходишь, — сказала она. Это был не вопрос.

— Да, — ответил Алексей. — Сегодня.

— Я знала, что ты уйдёшь. Знала ещё тогда, когда ты сказал, что не можешь оставаться на месте. Ты всегда был таким.

— Ты пришла проститься? — спросил Алексей.

— Я пришла сказать тебе то, что должна была сказать раньше.

Таис помолчала, собираясь с мыслями. Алексей ждал. Собака сидела тихо, не шевелилась, только переводила взгляд с хозяина на гостью.

— Ты спрашивал меня тогда, — сказала Таис. — Знала ли я, что Падиамет связан с убийством. Я сказала, что не знала.

— Я помню.

— Это была неправда.

Алексей молчал. Он не удивился. Он ждал этого разговора.

— Я знала, что он боится, — продолжала Таис. — Знала, что он связан с Херихором. Знала, что он что-то замышляет. Но я не знала, что он убил фараона. Этого я не знала.

— Ты показывала ему мои рисунки, — сказал Алексей. — Зная, что он атонист. Зная, что он связан с Херихором.

— Да, — сказала Таис. — Я показывала. Я показывала, потому что они прекрасны. Он заплакал, когда увидел твой рисунок сердца с клапанами. Он сказал: «Этот человек видит то, что создал Атон». Я не думала, что он будет тебя спасать. Я думала, он прикажет тебя убить.

— Но он не приказал.

— Он сказал, что таких, как ты, нельзя убивать. Что твои знания нужны живым.

— Ты верила ему?

— Я верила, что он говорит правду. Не о богах — о тебе.

Алексей смотрел на Таис. Её лицо было спокойным, почти неподвижным, но глаза выдавали напряжение.

— Почему ты не сказала мне раньше? — спросил он.

— Потому что боялась, — сказала Таис. — Боялась, что ты перестанешь доверять мне. Боялась, что ты расскажешь Небсумену. Боялась, что меня арестуют.

— Я не рассказал, — сказал Алексей.

— Я знаю. Спасибо.

Они стояли друг напротив друга, и между ними было расстояние в несколько шагов — и несколько лет, проведённых вместе в Доме жизни. Алексей вспомнил, как она впервые вошла в большую комнату — с бритой головой, в мужской одежде, с папирусом в руках. Как проверяла его рисунки, указывала на ошибки, заставляла перерисовывать по канону. Как никогда не улыбалась. Как предупреждала его об опасности.

— Ты была единственной, кто помогал мне, — сказал Алексей. — Кай боялся. Небсумен использовал. Ты просто помогала. Зачем?

Таис долго молчала.

— Потому что ты был один, — сказала она наконец. — Как я.

Алексей шагнул к ней, поцеловал в щёку. Не в губы — просто в щёку, как целуют сестру или старшего друга. Таис не отстранилась, не улыбнулась. Только глаза её стали влажными — первый раз за всё время, что Алексей её знал.

— Прощай, Кенна, — сказала она.

— Прощай, Таис.

Он повернулся, отвязал осла, легко вскочил на его спину. Собака прыгнула следом, устроилась у него за спиной, положив голову на плечо. Осёл недовольно фыркнул, переступил копытами, но пошёл.

Таис осталась стоять у ворот, глядя ему вслед. Она не махала, не кричала, не плакала. Просто стояла и смотрела, пока фигура человека на осле не скрылась за поворотом.

Алексей ехал к северным воротам Фив. Осёл шёл размеренно, перебирая копытами по каменным плитам. Собака сидела сзади, положив голову ему на плечо, и тихо посапывала.

У ворот он остановился, оглянулся. Город просыпался — открывались лавки, торговцы раскладывали товар, женщины несли кувшины с водой к реке. Никто не обращал внимания на человека с обожжённым лицом и собакой.

Он выехал за ворота и направился на север — к Мемфису.

Таис стояла у задних ворот Дома жизни. Она смотрела на дорогу, ведущую к северным воротам Фив, пока фигура человека на осле не скрылась за поворотом. Потом повернулась и пошла обратно в библиотеку.

Кай ждал её у входа.

— Уехал? — спросил он.

— Уехал, — сказала Таис.

— Ты не плакала?

— Я никогда не плачу, — сказала Таис.

Она вошла в библиотеку, села за стол. Перед ней лежали папирусы — старые, пожелтевшие, с потрескавшимися краями. Она взяла один, развернула, начала читать. Египетские иероглифы плыли перед глазами, но она не видела их.

Она видела Алексея. Как он сидел на осле, как собака примостилась у него за спиной, как он махнул ей на прощание. Как скрылся за поворотом.

Она не плакала. Но она смотрела на дверь, за которой скрылся Алексей, и думала о том, что, может быть, они встретятся снова. Может быть, когда всё это кончится. Может быть, когда царица умрёт.

Может быть. Но она не надеялась. Таис никогда не надеялась.

Собака тявкнула, как будто подгоняла.

— В Мемфис, — сказал Алексей. — Там нас ждёт новая жизнь.

Они ехали целый день, останавливаясь только чтобы передохнуть и напоить животных. Ночью спали в поле, укрывшись плащом. Собака лежала рядом, согревая его своим теплом. Осёл стоял рядом, опустив морду.

На второй день они добрались до маленькой деревни. Рыбаки, земледельцы, несколько ремесленников. Алексей попросил еду и воду, переночевал в пустом амбаре и утром поехал дальше.

Через три дня он был в Мемфисе.

Глава 38

Дорога до Мемфиса заняла три дня. Алексей ехал на осле, собака сидела у него за спиной, положив голову на плечо, и иногда вздыхала. Он не спешил — останавливался в деревнях, кормил осла, поил собаку, сам ел лепёшки и вяленую рыбу, которые дали ему добрые люди. Город открылся неожиданно — за поворотом дороги, между пальмовой рощей и полями, засеянными пшеницей. Стены из необожжённого кирпича, башни по углам, ворота, распахнутые настежь.

Мемфис встретил его шумом. Улицы были узкими, грязными, заплёванными. Дома лепились друг к другу, беленые известью, с плоскими крышами, на которых сушилось тряпьё. Торговцы кричали, зазывая покупателей, дети бегали между ног взрослых, собаки лаяли на чужаков. Осёл шёл медленно, переступая копытами по скользким камням, и Алексей держал его за узду, чтобы не споткнулся.

Храм Птаха стоял в западной части города, у самой реки. Это было не такое величественное здание, как храм Амона в Фивах, — скромное, сложенное из обожжённого кирпича, с колоннами, покосившимися от времени. Но у ворот стояли стражники, и жрецы в белых одеждах сновали туда-сюда, занятые своими делами.

Алексей подошёл к воротам, слез с осла. Стражник остановил его.

— Ты кто? — спросил он.

— Кенна, — сказал Алексей. — Лекарь. Меня прислал фараон Сети.

Стражник посмотрел на него с сомнением. Оборванный человек с обожжённым лицом, с собакой, с ослом, навьюченным мешками, — не похож на царского лекаря.

— Жди здесь, — сказал стражник и скрылся за воротами.

Алексей ждал. Собака села у его ног, положила голову на лапы. Осёл стоял смирно, опустив морду. Мимо проходили люди — торговцы, жрецы, женщины с кувшинами. Они смотрели на него, на его лицо, и отводили глаза. Никто не заговаривал, не спрашивал, не останавливался.

Через некоторое время стражник вернулся.

— Проходи, — сказал он. — Верховный жрец ждёт тебя.

Верховный жрец Птаха оказался старым, лысым, с длинной белой бородой и добрыми, усталыми глазами. Он сидел в маленькой комнате за столом, на котором лежали папирусы и глиняные сосуды с лекарствами. Увидев Алексея, он поднялся, поклонился.

— Меня зовут Птахотеп, — сказал он. — Сети прислал мне весть о тебе. Говорят, ты умеешь лечить.

— Умею, — сказал Алексей.

— Покажи, — сказал Птахотеп.

Алексей выложил на стол свои рисунки — скелет, сердце с клапанами, лёгкие, печень. Птахотеп рассматривал их долго, перебирая один за другим, поднося к свету, отставляя далеко, чтобы видеть всю картину целиком.

— Это ты нарисовал? — спросил он.

— Да.

— Где ты учился?

— У рыбаков, — сказал Алексей. — Они режут рыбу каждый день и видят внутренности.

Птахотеп посмотрел на него долгим взглядом. Не поверил. Но спорить не стал.

— Сети сказал, что ты спас ему жизнь, — сказал он. — Что ты нашёл убийцу его отца.

— Я только помогал, — сказал Алексей.

— Скромный, — сказал Птахотеп. — Это хорошо. Гордых лекарей не любят больные.

Он подошёл к полке, взял чистый папирус, палочку, баночку с чёрной краской.

— Твои рисунки останутся здесь, — сказал он. — Мы будем их копировать. А тебе я дам комнату при храме, еду и работу. Будешь лечить тех, кто придёт.

— Собака со мной, — сказал Алексей.

— Собака останется с тобой, — сказал Птахотеп. — Но не в храме. Для собаки сделаем лежанку под навесом во дворе.

— Осёл? — спросил Алексей.

— Для осла найдётся место в конюшне, — сказал Птахотеп.

Комната, которую ему дали, была маленькой, тесной, с одним окном, выходящим во двор. В ней стояла кровать — не циновка, а настоящая кровать, с деревянной рамой и льняными простынями. У стены — стол, на столе — папирусы, палочки, краски. В углу — глиняный кувшин с водой.

Алексей сел на кровать, положил мешок с рисунками на стол. Собака прыгнула на кровать, свернулась калачиком у его ног.

— Ну вот, — сказал он собаке. — Наш новый дом.

На следующий день началась его работа. В храм Птаха приходили больные — бедные, богатые, старые, молодые. Кашель, лихорадка, переломы, раны. Алексей лечил их, как умел — промывал, перевязывал, вправлял, давал настойки из трав. Египетские врачи использовали мёд — и правильно делали, мёд останавливал гниение. Алексей тоже использовал мёд, но добавлял то, чего египтяне не делали.

Он прокаливал медные скальпели на огне, а затем промывал их в кипятке перед каждой операцией. Вода шипела, пузырилась, и через несколько минут на поверхности появлялась плёнка — грязь и жир, которые он снимал ложкой. Птахотеп смотрел на это с любопытством, но не спрашивал, зачем это нужно. Алексей не объяснял — зачем учить старого жреца микробиологии, которой не было в этом мире?

Он заставлял помощников мыть руки щёлоком из золы и масла. Помощники морщились, тёрли ладони до красноты, но привыкли. Щёлок щипал кожу, но руки становились чистыми, и раны гноились реже. Алексей знал, что это не панацея. Бактерии были везде — на инструментах, на бинтах, в воздухе. Но стерильность хотя бы немного уменьшала риск заражения.

Он вправлял переломы точно по линии сращения — потому что помнил расположение каждой кости, каждый сустав, каждое сочленение. Он не читал заклинаний над раной. Он просто чистил, соединял, зашивал.

Раны гноились реже, чем у других лекарей. Слухи расходились быстро.

Люди шептали: «Он не просит богов помочь. Он помогает сам». Одни говорили, что он колдун. Другие — что он святой. Третьи — что он просто хороший лекарь.

Алексей не обращал внимания. Он лечил.

Однажды, когда он заканчивал операцию на ноге старого рыбака, который наступил на острый камень и поранил сухожилие, Птахотеп спросил:

— Почему ты кипятишь скальпели в вине?

— Потому что так раны гниют реже, — сказал Алексей.

— Это колдовство? — спросил Птахотеп.

— Это знание, — сказал Алексей. — Вино убивает гниль, которую нельзя увидеть. Гниль живёт на инструментах, на руках, на бинтах.

— Я не вижу никакой гнили, — сказал Птахотеп.

— Потому что она слишком маленькая, — сказал Алексей.

Птахотеп покачал головой, но спорить не стал.

Алексей шил рану рыбака — аккуратно, стежок за стежком, льняной нитью, пропитанной мёдом. Рыбак лежал неподвижно, только глаза его были широко открыты и полны страха.

— Не бойся, — сказал Алексей. — Заживёт.

— Ты не читаешь заклинаний, — сказал рыбак.

— Я не умею читать заклинания, — сказал Алексей. — Я умею только резать и шить.

Рыбак закрыл глаза.

Через месяц нога зажила. Рыбак пришёл в храм, принёс корзину с рыбой и поклонился Алексею до земли.

— Ты спас мне жизнь, — сказал он.

— Я спас ногу, — сказал Алексей. — Жизнь твоя — твоя.

Рыбак ушёл. Алексей остался один. Собака сидела у его ног и смотрела на дверь.

Он думал о том, что его методы работают. Не потому, что он верил в них, а потому, что они были основаны на знании, которое никто в этом мире не имел. Кипячение инструментов. Мытьё рук щёлоком. Точно вправленные переломы. Всё это было просто. Но для египетских врачей это было чудом.

По ночам, когда храм затихал, он рисовал. Он начал писать «Книгу тела» — анатомический трактат по памяти. Скелет, мышцы, внутренности. Каждую кость, каждый сустав, каждый сосуд. Он писал простыми знаками, без сложных терминов. Он не знал, для чего это. Может быть, чтобы остаться в истории. Может быть, чтобы не сойти с ума от одиночества.

Птахотеп иногда заходил в его комнату, смотрел на рисунки, качал головой, но ничего не говорил. Однажды он принёс несколько папирусов из храмовой библиотеки — древних, пожелтевших, с изображениями внутренностей человека.

— Сравни, — сказал он. — Что ты думаешь?

— Они неточны, — сказал Алексей. — Сердце нарисовано как лотос, а не как насос. Печень — как камень, а не орган.

— Откуда ты знаешь, для чего нужна печень? — спросил Птахотеп.

— Я резал животных, — сказал Алексей. — И смотрел.

Птахотеп не поверил. Но спорить не стал.

Алексей жил в Мемфисе, лечил больных, рисовал свою книгу. Он не знал, сколько продлится это спокойствие. Может быть, месяц. Может быть, год. Может быть, до конца его дней. Он не знал.

Он знал только, что его книга не дописана. И что люди болеют каждый день. И что он нужен им — не как раб, не как следователь, не как убийца. Как лекарь.

Этого было достаточно.

Глава 39

В Мемфисе Алексей прожил почти год. Не тот Мемфис, куда он приехал после Фив, спасаясь от царицы, — тот был временным убежищем, где он скрывался и боялся показываться на людях. Тот Мемфис был для него чужаком, местом, где он прятался, как раненый зверь в норе. Этот Мемфис был другим. Здесь он был свободным человеком, лекарем при храме Птаха, автором рисунков, которые копировали писцы и показывали жрецам. Он не скрывался. Не боялся. Не оглядывался через плечо, ожидая удара. Работал, лечил, рисовал. Жил. По ночам он выходил во двор, садился на камень у бассейна, смотрел на звёзды. Собака лежала рядом, положив голову ему на колени, и он думал о том, что это, наверное, и есть счастье — тихое, спокойное, без резких поворотов и неожиданных ударов.

Однажды, вернувшись домой после трудного дня — он оперировал молодого воина с гноящейся раной на бедре, промывал, вычищал, зашивал, и воин выжил, хотя другие лекари предрекали ему смерть, — Алексей сел за стол и начал рисовать. Не скелет. Не сердце. Не лёгкие. Он начал рисовать книгу. «Книгу тела».

Он взял чистый папирус, обмакнул палочку в чёрную краску и начал первую страницу. Тростниковая палочка была новой, острой, и чёрная краска легла ровной, блестящей линией. Он писал медленно, аккуратно, выводя каждый знак.

«Это тело человека. Кости — основа. Мышцы — движение. Сосуды — кровь, которая течёт от сердца к пальцам и обратно. Внутренности — печень, селезёнка, почки, кишечник — работают вместе, как гребцы на одной ладье. Если один бросает весло — страдают все».

Он писал простыми знаками, без сложных терминов, как учил Кай. Не иероглифами — иератикой, быстрым почерком, который был понятен любому писцу. Рядом рисовал — скелет спереди, скелет сзади, скелет сбоку. Кости черепа, позвонки, рёбра, таз. Каждую кость подписывал. Названия костей он придумывал сам — простые, понятные, без латинских и греческих корней. «Кость лба», «кость темени», «кость затылка». Не «фронталис», не «париеталис», не «окципиталис». Так, как мог бы назвать их любой египетский писец, если бы увидел череп без кожи.

Он работал до полуночи, пока масло в светильнике не выгорело. Пламя замигало, затрещало, погасло, и комната погрузилась в темноту. Алексей не заметил этого сразу — он был слишком поглощён работой. Потом свернул папирус, положил на стол и лёг спать. Собака прыгнула на кровать, свернулась у его ног, и он провалился в глубокий, спокойный сон без сновидений.

На следующий день он продолжил. Мышцы. Слой за слоем, от поверхности к глубине. Дельтовидная, двуглавая, трёхглавая, широчайшая. Он помнил их все — начало, прикрепление, функцию. Он рисовал стрелками, показывая направление движения. Писал короткие пояснения: «Эта мышца поднимает руку. Эта — сгибает колено. Эта — поворачивает голову». Писал по-египетски, но иногда, когда не хватало слов, делал пометки на русском — для себя, чтобы не забыть.

Птахотеп зашёл в его комнату, когда Алексей рисовал мышцы спины. Старый жрец стоял за его спиной, смотрел, как палочка выводит линии, и молчал. Его длинная белая борода свисала почти до стола, и Алексей чувствовал его дыхание на своей шее — тёплое, спокойное, с запахом старого вина и чеснока.

— Что ты делаешь? — спросил он наконец.

— Пишу книгу, — сказал Алексей. — «Книгу тела». Всё, что я знаю о человеке изнутри.

— Зачем?

— Чтобы не забыть, — сказал Алексей. — Чтобы другие узнали.

Птахотеп покачал головой.

— Жрецы не любят, когда их учат, — сказал он. — Особенно рабы.

— Я не раб, — сказал Алексей. — Я свободен. Сети дал мне свободу.

— Для жрецов ты всегда будешь рабом, — сказал Птахотеп. — С серыми глазами и обожжённым лицом. Они не поверят тебе. Они скажут, что это колдовство. Или что ты одержим демонами.

— Мне не нужно, чтобы они верили, — сказал Алексей. — Мне нужно, чтобы они читали.

Птахотеп вышел, не сказав больше ни слова. Дверь за ним закрылась, и Алексей остался один. Собака лежала на кровати, свесив язык, и смотрела на него.

— Не все поймут, — сказал он собаке. — Но кто-то поймёт. Этого достаточно.

Алексей продолжал рисовать.

Через месяц он закончил раздел о мышцах. Ещё через два — о сосудах. Он рисовал артерии и вены, сердце с четырьмя камерами, клапаны, которые открывались и закрывались в такт пульсу. Он писал: «Сердце — не лотос. Сердце — насос. Оно толкает кровь, и кровь бежит по телу, как вода по каналу. Если сердце останавливается — человек умирает».

Он рисовал лёгкие — розовые, губчатые, с трахеей и бронхами. Писал: «Лёгкие дышат. Воздух входит через нос и рот, спускается в горло, идёт по трубам внутрь. Воздух нужен крови, чтобы не застаиваться».

Он рисовал печень — тёмно-красную, с жёлчным пузырём, с воротной веной. Писал: «Печень очищает кровь от грязи. Если печень болит — кровь портится, и человек желтеет».

Он рисовал почки — две боба, с мочеточниками, ведущими к мочевому пузырю. Писал: «Почки вытягивают воду из крови. Вода идёт в пузырь, а потом выходит. Если почки не работают — вода остаётся в теле, и человек опухает».

Он рисовал кишечник — тонкий и толстый, извитой, длинный, как змея. Писал: «Кишечник берёт из еды всё полезное, а остатки выводит наружу. Если кишечник не работает — еда гниёт внутри, и человек умирает от гноя».

Собака иногда забиралась на стол, ложилась прямо на папирусы, и Алексей сгонял её, ворча, но беззлобно. Собака обижалась, уходила в угол, ложилась, положив голову на лапы, и смотрела на него укоризненным взглядом, как будто спрашивала: «Я тебе надоела?» Но через час возвращалась, снова лезла на стол, и всё повторялось.

Птахотеп приводил к нему других врачей — старых, лысых, с морщинистыми лицами и дрожащими руками. Они смотрели на рисунки, качали головами, спорили. Кто-то говорил, что это колдовство. Кто-то — что это ересь. Кто-то — что это великое знание, которое нужно сохранить для будущих поколений.

— Сердце не может быть насосом, — сказал один старый врач. — Сердце — обитель души. В нём живёт мысль, чувство, воля. Если сердце — насос, то где же душа?

— Душа живёт в голове, — сказал Алексей. — Сердце качает кровь. Это просто механизм. Как водяное колесо.

— Откуда ты знаешь? — спросил старый врач.

— Я видел, — сказал Алексей. — Я резал трупы. Я видел сердце внутри грудной клетки. Я видел, как оно сжимается и разжимается. Я видел клапаны, которые открываются и закрываются. В этом нет никакой магии.

Старый врач побледнел и вышел, не сказав больше ни слова.

Алексей не обижался. Он знал, что его знания были чужими для этого мира. Они пришли из другого времени, другой цивилизации, другой жизни. Он не мог объяснить, откуда он их взял. Не мог доказать. Мог только показать — рисунками, операциями, спасёнными жизнями. И он делал это каждый день.

К концу года «Книга тела» насчитывала больше сотни папирусов. Скелет, мышцы, сердце, сосуды, лёгкие, печень, селезёнка, почки, кишечник, желудок, мозг, нервы. Алексей рисовал всё, что помнил, каждую деталь, каждую мелочь. Он знал, что его книга неполна — он был судмедэкспертом, а не хирургом, не анатомом, не физиологом. Но он делал всё, что мог. Он выжимал из своей памяти всё, что было возможно.

По ночам, когда в комнате зажигал светильник, он перечитывал написанное, исправлял ошибки, добавлял новые рисунки. Собака спала на его кровати, иногда просыпалась, смотрела на него, зевала и снова засыпала. Алексей работал до тех пор, пока масло не выгорало, а потом сидел в темноте, гладил собаку и думал о том, что его книга — это его жизнь. Вся его жизнь. И она останется после него.

Однажды, листая готовые страницы, он подумал о том, что его книга может пропасть. Бумага гниёт, папирус рассыпается, чернила выцветают. Через сто лет от его рисунков останется только пыль. Через двести — никто не вспомнит его имени. Через тысячу — его книга будет лежать в подвалах храмовых библиотек, как анонимный трактат, и жрецы будут копировать иллюстрации, не зная имени автора. Может быть, они даже не будут знать, что это рисунки одного человека, а не многих.

Это было неважно. Он писал не для славы. Он писал для тех, кто придёт после него. Для лекарей, которые через сто, через двести, через тысячу лет откроют его книгу и увидят тело человека таким, каким оно было на самом деле. Не божественный сосуд. Не обитель души. Сложный механизм, который можно чинить.

Алексей отложил палочку, вышел во двор. Собака побежала за ним. Луна стояла высоко, и её свет заливал землю серебряным сиянием. Деревья отбрасывали длинные, причудливые тени, похожие на руки, тянущиеся к небу.

— Мы сделали всё, что могли, — сказал он собаке.

Собака положила голову ему на колени.

Он гладил её и смотрел на звёзды. Тысячи лет они смотрели на Египет, на фараонов, на жрецов, на убийц. Им не было дела до раба с серыми глазами, который рисовал книгу, которую никто не прочитает. Ему было всё равно. Он сделал то, что должен был сделать.

Собака вздохнула и прижалась к нему.

Алексей погладил её и закрыл глаза.

Завтра будет новый день. Завтра он продолжит рисовать.

Глава 40

Прошёл ещё один год. Алексей почти забыл о Фивах. Почти — но не совсем. По ночам ему иногда снились кристаллы на рёбрах, красная печать на папирусе, лицо Херихора перед смертью — белое, напряжённое, с глазами, в которых застыл страх. Он просыпался в холодном поту, гладил собаку, которая спала рядом, и снова засыпал. Иногда ему снился Падиамет. Он стоял на коленях в своей клетушке в Доме жизни, плакал и повторял: «Я не хотел. Я не хотел». Алексей просыпался и долго лежал в темноте, глядя в потолок, который видел только как смутное серое пятно.

В Мемфисе он жил тихо, незаметно. Лечил больных, рисовал свою книгу, иногда разговаривал с Птахотепом о медицине. Старый жрец многому научил его — травам, настойкам, египетским методам лечения, которые были не такими уж бесполезными. Мёд действительно останавливал гниение. Смола помогала от кашля. Алоэ врачевало ожоги. Алексей запоминал, записывал, рисовал. Он уважал Птахотепа, хотя тот был жрецом и верил в богов. Птахотеп, в свою очередь, уважал Алексея, хотя тот не верил ни в кого.

Он не знал, что происходит в Фивах. Вести из столицы доходили редко — купцы привозили слухи, но слухи были противоречивыми. Кто-то говорил, что Сети укрепил власть и готовится к войне с хеттами. Кто-то — что царица готовит переворот. Кто-то — что Небсумен погиб в Нубии от стрелы кочевников. Кто-то — что он жив и успешно командует южными границами, построил там новые крепости и набрал армию из местных племён. Кто-то — что Таис выгнали из Дома жизни за то, что она помогала Алексею. Кто-то — что она работает как ни в чём не бывало и даже получила повышение. Кто-то — что Кай умер от старости. Кто-то — что он жив и по-прежнему возглавляет Дом жизни.

Алексей не верил слухам. Он верил только тому, что видел своими глазами. А своими глазами он видел только больных, папирусы и собаку.

Весной, когда Нил разлился и поля покрылись водой, в Мемфис приехал купец из Фив. Он торговал папирусом, льном и благовониями, и его караван остановился у храма Птаха на ночлег. Птахотеп пригласил купца на ужин, и Алексей сидел рядом, слушал, ел лепёшки с мёдом и пил пиво. Купец был толстым, говорливым, с маленькими, бегающими глазками, похожими на изюм. Он много жестикулировал и часто вытирал пот с лица краем одежды.

— Что нового в столице? — спросил Птахотеп.

— Много нового, — сказал купец, откусывая огромный кусок лепёшки. — Сети готовится к коронации. Жрецы Амона наконец признали его законным фараоном. Был большой спор, но Аменхотеп уступил. Говорят, Сети пообещал ему новые земли и золото. Много золота.

— А царица? — спросил Алексей.

— Царица освобождена из-под домашнего ареста, — сказал купец, понижая голос. — Жрецы Амона потребовали её отпустить. Сети согласился. Она вернулась во дворец, но без армии. Её наёмников распустили. Говорят, она теперь занимается только тем, что принимает ванны и молится богам.

— А Небсумен? — спросил Алексей. — Что с ним?

— Небсумен получил титул Хранителя южных границ и уехал в Нубию, — сказал купец. — Он командует гарнизонами на юге. Говорят, он успешно воюет с нубийскими племенами. Говорят, он захватил несколько крепостей и взял много пленных. Говорят, он скоро вернётся в Фивы с победой.

— А Падиамет? — спросил Алексей. — Писец царицы?

Купец помрачнел. Перестал жевать, отложил лепёшку. Потёр лоб.

— Падиамет умер в каменоломнях, — сказал он. — Через месяц после ссылки. Его зарезали сокамерники. Говорят, по приказу царицы. Говорят, что свои же — те, кто не простил ему предательства. Говорят, что он сам попросил их убить его, чтобы не мучиться. Никто не знает правду.

Алексей молчал. Он думал о Падиамете. О том, как тот плакал над его рисунками. О том, как предупредил его. О том, как помог найти правду. Падиамет был убийцей. Он передавал яд. Он был виновен в смерти фараона. Но он пытался искупить свою вину. Он предупредил Алексея. Он отдал улики. Он сознался. И его убили в каменоломнях, без руки, без надежды, без прощения. Может быть, царица. Может быть, сокамерники. Может быть, он сам. Алексей не знал.

— А что слышно о Херихоре? — спросил Птахотеп.

— Херихор мёртв, — сказал купец. — Говорят, его убили дворцовые стражники при попытке к бегству. Улики указывали на то, что он готовил заговор против Сети. Царица открестилась от него. Жрецы Амона предали его анафеме. Его имя вычеркнули из всех храмовых списков. Говорят, даже его тело не захоронили по обряду — бросили в пустыне на съедение шакалам.

Алексей слушал и не верил своим ушам. Официальная версия — Херихор был заговорщиком, погиб при аресте, а царица не при чём. Но в народе ходили и другие слухи.

— А кто именно выследил Херихора? — спросил Птахотеп.

— Не знаю, — сказал купец, понизив голос. — Стража приписывает заслуги себе, но говорят, им помог какой-то раб. Его не нашли. Может быть, он умер. Может быть, сбежал. Может быть, его убили свои же, чтобы он не говорил. Кто его знает.

Алексей опустил глаза. Собака, сидевшая у его ног, подняла голову и положила морду ему на колено.

После ужина он вышел во двор. Собака бежала за ним. Луна стояла высоко, и её свет заливал мостовые серебряным сиянием. Звёзды горели ярко, холодно, равнодушно.

— Царица освобождена, — сказал он собаке. — Небсумен уехал в Нубию. Падиамет мёртв. А мы всё ещё здесь.

Собака тявкнула, как будто соглашаясь.

Он не знал, что будет дальше. Может быть, царица забудет о нём. Может быть, её люди найдут его и убьют. Может быть, он проживёт долгую жизнь в Мемфисе, леча больных и рисуя свою книгу. Может быть, завтра ему придётся снова бежать.

Он не думал об этом. Он думал о том, что сегодня он спас жизнь человеку — старому рыбаку с гноящейся раной на ноге. Он промыл рану вином, наложил повязку с мёдом. Рыбак улыбнулся, поблагодарил богов и ушёл, опираясь на посох. Он думал о том, что закончил раздел о кишечнике в своей книге — тридцать семь папирусов, каждый с рисунками и пояснениями. Он думал о том, что собака, когда он вернулся домой, спала на его кровати, положив голову на подушку, и даже не пошевелилась, когда он вошёл — только открыла один глаз и снова закрыла.

Это были маленькие радости. Самая маленькие из возможных. Но они были его.

Алексей сидел на камне, гладил собаку и смотрел на луну. Она была почти полной — завтра будет полнолуние.

Он не знал, что царица уже отдала тайный приказ о его смерти. Не знал, что через несколько месяцев в Мемфис прибудет вестник, который навсегда изменит его спокойную жизнь. Не знал, что его книга разойдётся по храмовым библиотекам и переживёт его на тысячелетия.

Он знал только, что завтра будет новый день. Завтра он снова будет лечить больных, рисовать свои рисунки, писать свою книгу. И ждать.

Ждать, когда царица забудет о нём. Или когда она пришлёт убийц.

Он не знал, что случится раньше. Он знал только, что должен быть готов.

Собака вздохнула во сне и прижалась к нему. Алексей погладил её и закрыл глаза.

В комнате Птахотеп и купец продолжали разговор. Купец рассказывал о ценах на папирус, о новых налогах, о том, что Сети строит новый храм в Абидосе.

— А что слышно о Кенне? — спросил Птахотеп.

— О ком? — переспросил купец.

— О рабе, который помог Небсумену найти убийцу. О том, кто убил Херихора.

— А, об этом, — сказал купец. — Говорят, он уехал из Фив. Никто не знает, куда. Может быть, в Мемфис. Может быть, в Дельту. Может быть, за море. Царица обещала награду за его голову. Большую награду. Но никто не хочет её получать — боятся, что вместе с наградой получат проклятие.

Птахотеп покачал головой.

— Странные времена, — сказал он.

— Странные времена, — согласился купец.

Они допили пиво и разошлись. Птахотеп вышел во двор, увидел Алексея, который сидел на камне и смотрел на луну.

— Ты слышал? — спросил он.

— Слышал, — сказал Алексей. — Царица обещала награду за мою голову.

— Ты боишься?

— Нет, — сказал Алексей. — Я давно не боюсь. Устал бояться.

Птахотеп сел рядом, посмотрел на звёзды.

— Ты странный человек, — сказал он.

— Я знаю, — сказал Алексей.

Они сидели молча, глядя на ночное небо. Собака спала у ног Алексея. Где-то вдалеке кричала ночная птица.

Птахотеп встал, потянулся.

— Иди спать, — сказал он. — Завтра будет трудный день.

— Завтра всегда трудный день, — сказал Алексей.

Птахотеп усмехнулся и ушёл.

Алексей остался один. Он посидел ещё немного, потом встал, взял собаку на руки и пошёл в свою комнату.

Собака была тяжёлой, но он не опускал её. Нёс, прижимая к груди, и чувствовал, как бьётся её сердце.

В комнате он положил её на кровать, сам лёг рядом.

— Ничего, — сказал он собаке. — Прорвёмся.

Собака лизнула его в щеку.

Алексей закрыл глаза и провалился в темноту.

Глава 41

Прошло ещё несколько месяцев. Алексей продолжал жить в Мемфисе, лечил больных, рисовал свою книгу. Он почти забыл о царице, о её людях, о том, что они искали его. Почти — но не совсем. Иногда, возвращаясь домой поздно вечером, он оглядывался, проверял, не следят ли за ним. Иногда, заслышав шаги в коридоре, замирал, прислушивался, задерживал дыхание, чтобы не выдать себя шумом. Но ничего подозрительного не происходило. Мемфис был тихим, спокойным городом, и Алексей начал надеяться, что царица забыла о нём. Он даже позволил себе расслабиться — стал позже ложиться, дольше гулять с собакой, не вздрагивать от каждого стука в дверь.

Однажды утром, открыв дверь своей комнаты, он увидел на пороге мёртвую кошку. Она лежала на боку, с перерезанным горлом, и из раны ещё сочилась кровь — тёмная, густая, пахнущая железом и смертью, ещё не успевшая засохнуть и превратиться в бурую корку. Значит, её убили недавно — может быть, час назад, может быть, два. На шее кошки была привязана папирусная ленточка, а к ней — маленький свёрнутый папирус, сложенный в несколько раз, чтобы не разворачивался.

Алексей оглядел двор. Никого. Только собака сидела у будки и смотрела на него, наклонив голову набок, как будто спрашивала: «Что случилось?» Осёл жевал сено в стойле, не обращая внимания на происходящее. Он был старым и флегматичным, его трудно было чем-то удивить.

Алексей нагнулся, отвязал папирус, развернул. Одна строка, написанная красной краской — той самой, которой пользовались во дворце для официальных документов: «Мы помним о тебе, Кенна». Почерк был чужим, незнакомым — не Падиамета, не Таис, не Кая. Небрежным, торопливым, с вытянутыми вверх хвостиками букв. Кто-то другой знал его имя. Кто-то другой знал, где он живёт. И этот кто-то прислал ему предупреждение.

Пальцы его задрожали. Он перечитал ещё раз, потом ещё. Слова не менялись. «Мы помним о тебе, Кенна». Не «я», а «мы». Не один человек — группа. Организация. Люди царицы.

Он вернулся в комнату, зажёг светильник и сжёг папирус в его пламени. Сухой лист свернулся, почернел, рассыпался в пепел, который осел на столе серой пылью. Красные строки исчезли, и только запах гари остался в воздухе — горький, противный, напоминающий о крематории. Алексей смотрел, как огонь пожирает предупреждение, и не чувствовал облегчения. Пепел — это не забвение. Те, кто прислал кошку, знали, где он живёт. И знали его имя.

Он вышел во двор, взял кошку за хвост, отнёс в сад и закопал под фиговым деревом. Земля была мягкой, податливой — он вырыл яму руками, без лопаты, и закопал тело, присыпав сверху листьями и ветками, чтобы не бросалось в глаза. Собака бежала за ним, обнюхивала землю, но не лаяла. Она чувствовала его настроение и вела себя тихо.

Вернувшись в комнату, он сел на кровать и долго смотрел в стену. Собака прыгнула к нему, положила голову на колени.

— Нас нашли, — сказал он собаке. — Люди царицы. Они знают, где я живу.

Собака не ответила. Она только вздохнула и прижалась к нему.

Он не спал всю ночь. Сидел на кровати, гладил собаку и думал. Если они знают, где он живёт, почему не убили сразу? Почему прислали предупреждение? Может быть, они не уверены, что это он. Может быть, проверяют. Может быть, хотят напугать. Может быть, играют с ним, как кошка с мышью, прежде чем убить.

Утром он пошёл к Птахотепу. Старый жрец сидел в своей комнате, пил пиво и читал папирус — какой-то древний медицинский трактат, который нашёл в библиотеке. Увидев Алексея, он отложил свиток.

— Ты выглядишь плохо, — сказал он. — Не спал?

— Мне прислали предупреждение, — сказал Алексей. — Мёртвую кошку с папирусом. «Мы помним о тебе, Кенна».

Птахотеп помрачнел. Его лицо, обычно доброе и спокойное, стало жёстким.

— Кто?

— Люди царицы, — сказал Алексей. — Кто же ещё.

— Ты уверен?

— Кто ещё знает моё имя? — спросил Алексей. — Кай, Таис, Небсумен, Сети. И те, кто ищет меня. Царица. Её люди.

Птахотеп помолчал, потом сказал:

— Ты должен уехать.

— Знаю.

— Куда?

— Вниз по Нилу. В Дельту. Там, где меня никто не знает.

— Когда?

— Сегодня, — сказал Алексей. — Сразу, как соберу вещи.

Он вернулся в свою комнату и начал собираться. Сложил рисунки в мешок — те, что ещё не переплёл в книгу. Остальные — уже переплетённые, в кожаных обложках, сшитых грубыми нитками, — уложил отдельно, чтобы не помялись. Папирусы, палочки, краски. Лекарства — баночки с мёдом, сушёные травы, кору ивы, которую он сам собирал на берегу Нила. Всё, что могло пригодиться в дороге.

Птахотеп помог ему навьючить осла. Собака сидела у ног Алексея, следила за каждым движением, переводила взгляд с хозяина на старого жреца.

— Дом? — спросил Птахотеп. — Что делать с домом?

— Продай, — сказал Алексей. — Деньги оставь себе. Или отдай бедным. Мне всё равно. Я не вернусь.

— Ты уверен?

— Уверен, — сказал Алексей. — Я не вернусь. Не скоро. Может быть, никогда.

Птахотеп кивнул, не задавая больше вопросов. Он достал из-за пояса ключ от дома — тот самый, что Алексей отдал ему, когда уезжал из Мемфиса в прошлый раз. Теперь ключ оставался у Птахотепа навсегда.

— Я продам его, — сказал старый жрец. — Как только найду покупателя.

— Не спеши, — сказал Алексей. — Пусть стоит. Если кто-то спросит — скажи, что хозяин уехал и неизвестно, вернётся ли.

— Ты вернёшься? — спросил Птахотеп.

— Не знаю, — сказал Алексей. — Может быть. Если царица умрёт. Если Сети укрепит власть. Если меня перестанут искать.

— Я сохраню твои рисунки, — сказал Птахотеп. — Те, что останутся здесь.

— Спасибо, — сказал Алексей.

Он отвязал осла, вскочил на него. Собака прыгнула следом, устроилась у него за спиной, положив голову на плечо. Птахотеп стоял у ворот, глядя на него.

— Будь осторожен, — сказал старый жрец.

— Я всегда осторожен, — сказал Алексей.

Он тронул осла, и они поехали к северным воротам. Город просыпался — открывались лавки, торговцы раскладывали товар, женщины несли кувшины с водой к реке, дети бегали между ног взрослых, собаки лаяли на чужаков. Никто не обращал внимания на человека с обожжённым лицом и собакой. Никто не знал, что это он убил Херихора, что это он нашёл правду, что это его ищут люди царицы.

У ворот он остановился, оглянулся. Храм Птаха виднелся вдалеке — серый, невзрачный, с покосившимися колоннами. Там, внутри, остались его рисунки. Копии, которые делали писцы. Там, в доме, который он продал Птахотепу, остались его вещи — не нужные в дороге, но дорогие сердцу. Глиняная кружка, из которой он пил пиво. Подстилка, на которой спала собака. Светильник, который он зажигал по ночам, когда работал над книгой.

— Прощай, Мемфис, — сказал Алексей.

Он выехал за ворота и направился вниз по Нилу.

Собака тявкнула, как будто подгоняла. Осёл шёл размеренно, перебирая копытами по пыльной дороге.

Алексей не знал, куда едет. Может быть, в Дельту. Может быть, в маленький городок, где его никто не знает. Может быть, сядет на корабль и уплывёт в Сирию или Крит. Может быть, в Палестину, где говорят на другом языке и где его никто не найдёт. Он не знал.

Он знал только, что должен уехать как можно дальше от Мемфиса. Потому что люди царицы нашли его. И если он не скроется, они убьют его. Дом продан. Ключ передан. Обратной дороги не было.

Собака положила голову ему на плечо и засопела.

Алексей погладил её и пришпорил осла.

Они ехали целый день, останавливаясь только чтобы передохнуть и напоить животных. Ночью спали в поле, укрывшись плащом. Собака лежала рядом, согревая его своим теплом. Осёл стоял рядом, опустив морду, и жевал сухую траву.

На второй день они добрались до маленькой деревни. Рыбаки, земледельцы, несколько ремесленников. Алексей попросил еду и воду, переночевал в пустом амбаре и утром поехал дальше.

Он не знал, где остановится. Может быть, в следующей деревне. Может быть, в городе. Может быть, на пустынном берегу, где можно построить хижину и жить вдали от людей.

Он не знал. Он знал только, что его книга не дописана. И что люди болеют каждый день. И что он нужен им — не как раб, не как следователь, не как убийца. Как лекарь.

Этого было достаточно, чтобы продолжать путь.

Собака сидела сзади, положив голову ему на плечо, и тихо посапывала. Иногда она просыпалась, оглядывалась по сторонам и снова засыпала.

Алексей смотрел на дорогу и думал о том, что оставляет позади. Птахотепа, который приютил его. Кая, который верил в него. Таис, которая помогала ему, несмотря на страх. Небсумена, который использовал его, но не предал. Сети, который выполнил обещание, но слишком поздно.

Он думал о царице. О том, что она жива и что она не забыла о нём. О том, что она будет искать его до самой смерти. О том, что, может быть, она умрёт раньше, чем найдёт. Может быть, нет.

Он думал о своей книге. О том, что она останется после него. О том, что через сто, через двести, через тысячу лет кто-то откроет её и увидит тело человека таким, каким оно было на самом деле. Не божественный сосуд. Не обитель души. Сложный механизм, который можно чинить.

Он улыбнулся этой мысли и пришпорил осла.

Собака лизнула его в щеку.

Алексей погладил её и закрыл глаза.

Впереди была дорога. И он был готов идти по ней.

Глава 42

Алексей жил как бродячий лекарь. Он перестал считать дни, недели, месяцы — они слились в один длинный путь, который тянулся вдоль Нила, через поля, пальмовые рощи и рыбацкие деревни. Он менял имя при каждом новом месте. В одной деревне его называли Хнум — в честь бога плодородия, потому что он помог женщине родить здорового мальчика, приняв роды прямо в хижине, под соломенной крышей, при свете масляного светильника. В другой — Себек, потому что он вытащил утопающего из реки и привёл его в чувство, откачав воду из лёгких. В третьей — просто «лекарь», и этого было достаточно.

Он не задерживался в городах больше месяца. Рано или поздно появлялись вопросы — откуда он знает анатомию, почему его лицо обожжено, кто его учитель, почему он не читает заклинаний, почему его собака смотрит на людей так, будто понимает каждое слово. Алексей уходил, не дожидаясь, когда вопросы перерастут в подозрения. Он не хотел, чтобы люди царицы нашли его по рассказам любопытных соседей.

Его книга расходилась по рукам тайно. Он отдавал переписчикам по нескольку страниц — без начала, без конца, без имени автора. Переписчики копировали их, передавали друг другу, иногда присылали весточку: «Ваши рисунки дошли до Фив», «Ваши рисунки видел жрец из Мемфиса», «Ваши рисунки хранятся в библиотеке Дома жизни». Алексей не подписывал своё имя. Только рисунки. Только факты. Никто не знал, кто их автор.

Иногда он думал о Таис. О том, как она провожала его из Фив, как стояла у ворот Мемфиса, глядя ему вслед, как её бритая голова блестела на солнце. Она осталась там — в Доме жизни, среди папирусов, которые нужно было сохранить. Она не плакала. Она никогда не плакала. Но он знал, что она помнит о нём.

Он думал о Кае. Старый писец, который дал ему имя, научил его рисовать, предупреждал об опасности. Кай верил в него, когда никто не верил. Кай рисковал своей жизнью, чтобы защитить раба с серыми глазами. Алексей не знал, жив ли Кай. Слухи о нём не доходили до маленьких деревень, где лечил Алексей.

Он думал о Небсумене. Начальник стражи, который использовал его, но не предал. Который дал ему шанс, когда другие отказались. Небсумен воевал в Нубии, командовал южными границами, охранял Египет от врагов. Может быть, он жив. Может быть, нет. Может быть, его уже убили нубийские лучники. Может быть, он сам погиб от болезни. Алексей не знал.

Он думал о царице. Ситра, которая убила фараона, которая пыталась убить Сети, которая искала его. Она была жива. Она сидела в своих покоях, лишённая армии, но не власти. Она ждала. Она не забыла о нём. Предупреждение — мёртвая кошка с папирусом «Мы помним о тебе, Кенна» — было тому доказательством. Она искала его. Она найдёт. Вопрос времени.

Он думал о своей книге. Когда она будет закончена, он отдаст её переписчикам — пусть копируют, пусть распространяют, пусть хранят в библиотеках. Может быть, через сто, через тысячу лет кто-то прочитает её и поймёт, что тело человека не божественный сосуд, а сложный механизм, который можно лечить, не призывая богов.

Однажды, проезжая через маленький городок у самого моря, он услышал разговор двух торговцев. Они сидели в тени пальмы, пили пиво и громко спорили о ценах на рыбу. Потом разговор перешёл на политику.

— Говорят, царица готовит заговор, — сказал один, понижая голос.

— Говорят, она отравит Сети, — сказал другой. — Как отравила его отца.

— Тише, — сказал первый. — У стен есть уши.

Алексей не стал слушать дальше. Он сел на осла и поехал прочь — дальше на восток, подальше от Египта, подальше от царицы, подальше от всего, что могло напомнить о той жизни.

Он ехал через пустыню, держась караванных троп. Осёл устал, собака пила мало, но шла за ним, не отставая. По ночам он спал под открытым небом, укрывшись плащом, прижавшись спиной к тёплому боку осла.

Через месяц он добрался до побережья Красного моря. Здесь было жарко, душно, пахло солью и водорослями. Он снял комнату в портовом городе, начал лечить матросов и торговцев, которые приплывали сюда из дальних стран.

Он не знал, сколько проживёт. Может быть, год. Может быть, два. Может быть, до конца своих дней. Он не знал.

Он знал только, что его книга не дописана. И что люди болеют каждый день. И что он нужен им — не как раб, не как следователь, не как убийца. Как лекарь.

Этого было достаточно.

По ночам он выходил на берег, садился на песок и смотрел на море. Собака лежала рядом, положив голову ему на колени. Волны накатывали на берег, шипели, отступали. Звезды отражались в тёмной воде, дрожа, распадаясь на тысячи осколков.

— Мы сделали всё, что могли, — сказал он собаке.

Собака вздохнула и прижалась к нему.

Он думал о том, что его жизнь — это побег. Бегство от царицы, от её людей, от прошлого. Но это был не позорный побег. Это было спасение. Спасение знаний, которые он принёс в этот мир. Спасение книги, которая переживёт его. Спасение правды.

Он не знал, что через тридцать лет после его смерти «Книга тела» будет лежать в подвалах трёх храмовых библиотек как анонимный трактат. Не знал, что жрецы Амона не сожгут её — слишком полезны рисунки для лечения раненых солдат. Не знал, что египетские врачи будут копировать иллюстрации, не зная имени автора. Не знал, что в одном из списков на полях появится пометка, сделанная рукой самого Сети: «Этот человек знал больше, чем сказал».

Он не знал. Он просто жил. Лечил. Рисовал.

В маленьком городке у моря он встретил человека, который назвался его учеником. Бывший писец, которого Алексей вылечил от гноящейся раны — промыл, зашил, дал настойку из коры ивы. Молодой парень с длинными пальцами и внимательными глазами, в которых горел интерес к знаниям.

— Ты многому научил меня, — сказал он.

— Я ничему не учил тебя, — сказал Алексей.

— Ты учил меня, когда резал, шил, вправлял. Я смотрел и запоминал. Твои руки были моими учителями.

— Это не школа, — сказал Алексей.

— Это лучшая школа, — сказал парень.

Алексей не стал спорить. Он взял парня с собой — переписывать папирусы, готовить инструменты, держать собаке миску с водой. Парень оказался способным. Он быстро выучился читать иероглифы, копировать рисунки, разбираться в травах и настойках. Он был любопытным и не боялся задавать вопросы.

Однажды, переписывая очередную страницу «Книги тела», парень спросил:

— Почему ты не подписываешь своё имя?

— Потому что имя не важно, — сказал Алексей.

— Как тебя зовут?

— Кенна, — сказал Алексей. — Но это не моё имя. Это имя, которое мне дали.

— А настоящее?

— У меня нет настоящего имени, — сказал Алексей. — Я просто человек. Как ты. Как все.

Парень не понял, но кивнул.

Прошло тридцать лет. Алексей умер в возрасте примерно пятидесяти лет — не от болезни, не от яда, не от руки убийцы. Он просто не проснулся однажды утром. Старая собака, потомок той самой чёрной спасительницы, лежала рядом, положив голову ему на грудь, и тихо скулила, облизывала его холодную руку, но он не просыпался.

Его тело нашли за столом — над последним свитком. На свитке был рисунок. Человек. Не скелет, не мышцы, не внутренности. Человек с открытыми глазами, смотрящий прямо на зрителя. На правом глазу — шрам. Тот самый шрам, который остался после яда Херихора. Тот самый шрам, который Алексей носил на своём лице тридцать лет.

Это был автопортрет.

Местные жители хотели сжечь тело — они боялись, что колдун оживёт и навлечёт на них проклятие. Но бывший ученик, тот самый парень, который переписывал его книгу, не позволил.

— Он не колдун, — сказал ученик. — Он лекарь.

— Лекари читают заклинания, — сказали местные.

— Он не читал заклинаний. Он читал людей изнутри.

Тело похоронили без имени, без молитвы, без жертвоприношений. Только ученик написал на глиняном черепке несколько слов.

«Здесь лежит тот, кто видел людей изнутри. Он не был египтянином. Но он спас больше египтян, чем любой жрец».

Черепок зарыли в песок. Через три тысячи лет его нашли археологи. Не поняли, о ком речь. Положили в музейную витрину. Надпись стёрлась, и остались только несколько букв, которые никто не смог прочитать.

Книга осталась. Её копировали, хранили, прятали от жрецов, которые считали ересью анатомическую точность. Потом копии терялись. Потом находились снова. Потом переводились на другие языки — греческий, латынь, арабский, иврит.

Через тысячу лет никто не помнил имени человека, который нарисовал сердце с клапанами, лёгкие с бронхами, печень с сосудами. Но рисунки остались.

И это было важнее имени.