СМЕРШ - 1945. Книга вторая

Глава 1

Светлов собрал листы, сложил всё в папку, передал Карасёву. Мишка понёс стенограмму наверх, в кабинет Вадиса, как и было приказано. Генерал изначально велел сразу же предоставить ему всю информацию, независимо от того, в какое время закончится допрос.

Пока капитан отчитывался начальству, я вышел во двор. Настроение было гаже некуда, хотелось проветрить голову. Ну или встать посреди двора и заорать в голос: «Опять?!», а потом разбежаться и вхреначиться башкой в каменный забор.

Просто какой-то чёртов замкнутый круг. Два года назад в Свободе мы как потерпевшие гонялись за толпой предателей. Потом была Одесса и Борисов. Мне казалось, перебили всех крыс. А тех, что не перебили, хотя бы поймали.

Получается — реально казалось.

Теперь, после признаний Раабе, выходило — есть ещё одна. Некий агент абвера, внедрённый несколько лет назад. Когда мы были в Одессе и когда находились в Свободе, этот человек отирался рядом. Он точно не какой-нибудь случайный тип, раз знает суть допроса Ратцеля.

И вот тут совсем не складывается.

В Свободе были я, Карась и вся контрразведка Центрального фронта. Но в Одессе, кроме нас с Карасём, только Назаров являлся тем, кто знал о Пророке, кто касался этой темы и в сорок третьем, и в сорок четвёртом. Кроме того, всё, что говорил Ратцель, он слышал лично.

Назаров...

У меня аж внутри всё перевернулось.

Неужели он? Да ну на хрен. Просто не может быть.

Хотя, с другой стороны, я и Борисова до последнего не подозревал. А он оказался самым преданным соратником Крестовского. Настолько преданным, что шизик ему даже про будущее рассказал.

За спиной хлопнула входная дверь, я оглянулся. На крыльцо вышел Светлов. Спустился по ступеням, встал рядом. Достал папиросы, закурил.

Карасёва рядом нет, значит, сейчас Митя, пользуясь случаем, будет задавать вопросы.

Митя не подвёл, сделал ровно то, что от него ожидалось.

— Товарищ старший лейтенант, имеется вопрос.

— Даже не сомневался, — хмуро буркнул я.

— Прежде чем выехать в Одессу, читал все отчёты о вашей работе. Мне это было нужно, чтобы понимать, с кем и с чем придётся иметь дело. Так вот... Федотов... О нём было написано коротко, без пояснений. Диверсант, задержан группой капитана Котова, изобличён. Работал на Пророка. О его загадочных предсказаниях, которые он принёс немцам, не было сказано ни слова. Или Раабе соврал?

— Товарищ лейтенант. — Я усмехнулся. — Вы же прекрасно видели реакцию капитана и мою. Вполне в состоянии понять, что Раабе не соврал. Зачем ходите вокруг да около? Спрашивайте в лоб, что вас интересует.

Светлов посмотрел на меня внимательно. Мой ответ он, видимо, счёл грубым, а мне вот, честное слово, сейчас точно было не до китайских церемоний.

— Хорошо, — кивнул комсомолец. — Тогда уточню. Когда Федотов попал к немцам?

— В мае. Начало мая сорок третьего. Сам перешёл линию фронта, чтобы добраться до их разведшколы.

— Хм... — Светлов задумчиво уставился в даль. — И принёс информацию о налётах? Причём ту, которая была вполне рабочей. За сколько суток до налёта он её принёс, товарищ старший лейтенант?

Вот оно. Началось.

Чёртов комсомолец во всей этой истории выцепил самое хреновое и самое опасное. Информация, которую Лесник передал фрицам, была из будущего. Он её получил от шизика.

Но фишка в том, что о предстоящих ударах никто не знает заранее. Это всё разрабатывается в штабе, командующим фронтом, приказы вниз по вертикали поступают только по факту. То есть если кто и мог знать о налётах авиации на конкретные географические точки — это только Рокоссовский, и то в виде возможной перспективы или предполагаемой тактики. Только он мог согласовывать и планировать действия армии со Ставкой. Все остальные об ударах узнавали максимум за сутки.

Но Рокоссовского в предательстве Митя вряд ли обличит. И будет прав.

Поэтому вопрос осведомлённости Пророка остаётся не только открытым, но и выглядит очень подозрительно. Причём так, что совершенно непонятно — а кого, собственно говоря, подозревать?

— Товарищ старший лейтенант, — настойчиво повторил Светлов. — Так когда Федотов предоставил информацию немцам?

— Не знаю точно, — ответил я. — Неделя. Может, дней десять.

Светлов молчал секунд пять. Было видно, как в его голове крутятся и щёлкают шестерёнки.

— Это невозможно, — сказал он наконец.

Да ладно?! А то я без тебя не знаю.

Вот так хотелось мне ответить. Но сказал я другое. Сделал удивлённое лицо и, чувствуя себя полным идиотом, поинтересовался:

— Почему?

— Потому что за неделю до налёта о нём не знает никто. — Светлов говорил спокойно, размеренно, как человек, объясняющий очевидную вещь. На самом деле озвучивал мои же мысли. — Ни в дивизии, ни в армии. Решение по авиации принимают в последние сутки, иногда в последние часы, исходя из обстановки и погоды. Заявку подают вечером, работают утром. Даже начальник разведотдела фронта за неделю вам не скажет, куда полетят самолёты, потому что этого ещё не существует. Решение не принято.

Я вытащил папиросы, закурил. Твою мать, с такими новостями и событиями хрен бросишь курить.

— Дальше. — Комсомолец никак не мог угомониться. — Допустим невероятное — удары планировались сильно заранее. Пророк, он же капитан Воронов, — сотрудник Четвёртого отдела НКГБ, как и мы с вами. Фигура серьёзная, доступ имел ко многим документам. Я его дело смотрел отдельно. Всё равно не сходится. Действия фронта до самого факта наступления или налёта не сообщают даже нам. Как ни крути, получается, что информация у Федотова появилась просто из воздуха. Но при этом детально точная. Фантастика какая-то, не находите?

А я как бы не просто «находил», я точно знал, что формулировка Светлова максимально точная. Фантастика и есть. Потому как сведения Леснику дал человек из будущего, который нашёл их в исторических монографиях, учебниках и архивах.

— Вы правы, — ответил я ровно. — Но ответа на этот вопрос нет. Если читали документы по Пророку, то должны быть в курсе. Лесника убил Мельников, Мельникова убили мы с капитаном, вернее я. Воронов тоже прожил недолго, его ликвидировал Борисов. А Борисова... — Я посмотрел на Митю. — Тут вы сами знаете, кто, чего и когда. Так что ответить на вопрос, откуда взялись сведения, некому.

Светлов еле заметно поморщился от моего совсем непрозрачного намёка. Мы с ним оба прекрасно знали, что случилось с Борисовым.

К счастью, наш разговор прервали. Входная дверь снова хлопнула, и на крыльце появился Карась. Он обвёл взглядом двор, заметил меня и Митю, затем прямой наводкой двинул в нашу сторону. Физиономия у Карася была мрачная. Думаю, его терзали те же мысли, что и меня. Конкретно — о Назарове. Потому как ничего другого в голову пока не лезет.

Тут же во двор вкатилась полуторка. Наша, та самая, которую Ильич считал своей личной собственностью.

Полуторка развернулась, встала у стены. Из кабины выбрался Сидорчук, довольный как кот. Похоже, с его ласточкой обращались хорошо, раз у старшины физиономия такая масленая.

Мишка подошёл, встал напротив меня. Молчал секунды три.

Я его прекрасно понимал. Капитану до зубовного скрежета хотелось обсудить то, что мы услышали в подвале. Всё, целиком, с самого начала. И обсудить сейчас, а не потом.

Только рядом, как пятая нога у собаки, торчал Светлов. Поэтому Мишка спросил то, что мог спросить при комсомольце.

— Старлей, как думаешь, фриц врёт или правду говорит? Про агента.

— Пока, Миша, вообще ничего не думаю, — ответил я раздражённо. — Пребываю в тихом ахере от новостей.

— Ясно, — хмыкнул капитан.

— Давай сначала пожрём, а потом подумаем, — небрежно предложил я. — Пока товарищ генерал смотрит протокол и принимает решение, что делать дальше с фрицем и какое задание дать нам, надо воспользоваться моментом. Чёрт его знает, куда теперь отправят или что прикажут.

Говорил, а сам смотрел Мишке прямо в глаза. С намёком смотрел.

Капитан мои «гляделки» понял с полуслова. Мне на самом деле не вперлась никакая столовая, просто хочу под благовидным предлогом уйти со двора подальше от Светлова. И там поговорить.

Тем более, помимо сказанного Раабе, имелась ещё одна тема, которая меня подёргивала. Это — наша вылазка за линию фронта. Карась отдал стенограмму допроса, Вадис около получаса её будет изучать, потом последует отчёт в Москву. И вот тут самый главный вопрос — сумел ли Светлов убедить Судоплатова? Вернее, есть ещё второй, вытекающий из первого. Сумел ли Судоплатов повлиять на Абакумова?

Спрашивать комсомольца в лоб смысла нет. Он и сам не знает. Не думаю, что Павел Анатольевич с ходу дал лейтенанту ответ. Остаётся только ждать.

— Отличное предложение, — согласился Карасев. — Пожрать — это я завсегда. Идём.

Мы развернулись и двинули к торцу здания, где в подвале левого крыла находилась столовая. Успели сделать шагов пять.

— Товарищи командиры! — раздался за спиной радостный голос Светлова. — А я с вами. Вы же не против? Кушать действительно хочется.

Мишка на мгновение прикрыл глаза и тихо выматерился. Был полностью с ним согласен.

В итоге в столовую мы отправились вчетвером: капитан, я, комсомолец и Сидорчук. Старшина никогда не отличался тонким эмоциональным чутьём. Он решил, что предложение позавтракать касается всех и никакого подвоха в этом нет.

Не успели подойти к раздаточной, как в дверях нарисовался Зотов. Лёня спустился по ступеням с таким лицом, будто искал, где бы прилечь и умереть, но при виде нас подобрался и пристроился к общей компании.

Выглядел Зотов как настоящий страдалец. Мне показалось, ещё пару часов в обществе приёмщика-старлея, и у нашего лейтенанта реально начнёт дёргаться глаз. Возможно, даже оба. Второй день они воюют за подписи и печати. Судя по удручённому состоянию Зотова, война эта идёт с попеременным успехом, но пока что ведёт старлей.

Другой бы плюнул, только не Лёня. Он будет доказывать свою правоту до последнего, а нервы, между прочим, не казённые.

Мы взяли по миске перловки, хлеб, чай. Сели.

Мишка ковырял кашу ложкой и молчал. Я тоже не рвался к разговорам, да и аппетита, честно говоря, не было. Другой вопрос, на фронте аппетит — это дурь и блажь. Тут надо есть, пока имеется такая возможность. Еда не гастрономический кайф, а необходимый для службы процесс.

Светлов, наоборот, уплетал за обе щеки, с энтузиазмом, ни на кого не глядя.

— Товарищи командиры, — не выдержал Сидорчук. — А вы чего смурные-то такие? Как допрос прошёл?

— Погоди, Ильич, — отмахнулся Карась. — Башка пухнет.

Старшина покивал понимающе, затем подумал и пошёл за добавкой.

Я уныло поглощал перловку и размышлял о Назарове. Может он быть агентом или не может.

Оба утверждения выходили вполне логичными. Наш бывший начальник умён, но вспыльчив. Хотя эта его вспыльчивость может быть показухой. Он всегда был на стороне оперов, хоть отхватывали мы от него тоже часто. У Назарова отличная должность и звание. Если бы он являлся агентом, то именно так и двигался бы по карьерной лестнице.

Перед Одессой ему предлагали повышение, он отказался, предпочёл работать «на земле», а не в кабинете. С одной стороны, для агента рост всегда в плюс. С другой — из кабинета многого не увидишь.

Твою мать... Ни хрена не понятно.

По сути, доказательств его вины нет. Кроме того факта, что он входит в круг людей, которые были и в Свободе, и в Одессе. Двое из них — я и Карась...

Мой взгляд оторвался от миски, машинально упёрся в вернувшегося за стол Сидорчука. Он как раз начал травить байки из фронтовой жизни. Слушал его только Светлов. Зотов тосковал в преддверии своего возвращения к приёмщику, Мишка, как и я, загнался по итогам допроса.

Черт... А Ильич так-то с нами тоже был и в Одессе, и в Свободе.

Я повнимательнее пригляделся к старшине.

Тот выдал главную шутку своего рассказа, весело рассмеялся. Во рту у него была перловка, от смеха небольшой кусочек вылетел у Сидорчука через нос. Тот хрюкнул и засмеялся ещё громче.

Представить Ильича в роли агента, который много лет работает под прикрытием, ещё сложнее, чем определить на эту роль Назарова.

Так вообще можно докатиться до чего угодно. Сегодня у нас Назаров агент, завтра Сидорчук, послезавтра начну коситься на Мишку.

Нужны факты. А фактов нет.

Есть слова немецкого штурмбаннфюрера, который сам ничего толком не знает и пересказывает то, что прочитал в чужом деле.

Может ли Раабе всё-таки врать? Может, конечно, но не в этом случае. Ему просто невыгодно. Отто не похож на человека, который будет совершать лишние телодвижения или выдавать лишнюю информацию, не имея при этом конкретной цели. Да и потом, про Ратцеля он попал в точку.

В итоге я так ни до чего и не додумался. Плюнул и начал активно поглощать кашу. Хоть наемся, и то плюс.

Покончив с завтраком, наша «весёлая» компания отправилась обратно ко входу в Управление.

Пока шли, я пытался сообразить, как всё же избавиться от Светлова. Зотов сейчас сам уйдёт, Сидорчук опять вернётся к полуторке. Машина только из ремонтного взвода, но старшина найдёт чем заняться. Была бы его воля, он бы с автомобилем вообще не расставался. Таскал бы с собой повсюду как любимую женщину.

А вот Митю хрен выпихнешь. Он от нас специально не отлипает, чтобы все разговоры велись при нём.

В итоге ни черта не придумал. Решил, дойдём до крыльца — скажу как есть. Мол, товарищ капитан, идёмте в сторонку, надо обсудить кое-что. Формально Светлов Мишкин подчинённый. Карась прикажет стоять на месте, Мите придётся торчать столбом столько, сколько велит капитан.

Просто Карась знает, кто такой наш комсомолец на самом деле, поэтому не злоупотребляет своим положением. Но сейчас нет другого выхода.

Только открыл рот, собираясь озвучить товарищу своё предложение, как на крыльцо выскочил дежурный. Выглядел он слегка взволнованным и чуть-чуть растрёпанным. Значит, на самом деле сильно нервничает. Видимо, огрёб мандюлей.

— Товарищ капитан! Товарищ старший лейтенант! А я вас тут бегаю ищу по всему Управлению уже минут десять! Товарищ генерал-лейтенант вызывает к себе. Срочно.

Мы с Мишкой переглянулись между собой, потом оба, не сговариваясь, посмотрели на Светлова.

Он выглядел почти спокойным. Ключевое слово — почти. Нет, чисто внешне Митина физиономия не изменилась, но вот взгляд стал напряжённым. Он тоже понял, что может означать этот срочный вызов в кабинет начальства.

Скорее всего, доклад в Москву уже состоялся. Вадис отчитался, получил ответ и теперь зовёт нас. Значит, мы получим указания относительно дальнейших действий группы. И Светлова ничуть не меньше, чем меня, волновало, какими они будут, эти указания. Получилось ли у него убедить Судоплатова.

— Идём, старлей, — коротко бросил Карасев.

Мы поднялись на второй этаж, прошли по коридору до конца. Адъютант при нашем появлении молча кивнул на дверь. Даже не попытался остановить или сказать, чтобы подождали. То есть нас реально прямо сильно ждут.

Мишка стянул одной рукой бушлат, кинул его на диван. Я сделал то же самое. Потом оба одёрнули гимнастёрки.

Карасев потянул створку на себя, попросил разрешения войти. Только после этого мы переступили порог.

Вадис стоял у окна. Спиной к дверям, смотрел куда-то вдаль.

— Товарищ генерал-лейтенант, — доложил Карасёв. — Капитан Карасев и старший лейтенант Соколов по вашему приказанию прибыли.

Александр Анатольевич отреагировал не сразу. Постоял ещё секунды три, затянулся последний раз, потом раздавил окурок о край пепельницы и только после этого развернулся к нам.

Лицо у генерала было такое, что мне сильно захотелось снова выйти во двор. Или в столовую. Или на передовую. Куда угодно, лишь бы подальше от начальства. Судя по Мишкиным напряжённым плечам — ему тоже.

Вадис был по-настоящему зол.

Даже не так. Он был в ярости.

— Ну что, товарищи оперуполномоченные, — произнёс генерал. — Хотели за линию фронта? Получите, распишитесь. У нас максимум восемь часов, чтобы всё организовать. Приказано отправить группу сегодня. До полуночи.

Глава 2

Восемь часов — это много. Четыреста восемьдесят минут. За такое время можно выспаться, можно доехать до Альтдамма и обратно, можно перекопать половину трофейного архива.

Только для нашей ситуации восемь часов — это катастрофически мало. Практически ничего.

Потому что у нас нет подходящей машины, чтобы спокойно преодолеть на ней семьдесят километров. Пешком добираться через леса и поля мы будем до лета. Скорость здесь тоже важна. А скорость возможна только в том случае, если будем переть внаглую, по дорогам, мимо постов. И для такой поездки полуторка Сидорчука точно не сгодится.

У нас нет формы. Причём второй вопрос, как и первый, упирается в наглость. Ехать по немецкой земле в открытую можно только в немецкой форме.

Нет документов. А они нужны. Чтобы проскочить все посты и не попасть в руки фрицев.

Нет согласования с соседями, через полосу которых нам предстоит выходить.

Но самое главное — нет понимания, кто, в каком виде и с какой легендой отправится к узловой станции.

Всё это требовалось подготовить до вечера. Вот подготовкой мы и занялись. Сразу, не выходя из кабинета.

Первым делом Вадис высказался о сложившейся ситуации.

Не о решении начальства, разумеется. Такое с подчинёнными не обсуждают, и генерал не тот человек, который позволит себе даже намёк. Хотя по его злости всё и так было ясно без слов. Вадис решение Москвы мало того что не одобрял, он считал его большой ошибкой. Вопрос в том, что его мнения как бы не спрашивали.

А вот о положении дел в целом Александр Анатольевич высказался.

— Ситуация напряжённая и очень опасная, — начал он после того, как сообщил нам новость и велел сесть. — Впервые группа оперативников контрразведки отправится в глубокий тыл. СМЕРШ подобными вещами не занимается. Никогда не занимался и не должен. Мы работаем по агентуре, по разведшколам, по трофейным архивам. Берём одного, через него вытаскиваем сеть. Бегать по территории врага и взрывать эшелоны — это работа Разведуправления. Там людей готовят месяцами. У них проводники, каналы, опыт. У нас ничего этого нет.

Возразить было нечего. Александр Анатольевич кругом прав.

— Людей у меня в Управлении и без того слишком мало. Каждый оперативник на счету. — Генерал помолчал. — И вот в этих условиях я отправляю группу капитана Карасева на столь опасное мероприятие. Одну из лучших групп, хочу сказать...

Вадис посмотрел на Карася, поморщился. У него, видимо, до сих пор в голове не укладывалось, как такой раздолбай и анархист, как Мишка, ухитряется работать круче многих.

Капитан сделал вид, будто взгляд генерала не заметил. Сидел и смотрел в карту, будто изучает территорию. На самом деле уголки его губ еле заметно дрогнули. Похвала, даже в таком виде, была ему приятна.

— И вот ещё что...

Вадис сделал паузу, посмотрел на меня. Долго. Не мигая.

— Любопытнейшее выходит совпадение. Вчера в этом кабинете старший лейтенант Соколов излагал мне соображения о том, что ликвидировать эшелон должны именно мы. Настойчиво излагал. Я его выслушал и сказал, что подумаю. А сегодня во время доклада в Москву получил приказ, который повторяет эти соображения слово в слово. Даже разведку не привлекать, и то обозначено отдельной строкой.

В кабинете стало очень тихо. Я присоединился к Карасеву и тоже начал пялиться в карту. Представляю, как мы выглядим со стороны.

— Я, товарищи оперативники, в совпадения не верю, — снова заговорил Вадис. — А потому сразу скажу, как есть. Вы знаете, в таких вопросах не люблю ходить вокруг да около.

Он подошёл к столу, опёрся о него кулаками, подался вперёд. Теперь генерал был прямо напротив нас, за столом, а мы скромно сидели на стульях.

— Не выношу крысятничества и подхалимства. Лизоблюдства не выношу. Но ещё больше не терплю, когда кто-то прыгает через голову. И вас, старший лейтенант, как и капитана, спасает только одно — я понимаю, что вы физически не могли связаться с Москвой и повлиять на решение руководства. Однако всё же спрошу, как бы странно ни звучал мой вопрос...

Вадис перевёл взгляд на Карася, потом снова переключился на меня.

— Товарищи оперативники, приказ хоть каким-то образом имеет отношение к вам?

— Никак нет! — бодро рявкнули мы с капитаном практически хором.

И это, кстати, была чистая правда. Мишка вообще тут никаким боком, я — тоже. Потому как приказ Абакумова имеет отношение не ко мне, а к Судоплатову. А тот пришёл к нужным выводам после разговора со Светловым. То есть я повлиял только на Митю. Остальное — цепная реакция.

Вадис смотрел ещё секунды три. Потом отвёл взгляд, сел, сцепил руки в замок.

— Ладно. Приказ есть приказ. Работаем. Соколов, излагайте, каким образом вы намерены попасть на станцию. Уверен, если вы вчера всерьёз допускали эту возможность, значит, сто процентов уже выстраивали в голове план.

Я подобрался. Потому что именно этот вопрос и есть главный. Всё остальное — детали.

— Товарищ генерал-лейтенант, пешком мы туда не дойдём. Семьдесят километров чужого тыла — это трое суток в одну сторону. Мы не разведчики, снабжения не будет, а у капитана Карасева к тому же ранение. Рука. Значит, надо ехать. На немецкой машине, в немецкой форме, с немецкими документами.

Мишка рядом тихо хмыкнул. Хмык был выразительный и предназначался конкретно мне. Типа — хрена се, Соколов, как у тебя всё просто. Хочешь за восемь часов добыть и транспорт, и бумаги, и одежду.

— Дальше, — кивнул Вадис. С его стороны не последовало ни удивления, ни возражений.

Ага. Значит, генерал и сам пришёл к тому же выводу. Иначе спорил бы.

— Сейчас конец марта, товарищ генерал-лейтенант. У немцев в тылу бардак. Дороги забиты беженцами и отходящими частями. Все ищут свои штабы, никто ничего не знает, документы проверяют плохо. Человек в правильной форме с нужной бумагой в руках легко растворится в этом потоке.

— Допустим, — согласился Александр Анатольевич, — Только у нас не человек а целая группа. Но вы продолжайте. Что за бумага?

— По счастливому стечению обстоятельств у нас есть готовая легенда, — сказал я. — Причём настоящая. Штурмбаннфюрер СД Отто Раабе, прикрепленный к техническому специалисту по линии Шестого управления. С правом контроля перевозки. Именно такой человек может явиться на узловую станцию, потребовать документы по составу и получить их без единого вопроса. Ну и ещё один несомненный плюс — с СД связываться никто не захочет. Соответственно, проверять нас на постах будут быстро, больше для галочки, а на самой станции никто препятствовать не станет.

Вадис задумался. Моя идея, похоже, казалась ему годной.

— Раабе числится пропавшим, — продолжил я, закрепляя успех. — Он был без документов, но уверен, и документы, и форма спрятаны где-то под Альтдаммом или вообще в нём. Раабе оставили не просто так, ему велели чистить следы. Прежде чем натянуть шинель и обычную солдатскую форму, в которой мы его взяли, он должен был переодеться. Предлагаю тряхнуть немца и воспользоваться тем, что он нам отдаст.

— Уверены, что отдаст? — усмехнулся генерал.

— Уверен. У него не будет выхода. Я смогу его убедить. Далее. У нас есть бумаги из эшелона, с печатями и подписями. Конкретно на этот груз. Ситуация такая — часть оборудования застряла на станции. Если мы предъявим все документы, подтверждающие, что груз действительно наш и мы явились, чтобы уточнить, как быстро он уедет в нужную сторону, и проверить состояние, никто не удивится. Опять же, СД действует во многом секретно даже от своих.

— То есть один из вас будет изображать Раабе, — уточнил Вадис. — Остальные? Я бы не сказал, что в вашей группе с немецким всё гладко. К тому же это должен быть идеальный немецкий. Сами понимаете. В СД не может работать ни поляк, ни прибалт, ни кто-либо другой. Исключено. — Генерал посмотрел на Карасева. — Капитан. Вы командир группы. Отвечайте как есть: у кого знание языка соответствует ситуации?

Мишка помолчал секунд пять, потом, пытаясь скрыть недовольную гримасу, которая упорно лезла на его физиономию, ответил:

— Светлов, товарищ генерал-лейтенант. У него великолепное владение языком, это я знаю ещё с Одессы. Говорит исключительно, один в один как настоящий фриц. Зотов где-то на уровне с ним, но тут другая проблема. В нашей операции нужен не только язык, но и умение феерично, по-мхатовски играть роль. Лейтенант Зотов более прямолинеен, чем лейтенант Светлов. Он не сможет правдоподобно отыграть офицера СД.

— Хм... — Вадис откинулся на спинку кресла, взял карандаш со стола и принялся крутить его в руках. — То есть вы считаете, что Светлов лучше сыграет роль?

— Уверяю вас, — нервно хмыкнул капитан, — Светлов бесподобен в игре ролей. Он вам изобразит кого угодно. И вы даже не подкопаетесь. Плюс во время вылазки через Одер лейтенант Светлов наглядно доказал и свой профессионализм, и умение подстраиваться под ситуацию. У него помимо знания языка великолепная боевая подготовка. — Мишка помолчал пару секунд, потом добавил: — Он же отличник, сам знаете. Лучший во всём. Видели ведь его документы и характеристику.

Александр Анатольевич и Карасев продолжали обсуждать кандидатуру Светлова, которая, как бы нас с капитаном ни воротило от этой мысли, действительно идеально вписывалась в грядущую операцию, а я немного задумался о другом.

Мы уже минут десять находимся в кабинете, но Вадис ни словом не обмолвился про агента. Хотя стенограмму читал внимательно, минимум полчаса на неё потратил. И там чёрным по белому написано — Бухгалтер, внедрён давно, работает в контрразведке, донёс о Ратцеле.

Для начальника Управления это, вообще-то, поважнее эшелона будет. Эшелон — дело тактическое, а вот крот в системе — прямая наша работа, ради которой СМЕРШ и существует.

Причина может быть простая и понятная. Информация ушла наверх в тот же час. Разбираться будут в Москве, а на уровне фронта тут делать нечего. К тому же на подготовку операции отведено слишком мало времени, сейчас на первом месте стоит приоритетная задача.

А может быть и другая, посложнее.

Александр Анатольевич не дурак. Он прекрасно понимает, что теперь и сам попадает в круг подозреваемых. Спасает его один факт — в Одессе Вадиса не было, на допросе Ратцеля он не присутствовал и слов немецкого физика лично не слышал.

Только вот доступ к материалам у него имелся. Совершенно законный. Сеть Пророка появилась на Центральном фронте, где генерал тогда командовал. Борисов был его заместителем. То есть Вадис — полноправный участник всей истории и мог запросить в Москве любые бумаги по разработке, включая протоколы одесских допросов. Никто бы даже не удивился.

Он мог сделать это официально, через ГУКР. Мог через Ивашутина, по-приятельски.

В этом месте своих размышлений я завис. Потому как вывод напрашивался логичный.

Выходит, что Бухгалтером может быть и Вадис?

Да чтоб тебя... Тогда его молчание тоже понятно. Он сейчас не только о вылазке в тыл врага думает, но и о том, как спасти свою задницу.

Я посмотрел на Александра Анатольевича. И стало ну очень погано на душе. Если всё-таки он немецкий крот, я просто охренею, честное слово. С одной стороны, в реальной истории ничего подобного не было, даже намёка. Репутация у генерала чёткая, в глазах многих он был не только отличным руководителем, но и прямым, жёстким в своих принципах человеком.

Более того, если мне не изменяет память, когда Жукова снимут с поста министра обороны, Александру Анатольевичу предложат написать покаянное письмо Хрущёву и подать заявление о восстановлении в партии — он категорически откажется. Хотя до этого его лишат звания генерала, типа, как недостойного, выселят из квартиры. До конца жизни он будет работать сторожем. И всё только потому, что в нужное время не станет участвовать в крысиной возне.

Человек, который в пятьдесят седьмом отказался каяться ради восстановления карьеры, в сорок пятом вряд ли стал бы подставлять своих.

— Старлей, ты слышишь? — Мишкин голос вырвал меня из размышлений.

— Слышу, — соврал я, хотя последние минут пять не слышал вообще ни черта.

— Товарищ генерал-лейтенант распорядился вызвать Светлова. Вводить в курс дела будем.

Я медленно кивнул, затем поднялся со стула и уверенно произнёс:

— Разрешите обратиться, товарищ генерал-лейтенант.

Вадис нахмурился. Видимо, самодеятельность, как и инициатива, сейчас не предполагались. Однако разрешил.

— Пока лейтенанта Светлова найдут, пока вы будете ему всё объяснять, пройдёт минут двадцать, — с такой же непоколебимой уверенностью продолжил я. — За это время успею спуститься к Раабе и решить вопрос с документами. Если они действительно спрятаны под Альтдаммом, надо срочно связываться с майором Ласточкиным и организовывать доставку. Чем раньше начнём, тем больше шансов, что успеем до вечера.

Генерал думал секунды три, потом согласился:

— Дельно. Идите. Пятнадцать минут вам, старший лейтенант. Жду с результатом.

Я козырнул, выскочил из кабинета и рысью рванул в подвал. С ходу велел начкару привести Раабе в допросную.

Немца втолкнули в комнату минуты через три. Караульный усадил Отто на табурет и вышел за дверь. Наручники, само собой, тут же вернулись на запястья арестанта.

Тратить время на предисловия я не собирался.

— Где вы спрятали свои документы и форму? — спросил по-немецки, сразу в лоб.

Раабе поднял на меня взгляд.

Любопытно, но он не удивился. Не переспросил, не изобразил непонимание. Просто смотрел мне в лицо секунд пять, и я буквально видел, как в его голове выстраивается тактика дальнейшего поведения.

Немец усмехнулся. Криво, одной стороной рта.

— Значит, вы поедете туда сами. Под моим именем, — произнёс он без малейшего намёка на вопрос или сомнение.

Отрицать смысла не было. Он всё равно уже сообразил.

— Поедем.

— Вы сумасшедший, старший лейтенант.

— Не первый раз слышу. Где документы?

Раабе прикрыл глаза. Молчал секунд десять. Я его не торопил, хотя минуты уходили.

— Знаете, — произнёс он наконец, — когда стало понятно, что Альтдамм вы возьмёте, мне приказали убрать следы отправки груза. На это отвели два дня. Максимум три. Потом за мной должен был прийти транспорт.

— Что конкретно вы убирали?

Я просто не мог этого не спросить. Чисто для себя.

— То, из чего сразу видно конечную точку, — ответил Отто. — Спецификации содержимого, все четыре экземпляра. Приложения к накладным. Адресную часть в реестрах — вместо получателя поставили код. Переписку со строительным управлением. — Он повёл здоровым плечом. — Работы там было на день. Я знал, где что лежит. Остальное трогать смысла не было. Ведомости на горючее, наряды на транспорт, заявки на охрану колонны — это тыловая рутина. Такого в любом архиве десятки тысяч листов. По отдельности они не значат ничего.

Он посмотрел на меня.

— Никто бы их не собрал в одну картину, старший лейтенант. Никто. Кроме вас, как выяснилось.

Я промолчал. Потому что тут Раабе был совершенно прав. Но объяснять ему, где именно меня научили искать не то, что осталось, а то, что исчезло, думаю, не стоит.

— Транспорт не пришёл, — продолжил Раабе. — Ни через три дня, ни через пять. Часть груза тоже так и зависла на складе завода. Связи не было. Ни курьера, ни распоряжений. В итоге я просидел под Альтдаммом почти две недели. Эшелон, возле которого мы с вами встретились, пришёл шестнадцатого. Транзитом, с архивами провинции. Ко мне он отношения не имел. Но среди тех бумаг могли оказаться дубликаты. Одна бумажка из десяти тысяч.

Отто усмехнулся.

— Приказа искать её мне никто не отдавал. Просто больше нечем было заняться.

— Вас списали, — сказал я. — Не было бы никакого транспорта. Вам дали задачу и заведомо знали, что вы останетесь в Альтдамме. По факту вас похоронили. С пользой для дела. Потому как перед своими похоронами вы успели подчистить хвосты.

— Списали, — согласился Раабе. — Причём мне известно, кто именно.

— Хартман?

— Доктор — гражданский. Он ничего не решает. — Немец поморщился. — Решал тот, кто ездил с ним. Помощник. Именно он определял, кого забирать, а кого оставить.

— Фамилия? Звание? Должность?

— Не знаю, — покачал головой немец. — Имею в виду настоящие. Мы работали три недели, он велел обращаться к нему «господин Дитрих». Знаете, в СД в последнее время царит атмосфера всеобщего недоверия и паранойи.

Он помолчал.

— Но я вам его опишу. Рост средний, худой, лет тридцати пяти. На правой кисти между большим и указательным пальцами старый шрам, белый, поперёк. От укуса собаки, думаю. Глаза темно-карие, почти черные. Нос с небольшой горбинкой. Носит перчатки почти всегда. Хорошие, дорогие, из тонкой кожи.

— Что вы хотите? — спросил я прямо. — Вряд ли вам просто так захотелось рассказать мне о помощнике Хартмана.

— Хочу две вещи. — Раабе выпрямился на табурете. — Первая. Меня всё равно расстреляют, это вполне понятно и не обсуждается. Но я не имею желания гнить в следственной части четыре месяца. Допросы, очные ставки, трибунал, приговор. Хочу быстро. Пуля в затылок, и всё. Желательно в ближайшие дни.

— Не могу обещать. Я старший лейтенант, такие решения принимают на другом уровне.

— А вы постарайтесь, — усмехнулся Раабе. — Иначе разговор закончится прямо сейчас. Дайте слово. Я хорошо разбираюсь в людях. Вы относитесь к той категории, которая выполняет обещания из принципа.

Я подумал пару секунд, потом кивнул:

— Хорошо, даю слово. Второе?

Раабе посмотрел мне в глаза. Взгляд у него стал совершенно ясным, вся муть куда-то делась.

— Когда вы доберётесь до Кравинкеля... Заметьте, не "если", а "когда". Вы и правда волкодав. Вцепитесь — уже не отпустите. Так вот. Когда доберетесь и встретите там этого человека, имею в виду господина Дитриха, — убейте его.

Вот теперь всё встало на свои места. Немец не сдаёт своих под давлением, он платит по счёту. У него появилась возможность наказать виновного чужими руками, и он её не упустит. А еще мне стала понятна та обреченность, которую Раабе демонстрировал при первой встрече. Он просто понимал, что свои его реально похоронили. Сначала использовали, потом кинули.

— А если он мне будет нужен живым? — уточнил я.

— Живым он полезен минут десять. За это время вы получите от него всю необходимую информацию. Я в вас не сомневаюсь, у вас большие таланты в этом направлении. — Отто чуть склонил голову набок. — Смерть. Вот моя цена за документы и форму. Сначала моя, потом того, кто списал меня со счетов.

— Договорились, — ответил я и сразу же добавил: — Даю слово.

— Хорошо. Дом на Штеттинер штрассе. От переезда третий от угла, кирпичный, с зелёной дверью. Одноэтажный, во дворе колодец. Второе окно от крыльца заколочено доской. — Раабе говорил ровно, без запинок, будто зачитывал. — Внутри, в комнате слева, печь. За печью, в стене, вынимаются несколько кирпичей. Там всё. Удостоверение, командировочное предписание, разрешение на перемещение по линии Шестого управления. Форма в чемодане, под полом в кладовой. Половица у порога, приподнимается рукой.

Немец подумал немного, а потом добавил:

— В чемодане есть ещё кое-что. Возьмите. Пригодится.

— Что именно?

— Увидите.

Ну, спасибо. Прямо праздник какой-то.

Я позвал караульного. Тот моментально появился в допросной, забрал Раабе и повел его на выход.

Уже на пороге немец оглянулся:

— Старший лейтенант, еще одна маленькая просьба... В протоколе не пишите, что я все отдал сам. Напишите, что установлено в ходе следствия. Или что нашли при обыске. Как угодно.

— Какая вам разница? Вы же не собираетесь жить.

— Не собираюсь, — согласился он. — Но у меня в Магдебурге мать. И если однажды кто-то из наших откроет ваши бумаги, я не хочу, чтобы там значилось, что Отто Раабе всё отдал русским добровольно.

Глава 3

Следующие восемь часов превратились в настоящую гонку.

Сначала я поднялся на второй этаж, доложил Вадису всё, что смог вытащить из немца.

Результат, надо признать, генерала впечатлил. Пятнадцать минут наедине с арестантом, и на выходе мы получили адрес тайника, приметы помощника Доктора, а также подтверждение, что документы Раабе существуют не в моих фантазиях, а в конкретной стене за конкретной печкой. Александр Анатольевич выслушал, не перебив ни разу. Потом хмыкнул.

— Быстро вы, старлей, управились.

Прозвучало почти как похвала.

Естественно, пришлось сказать, что я пообещал взамен. Не про Дитриха, конечно. Только про две вещи, которые можно произносить вслух: Отто просил быстрый конец и определённую формулировку в бумагах.

Сообщать начальнику Управления, что я, помимо прочего, нанялся к фашисту в личные киллеры, — это, мягко говоря, было бы глупо.

— Формулировка... — повторил Вадис. — Ему-то какая разница? Его расстреляют.

— У него мать в Магдебурге, товарищ генерал-лейтенант.

Генерал уставился на меня. Смотрел долго. Он это великолепно умеет — смотреть молча, не мигая, пока собеседник сам не начнёт заполнять паузу лишними словами.

Лишних слов у меня не нашлось, поэтому я стоял и ждал.

— Пишите, как считаете нужным, — сказал генерал наконец. — Главное — результат, который мы получили. По первому пункту, насчёт быстрой смерти, ничего не обещаю. Не мой уровень. Но думаю, можно попробовать решить этот вопрос.

Меня такой ответ устраивал целиком. Я дал слово, что постараюсь, — вот, прикладываю все усилия.

— И ещё, — добавил Вадис. — Уточняю по времени, чтобы потом не хватались за голову. Выход в восемнадцать ноль-ноль. Не в полночь. К полуночи вы должны быть уже на той стороне, а не метаться по Управлению.

Вот с этого момента машина и закрутилась.

Александр Анатольевич связался по ВЧ с начальником отдела контрразведки армии, разговор занял четыре минуты, говорил в основном Вадис. Начальнику отдела удалось только вставить шесть фраз. Вернее, одну фразу шесть раз — «так точно».

Генерал приказал немедленно связаться с майором Ласточкиным. Задача простая — выехать по адресу, который поступит отдельно, изъять всё, что будет найдено. Ничего не открывать, ничего не пересчитывать. Доставить срочно в Управление. Ответственность персональная.

Адреса он не назвал. От армии до дивизии ВЧ не идёт, дальше обычный полевой провод, так что конкретные данные места начальник отдела всё равно по связи передать не сможет.

Александр Анатольевич опустил трубку на рычаг, вытянул из стопки чистый бланк телеграммы, придвинул ко мне через стол вместе с чернильницей.

— Шифром. Пишите адрес, старший лейтенант. Подробно, слово в слово, как вам его немец давал.

Я выполнил распоряжение, Вадис расписался внизу, в углу поставил категорию срочности.

— Отнесёте сами, — велел он. — Не через адъютанта.

Следующей точкой моей активности стало шифровальное отделение. Оно занимало две комнаты в конце коридора первого этажа. У двери стоял часовой, на двери не имелось никаких опознавательных знаков. Ни таблички, ни номера, ни даже буковки.

Часовой внимательно изучил бланк с подписью генерала и только потом стукнул костяшками по створке.

Открыли не сразу, внутрь, естественно, не пустили. Дальше порога в этой комнате не проходит вообще никто, включая начальника Управления. Приняли бланк через приоткрытую дверь, расписались в журнале, дали расписаться мне.

Всё. Бумага ушла.

Сейчас мой текст разложат по группам, наложат гамму и превратят в столбик пятизначных чисел. Столбик уйдёт телеграфом.

Только уйдёт он не Ласточкину. Фронт с дивизией напрямую не переписывается, ключи разные. Шифровка поступит на армейский узел, там её раскроют, прочитают и зашифруют заново — уже под дивизию.

Пока я суетился с шифровкой, Карась занялся поиском автомобиля. Нам нужна была трофейная немецкая тачка, не слишком пафосная, но в то же время подходящая для штурмбаннфюрера СД.

Светлов, которого уже ввели в курс дела, тоже отправился в трофейный отдел за пишущей машинкой с латинским шрифтом и всем, что к ней прилагается.

Митя умчался выполнять поручение в таком настроении, будто ему орден вручили. Он вообще выглядел неприлично счастливым. После того, как его позвали в кабинет и рассказали детали операции, лейтенант снова включил того дебиловатого комсомольца, которым он прикрывает свою истинную суть.

Вадис даже с сомнением переспросил Карася, уверен ли тот, что Светлов справится с задачей. Капитан с абсолютно серьёзным лицом заверил начальника Управления, что лучше Мити роль Раабе никому не сыграть. Сомнения Александра Анатольевича никуда не делись, но спорить с Мишкой он не стал. В конце концов, ему как командиру виднее.

Сам Вадис занялся решением вопроса нашего выхода на немецкую территорию. Тут хочешь не хочешь, а надо было согласовывать всё с соседями, со 2-м Белорусским.

Пока все были при деле, я занялся детальной проработкой легенды, потому что пока в некоторых местах она сильно провисала.

Со Светловым всё понятно. Он у нас штурмбаннфюрер СД Отто Раабе из Шестого управления.

А вот дальше начинались вопросы.

Штурмбаннфюрер, который в марте сорок пятого катается по Померании в одиночку и сам крутит баранку, — это не офицер, это анекдот. Значит, при нём должны быть люди. Как минимум шофёр. Желательно ещё кто-то.

Только вот люди при офицере СД не могут быть немыми, их тоже могут о чём-то спросить на посту или на самой станции. Мой немецкий можно назвать неплохим, Мишкин откровенно хреновый.

Поэтому...

Карась будет играть роль пленного. Русского пленного, естественно. Это объяснит и ранение, и незнание языка. Я стану конвойным, которого офицер СД взял в помощь для транспортировки арестанта. Конвойный может быть уроженцем той же Польши или Прибалтики, это допустимо. Отсюда мой зверский акцент. Но опять же, конвойного никто расспрашивать не станет. Его роль — молчаливое сопровождение. Идеально.

Осталась ещё одна позиция — нам нужен шофёр. Не для статуса, а как факт. Тачка будет немецкая, в ней ни я, ни Карась, ни тем более Светлов в случае какой-то технической аварии никогда не разберёмся. Кроме того, водим мы все трое неплохо, но не так, как надо для операции. Вернее, как водит Светлов, я не в курсе, возможно, он Шумахер советского разлива, но офицер СД сам за руль не сядет. В общем, с шофёром пока засада. Брать Зотова категорически нельзя. Карась сказал всё правильно, Лёня не умеет притворяться.

В двадцать минут двенадцатого в кабинете, где я занимался созданием легенды, появился Карасев. Он сразу с ходу промаршировал к окну, махнул мне рукой.

— Иди глянь.

Я поднялся из-за стола, подошёл к напарнику, который со счастливой физиономией пялился во двор.

На улице, прямо напротив крыльца, стоял «Опель». Закрытый кузов, четыре двери, тёмно-серый, весь в подтёках грязи.

— «Капитан», — сообщил Карась с интонацией человека, который только что вынес из горящего дома котёнка. — Тридцать девятого года. Из трофейного парка. Зверь, а не машина. Ну? Кто молодец?

Я заверил Мишку, что он не просто молодец, а настоящий волшебник, достал нам идеальный автомобиль. Потом осторожно принялся рассказывать ему легенду. Осторожно, потому что не знал, как Карась отреагирует на отведённую ему роль.

Капитан выслушал меня молча, все мои доводы. Ни разу не перебил.

Я закончил, уставился на товарища. Ждал резких возражений или хотя бы тяжёлого, выразительного вздоха с упоминанием всех моих родственников до десятого колена.

Предложить бывшему ростовскому марвихеру, нынешнему старшему оперуполномоченному, который ни под кого не прогибается, роль бесправного, связанного пленного — идея на грани фола.

Но Мишка, к моему удивлению, даже не поморщился. Он пожевал губами, быстро прикинул расклад в голове и вдруг криво усмехнулся.

— А что, старлей... Толково, — выдал Карась, потирая подбородок. — В этом что-то даже есть. Буду сидеть на заднем сиденье, зыркать исподлобья да молчать в тряпочку. С разговорами никто лезть не будет, соответственно, угрозы провала нет. Рука опять же раненая. Бинтами грязными замотаем — будет выглядеть очень правдоподобно. Идеальный маскарад.

Всё-таки Мишка — опер от бога. Эго своё засунул куда подальше, сразу оценил оперативную выгоду.

— Вот и ладненько, — кивнул я.

— Идём вниз, Соколов, — Карась мотнул головой в сторону двери. — Сам посмотришь на нашу карету вблизи. Зверь, а не машина!

Мы вышли из кабинета, спустились на первый этаж и вывалились во двор.

Картина перед нами открылась весьма забавная. Возле тёмно-серого трофейного «Опеля» происходило активное движение. Создавал это движение Сидорчук. Он наворачивал круги вокруг автомобиля, приседал, заглядывал под днище, любовно оглаживал полированные бока. Выглядел старшина при этом как та самая лиса из басни про ворону и сыр. Только в качестве сыра выступала немецкая тачка. Ильич только что слюни не пускал на неё.

Увидев нас, Сидорчук тут же бросился навстречу. Его широкое, простоватое лицо буквально светилось от неподдельного восторга.

— Товарищи командиры! — с ходу выпалил он. — Вы поглядите, какая цаца!

Старшина тут же крутанулся на месте и поскакал обратно к автомобилю. Замер возле него и ласково похлопал ладонью по гладкому металлу капота.

— Это ж песня, а не машина! «Опель Капитан»! Движок — рядная шестёрка, два с половиной литра. Пятьдесят пять лошадок! Прёт как танк, а идёт мягко, любую колдобину проглотит и не подавится. Подвеска передняя независимая. Кузов закрытый, несущий! Немец всё-таки умеет железо делать, стервец.

Сидорчук говорил всё это таким тоном, будто перед ним не машина, а любимая женщина, которую надо склонить к сожительству.

— Я ж такую ласточку аккурат пару месяцев назад перебирал! — гордо заявил он. — Досталась нам от бежавшего фрица. Там такое нутро... — старшина закатил глаза и причмокнул губами. — Просто чудо какое-то. Каждая шестерёночка на своём месте.

Мы с Карасём синхронно, не сговариваясь, переглянулись. Судя по всему, нам обоим пришла в голову одна и та же мысль — вот он, наш идеальный водила. Человек, который не просто умеет крутить баранку, а знает конкретно эту немецкую машину изнутри.

Правда, оставалась одна малюсенькая, но критически важная деталь. Сидеть за баранкой и отмолчаться на постах не получится, это подозрительно. Если фрицы зададут дежурный вопрос, шофёр должен что-то им грамотно гавкнуть в ответ.

Карась прищурился. Шагнул к машине, небрежно опёрся бедром о крыло и вкрадчиво поинтересовался:

— Слышь, Ильич... А скажи-ка мне, как у тебя с языком Гёте и Шиллера? По-немецки шпрехаешь?

Сидорчук растерянно посмотрел на капитана, потом на меня, словно не понимал, с хрена ли Мишка задаёт подобные вопросы.

— Дык... — почесал он затылок.

— Скажи что-нибудь на немецком, — перебил его капитан. — Что угодно.

Старшина пожал плечами и вдруг совершенно спокойно, с жёстким гортанным выговором, выдал:

— Jawohl, Herr Offizier! Das Auto ist bereit!

Произношение у старшины было... может, не чисто берлинское, но настолько уверенное и правильное, что любой обзавидуется. Никакого тебе классического рязанского «хенде хох».

Челюсть Карася медленно поползла вниз. Впрочем, как и моя. Прежде вопрос лингвистических талантов Ильича не вставал, потому что не было необходимости. Он просто крутил баранку и вносил свой вклад в работу контрразведки на уровне шофёра. А тут вдруг такой сюрприз.

— Охренеть... — только и смог выговорить капитан. — Ильич, а ты чего так чешешь-то?

— Дык со школы, товарищи командиры, — скромно потупился Сидорчук, хотя в глазах его плясали смешинки. — У нас немецкий вёл настоящий немец. Из поволжских. Карл Фридрихович. Ох и лютый был старик, царство ему небесное! За неправильное произношение указкой по пальцам лупил так, что искры из глаз сыпались. Мы у него тексты наизусть зубрили. Вот и вколотил намертво. Я ихнюю грамматику и выговор до конца жизни не забуду. От зубов отскакивает.

Мы с Мишкой снова переглянулись. Только теперь в глазах капитана читался откровенный, нескрываемый восторг.

Это было то самое оперативное везение, которое вытаскивает даже самые безнадёжные комбинации. Водила, который разбирается в трофейной тачке и при этом говорит по-немецки так, что ни один полевой жандарм не докопается, — идеально. Просто тютелька в тютельку.

— Значит так, Ильич, — резюмировал я. — Радуйся. Бросай облизываться, готовь свою цацу к дальнему выезду. Поедешь с нами.

К Вадису мы пошли уже втроём, вместе со старшиной. Генерал выслушал доводы, посмотрел на Сидорчука, поморщился и утвердил без единого вопроса. По-моему, ему в тот момент уже было всё равно, четверо в группе будут или пятеро.

Ильич, получив разрешение начальства, немедленно принялся хозяйничать.

Первое, что он сделал, — снял в «Опеле» заднее сиденье. Потому что сразу после утверждения его кандидатуры на роль водителя понеслись технические вопросы, которые были так же важны, как и состав группы. Например — куда девать тол? Мы так-то не просто покататься едем, в итоге нашей прогулки эшелон должен быть уничтожен.

В багажник взрывчатку не сложишь. На постах могут проверить, даже невзирая на документы Раабе. Штурмбаннфюрер СД с пленным — это одно. Штурмбаннфюрер СД с двадцатью килограммами тротила в багажнике — совсем другое. Объяснить это будет сложно.

Сидорчук решил задачу за час.

Под задним сиденьем «Капитана», над выштамповкой под задний мост, обнаружилась полость. Старшина выстелил её ветошью, аккуратно упаковал туда шашки, переложил тряпьём и поставил сиденье обратно. Снаружи — сиденье как сиденье. Продавливается, пружинит. Ни один фриц не докопается.

Детонаторы и шнур оформили отдельно. В «Опеле» запасное колесо крепилось изнутри к крышке багажника, Ильич ловко спрятал их прямо внутри колёсного диска под кожухом запаски.

Оружие пришлось брать немецкое. Два «шмайсера» отправились прямо в салон. Прятать их было бы верхом идиотизма. Конвоир без автомата на виду — это клоун, а не охрана. Мой МР-40 будет лежать на коленях, ствол Сидорчука — спереди, под рукой. Светлову достался «вальтер». Он у нас офицер, ему положено.

В тайник к толу Ильич сунул запасные магазины и пяток немецких гранат.

Единственное, что Карась оставил при себе, и, думаю, это было логично, — финка. Спрятал её под штаниной, как обычно.

Связанного пленного на предмет ножа в голенище на дорожных постах обыскивать никто не станет. Если такое случится — значит, мы уже провалились, и у нас и без финки проблем хватит.

Когда всё уложили, Мишка обошёл машину, открыл заднюю дверь, заглянул внутрь и присвистнул.

— То есть я всю дорогу как король, с мягким сиденьем под задницей. Эх... красиво жить не запретишь.

— Ага, — согласился я. — Главное, не забудь, что под твоей задницей ещё пара десятков килограмм тола.

Ласточкин дал обратную связь без десяти двенадцать, естественно, не напрямую, а через начальника отдела.

Нашли всё. Дом уцелел частично — крышу разворотило, правой половины считай нет. Зато печь стояла. Печи вообще крайне живучие. Стены рушатся, а они стоят как ни в чём не бывало. Половицы тоже оказались на месте, и всё, что под ними спрятано, тоже.

Дальше встал вопрос доставки, и вот тут я порадовался, что начальник Управления у нас Вадис, а не какой-нибудь любитель походить по инстанциям. Он проблему решил сразу, с размахом.

Машиной от Альтдамма до Ландсберга трястись часа четыре. Это если повезёт с понтоном, если не встанешь в хвост колонны и если водитель не утопит полуторку в мартовской каше, которая раньше называлась дорогой. То есть сверху накидывай ещё два, а то и три. Столько времени у нас не имелось.

Генерал буквально вытряс связной У-2 из эскадрильи связи. Причём вытряс фактически под личную ответственность и своё генеральское слово.

Кукурузник сел на поле за городом в тридцать пять минут третьего. Чемодан и документы, бережно завёрнутые в тряпочку, доставил Гриценко, опер Ласточкина.

В начале четвёртого груз оказался в кабинете, отведённом нам Вадисом для подготовки.

Первым делом распаковали тряпичный свёрток. Там лежали документы. Удостоверение СД на штурмбаннфюрера Отто Раабе, командировочное от Шестого управления и спецпропуск на перемещение. Потом занялись чемоданом. Фриц, кстати, не обманул. Содержимое нас и правда порадовало.

Пачка чистых бланков строительного управления, два пустых бланка удостоверений, каучуковая печать в жестянке, копирка и лента для машинки. Раабе не только жёг архивы — он зашифровывал адресаты, поэтому данный набор ему был просто необходим. А уж как он был необходим нам — словами не объяснишь. Это настоящий джекпот. Теперь у нас появилась возможность состряпать конвойное предписание на пленного. Плюс можно заменить фото на документах. Вклеить физиономию Светлова. Отдельный бонус обнаружился в боковом кармане — талоны на горючее.

Форма тоже имелась в наличии. Китель, бриджи, шинель, фуражка, сапоги.

Но главный сюрприз я нашёл под подкладкой крышки. Конверт, а в нём одиннадцать фотографий, сделанных для отчётности. Шесть кадров из штольни, пять — завод и причал.

На заводских снимках, с краю, вполоборота стоял худой мужик. Нос с горбинкой, на руках перчатки. Так понимаю, господин Дитрих собственной персоной. Но это ладно. Это полбеды. Гораздо важнее были фотографии, сделанные в штольне.

На заднем плане, за нагромождением лесов и каких-то станин, рабочие монтировали странную массивную конструкцию. Громоздкий металлический купол. Пока что один, хотя чисто теоретически должно быть два.

Для Карася или Светлова — обычная заводская железяка, деталь турбины или генератора. Ничего примечательного. А вот я эту приблуду узнал сразу — тот самый «Die Glocke». Даже при том, что в 2025 году он будет выглядеть немного иначе.

Впервые в жизни я очень пожалел, что не ошибся. Мои самые хреновые опасения подтвердились документально. Фрицы реально собирают именно чёртову приблуду шизика, и, судя по фото, работа уже на серьёзной стадии.

— Старлей, — окликнул меня Карась. — Глянь сюда.

Я обернулся.

Посреди комнаты стоял Митя Светлов. В кителе штурмбаннфюрера. Сидел он на нём, честно говоря, как на корове седло. Рукава закрывали кисти. Плечевые швы сползли на бицепсы. Полы висели мешком.

Раабе — крепкий, плечистый. Лейтенант чуть ниже ростом и по комплекции уступает. Митя попытался одёрнуть сукно. Стало только хуже.

— Товарищ капитан, — ровно произнёс Светлов. — В таком виде ехать категорически нельзя.

— Согласен, — мрачно кивнул Мишка. — Ты в этом на пугало похож, а не на офицера СД. На первом же посту всё пойдёт по женскому половому органу.

Я посмотрел на часы. Времени в обрез.

— Миша, нужен портной из хозвзвода, причём лучший. Пусть тащит машинку, ножницы и всё, что есть.

Карась метнулся к дежурному. Минут через тридцать в комнату ввалился пожилой старшина-каптенармус, до войны обшивавший, по его словам, половину Ленинграда. Окинул Светлова намётанным глазом, поцокал языком. Вынес суровый вердикт: внутри будет сплошное непотребство со швами внахлёст, но снаружи сделает конфетку. Работа закипела.

Пока комсомольца превращали в истинного арийца, мы с Ильичом смотались на трофейный склад, подобрали форму для себя. Я взял стандартный мундир фольксдойче, немца, рождённого в Прибалтике или в Польше, но призванного служить рейху. Сидорчуку нашли китель рядового. Мы конвой и водила, нам эсэсовские понты ни к чему. Меньше внимания привлечём.

К пяти вечера Светлов стоял перед нами одетый как с иголочки. Старшина своё дело знал крепко — китель сел идеально. Фотокарточку в ксиве Раабе к тому времени тоже успели переклеить, спецы из техотдела сработали чисто.

Оставалась последняя, но критическая проблема. Как нам в таком маскараде доехать до передовой и не словить пулю от своих же? Трофейный «Опель», внутри три фрица и один наш пленный. На первой же заставе расстреляют.

Вадис предусмотрел и это.

По нашим тылам мы должны были ехать, наглухо запахнувшись в советские плащ-палатки поверх немецкой формы. А впереди, расчищая путь, пойдёт «Виллис» сопровождения с офицерами СМЕРШ. Они проведут нас через все блокпосты прямо до окопов соседей.

Ровно в семнадцать пятьдесят пять мы выехали из города в сторону позиций 2-го Белорусского. Нас там ждали.

Глава 4

Наш «Опель Капитан» двигался чётко за «Виллисом», след в след, с расстоянием метров в пятнадцать. Немецкая машина оказалась раз в двадцать удобнее и комфортнее полуторки, это несомненный факт. Она мягко катила вперёд, переваливаясь на рытвинах разбитой просёлочной дороги.

Фары были затемнены по-фронтовому, остались только узкие щели, поэтому Сидорчук ориентировался не по дороге, а больше по красноватым точкам подфарников «Виллиса». Весенние сумерки в этих краях наступают быстро. При том, что время чуть перевалило за семь, нас уже окружала плотная серая пелена.

Вся наша компания сидела молча. Ильич, как и планировалось, за рулём, Светлов рядом с ним на пассажирском, мы с Мишкой устроились сзади. По предварительным подсчётам ехать до соседских позиций около трёх часов — самое то, чтобы задуматься, так ли разумно моё решение отправиться на чёртову станцию лично. Другой вопрос, что от этих размышлений толку уже нет. Процесс запущен. Теперь хочешь не хочешь, а надо довести всю операцию до конца.

Карась сидел рядом, прикрыв глаза, и всем своим видом демонстрировал полную отрешённость. Так понимаю, тоже думал. А вот Сидорчук выглядел вполне даже счастливым. То ли он до конца не понимал, в какой замес мы вписались, то ли восторг, с которым старшина управлял немецкой тачкой, перекрывал всё остальное. Например, здравомыслие и чувство самосохранения. Они у нашего шофёра отключились ровно в тот момент, когда ему доверили «Опель».

— Товарищ старшина, — оживился вдруг Светлов. — А скажите-ка что-нибудь по-немецки.

— Jawohl, Herr Offizier! Das Auto ist bereit! — выдал Сидорчук ровно ту же самую фразу, которой поразил нас с Карасевым.

— Хм... — озадачился лейтенант, затем развернулся и внимательно посмотрел на Ильича. — Ваш немецкий и правда хорош. Товарищ капитан сказал, у вас в учителях был немец? Поздравляю, он крепко вколотил в вас правильное произношение. Но вот суть сказанного... оставляет желать лучшего.

— Дык, а чего не так-то? — искренне удивился Сидорчук, не отрывая взгляда от белой метки на заднем борту «Виллиса». Эти метки ставили специально, чтобы в режиме светомаскировки, когда приходится ехать ночью, идущая следом машина видела в тусклом свете ту, что двигается впереди. — Я сказал: «Так точно, господин офицер. Машина готова». Всё ж по-ихнему.

— Запомните, товарищ старшина, — голос Светлова стал суше и жёстче. — В немецкой армии, а тем более в СД, обращаются строго по званию. Никаких абстрактных «офицеров». Никто не подумает, что вы издеваетесь. Хуже. Подумают, что вы вообще никогда не служили. И запомнят. Я для вас — герр штурмбаннфюрер. Старший лейтенант Соколов — герр унтер-офицер. И никак иначе. Уяснили?

— Понял, — буркнул старшина. — Значит, по званию. Есть, товарищ лейт...

Ильич осёкся, а потом с усмешкой отчеканил по-немецки:

— Jawohl, Herr Sturmbannführer!

— Именно, — кивнул Митя. — А теперь давайте потренируемся, раз уж есть время. Я скажу вам пять фраз. Пять конструкций. Вы их сейчас вызубрите так, чтобы они отлетали от зубов, даже если вас контузит взрывной волной. Первая: «Zu Befehl, Herr Sturmbannführer» — слушаюсь. Вторая: «Ja, Herr Sturmbannführer» — так точно. Третья: «Nein, Herr Sturmbannführer» — никак нет. Четвёртая: «Ich habe den Befehl ausgeführt» — приказ выполнен. И пятая, на случай если вдруг на посту к вам напрямую обратится проверяющий жандарм: «Ich bin der Fahrer» — я только водитель.

Светлов сделал короткую паузу, потом добавил тем же ровным, ледяным тоном:

— И самое главное правило. Вы молчите. До тех пор, пока я или наш унтер-офицер не отдадим вам прямой приказ, или пока вас лично, тыча стволом автомата в лицо, не спросят на контрольно-пропускном пункте. Всю беседу с немцами веду я. Ваше дело — крутить баранку и всем видом стараться демонстрировать исполнительность на грани с невидимостью.

— Zu Befehl, Herr Sturmbannführer, — чётко и жёстко, с тем самым гортанным выговором выдал Ильич.

— Вот и славно, — кивнул Светлов.

Я с любопытством наблюдал за диалогом Сидорчука и лейтенанта. Вернее даже за лейтенантом. Он снова изменился.

Это не было постепенным вживанием в роль, как делают актёры перед выходом на сцену. Никаких глубоких вдохов, бормотания под нос или настройки. Комсомолец, отличник, правильный и дотошный лейтенантик с чистыми глазами просто исчез в долю секунды. Щелчок — и его больше нет в машине.

Изменилась посадка головы. Ушла чуть сутулая, напряжённая спина — теперь на пассажирском сиденье сидел человек с прямой, по-настоящему военной осанкой и высокомерно задранным подбородком.

Взгляд — тяжёлый, брезгливо-равнодушный, с лёгкой долей того самого эсэсовского превосходства, которое невозможно сыграть, если не носишь его внутри. Губы сжались в жёсткую, циничную линию. Он даже дышать стал иначе — размеренно, словно цедил воздух сквозь зубы, оценивая окружающих как досадную помеху. Баран скинул свою шкуру, и теперь перед нами был самый настоящий волчара.

— Теперь по поводу вас, герр унтер-офицер. — Светлов вдруг резко обернулся ко мне, причём говорил он на немецком. — На вашем лице отражается слишком много мыслей и отчётливо видна печать интеллекта. Человеку с вашим званием такое не положено. Вы должны выглядеть глупее, чем есть на самом деле.

— Слушаюсь, герр штурмбаннфюрер, — с усмешкой ответил я по-немецки, стараясь придать голосу тупую солдатскую покорность.

Митю мой ответ порадовал, но не успокоил. Оставшиеся два часа дороги он решил потратить с пользой — устроил нам филиал языковой школы.

Лейтенант пришёл к выводу, что просто вызубрить уставные фразы — слишком мелко. В итоге наш новоиспечённый эсэсовец начал моделировать различные ситуации. По факту — задавал неожиданные, нелепые вопросы. Причём не просто задавал, а выкрикивал их резко, громко, словно часовой на блокпосту.

Светлов упорно пытался добиться, чтобы я и Сидорчук реагировали на них моментально. Требовал, чтобы мы не просто отвечали, а делали это с нужной интонацией, не задумываясь ни на секунду.

Ильич потел, сопел, но к концу второго часа начал выдавать короткие ответы на автомате, не отвлекаясь от баранки. Я тоже старался. Несмотря на бесячье поведение комсомольца, он был прав в своей упёртости. Ситуация может сложиться всяко, в том числе максимально неожиданно. Если мы будем готовы ко всему — это избавит нас от многих проблем.

Мишка терпел эту лингвистическую экзекуцию долго. Сидел нахохлившись и слушал наш непрерывный немецкий лай. Наконец, когда Светлов в пятый раз рявкнул на Сидорчука, требуя предъявить путевой лист, капитан не выдержал. Заворочался на заднем сиденье и хмуро пробасил из темноты:

— Товарищи герры. Если вы сейчас не заткнётесь, я сам начну по-немецки гавкать. А мне по легенде не положено, я пленный советский офицер. Запорю вам всю конспирацию к чёртовой матери.

— Терпите, товарищ капитан, — невозмутимо отозвался Светлов. — Тяжело в учении, но в бою — сами знаете.

— В гробу я видел такое учение, — буркнул Карась, однако больше не возмущался.

К позициям соседей из 2-го Белорусского мы выкатились в начале десятого. Дорога заняла почти четыре часа вместо трёх — по мартовской грунтовке в темноте быстрее не выходит, как ни старайся.

«Виллис» сопровождения мигнул фарами и встал. Мы затормозили следом.

Место оказалось глухое и какое-то промозглое, что ли. Как только выбрались из машины, сразу захотелось вернуться обратно.

Здесь, ниже устья Варты, Одер расходился на два русла. Между ними лежала широкая низина, пропитанная водой насквозь. Сплошного фронта у немцев в такой местности не было и быть не могло. Фрицы обосновались на «суше», в основном на буграх. Оттуда и старались держать под контролем всю территорию, что, естественно, физически было невозможно.

Предполагалось, будто русские не настолько ненормальные, чтобы лезть по болотам, низкой воде и чвакающему подобию земли. Недооценили нас фашисты. Впрочем, они вообще за четыре года войны так и не поняли до конца, с кем связались. Однако нам их «слепота» и недальновидность были только на руку. Между немецкими опорными пунктами зияли дыры в километр, а то и больше. Армейская разведка этими дырами пользовалась регулярно. Наши парни шастали на ту сторону как к себе домой.

Встречали нас трое.

Первым подошёл невысокий майор в чистой, не по-фронтовому опрятной шинели. Штабной, это видно сразу — сапоги начищены, планшет новый, и держится человек так, будто вот-вот начнёт что-то согласовывать. За ним, чуть позади, топтались ещё двое.

Майор коротко переговорил со старшим из нашего сопровождения. Тот протянул ему какие-то документы. Майор посветил фонариком, прочёл, кивнул. Затем расписался и отдал одну бумажку обратно.

Всё. Нас передали с рук на руки, как посылку.

Старший из сопровождения даже прощаться не стал. Молча махнул своим, прыгнул в машину. «Виллис» развернулся и укатил обратно в темноту.

Правильно, в общем-то. Меньше знаешь — крепче спишь.

— Майор Рудаков, — представился штабной, убирая оставшиеся у него бумаги за отворот шинели. — Приказ по вам я получил. Указано обеспечить переправу и проводника. — Майор обернулся, кивнул в сторону двоих, замерших сзади. — Обеспечиваю.

Говорил он ровно и деловито, без малейшего интереса к нашим личностям. Задачи вникать в подробности у него не было, соответственно, лезть с расспросами он не собирался. Приказ есть, приказ выполняется, а кто эти четверо и куда их несёт — не его печаль.

— Сапёры готовы, — продолжил Рудаков. — Проводник ваш тоже. Дальше по всем вопросам к нему.

Он указал рукой на своих спутников, повернулся и пошёл обратно к землянкам. Через десять секунд его уже не было видно. Судя по скорости, майор от этого поручения избавился с большим облегчением.

Первый оказался сапёром.

В прошлой жизни я, как и большинство нормальных людей, был твёрдо уверен, что сапёр — это тот, кто мины ставит и снимает. Ошибается один раз, все дела. Хорошо, что здесь никому этого не сболтнул в первые дни, потому что узнал, чем эти люди занимались во время войны на самом деле.

Мины — от силы половина их работы. Инженерные войска в наступлении вообще пашут больше всех. Наводят переправы, строят и разбирают мосты, гатят дороги через болота, таскают понтонные парки, роют командные пункты, взрывают то, что мешает, и восстанавливают то, что взорвали немцы. Армия идёт вперёд ровно настолько, насколько сапёры успевают подготовить ей путь.

Одер без них не форсировал бы никто и никогда.

Так что понтон, на котором нам предстояло переползти на ту сторону, — исключительно их епархия.

Мужику было хорошо за сорок. Брезентовая куртка, резиновые сапоги выше колена. Он стоял, засунув руки под мышки, и смотрел не на нас, а на «Опель». Прикидывал габариты и вес, я по взгляду понял. Для него мы были грузом, а груз надо перетащить через реку и не утопить.

— Влезет, — сообщил он наконец. Непонятно кому. Кивнул сам себе и потопал куда-то вниз, к воде.

Вторым сопровождающим майора оказался как раз наш проводник. Обычный мужик в потёртом ватнике. С автоматом на груди, щетиной в палец и серым от недосыпа лицом. А вот глаза у него были цепкие, внимательные. Сразу видно — от такого ничего не ускользнёт.

— Старший лейтенант Шилов, — представился он тихо. Голос простуженный, хриплый. — Полковая разведка. Мне вас велено переправить на ту сторону.

— Капитан Карасев, — Мишка вышел вперёд. — Старший оперуполномоченный, командир группы.

Несмотря на то что главная роль досталась Светлову, реальные позиции в нашем дружном коллективе не поменялись. Вся ответственность и руководство остались на Карасе.

— Отлично, — кивнул Шилов, хотя чего он в данном факте увидел отличного, было непонятно. — Значит, так, гости дорогие. Паром сапёры уже подвели. Работа не быстрая, Одер тут широкий, течение дурное, тянуть будем тросом. Полчаса потратим точно. Это в лучшем случае, если всё пойдёт гладко. Загоняем вашу колымагу на понтон, перетягиваем на ту сторону. Делаем всё тихо. У фрицев на буграх наблюдение, и слышно над водой далеко.

Разведчик замолчал, вопросительно посмотрел на Мишку, ожидая подтверждения, что информация принята к сведению.

— Понял, — коротко сказал Карась.

— Дальше. — Шилов мотнул головой в темноту, куда-то в сторону реки. — Там есть дамбовая дорога, она идёт через всю низину. По ней вас и поведу. Сразу предупреждаю: с дамбы не съезжать ни при каких обстоятельствах. Слева и справа болото и наши же мины, ставили в феврале. Схему я знаю.

Старлей помолчал секунду, затем хмыкнул и уточнил:

— Приблизительно знаю. Так что лучше не рисковать. Дамба чистая, используем только её. Немцев там нет, но она у них как на ладони с высоток. Поэтому двигаться будем в темноте, без фар. Доведу вас до определённого места, покажу разрыв в их позициях. Дальше сами. Выберетесь на шоссе, вклинитесь в колонну. Немцы сейчас прут на запад, народу столько, что вашего появления никто не заметит.

Всё это Шилов излагал ровно, без интонаций, будто проговаривает маршрут в сотый раз.

— А вы как? — спросил я. — Имею в виду, как поведёте нас?

— Первую версту пешком, впереди. — Шилов сказал это как само собой разумеющееся. — Там дамба узкая и мины близко подходят к обочине, водитель в темноте не разберёт, где кончается насыпь. Я иду, он держится за мной. Потом станет пошире, тогда встану на подножку и буду показывать рукой.

Он повернулся к Сидорчуку.

— Старшина. Скорость пешая, дистанция шагов десять. Спину мою не терять. Если всё-таки потеряешь — стой и жди, не дёргайся. Я сам за тобой вернусь. Понял?

— Дык темно ж, товарищ старший лейтенант, — засомневался Ильич. — В такой темноте и слона хрен увидишь.

— Ну... — Шилов снова усмехнулся. Сразу видно, с юморком человек. С чёрным таким, военным юморком. — Я, конечно, не слон, однако есть хитрость.

Он вытащил из кармана скатанный кусок бинта, встряхнул, оторвал полосу и не глядя, привычным движением, обвязал её вокруг груди так, чтобы ткань легла между лопаток.

— Вот на это смотри, — сказал старлей Сидорчуку. — Больше тебя ничего не должно интересовать. Зацепился взглядом за светлую полосу и не отрываешься. Да... Вот ещё что важно.

Он обвёл взглядом всех нас.

— Взлетит осветительная ракета — все замерли. Мотор глушим, никто не шевелится. Я лягу на землю. Трогаемся, только когда погаснет.

— Товарищ старший лейтенант, — вылез вдруг Светлов. — Вы сказали, слышимость отличная. А как же мотор, когда по дамбе поедем?

— Слышимость это да, — согласился Шилов. — Только вы не путайте движение по открытой воде и дамбу. На пароме мотор глушим полностью, там мы посреди реки. На дамбе проще. До немцев версты полторы. Плюс ветер оттуда, а не туда. Ваша колымага на первой передаче тарахтит не громче телеги. Могут услышать, только если сильно постараются. Но не поймут, что именно едет, откуда, в каком направлении двигается. К тому же на их стороне моторы и без нас тарахтят без конца. Колонны идут на запад.

Он снова повернулся к Сидорчуку. Видимо, счёл, что объяснений достаточно.

— Главное, старшина, обороты не гони. Как только двигатель взвоет — вот тогда нас и услышат. Ползти будем как черепахи.

— Понял, — кивнул Ильич.

— Доведу до нужного места, покажу разрыв в их позициях. Дальше сами, — резюмировал Шилов. — Выберетесь на шоссе, вклинитесь в колонну. Немцы сейчас прут подальше от наших, народу столько, что вашего появления никто не заметит.

Он вдруг замолчал, внимательно оглядел всю нашу компанию.

Задержался на Светлове, у которого из-под распахнувшейся плащ-палатки выглядывал эсэсовский мундир. Переключился на меня, затем на Сидорчука. Наконец добрался до Карася. Взгляд у старлея был внимательный и, наверное, сочувствующий. Думаю, он понял, что переправляет на тот берег потенциальных покойников. Потому как, чего уж скрывать, путешествие нам предстоит такое, в котором один неверный шаг приведёт к очень хреновым последствиям.

Шилов достал папиросу, помял в пальцах. Прикурил, закрывая огонек ладонью, затянулся и выпустил дым в небо.

— Обратно как пойдёте? — спросил он вдруг.

Будто своим вопросом хотел дать нам уверенность, что это «обратно» вообще будет.

План возвращения у нас, конечно, имелся. В теории. Выглядел он примерно как «выйти к своим, ориентироваться по обстановке». Всё.

То, что осуществить данную часть операции будет не менее сложно, чем самое её начало, мы прекрасно понимали. А ещё понимали, что «выйти к своим» может получиться не у всех. Или вообще ни у кого. Поэтому реально собирались исходить из обстоятельств.

— Ясно, — сказал разведчик, не дождавшись от нас ответа.

В его голосе не было никаких эмоций, только обычная констатация. Человек задал рабочий вопрос, получил молчание и сделал вывод.

— Не боись, разведка, — усмехнулся Карась. — Мы обратно первым классом поедем. С оркестром.

— Ну-ну, — отозвался Шилов. — С оркестром это хорошо, мы такое любим. Ладно, гости дорогие, время поджимает. Езжайте за мной.

Он развернулся и пошёл к реке. Мы дружно прыгнули в машину, поехали вслед за старлеем. Наша операция вступила в свою активную фазу.

Глава 5

Я пристегнул правую Мишкину руку наручниками к стойке. Браслет щёлкнул негромко, но в ночи этот звук показался мне оглушительным.

Карась молча пошевелил плечом, повозился, устраиваясь удобно. Если это, конечно, вообще возможно, когда одна конечность у тебя висит на перевязи, а вторая зафиксирована железом.

— Нормально, — сообщил напарник с усмешкой. — Даже почти хорошо. С верёвкой было бы хуже.

На самом деле использовать именно наручники мы решили изначально, ещё на этапе проработки плана операции. Пленный, которого везёт офицер СД, просто не может быть связан. А вот солидные немецкие «браслеты» — самое то. Благо этого добра на трофейном складе тоже нашлось немало.

Шилов ушёл минут пять назад. Растворился в темноте, будто и не было человека. Перед этим стянул со спины бинт, смотал в комок и сунул в карман — обратно ему идти без метки. Сказал: «Прямо триста метров, потом влево, там просека. Через километр выйдете на шоссе». И всё, никаких напутствий.

Впрочем, у армейской разведки свои приметы. Они удачи никогда не желают. И не прощаются.

Сидорчук завёл мотор. Светлов надел фуражку, поправил козырёк двумя пальцами.

— Трогай, — бросил он по-немецки.

Теперь родной язык придётся забыть на всё время операции. Это важный нюанс, на котором можно нехило проколоться. Чисто на автомате, в самый неподходящий момент ляпнуть что-то на русском.

И тут дело не в уровне профессионализма, а в работе мозга. Если, к примеру, тому же Светлову случайно наступят на ногу, а он полчаса назад трепался с нами по-свойски, то мат у него вырвется исключительно русский. Поэтому даже между собой мы должны говорить на языке фрицев. Ну, пожалуй, кроме Карася.

Ильич завёл «Опель», машина покатила в сторону, куда указывал Шилов. На шоссе выехали в четверть второго ночи.

И сразу же встали.

Дорога и правда была забита намертво. В два ряда, борт к борту, вперемешку. Армейские грузовики с потушенными фарами. Легковушки. Тягач без прицепа. Автобус с выбитыми окнами. Реквизированный фургон, на борту которого ещё читалась надпись какой-то пивоварни.

Рядом с с машинами ползли подводы.

Длинные, с решётчатыми бортами, укрытые сверху брезентом на дугах. Одну тянула пара тяжеловозов, вторую — вол, третью, я не сразу поверил своим глазам, обычная корова. Лошадей у местных явно выгребли подчистую.

Причём выглядело всё это не как бегство, а как обычный переезд. Сундуки, перины, увязанная мебель, у кого-то торчала из-под брезента ножка швейной машинки. Люди собирались основательно, по-хозяйски, и, похоже, до последнего верили, что едут ненадолго.

Тут же, между машинами и повозками, шли пешие. С чемоданами, с мешками, с колясками. Кто-то катил велосипед, увешанный тюками так, что ехать на нём было невозможно.

К задку одной из подвод были привязаны две коровы. Они упирались, тормозили и мешали всем сразу.

Где армия, а где гражданские, вообще не разобрать. Всё смешалось. К тому же бравые солдаты вермахта уже не выглядели такими орлами, как в 1941-м, потрепали мы их изрядно.

Сидорчук аккуратно вклинился между грузовиком и повозкой, но это не дало ровным счетом ни хрена. Проблема заключалась в том, что движение выглядело как бестолковое топтание на месте с крохотными перемещениями вперёд. Десять минут стоим, не глушим мотор, три минуты едем. В результате каждого рывка получалось преодолеть не больше ста метров.

Я сидел, привалившись плечом к двери, держал МР-40 на коленях, смотрел в окно и вспоминал последние два часа.

Сначала мы сделали из Мишки настоящего пленного. Перевязь пришлось замочить в прибрежной жиже и вывалять в глине — белая тряпка у арестанта смотрится дико. Потом так же изговняли саму повязку. Следом окончательно добили гимнастёрку. Левый рукав у неё и так был разорван из-за руки, добавили ещё оторванную пуговицу, пятна грязи и выдранный внизу клок. Ремень сняли, погоны оставили. Мы везём офицера, у нас важный арестант в машине, это должно быть видно. Шинель накинули сверху, чтобы Мишка в одной гимнастёрке не окочурился.

Порошки со стрептоцидом, которые напарнику вручил доктор, он сунул в сапог. Потому как стрептоцид нам по-любому нужен, чтобы у Карася рана не стала хуже. При первой возможности надо будет её обработать, в меру того, как позволят обстоятельства, засыпать лекарство, потом снова вернуть перевязи убогий вид. Запасные бинты лежали свернутыми под сиденьем.

Тогда же мы оговорили ситуацию с наручниками.

Левую руку трогать нельзя. Она на перевязи. Приковать здоровую — самое то. К тому же на посту должны видеть не раненого страдальца, а опасного офицера, которого держат на коротком поводке. Иначе зачем конвой.

Ключ я сунул в Мишкин сапог, рядом со стрептоцидом. Если на посту случится заварушка и меня убьют, лезть через чужой труп раненой рукой — дурь. А вот до собственного голенища он по-любому дотянется.

План, конечно, такое себе, но всяко лучше, чем верёвка и надежда на фарт.

Сама переправа прошла на удивление буднично.

Мотор заглушили, машину закатили на понтон руками. Делали все молча, стараясь не производить лишнего шума. Потом паром пошёл по реке. Двигались медленно из-за течения, которое сносило нас правее. Если бы не опыт сапёров и не их деловитое упорство, хрен бы мы оказались в нужном месте.

Потом была дамба.

Шилов шёл впереди, метрах в десяти. Сидорчук тащился за ним на первой передаче, ориентируясь по белой полосе. Слева и справа лежало болото и наши мины. По центру — насыпь шириной в две телеги.

Один раз над низиной поднялась ракета.

Мы сделали всё, как велел Шилов. Ильич заглушил мотор, сам разведчик рухнул лицом в насыпь. Все замерли.

Белый свет качался на парашютике, и тени по дамбе метались, как живые. Мне в те секунды казалось, что нас видно от самого Берлина.

В реальности — вряд ли. От немецкого поста нас отделяло не меньше полутора верст. К тому же в ночи качающийся свет бил по глазам не только нам, но и тому, кто ракету запустил. Взгляд в таких условиях в первую очередь выцепляет движение, а мы не двигались. Тёмный прямоугольник на тёмной насыпи никого не заинтересует, если специально не всматриваться.

Мы изображали истуканов минуты две, пока догорала ракета. Потом ещё столько же ждали, пока глаза отойдут от вспышки, и только после этого, по команде Шилова, Сидорчук снова запустил двигатель.

Три раза разведчик останавливал нас поднятой рукой и уходил вперёд один. Возвращался, махал — двигайтесь. Что он там проверял, неизвестно.

Вот, собственно, и всё. Никакой стрельбы, никакой погони, никаких немецких дозоров.

— Опять затор, — сообщил Сидорчук по-немецки.

Я оторвался от окна и заодно от воспоминаний, посмотрел вперёд. По мне так не «опять», а снова. Он, этот затор, и не заканчивался.

Колонна проползла ещё немного, снова встала.

И тут, метрах в трёхстах от нас, замелькали фонари. Кто-то шёл вдоль потока навстречу движению и совершенно наглым образом светил прямо на людей. Немцы жмурились, жались друг к другу, но не отворачивались.

— Жандармерия, — негромко сказал Светлов, пристально вглядываясь вперёд.

Говорил Митя, естественно, по-немецки.

По обочине, мимо машин и повозок, двигались трое. Каски, плащ-накидки, автоматы на груди. А поверх накидок — то, что видно даже в темноте, потому что оно ловит любой отсвет. Металлические горжеты на цепочках. Пластина полумесяцем, с орлом и надписью — Feldgendarmerie.

Полевая жандармерия. Военная полиция вермахта. Организация, отдалённо похожая на наши комендантские патрули, только с полномочиями раза в три шире.

Занимались они ровно тем же, чем занимаются все военные полицейские во всех армиях мира. Регулировали движение на дорогах, охраняли мосты и переправы, конвоировали пленных, ловили мародёров, проверяли документы у всех, кто передвигается вне строя. Плюс на оккупированных территориях выполняли карательные функции. Устраивали облавы, угоняли людей в Германию. По этой части у нас к ним накопился отдельный, очень длинный счёт.

Формально жандармы подчинялись своему командованию. Фактически на дороге они были главной силой и страшилкой. Остановить могли кого угодно, включая штабного полковника. И конкретно в данном случае полковник останавливался, потому что спорить с этими мудаками себе дороже.

Немецкие солдаты прозвали их — Kettenhunde. Цепные псы.

Прозвище, надо сказать, точное. С той поправкой, что цепи на них давно уже не было, они получили свободу действий и расширенные полномочия. Потому что к марту сорок пятого жандармерия занималась в основном одним делом — ловила своих.

Работали эти граждане деловито. Подходили к машине или к повозке, светили фонарём, коротко бросали пару слов. Если ответ устраивал — шли дальше. Если нет, водителя или пассажира вытаскивали на обочину.

Пока они двигались в нашу сторону, успели выдернуть троих солдат. Молодых, лет по двадцать. Один пытался что-то объяснять, размахивая какой-то бумажкой. Жандарм забрал у него бумажку, посветил, скомкал и сунул себе в карман. Хоть в рожу не бросил, и то слава богу.

Всех троих отвели к обочине, метров на двадцать вперёд.

Там я разглядел ещё двоих жандармов и грузовик с откинутым задним бортом. Возле грузовика, под тентом, уже топталась группа человек в десять. Стояли смирно, сбившись в кучу, руки держали за спиной.

Схема работы простая. Патруль идёт вдоль колонны, проверяет всех, кто двигается на запад. Если что-то не устроило, задерживают и отводят к машине, там их принимают. Как машина наберётся, бедолаг отвезут. Куда — вопрос отдельный, но точно могу сказать: финал будет очень печальный.

— Ищут отбившихся, — тихо высказался Светлов. — Февральский приказ. Военнослужащий вне подразделения без подтверждённого предписания считается дезертиром. Разбираются на месте.

Про февральский приказ я знал.

В прошлой жизни, когда рыл архивы по «Колоколу», перелопатил гору всего смежного. В том числе читал про Standgerichte, летучие военно-полевые суды, образованные в феврале сорок пятого. Состав предельно простой — судья, партийный функционер и офицер. Всего трое. Заседание, если это можно так назвать, длилось не более пятнадцати минут. Решение обжалованию не подлежало и исполнялось немедленно.

Меня тогда позабавило сходство с другими тройками, которые после развала Союза наши либералы и псевдопатриоты использовали, чтобы ткнуть пальцем в «кровавый» режим.

Колонна снова дёрнулась вперёд, справа потянулись унылые, облезлые липы.

— Твою мать... — выругался сквозь зубы Карась.

Я проследил за его взглядом. Напарник смотрел на деревья и на то, что эти деревья «украшало».

Трупы. Два, если говорить точнее.

Висели на нижних суках, невысоко, метрах в двух над землёй. Так, чтобы с дороги было видно. Первый — молодой солдат в распахнутой шинели. Сапога на левой ноге нет, правая всё ещё обута. Второй вроде как постарше, в гражданском пальто поверх формы.

У каждого на груди виднелась картонка на бечёвке.

Фонарь в руках одного из жандармов полоснул по воздуху, очерчивая круг, и я смог прочесть надписи.

«Ich bin ein Feigling». Я трус.

«Ich habe die Truppe verlassen». Я покинул часть.

Написано было от руки. Аккуратно, крупно, по линеечке. Кто-то сел, взял чёрный карандаш, разлиновал картон, чтобы буквы не гуляли, и старательно вывел.

Вот эта линеечка меня почему-то взбесила сильнее остального.

Трупы — дело привычное. Как бы это ни звучало. Насмотрелся ещё в прошлой жизни. А уж тут, на войне, смерть вообще обыденное явление. Но чёртовы линейки реально вывели меня из себя. То есть перед тем как повесить человека на суку, кто-то потратил десять минут на аккуратность. Чтобы читалось хорошо. Чтобы издалека было видно.

Но самое отвратительное — на липах висели немцы, а мимо них шла колонна, тоже, между прочим, немецкая. И все эти "херры" и господа на повешенных даже не смотрели. Просто не замечали их. Обычная деталь пейзажа, вроде верстового столба.

— Не дергаться, всем сидеть спокойно, — тихо произнес Карась, — Говорить будет наш штурмбаннфюрер.

— Думаете, доберутся до нас? — шепотом спросил Сидорчук.

— Не думаю. Уверен, — спокойно ответил Мишка, — Машина слишком хорошая. Не похожа на остальные. Светлов, слушай мой приказ. Жопу порви, но вытащи нас отсюда.

Митя молча кивнул. Он сосредоточенно смотрел вперед, на приближающийся свет фонаря.

Не прошло и пяти минут, как рядом с нашим автомобилем раздалось громкое:

— Halt! Ausweise! (Стой! Документы!)

А мы как бы и так стояли. Двигаться было некуда — «Опель» упёрся в подводу, подвода в тягач. Перед тягачом маячили две коровьи задницы.

Сидорчук убрал руки с руля, чтобы жандарму, который светил фонарем было видно — никто никуда не собирается ехать.

Цепных псов было трое, действовали они грамотно.

Первый, тот самый, что орал, встал перед капотом, направил свой чертов фонарь прямо в лобовое стекло. Второй обошёл машину справа, остановился у заднего крыла, откуда ему просматривался весь салон через боковое стекло. Автомат он держал стволом вниз, но руку с рукоятки не убирал. Третий остался на обочине, метрах в пяти. Он вообще не двигался — просто хмуро пялился на нашу компанию.

Классическая расстановка. Так и должны работать те, кто не первый месяц шерстит дороги.

Луч фонаря прополз по Сидорчуку, скакнул назад, зацепил меня и остановился на Мишке. На его разорванном рукаве, на грязной тряпке перевязи, на погонах. На стальном браслете, пристёгнутом к стойке.

— Was ist das denn? (Это что такое?) — начал крикливый жандарм, шагнув к водительской двери.

Он так ошалел, увидев советского офицера, что даже фонарь опустил.

Договорить фриц не успел.

Светлов выбрался из машины. Молча. Не спеша. Захлопнул за собой дверь, вышел вперед и остановился в двух шагах от жандарма. Потом заложил руки за спину и несколько секунд просто стоял, смотрел немцу в лицо. Не говорил ни слова.

"Пёс" медленно поднял фонарь. Теперь свет падал не в салон, а на нашего «штурмбаннфюрера». Если говорить более конкретно, на его погоны и на ромб, пришитый к левому рукаву. Особенно хорошо фонарь высвечивал две буквы на ромбе — SD.

— Опустите фонарь, — тихо сказал Митя.

Рука фрица медленно пошла вниз.

— Ваше звание и фамилия, — коротко бросил Светлов.

— Обер-фельдфебель Кранц, герр...

Договорить фрицу лейтенант не дал. Резко взмахнул рукой, прямо перед лицом жандарма. Причем это был такой взмах, будто Светлов хотел отвесить Кранцу пощечину.

Затем "штурмбаннфюрер" вытащил из нагрудного кармана удостоверение, раскрыл одним движением и поднял на уровень жандармского лица. Не отдал в руки, а именно поднял и держал перед носом, чтобы тому было максимально неудобно проверять документ.

Обер-фельдфебель Кранц возмущаться не стал, просто молча уставился в "книжечку".

Я видел его физиономию через боковое стекло. Не могу сказать, что он испугался — жандармы народ тёртый, их так просто не проймёшь. Но что-то в нём изменилось. Появилось напряжение, что ли. Кранц весь будто подобрался.

— Прошу прощения, герр штурмбаннфюрер. Приказано проверять все машины без исключения.

— Кто приказал? — всё таким же ублюдочно спокойным голосом поинтересовался Светлов.

— Командование корпуса, герр штурмбаннфюрер.

— Хорошо, — кивнул Митя.

Он убрал удостоверение в карман и снова заложил руки за спину.

— Тогда слушайте меня внимательно, обер-фельдфебель. В машине находится задержанный, который представляет интерес для Шестого управления. Через какое время он окажется там, где должен оказаться, зависит в том числе и от вас. Я данный факт непременно отмечу, если возникнет необходимость объясняться. Какой будет отметка — вам решать.

Сказано это было всё так же тихо. Без крика, без угрозы, без единого лишнего слова. Именно поэтому прозвучало реально устрашающе.

Я посмотрел на второго жандарма, который стоял у заднего крыла. Этот нервничал заметно сильнее. Он даже убрал с автомата руку и сделал полшага назад. Мелочь, но показательная.

— Так точно, герр штурмбаннфюрер! — рявкнул Кранц и даже немного вытянулся вверх.

Хотя в его взгляде некоторое сомнение всё же имелось. Думаю, если бы не волшебные буквы СД, он бы не был столь покладистым.

— Что впереди? — Светлов кивнул в сторону машин и повозок, перекрывавших нам дорогу.

— Затор у Хоэнзатена, герр штурмбаннфюрер. Мост в одну колею, пропускают по очереди. Три-четыре часа потратите, не меньше.

— Объезд?

Митя вёл себя безукоризненно. Если бы не знал, кто он на самом деле, сто процентов принял бы за настоящего штурмбаннфюрера и махрового эсэсовца. Светлов говорил коротко, с таким выражением лица, будто делает жандармам великое одолжение.

Кранц замялся, потом всё же ответил.

— Есть просёлок направо, через полкилометра. Но по нему запрещено. Приказ — движение только по шоссе.

Митя помолчал ровно столько, сколько нужно, чтобы Кранц успел пожалеть о сказанном. Потом заговорил:

— Обер-фельдфебель... — в голосе комсомольца прорезалась самая настоящая сталь, — Я не спрашивал, что разрешено или запрещено. Я спросил, есть ли объезд.

— Есть, герр штурмбаннфюрер. Просёлок выходит на дорогу за мостом, километрах в шести.

— Мы пройдём? — Светлов подбородком указал на нашу машину.

— Должны. Легковая не грузовик. Грунт держит.

— Благодарю. — Митя чуть повернул голову, кивнул в сторону колонны. — Моя машина сейчас будет выходить из потока. Обеспечьте возможность свободного движения.

Это даже приблизительно не было похоже на просьбу. Приказ в чистом виде. Кранц отреагировал на него как и должен реагировать пёс на команду.

Обер-фельдфебель развернулся и заорал так, что дёрнулся не только грузовик впереди, но и, по-моему, коровы, привязанные к подводе. Второй жандарм тут же отлепился от нашего заднего крыла и рванул по дороге, разгонять затор. Третий сошёл с обочины, принялся криками помогать своим товарищам освобождать путь.

Через пять минут в толчее транспорта и людей образовался коридор, достаточный для того, чтобы проскочил наш «Опель».

Светлов, не оглядываясь на жандармов, открыл свою дверь, сел на место.

— Направо и на просёлок, — сказал он Сидорчуку всё так же по-немецки. — Не спеша.

Ильич тронулся вперёд, осторожно пробираясь между сдвинутым в сторону транспортом.

Кранц проводил нас взглядом, козырнул. Митя ответить не соизволил — просто смотрел вперёд, будто поблизости нет вообще никакой полевой жандармерии. Есть только холуи, обязанные выполнять приказы.

Сказать честно, я был впечатлён. Светлов ни разу не повысил голос. Ни разу не пригрозил, не сослался на свое руководство. Просто вышел, помахал корочкой, сказал пять фраз и все. Мы уже двигаемся по дороге, наплевав на заторы, на полевую жандармерию и на чертовых коров.

— Да уж... — тихо высказался Карась, он в отличие от нас спокойно говорил на родном языке. — Не в той стране вы родились, герр штурмбаннфюрер. Эсэсовец из вас вышел — загляденье.

Глава 6

Наш «Опель» тяжело переваливался на колдобинах, но упорно двигался вперед. Объездная дорога и правда имелась, другой вопрос, что была она, мягко говоря, разбитой в хлам. Узкие щели светомаскировочных насадок выхватывали из кромешной тьмы её жалкие остатки: заполненные ледяной водой глубокие колеи, грязное месиво и голые кусты по обочинам. Унылое зрелище. В некоторых местах даже удручающее.

На нашем пути то и дело попадались признаки вымирания. Например, брошенная телега со сломанной осью. А возле телеги — мёртвая лошадь с раздутым животом. Обычный пейзаж, когда одна армия отступает, а вторая хреначит её и в хвост и в гриву.

Сидорчук крутил баранку сосредоточенно, стараясь объезжать самые гиблые места. Выходило у него не очень. Потому как всё, что нас окружало, в принципе было гиблым местом. С другой стороны — лучше так, чем тыркаться на дороге, забитой под самую завязку.

Минут через тридцать я вдруг понял, что слышу не только гул мотора. Справа раздавался тихий, прерывистый звук, подозрительно похожий на клацанье зубов.

Повернул голову, посмотрел на Карася.

Капитан сидел, вжавшись в спинку сиденья, и мелко, безостановочно дрожал. Лицо напарника даже в темноте выглядело пепельно-серым, покрытым испариной. При этом наш доблестный командир упорно пытался делать вид, будто все у него хорошо. Сжимал челюсть и тщательно дышал через нос. Ослиное упрямство не позволяло Карасеву открыто показать, насколько ему хреново.

Похоже, Мишкин организм, истощённый диким напряжением последних суток, перестал справляться со своей задачей и решил наглядно продемонстрировать, чем закончится нежелание капитана соблюдать предписания доктора. Плюс растревоженная рана добавила огоньку.

— Солдат, — скомандовал я Ильичу по-немецки. — Ищи съезд. У нас пленный того и гляди концы отдаст. Требуется остановка.

Старшина убрал ногу с педали газа. Машина клюнула носом, сбавляя ход.

— Какого чёрта, герры? — хрипло выдавил Карасев, пытаясь унять дрожь. Ему хватило тех знаний языка, которые имеются, чтобы понять, какой приказ я отдал Ильичу. — Гоним прямо. До станции пилить и пилить.

— Пилить и пилить надо в нормальном состоянии. Сейчас необходимо проверить твою рану, — я старался говорить медленно и чётко, чтобы капитан улавливал смысл немецких фраз. — Иначе на станцию мы приедем не с пленным, а с трупом. Думаю, на постах возникнет вопрос: на кой чёрт мы катаем в машине мёртвого советского офицера? Проверим твою рану, промоем, если надо. Обработаем стрептоцидом.

Мишка скрипнул зубами, что-то недовольно забубнил себе под нос. По-моему, про каких-то охреневших старлеев. Но спорить перестал. Хоть на том спасибо.

— Герр унтер-офицер, — отозвался с переднего сиденья Светлов. — Если вы рассчитываете найти колодец или что-то подобное, имейте в виду: при отходе части вермахта могут травить источники воды.

— На месте разберёмся, герр штурмбаннфюрер, — ответил я. — В любом случае нам нужна какая-нибудь деревня или хотя бы водоём. Вы помните карту, которую мы изучали перед нашей поездкой? Где-то здесь есть поселения, пара штук.

Комсомолец подумал немного. Судя по всему, в отличие от меня, карту он не помнил, а потому возразить не мог. Затем Митя посмотрел на покрытое испариной лицо Карасева и коротко кивнул, соглашаясь с доводами. Как бы то ни было, мы не можем игнорировать состояние капитана.

Тусклый свет прикрытых фар мазнул по обочине, Сидорчук остановил машину.

— Товарищи... господа, то есть, — поправился старшина, сразу переключаясь на немецкий. — Тут развилка. И следы свежие. Очень похоже, что ведут к жилью.

Он вылез из машины, прошёл вперёд метров десять, присел на корточки прямо посреди дороги.

Я выбрался следом и двинул к старшине. Хотелось понять, что именно он пытается разглядеть в грязи.

Ильич несколько секунд водил ладонью над колеёй, будто грел руки. Потом ткнул пальцем.

— Вот, смотрите. Тут телеги шли. Не одна, много. Колея глубокая, гружёные были под завязку.

— Давно?

— Дня три-четыре. — Старшина потрогал край отпечатка. — Видите, кромка обвалилась и подсохла? Свежий след держит форму, стенка острая. А тут уже осыпалось.

Он поднялся, прошёл ещё несколько шагов и снова присел.

— Глядите на комья. Копыто или колесо землю выбрасывает назад, против хода. Вон, вон и вон, все хвостики в одну сторону смотрят. Значит, шли они от деревни на дорогу.

Ильич кивнул на кусты у обочины.

— И вон ещё. Ветки обломаны с одной стороны, все в ту же сторону завёрнуты. Так бывает, когда мимо гонят скотину. Корова, она же прёт по прямой. То есть уходили со всем добром и со скотиной. Днями тремя раньше нас. Думаю, деревня действительно где-то рядом, и там скорее всего никого нет.

Он покрутил головой, а потом махнул рукой в сторону развилки.

— Нам туда. Там должно быть жильё.

— Ну ты даёшь... солдат... — усмехнулся я.

Сидорчук еле заметно поморщился. Ему сильно не нравилось, что я обращаюсь к нему как к немецкому рядовому, но старшина понимал: это необходимость.

— Охоту люблю, — пожал он плечами. — Да вы и сами знаете. Не раз уже мои умения нам на руку были. — Ильич глянул на меня хитренько, а потом добавил ехидно: — Герр унтер-офицер.

Мы вернулись к машине. Расселились по местам и поехали вперёд. Метров через пятьсот увидели покосившийся деревянный указатель, на котором белой краской было написано «Gross-Tiefenbach».

— Сворачивай, — велел я старшине.

Деревня Гросс-Тифенбах вынырнула из темноты минут через десять. Вся разом, десятком крепких строений. Она оказалась небольшой и сильно напоминала картинку с открытки.

Фрицы строились основательно. Добротный красный кирпич, крутые черепичные крыши, высокие каменные заборы. Всё аккуратно, плотненько. Дома стояли не абы как, а фасадами вдоль единственной улицы. Даже в темноте было видно, что линия ровная, будто ее вывели по линеечке.

Двигаться вглубь деревни пока не стали. Сидорчук остановил машину неподалёку от первого двора, выключил зажигание.

Тут же навалилась тишина. Мёртвая, давящая.

Любое поселение подобного типа всегда живёт в звуках. Лай собак, мычание коров, истошный ор кошек — что угодно. Здесь же не было ни черта. Деревня выглядела пустой. Кованые ворота нескольких дворов были распахнуты настежь. Судя по всему, местные бежали быстро, прихватив только самое ценное.

Я вытащил из Мишкиного сапога ключ от наручников, отстегнул браслеты. Карась тут же завозился, тряхнул затёкшей рукой.

Мы с Сидорчуком вышли на улицу, замерли возле «Опеля», сканируя темноту.

— Никого нет, — констатировал Ильич.

Я обернулся к Светлову, который уже выбирался со своего места.

— Герр штурмбаннфюрер, — негромко обратился к нему. — Поищу воду, а вы с солдатом...

Старшина снова недовольно хмыкнул. Ну ладно. Можно и без солдата. По документам он у нас Ганс Риббех.

— А вы с Гансом, — исправился я, — оставайтесь возле машины. Будьте внимательны. Мало ли.

Вообще конечно командир группы Мишка, но сейчас никто не возражал, что я немного перетянул данную функцию на себя.

Лейтенант молча кивнул. Он тоже прекрасно понимал: в этой неестественной тишине может таиться любая дрянь. Засада дезертиров, например. Если жители покинули село около трех дней назад, тут могли обосноваться новые "постояльцы".

Я взял автомат и двинул по улице.

Метров через двести передо мной появилась площадь. Хотя площадью это назвать язык не поворачивался. Так, расширение улицы, шагов сто в поперечнике, мощённое булыжником.

Посреди «лобного места» стояла липа. Старая, толстая, с обрубленными по кругу ветвями — такие немцы сажают в центре деревни и потом двести лет считают своей главной достопримечательностью.

Слева от липы находилось приземистое здание с широкими воротами. Пожарный сарай. Ворота приоткрыты, внутри пусто. Помпу увезли, что логично: вещь ценная, на колёсах, в хозяйстве пригодится.

Напротив — двухэтажный дом с вывеской на кронштейне. Вывеску мотало ветром, и она поскрипывала. Единственный звук на всю деревню. Я задрал голову, прочитал: «Zur Linde». Трактир «У Липы», стало быть. Название незамысловатое, зато прямо в точку — вот тебе липа, вот тебе и трактир при ней.

Окна первого этажа были выбиты. Причём не осколками снаружи, а изнутри. Справа от трактира торчал столб с деревянным козырьком и застеклённым щитом. Доска объявлений. За стеклом висели три бумажки. Я подошёл, зажёг спичку, прикрывая её ладонью.

Первая — распоряжение об учёте молочного скота. Октябрь сорок четвёртого.

Вторая — про светомаскировку.

Третья, самая свежая и самая короткая, извещала население, что покидать место жительства без разрешения запрещено. Виновные подлежат ответственности по законам военного времени. Датировано пятым марта.

Ну да. Судя по распахнутым воротам и пустым дворам, население это распоряжение изучило внимательно и сделало ровно наоборот.

Прямо у липы, на невысоком постаменте, стоял камень. Обычный серый обелиск, метра полтора. Я подошёл ближе.

На камне была прикреплена табличка со списком фамилий, указаны две даты. Четырнадцатый и восемнадцатый годы. Что-то типа памятника погибшим в Первой мировой. Всего восемнадцать фамилий. Некоторые повторялись. Три Ланге, два Хеммерлинг, четыре Штрак — видимо, братья или родня.

Забавно. Деревня крохотная, а у них тут и трактир, и памятный камень, и доска объявлений, и даже пожарный сарай имеется. Одно слово — бюргеры, мать их так.

Колодец нашёлся тут же, на площади. Он прятался прямо за липой, по пути к пожарному сараю. Логично.

Выглядел источник воды под стать деревне — фундаментально. Круг из тёсаного камня по пояс высотой, швы аккуратно затёрты раствором. Сверху — двускатный навес на четырёх дубовых столбах, крытый той же черепицей, что и дома. В два передних столба врезаны чугунные опоры, в них ходит толстый деревянный вал с кованой рукоятью.

С вала свисала цепь. Тяжёлая, промасленная, без единого ржавого звена. За колодцем тут следили не для галочки.

Я осторожно положил автомат на край каменного круга, чтобы в случае чего перехватить оружие за долю секунды. Взялся за рукоять, крутанул ворот. Механизм жалобно скрипнул. В ночной тишине этот звук резанул по нервам, как пенопласт по стеклу.

Вытащил тяжёлое дубовое ведро, окованное по краю железной полосой. Вода плескалась через край, заливая брусчатку.

Бросаться к воде и жадно пить было бы верхом идиотизма. Сначала зачерпнул горстью, поднёс к носу. Понюхал. Почти как родниковая. Химией вроде бы не отдаёт. С другой стороны, если травили, то чем-то наподобие мышьяка. А его по запаху в воде хрен определишь.

Немецкая армия получила чёткий указ при отступлении уничтожать всё, что получится. Конкретной задачи портить водоёмы и колодцы у них вроде нет. Да и деревенька выглядит вполне целой. Однако могли постараться местные. Мы же для них захватчики и враги.

Правда, надежда, что вода чистая, всё же имелась. В деревню приказ спускают сверху, исполнять его должен кто-то конкретный. Староста, местный начальник, человек с фамилией и семьёй. Немцы со своих мест снимаются тяжело и всё равно упорно верят, что это временные меры. Стал бы староста портить деревенский колодец? Очень сомневаюсь. Он уверен, что скоро вернётся. Что они тогда будут сами делать?

Внезапно на периферии зрения скользнула тень. Слева. Метрах в пятнадцати. Со стороны пожарного сарая.

За его торцом, там, где к стене примыкала кирпичная пристройка, густо поросшая плющом, кто-то был. Силуэт мелькнул на фоне светлого раствора между кирпичами и тут же исчез.

Местные? Дезертиры? Засада?

Резко оборачиваться не стал. Продолжал пялиться в ведро, делая вид, будто напряжённо изучаю воду. Чуть сместил центр тяжести на правую ногу. Медленно, как бы невзначай, выпрямился. Сделал шаг в сторону, потом ещё один. Будто разминаю затёкшую спину.

Двигался боком, постепенно сокращая дистанцию до пристройки. А затем резко сорвался с места. В три гигантских прыжка преодолел расстояние. Нырнул за угол, левой рукой вслепую рванул затаившуюся в плюще фигуру на себя. Дёрнул с силой, выволакивая шпиона из-под стены прямо на брусчатку.

Приготовился ударить, но... кулак замер в воздухе.

Передо мной на камнях, вжав голову в худые плечи, сидел пацан. Немецкий мальчишка. Лет восьми, не больше. Он часто дышал и таращился на меня полными ужаса глазищами.

— Wer ist noch hier? (Кто ещё здесь?) — тихо, но жёстко спросил я по-немецки.

Пацан замычал в ответ, отчаянно затряс головой.

— Wo sind die Erwachsenen? (Где взрослые?)

Снова мычание. Контакта ноль. Либо от страха язык отнялся, либо вообще немой.

Оставлять его здесь, в темноте, — верх идиотизма. Одинокий восьмилетний ребёнок в брошенной прифронтовой деревне — нонсенс. Дети сами по себе в таких условиях не выживают. Значит, взрослые точно где-то рядом. Отпустить мелкого шпиона — дать ему возможность побежать к своим и поднять тревогу.

И тут большой вопрос, кто у нас «местные». Дезертиры, не пожелавшие уходить деревенские жители или вообще кто-нибудь похуже.

Я схватил пацана за шиворот куртки, рывком поднял на ноги. Мелкий пискнул, попытался вывернуться, хрен там. Держал его крепко. Подтащил пацанёнка к колодцу, забрал автомат и только после этого поволок его к машине. При этом попутно старался контролировать пространство вокруг. Чтобы мне в голову не прилетел камень. Или вилы промеж лопаток. Или пуля дезертира. Вариантов много.

Мальчишка пытался упираться, но затея это была бесперспективная. Что он сделает против взрослого мужика?

Машина стояла на месте, там почти ничего не изменилось. Сидорчук замер у капота, внимательно изучая темноту, с автоматом наготове. Теперь только задняя дверца машины была распахнута. Карась устроился на сиденье, выставив ноги наружу. Здоровая рука покоилась на колене, капитан хмуро осматривал периметр. Светлов дежурил чуть в стороне.

Увидев мою «добычу», лейтенант удивлённо вскинул брови.

— Was ist das denn? (Это ещё что такое?) — ледяным тоном поинтересовался комсомолец. Надо отдать ему должное, из роли эсэсовца он не выходил ни на секунду.

— Am Brunnen gefunden, Herr Sturmbannführer (Нашёл у колодца, господин штурмбаннфюрер), — «доложил» я в ответ, подталкивая мальчишку вперёд. — Подглядывал из укрытия. Молчит, на вопросы не отвечает.

Мишка с интересом уставился на пацана, но благоразумно промолчал. Пленному советскому офицеру влезать в разговор конвоиров не положено.

Я перевёл взгляд на Сидорчука.

— Soldat! (Солдат!) — обратился к старшине, чеканя немецкие слова. — Колодец прямо по улице, за старой липой. Вода вроде бы чистая, но надо будет ещё раз проверить. Бери из багажника флягу и котелок, ступай за водой. Ведро там на цепи, не утащишь.

— Jawohl, Herr Unteroffizier (Слушаюсь, господин унтер-офицер), — козырнул Ильич.

Старшина быстро выудил из машины названные мной емкости и бесшумно растворился в темноте, направившись в сторону площади.

Я снова повернулся к пацану. Мелкий дрожал и затравленно пялился на эсэсовский мундир Светлова. Мне показалось, чёртов мундир он боится даже больше, чем автомат в моих руках. Чёрт... Теперь из этого Гавроша вообще ни слова не вытянешь.

Присел перед ним на корточки, автомат положил себе на колени. Жёстко перехватил мальчишку за худые плечи, заставил смотреть прямо мне в глаза.

— Hör mir zu (Послушай меня), — начал тихо, с нажимом. — Я хочу услышать ответ. Ты здесь не один. Кто прячется в домах? Сколько их? Где именно находятся?

Мальчишка судорожно сглотнул, замотал головой. Из горла снова вырвалось нечленораздельное мычание. Да твою ж мать...

Я ослабил хватку. Потом подумал и убрал руки вообще. Постарался говорить мягче.

— Gut. Wer war bei dir? (Хорошо. Кто был с тобой?)

Ответ пришёл совсем не оттуда, откуда ожидался.

Прямо за спиной, со стороны ближайшего тёмного двора, отчётливо и громко лязгнул взводимый курок. А потом раздался злой голос:

— Nimm deine Hände von ihm. Schnell! (Убрал от него руки! Быстро!)