СМЕРШ петровский приказ 4

Глава 1

Первые числа марта. Раннее утро.

Оттепель дышала сырой, тяжёлой околонулевой стылостью. Густой, пропитанный влагой предрассветный туман висел над Большим Дерптским трактом сплошной пеленой. Морось едва схватывало утренним приморозком. Ветровой наст пока держал, но к полудню он неизбежно должен был превратиться в непролазную снежную кашу.

Отряд лежал в подлеске на опушке смешанного леса, в ста саженях южнее мызы Киррумпяэ.

Шведский фуражирный обоз — двое тяжёлых розвальней и пятеро драгун Веллингова полка — выплыл из тумана прямо на них. Дистанция сокращалась. Сорок шагов. Тридцать. Двадцать.

Родионов лежал на подтаявшем снегу, не мигая глядя на цель. Его правая рука в суконной промысловой рукавице медленно поднялась и резко, безжалостно рухнула вниз.

Снежный отвал на обочине тракта беззвучно взорвался.

Пятеро диверсантов одновременно ударили из слепой зоны.

У каролинеров не было шансов. Сырость сыграла против них. Шведские драгуны сидели в седлах и на облучках саней, низко надвинув тяжёлые меховые карпузы с опущенными клапанами и подняв глухие воротники синих кафтанов. Плотное сукно и мех намертво глушили звуки. Глаз драгун не ловил движение с флангов. Всё, что они слышали в это сырое мартовское утро — монотонный скрип тяжёлых полозьев по льду и хруст наста под четырёхгранными шипами копыт своих коней.

Этот ритмичный шум идеально замаскировал стелющийся бросок.

Черепанов сократил двадцатишаговую дистанцию до головных розвальней в три гигантских кошачьих прыжка. Сержант взлетел на запятки саней, как коршун. Шведский капрал, сидевший на мешках с овсом лицом вперёд, не успел повернуть голову.

Правая рука Черепанова молниеносно взметнулась над головой каролинера. Тонкая, сплетённая втрое сыромятная удавка легла идеально — через правое плечо, под срез высокого воротника.

Жёсткий рывок вниз и назад. Сыромять с хрустом скрутила шейные позвонки шведа. Капрала вырвало с саней, и он рухнул в сугроб на обочине. Левый локтевой сгиб сержанта мгновенно сомкнулся на горле пленника. Ни звука. Ни вдоха.

Фланги сработали синхронно.

Лузин, вынырнув из-за ели, в два шага оказался у правого борта головных саней. Возница-драгун начал оборачиваться. Короткий, сухой выпад тесаком под левую лопатку. Снизу вверх. Широкое лезвие пробило тулуп, рёбра и вошло в сердце. Возница беззвучно сложился пополам, уткнувшись лицом в конский круп.

У вторых розвальней орудовали братья-сету.

Микула и Игнат не использовали рубящие удары. Охотники-мясники работали короткими пуукко. Железный захват левой рукой за подбородок шведа сзади, резкий рывок головы назад и влево — обнажая шею. Точный порез. Братья не отпускали перерезанных драгун. Они заваливали дёргающиеся тела внутрь розвальней, прямо на мешки с овсом. Кровь обильно впитывалась в грубую дерюгу, не проливаясь на наст. Колея тракта должна была остаться чистой.

Но в идеальный механизм захвата вмешалась неучтённая случайность войны.

Четвёртый драгун, ехавший верхом в арьергарде, оказался бдительнее остальных. Швед резко вздрогнул, судорожно дёрнул поводья, осаживая коня, и его правая рука в кожаной перчатке метнулась к седельной ольстре, нащупывая гладкую рукоять кремнёвого пистолета. Он успел выхватить оружие наполовину.

В двадцати шагах от него, за вывороченным комлем сосны, лежал Кузнецов. Тяжёлый трофейный карабин был намертво вжат в левое плечо. Левая щека плотно прижималась к гребню приклада. Указательный палец левой руки мягко выбирал свободный ход тугого спуска. Прорезь прицела смотрела точно в грудь каролинера. Кузнецов был готов выстрелить и принять в лицо сноп огня от затравочной полки.

Но выстрел не потребовался.

Игнат, только что уложивший своего шведа на мешки, не стал бросать топор на удачу. Стрелец-порубежник сделал взрывной, стелющийся рывок в два шага.

Он сблизился с драгуном вплотную. Тяжёлый, кованый обух топора с глухим, тошнотворным хрустом впечатался в висок шведа, сминая карпуз вместе с костью. Драгун обмяк, выпустил недотянутый пистолет и мешком рухнул из седла в снег обочины. Подскочивший Лузин мгновенно доработал упавшего коротким уколом тесака в основание черепа.

Последним аккордом стала нейтрализация животного инстинкта.

Лошади шведского обоза, почуяв резкий медный запах свежей крови, вскинули головы. Головной коренник всхрапнул, собираясь заржать, встать на дыбы и рвануть в сторону.

Родионов и Сомов выросли перед лошадиными мордами. Их руки мёртвой хваткой легли не на скользкие ноздри. Бойцы схватили коней за оголовье у самого трензеля, под нижней челюстью, и за ухо. Они с силой, наваливаясь всем весом, намертво завернули лошадиные морды вбок и к земле.

Шеи коней согнулись винтом. Потеряв точку опоры, животные не могли встать на дыбы или рвануть вперёд. Исключённые из движения, кони лишь глухо, задавленно сипели.

Схватка была окончена.

Родионов поднял голову и обвёл взглядом сектор.

В санях и на обочине остывали четыре трупа. Под коленом тяжело дышащего Черепанова хрипел связанный сыромятью капрал.

На Большом Дерптском тракте стояла абсолютная тишина. Диверсанты не произвели ни единого порохового хлопка. Обоз генерала Веллинга перестал существовать.

Но главная работа была ещё впереди. Дорогу нужно было чистить.

Атака заняла десять секунд. Зачистка тракта должна была уложиться ровно в десять минут.

Это был самый уязвимый, критический этап диверсионной работы. Большой Дерптский тракт не был мёртвой дорогой. Внутренний маятник в голове Родионова уже отсчитывал время: в любую минуту из густого, напитанного влагой мартовского тумана мог вынырнуть шведский конный ординарец, разъезд тяжёлых драгун Ливенгорна или обоз чухонских крестьян, везущих лес в Нейгаузен. Отряд находился на открытом пространстве, посреди вражеской территории, с четырьмя трупами и санями, полными добычи.

Счёт пошёл на мгновения.

Первым делом отряд выставил боевое охранение и зафиксировал периметр.

Кузнецов, даже не поднимаясь на ноги, перекатился за массивный, вывороченный с корнем комель старой сосны. Парень намертво вжал тяжёлый трофейный карабин в левое плечо. Его палец лёг на тугой железный спуск. Кузнецов контролировал северный сектор — серую ленту дороги, уходящую в сторону мызы Киррумпяэ.

Сомов, не тратя времени на разговоры, бесшумной тенью скользнул на полста шагов к югу. Историк залёг за крутым изгибом тракта, прикрывая спину отряда со стороны шведского замка. Его задача была простой: если на дороге покажется враг, Сомов должен был принять первый удар на себя, дав остальным секунды на отход в чащобу.

Тем временем Черепанов и Лазарев жёстко паковали единственного выжившего.

Шведский капрал, оглушённый страшным рывком сыромятной удавки, начал судорожно приходить в себя. Он захрипел, суча ногами по насту, и попытался инстинктивно схватиться за горло. Ему не дали ни открыть рот, ни сделать глубокий вдох.

Огромный Черепанов вдавил колено между лопаток каролинера, прижимая его грудью к ледяной корке. Лазарев действовал с клинической жестокостью. Фельдшер заломил руки шведа далеко за спину, выворачивая плечевые суставы до предела, и намертво стянул запястья сыромятным ремнём «в замок». Сырая кожа легла внахлёст, врезаясь в мясо.

Следом Лазарев засунул в челюсть пленника короткую, толстую сосновую распорку, обмотанную промасленной ветошью. Этот жёсткий кляп наглухо блокировал язык и связки, исключая любой крик, но оставлял свободным носовое дыхание, чтобы ценный штабник не задохнулся по дороге. На голову капралу мгновенно накинули плотный, пахнущий пылью холщовый мешок из-под овса, стянув его горловину верёвкой на шее. Ослеплённого, спеленатого и мычащего шведа Черепанов рывком оторвал от земли и швырнул на дно головных розвальней, втиснув его тело в узкую щель между кулями с зерном.

Самой страшной уликой оставалась кровь.

Артериальная кровь четверых убитых драгун, щедро выплеснувшаяся при ножевом захвате, стремительно уничтожала маскировку. На околонулевой мартовской стылости горячая человеческая кровь мгновенно протаивала рыхлый влажный наст. На ослепительно белом снегу обочины прямо на глазах расползались огромные, дымящиеся бурые проплешины и глубокие лунки, края которых кристаллизовались в розовый лёд. С высоты кавалерийского седла эти пятна читались бы за сотню шагов даже сквозь пелену тумана.

Лузин и Микула заработали в бешеном темпе.

Бойцы не пытались затаптывать или затирать кровь сапогами — это только увеличило бы площадь багрового пятна. Они достали широкие лесные тесаки и плоские лопатки, заранее вырезанные из толстой, негнущейся берёсты. Работали как хирурги. Они аккуратно, глубокими пластами срезали загрязнённую корку наста по кругу, поддевали тяжёлые, мокрые красные комья и вынимали их из снега, не оставляя на обочине ни единой розовой капли.

Окровавленный снег нельзя было просто выкинуть в лес. Его забрасывали прямо внутрь трофейных саней, поверх разорванных ножами мешков. Снег таял, и багровая влага без остатка впитывалась в грубую дерюгу и сырое зерно.

Следом шёл Игнат. Порубежник не брал снег с обочины — там он был слишком влажным. Игнат набирал сухой, рассыпчатый, колючий снег из-под самых густых, стелющихся по земле лап огромных придорожных елей, куда не добралась утренняя морось. Этим сухим снегом стрелец щедро засыпал глубокие вырезанные лунки. Затем, орудуя свежесрубленной еловой лапой, Игнат методично, широкими мазками затирал поверхность строго по направлению утреннего верхового ветра. Он мастерски воссоздавал естественную волнистую структуру снежного покрова, уничтожая малейшие следы человеческого вмешательства.

Параллельно шёл экспресс-обыск и утилизация.

Оставлять тела на тракте или бросать их в мелкий придорожный подлесок было нельзя. Лисы, волки или первая же весенняя распутица немедленно вскрыли бы захоронение.

Лазарев и Лузин провели стремительный, циничный полевой досмотр мёртвых каролинеров. Их руки привычно обшаривали суконные кафтаны. Разведчики срезали тяжёлые кожаные лядунки, набитые готовыми бумажными патронами, и забрали запасные кремни. Стянули широкие портупеи с палашами. Вырвали из седельных ольстр тяжёлые кремнёвые пистолеты.

Вывернули карманы. Добычей стали горсть медных шведских эре, несколько тусклых серебряных далеров, тяжёлые кресала, костяные кисеты с голландским табаком и личные засапожные ножи. С офицерского седла сорвали казённую упряжь и кожаную перемётную суму капрала с документами. Оружие и снаряжение полетели в сани.

Черепанов достал моток крепких сыромятных ремней. Четверых убитых драгун жёстко, стягивая кожу, связали за щиколотки попарно — валетом, чтобы тела не цеплялись раскинутыми руками за кусты.

Огромный сержант и жилистый Микула впряглись в ремни. Они потащили тяжёлые, обмякшие туши волоком по снегу, уходя глубоко в чащобу Лисьих Мхов. За ними оставалась широкая траншея, которую Игнат тут же закидывал ветками и заметал лапником.

Мертвецов утянули на сто пятьдесят саженей от тракта.

Там, в непролазном ельнике, зияла старая карстовая воронка — естественный земляной провал, над которым нависали узловатые, вывернутые корни колоссальной рухнувшей сосны. Настоящая «волчья яма». Мёртвых шведов сбросили на самое дно тёмного провала. Сверху на тела полетел тяжёлый сырой валежник, мшистый бурелом и целые пласты слежавшегося снега, сбитого лопатами с краев воронки. Дремучая пуща забрала свой налог. Ни один конный разъезд не полезет в эту глушь. Весенние воды скроют эти останки навсегда, задолго до того, как Шлиппенбах хватится пропавшего обоза.

Оставался последний этап. Маскировка съезда.

Трофейные сани нужно было уводить вглубь леса. Но Родионов знал главную ошибку неопытных партизан — ловушку прямого угла. Если сани и строевые кони свернут с ровного укатанного тракта в лес резко, под девяносто градусов, сломанная снежная бровка и глубокий, чёткий след от поворота полозьев мгновенно бросятся в глаза любому проезжающему патрулю.

Родионов взял головного коренника под уздцы.

Лошади, чуявшие резкий медный запах свежей крови, нервно всхрапывали и жались друг к другу. Чтобы исключить их панику, бойцы жёстко заломили им шеи, удерживая за оголовье у самых трензелей, не давая ни встать на дыбы, ни издать громкий звук. Розвальни направили по очень пологой, естественной дуге. Обоз медленно, внатяг, втянулся в густой ельник, в точности повторяя изгиб старой, заброшенной лесовозной просеки, которая начиналась ещё за полверсты до места засады.

Чтобы скрыть следы, копыта всех пяти трофейных скакунов прямо на обочине туго обули в дерюжные бахилы, набитые сухим сеном и перетянутые ремнями над бабками. Теперь кони не оставляли на рыхлом лесном снегу чётких отпечатков подков со шведскими шипами — только бесформенные, неглубокие вмятины, похожие на следы лося.

Микула завершил работу безупречным таёжным штрихом.

К запяткам замыкающих розвальней порубежник намертво, крест-накрест, привязал тяжёлую волокушу, наспех срубленную из трёх густых еловых лап. Эта импровизированная жёсткая «метла» плотно стелилась за санями. Она подчистую срезала чёткие снежные валики, оставленные металлическими полозьями, разметала в пыль случайно обронённый конский навоз и превращала глубокий санный след в широкую, бесформенную полосу. Со стороны казалось, что здесь не прошёл тяжёлый обоз, а просто рухнула и была протащена сильным ветром огромная сосновая ветвь.

Время истекло.

Родионов вышел на самую бровку Большого Дерптского тракта. Командир медленно, внимательно окинул взглядом дорогу на север и на юг, пронизывая глазами туман.

Тракт был абсолютно чист. Перед ним лежала ровная серая колея. Ни единой капли крови. Ни брошенного мушкета, ни сломанной ветки, ни обрывка ткани, ни следа жесточайшей рукопашной борьбы. Обоз драгунского полка генерала Веллинга испарился в ливонских лесах, словно его никогда не существовало на свете.

Родионов поднёс к губам сложенные пальцы и издал короткий, резкий, обрывистый свист синицы.

Из тумана на севере беззвучно вынырнул Кузнецов, привычным движением закидывая карабин за левое плечо. С юга, не хрустнув подтаявшим настом, подошёл Сомов.

Боевое охранение снялось с постов. Разведчики развернулись и шагнули в спасительный полумрак ельника, бесследно растворяясь в безмолвии Лисьих Мхов вслед за ушедшими санями. Лес поглотил их без остатка.

Впереди был допрос.

Раннее мартовское утро полностью вступило в свои права.

Оттепель дышала тяжёлой, водянистой стылостью. Густой предрассветный туман не рассеивался — он оседал мелкими, ледяными каплями на сукне кафтанов, на холодном железе карабинов и на лошадиных гривах. Ветровой наст на открытых мшарах стремительно терял свою плотность, начиная напитываться снизу ржавой болотной влагой. Ещё два-три часа, и вся эта белая равнина превратится в непроходимую, засасывающую кашу.

Нужно было уходить, и уходить быстро. Но отряд Родионова не стал углубляться в лесную чащу наобум.

Микула уверенно взял головного коренника под уздцы и повёл трофейный обоз к западу от тракта. Порубежник не спускался в болотные низины. Он вёл тяжёлые розвальни по узкой, едва заметной песчаной гряде — лесной «гриве», поросшей корявыми карликовыми соснами и побуревшим вереском. Эта гряда была намертво зажата между непромерзающими, гибельными верховыми мшарами Лисьих Мхов. Только здесь тяжёлые полозья не проваливались в торфяную жижу, а строевые кони не рисковали переломать ноги в скрытых под снегом трясинах.

Светомаскировка и абсолютная тишина оставались незыблемым законом.

Отряд двигался внатяг. Возницы не сидели на облучках — они вели лошадей пешком, мягко придерживая животных за трензели, успокаивая их глухим шёпотом. Это исключало резкие рывки постромок и предательский скрип тяжёлых деревянных ступиц, которые бойцы ещё в Печорах густо промазали смесью животного сала и берёзового дёгтя.

Кони по-прежнему шли в дерюжных бахилах, туго набитых прелым сеном. Никакого железного цокота. Обоз двигался сквозь туман, как корабль-призрак.

Арьергардный контроль обеспечивали Лузин и Игнат. Они шли на лыжах в сотне шагов позади розвальней, непрерывно оглядываясь и держа мушкеты наготове. Бойцы следили за работой еловой волокуши, привязанной к запяткам вторых саней. Убедившись, что в двух верстах от тракта санный след окончательно истончился и растворился на каменисто-песчаном грунте гривы, Игнат догнал обоз. Стрелец отвязал измочаленные еловые лапы и тщательно спрятал обрывки хвои глубоко под нависающий снежный козырёк мёрзлого ручья, присыпав их сверху свежим снегом.

Базовый скрадок обустроили на лесном «острове».

Микула вывел группу к сухому возвышению, в центре которого монолитом высились три исполинские вековые ели. За многие десятилетия их нижние, тяжелые ветви опустились до самой земли, намертво сцепившись друг с другом. Под тяжестью старого снега они образовали естественный, абсолютно непродуваемый ветром и невидимый ни сверху, ни сбоку зелёный шатёр.

Внутри этого шатра снега не было. Землю устилала сухая, рыжая, пружинящая подушка из многолетней хвои.

Первым делом занялись лошадьми. Это был самый громкий и непредсказуемый элемент отряда.

Тяжёлых трофейных меринов и заводных коней молча распрягли, сняли влажную упряжь и отвели в глубину ельника, в полусотне шагов от основной лёжки шатра. Ветер тянул с запада, и едкий запах конского пота не должен был перебивать естественные запахи леса на позиции.

Коней расставили между толстыми сосновыми стволами на глухие растяжки, зацепив за крепкие недоуздки. Но привязи было недостаточно. Голодный конь мог заржать, почуяв волка, или просто потребовать корма, выдав укрытие на многие сотни саженей вокруг.

Диверсанты применили старый таёжный способ. На морды лошадям намертво надели глубокие суконные торбы, в которые насыпали щедрую порцию сухой овсяной сечки из трофейных запасов. Жуя сухой, колючий овёс, лошадь физически не способна набрать полную грудь воздуха для призывного, трубного ржания. Она будет только глухо, утробно сопеть в мешок.

Внешний периметр взял под контроль Кузнецов.

Парня оставили на самом краю елового островка, под надёжной защитой огромного вывернутого пня. Отсюда идеально простреливалась входная тропа по песчаной гриве. Карабин Кузнецова был взведён, затравочная полка откинута, но весь замок был заботливо накрыт широким лоскутом промасленной парусины, защищавшим порох от мороси.

Убедившись в безопасности базы, отряд приступил к ревизии арсенала.

Внутри сухого елового шатра Лузин и Черепанов сгружали с розвальней добычу. Это был колоссальный продовольственный куш, гарантирующий группе абсолютную автономность в Ливонии на несколько недель вперёд, избавляя от необходимости бить дичь или грабить чухонские хутора.

На рыжую хвою легли шесть плотных рогожных кулей отборного гарнцевого овса — стратегический, бесценный ресурс для конного рейда, без которого лошади пали бы через неделю. Рядом сгрузили три пудовых холщовых мешка сеяной ржаной муки. На грубой ткани отчётливо синели клейма ливонских коронных мельниц.

Мясной рацион впечатлял не меньше. Четыре огромных, закопчённых дочерна свиных окорока, два крепко сбитых берестяных туеса со сливочным маслом и небольшая дубовая бочечка, доверху набитая крепко посоленной балтийской салакой. Шведские драгуны реквизировали у крестьян лучшее.

Затем наступила очередь казённого железа.

В руки Родионова перекочевали четыре шведских драгунских карабина. Это были отличные, ухоженные стволы крупного калибра, в шестнадцать пуль на фунт свинца, оснащённые надёжными кремнёвыми замками стокгольмской работы. Следом легли четыре пары массивных седельных пистолетов, вытащенных из ольстр — тяжёлое оружие ближнего боя с латунными яблоками на рукоятях. Четыре длинных кавалерийских палаша в железных ножнах, украшенных клеймами оружейных мастеров Оребро.

Особую ценность представляли четыре толстые кожаные лядунки. Черепанов вскрыл их и удовлетворённо крякнул. Полный боекомплект: готовые бумажные патроны с круглой свинцовой пулей на двенадцать золотников, патроны, снаряжённые рубленой свинцовой картечью для ближнего боя. Три роговые пороховницы с мелким, быстрым затравочным порохом и десяток сухих, желтоватых фламандских кремней, бережно завёрнутых в замшевые лоскуты.

Группа вооружилась до зубов. Огневая мощь отряда возросла кратно.

Но главным трофеем этого утра было не железо и не овёс. Главным трофеем был человек.

Черепанов и Лазарев вытащили со дна головных саней тело шведского капрала. Каролинер закоченел от неподвижности, влажный холщовый мешок на его голове заледенел, но грудная клетка ритмично вздымалась. Дыхание было ровным, сиплым.

Пленника бросили на хвою внутри шатра.

Лазарев, не теряя ни секунды, приступил к циничному медицинскому контролю. Фельдшер не стал церемониться с узлами. Он просто чиркнул острым ножом, срезая холщовый мешок с головы шведа. Капрал заморгал, ослеплённый даже тусклым утренним светом. Лекарь грубо оттянул веки пленного, проверил реакцию зрачков, затем профессионально вдавил пальцы в шею каролинера, оценивая ритм пульса на сонной артерии.

— Жить будет. Сердце бьётся крепко, — глухо констатировал Лазарев.

Следом началась проверка на скрытое оружие. Это был не обыск на предмет ценностей, а ликвидация любых шансов на самоубийство или внезапный удар. Фельдшер работал ножом безжалостно. Он методично вспарывал толстые швы синего суконного кафтана, прощупывая каждый дюйм подкладки. Лазарев срезал все блестящие медные пуговицы — именно в них шведские офицеры и унтера иногда прятали шарики с крысиным ядом. Затем он вывернул и прорезал засапожные голенища грубых ботфортов, ища скрытое стальное шило или кусок заточенной бритвы.

Швед оказался чист. В его глазах стояли только страх и ненависть.

Пока фельдшер работал с пленным, Родионов принял из рук Лузина офицерскую перемётную суму.

Тяжёлая, сшитая из дорогой тиснёной юфти, она была снята с седла командира разъезда. На кожаном клапане тускло блестела круглая латунная бляха с гербом шведской короны и чётким штемпелем Нейгаузенской комендатуры.

Родионов достал из кармана нож и аккуратно взрезал сургучные печати с оттиском дворянского герба барона Ливенгорна. Внутри лежала плотная пачка документов на гладкой веленевой бумаге, перевязанная суровым пеньковым шнуром.

Командир молча передал пакет Сомову.

Историк быстро пролистал листы. Его глаза забегали по строчкам, написанным витиеватым готическим шрифтом. Это были подробные реестры фуражных сборов по ливонским мызам, путевые маршрутные листы, строгие ордера на реквизицию зерна. Документы были составлены на нижненемецком и шведском языках.

Вся логистика генерала Шлиппенбаха в предполье лежала перед ними на ладони.

Финал этой утренней работы был неотвратим.

Связанного капрала грубо усадили спиной к толстому, смолистому стволу старой ели. Его руки, намертво перетянутые сыромятью, оставались за деревом, исключая любое сопротивление.

Лазарев достал из сумки железные щипцы. Он ухватил ими край холщовой ветоши и с силой выдернул изо рта пленного сосновую распорку.

Швед судорожно закашлялся. Он жадно хватал ртом сырой лесной воздух, сплёвывая на хвою скопившуюся густую слюну пополам с кровью от содранных десен. Его глаза лихорадочно бегали по лицам людей в серых зипунах и грязных полушубках.

Сомов не спеша подошёл к пленному и опустился на корточки прямо перед его лицом.

В руках историка тускло поблёскивало широкое лезвие лесного пуукко. Сомов задумчиво, не глядя на шведа, отрезал от трофейного окорока тонкий кусок солёного сала и отправил его в рот.

Затем он поднял холодные глаза на капрала.

В абсолютной, давящей тишине елового шатра Сомов негромко, ровно, без крика или угрозы, произнёс первую фразу. Он заговорил на чистом, безупречном нижненемецком наречии, безошибочно назвав воинское звание шведа и номер его эскадрона в полку генерала Веллинга.

Начинался допрос.