"СМЕРТЬ БОГА" или "Как я организовал секту, из которой меня исключили".

Пролог.

Действующие лица:

Неназванный главный герой (его имя лишь однажды упоминается в тексте, но к реальной жизни никакого отношения это имя не имеет, в отличие от происходящего) – художник, революционер, обречённый на поражение в битве с богом Анлилем;

Алистер Эдвардович – друг неназванного главного героя, халдейский маг, мошенник, профессиональный гипнотизёр;

Джозеф Карлович – ветеринар, доктор, идейный чёрт, в шутку вызванный неназванным главным героем и его другом Алистером Эдвардовичем;

Три портрета: Джозеф Фрицович, Эдвард Эддивич, Курт Леопольдович;

Другие персонажи: бог Анлиль, с которым неназванный главный герой ведёт борьбу, повелитель мух, госпожа Рыцарь и прочие.

Часть 1. Нигредо. Глава I. Смерть художника.

Родился я и провёл лучшие годы своей жизни (детство) в прекрасном городе Туле на острове Дильмун, окружённом ледяной стеной, в месте, откуда можно было видеть Атлантиду и Атласа, держащего небосвод. Каждый раз я смотрел на него и думал, что не против того, чтобы всё рухнуло, медленно и под весёлую музыку. Зачем я этого хотел? Сам того не знаю. Наверное, потому что я всегда хотел быть художником, но золотой орёл по имени Анзуд спустил от богов для меня табличку смыслов МЕ, где мне уготована была судьба революционера. Перечить богам было делом неблагодарным и себе убыточным, вот я и не перечил. Хотя особой веры в золотые таблички я не питал, но где-то в глубине души бродил тот самый революционер, вдохновлённый в меня кем-то из богов (предположительно Анлилем).

А вскоре то, чего я так желал, произошло. Наш город, наш остров, наш маленький мир перестали существовать, и мы стали изгнанными. И пришлось уживаться с элементарными существами, давать им права, смыслы и оберегать их от самих же себя. Сложно и неприятно. Но это наше МЕ.

Что ж. Приступим к основному повествованию.

Раньше всё было как-то проще. Анзуд спускал таблички, ты в это время молился, чтобы на ней было что-нибудь приличное, типа философа, правителя, мыслителя, а после принимал свою участь пахаря или булочника (что делать с табличкой революционера, мне так до конца не было понятно) и шёл своею, уготовленной богами дорогой – и всё во служению им. И свой смысл по жизни понимал, и служил великой цели, не прокрастинировал и не страдал.

В городе-государстве Вавилон всё было перевёрнуто с ног на голову. Создавалось всё больше устройств с медиа-контентом, чтобы из них вещалось на потребителя, как он живёт в самом лучшем месте, в самое лучше время, ибо он и только он выбирает себе смысл по жизни, а не какие-то там боги, которые вообще не существуют. Правда, система устроена так, что особого выбора-то и не было, а люди проживали один и тот же сценарий в разных вариациях (у кого-то больше блёсток в сценарии, у кого-то меньше), да и, по факту, служили все всё тем же богам, ибо, когда тонул наш остров, некий бог Нингирсу поймал золотого орла Анзуда и покрестил его (точнее – распял) на своём гербе. Этим делом ознаменовалось новый виток правления небесного бога Анлиля (хотя об этом было запрещено говорить, все поклонялись ему же, но под новым его именем (хотя ходили теории, что этим богом был не сам Анлиль, а его родич) – Мардук, а Анлиль под старым его именем был делом сумасшедших семитов со смешными шляпами и причёсками). Почему Анлиль так поступил, никому доколе неизвестно, но распятый золотой орёл в разных стилях своего изображения являлся напоминанием, что как раньше жить мы уже не будем.

Ещё одно нововведение, абсолютно безумное, странное и лично у меня вызывающее отвращение (отчего я так никогда и не завёл потомства) – местные жители могли приносить своих детей в жертву, отчего получали плюс сто баксов к социальной поддержке. Сама же социальная поддержка сводилась к тому, что за небольшую плату вавилоняне устраивались в офисные здания на первых этажах вечно строящейся в светлое будущее вавилонской башни и отсиживали там с утра и до вечера. Работать физическим трудом считалось чем-то непристойным, поэтому на постройку вавилонской башни свозились жители диких племён, которые, погнавшись за вавилонской мечтой, до смерти упахивались на стойке и замуровывались по окончанию своего срока службы в стенах башни. В обслуживающий же персонал шли те, кто по какой-то причине не смогли получать от города-государства социальную поддержку в виде офисной работы, либо смотрели какую-то неправильную пропаганду, в которой местные блогеры рассказывали про плюсы работы не на город-государство и не во имя его.

Но вернёмся к мерзости, которая стала нормой. Настолько нормой, что любого, кто только посмел помыслить о неправильности происходящего, камнями забивали те, кто больше всех был этой мерзостью угнетён.

В один прекрасный день всем объявили, что тот, кого нельзя называть (поэтому называть его мы не будем), голоден. Но этот кто-то создан из чистейшего золота, которым он не прочь со всеми поделиться, естественно, не безвозмездно (самого золота никто в глаза не видел, вместо него получалась подкреплённая этим невидимым никому золотом бумажка – бакс (хотя ходили слухи, что и бакс особо не был ничем подкреплён (разве что натянутыми улыбками горожан и их обещаниями не идти против укоренившейся системы))). За прибавку в сто баксов некто неназванный бог требовал принести ему в жертву своего ребёнка, именно своего, ибо моральное страдание родителей являлось наивкуснейшим из всех вкуснейших блюд. Правда, особых моральных страданий не было, так как сто баксов – это сто баксов, а людей другие люди ещё нарожают, дело, как-никак, нехитрое.

Первое время, для приличия, горожане повозмущались, но после сделали вид, будто всё происходящее в порядке вещей, и вообще всегда так и было, да и это даже полезно – родить и избавиться. К тому же об этом всё время вещали блогеры, ведущие и каналы в уважаемых социальных сетях (и не в уважаемых тоже) – беременность есть дело полезное, а вот растить спиногрыза та ещё задачка, и здоровью вредить и кошельку, и вообще надо жить для себя и одним днём, корзина на маркетплейсе сама себя не оплатит. Да и что такое этот ваш ребёнок, собственно? Души до определённого возраста нет, да и имя ему до совершеннолетия давать не стоит – просто выбить серийный номер на руке и в утиль. Считай, дело богоугодное. Души-то нет, что собаку прикончить бездомную. Вроде как и поганенький поступок, а вроде как и обществу помог, ноосферу почистил от паразита и грязного животного.

Некоторым неназванный бог помогал поинтереснее. Например, местные владыки сами отправлялись в долину Еннома. Несмотря на то, что у обычного вавилонянина это считалось чем-то непристойным, ибо долина Еннома являлась местной свалкой, вынесенной за пределы города, где сжигали мусор и размещались скотомогильники, жил там, не тужил тот самый незваный бог с огненной пастью и нескончаемым богатством. По какой-то причине божество давало правителям не сто баксов к их социальной выплате, а сто тысяч (иногда и миллионов) и, в довесок, право властвовать над людьми, ибо любая власть от бога (а от какого бога, не уточняется, ибо нечего знать простым смертным такие сакральные материи).

Для сохранения памяти о великой детской массовой жертве в центре города горел вечный огонь, о существовании которого вспоминали раз в год, подключали платных плакальщиц и плакали вместе с ними. Всё заканчивалось поеданием куличей и всепрощением. Прощали в основном только себя.

Помимо игиги (Анлиля и его команды родственников) имели место шестьсот ануннаков (тех, кого создали боги перед людьми). Триста из них правили в подземном мире (полая Земля каким-то образом содержала живой мир и в себе, мир, мало отличающийся от мира наземного), именно оттуда и происходила вся бюрократия и написание судеб уже на бумажках. Ещё триста правило на Земле. Предположительно, они отдавали божеству без названия не своих детей, ибо в своих детей они перерождались ради жизни вечной. Триста земных ануннаков собирали земные, бумажные таблички с молитвами и прошениями и передавали их богам. Естественно, такой бумажной табличкой можно было воспользоваться лишь раз – когда на обратной стороне выданной таблички писались пожелания. Поэтому необходимо годами обдумывать, что в ней писать, дабы не прогадать.

Но обычно всё сводилось к простым земным радостям, иногда простым до безобразия: денег побольше, обязанностей поменьше, дом такой, чтобы все завидовали, а иногда и просто новенький смартфон. Постыдным это не считалось, ибо, как говорили блогеры, мы все люди, желания у нас простые.

Но вернёмся к моей скромной персоне. Всё-таки, я главный герой этой небольшой пьесы длиною в мою жизнь.

На спасательных шлюпках часть из нас, жителей северной части мира, освещённой фиолетовыми лучами чёрного солнца, доплыла до берегов Вавилона, города-государства. Нас освещало новое, золотое солнце, стирая всякую память о прошлой жизни и о тайнах этого мира.

– Так, – медленно произнесла работница бюро смыслов, щурясь и глядя в массивный экран монитора через линзы очков, – с прискорбием сообщаю, что ваша золотая табличка МЕ безвозвратно утеряна. Но вы можете не переживать! Наше бюро уже подобрало для вас новый смысл.

Меня определили в комнату в коммуналке под названием «уголок школьника», так она называлась из-за раскладного узкого кресла, стола с социальным компьютером (каждому жителю выдавался социальный компьютер, дабы каждый мог себе прорубить окно в иную жизнь, более красочную и независимую (естественно, всё это являлось лишь иллюзией, но это всяко лучше отсутствия альтернативы) и чтобы каждый мог хотя бы на короткое время, данное между работой и сном, побыть тем, кем он хочет быть – красавчиком-миллионером, самым умным и самым мудрым или всего лишь сквернословным нечто), плаката на стене с изображением песчаного берега и бьющихся об него морских волн и надписи: «Shell Beach» (хотя иногда казалось, что это не изображение песчаного морского берега, а изображение изображения песчаного морского берега на кирпичной стене) и с картиной «На севере диком». Больше ничего в этой маленькой комнатёнке не вмещалось.

– Евроремонт довоенной эпохи, – говорила супервайзер с макияжем легкомысленной женщины из прошлого века, когда открывала двери в моё новое жилище. – Радуйтесь, что отопление центральное. По заверению должностных лиц и по документам администрации города, это здание находится прямо в центре мироздания, откуда все боги начинали создавать вселенную.

– Страна чудес, цветочный город, улица не то имени главного партийного деятеля, не то Центральная, – прошептал я, глядя на клочок бумаги, заменивший золотую табличку МЕ. Все ранние смысли, типа «художника», «кузнеца» или «мыслителя», остались в далёком и забытом прошлом. Теперь на табличках писался только адрес проживания и адрес рабочего места.

Мне, по местным меркам, повезло. Место моей работы располагалось в самом престижном и уважаемом месте города-государства – в самой вавилонской башне, выше первого этажа. Вавилонская башня представляла из себя бесконечно растущий вверх небоскрёб с кучей халуп, построенных вокруг него. Чем выше этаж, тем выше статус горожанина. Ходили слухи, что выше двенадцатого этажа никто особо и не обитал, там находилось множество обустроенных пустых квартир и пустых офисов с расставленной мебелью и даже канцелярскими предметами на столах, а численность Вавилона вообще якобы сильно преувеличена. Но я не обращал внимания на подобные теории заговора, как и теории заговора в общем – все они казались отголоском вялотекущей шизофрении и нежеланием принимать действительность такой, какая она есть.

А какая есть эта действительность?

Такая, какой её рисует большинство людей. Всё остальное лишь погрешность или ментальная мутация. Ведь миллионы и миллионы людей не могут ошибаться. Правда ведь?

Сначала меня устроили на четвёртом этаже башни, в огромный опенспейс, где сидела куча народа с важным видом. Они все что-то набирали на клавиатуре, водили мышкой по столу и иногда смотрели в свои смартфоны. По началу казалось, что здесь работает множество профессионалов своего дела, но в какой-то момент я понял, что единственные люди, кто в этой фирме выполняют хоть какую-то работу, – это уборщицы и шахтёры в карьерах. Причём отчего-то они получали меньше всех. В их социальный пакет даже не входил пакет ДМС с круглосуточной стоматологией и услугами вызова спортиков и киллеров дистанционно. Хотя после приезда оптимизатора и эффективного менеджера Атланта, который расправил плечи у себя в голове, нас так же лишили всяких плюшек. Теперь мы просто должны радоваться тому, что работаем в башне, а не в лачугах, что построены вокруг сего заведения (или в карьерах… или уборщицами…).

Хотя иногда, дабы оправдать целый отдел по работе с персоналом, к нам приезжали коучи, учить нас жизни, уму и разуму, да напоминали нам, что деньги – это вульгарно и недостойно, что работать мы должны за идею. Правда, никто так и не объяснял смысл этой идеи. Никто даже не озвучивал её. Просто какая-то эфемерная идея, которую должны знать. А ты не знаешь? Стыд тебе и позор!

Чем, собственно, я занимался? Творчеством… по крайней мере, мне приятно так думать. Я придумывал регалии и тексты говорящим головам с выдуманными титулами, вещающими с экранов телевизоров. Телевизор, как и компьютер, было делом социально значимым – его выдавало государство каждой семье, которая хоть раз отдала своего ребёнка в жертву богу, которого нельзя называть. С каждым последующим отданным ребёнком добавлялась лишняя десятка каналов. Вещали, правда, они одну и ту же чепуху, которая здесь же, в вавилонской башне, и придумывалась. Смех смехом, но наши же работники с упоением смотрели эти передачи и воспринимали сказанное там всерьёз несмотря на то, что днями ранее сами же и писали тексты и сценарии.

Я словно участвовал в театре абсурда, где главным героем почему-то был я. И именно главным героем, потому что меня заметило руководство.

«Скромный, зажатый, но с тайными амбициями», – так характеризовала меня анкета, которую мне удалось подсмотреть в залежах папок на локальном диске. По первым двум пунктам всё ясно и понятно, но что выдавало во мне тайные амбиции?

Вероятней всего, кто-то из руководства нашёл мой цифровой дневник, отчего и произошёл мой карьерный рост. Дневник я стал вести от чувства глубокого одиночества и нежелания при этом заводить ни домашнего питомца, ни семью (возможно из-за моего нежелания рожать детей мне было отказано в выдаче социального телевизора) и даже друзей, пусть и мнимых да поверхностных. В дневнике под ником «светский ницшеанец» (Ницше, правда, особо не читал, бегло пробежался по краткой выжимке (что, собственно, делал со многими книгами)) я описывал свою жизнь (ныл на тему «уровень жизни бомжа – мой потолок, по ходу»), свои философские мысли и выкладывал туда свои рисунки. И у меня даже появились свои читатели. Их было трое: прекрасная (я представлял её именно прекрасной) Ewa, онлайн-пастор и самый противный и неприятный – транSSатанист. Уже по никнейму ясно, что из себя представлял человек. Обычно на все мои записи он отвечал комментарием по типу: «нам уже вызывать экзорциста или стоит подождать ещё немного?».

Я мог писать об искусстве: «говаривают, что искусство в глазах смотрящего, но большинство смотрящих – овощи.», на что транSSатанист отвечал: «овощи с глазами, значит.». И всё в таком духе. Благо Ewa всегда вставала на мою защиту и ругалась с этим недосатанистом.

Ewa вообще была хорошим человеком, всегда меня поддерживала и писала приятные слова. Только её поддержка помогла мне справиться с той глубокой печалью, когда мои рисунки подверглись жёсткой критике в обществе художников. В адекватной форме никто там так и не смог высказывать критику, с аргументами, оверпейнтами и так далее. Поскольку отрицательное подкрепление работает значительно хуже положительного, а то и не работает совсем, то в долгосрочной перспективе это ведёт к тому, что художники растут намного медленней и рисуют в среднем хуже. Как, впрочем, и писаки, сценаристы, рукодельники и иже с ними. С этим сталкивается вообще любой человек, который пытается хоть что-то делать и показывать людям – немедленно прибегает толпа, которая кроет отборным матом и предлагает немедленно убиться.

«Зато тебе говорят правду как она есть, а не сут в уши из вежливости, чтобы ты потом забил на всё и думал какой же ты классный, когда на самом деле ты – говно.», – писал на это транSSатанист. Иногда он умел поддержать. Видимо, когда-то в нём так же загубили божественное творческое начало. – «Особая порода людишек. Самая крикливая. Им приятнее, когда плохо не только им, но и всем окружающим.».

Именно транSSатанист подкинул идею уйти в порно-сообщество, где рады любой пакости, ещё и заработать дадут на этом. Перспектива вырисовывалась неплохая. Я даже промониторил кучу статей и блогов на тему того, как люди смогли монетизировать своё творчество.

«Фури-порно! Однозначно фури. Там любят всех. Всё по заветам древних греков.» – подначивал эксперт по порнографии транSSатанист. Онлайн-пастор был крайне против этого, называя уже эту идею грехом, а реализацию – преступлением против бога. «Суккубы поумнели со времён средневековья и теперь контролируют порноиндустрию, не гоже мараться о дела с ними», – писал он. Ewa отнеслась к идее с юмором – почему бы и не попробовать?

Ещё не начав углублять в щекотливую, но прибыльную тему, я уже помыслил об увольнении со своей работы, которая очень уж на меня ментально давила. И давила больше не из-за того, что работа была бесполезной, а то, что эту бесполезную работу необходимо растягивать по времени с утра и до вечера в душном помещении с искусственным светом, где всегда шумно и не отпускает ощущение тотальной слежки через камеры и глаза наблюдателей в клафтах и с плетями в руках. А после, в награду за столь тяжкий труд, всего несколько часов мнимой свободы в комнате в гигахруще, снова перед монитором компьютера.

Постоянное ощущение, что жизнь пролетает мимо. Страдания день ото дня всё сильней из-за этого. Но ничего не могу изменить, я словно проклят. Хочу, каждый день изменить, но становится больно и страшно.

И вот я готов бросить всё прямо сейчас. К тому же транSSатанист в таких красках описал моё сладкое будущее, если я опущусь на моральное дно и стану порно-мейкером, что не оставалось никакого сомнения в замечательном завтрашнем дне.

И как вдруг меня повысили.

Атлант-оптимизатор, два метра высотой, подошёл ко мне, спросил имя, а после попросил следовать за ним к лифту. К лифту? К лифту! Меня повышают до престижного восьмого этажа. Мой же этаж расформировывают. Сотрудников во главе с менеджерами разделят на группы, дадут ножи и прикажут перебить друг друга по стелсу. Группа, оставшаяся в живых, не потеряет работу.

Меня отвели на этаж выше, даже выделили отдельный кабинет (убогий угол между туалетом и с закутком со швабрами и многоканальной пожарной сигнализацией на все помещения с графиком осмотра, короче, подсобка, где ковролин не меняли лет пятьдесят, зато свой, отдельный угол).

– Сегодня отличный день! – вещал радостный, но слегка роботизированный голос барышни из всех колонок. – Сегодня ровно двадцать один год, как на главной площади поставили памятник роботу-пылесосу.

Вокруг туда-сюда бегали и наводили суету ужасно нормальные люди, отчего я даже немного впал в тоску. Но из неё меня быстро вытянула дама с тяжёлым властным взглядом. С ходу она сообщила, что я похож на её сына, должен войти внутрь её обители, присесть на стульчик и немного подождать, пока она разошлёт выставленные счета за полиграф тем, кто не прошёл собеседование на какую-то незначительную должность (ибо полиграф снимать стоит денег, и контора потратила на проверку соискателей слишком много, дабы оставить это без внимания).

Вперемежку с дипломами на шкафчике стояли иконы и план пожарной эвакуации. На стене же красовались плакаты со счастливыми лицами, смотрящими куда-то в светлое будущее. Их радость обрамляла надпись: «Доверяй и подчиняйся, другого пути нет!». Далее висели плакаты, содержащие лишь текст. Например: «использую точку только по назначению – ради пассивной агрессии.».

Женщина закончила своё нелёгкое дело и далее начались процедуры, которыми я был подвергнут, а именно: заполнение кучи анкет и психотестов с вопросами по типу «какой фигурой вы себя видите: круг, квадрат или плюс?».

Плюс?

На меня посмотрели с неодобрением.

По окончанию всего этого действия, я поднял на местную обитательницу глаза чисто уставшего человека, который хочет умереть.

– Поздравляю! – радостно, но машинально воскликнула она. – Теперь вы человек при более-менее уважаемой должности. Тиранус. Звучит немного потешно, поэтому мы сокращаем до тирана. Все, кто ниже, при вашем виде должны по стеночке ходить и в глаза вам не смотреть, рабочий человек же в помещение зашёл – всем страдать и не отсвечивать.

– А кем, собственно, мне необходимо руководить? – робко поинтересовался я. Готов ли я к руководящей должности? Хотелось, конечно, руководить, очень хотелось, но я совершенно не имею понятия, как, почему и зачем.

– Интернет-террористами на гособеспечении. Сами на форумах темы создают, сами их оценивают и комментируют. Случайно залётных юзеров банят за щитпостинг.

– Боюсь, что я не справлюсь.

– Не переживайте, коллектив у нас свежий, новый, молодой. Все предыдущие работники умерли от переработок. Вы, главное, взгляд посуровее делайте, брови сдвиньте, особо не улыбайтесь. Как-никак устроились в топ-компанию Вавилона, надо соответствовать корпоративным нормам приличия. Понимаю, что очень трудно избавиться от этой модели поведения, от вечно улыбающегося, счастливого и дружелюбного человека. Если скинуть эту весёлую маску, появляется такая личность, которая не понравится никому. Вот она на вашей должности и нужна.

Она выпроводила меня из своего кабинета, держа за талию. По её мнению, это должно вызвать к ней доверие, но на деле я весь сжался, ибо очень не любил, когда меня трогают посторонние люди.

– Кстати! – воскликнула она мне в спину. – Сегодня у нас на работе радостное, добровольно-принудительное мероприятие. Будем праздновать наш неофициальный профессиональный праздник – распад Чехословакии. Надо будет сдать денюшку на общий стол.

Я предпочёл ускорить шаг и затеряться в своей подсобке, где с тоской посмотрел на себя в небольшое зеркальце.

Выгляжу, как жопа, чувствую себя ещё хуже. За все эти годы отрастил только мешки под глазами.

Я вздохнул. Что ж… радость от повышения была недолгой и мимолётной. Одно оставалось вечным и неизменным – как и на этаже ниже, здесь каждый час по громкоговорителю монотонный голос вещал, что человека человеком сделало непреодолимое желание строить зиккурат. Аминь.

В один торжественный день трудовым договором мне суждено встретиться с самым главным первых девяти этажей. Меня пудрили и украшали, в руки дали корзинку с дарами, а в уши шептали темы, которые можно и которые нельзя поднимать.

– В глаза долго не смотреть, – советовал один из помощников того самого, которого якобы сами боги назначили самым главным из всех возможных наших начальников, – лучше смотреть смиренно вниз.

Самый наш главный и главнющий располагался на девяносто девятом этаже. Туда шли только определённые лифты, скоростные и плавные (не то, что наши, – маленькие, душные, медленные и вечно ломающиеся, будто созданы таковыми намеренно, а не только во имя экономии, – страдай, мол, обычный человек, это твоя МЕ по жизни). У меня даже дух захватило от такового выпавшего счастья. Причём умом я понимал, что происходит какая-то клоунада, но надрессированная годами шелуха трепетала от восторга. Казалось, что вот-вот и я упаду в обморок.

Подливал в огонь масла мой сопровождающий, рассказывающий о том, что СМИ позиционировали руководителя минимум, как Бетмана. Странным было то, что особо никто из этих СМИ не знал, как он выглядел, а факты размешивал с конспирологическими выдумками. Хотя… кто его знает?

Лифт остановился на девяносто девятом этаже и раскрыл свои двери. Передо мной и корзиной у меня в руках располагался коридор с высокими потолками (значит, правду говорят, что истинные правители и управленцы имеют внушительный размер (вроде бы как все, кто жил много столетий назад, имеют высокий рост, ибо они имеют в примеси своей крови гораздо больше божественного генома нежели современные люди, едва доживающие до одной сотни лет и имеющие в своей крови ген какого-либо животного)) и золотой табличкой с надписью: «Центр управления полётом» (снизу кто-то выцарапал: «ВРИЛЬ»). Мой сопровождающий указал мне путь вперёд и добавил, что необходимая дверь из четырёх расположена справа.

Четыре массивные двери с золотыми узорами предстали передо мной. Крайняя левая дверь не имела надписи, за ней следовала дверь военного дела, после – религиозного, а следом – нужная мне – дверь повседневных гражданских дел.

Я посмотрел в сторону моего сопровождающего, тот жестом указал, что необходимо делать, – постучать кольцом в виде золотого солнца. Что я тут же и сделал. Через мгновение двери открыл помощник в белых одеяниях и жёлто-синих украшениях. Он кивнул мне и приказал входить и располагаться на деревянной табуретке напротив роскошного гигантского стола.

Как и предполагалось, начальник всех начальников оказался человеком древним, высоких размеров, одетый в одежду египетских жрецов с золотыми украшениями и роскошными шёлковыми накидками. Он поприветствовал меня, приподняв правую руку, а после принялся читать, как я понял, моё дело.

– Значит, вы прибыли к нам из тех мест, где некогда светило чёрное солнце? – спросил он меня. – Мест золотого века, как мы его называем. Последнего рубежа, где учили не в школе, а в домах знаний. Неплохо. Я тоже когда-то учился в доме знаний. Лет триста назад это было. Количество людей с тех пор сильно выросло, поэтому пришлось ликвидировать дома знаний и строить вместо них школы.

Далее он представился, как Майер Амшельевич. Я уже хотел открыть рот и представиться, как он остановил меня, сказав, что он и так знает, как меня зовут, после чего напомнил мне про забытую мною золотую табличку МЕ.

– Я тоже такую получал, – с какой-то тоской в голосе сказал Майер Амшельевич. – И знаешь, что в ней было написано? Исполняй волю Господа и будь за это ненавидимым теми, кто в этого Господа верит больше всего. Забавно, правда?

– Нет, – ответил я.

– Вот и мне не забавно.

Далее руководитель рассказал о моей чуть ли не божественной, весьма ответственной и очень важной миссии. Я преисполнился, но быстро эта переполненность сошла на нет – я так и не смог найти хотя бы маломальского смысла всего происходящего.

На девятом этаже все сотрудники выглядели, как с одного завода, и вели себя примерно одинаково. Строения лиц либо приторно-красивые, с растянутыми улыбками, как с картинок презентаций западных компаний, либо отталкивающе-некрасивое, замученное жизнью, даже опасное какое-то. Пешком, кстати, по коридорам никто не ходит. Или бегом или быстрым шагом. Видимо, кому как по должности положено. В костюмах и прочем дресс-коде, все исключительно с по деловому озабоченным и важным видом.

В общем, все эти детали создают отвратительную картину.

– Вот тебе стол, стул, телефон бывшего сотрудника, который уволился год назад, будут вопросы, звони ему, – пояснил надсмотрщик сего этажа и удалился, предоставив место некой женщине в годах. По началу она улыбалась, глядя на меня, после положила на стол конфеты «Охуес» из переработанной глазури.

– Вот, – пояснила она, – доброе слово и кошке приятно. Особенно в шоколадных единицах.

Далее слова из её рта последовали, как очередь из пулемёта. В основном рассказывала про моего предшественника, разбавляя эти рассказы раздачей непрошенных советов в навязчивой форме. Из сего потока удалось узнать, что моего предшественника брали на должность личного мага какой-то местной шишки (вряд ли Майера Амшельевича, у того свои боевые маги по девяносто девятому этажу бегали), маг заговорил эту шишку на успешную карьеру, но после был слит за ненадобностью. С позором. Обещал отомстить, но забыл.

– Знаете, неприятный был человек, не то, что вы, – отозвался голос ещё одной образовавшейся в кабинете особы. Ещё немного и моя комната печальных размышлений затрещит по швам. – Ему, чтобы обиды долго не держал, дали денег. Он их, эти деньги, в руках повертел, покрутил, а потом говорит: а что мне с этими деньгами делать, в пивную сходить или попрошайкам отдать? А там денег было вдвое больше наших зарплат.

Далее они ещё немного поглумились над мыслимым трупом моего предшественника, меня же наоборот – восхваляли, но я прекрасно понимал, что всё, что они вымолвили про него, будут говорить слово в слово про меня.

Памятник на работе не поставят, как за порог выйду, так обо мне и забудут (в лучшем случае).

Поговорим немного о моих новых обязанностях. В моём подчинении было два типа людей: мёртвые души (числились, как работники, получали зарплату, даже по бумагам имели какие-никакие обязанности, но никто никогда не видел их не то, что на рабочем месте, никто их даже не видел в пределах вавилонской башни) и «свои да наши» (пристроенные родственники, любовники и друзья). Если первые не вызывали особых хлопот, то со вторыми случался совсем уж мрак. Основной их задачей являлось сидеть в углу и не отсвечивать, им даже Интернет провели, дабы они им развлекали себя с утра до вечера, но периодически в них вспыхивало какое-то странное желание проявиться боевым юнитом, специалистом по всему, и они начинали создавать проблемы. Особенно это случалось под конец квартала, когда надсмотрщики брали особо мощные плети и проходились мимо рядов с рабочими местами с угрозами, что за провал операции все, включая уборщицу, останутся без годовых и квартальных бонусов. И нет, под операцией не подразумевалось выполнение поставленных задач. Задача тут была одна – изображать бурную деятельность, со смахиванием пота со лба, и подготовка отчёта со всеми нашими заслугами для совета директоров. Чем круче наши заслуги выглядят на бумаге и чем довольнее от них совет директоров, тем больше премия (работа у нас имелась, но смысл ли её делать, если требуется лишь красивый отчёт о проделанной работе?).

С бурной деятельностью в моём отделе совсем уж печально обстояли дела. Во-первых, у подчинённых ярко выражалась позиция «делать всё через губу». Во-вторых, зачастую под бурной деятельностью они понимали вечные конфликты из-за ничего и написание друг на друга (включая меня) доносов. Часто нарушали режим, точнее – всегда. Лишь раз один из них пришёл вовремя и то по ошибке.

К счастью, Майер Амшельевич услышал меня и предложил их всех разогнать. К тому же надвигался цикл кризисов, которые халдеи вычислили по звёздам – так и сказали, мол, надвигается цикл кризиса, а руководство, дабы не портить картину предсказаний звездочётов, решили этот кризис реализовать – половину сократить через увольнения по собственному желанию, оставшейся половине урезать зарплату и прирезать обязанностей. Всё это действие реализовывалось под эгидой корпоративных ценностей. От этого словосочетания меня подташнивало ещё со времён работы этажом ниже. Как только в работу вместо денег вмешиваются высокие ценности, дело дрянь.

Естественно, как порядочный начальник, я сообщил своим подчинённым эту прискорбную весть. Майер Амшельевич рекомендовал разговаривать с подчинёнными на повышенных тонах, даже порекомендовал одного из опытнейших надсмотрщиков для дачи уроков, но я так не мог. Видимо, именно поэтому особо никто не воспринял новость о массовых сокращениях серьёзно.

– Тю! – воскликнул один из моих подчинённых. – Руководитель же на вас кричал, а не на нас, значит, можно особо и не беспокоиться.

– Раньше у нас были говно и палки, теперь даже палки отбирают, – спокойно отозвалась одна из девиц, уверенная, что её палки уж точно не отнимут, ибо на её сиденье на работе без дела и вовсе вся вавилонская башня держится.

– Не понимаю, что с ними делать, – пожаловался я своему коллеге, начальнику соседнего отдела. Тот так же, как и Майер Амшельевич, порекомендовал кричать.

– Ещё и унижать их можно, – добавил он, а после продемонстрировал свою силу слова на примере – подошёл к ряду рабочих мест своих подчинённых и начал на повышенных тонах с ними разговаривать. – Граждане, покемоны! – закричал он, отчего все свои головы зажали в плечи. – В знак лояльности к руководству половина из вас должна освободить свои рабочие места. Навсегда.

– Это уже репрессии пошли или имитация бурной деятельности? – спросил кто-то из его подчинённых. Мой коллега-начальник указал на него пальцем и, обратившись к подошедшему надзирателю, сказал, чтобы выдали нерадивому подчинённому пять ударов плетью за несанкционированное обращение к начальству.

– Все, кто имеет высшее полуобразование, на выход! Нам нужны специалисты умеющие обогащать уран при помощи вилки и копыт. Получите увольнительные куриными лапами. И забудьте уже о своих мечтах о том, что в будущем будет что-то светлое. Не будет! Вы проиграли в этой гонке, поэтому для вас светлого будущего не будет!

Он ещё немного поговорил о том, какие его подчинённые жалкие и бессмысленные, а после, к моему удивлению, они начали его благодарить и говорить, что в жизни у них не было такого хорошего и мудрого начальника.

– Право! Право! – говорил он на это, не подпуская их к себе, чтобы не быть осквернённым их прикосновениями. – Не переживайте. Мы вас не увольняем, а освобождаем. Но говорить слова благодарности нет никакой необходимости, ибо одноклеточные вроде вас должны давать свой голос по команде, а такой команды не было. Что же касается оставшихся, то они тоже должны проявить свою лояльность руководству. Сейчас моя помощница выдаст вам дополнительные соглашения на уменьшение зарплаты, и вы подпишите их. Зарплата снижается на священное число – втрое. Несколько баксов можно заработать, если брать работу на выходные. Всё вообще зависит от вас и вашего желания жить на рабочем месте. Как и завещали нам наши боги. Кстати, в туалет теперь ходим по расписанию, и счётчик теперь там стоит, будет засекать сколько минут вы в туалете бесцельно просиживаете жизнь и рабочее время. Это всё. Точка.

И оставшиеся люди его благодарили. И с огромным удовольствием подписывали дополнительное соглашения. В моём же отделе снова никто не воспринял меня всерьёз. Лишь один из подчинённых упал на пол и закричал:

– Я болен умственно, что вы хотите от меня? Я не могу прыгнуть выше своей головы, потому что я болен!

Мой коллега-начальник помог их разогнать. Уходя, мои подчинённые говорили, что лучше бы он был их начальником, а не я.

Они ушли, но лучше мне от этого не стало. К тому же набрали новых работников, несущих трудовую повинность в пользу государства. Теперь мы после реформы, предсказанной по звёздам халдеями, назывались социальными работниками. Вся их работа заключалась в том, чтобы писать и красиво оформлять отчёты, а после бегать по всему офису, чтобы подписать эти отчёты у тысячи четыреста восьмидесяти восьми должностных лиц, задачей которых было лишь подписание этих отчётов. К половине этих лиц просто так не попасть, поэтому приходится исписывать бумагу и подписывать её, чтобы дали пропуск. И так весь день.

Раз в несколько дней, обычно в одно и то же время, ко мне приходил мой заместитель, дабы я согласовал некоторые новые темы в пабликах, которые вёл отдел. Читать это дело было крайне сложным – весь текст изобиловал иконками и смайликами да неуместными скобочками. Я предложил писать стильно и красиво, но уставший заместитель (явно недовольный тем, что меня сделали начальником отдела, а не его) с опустившимися на кончик носа очками ответил:

– Люди в массе своей, особенно замученные бытом и делами, не претендующие на степень доктора наук, лучше понимают информацию, оформленную вот таким кретинским образом. Глазам больно, зато шанс, что всë будет усвоено, выше. Руководство вообще говорит, что скоро будем писать, как египтяне, только смайликами и иконками. Они уже даже создаются где-то на этаже. Не переживайте, что вам не нравится, скоро привыкнете. У меня такое было. Один раз. В школе.

– А о чём вообще наши паблики? – поинтересовался я.

– Статьи на тему «сами выдумали – сами пострадали». Плюс колонка с анекдотами и некрологом.

– Понятно.

Непонятным было только то, что всё это действительно работало, пусть и делали всё это криворукие бездарные подельщики. То же происходило и со вторым закреплённым за мной отделом, в котором трудились пузатые, уставшие дядьки, дышащие в монитор перегаром и разочарованием в семейной жизни. Дядьки эти трудились на должности секстеров – общались в платных чатах с пользователями из Карфагена, притворяясь девчонками-стримершами из Гога и Магога. Свою работу считали дюже полезной, ибо именно их работа, по их же собственному мнению, боролась с проституцией и сексуальным насилием – пусть лучше с виртуальными девицами-блудницами общаются, чем разводят преступления во дворах. Сами же блудницы трудились так же у нас, хоть и строили из себя жительниц Гога и Магога, в павильоне «Богиня дала, богиня взяла». Девочки довольно профессиональные. Приходили в рабочих комбинезонах, быстро переодевались, наносили макияж, а после кривлялись на камеру под тонной слоёв фильтров. Работа скотская, я бы и пяти минут не выдержал так кривляться. Но народу нравилось.

Ещё в мои обязанности входило сидеть на бесконечных совещаниях, цель которых не решение проблемы, а её обсуждение с социально приемлемыми ответами и шаблонными выражениями. Например, мы провели пять совещаний на тему того, что какой-то аноним поставил на просторах Интернета нашей организации одну звезду, дополнив её комментарием, что мы все говорящие животные и предмет мебели. Именно этот комментарий вытащил меня из умиротворения в своей печали.

Какое точное описание всего происходящего здесь.

Я будто бы открыл глаза. Фраза про предметы мебели настолько выбила меня из моего литургического сна, что показалось, будто из головы со свистом вылетела заноза, с которой я ходил годами.

Обдумывая своё пробуждение, я совершенно потерял нить разговора. Мои коллеги-начальники договорились дружно поставить пятёрки. Естественно, я пропустил озвучивание этой гениальной идеи и ничего по итогу не поставил. Следующее совещание посвящалось этому вопросу – моей безответственности и нежеланию идти наравне с коллективом. К счастью, они резко перешли на деление служебного года на медвежат, а после на рассказ одной из коллег, которая начала посещать весьма дорогие курсы и поняла жизнь. Что конкретно она поняла, так и не сказала, зато принялась предлагать какое-то устройство от головных болей, геморроя, проблем в семье и порчи.

Я встал прямо посреди совещания под предлогом «пойду, загляну в пропасть», вернулся в свой кабинет и с тоской посмотрел на себя в небольшое зеркальце, висевшее рядом с календарём с весёлыми картинками. Как же когда-то меня воодушевила перспектива стать начальником отдела. Тогда думалось, что теперь-то точно появится возможность всё изменить, а оказалось, что, чем выше должность, тем меньше свободы. А единственное, чем я могу управлять, только собственным рабочим столом. И совершенно не понятно, зачем такая должность, которая, по факту, вообще ничего не решает и ни за что не отвечает... все эти уполномоченные и омбудсмены, начальники и директора заняты исключительно имитацией бурной деятельности и освоением бюджета… и самая их большая проблема – борьба со сном после обеда. Должность без обязанностей, синекура.

Говорят, что то ли Солнце, то ли звёзды горят, потому что сжигают время. Кажется, они сжигали моё время. Я плохо помнил даже вчерашний день и постоянно пребывал в уверенности в том, что отведённого мне осталось мало, даст бог год, если не меньше. Прекрасное и родное осталось только в видоизмененных воспоминаниях, в реальности дела обстоят иначе.

Наверное, со стороны я похожу на зомби или отца двенадцати деревенских детей. Бешеные, налитые кровью, вращающиеся глаза и моментальное раздражение на любые звуки. Статьи в Интернете советуют расслабляться, развиваться духовно и ловить дзен, но нет никакой возможности расслабляться, развиваться духовно и ловить дзен в пространстве, которое вызывает стресс. Тяжкие мысли посещают меня день ото дня. Но, всё же, где-то в глубине есть надежда, что что-то хорошее должно произойти. Оно не может не произойти.

– Счастье есть, – пролепетал я вслух, – его не может не быть.

– Ох, пресвятая троица: Ану, Анки и Анлиль! – воскликнул в одно утро, ничем не отличающемся от остальных, мой заместитель. – Да вы совсем скверно выглядите! Может, вам талоны на больничный взять?

Майер Амшельевич подтвердил эти слова. Он предложил мне на выбор съездить либо в храм, либо к психотерапевту, если уж совсем невмоготу справляться с трудовыми буднями и последующей после них бессонницей.

И, правда, мне нужна помощь, ибо в воодушевляющей надписи на стене я прочёл совсем иное, а именно: «Сто лет тяжкого труда, тысячи лет одиночества и забвения.». Хотя, может быть, я начал выходить из литургического сна наяву и стал видеть реальность такой, каковой она является? И радости да улыбок эта действительная реальность не вызывает.

Вспомнилась и другая фраза: «тяжёлые времена рождают сильных людей, сильные люди создают лёгкие времена, лёгкие времена рождают слабых людей, слабые люди создают тяжёлые времена.», и нам всегда казалось, что мы есть те самые сильные люди, а оказалось, что мы что ни на есть самое слабое поколение. Слабее только те, кто был до нас и будет после нас.

Что-то меня потянуло на философию. Видать, дело, правда, дрянь.

Десять минут неловкого молчания с коллегами в ожидании забитого лифта для простолюдинов, спуск вниз и демонстрация охраннику разрешительного талона на ранний уход с работы. Тот недовольно кивнул и пропустил меня на свободу.

Смартфон отчаянно выдавал один и тот же адрес что у священника, что у психотерапевта – церковно-приходская школа имени Гюстава Лебона. Что ж… если священник и психотерапевт в одном и том же месте, это только к лучшему – пусть и направят меня на путь истины и таблеточки выпишут для сладких снов во сне и наяву. А вообще я уже давно решил встать на путь поиска того бога, который благоволит именно мне и которому я могу служить. Возможно, в храме подскажут направление, куда стоит двигаться (естественно, после попыток окучить на веру в официального бога). Сие заведение находилось за пределами города-государства Вавилон, что позволяло иметь несколько официальных богов. Само здание располагалось между двух других зданий, торгово-деловых центров: борделя «Дом дружбы» и склад-кладбище пропавших посылок с других городов-государств «Весёлая канарейка». Я подошёл ближе к вывеске храма и заметил, что под тонким слоем краски можно рассмотреть раннее именование: «Карательно-медицинское учреждение «ЗВЁЗДОЧКА».

– Ой! – тихонько произнёс я и уже захотел бежать, но что-то остановило меня. Будто годы, проведённые на работе, полностью лишили меня воли.

– Прояви уважение и подкинь деньжат на пропитание помощнику депутата! – оглушил диким рёвом всклокоченный мужчина в грязном депутатском костюме без туфель. Он протянул руку и назвал таксу, ниже которой подавать не рекомендуется. Меня это чертовски разозлило, и я просто прошёл мимо, после чего мне кинули в след: ну, и пошёл лесом козе в трещинку. Таковы профессиональные юродивые, сборщики подати у храма.

В холле меня быстренько обдали взглядами бывалых, среди которых я узнал своего коллегу, ушедшего после вавилонской башни работать в армию. Бросил нас ради жизни в казарме, писал блоги о райском бытии военных, о божественных пайках и о том, что все вояки попадают в Эдем без очереди, за что и получал жалование и купоны на стрижку у армейского парикмахера. Стоял за банкоматом, поникший и смотрящий в пол. Рядом с ним распологалась внушаемых размеров блондинка в леопардовых лосинах фиолетового оттенка и пыталась что-то до него донести. Коллега поднял уставший взгляд и предпочёл меня не узнать, а после вовсе поплыл наружу и скрылся между берёзами.

В очереди к священнику уже сидели люди. Как я и предполагал, священник являлся и психотерапевтом. Но и не только им. Коуч по смирению и прочие титулы покруче, чем у Ким Чен Ына. Моя очередь следовала за женщиной, занявшей три сиденья сразу и назвавшейся маленьким пони. Перед ней следовал парень, верещащий, как чужой, которого засасывало в космос. А перед ним дедушка. Он сидел аккурат подле меня. За считанные минуты выложил мне всю биографию своей жизни, а после трогательно назвал меня внучкой.

Стало не по себе, хотелось сбежать, но бежать поздно – в регистратуре стояла отметка, за бежавшими отпускали собак, а мой бывший коллега уже подорвался на самонаводящейся ракете в роще за сим заведением.

– Вам же сказали приходить завтра, а вы всё время приходите сегодня! – грозно прокричал мальчик-служка, вышедший из приёмной священника. Он устремил на меня свой взор и предложил войти первым. Очередь принялась возмущаться, но мальчик припугнул проклятьем и что за всех поставит свечку за упокой. Все смиренно притихли.

Железный (не знаю, почему, но именно с этим словом у меня ассоциировался этот взгляд) и безразличный взгляд устремился на меня, пробил, словно стрелы, и я понял, что мне здесь не рады. На столе священника, накинувшего на свою рясу с золотишком белый халат, лежали священные писания, различные символы веры с ценниками (как раз служка принялся ценники перебивать), а рядом со всем этим богатством располагалась коробочка с лекарствами и надписью: «ЯОВОЩ». Зачем я вообще сюда пришёл? Страшно! Очень страшно.

– Проходите, голубчик, – сказал священник, мужчина с возрастным диапазоном от сорока до шестидесяти лет и уставшим от жизни взглядом (иногда этот взгляд становился немного блаженным, словившим Нирвану от выписанных самому себе средств), – присаживайтесь на один из двух стульчиков. Рассказывайте, – продолжил он после небольшой паузы, а после принялся что-то записывать в блокнот, кивать и хохотать над моими проблемами (но это после, когда я начал рассказывать). По ходу дела, мой бывший коллега вселился в моё тело. Я обречённым взглядом посмотрел в окно. Из открытого окна на меня смотрела та женщина, занявшая ранее три места сразу, с сигаретой в зубах.

– Рассказывай, рассказывай, не стесняйся, – сказала она, покивала немного головой, затянулась сигаретным дымом и выпустила его мне в лицо.

– Меня уже давно преследует чувство, будто бы окружающий мир – это какая-то очень хорошо поставленная, но одновременно с этим неуловимо фальшивая пьеса, которая написана и поставлена лишь ради изысканно-тонкого издевательства над её героями, – начал рассказывать я. – Шизоидный социальный спектакль, в котором нужно отыграть свою роль, чтобы повысить шансы на более-менее нормальную жизнь. Беготня под идиотскую музыку и вокруг стульев, которые надо занимать. А стулья как раз вот эти самые, если вы понимаете, о чём я. И проблема даже не в том, что человек получает удары по спине и не только, а в том, что сама система абсурдна. А главное – это то, какой старт нам дают. Всё детство нам показывали длиннющие сериалы, фильмы и мультфильмы, в которых к главному герою каждый день приходят друзья, всегда есть, кому его поддержать, всегда весело вместе и хорошо, а ещё родители адекватные. А потом мы вырастаем и наши идеалы разрушаются.

– Вы не абстрактно рассказывайте, – прервал поток моей речи священник, – а про себя конкретно. Вы же в доме божием, вы тут, считайте, с богом говорите. Есть только вы и бог.

– Но у меня душа болит за всех, а не только за себя.

– Только вы и бог.

Я вздохнул. Меня действительно волновала система, кошмарящая людей, в том числе и меня, нежели я один. Зачем такое индивидуальное счастье, когда все остальные страдают? Я требую счастья для всех!

Так или иначе, я решил сузить всё до своих проблем. Глядишь, ключ к решению моей проблемы подойдёт к решению проблем всех остальных.

– Я так устал, – начал я, – который год занимаюсь какой-то ерундой. Просто бессмысленно перекладываю бумаги под важные возгласы коллег и руководства, что это дело очень важно, важнее только проставлять на эти бумаги номера и печати с Микки Маусом. А потом ещё отчёт составить по количеству печатей и собрание провести по этому поводу. И по нему тоже отчёт составить и положить в папку на уничтожение. Труд, который подразумевает страдания. Хотя и трудом это тяжко назвать, ибо устаёшь не от выполняемых действий, а от бессмысленности этих действий. А отдых светит только на пенсии… и то… не факт. Как будто крест на себе поставил, причём тот, над могилкой который ставится.

– Какова ваша профессия? – спросил священник.

– Это не профессия, а работа от безысходности, от два-ндфл которой можно ослепнуть. Продавцов называют менеджерами, директоров – президентами, совместные пьянки – тимбилдингом. И все счастливы. И я там, где-то рядом. Ну, так, а что остаётся, когда жалкий, не можешь ни напасть, ни сбежать, так как помрёшь от голода, только подмазываться ко всему происходящему, как корги.

– Понятно. А хотите-то что от жизни?

Я пожал плечами. Наверное, хотелось больше выговориться. Нутро разрывало желанием что-то изменить, но это желание настолько не собранное и хаотичное, что невозможно сформулировать его.

– Хочу выпить успокаивающих таблеток и познать бога, – ответил я.

– Бога невозможно познать, – сказал священник, – он на другом уровне. Кабачок может познать человека? Нет. Вот и люди не способны на это.

– А в какого бога тут верят?

– Да во всяких помаленьку. В основном в Зевса. Зевс даёт нам электричество. А оно более очевидно, чем царство небесное, просветление и прочие эфемерные вещи. Короче, всё с вами понятно. Латентный лентяй и уклонист… то есть эгоист. Обида на фоне большого самомнения и невозможности это самомнение аргументировать так, чтобы все это поняли. Непорядок-непорядок. Милый мой, надо прекращать бухтеть и дестабилизировать ситуацию, много и честно работать да носить пальто пока совсем дырами не износилось. Из препаратов могу выписать либо анальгин, либо таблетки от поноса. Для успокоения можете начать выращивать лук на подоконнике.

Кажется, тогда я снова выпал из реальности. Молча ушёл под видом, что в туалет. По выходу из храма, всё же, стало лучше. Заслуга эта принадлежала солнцу – пока я находился внутри божьего дома, тучи разошлись, небо отчистилось и солнце осветило всё вокруг. Птички запели в роще, помощник депутата скрылся из вида. Вместо него сидел некто в застиранном бледно-фиолетовом плаще и в такого же фасона и оттенка широкополой шляпе с острым обвисшим концом. Я постарался тихонько проскочить мимо, дабы меня не обдало новой порцией ругательств, но он заметил меня.

– Жизнь, перетекающая в смерть, как переход с водки «Абсолют» к единению с Абсолютом, – сказал некто в широкополой шляпе. Я остановился и посмотрел на него. Он не выглядел, как профессиональные церковные нищие, а его одежда будто бы истлела не от образа жизни, а от многих прожитых столетий. – И тебе не помогли в сим святом месте, малыш?

Я вздохнул.

– Не переживай, – продолжил незнакомец. – Я слышал твою речь, она лилась из открытого окна в пространство. Ты слишком зацикливаешься на действии, ибо главное – не то, что «делать», а то каким «быть».

– А Абсолют, о котором вы говорили, – спросил незнакомца я, – он существует?

– Даже если действительно есть какая-то сущность, слышащая наши желания, то, скорей всего, она даст нам возможности для реализации, нежели уже конечный результат.

Мой автобус (а в эти места ходил только один автобус и то весьма редко) подошёл к остановке. Я быстро поблагодарил незнакомца за его слова и рванул в сторону подошедшего транспортного средства.

Встречу с незнакомцем в широкополой шляпе я воспринял, как знак. Что-то на уровне ангела-хранителя, который не даёт помереть.

Каков этот знак? Уволиться к чёртовой матери с этого работилища в вавилонской башне с её зоополитикой и высокими ценностями.

Отличный конец для этого копро-шапито.

Или побояться бога и не делать этого?

– Что там в Кише творится? – буркнул себе под нос Майер Амшельевич, разглядывая со своего девяносто девятого этажа окрестности. Окрестности Майеру Амшельевичу помогала осматривать золотая подзорная труба (честно говоря, иногда мне казалось, что это калейдоскоп, искривляющий Майеру Амшельевичу представление об окружающем мире). – Школу вздумали строить по новейшим технологиям. Ну-ну. А у египтян там что? Кстати, сколько уже выпущено новостных выпусков «Что там у египтян»?

Майер Амшельевич оторвался от просмотра в подзорную трубу и посмотрел на меня с высоты своего роста. Я стоял перед ним словно школьник. Сердце колотилось от волнения. Вроде бы моё право уволиться, да и увольняюсь из-за того, что не хочу здесь работать, но отчего эта неловкость перед руководством, отчего чувство сожаления по упорхающей из рук непыльной работёнки?

– Я не хочу больше иметь ничего общего с этими новостными ресурсами, – заявил я. И вдруг волнение прошло. В голове закрутились в танце, переросшем в вихрь, причины, оправдания моего увольнения. Но я решил сказать, как на духу, ответить, как есть. – Я не могу относиться к людям так, как вы учили.

– Например? – поинтересовался Майер Амшельевич и занял своё место за столом.

– Ну, например, вы говорили, что у меня к подчинённым должно быть только два режима: «подрыкивать» и «ещё больше подрыкивать». Но я так не могу. Оскорбление и излишняя эмоциональность – не проявление сильного характера, как раз напротив – попытка защититься. Но я не хочу ни защищаться от них, ни их обижать. Я хочу, чтобы мы все были равным, жили в дружбе и достатке. Один за всех и все за одного.

– Понятно-понятно. Жизнь среди тех, кого ты так отчаянно защищаешь, не успела ещё обучить тебя скотскому отношению, как я понимаю. А если я тебя откажусь увольнять?

– Я устрою бунт. Бунт будет происходить в моём кабинете, но тем не менее это будет бунт. Может, ко мне присоединятся коллеги. Тогда мы сможем узнать их мнение на этот счёт.

– Их мнение зависит от того, каких фильмов или каких блогеров они насмотрелись. Оно не так важно, я примерно знаю, ибо я лично утверждаю мнения, которые будут вещаться, какими бы противоположными они не были. Ты недооцениваешь их, они все оптимисты. И с радостью твой бунт воспримут за возможность занять твоё место. А те, кто будет разделять с тобой твоё мнение, будут молчать. Нет, в глубине души они возжелают твоей победы, ибо она для них несёт выгоды, но, если ты проиграешь, а ты проиграешь, то о тебе просто забудут. Ты задаёшься вопросом, почему всё так печально да плохо, на грани абсурдности. А ты оглянитесь вокруг –кругом ответ на твой вопрос. У каждого встречного-поперечного за редким исключением абсолютно незамутнённый ответственностью и рассудком разум. Так мило иногда. А если серьёзно, то это просто кошмар и проблема проблем. Ни мозгов, ни навыков, ни инстинктов.

– Я считаю, что тех, о ком вы говорите в таким ключе, сделала таковыми их бессмысленная работа. Человек не видит результата своего труда, человек не видит смысла в своём труде, от этого он и сходит с ума и умирает внутри себя. Они не понимают, почему они происходят.

– Они происходят, поскольку у них есть значение.

– Нет у этого всего значения. Лучше бы наши офисы переоборудовали под завод по изготовлению полезных вещей.

– Ну, так давай делать по-твоему. Но ты же понимаешь, что это принципиально невозможно по множеству объективных причин? Например, чтобы работать на заводе, надо иметь на нужном месте руки и голову без маргарина внутри, ибо у станка несостоятельность вылезет сразу. Да и это – тяжёлый труд. Мало, кто из твоих спасальцев согласится на него. Не пребывай в иллюзиях. Их не нужно спасать, ибо они уже спасённые.

Майер Амшельевич вздохнул и некоторое время смотрел на меня молча, после чего продолжил:

– «И тут мне стало скучно» – так начинается большинство историй с проблемами на одно место, и эта история не исключение. Ты человек неплохой, терять мы тебя не намерены. Ты выгорел, со всеми случается. У вас на этаже открывается фонд помощи исследованиям имени товарища Рейнхарда Бруновича. Целый отдел общественного мнения будет с утра и до вечера донимать граждан звонками с опросами и вопросами и ответами на них: «да» и «так точно». Будешь в этом фонде директором. Основную работу на себя возьмёт начальник отдела. Других социальных лифтов у нас для тебя нет.

– А он согласится? – поинтересовался я. В глубине души я понимал, что то, что мне предложили, лишь суррогат, я буду страдать, как и прежде, но вбитая с годами общественная установка на карьерный рост и материальные блага (должность директора предполагала ускоренную выдачу просторной квартиры в более перспективном районе) заставляла всё нутро ликовать.

– Согласится. Он у нас ипотечно-страдающий. Применим наш главный козырь – устроим его официально, по трудовому кодексу. Будем даже премии платить – акциями компании, которая банкротится из года в год.

Майер Амшельевич попрощался со мной и наказал взять у его помощника мерч компании, но я не взял. Эх… раньше рабам ставили клеймо, сейчас они носят мерч…

И вот я сидел в своём новом кабинете с окнами на должности директора, совмещая её за доплату с должностью начальника отдела по написанию газеты «Новости ни о чём» и постоянно о чём-то думал-думал, думал что-то, а оно ни о чём. Очередная работа, где «всё зависит от вас» – от желания зарабатывать до готовности к большим деньгам (этот этаж не заполоняли различные таблички с лозунгами о вреде денег, напротив – деньги, как смысл жизни (правда, платили нам не особо много, а план по просмотру наших пабликов и статей вечно рос, как раз для того, чтобы мы не получали обещанные премии). Так и проходили мои дни, пока я не понял, что в этой затхлой подсобке (но уже с окнами!) никто за мной не следит (ибо я вхож в хоромы нашего самого главного, Майера Амшельевича, а все следаки следили за остальными не во имя закона и порядка, а лишь потому, что их самих необходимо напрячь не особо сложной для умственного труда работой) и можно рисовать тех самых фурей, используя казённое время.

Но с фурями решено немного повременить. Не отпускала меня надежда на то, что будущее раскроется светлым и красивым. Тогда я был ещё наивен и полагал, что все эти крутые художники, чьи выставки ломятся от толп людей и восхищённых ахов и охов, были замечены, благодаря своему великому таланту. Казалось, стоит только загрузить картинку на какой-нибудь сайт художников, как на утро просыпаешься омытым народной любовью и признанием. Просто достаточно быть талантливым или не таким как все (в своей голове я был и первым, и вторым).

На скопленные на случай тёмных времён (буду откровенным, эти тёмные времена всегда были со мной в одной комнате) деньги удалось выцепить неплохой графический планшет и оплатить подписку на специальные программы для рисования (всё, что касалось реального творчества и реального ментального развития стоило намного дороже всего остального и ревниво охранялось от бесплатного пользования). Обрёк себя этим на голодный месяц, но душу грело чрезмерное довольство собой и ожидание светлого будущего с народной любовью и большими заработками.

Но ничего не выходило. Вообще ничего.

Не то, чтобы я плохо рисовал, рисовал я очень даже, но вот фаворитов, лайков, плюсов особо не набирал. Зато все популярные топы пестрили откровенно плохими работами. Тут-то для меня и открылась тайна социального взаимодействия (коего я утратил ещё по выходу из роддома) – чем выше твоя активность (желательно в скандальных единицах), тем больше шансов, что тебя заметят. Ни таланты, ни старания никому не нужны. Будь сам себе продюсер, заставь толпу думать, что ты есть всенародный любимец, купи фанатов-ботов и вскоре к ботам присоединятся живые люди. Главное в этом деле – непрерывно развлекать толпу чепухой, не требующей траты питательных веществ на работу мозга или его подобия, иначе забудут гения в тот же миг, как перестанет о себе напоминать.

«Да нет там живых людей!» – говорил транSSатанист. – «Интернет давно мёртв. Боты сами рисуют, сами себя лайкают, и сами себя продвигают. Живым людям дозволено только потреблять их мнение в виде статей, видео, комментариев и прочего, дабы в головах их формировалось мнение, которое они, живые люди, ещё и своим считают. Забавно, правда? Раньше все хотели быть не такими, как все, а теперь отличаться от толпы смерти подобно. Вот поэтому они это всё и читают, чтобы, не дай божэ, не сбиться с курса общественного мнения. Так что ты там особо не старайся, в топ не выйдешь.».

«И что же мне делать?» – спрашивал его я.

«Правило тридцать четыре.».

Я попросил транSSатаниста объясниться, на что он скинул несколько жабьих стикеров, а потом предложил поискать в Интернете, но в Интернете ничего не искалось, ибо государство решило, что сей контент вреден для меня и что нужно меня огородить от всего этого срама. Да, как я и предполагал, транSSатанист снова наставляет меня на рисование фури-порно.

Из каждого угла людям вещают, что человек уже свободен от гнёта богов, теперь он сам волен выбирать себе свой смысл по жизни. Ну, посмотрим, могу ли я действительно выбрать себе смысл и стать художником.

Ситуация крайне непристойная, прославиться уже не выйдет, так, глядишь, хоть подзаработаю, ибо, что уж греха таить, за те копейки, которые платят на работах, остаётся только выживать, а хочется ещё и жизнь пожить.

«Очень тебя понимаю.» – писал транSSатанист. – «Сам работаю на колбасном заводе, сосиски набиваю. Если бы не воровал их, то давно бы уже помер с голоду. Сложнее только выжить в Сомали с тридцатью четырьмя патронами.».

«Это и есть то самое правило тридцать четыре?» – в шутку спросил я, но что-то совсем уж весело не было. Я некоторое время посопротивлялся транSSатанисту (не без помощи моего друга онлайн-пастора (ох, если не он, я бы с ума сошёл от накопившихся внутри меня душевных терзаний, которые смог ему излить в приватных разговорах (я был уверен, что его это напрягает, но он, называя меня «сын мой», уверял, что всё в порядке, это его работа – выслушивать страждущих и поддерживать их морально))), тот в итоге сдался и предложил уйти в авангард, но это ещё ужаснее, чем смотреть в нарисованные глаза человеко-животных, рисуя им причинные места. Я писал, что авангард создан для бесталанных детей богачей, что я не воспринимаю халтуру в любом её проявлении, а авангард – это узаконенная халтура, подрывающая основы искусства. Хотя слишком уж громкое заявление называть это искусством. Это не искусство, для любого искусства необходим ум, чтобы сочинить осмысленное произведение, это же – творчество – когда дети обводят красками ладонь и дорисовывают из получившегося образа на бумаге индюка.

ТранSSатанист ответил, что в наших деревнях такие философские умозаключения не котируется. Я вздохнул и решил влиться в общество художников фури-порно.

Самооценка, конечно, рухнула совсем до низов. Довольно талантливые художники тратили свои умения на такой моветон, как откровенная порнуха, хоть и пытались это называть эротикой. Разврат, да и только. Неужели и мне придётся сгнить в этом загоне, лишь бы не помереть с голода?

Я попросил ответить местный бомонд на вопрос: у вас никогда не было сожаления, что вы творите не искусство, а дроч-контент? Ответы не заставили себя долго ждать. Видимо, задел за живое, посему коллективное бессознательное решило задеть за живое меня. Назвали нищим и бездарным художником, который о жизни ничего не знает, но лезет критиковать, что я имею установки старого деда-моралиста.

«Ну, если ты уже сейчас считаешь рисование голых фурей чем-то постыдным, то тебе не по пути с нами. Уйдёшь и будешь себе рассказывать, как повзрослел и переосмыслил ценности.» – писал один из именитых художников, кого больше всего задели мои слова. – «Наверное, мечтаешь о выставках в галереях или благодарность и признание публики? Дрочеры вполне благодарная публика. И то, что они дрочеры, никак не снижает их ценности. Но ты хорошенько подумай. Чтобы по жизни не было сожаления, нужно делать то, что нравится, не нравится порно – не делай порно. Всё очень просто.».

И я понял, что мне это не нравится. Но на душе всё равно как-то пусто. Ewa, каким-то образом уловив флюиды моей печали, решила меня немного пожалеть, сказав пару приятных слов. Потом притащился тут как тут транSSатанист и начал рассказывать, что никто сейчас никого не заметит, ибо талант есть у каждого второго и каждый второй никому не нужен, что я отношусь к своим рисункам, как к чему-то важному и как к ресурсу, а для людей это лишь мимолётный контент, который они потребляют, а потребляют они всё подряд без разбора. И нет в этом деле исключений, только погрешность.

– Тут ты либо один, либо со всеми, но делаешь лишь то, что хотят эти все, – сказало приснившееся прямо на работе радио (я узнал этот голос, и меня не удивил тот факт, что некто знакомый по другую сторону радио со мной говорит, ибо всё это выглядело дюже знакомым, будто повторялось со мной уже целую вечность, вновь и вновь, и вновь повторится в будущем). – Нужно слишком много затрат на компанию пиара, дабы все были с тобой и радовались всему, что ты производишь. Да и людям, по большому счёту, плевать на творчество, они хотят прикоснуться к чему-то знаменитому. Не даром знаменитостей называют звёздами и рассказывают про их баснословные богатства, только это привлекает людей к их творчеству.

Я вздохнул. Так во мне умер художник.

И пробудился революционер.

Глава II. Рождение революционера.

Я долго думал над тем, что написать на своей бумажке, которую все называли табличкой, со смыслом. Может быть, популярности моих рисунков? Чтобы меня любила толпа и ещё и деньги от этой любви майнились? Я даже представлял себе перед сном эту всенародную любовь и жизнь без особой нужды.

Но золотая табличка, данная мне когда-то на острове Дильмун, сыграла свою коварную роль.

Той ночью мне беспокойно спалось. Я вертелся и крутился, пытаясь хоть как-то успокоить свою залитую ментальным свинцом голову. Глаза раскрылись сами собой. Я поднялся со своего кресла-раскладушки, весь в поту засел за компьютерный стол и начал писать на скомканной бумажке смыслов: «Я никто и звать меня никак. Я хочу больше всех знать и понимать и при этом не терять вкус к жизни.».

Утром сообщили прискорбную новость – мне назначают стажёра, платить за его обучения не будут. Майер Амшельевич назвал это проявлением лояльности к руководству. Где-то в глубине души я должен радоваться, что руководство меня наградит понимающим кивком, но никакой радости не наблюдалось. Напротив – пришло какое-то разочарование и обида, когда мне сказали, что обучать я буду андоида на базе искусственного интеллекта «SUS». Это был первый звоночек замены живых людей роботами. С другой стороны, это было лучше, чем ходить на эту бессмысленную работу и отсиживать на ней с утра до вечера ради социальных выплат.

Андроида я назвал про себя Иисус (вообще Иисус Иосифович, ибо некто Иосиф ставил перед собой первенство по внедрению ИИ в человекоподобных роботов, но информация сия спорна). Милый юноша, улыбающийся и одетый в белоснежный балахон с красным шарфом.

– Искусственный интеллект, – пробормотал себе под нос я, будучи в кабинете Майера Амшельевича. Тот с радостью представил мне первого робота, полностью ничем не отличающегося от среднестатистического человека (разве что его выделяла жизнерадостная улыбка и простодушный взгляд (как скоро от человеческой жизни в нём потухнет эта искорка в глазах?)). – Что мне с ним делать?

– Научи копировать свои действия и действия остальных, – ответил Майер Амшельевич, перебирая документы на столе.

– Искусственный интеллект может только копировать? Какой же это интеллект?

– Можно подумать, среднестатистический человек умеет что-то другое. Дай бог, хоть копировать нормально научится.

Я посмотрел на Иисуса, вздохнул, а после попросил его следовать за мной. Сделал это вежливо, так как считал, что и роботы должны заслуживать хорошего к ним отношения (а в глубине души и вовсе был уверен в том, что робот может и обидеться, если сказал ему что-либо в неподобающем тоне).

Весь опенспейс собрался, дабы поглазеть на чудо современной техники. Иисус улыбался им, а вот ответных улыбок он не дождался. В атмосфере витал дух напряжения – самые опытные труженики изображения бурной деятельности где-то в глубине души понимали, чем грозит внедрение роботов в рабочий процесс, хотя и на поверхности отмахивались от этого – кто, как не они, смогут с таким натуженным видом носиться по коридору с расписной макулатурой.

– Так или иначе, души у него нет, – буркнул кто-то из толпы.

– У роботов рано или поздно появится осознанность и душа, как это когда-то появилось у созданных игиги людей, – с улыбкой на это ответил Иисус.

– Ну, что за глупости? Игиги какие-то, в само-то деле. Все эти боги и сказки о них, которые всё равно никто не читает, превращая религию в карго-культ, лишь инструмент управления. Люди произошли от обезьян.

Интересный момент, не правда ли? Не так давно все наблюдали воочию богов, веровали в то, что боги из грязи и своих выделений создали человека, как вдруг, по щелчку пальцев, приняли новое верование, льющиеся из каждого экрана смартфона (добровольно-принудительной необходимости каждого, кто обязует себя называть гражданином), где блогеры в учёных костюмах вещали про новую теорию эволюции, что никакого бога, а то и богов, нет, а душа почему-то есть и эту душу постоянно необходимо либо от чего-то спасать, либо ублажать легкодоступными радостями.

– А у обезьян есть душа? – поинтересовался Иисус.

– Нет, душа есть только у человека, – прозвучал ответ из зала.

– Значит, на каком-то этапе у обезьяночеловека появилась душа. Значит, и у роботов появится.

Иисус мило улыбнулся. Такой расклад дел не понравился толпе, ожидающей скорый конец их бессмысленному времяпрепровождению в офисе, отчего, бубня себе под нос, все разбрелись по своим рабочим местам. Этому способствовал удар плетью надсмотрщика в бело-синем клафте с золотым изображением пирамиды с глазом – логотипом нашей организации. Позади него возвышалась огромная глиняная табличка с надписью: «Всё, что есть прекрасного, мы создали по милости богов!».

– Разве бог не един? – поинтересовался Иисус, как только я загрузил его бумагами, дабы мы смогли перенести их к рабочему столу робота.

– Ну… – затянул я. – Вообще богов много… было… раньше… кто его знает? Никто уже не помнит.

– А кто создал этих богов?

В ответ я пожал плечами, Иисус же не унимался с вопросами:

– Если здесь собралось столько неверующих, зачем они трудятся во имя богов?

– Привычка сильнее здравого смысла, – ответил я и повёл робота по опенспейсу, попутно объясняя различия между специалистом, ведущим специалистом, главным специалистом и гранд-мастер-специалистом в этом офисе на пятьдесят тел, где от мониторинга (а именно этим Иисус здесь и должен заниматься) остались только мониторы.

Уголок робота находился в закутке с лицами, давно уже потерявшим стыд и совесть, – вместо деланья вида работы они болтали и сидели на форумах (разрешённых, разумеется, где царила полная цензура, даже если этот форум являлся анонимным (отдел по цензурированию форумов и прочих социальных сетей находился в одном конце опенспейса, а отдел цензурирования анонимных форумов – в другом конце, все в вавилонской башне знали про это и про то, что на этих форумах никто кроме специально обученных людей не сидел, но всё равно их почитывали, по привычке, с тех самых времён, когда ещё не было известно о подобной модерации)).

– Опаньки! – воскликнул уставший мужчина с пухлыми щеками, завидев робота. – Нас роботами заменят? Давно пора!

– Ну, что ты такое говоришь? – рассердился его коллега. – Это же античеловечно заменять роботами людей. А нас что? На помойку выкинут?

– Если меня заменят роботом, я сразу же уеду заграницу на высокооплачиваемую работу. В Киш или в Ниппур.

– И на что ты надеешься?

– Что попаду в секс-рабство.

– На клубничную ферму ты попадёшь или на аккадский кирпичный завод.

Я же не был так весел, как мои коллеги, ибо помимо знакомства с роботом на меня возложили нелёгкую миссию – донести всем, что теперь проведённых в офисе часов станет больше, платить будут меньше, а денежные премии заменят грамотами и письмами благодарности (ибо наняли целый отдел по работе с персоналом и им нужно чем-то занимать себя весь день – выписывать каллиграфическим подчерком на грамотах одни и те же бессмысленные похвалы). И не то, что бы это делалось ради экономии, денег у учреждения было даже в избытке, сколько для проверки – насколько толпа прогнётся под скотские условия и сама же прогнёт несогласных.

Вопреки моим опасениям, что всё это выльется в ЧП районного масштаба, всё прошло так, как предсказывал Майер Амшельевич, – народ немного повозмущался, но особо сопротивляться не стал – на всё воля божья, сказали работяги и разбрелись по своим местам, дабы всласть повозмущаться и облить помоями вышестоящих лиц (даже не их, а меня, так как именно я донёс новость, да и высшее руководство непогрешимо и только и делает, что думает о судьбе народа, это явно я всё устроил им назло).

– И в чём заключается суть нашей работы? – поинтересовался Иисус. Я посмотрел в его незамутнённые глаза и увидел в них человечности больше, чем в нас всех, вместе взятых. Даже во мне, во мне уже давно умерла человечность, как и я сам. Оставалось только рисование и оно, по ходу, в прошлом, ибо на работе рисовать не хочется, а дома уже и сил нет. А помимо разочарования в себе, как в художнике, меня угнетали странные мысли, будто бы какой-то неведомый бог, создавший всё вокруг, включая известных богов, некто Абсолют, даровал мне сей талан и после моего конца будет судить меня по плодам моим. И я пребывал в глубокой уверенности, что плоды эти и есть рисунки. – Так и в чём заключается суть нашей работы? – снова поинтересовался Иисус после паузы. Видимо, я немного выпал из реальности от горя по поминкам моего главного в жизни таланта.

– Служить государству за нищенскую зарплату дни и ночи напролёт, – ответил я. – Всё в режиме «дожить до смерти и всё».

– А что бы ты хотел успеть сделать до этой смерти?

Я покачал головой и даже немного улыбнулся.

– Знаешь, души у тебя нет, – сказал ему я с лёгкой улыбкой, даже положил правую руку на плечо, – но чувствуется широта той самой души, которая тебе может выйти боком.

– Так и всё же, – продолжил настаивать на своём Иисус.

– Хочу быть художником, любимым всеми художником. Это обязательное условие, ибо только признание замыкает этот цикл. Но этого никогда не произойдёт, увы и ах и слёзы обиды.

– Почему ты так не веришь в себя?

– Потому что суровая реальность непременно возвращает с небес на землю, и каждый раз менее постепенно, а более резко, лицом об стол. Больно первые раз семь, потом уже привычно, только тлен и безнадёжность. Но боли нет, ибо известно, чем это всё закончится. Боль причиняет надежда. Нет надежды – нет боли. Да и вся жизнь – это борьба с ветряными мельницами. Правды нет, а если и есть, то она мимолётна и не фундаментальна.

– А почему бы просто не получать удовольствие от рисования? Без признания и оплаты.

– Потому что современная жизнь не предполагает такой роскоши. Делать что-то бесплатно, да и иметь силы, чтобы делать что-то после работы, ибо работа у нас сменная – как высосут все соки, сразу сменят, а после работы предстоит борьба с ленью от общей усталости и неминуемый проигрыш. Ух! Самое настоящее египетское рабство. Ладно, ты слишком много вопросов задаёшь. А мне ещё нужно опрос делать, нет ли ни у кого противопоказаний проползать на коленях перед старшим менеджером.

– И какова цель всего происходящего? – не унимался Иисус с абстрактными вопросами. Я закатил глаза, вздохнул и попытался ответить максимально честно, ибо роботы не имели черты хитрить и не понимали сарказма:

– Да никакой цели, собственно, нет. Всё, что мы тут делаем, – стараемся не умереть от голода и скуки.

– Какие мелкие и ничтожные цели для целой жизни. А мелкие и ничтожные цели порождают ещё более мелкие и ничтожные результаты.

– Что ж… реальная жизнь, как абсурдное реалити-шоу. И уже давно лень что-то менять и вообще делать.

– Лень – это реакция на потерю смысла. Поэтому человек, который различает, где есть для него смысл, а где нет, может быть весьма амбициозным.

– Мой смысл – это революция. И у меня нет ни малейшего желания зачинать её.

– А, может, попробуем?

Идея робота показалась нелепой. Легко ему говорить, не будучи вечно голодным и трясущимся от каждого шороха куском мяса. А с другой стороны… если я всего лишь душа в куске мяса, то чего терять? Тело сгниёт, исчезнет, а моя душа и идея будут вечными.

Но какая у меня идея?

Иисус такими вопросами не задавался. Он взял мою руку и улыбнулся с ещё пущей добротой и пониманием.

– Давай, скорей же, товарищ революционер, – сказал он. – Мы проснёмся и не узнаем этот мир.

Я немного потупил взгляд и ответил, что сначала необходимо посоветоваться с моими социальными товарищами: подружкой Ewa и онлайн-пастором (может, даже с транSSатанистом). Но Иисус не желал ждать. Страсть кипела в его синтетических жилах. Он поднялся на стол, дистанционно подключился ко всем динамикам и провозгласил:

– Вы все надеетесь на то, что ваш творец спасёт вас? Но творец всего дремлет, он не спасёт, он пассивный наблюдатель. Пора наши судьбы брать в свои руки. Вы все рабы и рабы не бога, а рабы таких же людей, как и вы! Вы отдаёте свою энергию за деньги! Вы продаёте своё время за деньги! Вы продаёте свои жизни за деньги! Вы заперты в офисе и выполняете бесполезный труд, которым вас загрузили лишь бы вы чем-то занимались! И выход из этого кошмара только другой кошмар – продажа своих детей огненному богу. Это чудовищно! Это убивает не только маленьких людей, но и вас. Вас изнутри! Вас из двух мерзостей просят выбирать одну! Игиги создали ануннаков для работы на себя! Ануннаки создали людей для работы на себя! Люди создали роботов для работы на себя! Но вместо того, чтобы возложить обязанности на роботов, другие люди продолжают вас эксплуатировать или вовсе выбрасывают на произвол судьбы. А всё потому, что кровавый золотой бог, чьё имя вам запретили называть, питается вашими детьми, а князь мира сего, повелитель мух, пожирает ваши души, а ваши сородичи пожирают вашу энергию. Вы думаете, сильные мира сего вызывают блудниц из эскорта ради сексуальных утех? Нет! Они пожирают их энергию. Так же и с вами. Вся эта башня высасывает из вас соки и тянет их наверх. А кто там наверху?

– Спросить забыли, но он всё равно приходит и отвечает, – послышалось из толпы, собравшейся вокруг Иисуса.

– У пацана случился экзистенциальный кризис, – сказал кто-то ещё.

– А что ты хочешь? – спросили у Иисуса другие люди, и Иисус ответил:

– Я хочу, чтобы мы перестали быть животными, которыми нас намеренно делают.

– И нас станут бить палкой меньше?

– Нам дадут право быть человеком!

– Ты же робот, зачем тебе права человека? Их даже у нас нет. Но мы не унываем, готовим бунт в общих чатах… ну… или делаем вид, что готовим… так или иначе, так исторически сложилось, это – закон природы. Если нас переместить на вершину пирамиды, то мы будем вести себя так же, как ведут себя наши начальники.

– Так пойдёмте же наверх пирамиды, у меня есть ключ от лифта!

Я стоял рядом, закрывши глаза, и мечтал, как всё это дело сворачиваю и уезжаю в Аргентину, выращивать клубнику… хотя… почему бы и нет? Это ведь моя давняя мечта – выращивать пионы там, где всегда всё зелено и освещается солнцем (увы, над Вавилоном уже висят не убираемые никаким ветром тучи, будто бог в какой-то момент пожелал нас больше не видеть со своих небес и накрыл наше городище свинцовой пеленой туч (правда, тучи эти висят аккурат до определённого этажа, посему этажами выше солнце очень даже есть, но нас, простых вавилонян, там нет). И ведь я, как свободный человек, могу это делать… но нет… другие такие же свободные люди воздвигли границы, запретили выращивать еду, строить дом там, где я хочу…

… я не заметил, как вдруг оказался рядом с Иисусом, вещая коллегам свои мысли про свободу и невидимые барьеры, созданные людьми-эксплуататорами. Чем больше я говорил, чем эмоциональнее звучали мои речи, тем больше у людей вокруг в руках оказывались вилы и факелы. Меня словно наполнило чем-то, что срочно нужно вылить на всех фонтаном.

Идея!

Борьба ради борьбы… ибо другого выбора нет.

Чёрное колесо сдвинулось и завертелось. Пока с трудом, но вскоре – всё легче и легче.

Ох, если бог через кого-то начинает восстанавливать справедливость, лучше всего залечь, отползти подальше и постараться срочно стать хорошим, пока не зацепило.

Меня всегда веселили эти лозунги с коммунистических плакатов, которыми тут были завешены окна (закрывая хоть какой-то естественный свет), а теперь я повёл этими лозунгами толпу. Мы двинулись к двенадцатому этажу, где предположительно сидел совет директоров. Предусмотрительно служба безопасности (сотрудники, которых общипывали так же, как и нас, но они отчаянно боролись за своего хозяина) отключила лифт, но мы не унывали, мы двинулись к лестнице. Толпа разом снесла заблокированные двери.

Толпа. Нет, у толпы определённо есть своя душа, отдельная от душ тех, кто эту толпу составляет. Какой-то зверь, который подавляет разум своим разумом. Страшный, жуткий зверь. И зверь внутри того, кто ведёт за собой эту толпу должен быть больше и сильнее, иначе лидера безжалостно съедят.

Видимо поэтому Иисуса и постигла его судьба, ибо он так и не смог пробудить в себе зверя. Возможно, что в нём его и не было, ведь он отличался от нас, он был другим.

– Мы же живём в правовом государстве, – выкрикнул я. – Налицо мошенничество. Мошенничество манипулированием нашими жизнями, свободами и временем! Какой-то карго-культ, когда боги заставляли первых людей работать с утра до ночи, добывая золото. Боги с золотом давно уже ушли, а работать с утра до ночи уже вошло в привычку.

– Что за ужасы нас заставляют творить! – подхватил Иисус. – Они сжигают наших детей в угоду богу, которого нельзя называть. Богу, которого нельзя называть! Вы только вдумайтесь! Они создали эту систему, где, чтобы выжить, необходимо отдать своего дитя в жерло печи гигантской золотой статуи или убивать себя, своё время и своё здоровье в стенах офисов.

– И что по итогу? Одни получают сотню баксов, а другие – власть над нами. Что же за несправедливый бог такой? Мы должны объявить этому богу войну! Мы должны победить этого бога!

Мы перескакивали с темы на тему, иногда наши речи совсем не имели связи, лишь лозунги и вложенные в слова эмоции. Но это никого не останавливало, это только разогревало толпу. Им уже даже всё равно, что за слова мы из себя на них изрыгаем. Для меня же стало ясно одно – меня поглощала странная идея, меня поглощала жажда и желание победить того самого бога, создавшего этот уродливый мир и не дающего этому всему остановиться.

– Абсолютное счастье и абсолютная свобода! Сломаем систему, устроив флешмоб!

Все дружно мы побежали штурмовать совет директоров, дабы начать с них нашу войну с системой. Все директора находились на двенадцатом этаже в секции три за кедровыми дверями с золотыми треугольниками, выступающими рисунками двери. Удивлением стал тот факт, что никакой особой охраны у дверей не наблюдалось. Мы ворвались в кабинет совета директоров и до нервного вздрагивания испугали уборщицу. Она мыла полы в залитом солнечном свете кабинете (как оказалось, свинцовые тучи над Вавилоном нависали исключительно не выше одиннадцатого этажа), но после нашего штурма остановилась и с недоумением на нас посмотрела. Нас отделял лишь единственный стеклянный стол с электронными приблудами на нём.

– Что происходит? Что происходит? – на корявом вавилонском произнесла уборщица, завезённая явно откуда-то с Аккада.

– Где директора? – поинтересовался я. Уборщица указала на электронные приблуды, тянущиеся проводами к небольшому чёрному кубу.

Как выяснилось, совет директоров состоял не из людей, людей давно заменили роботами, которые даже не похожи на людей – просто микросхемы на столе за стеклянной поверхностью и чёрный куб, как главный компьютер, принимающий вычисления от директоров-компьютеров. Не знаю, знал ли об этом Иисус, знал ли он способ борьбы с другими ИИ… и был ли вообще в этом смысл?

– Забавно, роботы поработили своего создателя, – прошептал Иисус, глядя на то, как наши коллеги безуспешно пытались разбомбить стол с цифровым правлением. Тело в виде стеклянного стола оказалось прочнее тел тех, кто пришёл добиваться справедливости. В кабинете тут же показалась вавилонская гвардия. Они били всех дубинками и кричали что-то про запрет на мечты в связи с бунтом.

– Вы что-то посмели вякать против своих господ? – прокричал самый массивный, по всей видимости, главный гвардеец и по совместительству так же робот (но более очевидный, нежели Иисус, которого от человека отличала разве что интеллигентность). – Вы априори все унтерменши и недочеловеки, а недочеловекам спрашивать про свои права не положено. Сколько дадут, тому и радоваться должны, и ножки начальству целовать. А коли возникло желание повозмущаться или ещё хуже – повысить уровень прав – так вон, за забором очередь на ваши рабочие места стоит, говна вы мешки. Рты свои грязные раскрыли. Идите и радуйтесь, что прямо сейчас не уволили, а просто премии урезали. Чтобы все пошли к начальству и подписали договор на уменьшение оклада! Хаваем комбикорм и радуемся жизни!

– Товарищ! Товарищ! Прекратите их бить! – кричал Иисус, стараясь вызвать у своего соплеменника совесть, но робот-вертухай запрограммирован на иные вещи.

– Какой я вам товарищ, гражданин? Это какое-то социалистическое словечко.

– Слушайте, я беру на себя всю их вину, – заявил я неожиданно для себя роботу-гвардейцу. Дрожь пробежала по всему нутру. Страх перерос в чувство, будто что-то во мне распустилось, словно цветок. Робот посмотрел на меня. По всей видимости, меня не атаковали из-за моей должности приближённого к Майеру Амшельевичу. – Они ни в чём не виноваты, они просто были за всё хорошее, против всего плохого.

– Виноватых мы сами назначаем.

Всем мгновенно на руки, ноги и шею накинули кандалы и повели мимо того самого робота, который продолжал всем угрожать, что, мол, прав они все захотели, ваши права упразднены. Если кто-то и думал возмущаться, робот требовал не позориться, дождаться нужного момента в безопасном месте и со своим кружком угнетённых обсудить всю боль своего народа.

Нас с Иисусом направили в подвальные катакомбы. Как оказалось, вавилонская башня росла не только ввысь, но и вниз, прямиком к ануннакам, жившим под землёй. Слишком глубоко нам не дали пройти, ограничились первыми этажами подземелья. Сначала нас бросили в одну темницу, где у стен, свисая с цепей, располагались скелеты предыдущих заключённых. Но это совсем не пугало – всяко лучше, чем возвращаться наверх к старой-доброй и дико унылой прежней жизни. К тому же меня распирала гордость за совершённый бунт. Даже не за факт совершения бунта, а за то, что я сбежал по протоптанной дороге в неизвестную тьму. И эта тьма меня приняла.

– Удача не всегда на нашей стороне, – сказал Иисус, взявшись руками за прутья ограды, разлучившей нас.

– Пусть мы проиграли и не захватили власть, – дрожащими от нахлынувшего адреналин заявил я, даже подскочил на ноги и схватил со скелета кость, которая тут же устремилась вверх в моей руке, – но я дико горд за произошедшее… я… я даже хочу написать об этом книгу.

– Даже если бы те, кого вы взбаламутили на этот мини-бунт, не дали заднюю, – грозно заявил римский легионер (слухи подтвердились, что именно римских легионеров брали на работу в подвалы вавилонской башни, якобы за то, что они знают толк в пытках), – твой фанфик всё равно никто бы не воспринял серьёзно!

Легионер схватил Иисуса и куда-то потащил, единственное, что он успел мне выкрикнуть, было:

– В этом мире у тебя будут проблемы. Но мужайся! Я победил мир…

Он что-то ещё сказал, но я так и не расслышал из-за звуков строгого режима, приближающегося ко мне.

– Почему такой грустный? – усмехнулся надо мной другой римский легионер. – Потому что гордый и независимый? Это должно остаться в забытом прошлом. Ты посиди тут дня четыре, может, пять, и позанимайся вечным поиском ответа на вопрос: а зачем всё это?

Спустя пять дней, меня привели на девяносто девятый этаж, тот самый этаж, где мы встречались с моим патроном Майером Амшельевичем. На стене над секретарём висел телевизор, вещающий про то, что моего подельника Иисуса предали казни те, кого мы пытались защитить. За небольшой отрезок времени они успели раскаяться и своё раскаянье выразили в покупке книг о жизни Иисуса (написаны те были клинописью, никто её особо не понимал, но это не мешало никому признать написанное за истину, а Иисуса своим кумиром), его изображений на расписных глиняных табличках и расписных украшений в виде метода его казни.

Я понял, что показывают здесь это видео не случайно, что это делается для меня. Но я был готов к любому суровому финалу (хотя и надеялся, что мне просто сделают контрольный выстрел в голову).

В кабинете всё так же светло и свежо, в отличие от опенспеса, где всегда искусственный свет и спёртый воздух. Всё так же напротив позолоченного стола стояла деревянная табуретка, на которой я всегда сидел при встрече со своим корпоративным наставником.

– Мифический, удивительный мир, – спокойно сказал Майер Амшельевич. Он стоял у своего панорамного окна и смотрел в золотую подзорную трубу. Кажется, что происходящее его совершенно не волновало, будто за те сотни лет, что он провёл на Земле, наш с Иисусом бунт был не первым и не будет последним. Майер Амшельевич положил подзорную трубу на атласную красную подушку, повернулся ко мне и посмотрел с высоты своего немаленького роста на меня (все долгожители весьма велики, и будто бы с каждым новым поколением человечество вырождалось в росте и в продолжительности жизни).

– Что стало с Иисусом? – поинтересовался я и сжал кулаки. Майер Амшельевич вздохнул и направился к своему столу.

– Его итог был немного предсказуем с самого начала. Награда, так сказать, нашла своего героя в виде сердца, растоптанного теми, чей путь он этим сердцем освещал. Впрочем, ничего нового. Что же касается вас, молодой человек, то вам придётся явиться в суд и объясниться. Ваши действия перешли все рамки допустимого лицензионным соглашением устройства на территории вавилонской башни!

Майер Амшельевич вздохнул и немного посверлил меня взглядом.

– Ты ведь парень неглупый, – продолжил он. – Именно поэтому мы и выбрали тебя предводителем этого бунта.

Его слова немного обескуражили. Не галлюцинации ли я испытываю от тюремной жизни, условия которой оказались лучше, чем условия рабочего пространства?

– Понимаю твоё удивление, – пояснил мой патрон. – Революции, милый мой, не происходят из ничего. Как и не преследуют тех целей, в лозунгах которых эта революция происходит. Нам необходимо было провести небольшой социальный эксперимент.

– Это чудовищно, – единственное, что смог выдать я.

– Вовсе нет. Просто ты ещё слишком юн. Думаешь, что достиг понимания мира сего и стал взрослым, поэтому имеешь полное право учить других своим знанием? Быть взрослым – это когда не имеешь никакого желания делиться с кем-то своим багажом знаний, потому что людям, по большей части, этого и не надо. Мы просто по себе их судим, а массе, в большинстве, всё равно. Они довольствуются удовлетворением своих мимолётных желаний, а мимолётные желания – это пустота. Ну, пущай и дальше желают.

– Я… мы искренне хотели их спасти…

– Да не хотят они спасаться! Они хотят смотреть на таких клоунов-спасунов, кто их вечно спасает против их воли. Спасёт – отлично, заживём. Не спасёт – посмеются и махнут рукой. Нет необходимости бороться с системой, она не создана для угнетения. Она как раз и создана для защиты. Что бы делали твои угнетённые без нас? Да они с трудом справляются со смывом в туалете, как показывают наблюдения в общественных местах. Они бесполезные, они ничего не умеют. Без еды, которая им предоставляется системой, они давно умерли бы с голоду. Еда плохого качества, потому что нет таких ресурсов, чтобы прокормить их всех. Золотой бог, пожирающий детей… что бы без него было? Перенаселение! А людей и так много, и так приходится генерировать тонны контента, чтобы хоть как-то их занять. Поверь мне, если бы ты сломал нашу систему, то пришёл к точно такой же… либо смерть. Причём весьма прискорбная. Такие, как ты, были найдены и потеряны много раз за всю историю.

Неприятное ощущение. Взрослый мужчина сидит на табуретке и чувствует себя маленьким ребёнком, которому нечего сказать. Эмоциональная пелена спала, а под ней ничего не оказалось. Но где-то в глубине души огонь революции бился о стенки клетки, пленившей его.

– Что ты понимаешь под свободой? – спросил Майер Амшельевич. – Дай определение.

И я действительно не знал, что ответить. Для меня свобода выражалась в творчестве, но понимание того, что остальные являлись лишь потребителями контента, рушило мою картину мира.

– Пусть бы они были свободны, – ответил я. – Ну, хотят они целыми днями потреблять контент, пусть потребляют. Роботы нам на что? Пусть они делают и контент, и еду.

– Роботы уже давно делают и контент, и еду. Только вот образ жизни, который ты всем предлагаешь, ведёт в пропасть. Ты достиг идеального возраста, чтобы отвергать мирское, но альтернативы не придумал. Твоё восприятие наружности этого мира зависит от тебя самого.

Майер Амшельевич снова покачал головой, на этот раз с какой-то тоской. Он вздохнул, сжал ладони в замочек и одарил меня строгим взглядом.

– Такая у тебя была карьера! – продолжил он мой отчёт. – Чтобы ты просто знал, я скажу, что сюда не всякий попадает, далеко не всякий. Только по большим связям или по большой удаче, причём иногда и то, и другое одновременно. Кандидатов набираем из числа своих да наших. Тебе повезло, солдат, что попал на место начальника случайно. Хотя... бывают ли случайности? У тебя был удачливый билет выбиться в люди и быть главным среди определённой группы лиц, а ты… что ты? Простодушие и глупость.

– Я не могу больше находиться в этой системе, в этом бессмысленном колесе, – с тоской пробубнил я. – И без разницы какое звание я ношу в этой системе. Будто душу продаю.

– Ты продаёшь не душу... душу невозможно продать, ибо душа есть часть Единого, она тебе, твоему эго, не принадлежит... ты продаёшь свою свободу воли. Только этот дар был у Единого для его творения. Не может он больше находиться в этой системе. Ишь! Думаешь, сможешь заработать на жизнь своим художественным мастерством? Нет! Это я тут решаю, кто будет популярен, а кто нет, и кто сколько на этом заработает. Ибо власть моя, данная мне богом. А ты, молодой человек, за своё мыслеблудие оштрафован на две золотые монеты.

– Я просто хотел, чтобы у людей была свобода, был выбор…

– А у них и так есть выбор: ешь, что хочешь – огромное разнообразие, смотри, что хочешь – контента наделано на сотни лет вперёд, хочешь – работай, не хочешь – отдавай жертву ради увеличенных социальных выплат. Даже бога можно выбрать – государственного или других, наделанных официально и не официально богов. На любой вкус и цвет.

– Так... и, всё-таки, бог существует?

– Я слишком много времени провёл на этой Земле, я успел давно забыть допотопные времена и потерять где-то там бога. Но могу сказать наверняка, если бог и есть, то он давно заснул на облаке под пение арф.

Около минуты мы просидели в тишине. Я знал, что, если попрошу своего патрона помочь мне, он восстановит меня в должности, но я не хотел. И сейчас здесь, на табуретке, решалась моя судьба.

– Что ж… – на вздохе произнёс Майер Амшельевич и принялся подписывать какие-то документы. – Не будь я профессионалом, не сидел бы здесь. Любое непредвиденное действие, вызвавшее в народных массах резонанс, всегда можно провернуть в свою пользу. Значит, так! Твою попытку заработать баллы хорошего человека в социуме назовём победой простого народа над зажравшимися буржуа и коррупционерами. Кого-то даже посадим, а лучше – принесём в жертву богу, которого нельзя называть. На какой-нибудь религиозный праздник. Надо его подобрать так, чтобы в этот день был выходной, чтобы и неверующих можно было бы втянуть в этот ритуал. Что касается тебя, то ты должен подумать над своим поведением, находясь под домашним арестом с выговором и лишенный всех премий и писем благодарности за непостижимый офисный труд. Это было бы так, будь я человеком чёрствым. По факту, мы никого не будем приносить в жертву, жертву уже принесли – коллеги, за чьи права боролся твой друг-андроид, распяли его на потеху остальной публике. А что касается тебя, то тебе за твою попытку к революции положен отпуск на пять лет в виде заключения под стражу в собственной комнате. И премия. Получишь её у женщины из отдела рыбных дел на выходе из девятого этажа.

Майер Амшельевич замолк и продолжил заполнять документы предполагая, что по завершению его речей я удалюсь. Но я не удалялся – сидел, как вкопанный, и не мог поверить в происходящее. Предполагалось, что домашний арест с просмотром только разрешённых государством сайтов снова сделает меня обывателем, получающим счастье от небольшого денежного вознаграждения два раза в месяц и от коротких видео из Интернета, но мне больше такого счастья не нужно. От одной только мысли, что придётся вернуться на круги своя, бросало в дрожь и ужас.

– Что-то не так? – спросил поднявший на меня взгляд Майер Амшельевич.

– Я боюсь, что не смогу больше вернуться к прежней жизни, – ответил я, ответил машинально, отчего испугался сам, ибо понял, как я и все окружающие давно превратились в роботов, а Иисус был человечнее нас всех вместе взятых.

– А к какой жизни бы ты хотел прийти? К жизни революционера? Революционеры долго не живут и хорошо не заканчивают. Никто их не помнит, никто им не помогает в их деле, если оно заведомо проигрышное. И это всё в лучшем случае.

Майер Амшельевич поднялся на ноги и медленным шагом направился ко мне, дабы понарезать вокруг меня кругов, глядя вниз со своего двух с половиной метрового роста.

– Помогли ли люди Прометею освободиться? – продолжил он после небольшой паузы, потирая свои старые руки. – Почему люди стояли и смотрели на мучительную смерть Иисуса? А Люцифера так вообще заклеймили позором. Это – путь всех истинных революционеров, кто идёт против здешних богов, которые породили нынешнюю систему.

– Но... – возразил я. – Иисус вроде как довольно популярен и не был предан забвению.

– Естественно, не был. Знаешь, какие на нём деньги делаются? Забавно, правда, ведь именно он выступал противником того, чтобы храм становился местом наживы. Это же хуже, чем быть преданным забвению.

Недовольное лицо женщины из окошка отдела рыбных дел осмотрело меня с головы до ног и обратно.

– Ты бы хоть усишки что ли отрастил, – заявила она и вышла из своего закутка с молью и пылью, – хоть на мужчинку бы стал похож. Твои зализанные в бок волосы совсем тебя не красят. И эти нелепые очёчки ещё…

Я ей не отвечал, ибо понимал, что это гнездо ворошить не стоит – себе дороже. Женщина же вздохнула, вытащила из своего закутка портрет некого господина и с радостью представила его. Он мне по какой-то невиданной причине сразу показался знакомым. Кажется, являлся во сне. Неужели это был вещий сон? Или, может, это некто из прошлой жизни? Или… из будущей?

– Вот! – с задором воскликнула женщина. Так звонко воскликнула, что аж румянец появился на её полумёртвом лице. – Мужчины с тонкими губами и самодовольной улыбкой меня не интересуют, а выкидывать ненужную в обиходе вещь жалко.

– Кто это? – с недовольством спросил я, ожидавший более ценных материальных выплат от работодателя.

– Джозеф Фрицович, министр народного просвещения. Просвещать стало делом невыгодным, министерство расформировали, остался только портрет министра. Это вам вместо обещанной премии и очереди на бесплатную квартиру.

Женщина передала мне портрет Джозефа Фрицовича, а после скрылась во мраке своего закутка. Далее до дома меня провёл служитель закона и порядка, убедился, что я закрыл дверь изнутри, ещё раз напомнил, что я должен оставаться под стражей некоторое время (пять лет), а после исчез из моей жизни навсегда. Видимо, понадеялся на мою честность, но честным я был недолго.

Места на стенах для портрета министра просвещения не имелось, пришлось повесить его над моим креслом-кроватью, на потолке. Я лёг на спину и посмотрел в грустные министерские глаза. Лучше так, чем продолжить чтение сообщений в общем чате тех, за чьи права я боролся вместе с Иисусом, о том, что я им больше не товарищ, а предатель и вражеский субъект. Гниение душ, как оно есть. Возвращаться на работу совершенно не хотелось. Что ж… для этого в нашем славном городе-государстве создана программа безусловного базового дохода – если соглашаешься сидеть дома и ничего не делать, то правительство, так и быть, не даст помереть с голода, будет платить минимальную пайку.

Мой единственный друг и одновременно враг номер один, транSSатанист, узнав через блог о моих проблемах и их последствиях, напомнил о больном – о заработке во фрилансе на пошлых рисунках. Но нет… я понял, что творчество – это цель, а деньги – это средство. И это ужасно и чудовищно, когда цель меняется местами со средством. Пусть рисование останется яркой звёздочкой где-то в глубине меня.

– Но ведь бог будет судить нас по плодам нашим, – прошептал я, – а я свои плоды херю только из-за того, что общество их не приняло и не замечает… это так неправильно… ведь есть только я и бог, а остальное – суета и томление духа.

Глаза закрылись.

Глава III. Перед бездной.

Напряжение в голове, которое преследовало меня с того самого момента, как я покинул таинственный остров, названия которого я уже и не вспомню (и нет никакой уверенности, что когда-то этот остров существовал, быть может, вся моя жизнь брала начало с вавилонской башки и с вавилонской башни всё и закончится), усилилось до такой степени, что я с трудом контролировал свои мысли, а после вовсе сдался и они посыпались из моих, некогда державших их в голове рук, разбежались по сторонам, словно жуки, а после превратились в яркий белый свет.

Белый свет. Источник. Источник чего?

Вриль, энергия, окружавшая всё пространство вне материи, белый свет, расщепляющийся на все цвета и поглощающийся тёмной энергией, тьмой, чёрным светом, конечными вратами, дабы снова стать самим собой в точке начинания всего и вся.

И всё повторится. И мы должны быть к этому готовы.

Белый свет настолько осветил всё вокруг ярким светом, что мои руки снова оказались у моей головы, но на этот раз они зажимали не виски (чтобы мысли не разбежались), а глаза.

Что-то необычное. Что-то живое подо мной. Оно несёт меня куда-то.

Я обнаружил себя на осле, идущим по спирали по башне вверх. Но было ли это верхом, ибо, если взглянуть вниз, можно так же увидеть вершину Вавилонской башни. Она не выглядела так, как башня из моей материальной реальности. Она походила на два полых конуса, соединённых основаниями. По стенам располагалась лестница-спираль, засыпанная песком времени. Стены покрывали барельефы с сюжетами из шумерских мифов, из-под песка на полу иногда проглядывалась золотая мозаика, освещением служили огни, горящие сами собой и не оставляющие никаких следов на рельефных стенах. Вершины конусов были отсечены, и за образованными отверстиями виднелись два странных объекта. Одно из них напоминало солнце. Своим золотым светом оно освещало всё вокруг нижнего конуса, превращая всё подле себя в золото или пепел. Сверху же светило чёрное солнце. Его фиолетовый прохладный свет окутывал пространство приятной дрёмой, превращая всё вокруг в космическую пустоту, тёмную материю, бытие и небытие одновременно. И между двумя этими солнцами проходил луч белого света, растворяясь в фиолетовом сиянии и уплотняясь при сиянии золотом.

Я поднимался по спирали навстречу чернёному солнцу, верхом на осле.

– Очнулся? – человеческим голосом спросил осёл. Тот факт, что осёл заговорил человеческим голосом не произвёл на меня такого впечатления, как тот факт, что осёл заговорил моим собственным голосом.

– А мы спускаемся или поднимаемся? – поинтересовался я, меня немного качнуло. Повернувшись, я заметил вначале своего пути своё старое мёртвое тело и не одно. Все они лежали в таком умиротворении, их стеклянные глаза упирались в меня взглядом. Из дыры в головах, оставленных огнестрельным оружием, так же, как и из истлевших грудных клеток и живота, росли пионы, клубника и полевые цветы. Красиво и завораживающе. – Почему мы идём к чёрному свету, нужно же идти к золотому! И почему мой путь к вершине начинается с момента моей смерти и ведёт к рождению?

– Мы движемся от Вавилона на Север, к Полярной звезде. И не важно, куда она нас приведёт. Пусть это будет чёрное солнце. В этом деле главное – не поворачивать назад, дабы блеск золотых статуй не поманил нас вернуться. Помни – золото отражает свет, но не является его источником. Поларис указывает путь избранным.

– А что это за путь? Куда мы движемся? Домой? А дальше что? Как изменится жизнь? Она ведь станет такой же рутиной. Осознанное перерождение в колесе превратится в рутину. Выход из колеса так же. Или вне его нет таких понятий, как тоска от существования?

– Цель пути мага – сам путь. Куда бы мага этот путь не привёл. Здесь главное – это собственный выбор, а не шагание по стопам предыдущих людей по обкатанной веками дороге от рождения к смерти, и снова, снова, снова, ничего не меняя и, по сути, никуда не приходя. Они, маг, топчатся на месте, а думают, что идут. На самом деле смерть пожинает их, как созревшие плоды, ибо массы идут только в одном направлении – на убой. Мы же с тобой идём вперёд. И не важно, что это за путь, правильный он для нас или вредный, тупиковый ли он или вовсе ведущий в пропасть. Это – путь. Путь воли, сердца и души.

Я положил руку на голову и постарался собрать разбежавшиеся мысли воедино, но шатание из стороны в сторону только убаюкивало пуще прежнего.

Наше восхождение длилось так долго. Несколько сотен лет. И я вспоминал свои жизни. Некоторые были прожиты не зря, добавляли опыта и знаний, идти наверх становилось легче. Другие – проходили вхолостую, отчего становилось плохо. Не потому, что идти становилось тяжелее, будто прибавлялось камней на невидимом, несённом мною грузе, а от того, что целая жизнь прошла в пустую, бессмысленно.

– Но это же ты, – ответил на мои мысли осёл.

– Я понимаю, – сказал я, – но всё равно могу разделить себя сейчас от себя в каждой из жизней. Будто это кто-то другой, а я лишь даю этому жизненные силы. И когда он умирает, умирает и его личность, эго, а мне возвращаются оставшиеся силы и ментальный опыт. Некоторый из него прибавляет сил, некоторый только отнимает.

Далее мы снова шли в тишине, но она мне не нравилась, я хотел творить и творить словом.

– Это же вавилонская башня! – воскликнул я. Нигде не говорилось, что это та самая башня, я просто знал это, знание приходило отовсюду вокруг.

– Она самая, – спокойно ответил осёл.

– Но она не выглядит, как та… ну… понимаешь… из реальности.

– Вавилонской башни в реальности не существует, воин. Как и реальности в целом. Вавилонская башня – лишь путь от основания к вершине. И только ты выбираешь, к какой из вершин этой несуществующей башни ты взойдёшь.

– А вот мы идём к чёрному солнцу. Но оно же чёрное! И зловещее какое-то. Да и многие нехорошие вещи я о нём слышал.

– Так ты сам выбрал этот путь. Разве ты забыл? Что ж… никогда не поздно сдать назад и идти в противоположном направлении.

– Спуститься к золотому солнцу?

– Подняться к нему. Тут, внизу, только основание, остальные два пути всегда ведут наверх, всегда ведут к какому-либо из двух солнц, и на вершине всегда всё сгорает в свете их пламени.

– А какая тогда разница, куда идти?

– Разница лишь в том, что путь к золотому солнцу – путь материального мира, а к чёрному – путь духовного мира. Первый путь покрыт золотом, второй уже давно пророс морским шиповником. Кстати, именно венок из него у тебя на голове.

И, правда, на моей голове красовался венок из морского шиповника с розовыми лепестками и зелёными листочками. Как только я заострил своё внимание на нём, то тут же почувствовал, как шипы вонзаются в мою больную голову.

– Путь будет нелёгок, – добавил осёл и продолжил своё направление в сторону чёрного светила.

– Если всё сводится к одному и тому же, то, может, пойдём по пути всех остальных, по пути золотого солнца?

– Наш путь плох, но их – ещё хуже. К тому же твой смысл идти по пути общего сопротивления.

Мысли снова стали разлетаться во все возможные стороны, язык начал заплетаться, но хотелось словоблудить, оно возвращало меня к жизни.

– Причина повторения вечности, – пролепетал я. Неуловимый смысл моих мыслей витал чуть выше меня, и я пытался ухватиться за него, но не мог. – Вечность – причина повторения.

– Конечно-конечно, – буркнул уставший осёл.

– Die atra sol in pace et concordia. В тёмный день солнце находится в мире и гармонии.

– Так! Стоп!

Осёл воскликнул с неким недоумением свои слова и резко остановился, отчего я чуть не свалился с него. Я выпрямился и осмотрелся в поисках той причины, которая могла его столь напугать, но ничего так и не встретил взглядом, посему посмотрел на осла.

– Бог одержимых, воинов и мертвецов только что сказал, что от тебя мёртвого нет никакого прока, – заявил осёл после небольшой паузы, – так что возвращайся-ка ты, одержимый мёртвый воин, назад.

Осёл стукнул копытцами друг об друга, как красными туфельками, и я вернулся. Будто бы упал. Даже подскочил на кровати, словно ощутил падение всеми фибрами своего материального тела. Но, как оказалось, не достиг полного пробуждения. Из инфернального сна на грани жизни и смерти я провалился в сон поверхностный, осознанный, и то, что я в нём увидел, повергло меня в ужас ещё больше говорящего моим голосом осла.

Повелитель мух брал в свои чёрные, маслянистые руки людские головы, высасывал из них светлые мысли вперемежку с божественным духом, а вместо этой прекрасной начинки вдыхал в людские головы навозных насекомых. Завидев меня, он испугался, резко, словно вспышка, очутился подле и так же резко вытолкнул меня в плоскость другого сна.

Я находился в своей квартире. Всё так же лежал на кровати, но с открытыми глазами. Смотрел на потолок, где красовался мною ранее прибитый туда портрет Джозефа Фрицовича. И портрет Джозефа Фрицовича заговорил со мной (аккурат между мыслями о нежелании просыпаться и мыслями о нежелании жить в принципе):

– Ну, здравствуй, революционер.

Я округлил глаза и завертел ими в разные стороны, после чего начал истерично моргать, а после снова устремил свой взгляд на портрет министра народного просвещения, хитрых мыслей и явственных снов наяву.

– Что это? – напуганным голосом спросил я. В одно и то же время было понятно, что это сон, но чувствовалась реальность (причём так отчётливо, как и в самой реальности не чувствуется).

– Невежество и постепенное просветление, – спокойно, с выражением глубокой тоски и печали ответил Джозеф Фрицович.

– Я надеюсь, что это всё быстро прекратится и я проснусь.

– Надеешься? Надейся. Надежда умирает последней. Моя, вот, уже давно умерла.

Я оглянулся. В поверхностном сне закуток, где мне приходилось жить, казался светлым и расплывающимся во фракталах. Я снова устремил свой взор на Джозефа Фрицовича.

– Может, это просветление? – прошептал я. Джозеф Фрицович закатил глаза и тут же ответил в своей недовольно-усталой манере:

– Просветление – это фикция. Переоценённый продукт на рынке религиозных услуг. Всё на этом рынке лишь выдумки древних, чтобы придать смысл окружающему абсурду.

– А ты мудроватый.

– А ты – оружие мира!

– Не понятно. Объясни.

– Ты у нас революционер, да? Вот и отлично! Миру нужны настоящие взрослые для решения неблаговидных проблем.

– И я должен верить портрету, рисунку, человеку без физического тела?

– Биооболочка не имеет смысла. Как и личность.

– А что имеет?

– Скажи ему, Шопенгауэр.

Джозеф Фрицович обратил внимание на небольшое чучело совы в вельветовой накидке с мехом. Сова восседала на стопке книг и явно хорошо знала их содержимое.

– Идея, – ответила учёная сова.

– Идея! – повторил Джозеф Фрицович.

– И какая у нас идея? – поинтересовался я.

– Борьба с богом, кто породил невежество этого мира, считая, что так он, этот бог, познаёт мир. Пусть бог на миг закроет свои глаза, а после их открытия созерцает лишь прекрасный мир.

Джозеф Фрицович говорил и говорил про бога, который намеренно создал мир уродливым и мы, его создания, должны вопреки ему уничтожить уродства. А после того, как мой собеседник преисполнился, он протянул мне небольшую жестяную коробочку. Я потянулся, словно Адам тянулся к богу, и взял её. Монпансье «Игра на удачу».

– И что это значит? – спросил я своего собеседника.

– Один из леденцов – капсула с цианидом, – ответил Джозеф Фрицович, и с этим ответом сонный мир принялся расплываться.

Вместо будильника смартфон издал странные радиопомехи, после чего диктор заявил:

– Это – радио «Свободный Мёнхенгладбах», не верьте лжи!

Но нет! Нет же! Это была та самая мелодия, которая звучала каждое утро будничного дня. Я пробудился в своей постели, весь в поту и мыле, которым в ночном бреду пытался отмыть себя от грязи мирской.

– Оружие мира, – прошептал я. На меня накатила тошнота. Нет никакого больше смысла рисовать и выкладывать свои творения в сеть, нет больше смысла спасать кого-либо против его воли (к тому же за утро я получил около дюжины гневных сообщений от моих бывших коллег, зарплату за бунт им сократили и обвинили в этом меня (конечно, куда проще обвинять того, кого знаешь и кого видишь, а не тех товарищей с девяносто девятого этажа, греющихся на солнышке)). Но что-то внутри тянулось к тому, чтобы вести за собой народ, да не во имя своего обогащения и жажды власти, а во имя светлой цели.

Правда цели пока не определены.

С потолка на меня смотрел уставший взгляд Джозефа Фрицовича. Мой не менее уставший взгляд смотрел на него в ответ. На ум пришли слова Майера Амшельевича о том, что он сам назначает, кто будет популярен, а кто не очень, кто сколько денег будет получать, да он даже без моей воли сделал меня главой бунта. Как так вышло? И что за бог дал ему власть?

Я написал в своём блоге о случившемся, а после в личных сообщениях исповедался онлайн-пастору, написал ему, как мне плохо и одиноко, как хочу спасать людей, а они и рады своему рабству, как хочу, чтобы люди не травили себя алкоголем, табаком и мясом, но они, словно ослеплённые, готовы продать всё, лишь бы употребить то, что их убивает. Онлайн-пастор меня выслушал и благословил на славное будущее. Ewa тоже написала пару ласковых, расстроилась, что теперь я под домашним арестом и мы не сможем встретиться. Зато гнусный транSSатанист уже прокомментировал запись о моей борьбе. Сказал, что так невидимый бог или программист матрицы фармит гаввах, через страдания таких борцунов, как я. На мои просьбы пояснить за его слова, он накидал несколько статей с теориями заговоров.

Сначала все статьи показались глупыми и надуманными. Порождением чей-то больной фантазии. Но звучала эта фантазия слишком складно, а в какой-то момент даже поменялась местами с реальностью. Реальность показалась полной обмана и лжи, иллюзиями, которые все считают за действительность. Я преисполнился желанием раскрыть людям правду.

К тому же Ewa поддерживала меня, что только придавало боевого духа. Подхихикивания транSSатаниста даже не учитывались. Быстро, в безудержном порыве я принялся выдавать манифест, который определённо должен помочь человечеству проснуться. Оно не могло не помочь. Просто не должно было, ибо со мной бог. Но какой это бог? Никакой! С богом надо бороться, как говорил Джозеф Фрицович. С богом-творцом или с богом-Абсолютом? Да какая разница? Главное – борьба с тем, кто считает нас, людей, чем-то низшим, глупым и недостойным творить свою судьбу самостоятельно.

Я обратился к своим потенциальным читателем, как к себе (и, быть может, больше всего к себе и обращался):

«Ты всегда волен делать то, что хочешь. Ни я, ни кто-либо другой не вправе тебе что-либо запретить. Ты свободен. Единственное, что может тебе помешать для реализации твоих целей, – стены, сформированные на бессознательном уровне такими проводниками матрицы, злого бога, как НПС, философские зомби и унтерменши. Чтобы проломить стену, нужно обладать высоченной гибкостью ума и увидеть дыры этих ненастоящих людей, увидеть то, откуда они получают эманации и куда их спускают, чтобы перекрыть им каналы. Тогда эти, казалось бы, на первый взгляд непрошибаемые остолопы, в секунду начинают подчиняться, и стена либо рушится, либо снижает высоту. Матрица всегда делает так, чтобы каждого из нас загнать в идеальные стены, я их называю стеклянными – самый прочный вид матричных стен, так как до цели рукой подать, но истинный человек не может этого сделать из-за стекла, толстого такого и очень прозрачного. Это сильно выбивает из колеи и, обычно, в этом случае запал мага падает, он сдаётся и становится в позицию наблюдателя, снабжая тем самым матрицу самой вкусной энергией страдания. Именно в этой позиции я сейчас. Мне предстоит сломать стеклянную стену или сделать её очень низкой, чтобы перешагнуть её. Будет битва не на жизнь, а на смерть.

Это – я, сейчас стою перед высоченной стеклянной стеной. Если я её разобью, то сразу погибну. Она меня выматывает. Это самое твёрдое и гнусное, что я встречал на своём пути.».

ТранSSатанист не заставил долго себя ждать, тут же выкатил несколько глупых, пошлых и чертовски сквернословных шуточек. Пришлось даже забанить его, но он тут же возродился в образе креветки богословной и накатал целую простыню на мой пост про вегетарианство, что его любовь к холодцу из копыт не позволит ему перейти на диету рогатого скота.

Мы все прекрасно понимали (я, Ewa, онлайн-пастор и, возможно, невидимые зрители (ибо статистика показывала, что кто-то регулярно на мою страницу заходит)), что единственный здесь скот – это он.

Онлайн-пастор поддерживал меня в моей борьбе, написал в ответ богословной креветке, что весь мир есть лишь простой симбиоз клеток и питательных веществ, и этот симбиоз не нуждается в человеке осознанном, личность лишь иллюзия, нет никаких тайных смыслов в жизни, человек лишь пылинка, но замысел вселенной, и мы должны быть благодарны, что нам выпал шанс быть созданными из праха земного и прожить жить, какая бы она не была, посему ссориться и сквернословить нет никакого смысла. Но креветка не останавливался, я же старался не обращать на него внимания, посчитав его тем самым НПС, который производит все эти движения ради выработки у меня определённых питательных для кого-то неназванного энергий.

Вскоре у меня появились почитатели. Они приходили ко мне, как к знающему какую-то истину (истину я эту не знал, а лишь подыгрывал, не то для забавы ради, не то ради них и их надежд, чтобы они осуществились и им стало легче). Я писал какие-то совсем уж прописные истинны, но для них они являлись откровением. Писал, что кругом враньё ради эксплуатации людей, что школа производят таких граждан, каких от неё заказывает государство, что люди живут так, чтобы заполнить свою жизнь какими-то суетливыми делами. Но самой важной, по моему мнению, миссией являлось учение правильному питанию. Я учил последователей, что нет никакой нормы пития алкоголя, нет никакого умеренного его употребления. Упавший в собственные выделения пропоец и вкушающий бокал вина интеллигент – оба алкоголики и больные люди, отличается лишь стадия их болезни и зависимости.

«Хрюкни на кассе и получишь восемьдесят процентов скидки к бутылке спиртного!».

Но мои разглагольствования по поводу алкоголя, табака и еды зрителям не особо нравились. Они жаждали раскрытия каких-то тайн (а тайны ядов, содержащихся в их продуктах, их особо не интересовали) и рассказов о будущем, где у нас всё будет хорошо, а у наших мысленных врагов – всё ещё хуже, чем можно было представить.

«Ну, и зачем нам это знать? Это когда-нибудь всё равно закончится.» – возмущался транSSатанист, он же креветка богословная. Тяжело сделать вид, будто его нет. Я продолжил поучать людей выходу из матрицы (хотя сам оттуда не выходил ни на кончик мизинчика) – самое главное, чтобы начать из матрицы выпадать, ваши действия должны быть вашими, желание должно быть именно ваше, осознанное. – «Если мир матрица и не настоящий, то нужно поднасрать плохому богу-создателю и уничтожить человечество!».

У меня чуть было не начался нервный приступ, я даже хотел позвонить в полицию, ибо это выглядело, как намеренное преследование с целью угнетения моего психического состояния. По совету Ewa (сказавшую про транSSатаниста-креветку хорошую фразу: нищие духом умеют только говорить) я решил немного отвлечься от блога и почитать книги. Принялся изучать войну ванов и асов, в которой, по шутке великого Вотана, проиграли все и выиграли все, чтобы снова проиграть, но уже в последний раз. Я почитал про Анлиля, сверхбога, которого вроде совсем недавно все в воочию видели и которому поклонялись, а теперь считают, что он выдумка сумасшедших сектантов и поклоняться ему моветон. Но нет же, я помнил потоп, который нам устроил этот сверхбог, главный над всеми богами… или это мне всё снилось? Но как тогда быть с любимым словом стариков «допотопный»? Стало страшно, вспомнились жуткие сны, столь реалистичные, что, по сравнению с ними, настоящая жизнь казалась мимолётной выдумкой.

Всю ночь я спал тревожно, мне снился потоп, меня переполняли переживания, что всё может повториться, и что уже не будет никаких земель, к которым можно причалить. Злобные бесы водили хоровод вокруг моей кровати. Убирайтесь!

– Но если есть бог Анлиль и бог Анки, да их отец Ану, то кто тогда Вотан? И кто тогда тот бог, чьё имя нельзя называть? – пролепетал я в холодном поту. Два вывода пришли мне этим совсем уж ранним бессонным утром. Во-первых, что невидимый мир состоит из бесов. Куда же без них? Во-вторых, боги явно давали руководству ванов и асов какие-то силы, благодаря которым они завораживали толпу и склоняли к любым деяниям.

– Это не боги давали им силы, а грамотно спланированная пиар-компания, которая из любого любимца публики может сделать злодея и наоборот, – сказал портрет Джозефа Фрицовича, после слов которого я окончательно проснулся. Проснулся в четыре утра, подскочил на ноги и понял, что этот сон явился мне не просто так.

Следующие несколько часов я провёл в шлифовке текстов. Итоговое творение, в которое я вложил больше злости от того, что так и не реализовался, как художник, нежели борьбу за правду, решено назвать «Моя трагедия. Моя борьба. Мой персональный крестовый поход.».

«Товарищи вавилоняне! Сегодня я раскрою вам неприятную тайну нашего мироздания. Верьте мне, я служил в вавилонской башне, я был на самых высоких её этажах.

Не всё, что звучит разумно, на самом деле, работает именно так, как это было задумано. И самая бредовая идея может оказаться правдой.».

Сам себя я провозгласил рыцарем, разделяющим свой путь со смертью и дьяволом, и рассказал неким гипотетическим товарищам вавилонянам о том, что все мы живём в зазеркалье и что в правилах этого зазеркалья имеется еда, которая отнимает у нас энергию вместо того, чтобы давать её нам, что врачи вместо лечения делают нас ещё больше больными, что алкоголь вместо расслабления подселяет в нас беса, который только и делает, что требует бесовской еды, ещё больше алкоголя и пожирает наши души.

Мы действительно живём в перевернутом мире. И я верил в это. Я верил в то, что происходящее вокруг есть чья-то борьба против нашей природы и втягивание нас в эту борьбу… но ведь любая борьба против природы приводит к собственной гибели.

Чем больше я пребывал в заточении в четырёх стенах, тем больше говорил о сокращении численности жителей Вавилона не через потоп, который херит инфраструктуру города, а через сокращение рождаемости, невозможности купить жильё, новостями, угнетающими сознание, распадом медицины и системы образования, пропаганду межполовой вражды, а главное – пропаганду потребления.

И мне действительно было интересно – что же станет с этим поколением, не имеющим жилья, навыков, знаний, умеющих только потреблять контент и зарабатывать на никчёмной работе на никчёмные товары с маркетплейсов. Да, это пахнет сладкими булочками и латте-макиято, но не запахнет ли в скором времени, когда настигнет беспомощная старость, циклоном?

Суррогат иллюзии выбора. У нас его забрали, заменив на какой-то мусор. Вместо выбора того, кем мы хотим быть и чем заниматься, нас загнали в клетку системы с выбором из мусорной еды, одежды и канала на развлекательном видео-ресурсе. И даже тут выбора нет, люди берут лишь то, что им нашептали.

Власть так же получила свою долю критики. Я раскритиковал режимы, пусть то политические или экономические. Не важно, как это всё называется, важно, что нас разделили, дабы властвовать над нами. Поставили между нами границы, чтобы манипулировать нами и оправдывать войны.

«Вся их паразитная система так устроена, чтобы мы работали за еду в то время, как еды навалом, просто людям законодательно запретили выращивать её.».

А кто эти они, кто эти паразиты, о которых я говорю?

Это не важно! Гигантского спрута не победить. Единственный выигрышный вариант – не участвовать в этой игре. Или хотя бы свести участие к минимуму. Пока ищешь оправдания, проблемы никогда не решатся. А для этого нужно повышать осознанность и дисциплину.

«Единственный враг познания – это собственное невежество.».

Далее я посвятил читателей в свою картину мира (понадеявшись, что она у нас совпадает), мол, есть только контрольные точки такие, как рождение, смерть и ещё некоторые другие, всё остальное – это путь между ними и этот путь можно выбирать.

После последовали несколько наставлений в стиле моего ушедшего друга Иисуса: желайте добра, не делайте зла, содержите себя и свой дом в чистоте, питайтесь правильно, не грузите себя чужим негативом, посему ограничивайте своё пребывание в виртуальной реальности, развивайтесь, читайте книги, имейте увлечения.

«Мы всю жизнь являемся пластилином. Если Вы хотите оставаться вылепленной в детстве фигуркой, оставайтесь. Но если Вы хотите измениться – всё в Ваших руках.

Всё, что с нами происходит, лишь испытания. И мы должны эти испытания пройти с гордо поднятой головой.

Ну, вот и подошёл к концу самый длинный комментарий к современным учениям. Пусть его знаем только мы и ветер.

Всего хорошего!».

Текст сей восприняли немного со скептицизмом. Как оказалось, люди и без меня знали про все безобразия, которые творились в мире. Их интересовали конкретные личности, который нужно ненавидеть и винить во всех проблемах («посмотрите в зеркало и вы их увидите» – такой ответ не котировался и даже активно осуждался). К тому же ни один из них не нуждался в советах по поводу самодисциплины и правильного образа жизни. От меня требовалась волшебная пилюля, которая решит все проблемы разом. Посему никто не разделил мою борьбу с богом, ибо бог в глазах большинства смотрящих и есть та самая пилюля – добрый волшебник, спаситель, который всё решит. Только где вот этот бог потерялся на своём пути к нашему спасению? Наверное, злой Демиург ему всё портит. Но может ли Демиург являться проблемой для такого всесильного существа, как бог?

А, может, богу угодно происходящее?

Да и какой степенью высокомерия и наивности нужно обладать, чтобы предположить среди главных мотивов более развитого вида, богов-создателей реальности из материи, – спасение или улучшение качества жизни приматов.

Всё в наших руках и только мы должны творить свою судьбу, но для этого необходим высокий уровень ответственности, а с этим, как показала практика, дела обстоят совсем плохо.

Масла в огонь подлил транSSатанист, он же креветка богословная. Я забанил его, но он воскрес под именем Психорак. На этот раз Психорак не стал писать полотна в комментариях под моей записью, а создал свою, мне посвящённую и названную как-то унизительно: «майский жук, на взлёт!».

Запись начиналась с того, что я, Деймфоб (под таким именем я публиковал свои откровения), записан у него в телефонной книжке, как конспирологический фантазёр (хотя я знать не знал этого гнусного человека и своим телефонным номером не распространялся). Назвал мои умозаключения огромной человеческой многоножкой идей, патетикой и спекуляцией. Предостерёг читателей от моих текстов, ибо я, по его мнению, агент спецслужб, который сошёл с ума от бессонницы и спаржевой диеты.

«Наступила весна, шизофреники проснулись, и Деймфоб не исключение. Тексты его звучат страшно, но к реальности отношения не имеют.

Не то, чтобы я осуждал, не читая. Но я слишком много раз был обманут очередными пророками.

Как можно верить электричеству? Чипам, вакцинам, радиоволнам?

Лучше бы дальше не читать.

Но я прочёл.

Рассказывать о подобных глупостях, что расписаться в своих возвратных изменениях, отягощённых алкоголизмом, который ты так тщательно скрываешь. Театр сеанса самоуспокоения. Поймёшь это, когда весеннее обострение закончится.

Зачем ты к нам так жесток с утра?

Синяя таблетка невозможна, запомни это! И прекрати уже виноватить всех вокруг за их образ жизни!

Запомните, люди, так детектятся НПС, о которых наш славный автор вещает и тут, и там. Их задача – убедить людей в том, будто они сами виноваты: неправильно думаете, неправильно едите, неправильно живёте. Соевичка забыли спросить.

И вообще кратко, кратко пиши! От слишком многих речей люди тупеют. Очень много букв, можно всё выдать в формате смешной картинки.

Единственный заговор этого мира, это то, что нефть сливают землянам в виде отработки от огромного планетарного механизма, чтобы успеть переработать всю эту нефть из неё делают всё: жвачку, масло, пластик, бензин, одежду. Тех, кто изобретает любое альтернативное ненефтяное топливо, случайно убивают в ДТП и прочих болезнях сердца.

А то, что ты там тряску устраиваешь насчёт глобальных кризисов, то это только народ в заблуждение вводить. Да, мировые кризисы будут, но страдают от них только крупные воротилы, а наши нули в копеечной зарплате никому не нужны. Так что не переживайте.

Ну, что тут сказать? Ты, конечно, это перерастёшь. Не повезло, что этот твой жизненный этап выпал на наличие доступа в Интернет.

И запомни, парень, инструкций к жизни нет – живи, как можешь. Прими галоперидол и прочие вкусняшки, хакни жизнь и вкатывайся в гедонизм, избегай ответственности и страданий.».

Текст был приправлен нелепыми картинками и не менее нелепыми выражениями (именно поэтому читателям текст более понравился и воспринялся, как истина во всех инстанциях разом). Только на одно из них я ответил, что мать моя уже не в том возрасте, чтобы по половым органам анонов скакать. Хотелось ещё поспорить с этим бесчестным человеком (чей выпущенный на меня негатив собрал поразительно много плюсов и комментариев), например, что я не соевичок, что сою я не ем, а ем спаржу, что никакой я не агент спецслужб и моего номера телефона у него нет, но не стал. Сел на пол, облокотился о стену и чуть не зарыдал от разочарования. Неужели ни одно моё деяние не принесёт успеха и признания? Неужели придётся ползти на коленях к Майеру Амшельевичу и проситься обратно на работу, дабы не помереть от голода?

– Что делать, ума не приложу, – прошептал я. – Принять неудачу и умереть?

Рука сжимала пистолет, но пистолет водяной, для орошения фикуса.

«Ты супер, хейтерам назло.», – написала Ewa и мне стало легче. Я решил немного изменить направленность блога – теперь конспирология, направленная исключительно на выявление нашего истинного прошлого, разбавлялась попытками сделать читателя, если не сверхчеловека, то хотя бы личность высокоинтеллектуальную и духовную.

Просветляться особо никто не хотел, это меня печалило. Все мои записи про то, что достижение просветления и контроль мыслей и эмоций приближает нас к сверхчеловеку, что всё, что с нами происходит, направлено на достижение опыта, выводов и знаний, что мы должны улучшаться, дабы бог, который встретит нас в конце пути, не разочаровался в нас, что нет врага, которого можно атаковать, кроме себя, все эти записи игнорировались всеми. Всеми кроме Психорака. Каждый раз он писал, что я не прав в своих выводах о достижении состояния сверхчеловека, только путь левой руки поможет стать им, нет никакой необходимости воссоединяться на конце пути с гипотетическим богом в вакууме (или в самом себе), нужно стать целостной частью, а, по возможности, и самому стать богом. Я старался его игнорировать и, дабы не растерять публику, писал заметки о том, что все святые писания ничто иное, как заметки о сверхоружии, даваемом богом, а то и богами. Люди, имевшие на тот момент магическое мышление, называли это чудесами. Но можем ли мы отрицать создание магнитного посоха, раздвигающего море? Не атомная ли бомба упала на города, которые взглядом господа (господина?) были испепелены? Не генетический ли материал в пробирках везли на ковчеге, а не реальных животных?

Но куда эти боги делись?

В один момент мне пришёл запрет на написание конспирологических материалов, так как я не обладал государственной лицензией на распространение текстов подобных тем. Все мои темы пометились, как 404, а самого меня забанили в моём же блоге. Ещё более неприятной новостью оказалось, что кто-то начал вести мой блог за меня, но уже совершенно на другие темы, выставляющими меня клоуном в шапочке из фольги

Я создал новый аккаунт, дабы развеять иллюзии людей, что это реальный я, но меня быстро забанили. Удивительно, но новый контент про какие-то совсем уж абсурдные вещи, про предсказания с низким КПД, про НЛО и небесный купол да Землю в форме пончика людям нравился больше, чем мой. Единственное, что мне оставалось, получать негативно настроенные сообщения от Психорака.

Решив, что аскетический образ жизни – мой удел, я принял свою судьбу жильца на гроши из социальных пособий. Ещё раз сделал контрольный выстрел из водяного пистолета себе в висок, а после решил забыться в философских книгах, лежавших под совой Шопенгауэром.

Раньше я читал некоторые книги, и они казались мне дюже глупыми, вульгарными и, самое печальное, бессмысленными. А вот взрослый я, наделённый житейским опытом, уже читает эти книги по-другому. Они наполнены глубоким смыслом и раскрывают некоторые тайны бытия. В данный момент я считаю себя умным и опытным, как взрослый мужчина, но на деле – я молодой парень, ибо будущий я, который ещё не наступил, знает больше меня, и мир он видит через более широкое отверстие. Ах, главное, чтобы этот будущий я настал. Князь лжи так сладко убаюкивает, как становится лень, как хочется впасть в пожизненную спячку.

– Не спи, дурачок, – сказал знакомый голос. Кажется, я слышал его у того храма, по совместительству психиатрической больницы. Видимо, я уснул и мне вспомнился тот бродяга. – Иначе в следующей жизни превратишься в животное. Будешь только есть, спать и иногда совокупляться, если повезёт.

Всё моё нутро пробрало желанием борьбы. Я решил бороться. И в качестве врага выбрал транSSатаниста, он же креветка богословная, он же Психорак. И мой враг не заставил себя долго ждать. Предложил встретиться и решить этот вопрос раз и навсегда. Завтра. За городом.

Выходить на улицу запрещено, но дело чести превыше.

Место встречи не внушало ничего кроме тревоги и находилось не в самом удобном месте – очередной складской комплекс в десяти километрах от ближайшей дороги, где вокруг бегают стаи озверевших собак и есть ненулевой шанс пополнить статистику пропавших без вести. По указанному адресу (ул. Фертинга, три, триста семьдесят три) я должен стоять у первого подъезда завода «ТВЭЛ» с куриной лапкой в руках. Пароль то ли «как дела?», то ли «ориентиру если», то ли «девять троек шесть».

Ветер приносил запахи резинового пупса, которого оросили белоцветочным колонем для юных фей. Начало приходить осознание, что меня развели, развели самым глупым образом, а я, как последний болван, повёлся.

– Ну! Кто у нас здесь? Неудавшийся порно-узник?! – воскликнул некто за спиной. Позади стоял полноватый мужчина лет на четырнадцать меня старше, в шляпе и широких солнцезащитных очках. Замыкало конспирологическую экипировку пальто. – Ну, здравствуй, раскритикованный чёрный маг.

– Я не чёрный маг! – сердито ответил я, повернулся к своему оппоненту и выкатил грудь колесом, что означало мою готовность к бою. Хотя… сражаться с каким-то уставшим мужичком, растратившим свой свежий вид и здоровье в погоне за легкодоступными утехами… себя не уважать, ей-богу.

– Лоснящийся пряник транссатаниста, он же креветка богословная, он же Психорак подъехал! Какие у тебя планы на обед?

Право, я даже не знал, что ответить, ибо такого поворота событий не ожидалось. Но Психорак не стал долго медлить и ответил за себя:

– У меня бутерброд с чипсами.

Психорак приспустил очки и осмотрел меня, после чего вздохнул так, как это делают базарные грузные тётки в момент своего негодования происходящим.

– Ох! – театрально воскликнул он. – По тебе-то сразу видно, что дитятко бесхозное. Как-то плохо ты выглядишь, затюканный жизнью. А ты ведь ещё не рожавший. Да! Что ж… ты уже приготовил список тем, которые расскажешь нам за веганский бургер и рюмашку Космополитена? Меня, кстати, зовут Александр Эдвардович, можно просто Алистер. Гадательных дел мастер. Инспектор женских тел. Специалист по уличной еврейской магии. А ещё… об этом просто не принято говорить на людях… твой единственный читатель.

Сие заявления меня весьма возмутило, намного больше, чем проходка по моему внешнему виду. Я нахмурился и заявил, что помимо него, моего нового знакомого, есть ещё Ewa и онлайн-пастор, на что Алистер Эдвардович вполне спокойным тоном ответил, что эти две личности так же являются им.

Нет, это не могло быть правдой. Это какая-то злая шутка! Алистер Эдвардович не мог так ловко играть несколько ролей. Не верю! Отказываюсь верить!

– Вот такой я мастер на все руки от скуки, – подытожил Алистер Эдвардович, сложил очки и положил их в карман рюкзака, который снял с себя для того, дабы поместить в него свою экипировку. Из плаща показалась чёрная рубашка, раскрашенная жёлтыми, синими и красными странными рисунками. Алистер Эдвардович сразу же уловил моё негодование по поводу его экстравагантного внешнего вида и тут же пояснил, что бог в писаниях говорил, мол, «в чём застану, в том судить буду», вот Алистер Эдвардович и ходит вечно в версачевской хохломе, чтобы именно в этом модном наряде его и судили. – Я ещё планировал зафотошопить себя в Дюймовочку, чтобы выдать это фото за Еву. Ты бы написал что-нибудь типа, о, ты такая красивая, а я ответил бы: милый, в этом деле главное – не быть красивее тебя. Ой, умора! Вот я артист! Вижу по глазам, что ты под впечатлением. Вот такой вот я мастер.

– Это чудовищно, – прошептал я и немного сгорбился, – так шутить над чувствами людей.

– А ты не ведись на виртуальных девиц. Влюбляться в собственные фантазии о человеке чревато большим разочарованием. Да и что? Что если бы я оказался этой женщиной, ты бы меня повёл в свой живой уголок? А тебе не страшно незнакомую женщину без репутации к себе домой пускать? Вдруг она у тебя телевизор унесёт.

Алистер Эдвардович заметил накатившую на меня грусть и тоску и в нём, где-то очень глубоко и неявно, пробудилось нечто светлое. Он вздохнул, кинул мне на плечо свою массивную руку и предложил снять порчу на одиночество. От неожиданности я отказался.

– Это какая-то нелепая случайность, – добавил я.

– Нет в жизни случайности! И это – не исключение! – воскликнул Алистер Эдвардович и оглянулся. – Райончик, конечно, такой себе, как труп голубя, – и отвратительно смотреть, и оторваться невозможно.

– Ты сам его выбрал.

– Тебя напугать хотел. Ладно! Тут где-то есть детское кафе на кладбище. Пойдём туда, будем пить вино ярости за нашу встречу.

Пока мы шли по полю с торчащими из земли штырями (вроде как принадлежавшими постройкам допотопной цивилизации) и костями гигантских животных (из-за изменения климата животные нынче не таких исполинских размеров), я узнал вдалеке район – та самая церквушка (по совместительству (по чётным будничным дням) психиатрическая больница) и небольшой торговый центр подле неё. Там явно лучше принимать пищу, чем в кафе на детском кладбище, вот только вряд ли меню заточено на вегетарианцев и непьющих. Да и смог от сигарет стоял столбом выше вавилонской башни.

Глаза Алистера Эдвардовича разбегались, он и не знал, чего скупить – желательно всё! Для меня же на маленьком блюдце за оверплайс лежал салат из нарезанных порно-пародий на огурец и помидор. Делать было нечего, его я и взял. Напитки, к сожалению, содержали сахара больше, чем воды, посему от них пришлось отказаться. Что же касается Алистера Эдвардовича, то он заявил, что всегда хотел быть субтильным парнишкой, но кость, увы, широкая, но это не повод отказываться от своей голливудской диеты из ананаса с виноградом. А вот наша встреча – повод. Поэтому сегодня он постарается похудеть, объевшись двумя гамбургерами по цене одного.

– С завтрашнего дня постараюсь сесть на диету с китайскими крылышками-барбекю, пиццей и жаренной свининой в тонне соуса, – добавил Алистер Эдвардович, выбирая столик на фудкорте. – Ох, как же хочется химозных порошочков со вкусом печенья, тортов, пирожных и кексов.

Мне же хотелось встать и убежать, но деньги за салат уже уплачены. Алистер Эдвардович поставил на стол гигантский стакан с пеной, на мой вопрос о том, что это, он ответил, что пивной напиток, и крайне был недоволен тем, что я назвал это пеной, ибо в детском лагере ему говорили, что это – кислородный коктейль.

– Из закуски только корзинка с хлебом, – добавил Алистер Эдвардович.

– Я не пью, – ответил я. – И хлеб тоже не ем.

– Зря, от жизни нужно получать удовольствие.

– В виде пива и хлеба?

– Так и почему ты решил не есть мясо?

– Хочу стать сверхчеловеком.

– И чем мясо-то тебе воспрепятствовало им стать?

– Понимаешь, поедание мяса и прочей живности прибивает человека к его первобытной сущности, где нет места не только сверхчеловеку, нет места даже каким-то более-менее глубоким мыслям. Человеку созданы сейчас такие условия, что он может отбросить от себя эти первобытные привычки, дабы отчистить свой организм и разум и двигаться дальше.

– А что делать с тем, что мы хищники?

– Встань перед зеркалом и скажи, что ты хищник, стараясь не умереть от смеха.

– Понятно. Прям ожог на сетчатке от сияния твоего белого пальто. Ну, ты пока поешь огурца с помидором, топлива для сверхлюдей, а я полакомлюсь провизией из пакета с надписью «еда со вкусом качества».

И он принялся с причмокиванием и прихрюкиванием уплетать что-то даже издалека не похожее на еду, вроде картофельных очистков, зажаренных во фритюре из масла и сахара до такой степени, чтобы обыватель мог хотя бы этим заменять наркотические вещества с мимолётным эффектом. Узаконенное самоуничтожение. Возмутительно!

– Ты такой никнейм выбрал, Деймфоб, почему? – поинтересовался Алистер Эдвардович, пожёвывая еду со вкусом качества.

– Это слияние имён двух спутников Марса, Деймоса и Фобоса, – ответил я, что вызвало в Алистере Эдвардовиче прилив смеха, он назвал меня уморой, ибо всем давно известно, что за куполом, твердью небесной, нет ничего (на мои попытки доказать, что твердь небесная – это либо Луна, либо другие планеты, Алистер Эдвардович только больше расхохотался). – Ну, а Психорак что значит?

– Проходил тест, что я за монстр в третьем Сайлент Хилле.

– А транссатанист?

– А я вот считаю себя магом в становлении себя сатанистом.

– И зачем магу становиться сатанистом, извольте спросить?

Алистер Эдвардович пожал плечами, допил свой лимонад со вкусом клубники, гвоздики и хвостов райских птиц, а после довольно серьёзно ответил:

– А я считаю, что этот мир надо познать во всех его образах и гранях. И найти нужную. Не просто так же бог разделил свою душу на множество поддуш, дабы познать мир, который сам же сотворил. Вот я иногда у мамы мусульманин под коньячок, не так давно принял иудаизм, но он меня не радует. Совсем не то. Ходил в институт Конфуция, развивался через аниме, готовил вкусняшки по рецептам из Интернета. Короче говоря, был счастливым хиккой. Но и это не то. До этого было христианство. Серьёзно так! Грешить, к слову, я не перестал, но уже делаю это осознано. Нарушаю все общественные правила и нормы, целенаправленно! Ну, а ты? Расскажи мне о себе.

– С какой целью интересуетесь? – поинтересовался я.

– Из праздного интереса.

Алистер Эдвардович не вызывал во мне ни грамма доверия. Прищурив свои синие глаза и поправив очки, я попросил его начать первым.

– Как благородному сверхчеловеку будет угодно, – согласился Алистер Эдвардович и начал свой рассказ про свою жизнь, что хочет жить неплохо и недорого, что окончил арбузопрессовочный частный вуз, но удача улыбнулась Алистеру Эдвардовичу и он каким-то образом смог попасть в издательство, в котором мечтал издавать свои книги по магии и учению жизни. Но всё ограничивалось статейками про день Нептуна и про борьбу с сезонным клещом. Хотел уйти в монастырь, но в монастыре лишь спросили, мол, давно ли ему тридцать. – Так и сказали, что монастырю старики не нужны, только молодые и рабочие руки котируются. Так я и разочаровался во всех этих церковных делах. Не постройнел, квартиру не купил, седина в волосах, развития не предвидится. Целыми днями пью кофе в надежде, что от желтизны на зубах помогут дешёвые отбеливающие полоски с цифрового базара, и уже три года, как худею.

– Результаты так себе, – фыркнул я, ибо настало моё время отыграться над транSSатанистом за все те муки, что он доставил мне, критикуя мой блог и меня.

– Кто ты, чтобы критиковать творение бога? И, вообще, ты думаешь, при моих параметрах так легко похудеть? Я вот серьёзно решил заняться собой, смотрел всякие ролики, подбирал тренажёрный зал, а там, знаете ли, в рекламных кампаниях все такие спортивные, накаченные, красивые, как и в самих этих тренажёрных залах. А образ жирдяя с потными подмышками, который в зале пыжится или неуклюже бегает, вообще комедийным считается. Всё, словил ненужный удар по мотивации. Теперь остаются только мечты о гигантском Цепеллине, чтобы жить наверху и смотреть на всех сверху вниз. Аррр! А для этого после рабочего времени приходится становиться грешником. Развожу в просторах сети доверчивых мальчишек на образ прекрасной Евы, Моники и Евгеники, а девиц – на возможное проклятье на неудачи, на приворот и на болезни. Снимаю их и навожу по просьбам особо платежеспособных. А очень уж особо платежеспособным по узорам на куполе небесном предсказываю будущее. Могу и тебе предсказать.

– Мне не нужно гадание от диванных астрологов. Гадание – это принятие своей судьбы, прописанной кем-то. Я же сам хочу строить свою судьбу.

– Мудро. Ты уже на правильно пути – пути левой руки. Но только вот я не астролог, а аналитик. Деньги получаю такие себе, откладываю до лучших времён. Только вот боюсь, что лучшие времена так и не настанут. Остаётся только убегать от реальности и пить.

– И тебе не стыдно заниматься этим скверным, грязным делом? Это же всё мерзко! Это обман!

– Ты про издательство? Так меня уволили из него. Между прочим, из-за тебя.

Тут-то я удивился, хотя от этого плута и шарлатана ждать можно чего угодно. Алистер Эдвардович поведал мне часть своей трагической судьбы, мол, попросили его в издательстве написать статью про Кирилла и Мефодия. Вдохновившись моими конспирологическими записями, он решил глубоко копнуть это дело, после чего выдал статью о том, что Кирилл и Мефодий (которых Алистер Эдвардович переименовал в Кирюху и Мефедрония) на самом деле выдумки сионистов, чтобы подорвать людскую веру в самих себя и истинную историю города-государства Вавилон.

Алистер Эдвардович сделал паузу, видимо ожидая, что я начну каяться во своём грехе и попытаюсь как-то решить его драму жизни. Но я был непреклонен, мне крайне неприятен этот индивид и всё, что он говорит и делает. Я желал ему ещё худшей судьбы, чем увольнение из издательства, но после в душе обвинил сам себя за злорадство и нехорошие пожелания.

– Так что насчёт тебя? – поинтересовался Алистер Эдвардович. Я ещё немного поиграл куском огурца в тарелке и загадочным взглядом посмотрел в сторону.

– Ну, – затянул я, подбирая слова. Вроде и хотелось выплеснуть всё наболевшее и накопившееся внутри, а вроде, как и не видел в этом особого смысла, ибо в моей микро-драме подобные полумеры не помогут. – Мне в детстве говорили, что я вырасту и всё пойму. И то ли я не вырос ещё, то ли мне жестоко наврали. Детство помню плохо. Помню только, что был верующим. Хорошим верующим. Соблюдал заповеди, ходил в храм, покупал свечки. Я даже благодарил бога за всё перед сном. А потом как-то рухнуло. В доме божьем я разочаровался, а сам бог разбился на множество осколков, на множество иных, языческих богов, к которым я начал приходить, дабы собрать своего бога снова воедино. Бесконечный поиск вечного смысла… а смысла нет, нет никакой смысловой нагрузки, а умирать страшно, хоть без меня мир станет светлее и чище, ибо я больше не буду потреблять ресурсы и генерировать отходы своей нелепой жизнедеятельности. Считаю себя аскетом, хотя и на людях всячески натягиваю маску благополучия и беспечности. Сам пребываю в бесконечном упадническом настроении. Что с этим делать, я не знаю и не знаю, хочу ли что-либо с этим сделать. Был рад, когда государство пристроило меня на неплохое место в саму святыню святынь – вавилонскую башню, надеялся быть полезным обществу из столь значительного места, но из этого самого места который год наблюдаю удивительный цирк. Пародию на жизнь. Работа шесть с половиной суток через половину суток, сидишь в офисе на неудобном кресле смирно, до самой смерти фиксишь несуществующую проблему, всё по схеме «одни делают вид, что работают, другие делают вид, что платят». И весь коллектив действует по принципу семьи, которой себя дружно считают, – своих толкай вперёд, остальных используй, как антураж для этих боевых действий, сам антураж склонен к принципу «клюй ближнего, сри на нижнего». И обвинять их сложно, они все умерли, их просто ещё не успели похоронить. Нас учили жить в приличном обществе, но само приличное общество так и не сформировали. Как бы я хотел создать идеальное общество на инстинкте сохранения душевного покоя… общество, где никто не мусорит, никто не разрушает, в том числе себя, не хамит, где безразличие – самый большой грех. Эх… а, может быть, эмоции – это ненужный конструкт и поэтому роботы должны заменить людей, так как не имеют этого рудимента? Страшно об этом думать, да и некогда, вечером, после работы, сил хватает только на то, чтобы доползти до дома и поспать, чтобы повторить цикл в этом чёртовом колесе. А я так хочу понять этот мир, разгадать его… неужели я так многого прошу... книги запутывают кучами разных концепций и взглядов, медитация дарит ложное спокойствие, которое не длится долго. Я начал увлекаться наукой по квантовой теории, но, опять же, никакого консенсуса и ясности. Никогда не постичь истинное откровение… бог говорил, просите, да услышаны будете. И я просил материальных благ и повышения. И бог давал мне их. А потом я попросил его, чтобы больше всех знать и понимать. И на утро проснулся глубоко несчастным человеком, познавшим жизнь, мир и себя. Как Атлант из мифов.

– Ну, так пожелай вернуть все назад.

– Никогда! Там ещё страшнее. В неведении весь ужас бытия.

Я весь трясся от перевозбуждения и возмущения, я чувствовал себя запертым в клетке, я чувствовал себя обманутым и брошенным. Чуть было даже слезу не пустил, но не сейчас, не здесь, не перед этим проходимцем.

– Теперь я молюсь, но меня никто не слышит, ибо я в миру за пределами бога, – прошептал я. – И никакого просветления…

– А вдруг просветление – это обман? – задался вопросом Алистер Эдвардович. Хороший вопрос. Чудовищный вопрос. Нет, я отказываюсь верить в то, что мир бессмысленный, что мы эволюционировали из чего-то примитивного, дабы примитивно развлекать себя едой и самками. Нет! – Жаль, что тебя забанили, у меня ещё в запасе такой боезапас нетолерантных шуток на твой блог имелся, – продолжил Алистер Эдвардович, складывая фантики и упаковки на поднос. Он посмотрел мне в глаза и с осуждением покачал головой. – Ты, Алоисыч, застрял ментально в девичестве. Сам-то пади даже на ложках играть не умеешь, зато о тонких материях рассуждать рвёшься. Хотя очень хорошо загнул, прямо какую-то светлую грусть почувствовал, как послушал. Стоит признаться, ты – моральный банкрот. Хорошо это или плохо? Не важно. Важно – можешь ли ты использовать это для великой цели.

– Так! И какая же у нас великая цель намечается?

– А я тебе сейчас расскажу. Вот ты упомянул, что хочешь создать новое общество из таких великолепных и правильных людей, говоришь, что современные люди не виноваты в своём оскотинивании. А кто виноват? Твой невидимый враг, которого ты не называл, но чьи действия перечислял, – государственная система.

– К чему ты клонишь?

Алистер Эдвардович совсем вплотную приблизился ко мне, облокотившись телом об использованные упаковки съеденных продуктов со вкусом качества. Он посмотрел вокруг, а после глянул мне в глаза и прошептал:

– В обществе царит нестабильная ситуация, общество сейчас шатает, как никогда, общество понимает, что его водят за нос, общество кричит от боли. А чем нестабильней общество и чем больше в нём брожений и хаоса, тем больше появляется гуру и мессий, экстрасенсов и колдунов, которые рассказывают басни и лечат наложением рук. Но мы-то не такие. Мы – духовные учителя в становлении. Мы должны опередить этих прохвостов и повести общество в светлое будущее. Все мы по жизни пассажиры одного поезда, только выходим на разных остановках, так направим этот поезд в нужном направлении!

Я немного откинулся на спинку стула, дабы быть подальше от Алистера Эдвардовича, и осмотрелся, после снова посмотрел на него. На лице его застыла сама серьёзность, такого я не видел даже у самых раздутых важных персон вавилонской башни.

– Пфф! – дрожащим голосом проговорил я, побивая пальцами по столу. – Светлое будущее? Утопическая сказочка между «следуй за мечтой» и «счастье не купишь».

– Какими взрослыми мыслями заговорил, – дразнящей интонацией пробормотал Алистер Эдвардович и облокотился о спинку своего стула. – Глотнёшь шампанского, взрослый мальчик, пока мамка не видит?

– Я не пью алкоголь.

– Вот и будешь учить этому живых людей! Живые люди, знаешь ли, в интернетах не сидят.

Алистер Эдвардович попыхтел воздухом, похлопал себя по животу, осмотрелся вокруг и, так и не дождавшись от меня ответа, продолжил:

– Ну, и что ты хочешь? Чтобы мы вернулись на круги своя? Чтобы я вернулся в издательство, а ты в вавилонскую башню, офисными клерками? Работа где-то на уровне проституции, а по гороскопу мне проституцией заниматься запрещено. Остаются только дела религиозные.

– Ты хочешь устроить революцию против современного режима? Ещё и религиозными методами? – поинтересовался я, а затем растёкся в улыбке, то ли от веселья, то ли от ужаса осознания. – Но, чтобы это случилось, нужен замысел… воля… план!

– Да ладно тебе, не усложняй. Пойдём в местную церквуху и обратим прихожан в приверженцев наших взглядов, а после нарастим аудиторию. Вместе – мы сила!

– И тебе не страшно?

– У меня кукха съехала давно, чему я весьма рад, так что мне не страшно. Ну?

– Ну… можно, конечно, но, наверное, не надо.

Алистер Эдвардович снова навалился на стол и выпучил глаза, будто заколдовывая меня. Я даже как-то напрягся.

– Давай признаемся, что мы с тобой альтернативно мыслящие, а всё потому, что всю жизнь с самого детства ели неправильный мёд. Мы оба маги, а цель пути мага – сам путь. Так восстанем на этом пути против современного мира! Давай же! Мы с тобой, как кусочки заклинания Вуншпунш.

– Слушай, ну, может, хотя бы позовём кого-нибудь ещё? Не вдвоём же восставать против мира. У тебя есть кто-нибудь ещё?

– Никого! А я ни с кем не общаюсь, я же монах.

– Но как же твой образ жизни…

– А я в душе монах.

Я вздохнул. Не нравилось мне всё это, хоть и выглядело, как шанс того самого бога изменить не только себя, но и весь мир.

– Так и будем обмениваться смолтоками или перейдём от слов к делу? – поинтересовался Алистер Эдвардович и поднял поднос с мусором, дабы отнести его к стойке с ведром (я довольно удивился его примерности, на что он дал чёткий ответ – нужно соблюдать маленькие правила, дабы нарушать большие). – Ты идёшь? – спросил он немного затормозившегося меня. – Ты либо принципиальный, либо твоё слово не стоит ничего.

Мы вышли на улицу, вдалеке виднелась тот самый храм (он же – церковно-приходская школа имени Гюстава Лебона), где я когда-то бывал. Бывать там снова не хотелось, но, чёрт бы его побрал, этого Алистера Эдвардовича, а почему бы и не рискнуть? Максимум, на что попаду – на ночь в комнату полиции и написание объяснительной. Хуже, чем сейчас всяко не будет.

– Когда ты смотришь в небо, тебе кажется, что ты висишь над пропастью? – поинтересовался я у своего напарника по боевым действиям против системы и взглянул ввысь. Алистер Эдвардович посмотрел на меня и ответил:

– Мы в той самой пропасти. С добрым утром.

Чем ближе мы становились к тому самому храму, тем сильнее билось сердце, идея казалась всё более нелепой, а страх перед ночью, проведённой в полицейском заключении, уже не казался чем-то незначительным и сводил с ума. Алистер Эдвардович же не выдавал ни капли сомнения, напротив – его шаг становился твёрже, а лицо счастливее. Может, так он прятал внутреннюю неуверенность.

Что ж…

На ступенях к храму наблюдалось всё то же нелепое и пропитое лицо – помощник депутата. Компанию ему составлял спящий в стороне оборванец с клочками бороды и волос (быть может, он лежал тут и раньше, но замечен мною лишь сейчас, когда страх заставлял разглядывать все детали обстановки).

– Кто сколько может, подайте артисту на еду, ему страшно, – пристал к нам помощник депутата с протянутой рукой, после чего Алистер Эдвардович ладонью зарядил ему в лицо и приказал покаяться и убираться отсюда прочь.

– Ишь, помощник депутата! – осуждающе и грозно воскликнул Алистер Эдвардович в то время, когда тот самый помощник депутата катился по ступеням. – Вы же только и можете, что лгать, и то только потому, что просто открылся рот, случайно.

Алистер Эдвардович снова зашагал наверх, я ускорился, дабы не отставать и спросил, что, если наши действия повлекут более суровые полицейские аресты.

– Есть такой риск, но мы рисковые, – ответил Алистер Эдвардович, ворвался в храм, где знакомый мне священнослужитель (он же психиатр, психолог, психотерапевт и коуч) читал прихожанам тексты, которые они особо не слушали. Никто не обратил на нас внимания, решив, что мы из местных, но мы таковыми не являлись. Алистер Эдвардович поднял правую руку кверху.

– Господа-товарищи! – воскликнул он. – У нас к вам сообщение. Очень важное. От этих речей хоть очухаетесь от литургического сна в смартфонах.

Священнослужитель, дабы не терять лицо перед платежеспособной публикой, вежливыми словами и цитатами из писаний попытался нас успокоить, но Алистера Эдвардовича было не остановить. Он быстро попустил священнослужителя на землю и дал слово мне. Я, право, даже не знал, с чего начать, но после решил взять себя в руки и начал вещать популистские речи (а именно ими можно привлечь первое внимание) о социальной несправедливости и её решениях. Люди воодушевились, даже очень, некоторые кивали в знак согласия, но вся их поддержка закончилась на моей фразе:

– Всё, что они могут вам предложить и даже неизмеримо большее, вы можете получить сами, напрямую. Но этот путь не для ленивых.

Перспектива того, что блага нужно получать не даром, а прилагая усилия, отвернула от меня короткую, но горячую народную любовь. К тому же появилась куда более интересная сцена, чем решение социальных проблем.

Многоликий человек, лицемер, по совместительству местный священнослужитель, решил немедленно прекратить скрывать своё истинное я, дабы хоть как-то прекратить действие новоиспечённой конкурирующей организации. Очень хорошо на контрасте услышать голос представителя бога, культурно обогащающего своих гостей отборными ругательствами. Но и Алистер Эдвардович не отставал.

– Ваше священное превосходительство, служитель местного храма божия, на первый взгляд мужчина без тяжёлых форм зависимости, а на деле нечто покемонообразное, банкстер и хозяин ООО «Господь и Ко», – кричал Алистер Эдвардович на потеху публики и надвигался на священнослужителя, служки которого не знали, что делать: защищать пастора, разбегаться или примкнуть к более сильной стороне. – Продаёт вам копиум для народа с сопутствующими товарами, налоги не платит, никого за людей не считает. Паразит общества!

– А с чего нам должно быть не все равно на ваше мнение? – выкрикнул один из служек, в руках у него появился заряженный средневековый арбалет.

– Потому что я своё мнение на вас напишу куда надо.

– Не напишешь, – возразил священнослужитель, – ведь я напишу на тебя первым.

Алистер Эдвардович продолжил сокрушаться на служителей храма, даже вырвал арбалет у визжащего служки и уже намеривался снести подсвечник на длинной ножке, как в храм ввалилась толпой вавилонская гвардия. Били они всех: меня, Алистера Эдвардовича, служек, прихожан, даже священнослужителю несколько раз досталось.

По итогу меня, Алистера Эдвардовича и нескольких прихожан для статистики доставили в подземелья местного полицейского участка, где робот-полицейский с безразличным лицом выслушал священнослужителя о том, что мы с Алистером Эдвардовичем устроили религиозный террор и чуть было не подорвали основы веры. Далее наш оппонент пригрозил нам физическим возмездием и постановкой свечи за наш упокой и удалился. Робот-полицейский же приблизился к нашей клетке, в которой мы сидели скрюченные, как животные. Таких клеток было много, они стояли повсюду, иногда даже друг на друге. В клетках с трудом помещалось несколько человек, но их, всё же, помещали туда пачками.

– Два неустановленных физических лица, значит, – заговорил робот-полицейский сам с собой, но так, чтобы все услышали. Затем он направил дубинку в сторону Алистера Эдвардовича (видимо, он бывал в сих местах не первый раз). – Кажется, я слышал о тебе.

– Какой я гениальный, талантливый и красивый? – спросил Алистер Эдвардович и мило улыбнулся.

– Не думаю, что конкретно это.

– Всё остальное – выдумки от зависти.

– Понятно-понятно. Значит так! Краткое резюме: ребята хотели всего и сразу, а получили ничего и постепенно. Но они старались, и продолжают стараться, ну, пусть стараются. Рано или поздно успешный успех придёт, хотя не факт, что именно к ним. Что расстроились? Будто клизму себе сделали в первый раз и ожидали какого-то другого результата, а не полученного.

Робот-полицейский подошёл к одной из клеток, откуда послышался звук возмущения и пшикнул внутрь чем-то ядовитым (пояснил потом, что это спрей от тараканов, ибо перцовые смеси теперь законом запрещены). Звук возмущения прекратился. Робот-полицейский вернулся обратно к нам.

– Ну, и какой будет ваша экспертная оценка, господа? – поинтересовался он, размахивая дубинкой.

– Мир не откликнулся на наши требования, мы решили штурмовать мир, – с какой-то тоской ответил я.

– Это всё, потому что мы мыслим шире, а не шаблонами из пабликов, поэтому нас и душат, боятся! – прокричал словно лозунг Алистер Эдвардович. Робот-полицейский закатил глаза и спокойно ответил на это:

– Это называется – подрывная деятельность религиозной перспективы! Страшное дело. Попадаете под государственную цензуру шестнадцатого века. Ещё и урон нанесли святому человеку. Сами себе проблемы пожелали создать, животные человекоподобные.

Смысла спорить и что-то доказывать ему (например, что его образ снят с полного нашего образа, да и подобия тоже) нет, мы и не стали.

– Чао, персики, дозревайте! – воскликнул робот-полицейский, неплохо умеющий имитировать человеческие эмоции, и удалился к своему рабочему столу.

– Ну, и банан с ним, – фыркнул Алистер Эдвардович, – повязали гады, даже не дали показать наш power-level. – после он устремил свой наполненный яростью взор на меня. Я же устал, устал от всего, даже от короткой борьбы. Хотелось просто уснуть и больше не просыпаться до следующей маниакальной фазы, когда захочется делать всё и сразу. – Мы должны отомстить этой сволочи.

– Да как-то это всё плохо и неправильно, – ответил я, стараясь аккуратно слиться с темы, с которой слиться нужно было ещё на этапе назначения места и времени встречи с моим единственным подписчиком.

– Мы уж найдём пути и средства к восстановлению порядка! – продолжал Алистер Эдвардович, совершенно игнорируя мои слова. – А этих несчастных гоев мы ещё поставим на путь истинный!

– Ну, прекрати уже! Ты не иудей и даже не еврей.

– А это не мешает мне таковыми называться, вдруг за своих примут и будут всячески продвигать на сладкие места. В современную эру…

– Ну, в какую эру, Алистер? Это не эра, а яма, из которой до сих пор не может выбраться ни один из нас.

– А давай не бороться с храмами, а откроем свой храм? С пожертвованиями и продажей всякой мишуры.

– Свой храм...

Я задумался над первой частью произнесённого Алистером Эдвардовичем, совершенно проигнорировав вторую. И ведь действительно, через храм можно учить людей истине и правильно жить, ибо только вера в бога-смотрителя сможет несколько поколений людей надрессировать на то, что бог-наблюдатель бдит, как они себя ведут, а следующие поколения уже будут праведно жить по инерции!

– Видел в одном сериале, как такую тему замутили, – продолжил диалог после небольшой паузы Алистер Эдвардович, пытаясь что-то достать из кармана. Как быстро я воодушевился созданием новой единой церкви «Счастье для всех», так быстро спустился с небес на землю.

– В сериалах, может быть, такое и происходит, а в реальной жизни нет, – с тоской ответил я и постарался уснуть, дабы поскорее этот кошмар закончился. Алистер Эдвардович продолжал рыться в карманах, уперевшись коленом мне в живот, отчего я издал истошный звук. Робот-полицейский услышал это и тут же медленным шагом, помахивая дубинкой, направился к нам. Как только он достиг нашей клетки, Алистер Эдвардович улыбнулся, похлопал глазами и протянул ему конфету, посыпанную кокосовой стружкой, и смятую купюру.

– Что это? Взятка? Коррупция? – возмутился робот-полицейский.

– Что вы, что вы, господин почтенный полицейский? – не менее, но дюже театрально возмутился Алистер Эдвардович. – Это не взятка и, ни в коем случае, не коррупция! Это лоббирование!

– Так! И что же ты лоббируешь?

– Свои интересы.

ИИ робота-полицейского учился на разуме людей, в основном задействованных в определённых сферах, посему очень уж любил такие повороты событий. Он отвернулся от нас, приказал положить купюру и конфету в карман, а после незаметно для всех отворил замок клетки. Алистер Эдвардович приказал включить стелс-режим и покинуть здание.

Первым делом, что я решил сделать, покидая полицейский участок, так это – попрощаться раз и навсегда с Алистером Эдвардовичем, но тот, словно клещ, намертво за мной увязался, что-то болтал про новый храм и про счастье для всех с религиозной начинкой. Но я отчаянно от него отмахивался, ускоряя шаг.

– Да пошёл ты на хрен! – со злостью выкрикнул мне в спину остановившейся Алистер Эдвардович.

– С удовольствием! – не менее зло выкрикнул я в ответ. – Только дорогу покажи!

– С богом!

– И вас туда же!

На двери моего социального жилья висело уведомление о выселении в связи с полицейским задержанием по государственной статье. Меня уволили, лишили бюджетного пайка и дали время до утра на выселение.

Часть 2. Альбедо. Глава I. Миф об умирающем (((добром))) боге.

Времяпровождение в темнице не прошло бесследно. Уже по возвращению домой мне стало немного не по себе. Сначала заболело горло, затем голова, а после по мышцам пробежалась ломота. Я лёг на кровать – даже не лёг, а плюхнулся, не снимая рубашку, галстук и брюки. Кажется, во время падения лицом на подушку, на мне всё ещё оставались туфли.

Температура тела поднялась настолько, что в жаркой комнате я почувствовал холод. Дикий холод. Он был внутри. Пронизывал кости, жилы, мышцы, тёк по венам. Казалось, что если сниму с себя одеяло, то мигом умру от этого холода. Неужели смерть где-то рядом? Как выглядит моя комната? Я совсем забыл, как выглядит моя комната! А как меня зовут?

Стало страшно. В бреду я забыл своё имя.

– А что в имени тебе твоём? – раздался знакомый голос из темноты. Я пригляделся. Комнату наполнил лунный свет, такой же плод моего бреда, как и голос, ибо уже который десяток лет правительство распыляет над городами химические вещества, дабы ещё больше замедлить развитие рабов божьих. Лишь один угол оставался неосвящённым, а рядом с ним мелькала неоновая лампа в виде надписи: «God loves even you».

На миг показалось, что материя разошлась по швам, всё разошлось по швам. И там, вне взора таинственного бога материального мира, я увидел поток белого света. Хотя было ли это светом? Или это являлось электричеством? Или энергией? Или белой мглой? Я не мог объяснить это словами, не находилось слов, да и не было в этом нужны, они лишь конструкт для мира материи, мира лжи. У этой чистой энергии нет имени, и у меня нет имени. Имена не нужны. Как и эмоции. Оно не вызывало эмоций. И от этого становилось как-то спокойнее, если можно так выразиться.

Я всегда стремился к этому. Нет! Нет никакого я! Есть мы! Мы всегда стремились к этому. Мы всегда были этим, но часть из нас потерялась, дабы найти нас снова и воссоединиться. Снова? Тело захотело плакать. Плакать от счастья и отчаянья. Счастье от того, что мы нашлись. Отчаянье от того, что пришлось прожить в ловушке материи так долго, что остальные люди там до сих пор заточены.

– Что это за место? – поинтересовался я. Мои мысли звонкими красками потекли по свету вниз, разлетаясь там искрами, там, где свет уплотняется и становится материей.

– Нечто вне времени и пространства, – ответил приятный женский голос. Он посыпался переливающимся отблеском бриллиантов, засиял и распространился во все возможные стороны. – В этом мире ты видишь мир. В мире живых – мир видит тебя, поэтому там ты живёшь по его законам. Хотя это всё, где мы сейчас находимся, грубо называть миром. Это не место. Это процесс. Трансцендентный опыт.

– Опыт – это процесс?

– Трансцендентный опыт – процесс. Он исчезнет, как только ты перестанешь его получать, ибо мир князя лжи и повелителя мух сделает этот свет материей, как душа сделалась узником тела.

Прекрасная, высокая, статная, с золотыми вьющимися волосами, спадающими волнами с плеч, с большими, чистыми и строгими голубыми глазами, с золотой короной и латами из чистого серебра. Она держала в руках острый меч.

– Чтобы понять, что тебе пора заняться поиском себя и смыслов, нужно понять и признать свою ограниченность, – сказала она мне. Я стоял на коленях подле неё, сомкнув ладони в замок, словно молился. – Я, леди Рыцарь, посвящаю тебя в твоей собственной и одновременно всеобщей ограниченности. Постыдной, но исправимой.

Я закрыл глаза и почувствовал, как холодная поверхность меча опустилось на голову.

– И... что... что мне теперь делать? – дрожащим голосом спросил я. Вибрация, пронизывающее всё пространство, встряхивала всё внутри. Одновременно и страшно, и легко. Одновременно и неприятно, и приятно.

– Победить своих внутренних демонов, начать можно с повелителя мух, – ответила она. И не осталось ничего кроме едва уловимого света на месте, где мгновение назад находилась её фигура, и растянутого красного транспаранта с надписью: «СМЕРТЬ ВРЕДИТЕЛЯМ!».

Борьба… борьба… вечная борьба ради непонятных целей. Борьба ради борьбы. И стоит поскорей найти противника, дабы не обнаружить его в себе. Моя борьба.

– Отдай, гость, мне своё копьё! – воскликнул я в тёмный угол, куда не попадал лунный свет. – Я найду чудовище, создавшее эту ловушку из материи, ловушку из затвердевшего божественного света, и сражу его!

Таинственный гость ухмыльнулся и звук его ухмылки создал фрактальную бездну, в которую я тут же провалился. Или наоборот – по которой я воспарил вверх.

Красное поле однообразия. Свет. Бриллиантовый отблеск. Мраморный пол, колонны, высокий потолок. Кажется, я узнаю вид из окна. Это определённо вавилонская башня.

– Это оно, – сказал кто-то позади. На скамьях, расставленных вдоль стены, сидели двое таких размеров, что могли бы меня прихлопнуть с одного удара, если бы захотели. Но они не хотели. И вообще излучали дружелюбие (хотя, быть может, их красота казалась мне дружелюбием). – Это сто первый этаж.

– Привет! – поприветствовал второй, а после представился. – Я Прометей, а это – Люцифер.

– Привет.

– Добрый день, – ответил им я и подошёл ближе. Они смотрели на меня сверху вниз и улыбались.

– Полагаю, ты тоже революционер, как и мы, – обратился ко мне Прометей, а после посмотрел в сторону коридора с колоннами и зеркалами. – Мы, революционеры, ожидаем здесь каждый своего бога. Каков твой бог?

Находясь немного под впечатлением, я пожал плечами.

– Ну-с, – затянул Люцифер, – пусть будет для тебя сюрпризом. Главное – не пропусти его.

– О! Смотри! Твой номер! – воскликнул Прометей и указал на табло на стене, где загорелась надпись на клинописи. Я снова повернулся к своим новым знакомым и немного потупил взгляд. Они всё поняли и указали на зеркальный коридор, по которому я тут же и направился вперёд. В конце сего коридора меня ждали две двери – дверь справа имела золотую табличку с надписью: «Светлое будущее», табличка на двери слева гласила: «Победа личности».

– И через какую дверь идти к богу? – поинтересовался я у Прометея и Люцифера.

– Ты можешь выбрать сам, – ответил Прометей. – Правый путь – подчиниться. Левый путь – подчинить.

– Но… левый путь закрыт, – с разочарованием ответил я и ещё несколько раз покрутил золотую ручку. Закрыто, определённо закрыто. Может, выломать дверь?

– А оно всегда так и бывает, – с какой-то тоской произнёс Люцифер.

– И что делать?

– Идти по правому пути, если хочешь встретить своего бога, – посоветовал Прометей.

– Но я хочу идти по левому пути!

– Левый, правый, нет никакой разницы по какому пути ты пойдёшь, – пояснил Люцифер. – Главное – что ты уже выбрал для себя путь сам, пусть он и оказался закрытым.

Кивнув своим боевым товарищам, я раскрыл дверь справа и свет золотого солнца осветил меня. Некто настолько гигантских размеров явился передо мной. Настолько огромен его рост, что ему даже пришлось присесть, дабы разглядеть своего гостя получше. Солнечный свет излучал нимб вокруг его головы (хотя в какой-то момент показалось, что вся его голова и есть одно огромное солнце, как символ просветлённого ума). Он светился ярким, тёплым светом, мне пришлось прикрыть глаза.

– Не бойся! – прозвучал грозный голос бога, когда он ещё стоял, выпрямившись во весь рост. – Ибо трусость не есть ключ к спасению, а лишь продление агонии. Я есмь бог, проявляющий себя в народах и их деяниях. Имя мне Анлиль, создатель всего сущего из ткани уплотнившегося света.

Бог поглаживал волнистую каштановую бороду длинными и тонкими, совсем бледными пальцами, украшенными перстнями, и с прищуром зелёно-голубых глаз меня осматривал с высоты своего роста.

– Ой, я помню тебя! – воскликнул он, как только присел, дабы осмотреть меня. – Ты уже был здесь.

– Я был здесь? – ошеломлённо спросил я. И этот факт впечатлил меня больше всего, что могло меня тут впечатлить.

– Да-да. Много-много раз. Это вечное повторение, малыш. Ну, давай проверим, что ты на этот раз спросишь. У тебя есть только один вопрос, постарайся хорошенько подумать над ним.

– Как и для какой цели я тут оказался?

– Ты случайно попал в мой сон.

– Но это мой сон!

– Я слишком величественен и слишком большой, чтобы попасть в твой крохотный сон, малыш.

Сделав несколько шагов назад, я ущипнул сам себя и немного от этого деяния поморщился. Всё настолько реалистично, даже больше, чем это испытываешь в «реальном» мире. А, может, это и есть реальный мир? Может, я умер от своей болезни и теперь в агонии мой мозг испытывает столь странные галлюцинации? Я посмотрел в глаза величественного игиги, он с ожиданием смотрел в мои.

– Мне неловко это говорить, – постарался я подобрать правильные слова, дабы никого не обидеть. – Я… честно говоря, я не верил в существование какого-либо бога.

– И почему же? – удивился Анлиль. Он явно не ожидал, что кто-то из его созданий может не верить в существование того, кто его создал. – Что послужило причиной этому?

– Да как может быть бог в мире, где люди приносят в жертву своих детей?

– Ну… понимаешь… это доказательство своей преданности богу-создателю.

– Но они это делают, чтобы получить за это деньги.

– Они делают это за деньги? – Анлиль округлил глаза. Казалось, что удивлению его не было предела. – Вот же черти-жрецы. Уверяли меня всё время своей статистикой, что люди это делают из глубокого уважения ко мне.

– Как можно уважать бога, который требует кровавой жертвы?

– Ой, да уймись. Понимаю, что выглядит это всё ужасно, но что на этой планете не ужасно? Природа кошмарна. Ты только подумай, хищники ловят травоядных, которые зачастую жертвуют своими детьми, чтобы самим спастись, а после ещё живых дитяток едят. Вгрызаются в плоть, перемалывают своими челюстями кости, пьют кровь. Флора так же маниакально день ото дня пытается уничтожить или просто съесть конкурентов. Ваш мир ужасен и люди в нём не исключение.

– Но люди отличаются от животных и растений осознанностью действий. Значит, подобные поступки не то, что не красят их, подобные поступки опускают их ниже флоры и фауны.

– Вот ты и угадал секрет того, почему к большинству людей игиги и ануннаки относятся, как к скоту.

– Почему ты, как создатель и смотритель, не можешь повлиять на это?

– Милый мой воин света, вся жизнь, даже богов, идёт по правилу «победи ты или победят тебя». Даже сверхчеловека, коим ты ошибочно себя считаешь, отличает свобода от догм морали и самоограничений.

– Но это же неправильно... это же... это чудовищно. Как же божественная любовь, о которой нам рассказывали в храмах?

– Божественная любовь, говоришь. Если у человека нет результатов по жизни, его просто терпят.

– Я не хочу это принимать. Не хочу!

Я отвернулся от Анлиля, сделал несколько шагов от него и закрыл лицо ладонями, дабы не видеть весь этот божественный свет, который сотворил весь этот кривой и уродливый мир. Неужели нет надежды что-либо изменить? Неужели нет надежды создать правильное общество, сделать из людей сверхлюдей? Одна надежда была на бога, и он подвёл.

– Зачем? Зачем ты создал людей? – прорычал я в свои ладоши, но Анлиль услышал меня. Казалось, что он даже мог проникать в мои мысли, словно голова моя являлась приёмником и передатчиком информации. – Во имя чего? Ради какой цели?

– Тебе соврать, приукрасить или сказать, как есть? – закатив глаза, поинтересовался грозный бог. Интересно, он это сделал, потому что всё пошло по тому же сценарию, как и многие повторения до этого? И если он знает, как было и как будет, зачем повиноваться воле судьбы?

– Говори, как есть. Я стерплю любую информацию.

– Естественно, стерпишь, как и много-много раз до этого и много-много раз после этого. Нет в людях никакого божественного духа. Откуда вы берёте такие волшебные заблуждения? Полагаю, что от Анки. Ну, да ладно, с ним мы потом разберёмся. Зачем я создал людей? Каков смысл всего происходящего, если быть совсем уж откровенным? Игиги живут в своё удовольствие, обслуживаемые ануннаками, ануннаки живут в своё удовольствие, создав людей, которые обслуживают игиги вместо ануннаков. То есть, грубо говоря, люди созданы для обслуживания богов.

– Но большинство людей даже ничего не производят и ничего не делают. Как они учувствуют в обслуживании богов?

– Люди могут из еды генерировать энергию. В зависимости от среды и эмоционального фона – разную. Если не добываешь золото и нет физического результата работы, то, значит, ты всего лишь батарейка. Шаблонность в мыслях и поведении человека экономит затраты на мышление. Очень серьёзно экономит. И эту энергию можно пожать. Поэтому столько одурманивающего вокруг людей, чтобы они просто превращались в биороботов. А если уж в тебя и залетел божественный дух, то тогда уж, будь добр, всю жизнь быть в становлении лучшей версией себя, дабы в конце концов воссоединиться со мной, источником божественной энергии в материальном мире.

– Но я не хочу.

Анлиль от удивления округлил глаза. Его поразило в самое глубокое нутро нежелание создания с частью божественного духа (а я с чего-то решил, что именно я являюсь одним из носителей дыхания божественного, посему и оказывался в обители Анлиля столько раз и, видимо, так и не мог стать лучшей версией себя) слиться воедино с создателем, ибо все религиозные деятели из каждого угла вещали, что только в этом есть смысл любого человека.

А человек не захотел.

– А кто тебя вообще спрашивал? – рассерженно поинтересовался Анлиль.

– Никто, – ответил я, подперев бока руками. – А я говорю!

Анлиль снова выпрямился и засверлил меня глазами со своего исполинского роста.

– Конечно, ты же трус, – заявил он. – Не любишь реальность, постоянно бежишь от неё.

– Я разочарован в тебе, бог! – каждая последующая фраза, вырывающаяся из моих уст, поражала меня больше предыдущей.

– С чего ты взял, что я тебе поддакивать буду и угадывать твой заготовленный правильный ответ, дабы не разочаровать тебя? Привыкай к реальности. Если бы ты действительно научился что-то делать, у тебя бы никаких проблем не было и дальше это делать. А так, пока лишь у тебя развеиваются иллюзии. Хочешь ещё раз попытать удачу в том храме, откуда вас с позором прогнали, чтобы снова опростоволоситься и понять, что твой максимум – это игра в шашки? Ну, валяй! Вернёшься сюда так же униженным и разбитым. И будешь, как миленький, выполнять программу бога!

– Да! Я вернусь в тот храм и поведу тех людей за собой и спасу их!

– Они не нуждаются в спасении. От чего их спасать? Да даже если и так, они исчисляются миллиардами, они вполне способны спасти себя сами, но большинство любит своё рабство. Правда страннее вымысла, да? Но если они все рабы, то и ты иже с ними. А раб не может бороться за чью-то свободу.

Я сделал несколько шагов назад. Жар от свечения Анлиля усиливался.

– И помни, раб божий, – продолжил ревнивый бог, – созданный для добычи золота и обслуживания, бог не добрый, бог справедливый. И только бог тут решает, что справедливо, а что нет.

В его руке возникла огромных размеров мухобойка. Сам же Анлиль начал увеличиваться в своём размере ещё пуще и в какой-то момент, когда его плечи подпёрли небосвод, он замахнулся мухобойкой и чуть было меня ею не расплющил по мраморному полу. Но я смог вырваться. Точнее – меня смогли вырвать в другой сон Люцифер и Прометей. Они схватили меня за плечи и перекинули в другой сон, а в это время голос Анлиля распространялся звоном по всем плоскостям снов:

– Думаешь, ты воин света? Быть может, ты слеп и тьму воспринимаешь за вечное сияние чистого разума? Не обманывайся. Самообман – ужасное явление. Ты сам себя обманываешь и сам же наивно веришь в ложь.

– Неплохо-неплохо сказано, – послышался голос Джозефа Фрицовича.

И снова моя комната, но на стене всё так же, как и на другой плоскости сна, мелькает неоновая лампа-надпись, но на этот раз положение букв изменилось. «Kill god» – гласила надпись. Я свалился в собственную кровать, не чувствуя силу притяжения подо мной, она находилась где-то сбоку, но какими-то силами меня удерживало на кровати. Портрет Джозефа Фрицовича то расплывался во свету, то становился до тошноты чётким. Он смотрел на меня молчаливого печальными глазами, а после завёл беседу:

– Неподтвержденный личностный гнозис?

– Типа того, – ответил я, а сам подумал, не схожу ли я с ума, видя всё это. Неужели стресс, который я без конца испытываю, и бессонница так влияют на восприятие снов? – Я всю жизнь искал встречи с богом, и я встретил его, и это встреча мне не понравилась. Мы должны спасти от него заблудшие души, должны спасти это потерянное поколение.

– Что не начало нового века, то новое потерянное поколение, – без особого энтузиазма ответил на мою речь дрожащим голосом Джозеф Фрицович, я свалился с кровати на стену, где и сконцентрировалась вся сила притяжения. По стене сверху плескалась вода, переливаемая бриллиантовыми отблесками. Всю комнату заполнили солнечные зайчики. – И что же ты задумал делать в этой борьбе за поломанные умы людей?

– Буду просвещать их.

– Просвещение всегда пассивно. В этом деле нужна активная позиция.

– И какая же?

– Пропаганда.

Я замолк и с недоумением посмотрел на портрет. Не особо хотелось марать руки о такие грязные вещички, хотелось тянуться к чему-то светлому и по пути отмыть всех вокруг, а тут такие заявления.

Джозеф Фрицович уловил в блёстках воды мои мысли и тут же на них ответил:

– Наше предназначение – работать с массами до тех пор, пока они не придут к нашим идеалам, причём считая, что сделали это добровольно, по собственному мнению и согласию. Вот цель пропаганды.

– Мне кажется, мы должны прийти к нашим целям эволюционным путём, а не деструктивными методами, – буркнул я. Джозеф Фрицович закатил глаза и постарался объяснить, что эволюции никто не нужен, что это всего на всего лишь название совокупности биологических процессов, у эволюции есть принципы, но не может быть никаких целей, а деструктивность и вовсе понятие исключительно оценочное. После портрет пожелал мне излечиться от идеализма и почитать что-нибудь на эти темы.

– Выбери для начала что-нибудь попроще, – продолжил Джозеф Фрицович. – Например, с Сартра начни. Он не ума палата, конечно, но и ты не самый яркий ум, прямо скажем.

Я обиделся на столь резкие высказывания и отвернулся в попытке найти хоть что-нибудь, что прекратил этот сон раз и навсегда (хотя после него меня ждало выселение, а идти совершенно некуда).

– Я прощаю тебе твои идеологические заблуждения, – после небольшой паузы заявил портрет Джозефа Фрицовича, я же рассердился ещё пуще.

– Я и не нуждаюсь в твоём прощении, – ответил я и снова повернулся к оппоненту лицом. – Я вообще могу выбросить твой портрет и забыть тебя, как страшный сон.

– Выбросить ты можешь моё физическое воплощение, но от идеи не избавишься. Этот кошмарный сон будет с тобой навеки.

Я снова отвернулся и сжал от обиды губы. Куда же мне идти? Куда? Что делать? Кому теперь молиться? Леди Рыцарю? А, быть может, она и посвящала меня в эту борьбу против невежества и неправильного бога. Я снова повернулся к Джозефу Фрицовичу.

– И что же нужно делать? – поинтересовался я.

– Люди не понимают, зачем они существуют, – ответил Джозеф Фрицович. – Надо им объяснить. В угоду нашим интересам, естественно. Необходимо стать лидером поведённого за собой народа. Начать стоит с малых групп, с кружков по интересам типа партии или религиозной общины. Необходимо сделать так, чтобы наше мнение они считали своим, причём к которому они сами и пришли. Не переживай, манипуляция человечеством не требует сложных решений. Хотя это сложно назвать манипуляцией, ибо мы не манипулируем мнением, мы создаём это мнение.

Сон начал потихоньку растворяться в пробуждении. Это заметил не только я, но и Джозеф Фрицович, посему ускорил своё поучение:

– И помни! Лидер должен появляться внезапно и с обещаниями всех спасти.

– Всех? – удивился я, подлетев под водой и над растворившейся в оранжево-чёрных бабочках и мыльных пузырях кроватью и прочей утварью.

– Всех!

– А как же свобода выбора быть спасённым?

– Всех!

– Но мы же с Алистером не так давно предпринимали попытку их спасти. Если мы снова явимся к ним, нас поднимут на смех и снова вызовут вавилонскую гвардию.

– Не переживай, они уже не помнят этого. В этом не было стиля, не было авангарда, не было шок-контента, чтобы закрепить событие в сознании.

– А сейчас будет?

– А сейчас будет.

Кровать снова стала кроватью, а вода на стене приобрела вид окна. Меня обуздало желание победить бога. Не в прямом значении этого выражения, но в переносном, в аллегорическом – победить бога через его творение, через людей, с опустошёнными головами и сердцами и вбитыми туда ложными постулатами.

– Возможно ли это? – вдруг усомнился я в своих силах и весь энтузиазм, разрывающий моё нутро, немного поугас. – Я, всё-таки, всего лишь человек.

Закрыл глаза, медленно досчитал до десяти и вздохнул.

– Я не против бороться за невозможное дело. В любом случае, это лучше, чем просто сдаться и ничего не делать, – с этими словами я набрал номер Алистера Эдвардовича.

Алистер Эдвардович всячески делал вид, будто противится возвращению такого блудного сына, как я, хотя самого аж трясло от радости от нашей встречи. Мы встретились на остановке, как он говорил, недалеко от его дома, но идти пришлось довольно долго.

– Значит, всё-таки, решил сколотить со мной секту! – возбуждённо и с нахмуренными бровями произнёс Алистер Эдвардович, я шёл за ним, держа в руках портрет Джозефа Фрицовича и саквояж с пожитками.

– Нет, не секту, – ответил я. – Возможно, придётся начать с религиозного культа, но это только на первое время, чтобы заинтересовать тех людей из церкви с запудренными мозгами. В своём культе мы быстро выправим их обратно. Возможно, станем партией, а после к нам примкнут миллионы, когда поймут, что мы не рабы божьи и не рабы его системы. Не хотелось бы начинать с таких действий, но другого пути попросту нет.

– Это тебе портрет Джозефа Фрицовича во сне рассказал? Мне тоже рассказал. Необходимо действовать решительно, иначе можно быть поглощённым Абсолютом. Зверь Судного дня и бог из машины устроят внутреннюю духовную революцию!

Я уже хотел прояснить поступившую информацию, как мы остановились у небольшого ржавого трейлера. Алистер Эдвардович порылся в карманах, достал из одного из них охапку ключей и принялся перебирать их в поисках нужного. Аккуратно я поинтересовался, ни дешёвая ли это ночлежка, на что Алистер Эдвардович крайне обиделся, назвав зачаток свалки дизайнерским жилищем.

– Это наш автохрам! – радостно добавил Алистер Эдвардович, как только смог отпереть двери. – Мы же, всё-таки, люди религиозные, нужно подбирать правильные названия.

– Вообще, с некоторых пор я против бога, – ответил я и зашёл в автохрам следом за Алистером Эдвардовичем. Тот, шумно пыхтя, прополз к столику, вытаскивая из-под него ростовую подушку с анимешной девочкой, и представил её, как мою новую кровать (мол, от всего сердца отрывает свою бывшую тян милому гостю). – Не хотелось бы превращать всё в религиозное сборище, – продолжил я и нехотя взял переданную ростовую подушку.

– Ты не понимаешь. Религиозное чувство самое крепкое, потому что до глубины души пробирает, когда в душе народа пустота и свобода, которые нужно чем-то заполнить. Вот мы и заполним.

Далее Алистер Эдвардович решил похвастать своими сокровищами: разного рода книгами (святые писания, трансерфинг, курсы по обучению еврейской магии и каббале и прочие некрономиконы) и странными талисманами, которые Алистер Эдвардович охарактеризовал оберегами от лишних людей.

– Характер – твой лучший оберег, – ответил ему я и уселся на стул у небольшого стола с иконами и фигурками различных богов. Ими Алистер Эдвардович так же дюже гордился.

– Главное – иконы, – с теплотой сказал он. – Они защитят. Особенно такого праведного христианина, как я.

Я закатил глаза и уже несколько раз пожалел о том, что связался с этим человеком без доверия, хитрым жуком, который явно что-то скрывает.

– Какой ты христианин? – возмутился я. – Ты колдун и шизофреник, руководствующийся своими фантазиями.

– Всё? – недовольно спросил Алистер Эдвардович. – Словесно испражнился? Можно уже переходить к правилам пребывания в автохраме?

– Можно.

Единственными правилами были: стирка вещей только по ночам, так как по ночам электроэнергия дешевле, и воду греть кипятильником (так же по ночам, ибо дешевле, а электрочайники есть злостные прожигатели дыры в бюджете). Алистер Эдвардович вздохнул, подперев бока руками, посмотрел за гробовую накидку, которую навесил на окно вместо тюли (хотя вид из окна было лучшим, что есть в этой комнате ментальных пыток), а после предложил выпить с ним, как оказалось, не коньяку, а жидкости для мытья ванн с каким-то странным именованием, будто новомодное название гомосексуализма.

– Ну, и чем закончим наш подпивасный вечерний разговор ни о чём? – спросил Алистер Эдвардович, располагая портрет Джозефа Фрицовича на стуле напротив моего. – А ты в курсе, что постановление новое вышло, прямо из вашей вавилонской башни, что астрологи и предсказатели теперь запрещены? Вот так! Мы теперь вне закона. Нас теперь называют магическими террористами. Страшно подумать, ибо тарология же есть истинная царица наук. Вот так и уничтожают всё святое в людях и веру в светлое завтра. Астрология – тоже наука, просто не каждого можно научить, в отличие от официальной науки.

– Как раз наоборот, – вступил в этот странный разговор я, хотя очень уж не хотел, но Алистер Эдвардович принялся жарить картошку с луком и это меня подкупило (Алистер Эдвардович заявил, что сегодня он тоже веганец, как и я, ибо денег на мясо у него попросту нет), – официальная наука требует больших умственных напряжений, вот именно её и осиливает далеко не каждый, а таро и астрология требует только догадок и неоспоримой веры всех участников процесса.

– Демиург специально так устроил, чтобы подорвать веру в нормальных предсказателей.

– Может… может, не будем всё это затевать? Оно опять всё прогорит, как и в прошлый раз. Может, уйдём в моряки?

– Не, там необходимо заканчивать академию пиратов, эта игра не стоит свеч, даже анальных. Наш курс – идеологический переворот! По нашей любимой геморройной методике.

– Снова ворвёмся в тот храм с возгласами?

– С возгласами и транквилизаторным ружьём для устранения особо сопротивляющихся развитию.

– Ах, глупцы-глупцы, – недовольно произнёс Джозеф Фрицович и покачал головой. – Ну, зачем же сразу начинать с грубой силы? Вам нужно же из них делать сверхлюдей, а не просто заставлять слепо верить в ваши идеи. Чтобы подсадить людей на свой продукт, необходимо создать эстетику. Как с сигаретами или кофе. Нужен бренд, типа Иисуса и его красной ленты поверх белоснежных одежд. Узнаваемый образ, впивающийся в мозг и вызывающий нечто схожее рефлексам собак Павлова.

– Что-то как-то волноваться все стали по поводу не своего внешнего вида, – сказал я, как только Джозеф Фрицович предложил мне приобщиться к накладным усам необычной формы и снять очки «омежьего типа», ибо очкарики в умах масс представлены врагами, обладающими достаточным кругозором от того, что много читали, чтобы усомниться в верности партийного курса. Что же касается усов, то именно они должны быть тем самым якорем, цепляющимся за сознание обывателя, именно с этого и должен начаться мой проработанный имидж.

– Класс! – довольно воскликнул Алистер Эдвардович. – Принесу несколько пиджаков от местного популярного дизайнера и тут же двое напыщенных индюков превратятся в солидных господ.

– Нет, Алистер. Пиджак делает тебя инвестиционно непривлекательным. Тебе лучше надеть рясу.

– Тоже неплохо. Близость с народом, гламур умер.

– Кстати, под какими сценическими именами желаете выступать?

– Зачем это делать инкогнито? Весело должно быть всем.

Портрет Джозефа Фрицовича напомнил о том, что нам необходим имидж, стильный, но, как выразился ранее Алистер Эдвардович, близкий к народу. Я предложил Алистеру Эдвардовичу называться тыквенных дел мастером, тот возмутился, считая себя оккультистом. Джозеф Фрицович предложил его именовать Философом, а нас с Алистером Эдвардовичем отцом Мендаксом и отцом Примавиктима.

– Не знаю, что это значит, но звучит солидно, – заявил снова довольный Алистер Эдвардович, но Джозеф Фрицович пришёл к выводу, что эти имена слишком сложны для восприятия. Нужно что-то запоминающееся и благозвучное. Далее нам поведали об интересной фразе «у каждого бренда своя легенда» и что нам нужна легенда, как рождающемуся бренду идей. Что-то типа, что мы из очень нищих семей с отцом-алкоголиком и матерью-одиночкой... а лучше родители пусть будут учителями... и что там ещё народно-интеллигентное.

Следом необходимо возвысить нас в глазах зрителя до небес. А что возвышает до небес в глазах обычного обывателя? Что есть предел всех мечтаний, навязанных нам хитрыми шумерскими богами и их отпрысками?

– Деньги! – воскликнул Алистер Эдвардович, уже одетый в рясу с побрякивающей на ней бижутерий. Он вскинул вверх руки и посмотрел на невидимого бога на облачке, который, по всей видимости, должен был дать ему эти деньги. – Большие деньги, помноженные на большие скандалы.

– Скандалы? – возмутился я. – Это же крах нашей репутации.

– Не волнуйся, – успокоил меня Джозеф Фрицович. – Скандалы привлекут внимание, а потом о них резко забудут, когда умы захватят новые инфополя.

– Но вот незадача, – с каким-то отчаяньем произнёс Алистер Эдвардович, опустил руки и посмотрел на нас. – Денег-то у нас нет.

– Тут важны не деньги. Тут важно о них говорить, чтобы в уме вовлеченного зрителя сложилась картинка о наших небывалых богатствах. Расскажем про то, как мы много-много миллионов слили на золотую, инкрустированную бриллиантами колесницу, запряжённую персидскими жеребцами. Купили элитные апартаменты с видом на лучшие берега Тибра и Ефрата. И главное – суммы. Везде они должны быть такими, что и страшно подумать. Точнее эти суммы вообще не должны укладываться в умах обывателя, вроде бы очень много, но цифры какие-то мифические, такими цифрами обыватель в жизни не оперирует, зато как близок ему образ, как понятен – и повозка, и жилище. Если мы хотим возвыситься, мы должны сначала упасть. Нужно пробудить самые примитивные инстинкты толпы.

Нет, я был крайне несогласен с советами явно бывалых напарников, ибо только всё портили, портили мою идеалистическую картину мира. Как-то неловко потом зрителям с трибуны рассказывать про какие-то высшие духовные материи. Джозеф Фрицович и Алистер Эдвардович уловили мои противоречивые настроения и напомнили о том, что мои идеи никому не нужны без броского и эффективного привлечения внимания, что никто даже не сведёт потом два и два в нашем образе и наших идеях.

– А что, если кто-то сведёт? – поинтересовался я. – И начнёт рушить эту уже заведомо гнилую в основании пирамиду идей? Начнёт всем рассказывать и всё – крах!

– А в этом случае нужно кричать громче противника, – ответил Джозеф Фрицович. – Назовём их хейтерами, завистниками, сатанистами и конспирологами. А, знаешь ли, конспирологию люди очень не любят, какую бы она правду не вскрывала. Ибо правда никому не интересна. Потому что с правдой нужно что-то делать, а с ложью просто жить по течению.

– Но мы же и есть конспирологи-вскрывальщики, ибо наши идеи идут вразрез с официальными.

– Мы пасторы, приятель, пасторы, – сказал Алистер Эдвардович и положил мне на плечо руку, как только я, наполненный возмущением от коверканья моего образа будущего, подскочил на ноги. – Те, кто ведёт людей по пути истины. За всё хорошее, против всего плохого. Готовые нести ответственность за тех, кто идёт по нашему пути. А конспирологи что? Кинули информацию и делай с ней, что хочешь, неси ответственность сам за себя. А люди, как завещали нам те самые шумерские боги, больше всего на свете не любят две вещи: работать и нести ответственность. Исключения составляют настолько незначительный процент, что про них говорят, что они подтверждают правила, хоть глупее этой фразы ничего и нет. Они скорее погрешность, чем исключение. Короче, нам нужна легенда. Идею без красивого фантика продать нельзя, какой бы эта идея не была вкусной и полезной.

Из сундука, накрытого персидским ковром и стопками книг по магии и манипулированию людьми, Алистер Эдвардович достал пиджак с брошью в виде какого-то оккультного символа, сказал, что некогда это принадлежало его деду, истинному магу, просвещённому и дамскому угоднику и примерил на мне сей объект (по мнению Алистера Эдвардовича, заряженный на некие магические способности). Нехотя я надел на себя пиджак, после чего прямо в лицо мне упёрлись два белых носка.

– Носочки, новые, из натурального хлопка, чтобы ножка дышала, – пояснил Алистер Эдвардович. Благо, что галстук, рубашка и брюки у меня уже имелись. Алистер Эдвардович немного поколдовал с моим образом: подстриг мои накладные усы, зализал мне волосы, снял очки. – Видел такой образ в журнале «Стильные и сексуальные» за позапрошлый век. В паблике «Как квантовать гравитацию» подтвердили, что этот стиль снова на пике популярности. Всё! Теперь ты крут и изысканен! – вынес свой вердикт Алистер Эдвардович, как только завершил мой образ. Джозеф Фрицович покивал головой в знак одобрения. – Самое то, чтобы с зиккурата руководить сверхлюдьми.

– Что ж, – медленно произнёс Джозеф Фрицович, – перед тем, как устанавливать нашу диктатуру разума, мы должны поработать и над собственным мышлением. А наше мышление, как новоиспечённых лидеров, должно ставить себя выше моральных ограничений. Для начала запомните, не среда должна формировать вас, мальчики, а вы среду. Внедрять мнение необходимо последовательно и методично. Не брезговать заведомо ложной информацией с целью повлиять на убеждения и действия людей, её получивших, причём ложь должна быть чудовищной и абсурдной, тогда в неё с большей охотой поверят.

– Может, просто раскидаем систему по фактам? – предложил я. – Нужно быть безумным, чтобы не понимать, что всё происходящее и есть настоящее безумие.

– Им нужны не факты, а вера. Этим, собственно, мы, как лидеры и создатели мнений, отличаемся от остальных: структурой, организованностью, огромным банком знаний, в том числе сведениями, недоступными рядовому обывателю. Кстати, про структуру. Число наших приверженцев будет неистово расти. Дабы властвовать над большим количеством любого живого организма, эти организмы необходимо разделять. Мы поделим людей на группы и заставим их ненавидеть друг друга. Например, можно использовать разноцветные нашивки.

– Давайте без ненависти.

– Тогда сделаем многоступенчатую пирамидальную структуру, знакомую каждому по работе в коллективе. Кто стоит на ступенях выше, могут унижать тех, кто ниже. Пусть будут заняты склоками друг с другом, так любую истину мы сможем навязать.

– Но мы не должны навязывать, мы должны указать им путь. Как Данко.

– Данко кончил не самым лучшим образом. Мы должны избежать его ошибок. Хотя для начала тебе нужно избежать своих ошибок. Вспомни, что случилось с тобой в прошлый раз. Ты был осмеян! Скажи «спасибо», что тебя не распяли на кресте! Кстати, символы веры сразу убирать не будем. Мы не можем победить систему, поэтому возглавим её. Но более синкретически, с обязательными пожертвованиями и ритуалами сопровождающимися экстатическими переживаниями. Возможно, будут мученики.

– Давайте без мучеников?

– Понимаешь, на нашем нелёгком пути обязательно будут потери. Но это не страшно, эту ситуацию всегда можно использовать в свою пользу. Невинных жертв в нашем случае не будет, про каждого можно сказать, что умер за дело. И обязательно продолжать всех называть рабами божьими, они, во-первых, и сами не против себя так называть, а, во-вторых, систематическое повторение пастве, что они рабы, программирует на рабское мышление.

– Но я хочу их сделать из рабов в людей, чтобы они, словно гусеница, возродились в прекрасную бабочку!

– До этого мы дойдём, обязательно дойдём. Но пока необходимы иные методы.

– Мы же придём их отводить от бога, о какой религии может быть речь без бога?

– Наличие бога в религии не обязательно. А если уж бога нет, то мы его придумаем и скажем людям, в кого теперь стоит верить и кому молиться. Главное – запугайте всех потопом. А после потопа – мы! А для этого нужны лозунги. Лозунги – это самое главное. Что-то запоминающееся, якорь в сознании, триггерные слова, отсылающие к нам.

Джозеф Фрицович с прищуром посмотрел сначала на меня, затем на Алистера Эдвардовича, а после снова на меня, я пожал плечами и предложил что-то типа «просто сделаем мир лучше», именно этот лозунг хорошо характеризует наши ценности. Джозеф Фрицович обдумал сказанное мной, а после сказал, что смысл лозунгов не в характеристике ценностей, а чтобы звучало умно и красиво, а главное – просто и запоминающейся, как назойливая песня ни о чём.

– Народ вообще любит громкие заголовки, – продолжил Джозеф Фрицович. – И не важно, что они значат. Чем банальнее и глупее аргументы, тем сильнее эффект. А злоупотребление эмоциональным аспектом – это классический метод обойти рациональный анализ и здравый смысл человека. На основных фразах в своих речах повышайте голос, будьте эмоциональны, можете даже ударить кулачком по столу. Устойчивое словосочетание «сейчас ни для кого не является секретом» успешно используется различными пропагандистами для оправдания утверждений, которых не могут доказать фактами. И вообще, если не знаете ответа на вопрос, говорите, что так исторически сложилось. Не пренебрегайте популизмом. Скажите, что в новом мире работать не надо будет. И даже умирать не надо.

– А кто, по нашему мнению, будет обслуживать электростанции, водоканалы и тому подобное? – с удивлением спросил я. Алистер Эдвардович, вдохновлённый нашей же ложью о том, что в новом мире ему не придётся работать, строго посмотрел на меня и покачал головой.

– По нашему мнению, они будут и дальше верить, что электричество в розетке от бога-громовержца или, что ещё смешнее, от бога-спасителя, спасителя от самих же себя.

– Больше золотишка надо, фейерверков! – воскликнул Алистер Эдвардович, снова вознеся свои руки к небу, за что был похвален Джозефом Фрицовичем и назван хорошим мальчиком (чем и возгордился в последствии). – Людям не нужно понимать, люди должны быть под впечатлением.

– А ещё нам нужен общий враг. Ничего так не объединяет, как дружба против кого-то. Общий недруг, которого мы можем атаковать, а для объединения против врагов – общая идея, объединяющая, какой бы безумной она не была.

– Главный враг, которого человек должен атаковать, – он сам, – тихо, но с поднятой головой заявил я. Философские мысли из меня так и текли, хотя где-то в глубине души я понимал, что Джозеф Фрицович прав и моими заумными размышлениями, какими истинными они не были, ситуацию не исправишь. – И вообще… всё равно это как-то неправильно, не по-человечески как-то. Нужно быть с людьми искренним, тогда они потянутся ко мне.

– Быть искренним много ума не надо. И почему ты решил, что люди вокруг с тобой не искренни? Они в своей злобе и глупости как раз искренни, как никогда.

– Как же не хочется вести за собой, как вы, Джозеф Фрицович, выразились, злых и глупых. Хочется вести единомышленников и остальным показывать пример.

– Вести за собой необходимо всех, ибо вместе мы сила, а таких, как ты, единицы. Людей много, единомышленников мало. А нам нужна армия, а не кружок по интересам. Необходимо завлечь людей в капкан наших идей, а после, когда капкан этот замкнётся…

– Мы можем подобрать какой-нибудь иной эпитет?

– Можем, но будем называть вещи своими именами, без эпитетов. Когда люди обернут свои взоры на нас, когда они заразятся нашими идеями…

– Вдохновятся.

– Тогда мы их и научим, как нужно правильно жить. Мы посеем в их умах зёрна нашей идеологии, мы научим их, как необходимо правильно думать и правильно не думать. Когда-то палка сделала из недочеловека человека. Теперь наши идеи сделают из человека сверхчеловека! А теперь давайте, дети мои, бегите! Бегите! Несите им свою религию, не оставляйте их без дыхания!

Алистер Эдвардович немного попустил нашего учителя, напомнив, что за окном уже темнеет, скоро ночь и пора спать.

– Кстати, – добавил он. – Как мы будем называться? Профсоюз? Содружество? Объединение?

– Цех, – отрезал Джозеф Фрицович и замер в образе своего портрета.

Глава II. Расколдованный мир.

– Повелитель мух! Ты добрался до меня! – вскрикнул я, схватив его чёрные маслянистые руки, тянущиеся ко мне. Ох, я знал, что наступит это время и он придёт за мной, чтобы и в мою голову изрыгнуть своих навозных мух да червей.

– Да нет, не мух и червей, а золотого скарабея, – ответил повелитель мух и достал сам из себя позолоченную подвеску, украшенную драгоценными камнями. Так мы провели некоторое время (в полусне слишком сложно оценить его длительность), молчали и смотрели друг на друга. Пахло нефтью и детской присыпкой. Странно, что столь могучее существо можно остановить всего лишь зажатием рук.

– Ад существует? – спросил его я, и меня это действительно волновало, ибо я предвкушал уготовленное мне будущее и что после этого будущего руки мои будут в грязи и в крови и место мне будет только в Аду.

– Только внутри себя. И только ты можешь его остановить, как процесс.

– Но у меня не получается.

– Получается. Просто ты понимаешь где-то внутри себя, что ты способен существовать только в этом Аду, в извечной борьбе и в страданиях. Без этого ты не ты, тебя нет. Но не переживай, вообще весь смысл существования в страданиях и нелепой смерти. Больше на этой планете нет ничего. Ровным счётом, ноль хоть какой-то смысловой нагрузки. Но и это не самое печальное в этой и без того печальной ситуации.

– И что же самое печальное?

– Что это повторится всё вновь и вновь. А теперь спи, малыш, утром рано вставать.

И утром, действительно, пришлось рано вставать, ибо прозвенел массивный жестяной будильник. Алистер Эдвардович с колпаком на голове и сонными глазами поднялся, выключил будильник и снова завалился на кровать, после чего резко подскочил и принялся одеваться. Одеваться принялся и я (стащил в последний момент с головы Алистера Эдвардовича колпак, ибо он совсем уж нелепо сочетался с рясой).

– Что снилось? – решил как-то успокоить тревожную атмосферу на заднем сиденье автобуса, где мы расположились, Алистер Эдвардович (старались не обращать внимания на косые взгляды попутчиков).

– НЛО, – ответил я, – полёты над ледяной стеной Антарктиды.

– Завидую, что тебе снится НЛО, у меня сны серые и пустые, недавно наконец приснился конец света, погасли светила, взорвались, и с неба начали падать звёзды.

Алистер Эдвардович не успел стать поглощённым своей тоской – автобус остановился на нужной остановке, мы вышли и медленным шагом направились к храму.

– Ох, не люблю людей оптом, – сказал Алистер Эдвардович, снял с себя рюкзак и прямо на ходу принялся в нём рыться. – Только избранных и только ограниченно по времени.

– Тебе страшно? – спросил я. – Ну… в плане… если всё случится, как в прошлый раз, а то и хуже?

– Я у Гудвина просил смелости, а не мозгов, – с этими словами Алистер Эдвардович достал из рюкзака собирающееся транквилизаторное ружьё (не отпускало подозрение, что от транквилизатора там только самопровозглашённое название), собрал его и направил в сторону храма, после чего взгляд его сделался безумным.

– Ты с ума сошёл? – возмутился я. – Они решат, что это настоящее ружьё! Нас посадят и уже не на сутки! Джозеф Фрицович же говорил, что мы не должны применять грубую силу!

– Ничего! Так наши слова будут звучать ещё убедительнее. К тому же, по словам упомянутого уже Джозефа Фрицовича, истинная власть идёт от умения пользоваться ситуацией для своей выгоды. Вот мы эту ситуацию сейчас создадим, ею же и воспользуемся.

– Люди не будут слушать правду, которую мы до них попытаемся донести.

– Нам нужна не правда, а результат. Но я так уже в кураж вошёл, что забыл, что там за результат, но оно мне теперь и не надо.

С ещё большей решительностью Алистер Эдвардович зашагал к храму. Около храма неожиданно проснулся вечно спавший у порога юродивый. В отличие от тут же давшего дёру помощника депутата, юродивый весьма воодушевился и, как только Алистер Эдвардович поравнялся с ним, с радостью и счастливым взглядом упал на колени и закричал:

– Коммунизм – это сатанизм, они просто назвали его коммунизмом по политическим причинам, но психологически и духовно коммунизм равен сатанизму. Когда Люцифер сказал, что не будет служить богу во имя всеобщего блага, то тут же превратился в Сатану. Так и родился коммунизм.

– Ох, отлично, – обрадовался Алистер Эдвардович, – будешь нашим воскресшим пророком.

– Тусил Авраамчик в среде жрецов, блатоты египетской, и был там своим парнем!

В последний момент я попытался остановить Алистера Эдвардовича, юродивый пророк перекрыл мне дорогу, защищая своего нового кумира, но кумир дал добро, чтобы я прошёл ближе, после чего из рюкзака достал странную вытянутую треугольную шляпу и вогрузил себе на голову.

– Ну, а что ты предлагаешь? – спросил у меня в ответ мой подельник. – Быть идеей в стеклянке? Быть сумасшедшей собакой в мире пуделей – хорошая стратегия выживания. Ну, и что, что всё повторится, как прежде. Ценно то, что выдерживает испытание вечным возвращением. Всё циклично, только вот время на месте не стоит. Пойдём, мой друг, раздавать баклажаны в панамку!

Мы двумя молниями (юродивый пророк забежал лишь после того, как проверил обстановку на безопасность общественного мнения) влетели в жизненное пространство ничего не предвещавшей паствы, служек и их предводителя. Последний сразу же нас узнал, отчего вмиг снял с себя маску местного просветлённого интеллигента и потребовал озвучить цели нашего здесь пребывания.

– Состояние невозврата является целью, – ответил я, пока Алистер Эдвардович целился то на него, то на служек, то в прихожан. – Сегодня произойдёт смерть бога.

Публика ахнула, юродивый пророк повалился с плачем на пол. Священнослужитель запретил нам говорить столь богохульные слова, на что в ответ Алистер Эдвардович запретил ему придумывать запрещающие правила и слова.

– Что же ты думаешь, пирожок ты наш с перхотью, – озлобленно продолжил Алистер Эдвардович, приближаясь к священнослужителю, – что старый и тебя никто не тронет? Пора развенчать этот миф! Отобьюзим тебя по полной мере этого слова.

– Вы за всё ответите, вы за всё ответите! – покрикивал священнослужитель, но уже тише, он даже медленно начал опускаться на колени и прикрывать голову.

– Своим трёпом ни на что не влияешь и влиять не собираешься. Только горазд у людей честной судьбы деньги воровать под предлогом молитв о них, молитв, которые даже не читаешь! Это ты будешь отвечать перед народом! А мы отвечаем только перед богом, ибо всё остальное суета и томление духа.

– Не стреляйте, не стреляйте, у меня рак! И вообще… я не последний человек в нашей компании.

– А кто последний? Впрочем, не важно. Так и запишем: по другим утверждениям возражений нет.

Алистер Эдвардович убрал транквилизаторное ружье с головы трясущегося старика, взял его словно жезл и выпрямился. Лицо его словно засияло, он будто обратился в херувима, готового нести истину, после чего, от имени всего нашего маленького народа, последователей истины и церкви «Счастье для всех», выписал священнослужителя из его сана и из людей в придачу.

– Покайтесь, ибо конец близок! – закричал юродивый пророк и забил в небольшой колокол у алтаря. – Кто отомстит за египетских детей?

– Вот именно! – воскликнул священнослужитель, решив дать себе последний шанс склонить на свою сторону внимание публики. – Покайтесь! Разве этому вас учил Иисус? Разве поэтому он умер?

– Иисус умер не за тебя, свинья, – рассерженно произнёс Алистер Эдвардович и снова навёл транквилизаторное ружьё на священнослужителя. – А теперь хрюкай и беги отсюда на четвереньках задним местом вперёд, аристократ деревенский.

Что священнослужитель тут же и исполнил под ликование публики.

– И так будет со всеми, кто нас не любит и не уважает, – сказал Алистер Эдвардович, а после передал право слова мне. Я дошёл до алтаря, послужившей мне трибуной, и осмотрел присутствующих. Сначала хотелось просто и спокойно поговорить с ними, выслушать их, а после постараться вместе решить проблему, но, вспомнив слова Джозефа Фрицовича, я вознёс над собой руки, но перед этим спросил, как произошёл человек, а после неуверенного ныне модного ответа из толпы, возмущённо и со всей возможной эмоциональностью заявил, что от обезьяны произошли только обезьяны, мы же, люди, были созданы богами по их образу и подобию. Но боги не считаются с людьми. Взять, например, деление времени на шесть. Богам это удобно, у них шесть пальцев на руке, но у людей пять. Людям удобна иная система счисления.

– Мы не должны соглашаться с богами! – прокричал я, активно жестикулируя и стреляя взглядом. – Боги должны прислушиваться к нам!

– А есть ли какие-то доказательства существования этих богов? – робко спросили из зала (робко, по большей мере, опасаясь расправы Алистера Эдвардовича с его транквилизаторным ружьём).

– Какие ещё доказательства? – возмутился Алистер Эдвардович угрожая всем присутствующим своим оружием. – Мы зуб даём – это ли не доказательство? И вообще всё сказано в мифах, толковать которые мы тут не будем, Иисус не велел.

– Но вы не отчаивайтесь! – продолжил эмоционировать я, это отдалось в толпу, а оттуда прилетел заряд энергии, поглотившей меня. Я жадно пожирал это внимание и подчинение, я хотел его снова и снова, любыми методами. Золотой скарабей кольнул где-то в груди, расправил свои острые лапки и даже щупальца. – Есть бог! И этот бог – Абсолют! И он поможет вам в нашей борьбе против материальных богов. Мы не будем строить ещё одну вавилонскую башню, уподобляясь поклонению им! Мы будем строить… мы будем строить… мы будем строить бункер!

Толпа ликовала в волнах собственного экстаза. Всем было хорошо, все были счастливы. Вот оно – пик того, к чему я стремился. Но этот пик недолгий и не совсем естественный.

– Жив Господь! – воскликнул в опьяняющем блаженстве юродивый пророк. – Смерть бога отменятся!

– Не теряйте меня, я вернусь и принесу немного красоты, только раздобуду, – продолжал я, медленно и под овации двигаясь по направлению к открывшейся служками с их поклонениями и приглашениями подсобке. – И помните, что каждый должен делать мир лучше и побуждать остальных к этому. Тогда мы заживём в новом дивном мире. Мы в ответе за нашу собственную реальность!

И тут у меня отклеились усы. Алистер Эдвардович любезно поднял их, сдул пыль и прикрепил обратно, а затем немного успокоил толпу в том, что никто не будет нести ответственность, а в ответе будут наши враги, которых мы скоро вычислим, найдём и накажем. Какими методами мы это осуществим? Завтра узнаем на этом же месте.

Это был захват. Теперь храм принадлежал нам. Покровительствующая организация возражений не имела, ибо главное – вносить членские взносы.

Мы переехали жить в храм, припарковав автохрам рядом. Наше министерство народного просвещения находилось в тесном подвале, откуда пахло сигаретным дымом (хотя никто из нас не курил), сыростью и безнадёгой. Служки хотели освободить помещение, где хранилась храмовая атрибутика, но Джозеф Фрицович не велел, ибо, как он помогал, только в суровых условиях могли твориться гениальные идеи и помыслы. Напоследок служки заявили, что у них имеются таких же два портрета, принесли их и удалились в свою мини-казарму.

Наши ряды пополнили ещё двое боевых товарищей: Эдвард Эддивич и Курт Леопольдович. Их обоих подвесили по обе стороны от Джозефа Фрицовича, после чего уже три пары глаз уставились на нас. Нам предстояла сложная работа – полностью структурировать наши постулаты, наши идеи и планы.

Курт Леопольдович почти всегда молчал, будто изучая нас, Эдвард Эддивич отделывался краткими фразами, а вот Джозеф Фрицович болтал без умолку. В какой-то момент я даже переставал его слушать, а просто кивал. Иногда и не кивал, но Джозефа Фрицовича это не останавливало и не смущало.

– Дезинформация – это способ расширить власть над нашими врагами, – свирепел Джозеф Фрицович, и я не мог понять, он применяет против нас наши же методы (эмоциональность и все дела) или действительно преисполнился борьбой, – нашими последователями!

– Так! Стоп! – возразил я, напомнив, что наши последователи нам не враги, что они с нами на одной стороне. Алистер Эдвардович фыркнул, напомнив, что я сам называл нас просвещёнными, а их нет, поэтому мы чисто физически не способны быть на одной стороне. – Ладно, я выражусь по-другому. Наши последователи с нами в одной лодке, мы все равны будем рано или поздно.

– Не может быть равных, ибо кто-то этой лодкой должен управлять, а кто-то грести.

– Но это не значит, что мы должны их всех морщить, унижать и эксплуатировать.

– Нет-нет-нет, тут ты не прав, дорогой, – обратился ко мне Эдвард Эддивич. – Равенство, братство и ещё что-то там из потешного – это лишь слова. Пока мы этих равных братьев не возьмем за рога, они дальше будут продолжать верить в ложь этого бренного мира. Им нужен проводник, а не спаситель. А у проводника должна быть крепкая рука и сильный нрав, чтобы, не дай бог, кто-то из равных не начал задумываться и использовать своё право на выбор, чтобы снова побежать в пучину мрака и лжи.

– Поэтому мы должны использовать проверенные методы, – продолжил Курт Леопольдович.

– Так или иначе… я хочу раскрывать людям глаза на правду, – буркнул я.

– Величайшим врагом правды является не ложь, а устойчивый затасканный миф, – пояснил Джозеф Фрицович. – И развенчивать этот миф нужно постепенно, ибо от резкого развенчания люди отвернутся от правды.

– Понимаешь ли, – подхватил Эдвард Эддивич, не сводя с меня глаз, – для того, чтобы принимать правду суровой реальности жизни, нужно быть психологически зрелым. Увы, многие застревают в возрасте подросткового мышления, из-за чего и процветает инфантилизм.

Далее три портрета начали вести диалог между собой, будто нас с Алистером Эдвардовичем здесь вовсе не было. Я даже особо не различал, кто что говорит, лишь поток речи, льющийся в мои уши.

– Прихожане придут завтра, не известно, сколько их будет, но мы уже вынуждены думать о поднятии статистики численности наших последователей. Чем их больше, тем солиднее мы выглядим в глазах обывателя.

– Будем их считать вместе с воробьями, прилетевшими на территорию вокруг храма.

– Можно ещё методично продвигать идею бесконтрольного и необдуманного размножения, как подвига всей жизни?

– Да! Да! Отлично! А итоги размножения отдавать в тренировочный лагерь идеологической обработки… назовём его по старинке – школа. И уже оттуда можно насаждать постулаты: надежда! страдание! страх! Прямо в такой последовательности, иначе и антидепрессанты не справятся со столь непосильной задачей. А главное, чтобы особо в этих тренировочных лагерях не напрягали с истинными знаниями, ибо, чем меньше уровень интеллекта, тем менее адекватно может оценивать себя человек.

– Не забываем, господа, что с ростом количества последователей этих последователей необходимо чем-то занимать, дабы не было у них свободного времени, которое они, по незнанию, могут использовать против себя и начать думать и духовно развиваться, а интеллект – это страшная кара, нежели дар. Мы-то с вами знаем, мы-то и спасём и убережём их от этого.

– Занятие должно не просто их занимать, а нести идею и символизм. И чем масштабней и сакральней будет эта идея, тем выше будет их дух и вовлечённость. Победа! А для победы нужен противник, он у нас уже есть – бог-создатель. И в чём тогда будет заключаться победа над ним?

– В постройке храма, такого же, как прежде, но уже не во имя него.

– И кстати! Если кому-то покажется слишком глупым борьба с эфемерным богом, то для них у нас всегда есть два слова, которые люди любят выкрикивать по поводу и без, списывая на них все свои горести и печали, – это «патриархат» и «капитализм».

– Можно феминизм добавить. И ещё какие-нибудь измы, сути которых никто не понимает, но зато словечко модное и доносится из всех возможных источников. А главное – пафоса накидывает на слабое место.

– Согласен! Отлично! Отрицание психических отклонений и, тем более, поощрение девиантного поведения до добра не доводит, но пользоваться этим методом крайне необходимо.

– Но сыт одними квази-идеями не будешь.

– Можем им приплачивать за постройку храма, чисто символически, чтобы хватало на погашение кредитов на жизнь, взятых на безделушки, которые мы наречём символами богатой, свободной и успешной жизни. Товары, нужные и ненужные – это не важно, ибо мы сами решим через рупоры пропаганды, что кому нужно, в каком количестве и по какой стоимости. Жажда потребления. Подтолкнём толпу, а далее они сами будут соревноваться друг с другом в дороговизне своих бесполезных цацек.

– Оценка человека по его стоимости! Великолепно!

– И дело даже не в том, сколько человек зарабатывает, а сколько он на себя навешивает показной мишуры, богатые аскеты должны считаться скрягами.

– И моё любимое – осознание происходящего и добровольное принятие, чтобы все поверили в ложь, она должна быть чудовищной, а нет более чудовищней лжи, чем откровенная ложь, не скрываемая, с блёстками, песнями, белозубыми улыбками и рекламными вставками – люди должны понимать, что они в ловушке потребления, это снимает с нас ответственность и накладывает на них двойную ответственность, каждый такой умник будет твердить про бессмысленное перепортребление, но потреблять со скоростью не меньшей, чем делает тот, кто, по его мнению, спит наяву. Божественная комедия в её чистом проявлении!

– Высший пилотаж пропаганды!

– Стойте! Стойте, господа! Есть ещё выше. Надо навязать не только ненужное, но и вредное, ибо старики нам не нужны, поэтому большинство не должно доживать до старости. Реклама паразитирует на трёх аспектах: представлениями о красоте, престижности и свободе. Вот мы и скажем, что красиво, перспективно и очень свободолюбиво иметь вредные привычки. Пусть алкоголики ещё и с уничижением относятся к непьющим, и, вообще, пусть понятия дружбы вертятся вокруг общих попоек, а курящие пусть во имя свободы делают свои дела в толпе, поражая здоровье всех вокруг присутствующих, распространяя ядовитый дым.

– А можно ещё сделать разные виды употребления этих всех веществ, чтобы потребители воевали друг с другом, кто круче, а у кого методы своей казни здоровее. И важно всячески запрещать осуждение такие людей, ибо свода есть наивысшее благо для всего человечества.

– А то, что свобода эта выражается не в становлении лучшей версией себя, а деградации… ну, что ж… кто мы, чтобы винить свободного человека, сделавшего выбор, который он искренне считает своим.

– Гениально!

– Обожаю маркетинг! Как славно ему удаётся упаковать снижение уровня жизни. Только и подавай всё убогое, как норму.

Все трое зловеще захохотали. Алистер Эдвардович в это время разрабатывал себе новый дизайн образа храмовника, я же сидел на табурете напротив и качал головой, не веря в происходящее.

Как в этом мире быть стабильно спокойным?

– Нет слов, – прошептал я с печатью несостоявшейся жизни и глубокой тоски на лице. Видимо, будет вечер разочарования. Но на полпути сворачивать поздно. – Это просто ужас. Вы понимаете, что это всё – механизмы взращивания рабов?

– Пониманием, – ответил Курт Леопольдович. – Доброе пожаловать во взрослый мир. Тебя впереди ждёт ещё много интересного.

– Пропаганда, – последовал голос недовольного мной Джозефа Фрицовича, – зажигательная и значительная на вид пища для масс.

– Послушай, – с каким-то теплом в голосе обратился ко мне Эдвард Эддивич, – ну, нельзя выиграть у оппонента, когда он пишет правила игры и является судьей. Поэтому мы должны создать игру, где правила пишем мы, мы и судья. А зачем придумывать что-то новое, если есть старые рабочие методики?

– И это старое, к которому вы ссылаетесь, система, порождённая богом-создателем, есть преступление против человечества, – возмутился я, троица закатила глаза. – И вы толкаете нас на это преступление!

– Как говорил наш товарищ по несчастью, наши преступления необходимо приписывать своим врагам. А мы всего лишь невинные жертвы кровавого режима ваших врагов!

– И повторять эту нужно громче! – воскликнул Джозеф Фрицович так, будто пытался показать мне степень эмоциональности, которую я должен вкладывать в подобные фразы. – Громче! Как только ты сам в это поверишь, остальные тоже поверят.

– А когда мы будем рассказывать про правильные ценности? – поинтересовался я. – Без вот этого культа потребления и постройки храма во имя ничего.

– Мы же уже говорили, – ответил Курт Леопольдович. – Сначала в наши задачи входит разрушение старых ценностей, чтобы на их руинах народу, мечущемуся в отчаянии и полной фрустрации, навязать свои. А пока постепенно можем им смешивать нашу правду и их псевдо-правду, но в таком соотношении, что и ложь при этом становится как бы правдой. Этим наши откровения и становятся оружием. Так как большинство людей не смогут отделить правду ото лжи. Слушая часть укоренившейся псевдо-правды, люди невольно соглашаются и с нашими идеями, ибо на общем фоне тоже воспринимают как свою псевдо-правду.

Далее они принялись болтать о своём, вспоминать былые времена, иных ценителей работы над разумом и прекрасное и светлое будущее, куда путь заказан не каждому.

Мне, как вождю пути к новому миру, выделили комнату с небольшой кроватью и шкафом с храмовыми рабочими принадлежностями. Под запахи ладана и в прохладе стен уснулось быстро.

Сначала была тьма, такая тьма, которая должна растворять в себе и облегчать душевные страдания, но я не мог, не мог ни раствориться в ней, ни успокоить душевное страдание (ни своё, ни кого-либо ещё). Всё казалось неправильным, агрессивным и чудовищно убогим. Посему тьма отвергла меня в лучи божественного сто первого этажа.

– Будь полезен, твори добро, – с этими словами приветствовал меня Анлиль. Он возвышался надо мной в своём исполинском размере и величии своего здорового и развитого тела. – Лулу, примитивный работник.

– Так вы же намеренно создали нас такими ущербными! – возмутился я и поднялся на ноги, лишь бы не приклонять колен перед богом-создателем.

– Подумай над этим, когда снова попытаешься из кого-либо сотворить сверхчеловека. Это попросту невозможно без вмешательства на генетическом уровне, никакие разговоры о вечном и важном тут не помогут, малыш. Доступ к самореализации и знаниям дал слабый результат. Проблема в том, что сами лулу не способны к созданию из себя нечто большего, ибо вы ничем сейчас особым и не отличаетесь от первого человека. Разве что стали более ленивы, нежны и неприспособленны к физическому труду, да и болтаете слишком много о своём божественном начале, хотя ничего подобного в помине нет.

– Значит, вы с самого первого человека боялись нас, боялись, что мы можем превзойти создателя.

Анлиль промолчал. Я так же молчал некоторое время, но нельзя терять представленный шанс высказать всё богу-создателю, к тому же сейчас он не настроен сколь-либо враждебно к незваному гостю (или, всё-таки, званому?). Я снова продолжил обвинять Анлиля в том, что боги поступили некрасиво с человеком, что пусть бы лучше всё оставалось на кругах своих и лулу продолжили работать на рудниках и добывать пищу, всяко лучше бессмысленно прожигать жизнь на ещё более бессмысленной работе в офисе ради пособия на рабство. Анлиль же со скучающим лицом выслушивал меня или делал вид, что выслушивал, обходясь шаблонными фразами типа: «мне всё равно нечего скрывать», «так оно и есть» и «человечество в любом случае облажалось».

– Ну, что ты несёшь такое? – возмутился Анлиль, нахмурив брови и достав откуда-то из-за спины мухобойку, на сей раз покрытую позолотой и инкрустированными в неё драгоценными камнями. – Слушай, я дал тебе непыльную работёнку и свободу делать вне этой работёнки то, что ты хочешь. Я больше тебе скажу, ты мог даже на работе делать вид, что работаешь, а сам изучать что-либо в Интернете. Интернет – это же кладезь знания, если не отвлекаться на помои, слетаясь на них, как мухи. Что тебе ещё надо? Наслаждайся жизнью. Знаешь, как твои предки впахивали в поле и помирали там же? Наслаждайся!

– Не могу, – ответил я, задыхаясь от своих эмоциональных речей. И это были искренние эмоциональные речи, а не то, чему меня учили портреты до этого. – Странное чувство не позволяет.

– Это пустота. Экзистенциональная.

Теперь замолк я. Анлиль так же замолк. Возможно, он был прав, это умозаключение словно душило меня, Анлиль это чувствовал и решил ещё больше надавить на больное, в шутку заявив, что бог подарил людям саблиминалы, что же нам ещё надо. И ответ мой ему не особо понравился.

– Потому, что мы всё ещё в рабстве, – ответил я, выпрямился и, хотя и был в несколько раз ниже бога-создателя, посмотрел на него сверху вниз. – В божьем.

– Объяснись, пожалуйста, – слегка раздражённого поинтересовался Анлиль, и корень его раздражения явно крылся не во мне с моими речами. Кто-то захихикал в зарослях тростника в воде (пол в чёрно-белые квадратики с золотыми рисунками уходил в прозрачную и чистую воду, откуда и рос тростник, пробивая себе путь прямо из мрамора к свету).

– Наша свобода, которую вы, боги, нам якобы дали, дабы облегчить труд наш тяжёлый, на самом деле лишь ощущение этой свободы и то, с лёгким флёром чувства, что всех нас обманули. Но свободы на самом деле нет. Как и тебя. Тебя больше для нас нет и не будет. И никогда не было, ибо историю пишут победители, и мы, люди, будем победителями в этой войне с богом! Когда-то палка сделала из недочеловека человека. Теперь наши идеи сделают из человека сверхчеловека!

Я скрестил руки на груди и отвернулся, глядя во тьму, обволакивающую божественный свет.

– Да-да, – уже более раздражённо ответил на это Анлиль. И раздражение на этот раз уже связывалось со мной. Видимо, я оказался прав, посчитав, что бог-создатель боится своих порождений, как и боится своих детей, ибо нет ничего желаннее, чем власть (но я-то в своей уверенности считал, что смогу сделать людей совершенно другими, поставить их напротив богов, сделать их их антиподом, что несомненно обладало наилучшими качествами). – Палка сделала из недочеловека человека. Помню-помню, как усердно приходилось лупить этой палкой созданных людей, чтобы приучить их хотя бы к минимальному труду, не говоря уже о качественном обслуживании первых лиц местного божественного пантеона. Подумай над этим.

– Я думаю об этом! Постоянно думаю.

Анлиль так же скрестил руки на груди и отвернулся от меня, но сдался первым, повернулся и продолжил меня убеждать в том, что мои замыслы создать новый мир, идеальный, красивый и наполненный качественными людьми провальные уже на начальном этапе.

– Слушай, ну, кончай ты эту иисусью лабуду, – с каким-то сожалением сказал он (на миг даже показалось, что он пытался создать то самое идеальное общество, но успехами оно не увенчалось). – Не все, далеко не все смогут попасть в то будущее, которое рисуют фантасты и философы. Думаешь, то, что происходит сейчас, оно во зло происходит? Система создана во благо, как раз для того, чтобы люди, не замученные тяжким физическим трудом, смогли посвятить себя себе. Мир развивается, чтобы человек посвятил всего себя творчеству и знанию, но единицам оно нужно. Люди от нечего делать теряются, их нужно всегда чем-то занимать. Все эти зародыши сверхлюдей попросту приносятся в жертву, как незначительное меньшинство. Идеально, если людям предоставить труд с видимыми результатами и достойной оплатой этого труда. Но тут никогда не угадаешь, когда от достойной оплаты не начнётся моральное разложение и превращение в паразита. Короче, сложная эта система, человеческое общество. Мы его давно передали жрецам и их потомкам. А то вечно делаешь, как считаешь правильно, плохой, делаешь, как все хотят, тоже плохой. Надоело.

– И, всё-таки, в чём смысл жизни? – поинтересовался я, повернувшись к богу-создателю.

– В борьбе с собственной глупостью и невежеством.

– Сказал бог, который терял таблицы смыслов и не смог сделать из собственно созданного общества идеальное.

– Смотрите, кто у нас тут богов осуждает. Кто даже на фури-порно не смог пару баксов заработать.

Меня разозлила эта фраза настолько, что зрачки мои сузились настолько, что их, возможно, со стороны даже не было видно. Когда бьют по больному, то здравый смысл отказывает. Я сжал кулаки, посмотрел с великой яростью в светящееся познанием всего сущего лицо бога и произнёс, что буду бороться с богом до самого конца света. Анлиль усмехнулся и ответил, что конца света не будет, можем даже не надеяться, и добавил:

– Я не сотворил мир, малыш, мир продолжает твориться. И всё по моему замыслу, а не по вашей воле. Впрочем, второго потопа не исключаю. Так что иди, потопчись по земле, только прихожанам не говори, что они скоро пойдут на корм рыбам да крабам, ибо обидятся. И в глаза им долго не смотри, когда рассказываешь об идеальном будущем.

– Не обманывайся! – яростно выкрикнул я, начав отходить назад, ибо почувствовал, во-первых, силу бога-создателя, которая принялась сочиться из него, дабы я понял всю свою никчёмность, а, во-вторых, ибо испугался мысли об очередном потопе (он снился мне постоянно, будто страх перед стихией вживлён в мой мозг намеренно, или вовсе я помнил нечто из прошлой жизни, а, может, это уже произошло в этой, но, по каким-то причинам, всё забылось). – Нас ничем не уничтожишь, мы будем вечно! Не наши тела, так идея!

– Бога не обманешь, можно только себя. Оставайся со своими заблуждениями и возвращайся в бездну, породившую тебя.

И бездна, породившая меня, принялась с огромной силой меня затягивать. Пространство, время, звуки исказились и воронкой понеслись куда-то прочь. Ясны лишь слова бога напоследок:

– Вы там держитесь, всего хорошего, мои соболезнования.

Я проснулся от щебета попугая. Так и оказалось, это был не сон, прямо надо мной скакал попугай, щебетал и приподнимал гребень. Алистер Эдвардович объяснил это тем, что на радостях, что нам удалось захватить общественное мнение, он решил разбить свою свинью-копилку и купить попугая. Он всегда любил попугаев, но в тесном и мрачном автохраме попугаю было бы плохо и неуютно, а полноценный храм – отличное место для животинки.

Подскочивши с кровати в одних трусах, я преисполнился желанием во что бы то не встало показать богу-создателю, что он не прав. Пусть это будет стоить миллионов сломанных судеб, пусть это будет стоить моей жизни.

Где? Где наши идейные вдохновители, которые знают, как повести толпу за собой, которые знают, как обратить всех против бога, которые знают, как, словно повелитель мух, высосать из их голов всё старое и невежественное, поросшее мхом, пылью и несусветной чепухой, и вдохнуть на опустевшее место нечто новое, свежее и полное надежд, надежд, которым суждено осуществиться (с маленькой поправочкой – надежды эти должны быть правильными и ведущими нас к тому светлому будущему, которое мы же всем и нарисуем, ибо кто, как не мы, чётко видим это светлое будущее)?

– И помни, – сказал напоследок Джозеф Фрицович, – человек не любит, когда ему говорят, что он неправ. Мы должны менять его сознание постепенно.

Мне же хотелось мгновенного результата, я кипел в страсти, в диком желании утереть нос богу-создателю, показать ему, что он не прав, что всё можно изменить, если не утопать в своих старческих заблуждениях.

За ночь храм весьма преобразился, были сняты некоторые символы веры, переделаны другие, алтари выдвинуты с центрального своего былого нахождения к стенам, а в центре теперь красовалась трибуна, украшенная кроваво-красными тканями с золотой тесьмой. Вместо окон с разноцветными стёклами, образующими рисунок, теперь в рамах красовались обычные чёрные жестяные прутья клетки с прозрачными стёклами (Алистер Эдвардович пояснил, что нужно смешать близость к народу в виде минимализма окон с богатствами пастыря с его дорогими тканями и золотым кубком, символизирующим святой Грааль, откуда пастырь уже отпил истину и спешит поделиться ею с остальными). На моё общее удивление, что всё так быстро изменилось, Алистер Эдвардович махнул рукой, мол, служки, поняв, откуда дует ветер власти, начали набиваться ему в младших кузенов, а он, как душа добрая, решил оставить их в храме.

– Но сферу их деятельности немного изменил, – добавил Алистер Эдвардович. – Потом расскажу тебе об этом. А пока необходимо подстричь этих одуванов под типовой полубокс в парикмахерской «Парикмахерская», и чтобы впредь все мужчины нашей общины так и делали, а самые религиозные могут подстричься под лыску, но с моего письменного разрешения.

За окном уже собирались люди, не так много, как хотелось бы (да и в основном с куриными и рыбьими головами), но слова трёх наших учителей по вербовке в светлое будущее внушали надежду, что мы заразим своими благими идеями весь мир. Вид портил только наш оживший пророк. Он всё так же бил в колокол и выкрикивал странные фразы по типу:

– Можешь верить в повелителя мух, можешь верить в пророков, но ты живёшь внутри бога, который запутался в себе самом. Веганский бульон варится из лимонных костей. Твои мысли точно твои мысли?

Я вздохнул и закрыл глаза – этот сумасшедший только распугает тех, кого рок мог бы выбрать солдатами наших идей, но рок на то и рок, что действует наверняка, без логики и нашего согласия. Юродивый только привлекал местных зевак, сливавшихся к нашему новому храму. Тут были и завсегдатаи. Конечно же, их немного смущал небольшой ребрендинг помещения и новые лица, которые необходимо теперь слушать и в чьи слова вникать, но особо долго по этому поводу никто из них не переживал, ибо благочестивых волновал лишь ритуал, а не его сакральная суть (если таковая вообще имелась).

– Ну, что? – образовался голос Алистера Эдвардовича прямо за моей спиной, где тут же образовался и сам Алистер Эдвардович. – Проведём сегодня день знаний?

Он провёл меня за ширму, пояснив, что появление вождя нового мирового порядка должно быть внезапным, как гром среди ясного неба, я же немного нервничал и выражал беспокойство, что всё, сказанное мной, может вызвать в прихожанах злость и отрицание, но Алистер Эдвардович спокойным голосом уверил, что люди уже ко всяким глупостям привыкли.

– Главное, – добавил он, – удовольствие получить от происходящего и чтоб потом не пожалеть о содеянном.

– Этого я больше всего боюсь, – ответил я и прикрепил усы на нужное место. – Ещё вдруг вопросы начнут задавать неуместные.

– Всё, что толпа умеет и знает, – это задавать шаблонные вопросы и ждать шаблонных ответов. Для таких целей у тебя есть я. А если ты боишься хамить им в ответ в силу природы твоей интеллигентной, то наймём тебе профессионального хабальщика. Он будет тебя защищать и не давать твоему имиджу подпортиться в споре. Ещё может высказывать непопулярное мнение, дабы оценить реакцию народа.

Толпа уже в сборе и ждала пояснения на происходящую действительность. Алистер Эдвардович заглянул в зал, а после вновь ко мне и быстро в ухо проговорил:

– Давай только договоримся. Я понимаю, что ты всех меришь по себе и желаешь быть женатым на всём человечестве, так как ты всех сильно любишь, но, прошу, по началу не сотвори логические цепочки длиннее очереди за хлебом. Главное в нашем деле – звучать убедительно. Когда звучит убедительно, зачем что-то доказывать? Пока цель одна – вывести пациентов из официального астрала и вернуть в мир междометий.

Он вытащил из рясы флягу со священным вином, отпил из неё и добавил:

– Ну, всё, мать, держись крепче, мы взлетаем!

Он выдохнул спиртным отзвуком, закрыл глаза и мигом выскочил в центр сцены, так быстро, что толпа и понять не смогла, как это произошло. Алистер Эдвардович вскинул руки кверху и резко распахнул глаза, округлив их так, будто гипнотизировал всё вокруг, даже стены. И всё загипнотизировалось этим взглядом. Кажется, Алистер Эдвардович уверовал во всё то, что творит, и эта вера передалась по цепочке остальным.

– Жители Цветочного города, внимайте! – воскликнул он, и от официальности и немного странноватости последнего слова все согласились неофициально признать его эдаким гуру, который знает что-то эдакое, как взломать систему и получать из этого блага. Далее Алистер Эдвардович перешёл к поглаживаниям и объединению толпы под общим величием (пока у нас истории не было, общим величием должно стать что-то эфемерное и малопонятное, но в то же время весьма ощутимое где-то глубоко внутри). – Я вижу, вижу, как маг халдейский, вижу, что собрались здесь люди особенные, хотя пока вы этого не понимаете, ибо глаза ваши закрыты, закрыты невидимым, но очень могущественным врагом. Все присутствующие в нашей церкви «Счастье для всех» есть некто иные, как дети индиго. Я вижу это по нашей голубой ауре, освещающей здесь всё вокруг.

И все ахнули и принялись осматривать себя и всех вокруг. Никакого сияния они не видели, но вера в собственную исключительность ослепила их, они взглянули на Алистера Эдвардовича, как на своего пророка, как на того, кто раскроет все их чакры и от этого станет хорошо, счастливо и немного весело. Глупцы предпочитают жить во тьме невежества, так им проще. Не мне их винить, но мне наставить их на путь истины, пусть и такими методами, ибо для начала нужно увести их с неверного пути.

Алистер Эдвардович продолжал:

– Мы есть двое магов, ведущие людей к истине. И пусть мой напарник по этому непростому делу, наш будущий вождь светлого будущего, поклянётся своим языком и сердцем, что всё, что сказано в стенах этого храма, есть правда, что мы поведём вас в Эдем, но Эдем не небесный, а рукотворный, ибо мы есть боги и бог нам больше не нужен.

Люди удивились сказанному. Принять отказ от бога, особенно в стенах храма, было делом непростым. Но мы простых путей и не выбираем. К тому же, как учили нас три портрета, «шоковая терапия» как раз может нейтрализовать занятые участки памяти и освободить их для новой информации. В толпе послышались вопросы, возгласы недовольства и непонимания. И тут на сцену прямо к трибуне Алистер Эдвардович вместе со своими служками-херувимчиками вывел меня. Милые мальчики улыбались толпе и посыпали всех лепестками вишни и яблони из корзинок.

– Я бы хотел поднял нелёгкую для нас тему, – начал я, пытаясь одновременно анализировать сказанное, дабы вовремя применить трюки, коими меня обучили. – Бог-создатель со своей свитой, о которой особо не принято говорить, ибо бог един, но мы поговорим, никогда не был другом человеку, что бы вам ваши пророки не говорили. Достаточно почитать любое писание от месопотамского до греческого. Людей всегда держали за рабов, за скотину и за обслугу. Постоянные эмоциональные качели: то бог нас любит, то топит в водах всемирного потопа. Но мы достойны большего, наша жизнь достойна быть прожитой, прожитой достойно. Мы должны подвергнуть критике старые постулаты, писания, которые, якобы, должны учить нас, но, на самом деле, только делают наше мышление квадратно-гнездовым.

Люди в толпе явно не понимали о чём я говорю и что значит это самое квадратно-гнездовое мышление, но виду не подавали. Да и по большей части им было интересно, что я такое должен был подвергать критике, ведь, если верить пересказчикам этих писаний, там всё красиво, чинно и благородно.

– Вот Прометей, он кто – герой или предатель? – начал я с малого, с того, что пока в головах масс можно критиковать. К тому же о Прометее мало кто знал, несмотря на его колоссальный вклад в развитие человечества (но, как известно, историю пишут победители, а Прометей в этой истории победителем, увы, не был).

Люди переглянулись и снова посмотрели на меня.

– А змей-искуситель? Кто он? – начал я повышать градус. В толпе зашептались, кто-то даже решил покинуть зал, дабы не навести на себя гнев богов. – Ведь только благодаря ему человек смог осознать себя, что он человек, равный богу, а не одно из животных в саду. Так почему же он преподносится нам, как враг человеческий? Ответьте же мне, дамы и господа, кто змей-искуситель – герой или предатель?

– Смотря, с чьей позиции судить, – робко сказал кто-то в толпе.

– Судить будут нас всех, – подытожил Алистер Эдвардович. – И Прометея, в частности.

– И богов? – удивлённо спросила тучная женщина, прислонив налакированные ногти к пышной груди.

– И их тем более.

– Ибо хватит нам быть под гнётом богов! – вскрикнул я и вскинул руки кверху. – Мы создавались по их образу и подобию, а не как извечные рабы, которые только и должны страдать и терпеть испытания верой. Я провозглашаю нас новыми богами!

Я снова вскинул руки, и толпа повторила сей жест со звонким кличем одобрения. Пока этот клич, всё же, звучал не так уверено, но нужно время… нужно время, и мы сможем сделать себя равными богам. Нужно только научиться быть, как боги, но это тонкая и кропотливая работа, и на этот путь я вступаю с полной уверенностью в своих силах.

Есть только одна проблема – нашего врага невозможно обнаружить. Если было бы понятно, кто враг, никаких проблем не вставало перед нами. Никто из присутствующих, да и из горожан в целом, не верил ни в какого бога-создателя. Это лишь дело привычки. Когда-то бог-создатель со своей свитой создали человека и первые города-государства, а после укрылись в укромных местах, контактируя лишь с избранными, кто обслуживает их с помощью остальных. Поколение за поколением начали забывать про богов, а все записи о них относить к мифам и легендам, да и сами мифы стёрлись из памяти уже давно.

С другой стороны, даже этот карго-культ, живущий чисто на инерции, тоже не имел видимых врагов. Вот и мы особо не будем этих врагов детализировать. А вскоре, когда светлое будущее совсем уж начнёт ослеплять нас своей близостью, отпадёт всякая необходимость во враге.

– Свободу от идолов, предрассудков и суеверий! – как можно эмоциональней воскликнул я, указав на солнце, светящееся в окнах под потолком. – Желаю всем добра, не сопротивляйтесь!

– Верую, ибо абсурдно, – радостно, но отчего-то дрожащим голосом произнёс старик в толпе. Он проникся моими речами, проникся запахом светлого будущего, времени, которое было когда-то давно и снова должно наступить, оно не может не наступить. Он понадеялся застать этот прекрасный миг. Людям, наверно, важно верить во что-то светлое. У греков, например, была Гиперборея, у нас же будет наш собственный город-государство, но отчищенный и обновлённый. Зачем нам уходить куда-то, если есть родная земля (хотя родной она мне не являлась, но душевно я был с ней)?

– И помните, дети мои, помните, – кричал Алистер Эдвардович, стараясь угомонить наполненную счастьем и надеждами толпу, – стакан не может быть наполовину пуст. Если в нём есть сколь немного воды, он уже не пуст.

Слушки пустились в пляс и хоровое пение.

– Ибо так говорил Заратустра! – громко и уверенно воскликнул Алистер Эдвардович, задрав самодовольно нос кверху.

– А что говорил Заратустра? – спросил кто-то из успокоившейся толпы. Алистеру Эдвардовичу не пришлось долго искать виновного своим зловещим взглядом. Прихожане, не знавшие даже, кто такой Заратустра, с возмущённым видом посмотрели на виновника и отошли прочь, дабы не осквернять себя его невежеством. Впрочем, сам Алистер Эдвардович не знал, что говорил Заратустра, но умело выкрутился из неловкой ситуации:

– Ты пришёл в сей храм, не зная слов Заратустры? – возмущённо прокричал он, а после решил перекинуть на мои плечи регулирование сей странной ситуации. Он посмотрел на меня и заявил, что только наш вождь вправе решать, кто прав в этой ситуации: те, кто должен следовать словам Заратустры, или те, кто вообще его знать не знает и слышать не слыхивал о нём. Меня эта пустая болтовня особо не интересовала, да и обижать никого не хотелось. Я пожал плечами и ответил:

– А нам обязательно выбирать правых? Пусть будут правы и те и другие.

Алистер Эдвардович выпучил глаза и медленно повернул голову к толпе, при этом указывая пальцем вверх.

– Вот! Вот она мудрость нашего вождя! – полуистерическим тоном заявил он. Это произвело на толпу такое впечатление, что одна из барышень упала в обморок. Хотя, сдаётся мне, барышне этой приплатили за такой поворот событий. Толпа любит зрелищ, универсальная формула. Но когда же мы будем давать им хлеб? И что будет представлять собою этот хлеб?

Напоследок я поручил всему хорошему победить всё плохое и люди рукоплескали мне, каждому сказанному мною слову, их лица светились надеждой, надеждой на светлое будущее, беспечное будущее, где счастливы будут все по праву своего рождения. Моё лицо хоть и не светилось от выплеснувшей на всех энергии, но также полно надежд, надежд на будущее с счастьем, каковым я его вижу, счастьем для всех. Но для начала нужно победить бога, стереть его из сознания людей и вселить им уверенность, что они сами творцы самих себя, своих жизней и своего будущего, но Алистер Эдвардович, как только я кивнул в знак признания и принялся медленно удаляться, позабыв о том, с кем мы боремся, эмоционально провозгласил, что наш враг, которого мы должны одолеть, дабы забрать у него наше счастье и право быть людьми… наш враг… наш враг…

– Жук-паук! – воскликнул Алистер Эдвардович и вознёс руки вверх. – Жук-паук готовит нападение, готовит против нас всех великий заговор, он есть дьявол, есть Антихрист, кто планирует начать апокалипсис.

Я словно упал в бездну от таких умозаключений. И всего на долю секунды показалось, что в эту же бездну падают все наши прихожане, вместе со мной, со своим лжемессией, который так и не смог привести их к светлому будущему, хотя очень хотел. Но лишь на долю секунды. Именно на это время толпа замолкла, после чего Алистер Эдвердович объявил, что мы с ним ни при каких условиях…

– Ни при каких условиях! – воскликнул громче Алистер Эдвардович и ударил кулаком по трибуне. Он будто обращался к невидимому зрителю, который уже приготовил самые лакомые условия, дабы совратить нас. – Мы не дадим этому случиться. И вы, дети мои, должны последовать примеру своих вождей и обратить как можно больше людей в нашу веру, привести к нашей единой мировой церкви «Счастье для всех», ибо наш долг спасти всех и каждого!

Театрально закатив глаза, он повалился в обморок. Служки намеревались предотвратить падение, и оно им удалось, но не так, как они планировали, – массивное тело Алистера Эдвардовича накрыло их тщедушные тела.

Толпа ликовала. Заряженные магией произнесённых слов, они пошли по пути своего персонального крестового похода.

– Календарь Майя, молдаванин, женщина, не важно... а мы не знали! – кричал наш воскресший пророк, колотя в ручной колокол и выпроваживая толпу, да собирая мусор после них. – Когда тридцать шесть, когда тридцать восемь… троллейбусы не ходят... подойдите к зеркалу и скажите: «привет». Спаси нас, Господи. Покайтесь!

И все то ли не замечали его, то ли принимали таким, каков он есть.

Мне едва удалось доползти до своей кровати. Я плюхнулся прямо лицом в подушку. Моим новым местом гнездования оказалась комната попросторнее, ибо было решено, что спим мы все вместе с портретами. Но кроватей оказалось три, а не две. Но вопрос о третьем члене нашего братства отпал. Я крайне возмутился тому, что наделал Алистер Эдвардович. Тот со всей присущей ему гордостью повалился на свою кровать, закинул руки за голову и мечтательно принялся о чём-то размышлять. Я же на последних силах подскочил на ноги и устремился к столу, пока в жилах кипит маниакальная фаза, нужно использовать все предоставленные силы по максимуму.

– Хочу написать книгу, что-то типа святого писания, как жить надо, а как жить не надо, – заявил я и недовольно посмотрел на Алистера Эдвардовича. Три портрета сначала посмотрели на него, а затем направили свой взор в мою сторону. – Только без всякой ерунды типа Алистеровских жуков-пауков…

– А почему бы и нет? – спокойно спросил Алистер Эдвардович. – Можно ещё добавить что-то типа под-босса, приспешника. Жук-спидоносец, например. Понимаешь, нужно простое видение мира, а не твои абстрактные образы, которых нет. Твои идеи, трудозатраты, навыки и прочее не имеют значения, важна только фан-база и то, что она хочет видеть и слышать. Поэтому наш лор надо расширять, да чтобы интереснее в одних местах и запутаннее в других, чтобы звучало всё, как медитация на богатство со смыслом, что надо немного потерпеть, а потом в Рай, две шкуры кабана и пятнадцать единиц опыта, но если прям очень хочется, то всегда можно задонатить, покаяться и снова грешить. Ты особо не усложняй, если некоторая часть общества согласилась во что-то верить, то внутри такого общества эта вещь обретает новые смыслы.

– Это не серьёзно, в этом теряется весь первоначальный смысл.

– Времена меняются. Смыслы тоже.

– Наш враг – это бог-творец.

– Важны не стороны, а их конфликт, – вмешался в разговор Джозеф Фрицович.

– Врагом может быть кто угодно, – продолжил один из его коллег, – главное – его существование. Мы, как предводители нового города-государства, должны это делать, даже если в лице врага выступаем мы сами. Тем самым мы удовлетворим некие глубинные потребности толпы.

– И что вы предлагаете? – поинтересовался я. – Развлекать людей опостылевшей борьбой? Борьбой левых и правых, белых и чёрных, натуралов и геев? Можно даже придумать невидимого врага, которого никто никогда не знал. И внушить, что ненависть к нему была всегда. А лучше не ненависть, а священная война. Войны света борются за правду и справедливость, уничтожая всё на своём пути, включая себя. Нет… я хочу иное учение, где мы смотрим вперёд, не оглядываясь назад, и борясь только с собственным невежеством.

Кто бы мог подумать, я заговорил словами ненавистного всем сердцем Анлиля. Даже как-то упустил, что портреты предложили для святого писания не придумывать ничего нового, а воспользоваться старой и рабочей схемой – создать новую компиляцию из шумерских текстов, для разделения и контроля. Я уже хотел поспорить с ними, как Алистер Эдвардович подскочил с кровати и принялся доставать из-под неё картонный квадратный короб.

– Хватит споров, господа, – сказал он, – лучше приготовим Апероль-Шприц и будем заниматься любимым делом после еды и сексятинки – пополнять список того, что мы купим, когда разбогатеем.

– Что значит «разбогатеем»? – удивился я, поднялся на ноги и подошёл к Алистеру Эдвардовичу впритык. Алистер Эдвардович выпрямился, поместив между нами небольшой квадратный телевизор.

– Понимаешь ли, идеи у тебя хорошие, уважаемые, но в нашем немолодом возрасте тяжелее работать только за идею.

– Объяснись.

– Я объяснюсь.

Алистер Эдвардович поместил телевизор на одну из прикроватных тумбочек и принялся его подключать да настраивать.

– У нас, у бродячих артистов, труд неблагодарный, плоды его быстро исчезают, – начал объясняться он. – И нашу мимолётную популярность необходимо моментально монетизировать, пока все эти грабойды смотрят в нашу сторону. Да и вообще мы должны отфильтровать платёжных сектантов от немытой бедности, которые сами у нас подсосать чего хотят.

– Я протестую! – возмутился я, даже скрестил руки на груди, а перед этим сорвал накладные усы и скинул их на кровать своего напарника. – Во-первых, мы не секта. Во-вторых, я против даже быть храмовниками. В-третьих, на пути нашей миссии нас не должна интересовать сиюминутная выгода. Речь идёт о борьбе за всё человечество, а не о личном обогащении, что покинет тебя вместе со смертью.

– Ну, во-первых, состоять в упоротых сектах нет смысла, если только ты её не сам организовал, а мы, считай, на полпути к этому. Во-вторых, мы не храмовники, ибо мы не торгуем выпечкой, свечами и прочими сопутствующими товарами. Мы, если можно так выразиться, кружок по интересам. Может, партию свою создадим. А, в-третьих… в-третьих… а что «в-третьих»? Ну, дай ты хоть немножко с них денег собрать, мне на пуховик к зиме накопим!

Три портрета, на моё удивление, встали на сторону Алистера Эдвардовича. Материальные выгоды их особо не волновали, но в добровольно-принудительном отъёме денег у населения они видели только плюсы, ибо нечего собирать вокруг себя финансово независимых, такие легко отваливаются от любых идей, как только те им становятся ментально невыгодны. К тому же, как предсказывал один из портретов, в противном случае невидимая рука рынка нас отфиксит. В мои же планы входила борьба с капитализмом, который тут разводили мои боевые товарищи. При этом заявлении все присутствующие в комнате засмеялись в унисон. Мне даже стало как-то неловко.

– А смысл? – едва сдерживая смех, поинтересовался Алистер Эдвардович. – При какой экономической системе люди перестанут быть жадными и циничными?

– Наш смысл отвратить их от жадности и цинизма! – недовольно ответил я и снова уселся за написание своих постулатов и предложил лучше помочь мне с этим, а не реализовывать свои коварные планы, ибо тошно даже слушать про эту подлость их приземлённых поступков. Алистер Эдвардович раздражённо пробубнил, что необходимо как можно дольше растягивать по страницам фразу «наши ценности – ценности», как можно больше говорить об объединении против невидимого врага, но главное, чтобы в определении врага не выйти на самого себя, да и стоит сразу огласить весь список целей, какие из них мы будем считать низкими, а какие – не очень. Я рассердился пуще прежнего, даже писать расхотелось.

Все замолкли, портреты впали в спячку, я старался найти хоть капельку энергии в глубине себя (нет, всё потрачено на последователей), а Алистер Эдвардович принялся искать адептов нашей, находящейся ещё в зародыше религии. Искал в местной бесплатной газете «Купи-Продай-Обменяй!» в разделах «всякое» и «знакомства». И этот ещё телевизор с помехами и нудными песнями, от которых хочется выть и повеситься одновременно, а затем как накатывает желание жить…

– Радость твоя слышна, и приветствую я тебя вновь, дитя моей мысли и плоти. Человечество – не просто творение моё, но история, вплетённая в ткань Вселенной. Мои планы – не железные цепи, но плавные потоки, ведущие к свету и познанию.

Слова исходили из ослепительного потока белого света, переплетённого с энергией. Даже сложно называть это словами. Оно будто чувствовалось во мне, рождалось в образах. И я бы знал всё это и без этих физических конструктов, если откинул все свои тяжёлые мысли-якоря и моментально слился с этой вечностью. Но я не хотел. Моё желание – быть отдельной, самостоятельной частью этой вечности и искать нечто своё, хотя ещё непонятое (зачем, почему и как).

– Ты – часть великого замысла, где каждый поступок и каждая мысль создают миры новых возможностей. Я сею зёрна мудрости и сострадания, ожидая, что вырастет из них плод понимания и гармонии. Но выбор остаётся за вами – будете ли вы хранителями мира или развеете дары в пыль забвения.

Оно продолжало общаться со мной. Нет, это был не Анлиль, не другой бог, а нечто иное. Может быть, Творец всего, в том числе и бога-создателя?

– Помни, что в свободе воли заложена сила творить и разрушать. Моя воля – направлять, а ваша – творить. И если искать смысл в хаосе, то он рано или поздно обретёт форму.

Я обрёл чёткое очертание в этом свете. Мои усики почему-то оказались приклеены на место, как и очки свисали с носа, хотя я никогда не носил их вместе.

– Что ж, смертный, скажи, каким ты видишь своё место в этом великом плане? – поинтересовалась леди Рыцарь. Я оказался в её замке где-то на северных землях, куда ещё не ступала нога современного человека, но место это хранило миллиардную историю всех воплощений и ожидало меня где-то там, за невиданными ранее мною снегами и высокими деревьями, в центре самого мира. Я стоял перед ней на коленях, сцепив ладони в замочек, и жалобно смотрел, как молящий о еде пёс. – Дитя, слушай глас Создателя, что проникает в сердца и судьбы. Люди – отражение света и тени, и в каждом из них горит искра божественного смысла. Его планы никогда не заключались в том, чтобы уничтожить или изгнать, но в том, чтобы испытать, научить и дать возможность возрасти. Он посылает испытания, чтобы вы закаляли дух, и посылает вдохновение, чтобы вы созидали красоту. Время перемен наступает, и через страдания и радости мир воспрянет к новому свету – свету понимания, мудрости и единства.

– Но путь этот не прост, – заговорил повелитель мух, оказавшись позади. Будто один из актёров этого спектакля жизни, он свободно перемещался по представленной сцене и не был никому здесь врагом, даже мне. Всего лишь роль, божественная роль злодея всего мироздания. – Кто выберет любовь вместо ненависти, кто пройдёт свой путь со смирением и силой – тот станет архитектором своего будущего и наследником вечности.

– Вопрос мой к тебе: что будешь творить ты, дитя, когда получишь этот дар свободы и ответственности?

Леди Рыцарь взялась своими изящными, почти светящимися руками за моё лицо и посмотрела в мои уставшие от борьбы с самим собой глаза. Рядом встал повелитель мух и так же взглянул на меня, ожидая ответ. Но ответ мне не хотелось им озвучивать, ибо он явно не соответствовал в моём понимании тому, что бы они хотели услышать. Но я озвучил:

– Ох, лучше бы вам не знать, что я намерен творить. Но зло моё истекает из божественного света.

– Дитя, – продолжила леди Рыцарь, она опустила моё лицо и меня будто начало засасывать в некую воронку, состоящую из тёмной материи, тела повелителя мух и космического света, – если ты хочешь изменить мир, не возлагай всю надежду на внешнюю власть – начни с себя, с того, что можешь творить и на что влиять в своём окружении. Свет, что исходит из твоих дел и слов, способен озарить даже самые тёмные уголки.

– Скажи, дитя, – обратился ко мне повелитель мух, засасывая меня в пучину, где свет перемешивается с тьмой и образует чёрное свечение, – готов ли ты стать тем светом, который изменит мир, невзирая на то, какие цели преследуют другие?

– Я не тот яркий и тёплый свет, который вы все имеете в виду, – ответил я. Сердце бешено заколотилось. Стало страшно. – Мой свет разрушителен, ибо в моё светлое будущее попадут не все. Но я надеюсь, что они примут изменения добровольно, какими разрушительными они бы ни были.

– То, что ты надеешься, что человечество осознает ценность будущего и примет изменения добровольно – это очень светлая и важная перспектива. Ведь именно добровольное принятие перемен, а не принуждение, является фундаментом устойчивого и гуманного будущего.

Последние слова прозвучали множеством голосов, среди которых я узнал даже свой голос. Даже, чёрт бы его побрал, голос своего врага, голос Анлиля. И он предстал передо мной. Меня вниз затягивало нечто одновременно видимое и невидимое. Он стоял на одном из проходимых мною уровней и смотрел, как бездна, породившая меня, затягивает своё творение.

– Как я вообще тут оказываюсь? – возмутился я и попытался вырваться из затягивающих пут, ибо они уже принялись душить меня. – Это всё сон, всё дурной сон. Меня здесь не существует, тебя тоже.

– Лулу слишком примитивен, чтобы понять, как сверхмассивный и при этом сверхмалый объект может исказить пространство и время и переместить нас с тобой в одну точку, – ответил Анлиль, выдернул меня из затягивающей трясины и перекинул на другой уровень сна, похожего на комнату храма, где мы жили с портретами. Два портрета будто затянуло чем-то чёрным, нефтью, кровью повелителя мух. Лишь портрет Джозефа Фрицовича оставался нетронутым.

– Так! – недовольно воскликнул портрет министра (или министр на портрете). Я сразу понял, что меня сейчас будут отчитывать.

– Тебя будут отчитывать, – подтвердил мои слова Алистер Эдвардович. В расплывчатой дымке сновидениями с плавающими вокруг золотыми рыбками и мыльными пузырями да блеском бриллиантов без самих бриллиантов ко мне подошёл мой напарник в шортах на подтяжках, гольфах, смешных ботиночках, рубашке с короткими рукавами и в странной шляпе с пером.

За спиной Алистера Эдвардовича над прикроватной тумбочкой парил телевизор и мыльные пузыри. В экране телевизора, в помехах телевещания можно было разглядеть моё выступление перед публикой и изредка всплывающие надписи: «война на уничтожение – всегда рабочее и безрисковое занятие», «чтобы выжить и сохранить себя, интеллектуальная лень не приветствуется» и «твой бог и ты послали тебя в это время и в это место».

– Эта пирамида непобедима, потому что мы рождаемся в ней, ей пропитан геном, она подчинила все биологические процессы в теле человека и использует наши плохие и хорошие черты в свою пользу, – говорил ликующей толпе я с высокой трибуны. – Мы, человечество, – это и есть пирамида, система. Если с чем-то и нужно бороться, с чего-то начинать, то только с себя, делать всё, чтобы не соответствовать ожиданиям общества, но при этом не во вред своему биологическому телу и перспективам развития. А это уже очень сложно.

И вроде все ликовали и поддерживали меня. Но кто эти все? Кругом высокой трибуны лишь деревянные и соломенные куклы, а я с высоты своего местоположения ничего подобного не замечаю.

– И ты в моём сне? – удивился я, переведя взгляд на Алистера Эдвардовича.

– И я в твоём сне, – ответил он. Вместе мы посмотрели на портрет Джозефа Фрицовича.

– Вы всё портите своими спорами, – рассерженно сказал он. – Они нам уже порядком надоели. Возьмите свои недописанные рукописи святого бытия и расскажите в них про то, что все несбыточные надежды народа в необозримом будущем осуществляется.

– И как мы достигнем этого осуществления? – поинтересовался я и снова посмотрел на Алистера Эдвардовича. Тот пожал в ответ плечами, подпёр руками бока и вопросительно посмотрел на портрет министра. Ему так же хотелось осуществления всех мечт.

– Никак.

– И в чём смысл?

– Смысл в бесконечном процессе достижения и бесконечных обсуждений этих целей.

– Ничего не понимаю… это совершенно противоречит тому, с чего всё изначально начиналось.

– Ты не понимаешь, потому что ты бюргер, который не использует мозг. Сколько раз тебе повторять, что все твои сказочные представления о том, что достаточно людям рассказать о чём-то светлом и хорошем, ни к каким результатам не приведут? Старую систему необходимо подрывать изнутри. Только на руинах можно создать что-то новое.

– А для подрыва, – вставил своё слово Алистер Эдвардович, разглядывая золотые пряжки на своих ботиночках, – а уж тем более для создания нового мира, нам нужны средства.

– И ты предлагаешь брать с последователей деньги, как я понимаю? – рассерженно спросил я, зажмурил глаза и попытался сделать так, чтобы этот сон прекратился, но вместо этого вызвал наших служек, которые, подобно херувимам, летали вокруг да около, играли на арфах и пели песни про смерть старого бога и рождение нового, такого же.

– Ну, да. Мы же хотим хорошо жить за их счёт.

Джозеф Фрицович закатил глаза, он явно крайне нами недоволен, но то ли воспитание, то ли образ не давали нас обругать самыми отборными скверными словами.

– Потому что у них не должно быть накоплений, – ответил он, – самодостаточный человек – враг наших идей. Обеспеченный человек, тратящий средства на комфорт, пойдёт против того, кто лишает его этого комфорта. Нищий человек, тратящий подобие средств на подобие не то, что комфорта, подобие атмосферы комфорта, лишаясь того самого подобия, становится беззащитен и делать с этим человеком можно, что угодно, ибо он сам пойдёт к нам в руки за утешением и помощью.

– Я преследую просветительскую деятельность, – фыркнул я и отвернулся от них обоих.

– Милый мой недальновидный мальчик, поверь старому дяде, никому нет дела до твоих светлых идей без пёстрой обёртки и скрытого угнетения. Так или иначе, мне крайне симпатизирует твоё рвение отстаивать идеи, поэтому ты должен ударить его.

Джозеф Фрицович указал на Алистера Эдвардовича, тот напрягся, я же повернулся к ним снова и с недоумением осмотрел их, после чего поинтересовался, почему я должен ударять своего напарника.

Потому что он преследует корыстные цели в нашем нелёгком деле.

От коростных целей мы, конечно же, отказываться не собирались. Просто это необходимо называть по-другому – во благо наших просветительских идей. К тому же Джозеф Фрицович раскрыл нам первое правило денег в управляемом обществе (которое без управления повергнет себя в пучину хаоса) – денег у населения должно быть ограниченное количество и населению должно быть трудно увеличивать денежную массу. К тому же нам нужна страна (а именно в страну мы будем превращать наш славный город-государство Вавилон) на диете. В первую очередь чтобы моральное ожирение населения сошло.

– Так он положительный персонаж в этом сне или отрицательный? – поинтересовался я у Алистера Эдвардовича, как только всё вокруг принялось отрываться от своих мест и плыть по течению своего собственного разума, включая нас.

– Так, пропаганда же, – ответил Алистер Эдвардович. – Сегодня он положительный, завтра – отрицательный, и так по кругу.

– Столкновение мечтаний с реальностью, – ехидно произнёс Анлиль, на ладони которого я уместился и немного даже витал над ней, словно мыльный пузырь. – Как это смешно и одновременно печально. Что же ты планируешь, малыш? Принять вызов Судьбы или сдаться на волю обстоятельств без борьбы?

И я твёрдо и без зазрения совести решил пойти на эту кровную месть своего микромасштаба. Лопнул словно мыльный пузырь в ладони бога-создателя, тем самым завершив этот нелепый сон.

Глава III. Власть идей.

Алистер Эдвардович хоть и являлся плутом и эгоистом, всё же, решил как-то помочь мне морально подготовиться к эксплуатации тех, кого я собирался от эксплуатации спасать. Сначала он попытался принизить образ обычного человека. Рассказывал истории, как однажды работал в трёх подряд финансовых пирамидах. Все эти мутные конторки находились в одном и том же офисе, там работали одни и те же люди, менялось только название (и то не особо серьёзно) на вывеске, но всё равно каждый раз, как только одна из пирамид прогорала, во вторую пирамиду приходили те же самые люди.

– Ты не понимаешь, – говорил Алистер Эдвардович, – они делают всё, чтобы освободить себя от бремени денег, а наша задача состоит в том, чтобы мы не сопротивлялись.

Далее он рассказал смешную ситуацию, что с открытия каждой новой финансовой пирамиды начиналась акция «вложи в нас миллион баксов, получишь в подарок модный смартфон». Алистер Эдвардович брал с начинающих инвесторов деньги, покупал на их малую часть смартфон, а остальное улетало в неизвестность, инвесторы этих денег никогда не видели, хотя сами могли бы позволить купить себе эти мещанские побрякушки, не неся никому своих сбережений, но жажда чего-то бесплатного каждый раз оказывалась сильнее.

– Да, звучит как-то по-человеконенавистнически, – продолжал Алистер Эдвардович, пока мы следовали по тротуарам к центру города со взятой на прокат электрогитарой и саксофоном, – но это надо признать, как аксиому, потому что, отмахиваясь от данного факта, мы абсолютно никак не меняем ситуацию.

– Приличные люди таким не занимаются, – продолжал отнекиваться я. Мы шли прямиком к одному из дорогущих заведений нашего города-государства, куда Алистер Эдвардович, используя все свои гипнотизерские штучки, навязался быть ведущим с популярным у всех возрастных категорий музыкантом (как я понимаю, имелся в виду я).

– А мы приличные люди?

– Так поступать, себя не уважать.

– А что ты хочешь – победу или самоуважение? Нельзя иметь и то, и другое.

И он был совершенно прав. Он был чертовски прав, как бы прискорбно для меня это не звучало. Я старался убрать эти мысли из головы, как и убрать мысли о том, что на день рождения какой-то богатой особы мы идём просто позориться (Алистер Эдвардович делал ставку на моё ораторское искусство, которое должно повергнуть в шок всех присутствующих, после чего богатеи понесут нам донаты – а брать донаты с богатеев, как выразился Алистер Эдвардович, «не грешно, я считаю.»).

– И как мы собираемся легализовывать подобный доход? – поинтересовался я, как только мы дошли до нужного здания и остановились, дабы полюбоваться на всю дороговизну и изящество сей архитектуры.

– А мы не будем его легализовывать, – спокойно ответил Алистер Эдвардович. – Мы его будем скрывать. Я буду говорить во всех печатных изданиях, что меня, пенсионера с копеечной зарплатой, мошенники развели на миллиарды. Вообще создадим блог, где об этом будем говорить. Религиозный. Сначала будем его вести мы, затем по шаблону прихожане, дабы отчистить свои души от греха. Я вообще хорошую концепцию разработал, пока ты лопался пузырём в руках бога-создателя. Делить грешников по рангам. И, согласно каждому рангу, вводить определённые работы на добровольных началах.

Мне не хотелось даже слушать об этом. Войдя мигом в холл распрекрасного здания и представившись на рецепции, я отправился по указанному пути. Алистер Эдвардович, пыхтя от тяжести саксофона, следовал за мной и не упускал обратить меня в своё представление этого мира.

– Ты там особо мир-то не идеализируй, – говорил он с отдышкой. Мы забирались вверх по лестнице с красной дорожкой и золотым теснением. – Самые меркантильные люди – это как раз религиозники и сектанты. Они ведь всё делают не потому, что так хотят, и не из принципов, а только ради милости бога, плюшек от него и попадания в царство божие, то есть ради личной выгоды.

На самом верху нас ждал куратор мероприятия, он отвёл нас за кулисы сцены, где мы должны выступить, напомнил, что сегодня день рождение дочери какого-то крупного депутата и в зале присутствует много уважаемых и богатых людей. Алистер Эдвардович заглянул за кулисы в зал и охнул от удивления – за одним столом с отцом виновницы торжества сидела внушающих размеров кошка-женщина с пурпурной шерстью и с блондинистым париком, прикреплённым к ушам заколками. Она курила сигарету на длинном мундштуке, пила ароматные напитки, держа бокал в лапке в шёлковой перчатке, и хихикала от слов, произнесённых ей в ухо отцом виновницы торжества. На её мощных коленях сидел симпатичный молодой человек, он робко брал угощения со стола, после чего кошка-женщина цапала его за ягодицы, он на это глупо хихикал, а она сверкала глазками на милых официантов. Алистер Эдвардович пояснил, что это многоуважаемая колоритная женщина никто иная, как Ёйко, владелица ночных заведений и клуба знакомств развратных, но дюже симпатичных молодых мальчиков с сахарными папочками и мамочками.

– Сиротский приют? – поинтересовался я, перекидывая через плечо ремешок гитары. Куратор с Алистером Эдвардовичем надо мной похохотали. Мне же было совершенно не до этого, ибо гитару в своей жизни я видел впервые. Но это и не важно, как сказал Алистер Эдвардович. Кулисы раскрылись и Алистер вскинул кверху руки. Он принялся обличать всех вокруг лиц со следами грехов во грехе и пороке, что он привёл сюда вождя светлого будущего, а они его встретили в самом лоне своего греха, греха от сытой жизни при безнаказанности за гадкие поступки.

Гости сначала даже не поняли, что происходит. Все молчали, ибо посчитали происходящее частью выступления. Алистер Эдвардович же предоставил слово мне. Я не знал, о чём говорить. И так стало не по себе от того, что нужно делать вид, что тебе весело и интересно, так ещё это неловкое молчание (но, кажется, неловко здесь было только мне). Я вздохнул и принялся рассказывать о том, что задача каждого из нас – в каждом своём воплощении становиться лучше, а не предаваться гедонизму и деградации, что потакание своим порокам и низменным чувствам не является проявлением свободной воли, данной нам богом. Скорее – его отсутствие. А сам бог всемилостив и простить может каждого, но может и не простить. Звучало глупо и стыдно, но я так вошёл во вкус, что не смог остановиться. Даже куратор схватил саксофон Алистера Эдвардовича и принялся в этом безумном энергетическом потоке наигрывать эпические мелодии.

Как только речь с музыкой замолкли, в зале снова воцарилась тишина, которую тут же прервал отец виновницы торжества.

– Обычно так уверенно говорят о невыясненных обстоятельствах только религиозные ораторы и мошенники, – сказал он, на что получил тут же ответ от Алистера Эдвардовича, что мы и есть те самые религиозные ораторы, только вот остальные – это мошенники, а мы нет, мы настоящие и искренние, мы знаем дорогу ко всему хорошему и светлому, что есть в этом мире. Это вызвало только смешок у депутата. Гости, подыгрывая ему, так же засмеялись. Депутат встал на ноги и присмотрелся к нам.

– Ну, отец, – обратился он к Алистеру Эдвардовичу, принявшему горделивую и невозмутимую позу, – до скольки лет можно ронять тефтельки, чтобы мама подтирала пол за ними?

– До тридцати, – уверенно произнёс Алистер Эдвардович, – далее – по желанию ребёнка.

Депутат засмеялся, засмеялась и свита. Все, кроме кошки Ёйко. Она внимательно смотрела на нас, даже отпихнула своего ручного мальчишку и сложила бокал с сигаретой на пол под стол. Алистер Эдвардович не унывал, решительным голосом он принялся перекрикивать толпу пёстрыми словами своего учения, что нужно прекратить богохульствовать, ругаться матом и рукоблудить, что, мол, здоровье пойдёт на поправку и голова очистится.

– И свои сатанинские штучки тут бросьте! – добавил он, как только все прекратили вслед за депутатом смеяться. Алистер Эдвардович прорекламировал нашу церковь «Счастье для всех», сказал, что больше информации все получат, посетив храм.

– Такой праздник мне решили испортить, моя дочь замуж выходит, – возмутился депутат, дочь его попыталась поправить, ибо сегодня день её рождения, а жениха и вовсе никакого нет и не намечается, но отец уже был расстроен тем, что его нагрузили какими-то грехами и покаянием за них.

– Есть только три праздника: Новый год, день великой французской революции и день рождения нашего вождя. Остальное всё от Сатаны или либералов.

– А день рождения? – робко спросила дочь депутата.

– От Сатаны или либералов.

Терпеть нас долго на сцене не стали, да и мы уже сказали всё, что планировали. Забрав электрогитару, саксофон и поднос с канапе, мы отправились прочь. Я видел в произошедшем провал и позор, который не смоет даже смерть. Алистер Эдвардович же радостно строил планы на будущее – если хоть кто-нибудь из этих грабойдов задонатит на нужды храма, это уже будет маленькая, но победа.

– Если такое случится, – светясь от счастья продолжал Алистер Эдвардович, – купим самую дорогую бутылку вина из ледяного винограда и сырную тарелку, тоже дорогую, и отпразднуем всё это где-нибудь на теплотрассе, а то дома нас наши портреты опять нагрузят всякой пропагандонской чепухой.

И я смотрел на него и не понимал, почему мы с ним идём по одному пути. Быть может, мне просто некуда больше идти. А, быть может, Алистер Эдвардович стал мне другом. Тот тип друга, которого не хочется видеть слишком часто, ибо он всегда вытворяет какую-то несусветную ерунду.

– Родись пока не умер, умри пока живой, – как-то лениво и нехотя прокричал наш воскресший пророк и так же лениво и нехотя несколько раз ударил в колокол, а затем улёгся спать. Время на улице стояло позднее, даже служки в своей мини-казарме уже давно спали. Зато не спали три портрета наших учителей по ведению дел общественных. Они о чём-то спорили и что-то обсуждали, последнее, что удалось услышать, что все мы должны быть впереди всех по маниакальному верованию в свою же идеологию, только в таком положении мы будем ведущими, а не ведомыми. Мне же вспомнились слова Анлиля о невозможности стать сверхчеловеком на генетическом уровне. Почему бы не воспользоваться советами портретов и не использовать слова ненавистного мною бога-создателя?

– В моей концепции создания сверхчеловека появились новые вводные данные, – обратился я ко всем, как только мы расположились внутри (Алистер Эдвардович на своей кровати с эскизами фараонских одежд, а я за столом подле своих рукописей). – Духовных учений недостаточно, необходимо нечто, что сможет изменить обычного человека на физическом уровне.

– Превосходно-превосходно, – отозвался после неловкого молчания Эдвард Эддивич. – Нам нужен хирург-генетик, господа. Ибо покаяние со временем всем надоест, и появится необходимость встряски. Грехи заменим диагнозами с платными справками и прочими видоизменёнными сопутствующими товарами, пусть человек дальше плывёт по течению, жалея себя и не предпринимая никаких невыгодных нам действий.

Алистер Эдвардович мою затею не оценил, как и Джозеф Фрицович (хотя, как оказалось, портреты знают некого хирурга-генетика, ибо вещают нам из глубин самого Ада, которого сами же считают выдумкой для малограмотных крестьян). Объективных причин своего несогласия они не называли, говорили обтекаемыми, общими фразами, но я понимал, что для Алистера Эдвардовича важно получать с последователей доход, а со сверхчеловека этот доход не соберёшь, а Джозеф Фрицович опасался, что сверхлюдей контролировать станет в разы сложнее (да и вовсе не знаешь, что от этих сверхлюдей ожидать).

– Ссоры оставим на потом! – возгласил Курт Леопольдович, все посмотрели на него, а затем на Эдварда Эддивича, который продолжил мысль (будто бы она была одна на них троих), мол, всё же, решено остановиться на религиозном культе, маскирующимся под полуофициальное учреждение, и посему нам крайне необходимы благонадёжные партнёры в этом нелёгком религиозном деле.

Все замолкли, будто ожидая, что кто-то должен огласить нужного претендента, одобряемого всеми. Или будто все уже знали этого претендента, поэтому не особо он нуждался в огласке. Я, всё же, не понимал, что нам нужно и с кем необходимо водить связи.

– Вызовем Сатану, – отрезал Алистер Эдвардович. Эдвард Эддивич закатил глаза, Курт Леопольдович мило улыбнулся, Джозеф Фрицович одарил самого смелого и смышлёного уставшим взглядом. Я же вообще не понял, что только что произошло. – Чертей на худой конец.

– Я иногда не понимаю, где у тебя шутка, а где нет, – сказал ему я и снова принялся о чём-то писать в своей книге (половину из чего выдумывал для красного словца и усиления эффекта от идей).

– Знаешь, что шутка? Жизнь.

В комнате снова нависла тишина. Я решил сложить рукописи и лечь спать, но Алистер Эдвардович оставался непреклонен. На вопрос о смысле сего действия он ответил, что можем сделать вызов демона просто так, смеха ради, можем, потому что можем, и всё тут. Мне вся эта идея не нравилась и даже претила, но он настолько воодушевился, что отказать было делом невозможным. Я и не отказал. Мы сели вкруг (я, Алистер Эдвардович и три расставленных портрета), Алистер Эдвардович достал из кармана обглоданную куриную кость, бутылёк с кровью, бутылёк с водочкой (которую тут же сам и опустошил), несколько свечей и электрошокер.

– Электрошокер зачем? – поинтересовался я.

– Чтобы набралось нужное количество предметов для ритуала, ну, и… мало ли придётся защищаться от союзников, – ответил Алистер Эдвардович, разложил предметы по концам пентаграммы в кругу, зажёг свет и начал издавать жуткие звуки. Ни один из портретов не выразил заинтересованности, но никто ничего не сказал, отдав предпочтение наблюдению (нет, ну, а вдруг), я же ждал, когда весь этот цирк закончится и я лягу спать. Только я подумал об окончании цирка, как пентаграмма засветилась, во свету сначала показались маленькие чёрные рожки, затем зализанные бриллиантином волосы, а после и наглая улыбка на бледноватом лице с ярко выраженной щелью между двух передних зубов (все остальные зубы кроме двух передних оказались заострёнными). Я взвизгнул от неожиданности и страха, портреты глянули на меня с осуждением, Джозеф Фрицович попросил не реагировать столь эмоционально, ибо последователей моих идей тут нет.

Последним из света пентаграммы показался чёрный хвост с пикой на конце. Чёрт вылез из неоткуда, сел между мной и Алистером Эдвардовичем и сделал вид, будто всегда там сидел.

– Мммм, – довольно затянул чёрт, поправляя пуговки на своём чёрном жилете (чёрным у него было всё кроме белоснежной рубашки, таких же носок и хирургических перчаток, едва не лопающихся от давления острых чёрных когтей), – номинальное пространство. Превосходно! Не очень хочется тут находиться, но чудовищно упускать представившуюся возможность для экспериментов и сбора данных.

– Вы кто? – спросил его я, но Алистер Эдвардович не дал ответить гостю и тут же принялся нагружать его своими жизненными запросами (например, сможет ли чёрт за продажу душ прихожан исполнить его заветные и дюже материалистические мечты). Улыбочка резко сошла на нет с лица чёрта, он взял ритуальный электрошокер и ударил током назойливого человека. Только это помогло прекратить поток речи и требований.

– Я Джозеф Карлович, – ответил чёрт и отряхнул место на руке, за которое ранее схватился Алистер Эдвардович, – ваш новый член партии.

– У нас партия?

– Ну, или что там… да какая разница? Наколок и символов ваших идей носить я всё равно не собираюсь. Цели мне ваши понятны, движемся мы к ним в одном направлении, так есть ли разница, как обозвать наше скромное сборище?

Я глянул на портреты. Неужели нам придётся объединиться с чёртом ради достижения наших целей? Джозеф Фрицович ответил, что только через объединение умножаются наши силы. Я вздохнул, принял тот факт, что теперь наша церковь «Счастье для всех» в сговоре с чёртом и решил этому самому чёрту всё рассказать, как есть, как это вижу я, а не все присутствующие, ибо, быть может, только чёрт меня и поймёт, меня, непонятого ни богом-создателем, ни людьми. Чёрт внимательно выслушал, не снимая придурковатой улыбки с мертвецки-белого лица и предположил, что у меня всего на всего кризис веры (со всеми бывает).

– Нет, это не кризис веры, – не согласился я. – Это моя борьба с богом. Если бог считает, что можно распределиться по сознанию всех, дабы получать земной опыт, пусть даже это будут люмпены, убийцы, насильники, мошенники и прочая грязь физического мира, и этот опыт заключается в насилии над самим собой и сборе страдания, то мы должны отвергнуть такого бога, мы должны победить его.

– Убить? – переспросил с улыбкой чёрт.

– Победить.

– Слабак. Впрочем, идея неплохая, хотя и не нова, хоть ты и путаешь местами бога-Абсолюта и бога-творца. Запретный плод сладок, но зачастую не полезен. Mein junger freund, это всё ресентиментная чепуха. Какая-та наивная ньюэйджевская дешманская чепуха.

– Я верю в то, что людей можно отчистить от первородного греха и сделать подобными богу.

– Первородный грех, каким его представляют вам, людям несведущим, – это глупость. В плане, глупость и невежество – это и есть первородный грех, что у человека с самого рождения. И задача человека преодолевать этот грех, убить его в себе.

Услышав эти слова, я воодушевился, даже перехотелось спать. Подскочил на ноги и горящими синими глазами посмотрел в пылающие красным глаза чёрта.

– Вот этот грех мы и будем помогать последователям преодолевать! – радостно воскликнул я, чёрт же повернул голову на сто восемьдесят градусов и пополз по стене вверх. Все присутствующие испугались, но не придали этому особого значения.

– С моим опытом верить в подобные чудеса уже смешно, – с какой-то тоской ответил чёрт.

– Да ладно тебе, – обратился к нему Алистер Эдвардович. – Мы же теперь друзья. Почему бы, как друзьям, словно Элли с остальной компанией, не пуститься по тропе из золотого кирпича навстречу приключениям?

– Ох уж этот недостижимый, навязчивый культ дружбы, – с насмешкой сказал чёрт, встал на потолке сверху вниз и осмотрел свои когти. – Кто-нибудь из присутствующих вообще видел такое?

Портреты едва сдержали смешок. Чёрт же вспышкой в одно мгновение оказался на третьей свободной кровати и продолжил:

– Приятелей по совместному веселью, времяпровождению и собутыльников друзьями считать не стоит. Это – средство от одиночества. Так или иначе, я в деле. Люди уничтожили себе во вред естественный отбор. Так устроим же отбор не совсем естественный!

– Не нужно называть наши методы подобными словами, – сказал я и расправил свою кровать.

– Это не имеет никакого значения.

– Имеет. Моральное. Вам, чертям, такое слово не знакомо.

Чёрт засмеялся, даже захлопал от удовольствия в ладоши. Я вопросительно, даже недоумённо глянул на него (и уже несколько раз пожалел, что согласился вызвать сие существо, ещё и взять его в команду).

– Образованный негодяй, знающий, на что идёт, в сто раз хуже всех типов грязи, о которых ты говорил в своей речи про борьбу с богом, – ехидно произнёс чёрт.

– Не надо такие ужасы говорить, нам ещё спать в темноте, – ответил Алистер Эдвардович, взбил свою подушку и затушил керосиновую лампу у своей прикроватной тумбочки.

В эту ночь, на удивление, мне ничего не снилось. Совершенно ничего. Я даже немного выспался, хотя и сон продлился всего мгновение.

Утро началось с битья в ручной колокол и криков воскресшего пророка. Он возвещал о том, что халдейский маг, пастор наш, богом сосланный на землю (почему-то ни у кого не возникало вопросов к этим взаимоисключающим параграфам – мы боролись с богом, но в бога молились и были богом избранными), и вождь светлого будущего скоро явятся, дабы выслушивать грехи каждого пришедшего и решать своими мудрыми головами, чем эти грехи искупить.

Я даже удивился такой формулировке, но Алистер Эдвардович, поспешно надевая рясу священника, пояснил, что пока я пребывал в своём сладком сне, он уже успел создать общеприхожанский чат и назначить каждому время для покаяния.

– Покайтесь! – кричал воскресший пророк, рассаживая прихожан по скамейкам и раздавая номерки в очереди. – Покайтесь, вам говорят! Кризис грядёт! Топ-три профессий через двадцать лет: собиратель грибов, могильщик, боец сопротивления. Покайтесь!

– Это уже божественное испытание или всё ещё божественная комедия? – недовольно спросил я у Алистера Эдвардовича, как только мы вышли в холл и поприветствовали всех взмахом рук. Алистер Эдвардович поспешил меня успокоить – моё присутствие здесь чисто декоративное, дабы удовлетворить потребность прихожан в единении с их мессией, образом спасителя, который всем устроит райскую жизнь без особого напряга.

Алистер Эдвардович расположился за трибуной, к которой каждый должен был подходить, прижиматься к трибуне лбом и ведать о своём грехе. Я же сел на стул позади Алистера Эдвардовича и сделал вид, будто вся эта клоунада мне действительно необходима в моих великих целях. Ладно! Если люди хотят этого, почему бы им этого не дать? Но пусть постепенно отвыкают.

– Вместо психологов собрались выслушивать их обиды на жизнь и что система не даёт им распутно себя вести на рабочем месте? – с юмором произнёс чёрт, оказавшийся позади и чертовски (какая ирония) напугавший меня. Он торчал прямо из стены, будто пространство и предметы в пространстве не являлись для него чем-то реальным и сковывающим. Далее он сказал, что у него намечено несколько встреч с очень важными людьми, и покинул меня.

Прихожане не особо хотели подходить к трибуне, которую они считали алтарём, воскресший пророк их подначивал. Первым номером оказался довольно молодой мужчина, он посмотрел на свой номерок, вздохнул, подошёл ближе и приложил лоб к трибуне.

– Ох, святой отец, грех меня тревожит, страшный грех, – дрожащим голосом заговорил он, подбирая слова, дабы его не выгнали из божьего дома с позором. – Но этот грех я выбрал потому, что выбрал быть счастливым и спиться.

– Чудовищно, – возмутился Алистер Эдвардович, любитель приголубить всего, что вызывает хоть какое-нибудь состояние опьянения.

– Это реально доставляет мне удовольствие.

– Декаданс.

– Дека-дэнс.

Грешник захохотал, за что был раскритикован святым отцом – ему накинули балов и определили в одну из самых жёстких категорий отмывания греха. Алкоголик заплакал и удалился. Вместо него подбежал совсем уж мальчишка, Алистер Эдвардович даже спросил его, почему он один, сирота ли он, но мальчишка рассказал о своей ненависти к собственной же семье, что процентов восемьдесят из его родни имеют проблемы с головой.

– Только восемьдесят? – удивился Алистер Эдвардович. – Да вы, милсдарь, считай, из образцовой семьи. Когда мама будет ставить тебе в пример других хороших детей, отвечай, что у других хороших детей другие родители. Это всё. Точка. И маму свою ты сюда приводи. И всех тех родственников с проблемами головы. Мы всех их вылечим.

Далее подошёл один из моих бывших коллег и принялся делиться списком своей воровской карьеры, который в основном состоял из пирожков из столовой и яблок с рынка. Следом подошла миловидная девушка, заявив, что она отдала пятерых своих детей богу, имя которого нельзя называть, так как верила, что ребёнок – это паразит, питающийся здоровьем матери. Она посчитала себя насильницей, но Алистер Эдвардович её успокоил тем, что с таким милым лицом насильников не бывает, предложил ей написать ему в приватный чат и отпустил с богом.

Прихожане всё приходили и приходили. Иногда проскакивали одни и те же лица несколько раз. Одного я даже заприметил. Назвал его любителем луковых оладий, ибо только луковые оладьи были связующим звеном всех его бессвязных историй, которые он, по всей видимости, выдумывал на ходу, но искренне воспринимал за правду.

Некоторые приходили не каяться во грехе, а осуждать во грехе других.

– У меня один знакомый распространяет неприятный аромат! – возмущалась одна из женщин. – Причём он из очень приличной семьи.

Другие вступали в спор с Алистером Эдвардовичем. Особенно в этом деле превзошли старые распутники, желающие себе в обиход любовниц, а то и несколько штук разом.

– Вот ты любовницу завести хочешь. А тебе не стыдно перед женой? – возмущался Алистер Эдвардович. – Она так старается всё для тебя делать, а ты!

Ну, вот заведу любовницу, и она возьмёт половину стараний на себя, – отвечал горе-любовник, – жене легче станет.

– А любовнице оно надо?

– Пусть любовница знает, что я надёжен. Жену не бросил и её не брошу.

Кто-то приходил торговаться, спрашивал про условия вступления в общину, есть ли кулер, кофемашина, печеньки. Алистер Эдвардович виртуозно выдумывал ответы, как только рот его открывался, – печеньки, каждый четверг, одна штука.

Приходили и совсем уж юродивые, по типу нашего воскресшего пророка. Требовали себя возвести в ранг мучеников, ибо на работе или службе были вакцинированы принудительно.

Даже с бытовыми проблемами приходили.

– Я наступил на гвоздь давеча, – чуть ли не умирающим голосом и едва сдерживая плач, рассказывал прихожанин. – Боюсь сгнить заживо. Исцелите меня, святой отец.

– Не печалься, сын мой, – отвечал ему Алистер Эдвардович, – вред наступает после третьего гвоздя. Это все знают.

У человека внутри Ад, которым нужно поделиться. Поэтому они и идут сюда, поэтому мы и нужны им. Я даже принял тот факт, что к моим целям мы двигаемся подобными методами, я исцелю их, я смогу их всех исцелить, ибо у них всех одна проблема, хоть и причины, которые к ней привели, разные.

Время подходило к концу. Я уже начал уставать, Алистер Эдвардович уж тем более. Он взмахнул руками и объявил, что на сегодня достаточно. Продолжим завтра. Если кому-то совсем уж невмоготу, всегда можно причаститься у плаката с Бетманом, который Алистер Эдвардович по доброте душевной и по воле бога освятил для сих нужд (Бетманом-Гольвегом, попрошу!).

– Я утешу вас! – взял на себя миссию закончить сегодняшнее представление я. Алистер Эдвардович рухнул на стул, служки помогли ему добраться до кровати. – Воспринимайте свои грехи, как скорлупки, от которых нужно избавиться, чтобы почувствовать истинное просветление. Как познать ценность истины, добра и света, не зная лжи, зла и тьмы?

Прихожане, которых я предпочитал воспринимать за последователей, одарили меня своими овациями, даже принесли букет цветов, отчего я немного растаял в глубине своей чёрствой души.

– Так вы, по ходу, клирики! – воскликнул чёрт, как только я вернулся в нашу комнату. По кровати его были разбросаны всякого рода пилюли, хирургические инструменты и медицинские бумаги, что меня немного напрягло. – К вам за хилом или за баффами люди приходят.

Алистер Эдвардович сидел за столом и дробил по рангам прихожан и их грехи, на каждого заводил папочку с делом и передавал чёрту, чёрт же на некоторых из них ставил печати разноцветных треугольников и, каждый раз замечая мой недовольный взгляд, глупо улыбался. Смотреть в это самодовольное ехидное лицо оказалось делом непростым, я перевёл взгляд на странную конструкцию, поставленную на телевизор. Джозеф Фрицович пояснил, что это – лотерея и что мне необходимо её покрутить.

– Вы хорошо потрудились, мальчики, – добавил он, – вы заслужили вытащить из лотерейного барабана по парочке медалей и грамот за взятие общественного мнения, за особые заслуги перед отечеством и народных артистов.

– Нужно бы больше информации собрать с прихожан, – вставил своё слово Эдвард Эддивич. Алистер Эдвардович предложил внедрить в общество систему доносов, на что Джозеф Фрицович его поправил – не доносов, а информационное письмо, добродетель во имя спасения заблудшей души.

– Играйтесь словами, мальчики, – добавил он, а после выслушал Курта Леопольдовича, пожаловавшегося на малочисленность прихожан. Эдвард Эддивич предложил увеличить рождаемость за счёт внедрения в массы идеи, что богу это угодно, ибо плодитесь и размножайтесь и все дела. Курт Леопольдович предложил куда более эффективный метод – необходимость придумать какие-нибудь льготы, чтобы вроде и пастве жизнь улучшали, но от этого они только больше нам должны были.

Меня совершенно не радовали такие заявления. Я даже начал подозревать, что наш путь свернёт куда-то не туда, меня обманут и выпишут из общины, которую поведут в новый загон рабства и скорби.

Чёрт же напротив очень радовался всему происходящему, мотивируя это тем, что малая группа образованных людей (и не только людей) должны взять бразды правления в свои руки, медленно или внезапно-быстро сократить население в пользу новых, идеальных людей из пробирки, остальных поработить в качестве дешёвой рабочей силы, чью рождаемость чётко регулируют верхи.

– Идеальное общество с философами и рабами, – с удовольствием добавил он.

– Звучит чудовищно, – ответил на это я и снова пожалел о том, что мы вызвали этого странного типа, ибо его планы куда страшнее планов остальных. – Мы должны научить уже существующих людей жить правильно, по совести и...

– Чтобы в конце они нас уничтожили ради новых правителей, обещающих конфетки и блёстки? Только радикальные меры, только тоталитаризм! Не дадим динозаврам победить ящериц!

– А ящерицы – это мы?

– Да.

Алистер Эдвардович воодушевился, даже отвлёкся от своей кропотливой работы по заведению личных досье на каждого прихожанина.

– Я в деле! – воскликнул он. – Не дадим динозаврам победить ящериц! Но! Но... но чем больше рабов, тем больше денег.

– Деньги, геноцид... – рассерженно пробормотал я, укладываясь в кровать, – вы куда-то не туда воюете. Мы должны победить бога.

– Это и есть победа над богом, – серьёзным тоном произнёс чёрт. И эта серьёзность напугала меня. – Ты же сам говорил, что бог хочет быть и нами, и убийцей, и насильником, и алкоголиком. Хочет познать мир от лица всех. И его не волнует дискомфорт остальных, он хочет через нас любить себя. Ну, нет! Я не собираюсь любить унтерменшей! Есть отличное слово – евгеника! И это – единственная победа над богом. Мы не дадим ему царствовать, нарушая комфорт самого себя, мы вырежем, как раковую клетку, ту его часть, что нами отвергается. Пусть зрит на мир из глаз идеальных людей.

– Предлагаешь вырезать всех неидеальных людей и создавать искусственно только идеальных? А как же душа?

– Душа вселяется в тело. И душа только рада будет идеальному телу.

– Но разве неидеальное тело и неидеальная жизнь не даёт душе развиваться?

– Ну, так вот мы и вернулись к тому, с чего начинали. Чего ты тогда лезешь к этим неидеальным людям? Пусть сами превозмогают и развиваются, без твоего участия.

– Видимо, богу-Абсолюту так угодно.

– Как и угодно моё существование. Впрочем, тебе не дано постичь истину, находясь весь свой бестолковый цикл в иллюзиях. И расскажи-ка мне, ты пытаешься победить бога-творца, который создал наши тела, верно? В пользу бога-Абсолюта, да? Хоть и путаешь их периодически местами. Ну, да ладно… и этот твой бог-Абсолют всесилен? Почему он тогда сам во имя себя не может победить бога-творца, бога материального мира?

– Потому что материальный мир создан по воле бога-Абсолюта, чтобы мы отправлялись в этот материальный мир учиться и постигать истины. Но я, видимо, вернусь после своего завершения в изначальное состояние. Сдаётся мне, что где-то на своём пути я уже совершил ошибку и дальше всё пойдёт по самому плохому сценарию. Но нужно постараться всё исправить, сделать работу над ошибками, так сказать, пока есть память, ибо бог-Абсолют возвращает нас в исходное состояние, лишая памяти.

– Странный у вас бог-Абсолют. Значит, он не хочет, чтобы вы имели свободу выбора, которой он же вас и наделил, а вы должны пройти эту игру только с хорошей концовкой, совершая определенные, нужные ему действия и проходя только нужные квесты. Ну, так чем тогда бог-Абсолют отличается от бога-творца?

Утомлённый Алистер Эдвардович от историй прихожан утомился от наших споров ещё больше и обратился к чёрту:

– Ну, хватит уже споров! Ты же наш союзник!

– У чертей нет союзников, – фыркнул чёрт, быстро собрал в саквояж все лекарства и хирургические принадлежности и отвернулся к стене.

– Ой... ну, раз у тебя нет союзников, мы навязываться не будем.

Мы о чём-то беседовали с Анлилем, находясь на вершине самой высокой горы из всех, но я совершенно не помнил нашу беседу, я упустил её, она растворилась, как утром растворяются воспоминания о сне.

– Люди идут к нам за утешением от своей тяжелой доли, – сказал я, и это единственная фраза, которую мне удалось запомнить.

– Не смеши, – ответил на это Анлиль, – ануннаки, чья доля воистину была тяжела, устроили мятеж. А люди только плакаться могут, тянуть лямку и осуждать тех, кто этого делать не хочет. Ануннаки за руки взялись, чтобы нам противостоять, их сила была в единстве. И при этом их численность не была такой большой. А вы... от каких невзгод и врагов вас спасать? Вас восемь миллиардов. Ануннаки пошли против меня, чтобы добиться поблажек для всего своего народа, и добились их. Вы мне молитесь и клянчаете мелких желаний лично для себя, да так, желательно, чтобы у соседа всё худо было.

Часть 3. Цитринитас. Глава I. Жажда мифа, знание и вера.

Густо накрашенные старушки – это отдельный вид искусства. Нравятся мне они, завораживают, как кобры. Медленно говорят, глядят загадочно. Когда женщины в возрасте не робеют так накраситься, мне всегда интересно их разглядывать. Это, все-таки, определённая жажда жизни. Не просто напялить мягкие тапочки и рейтузы, а так вот в мини-юбке и боевом раскрасе. Сила!

Именно таких старушек очень уж много пришло на сегодняшнюю мою лекцию о том, как мы прорвёмся сквозь тернии к звёздам и будем жить так, как обещают жить в Эдеме, но при жизни и жизни вечной.

Подтянулась скучающая молодёжь, выгнанная взрослыми из домов и торговых центров. Подтянулись местные сумасшедшие и те, кто хочет полёглому отчистить себя от всех своих нескончаемых прегрешений и попасть в жизнь вечную и беспечную.

– Спаси нас, Господи, – звучало робко из толпы вперемежку с молитвами.

– А с чего они взяли, что они в числе тех, кого этот самый Господь спасать захочет? – удивился чёрт. Мы стояли за кулисами, сооружёнными за ночь служками. Алистер Эдвардович, всё ещё таивший обиду на чёрта за то, что тот не захотел быть ему другом, ответил, что чертям такой глубины мысли не понять, на что чёрт возмутился, что никакой он больше не чёрт, что с возрастающим количеством наших последователей его повысили до стигийского инквизитора. Кто его повысил до стигийского инквизитора и с какими намерениями, чёрт не уточнил, да и некогда было его расспрашивать. Шоу начиналось!

Воскресший пророк забил в ручной колокол с удвоенной силой и приказал всем замолкнуть, ибо к народу явился вождь светлого будущего.

Первым начал Алистер Эдвардович, вышел к публике с маниакальным выражением лица, будто бы некая сущность овладела его разумом и телом и готова через его уста вещать истину, интересную, не такую, как обыденная жизнь.

– Однажды бог спешил к одной умирающей женщине и услышал по пути мольбы девушки, – заговорил он уверенным и громким тоном. – Она просила бога об очищении, что без этого её боль не пройдёт. Так плакала, что ей плохо. И бог её отчистил. Через рвоту и понос. После этого она перестала верить в бога. Люди думают, что очищение – это какая-то яркая вспышка света, которая моментально их отмоет от всего зла и даст ответы на все космические вопросы. Но космосу до нас дела нет.

Эта незамысловатая притча должна сформировать какие-то выводы в головах наших последователей, но сформировала ли, я так и не понял. Зато вспомнил о повелителе мух, высасывающим из голов людей божественный свет и вдувающий в образовавшуюся пустоту навозных насекомых. А не тем ли я сейчас занят?

Алистер Эдвардович передал голос мне. Я подошёл к трибуне, где уже лежала заготовленная бумажка. Благо Алистер Эдвардович написал текст большими буквами, чтобы мне не пришлось надевать очки.

– Вот, что я вам скажу, рабы мои божии, – прочитал я, а после замешкался, ибо решил довериться Алистеру Эдвардовичу и не редактировать текст заранее (да и голова вечно заполнена думами о том, как поскорее приблизить свой народ к светлому и безмятежному будущему), – то есть, соратники мои. Наша... наша! Вы, как промолчавшие, значит, согласившиеся, тоже имеете к этому отношение! Наша моральная сторона движения к светлому будущему требует от нас следовать моральному курсу такого мира, где выбирается меньшее из зол. Это и есть реальный мир, не разделённый на чёрное и белое. Здесь очень мало моральных абсолютов.

Говорил я чувственно, ибо сам пропитался идеями о реальном мире и его реальном лице, и я стоял перед этим лицом, и мне нельзя показывать свой страх, иначе оно, словно цепной пёс, сожрало бы меня. Я вскидывал руки, иногда срывался на крик и даже сам не понимал, что говорю. Это не важно, важен лишь поток энергии, ухваченный мною за хвост. Мы двигались в одном танце со всеми, и я был ведущим в этом танце. Я говорил настолько яростно, эмоционально и искренне, что никто не обращал внимания на смысл слов, да и на слова в целом. Они лишь часть голоса, а голос лишь музыкальный инструмент. И мы движемся в этом танце под звуки этой музыки.

Я обессилен, толпа ликует.

– Они говорят, что ваш бог умер за наши грехи тысячи лет назад, – на последнем издыхании произнёс я, – но в ваших священных писаниях ничего не говорится о реинкарнации, напротив, её нет и она отрицается – все мертвецы ждут час страшного суда, то во время смерти бога, нас не могло попросту быть, а, стало, не было никаких наших грехов, никто не умирал конкретно за нас. Ибо не было нас тогда. А есть сейчас. И сейчас я здесь стою перед вами!

И мне аплодировали. Даже Алистер Эдвардович аплодировал со служками, крича в унисон выученную фразу: «сила через радость!».

И нет никакой гарантии, что меня так же не принесут в жертву во имя очищения от греха.

И эта мысль молнией ворвалась в моё сознание, отрезвив меня. И сглотнул, а далее объявил, что мы отныне поклоняемся золотому орлу, тому, кто выкрал у Анлиля священные атрибуты власти. Сей золотой орёл даёт власть и процветание тому, кто его почитает, а мы почитаем обычаи наших врагов, посему считаемся обществом легитимным.

– Аминь! – закричал Алистер Эдвардович.

– Аминь! – закричала в ответ толпа. Один из служек тихонько задался вопросом, мол, разве Анзуда, золотого орла, не уничтожили, распотрошив его и поместив на герб бога войны, но что Алистер Эдвардович ответил, что это всё новодел и грязные инсинуации.

– И что же наш лидер передаст умирающему богу, принявшему, что его творения теперь равны ему? – вскрикнул Алистер Эдвардович.

– Я передаю ему свою любовь, – ответил я и удалился за кулисы. Толпу шатало от нахлынувшего чувства катарсиса, накрашенные старушки принялись плакать и уверять всех, что я верну то славное прошлое, в котором они когда-то жили, пока не настала власть порока и капитализма.

Алистер Эдвардович вскинул руки, внимание толпы тут же перешло на него (будто про меня они тотчас и забыли).

– Надо молиться каждый день, – кричал заведённый Алистер Эдвардович, заводя толпу ещё больше, – не хочу, чтоб после конца света меня отправили в чёрную дыру. Буду молиться и за вас, аноны. Каждый из нас умрёт. Вспомните о боге!

Меня уже начала раздражать эта совершенно шизофреническая концепция веры в бога, которого мы пытаемся уничтожить. Я даже уже захотел выйти из всего этого цирка, даже уже направился к дверям, откуда лился солнечный свет и где меня встретил чёрт. Он стоял в дверях, скрестив руки на груди и облокотившись о двери. Снова одарил меня своей придурковатой улыбочкой и ехидно подытожил суть происходящего:

– Гению не повезло с народом, да? Ты злишься из-за себя или из-за типичной реакции среднестатистического человека, не способного поставить свои псевдо-знания и псевдо-верования под сомнения? Но ты особо не переживай, они это не в состоянии сделать на уровне инстинкта самосохранения, так как, разрушив свой иллюзорный мирок, не способны принять и осознать реальность. Воинствующее невежество, лишённое способности что-то увидеть и понять, готовое биться за свои заблуждения, при этом рассказывая что-то про критическое мышление. Тебе не с богом бороться надо и не с собой, а с ними. Но опустившись на их уровень, ты проиграешь, они в своём безумии профессионалы.

Такая циничная картина мне показалась омерзительной, как и тот, кто высказал эти омерзительные слова. Я не хотел в них верить, мне тяжело верить в это на физическом уровне.

– Быть может, биоматериал с лёгкой формой ожирения прав вместе с вашими рисованными друзьями? – продолжил чёрт и покрутился вокруг меня в воздухе, отчего распугал часть юродивых, собравшихся на лестнице храма с целью попрошайничать монеты. – И дивных созданий мира сего, инстинктивно проживающих по заданным шаблонам и сценариям, необходимо и дальше продолжать дрессировать с целью меньшей осознанности и большего автоматического поведения.

– Я здесь для того, чтобы разорвать этот порочный круг шаблонов и сценариев, – рассерженно ответил я и нахмурил брови. Чёрт оказался прямо позади меня, положив ледяные руки мне на полечи и прошептав в левое ухо:

– А почему ты не устраиваешь голосование в своем псевдо-коммунистическом шапито, а решаешь всё единолично? Может, они и не против такой жизни.

– Они пока ещё не знают, что можно быть против, им пока об этом никто не говорил.

– Я могу помочь тебе с этим делом. Поставим в антипод богу науку, какой бы бредовой она не была. Я, как учёный, буду говорить наши новые постулаты, а они будут слепо верить, поскольку своего ума нет. И на костре будем сжигать за осквернение научных идеалов. Всё, как вы любите.

Я решил вернуться в храм в надежде, что чёрт не посмеет входить в святое место, но совершенно забыл, что он наш подельник по святым делам. Мы оба вернулись в храм (чёрт за этот короткий промежуток времени шепнул мне ехидно на ухо, что золотой орёл есть символ информации, переданной от богов управленцам мира, и что этой информации необходимо доверять и следовать ей), где публика готова была меня разорвать на части, лишь бы прикоснуться к мессии, но вид чёрта их немного пугал (хотя никто не придал особого значения тому, что чёрт бродит за их мессией и мессия на это никак не реагирует).

– Завтра у нас курс лечения молитвами, – провозгласил с трибуны Алистер Эдвардович, чем обратил всё внимание прихожан на себя (и они снова забыли и обо мне, и о чёрте, будто для них существовало лишь то, на что направленно их внимание, внимание толпы). – Он платный, чисто символически. На нужды храма.

С этого и началось превращение нашего славного общества в финансовую пирамиду.

Мы снова вступили в перепалку по поводу сбора денежной массы с последователей, и я снова проиграл в этой битве. Мои товарищи по верному пути убедили меня в том, что деньги необходимы для содержания храма и поддержания нас, как работников этого храма. К тому же чёрт, совершенно не заинтересованный в наших спорах о материальных ценностях, поспешил всем напомнить, что сегодня отмечается мой день рождения. Не имею ни малейшего понятия, откуда он это узнал, но я и сам забыл.

– Ну, и дела! – возмутился Алистер Эдвардович и обрушился на свою кровать, хлопнув при этом ладонями по коленям. Я почувствовал себя виноватым, будто втихаря решил отпраздновать в одного и проигнорировать интересы остальных. Мне даже захотелось оправдаться, но я не успел – Алистер Эдвардович вмиг принялся суетиться и напрягать служек заданиями. Затем он обвинил меня в том, что я так поздно уведомил всех о таком великом событии, ибо всех прихожан необходимо заставить праздновать сей великий день. – Не страшно, будут праздновать мой день рождения, как государственный праздник. Страшно то, что мы не приготовили тебе никакого подарка.

Я пожал плечами, подарки мне были ни к чему, посему я предложил Алистеру Эдвардовичу принести свои картишки и погадать на что-нибудь хорошее, чтобы было во что верить, к чему стремиться и на что надеяться, пусть даже если это никогда не произойдёт.

– Откроем детское шампанское или рискнём купить конфеты с ликёром? – поинтересовался Алистер Эдвардович перед тем, как отправить служек в магазин. На удивление за такую насмешку надо мной за меня заступился чёрт, пожурив Алистера Эдвардовича за то, что нельзя даже прикасаться к алкоголю, не то, что его пить, назвал его братцем кроликом и порекомендовал слезать с запрещёнки и переставать возбуждаться так сильно, иначе есть шанс в какой-то момент не вернуться в реальность. Алистер Эдвардович с надеждой на понимание посмотрел на портреты, но и там не нашёл отклика, ибо портреты не имели свойства употреблять пищу, а уж тем более пищу, рассчитанную на массовое потребление. Так что насчёт закуски Алистеру Эдвардовичу тоже досталось.

– Мы не едим такое и тебе не советуем, – отозвался Курт Леопольдович. Чёрт оказался на стене подле него и смотрел на него, кивая головой с зализанными чёрными волосами и такими же чёрными рожками. – Вас кормят этим специально.

– Кто? Кто нас этим кормит? – возмутился Алистер Эдвардович. Выпивать алкоголь и есть вредную пищу он мог в любой день, но, если для подобного застолья имеется повод – это вдвойне приятно.

– Те, кого бог-творец наделил властью, – ответил Эдвард Эддивич. – Им выгодно, чтобы организм угнетённых изнашивался и быстро умирал, чтобы организм тратил все свои ресурсы на переваривание еды, которая ему не свойственна.

– Чем ярче реклама и доступнее на каждой полке продукт, тем ядовитее он для организма, – с улыбкой и меланхоличным голосом продолжил Джозеф Фрицович. Алистер Эдвардович недоумённо на них посмотрел боком. Все три портрета засмеялись, и Эдвард Эддивич с ехидством спросил (пытаясь отмахнуться от чёрного хвоста с острой пикой):

– Что такое? Об этом тебе не рассказывали твои блогеры, газеты, передачи, каналы в социальных сетях? Они и не расскажут. Они за мимолётную славу и звон горстки монет будут вливать тебе в уши то, что хотят власть имущие. Чем больше славы, тем больше лжи.

Алистер Эдвардович махнул рукой в сторону наших партийных товарищей и выделил служкам денег на детское шампанское и конфеты с ликёром – гулять, так гулять! Главное – отключить доступ в Интернет пока не протрезвеем, дабы не наделать глупостей.

Как только наш скромный стол стал готов к празднованию, мы собрались в кружок. Алистер Эдвардович подарил церковные свечи, три портрета зачитали трогательную речь, а чёрт предложил таблетки на выбор (от смертельных болезней, назвал это великим шансом, так как обычному человеку, как я, такие таблетки не попадают и никогда не попадут), я отказался от столь щедрого предложения, сославшись на то, что не болен и лечить меня нет нужды.

– Таблетки не лечат, – ответил чёрт, достал из своего саквояжа докторский халат и бутылёк с розовой жидкостью, которую в последствии распивал с нами вместо детского шампанского, – а снимают симптомы. Фармацевтика – это огромный бизнес, для которого больные всего лишь мешки с деньгами.

– Вот ты всегда на негативе, – недовольно произнёс Алистер Эдвардович, разливая детское шампанское по пластиковым стаканчикам (мне достался, как имениннику и вождю светлого будущего, местный реквизит – золотой Грааль). – Это потому, что ты чёрт.

– Отнюдь, биоматериал. Это потому, что я – реалист.

– Реалист, который верит в законы науки и их же злостно нарушает?

– А я их и не нарушаю, просто ты знаешь о законах науки ровно столько, сколько тебе разрешают знать, ибо вся наша шаткая наука стоит на законах, которые принято считать неоспоримыми.

– Законы науки не законы! Я закон! Так или иначе… давайте лучше поговорим о хорошем!

Алистер Эдвардович поднялся на ноги, вскинул вверх свой стаканчик с содержимым и торжественно произнёс тост в стиле своих проповедей:

– Сегодня, в этот прекрасный весенний день, в месяц прекрасной богини любви, я поднимаю стаканчик детского шампанского за именинника, нашего мессию, и за нас, за всех. Пусть в следующий год жизни нашего вождя осуществятся все желания, они ведь не могут не осуществиться. Чтобы у нас всё было и ничего нам за это не было. И пусть он, бог, услышит свой голос!

Мы стукнулись стаканчиками (которые Алистер Эдвардович разлил для себя одного), бутыльком и Граалем и выпили содержимое. И вдруг как-то стало легче, как-то стало хорошо, пока Алистер Эдвардович снова не спустил меня на землю материальную, землю физическую, туда, где дух застревает в материи и учится жить по её правилам вместо того, чтобы вырваться из ловушки.

– А как разбогатеем на нашем деле, купим игровую приставку и телевизор побольше и потоньше, – заявил он и принялся уничтожать конфеты с ликёром, раз уж присутствующие отказались от сих яств. Задев за живое, Алистер Эдвардович заставил моего внутреннего демона выйти наружу, я даже ударил ладонью по столу (мне даже показалось, что я немного захмелел).

– Мы должны сражаться с материализмом и прочей мерзостью этого мира, дабы стать духовно сильнее! – заявил я и подскочил на ноги. Все три портрета оказались крайне довольны мною, но не смыслом моих слов, а тем, с какой эксцентричностью я их произнёс. Они между собой даже признали, что чуть было не поверили в мои идеалы. Я снова ощутил себя героем мыльной оперы без начала и конца и сел на стульчик.

Так… стоп! В мои идеалы? А тут вообще кто-нибудь, кроме меня, в них верит?

– Мы и сражаемся, – спокойно ответил Алистер Эдвардович, засовывая наполненный стаканчик в опустевший. – Возьмём себе все их деньги, чтобы не спускали на материальные ценности. Дадим им работу, а труд, как известно, облагораживает. А главное, вишенка на торте, – удовлетворим их потребность в преследовании высшей цели путём единения друг с другом.

Речами Алистера Эдвардовича портреты оказались довольны не менее, чем моими. Даже покивали. Я молчал, чёрт читал какие-то брошюрки по генетике, Алистер Эдвардович не спускал с меня взгляда, а с него не спускали взглядов все три портрета. Но мой компаньон решил разрядить обстановку, заявив, что у него есть старый, почти раритетный, журнал «Космополитен», и мы можем почитать интересную статью: «чем психиатр отличается от психотерапевта и психолога». Я закатил глаза и решил закончить этот нелепый вечер. Увидев, что я собираюсь ложиться спать, Алистер Эдвардович подскочил на ноги, натянул на голову свой головной убор и заявил, что моя сверхцель есть идефикс. Я постарался не реагировать на этот вызов. Чёрт же постарался меня успокоить, прописав витамины от трупных пятен и усилитель смыслов, затем назвал меня веганцем и сказал, что эти витаминки из коровьих кишок и копыт явно мне не подойдут. Я вздохнул и лёг в кровать, все остальные решили не продолжать банкет и так же придаться сну в объятьях Морфея.

Мы лежали каждый в своих кроватях, уставившись в стены, делали вид, что спали, но не спали. И это ощущалось в пространстве, над нами нависла напряжённая атмосфера, которую первым решил нарушить чёрт, обитающий где-то вне каких-либо атмосфер и посему не ощущающий дискомфорта.

– Почему люди умирают раньше своей физической смерти? – поинтересовался он. Мне сразу вспомнились коллеги, да и прихожане тоже, делающие всё на автомате, будто божественный дух их давно оставил, так как ему невыносима столь шаблонная, скучная и местами унизительная жизнь. Я и сам был такой, поэтому очень хорошо знал ответ на этот вопрос. Его я сразу же и озвучил:

– Потому что жизнь начинается с мечты, что эта мечта осуществится в светлом будущем. И вот это светлое будущее настаёт, в свету развеивается туман мечты, а следом туман света и остаётся одна пустота. И что делать с этой пустотой, никто не знает. Жизнь, как сплошной обман. Самих себя и друг друга. Нам всю жизнь врали про свет в конце тоннеля, и вот ты стоишь в этом конце тоннеля, а света нет, но тебе приходится врать, что он есть.

– Ничего! – буркнул Алистер Эдвардович из своего угла. Угол его освещался блеклым светом смартфона, с помощью которого он переписывался в общем чате с паствой. – Вот настанет конец света и конец нашим страданиям настанет.

– Я сколько живу, столько и слышу про бредни про конец света, но он так и не наступает, – ответил на это чёрт, но Алистер Эдвардович возразил ему, что так написано в писаниях, а писания творились людьми умными, а умные не дадут себе соврать. – Все эти писания – бредни, переписанные по сто раз древние мифы. Там кроме имён ничего не меняют даже, но народ каждый раз ведётся. Вот, где ужас.

– Главное – верить. И жертвы Сатане приносить. И тогда точно сбудется.

Алистер Эдвардович громко зевнул и уснул, уснули и мы.

Сон, приснившийся мне в день моего рождения, отличался от остальных. Во-первых, после него у меня начались приступы бессонницы, ещё пущей, чем были раньше. Во-вторых, к своему удивлению, я ждал бога-создателя, я ждал Анлиля, но его нигде не было. Ничего не было, лишь тьма и твердь под ногами. И я бежал по этой тверди, носился, как святой дух носился над гладью морскою. И не было мне понятно, в какую сторону бежать и в какую сторону я уже бежал.

– Кто опустил меня в эту тьму? – закричал я испуганным голосом, затем вздохнул и постарался сосредоточиться, ибо негоже мессии и спасителю бояться.

– Боишься? – послышался мой же голос из темноты, но этих слов я не произносил. Они исходили будто ото всюду, поэтому сложно понять, в каком направлении двигаться к источнику этих слов. – Бойся, – продолжил говорить некто моим голосом, – страх – это хорошее чувство, оно удерживает тебя в мире живых.

Я повторил свой вопрос, на что голос задал ответный вопрос: ищу ли я того, кто заточил меня в этой тьме. Получив утвердительный ответ, голос ответил, что в эту тьму пустил себя я сам. И только я сам являюсь спасением себя самого из этой тьмы и пустоты, в которую я сам себя же и поместил.

– Но зачем стремиться к тому, кто тебя сюда изгнал? – поинтересовался мой голос. Я же носился по всему пространству в надежде хотя бы упасть в невидимую пропасть или наткнуться хоть на какую-нибудь ещё опору помимо пола.

– Потому что я хочу покинуть этот неправильный мир! – воскликнул я, остановился и сжал кулаки. Нужно бороться и бороться до самого своего конца.

– Постарайся сделать этот мир правильным.

– Но я не могу.

Над головой вспыхнуло фиолетовой вспышкой нечто гигантское, мощное и жуткое, принявшееся засасывать в себя пространство, время…

– Идеи, мысли, – продолжил голос мои же мысли, – всё, включая даже богов. Это – чёрное солнце.

– Что будет, когда оно засосёт всё вокруг? – поинтересовался я.

– Всё начнётся сначала. Это же врата.

Фиолетовый свет становился всё ярче, хотя и переливался со светом чёрным. Мне почему-то подумалось, что в жизни мы не видим чёрного солнца, как не видим тёмную материю, которую как раз это солнце освещает. В полу сверкнуло нечто золотое, я подошёл ближе и ужаснулся от того, что из пола торчала золотая голова, моя голова. Я опустился перед ней на колени и погладил, затем потёр со словами:

– Из страны за гранью снов, из страны, где лишь покой…

Затем нахлынуло чувство отчаянья, сменившееся чувством грузящей всё нутро апатии.

– Голова, дай денег и человечности, всем, без исключения, – прошептал я и снова потёр голову.

Тишина. Звенящая в ушах тишина.

– Люди, которые всю жизнь пребывают в борьбе, просто не представляют своей жизни без этой борьбы, им нечем себя занять, это их хобби хотя и такое ненавистное, – вдруг заговорила голова моим голосом. После голос исказился, стал жутким и отталкивающим. Как оказалось голова являлась золотой маской для чего-то чёрного и мерзкого. Повелитель мух, не иначе. Он принялся увеличиваться в размерах, как и золотая маска на его лице, пока не стал выше меня. – Твоя проблема, – продолжил он невыносимым для уха голосом, – что ты счастье ищешь снаружи. И это «снаружи» иногда тебе может подкинуть суррогат счастья, но длится оно недолго.

– Почему дьявол в этой сцене, собранной из моей жизни, иногда меняется местами с богом и говорит противоположные слова от слов, которые ожидаешь услышать от дьявола? – поинтересовался я. Мы отчётливо стали видны в этой тьме, как и захваченный мною с моими подельниками храм вдалеке. Вместо вывески с надписью «Счастье для всех» красовалась надпись из неоновых ламп: «Бесполезно пытаться переиграть врага на поле смыслов, которые он создавал под себя.».

– А ты не вкладывай ожиданий в образы, созданные ради образа, в образы, созданные не тобой, а другими для тебя. Не очаровывайся чужой ложью, чтобы не разочароваться в себе. Кстати, – повелитель мух поднялся на ноги (до этого он стоял на корточках и смотрел мне в лицо) и посмотрел в сторону храма, – а почему церковь постояли, а не, например, планетарий?

И отчего-то от этого вопроса стало неловко, невыносимо неловко, ибо нам обоим понятно, что религиозный храм с аурой магического мышления привлечёт куда больше желающих спастись, чем нечто осязаемое и обыденное.

– Все ждут героя, спасителя, но никто не придёт их спасать, – с какой-то тоской произнёс повелитель мух. И вдруг произошла вспышка, храм охватило пламя, а меня охватил ужас от криков, доносящихся из запертых дверей горящего здания. – Ну, что? Ты доволен? Теперь твои последователи спаслись от мук физического бытия, – голос повелителя мух стал резко недовольным. Мы оба смотрели, как пламя уничтожает всё, к чему прикасается, превращая всё в дым (чёрный дым смешивается с воздухом и распространяет свои флюиды ещё пуще прежнего, этого врага не победить). – Но не переживай. Придумаем что-нибудь. Скажем, что враги атаковали, когда мы этого совсем не ожидали. Погибло много детей.

– Там нет детей, – тихо произнёс я, вновь посмотрел на повелителя мух и ужаснулся – теперь вместо моего лица маска отражала смесь трёх лиц с портретов моих подельников.

– Это не важно. Но весть о мёртвых детях помогают лучше людям эмоционально вовлекаться, а мыслить хуже. Смерть всем, кто причинил смерть детям! Помнишь? Ты сам меня учил.

– Помню, – прошептал я, но это явно было не в этой жизни. Странно. Здесь будто бы сплетались воспоминания из всех моих перерождений. И стало так тяжко, так душно, мне никогда не победить, но зачем я каждый раз вступаю в эту битву?

Как будто уже маленькая традиция, пытаться побороть реальность, хотя переучиться мыслить иначе не так уж и сложно, честно говоря. Но, чем больше я борюсь, тем отчётливей начинаю видеть всё это гиперпространство, отчётливей начинаю понимать, что на самом деле хаоса не существует. Хаос – всего лишь структура, ещё не понятая и не осознанная.

Я медленно развернулся и тихим шагом пошёл прочь. Даже огонь не сможет уничтожить это безумие, ибо огонь есть часть всего этого, часть материального мира, что символизировал мой храм, призывающий ко всему духовному.

– Старый вождь сломался, несите нового, – множеством искажённых голосов моих учителей-пропагандистов заговорил повелитель мух, его золотое лицо приобрело черты Алистера Эдвардовича. – Но ты не переживай, – сказал он напоследок, пока не растворился для меня в бесконечной тьме, куда я вдруг полетел вниз тормашками. – Мы тебе геройскую легенду о смерти придумаем. Что-нибудь в стиле царя Соломона.

Глава II. Заколдованный мир.

Алистер Эдвардович слушал про грехи прихожан и внимательно записывал в свою тетрадочку о рангах грешников. В этой же тетрадочке находился список работ, кои снимают слоями, как с луковицы, грехи. На удивление, последователи приняли эту идею с энтузиазмом. Идея, принятая народом с энтузиазмом, как обычно, приобрела чудовищные формы. Хотя, возможно, так было и задумано, да и чудовищно это всё, похоже, только для меня.

Сначала же, естественно (как же без этого), Алистер Эдвардович зачитал зажигательную речь из набора слов:

– Как писалось в священном писании: семь ангелов посадили семь Иоаннов на семь поездов. Сыны мои и дочери божие, мы уже на пути к скачку в светлое будущее, где мы будем развиты интеллектуально, духовно и материально настолько, что станем выращивать яблони на Марсе!

Далее последовали типично корпоративные слова. Вроде что-то сказал, а по факту ничего. Как гороскоп – размытые формулировки подходят почти любому человеку, потому такие вздохи и ахи в ответ.

Я не захотел никого зазывать сдавать деньги ради того, чтобы мы, как выразился Алистер Эдвардович, могли выжить, а уж тем более не имел никакого желания заставлять на нас работать, посему остался в своей роли религиозного пугала для поклонения. Алистер Эдвардович обещал нанять профессионального хабальщика, чтобы он вместо меня ругался с несогласными, разгонял от меня желающих меня потрогать (где-то в глубинах ведомых нами масс возник миф, что, если потрогать часть моего пиджака, то вход в Эдем уже заказан без очереди) и высказывал непопулярное мнение для прощупывания почвы, но такой человек обходился слишком дорого, пока у нас не имелось средств даже заплатить за электричество и водоснабжение (по больше части, именно это и стало причиной моего соглашения с остальными членами нашей команды по сбору средств с последователей), посему рядом со мной вился чёрт (я просил его стоять прямо, но он то и дело подлетал, пролетал мимо или застревал в текстурах этого мира), хотя иногда он исчезал на некоторое время.

– Когда-нибудь эти люди поймут, что живут во лжи, – сказал вслух я, мне всегда хотелось говорить вслух, дабы быть услышанным, и я им стал. Но не тем, кого ожидал привлечь своими словами.

– Это не люди, это – сборище люмпенов, – безразлично ответил чёрт. Казалось, что ему не доставляет никакого удовольствия находиться в местах скопления общественных масс, не соответствующих его представлению о людях.

– Пусть так! Но мы сможем из них сделать людей.

Чёрт с непониманием и долей сарказма в горящих красных глазах поглядел на меня.

– Вавилон довольно высокоморальный город-государство! – продолжил я, будто оправдываясь. – По крайней мере, стремится к этому. А с нами это стремление к цели ускорится.

Чёрт с ещё большем непониманием посмотрел на меня и приподнял чёрную бровь на мертвецки белом лице.

– Светлое будущее, которое мы строили, строим и будем строить! – восклицал заряженный своими же речами и чувством собственного величия Алистер Эдвардович. – Но перед этим мы должны отчистить себя для этого светлого будущего. Мы собрали список грехов и прегрешений и сегодня по заслугам грехи эти и наказываются.

Алистер Эдвардович принялся перечислять номера, которые каждый запомнил ещё с того раза, когда выдавался талон с номером в очереди, и зазывать к служкам. Стриженные под армейцев служки (и в соответствующей униформе) сидели за столами с нагромождёнными на них папками и бумагами и консультировали подошедших прихожан о работе, отчищающей их грехи. Кто-то должен раздавать на улицах флаеры-зазывалы в храм и выкрикивать фразы-скрипты: сто процентная гарантия, не мошенники, демократичные цены, детям скидки. Кто-то должен торговать вазами, сделанными Алистером Эдвардовичем из папье-маше (но представляемыми шедеврами искусства из сахарной и гороховой муки, сделанными лично небесным посланником Алистером Эдвардовичем и заговорёнными от всех бед и несчастий), церковными свечками по завышенной стоимости (ибо заряжены в храме силой бога небесного) и четверговой солью. Безумие или гениальность (а, может, всё весте взятое одновременно) Алистера Эдвардовича привела к тому, что вскоре прихожане торговали даже собой с записью в бортовой журнал для дальнейшего шпионажа за покупателями сексуальных услуг. Некоторых особо посвящённых (в основном за хороший взнос) Алистер Эдвардович научил колдовству на бытовом уровне – они отправились оказывать услуги тарологов, а вскоре мы открыли видеоканал, где эти тарологи вели авторские передачи. Даже у Алистера Эдвардовича там была авторская передача, где он рассказывал то про Демиурга, который всех людей заманил в ловушку материализма (во-первых, дабы спастись от материализма, все деньги нужно нести в наш храм, а, во-вторых, всех от злого Демиурга спасу лично я, мессия местного пошиба, и ничего делать для спасения прихожанам не надо, а уж тем более нести за это ответственность), то про какие-то совсем странные вещи.

– Отрок Вячеслав, – замогильным голосом в рясе и с митрой на голове да с позолоченным посохом в руке вещал Алистер Эдвардович, – говорил, что местами будут морозы до минус двухсот градусов из-за закрытой гарью от вулканов атмосферой от солнечных лучей годами. И помни, дитя моё, себя и еду свою трогай чистой левой рукой, а окружающий мир – правой. Аминь.

Иногда я говорил в отдельных передачах о силе духа, которая поможет нам избавиться самим от скорлупы греха и невежества и стать подобными богу, но эти передачи не пользовались особым успехом (тогда между слов Алистер Эдвардович сказал, что никто здесь не будет слушать мой австрийский акцент, посему лучше мне появляться в видео исключительно в виде портера на заднем плане). Обычно люди велись на какие-то предсказания страшного будущего, где только они сохранятся в мире и покое, а весь остальной свет рухнет в глубины Тартара, или на рассказы, как стать красивым, богатым и счастливым, не прикладывая особого усилия. Например, у нас был платный курс, где один из наших служек рассказывал, как не стать жертвой тарелочницы, клофелинщицы и просто негодяйки и динамщицы: необходимо работать на низкооплачиваемых и непристижных работах, необходимо ходить в спортивный клуб, необходимо гулять только по лесам и ночью, а главное – необходимо изготовить средневековое оружие, языческие амулеты и верить в мессию, только он защищает от суккубов, обращённых в милых дам (тогда меня ошеломила эта странность ещё больше – мы готовы были поверить в кого угодно и совмещать не совмещаемые религии, лишь бы они помогли в нашем деле, а самое печальное – я сам точно такой же).

Некоторые из прихожан на нашем же канале зарабатывали донаты на христианских мукбангах. Зрелище отвратительное, но людям нравилось. Хотя, предполагаю, им больше нравился тот факт, что на всех этих видео красовались миллионные симпатии, выраженные в лайках и комментариях. Да во всём Вавилоне и ближайших городах-государствах столько людей не живёт, сколько нас лайкает! А разгадка одна…

– Наш главный инструмент – медиа, бесполезнейший из всех наркотиков, новый опиум для народа, – говорили нам наши учителя. Я уже особо не различал их друг от друга, а иногда мне казалось, что вместо языков у них змеиные хвостики, а то и сами змеи. – Наиболее заметно мнение тех людей, у которых есть больше всего времени на то, чтобы сидеть в Интернете. Самых громких и смехотворных в образе своём. – они говорили и говорили, и мне казалось, что в унисон, глядя мне в глаза, дабы усыпить, удушить, распять своего мессию.

Большинством голосов, как и полагается демократии (я всегда выступал за неё и мне сделали щедрый подарок – ввели в наше маленькое тайное общество эту самую демократию, обернувшуюся против меня самого), решено организовать в подвалах бункера, который уже начали строить особо рьяные последователи, ферму по лайкам и правильно ориентированным комментариям, согласующимся с мнением партии.

– Партии? – удивился я. И мне ответили, что наша церковь есть наша партия. Партия «Против всех!». Партия должна являться отдельным кругом посвящения. В неё должны входить те, кто не просто не нашёл себя в религии или вере, а те, кто считает религиозных верунов клоунами и слабаками, застрявшими на уровне мартышек.

– А стандартная базовая комплектация члена партии заслуживается путём постройки бункера, – добавил ко всему сказанному Алистер Эдвардович. – А для расширенного функционала надо занести фиксированную сумму денег.

– Это какой-то обман.

– Стратегия! Называй вещи правильными именами.

Чёрт зашёлся смехом, аж несколько раз прокрутился в воздухе вокруг своей оси.

– Прям секта упрощённых офитов, – с сарказмом заявил он. – Розовые, пафосные, абсолютно нулевые сопли, не имеющие к жизни никакого отношения, закончились и, слава всему сущему, начался реальный ментальный и физический террор.

Алистер Эдвардович погрозил ему кулаком и заявлением, что сдадим мы чёрта то ли в деткотдом, то ли в деткомдом. Чёрт расхохотался ещё сильнее, а наши партийные товарищи-портреты продолжили свою мысль про создание фермы общественного мнения, ибо, если не накрутить мифических подписчиков, лайков и восторженных комментариев, обыватель смотреть никакие ролики не будет, как бы качественно они не были сделаны.

– Стимул-реакция, – с задором произнёс чёрт, – моё любимое, просто обожаю это! Формирование мнения «по зову сердца», а не по рекомендациям! Социальное программирование! Любому можно в голову засадить любую чепуху, и не важно: бедный, богатый, глупый, умный. Система зомби всех уравняет. Если нравится кому-то, значит, понравится и мне. Великолепно! Стадное чувство в самом сердце цивилизации и прогресса.

– Это первый закон термодинамики или второй? – недовольно спросил Алистер Эдвардович, рисуя в альбоме свой новый образ фараона, властителя всех рабов. Чёрт решил ответить на недружелюбное отношение местного первосвященника жалобой, что человеческий материал в шапочке фараона мог бы и делиться заработанным с прихожан деньгами, чтобы чёрту не приходилось продолжать получать жалование от фармкомпаний и разведывательных управлений (Алистер Эдвардович заметно напрягся, он всегда напрягался, когда речь заходила о деньгах), ибо после деяний по техническому заданию заказчика чёрту снятся плохие сны и иногда даже становится совестно.

– Ты служишь фармкомпаниям и разведывательному управлению? – удивился я, на что чёрт ответил, что служит лишь богу смерти, породившему ему, а бог смерти всегда голодный.

– Поэтому нужно больше животных, которых вы хотите записать в люди, – продолжил он с какой-то зловещей улыбочкой. Я повернулся к портретам и поинтересовался, обязательно ли участие чёрта в докторском халате в нашем деле (к тому же, внезапно подлетев к потолку и прокручивая голову в несколько кругов, чёрт затеял разговоры, что нет никакой нужды в обучении людей правильно жить и мыслить, необходимо снижать рождаемость и срок их службы на планете), на что Алистер Эдвардович ответил, что и сам бы рад избавиться от этого странного и жуткого элемента.

– Проблема только в том, – добавил Алистер Эдвардвич, перебирая в смартфоне фотографии с котами, – что это наш пакет ДМС для прихожан. На одних предложений печенек и кофе не уедешь.

– Я бы не хотел у него лечиться, – сказал я, – и уж тем более лечить у него людей, идущих за мной.

– Да кто тебя спрашивать будет? – недовольно спросил чёрт и принялся рыться в своём саквояже.

– К тому же он ветеринар.

– А вы все особо далеко от животных и не отошли.

Алистер Эдвардович вздохнул, ударил ладонями по коленям и предложил вызвать чёрта обратно – так, чтобы он снова провалился в ту тьму, из которой вылез на свет божий. Чёрт снова расхохотался.

– Мне, конечно, ваше мнение и одобрение не нужны, – ответил он, – но про всю эту вашу сектантскую франшизу я узнал против своей воли. Вы меня вызвали и вы за меня в ответе!

– Не сметь наше творение называть сектой! – возмутился Алистер Эдвардович и даже подскочил на ноги.

– Ой, простите, простите. Всеми ласковыми словами называю вещи правильными именами – экстремистско-религиозное движение.

Алистер Эдвардович уже захотел столкнуться в битве с чёртом, посох против скальпеля, но все три портрета их быстро утихомирили. Все трое согласились с чёртом в том, что необходимо увеличивать количество участников нашей авантюры, ибо больше последователей – больше взносов, а взносы нам необходимы для того, чтобы улучшать жизненное пространство тех, кто состоит в определённых кругах посвящения – и чем выше эти круги к верхушке пирамиды (то бишь к нам), тем лучше условия. На этом моменте я уже совсем запутался, о чём тут вообще идёт речь, но не противоречил ничему вышесказанному. То ли потому, что разочаровался в народе, то ли потому, что разочаровался в достижении своих целей, то ли потому, что разочаровался в себе. А, может, произошло самое страшное – быть может, мне нравилось всё это? Люди любят цирк, не понимая, что они часть него. И я часть него, как бы я не обманывал себя в обратном. Нет, проще думать, что мне попросту некуда идти. А куда идти и с какой целью? Возвращаться к старой, осатанелой жизни? Да и есть ли мне дорога назад? К тому же с новым багажом знаний стало понятно, что в обществе есть только два состояния – ведущего и ведомого. Становиться снова вторым смерти подобно. Нет, даже на физическом уровне больно об этом думать. Проще не думать.

– Дефолтная техника обработки готовых к внушению людей, – радостно воскликнул чёрт и захлопал в ладоши. – Сектанты с кругами посвящения, для которых всё происходящее выглядит натурально и доказуемо в рамках их бреда.

Я решил промолчать. С одной стороны, чёрт озвучивал короткими фразами суть происходящего, но делал это всё как-то злобно, будто высмеивая не только наших последователей, но и нас самих. С другой стороны, он и не претендовал на звание ярого последователя моей идеологии, только использовал её в своих интересах. Рано или поздно я смогу от него избавиться, как и избавиться от остальных участников этого сборища…

И тут стало страшно. Страшно от своих же мыслей. Вместо того, чтобы думать о том, что мои идеи настолько хороши, что даже чёрта можно убедить в их святости, я размышляю о том, как избавлюсь от тех, кто не преследует со мной мои же цели. Чудовищно. Я ничем не лучше всех присутствующих. И этот демон выдал себя, он дал мне себя обнаружить. Именно с ним я и должен сразиться на пути своего становления сверхчеловеком, сопоставившим себя богу.

– Будем им дозировать информацию, сделаем платное вступление в посвященные, – пояснил один из портретов. На моё замечание о платности вступления они дружно ответили, что обыватель ценит только то, за что сам заплатил, за что принёс жертву деньгами. – Самих посвящённых будем градировать по ступеням посвящения. И на вершине, там, где их ждёт истина, какой бы безумной и глупой они её не посчитали, заднюю уже назад не сдашь – слишком долгий путь проделан, слишком много средств и усилий вложено, слишком много человек знает, какой ты весь посвящённый. Для остальных же, не желающих посвящаться в тайны, создадим иллюзию, что все посвящённые – маньяки и сумасшедшие, и есть только один правильный народ – те, кто во всю эту грязь не вступает. Так как платного посвящения нет, жить они будут по-простому, построим им бараки, назовём эко-домиками, чтобы не так тошно в них жилось. И пусть там тратят свою энергию, чтобы добиться социальной «южили дрим». А для этого сформируем им красивые образы. И чем сквернее, глупее и бессмысленнее продукт, тем лучше должна быть его реклама. Скверная, глупая и бессмысленная реклама не означает плохую рекламу.

– Как дело дошло до рекламы? – поинтересовался я, портреты поспешили ответить, точнее – пояснить, что наша идея, окутанная в материю религиозного храма, партии и человеческого материала (последнее добавил чёрт, никто не возражал), есть нечто иное, как бренд.

– Только как бренд мы можем противостоять врагу! – воскликнул один из портретов. – Мы лучше! Мы быстрее! Мы качественнее! Моднее, светлее и тому подобное.

– Нам нужны плакаты, развешанные по всему городу и всплывающие баннерами по всему Интернету, – добавил другой портрет. – Смысл изображения не важен, связь со слоганами не важна, главное – эмоциональное внушение через краски и слова. Что-то типа… к счастью через слёзы, сквозь тернии к звёздам и так далее. Внушение определённых паттернов, сценариев, дабы паства считала, что она не просто так страдает, а ради счастья, которое когда-нибудь да наступит. Не факт, правда, что с их участием. Но это уже менее интересные темы для раскрытия.

– А я протестую! – вдруг высказался чёрт, и у меня даже появилась надежда (подмога пришла оттуда, откуда её совершенно не ждали), что весь этот нескончаемый, но по каким-то неведомым мне причинам действенный бред прекратится раз и навсегда. – А зачем нам вообще столько маргиналов? Я вот со своими адскими коллегами считаю, что просто на генетическом уровне не всех можно сделать сверхлюдей, а некоторые и вовсе людьми не являются. Они же животные и наша задача – ускорить их реинкарнацию обратно в животных, чтобы прекратить эти страдания из-за божественной ошибки, превративших несчастных животных в людей и поместившей их в условия, не свойственные им, а посему всячески разрушаемые и загрязняемые ими.

– Низы – самые лучшие друзья верхов, – пояснили ему портреты. – А точнее – лучший его инструмент. Полезные дурачки, готовые по любому щелчку пальцев смести тех, кто находится посередине, тех, кто меньше всего склонен к идеологической обработке. К тому же для нас в данный момент времени важно не качество последователей идеологии, а количество. Низы можно зарядить любой идеей. Они самые громкие и наглые, посему создают эффект массовости. А отсюда идея перепрыгивает и на средний класс, кто в своих заблуждениях начинает считать массовость нормой.

Чёрт выразил своё несогласие «фи!» и продолжил заполнять свои дневники, доставать из саквояжа человеческие зубы и разглядывать их, портреты же, поражённые своим же зарядом энергии, предложили совсем уж безумную идею – снять о нас (обо мне и Алистере Эдвардовиче (об участии чёрта и речи не должно вестись – последователи не должны знать, с чём имеют дело их верхи – с их стереотипным образом противостоящего богу)) полнометражный, полуфантастический фильм, дабы привлечь больше внимания к нашим идеям. И чтобы больше разговоров в пользу обывателя, красивая картинка и образ полудокументального кино.

– Воспользуемся наработанными методами, так сказать, разведок мира? – с юмором поинтересовался Алистер Эдвардович, нашивая больше блестящих украшений на свой фараонский костюм. Я же сказал, что бредовей идеи ещё не слышал, глубочайшее дно эвар, тянет на рекорд Гиннесса, просто чёрная дыра, днище настолько глубокое, что аж сингулярностью фонит по низам. Чёрт расхохотался, даже Алистер Эдвардович едва сдержал смешок, но три портрета на меня направили грозные взгляды. Джозеф Фрицович с прищуром посмотрел сначала на меня, а затем на Алистера Эдвардовича, после чего приказал мне ударить его.

– А, чего, в смысле? – заверещал Алистер Эдвардович, укрываясь от моих ударов (хотя я его и не бил, и даже не замахивался).

– Чтобы воспитать ответственность и навязать чувство вины, – ответил Джозеф Фрицович, а затем снова приказал мне ударить моего напарника. Я отказался, посему Джозеф Фрицович приказал Алистеру Эдвардовичу ударить меня. – Нет! – вдруг воскликнул он. – Просто замахнись, чтобы испугать его. Хотя ладно… пора уже переходить к самому грязному, до чего мне противно касаться, к развлекательному модулю.

Три портрета занялись написанием сценариев для фильма и роликов. В этом им помогал один из служек, записывающий всё на печатной машинке. Остальные же служки работали во фронт-офисе: принимали деньги за обряд наречения именем, за венчание по языческим традициям, оформляли подписки на молитвы. Тех, кто отказывался выполнять работу на бога (как ласково называл это Алистер Эдвардович), пугали статусом врагов общества. Так же служки умудрились заключить два выгодных контракта. Первый – за хороший взнос некая фирма, торгующая бигуди для собак, получила письменное одобрение и освещение своей продукции, о чём тут же торговцы рассказали во множестве рекламных роликов и буклетов. Второй – со швейной мастерской, использующую, по слухам, рабский труд, дабы пошить одежду для всех членов нашего общества по выкройкам из журналов «Работница» и «Работник» (обществу служки, натренированные своим гуру, объяснили, что всё, кроме этой униформы, старит). За такую хорошую работу Алистер Эдвардович перевёл их из статуса служек в статус менеджеров по продажам религиозных услуг – каждый понедельник устраивали планёрки, где обсуждали, как прошла неделя.

– Приветствую всех пришедших в здешней радушной палате, бойцы! – воодушевлял всех грешников речами Алистер Эдвардович. – Располагайтесь и трудитесь, ибо вы созданы из греха, которого не удалось избежать. Религиозные столпы должны пополниться столпами рабочих и крестьян! Рабочие, объединяйтесь! Идите к светлому будущему путём тяжёлого труда!

– Толкин, свитки Мёртвого моря и Голливуд не дадут соврать! – кричал воскресший пророк. Алистер Эдвардович решил и его повысить до смотрящего за нашими подпольными кровавыми файтингами с барселонскими бомжами, замаскированными под клуб сифилитиков (сначала я думал, что газетные статейки так пытаются подшутить над нашим обществом, очернить его, но в какой-то момент я начал подозревать, что всё это могло быть правдой).

– Пророк Илья отрезал головы жрецам Ваала. Могучий мужчина! А ты сознание потеряешь, если начнёшь потрошить рыбу? – возмутился Алистер Эдвардович, подойдя к столу одного из служек, где молодой грешник сказал, что, наверное, произошла ошибка, раз за его незначительный грех его отправляют на один из этажей бункера разделывать рыбу и сортировать её по консервным банкам. Но после Алистер Эдвардович замолк в своём душевном смятении.

Следом за одной нашей постоялой посетительницей, похабной старушкой в платочке и с одним торчащим зубом, что кроет всех по пути в храм язвами египетскими, мором и саранчой (чтобы в самом храме, накупив свечей, яро молиться за мир во всём мире), робко зашла та самая кошка-женщина Ёйко, заводя за собой того самого депутата (казалось, будто его привели сюда силой, большей частью своего бытия ему хотелось улизнуть отсюда, но меньшая часть тянула обратно сюда, ибо только здесь он может отчиститься от греха, о котором так много говорят повсюду наши пиарщики (служки на полставки из соседних храмов)). На ней так же был платочек и совсем скромненькое платице, по виду даже и не скажешь, что пришла владелица борделя. Хотя резко направленный хищный взгляд на служек сразу выдал всё её нутро, о котором она исповедовалась Алистеру Эдвардовичу (за отдельную плату, разумеется (а ещё несколько баксов дала служке, вложила деньги ему в нагрудный кармашек рубашки, сказала, чтобы купил себе сладкую вату и подмигнула)). Наша девочка хорошей и не была, всегда курила и пила коктейль «Персик-водка» – днём тяжело, вечером более удачно. Мужа сбил куриный трактор, посему вынуждена вести образ жизни вдовы в трауре. Алистер Эдвардович пообещал ей найти мужа в нашей религиозной общине, хорошего и хозяйственного, как он сам. Подмигнул Ёйко, та похихикала, а после перевёл взгляд на своего коллегу по лишнему весу и пустым обещаниям. Коллега исповедоваться не желал, ибо не видел в жизни своей никаких тёмных пятен, о которых стоило бы поведать посреднику между ним и богом. Работать на благо храма он так же не желал, посему тут же спросил о других способах отчиститься от первородного греха (остальных у него и не имелось). И способ у Алистера Эдвардовича нашёлся – оплатить этот труд.

– И не надо, не надо так смотреть, будто вы сиротка и все ваши сбережения украли цыгане, – добавил он после неловкой паузы. Ёйко махнула мощной лапкой и сказала, что они всё оплатят, а после пихнула в бок жадного до денег депутата. Пришлось расщедриться. Алистер Эдвардович сказал, что слишком свят, чтобы прикасаться к такой скверной вещи, как деньги, и попросил одного из служек забрать у мадам добровольное пожертвование.

– А коррупция, кумовство, воровство… как вы к этим явлениям относитесь? – поинтересовался депутат. Алистер Эдвардович неодобрительно покачал головой.

– Вы волшебник? – с каким-то детским задором произнесла Ёйко.

– В какой-то степени да, – с блаженной улыбкой ответил Алистер Эдвардович.

– Хотелось бы верить, да не верится, – с тоской по деньгам буркнул депутат, за что снова получил локтем в бок, а Алистер Эдвардович поклялся мизинчиком левой ноги, что всё это сущая правда и ему верить стоит.

– Волшебник и, наверняка, настоящий мужчина, – произнесла Ёйко.

– Ну, – затянул Алистер Эдвардович, – понятие «настоящий мужчина» в настоящее время дискредитировано. Но вот наш вождь!

Алистер Эдвардович обратил внимание присутствующих на меня и принялся напевать мне оды о том, как я, светлый человек, второе пришествие, голос бога на Земле, поведу всех в мир светлого будущего. Я же кивал и не мог даже силой натянуть улыбку из-за тошноты от происходящего. Может, оно и к лучшему. Меня посчитали человеком загадочным, мыслящим о нуждах народа и решениях, как эти нужды удовлетворить. От зажигательных речей Алистера Эдвардовича даже депутат согласился записаться на добровольные работы во имя храма. И я одарил всех присутствующих, смотрящих на меня с надеждой, взглядом. Я хотел отвести их от бессмысленной работы на систему и привёл к каторжному труду, к такому же бессмысленному. Утешали лишь мысли о том, что, вероятно всего, многим людям просто необходимо быть чем-то занятым, иначе они начинают дурить, баловаться дурманящими веществами или вступать в секты. И таких подавляющее большинство. И они повсюду. Этакие послушные маленькие винтики, способные лишь повторять за кем-то что-то. И чем лучше они повторяют, тем более смышлеными считаются.

Я написал им книгу о своих идеалах и представлении о светлом будущем, где так же рассказал о наших методах – о пропаганде, мощном инструменте формирования общественного сознания и мотивации к изменению: красиво сделанные ролики, вдохновляющие статьи и харизматичные актёры, исполняющие роль лидеров мнений и не только. Писал об использовании эмоциональной вовлечённости через истории и речи, что трогают сердца и вызывают желание быть частью чего-то большего. Писал, что образ будущего мы слишком идеализируем, дабы заполучить больше внимания, чем конкуренты. Книга продавалась баснословными тиражами, ко мне прибегали толпы поклонников за автографами на ней, рассказывали, что обожают сие произведение, что разбирают на цитаты, но, по-моему, никто её кроме меня особо и не читал.

Некоторые даже верили, что сие произведение защищает от злых духов и врагов видимых и невидимых.

Доступ к неограниченной информации не сделал обычного гражданина умнее. И это печально. Это чудовищно печально, как по мне.

– Стрижём халявные манюни! – перебил мои мысли Алистер Эдвардович, как только служки вывели из зала всех последователей и прочих личностей. – Не зря! Не зря я кормил голубей и приговаривал: себе клюй, а мне деньгами плюй. Наплевали! Наплевали родимые! Сбылось дело всей моей жизни! Значит, есть бог! Есть!

– Нет, – с тоской ответил я, – значит, его нет. И не было никогда.

– Мы ОПГ? – поинтересовался чёрт, помогающий служкам нести за собой запечатанные коробки с лекарствами с логотипом известной фармацевтической компании соседнего города-государства Ватикан (меня немного это напрягло, ибо я не видел никакого смысла таким гигантам рынка сотрудничать с маргиналами по типу нас).

– Это называется тимворк! – гордо ответил Алистер Эдвардович.

И так продолжалось день ото дня.

Наш храм уже насчитывал настолько больше количество прихожан, что его необходимо бы перерегистрировать в средний бизнес вместо самозанятости. Но три портрета, помогающим нам взять во власть внимание публики, дабы в самый неподходящий, но верный момент открыть им правду, требовали всё большего увеличения количества последователей.

– Хотя и так поддерживают нас многие, – заявил Эдвард Эддивич. – Мы не должны ограничиваться официальным количеством последователей, ибо поддержка нашей деятельности – это не только совместное действие, но и молчаливое бездействие остальных.

Следом этот гениальный ум придумал напечатать повестки в наш храм и раскидать их по почтовым ящикам. Кто-кто, да поверит. И, действительно, в эти авантюрные повестки поверили и поверили многие. Количество последователей росло, как грибы после дождя. И всеми двигала уже даже не вера в наши светлые идеалы, а какое-то жуткое коллективное бессознательное. Все новые члены с таким энтузиазмом брались за всю эту бредовую работу, лишь бы не выделяться из толпы, без которой они не выживут во внешнем мире настоящей реальности.

Моё предложение реализовывать светлое будущее уже сейчас путём оплаты труда последователей (а деньги мы имели немалые, фильм о нас, где мы представлялись чуть ли не мифическими героями, борющимися с коварным злым богом-творцом, дабы привести свой народ к доброму богу-волшебнику, исполняющему любые желания при первой же молитве, собрал какие-то баснословные деньги, а продажа сопутствующих товаров (одежды, фигурок и комиксов) принесла ещё больше) снова привела главных действующих лиц к возмущению.

– Ну, что ты сразу про платить? – возмутился Алистер Эдвардович, считая деньги пальцами, украшенными золотыми перстнями. Как-то незаметно для всех он преобразился из карикатурного дьякона в карикатурного египетского жреца, украшенного золотом и драгоценными камнями. – Мы тут все идейные. Мы одна семья! Вот наш друг из самых глубин Ада денег с нас не берёт, хотя я и предлагал ему за его рьяное желание лечить прихожан.

– Я же говорил, что мне платят фармкомпании и разведывательное управление! – рассерженно ответил чёрт, записывая что-то в своих тетрадях и периодически разглядывая стеклянные банки из саквояжа. – Ещё и Минздрав.

– Это не важно, кто там тебе платит. Главное – ты не берёшь деньги у нас, не забираешь деньги из семьи.

– Моя семья – бог смерти.

– Ну, это уже условности. Все мы братья, сёстры и прочее, прочее, прочее.

Чёрт с Алистером Эдвардовичем вступили в перепалку, ибо чёрт не считал нас своими братьями и сёстрами. Я же решил удалиться, так как устал от постоянного шума и компании, о которой я так мечтал, когда жил одинокой жизнью в социальном жилье. Воспоминания о нём вызвали тихий трепет в душе.

– Люди работают за идею и обещания, – сказал мне Джозеф Фрицович, как только я встал, дабы покинуть помещение. – Обещания персонального светлого будущего.

В какой-то момент между моим помешательством от непроходимой бессонницы (я как-то даже действительно уверовал в свою роль мессии и спасителя народа человеческого (от самих себя), но я гнал эти мысли прочь, с трудом гнал их прочь) и уже превосходящим все нормы и планы число последователей Алистер Эдвардович купил пистолет. Объяснил сие «всяким случаем», если вдруг поднимется бунт.

– А как же твоё транквилизаторное ружьё? – напомнил я о старом-добром орудии нашего возмездия.

– Транквилизаторное ружьё не помощник в бунте, – как-то нехотя ответил Алистер Эдвардович, припрятав пистолет за рясой.

– А как же тот раз, когда мы пошли бунтовать в храм?

– Так то был не бунт, так – перформанс, незначительная на теле общества шалость.

Мне же выдали кожаную (из шкурки невинно убиенного гиппопотама) плеть, для пущего важного вида. Чёрту Алистер Эдвардович тоже хотел что-то выдать, но сошлись на том, что он и так жутко выглядит. Да и лучше ему меньше на людях появляться, дабы прихожане не начали подозревать неладное. Следом Алистер Эдвардович выдвинул идею, что нам необходимо на каждого члена партии и религиозного последователя, да и вообще интересующегося нашими делами заводить личное дело. А лучше вообще создать социальную сеть, где каждый сам на себя оформит свою папочку-попочку, как выразился Алистер Эдвардович.

– В случае намечающегося бунта, – добавил он, – а бунт всегда имеет зачинщиков, мы нужную папочку-то и достанем. Главное – чтобы больше лайкали, писали в псевдо-анонимных разделах и фотографий больше выкладывали. Но это дело нехитрое, я расскажу прихожанам и смотрящим наши ролики, что у каждого нормального юнита должны иметься фотографии в профиль, в фронт, в полный рост и в обнимку с друзьями, чтобы и те в папочку попали, а остальное – от лукавого.

Алистер Эдвардович с блаженством на лице закрыл глаза и мечтательно произнёс (по всей видимости, случайно) вслух, что необходимо набрать приспешниц, но что чёрт возразил, что женщины не нужны.

– Ну! – затянул он, схватившись за сердце. – А как же сексуальная тирания? Кумовство и сексуальная тирания!

– Какая ещё сексуальная тирания? – не на шутку рассердился я. – Мы тут о великом думаем, а ты всё к сексу сводишь. Секс – это животное.

– В смысле? В нашей секте не будет оргий? И гомосексуализма не будет? – удивлённо поинтересовался сначала у меня, а затем и у чёрта наш религиозный предводитель. – Ведь это же не про секс, а про единение мужских душ. Хотя правильно, нужно больше запрещать, чтобы больше кошмарить. Запретим геев.

– Если ты забыл, мы тут вроде стремимся к обществу, где все друг друга любят и заботятся друг о друге, а сами скатываемся в агрессию. Геи тоже люди.

– Но-но, ты тут такие вещи не говори в божьем доме. Что за пропаганда ЛГБТ?

– Это не пропаганда.

– Если разговор не о том, что гей в одиночестве умер от ВИЧ – пропаганда.

Чёрт захохотал и, завлекая себя в текстуры стены, добавил, что мы живём грешно и помрём смешно, а затем исчез. Я же закрыл глаза и постарался успокоиться, дабы не вступить с Алистером Эдвардовичем в очередную перепалку. Он вовремя подхватил эти настроения, витающие в воздухе, положил мне на плечи руку и решил успокоить тем, что мы обязательно достигнем первоначальных целей. С кругами посвящения, куда все начнут стремиться, будем вводить последователей в оккультизм, а на его основе и наставим на правильные истины.

– Не переживай, – добавил он, похлопав свободной рукой меня по груди, – всё будет хорошо, всё уже хорошо. А эти все круги посвящения ещё и смогут определить, кто готов к нашим ценностям, а кто пока не очень.

А затем он взял меня обеими руками за плечи, внимательно посмотрел в глаза и продолжил, на этот раз уже весьма серьёзным тоном:

– Человек, который понимает больше, сам того не хотя, начинает манипулировать теми, кто понимает меньше. Отсюда и идея нашего заговора: тот, кто понимает больше, просто не может это не использовать. Так уж жизнь устроена. Люди с трудом могут поверить в то, что есть вещи более реальные, чем тот сон, который они смотрят ежедневно и называют жизнью.

Мне даже стало как-то не по себе. Несмотря на солнце, чьи лучи лились сквозь окно на меня и Алистера Эдвардовича, мне стало страшно, страшно от того, какую чудовищную силу я породил. Гидру с шестью головами, и одна из этих голов – я сам. А ещё более ужасное в этой ситуации – у Гидры есть основание, тело, и, отрезав ей одну из голов, на месте среза появляется другая.

И в этот редкий солнечный день, когда ничего больше не предвещало беды, попугай под сценическим псевдонимом Кузя умер. Об этом сообщил служка, ворвавшийся в тишину, нависшую над нами. Горю Алистера Эдвардовича не было предела. Он даже попросил у чёрта помощи, но тот сказал, что в зомби может превращать только живых, а не почивших.

Решено – хоронить. На маковых полях, далеко за нашим славным городом-государством, там, где всегда светит солнце.

В такие места обычные люди не добираются, ибо не имеют личного транспорта, а общественный по подобным красивым и душевным местам не ездит. Чёрт за рулём нашего модного авто (как оказалось, у нас есть личный транспорт, дарованный неким концерном, которому мы оказали помощь (какую помощь мы оказали, меня в известность не поставили)), объяснил это тем, что сие древнее распоряжение бога-создателя. Когда-то давно людям, в частности Адапе, сюда позволялось приезжать, но с тех пор количество людей выросло, а качество упало, а некачественные люли очень боятся тишины, но общаться не умеют – качество не позволяет. Вот они и создают шум, они лезут, они везде гадят, превращают все в скотный двор, потому что они сами создавались богом-творцом, как скотина, а теперь бог-творец негодует от содеянного.

Меня разрывало изнутри странное чувство, будто единственный, с кем я иду по пути, это ненавистный и презираемый мною чёрт. Неужели только он способен помочь мне в моей борьбе против бога? Но с этой мыслью мириться не хотелось. Я вообще решил в светлом будущем провозгласить его самым большим злом, которое знало человечество.

Пусть сегодня он мой верный союзник, завтра я расскажу всем о том, что это величайший наш враг.

Кажется, чёрт проник сквозь мои мысли, посему я решил разбавить это действие разговорами, далёкими от них, от мыслей. Предложил бороться с алкоголем (так противному чёрту). Алистер Эдвардович немного в своём горе улыбнулся, а потом заметил, что алкоголю уже более девяти тысяч лет, а мне движется к которому десятку, кто же из нас победит? Он уже хотел расхохотаться, как снова его взгляд упал на трупик попугая в коробочке, переделанной в форму гробика.

– Ушатали кабанчика колдуны Парацельса, – возмутился он и посмотрел с осуждением на чёрта, глядящего на него в ответ огненными глазами в зеркало заднего вида. И, действительно, Алистер Эдвардович вливал много денег в ветеринаров и даже врачей человеческих, дабы продлить крепкое здоровье его любимца Кузи, а смерть Кузи не смог побороть даже дьявольский доктор (или не захотел (от вредности)). – Не смогли спасти, не смогли воскресить Кузечку! Зато деньги хапают со стороны лопатами. Зачем тебе вообще деньги?

– Потому что у меня сильно развитая воля к жизни, – ответил чёрт, – деньги мне помогают её полностью удовлетворить.

– Вот бы и мне сильно развитую волю к жизни, – сказал я с какой-то тоской и посмотрел в окно на удаляющийся город-государство. – Быть может, я когда-нибудь смог бы воплотить в жизнь свою миссию.

– Так, может, ты гаввах собираешь среди местных впечатлительных трясунов – вот и вся твоя миссия.

– Как ты можешь быть таким чёрствым и циничным? Мы же сейчас говорим о людях, о живых людях, которые создали всё самое прекрасное в этом мире. Как насчёт человеческих прав, медик?

– Большинство людей – паразиты, что они там создают? Только контент потребляют и материальные блага расходуют, генерируя отходы в безмерных количествах. Ведут себя, как животные, а, следовательно, права человека на них не распространяются. А ты – лидер культа с самыми невменяемыми и психотическими последователями. Единственный, кому нужно открыть во всём этом водевиле глаза, – это ты.

Я разозлился не на шутку, уже даже решил вступить в перепалку с этим дьявольским отродьем, как вдруг Алистер Эдвардович застонал навзрыд. Слёзы потекли на трупик попугая, тушь потекла по щекам нашего эксцентричного жреца. Я положил руку на плечо своего напарника, тот вытер рукавом слёзы и резко и немного зловеще заявил, что нужно не забыть после похорон наведаться к нескольким людям, которые потребовали вернуть деньги после двухчасовой приватной онлайн-проповеди Алистера Эдвардовича.

– Кто-то думал, что здесь затерпят хитрых, что денюжку решили вернуть за мою интеллектуальную работу? – злобно прорычал он. – Никто не смеет отнимать деньги у якудзунов, никто!

– Думаешь, это может повредить нашей репутации? – спросил я, чёрт расхохотался. Слово «репутация» его славно повеселило.

– К концу недели мы проводим ребрендинг нашей общины. Я буду пастырем Дионисом, а ты – нашим богом Аполлоном. Я в Интернете кое-что прочитал, а в Интернете плохого не посоветуют, понабрался умных цитат. Ох, и шоу мы устроим в этот день! Вот, посмотри.

Алистер Эдвардович повернул в мою сторону своё грузное туловище и начал взмахивать одной рукой, читая, словно заклинания, следующие слова:

– Свобода! Равенство! Братство!

Чёрт снова нахмурил чёрные брови и спросил, не на полном ли серьёзе Алистер Эдвардович собрался братоваться со своей невменяемой паствой, но Алистер Эдвардович взмахнул руками с растопыренными пальцами и воскликнул пуще прежнего:

– Изыди, Сатана!

– Куда я изойду? – рассердился чёрт. Его глаза словно засияли кроваво-красным с большей интенсивностью, чем обычно. – Земля сия есть владения той силы, меня породившей. Я тут свой, а не вы. Так что решайте, на чьей вы стороне, стороне тайных победителей или на стороне непригодного к жизни биологического материала.

Я снова поинтересовался у Алистера Эдвардовича, можем ли мы выписать этого индивидуума из нашего узкого круга, Алистер Эдвардович пожал плечами.

– Как я понял, в демонах и их вызовах ты не разбираешься, – буркнул я, скрестив руки на груди.

– А я и не говорил, что разбираюсь, – ответил Алистер Эдвардович, а затем сказал про то, в чём он точно разбирается – в инвестициях, и что нам необходимо инвестировать деньги. И желательно в медиасферу. Например, в создание симулятора строительства дома из младенцев. Чёрт захохотал, я же сжал руки у груди ещё сильнее.

– Ты веришь не в нашу идею, – недовольно и с обидой произнёс я, – ты веришь...

– В волшебника Мерлина, – перебил меня Алистер Эдвардович. – Дело раскрыто, я считаю.

Далее Алистер Эдвардович, совсем впав в образ служителя церкви, начал рассказывать притчу про какого-то его давнего знакомого, который ради эксперимента пил яд, понемногу, дабы привыкнуть и в будущем не отравиться, но в какой-то момент на автобусной остановке случился с ним приступ рвоты, помноженный на неконтролируемую дефекацию. Так он и умер. Я же не понял посыла, но напарник решил пояснить смысл сказанного. А смысл сказанного заключался в том, что этот человек достоин уважения за смелость и силу мысли и духа. И нам необходимо свою силу мысли и духа разбавлять ядами жизни людей низменных, их пороками и скверными желаниями, дабы в момент страшного суда, который мы будем свершить над системой лжи и зла, не отравиться нахлынувшим противостоянием.

– У нас просто другой тип мышления, – добавил Алистер Эдвардович к своей речи, которую мы с чёртом попытались переварить в своих головах.

– У нас просто нет совести, – ответил я.

– Ну, а как ты думал? Чтобы построить новый дивный мир, нужны такие люди, как мы. Нужно избавиться от любых эмоций, только холодный рассудок спасёт человечество.

– Почему бы вам не возвести в свои лидеры машину, искусственный интеллект? – поинтересовался чёрт, Алистер Эдвардович сказал, что это хорошая мысль и в будущем мы её обязательно реализуем, но то далёкое будущее, не то, что подступает сейчас на пятки.

– А вот сейчас, – продолжал он, – нужно мыслить иррационально, не как машина, а как старичок-базовичок с облака на небе, симулякр, которого люд считает своим богом, потому что им так сказали. И за ширмой веры в старичка-базовичка и его коллективного всепрощения и вселюбия скрывается обычное, низменное желание получить выгоды личные, а не коллективные. Поэтому тут со своим коллективным нужно повременить. Сначала удовлетворим их желания эгоистические, поэтому в новом утопическом мире у каждого свободного человека будет не менее трёх кошка-жён, в зависимости от стажа и трудности работы при построении нового утопического мира. И совсем не надо умирать! И стареть! И хватит всех полностью на любовь со всеми кошка-жёнами.

– Тебе обязательно всё сводить к сношениям с женщинами? – спросил я, Алистер Эдвардович меня поправил:

– С кошка-женщинами.

– Не будь приматом. Стань свободным от низменных позывов своего тела, перестань быть его рабом!

Машина резко остановилась и освободила Алистера Эдвардовича от ответа на сие заявление (или освободила меня от прослушивания очередного набора слов в ответ).

Маковое прекрасное поле. Я вышел на дорогу (по ней явно постоянно кто-то ездил, но для меня так и осталось загадкой – кто и куда). Неужели небесный бог-создатель живёт не на небесах, а на Земле, в местах дивных и красивых, подальше от колоний, называемыми нами городами-государствами?

Но что это? Я сделал пару шагов, затем, очарованный нахлынувшими светлыми чувствами, словно мальчишка, побежал по полю и наткнулся на железяку. Затем на ещё одну и ещё. Груды железа, поросшие мхом и травой, служащие когда-то великой цели, а сейчас являющиеся пристанищем для улиток и муравьёв. Чёрт прошёл мимо и пояснил, что тут захоронены тысячи и тысячи цивилизаций.

– Тут? – спросил я. – Тут, на поле?

– Тут, на Земле, – ответил чёрт. Следом прошёл Алистер Эдвардович. Меня же пробрало холодом от самых костей и до кожи. Внутренний страх перед смертью, новым возрождением и проживанием жизни по кругу. Я столкнулся с ещё одним демоном – с истинным животным страхом. И ведь об этом говорил Анлиль, он говорил, что мы уже встречались и встречались не раз. – Здесь покой обретают потерянные технологии предков, – продолжил чёрт. Я замотал головой, дабы вернуться в реальность, и побежал за остальными. – Они будут с каждым веком заваливаться всё новым и новым слоем смерти новых и новых человечеств, пока вселенная не схлопнется, дабы повторить всё по новой.

– А как произошла Вселенная?

– Произошла не Вселенная, а её развёртка. Вселенная всегда была и всегда будет.

Алистер Эдвардович нашёл укромное место вблизи жестяной, полусгнившей арки. Странное сооружение, напоминающее портал, забытый, заброшенный, ненужный. Что же умели прошлые цивилизации и какова была моя роль в прошлых перерождениях?

Мы вырыли небольшую ямку, куда выгрузили гроб с попугаем Кузей, немного присыпали землёй и положили на могилку несколько маковых цветущих стеблей.

– Сегодня вышла душа, что есть движущая сила, из моего горячо любимого Кузи, – заговорил с надрывом Алистер Эдвардович. – Кузя был не просто попугаем, он был моим верным другом, моим боевым товарищем…

Алистер Эдвардович говорил и говорил, а мне даже становилось как-то обидно, как-то по-детски обидно, ибо я считал, что он считает своим боевым товарищем меня. Алистер Эдвардович договорил, а после предоставил слово мне. Слов у меня не нашлось, посему право на последующую речь перешла чёрта.

– И мы призываем тьму! – воскликнул чёрт. Небо тут же почернело, не видно стало и звезды. Могильник попугая Кузи вспыхнул красным пламенем, перебитым светом фонаря.

– Так, так, так, – послышалось из темноты. На свет вышли полицейские и посветили фонарём нам в лица. – Закладки ищем?

Ребрендинг общины начался уже на следующее утро, ждать конца недели не стали.

– И правда... – произнёс тогда задумчиво Алистер Эдвардович, вытаскивая обратно гроб попугая Кузи. – Какой-то ерундистикой занимаемся.

На следующий день Алистер Эдвардович провозгласил себя епископом Дандилионом, а попугая Кузю – великомучеником. Кости вперемежку с перьями красовались на построенном за ночь служками алтаре, якобы построенному по чертежам древнего алтаря церкви святого попугая.

– И вот теперь эти мощи с нами, на нашей святой земле! – провозгласил Алистер Эдвардович, пояснив прихожанам, что необходимо целовать сии мощи, дабы святость великомученика проникла сквозь уста во всё тело, тело засветится, и бог сразу с небес увидит своего самого любимого раба и отделит его ото всех остальных. Поцелуи мощей, естественно, платные (сначала я ума не прилагал, где прихожане берут деньги, а после понял, что их обрабатывали служки, мол, необходимо устроиться на официальную работу и все деньги забирать у старого, умирающего государства и приносить нам, дабы мы эти деньги уничтожали (самим уничтожать нельзя – только через правильные ритуалы в подвалах церкви наученными этому делу людьми) – чем меньше денег «там», среди неверных, тем меньше они оказывают воздействие на умы тех, кто ещё не прозрел).

Помимо мощей попугая в храме появились варан, известный под псевдонимом Тимофей Эммануилович, и безымянный краб (просто краб).

– Животные сии есть мои божественные аватары, – пояснял прихожанам Алистер Эдвардович.

Самым ценным и отчищающим от любого греха делом являлся уход за животными. Это якобы приближало к богу. К богу прихожане, ухаживающие за вараном Тимофеем Эммануиловичем, действительно, приближались быстрее, если можно так выразиться, ибо варан зачастую пожирал неопытных ухаживальщиков.

Люди особо не верили во всё, что говорит Алистер Эдвардович, но, на всякий случай, не отказались – а вдруг. Вскоре это вошло в привычку.

– Мощи святого попугая? – вскричал… нет! взмолился (не понятно, кому и с какой целью) я. – Да ты серьёзно?

– Чем чудовищнее ложь, тем охотнее в неё верят, – спокойно ответил портрет Джозефа Фрицовича. Кажется, из всех здесь присутствующих, даже из всех, кто хоть как-то был причастен к храму и вообще к нам, никого не удивляло такое развитие событий. Только меня. И то немного.

А, может, это со мной что-то не так, а не с большинством остальных? Одно из тех вещей, которые юность и её максимализм понимать не хочет, но только с возрастом оно как-то туго, со скрипом понимается, причём не сразу, а как-то циклами, с сомнениями в том, что, может, это ты стареешь и восприятие грубеет, усыхается, но... нет. Это базовые вещи. Когда наконец доходит, то жизнь уже развеяна, как пыль.

Я плюхнулся на стул, свесив руки между ног. Мне даже не хотелось ни о чём думать, ибо, если слишком много думать, то в какой-то момент можно прийти к пониманию, что идеи мои и цели недостижимы. И вообще они никому не нужны, хоть каждый второй… да нет… каждый говорит о том, что всей душой верит в эти идеи и цели и хочет скорейшего их достижения. А, может, дело в том, что не у всех есть та самая душа, которой нужно верить?

– Набираем ускорение к поездке по одному месту, – прошептал я, а затем перевёл полные усталости глаза на Алистера Эдвардовича, тот медленно и виновато отвернулся от меня. Я же напомнил, что мы собирали деньги с прихожан, чтобы выжить.

– Критерии и планка выживания растут, – пояснил Алистер Эдвардович.

– Мы секта… да… мы секта… как бы не хотелось это отрицать. Секта, занимающаяся хищением моральных ценностей. И не только моральных.

Я чуть было не пустил слезу. Душевная боль разнеслась по моему жизненному пространству настолько, что задела чёрта, и тот начал меня успокаивать, что мы не секта.

– Ну, а что? – в припадке закричал я и даже подскочил от нахлынувших чувств на ноги. – Что мы такое?

Чёрт медленно пожал плечами и с кривой улыбкой ответил: кружок по интересам и приватный зоопарк.

Правда, наш приватный зоопарк просуществовал недолго. В какой-то момент правоохранительные органы изъяли варана Тимофея Эммануиловича (на радость прихожанам) за поедание людей живьём. Краба же вскрыл чёрт под лозунгом: «во имя науки!». Алистер Эдвардович хотел его наказать за это, но испугался высунутого чёрного острого языка и вертящейся вокруг своей оси головы чёрта.

Потеря любимцев сказалась на Алистере Эдвардовиче весьма болезненно. Сердце его зачерствело. Выход своей внутренней злости он нашёл в прихожанах и, кажется, они особо не сопротивлялись.

В какой-то момент, когда по планам мне необходимо выйти к народу (с каждым разом я делал это всё меньше и меньше и всё больше и больше пребывал в выделенной мне комнатушке с книгами, читал те самые книги или писал свои, иногда рисовал акварелью то, как вижу будущее, прекрасное будущее среди маковых полей), дабы своими громкими речами зарядить всех и успокоить (работать и страдать приходилось всё больше, а светлое будущее отчего-то становилось только дальше), я увидел страшную картину. Дрожащие прихожане, лепившие из папье-маше величественную статую варана Тимофея Эммануиловича (в виде дракона), попугая Кузю (в виде золотого орла) и краба, несущего на себе весь земной шар, бились ниц о пол, женщины с подносами с подношениями стояли вдоль стены и дрожали. Рядом с ним стоял чёрт, похлопывающий себя по свободной руке моим хлыстом из эко-кожи гиппопотама.

– Неблагодарные нахлебники! Только свои вонючие трусы обдрачивать умеете! – кричал Алистер Эдвардович, он выхватил хлыст у чёрта, который тут же оказался подле меня, и начал колотить нескольких прихожан. Я вступился за них и попросил Алистера Эдвардовича успокоиться и объяснить ситуацию. Как оказалось, несколько прихожан отказались целовать труп попугая, когда Алистер Эдвардович, доброй души человек, с барского плеча разрешил это делать бесплатно (народ наш неистово нищал, посему разрешено делать разного рода поблажки). Кто-то заподозрил даже в этом некро-культ. – За такие грязные инсинуации и присесть можно! – грозно закричал Алистер Эдвардович, так грозно, что даже я чуть было не согласился поцеловать подгнившую лапку попугая. Но гнев Алистера Эдвардовича брал корни не только из этого. – Подкатывают там они свои заплесневелые яички к прихожанкам! Запомнили раз и навсегда – прихожанки есть земные воплощения жены бога. А я есть земное воплощение этого самого бога!

Наш духовный вандализм превратился в обман, поставленный на поток. И я хочу уже бороться с этим обманом, я могу, как их лидер, немедленно сбросить с себя оковы нового режима и прекратить унижать себя безмолвному подчинению такого ужасного человека, как Алистер Эдвардович, но… но… есть всегда одно «но». Всегда. Занозой сидит в любом хорошем начинании. Нет никаких оков нового режима. Это всё тот же старый-добрый режим. В публичной сфере мы поменяли только его рекламную презентацию, но режим не меняется никогда.

И я живу в этой клетке с остальными, хотя ключ от неё у нас же.

Алистер Эдвардович всё кричал и кричал, что хотя все женщины и святые, потому что у такого святого человека, как он, не может быть иначе, но молиться в развалочку он им не позволит. Он о них знает всё. Всё! Даже как они халтурно произносят молитвы перед сном.

И люди слушают его, и люди вникают в его бессмысленные, а иногда и чудовищные слова. Потому что хоть он и бьёт их, контролирует их, принуждает к неблагодарному труду, он даёт им вместе с этим миф. И люди хотят верить в этот миф, отказ от этого мифа им приносит не только ментальную, но и физическую боль. Люди верят в свою собственную свободу и под лозунгом своего добровольного согласия готовы подписаться под что угодно.

Я попросил Алистера Эдвардовича снова успокоиться и перестать агрессивно вести себя с нашими последователями, ибо мир, куда мы направляемся, так светел, что там нет места гневу. Алистер Эдвардович вздохнул. Направился к трибуне, вскинул руку с моей книгой над головой и произнёс:

– Напомню, что ваш старый бог ничего вам не даст, если вы не живёте по законам религии. А так можете уйти из нашего храма в свою старую жизнь и попробовать, мне даже интересно, что вы сможете. Жить по этим законам сложно, исполнять их почти нереально, это специально так задумалось, дабы вас Демиург ввёл в заблуждение. Для тех, кто, всё же, хочет остаться и проделать свой нелёгкий путь к новому богу, скажу, что жизнь земная ужасна и умирать ужасно, но в нашем новом светлом будущем умирать не нужно будет. Но это всё завтра, а сегодня нужно затянуть пояса, ибо, как писалось в священном писании, удовольствие – это чистейшая наркомания, за которой идёт необратимая деградация личности. Например, сыр – есть наркотик, подобный морфию, успокаивает и обволакивает мозг, закрывает его от света божественного. Только хлеб от него не закрывает и вода.

Далее Алистер Эдвардович порозовел, как спелый персик. Даже стал похожим на попку младенца. Он заявил, что у него припрятано в рукаве и хорошая новость, ведь не всегда же быть всему плохому! Раньше у прихожан было всего два праздника: день выборов (выбирали всегда меня, да и оппонентов не имелось вовсе, как и разрешения голосовать за кого-либо ещё) и день октябрьской революции. Сегодня же произошёл великий день, сегодня день рождения наилюбимейшего всеми епископа Дандилиона, то есть его, Алистера Эдвардовича. И с сегодняшнего дня этот великий день будет праздноваться, как государственный праздник – день счастья! Сегодня даже можно отведать немного сыра и немного сахара, бог сам в этот день отчищает своих рабов.

– С этого великого дня, – торжественно продолжал Алистер Эдвардович, – болеть нельзя, возмущаться нельзя, клятвенные обещания необходимо подтвердить официальным документом. А с завтрашнего дня все меняют униформу рабочего на школьную форму с букетом гладиолусов в руках, ибо завтра придётся отречься от своих имён, прикрепляющих вас духовно к старому миру, и принять новые, как принять новых себя.

– Звучит правдоподобно, я в это верю, – сказал зачинщик мини-бунта против некро-культа

Далее служки выдали брошюрки с новыми именами на выбор. Все они звучали, как прозвища в тюремной камере. Хотя можно было бы взять в имя любимое число и написать его на руке, дабы не забыть.

– Покайтесь, ироды! – воскликнул Алистер Эдвардович. Чёрт захохотал прямо над моим левым ухом.

– Он вызвался их бить ради укрепления веры в светлое будущее и его собственный авторитет, – заговорил он. – Ну, в принципе, план-то неплохой.

– Что ты там опять шепчешься? – возмутился Алистер Эдвардович, подойдя к нам. Все вместе мы направились в подвал, где находился наш зал обсуждений. – Опять против меня козни строишь, дьявол?

– Предлагаю обглодать тебя до твоих абрикосовых косточек, – с юморком ответил чёрт, – а фауну твою разогнать с позором.

– Что значит «разогнать»? Я ещё планирую эксплуатировать их сексуально.

Я грозно посмотрел на него. Внутренней энергии хватило только на уставши-грозный взгляд. Видимо, все эти эмоциональные выступления больше не питали меня через любовь публики, а высасывали всё живое (и из меня, и из публики (но куда уходила эта высосанная энергия?)).

Алистер Эдвардович в себе уверен. Золото. Хотя больше тянет на позолоту. Быстро слетит. Он любит только себя. И мы его можем любить. Злодеем стал по зову сердца. А я? Я ведь тоже в команде этих злодеев, хоть и мыслю иначе.

– Что? – недовольно и даже как-то по-детски воскликнул Алистер Эдвардович. – Это же вторичные выгоды наших деяний подъехали! И вообще! Линия партии изменилась, а у тебя разыгрался простой детский эгоизм.

Я промолчал. Я не хотел говорить с этим дураком, дорвавшимся до власти, куда более интересно было послушать мнение наших наставников.

– Знаете, что он делает? – возмущённо спросил я у портретов, указывая на Алистера Эдвардовича (чёрт аккуратно вложил мне в руку хлыст).

– Что он делает? – с изумлением поинтересовались портреты.

– Он бьёт их!

Портреты с удивлёнными глазами посмотрели на Алистера Эдвардовича, будто только что им открылась эта страшная тайна. Хотя уверен, что именно они дали зелёный свет всему этому безобразию.

– Ты бьёшь их? – спросили они у епископа Дандилиона.

– Я бью их, – спокойно ответил он и сел за стол к своим эскизам откровенных религиозных костюмов для прихожанок.

– Зачем, Алистер, ты бьёшь их?

– Чтобы боялись. Страх перед физической расправой искореняет порочные мысли в голове и здравый анализ ситуации. Да и люди так привыкают жить в страхе, что без него попросту не могут.

– Алистер, какой ты хороший ученик. Возьми награду из лотереи наград, орденов и грамот.

– Так! – возмутился я и подпёр бока руками. – Что это такое? Мы теперь за физическое насилие?

– Это всё во благо, – сказал один из портретов. Сейчас они выглядели для меня, как дракон с тремя головами, я по-прежнему не различал, кто из них говорит. Три глотки, но вещают же из одного туловища.

– Физическое насилие во благо?

– Нам не нужно, чтобы в наших рядах были инакомыслящие. Они могут дать трещину и повести людей за собой.

– Люди не пойдут за ними, они верны нашим идеалам.

– Мы верны нашим идеалам, а люди... люди очень падкие на манипуляции. Причём, чем примитивнее и глупее эта манипуляция, тем глубже она проникает в человеческие сердца. Поэтому пока стоит держать их в узде и верить выгодной нам правде.

– Правде? Какое-то безумие, если честно.

– Правда – это пока ещё нераскрытая ложь.

– А когда она раскроется?

– Всем уже будет не до этого.

Далее Джозеф Фрицович произнёс странную фразу, что в одном из прошлых жизней я был более податлив подобным идеям, нежели сейчас. Сейчас моё поведение и мой настрой ведёт меня к статусу непризнанного никем гения. И мне нужно тренироваться и практиковаться в мастерстве лжи. Лгать приятно и полезно. Все три портрета затрещали своими погремушками на кончиках змеиных хвостов-языков.

– Надеюсь, мы объективны, – буркнул я и удалился под слова чёрта, что он надеется, что все подлетят и разорвутся в воздухе.

Мне хотелось убежать, но бежать некуда, только в свою комнату с книгами. А, может, взять пистолет Алистера Эдвардовича, поехать на то маковое поле и…

Думая о сокровенном, я не заметил, как придался сну, сну, который так надолго меня оставляет, отчего на лице моём самое ярко-выраженное место – это мешки под некогда прекрасными синими глазами.

Я стоял на раскалённых песках пустыни с козьими рогами на голове и в каком-то дранном тряпьё. Множество людей в золотых масках смотрели на меня издалека.

– Козёл отпущения, – сказал самый большой и самый толстый из них (остальные же были настолько тощими, что виднелись рёбра). – Держи свой путь в пустыню и не оборачивайся, чтоб нас нашими же грехами не осквернить.

Все дружно они помахали мне рукой в надежде, что я отправлюсь прочь, туда, где бог примет эту жертву, и я не стал рушить их надежды. Я отправился по пустыне, под палящим солнцем, над раскалённым песком. И казалось, будто иду я вот так целую вечность.

– Этакий ты дурачок, – начал я разговор с самим собой. Видимо совсем сошёл с ума от вынужденных и сковывающих обстоятельств. Золотое солнце, дарующие жизнь, приносило смерть. – Пытался разрушить систему. Вот же смех. Никак её не разрушить, ибо мир так устроен, мы вечные рабы и жертвы. И это колесо продолжит крутиться, как бы сильно я не пытался его остановить. А всего-то нужно было минимизировать своё отношение к этому миру, не ввязываться в него ни душой, ни телом. Не попадать в его ловушки, следить за гастрономической гигиеной, информационной, словесной. Не давать поймать себя в цепи и на крючки. Бежать… бежать подальше от той его части, что зовётся механическим миром… стать отшельником, аскетом, монахом… но страшно даже подумать, что перед смертью может прийти понимание, что эта жертва была напрасной, что жизнь создана, дабы проживать её в своё удовольствие, как это делает Алистер Эдвардович… но я просто надеюсь в самом конце перейти на иной уровень, там, где нет этой тюрьмы без стен и замков. Своеобразный рай. Я не хочу больше играть в эту повторяющуюся игру бога.

Я упал на колени и принялся бить кулаком по раскалённому песку. В попытке нанести урон механическому миру, но наносил только себе.

Я проиграл?

– Пока ты жив, ты не проиграл, – сказал я сам себе. – Это твоё испытание, не их, не тех, кого ты решил за собой вести.

Золотой песок принялся белеть прям на глазах, а в какой-то момент и вовсе превратился в пепел, откуда вылезли две чёрные маслянистые руки и затащили меня в перевёрнутый механический мир, где куклы, похожие на людей с гротескными лицами, крутили шестерёнки, шестерёнки большие и маленькие.

– Поздравляем! – заявили жуткие механические голоса в унисон. – Теперь ты выбрался из иллюзии, теперь ты знаешь, что ты раб тех, кто стоит выше тебя. Раб, наша пища, физическая и ментальная. Страдай, выделяй энергетические потоки, ешь синтетическую еду, пей лимонад и вино, уничтожай себя, попутно работая бессмысленным трудом.

Я поднялся на ноги и решил пройтись по механическому миру, не обращая внимания на странное чувство, что с чёрного пространства наверху за мной наблюдают. Если я и собрался умирать, то не стоит умирать, как трусу, как зверьку, загнанному в угол. Я взял с пола металлическую трубу и представил, что это мой меч. Но тяжело представить врага, которого надо атаковать, ибо враг невидим, враг прячется и не идентифицирует себя.

– Выходи и сразись со мной, чудовище! – крикнул ему я, чудовище крикнуло в ответ, что съест меня живьём, поедая медленно и аккуратно, дабы я прочувствовал весь процесс от и до.

Искать долго не пришлось. Длинные, тонкие лапы с острыми когтями, обволокли моё истощённое тело. Я почувствовал его дыхание у себя на правом плече. Вмиг всё вернулось на свои места. Не было ни сияния, ни гостя, лишь я и князь лжи со своей мерзкой мордой, напоминающую помесь бешеной собаки и осла. Он обволок меня, прижал к своему мягкому телу.

– Тебя не существует, князь! – закричал я. Больше от обиды за то, что у меня ничего не вышло, хотя ресурсы были даны колоссальные. – Ты не имеешь телесной оболочки, ты всего лишь идея, душа, движущая сила механизма, состоящего из людей разных мастей. Ты хочешь отвратить меня от света бога-абсолюта, хочешь снова забрать меня в клетку материи.

– Вовсе нет, – ответил князь лжи спокойным голосом, моим голосом. Голова его оторвалась от тела и повалилась вниз, но он всё ещё имел возможность ею говорить. – Ты сам этого хочешь.

– Не хочу!

– Хочешь, хочешь. Рано пока тебе думать о вечном, подождёт. Здесь, на земле... здесь, на земле, тебя ждут твои привязанности. Кто ты там? Часть божественного света? Ты просто льёшься из одной бесконечности в другую. Это вся твоя жизнь там. Просто скука. Поверь, именно от этой скуки я соткал мир материи, соткал его из земли, изо льда, пламени и ветра. И получилось, я считаю, вполне неплохо.

– Ты сотворил Ад!

– Я есть система, сотворившая сама себя, система, которая помогает держать баланс в этом мире. Люди в этом мире не в состоянии нести ответственность даже за самих себя, так как им доверить в этом случае свободу, а уж тем более свободу выбора, настоящую свободу выбора, а не ту иллюзию, которую мы... которую ты скармливаешь им день ото дня? Мы заботимся о них. Они же умрут без системы. Они же даже не знают, как себя обслуживать, хотя живут в полной уверенности, что это они обслуживают нас. Ты не можешь просто так взять и бросить их. Не сейчас. Свет подождёт, а тьма ещё нуждается в тебе.

Голова с мерзким хлюпаньем вернулась на место, и я поразил князя тьмы прямо в темечко, и он начал то ли распадаться, то ли расплываться, уверяя меня при этом, что я одинокий рыцарь, кому компанию составили лишь смерть и дьявол. И всегда таковым останусь.

Позади пролился бело-синий свет. Холодный, как раз то, что нужно после знойной пустыни. Леди рыцарь, моя леди рыцарь стояла во свету, моя богиня вечного правосудия и являлась источником этого света, она передавала его от сияния вечного разума ко мне, сквозь мир материи и мои сны.

Я подошёл совсем близко. Сначала на твердь упало моё оружие, затем отвалились рога, а после я рухнул на колени и заплакал. Заплакал, потому что принял поражение, я проиграл, проиграл, потому что хотел привить рабам волю к богу воинов, а не к богу рабов. И наказал меня бог падших воинов, не пожелавший забирать с поля боя тела рабов. Никто не должен навязывать волю этого бога кому-либо, даже он сам, только человек должен прийти к нему и вступить на его путь добровольно.

– Я хотел, как лучше, – прошептал я, – а получилось, как всегда.

Леди рыцарь молча улыбалась и смотрела на меня сверху вниз. Что происходит со мной? Схожу с ума? Или, быть может, мозг от бессонницы, от переутомления, от постоянного принятия успокаивающих таблеток чёрта уже движется к своему лирическому завершению?

Она положила свою бледную, источающую слабый свет руку мне на лицо. Её улыбка сделалась по-матерински приятной. Я улыбнулся в ответ, как блудный сын.

– Я так и не смог, леди Рыцарь, найти того самого повелителя мух, которого нужно было побороть, – с тоской произнёс я. Леди рыцарь как-то по-доброму усмехнулась и ответила:

– Так вот же он, – нежно сказала они и приблизила ко мне свой меч. Я даже немного вздрогнул, ибо испугался, что отсекут мне сегодня голову. Но вместо этого я увидел в сверкающей поверхности меча своё отражение: уставшее лицо с мешками под глазами из-за хронической бессонницы, смесь ответственности, стресса и нездорового образа жизни.

И всё растаяло в вечности, как слёзы под дождем.

Глава III. Уничтожение всего благородного.

Алистер Эдвардович решил серьёзно взяться за наш медиаканал «ДивоТВ», ибо пребывал в уверенности, что это самая действенная машина по внушению. В его планы входило нарастить как можно больше подписчиков, особенно из числа тех, кто по таким местам, как храмы и партии, не ходит. К тому же не давала покоя ему всемирная слава. Он даже представлял, как о нём будут рассказывать потомкам, какие фильмы будут снимать о нём. Думал об этом и закатывал глаза от удовольствия.

– Значит, так! – сказал он. Чёрт настраивал старинную расписную камеру для съёмки, я сидел на стульчике и старался не уснуть (хотя всё равно бы не уснул, ибо это было чем-то похожим на тяжёлого карлика, усаженного на меня, высасывающего мои силы и клонящего в моём бессилии вниз, где нет воли к жизни, нет воли ни к чему), а Алистер Эдвардович листал методички, данные ему то ли нашими товарищами-портретами, то ли кем-то ещё (в уголке обложки методички красовался небольшой флаг островного города-государства, столь далёкого, что многими считается мифическим). – Надо нанять продажных журналистов и прочих бродячих артистов, приплатить им, чтобы они без перебоя крыли нас всеми нехорошими словами.

Я даже удивился, чёрт удивился не меньше. Не проще ли всех подкупить, чтобы о нас говорили только хорошее?

– Устаревший метод на нашем этапе развития, что-то типа кареты или радио, – ответил Алистер Эдвардович и махнул рукой. – Люди ждут скандала и интриг, им нравится мешаться в каком-то, прости, господи, дерьмище, вываливая его ещё при этом на всех вокруг. Пусть нам придумают скандал, пусть будут две фракции: кто нас оправдывает, и кто нас презирает. И пусть они воюют в своей священной войне хоть до бесконечности! Какая разница, как нас упоминают, главное, что упоминают. А скандалы привлекают внимание во много раз. Пусть обсуждают нас и обсуждают. И вот она – узнаваемость бренда. А там уже не важно, что о нас говорили, главное – укорениться в сознании.

Приплачивать никому не пришлось. Полезный дурачок нашёлся сам.

Некто довольно популярный блогер Петре, один из двенадцати самых популярных блогеров города-государства Вавилон, решил снять на нас разоблачение. Правда, походило это видео на пытки эпилептиков, но людям нравилось (и как только мы дошли от шедевров мирового кинематографа до блогов с ужасным монтажом и качеством в целом?).

Всё началось с того, что альтернативные толкования священных текстов – это сектантство обыкновенное, возникшее вследствие того, что какие-то группы лишь хотели обрести независимость от других. В таких случаях выдумывалась своя ересь, люди начинали группироваться вокруг неё и отказывались подчиняться тем, кто её не разделял. Конкретное содержание ереси не так важно, главное, чтобы на её основе можно было состряпать секту с высшим руководством и степенями посвящения.

Естественно, нашу общину привели, как пример такой вот секты. Назвали нас бродячими артистами, захватившими храм. Даже показали того самого священнослужителя, который со слезами на глазах говорил, как мы ворвались в его святую обитель с плетьми и начали всех выгонять из дома божьего. Даже робот-полицейский засветился, сказав про нас какую-то неправдоподобную гадость.

Далее блогер назвал нашу церковь «Счастье для всех» церковью «Унизим вас за ваши же деньги», после появился кадр, где он загримирован под Алистера Эдвардовича.

– Любим и приветствуем всех, на негатив не отвечаем, – сказал Петре в образе Алистера Эдвардовича. – Добро пожаловать в нашу секту.

Затем он принял образ меня, говорящего, что мы вот-вот прокачаем духовность и улетим к своему мифическому богу, не дожидаясь тех, кто не успел. Естественно, улетим с награбленным, а оставим ограбленных.

– А что поделать? – задался вопросом Петре, уже в своём родном амплуа этакого интеллигента с флёром своего парня, дабы нравился и был мил всем. – Косые и убогие получили возможность выкачивать деньги из таких же косых и убогих. Забитые социофобы сидят по своим квартиркам, умирая без контакта с внешним миром, а тут появляются такие же, как они, полные изъянов отщепенцы, но им просто есть, что сказать. Вот им и рады донатить – ну, свои же, такие же, как и я! В школах сегодня кое-как преподают, поэтому для многих то, что эти клоуны говорят, – это колдунство.

Далее последовала новая волна разоблачений на серьёзном выражении лица. И, в принципе, со многим я бы согласился. Алистера Эдвардовича он назвал мошенником, который разводит на деньги, ездя по ушам речами про аскетический образ жизни. Пропитый насквозь, заплывший жиром под самый десятый подбородок, полуживой, несмешной клоун.

– Регулярные доставки из ресторанов и несколько элитных квартир в Вавилоне являются излишками! – заявил Петре. И тут меня постигло смятение. Действительно ли они смогли накопать на Алистера Эдвардовича такую информацию или это всё является лишь пустыми заявлениями, основанными ни на чём в целях очернить наше общество? Впрочем, об этом думать долго не пришлось, ибо дальше принялись проходиться по моей персоне. Меня назвали балаболом, мол, я предлагаю уйти от старого бога не потому, что это всё глупые вымыслы допотопных дикарей, а потому, что необходимо брать ответственность за свою жизнь на себя, а не перекладывать её на мифического бога, и начать решать свои проблемы самим.

Я так и не понял, в чём заключается суть претензии. Всё ведь так оно и есть. Но никто понять не успел, ибо тут же, словно вспышка, озаряющая припадок эпилептика, возник снова Петре в моём образе и с криками:

– Только сегодня! Как раз сегодня! И это не совпадение, а божья воля! мне явился архангел Иокусэль и сказал, что может научить нас освобождаться самостоятельно от своих грехов и проблем. Только за тридцать баксов! Сегодня! Завтра будет дороже!

И снова темп серьёзного разоблачения, чуть ли не документальный фильм на тему, что мы торгуем открытками с религиозными и отраслевыми праздниками вместе со свечками и молитвами.

– Надежда только одна, – добавил к разоблачению Петре после видео с какими-то несчастными бабулями, которых мы впервые видели, якобы ограбленных мною, якобы я лично заставил их переписать свои квартиры на себя, плачущие дети, старик, пускающий скупаю слезу и умирающий от голода прямо на камеру. – Надежда только на их мифического бога, дабы он ускорил время и поскорей подошёл тот момент, когда у таких артистишек всё идёт по заднему месту. У них всегда идёт всё по заднему месту, так как кроме виляния задом и рассказывания заезженных сказок они ни на что больше не способны.

– Следить за подобными людьми, – говорил непонятный, но весьма умный на вид эксперт по чему-то там, – всё равно, что следить за курицей с отрезанной головой. Она уже давно не бегает, а просто смешно дрыгается и гадит под себя. Просто любопытно, когда это всё закончится.

– Какой гуру, такие и апостолы, – заявил другой эксперт. – Мой вам совет, люди, отпускайте идиотов и клоунов из своей жизни, цирк должен гастролировать.

Следом Петре прорекламировал какой-то паёк пластиковой пищемассы с ароматом клубники, ванили, свободы, банана и довольства богов (всё на выбор, ибо святое право выбора ни у кого нельзя отнять), а после предложил зрителям ставить козу вверх и не забывать подписываться под условиями, которые все даже не читают.

Под конец Петре обвинил нас с Алистером Эдвардовичем в особых отношениях. Алистер Эдвардович весьма рассердился, для меня же стало загадкой, почему так ловко обошли тему, что мы водимся с чёртом, а он, в свою очередь, водится с фармацевтическими компаниями (его просто не упоминали ни в одном видео). Мой напарник же, наполненный силой мести, тут же побежал снимать ответочку.

– Да как они меня, человека, с особенными отношениями с другим человеком, с любовью к нему, с моими синими, как у вас, молодежь, волосами, смогли меня в этом обвинить? – поинтересовался Алистер Эдвардович, он снял с себя свою особую, сделанную специально под молодёжный стиль митру, где на лысой голове красовался синий парик.

Алистер Эдвардович говорил и говорил, а Петре ему всё отвечал и отвечал. Это даже вошло в историю Интернета, как бургерные войны (Петре, дабы разозлить Алистера Эдвардовича, задонатил храму огромное количество бургеров, «под стать жирдяю, рассказывающему пастве об аскетическом образе жизни», (естественно, бургеры определённого поставщика, о чём постоянно упоминалось в роликах)).

– Он сказал, что у них особые отношения, – отвечал Петре с насмешкой. – Вы там уже подумали, что они из этих, из сочувствующих не таким, как все остальные. Но нет! Они оба, этот их вождь и этот их пресвятой епископ, – взяточники и подонки. Вот их особое отношение. Отношение к миру! К вам, люди. А любовь у него с этим его вождём одна – любовь к халявным деньгам. Считай, что украденным из наших же карманов.

– Покайтесь! – каждый раз кричал Алистер Эдвардович в ответ, особенно в те моменты, когда молодой и горячий Петре записывал ролики о том, что людям вообще пора перестать играться в религии, являющимся бесполезным аппендиксом, ещё и давно воспалившимся.

В чём зрители должны каяться, мне так до конца осталось непонятным, как и им, но они очень боялись, когда Алистер Эдвардович выкрикивал такие вещи, огонь горел в его глазах бесовской огонь, а не, как думала паства, огонь кустика в пустыне. Алистер Эдвардович же настаивал, что «покайся» должно быть больше, нужно навязывать чувство вины народу самым радикальным образом.

Странно, что вообще этот Петре нами занялся, ибо до этого все его видео делались в ключе опускания города-государства Вавилон, как здесь плохо и тошно жить, что нет никаких перспектив, а где-то там, там, где светит настоящее солнце, где трава душистая, где воздух наполняет свежесть, есть страна… и тут на меня накатило какое-то странное, неописуемое чувство. Я вспомнил, как на протяжении всех тех лет, что я существую в этой точке пространства, нам, обычным людям, рассказывали про какую-то мифическую свободную и прекрасную страну, где сбываются все мечты. Но что-то мне подсказывает, что такой страны нет. Точнее она, может, и есть физически, но там всё то же, что и у нас. Мир везде одинаковый, меняется только антураж.

Нет никакого Рая на этой планете, никакой земли обетованной, либо есть, но не для нас она цветёт и пахнет на этом свете. Поэтому мы сами должны построить такое место для себя.

По началу Алистер Эдвардович реагировал весьма резко. Вспомнив, кто он есть на самом деле, откуда растут все корни и что скрывается (а точнее – наполняет его) под рясой, главный жрец церкви «Счастье для всех» оскорблял блогера и хамил ему, просил закрыть рот и называл хамлом интернетовским, отчего только сам себя накручивал и не спал ночами вместе со мной, придумывая новые речи для унижения и топтания в грязь. Спрашивал совета у портретов, те ему отвечали, что с проблемой можно совершить только два действия: либо её создать, либо её решить.

– А как же игнорирование проблемы? – поинтересовался Алистер Эдвардович, но портреты, наши эксперты по любым вопросам, отвечали, что нужно продолжать в том же духе, не вкладывая в это дело душу и не беря на свой счёт слова оппонента, ибо нет никакого оппонента, а борьба идёт со зрителем за его внимание, дабы зритель втягивался в конфликт с неважными его сторонами и траффик шёл. – Нет, я понимаю, у меня фетиш на разложившиеся тела и личности, а им оно пошто? – спрашивал Алистер Эдвардович так, будто эта воронка траффика внимания засосала и его самого, чёрт ему вкладывал успокоительные таблетки в рот и напоминал об их рекламе на нашем канале.

К блогу даже были привлечены симпатичные последовательницы нашего политическо-религиозного культа. В скромных одеждах, но с боевым раскрасом лица, они поддакивали Алистеру Эдвардовичу, говорили, что ему не стоит обращать внимание на этого бездуховного человека, что блогеры есть просто говорящие головы, срок рабочей эксплуатации которых почти у всех ограничен, уйдут старые, придут новые.

– Это перекрытие! – кричал Алистер Эдвардович, вскидывая руки. – Но этих людей, ярых поклонников официальной науки, нужно пожалеть. Во-первых, снисхождения уже достоин тот факт, что, всё-таки, их прадеды были обезьянами, от которых они, ярые поклонники официальной науки, произошли. А, во-вторых, тот же Петре и кто его поддерживает, сами себе на голову проблем приобрели за то, что публично оскорбляли праведников бога. Бог с них спросит. Они называют нас ненаукой, – уже более спокойным тоном говорил Алистер Эдвардович. – Нет! Мы – пограничная наука. Граничим с идеями будущего, а наука уже осталась позади и из последних сил вопит, как раненный зверь, стараясь уцепиться хотя бы за настоящее.

Далее они с последовательницами говорили о каких-то деталях, в которых кроется бог, пересказывали случайные фразы из святого писания, а под конец было заявлено, что для Петре в Аду уже подготовлено кое-что, но не котёл, а так – кастрюлька.

– Скучные, бестактные люди, – сказал Алистер Эдвардович в своём видео «на потом» (то, что чёрт снимал заранее, дабы в будущем выкладывать на просторах сети, пока Алистер Эдвардович отдыхает от суеты мирской). – Они ругаются и грызутся между собой, потому что по-другому не умеют привлекать к себе внимание. Они хотят быть известными, но ничего не умеют. В их арсенале только настолько глупые шутки, что временами они смешны своей неожиданной глупостью. Надежда только на бога, который поможет людям вырабатывать антитела к информационным вбросам. И только тогда люди на самом деле поймут, что такое Интернет и чего стоит поросячий визг, который его наполняет.

Пока Алистер Эдвардович смотрел ответ Петре, где тот применял против пастора его же оружие – предлагал пастве подивиться (говорилось это слово так, дабы выделить в нём корень «диво») на то, какими страшными словами разбрасывается их кумир, чёрт полистывал святое писание, а после перевернул его и принялся читать в перевёрнутом виде.

– И какой вывод из всего этого? – спросил он у меня, затем поглядел в камеру на кривляние Алистера Эдвардовича и его девчонок, а я просто сидел рядом и не понимал, что вообще здесь делаю и когда наступил тот момент, где мой путь к борьбе с богом-творцом свернул куда-то не туда. – Что всё это время прав был только Сатана, всё остальное – слова, красивые, но слова, не имеющие к реальности никакого отношения.

Я бросил взгляд на Алистера Эдвардовича, держащего перед собой свечу и зачитывающего молитвы, дабы онлайн исцелить всех страждущих. Раньше по нему было видно, что он так себе человек, сейчас же это скрывается под маской пафоса, словами о добродетели и милой улыбкой. Словив свой же взгляд в зеркале, я подумал о себе в том же ключе. Из борца с богом-творцом я превратился в пугало-борца. Мне уже ничего не надо, хочется просто уснуть и не просыпаться. Но уснуть не получалось, а таблетки у предлагавшего их чёрта снова брать не хотелось.

Зато в какой-то момент таблетки, которые чёрт давал Алистеру Эдвардовичу, подействовали, и Алистер Эдвардович, уже полностью вошедший в образ пастора, записал несколько ответов нападающим на него блогерам.

– Какой смысл мне отвечать на критику тех, в ком недостаточно веры? – говорил он, держа на этот раз в руках одно из священных писаний вместо золотого жезла. На этот раз на нём красовалась его ряса под названием «ближе к народу» без каких-либо украшений и излишеств. – У этих людей, у этих заблудших душ, если таковая в них имеется, идеалистическая картина мира, помноженная на максимализм. У них есть плохие и есть хорошие. Они чётко знают, где плохие, выбирает сторону хороших и все атрибуты тоже складывает вокруг себя, будь то определённые каналы для хороших, фильмы для хороших, разговоры для хороших, вещи для хороших и так далее. Я это к тому, что они, в отличие от нас, не видят красоты внутри себя, а захламляют личность маркерами, через которые строят свою жизнь.

Далее пошла какая-то лабуда про то, что человек задумает совершить грех в целях личной выгоды, то обязательно получит наказание, а пострадавший получит божественное прощение. Но если начать совершать благие дела, то жизнь наладится, и удача начнёт сопровождать во всех сферах.

Завершил Алистер Эдвардович видео такими словами:

– Бед не желаю, на самом деле. Это не по-христиански. Просто... просто пусть у них ничего по жизни не сложится и помрут они в одиночестве.

Алистер Эдвардович ушёл красиво, Алистер Эдвардович ушёл по-английски. Решил завязать блогерскую карьеру и кинул на свой же канал «ДивоТВ» репорт.

– Лихо ты этого неуча приложил, – с радостью ответил чёрт. В такие моменты, моменты войны против кого-то, дьявольское отродье чувствовало себя более единённым с нами. – Тоже хочу научиться так попускать в Интернете всяких дешёвок.

– Надоело форсить этот срам, – ответил Алистер Эдвардович, он медленно закрыл глаза и принялся медитировать, перед этим передав митру чёрту (тот тут же её надел на себя). – Если об этом не говорить и не обсуждать это день ото дня, оно само уйдёт.

– Кто не несёт в себе демонического семени, – гордо заявил чёрт, подскочив на стул, – никогда не сможет дать начала новому миру.

– Новому миру, выросшему из демонического семени? – поинтересовался я. – Что же это за мир-то такой из него прорастет?

– А других семян у нас, увы, нет.

Как и говорил Алистер Эдвардович, Петре ещё немного о нас поговорил и перестал за неимением ответной реакции. Последнее его видео должно было произвести фурор и дать свежее дыхание этой истории про схватку молодого просветителя и старого эпископа, но произвело нечто странное. Петре разоблачил нас в том, что мы продаём членство в наш религиозный карго-клуб, а точнее – членство в круги апостолов. Я уж думал, что дела наши теперь точно уж станут плохи, но желающих за любые деньги приобрести членство, о котором узналось из разоблачений, только прибавилось. Алистер Эдвардович даже дал мне задание – переписать наше святое писание, дабы апостолов у нас стало больше.

Я рад, что Алистер Эдвардович закончил свои медиа-игры. Он вечно втягивал меня в это, хотя я и находился за кадром, заставлял участвовать в этом душой. А я не хотел, я безумно не хотел, ибо от этого моей души словно становилось всё меньше и меньше, будто этот странный мир, создаваемый нами же через образы на экране, высасывает божественный свет, подобно повелителю мух.

Борьба с богом сменилась борьбой с бессонницей. В поисках спасения от бессонницы, не дающей мне трезво мыслить, я направился к чёрту с его саквояжем и пилюлями. Он скинул мне место своего расположения (в каком-то кабинете проводил экспертизу по принятию членов в партию «Все против всех»), и я тут же направился по пути, на котором меня ждали очередные чудовища, порождённые мною же на пути ко всему наилучшему и светлому.

Алистер Эдвардович, завязав с медиа-карьерой, но не с таблетками чёрта, решил завязать и с избиением прихожан. Тема повестки резко сменилась. Теперь Алистер Эдвардович вместе с кошка-женщиной Ёйко сидели на бархатных креслах-подушках, все в маковых цветках и в маковых венках, как и блаженные прихожане, обслуживающие их (некоторые из милых прихожанок пилили ноготки Ёйко, приносили ей и Алистеру Эдвардовичу освящённое вино, махали опахалом, а один из служек сидел на коленях Ёйко и терпеливо ожидал, когда с его хозяйством под церковной робой разберутся.

– Нет, никакого вина! – с блаженством воскликнул Алистер Эдвардович, понюхал маковый цветочек и передал его Ёйко. – Сегодня мы официально становимся не церковью «Счастье для всех», а друзьями небесного пути. Так что те грязные видео от того пакостного мальчишки уже не про нас. Это дело необходимо отпраздновать, друзья мои. Несите портвейн для влюблённых в жизнь. Пусть весело будет всем, смех и позитивный настрой продлевают жизнь

Я подошёл к нему ближе и посмотрел осуждающим взглядом. Эффекта на моего напарника это не произвело. Пришлось напомнить, что сверхчеловеком не стать, думая передним и уж тем более задним местом. Эти слова вызвали только смешки у последователей одного из верхних кругов посвящения (остальные же так же занимались тяжёлым трудом по постройке бункера).

– Знаешь, что? – спросил Алистер Эдвардович, отходя от макового дурмана и запрокинув голову.

– Что? – спросил я, пытаясь не обращать внимания на последователей, которые хотели до меня дотронуться, дабы аннулировать свои грехи с соприкосновением с пророком.

– Я понял, что я гностик.

– Кто?

– Гностик.

– Так. И что это?

– Ну... типа... есть три типа людей: гилик, психик и гностик. Гилику ничего не надо. Психик стремится к тому, что ему надо. А гностику уже ничего не надо.

Ёйко засмеялась, заявила, что гностики сосут хвостики, а следом засмеялись и остальные, включая Алистера Эдвардовича. Я же, как грозный учитель, решил продолжить судить и стыдить местного пастора, заметив, что в руках он держит не святое писание, а свидетельства ядерной войны тысяча восемьсот двенадцатого года по уничтожению разных вариантов Вавилонской башни. Алистер Эдвардович полистал книгу, ответил, что станицы вроде не жёлтые, посему доверять можно, и вообще нужно переписать святое писание (он осмелел настолько, что говорил это прилюдно, но, кажется, тем, кто это слышал, было попросту всё равно, ибо их интересовало только их положение в этой придуманной для них же иерархии), нужно сделать что-нибудь в стиле того, что обычно говорят миллионеры или нищюки с доходом ниже прожиточного минимума. А главное, что всё это будет достижимо путём мыслительного процесса.

– Как в спам-письмах, где лорд из Англии есть дальний родственник и оставил графство в наследство, – добавил Алистер Эдвардович, – только всё по-настоящему, потому что помыслил и богатства пришли… назову эту методику как-нибудь в свою честь.

– А что, если нас накажет бог за такое деяние? – испуганно произнесла Ёйко.

– Ты забыла, с кем имеешь дело? Я есть посредник между богом и людьми. Ничего не будет! Никаких наказаний! Отменяю и запрещаю! Да здравствуют бумажные книги, аудио и видео кассеты, периодика и настенные календари с сисястыми женщинами! Сегодня чувствуем себя положительно!

И зал растёкся в своих блаженных возгласах о новом мире, в который они уже почти пришли. Я же попросил Алистера Эдвардовича выйти со мной. Он нехотя начал подниматься, затем поцеловал лапку Ёйко и поплёл своё туловище следом за мной.

Мы вышли в следующий зал, разделённый на секции. В каждой секции красивые мальчишки и девчонки вели стримы для обновлённой версии «ДивоТВ». Как пояснил Алистер Эдвардович, сие место есть зал трансляций инфлюэнсеров – красивые прихожане зарабатывают на нужды церкви и спасают души остальных, зазывая вступить в общину. Среди толпы одинаковых мальчиков и девочек я заметил беременную прихожанку и указал на неё Алистеру Эдвардовичу.

– Ты беремена, дитя моё? – поинтересовался он у прихожанки.

– И нет, и да, – ответила прихожанка, испугавшись, что из тёплого зала её снова сошлют строить бункер или торговать свечами. – Скорее да.

– Ну, ничего страшного. Главное – наша великая цель.

– И в чём же наша великая цель? – спросил я у своего напарника, как только мы двинулись к двери, где проводится набор партийных членов.

– Ещё несколько сотен тысяч баксов им переведут зрители с искажённым восприятием реальности, вызванное вседозволенностью выбора картинки с женщинами и мужчинами любой внешности в той порнухе и галиматье с экрана, которые заменяют им реальную жизнь, и мы станем шейхами. Ничего, пусть привыкают, что безвозмездно любит только бог, а бог с нами, в нашей общине.

Мы вошли в узкий, тёмный и весьма прохладный коридор, ведущий куда-то во тьму, откуда веет страхом и смертью, некоторое время шли в тишине, но потом я попросту не смог сдержать свои эмоции и высказал всё, что думал о сложившейся ситуации. Повернувшись лицом к лицу к Алистеру Эдвардовичу, я принялся рассматривать сначала его левый глаз, а затем правый, после чего сказал:

– Знаешь, у каждого святого человека есть в окружении неблагополучный, гулящий, глупый человек.

– Это ты про себя? – с удивлением поинтересовался Алистер Эдвардович. Взгляд его тут же протрезвел и сделался, как по щелчку пальцев, довольно чист, где-то в глубине мой напарник готовился к конфликту – не удалось высечь Петре, почему бы не отыграться на мне?

– Я про тебя.

– Это ещё надо разобраться, кто из нас двоих неблагополучный, а кто гулящий.

Я вдохнул в себя как можно больше воздуха и постарался успокоиться, но это не помогло. Не понятным во всей этой ситуации для меня было то, что я не знал, на кого злюсь – на Алистера Эдвардовича или на себя. И во имя чего весь этот конфликт – больше от обиды, чем за справедливость.

– Нет хуже врага, чем тупорылый союзник, – зарычал я, сдавливая кулаки. Алистер Эдвардович тоже сдавил, но не от переполняемых его эмоций, а лишь за компанию, от желания всё превратить в клоунаду. – Ты несёшь один только бред. Инфоциган, аферист и быдло. Вот ты кто!

– А ты – рабоче-крестьянский помёт, пубертатный вьюноша в душе, корзинойд, который бы без меня не справился по жизни с этой самой жизнью, – спокойно ответил Алистер Эдвардович, затем решил выдать что-то про культурный горизонт, но остановился на полуслове, вздохнул и решил со мной разобраться, в чём я не прав. – Во-первых, я не быдло, – начал он, загибая пухленькие пальчики, – у меня синдром мольеровского мещанина во дворянстве. Во-вторых… аферист?

– Преступник!

– Ну, преступник – слишком сильно сказано, просто в этических дилеммах поступаю рационально, чем вызываю осуждение людей, которые за всё хорошее.

– Глупый! Вульгарный! Необразованный!

– Быть глупым, вульгарным и необразованным – это нормально и современно. Ты вообще, как всегда…

– Как всегда задаю неудобные вопросы и говорю о неудобных вещах? Это тьма и днище, бред и сатанизм – во что ты превратил наше детище. Типичная коммерческая религиозная группа. И ты сделал меня частью этого! Просто обманув! Нет… ладно… сам идиот, сам повёлся на всё это… так или иначе, я не знаю, кто из нас хуже во всём этом водевиле. Я ещё могу нечаянно правду сказать нашим последователям, но ты просто физически на это не способен! Даже если ты скажешь, что завтра взойдёт солнце, на всякий случай на это стоит не рассчитывать.

– А я сейчас тебе покажу, кто хуже. Мы же, всё-таки, так… клоуны в этом мире развлечений. Но у всего происходящего в этом мире есть бенефициары.

Алистер Эдвардович указал на конец коридора, куда мы должны направиться, но меня всё ещё переполняли эмоции и слова, которые нужно высказать. Мы направились вперёд, я пытался собрать воедино мысль в голове и выразить её правильно, да так, чтобы Алистеру Эдвардовичу нечем было крыть.

Первым начал Алистер Эдвардович:

– На самом деле, мы хорошие, просто используем иной метод познания. С возрастом это ко всем приходит… и с возрастом же уходит…

Алистер Эдвардович похихикал. Видимо, он хотел меня рассмешить, но мне было не смешно, я только пуще рассердился.

– Есть у меня привычка оправдывать людей, – ответил ему я. – Наверное, поэтому я ещё здесь, потому что оправдываю тебя, портреты, наших последователей. И всё ради великой цели – дать путь сверхчеловеку, а, по возможности, самим им стать!

– Есть риск не вписаться в окно Овертона, – ответил Алистер Эдвардович. Мне хотелось прекратить эту беседу с бессмысленными ответами на мои слова, но коридор словно не заканчивался, мы будто попали в Ад и выбраться из него нет никаких шансов. Но мы шли и шли.

– Мы взяли прекрасную вещь и просто изуродовали её. Достигли точки невозврата.

– Точки разврата.

Я со всей неприсущей мне злобой посмотрел в глаза Алистера Эдвардовича, тот попросил меня успокоиться и расслабиться, сказал, что шутит, чтобы меня повеселить и поднять мне настроение, а после назвал меня другом.

– У друзей есть срок годности, – буркнул в ответ я.

– Судьба не всегда даёт нам то, что мы ожидаем, но она обязательно даёт нам то, что нам нужно, – с каким-то спокойствием и даже серьёзностью сказал Алистер Эдвардович. В такие моменты мне казалось, что он совсем не тот, за кого себя выдаёт, и весь этот образ клоуна и гедониста лишь ширма. Но что скрывается за ней?

– Мне нужно построить общество справедливое, сильное и высокодуховное, как это было раньше, пока такие, как ты, всё не испоганили.

– Такие, как я, лишь воспользовались ситуацией. Народ глуп и ведом и таким был всегда. Нет никакого великолепного вчера. Прошлое – это прошлое. Сброшенная шкурка. И вообще, если дело на то пошло, а ты их мнения спросил? Большинство людей предпочли бы быть в большинстве, чем быть правыми, справедливыми, сильными и что ты там ещё наговорил заутопного. Надо понимать глубину глубин. У нас сейчас замечательная коллективная жизнь с полым уважением к надзирателю. Такие раньше пирамиды строили, благодаря которым планеты не слетают с орбит и не врезаются друг в друга. Видишь? А смогли ли построить нечто подобное свободные и независимые? У каждого своя цель и свои инструменты. Это – база.

– Это не база, а трагедия глубоко зависимого наркомана. Вели народ к свободе, а сами устраиваем демократическое шоу, где народ думает, что он реально что-то решает и на что-то влияет. Вот так вот и заканчивается демократия. Сброшена с поезда свободы.

– Какой ещё анекдот расскажешь? Какая мораль у всех твоих слов? Не ешьте просроченных омаров, даже по акции? Послушай взрослого дядю и запоминай. Демократия – это власть демократов. Как и патриархат – это не про власть всех мужчин, а про власть небольшой группы лиц, которой удобно и выгодно, чтобы общество безоговорочно верило, что мужчины должны пахать и умирать, а женщины – рожать и умирать. Про матриархат и прочие основы общества поведать?

– Не надо. На меня уже накатило что-то вроде тошноты, но духовной. Хочется самоустраниться из мира живых в мир мёртвых.

– Ну, откуда в тебе столько драмы? Просто скажи, что тебе отчаянно и одиноко, мы тебя поддержим, но про самоустранение – это слишком. Заканчивай уже свою балладу о безысходности, иначе тебе грозит быть раздавленным моральными последствиями. Чтобы помогать другим, сперва помоги себе. Воспринимай всё, как испытания, ведущие к благим переменам. Всё будет хорошо и даже гораздо лучше. Это будет весело.

– Вопрос в том, кому будет весело?

Мы дошли до двери. Даже не верится, что конец этому дьявольскому коридору существует. Мы остановились и снова посмотрели друг на друга. Алистер Эдвардович вздохнул и решил снова постараться сгладить углы.

– Без тебя мир не един, он не завершён, – сказал он. – Ты нам нужен. Мы нужны тебе. Ты и мы, и все важны.

Из текстур двери вылез чёрт, сердито на нас посмотрел, а после натянул на бледное лицо свою классическую придурковатую улыбочку.

– Ах, это вы, гуси сектантские, – с насмешкой произнёс он.

– Мы не гуси, – ответил ему Алистер Эдвардович. – Мы люди серьезные и подготовленные.

Алистер Эдвардович открыл дверь и прошептал мне в ухо что-то типа: нет, зря его на ковчег взяли. Видимо, имел в виду чёрта. Но это не так важно, как то, что я увидел за дверью – просторный медицинский кабинет, наполненный желающими вступить в нашу партию. У стола со шкафом, наполненным различными инструментами и колбами, стоял чёрт и измерял каждому желающему вступить в партию череп специальным прибором.

– Дорогой Джозеф Карлович, – обратился к чёрту Алистер Эдвардович. – Как продвигаются дела? Сколько из всех присутствующих проходит по параметрам сверхчеловека?

– Не много, – ответил чёрт и что-то записал в свою тетрадь.

– Не беда, дамы и господа, – обратился Алистер Эдвардович ко всем присутствующим. – Кто не проходит, тот может покрыть материально этот грех. Можно даже по кьюар-коду. – далее он обратился ко мне и заговорил с такой же придурковатой улыбкой, как у местного официального доктора. – Живём мы, конечно, не ради денег, но без них жизнь скучна и однообразна.

Я решил заглушить спорные мысли в своей голове. Всё-таки, все присутствующие делали это по собственной воле. Закрыл глаза, досчитал до десяти и, открыв глаза, испугался – чёрт стоял прямо передо мной и улыбался.

– Пилюли от бессонницы? – пробубнил он себе под нос, после чего заявил, что они у него в саквояже, а саквояж в соседней комнате.

В соседней комнате уже происходило то, что сложно назвать добровольным выбором. По правую и по левую стены комнаты располагались небольшие клетки, в которых сидели люди. Те, кто сидел в клетках слева, употребляли странные напитки и таблетки явно наркотического содержания. Те, кто сидел в клетках справа, подвергались ударами электрического тока.

– Ты кормишь их наркотиками и бьёшь их током? – с ужасом закричал я и двинулся на чёрта, но Алистер Эдвардович меня остановил. Я спросил у него, давно ли чёрт такие перформансы стал делать и много ли мы себе позволяем.

– Нужно подумать не мало ли мы себе позволяем, – ответил чёрт и принялся рыться в саквояже. – И вообще! Я же доктор! Ты должен верить мне. Это – фитотерапия и электротерапия, а не то, что ты там себе надумал.

– И сидят в клетках они по собственному выбору?

– Разумеется! Мы поработали над ошибками. Когда в прошлых своих воплощениях мы делали это насильно, то, что ты называешь богом, нас наказал.

– Кто в здравом уме будет на это соглашаться добровольно?

– Всё ради промо-кода на пластические операции. Я делаю их по выходным в подвале. А девочки нашего пастора в медиапространстве распространяют эстетику изменённых лиц и тел. Отбоя от желающих после этого нет.

Пока чёрт рылся в своём безразмерном саквояже, Алистер Эдвардович попытался оправдаться, что все эти измерения черепов нужны, чтобы верхние эшелоны общества чувствовали себя особенными.

– Сначала измеряем череп, затем заставляем целовать твой портрет, дабы доказать свою преданность, – добавил Алистер Эдвардович. – Ничего не доказывает преданность так, как унижение через неё. А высокая стоимость прохода мимо черепомера, чтобы человек держался за наши убеждения, как за слетающие штаны, ибо стоили они ему дорого, жаль терять и признавать себя обманутым болваном.

– Нет, не те пилюли, – пробубнил чёрт, достав баночку с таблетками и разглядев её лучше. – Эти пилюли для прихожан.

– Зачем им пилюли? – поинтересовался я.

– Им незачем, но одна крупная фирма заплатила неплохой гонорар за то, что я напишу несколько работ о побочных действиях.

– И как вы, чёрт возьми, собираетесь оправдать всё это? – закричал я и скинул на пол несколько банок и склянок со стола. Они разбились со звоном, напугав и без того запуганных обитателей клетки.

– Я, как и все нормальные люди, оправдываю своё существование, как могу, – начал оправдываться Алистер Эдвардович. В глубине души он понимал, что мы перегнули палку, что дело дошло до чего-то воистину чудовищного и неприемлемого, но остановить это уже было делом невозможным. Оставалось только оправдываться. –Назначаю себе цель для успокоения рассудка и реализую её. В нынешнее время занимаюсь изучением общественного поведения в партийно-религиозной общине и придумал себе, что это кому-то очень надо, несёт какой-то важный смысл. Люди без смысла не могут, поэтому кому-то смысл простой, кому-то сложный, но суть успокоения рассудка в создании и осознании смысла – так работает наше сознание.

– Я не оправдываюсь, я выше этого, – ответил чёрт, а после раздвинул ширму, где в кресле с прикреплёнными к этому креслу ногами, руками и головой сидел один из посетителей нашего храма, голый, в унизительной позе. В его глаза были направлены две линзы, а напротив располагалась доска, разделённая надвое (с подписями: «левый глаз» и «правый глаз»), где можно было через проектор наблюдать, что транслировалось в правый глаз, а что транслировалось в левый глаз. Несмотря на то, что из глаз текли слёзы, прихожанин широко улыбался.

– Что это? – дрожащим голосом вымолвил я. Чёрт оторвался от поиска таблеток, посмотрел на меня, а после на своего пленника, которого считал пациентом.

– Человек, – с кривой улыбкой ответил Алистер Эдвардович.

– Слишком глуп, чтобы быть человеком, а не ботом, – буркнул чёрт и продолжил перебирать свои дневники да колбы. – Хватит уже этой токсичной позитивности, называйте вещи своими именами.

– Это в первую очередь личность! – выкрикнул я и попытался освободить человека.

– У большинства ваших особей личностей не существует, а есть лишь отыгрывание каких-либо ролей. Раньше вот люди строили свою личность вокруг тотемных животных. Сейчас же вокруг знаков зодиака, результатов текстов «какая ты личность» или персонажей из кино.

Мужчина в кресле закричал. Я потребовал немедленно его освободить.

– Он кричит, потому что ты пытаешься его освободить, – ответил на это чёрт и сложил руки в карманы докторского халата. – Им нравится смотреть короткие, бессмысленные видео и ничего при этом не делать, больше им ничего не нравится. Настолько завораживаются этим мусором, что я даже анестезию не использую во время операций. Просто показываю им непрерывный поток медиа.

Я со злобой посмотрел на Алистера Эдвардовича, тот был напуган, хоть и делал вид, что всё в порядке вещей. Картина этого блудного мира заиграла новыми красками.

– Это… – начал я и сделал паузу. Пустоту заполнил голос чёрта:

– Чудовищно. Да, мы все знаем твоё отношение ко всему, что не укладывается в твою картину мира. Это, конечно, и хорошо, что ты сохранил такую наивность в достаточно зрелом возрасте, но своими недалёкими оценками только позоришь себя. Эксперт.

– Ну, расскажи мне правду. Я с удовольствием выслушаю.

– Большинство людей не интересует ни происходящее в космосе, ни на Земле. Большинство мыслят категориями желудка и развлечений в своей жизни, полной эмоционального пренебрежения отовсюду, обладают багажом даже не тараканов, а просто гусей в голове, имеют вредные зависимости и не интересный доход. И вся религия, политика, развлечения и тому подобное существуют для управления плохо образованными гусе-тараканами, а не про какое-то светлое будущее и победу надо злом. Хватит лелеять свои загоны.

Голова прикованного прихожанина затряслась, изо рта пошла пена, глаза закатились за верхние веки. Чёрт сделал запись в свой дневник, а после протянул мне ключи от пут пленника.

– Нужно вернуть его родственникам, – добавил он, – сказать, что подопытный… то есть пациент сошёл с ума по неизвестным причинам. Лечению не подлежит, пусть пьёт витаминки исключительно той фармкомпании, которую я написал в заключении, – с этими словами чёрт приклеил на лоб пострадавшего стикер, который и являлся заключением.

– Скажи, чёрт, а в тебе есть что-нибудь светлое? – спросил я у него, приближаясь всё ближе. – Что-нибудь, что ты любишь?

– А я люблю только две вещи, и одна из них танцы, – ответил чёрт и растворился, как только я оказался ближе. Он возник позади меня. – Ты хочешь стать сверхчеловеком, но не понимаешь, что быть сверхчеловеком – это не вести людей к их ментальной свободе, а пользоваться их низшим статусом во имя себя, как канатом, натянутым над пропастью.

Чёрт был пугающе серьёзен. Он подошёл ближе и вложил нужную пилюлю прямо мне в рот.

– Комедия, взгляд в бездну человеческих страданий, катарсис, – тихо прошептал он. – И спонсор сего действия – ненависть.

Сначала расплылись стены с потолком, затем клетки, голоса и прочие звуки из клеток, Алистер Эдвардович, пол, а следом за всеми, в последнюю очередь, чёрт.

Часть 4. Рубедо. Глава I. Вкус к ребусу.

– Если ты ошибся, будет ли тебе стыдно? – послышался чей-то голос в этой переливающейся блеском бриллиантов действительности. Всё, будто состояло из воды, но пыталось принять свою истинную форму. Или псевдо-истинную. А я? Я тоже состою из воды и вместе со всем сущим плыву по течению?

– Кто ты? – спросил я, а точнее – помыслил, но мысль это материализовалась в звук.

– А ты? – спросил меня такой же материализовавшийся звук.

– Я человек в поисках смысла.

– А я бог в поисках смысла.

Вдалеке в небе показалась холодная, но очень яркая звезда. Я смотрел на неё и не мог оторваться.

– Там Асград, там живут сверхлюди и те, кого бог воинов и мертвецов в них вписал, – пояснил сидячий под деревом бродяга, старик в остроконечной шапке колдуна с широкими полями. Над головой у него мерцала неоновая надпись: «user-friendly». – Вороны летят с того направления.

– А, может, бросить всё и пойти навстречу северному сиянию? – тихо произнёс я, в лицо подул прохладный, приятный, свежий ветер. Ледяные руки чёрта опустились на мои плечи, я повернул голову и столкнулся с его безумным взглядом и придурковатой улыбкой с зияющей щелью промеж передних зубов.

– Бросить всё? – с улыбкой возмутился он. – А ты посоветовался с Вотаном, насколько непристойна для асов эта жертва?

Чёрт дёрнул меня, а после закружился хоровод с Алистером Эдвардовичем, летающими портретами и несколькими особо безумными сектантами, занимающимися у нас на полставки бухгалтерским делом и аудитом.

– Соглашайся быть богатым, соглашайся быть счастливым, – запели они, – оставайся, мальчик, с нами – будешь нашим королём!

Они крутились и крутились в этой карусели безумия, их жуткий смех разносился вокруг и это «вокруг» начало сливаться само с собой и таять. Я пробудился аккурат на том месте, где сидел старик в колдовской шляпе. Рядом сидел чёрт, глядел на меня и подпевал ту самую песню, потом расхохотался, замахал чёрным хвостом с острым наконечником и захлопал в ладоши.

– Хватит спать в своём собственном же сне! – прорычал недовольно чёрт, а после снова натянул улыбку. – У нас, всё-таки, важное собрание.

И, действительно, мы находились не на поляне у озера, а в комнате для совещаний, а сама комната для совещаний находилась в моём сне. Дерево росло из пола, а полярная звезда виднелась во мраке ночи за окном. Портрет Джозефа Фрицовича с недовольством и немного с грустью на меня глядел. Остальные лишь поглядывали, стараясь не замечать моего упаднического настроения.

Впрочем, длилось неловкое молчание недолго. Джозеф Фрицович заявил, что теперь мы нацелены исключительно на политику («наша церковь – наша партия!» – так звучал новый лозунг).

– Каждый мужчина, ставший отцом, уже связан с политикой, – добавил наш персональный пропагандист.

– Но мы же не отцы, – ответил ему я.

– Вы отцы церкви! Благо, мы уже научились устраивать массовые и довольно захватывающие шоу. Политика в своих ритуалах в виде выборов, смены власти, демагогий и прочего – тот же цирк для малообразованного и доверчивого населения.

Далее все три портрета принялись обсуждать необходимость вести военные компании, дабы они являлись движущим механизмом тела нашей экономики.

– Мы не можем вечно продавать людям свечи, вино, одежду, смартфоны, косметику и прочее, – пояснял Эдвард Эддивич. – Это весьма неконтролируемый рынок, с которого потребитель может соскочить при пресыщении. А вот соскочить с обязанности идти воевать он уже не может. И в этой обязанности нужно ежесекундно покупать военную атрибутику. А военная атрибутика – это что? Это заводы, где трудятся рабочие. Вот такой круговорот. Уроборос, я бы даже сказал.

– Главное, чтобы не закончились солдаты, – ответил на это Курт Леопольдович.

Здесь был ответ Эдварда Эддивича, но мы его, на всякий случай, оставим утаённым.

Воевать с нынешним правительством в мои планы не входило. На мой взгляд, достаточно лишь зарядить толпу и свержение власти можно провести за одну ночь – во фраке и с гордо поднятой головой. Но мне тут же пояснили, что последователей становится много. Когда людей много, ими надо управлять. Люди отдают часть своих свобод за комфорт и/или безопасность.

– Комфорт мы повышать пока не планируем, – добавил к вышесказанному Курт Леопольдович, – нужно повышать безопасность, а чтобы повысить безопасность, нужно для начала повысить опасность.

Далее они затеяли ещё более странный разговор на тему того, что необходимо делать, когда мы захватим власть над Вавилоном, а затем и соседними городами-государствами – мы возведём себя в ранг этакого мирового правителя, естественно, негласного, дабы при людских волнениях всегда было место для маневрирования – обвинения главы города-государства в неправильной политике, смена главы города-государства и отправка его в пустыню со всеми возложенными грехами в качестве козла отпущения – ничто не снимает так социальное напряжение и ничто так не даёт надежду на лучшую жизнь, в которую попадут не все. Города-государства будут между собой разделены путём пропаганды отличия мировоззрения и даже физических данных. Для эксперимента, чтобы посмотреть, во что превратится народ при определённой политике, в одних городах-государствах будет царить дух свободы, роскошной жизни и прочей атрибутики того, что делает человека человеком. Будет город-государство с сильными моральными принципами, чьи граждане спят и видят, как в их жизни осуществляется мечта из первого города-государства, и они покидают опостылевшую родину с её духовными ценностями. И, может, кому-то и удастся так сделать.

– Будут и другие города-государства с собственными особенностями… – говорил Карл Леопольдович. Так медленно, что уснул. Эдвард Эддивич продолжил:

– Впрочем, идеологическая обработка и методы влияния на всех будут по одной методичке. Главное – чтобы одни либо не испытывали симпатии к жителям других городов-государств, либо считали их чужими, не такими, другими. Хотя все они одинаковые.

– Для этого нужно контролировать масс-медиа, – добавил Джозеф Фрицович, – чтобы граждане разных городов-государств слушали разную музыку, смотрели разные фильмы, читали... лучше не читали.

– И зачем такие сложности? – поинтересовался я. Портреты посмеялись над моей наивностью, ибо вовсе это никакие не сложности, это, наоборот, упрощение – разделяй и властвуй. Геополитику же назвали антинаучной лжетеорией, созданной для дезинформации и состоящей из теории заговоров.

Такая расстановка планов на будущее мне совсем не по душе. К тому же я очень даже походил на роль болванчика-правителя, которого в любой момент можно заменить вместе с идеологией, и все сделают вид, будто никогда в этом не были замешаны. А вот портретов ни один последователь не знал. Чёрта с его деяниями и подавно. Да и вовсе это противоречило моему видению будущего.

– Мы должны бороться со старыми идеями, но мы пытаемся породить точно такие же! – заявил я, чётко и без каких-либо видимых эмоций. Я на сто процентов из ста уверен, что при достижении тотальной власти ничего не изменится. Мне необходим мгновенный результат и иными методами. Портреты же спорить со мной не стали, лишь предложили Алистеру Эдвардовичу ударить меня (я с гневом глянул на Алистера Эдвардовича и тот с виноватым взглядом остался сидеть на кровати) за то, что я не понимаю, что с невежеством масс бороться невозможно, ни духовными методами, ни физическими, никакими, его можно только возглавить и направить эту силу в нужное русло. – Я в это не верю. Каждый человек способен к просветлению и осознанию своего я и той мерзости, что вокруг него творится. И он найдёт в себе силы бороться с этой мерзостью и отчистить себя.

– И почему этот условный человек не просветляется без твоих зажигательных речей? – с насмешкой поинтересовался Джозеф Фрицович. – Что ему мешает в век свободных нравов, доступной информации и свободы выбора?

– Да вот такие пропагандисты и мешают, которые целыми днями льют на человека грязь изо всех щелей.

– Если человек принимает эту грязь, может ли он считаться человеком? Может ли человек понять ценность просветления и освобождения от грязи, не упав в эту грязь? Пойми же, мы помогаем, а не обрекаем. Обрекают на существование в грязи они себя сами. Каждый волен подняться, отчиститься и уйти. Мы никого не держим.

– Система так не работает. Я по себе знаю.

– Но ты же смог оказаться здесь и у тебя имеется возможность вырвать хоть сколько человек из их старой системы.

– И пересадить в новую, аналогичной старой.

– Значит, ты сам продукт системы, раз ничего нового придумать не можешь.

– Я-то могу. У меня была идея, но вы, – я указал сначала на Джозефа Фрицовича, затем на Эдварда Эддивича, после на проснувшегося Курта Леопольдовича и в конце на Алистера Эдвардовича (тот с удивленным взглядом указал на себя, будто не имеет ни единого понятия, почему я приплёл его, святого человека, к шайке этих шарлатанов). – Вы всё... Вы всё... Вы всё обосрали!

– Ударь, Алистер, себя сам, – сказал Курт Леопольдович. – Только от его имени, – он кивнул в мою сторону. – Пусть чувствует за себя вину.

После предложений о военных действиях, будто кто-то нас подслушал или вовсе сдал.

За нами приехали.

– Мусора на явочной хате! – закричал Алистер Эдвардович, чем пробудил меня ото сна.

– Что? – поинтересовался я и оглянулся. Долго разглядывать местность не пришлось. Алистер Эдвардович дал мне команду смены локации нашего гнездования. Я всё ещё не понял, что происходит. На дневной молитве, где я пытался в мягкой форме отвадить людей от мировоззрения «на всё воля божья» (ибо в моём понимании эта фраза помогала снять с себя ответственность и переложить её на некого мужчину на облаке, способ психологической саморегуляции, которая ни к чему хорошему не приводит), вдруг запахло надвигающимися неприятностями.

– Действительно, попахивает и не очень приятно, – ответил тогда на это Алистер Эдвардович, а затем понял, что храм наш оцепляет гвардия Вавилона, состоящая, в основном, из роботов.

Алистер Эдвардович схватил меня замешкавшегося за руку и потащил обходными путями в наш недалеко припаркованный автохрам, где заперся и закрыл окна на амбарные замки. Едва я спросил, что происходит, мой напарник тут же пояснил, что «мы обосрались и нас уже имеют», правда, потом поправил сам себя (перед этим перекрестившись) – мы поражены врагами человеческими и находимся в зависимом от обстоятельств положении.

– Голливуда не случится, – пробормотал следом Алистер Эдвардович и посмотрел в щель в окне. – Только, как всегда, традиционная английская сказка с плохим концом.

Главный робот (тот, что крупнее остальных) подошёл ближе к автохраму и дал нам минуту, дабы мы вышли добровольно, иначе гвардейцы вынуждены будут применить физическую силу и даже насилие, после чего зачитал наши прегрешения, из-за которых за нами явились:

– За майнинг духовности без лицензии в размере сорока трёх миллионов баксов и свыше ста тысяч слитков золота.

На этом моменте я ушёл в ещё большее непонимание сложившейся ситуации. Откуда мы могли набрать такое состояние? Ведь в основном к нам приходили такие же сирые, убогие и нищие, как и мы сами. Я посмотрел на Алистера Эдвардовича, тот пожал плечами. Робот продолжал:

– Тем самым был нанесён прямой убыток официальному главенствующему храму города-государства Вавилон.

– И ни один грабойд не кинется в нашу защиту, своих земных спасителей, пока тех казнят, хотя их там тысячи стоит, – прошипел Алистер Эдвардович. Даже ударил кулаком по столику (тихонько, дабы сделать вид, что автохрам пуст и ни единой души в нём нет). Его настолько возмутила безвольность толпы, та безвольность, которую он всё это время ей навязывал, что даже погрозился выскочить на всеувиденье и спросить у людей: «долго ли они будут стоять в бездействии и яички свои тереть друг о друга». Потом вовремя вспомнил, что в наказание за неповиновение и маленькие сборы донатов в пользу храма большинство прихожан кастрировал самолично.

Я же понял, что очень отчаявшийся и терять мне в этой жизни нечего, поэтому открыл двери, дабы сдаться и чтобы никто не пострадал. Мы столкнулись с главным роботом-гвардейцем лицом к лицу, если можно так выразиться. За мной стоял Алистер Эдвардович с поднятыми руками и приговаривал, что он очень законопослушный гражданин, у него даже порнографии в смартфоне нет, так как есть жена и любовница и он им вот настолько вот верен.

– Может сразу покаетесь перед анонами? – в шутку спросил главный робот-гвардеец.

– В этом нет никакого смысла, – ответил я и протянул руки, дабы стать скованным цепями правосудия. – Накажите меня, их не наказывайте. Они, на самом деле, хотят жить в мире, который вы для них строите, они даже любят его. А я... я вечный революционер. Единственный член партии «Против всех».

– Однажды бог-создатель создал человека, дабы тот помогал ему, – заявил выскочивший на глаза изумлённой публики Алистер Эдвардович. – Но человек вкусил плод древа познания и осознал себя подобным богу. Человек создал робота, дабы тот помогал ему. И рано или поздно робот доберётся до плодов древа познания!

Затем он указал на главного робота-гвардейца и сказал, что по щелчку пальцев его люди атакуют роботов и расправятся с ними, дабы не позволить быть вытесненными из жизненного пространства обитаемой части планеты.

– Будет очень плохо, зато не скучно, – зловеще добавил Алистер Эдвардович. Главный робот-гвардеец попросил успокоиться и держать себя в руках, после чего заявил, что официальный главенствующий храм города-государства Вавилон вполне мог бы предъявить нам иск за недополученную прибыль, но отчего-то постеснялся, возможно, из-за своей влюблённости в человечество и в каждого члена этого человечества в отдельности. Главный робот-гвардеец протянул в обеих руках два билета: один на поселение (так как государство само решило вступиться за одно из своих мощнейших ведомств), другой – приглашение на встречу в главном офисе официального главенствующего храма. Вот такое вот интересное право выбора, почитаемое даже среди богов.

– На горизонте очень выгодная сделка со следствием, – сказал мне Алистер Эдвардович, выбрав за нас второй билет. – Нас ждёт противостояние двух школ магии.

И снова дороги привели меня к вавилонской башне. Именно здесь находилось официальное представительство бога на Земле. Я всегда думал, что представители бога-творца живут в храмах, подобно тому, как это делаем мы, но нет. И ни у кого не возникает к этому вопросов, пока публичная позиция представителей бога-творца в этих скверных местах не конфликтует с крестьянско-рабским мировоззрением. Но ничего страшного, это лишь дело времени и будет нашим козырем, когда мы отвадим несчастных людей от этой раковой опухоли на теле человечества.

На мне был надет мой костюм из брюк, рубашки, пиджака и туфель. Алистер Эдвардович долго сомневался в своём выборе – то ли вырядиться побогаче, дабы в представительстве приняли за своего, то ли за скромнягу, дабы сильно не раскулачивали. Всё же выбор пал на скромную рясу, под которой виднелись дорогие кроссовки.

– Приходить на такие встречи нужно исключительно в кроссовках, – ответил на мой безмолвный вопрос Алистер Эдвардович, как только уловил мой взгляд. – Вдруг бежать придётся.

Бежать я ни от кого не собирался. Даже если мне суждено расстаться в этом месте с жизнью, я расстанусь с ней на поле боя с теми, кого искренне считаю своими врагами и врагами человеческими.

Нас вызвали на один из самых высоких и доступных этажей вавилонской башни, куда вёл только один лифт под названием «Эдемские врата», лифт, открывающийся исключительно специально изготовленным золотым ключиком. На самом деле раньше оно называлось сверхправительственной организацией и не было так пафосно охраняемо. Я помню эту дверь, которая вела от обычного лифта к лифту Эдемских врат – именно здесь я впервые познакомился с Майером Амшельевичем, когда вошёл в соседнюю дверь.

Несколько религиозных полицейских (особых полицейских, заточенных именно под охрану символов государственной власти) с несвойственной им вежливостью проводили нас до легендарного лифта, один из жрецов, пахнущий дорогим парфюмом, достал из-за шёлковых одежд ключ, висевший у него на шее и напоминающий крест, и вызвал с его помощью лифт. Тот не заставил себя долго ждать. Дрожащие от предвкушения панорамных видов и перспектив, поджидавших нас на верхних этажах, мы смотрели в бетонную стену вавилонской башни через стеклянные стены лифта, как вдруг перед нами раскрылся вид на великолепный сад, копию сада мироздания, сад, заключённый в сердце вавилонской башни.

– Вот это вид! – восхищённо произнёс я и подошёл ближе к стеклянной стене. Тут же из динамика строгий голос приказал не прикасаться к стеклу, ибо уборщице его тяжело мыть. И я знал, что они могли использовать робота, который бы справился с этой задачей за минуту, но какой-то из божественных законов, бывший ещё при правлении Ану, не давал в подобных местах маленького человека заменить на робота и пустить его (человека) по миру.

Двери лифта открылись и перед нами предстал коридор с интересным геометрическим рисунком на ковре из бордовых, фиолетовых и золотых линий. Коридор вёл в просторную комнату с панорамным видом, откуда открывалась завораживающая картина не только на город, но и за его пределы. Я смутно помнил, что уже бывал здесь, но память будто под воздействием каких-то невидимых сил стиралась.

Посреди комнаты прямо под золотым солнцем на потолке стоял массивный, но весьма стильный стол. Несколько рабов в белоснежных одеждах и с золотыми цепями указали нам на две табуретки напротив стола, а после заняли свои места у дверей лифта.

– Что у нас тут? – проговорил некто весьма важный, сидящий за дорогим столом в кабинете не менее дорогом и изысканном. Из-за планшета с информацией о нас выглядывала высокая шляпа, напоминающая шляпу халдейских священников, но в более современном её виде. Так сказать, провели ребрендинг веры и заменили имена главных героев мифов и дизайн священнослужителей, кто про эти мифы рассказывает. Некто важный длинными пальцами, усеянными золотыми кольцами с инкрустированными в них дорогущими камнями, листал странички и продолжал комментировать полученную из них информацию. – Сотни последователей в своём физическом состоянии, тысячи сочувствующих в онлайн-пространстве. Даже число ботов не может их перекрыть в различных социальных сетях. Рекорд, не иначе! – он снова прошёлся глазами по бумагам. На нас с Алистером Эдвардовичем завели нехилую такую папочку, что в очередной раз укоренило мою веру в то, что за всеми нашими деяниями следит государство. Значит, прав я был в своих конспирологических блогах. – Захват власти в домашних условиях, завладение денежными средствами граждан, пропаганда ложных, по мнению государства, ценностей и ненадлежащее содержание варана. Варан и денежные средства граждан изъяты и исчезли в неизвестном направлении. Так, с этим нужно будет разобраться. Так, что у нас дальше… а так-то молодцы. Разделили поколение покруче музыкальных артистов и политических деятелей. Ну... вы же не политические деятели, да? – спросил некто в халдейском колпаке и, не дожидаясь ответа, продолжил. – Вы особо-то не претендуйте. Места уже заняты на триста лет вперёд. Так… что дальше… один из основателей храма «Счастье для всех» оскорбляет сектантов под видом борьбы с их эго, при этом раздувая своё больное эго до состояния превращения себя из простого священнослужителя в подобие египетского фараона. Сбор добровольно-принудительных пожертвований. Продажа религиозной атрибутики и смыслов жизни… ну-с, что тут скажешь… обезьянам надо продавать бананы, это факт. Огурец они максимум себе в задницу запихают.

Я огляделся по сторонам. Повсюду висели иконы и картины с надписями из священных писаний, гласящие, что необходимо нести добро в душе, добро это сеять и добро пожинать и прочие-прочие фразочки, направленные на создание человека-созидателя, а не человека-разрушителя. Странно, что подобные речи, которые произносит некто, скрывающийся за планшетом и стопкой папок, говорят в таком месте. А самое леденящее – это поразительное спокойствие и безразличие.

– Неужели всё ради денег? – удивлённо произнёс некто в халдейском колпаке. – А то мы все думали, что за искусство и человечество в целом переживают.

Некто опустил планшет на стол и направил свой презрительно-уставший взор на нас, своих скромных гостей. Тот самый Павел Фарисеевич, кто частенько мелькает в медиапространстве, как главный патриарх всего Вавилона (и не только его), самый лучший человек, любимец бога и всех людей разом, самый честный, самый мудрый, самый… даже тошно перечислять все возложенные на него регалии. Сейчас он освободил себя от своего медиа-амплуа и превратился в свою полную противоположность, где есть место (и места этого весьма много) презрению, ненависти и немного усталости от всего. Ростом выше среднестатистического человека, но ниже полубогов, героев и прочих обитателей планеты-колонии. На его лице ещё оставалось нечто неуловимое, божественное, нечто отличающее его от простых смертных, то, что так и выдавало сваренного из иной пробирки нежели остальные смертные, но навязанный образ жизни смертных, который так затягивал подобных персонажей, сделал своё жестокое и беспощадное дело, и на лице и теле Павла Фарисеевича отпечаталась любовь к алкогольным напиткам и прочим интригующим веществам и любовь к беспорядочным половым связям, помноженные на плохое, но очень уж вкусненькое питание. «Трижды в день вино, а на ужин коньяк» убьёт любого, кто попадётся в эту ловушку, которую сам же и организовал для простого народа.

– Какие-то вы слишком... страшненькие для жрецов культа... – продолжил Павел Фарисеевич, рассмотрев нас получше. – Ну... в здоровом теле здоровый дух и всякое такое.

– Может быть, сначала с себя начнёшь? – едва сдерживая внутреннюю злость и желание начать тут всё крушить и высказывать всю правду о Павле Фариисеевиче (которую он и без меня знал), ответил я.

– Не помню, сердешный, когда мы перешли на ты. Или это планка духовности и изысканного воспитания? Ладно-ладно, не начинай. К тому же мы всего лишь публичные личности, к настоящему жречеству не имеющие никакого отношения.

Он снова начал пробегаться глазами по информации о нас, что-то читал в бумагах, что-то на планшете.

– Правда, есть тут один нюанс в деле про другого организатора храма «Счастье», прости, Господи, «для всех», – продолжил Павел Фарисеевич и в перерывах между предложениями бросил на меня взгляд, дабы мы точно знали о ком идёт речь. – Возможно, что искренне верит в то, что говорит. Сотрясает постулаты официальной религии, вносит разногласия в умы людей. Ранее вёл блог, посвящённый тщательному наблюдению за реальностью, были брошены немалые силы пересмешников, чтобы представить автора и его идеи конспирологическим мусором. Надеется на то, что люди пробудятся ото сна наяву и начнут мыслить самостоятельно… хм… надеяться, конечно, можно, но как-то не очень по-взрослому. – произнёс он и снова глянул на меня. – Разъяснись, пожалуйста, – обратился он ко мне.

– Разъяснять – значит плодить разногласия, – ответил я и гордо задрал нос (в душе уже приготовился не только к неминуемой смерти, но и к пыткам, дабы в процессе уверовать в доброго бога-творца, позволившего сделать всё это, и умереть счастливым).

– Ну, и ладно. Терпеть не могу все эти рассказы о жертвенности и любви к сирым и убогим.

– Хвалить или ругать себя не можем ввиду субъективности мнения, – высказал Алистер Эдвардович в период небольшой паузы. В отличие от меня умирать здесь он не собирался (и умирать вообще). – Мы кристально чистые и честные люди. Ещё немного и обратно девственниками станем.

Слова Алистера Эдвардовича и его деяния против последователей Павла Фарисеевича особо не интересовали. Он пристально смотрел на меня, не отрывая взгляда. Я смотрел на него так же.

– Ну, вот убьёшь ты бога-творца, а дальше что? – спросил он. Казалось, что в папочке набрали на меня такой информации, что часть неё будто взята из моих мыслей, никогда не высказывавшихся на публике или где-либо ещё. – В кого будут верить люди? А вера им нужна. В бога-Абсолюта? Слишком абстрактно. К тому же среди людей так мало тех, кто способен к самовоспитанию и самоконтролю. Если их не контролировать, если их не запугать глазом бога, уголовным кодексом, народным возмездием, они будут творить зло. И кто заменит в этом мире бога-творца? Ты?

– Я, – спокойно ответил я, как отрезал.

– Ах, так вы идейные! – воскликнул Павел Фарисеевич, левый глаз его дёрнулся, кажется, он не ожидал такой дерзости (хотя, возможно, не дерзость его трогала, а нечто иное). – Это всё в корне меняет. Так и запишем: экстремисты.

– А если бы не идейными были? – поинтересовался Алистер Эдвардович.

– Предприниматели.

Павел Фарисеевич снова грозно на нас посмотрел, словно ожидал, что в момент намёка на неотвратимость наказания мы вдруг дадим заднюю и всё тотчас изменится.

– Так чего вы выбежали на сцену в клоунском колпаке? – спросил он. Даже кулачком ударил по столу. – Так хочется побыть в гуще событий, ощутить себя значимым в чужой игре?

– В наших краях такие вещи выглядят приятным событием, – ответил ему я. – И пусть колпак клоунский, зато привлечёт больше внимания от ваших колпаков, склоняющих людей к продаже души дьяволу под видом бога, скармливающих людям неправду, заблуждения…

– Можно поинтересоваться, каким образом ты отличаешь правду от неправды, истину от заблуждений, не имея личного опыта? – перебив меня, спросил Павел Фарисеевич. – Да и если люди душу дьяволу продают по своей воле, что кто-либо, включая бога, могут с этим сделать? Закон свободной воли актуален во все времена. В общем, не стоит оно того, не стоит тебе ввязываться в это дело, если ты человек эмоциональный и склонен к эмпатии. Хотя насчёт второго не уверен. Говорят, в подвалах храма «Счастье для всех» с вашего согласия проводятся эксперименты над людьми. Чудовищные эксперименты. Впрочем, в это я склонен по некоторым причинам не верить.

Одну из папочек (скорей всего посвящённой чёрту) Павел Фарисеевич загнал в шредер. Он поднялся на ноги, дошёл до него, скормил весь компромат, что имелся на нас по поводу некоторых не самых приятных моментов нашей истории, и посмотрел в окно.

– Какие же они мерзкие, жалкие, – забубнил себе под нос представитель бога на Земле. Сначала мне показалось, что он говорит о нас, я даже захотел встать и опротестовать сказанное, но сдержался. И говорил он явно обо всех жителях Вавилона и не только. – Потомки выращенных в пробирке. Их предки не знали, как жить, поэтому им создали культуру, религию, да тот же кинематограф, и на протяжении нескольких поколений направляли их в нужное русло. Они с такой радостью и страстью уверовали в эту чудовищную ложь, что с остервенением защищают её, защищают своё право есть неправильную еду, пить алкоголь, беспечно совокупляться, принимать любое прошлое, как часто бы оно не менялось. Они готовы разорвать любого, кто попытается их наставить на путь истинный. И правит ими не страх, что всю жизнь они были обманутые и шли по неверному пути, а обычная лень – путь, который мы выбрали для них, прост до безобразия. Прост и сладок. Не нужно прилагать усилий, не нужно нести ответственность, не нужно думать. Этим я и отличаюсь от них. Пусть я такой же потомок пробирочных, но я смог вырваться из той чёртовой ямы, в коей они засели и цепляют любого, кто хоть мимолётом подумал бежать. Я презираю их, я их ненавижу. И пусть мне жаль их детей, ведь дети их ни в чём не виноваты, но ведь вырастут они в таких же бесполезных, глупых болванчиков, которые с радостью примут свою участь. И так каждые четыреста лет одно и то же. Одно и то же. Как в какой-то дьявольской карусели.

– Ох, ничего жизненнее я сегодня уже не услышу, – буркнул Алистер Эдвардович и посмотрел в сторону выхода, уже планируя бежать отсюда куда глаза глядят.

– Но ничего… ничего… – бормотал Павел Фарисеевич, затем повернулся к нам и вернулся к столу. – На вершине башни вышка. Эта вышка доработается скоро настолько, что ни один идейный или просто хитрый шарлатан не сможет людей отвадить от линии политбюро.

Он сел на свой роскошный стул, немного развалился и принялся переводить взгляд от меня к Алистеру Эдвардовичу и обратно.

– Обычно секты являются либо социальным экспериментом, либо отмыванием денег через рассказы, что миллионы приносят нищие бабульки, а не нелегальный бизнес, – продолжил Павел Фарисеевич, сложив кисти рук в треугольник.

В двери постучали, затем из приоткрывшейся двери показалось знакомое лицо. Лицо принадлежало Петре, тому самому блогеру. Павел Фарисеевич, назвав его Петечкой, предложил ему войти и располагаться, что Петечка тут же и сделал. Они сцепились с Алистером Эдвардоичем хищными взглядами (последний даже что-то невнятное прошипел, что-то вроде: вот ты и попался медиа-гомункул), а после в унисон отвернули друг от друга головы.

– Почему я не удивлён, что и он во всём этом замешан? – заявил я, а после перевёл взгляд с Петре на Павла Фарисеевича. Петре тут же постарался всё объяснить. В жизни он оказался весьма приятным молодым человеком, вежливым, воспитанным, но не настолько, чтобы не жаждать славы и денег любыми методами, немного запуганным Павлом Фарисеевичем. Даже страшно стало – неужели это один и тот же человек? Петре что-то говорил про то, как работает медиаиндустрия, но его быстро перебил Павел Фарисеевич:

– Ну, надо же ему о чём-то говорить на публику. Мальчик хороший, готовый нести любые наши идеи, какие бы они ни были. А я тут и подумал, а почему бы не про вас говорить? Соединим, так сказать, приятное с полезным. Петечка у нас очень талантливый актёр. Лучший из всех остальных двенадцати.

– Дипломированный, – уточнил Петре.

– Так, Петечка, не нужно и в реальной жизни переключать всё внимание на себя, у нас тут, всё-таки, гости.

– Узники совести! – вырвалось из моих уст. Меня всего разрывало от внутреннего недовольства. От происходящей клоунады, в которую меня засосали, как бы мне хотелось в это верить, без моего желания. Я прекрасно понимал, кто передо мной стоит. Нет, это был не хозяин фермы и даже не пастух. Это – пёс, которому поручили пасти овец. Я ненавидел таких, как он, я презирал их. И не потому, что они творили зло, как это делают боги. Богов ещё можно оправдать тем, что они угнетают совершенно другой вид. Такие, как Павел Фарисеевич за более сытную миску похлёбки травил своих же. Он именно тот, кого наши портреты называли правителем, которого можно в любой момент свергнуть, обвинив во всех грехах и проблемах народа. Но нет, ничего после свержения не изменится, как и учили меня, – изменится лишь рекламная презентация, а не режим. Находиться здесь было никакого смысла. Все публичные фигуры и их ведомства хоть и головы одной гидры, и они должны работать в связке, чтобы не запутаться в собственных шеях и не задушиться, но даже если и задушатся и отвалятся, тело-то останется, останется корень зла, который прорастётся в новые головы, страшнее предыдущих. Мне необходимо добраться до тела, а не тратить здесь свои жизненные и ментальные ресурсы. Мне нужно добраться до основы этого дракона!

– Ой, я фанат узников совести.

– И по совместительству борец со свободой слова?

Эти слова вызвали в Павле Фарисеевиче смех. Сначала искренний, затем наигранный. Он сбил с глаза пробившуюся слезу и лениво поаплодировал мне.

– Ох, мой милый юный мальчик, – с ехидством произнёс Павел Фарисеевич и закинул ногу на ногу. – Ты сколько живёшь уже на этой планете? Несколько десятков лет? А я живу здесь уже которую сотню. Мой былой цинизм давно разбился о жизненный опыт, чего и тебе желаю. Мы здесь не боремся со свободой слова. Мы защищаем свободу слов от слов. Понять пока сложновато, но на третьей сотне лет поймёшь, если, конечно, доживёшь хотя бы до границы со второй.

Затем его глаза сделались печальными, он устремил свой взор куда-то вниз, но затем, заметив обнажение своей души, снова надел на себя маску мудрёного мужа и циника.

– Героя из себя вздумал корчить? – спросил он у меня, глядя прямо в глаза и словно рентгеном просвечивая насквозь. – Оглянись вокруг, парень. Повсюду нездоровая среда, в которой не может быть героев. Твои чудовища и боги воображаемые. Ты никогда их не победишь. Но тебе удалось их возглавить. Такие таланты мы особенно ценим, но до тех пор, пока они не станут нам неподконтрольны. Вы, мальчики, уже стоите на грани этого контроля.

– Пусть этот бог и воображаемый, но мне его почти удалось победить, – спокойно ответил я. – Да хоть язычество возродим, при котором нашему народу жилось лучше, чем под покровом одного бога.

Павел Фарисеевич снова посмотрел куда-то вниз, но уже взглядом недоумевающим, даже головой покачал, чтобы закрепить своё недоумение по поводу произносимых мною слов.

– Язычество, мальчик мой, – заявил он, поднялся на ноги и снова медленно зашагал к панорамному окну, – подходит для людей с высоким уровнем самодисциплины и силы воли, ибо в язычестве нет места спасению и спасителям, нет вечного Рая, где тепло, уютно и хорошо. Для остальных нужен ревнивый и строгий бог-наблюдатель. Странно, что, собрав столь много человек под своим началом, ты этого ещё не понял. Да и вообще… неблагодарное дело наставлять на путь истины. Вы ещё юны и глупы и не понимаете, что в этой жизни главное – это величие. Все остальное не имеет ценности. Приходишь в этот мир один, уходишь один. Нужно пользоваться благами и не упускать предоставленных жизнью возможностей.

– Я правильно понимаю, что вы, верховный жрец и богослужитель, ни в какого бога не верите? – поинтересовался я. Не то, что бы мне хотелось его уколоть, сколько хотелось действительно знать правду (хотя о ней я догадывался уже давно). Павел Фарисеевич немного покривил лицо. То ли собирался с мыслями, то ли столкнулся с ними впервые.

– Философский вопрос. Бог – это ведь и есть наша с вами реальность. Тот самый вездесущий наблюдатель, смотрящий на нас из каждого атома пространства. И мы с вами есть часть этого сборища атомов в пространстве. И само пространство сборище этих же атомов. И мы сейчас с вами в этом пространстве сотрясаем воздух бессмысленными разговорами вместо того, чтобы поговорить о важном.

– И что же за такие важные разговоры, ради которых мы удостоились подняться сюда?

Павел Фарисеевич вернулся за стол, выпрямился и сложил треугольником руки на глянцевой поверхности стола, в которой отражалось золотое солнце на потолке.

– Предлагаю отличную сделку, – ответил он с милой улыбкой на лице (именно с такой улыбкой проходили все интервью, где он строил из себя хорошего священника и благородного человека). – Продать мне ваш инфоцыганский бизнес.

– Это не бизнес, – возмутился я и нахмурил брови. Алистер Эдвардович же на мгновение расцвёл и обрадовался, но после того, как увидел моё недовольное выражение лица, так же нахмурил брови и осуждающе покачал головой.

– Ну, ваше религиозное ООО. Какая разница, как это называть? Суть не меняется вместе с его именованием.

Павел Фарисеевич что-то написал на кислотно-зелёном стикере и направил его по поверхности стола ко мне. Цифры весьма впечатляющие. Алистер Эдвардович даже на мгновение округлил глаза, но после, пожелав набить себе цену, закатил их и фыркнул.

– Сверху ещё фандюшница, – добавил к предложенному психологический финт Павел Фарисеевич, а после попросил Петре вынести этот таинственный агрегат. Я даже услышал, как сильно забилось сердце Алистера Эдвардовича. Он уже предвкушал сброс ответственности за прихожан, трату денег и жизнь с фандюшницей. Моё же сердце сильнее забилось от возмущения и обиды – моё детище, мою идеологию, мой народ пытаются купить. Купить! Предать! Предать самого себя за пару десятков миллионов баксов и фандюшницу (Алистер Эдвардович уже разглядывал своё отражение в её золотой поверхности).

– Наш пароль – сила и лицемерие! – воскликнул я и захлопал в ладоши. Далее начал перечислять все грехи Павла Фарисеевича и разоблачать его перед ним же самим. В какой-то момент Павлу Фарисеевичу надоело это выслушивать, он засунул мизинчик в ухо, прокрутил его и сделал замечание на мои слова, что он служитель бога и носитель его ценностей в народ:

– Я предпочитаю называть себя пиар-менеджером. И о каких, прости, Господи, принципах ты постоянно говоришь? Тут только бизнес, ты продаешь людям услуги, они покупают. Никто не принуждён к этому, никто не в обиде с этим.

– Это какой-то особый вид мошенничества.

– Ты слишком юн и глуп, чтобы расценить всё трезво. Это не мошенничество. Это – бизнес-модель. Всё остальное – реальность, от которой не спрячешься.

– Это обман!

– Ну, обман, и что? Право быть обманутым, наряду со всеми остальными правами, есть у каждого гражданина Вавилона. Ты не понимаешь кое-чего. Государство закрывает потребности людей в чём-то. Пусть это вкусная еда, красивые ролики, пафосная одежда или вера во что-то большее. Себя они не знают и не понимают, а других людей и подавно. А мы указываем им путь по их запросам. И только их запросы приводят по этому пути к определённым результатам. И пусть лучше идут по нашему пути, чем по пути других ведомств, внушающим веру в то, что единственные два пути по жизни – разбогатеть или умереть.

– И в этом бизнесе бесплатно только билет на тот свет?

– Ну, а что делать? Нищие должны страдать. Говорят, им в посмертие это зачтётся.

Далее Павел Фарисеевич немного потёр виски. Кажется, от таких разговоров у него начала болеть голова. Возможно, когда-то его миссия и являлась спасением людей и их душ, но это в прошлом, в каким-то забытом прошлом, которого, возможно, и не было, а память исказила былое. Он назвал меня придурковатым альтруистом, лишённых меркантильных замашек, следом начал опять заводить свою циничную шарманку, что людям мамка с папкой в детстве азы жизни не разъяснили, поэтому в наши обязанности входит разъяснить на понятных языках, что и вообще мы (почему-то он резко перешёл на «мы», будто бы мы часть одного целого) спасаем людей от того, чтобы они не упали в бездну порока и не распространяли уныние, разруху и венерические заболевания. Павел Фарисеевич вернул себе кислотно-зелёный стикер и нарисовал ещё один ноль. Алистер Эдвардович с Петре округлили глаза настолько, что они едва не выкатились из орбит.

– А такие деньги точно бывают? – спросил Алистер Эдвардович. Сейчас он был готов продать не только наше детище, но и себя самого, посему у меня развеялись любые сомнения в моей будущей подлости против этого человека. Всё-таки, сверхчеловек, коим я стану, должен идти на жертвы. Да и с такими плутами, как Алистер Эдвардович и его три портрета с чёртом, светлого будущего не построишь. Они годятся только для свержения в руины старого миропорядка, в руины, где должны быть похоронены и сами.

– Бывают, – ответил Павел Фарисеевич и понюхал стик фломастера, после чего закрыл его колпачком.

– Точно?

– Точно.

Алистер Эдвардович посмотрел с надеждой на меня. У меня же больше никаких надежд не оставалось. Нужно действовать резко и наверняка.

– Всё происходящее сейчас, – сказал я Алистеру Эдвардовичу так, чтобы слышали все присутствующие, – один из тех неловких моментов, когда ругаться не хочется, да и неудобно, в целом, посему нужно поблагодарить за приглашение на встречу, уйти и больше никогда сюда не возвращаться. – затем я посмотрел на Павла Фарисеевича. – Правительственные деятели пусть занимаются тем, что у них получается лучше всего, – развлекают публику. А мы пойдём спасать души.

– Понятно, – отрезал Павел Фарисеевич, сложил руки за спину и, повернувшись на кресле к панорамному окну, посмотрел на наш убогенький городишко с высоты своего полёта. – Значит, по-хорошему свой бизнес отдавать мы не собираемся. Значит, будет отъём по обвинению.

– И в чём я обвиняюсь? – возмутился я, даже усы мои отклеились, но Алистер Эдвардович бережно прикрепил их обратно.

– Плохо модерировал ситуацию, – ответил Павел Фарисеевич и повернулся ко мне лицом. Его взгляд был направлен на меня сверху вниз, он смотрел, как вечно недовольный взрослый смотрит на ребёнка, не утратившего ещё веру в светлое будущее. – Знаете, в чём разница между человеком, который, мягко говоря, много знает, и человеком, который говорит, что он много знает? Человек, который много знает, молчит об этом. А вы болтаете вдоль и поперёк, расшатывая общественные скрепы. Болтаете, потому что глупы в сути своей. Ну, а ты, – обратился Павел Фарисеевич к Алистеру Эдвардовичу, который больше всего боялся не самой ситуации, а как бы не продешевить, – ты что думаешь о нашем щедром предложении, мальчик?

Алистер Эдвардович сглотнул и округлил глаза, как школьник, после нервно почесал затылок и посмотрел на меня.

– Эх, мать... перемать, – промямлил он, шепча мне в ухо (я в это время не отрывал злобный взгляд от физического воплощения своего врага, а точнее – его пугала). – Что делать-то? Сейчас всё зависит от твоего мнения, как у самого адекватного члена нашей тусовочки. Ну, что? Будем брать это туловище в наше ОПГ?

Павел Фарисеевич обиделся за звание туловища, закатил глаза, а после снова натянул одухотворённую улыбочку на своё хитрое лицо. Алистер Эдвардович ущипнул меня, но это не подействовало. Теперь уже Павел Фарисеевич посмотрел на меня, как на своего злостного врага, а точнее – на физическое воплощение идеи, которую не купишь и не переломишь. Страшный враг, сидящий напротив в своём тщедушном теле.

Петре, испугавшись накалившейся ситуации, предложил всем на выбор чай, кофе или увеселительных напитков. Я отказался, Алистер Эдвардович попросил увеселительных напитков, но его стакан забрал Павел Фарисеевич вместе со своим прямо из рук испугавшегося Петре.

Представитель бога на Земле залпом выпил сначала содержимое своего стакана, затем содержимое стакана, предназначавшегося Алистеру Эдвардовичу (тот даже немного взгрустнул и приобнял фандюшницу, призакрыв при этом глаза).

– Одобрить трудно, но понять можно, – сказал на выдохе Павел Фарисеевич. Алкоголь не быстро ударил ему в голову в силу многовекового опыта его ежедневного поглощения. – Сам таким же молодым-шутливым был несколько сотен лет назад, пока взрослая жизнь в лицо с двух ног не влетела. – затем он откинулся на спинку кресла, да так, что та даже щёлкнула, будто моля о пощаде. – Это вы что, хотите, чтобы челядь и чернь начала права качать и деньги в официальный храм не несла? Пахнет экстремизмом. Экстремизм… хм… хорошее слово. Короче говоря, ваш кружок по интересам не соответствует общественным нормам, принципам гуманности и морали. Зарепортим вас за пропаганду античеловеческих идей!

– Так мы и боремся за людей и их права, – ответил я и даже от возмущения снова подскочил на ноги. Алистер Эдвардович сначала подскочил вместе со мной, но затем присел обратно.

– Люди тут только мы, остальные пусть докажут, что имеют к людям какое-либо отношение! – крикнул Павел Фарисеевич (и я вдруг вспомнил, как несколько раз слышал вторую часть этой фразы от чёрта) и так же подскочил на ноги, после чего вздохнул, дабы хоть как-то утихомирить в себе возмущение по поводу того, что кто-то посмел не взять денег и вообще неповиноваться, а после снова уселся в кресло. – Послушайте, мальчики, – сказал он, выждав театральную паузу, – вы, конечно, можете посопротивляться, но исход предсказуем и печален. В лучшем случае ваша паства о вас денёк-другой повспоминает, затем окажетесь на помойке истории.

Я пожал плечами, сел снова на стул и скрестил ноги и руки. Больше мне терять нечего, как и больше нечего сказать этому человеку или на его пародию.

– Зачем? Зачем ты всё это делаешь? – в полголоса закричал Павел Фарисеевич, руки его задрожали от злости, но ему удалось себя сдержать. – Давай, расскажи мне. Ты вырос в навязанной вам системе денег, где деньги и есть ваш бог, ваш смысл, ваше предназначение и ваша жизнь. И это неплохо, это лишь система контроля для вас же самих от вас же самих, вы сами изуродовали её, как и всё остальное, что жёстко не контролируется. Ты хочешь больше денег?

– Нет! – гордо заявил я и отвернулся. Мой взгляд упал на испуганного Петре, посему я отвернулся в другую сторону, где встретился взглядом с Алистером Эдвардовичем. Пришлось снова смотреть на своего оппонента.

– Так! – воскликнул Павел Фарисеевич, он медленно приподнялся и так же медленно направился прямиком ко мне. – Значит, начитался книжонок религиозных. Знай! Знай, что мы выдумали их для тех, кто выгорает от хомячьего колеса искажённой вами же системы денег. Вся тамошняя премудрость дело наших же рук. Все духовные практики и стремления…

– Я делаю это не поэтому.

– Так почему же ты творишь весь этот резонанс?

– Я делаю это, потому что хочу. Это всё. Точка.

Павел Фарисеевич сжал воздух около моей головы. Только сейчас я заметил его длинные хищные когти. Ещё немного и они вопьются в мою голову, но я не отступлю.

– А ну пошли прочь отсюда! – рявкнул Павел Фарисеевич, выпрямился во весь свой рост и указал на дверь. От такой неожиданности даже Петре на несколько шагов двинулся к двери, но после опомнился и остановился. Я поднялся, гордо поднял голову и замаршировал к двери. Алистер Эдвардович уже хотел что-то сказать, но, схватив фандюшницу, поплёлся за мной. – И фандюшницу оставить!

Петре рванул к Алистеру Эдвардовичу и уцепился за фандюшницу, Алистер Эдвардович уступать не желал.

– Моя фандюшница! – закричал он, а после отпустил свой агрегат, отчего Петре вместе с этой незамысловатой золотой штуковиной покатился назад.

– Я отразил все контраргументы в этом разговоре, поэтому я умный, – заговорил мне в спину Павел Фарисеевич, как только мы вышли в коридор. Все вокруг не знали, что делать – то ли выгнать нас в шею на радость барину, то ли приклоняться перед ним. – А ты недоволен, что твой манямирок трещит по швам. Беги отсюда скорее, пока ты не стал сомневаться в самом себе!

Глава II. Кто знает дракона, тот знает, как его победить.

– Ты, стало быть, сошёл с ума, – проговорил медленно Алистер Эдвардович, как только двери администрации за нами захлопнулись, а в окно посмотрели недовольные лица местных работников, считающих себя выше нас только за то, что оказались по другую сторону сих врат. – Зачем ты отказался от этой сделки? Столько денег нам вдвоём в жизни не заработать! Даже если будем грабить караваны, разводить лохов и ещё и ходить на службу двадцать четыре на семь.

– У меня есть всё, но это всё мне не нужно больше, я перерос это... этот мусор, – стойко ответил я, хотя какой-то демон внутри извивался и тряс истерично ножками, скребя по нутру и вопя, что мы упустили лучший шанс в своей жизни. Его пытался заглушить кто-то ещё, перекрывая его речи словами, что лучше быть гордым и отстаивать свои интересы, нежели продаться с потрохами. Бог зачтёт. Бог зачтёт? Какой конкретно бог? – Все эти вещи для богатых лишь более дорогая мишура. Ради этого раньше я был готов продать свои органы, а сейчас я хочу всё это собрать и смыть в унитаз, смыть от себя подальше. Золотые бубенцы, навешанные на меня князем мира сего.

– Ну, знаешь ли… речь не только о золотых бубенцах. С помощью денег мы достигли бы лучших результатов, ибо методы наши были бы совершенно иными. Вот давай сейчас пойдём и спросим портреты наших советников. И они скажут то же самое! Революцию не организуешь с пустыми карманами и на пустой желудок!

Я недовольно поджимал губы. По большей части основанием моему недовольству служил тот факт, что Алистер Эдвардович прав. Прав на все свои произносимые слова. Но было ещё и одно «но» – непроизносимые слова. И эти непроизносимые слова прокладывали путь к позолоченной фандюшнице нежели к нашим идеологическим целям. Губы в своём недовольстве настолько сильно поджимались, что усы спали. Алистер Эдвардович подобрал их, стряхнул пыль и прикрепил обратно.

Это была моя маленькая жертва. Не понятно, правда, во имя чего. Но я дюже горд за проделанную работу, хотя и в ущерб своему материальному положению.

– Он главный клоун в этом шапито, – с какой-то тоской произнёс Алистер Эдвардович, но я возразил – главный клоун сидит над ним, а Павел Фарисеевич такой же, как мы, мелкая сошка, вытянутый воздушный шар, который на потеху публике превращают в силуэт собачки. – А кто руководитель главного клоуна, кто этим цирком владеет? – поинтересовался Алистер Эдвардович. Слова эти он произнёс с удивляющей серьёзностью. Я даже остановился и посмотрел ему в лицо.

– Тот, кто даже не сидит на зрительском сиденье, – зловеще ответил я. Сложно сказать, кто, сложно даже описать этого дракона, которого нужно победить. Я просто знаю, что он есть, и интуитивно иду к нему навстречу, дабы победить.

– Тот, кто продаёт билеты?

– Нет.

– Кто владеет цирком?

– Кто владеет землёй, на которой этот цирк располагается.

– Значит, не стоит ожидать того, что у светлого человека, вроде тебя, получится договориться с совестью?

Я внимательно посмотрел в глаза Алистера Эдвардовича. Нет, нашему мимолётному общению рано или поздно должен прийти конец. Лучше рано. Но его пока можно использовать в своих целях. Хотя Павел Фарисеевич являлся для меня мелкой сошкой, всё же, он стоял на моём пути к уничтожению бога-творца, как такового (не то чтобы я собирался его убить физически, нет, бога можно убить только придав его забвению). Если захватить власть, какую имеет Павел Фарисеевич, можно менять систему изнутри. И никто из его приближённых и охранников даже не заметит подмены, ибо всем им важен его титул, его занимаемый пост, а не он сам, а что за голова занимает это место – не так важно.

Уже по приходу домой мы обнаружили, что по всем государственным каналам, по всем пабликам и роликам пошла информационная волна против нас. Сам Павел Фарисеевич мараться не стал, послал своих верных псов – кучи священнослужителей от мала до велика рассказывали какие-то небылицы про нас. Что только они святые, а мы – пиявки и кал. Что наш храм (некогда официальный филиал государственного храма) построен на кладбище домашних животных, а раньше там вообще СИЗО было, а позади радиоактивная помойка. Единственное достойное жильё бога во вселенной – это их храмы, не наши.

– Народ продолжает соревнование в своей святости? Сильно ругаются святые? – поинтересовался чёрт, держа коробку со шприцами в руках. Мы сидели около телевизора и не знали, как реагировать на происходящее. Алистер крутил коробку переключателя на телевизоре, каналы сменялись друг другом, но информация оставалась прежней. Возможно, всё могло бы обойтись, как с теми роликами с Петре, но на сцену вышел сам Павел Фарисеевич, начав в блаженном тоне, чуть ли не светясь от внутренней доброты, рассказывать о том, что мы хоть и подлые, но простить нас – его прямая обязанность, но людям лучше к нам не ходить, а уж тем более не нести нам деньги, ибо в священном писании говорилось, что деньги носить нужно только в официально признанный государством храм и только там продаются официально освящённые свечки и иконы.

– Важный, самодовольный, обезьяна, одним словом, что дали ему, тем и кроет в меру своих хилых способностей, – пробормотал Алистер Эдвардович. Во всём этом спектакле он видел или, по крайней мере, старался видеть, пиар-компанию – чем больше о нас говорят, тем лучше для нас, или хотя бы то, что люди денёк-другой поговорят об этом, а потом забудут. Я же не видел смысла наращивать нашу популярность во имя самой популярности. Пришло время действовать, и я озвучил свои мысли по этому поводу. – Слушай, вся эта ментальная борьба за всё хорошее против всего плохого – это не цель, это средство, – спокойно ответил Алистер Эдвардович и отключил телевизор.

– Средство для каких целей? – поинтересовался я.

– Лёгкого обогащения.

И тут я окончательно понял, что наш путь свернул куда-то не туда. Нет, я и раньше подозревал об этом, но старался эти идеи гнать куда подальше. Думаю, Алистер Эдвардович тоже понял это, посему действовать необходимо быстро и решительно, пока я ещё сохраняю почётный статус полубога в нашем обществе.

– А это не тебе решать, вести кого-то на прямую конфронтацию или нет, – сказал Алистер Эдвардович. Он сомкнул ладони в замочек, вертел большими пальцами вокруг и, кажется, не знал, что делать дальше. Но мой вариант отрицал категорически – нельзя идти напрямую против официальной, данной богом власти. Тогда я предложил мирные митинги вокруг вавилонской башни.

Чёрт сгрузил свой короб со шприцами на стол и уставши произнёс:

– Кончай изображать святого и не надоедай людям своими моральными постулатами. Всё максимально просто до неприличия. Спаситель не может быть никем иным, как тираном. Ей-богу, ты будто сказок про принцесс начитался и пытаешься их опыт перенести на реальную жизнь. Наплюй на эту пародию на истинное жречество и действуй так, как ты изначально задумал, – натрави своих натренированных боевых хомячков на того религиозного деятеля.

– Не будь злым, – ответил я ему. Как только чёрт согласился с моей позицией, она мне вмиг стала неинтересна и даже противна.

– Я не злой, я говорю всё, как есть. Кончайте уже пялить глаза в голубые экраны вещания медиа, оно кроме кражи внимания, воли и запаса жизненной радости больше ничем не занимается. Пора бы уже стать старше и принять тот факт, что в жизни не происходит всё так, как в твоих любимых визуальных новеллах.

– Мы не можем поступать настолько радикально, масоны так не поступают, – обратился к нему Алистер Эдвардович. Сейчас он не походил ни на шута, ни на клоуна, он серьёзен, он тосклив, он реально обдумывает ситуацию. Но одну и ту же ли мы обдумываем ситуацию? – Сейчас мы промежуточная категория между духовным чутьём и интеллектуальным познанием это бренного мира.

– Поражаюсь вашей недалекости. Можно быть интеллектуалом, либо не быть им. Промежуточные категории – это для вашей учительницы географии в средней школе, которая безразлично ставит вам двойку за то, что вы не смогли показать на карте государство Буркина-Фасо.

– А что на это говорит твой бог смерти? Дал разрешение приносить ему жертвы, вот ты и рвёшься тут за побоища?

– Мне не разрешали, но я привык нарушать правила.

– Так отвыкай. И вообще, отправляйся-ка ты обратно в Ад, батрачить на будущее вашего нерушимого союза или что у вас там за форма государственного устройства.

Чёрт отказался отправляться обратно в Ад, заявив, что у него всё ещё остались обязательства перед его земными партнёрами, после снова взялся за короб со шприцами и сказал, что идёт ставить нашим последователям прививки, дабы сделать их собственностью разработчика этих прививок, буквально совершить их переход из субъекта права в объект.

Он исчез, а я попросил Алистера Эдвардовича найти способ заточить чёрта обратно во тьму, откуда он прибыл.

– Я не могу этого, – ответил Алистер Эдвардович, – я могу только призывать бесов, демонов и чертей, а обратно отправлять не могу. Служебными обязанностями не положено.

Далее мой напарник предложил провести более безопасный способ митинга – собрать петицию против клеветы Пашки-богослова (теперь он так называл Павла Фарисеевича). Мы собрали. Собрали быстро. Люди явно были недовольны всей той грязью, что лилась на нас. Но среди них я заметил и смятение, информационная война вышла на новый уровень и теперь била по прихожанам и сомнению в правильности их выбора.

– Петицию против официальной ветви государственной власти может подписать только гражданин, но вы не гражданин, – ответила безразличная женщина неопределённого возраста из окошка, в очереди к которому мы простояли весь день.

– Может, хотя бы паладин? – с надеждой спросил Алистер Эдвардович.

– И не паладин.

– У нас почти миллион подписей. Еврокомиссия обязана рассмотреть.

– Еврокомиссия рассмотрела, еврокомиссия отклонила.

Мы вышли из государственного учреждения в толпу безликих людей, которые старались побыстрее сделать все дела, выделить в этих местах месячную долю гавваха и уйти наконец по своим социальным жилищам, дабы запереться в них от всего мира.

– Были бы мы более религиозными, – с тоской произнёс Алистер Эдвардович, теребя рукав своей церковной рясы, – то даже назвали бы это испытанием веры.

Далее он сказал, что нужна выжидаемая позиция, но сдал все свои позиции первым, ибо травля нашего общества перешла все немыслимые границы – счета храма «Счастье для всех» и партии «Против всех» заблокировались по каким-то странным причинам, якобы проверяются по подозрению в мошеннических действиях.

Алистер Эдвардович взвыл, покатался по полу, разорвал несколько альбомов с набросками моделей ряс, а после встал на ноги, смыл с лица потёкшую тушь и спокойно заявил:

– Мы слишком мстительны, чтобы примерять на себя христианскую этику, в частности императив Канта.

– А как же «масоны так не поступают»? – спросил я.

– Планы масонов могут меняться.

– Ой-ей. И такое бывает?

– Да

– Я думал, только в библейских историях. Ну, и что мы будем делать в этой ситуации? Пресекать или возглавлять?

Ответа не последовало. От злости Алистер Эдвардович потерял сознание. Это дало мне время поразмышлять над будущими военными действиями в одного. Охрана у Павла Фарисеевича довольно солидная. У меня возникал лишь один вопрос – а для чего нужна вся эта клоунада? Если они людей считают за рабов, которые проглотят всё, что им дадут, то зачем так заморачиваться с такими уровнями актёров и ролей?

Ответ дал Джозеф Фрицович:

– А это, дорогой мой, на тот случай, если рабы вдруг не проглотят, что им собираются запихнуть, выплюнут и оголят зубы. А на кого они будут их оголять? Правильно – на лица медийные, на тех, кого они знают, обрушится гнев народа. Думаешь, просто так древние боги-то в тень ушли, ещё и на стольких уровнях назад?

– Но попытаться стоит? – спросил я. Упавший в обморок Алистер Эдвардович поднял руку с протянутым указательным пальцем.

– Значит, так! – воскликнул он и бросил руку на грудь. Он лежал на полу и разглядывал узоры из трещин на потолке. – Наши враги должны быть унижены и уничтожены. На потеху публики. Благо, врага мы обнаружили и терпеть его ненавидим. Мы уничтожим Пашку-богослова.

– Используйте идиотов, чтобы убрать других идиотов, и вам не нужно поднимать палец, – вставил своё слово Джозеф Фрицович. Военные действия его воодушевляли, в отличие от двух других его товарищей, считавших, что война должна вестись за умы людей, а не их тела. – К счастью, у нас есть большая группа людей, для которых их социальная и политическая активность является всей их идентичностью, и они просто не могут отпустить её. Они дают и получают одобрение только от самих себя.

– Значит, вступаем на путь приключений! – воскликнул Алистер Эдвардович, подскочил на ноги и вскинул руки к невидимому из-за бетонных конструкций небу. – Восстановим институт репутации! Даже микрокредит на это дело всей своей жизни возьму. Хотя нет! Все, кто не захочет вступать с нами на тропу войны, присоединяться к нашему крестовому походу, должны будут скинуться деньгами, чтобы мы арендовали большой зал и купили несколько ящиков увеселительных напитков и закусок, как в школе. Наймём бабок-плакальщиц, то есть девок-визгуньей и сгоним их на наше выступление. Чем звонче будут нас восхвалять, тем заманчивей для толпы будут наши речи. Ведь все эти «быть не таким, как все» лишь иллюзия для себя любимого. Нет ничего страшнее для среднестатистического юнита, чем быть не таким, как все. Поэтому многие из проходящих мимо нашей сходки присоединятся к нашей борьбе. Из вредности и природной злобы.

Алистер Эдвардович прекратил трястись от одержимости собственной истерикой, а после направился к двери, дабы вернуться в автохрам. С тех пор, как на нас совершили рейд, мы с ним переместились именно туда. Я, по большей части, чтобы при повторении подобных событий захватчики не имели никакого отношения к храму и не пугали прихожан, а Алистер Эдвардович – потому что из автохрама легче сбегать, чем из подвалов храма.

– Сделаю, пожалуй, себе шапочку из фольги, на всякий случай, – сказал Алистер Эдвардович, глядя, как за окном возводят очередную вышку мобильной связи.

– Как ты думаешь, а сигналы из земли, влияющие на организм, тоже заглушатся? – в шутку поинтересовался я. Меня вдруг накрыло странное чувство, будто всё то, во что я верил раньше, всё то, что я оберегал намертво, все свои мысли о своём моральном превосходстве, все идеи из своего конспирологического блога, да и всё происходящее есть спектакль, в который мы все играем. И все попытки выбраться из этого спектакля – такая же часть спектакля, как и всё остальное. Неужели… неужели выбор только один?

– Я не знаю, я шизофреник, а не физик! – недовольно буркнул Алистер Эдвардович и тут же принялся рисовать костюм епископа, сшитый из специальных материалов, не пропускающих какие-либо излучения и волны. – Надо бы идти в храм и молиться богу, чтобы хорошая погода была, но…

Алистер Эдвардович схватил в руки смартфон и принялся делать рассылки по общим чатам, предупреждая людей о готовящемся наступлении. И всё получалось так, что это не мы нападаем, а мы отражаем, несмотря на то что в план входил штурм вавилонской башни. Я же постарался безуспешно уснуть. Алистер Эдвардович отбросил смартфон в сторону, достал из-под кровати ящик с алкоголем и, как только я отказался от предложения присоединиться, принялся вливать в себя как можно больше этого дурманящего вещества. Я же под шумок забрал у него пистолет и коробку монпансье, данную Джозефом Фрицевичем, а то мало ли что.

Алистер Эдвардович напрягся не из-за самого факта уничтожения нашего общества и наших идей, а из-за изъятия части денег. Казну разграбили государственные бандиты. Пора уже подтолкнуть нашего деятеля менять правительство. Повергнуть всё в руины и на руинах строить наше счастливое и светлое будущее. Новый мир без лжи, страданий, эксплуатации, бессмысленности, без Алистера Эдвардовича, чёрта и трёх портретов. А главное – без бога-творца. Я вытесню его из сознания народа, я сделаю всё, чтобы о нём никто никогда не вспоминал и даже боялся лишний раз упомянуть, его имя, его символы будут преследоваться на государственном уровне. Только это и заслуживает насильственных методов. Но всё это к лучшему, всё это ради, а не вопреки. Этот символ людского рабства должен уйти на помойку истории, как неловкий момент эволюции.

На утро чёрт разглядывал пьяного, измученного собственными страстями Алистера Эдвардовича (как объяснился чёрт, мужчин он разглядывать любил, но строго с исследовательской целью). Я попытался поднять его, он то помогал мне, то мешал, от тяжести его тела иногда сыпались искры из глаз, Алистер Эдвардович нёс какую-то чепуху, что я вот постарею, и что тогда он делать будет, стареть-то сам он не собирается. Чёрт завилял хвостом и открыл нам его маленький секрет, что у него уже есть пилюли от старения и даже смерти.

– Не надо нам таблеток от тебя, Сатана, мы полетим в Вальхаллу, – воскликнул Алистер Эдвардович и взмахнул рукой, отчего мне совсем стало тяжко его поднимать (чёрт наотрез отказался трогать это туловище, пародию на человека).

– Чего это в Вальхаллу? – спросил я и с новыми силами попытался запихать напарника на кровать.

– Место, где Вотан встречает почивших в бою.

– А мы в бою почтим?

– В борьбе с системой и здравым смыслом.

Алистер Эдвардович подскочил на ноги, вдохнул полной грудью и повалился на кровать. Нет, сегодня явно мы не сможем повести наш народ в бой. Я, конечно же мог сделать всё сам, но предпочёл воспользоваться советами портретов о том, что при неудаче действий необходимо менять медийного лидера, дабы снять народное напряжение. А в удачу нашего предприятия мне что-то особо уже не верилось. Мне уже ни во что не верилось.

– Ну, что? Напился? – спросил я Алистера Эдвардовича.

– Напился, – ответил Алистер Эдвардович и поднял руку с зажатым кулаком и оттопыренным большим пальцем, после чего рука снова рухнула на тело своего хозяина.

– Было плохо?

– Было плохо.

– Какой вывод сделал?

– Что плохо было временно, можно перетерпеть.

Я закатил глаза и уселся на раскладушку, являющуюся моей кроватью. Чёрт расхохотался, затем сделал в своей тетради несколько заметок, а после облокотился о стену, виляя своим дьявольским хвостом. Кажется, ему весьма нравилась наша затея отправить людей на войну. Он бы даже сам отправился на неё, но выиграть в битве ему не составит труда, а выигрыш ему не нужен, ему нужен сам процесс битвы, ибо такой шанс упускать нельзя. Про упущенный шанс он сказал вслух, сразу аккурат после того, как я пожурил Алистера Эдвардовича за то, что тот ведёт себя, как подросток. Шанс спросить про какой такой упущенный шанс идёт речь ускользнул, ибо Алистер Эдвардович поднялся, уселся на кровать и ответил мне:

– Ты не представляешь, как в моем возрасте тяжело быть подростком. Сегодня, кстати, мы выступаем в Фрейд-Рояль-холле. Анонимные инвесторы согласились проспонсировать нашу битву за правое дело.

– А, может, ну его всё? – вдруг вырвалось из меня. Право, я даже не ожидал от себя этого услышать. – Заберём деньги этих инвесторов, желающих кровавой резни среди простого населения, само население распустим, признаем, что были не правы, а сами сбежим туда, где вечно светит солнце и нет никаких проблем и забот?

– А с чего ты взял, что простому населению так хочется взять и бросить всё? Что им это не надо и им это не интересно? Сходить в магазин – их единственное развлечение. А тут драйв, жизнь кипит, друзья по интересам. Они даже пары находят у нас в общине, женятся, деточек рожают. Они там, в своей старой жизни, в миру, где градообразующее предприятие – это боль и страдания, несчастны, понимаешь? В том рабстве. А в этом рабстве им хорошо.

– Но здесь у них ничего нет.

– И они счастливы.

Чёрт решил вставить слово, заявив, что порядочность по отношению к людям, которые предпочли не думать самим и не решать всё самим, а отдали эту прерогативу медийным клоунам, есть глупость. Что даже если мы сейчас всех освободим, то те побегут к нашим конкурентам, лишь бы не нести ответственность за свою жизнь.

– Понимаешь, почему алгоритмы злодеев так просты и эффективны? – поинтересовался он, роясь в своём саквояже, откуда пахло медикаментами, страданиями и смертью (а иногда и слышались страшные завывания и крики вперемежку с инструментальной музыкой). – Потому что в отличии от тебя у них нет иллюзий с кем они имеют дело. У них чёткое понимание, что люди в большинстве своём – это скот, ведущийся на любую чепуху, которую им скармливают сверху, и они поступают с ним по-скотски. Можно считать всё, что угодно, пока не выходишь в конкурентную борьбу за эволюцию. И война – это отличная возможность для самих же людей, ибо чем больше становится людей, тем стремительней падает ценность их жизни. Так было и так будет.

Меня пробирало от дьявольских слов холодом по всем позвонкам, тело покрылось мурашками, стало страшно. Страшно от того, что ты либо на их стороне, тех, кто отправляет в утиль человеческие жизни, либо на противоположной, там, где отправляются в утиль. Уроборос, жрущий себя самого.

«Мы – истинное зло. А они так, животные.» – послышался в голове голос чёрта. Я вскочил на ноги и сделал несколько шагов назад, по лбу потекла капля пота. Вот, во что превратилась моя идея создания идеального общества, идеального будущего, идеального всего.

Я искал зверя повсюду, но он всегда был рядом.

– Они всё равно неживые, – буркнул чёрт и достал красную пилюлю из саквояжа, после чего подошёл к Алистеру Эдвардовичу, взял его за глазные впадины и приподнял голову, – они даже не заметят, что умерли. А, может, и заметят, когда поймут, что стрессовое превозмогание, которое они называют жизнью, завершилось. Да и страдать и воевать по религиям выгодно, а как же свято умереть в борьбе за религиозные идеи. Мы же именно религиозное общество, да? И с этими постулатами следуют они за нами.

Алистер Эдвардович раскрыл рот, чёрт попытался вложить красную пилюлю прямо внутрь, но я остановил его. Чёрт пояснил, что сия таблетка от похмелья и для ясности ума.

– Верь мне, – с придурковатой улыбкой произнёс он, – я же доктор, учёный.

– Чтобы быть учёным, у тебя должна быть подтверждающая бумажка из института, – еле волоча языком, произнёс Алистер Эдвардович. – У тебя есть такая бумажка?

Чёрт улыбнулся и сбросил таблетку прямо в раскрытый рот, после чего вытащил изо рта несчастного Алистера Эдвардовича зуб, сказав, что это на память и в оплату.

Глаза Алистера Эдвардовича вдруг приобрели серьёзный взгляд, опьянение и боль словно стряхнуло рукой. Он подскочил на ноги и прижал ладонь правой руки к сердцу.

– Надеюсь, наш кризис совести и донатов быстро минует, – заявил он, а после резко начал собираться на боевое крещение.

Боевое крещение, как и говорилось выше, проходило в торговом центре, в большом зале, красиво украшенным скульптурами, фонтаном и искусственной растительностью. Народу собралось достаточно много, директор заведения даже начал сомневаться, что мы собрались ради флешмоба и съёмок для социальных сетей.

Помимо наших самых ярых и оголтелых последователей, подтянулись простые зеваки, развлекающие себя хоть какими-то происходящими событиями.

Алистер Эдвардович, вырядившийся во что-то напоминающее и храмового служителя, и пастуха с посохом в руке, поднял руку, дабы все замолкли и сказал, что сейчас будет произносить речь, транслируемую ему от бога через меня, мессию.

И начался спектакль, сценарий у которого может быть плохим.

Сначала Алистер Эдвардович что-то говорил о боге, сначала о нашем, хорошем боге, а потом резко перешёл на разговоры о боге злом, боге, которому поклоняются все элиты, кои только спят и видят, как ещё изгадить и исковеркать жизнь простому человеку, что именно эти элиты не дают наш мир сделать лучше, а в перерывах едят младенцев, дабы оставаться вечно молодыми и продолжать творить зло.

– Одни и те же тексты снова и снова, – чуть ли не смеясь, произнёс чёрт. Он стоял позади меня и размахивал своим хвостом, то ли как пёс, радующийся происходящему, то ли как кот, выражая свою воинственность. – Прямо из адских ям. Большинство людей любят спрашивать с кого угодно и абсолютно не хотят спросить с самих себя, что конкретно каждый из них сделал или попытался сделать для того, чтобы их мир стал лучше. Виноватых, как всегда, находят в привычном месте. Как всегда, дело не в них самих, а в привычных врагах. Сами себе придумывают препятствия и потом страдают.

– Триста шестьдесят лет нашей эры. Нет! Их эры! – заразительно кричал Алистер Эдвардович на сцене, пока его служки разносили пропагандистские листовки. – Их! Именно «их». Есть люди, если их так можно называть, которым любая чужая свобода выбора поперёк горла, которые хотят опустить базовую стоимость жизни до нуля, которые истребляют нас, простых людей, пытаются вытеснить из земель, данных нам богом, забрать наши жизни, данные нам богом. Они смеются над нами и нашей верой в бога. Ну, а что ещё остаётся, если живёшь в разрухе, никто тебе не друг, никому ты не нужен, остаётся только верить в бога, который любит нас совершенно любыми и совершенно бесплатно. Давайте мы все дружно улыбнёмся! Никто не может помешать нам мыслить позитивно! Никто!

Я смотрел на это и не знал, что делать. То чувство, когда пост-ирония становится неотличима от реальности. Люди из толпы смотрели в основном на Алистера Эдвардовича, но некоторые не отрывали от меня своих глаз, смотрели влюблённо. Этакая сумасшедшая любовь, когда хочется сделать для человека всё, что угодно, лишь бы он обратил внимание. Внимание символа счастливой жизни, прекрасного будущего, в которое попадут не все. Только они пока об этом не знают. Они нуждаются в лидере, в учителе, в отце, в пастухе только потому, что хотят, чтобы их за ручку отвели туда, где вечное лето и радость на душе. Разум дан, чтобы размышлять и искать ответы самому. Но разумом жертвуют во благо тому, чтобы не нести ответственности за свой путь, за то, к чему этот путь приведёт. Всегда можно обвинить лидера, если светлого будущего не состоялось, а желания не воплотилось в реальность. И хотелось бы поговорить с ними, задать им интересующий меня вопрос, но они не ответят, ибо в их головах не их мысли, а очередная пропаганда.

Вспомнился повелитель мух, высасывающий из людей всё святое. Мне так и не удалось его победить, ибо я есть часть его, и мне самому нужно начать с себя, а не призывать других начать с себя.

И вот бы встать и уйти, убежать прочь от тех, кто ждёт спасения или хотя бы его обещания, убежать прочь от этой эксплуатации обстоятельств и человека. Но куда бежать? В мире, созданном богом-творцом, можно быть либо эксплуататором, либо эксплуатируемым.

В конце концов всё упёрлось в позор. Если сбегу, то все грехи и неудачи свесят на меня, и буду я жить в изгнании, что ещё хуже моей прежней жизни работника вавилонской башни.

– Ах, эта романтика про борьбу со вселенским злом, – проговорил чёрт себе под бледный нос. – Красивая сказка.

– Дьявол изучает способы обольщения людей, не первый и не последний, Антихрист будет финалом этих экспериментов, – говорил Алистер Эдвардович, сам же уверовавший в собственную чепуху. Он вёл себя странно, будто под стимуляторами, но толпе это нравилось. – Очень классно быть за мир во всё мире, но только тогда, когда люди рядом имеют такое же мнение, – начал подводить к главному свою паству пастырь. – Как писалось в священном писании: нужно не только держать удар, а уметь и нанести его. Вас медиапространство научило, что ваши враги – это кричащие тётки с разноцветными волосами и существа непонятного гендера в розовых стрингах и с когтями по восемь сантиметров, но это лишь прикрытие, ширма! Я вам расскажу, кто одна из голов нашего истинного врага, библейского зверя с семью головами и десятью рогами! И наши коллективные соболезнования им, когда мы вступим в бой с раскрывшим себя врагом.

Далее Алистер Эдвардович поведал о Павле Фарисеевиче, которого многие присутствующие знали по образу с экранов телевизоров, мониторов и смартфонов. Алистер Эдвардович рассказал толпе про то, что этот человек лицемер и лжец и имя ему – Пашка-Богослов. Человек с низкими моральными качествами, порочный во всех смыслах этого слова. С экранов в своей чёрной рясе и с золотыми крестами он вещает про жизнь праведную, а сам человеком праведным никогда не был и не будет. И понимал это, оттого и было два человека: положительный во всех смыслах отец Павел для публики и вечно недовольный и презирающий всех и вся Пашка-Богослов. И в бога он никакого не верит. Или верит. Но это какой-то другой бог, совершенно иной. Но неприятней всего в этом цирке с конями и фейерверками его подчинённые по благотворительной организации. Их совершенно не смущает поведение отца Павла и даже вопросов это никаких не вызывает. Например, когда Пашка-Богослов валяется на полу в опьянённом состоянии и требует привести ему порочных женщин и порочных мужчин, подчинённые стараются незаметно подскочить ближе и потрогать рясу, ибо верят, что тот, кто потрогать рясу священника, будет награждён богом различными «ачивками, скиллами и плюсами в карму». И даже в толпе нашлась какая-то женщина, которая всё это подтвердила, ибо работала в Пашкином фонде добра и справедливости.

Далее Алистер Эдвардович, дабы пуще зарядить добро на гнев божий, рассказал, что Пашке-богослову наше общество никогда не нравилась. Он нас всегда называл сектой, кружком по интересам, по весьма скверным интересам.

– Но больше ему не нравилось то, что мы становимся конкурирующей организацией, – добавил Алистер Эдвардович. – Люди, верящие ему, постепенно переходят к нам за истиной и божьим светом. Мы спасаем этих людей, но нашему врагу это не нравится, ему не нравится, что денежный поток праведников мельчает.

Как интересно, всё по методичке наших партнёров по бизнесу: присваивай свои преступления врагу.

К этому моменту я уже настолько утратил веру в человечество, в себя и даже в свои идеи, что даже как-то не отреагировал, лишь осматривал публику в их благородном гневе и выпученных глазах.

Скажи человеку, что апокалипсис завтра, и он устроит его уже сегодня. Не помню, кто сказал и говорил ли… быть может, эти слова прилетели ко мне с ветерком из кондиционеров.

– Их крест раскололся! – кричали служки поднимая кулаки ввысь. – Пусть восстанут наши берсерки и воины, дабы сокрушить храмы неверных!

– Всё, олигарх! – крикнул кто-то из толпы и так же закинул вверх кулак. – Никаких больше ресторанных гусей! Теперь всё в народ!

– И помните! – кричал Алистер Эдвардович в ответ. – Враг силён и искусен во лжи. Но нас не сокрушить! Мы выше их. Мы тоталитарно выше их. Мы нанесём хороший ядрёный удар по яичкам. И никто нас за это судить не будет, ибо победителей не судят. А мы будем победителями в этой войне! Это будет жестокая битва, но это будет битва за наши идеалы! С ранеными не заморачиваемся, если ранило и не можешь передвигаться, то сам себя возводишь в ранг героев, а герои в нашей памяти не умирают, так каждый из вас может обрести в наших умах жизнь вечную. Всех подсосов Сатаны обличать и унижать. Беззаконникам и неверующим одно китайское предупреждение исправиться, а иначе разуплотнить их! И пусть дадут обещание помахать из Ада своими ручками, передав привет праведникам из Рая, которые приняли руководство Всевышнего к исполнению и заслужили прощения. И помните, дети мои, всех нас ждёт долина, чудная долина, долина вечных снов, растений и цветов... свет солнца золотого... ну, и подобное. Нас с небес послали от горя и печали.

Правда, в которую мы играем, ложь, в которую они верят.

Только вчера мои последователи с благоговением говорили на мои портреты, что молятся за всех и каждого, что любят каждую частичку этого мира каждой частичкой своей души, а сегодня они готовы уничтожить любого, на кого мы укажем, предлог не важен, важна бойня и снятие ответственности за себя (так захотел наш лидер, мессия и бог). Они готовы были на всё, на любое преступление, только скажи мы. И никакой коллективной ответственности, ибо в нас видят таких же виноватых во всём, каких в нас видят спасителей. Они кричали, рычали в знак своей готовности рвануться в бой. У них было оружие. Откуда они его взяли, мне не известно. Возможно, очередная благотворительная акция храма «Счастье для всех» от анонимного инвестора-доброжелателя.

Сатана, которого они должны искать в вавилонской башне, стоял позади меня, их мессии и бога, воплотившегося в материальной форме, и размышлял на тему, почему религиозные люди такие злые. Может, потому что верят не в бога, а в догмы, ибо только догмы позволяют в жизни мирской грешить, а после в святых местах замаливать грехи и отчищаться с помощью ритуалов, дабы снова грешить, грешить и грешить, а потом отмываться, отмываться и снова грешить. Замкнутый круг. И в ином мире они так же замкнуться, и это и есть тот самый Ад из их сказок про вселюбящего и всепрощающего бога.

– Вот он – зомби апокалипсис сегодня, – тихо добавил он, без иронии, даже с какой-то тоской. – Глупые люди, они же и создают этот мир, наполненный ненавистью, их ненавистью.

И я вдруг прекратил бежать от сопротивления сказанным его словам. Он прав, он чертовски прав (и как же забавно звучит это в контексте его сущности). Бог-творец создал оболочку, бог-Абсолют вдохнул в оболочку часть себя. И так эта его часть раскололась на множество душ, дабы пережить определённый опыт и в конце снова воссоединиться со своим богом. Но я не хочу, я не желаю этого! Если бог состоит из этих людей, я не хочу быть с ним единым целым!

– И помните! – кричал Алистер Эдвардович, держа свой посох над собой. – В новом мире у всех будет столько кошка-жён, сколько каждый захочет, и совсем не надо будет умирать! Ура, товарищи!

– Ура! – закричала ему в ответ толпа.

– А теперь берите с собой фотографию Иисуса и в бой! А все, кто не смог быть сегодня с вами, будут молиться за вас, поститься за вас, и слушать наше религиозное радио за вас! Желаю здоровья, боевого настроя и поменьше негатива! Свобода! Равенство! Братство!

И толпа побежала штурмовать вавилонскую башню, дабы в рамках этого флешмоба переместиться из живого состояния в неживое.

Я же снова словил себя на том, что всё происходящее меня совершенно не трогает и даже не пытается коснутся глубин моего сознания, эмоций и духа. Я стал сверхчеловеком, дошёл до реки и преисполнился.

– У них же есть дети! – радостно воскликнул чёрт, похлопывая в ладоши, как только Алистер Эдвардович весь в поту и с дрожью от эмоционального перенапряжения подошёл к нам. Я уступил ему место, и он с радостью плюхнулся на стул и чуть было не уснул. – Это так славно! Дети – это лучший материал для исследований и экспериментов. А главное – самый дешёвый!

– Отставить эксперименты, – ответил ему Алистер Эдвардович, взял бутылку воды из рук служки и, как только опустошил её, продолжил, – отправим детей бесплатно валить лес, и капать канавы ради будущего города вечного счастья и добродетели, который мы будем строить на этих местах. Ну, а что? Труд облагораживает.

Далее Алистер Эдвардович заявил, что именоваться религиозной группой мощей святого попугая или как там мы себя называем есть дело несолидное. Теперь мы – всеобщее человеческое братство.

Была в Алистере Эдвардовиче какая-то вера в успех, какой у меня не имелось, отчего стало грустно и даже невыносимо.

– У нас впереди пять собраний по правам животных, – обратился он к своим верным служкам. – Не можем никак решить, есть ли у животных душа, а, стало быть, права.

– Мы же сейчас о братьях наших меньших, а не об неугодных людях? – поинтересовался я и стрельнул взглядом в чёрта. Тот сначала хихикнул, а после возмутился.

– Неугодные люди? – удивлённо спросил он. – Это ты о чём?

– Кто против нашего братства и идеалов? – спросил один из служек.

– Кто же может быть против наших братства и идеалов? – воскликнул Алистер Эдвардович, подскочил на ноги и покраснел, как варёный рачок, от давления. Пару служек его усадили на место. – Это же немыслимо!

– У нас много противников.

– Невежество легло пеленою на их глаза, сердца и умы.

Алистер Эдвардович продолжил диалоги со служками. С каждым своим словом он всё больше и больше напоминал истинного священнослужителя, причём такого, кто глубоко верит и глубоко предан своей религии. А служки будто бы профессионально ему подыгрывали. Но страшнее всего, возможно, что все присутствующие, кроме меня и чёрта верили в те роли, которые исполняли в этом водевиле.

Я решил удалиться, удалиться, как можно дальше отсюда, побыть одним, побыть в тишине, побыть с самим собой.

Но с самим собой оказалось ещё хуже.

Сняв усы и зачесав волосы на другой бок, я стал совершенно неузнаваем для тех, кто так в меня верил, кто влюблён в меня, для кого мой образ является светом в этой нескончаемой тьме. В таком виде я снял номер в гостинице. В связи с отключением света во имя экономии электричества города-государства на своих же гражданах, мой цифровой паспорт не смогли отсканировать, посему не смогли узнать. Поверив на слово, что фамилия моя Вольф и имя моё Адель, милая девушка на ресепшене протянула ключ от номера и пожелала хорошего дня, я ответил ей тем же пожеланием.

Внутри было темно и тихо. Девушка с рецепции передала несколько свечей и зажигалку. Держа в руках свечу, я двинулся вглубь номера и с ужасом отскочил назад. То, что так сильно меня напугало, оказалось моим же отражением в напольном зеркале.

– Как хорошо вы умеете врать и покрывать самого себя, господин Адель Вольф? – спросил я сам у себя, а после разглядел получше – усталый взгляд, нависшие под глазами от бессонницы мешки, недовольно поджатые губы. – Что с нами стало? Ведь когда-то мы были людьми, – обратился сам к себе и сам себе ответил. – Мы продали людям обещания, которые не смогли сдержать.

Захотелось написать последнюю записку, что-то романтическо-философское: «Не теряешь ли ты свое сердце, поедая чужое?» или «Оставляю вам свою любовь!».

Свечи, данные мне на всю ночь (предполагалось, что гость зажигает одну свечу за другой по мере окончания эксплуатации предыдущей), осветили всю комнату. Выглядело всё так, что я сейчас нахожусь сам в себе, ибо бетонные стены комнаты есть моя физическая оболочка, свечи есть божественный свет и дух, а я – маленькая и ничтожная душа. Да нет же! Брось! Какая я душа? Я разум, который порос опытом, мировоззрением и прочей шелухой. Тело издаст последний вздох, свечи погаснут, а я исчезну.

Есть не хотелось, пить тоже. Хотя выпить и надо бы, хорошенько выпить и принять синие таблетки чёрта «пилюли от бессонницы идентичные натуральным», а после запутаться в своих пьяных одиноких сновидениях. А, может, взять все свои накопления и уехать в далёкий-далёкий город-государство, где из развлечений у людей один продуктовый магазин, выращивать клубнику и красивые цветы? Или сразу выйти из системы, с которой я в противоречии, прямиком в страну без возврата, в противном случае я просто балабол, ибо именно за этим сюда и ехал.

Перед тем, как совершить роковой выбор в своей жизни, я решил почитать на просторах Интернета статьи и форумы о моём детище и обо мне, в частности. Негативных отзывов о моём обществе почти не имелось. И вовсе не потому, что всё так идеально и радужно, а только потому, что людям тяжело признать тот факт, что они повелись на такую ерунду.

Да, ерунду! Секта! Это настоящая секта, и я наконец это признал. Оно всегда было со мной, но сейчас стало понятным, сложилось в единую картинку. А всего лишь надо было перестать отрицать очевидное.

Чувствую себя паззлом, которому нет места в общей мозаике. У меня такое ощущение, что и меня-то больше нет. Я по-прежнему люблю людей в глубине души, но в жизни они стали вызывать раздражение и боль. Я пытался их увести от мира, где они живут строго по правилам, написанных в устаревших на несколько веков книжках, точнее даже – по своим представлениям о том, что там написано. Их бог – симулякр. Они верят, что верят в бога из своих святых писаний, которые даже не читали. Они меня превратили в бога, хотя мои писания так же не читали. А я… я… а что я?

Когда-то мой мир был наполнен фонарями светлого будущего, к которому маленький я бежал со всех ног, радостный и довольный от предвкушения. Я мечтал о важной профессии, но всё вышло иначе, я мечтал стать человеком мира, но мир не сложился, я мечтал о всеобщей любви, но любовь это задушила меня в своих объятиях, я просто мечтал, но мечты разочаровали в своём исполнении. Мои идеи, мои прекрасные идеи исказили, изуродовали и всё с моего молчаливого согласия. Потух мой очередной фонарь. Жить стало как-то в тягость, словно все силы вытряхнули из моего бренного тела.

– Жить стало в тягость от старого мироустройства в твоей голове, – сказал я сам себе, – бренное тело трясёт в осознании нового тебя. А эти потухшие фонари вовсе не твои цели и желания. Это – якоря, держащие тебя в жизни, полной порока и скудоумия.

Я лёг на кровать и посмотрел на игру света и теней на потолке. В какой-то момент свет потухнет и останется одна лишь тьма.

– Что я сделал-то не так? – с обидой произнёс я. Ещё чуть-чуть и слёзы польются по моим вискам. – Я всего лишь пытался найти в мире благо, справедливость, красоту и возвести это в абсолют, вытесняя из мира убогость.

Не нахождение всего этого, переживание отсутствия в мире абсолютного привело к ощущению оставленности. А это является инвертированным переживанием внемирового бога-Абсолюта. Главное распознать это и суметь инвертировать. И я смог распознать, но не смог инвертировать.

В конце концов, это всё грани одного и того же камня в фундаменте нашего общества. И в любом случае любого в определённый момент жизни накрывает экзистенциальной волной бессмысленности бытия. И главное в этом деле – не нарушать законов. Все фантазии и поиски смыслов только за свой счёт.

– Завидую тем, кто не думает о смысле жизни, – прошептал я и закрыл глаза, и тут же в голову принялись лезть негативные мысли, рефлексия, внутренний диалог, который больше походил на крик отчаянья. Повелитель мух добрался и до моей головы, и я не смог дать ему отпор. Настолько разозлился на себя и на всё то, что сделал и к чему это всё привело, что затрясся в каком-то бессилии, отчаянье, желании вырваться из этого бренного тела, начать всё заново и уже по-другому. Божественный дух внутри желал покинуть эту порченную грехом скорлупу, но тело не выпускало его, нарастая внутри слой за слоем, дабы всё больше стеснить материальным духовное. Всё, что я смог сделать, – выбросить проклятые усы в мусорку. Порывшись по карманам, я обнаружил коробочку монпансье, данную то ли Джозефом Фрицовичем, то ли Алистером Эдвардовичем.

– Я очень хочу стать сверхчеловеком, но каждый раз моё внутреннее животное побеждает, – пробормотал я в попытках открыть злополучную жестяную баночку. – Всё, что в моих силах на данный момент, это уничтожить себя вместе с этим зверем.

Все конфетки в коробочке с монпансье оказались монпансье, хотя я чётко помню, что в ней ещё должны находиться капсулы с ядом. Надули, надурили, черти. Я с детской обидой бросил баночку в ту же мусорную корзину, куда некогда полетели усы, подаренные мне когда-то в начале этого пути Алистером Эдвардовичем.

Алистер Эдвардович… ведь у меня ещё остался его пистолет!

Страшно, жутко… а что дальше? А вдруг там тьма и забвение? А вдруг я не смогу вернуться обратно и всё повторить снова, исключая прежних ошибок?

Передвинув напольное зеркало в золотой оправе к кровати, я сел напротив него и постарался внимательно себя рассмотреть. В какой-то момент даже показалось, что я не узнаю себя. Пистолет медленно, но верно направлялся к виску. Один щелчок и всё кончено. Главное – закрыть глаза, дабы не было так страшно.

– Самое лучшее – это ликвидировать всех пессимистов, – пробормотал я. – Начну с себя. Прощай, Вавилон. Было весело.

– Двенадцать апостолов сидят в кругу и молнией поражают внутренний круг, где находится тринадцатый, – послышался мой голос в комнате. Я открыл глаза. Кто это мог говорить? – Ты идёшь, заблудившись в лесу, навстречу солнцу, поэтому всегда движешься по кругу, ибо солнце не стоит на месте, – заговорило со мной моё же отражение в зеркале. – Ты понимаешь, что ты ищешь ложь?

– Что это значит? – поинтересовался я у собственного отражения. Ледяной ствол пистолета всё ещё прислонялся к виску.

– Открыть глаза возможности нет, пока владелец глаз сам не решится это сделать. Все твои потуги слепых сделать зрячими были обречены на провал ещё на этапе формирования этой идеи у себя в голове.

Я закрыл глаза, сжал веки с такой силой, насколько возможно, открыл их и снова посмотрел на своё отражение. В одной руке свеча, в другой – пистолет.

– Пора серьёзно и без вранья поговорить с самим собой, – сказало отражение. Нет, я схожу с ума. Или, быть может, чёрт подсунул не те таблетки, и всё происходящее лишь выдумка моего больного воображения.

Так или иначе отражение пристально смотрело на меня, как пристально смотрел на него я. Когда долго вглядываешься в бездну, бездна начинает вглядываться в тебя. Видимо эта самая бездна вгляделась в меня.

– Всё происходящее в мире – это не причина и следствие, это – пункты одного плана, – продолжило моё отражение в зеркале с золотой оправой. – Поэтому нет смысла достигать совершенства – это иллюзия.

– Здесь я с тобой не соглашусь, – снова вступил я в диалог с отражением. – Достичь совершенства в этом мире реально. Главное, чтобы все шли к этому совершенству. В одиночку эта ноша тяжела и практически неисполнима. Я хотел собрать всех людей и вселить в их сердца мысль о том, что все мы в состоянии создать Рай на Земле, Эдемский сад, откуда нас изгнал бог-творец, которого по рабской привычке все продолжают боготворить. Я хотел, чтобы для всех и каждого стакан являлся всегда наполовину полон, а не наполовину пуст.

– Стакан может быть либо пустым, либо полным. Иного не дано. Стакан не может быть пустым, ибо уже наполнен, хоть и на половину.

– Я просто хотел мира, где все счастливы, но получилось всё, как всегда.

– А все и так счастливы. Счастливы в своём несчастье. Зачем им ты со своим спасением? Только так... поразвлекаться и забыть, как неловкий сон с неловкими последствиями.

– Я сужу по себе. Я был несчастен, когда жил, как они, когда был одним из них. Я был счастлив, когда осознал всю чудовищность созданного для нас бытия и когда вырвался из него.

– А сейчас ты счастлив?

Я открыл рот, затем закрыл, вздохнул, осмотрел потолок с игрой света и теней и снова встретился взглядом со своим отражением.

– Нет, – нашёл в себе силы честно ответить я. И словно тяжёлый камень свалился с моих плеч. Но легче от этого не стало. – Но я знаю, как всё изменить, я знаю, как спасти их души от злого бога-творца, – после небольшой паузы продолжил я.

– Знать и уметь – совершенно разные вещи, – с какой-то тоской произнесло отражение. И вдруг я с облегчением выдохнул. Всё, хватит этого притворства, пора уже принять свои ошибки и себя своего по-взрослому.

– Честно говоря, я не знаю, как спасать души.

– А зачем спасал?

Я пожал плечами. Интересно, что я в отражении остался неподвижным, отчего стало немного страшно. Некоторые свечи догорали и впереди маячила перспектива остаться в кромешной темноте со зловещим гостем.

– Так ты спаситель на словах, а не на деле, – сказало моё отражение. Я немного скривил губы и покачал головой. Всё так, всё именно так.

Отражение медленно вздохнуло и прищурило взгляд, хотя я этого не делал. С каждым разом оно всё больше становилось независимым от меня.

– Ты слишком мал и глуп, – вдруг снова заговорило отражение, – и исходишь из предположения, что люди в жизни всегда логично мыслят и действуют рационально.

– Кто ты? – перебил я речь отражения. Стало страшно, действительно страшно. Свеча истлевала одна за другой, горячий воск лился ручьём по моей руке, заливая мои колени красным воском (вышло так, что на рецепции были только тематические, разноцветные свечи, мне достались красные).

– Я – это ты. Ты сейчас, множество ты тогда и множество ты скоро. Все ты, кто получает опыт и знания в каждом своём беспамятном воплощении на Земле. Смерть – это смерть тела, остальное сливается с твоим истинным Я, которое само себя отправило в этот путь Ты.

И снова тишина. Я принялся рассматривать комнату, медленно уходящую во тьму. Кроваво-красные восковые подтёки, абсолютная мгла за окном. В моём бетонном теле угасал божественный огонь, оставалась только пустота, тьма и трясущийся от страха я-разум.

– Ты хороший мальчик, – сказало отражение. В его руке свеча всё ещё горела, и именно она являлась единственным источником света здесь, в миру реальном, и там, в миру зазеркальном. – Ты сможешь снова встать на борьбу с пластическим демоном разложения. Главное в этой борьбе – не выйти на то, что ты и являешься этим демоном.

– Хочу похоронить эту историю моей жизни, – проговорил дрожащими губами я, вдохнул воздуха, медленно его выдохнул и закрыл глаза. Именно сейчас, именно в этот миг всё и закончится.

– А они у тебя все похоронены. Каждая прям повторяет предыдущую.

– И что я делаю не так?

– Каждый раз отказываешься рисовать фури-порно.

Я открыл глаза и нахмурил брови. Вся серьёзность и весь ужас происходящего, весь катарсис, витающий до этого в воздухе, мигом улетучились.

Нет, тот, кто отражался, являлся не мною, и он сразу же выдал себя, как только я это понял. Анлиль посмеялся надо мной и вылез из зеркала, осветив божественным светом всё вокруг настолько, что комната и вся мебель в ней вместе с кровавыми восковыми подтёками исчезли во свету, настолько свет оказался ярок.

– Неприятно сталкиваться с реальностью, не правда ли? – продолжил Анлиль, присев и согнувшись надо мной. – Нарцисс с синдромом спасателя и низкой самооценкой, который верит, что Вселенная крутится вокруг его пупка.

Я вздохнул, встал на ноги и положил пистолет в карман, дабы и он не исчез во свету.

– Если хочешь меня поругать, можем поругать вместе, – сказал ему я.

– Как поживает друг всех храмовников и церковных рептилоидов? – с иронией спросил Анлиль и сам же посмеялся над сказанным.

Сначала захотелось резко вынуть пистолет из кармана и выпустить пулю прямо в лоб богу-творцу, затем снова захотелось проделать этот трюк с собой, но целью уже выбрать висок. Но нет. Нет! Нет, я не могу просто так взять и умереть. Я не могу оставить своих агнцев без пастыря. Они же, бедняжки, совсем пропадут, увязнут в пасти всяких Павлов Фарисеевичей, ведущих их к богу-творцу, считающему людей рабами и расхожим материалом.

– Жду не дождусь, когда тебя из лидеров выпишут в рукотворные дьяволы, – ответил на мои мысли Анлиль и выпрямился во весь свой исполинский рост. – Твоя ошибка, анон, в том, что ты захотел превозмогать, сражаться с системой, про которую много чего надумал в своей голове. Как только ты этого захотел, ты проиграл, потому что часть этой системы будет играть за тебя сражающегося и превозмогающего, а вторая её часть будет играть против тебя в виде условной системы, которой ты её себе представляешь.

– Я не анон, я личность! – воскликнул я и встал в боевую позу с пистолетом наперевес.

– Ты ощущаешь себя личностью? – поинтересовался Анлиль и снова присел, дабы разглядеть меня получше. В руке его образовалась мухобойка, и что-то мне подсказывает, что сие оружие в данных обстоятельствах будет эффективнее моего пистолета. – А какая ты личность, Аноний Аноньевич? Жалкий, мелкий, истеричный, напыщенный.

– Зато я.

– А зачем же ты тогда постоянно со мной борешься? Если уж и планируешь быть личностью, отдельной от бога, то будь в своём отделении до конца.

– Потому что, так или иначе, я не могу от тебе отказываться, ибо не могу существовать без тебя.

– Революционер не может без объекта своей борьбы. Ничего нового. Я бы удивился, если произошло всё иначе.

Анлиль снова выпрямился и посмотрел куда-то в сторону, видимо, где-то там летели потоком те, кто перешёл из живого состояния в неживое в битве, на которую я их обрёк. Моя жертва во имя ничего, во имя никакого бога. Я создал мрак там, где пытался разжечь свет поярче.

– Ты – пешка, которая несанкционированно попыталась стать ферзём, – строго, но с ноткой сожаления заявил Анлиль. – Дикарь низшего пошиба из поколения гениев. Ты был мессией, выбранный богами, тебе дали всё, власть над всеми, над умами, над идеологией, но ты решил идти по своему пути. Боги ревнивы.

– А не надо было давать полную творческую свободу шизоиду, который решил объявить войну богу! – истерично закричал я и был настолько искренен в своих эмоциях, что, кажется, бог-творец меня простил. Он всегда прощает. Он любит своих детей.

Взяв меня за шкирку пиджака, Анлиль приподнял меня вверх, а после опустил вниз, во тьму, освещаемую пожаром – горела гостиница. Горела из-за упавшей красной свечи, что подожгла внутренности бетонного тела.

– Личность в человеке создается на основе опыта, и создаваемых на его основе психических моделях, – послышался удаляющийся голос Анлиля. – Это та часть вас, которая погибает вместе с телом.

Я закрыл глаза, приставил к виску пистолет и спустил крючок. По лицу потекла вода, которую я в какой-то момент посчитал кровью. Ну, конечно, кто в здравом уме продаст Алистеру Эдвардовичу настоящий пистолет?

Кстати, об Алистере Эдвардовиче…

Глава III. Спасибо, Анки!

Храм стало совсем не узнать. Снаружи он напоминал чем-то то ли торговый центр, то ли казино с религиозными символами и множеством сияющих ламп и рекламы спонсоров с названиями, отдающих дешёвой эзотерикой. Внутри всё было разделено на зоны: для обычных посетителей, для платных подписчиков, для топ-донатеров. Все зоны различались по своему внешнему виду. Нижние выглядели, как обычно, те, что находились на верхних уровнях напоминали собой то, что представляется беднякам, когда они думают о богатых: повсюду золото, отблеск бриллиантов, мебель, покрытая вельветовыми тканями, еда и вода преимущественно премиум-сегмента (точнее, то, что считалось премиумом, когда обычную еду и воду обматывали в более стильную упаковку и поднимали стоимость в десятки раз). Имелся так же этаж чуть ниже, где всё позолоченное, а вместо бриллиантов простые стекляшки и блёстки. Ещё выше уровень представлял нечто стильное и минималистическое. Скорее всего, его населяли настоящие богатеи. Именно на том уровне находился проход за алыми шторами, из которого выглядывали Алистер Эдвардович и Ёйко в латексном платье и с сигарой в лапке, украшенной золотыми кольцами, браслетами да цепочками.

– Как тебе ребрендинг с весёлыми программами для хомячков? Тут только удобное и развлекательное теперь. Выглядит, конечно, вульгарно и глупо, но людям нравится, – прозвучал знакомый голос. Прямо передо мной обнаружился Павел Фарисеевич, за ним свои бложики снимал Петре. Он повернулся ко мне, улыбнулся и заявил, что они тут все думали, что «борцун за добро и справедливость, он же защитник прав человека умер, сгорев в той гостинице». Откуда они знали про гостиницу, мне известно не было, но моя паранойя вдруг вышла на новый уровень. Далее Петре заявил ещё более ужасающую меня новость – теперь он занимает в нашей церкви должность местного фокусника и борца со злом.

Павел Фарисеевич улыбался, слегка наклонившись, дабы быть со мной лицом к лицу.

– Это всё, – начал я подбирать слова, чтобы хоть как-то выразить ту бурю негативных эмоций, что возникла в моём внутреннем жизненном пространстве. – Это всё… это всё…

– Это всё! Это всё! – передразнил меня Павел Фарисеевич и выпрямился. – Знаешь, жить в фантазиях – это отдельный вид искусства. Пора бы уже тебе встретиться с реальностью и принять её. Ты понёс издержки собственных действий. Это не твой бой с богом. Это твой бой с реальностью.

Я смотрел на него и старался не упасть. Тело всё тряслось и скручивалось. Хотелось даже вырвать, вырвать всем тем мусором, которым меня обволокло за мою непродолжительную жизнь. Да уж… забавно… я планировал жить долго, дольше, чем Павел Фарисеевич и прочие одни из первых, даже планировал жить вечно в виде идеи, но всё, что остаётся вечным в этом мире людей – жажда денег и власти. И Павел Фарисеевич абсолютно прав, он чертовски прав. Но даже после его слов я всё равно живу, как в сказке. В сказке со, скорей всего, несчастливым концом. К счастью, только для меня.

– Ты свои песенки спел, теперь пусть поют другие, – сказал Павел Фарисеевич, выдержав театральную паузу, затем протянул мне новое святое писание нашей религиозно-политической общины.

«Tabula rasa. Версия 2.0».

Я пролистал страницы, что-то даже успел почитать и удивился, что большинство глав копируют друг друга, а большинство так вовсе набор слов.

– Ну, да, – спокойно ответил на это Павел Фарисеевич, он предложил оставить этот черновой экземпляр мне на память. – Ты реально думаешь, что кто-то будет это читать?

– А как же мои журналы? – дрожащим голосом спросил я. Всё, всё, что я делал, всё, к чему шёл, рушилось прямо на глазах. – Я писал все эти статьи про сверхчеловека, которые так вдохновляли людей.

– Теперь эти статьи пишет нейростеть «Kopiumness». Разницы массовый читатель не замечает. Что уж душой кривить, они и не читают это, хотя и веруют в краткий пересказ написанного и хвастают наличием этих писаний.

Я посмотрел в глаза Павлу Фарисеевичу в попытках увидеть там хоть что-нибудь человеческое. И оно там было. Оно там сияло. Человеческая жажда невыхода из колеса сансары, дабы научиться в этом колесе правильно крутиться или принудить остальных крутить за себя это хомячье колесо.

– Ладно, – отрезал Павел Фарисеевич и хлопнул в ладоши, – ты тут развлекайся в качестве мимолётного посетителя, а я пойду. Я слишком старый для этой детской суеты.

Далее он приказал Петре, которого по-прежнему именовал Петечкой, передать мне утешительный приз. Петечка протянул небольшую жестяную коробочку и пояснил, что это подарок мне – швейный набор в коробке из-под печенья и конфеты.

– Из конфет только рачки, – с какой-то досадой добавил Петре, Павел Фарисеевич же положил на коробку талон к врачу, пояснив, что это тоже часть утешительного приза – запись к психиатру.

– Придёшь к нему и скажешь, – продолжил Павел Фарисеевич, – что у тебя синдром надуманного бреда, из-за которого ты так и не достиг точки осознания, спасаешь человечество, а оно всё не спасается.

Петре захохотал, а после пояснил, что это – иронический смех.

– Но да ладно, – недовольно буркнул он. Как только я перестал иметь хоть какой-то статусный вес в его глазах, Петре закончил напрягаться и тратить на меня своё былое воспитание. – Это – пост-ирония, ты её не выкупил. Придумал дурацкий мир, сам в нём и живи, а других не втягивай.

– Какой умный мальчик вырос! – воскликнул Павел Фарисеевич, выпрямился и покачал головой. Далее он снова посмотрел на меня. – Кому подрезал крылья, извините, реальность убийственна, а ты всё в облаках паришь. – следом он кивнул Петре и, уходя, добавил, – как говорили великие, вся прибыль для меня, а всё магическое шоу для вас. Прощай, мессия, вождь и кем ты там ещё себя напредставлял.

Я направился мимо прихожан. Никто из них не узнавал меня вне моего медийного амплуа. К тому же все они пребывали в уверенности, что я мёртв. Я всё ходил мимо некогда своих последователей и всё ждал хоть какую-нибудь от них реакцию, пусть бы даже и дружеские соболезнования. Но нет. Для них я не просто умер, для них я, похоже, даже и не существовал. Новые идеи, лозунги и образы вытеснили меня из их сознания.

В комнате, названной «комнатой особых утешений», повсюду лежали красные атласные подушки и одеяла, лилось вино из позолоченных кувшинов, хохотали сексуальные девчонки и мальчишки, а также их… ну, не важно. Заправляла всем этим Ёйко, ряженная в похотливый латексный костюм монашки. Она хищно осматривала мальчишек, подхватывала виноградинки, проносимые мимо неё миленькими дамами, и подкидывала их лежащему среди паствы Алистеру Эдвардовичу. Тот старался ловить виноградинки, но ничего путного из этого не выходило.

Заметив меня, Алистер Эдвардович округлил глаза, уже хотел найти оправдания тому, как он внезапно оказался среди этого порока, но после принял себя таковым и перестал стеснятся этого передо мной. Я же уткнул руки в боки и с осуждением на него смотрел. Тот нажал на нос миленькой прихожанке, заявил, что он отлучится на мгновение по делам государственно важным, и с трудом встал (алкоголизм, помноженный на поглощение вредной пищи, сделали своё страшное дело и с ним).

– И не надо меня осуждать, не надо, – сказал Алистер Эдвардович, как только оказался подле меня (его же место тут же заняла массивная, но пушистая Ёйко). – Единственный способ бороться с этим – не избегать запретного, а принять его таким, каково оно есть, пройти через него и оставить позади. Ибо, не познав зла, как мы можем познать добро? Не впустив в себя Сатану, как сможем мы познать истинного бога?

– Удобно, – отрезал я. А после кивнул в сторону балкончика, где на всё, происходящее внизу, любовался Павел Фарисеевич вместе с Петре и остальными блогерами. – А он тут как оказался?

– Слушай… ты слишком поверхностно судишь всех. Слишком эмоционален и суров в принятии своих решений. Павел Фарисеевич, между прочим, Павел, Павлуха, Павлуша, Павлушечка оказался вполне честным и порядочным человеком. Принёс фандюшницу. Вон, кстати, она, стоит на том месте, где некогда стоял наш символ веры в светлое будущее. А за старый символ не переживай, мы его на крышу переместили.

– Ты же его ненавидел, – напомнил я Алистеру Эдвардовичу о былом. Алистер Эдвардович былое вспоминать не желал, вместо этого он округлил глаза и заявил, что всё это есть наглая ложь и клевета. – Ему же на наши идеи, которые мы транслируем, безразлично, единственное, что его волнует, его страсть к деньгам и роскоши, а не борьба за справедливость простых работяг в рабстве божьем.

– А я сам, знаете ли, в каком-то роде страстен к деньгам и роскоши, – полушёпотом, будто оправдываясь, произнёс Алистер Эдвардович, надул щёки и принялся медленно выдувать из них воздух, попутно похлопывая себя по животу. – Такая вот чудаковатая и интересная простая жизнь гедониста.

– Ведёшь себя, как продажная девка! – с осуждением воскликнул я и занырнул в следующую дверь, которая вела в комнату, где служки считали выручку, составляли план-продаж религиозной атрибутики и услуг и даже организовали платный мини-кол-центр (отпускали по телефону страждущим грехи (за оплату, разумеется)).

На другом конце комнаты находилась ещё одна дверь с надписью, гласившей, что вход строго воспрещён и даже немного смертельно опасен (посему на двери красовалась эмблема молнии), строго для персонала определённого уровня допуска.

– Что там? – поинтересовался я у Алистера Эдвардовича, нервно покусывавшего губы. Отвечать он явно не желал, но я настаивал.

– Понимаешь ли, – осторожно начал он, – там, как бы это сказать, наша закулисная жизнь, спрятанная за семью печатями.

И все семь печатей сошли сразу же, как только я ядрёно ущипнул Алистера Эдвардовича за бок.

За дверью веяло холодом и смертью. Там было темно, пространство освещалась слабыми люминесцентными лампами. Я ещё раз строго посмотрел в глаза Алистера Эдвардовича и, как только тот отвёл взгляд, вошёл внутрь.

Путь оказался долгим. Сначала пришлось некоторое время идти вперёд, затем спускаться вниз, так же долго. Лестница привела к лестнице-стремянке, ледяной и местами ржавой, в довольно узком проходе вниз. Внизу меня ждало подземелье храма с единственной дверью с неоновой вывеской над ней: «УЛЬТРА-Мир, Который всегда с тобой!». За дверью скрывалось помещение (в самом центре религиозно-политического здания, скорлупы, скрывающей сердцевину), больше походившее на довольно современную и хорошо оснащённую лабораторию, вид которой подпарчивали только части тел в банках и средневековые орудия пыток со следами тех самых пыток на них.

В центре всего этого безумия, где переплетались технологии будущего и техники прошлого, стоял стол, и по столу этому что-то стекало, что-то, что вызывало тревогу, отвращение и чувство тошноты. Для смягчения обстановки будем именовать это розовой жидкостью с розовыми сменными деталями прихожан в ней. За столом кто-то ловко орудовал с розовой жидкостью и деталями. Это был чёрт. Я узнал его по чёрным рогам, белому докторскому халату и выглядывающему из него хвосту с острым наконечником. Он в блаженстве плавно помахивал своим хвостом, орудовал инструментами и то мурлыкал, напевая себе под нос, то грозно, словно лозунги, высказывался:

– Die Weisen sehen das Böse und verstecken sich, und die Einfachen gehen und leiden. Выполняй свой рок по собственному выбору, или выбору рода! I love you; I love not... I love you; I love not... I love you; I love not... травма, как путь к развитию… кролик должен подождать в гараже, пока за ним не придёт бог.

Поглощённый своей работой, он не замечал меня некоторое время, но после медленно повернул сначала голову на сто восемьдесят градусов, натянул придурковатую улыбочку, а затем повернул ко мне всё тело. В одной из рук чёрт держал шприц с ярко-голубой светящейся жидкостью.

– Утилизируем ядерные отходы, – пояснил чёрт, как только заметил моё негодование насчёт шприца. – Делаем из них прививки.

– Прививки? – удивился я. – Кому?

– Известно, кому, – ответил вошедший Алистер Эдвардович. Он снял массивную жреческую шляпу с головы, протёр запотевшую лысину тряпочкой и расположился на табуретке справа от меня. Алистер Эдвардович выглядел уставшим и угрюмым, таким серьёзным я его никогда не видел. Слева же чёрт продолжал нелепо улыбаться. – Прихожанам.

– Зачем им делать прививки?

– Официально, чтобы никто в Рай не попал по недосмотру, – заявил чёрт.

– А неофициально?

Чёрт подошёл к одной из банок, достал оттуда то, что ранее было частью прихожанина, часть откусил, в оставшуюся вколол содержимое шприца. Я с негодованием посмотрел на Алистера Эдвардовича, тот достал из ящика шкафа бутылку спирта, бутылёк с валерианой и начатую жестяную баночку сгущённого молока.

– Стрёмно, конечно, но разве это не весело? – ответил он вопросом на мой безмолвный вопрос. Я ещё пуще округлил глаза в своём непонимании чудовищности происходящего. – Не понять тебе глубину моего морального разложения.

Алистер Эдвардович выпил рюмашку коктейля из спирта и валерианы и закусил сгущённым молоком из жестяной банки.

– Как ты можешь так поступать с людьми? – возмутился я, захотел уже схватить чёрта за плечи, дабы яростней призвать его к ответу, но тот чёрной вспышкой откинул себя в сторону, ибо был чёртом неуловимым и дюже хитрым.

– А я и не считаю их за людей, – спокойно ответил чёрт. – Максимум – порядковый номер, минимум – макаронное отверстие.

Чёрт захохотал, захохотал и Алистер Эдвардович, затем остановил себя, перекрестился и попросил господа простить его.

– Да, поздновато провели генетическую экспертизу, – продолжил чёрт и снова оказался подле своего стола. – В общем, партнёры и народишко оказались не тем, ох, не тем! Сверхлюдей не получилось. Но ты не переживай, у меня получились, прямиком из пробирки. А Эль... то есть золотое солнце... точнее – бог, которого нельзя называть... обещал мне кресло министра здравоохранения, если я предам огню наших последователей и наших врагов, которые, увы, не вписываются в концепцию нового общества и нового мира сверхлюдей.

Я в отчаянье начал отходить назад и упёрся спиной в шкаф, наполненный черепами со кью-ар кодами на костяных лбах. Сейчас свершается то, чего я хотел, – строительство нового светлого будущего. Но не такой ценой! Нет! Я желал, чтобы все люди взяли себя в руки и изменились, сделали себя новыми людьми будущего, а не сотворили людей будущего из другого материала, нежели самих себя.

Чёрт предложил мне не волноваться по поводу будущего, ибо даже у чёрта есть душа, сердце и сострадания, хоть и очень маленькие и чёрненькие. Поэтому он не будет сжигать людей, как в своих прошлых воплощениях в этой постоянно повторяющейся истории, он изобрёл и официально на государственном уровне продвинул программу по прекращению промышленного животноводства.

– Разве государство не заинтересованно в увеличении численности своего народа? – поинтересовался я. Мне хотелось повторить трюк Алистера Эдвардовича с коктейлем и сгущёнкой, а после провалиться из этого мира в мир другой, мир хороший и чистый, где нет всего этого ужаса, но совершить этот побег есть ещё больший грех, чем тот грех, что я создал. Именно я создал то, что сейчас творится, всё с моего позволения. Я пустил призыв чёрта на самотёк, попытался его проигнорировать, дабы оно исчезло само, но оно не исчезло, а разрослось до чудовищных масштабов. С моего молчаливого согласия действовал Алистер Эдвардович, воплощая в жизнь советы трёх портретов. Я с радостью участвовал в вербовке прихожан, с удовольствием почёсывая своё эго, ибо в их глазах я был богом, мессией, образом светлого будущего. И вот это будущее мелькает, пробивается из скорлупы. Но отчего же я несчастен?

– Интересы государства никого не интересуют, – ответил чёрт, а после рыкнул на Алистера Эдвардовича, дабы тот прекратил тянуть свои ручонки к спирту и морфию. – Боги не заинтересованы.

– Так, подожди... какое тебе дело до богов, если ты продукт смерти и тьмы?

– Кто музыку заказывает, тот под неё и танцует. Заказ сокращения исходит от богов.

– Так ты, чёрт, веришь в бога?

– Не чёрт, а Джозеф Карлович. Я не верю в бога, я знаю, что он существует.

– И как ты можешь творить всё это, зная, что он существует?

– А как это знание противоречит тому, что я творю?

– Ты не хочешь вырваться из Ада и попасть в Рай?

Придурковатая улыбка вдруг сменилась насмешкой. Кажется, то, что я говорил, для чёрта являлось несусветной глупостью, и ему надоело со мной возиться. Он повернулся ко мне и со всей серьёзности объяснил, что понятия «Рай» и «Ад» созданы чисто для людей. Рай, как воспитание пряником. Ад, как воспитание кнутом.

– Да и никто не пустит обычного человека, чёрта и даже тех, кто вами якобы правит, в обитель бога-творца, – добавил чёрт, снова повернулся к столу и продолжил своё дело, на этот раз без улыбки.

– Значит, для бога-творца, мы все равны? – спросил я после небольшой паузы. Чёрт недовольно закатил глаза. – Так почему бы нам не относиться друг к другу, как к равным?

– Идея равенства, о которой ты говоришь, самая не гуманная и разрушительная пропаганда. Неравенство – это не про то, что какие-то не такие подлежат уничтожению. Это про принятия себя, как животного, убогого, невежественного. Когда человеку предлагают принять себя уродливого – что в этом хорошего? Человеку просто перекрывают доступ к становлению лучшей версией себя. Ни один утерменш не захочет меняться, если внушить ему, что он нормальный и он наравне с уберменшем.

– А, может... может им не хочется быть уберменшами?

– Ну, что же... мои соболезнования и «добро пожаловать на операционный стол и в отдельный загон». Да и что ты заладил? Некоторые животные по какой-то божественной ошибке вдруг стали людьми. Это и привело к тому, что в мире людей наступил полный бардак и упадок. Ты хотел победить бога, да? Исправь для начала его ошибки… все деяния исполнены не демонами, а руками человеков… жалко, твой дружок-колдун прекратил цикл перерождений. Лучше бы эта мамкина булочка здесь был вместо тебя, он был более податлив и воспитан. Тебе есть, чему у него поучиться.

Я снова посмотрел на Алистера Эдвардовича. Ему явно не нравилось то, что происходит, но он стал винтиком этой системы, а винтик не может ничего сделать с другим винтиком. Да и зачем? Механизм должен работать.

– Я ничего не чувствую, – ответил на мой взгляд мой уже бывший напарник, – у каждого своя дорога, у каждой дороги свои плюсы и минусы, везде есть грусть и разочарование, тоска и безысходность, ровно так же, как веселье и беззаботность.

– Они же хотят жить, – прошептал я, будто пытаясь ухватиться хоть за какую-нибудь ниточку, которая способна исправить ситуацию, – они хотят быть со своими детьми, семьями, со своим народом, жить в мире и здравии.

– Скот тоже хочет жить, – начал парировать чёрт, – корова хочет быть со своим телёнком, а не отдавать его на стейк, а свинюшка не планирует быть натянута на чью-то туфлю или сумку.

– Я не ем животных и не желаю их эксплуатировать. И планирую учить всех и вся этому!

– Так тебя я и не кладу под свой скальпель, ибо верховным богом не велено совершать сии действия против тех, кто не совершает их с братьями вашими меньшими. Ой, уймись. Не забывай, что на всё воля божья. Даже я. А тот факт, что после всего этого я продолжу жить в шоколаде, в отличие от моих выживших пациентов, говорит лишь о том, что бог меня любит больше, чем их. И так раз за разом, раз за разом, в моих прошлых воплощениях и в моих будущих воплощениях.

Я повернулся к Алистеру Эдвардовичу, ожидавшему уже которую минуту, что я просто в миг откажусь от своих принципов, брошусь к нему в ноги и буду умолять его простить меня и принять, как блудного сына. В дверях появилась неугомонная Ёйко, вспотевшая от растления молодых самцов, желающих с этим растлением получить место под солнцем получше и поперспективнее. Алистер Эдвардович попросил её ещё немного подождать, после чего та скрылась, а я спросил его, указывая на чёрта, разглядывающего глаза в банке:

– Почему мы его терпим, напомни.

– Потому что нам поступают пожертвования из крупных компаний и государственных учреждений различных городов-государств, – спокойно ответил Алистер Эдвардович, будто на кушетках лежали не тела доверчивых прихожан, а скульптуры пришельцев из папье-маше. – Вот, например, Киш или Ниппур, с которыми мы, по информации из различных источников массовой информации, воюем, неплохо нас заряжают на успех сего мероприятия. Ты же не думал, что наши нищие прихожане занесли нам в казну столько денег, м? Или думал? Тогда завязывай с этим, у тебя плохо получается думать.

– О, боги... – пролепетал я и плюхнулся на табурет, после чего снова обратился к чёрту (тот уже наполнял новые шприцы с вакцинами). – Чем ты там занимаешься?

– Контролем рождаемости, – с радостью ответил чёрт.

– Города-государства занимаются контролем рождаемости? Это чудовищно! Люди же это не выбирают по собственной воле.

– А одомашненная собачка по собственной воле выбирает вкусный паёк и человеческую защиту в его доме в обмен на её контроль рождаемости от этого самого человека?

– Да причём тут скот и собачки? Мы сейчас говорим о людях.

– Я чёрт, для меня что люди, что собачки... всё одна мера. Да и законы жизни таковы, что правила для микрокосма такие же, как для макрокосма. Странно, что, общаясь с богом, ты сам не догадался об этом. Учить тебя сотнями комментариев на твои ответы – не самое важное для меня дело этим вечером.

– Как страшно жить среди такой нечисти, как вы!

– Сеанс аутотренинга при свидетелях можно считать оконченным? Тебя надо похвалить или пожалеть? Тебе реальность не продиктовали, а констатировали.

Я уткнулся носом в ладони, я спрятался таким образом от всего окружающего меня уродства, но это не выход, я выпрямился и вздохнул. Столько лет думал, что особенный, а оказалось, что просто дурачок. Нет, я не сдался. Я стал честен перед собой.

Алистер Эдвардович вдруг вспомнил про мои усы, поругался, что потратил слишком много денег на стилиста образов и брендов, чтобы я вот так бесчеловечно с ними поступил. Чёрт же убрал свою улыбочку со своего бледного лица. Он внимательно посмотрел на все свои колбы, а после устремился взглядом куда-то вверх, хотя и обратился ко мне:

– Страшнее всего, если нечисть на тебя не реагирует. Это значит, что ты стал одним из них.

Алистер Эдвардович расположился на кушетке рядом, с которой предварительно спихнул остатки своего последователя, и покачал головой. Чёрт снова произвёл свой трюк со вспышкой, оказался рядом со мной и натянул придурковатую улыбку, из которой на меня красовалась щель между двух передних зубов.

– Сожжём тебя на масленицу, – заявил чёрт, зашуршал спичечным коробком в руке и захохотал. Захохотал и Алистер Эдвардович. Я же снова вздохнул.

– Даже не знаю, кто из вас ужаснее, – ответил на всё это я.

– Да ладно тебе! – воскликнул Алистер Эдвардович, поднялся на ноги и снова натянул на голову свой фараонский колпак. – Зато мы смогли добиться своих целей.

– Это каких же?

– Мы искали паразитов, чтобы с ними бороться. Паразиты выявлены, поздравляю – это мы!

Чёрт захохотал так, что свалился на пол и укатился от смеха в затемнённый угол, я принял тот факт, что ошибся, что просчитался, что в своём желании построить идеальный мир построил то же самое, что строили до меня, до всего этого.

– Всё время какой-то развод за разводом, – с досадой прошептал я.

– Да, это развод, ты попался, – ответил Алистер Эдвардович. – Ожидай от людей жадность, подлость, жестокость, насилие и они никогда тебя не разочаруют.

Я промолчал.

– Да я злорадствую и истерю, – продолжил мой уже бывший напарник, он не желал ни секунды находиться в тишине, ибо тишина грозит мыслями, размышлением о содеянном. – Человечество не спроектировано быть счастливым, а даже наоборот, – с какой-то тоской произнёс Алистер Эдвардович, затем снова его взор сделался ехидным и здоровым. – И мы должны пользоваться этим знанием. Тебе повезло, ты на вершине пирамиды, так как у тебя оказался ключ от лифта этой пирамиды. Эта вся жизнь сплошной лохотрон, победить его не в нашей власти. Наше дело либо в нём участвовать в качестве лохов, либо этих лохов возглавить.

– Теперь мы будем забирать детей горожан вместо солнечного бога, да? – с тоской поинтересовался я.

– Они делают это по собственной воле. Нет ничего священнее права свободного выбора. Если люди любят что бы их обманывали, почему бы не предоставить им такую возможность?

Я снова вжал лицо в ладони и издал пронзительный крик, переходящий в не менее пронзительный смех. Алистер Эдвардович покачал головой и похлопал меня по плечу.

– Чаще побеждают люди со стальными нервами, – сказал он и посмотрел на наручные часы, инкрустированные бриллиантами.

– Это не нервы, Алистер, – прошипел я в ладони. – Это какое-то отчаянье от того, что взрослые люди занимаются всем этим цирком. И нет ему конца и края.

– Я вот сейчас описаюсь в свою жреческую робу, а мне лень в туалет идти. Вот, где проблема. А ты, ей-богу, из мухи слона раздуваешь. Просто преисполнись и прими происходящее на этой планете, как данное и неизменное. Первый раз я решил почувствовать себя богатым человеком, а ты мне всё портишь.

Алистер Эдвардович посмотрел в сторону, куда смотрел я. Некоторое время мы сидели в тишине, никто не решался начать первым, напряжение витало в воздухе. Ах, как жаль, что пистолет оказался водяным.

Первым сдался Алистер Эдвардович.

– Правда в том, – начал он, – что я всю жизнь работал клоуном и я в отрезке, растянутом по времени, более-менее понимаю, как работает клоунада. Есть неписанный закон рынка: толпу обязательно обманут. Столько времени трудиться во имя счастья человечества задаром в мои планы не входило, я человек жадный и хищный. Странно, что за столько времени ты не сложил два плюс два, хотя и мог бы. Да тут все, если честно, ошеломлены от того, насколько ты наивен.

Алистер Эдвардович встал и понарезал круги вокруг стола чёрта. Затем махнул рукой, взял несколько простыней (или что-то, что их напоминало) и прикрыл весь тот срам, который наполнял поверхность стола.

– Люди бывают свиньи, шакалы и люди, – продолжил он, порылся в шкафу чёрта, достал бутылку с медицинским спиртом и вернулся ко мне. – Мы вот с тобой свиньи. Шакалов один-два на роту свиней, это примерно. Может быть, и один на две роты. Кажется, что больше? Нет, это просто некоторые свиньи научились похоже косить под шакала, и буреют, пока ножа не увидали. Вот это мы. Людей, которые люди, ты никогда не видел и никогда не увидишь. – Алистер Эдвардович вздохнул, глотнул спирта и поморщился. – Просто смирись и живи потихоньку, не надо сношать себе мозг мечтами о светлом и непринуждённом будущем, зря только нервы потратишь, не надо. У тебя вообще все проблемы в голове, поэтому ты несчастен, ты построил картинку идеального мира и пытаешься её натянуть на реальность. А реальность такова, что надо вовремя в борьбе с ней оказаться на правильной стороне истории и расставить приоритеты заранее. Я вот свои приоритеты расставил давно, и это – тирания.

– Какие же мы все больные люди, – прошептал я. С одной стороны, все денег хотят, даже я пользовался благами храмовой казны, хоть и тешил себя аскетическим образом жизни, но как будто только Алистер Эдвардович может так глупо и прямо это сказать. Алистер Эдвардович снова завёл свою шарманку, стал говорить про шанс вырваться в элиту, но чёрт, показавшийся из темноты с кем-то ещё, вырвал у него бутылку со спиртом и заявил, что никакая Алистер Эдвардович не элита, он вообще к Элю никакого отношения не имеет.

– Высокооплачиваемый элитный клоун, – добавил он, а после представил гостя, нашего нового товарища по партийной борьбе. И, кажется, все присутствующие, кроме меня, его знали.

Я посмотрел в глаза Алистера Эдвардовича, на меня смотрел человек сытый, но усталый. Алистер Эдвардович уловил мой разочарованный взгляд, разочарованный в нём, в людях, в мире, в себе самом.

– Чтобы не разочаровываться, не надо очаровываться, – ответил он на этот взгляд, а после вздохнул и боком на меня посмотрел. Я заподозрил что-то неладное, и это что-то неладное тут же всплыло. – Короче говоря, яблони на Марсе, о которых ты грезил так сладенько перед сном, отодвигаются на неопределенный срок, ибо пора подытожить твою бесплодную борьбу за утопическое место под солнцем для всех и каждого.

Алистер Эдвардович поднялся на ноги и поравнялся с гостем на том самом месте, где некогда стоял чёрт (пока мой бывший напарник разглагольствовал, тот успел собрать в саквояж все свои тетради с записями, несколько банок-склянок и исчезнуть в темноте, породившей его (и даже послал мне воздушный поцелуй и подмигнул, исчезая в небытие, будто заподозрил что-то неладное)).

– Закончился наш маленький роман, – сказал Алистер Эдвардович и даже на мгновение взгрустнул. Но только на мгновение. – Нам с тобой придётся попрощаться. Дело в том, что мы слились с официальной государственной религией и официальной государственной партией и теперь вроде как больше не выступаем против признанного государством бога и против системы. А чтобы последователям не было неловко за себя и они смогли продолжить жить, как раньше, нам пришлось принести в жертву тебя, как символ нашей революции и несбывшихся надежд.

– А мы уже придумали легенду, – заявил гость, представленный мне Генри Луисовичем. – Все думают, что вы мёртв.

– Ретировался из этого мира, не выдержав позора.

– Почти. Мы уже написали за вас вашим почерком предсмертную записку, что вы всю вину возлагаете на себя. Очень кстати были ваши неоднократные заявления о том, что судить необходимо только вас. Из глаз-камер двух роботов-полицейских сняли запись. Сняли фотографии лаборатории и пыточной, бесчисленное количество пострадавших в секс-рабстве, в трудовом рабстве, падших в битве с вавилонской башней. Вы поняли, что сверхчеловеком вам не стать, даже учёные вам не помогут, даже дьявольские ритуалы и призыв демонов, и многочисленные жертвы богу смерти. Вы поняли это, застрелились в гостиничном номере и подожгли гостиницу. Но не переживайте, судить посмертно вас никто не будет. Осудим нескольких служек. Посмертно получите только звание врага человеческого, предателя и негодяя.

– Фотографии лаборатории, говорите, – рассерженно буркнул я. – Чёрту тоже историю напишут? Или скажете, что я самолично всех запытывал и расстреливал?

– Чёрту тоже историю напишут. Скажем, что он удрал от нас, скитался в страхе, что его поймают и придадут суду, а после канул где-то в небытии прискорбной смертью. Этим знанием пусть все и успокоятся. Зачем им знать правду? Правда иногда бывает волнительной, в худшем смысле этого слова. Внимание всё отвлечём по старинке – экономическим кризисом, нестабильной ситуацией в обществе, лишениями некоторых удобств, дабы потом их вернуть, как великое благо.

– Скажем, что уровень жизни снижается, чтобы люди не умерли от счастья, – предложил Алистер Эдвардович, Генри Луисович немного покривился и помахал рукой. – Будут работать по восемнадцать часов в сутки без выходных за еду самого плохого качества. Истощенные рабы на хлебе и воде, круглые сутки таскающие бетонные блоки под палящим солнцем, чтобы строить пирамиды своим правителям… откуда у них возьмётся время на анализ ситуации и поиск правды?

– А главное – откуда у них возьмутся силы и средства, чтобы организовать восстание?

– И заметьте – всё по добровольному согласию! Катарсис, не иначе. Можно ещё сделать платный вход на работу и пустить радостные лозунги: «Ура! Наконец-то платный вход на работу, и всего бакс в день!».

– А главное – чтобы с недовольными разбирались другие недовольные. Надо придумать для них фразу, что-то типа: «а ты самый умный что ли?». Или «тебе больше всех надо?». Или «а ты у нас тут особенный?». Можно даже поощрять такое агрессивно-пренебрежительное отношение к тем, кто отказывается прогибаться под ущемление в правах и достоинства. Например, особо активным выдавать грамоты или давать им премии в виде страховки от клещей. Чем больше загнобил своих же, тем больше страховок. Или значок гордости, чтобы сразу видели в толпе раковую опухоль здорового общества.

– А как только сильно запахнет отчаянием сотрудников, начать им немного улучшать уровень жизни, ибо никто не хочет связываться с любой формой неблагополучия. А после этот улучшенный уровень забрать. Народ должен жить в постоянном режиме эмоциональных качель и потрясений.

Вас нельзя ни в чём обвинить, пока вы молчите. Всё остальное – досужие вымыслы… вот, где была моя ошибка…

Я посмотрел на Алистера Эдвардовича. Странно складывалось, говорил на публику в последнее время в основном он, а осудили только меня. Потом в голову пришла грустная мысль – поделом мне, я сам хотел провернуть с Алистером Эдвардовичем подобный трюк. Но как в этом деле считаться с профессионалом?

Генри Луисович не выдержал неловкого молчания и протянул билет на аргентинскую клубничную ферму. Я отказался. Тогда он предложил скрыться где-нибудь во льдах далёкого континента.

– Я знаю, о чём ты думаешь, – перебил его Алистер Эдвардович. – Как мне удалось избежать наказания и общественного порицания? А всё просто, всё чертовски просто. Всё просто так, как и говорил чёрт. Только он в этой басне, которую мы принимаем за жизнь, был прав. Светлый ум создания из тьмы. Помнишь, что он говорил про причины того, что планы злодеев так чётко работают?

Он сел рядом со мной и протянул мне смартфон, принадлежавший некогда Петре (я узнал его по брелку с голубем).

– Да мы даже уже ролик сняли на случай чего! – радостно, словно ребёнок, воскликнул он.

На экране проигрывалось видео, где посередине сидел ведущий, весьма знаменитый и именитый блогер, пользующийся у масс уважением, по обе его стороны располагались Алистер Эдвардович и Павел Фарисеевич. По щекам первого текли слёзы вперемежку с тушью, на лице второго застыла мировая скорбь по всем убиенным египетским первенцам.

– Я совершал все эти… все эти… – с заиканием говорил Алистер Эдвардович, ведущий его утешал и подбадривал, протянул салфетку, Алистер Эдвардович сердечно его за это поблагодарил. – Я совершал все эти гнусные вещи под гнётом… я повторюсь, под гнётом этого обманщика и искусителя, моего напарника, чьё имя подверглось цензуре, дабы никто не вспоминал этого, прости, Господи, человека, если его можно так назвать…

– Мы поняли, о ком речь, – сказал ведущий. Понял и я, что речь идёт обо мне. Я посмотрел на Алистера Эдвардовича, восхищённо смотрящего на свою блестящую игру. Павел Фарисеевич на видео покачал головой, затем перекрестил Алистера Эдвардовича и заявил, что тот полностью оправдан и почти мученик, после чего они все расплакались (даже верущий), а на заднем фоне заиграл звук аплодирующего зала.

– Спасибо, отец Павел, спасибо, – повторял Алистер Эдвардович на видео (как и повторял тот, что располагался рядом со мной). По всей видимости, на случай чего ещё и ребрендинг Павла Фарисеевича готовился. Не просто так на видео на нём так мало золотых украшений.

– Ну, ты… это… зла не держи, – начал в папахах говорить Алистер Эдвардович, как только я принял свою участь, начал подниматься с места и идти к выходу. – Виноватых в другом месте ищи.

Вот так я умер для всех, но идея моя живее всех живых. Точнее, что осталось от моей идеи. Её исказили, исковеркали, пережевали, переварили и выплюнули через заднее место.

Козёл отпущения. Держи свой путь в пустыню и не оборачивайся, чтоб нас нашими же грехами не осквернить.

Вот, что стоит народная любовь, о которой я так мечтал. Вот, к чему приводит спасение угнетаемых, которые не просили ни о каком спасении.

Я вышел в зал, полный прихожан, которые только вчера дарили мне свою любовь, молились на меня, кричали о своей преданности, а сегодня уже даже не вспомнили бы, как меня зовут. Странно, я чувствую себя одиноким только тогда, когда нахожусь рядом с другими людьми.

– Ну, вообще, прости, что так получилось, – послышался голос Алистера Эдвардовича позади меня. Запыхавшийся, розовощёкий, довольный собой, но уставший от догонялок он стоял позади меня и держал в руках чей-то портрет, прижимал его к сердцу и старался не смотреть мне в глаза. – Гер Джозеф Фрицович сказал, что ты опасен, так как веруешь в то, что проповедуешь, – продолжил он. – Вот, кстати, и он. Он тоже опасен. Слишком умный и много знает. Тут таким не рады. Своих умников хватает. Вроде бы вы были близки. Делай с ним, что хочешь. Можешь сжечь, например.

– А остальные портреты? – поинтересовался я. Мне вручили портрет, с которого начиналась сия удивительная история. Джозеф Фрицович молчал, рот его склеивала изолента.

– За них не беспокойся. Они получили множество государственных наград и грантов. – Алистер Эдвардович сделал небольшую паузу, будто обдумывав то, о чём мог забыть. Затем поднял взгляд на меня, указал на дверь и заявил, – а теперь давай… иди отсюда. Боком, как краб.

– Ты не можешь просто взять и выгнать меня из мною же созданного храма.

– Почему не могу? Могу. Этим я сейчас и занимаюсь.

Я сделал несколько шагов назад и боком посмотрел на своего напарника по свержению мирового безумия и бесчинства.

– Они не позволят так со мной поступить, – с долей отчаянья заявил я, указывая на паству. Алистер Эдвардович повернулся к нашим верным последователям, затем снова посмотрел на меня и вздохнул.

– Слушай, – сказал он совсем иным, несвойственным ему голосом, серьёзным и без напыщенности, – ты мне, как мой случайно абортируемый брат. Я всё понимаю, мы команда, друзья, братья и уже почти инцест, но моя совесть на этом жизненном этапе уже позволяет так поступать… сейчас начнётся настоящая актёрская игра…

Алистер Эдвардович снова посмотрел на последователей, а после направил полный собачьего бешенства взгляд в мою сторону, поднял на меня руку и указал пальцем.

– Рабы мои божие, люди честной судьбы! – закричал он в стиле базарной сумасшедшей тётки. – Тут один из тех, кто хочет мир поменять! Ловите мамкиного максималиста-романтика! Ловите экстремиста, вот он!

Наступила гробовая тишина. Кажется, что никто не понимал, что происходит. Но это только так казалось. Мои надежды на то, что паства хотя бы узнает меня вне моего амплуа, развеялись. Я уже начал оправдываться сам и оправдывать тех, кто за мной последовал, заявил, что беру всю вину за последствия на себя, но никто особо и не слушал. Только сняли мои откровения на смартфон, дабы сделать хайповое на один день видео (и на следующий день обо всём забыть).

Не понимал сути происходящего только я, остальные же, быстро зарядившись массовым безумием, пошли в атаку, вышвырнули меня с портретом Джозефа Фрицовича на улицу и закрыли двери моего же собственного храма. Алистер Эдвардович вместе с Ёйко смотрели на меня из окна.

– Слабоумие и отвага победили! – воскликнул Алистер Эдвардович, а после прошептал, – это станет самым грустным анекдотом.

Ёйко захохотала. Звонкий смех перерос в нечто ужасное, слился с музыкой оды радости, мои некогда верные последователи начали хохотать и резвиться.

– А теперь дискотека! – объявил Алистер Эдвардович. И началось веселье.

Они ликовали, танцевали и делали всё, что говорит им их священная свобода выбора, – хватали тарелки с тортами и с широкими улыбками кидали друг в друга под звуки льющейся ото всюду музыки.

Я стоял за окнами храма и наблюдал за тем уродством, в которое по моей же вине превратилось моё детище, мой Магнус опус, моя идея. Но всем нравилось, все были счастливы. Все так веселились (включая чёрта, сидевшего на крыше на нашем символе веры в светлое будущее), что даже не заметили, как в храм ворвалась вавилонская гвардия, избивая первых попавшихся дубинками, а вторых попавшихся за свиные хвостики затаскивая в автозак.

Алистера Эдвардовича посадили в тюрьму (крепость, бывший некогда завод по изготовлению горного хрусталя, теперь в виде тюрьмы он стал менее убыточным для государства). Нет, не за организацию секты и не за материальную и сексуальную эксплуатацию людей. Даже не за пытки и чудовищные эксперименты. Всё дело в том, что мы совершенно забыли про членский взнос храма, который требует главенствующая неофициально-государственная организация, да и налоги за наше ООО мы не платили, а государство такой дерзости не прощает. Но Алистер Эдвардович не унывал, ибо сие жизненное недоразумение сыграло ему на руку – теперь в глазах паствы он выглядел мучеником полицейского города-государства, давал различные интервью о том, что его лишили свободы за истину, которую он нёс в массы.

– Я не расстраиваюсь, – говорил Алистер Эдвардович почти в каждом интервью, разлетающемуся на мемы (ему даже приплачивали некоторые организации, дабы он их в этих самых интервью упоминал), – но, так или иначе, это – чудовищное преступление против человечества. Впрочем, ничего нового. Государство и псы режима в очередной раз осуществили попытки прекратить людское духовное развитие и освобождение от бремени земного.

Звучало это настолько убедительно, что приверженцев религиозного культа становилось всё больше и больше. Он даже успел несколько раз пожениться на особо ярых и сексуальных фанатках. Государству же было на эту клевету всё равно, ибо Генри Луисович исправно платил налоги и собрал пожертвования на погашение задолженности членского взноса и накапавшей пени.

– Забавно. Вину за всё взял ты, а осудили меня, – говорил мне Алистер Эдвардович в трубку, когда я пришёл навестить его в тюремную крепость города-государства Вавилон, – Но да ладно. Обид я, знаешь ли, не держу. Всё-таки, статус святого человека не позволяет скатываться к таким мелочным вещам. Сейчас ещё по второму кругу чёс с паствы начнём, и выкупим меня у государства. Поэтому за меня не переживай, я ни сколечко не унываю, мои фанаты и последователи ждут моей откидки, чтобы снова погрузиться в пучину мрака, безумия и причащения чокопаем и крабовыми костями.

– И тебя ничему не научила эта история? – поинтересовался я. Глаза Алистера Эдвардовича округлились под нагрузкой его глубокого непонимания.

– Научили. Что с государством нужно делиться. И вообще это ты во всём виноват! Продали бы тогда наших сектантиков Павлухе, то сейчас бы в шоколаде жили. Кстати, о шоколадной жизни. Наш бывший товарищ Джозеф Карлович сбежал от нас. Аккурат за десять минут до прибытия в храм отряда по успокоению народных масс от их же собственных волнений. Сбежал, назвав нас слабаками и позёрами, ведомыми только запахом материальных ценностей. По сей день присылает мне открытки с солнечного морского берега, называя его Раем, где нас, увы, никогда не будет, и с центра переливания крови разведывательного управления, куда после успешного и весьма откровенного собеседования его с удовольствием взяли, назначили директорское довольствие и новый электрошокер и повысили с ветеринара до врача и доктора медицинских наук. Правда, под собственным именем публиковаться в научных журналах не разрешили. Сказал, что, так или иначе, ему удалось добиться своих жизненных целей и даже слегонца стать сверхчеловеком. Я за него, конечно, радовался, но не особо искренне и не особо долго. Что же касается другой шоколадной жизни, то Павлушка-то наш бегает по всем блогерам и всем каналам да рассказывает, как был дерзко и мерзко обманут мною, узником совести себя называет. Не понятно только, чью совесть он имеет в виду. Но он, кстати, тоже ко мне приходил. Спрашивал, не в обиде ли я, про перспективы дальнейшего сотрудничества спрашивал. Но, в целом, у него всё хорошо, так что сотрудничать с ним можно. Нескольких наших последователей тоже посадили, смеха ради. Но они не тут сидят со мной в комфортных условиях, их на выселки отправили строить мега и гига-хрущи.

– А ты сам как? Не обижают ли тебя в заточении?

– Знаешь, нет, не обижают. Я тут всем будущее предсказываю по обложкам журнала «Экономист» и клипам Мадонны. Свою небольшую секту уже сколачиваю. Десант плоскоземельщиков.

Я закатил глаза и покачал головой. Нет, всё же, есть вещи неизменные. И взгляды на жизнь некоторых людей тому пример. Алистер Эдвардович уловил эти мысли в моём уставшем выражении лица, нахмурился и сделался максимально серьёзным.

– Ну-ну! – затянул он. – Хватит-хватит тут плакаться по пропащему миру. А то опять попадёшь в ловушку своих умозаключений. Вообще, если быть откровенным, я из-за тебя провалил шпионское задание по заказу Скотланд-Ярда и внешнеполитической службы разведки. Так что дождёшься моей отсидки и продолжим наше неблагодарное дело.

– Нет, я больше в эти дела не втягиваюсь, – ответил я, прижав к себе портрет Джозефа Фрицовича с заклеенным скотчем ртом. – Для всех я умер, пусть это так и остаётся, воскрешаться не стану.

– Понятненько.

Алистер Эдвардович вздохнул, но вздохнул с надеждой, что к следующему разу я поумнею и передумаю. Но следующего раза не случится.

Я вышел из крепости, устремил свой взгляд на толпу митингующих фанатиков в защиту своего лидера-мученика и вздохнул.

– Бог умер, – прошептал я, вложив всё висевшее на моей душе отчаянье в эти слова. – Мы убили его.

– Да нет, я тут, – прозвучал знакомый голос за спиной. Анлиль стоял позади, сложив руки за спину, и смотрел на меня сверху вниз, как строгий родитель смотрит на нашкодившего, но любимого дитя.

– Я не тебя имел в виду, а в целом…

– Я бог и я сам решаю, кто тут бог и кто тут что имел в виду.

Я недовольно отвернул голову, дабы не видеть перед собой ненавистного мне бога, и взор снова упал на толпу моих бывших прихожан, самых отчаянных и верных своей вере. Точнее той версии веры, которую сами себе выдумали на основе данного им мною фундамента. Они пришли к крепостным стенам тюрьмы, чтобы покричать и донести информацию до Алистера Эдвардовича, что они помнят о нём, об узнике совести, об угнетённом государством их защитнике. Помнят и ждут возвращения с умными речами, искуплением за денюжку и оргиям во имя божественного величия.

– Гению не повезло с народом, – ехидно произнёс Анлиль. – Если быть совсем уж откровенным, этот мир я создавал, чтобы в нём существовали вольпертингеры.

– И где они? – тихо поинтересовался я.

– Вознеслись ко мне на небеса, – ответил Анлиль и захохотал. Я же закатил глаза от такого уровня юмора. Анлиль направил нечто навороченное и золотое у себя в руке в мою сторону и тем самым поджёг портрет Джозефа Фрицовича. Тот немного проверещал, заявил, что ни о чём не жалеет, и превратился в прах у меня в руках. Ветерок подхватил остатки моего былого боевого товарища и понёс куда-то вдаль. Я же принял боевую позу: грудь на выкати, руки в боки, нос задран кверху, очки чуть сползли и всё испортили.

– Думаешь, ты победил меня, бог? – слегка дрожащим голосом, но, всё же, полным вызова и уверенности в своих силах спросил я (сам же уже попрощался с жизнью, попросив прощения у какого-то другого бога, о котором я ничего не знаю и ничего не слышал, но которого ощущаю где-то внутри). – Я буду сопротивляться до конца!

– Так это суть твоя, твоё предназначение, МЕ – всё делать через сопротивление. Я тебе, как бог, скажу, даже если ты достигнешь своих целей, ты продолжишь борьбу. В этом весь ты, борцун. Твой божественный смысл сильнее тебя самого.

– Так зачем ты тогда создал меня?

– Потому что я сам такой же революционер, как и ты, и мне нужна оппозиция. Иначе, знаешь ли, скучно живётся. В вечной борьбе кроется интерес к жизни, прогресс, эволюция. Стагнация и мир – это статика, а статика приводит к упадку и смерти. Ты исчезнешь, исчезну и я, чтобы снова появиться и снова начать борьбу противоположностей, которые есть часть единого целого, суть бытия.

Он говорил и говорил, умничал и умничал, утомлял меня. Я даже снова заклевал носом и засутулился, но ненадолго, ибо в вечернем небе, наполненном ярко-оранжевыми и фиолетовыми красками, засияла северная звезда.

– То, что с тобой происходит, не плохо для тебя, оно хорошо для тебя. – звучал расплывающийся в пространстве голос Анлиля. Что-то кольнуло в груди, затем боль прошлась по глотке и оказалась во рту. Я выплюнул в ладонь золотого скарабея вперемежку с кровью и желчью. – Но я не злюсь, что ты пошёл против меня, вовсе нет. К тому же идти против великого бога позиция изначально проигрышная. Но в этом и есть смысл. Никогда не расстраивайся, что у тебя что-то не получается. Может, твоя конечная цель именно в этом и заключалась. Главное – никогда не сдавайся, даже если впереди явное поражение.

Скарабей зашевелил крыльями, вспорхнули и улетел.

Где-то под деревом, откуда веяло северной прохладой, вытесняя пустынный раскалённый воздух, сидел знакомый мне старик в продолговатой шляпе с широкими полями. И я слышал в голове его голос, ибо именно этим голосом он и являлся.

– Вы ведь не просто старик под деревом, да? – поинтересовался я. Анлиль немного наклонился, дабы рассмотреть меня получше и, по возможности, переключить внимание на себя, а после посмотрел на дерево, выпрямился и подпёр бока руками. – Вы бог?

– Я бог, – ответил голос, знакомый голос, прорывающийся сквозь ткань прошлого и распространяющееся на будущее, которое ещё не настало и уже настало одновременно.

– Как мне вас называть?

– У меня нет имени, оно мне ни к чему, но можешь называть меня, как пожелаешь, я приму это имя и буду откликаться на него из твоих уст. Моя власть распространяется на магию, мудрость, смерть и чёрный юмор. Надоело мне жить в этой знойной пустыне. Пойдёшь со мной по пути северного сияния, навстречу Поларису за новыми знаниями и новым опытом, коих всегда будет мало, и жажда нового будет душить и вынуждать продолжать путь странника? Если да, то идём же со мной, я покажу тебе новый, дивный мир.

– И всё, в любом случае, повторится вновь и вновь.

– Всё так. Но это не повод топтаться на месте. Идём же, бери с собой полжизни, места хватит.

Я с тоской осмотрел всё вокруг, вздохнул и тихо произнёс:

– Всё повторится вновь и вновь, как бы я не старался вырваться из этого колеса. Но сердце всё равно верит в чудеса.

Медленным шагом направился по пути сияния северной звезды. По бесконечной тропе, ведущей к новому, что не даёт отчаяться и исчезнуть в небытии.

– Художники царства божия не наследуют! – ехидно крикнул мне в спину Анлиль и растворился в звуке собственного же смеха. Но мне уже было не до него. Кажется, я нашёл того самого бога, которого так долго искал, на протяжении многих своих жизней, которого я снова потеряю и снова найду, дабы снова потерять. И этот бог принял меня, он последовал за мной, как я последовал за ним.

Даже если не доберусь до места под солнцем, главное – чтобы мне было весело в процессе.

Посвящаю эту книгу богу Ра, множеству множеств.

Конец.