СМЕРШ-1943. Книга третья

Глава 1

Старлей тяжело дышал. Дождевая вода стекала по его лицу. Гимнастерка промокла насквозь. Сам он, почему-то, был по уши в грязи. Будто... Будто лежал на земле.

Пистолет при этом Карась не торопился опускать. Ствол оружия теперь смотрел ровно мне в грудь.

— Твою мать, Миша... — выругался я от души, сделал маленький шажок вперед. Двигался осторожно, чтоб не нервировать старлея, — Ты убил человека, который знал Пророка! Зачем?! Можно же было в ногу, в плечо! А теперь он ни черта не скажет. Какого хрена?! Ты вообще должен быть в Золотухино!

— Должен.

Голос старлея звучал вроде бы ровно. Как-то слишком показушно ровно. Но я слышал где-то в глубине – злость и горькое разочарование. Просто Карась жестко держал под контролем свои эмоции.

— Но не поехал. Передумал, – продолжил он. – Переложил задачу на сержанта. Велел ему опросить всех в госпитале. Аккуратно. По-тихому, – Мишка усмехнулся, – Все, как ты сказал, лейтенант. А сам выбрался из машины на следующем повороте и бегом вернулся к тому месту, где мы расстались. Чуйка сработала, знаешь. Уж больно гладко ты мне про автобат пел. Больно складно к Елене Сергеевне отправлял. Бабские чувства приплел, мою симпатию. Лишь бы я под ногами не путался. Вот это меня и насторожило. Пошел за тобой. Поверил собственной интуиции. И не прогадал.

Старлей двинулся с места. Ко мне. Но совсем близко подходить не стал. Оставил между нами расстояние. Костяшки пальцев, сжимающих оружие, побелели.

Черт... Карась на взводе. Сильно. И, похоже, он считает меня точно таким же предателем, как майор.

А я – безоружный. Мой пистолет валяется в углу. ТТ Мельникова тоже где-то там.

Не то, чтобы мне хотелось пальнуть пару раз в старлея, но... Оружие – весомый довод в разговоре. Особенно, когда надо объясниться. Боюсь, как бы Мишка в горячах и меня не грохнул.

Единственный шанс – он не до конца уверен в моем предательстве. Если бы точно считал врагом, стрелял бы в нас обоих. И какого хрена, на самом деле, вот так запросто убил майора?!

— Интересная петрушка выходит, товарищ Соколов... — процедил Мишка. Взгляд у него стал холодный, напряжённый. — С предателями, значит, по ночам в сараях треплешься? Я за тобой прошел до самого дома. Караулил. Ждал. В нескольких метрах от твоей засады. А ты и не заметил.

Карась покачал головой, словно сам не мог поверить, что у него получилось меня выследить.

– Все думал, а что вообще происходит? Зачем Соколов ошивается возле поповского дома? Ответ-то оказался простой. Я видел, как ты двинулся за майором. Видел, как вы сюда в сарай пришли. Потом разговаривали. И все бы ничего. Да, лейтенант? В предателя оружием тыкал, что-то ему тут вычитывал. Со стороны можно подумать – допрашивал врага. Если бы не один факт. Дождь шумел. Не все разобрал из вашего разговора. Но... Прекрасно слышал – майор с тобой говорил, как со знакомым. Флаконы те упоминал, госпиталь. И что вы там уже встречались. А мне ты совсем другое рассказал про Золотухино. Пророк этот опять. Странно, Соколов. Не находишь? Почему-то майор такие фразы говорил... Будто и с Пророком ты знаком. Ну он-то тебя точно знает. Не хочешь объясниться?

— Миша, опусти ствол. Ты ничего не понимаешь. Да, возможно ситуация выглядит подозрительно. Но все не так, как кажется, — я поднял перепачканные грязью руки, показал их старлею, – Нет у меня ничего. Видишь? Убери оружие.

— Заткнись! — рявкнул Карась. — Ручонки вверх! Живо! И за голову их! Шаг влево — пулю в колено всажу. Вы общались. Как старые знакомые! А потом он кинулся на тебя с ножом. Не поделили что-то? Хозяева новые приказы прислали, а ты не согласился?!

Карась зло прищурился.

— Вот почему тогда рот мне затыкал! К Назарову не пускал с докладом! Диверсанта прикрывал, потому что сам такая же гнида! Давай, выходи на улицу. Идем в управление. Там будем разбираться. А то слишком много странностей, лейтенант. Вот мы все и выясним. Если ты не предатель, руку потом пожму и прощения попрошу. Но... Что-то мне подсказывает, вряд ли такое произойдёт.

Дождь окончательно превратился в ливень. Долбил по ветхим стенам сарая, по дырявой крыше с такой силой, будто хотел смыть и старую постройку, и нас с Карасём.

Бум, бум, бум... Глухие звуки. Как таймер, который отсчитывает секунды.

— Миша... сколько времени? — спросил я, глядя старлею прямо в глаза.

— Что? — Карась от внезапности моего вопроса растерянно моргнул. Он ожидал каких-то пояснений, убеждений, оправданий. Но никак не обычного человеческого:"Который час?"

— Время! Сколько на твоих командирских?! — рявкнул так, что Карасев невольно вздрогнул и нахмурился.

В его голове совершенно не могла сложится полная картина происходящего. Я вел себя не как предатель. И это тормозило Мишку.

Он поднял левую руку, быстро глянул на запястье.

— Пять минут третьего. Какая тебе нахрен разница?!

— У нас меньше часа, — я принялся лихорадочно соображать, успеем или нет? — Миша. Ты опер. Включи голову. Я его обыскал. Забрал оружие. И мы говорили, да. Но... Если я тоже предатель, на кой черт майору резать "своего"? На кой черт мне подставляться под его стилет, рискуя сдохнуть? Ты сам понимаешь, что это все не вяжется в одну ниточку.

Карась упрямо сжал челюсти. Его желваки ходили ходуном.

Старлей явно сомневался. Оперская логика никуда не делась. Факты действительно не сходились с картинкой банального предательства. Он понимал, со мной точно что-то не так. Но не мог уложить это в адекватную версию.

— Кто ты такой? — глухо спросил старлей. – Допускаю, что не связан с фрицами. Хорошо. Но... Может работаешь просто на кого-то другого. Не знаю...

— На союзников? – я усмехнулся с пониманием.

Старлей не произнёс этого вслух, но именно такую версию он имел в виду. Забавно. Мишка ещё не знает, как именно будут вести себя эти чертовы "союзники" потом. Никто не знает. Но уже сейчас дружба с Европой и Штатами вызывает у людей большие сомнения.

– Миша, я всё объясню. Даю слово офицера. Каждую нестыковку. Но позже. Сейчас у нас просто нет на это времени, — я сделал шаг вперед, прямо на ствол его пистолета. — Когда все закончится, можешь лично отвести меня к Назарову. Или шлепнуть в лесу. Как хочешь. Слова против не скажу. Встреча на просеке — это приманка. Ловушка. Никакой майор не придёт. К тому же мы его как бы... – Я покосился на мёртвого Мельникова, – Мы его убили. Но перед смертью гнида рассказал их с Пороком план. Квадрат оцепления заминирован нашими же выпрыгивающими осколочными минами. ОЗМ. За местом встречи наблюдает человек Порока. Как только парни капитана Левина выйдут на просеку, ровно в три часа, он крутанет машинку. Можешь представить, какой это будет взрыв?

Пистолет в руке Карасева дрогнул и медленно пошел вниз. Злость испарилась, уступив место холодному анализу.

— Твою мать... — выдохнул он. — Засада на засаду. А фрицы... Они что, подставные? – Карась резко качнул головой. – Да нет. Не может быть.

— У нас пятьдесят пять... Хотя уже, наверное, пятьдесят минут. Если мы не успеем предупредить... Сам понимаешь, что случится. Давай обсудим все потом. Честное слово обсудим. Прошу тебя сейчас доверится мне. Давай хотя бы доберемся до просеки. Если взрывчатка и правда есть – сам поймешь, я не предатель. А насчёт твоих вопросов... Мы непременно поговорим.

Взгляд Карасева снова стал колючим, подозрительным. Он усмехнулся, покачал головой. Резко поднял оружие, направил его на меня.

— Погоди, лейтенант...А может, ты мне сейчас сказки рассказываешь? А? Чтобы время потянуть. Или туда же, к сторожке на убой, затащить? Откуда мне знать, что там не твои дружки-диверсанты в кустах сидят, а, лейтенант?

– Да что ты будешь делать... – Я развёл руками, затем кивнул в темный угол сарая.— Мой ТТ и оружие майора валяются вон там. В грязи. Вылетели, пока мы тут кувыркались. Забирай оба. Я пойду абсолютно пустым. Чисто физически ты – сильнее. При желании скрутишь меня в бараний рог. Кидаться на тебя без пистолета – безумие. Если по дороге покажется, что это ловушка— стреляй мне в затылок без предупреждения. Черт с ним. Но пока мы тут выясняем отношения, время утекает. Решай, Миша. На кону слишком многое.

Карась молчал около минуты. Профессиональная оперская паранойя жестко боролась в нем со здравым смыслом. Наконец, решение было принято.

Старлей быстро метнулся в угол, подобрал оба ствола. Один сунул к себе в кобуру, второй – за пояс. Теперь он был как ходячее хранилище ТТ. Я бы даже посмеялся над этим. Отпустил бы пару шуток. Боюсь, ситуация не самая подходящая и мой юмор сейчас никто не оценит.

— Хорошо, Соколов. Дам тебе последний шанс. Погнали,— сказал Карась, — Я места эти знаю хорошо. Если рванем через лес – тут пара километров, не больше. Ты двигаешься впереди. Я – следом. Буду указывать направление. И учти, лейтенант, разговор у нас с тобой потом будет очень долгим.

Мишка кивнул мне на выход.

– Иди.

Я двинулся к дверному проёму. Сделал два шага. Остановился. Поглядел на Мельникова. Майор лежал в грязи, мордой вниз. Никаких признаков жизни. Хотя... Лучше перебдеть.

– Сейчас, погоди... – быстро метнулся к мертвому предателю.

Опустился на колено в грязь. Прижал два пальца к сонной артерии Ничего. Пульса нет. Готов окончательно. Потянул его за плечо, перевернул на спину. Стеклянные глаза Мельникова смотрели в одну точку.

– Да что ты там телишься? – Карась нетерпеливо махнул рукой, – То орешь, что все умрут. Надо спасать. То сидишь возле этой гниды.

– Ничего, Миша. Ничего. Просто проверил на всякий случай.

Мы выскочили из сарая прямо под ливень. Я его вообще перестал замечать.

Побежали вперед. Направление указал Карасев.

Ну... Что сказать? Это был самый тяжелый марш-бросок в моей жизни. В обеих жизнях. Как в прошлой, так и в нынешней.

Старлей взял бешеный темп. Он действительно ориентировался в этом лесу как местный волк. Точно угадывал куда и в какое место надо свернуть.

Мы ломились сквозь чащу как два взбесившихся лося.

Грязь мерзко чавкала под сапогами. Она засасывала ноги по щиколотку, превращая каждый шаг в изматывающее силовое упражнение.

Дождь хлестал по лицу, заливал глаза. Мешал дышать нормально.

Мокрые ветки кустарников и деревьев, совершенно невидимые во тьме, били наотмашь. Кожа на щеках горела от свежих царапин. Могу представить, как буду выглядеть утром после такого забега. Хотя... Сейчас это не самая большая проблема.

Место, куда мне профессионально въехал коленом майор, пульсировало тупой болью при каждом резком движении. Ребро, что ли, сломал, сволочь?

Легкие горели и разрывались от нехватки кислорода. Тело кабинетного шифровальщика Соколова, не привыкшее к таким диким нагрузкам, кричало о пощаде. Оно хотело остановится, упасть на землю и не двигаться очень долго. Лучше – вообще никогда.

В общем, если вся эта история закончится нормально, первым делом займусь, блин, физкультурой. А то хрень полная выходит. Опыт есть, знания в башке имеются, а к реальной схватке оказался не готов. Если бы не Карась...

Тут же в голову пришла еще одна мысль. И все-таки, какого черта Мишка стрелял на поражение?

– Слышишь, Карасев? – я на бегу обернулся через плечо. Слова вылетали из меня со свистом и хрипом, – Почему ты не ранил его в ногу? Зачем сразу убил?

– Издеваешься? Темно. Не видел ни черта. Вообще – целился в плечо. В правое. Чтоб он ножик свой бросил.

Карась отвечал рвано. По слову. Ему тоже нелегко было бежать по этому чертовому лесу и по этой долбанной грязи.

– Ясно, – коротко бросил я.

– Ясно ему... Давай. Ускоряйся. Сука... Сдохну щас. Курить надо бросать.

Вот насчёт "сдохну" я с Карасем был абсолютно согласен. Ощущения такие же. Гнал себя вперед на чистой силе воли. На голом адреналине.

Мы падали в скользкую, холодную жижу. Вскакивали, грязно матерились сквозь сцепленные зубы и снова бежали. Никто не просил передышки, никто не сбавлял шаг. Счет шел даже не на минуты — на секунды.

Разница между нами была лишь в том, что, в отличие от старлея, я думал не только о парнях, которые могут погибнуть, но и о последствиях. Если все же задумка Крестовского удастся, мне тогда наверняка полный трындец. Тут я уже никак не выкручусь.

Без двадцати три, шатаясь от усталости, мы вышли к нужному квадрату. По крайней мере, Карась уверял, что это то самое место. Приблизительно метров пятьсот до сторожки. Пройдём немного вперед и уткнемся в оцепление.

Лес здесь казался абсолютно вымершим. Глухая, непроглядная стена из старых мокрых елей и густого, переплетенного кустарника. Ни единого звука, кроме монотонного шума дождя, который, к счастью, снова пошел на убыль.

Где-то впереди, метров через двести, затаились бойцы СМЕРШа. И где-то неподалёку сидит невидимый наблюдатель Пророка. Я так понял, подрывник контролирует процесс со стороны. Саму сторожку он не увидит. Просто ровно в три часа сделает то, что должен.

Я тяжело рухнул в мокрые кусты папоротника, пытаясь восстановить сбившееся дыхание. Карась присел рядом.

— Как пойдем дальше? — спросил он вытирая грязное лицо мокрым рукавом гимнастерки. — Точного расположения оцепления не знаем. Поползем вслепую — сто процентов нарвемся. В темноте нервы у всех на пределе. Пристрелят свои же.

— Свои — полбеды, — я судорожно глотал сырой воздух. — Нам надо подобраться к смершевцам так, чтобы тот урод с биноклем ничего не заподозрил. Если он увидит, что к просеке крадутся двое бойцов, поймет – засада вскрыта.

— И что? — Карась нахмурился.

— И то, Миша. Он не станет ждать. Просто крутанет ручку. Тогда хана всем.

Карась грязно выругался сквозь зубы.

— Нет. Мы пойдем в открытую. Прямо через оцепление, — я криво усмехнулся. Идея была безумной, суицидальной, но в нашем положении — единственно верной. — Кого подрывник ждет меньше всего? Кто неподалёку от поселка может шляться по лесу ночью. Орать и ломать ветки?

Карась непонимающе уставился на меня. Секунда, две... Он прищурился. Покачал головой. До Мишки дошло.

— Это не план, Соколов. Это какая-то ересь. Ты имеешь в виду, изобразить пьяных тыловых крыс? – старлей снова мотнул головой. — Рехнулся, лейтенант?!

— Не рехнулся, — отрезал я, — Включай башку, Миша. У тыловиков всегда есть доступ к неучтенному спирту, трофейному шнапсу или самогону из соседних деревень. В отличие от бойцов на передовой, у которых каждый день — игра со смертью, штабные вечно страдают от скуки и нервного напряжения. Ты что, никогда не слышал рассказов, как кто-то из снабженцев или писарей напивался и шел "в самоволку" к местным бабам в соседнее село? Или просто плутал в темноте с пьяных глаз?

Карась насупился, помолчал, а потом ответил:

– Ну бывало такое. Твоя правда.

– Вот! А теперь залезь в голову этому подрывнику. У него в руках жизнь целого отряда смершевцев. Это его главная цель. И тут из кустов вываливаются два горланящих придурка. Что он подумает? Интенданты где-то спирта нажрались и заблудились. Этот гад затаится. Будет ждать, пока пройдём мимо. Время взрыва – три часа. Но он притормозится. Знаешь, почему? Мы не полезем в центр. Будем шататься по самому краешку. То есть, если подрывник активирует мины, не факт что нас убьёт вместе с бойцами. Это уже не вписывается в план. Ломает схему. Подрывник может занервничать. Из-за этого, скорее всего, решит выждать минут десять.

Карась задумался, переваривая услышанное.

— Свои тоже стрелять не станут, – давил я на старлея, – Когда на тебя прет бухое тело и дурниной орет песни — ты же сразу сообразишь, что диверсанты так не работают. Наши попытаются тихо убрать пьяных идиотов с места операции. Нам это и нужно. Главное — поговорить с Левиным.

Карась тяжело вздохнул.

— Какую песню? — Спросил он недовольно.

Опер есть опер.

— Ту, которую знают все, но немецкие агенты петь точно не станут. Давай "Синий платочек". На три, четыре. Закидывай мне руку на плечо. Шатайся. И пой. Громко, фальшиво, от души.

Мы поднялись из кустов. Я обхватил Карася за пояс, он тяжело повис на моем плече. Мы вывалились из зарослей на узкую лесную тропинку. Намеренно громко ломали ветки, топали сапогами по влажной земле, разбрызгивая грязь.

И на весь ночной, настороженный лес, перекрывая шум ливня, раздался наш пьяный, нестройный, истошный рев:

— Синенький скромный платочек! Падал с опущенных пле-е-еч!!

Глава 2

Мы горланили так, словно выжрали на двоих ведро неразведенного спирта. Карась для убедительности каждые две минуты смачно икал и грязно матерился. Несколько раз картинно споткнулся о торчащий корень.

Самое смешное – мы четко кружились на одном месте. От куста до куста. Как два идиота.

Внутрь кольца оцепления нам нельзя. Надо чтоб подрывник постоянно видел наш концерт. И я был уверен – он точно видит.

Логика проста. Да, человек Пророка не может наблюдать за самой сторожкой. Слишком она далеко. И да, у него есть точное время. Но в любом случае подрывник будет сидеть с той стороны, откуда должна явиться группа фальшивых диверсантов. То есть, где он сможет видеть ту самую просеку. А мы как раз по ней и пришли.

Просека упирается в сторожку. Там – тупик. Соответственно, сволочь с этой чертовой взрывной машинкой где-то здесь.

— Ты говорил...аааа... провожал...аааа! — надрывался я, безбожно фальшивя. Шататься тоже не забывал. — Обещал... аааа любить!!

Внешне – в стельку пьяный штабной идиот. Хотя, на самом деле, в этот момент в моей башке развернулся самый настоящий аналитический центр.

Пока драл глотку, глаза непрерывно сканировали темноту, отфильтровывая пляшущие на ветру тени. Я искал признаки присутствия людей. Бойцов СМЕРШ, которые стоят в оцеплении. Вернее, лежат. Ну, или возможно, сидят.

Мины под ногами не высматривал. Заметить усики взрывателя ОЗМ в такой мгле нереально, тут либо повезет, либо нет. Остаётся надеяться на внутренний компас Карасёва.

Люди Левина должны проявить себя. Мы уже минут пять-семь орем, как потерпевшие. Время тикает. Товарищи, едрить вам в нос! Где вы?!

Наконец, мой план сработал.

Когда мы в обнимку курсировали из точки А в точку Б, по двадцатому разу, со стороны кустов раздался злой громкий шёпот.

— Стой! Шаг в сторону — стреляю на поражение. Руки не поднимать. Просто замерли и не двигаемся. Молчим. Нет! Продолжайте петь... Идиоты...

Люди Левина сработали грамотно. Ни хруста веток, ни щелчка затвора не было слышно. Выходить из кустов они тоже не торопились. Слава богу. Опасались, что майор с грузом может быть уже на подходе.

Мы с Карасем замерли, изображая тяжёлую усталость.

— Ваня... — Карась заплетающимся языком выдал импровизацию, — Где мы есть-то? Где склады КЭЧ? Заблудились, богодушумать!

Я кивнул, громко выматерился. Попутно соображал, откуда именно пришел звук голоса.

Слева. Метрах в трех, под корнями огромного, старого дерева. Эти корни были настолько огромными, что вылезли из земли, образовав "гнездо", похожее на осьминога-инвалида.

– Саня! Кто заблудился? Да ты знаешь, как я ориент...ониер... ортин... сука...Щас!

Оторвался от Карася, шагнул в сторону. Сделал вид, что сапоги разъезжаются в грязи. Резко взмахнул руками, упал и с матом покатился прямо в той самой ели. Со всего размаху всандалился в нее спиной.

Удар вышел жестким. Но так и надо. Сполз по стволу в жидкую грязь. Кувыркнулся, упал чуть ли не лицом в соседний куст.

Прямо передо мной появилось злое лицо. Темное, замазанное чем-то похожим на сажу. Оно торчало в листве и по-моему тихо меня ненавидело.

— Срочно, — едва слышно процедил я прямо в физиономию взбешенного бойца.

А он как бы и не собирался кричать. Просто между веток появился ствол ППШ, который смотрел ровненько мне в переносицу.

— Лейтенант Соколов, Управление контрразведки. Со мной старший лейтенант Карасев. Срочно нужен капитан Левин. Здесь засада. Бегом. Через десять минут все сдохнем.

— Какие еще лейтенанты? — так же тихо огрызнулся боец. Ствол немного вылез вперед, — Лежи, не дергайся.

Черт... Об этом я как-то не подумал. Решил, сразу поверят на слово.

Доставать "корочки" нельзя. Иначе наблюдатель с подрывной машинкой поймет, что дело дрянь. Даже очень пьяные люди не показывают удостоверения кустам. А если и показывают, то точно не произносят слово СМЕРШ.

— Слушай меня, боец... — начал я, но из соседних зарослей раздался еще один, едва различимый голос:

— Погодь, Сема. Отставить. Я видел этого лейтенанта в кабинете Назарова. Это свои. Срочно, говоришь? Сейчас передам по цепочке.

Ствол ППШ медленно втянулся в кусты. Лицо первого, злого бойца исчезло. Но я чувствовал, он рядом. Оружие не убрал.

Ни одна веточка шелохнулась. Идеально работают. Ну и конечно, надо отдать должное, парни сразу сообразили, как максимально быстро позвать Левина. Не ползти за ним, а просто пустить информацию от одного к другому.

Началось ожидание. Я все так же сидел под елкой, громко рассказывал Карасю, как великолепно ориентируюсь в темноте и что мы непременно, вот-вот, с минуты на минуту непременно найдем, где приобрести самогона.

Мишка, заплетающейся походкой, добрался до меня. С матом ухватил воротник моей гимнастерки, дернул вверх. Мы начали имитировать пьяную ссору, которая периодически упорно переходила в коллективное пение.

При этом мозг работал просто на пределе своих возможностей. Не знаю, как у Карася, а у меня точно.

Время тикало и я понимал, что возможный трындец неумолимо приближается. Поэтому пытался теперь понять, где именно сидит чертов подрывник.

Что мы имеем технически?

В центре — обгоревшая сторожка. Туда должны выйти оперативники Левина. Вокруг — кольцо оцепления СМЕРШ. Радиус — не больше трехста метров. Максимум.

Мины ОЗМ заложены цепью. Кольцом или полукольцом. Два ряда, скорее всего. ОЗМ бьет смертельно на двадцать пять метров, радиус сплошного поражения осколками — полтинник.

Подрывник не может находиться внутри кольца. Это я уже понял. Он не самоубийца.

Сидит метрах в семидесяти-ста от крайних закладок. Иначе самого изрешетит шрапнелью.

Черт...Времени почти не осталось.

План с тихой "эвакуацией" отменяется. Убрать оцепление из двух десятков человек, вывести их по-пластунски за пределы радиуса поражения — нужно минимум полчаса. А столько у нас нет.

К тому же, если бойцы в спешке начнут массово сниматься, наблюдатель это заметит. Движение масс в оптику видно даже в ливень. Поймет, что СМЕРШ уходит, и крутанет ручку немедленно. Ради максимального урона.

Вывод один. Нужно бить на опережение.

Я должен найти, понять координаты подрывника. Прямо сейчас. Чтобы капитан отправил туда пару смершевцев, и те свернули диверсанту шею до того, как он сомкнет контакты.

Вопрос на миллион: где сидит эта тварь?

Я повис на плече Карася, опустил голову. Делал вид, что меня вот-вот вывернет наизнанку от обильных возлияний. На самом деле исподлобья начал сканировать местность.

Ночь. Ливень. Порядка трехста метров сквозь густую чащу до сторожки. Визуальный ориентир – просека. Маршрут "диверсантов".

Увидит, как силуэты проскользнут мимо – это фактическое подтверждение, что все идёт по плану. Можно в указанное время активировать снаряды.

Провода. Тянуть саперный кабель километрами по лесу — нереально. Плюс сопротивление линии. Подрывная машинка ПМ-1 вытягивает строго определенную длину кабеля. Значит, ублюдок сидит максимально близко к кольцу мин, но при этом ровно за зоной поражения.

Укрытие. ОЗМ секут на уровне от полуметра до метра. Осколки летят веером. Ему нужна естественная броня. Окоп рыть не рискнёт. Для этого надо прийти сюда заранее. Замаскироваться. Но и такой вариант не гарантирует невидимости. Свежая земля один черт бросится в глаза бойцам, которые формируют оцепление.

Я повернул голову, оттолкнул Мишку и громко сообщил всему лесу, что мне жизненно необходимо опорожнить мочевой пузырь. Принялся вертеться на месте. Как психованный пес в поисках подходящего кустика.

Вот оно! Впереди и правее, метрах в восьмидесяти от нас, рельеф меняется. За полосой ельника темнеет холм. На его вершине громоздится массивный силуэт вывороченного с корнем дуба.

Идеальная позиция. Возвышенность дает обзор на просеку. Дистанция — около ста метров от крайних мин, безопасная зона. Стена из корней — надежный щит от осколков.

Он там. Девяносто девять процентов. Точка вычислена.

Конечно, один процент все равно остаётся. Если я ошибся... Нам всем придет громкий и очень фееричный конец.

Как назло, именно в этот момент в голову полезли еще более нерадостные мысли. Что будет, если этот конец все же не придёт.

Как я буду объяснять всё случившееся в Управлении? Бывший штабной шифровальщик Соколов вдруг узнает о засаде, вскрывает ее, вычисляет лежку подрывника.

А еще есть Карась, который сейчас меня прикрывает. Тоже проблема.

Если не объясню Мишке все, что произошло в сарае между мной и Мельниковым, старлей сдаст меня Назарову. Ну или просто грохнет. Как договаривались. И кстати, второй вариант гораздо лучше первого.

Правда, зная Мишку, думаю, все же притащит в управление, чтоб выбить сведения. Первым подпишет рапорт о моих "странностях".

С Карасем, конечно, предстоит максимально жесткий разговор. Обещал сказать ему правду. Но какую?

Привет, Миша, я из двадцать первого века? А потом спою песню Высоцкого. Или "Любэ". Нет. Тогда уж какую-нибудь Инстасамку. После такого выступления Карась точно решит, что я не предатель, а псих.

Со стороны ели, у которой только что кувыркался, раздался тихий звук, похожий то ли на зебет птички, то ли на пыхтение ёжа. Похоже, кто-то пытался привлечь мое внимание.

– О! Вот туда схожу! – рявкнул я громко и двинулся к дереву. Подошел, снова поскользнулся, упал. Чуть не разбил себе лоб.

Пока разберёмся с подрывником, убьюсь без чьей-либо помощи.

Из веток вынырнуло лицо капитана Левина. Он откинул мокрый капюшон, уставился на меня ледяным, немигающим взглядом. Даже в темноте пробрало до печонок.

Я обхватил ствол, сполз вниз. Зашептал, уткнувшись себе в плечо. Надеюсь, Левин разберёт каждое слово.

– Товарищ капитан, засада. Диверсантов не будет. По всему периметру вашего оцепления заложены выпрыгивающие мины. ОЗМ. Вы в самом центре минного поля. Время взрыва 3:00, то есть прямо через пять-семь минут. Диверсанты на тропе – подтверждение.

Левин застыл. Никаких лишних вопросов. Никакого удивления. Только мгновенная, сухая оценка ситуации. Судя по всему, он, как и я, сразу пришел к выводу – увести людей не успеет.

— Подрывник с машинкой сидит вон на том холме, — я едва заметно кивнул вправо. — Метров восемьдесят отсюда. Вывороченный дуб. У него прямая видимость на просеку.

Глаза Левина сузились.

— Снимать людей с позиций нельзя, — так же тихо, одними губами ответил капитан. — Начнем отползать за радиус поражения, он заметит массовое шевеление. Отправлю бойцов к дубу — тоже срисует. У него господствующая высота.

— Принято, товарищ капитан. Значит, держите людей на местах. Страхуйте нас. Мы его снимем.

Произносил эти слова, а сам думал – какое "мы" Волков?! У тебя даже оружия нет. Это вон, Карасев обвешан пистолетами, как новогодняя елка игрушками. Чем ты собрался "снимать" подрывника? Палкой будешь в него тыкать?

Левин посмотрел на меня, коротко кивнул и бесшумно растворился в листве, словно его тут не было.

И снова никаких вопросов или уточнений. Капитан прекрасно понимает, мы с Карасем – единственный шанс на выживание всех.

Я резко вскочил на ноги. Побежал вперед, на старлея. Но бочком, с наклоном в шестьдесят градусов. Будто это я не сам, у меня просто земля под ногами качается и крутится. Сволочь такая.

Мишка все это время размахивал руками, раскачивался и гневно требовал, чтоб я прекратил гадить в советском лесу. Ибо, как настоящий советский офицер, я должен терпеливо донести все свои жидкости до приличного места.

На самом деле Карасев понял, что я веду переговоры, и просто отвлекал внимание наблюдателя.

Я врезался в старлея. Замер. Потом резко оттолкнул его и крайне неожиданно для Мишки истошно заголосил на весь лес, тыча пальцем в сторону холма с дубом:

— Саня! Гляди! Цветочек!

Карась уставился на меня так, будто прямо на его глазах я стал счастливым обладателем второй головы. Он даже качаться на несколько секунд перестал.

— Какой нахрен цветочек, лейтенант?! — прошипел Мишка.

— Это для Зинаиды моей! — надрывался я пьяным басом. При этом уже начал двигаться в сторону холма. Пока нетвердо и неуверенно. — Зиночка просила! Обожает цветы, стерва такая! Я ей веточку принесу! Букетик!

В глазах старлея, даже в темноте, было видно полное охреневание от смены курса. И абсолютное, кристальное непонимание.

Какая, к лешему, Зинаида? У меня в Свободе и знакомых-то баб нет.

Но уже в следующую секунду башка Карасева заработала в верном направлении. Шестеренки провернулись.

Времени на долгие объяснения и рисование тактических схем палочкой на мокрой земле у меня физически нет. Мишка это понимал. Соответственно, если я вдруг начал несет лютую дичь и попер в определённую сторону, значит, так надо. Это – план.

— А-а-а-а-а! Зиночка! – вскинулся старлей. Его голос дал такого "петуха", что только бессердечная гнида не поверила бы в Мишкины страдания, – Так ты с Зинкой! С моей?! С моей Зинкой, сволочь тыловая?! Ну всё, сука! Щас я тебя урою! Стоять!

Карасев громко, с отборным матом кинулся за мной.

Теперь мы оба ломились к холму. Я бежал впереди, нелепо размахивая руками, спотыкаясь о скользкие корни и причитая про неземную любовь к вымышленной бабе. Карась тяжело топал сзади, ломал ветки, орал про наставленные рога и категорично требовал сатисфакции.

Я на секунду представил, что сейчас творится в голове у подрывника, и едва не заржал с голос.

Сидит человек. Никого не трогает. Готовит убийство чертовой кучи людей.

Устроил себе идеальную наблюдательную позицию. Ждёт условленного момента. Палец напряженно лежит на приводной ручке подрывной машинки. Вот-вот на просеке должны появиться силуэты фальшивых диверсантов Абвера. Секунды до триумфа.

И тут прямо на его замаскированную лежку, как стадо слепых кабанов, прут два пьяных в хлам дебила.

У бедолаги сейчас сто процентов тактический паралич.

Что делать? Активировать ОЗМ? Нельзя. Пьяные выживут. Мы уже вышли из радиуса сплошного поражения осколками. Взрыв шарахнет в низине, мы услышим, упадем в грязь. Вполне возможно – повезет не поймать шрапнель. А потом, когда звон в ушах пройдет, два алкаша протрезвеют от животного страха и тупо скрутят подрывника.

Уйти самому? Тоже нельзя — упустит момент контакта на просеке. Сорвет операцию века.

Застрелить нас? Рискованно. Смершевцы в оцеплении сразу срисуют.

Остается только один рабочий вариант – вжаться в землю, слиться с грязью, не дышать и молиться, чтобы два пьяных придурка не наступили сапогом на голову. прошли мимо. Подрывник не будет стрелять до последнего.

Мы добежали до подножия холма. Я полез вверх по склизкому склону, прямо к вывороченным корням гигантского дуба.

Теперь четко было видно, как именно устроена позиция наблюдателя. Классика полевой фортификации, созданная самой природой.

Когда вековой дуб падает, его корневая система выворачивает наружу огромный, толщиной в метр, диск из плотной земли и корней. Этот диск встает вертикально, как крепостная стена. Как броневой щит. А на том месте, где раньше росло дерево, образуется глубокая земляная воронка.

Подрывник сидит именно там. В этой воронке. Его спина прикрыта глухим лесом. Впереди, со стороны просеки, надежно обезопасил "щит" из земли и корней. Ни один осколок от ОЗМ не пробьет такую массу.

Чтобы наблюдать за поляной, ему даже не нужно высовываться. Он просто расчистил узкую щель, природную амбразуру прямо между толстыми корнями.

— Зинуля! — орал я как скаженный. Упал на колени, принялся хлопать ладонями по мокрой земле в паре метров от наблюдателя, — Где же твой цветочек?! Темно, зараза!

Карась тем временем резко отстал. Под мои вопли, хруст ломаемых веток и монотонный шум ливня он стремительной тенью скользнул вправо.

Мишка двигался в слепую зону. Он хотел обойти вывороченный дуб с тыла, чтобы напасть на подрывника со спины.

Человек Пророка сейчас смотрит в свою щель, только на меня. Скорее всего, он убрал руку с машинки и вытащил оружие. Приготовился. Если сунусь слишком близко, у него не будет выхода. Придется стрелять.

Я подобрался совсем вплотную.

— О, нашел! — радостно гаркнул прямо в темную, узкую расщелину между двумя переплетенными корневищами.

И тут диверсант не выдержал. Нервы сдали.

Из темной, вытянутой дыры на меня смотрел ствол пистолета.

Я не стал вскакивать или орать. Просто посмотрел прямо туда, в узкую щель. В этот ствол. Совершенно трезвыми глазами.

А вот усмешку сдержать не смог.

Подрывник всё понял. Что перед ним вовсе не пьяный придурок. Что его позиция вскрыта. Что надо действовать.

Я тоже все понял. Сейчас он выстрелит. Все-таки рискнёт. Деваться ему некуда. Значит, сразу за выстрелом, нажмет ручку подрывной машинки.

Успеет ли Карась?

В темноте блеснула тусклая желтая вспышка. Раздался звук хлопка. Почему-то тише, чем я ожидал. Может, это дождь приглушил. А может, мне просто так показалось.

Я резко дернулся вправо, пытаясь уйти с линии огня. Но рефлексы тела шифровальщика Соколова снова безжалостно меня предали. Мышцы сработали на долю секунды медленнее, чем приказал разум.

В левое плечо ударило так сильно, будто туда с размаху вхреначили чем-то очень тяжёлым. Меня развернуло на месте и швырнуло на спину.

Но диверсанту этот выстрел уже не помог.

Ровно в тот момент, когда он нажал на спуск, за его спиной выросла тень. Карасев успел. Я видел, как Мишка приставил ТТ к затылку подрывника. Остальное – уже происходило без меня.

В глазах потемнело от острой, обжигающей боли. Она волной прокатилась от ключицы до самого затылка. Дыхание перехватило.

Я судорожно пытался вдохнуть ртом сырой воздух.

— Лежать, мразь! Руки за спину, сказал! — донесся сверху рёв Карасева.

Потом – глухой звук удара рукояткой пистолета по кости. Взрывник жалобно заскулил.

Всё. Получилось. Мы справились.

Глава 3

"Полуторку" немилосердно швыряло на ухабах раскисшей лесной дороги. Мы двигались в сторону Свободы. На двух машинах. Часть бойцов осталась караулить периметр в ожидании сапёров. Порядка пяти человек уехали с нами.

Так решил Левин. У него, видимо, были свои какие-то стратегические планы. Нас в них не посвятили. Думаю, капитан просто опасался, что по дороге могут напасть еще какие-нибудь диверсанты.

Я сидел на деревянной лавке, привалившись здоровым боком к мокрому брезентовому тенту. Дождь настойчиво барабанил по кузову, но он меня уже не особо волновал. Впрочем, как и Карасева. Мы оба снова выглядели похожими на восставших из могил упырей. Грязные, промокшие до нитки, по уши в листве и мусоре.

Каждое попадание в яму отдавалось в моем левом плече тупой, пульсирующей вспышкой. После того, как старлей скрутил подрывника, меня, конечно, перевязали. Первая помощь, чтоб не истек кровью.

Напротив, покачиваясь в такт движению, устроились трое бойцов из оцепления. Усталые, грязные, хмурые. Автоматы зажаты между колен.

Они молчали, но косились в нашу с Карасем сторону тяжелыми взглядами. Парни уже знали, что больше часа сидели задницами на ОЗМ. И знали, кто именно помог им не отправится к праотцам.

Забавно, но никто из них не кинулся с объятиями и благодарностями. Они отнеслись к случившемуся, как в обычной, повседневной ситуации. То, что в мирной жизни кажется героическим поступком, на войне считается нормой.

Хотя, Левин все же руку пожал. И мне, и Карасю. Сказал всего одну фразу:

– Молодцы.

Я покосился на старлея. Он сидел рядом со мной, курил. Мишка прятал огонек "беломорины" в кулаке, чтоб не попала вода. Затягивался глубоко, жадно. Смотрел в одну точку на грязном полу кузова и напряжённо что-то анализировал.

Думаю, тот факт, что я самовольно подставился под пулю, на Карася произвел сильное впечатление. Этот поступок рушил теорию о моем предательстве.

Интересно, о чем он сейчас думает? О том, что завалил целого майора ГУКР? Это так-то не шутки. Или о том, что его напарник — мутный хрен с горы? А может о человеке, который был готов положить два десятка бойцов просто так? Потому что подрывником оказался обычный гражданский. Чему Мишка сильно удивился.

– Ты?! – орал он, когда тряс гниду, – Какого хрена?! Зачем?!

Когда Левин выскочил из кустов вместе со своими парнями, когда они оттащили старлея от подрывника, выяснилось, что человек Пророка – житель Свободы. Из тех, которые занимаются бытовыми вопросами. Истопник. Почему он вдруг взял пистолет, пошел в лес и приготовился сделать большой "Бум!" – только предстояло узнать.

Предателя, скрученного, как колбасу, скулящего от боли, загрузили во вторую машину, к Левину. Карась "случайно" сломал истопнику руку. Пленного везли под личным контролем капитана и двух бойцов, как самую большую драгоценность. Так понимаю, допрашивать его будут сразу, по пробытию на место.

Со мной Карась больше не перекинулся ни словом. Даже когда мне оказывали первую помощь, Мишка просто стоял в стороне и смотрел на меня с каким-то странным, непонятным выражением.

Левин тоже не стал задавать никаких вопросов. Когда я попытался что-то ему пояснить, он резко махнул рукой:

– В Управлении, Назарову отчитаетесь.

В общем-то, момент этого отчета становился все ближе. Еще пять минут по тряской дороге и мы въехали на территорию Свободы. Грузовик затормозил у здания бывшей школы.

Бойцы молча повыпрыгивали из кузова, сразу подбежали к первой машине, где сидел Левин.

Карась тяжело вздохнул и выбрался следом. Бросил окурок в лужу, протянул мне руку.

— Давай, лейтенант. Не задерживай.

Я сцепил зубы, неловко перевалился через борт и тяжело спрыгнул на землю. В глазах на секунду потемнело. Плечо прострелило адской болью.

У входа в Управление уже началась суета. Левин успел что-то сказать дежурным. Потом, как я и думал, сразу поволок пленного истопника в подвал. Значит, через несколько минут Котов и Назаров узнают о случившемся. Черт... А мы с Карасевым так ничего и не обсудили. Хреново. Очень хреново.

Честно говоря, думал, Мишка попытается выяснить правду о случившемся до прибытия в штаб. В лесу он отчего-то упорно держался в стороне. В машине – тупо молчал. Хотя...там эти трое сидели, таращились на нас.

Я мысленно усмехнулся. До меня только дошло. Вот, зачем Левин их посадил. Чтоб они посмотрели и послушали, будем ли мы со старлеем что-нибудт обсуждать. Так-то ситуация неоднозначная.

Сделал шаг к крыльцу, но Карась жестко ухватил меня за здоровое предплечье.

— Куда намылился?

Я обернулся, посмотрел на старлея. Физиономия у него была хмурая, но вроде бы не злая. Скорее озадаченная.

— К Назарову. Докладывать.

— Ага. Непременно. Ты на себя посмотри. На ногах еле стоишь. Сначала в санчасть. Надо с ранением разобраться. Потом доклад. Шагай, Соколов. Я Левина сразу предупредил, что по прибытию отведу тебя к докторам. Если помрешь до того, как перед начальством появимся, мне за тебя башку открутят.

Спорить не было сил.

Карась подхватил меня под руку и потащил к зданию старой земской больницы, где располагается медсанбат. Благо, идти недалеко. В Свободе вообще все недалеко.

Я, конечно, бодрился и делал вид, что крепко стою на ногах. На самом деле, чувствовал себя отвратительно. Без помощи Карася вряд ли куда-то дошел бы.

Дежурный военврач, пожилой мужик, встретил нас без лишних вопросов. Сразу отвел в перевязочную. Я даже обрадовался. Значит, не все так плохо, если не в операционную.

— На кушетку. Снимай гимнастерку. Резать не буду, казенное имущество, — буркнул он, перебирая инструменты в лотке.

Карась помог стянуть мокрую ткань. Повезло, что шел дождь. Благодаря этому гимнастерка не прилипла к телу. Доктор быстро осмотрел рану.

— Фартовый ты, лейтенант. Навылет. Кость цела, связки тоже. Мясо порвало знатно, но жить будешь. Сейчас обработаю, зашью и тугую повязку наложу. Потерпишь?

— Лейтенанту не привыкать, — хмуро бросил Карась. Он замер у двери, сверлил меня взглядом. — Доктор, вы обработайте, наложите тампон со спиртом и выйдите покурить минут на десять. Нам с товарищем поговорить надо. По вопросам оперативной работы.

Врач пожал плечами. Он Мишкину корочку видел, старлей ее продемонстрировал сразу. Поэтому лишних вопросов задавать не стал.

Хирург щедро плеснул спирта на марлю, обработал рану. Я зашипел сквозь стиснутые зубы, до крови прокусив губу. Аж звезды в глазах заплясали. Чуть не вырубился.

Доктор зафиксировал тампон бинтом, взял папиросы, молча вышел в коридор, плотно прикрыв за собой дверь.

Мы остались одни. Тишину нарушал только стук капель дождя по стеклу. Чертова погода как издевается. То закончится ливень, то опять влупит.

Карась подошел вплотную к кушетке. Наклонился. Его лицо было мрачным, усталым, но глаза горели холодным, въедливым огнем.

— Ну. Давай, лейтенант. Мы договаривались.

— О чем? — я сделал вид, что не понимаю.

— Дурака не врубай! — Карась понизил голос до шепота. — Какого хрена сегодня произошло?! Что это было – между тобой и майором? Почему он говорил так, будто ты знаком с Пороком? Чем ты занимался в Золотухино на самом деле? Какого дьявола предатель бегал по сараю с ножом в руке?! Я убил офицера госбезопасности, Соколов! Это вообще-то – трибунал. Если ты мне сейчас не выдашь всю правду — иду к Назарову, кладу партбилет на стол вместе с рапортом на тебя. Сдохнем вместе.

Я смотрел в Мишкины глаза. Делал вид, будто взвешиваю все "за" и "против".

На самом деле, спланировал свое дальнейшее поведение с Карасевым еще в машине, когда ехали обратно в Свободу. Теперь только все надо грамотно отыграть.

Ситуация препоганейшая. И конкретно с Мишкой, и вообще. Но если смогу убедить Карася в своей невиновности, то уж перед Котовым с Назаровым мы вдвоем как-нибудь отмажемся. Проблема одна – как переманить старлея на свою сторону.

Врать, что случайно подслушал разговор Мельникова с кем-то и решил проследить? Не поверит. Бывший шифровальщик Соколов по-любому рассказал бы о таком напарнику.

Говорить, что мне приснился вещий сон и я понял, майора надо "вести" именно сейчас? За подобные сказки Карась мне все зубы пересчитает. Чтоб не держал его за дурака.

Сослаться на помешательство Мельникова и этим объяснить все, что он нес в сарае? В такую версию даже идиот не поверит.

В общем, я пришел к выводу, нужно выдать "правду", от которой у простого фронтового опера челюсть пробьет пол. Правду, которую невозможно проверить, но которая объясняет всё.

Я медленно выдохнул. Посмотрел на дверь. Потом снова на Карася.

— Черт... Миша, не имею право обсуждать это с кем-либо. Но... Если не скажу, ты вообще все испортишь. Так что... Хорошо. Слушай. Ты думаешь, я шифровальщик?

— А кто, мать твою?!

— Я чистильщик. Пожалуй, так будет точнее.

Карась нахмурился.

— Чего?

— Работаю по линии Четвертого управления НКГБ. Напрямую, Миша. Мой куратор сидит в Москве, на Лубянке. Ты знаешь, кто такой Павел Анатольевич Судоплатов?

Конечно, я не просто так выбрал именно Судоплатова.

Во-первых, его ведомство реально занимается самыми секретными ликвидациями и глубокими диверсиями.

Во-вторых, оперативники СМЕРШа относятся к Наркомату Обороны. А агенты НКГБ — это совершенно иная структура. Параллельная вселенная. Фронтовой опер Карась при всем желании никак не сможет проверить информацию, которую я ему сейчас лью в уши.

Мишка нахмурился, отстранился. Имя Судоплатова – это легенда. Естественно, он его знал.

Отлично. Будем ковать железо, пока горячо.

Я начал вываливать на старлея факты из учебников истории. Те, что учат в школе. Но для Карасева, живущего в 1943 году, все это выглядело абсолютнейшим, запредельным секретом.

— СМЕРШ создали в апреле. Абакумов подмял под себя военную контрразведку. Ему дали колоссальную власть. Виктору Семеновичу всего тридцать пять лет, Миша. Он молод и некоторые восприняли такое повышение как прыжок через головы. Еще весной Абакумов ходил в замах у Лаврентия Павловича в НКВД, а теперь — он начальник Главного управления. И подчиняется напрямую наркому обороны. То есть лично товарищу Сталину...

Конечно, это был не самый красивый и не самый честный ход с моей стороны. Я наглым образом использовал политическую изнанку Кремля.

Берия действительно пришел в бешенство от того, что огромный кусок власти и прямой доступ к "Хозяину" уплыл из его рук к молодому и наглому выскочке Абакумову. Таким своего бывшего зама на данный момент считает Лаврентий Павлович.

Тайная война ведомств, бесконечный поиск компромата друг на друга — вот она, реальность. Естественно, простые граждане мало об этом знают, но те, кто не дураки – догадываются. Карась явно не дурак. Поэтому для него моя легенда звучит сейчас не просто убедительно. Она звучит реалистично.

– Ты думаешь, наверху все друг другу доверяют? – продолжал я гнуть свою линию, – Думаешь, товарищ Берия или Меркулов спокойно смотрят на то, как Абакумов строит новую, автономную структуру? — я говорил тихо, жестко, чтоб старлей проникся каждым словом. — Ты сейчас, Миша, услышишь то, что тебе точно знать не положено. Товарищ Берия сильно копает под Абакумова. Придирается к каждому его вздоху. Ну и, само собой, докладывает Главнокомандующему. Сам понимаешь.

Я выдержал небольшую паузу. Пусть Карасев поймет уровень "секретности" информации, которую слышит.

– В общем, там, наверху, своя война идёт. Тихая, подковерная. А тут появился информация – в Управлении завелся крот. Очень крупный крот. С полномочиями. Слишком много утечек. Поэтому сюда "спустили" меня. Под видом откомандированного шифровальщика. Есть подозрение, что крот может быть связан с... – Я выглянул из-за Мишкиного плеча, посмотрел на закрытую дверь, – Связан с самим Берией. Не то, чтоб Лаврентий Павлович был предателем. Он просто может не видеть под своим носом крысу. Слишком занят борьбой с растущей властью Абакумова. Я должен найти крота и ликвидировать. Об этом знают всего три человека. Один из них – Судоплатов. Второй – Абакумов. Третий... Ты сам понимаешь, кто. Я нашёл крота, Мельникова. Ты сам вспомни, мы с майором появились в Ставке Центрального фронта одновременно. Таких совпадений не бывает. Сразу же понятно. И да, мы встречались с ним в Золотухино, когда я пошел туда узнать про флаконы. Именно там Мельников проговорился, что Пророк знает обо мне. Не все. Но часть информации к нему все же утекла. Это подтверждает тот факт, что Пророк сидит где-то...

Я многозначительно закатил глаза, посмотрел на потолок.

– Где-то там. Получает сведения с самого верха. Осталось только понять, как и от кого. Я на самом деле отпустил Мельникова, когда мы столкнулись лбами в Золотухино. Сыграл перед ним сомневающегося лейтенанта, который может быть полезен. Рассчитывал через майора выйти на Порока. Мельников точно имел контакты с этой гнидой. Но ты его, Миша, убил. Сломал всю схему. Меня-то, сам понимаешь, по итогу не накажут. Да, я действую здесь, в Ставке, тайно для всех. Даже Вадис не знает о моем истинном назначении. Но когда ты отнесешь рапорт... Мол, Соколов предатель, все дела. Меня заберут обратно в Москву. Если, конечно, успею сообщить. Ну или Вадису раскроют суть операции. Хотя, это вряд ли. Скорее на мое место пришлют кого-то другого. Пророк же так и не найден. А вот тебя, старший лейтенант, даже я спасти не смогу. По факту ты убил майора ГУКР. Могут и диверсию заподозрить.Что это было сделано специально. Лишь бы не позволить добраться до Пророка.

Карась смотрел на меня, открыв рот. Он понимал, ТАКОЕ диверсант знать не может. Вообще никак. Имею ввиду про Абакумова, Берию, Судоплатова. А значит, я и правда – засланец сверху. Ну и еще, конечно, Мишка осознавал, в этой истории он из героя, обнаружившего предателя Соколова, реально может сам превратиться во врага.

— Охренеть... — произнёс Карась на выдохе. – Так вот откуда все твои "журналы". А я еще понять не мог... Обычный шифровальщик просто не способен исполнять подобное. Только приступил к оперативной работе. А ты... Будто всю жизнь ею занимаешься.

— Да. – Кивнул я, – Опыт. Ведение допроса, использование новейших методов. Представь, как тяжело изображать из себя фаротового умника, которому случайно удается колоть диверсантов, – Я вздохнул, заглянул Карасеву в глаза, чтоб убедиться, точно ли он понял, насколько мне тяжело, – Мельников, конечно, хорошо устроился. Инспектор ГУКР. Идеальное прикрытие. У него были допуски к любым документам, к информации, к планам обороны фронта.

— Погоди... – Старлей тряхнул головой, – Ты, получается, с самого начала предполагал, что он и есть предатель. Вот почему так спокойно реагировал. И возле дома, и в штабе. К Назарову меня не пустил. Я идиот... – Карасев пятернёй взлохматил волосы, – Почему именно этой ночью решил его брать? Про мины узнал?

— Да, – Уверенно соврал я, – Это качественная оперативная работа, Миша. И мои источники, о которых ни ты, ни Назаров знать не должны. Тут прости, конечно, но рассказывать ВСЕ я просто не имею права. Вел майора три дня. Ждал, когда совершит ошибку. И сегодня все могло получится. Если бы ты не увязался за мной в сарай, я бы дожал его. Выбил всю информацию. Но... Теперь, Миша, выбивать нечего и не из кого.

Я подался вперед, превозмогая боль в плече, ухватил Карася за гимнастерку.

— Майор мертв. Однако...Ты был уверен, что спасаешь мне жизнь. И за это я скажу тебе спасибо. Но теперь мы оба в дерьме по самые уши. Если расскажешь Назарову про мои "странности" — сорвешь операцию Абакумова. А самое поганое, мне может не хватить времени, чтоб связаться с Судоплатовым и пояснить всю ситуацию. Насчёт тебя, насчёт себя. Понял?

Карась медленно сделал несколько шагов назад. Прислонился к стене спиной и сполз по ней вниз. Сел на корточки, обхватил голову руками.

Он поверил мне.

Старлей, конечно, был в шоке. Выходит, он не предателя обнаружил, а сорвал важную секретную операцию.

— И что делать? — наконец, спросил Карасёв.

— Врать, Миша. Врать так, как никогда в жизни. Но при этом понимать – это единственный выход в сложившихся обстоятельствах. Я должен найти Пророка. Он – моя главная, основная задача. И поверь, этот человек очень опасен. В его силах изменить ход войны. Мы пойдём к Назарову. Говорить буду я. Тебе только надо кивать головой в нужный момент.

Дверь скрипнула. Вернулся врач.

— Ну что, закончилась ваша летучка? Давай, герой, зашивать будем, – с усмешкой произнес хирург.

Мишка резко вскочил на ноги, снова отошел к двери. Вид у него был очень задумчивый.

Старлей анализировал все, что услышал, и пытался в этой истории найти слабые места. Но их там нет. Я продумал все идеально.

Теперь перед Карасем стоит выбор – сдать меня и оказаться виновным в том, что Пророк продолжит свое грязное дело, или стать единственным человеком в Ставке, который знает о тайной миссии секретного агента. Ну и конечно, помогать этому агенту всеми силами.

Через полчаса мы уже стояли перед кабинетом Назарова. Я, с туго перебинтованным плечом и рукой на перевязи. И Карась с мрачным лицом.

Старлей принял решение. Оно было именно таким, как и ожидалось.

Я толкнул дверь, переступил порог. Карась вошел следом.

За столом, "радуя" всех присутствующих багровым от злости лицом, сидел сам Назаров. Он курил так нервно и с такой интенсивностью, что папироса тлела от каждой его затяжки сразу на одну третью.

Котов тоже был на месте. Он мерял шагами комнату, метался из угла в угол. Возле окна, скрестив руки на груди, с каменным лицом, стоял Левин.

– Товарищ майор, разрешите? – спросил я, хотя уже находился в кабинете.

— Явились... — Назаров медленно, с хрустом раздавил папиросу в пепельнице. — Герои, мать вашу так. Оперуполномоченные!

Котов резко остановился, развернулся к нам.

— Вы что творите?! Какого черта опять устроили самодеятельность?! – с ходу начал капитан, – Я вас куда отправил?! В Золотухино искать сержанта. И что? Через четыре часа возвращается Сидорчук и сообщает мне, что Карасев с Соколовым остались в Свободе, но совершенно не понятно, зачем. А главное – неизвестно, где они вообще есть. И вдруг... О чудо! – Котов резко вскинул руки верх, словно взывал к небесам, – Выясняется, что мои опера бегают по лесу, спасая группу капитана Левина от гибели! Нет, за это, конечно, отдельное спасибо. Сапёры уже выехали. Истопник рассказал кое-что интересное. Сразу заговорил, гнида. Но... Какого ляда я узнаю обо все последним?!

— Отставить, капитан, — перебил Андрея Петровича Назаров.

Говорил он почему-то спокойно. Это настораживало. Затем майор уставился на нас с Карасем. Внимательно так. Тяжело.

— Докладывайте. Четко. С деталями и подробностями. Откуда, вы узнали про мины на просеке? И как там оказались?

Я шагнул вперед, посмотрел Назарову прямо в глаза.

– Товарищ майор, разрешите мне начать. Сразу скажу, вы не все знаете. Конкретно сейчас в сарае, который находится неподалёку от поповского дома по адресу улица Садовая, дом четырнадцать, где остановилась комиссия из Москвы, лежит труп майора Мельникова. Майор был предателем. Отправьте туда людей. Пусть заберут.

В кабинете воцарилась такая тишина, что ее даже гробовой не назовешь. Пожалуй, такое бывает только в космическом вакууме.

– Вы что... – первым заговорил Котов. – Вы что, оба пьяные? В смысле – труп майора Мельникова?! Откуда он там взялся? Кто убил?

– Я убил, товарищ капитан, – мой голос даже не дрогнул.

Карась тихонько втянул воздух сквозь плотно сжатые зубы и мрачно посмотрел на меня.

Об этом разговора не было. Когда мы уходили из медсанбата, я сказал Мишке, что все решу. Но не сообщил ему заранее, что возьму вину за убитого майора на себя.

Глава 4

Назаров медленно, очень медленно откинулся на спинку стула. Его лицо из багрового стало пепельно-серым. Прямо в один момент изменилось.

— Ты... — голос майора прозвучал глухо, с хрипотцой, словно ему внезапно сдавило горло. — Ты убил инспектора Главного управления контрразведки? Лейтенант, соображаешь, вообще, что говоришь? Тебе контузия опять в башку ударила?!

— Так точно, соображаю, товарищ майор. Никак нет. Контузия ни причём. Убил. Выстрелом из ТТ.

Я стоял прямо, говорил спокойно. Подбородок держал высоко. Никаких эмоций. Сухой, уставной доклад. И полное осознание своей правоты. По крайней мере, очень старался выглядеть именно так. Правым.

— Майор Мельников был вражеским агентом. Кротом, работающим на Пророка, – отчеканил я без малейших сомнений в голосе.

Назаров несколько секунд смотрел на меня с каменным выражением на физиономии, а потом вдруг со всей дури грохнул кулаком по столу так, что подпрыгнула тяжелая стеклянная пепельница. Его лицо снова начало наливаться нездоровой краснотой.

Ой, доведем мы мужика до ручки. Точно доведём.

— Молчать!!! — рявкнул он, — Ты что мне тут лопочешь, щенок?! Инспектор ГУКР — агент?! Да я тебя прямо здесь... сейчас...

Назаров одной рукой потянулся к кобуре, принялся нервно ее теребить. Пытался выхватить оружие. К счастью, из-за психоза, который накрыл майора, кобура упорно не хотела расстёгиваться.

При этом смотрел Сергей Ильич исключительно на меня. Буквально впился глазами. Если бы можно было убивать взглядом, меня бы уже изрешетило.

– За измену Родине! Без суда и следствия! По законам военного времени! – Выплевывал Назаров фразу за фразой, дергая застежку кобуры.

В общем-то, его терпение все же дало основательную трещину. Вернее даже не так. Оно просто закончилось. Совсем. Доканали мы его. Ну как мы... Я доканал.

Котов это тоже понял. Он тут же сорвался с места, вклинился между мной и Назаровым. Резко подскочил к столу, оперся о него руками. Старался держаться так, чтоб мою фигуру закрывала его широкая спина. Заговорил быстро, но спокойным голосом. Будто Сергей Ильич – агрессивный псих в период обострения, а сам Котов – добрый доктор, который пытается уговорить больного выпить таблетки.

— Товарищ майор, погодите. Соколов не из тех, кто палит по своим просто так. У него котелок варит – дай бог каждому. Мы это видели неоднократно. Если он говорит, что Мельников — предатель, значит, у него есть весомые основания. Дайте парню сказать!

– Товарищ майор, разрешите высказать мнение, – вклинился Левин, – Насчет сообразительности лейтенанта Соколова соглашусь с Котовым. Ситуация в лесу была патовая. Если бы не его... хм... своеобразный подход к решению проблемы, думаю, нам пришлось бы туго. Капитан прав. Должны быть у Соколова основания.

Я с удивлением покосился на Левина. Просто он за все время, с того момента, как мы взяли предателя, сказал от силы пару слов. А тут – целая речь в мою защиту.

— Основания?! — рявкнул Назаров с таким остервенением, что несколько капель слюны вылетели и приземлились ровно Котову на плечо. Правда, кобуру майор все же оставил в покое, — Какие, к чёрту, основания?! Знаете, что у него есть? Кровь офицера на руках! Вот это точно. И ощутимая перспектива загреметь под трибунал.

Майор резко замолчал, хмуро уставился на Котова.

– Да отойди ты уже! Чего раскорячился передо мной?! Гляди-ка. Кинулся своих защищать. Отойди, говорю!

Сергей Ильич нетерпеливо махнул рукой, словно пытался на расстоянии сдвинуть капитана.

Как только Котов подчинился, майор снова переключился на меня.

– Доказательства, Соколов. – Процедил он сквозь зубы, – Где доказательства? Одних слов мало. Особенно, когда пустил пулю инспектору из Москвы! Твою мать... Ну почему именно ему?!

— Доказательства лежат в сарае на Садовой, — ответил я. — Прикажите проверить место убийства. Там остался стилет майора. В рукаве вшиты ножны. Стилет конкретно как у абверовских разведчиков и диверсантов. Немецкий. Не наш.

– Да что ты мне талдычишь про этот чертов ножик! – снова взбеленился Назаров, – Как вообще... Твою мать!

Он поставил локти на стол, закрыл ладонями лицо. Что-то тихо проговорил прямо себе в руки. Матом.

Есть ощущение, один только мой вид причинял майору невыносимую душевную боль.

Около десяти секунд он так и сидел. Потом снова уставился в нашу с Карасём сторону.

Мишка замер рядом со мной истуканом. Молчал. Но периодически я чувствовал, как старлей косится на меня. Быстро, не привлекая внимания остальных.

В принципе, та версия, которую я сейчас озвучивал Назарову, очень даже была правдивой. Некоторые искажения фактов в расчет можно не брать.

– Как вообще тебе пришло в голову, что Мельников – предатель? – спросил Назаров.

– Товарищ майор, вспомните вчерашний день. Мы с капитаном Котовым и старшим лейтенантом Карасевым сидели в кабинете, писали рапорты. Вы вызвали меня к себе. Поручили проинструктировать капитана Левина и его группу перед выходом к сторожке.

– Ну! – рявкнул Назаров, – Я что, по-твоему, не в состоянии свои же действия запомнить? Дальше!

— Я закончил инструктаж. Пошел по коридору обратно в наш кабинет. Проходил мимо узла спецсвязи. Дверь была приоткрыта. Там находился Мельников. Он говорил по полевому телефону. Из содержания беседы я так понял, что с дежурным по инженерному управлению фронта.

— И что?! — снова перебил Сергей Ильич. — Он инспектор! У него полномочия проверять готовность любых частей! Ты что, из-за подслушанного разговора офицера убил?! – Назаров перевел взгляд на Мишку, – Карасев! Ну с тобой-то что случилось? Как вообще позволил? Хотя... – Он обречено махнул рукой, – Кого я спрашиваю. Спелись. Нашли друг друга. Раньше хоть за одного Карася приходилось по шее получать. Теперь вообще черт знает что... Сам, того и гляди, у стенки встану.

— Он не проверял готовность, товарищ майор, – осторожно продолжил я, – Он давил авторитетом и отдавал прямой приказ. Очень странный приказ.

Сделал паузу. Дал Назарову возможность до конца проникнуться этой фразой.

Мой мозг в этот момент работал как вычислительная машина. Выстраивал идеальную, непробиваемую ложь. Ложь, основанную на суровой армейской логике.

Кое-что я знал наверняка, исходя из информации, полученной от Мельникова перед смертью. Вернее, мог это предположить практически со стопроцентной гарантией.

Сеть из десятков мин ОЗМ в лесу — это не картошка. Ее нельзя посадить и забыть до прополки. Инженерные войска не бросают управляемые минные поля без присмотра. Они регулярно выставляют саперные дозоры. Бойцы ходят по ночам, проверяют целостность проводов, гоняют вражескую разведку.

Мельников не идиот. Он, естественно это знает. Чтобы его ручной подрывник, истопник Пашка, мог спокойно прийти на точку и дождаться Левина, в квадрате не должно находиться ни одного случайного патруля. Ни одной лишней пары глаз, которая могла бы помешать исполнителю или сорвать засаду СМЕРШа.

Значит, Мельников был просто обязан заранее позвонить саперам и запретить им соваться в этот сектор. Оправдать такой приказ "оперативной необходимостью" госбезопасности.

Я этого разговора, естественно, не слышал. Но ни капли не сомневаюсь, что он был. Обязан быть по всем правилам военной науки. И позвонить Мельников должен ровно за несколько часов до задуманного им мероприятия.

Велеть саперам не присылать патруль один раз, на одну ночь – нормально. Делать это несколько дней подряд – странно. Поэтому Мельников по-любому связался с инженерной службой днем, перед тем, как отправить в ночь Пашку подрывника.

Когда Назаров начнет проверять мои слова — а он начнет проверять их сразу — дежурный по инженерному управлению поднимет журнал и слово в слово подтвердит мою выдумку. Факты сойдутся. Легенда станет правдой.

— Мельников требовал подтвердить статус квадрата у старой сторожки, — продолжил я. — Того самого, куда через несколько часов должны были выйти люди капитана Левина. Майор ссылался на свой личный приказ по линии ГУКР трехдневной давности.

Назаров прищурился. Я видел, как шестеренки в его голове начали со скрипом проворачиваться. Он, конечно, иногда слишком остро реагирует на происходящее, но свое место занимает не просто так. Башка у него варит.

— А самое главное, товарищ майор, — я подался вперед. — Мельников категорически велел, чтобы ни один саперный дозор сегодня ночью даже близко не подходил к этому участку. Якобы там работает спецгруппа госбезопасности.

— Бред! — Назаров мотнул головой.

Он пока ещё не был готов поверить. При том, что Сергей Ильич, как и все мы, знал, что в штабе есть предатель, представить в этой роли проверяющего из Москвы у него никак не получалось.

— С какой стати ему это делать? – спросил майор не столько меня, сколько самого себя.

— А с такой, — вмешался Котов, нахмурив брови. Батяня-капитан начал складывать два и два. — С такой, товарищ майор, что этот квадрат вообще не минировался по общему плану обороны. Я карты заграждений наизусть знаю. То есть, он вынудил наших саперов вкапывать ОЗМки там, где их быть не должно? Подделал документы для инженерной службы.

Я с благодарностью посмотрел на Котова. Его поддержка была сейчас как нельзя кстати.

— Именно так, товарищ капитан, — кивнул я. — Вот оно и вышло, что вышло. Но и это не все...

– Да ладно?! – Назаров театрально взмахнул руками, – Ну-ка, удиви меня, лейтенант! Что еще может быть во всей этой истории?

– Помните того ряженого, что мы с Карасевым видели возле дома Лесника? Который потом переоделся пехотинцем. Так вот... И я, и старший лейтенант узнали в Мельникове этого человека. Ровно за день до всего случившегося.

Назаров замер. Его рука машинально потянулась к пачке папирос, но зависла в воздухе.

— Подожди-ка... Уточню. — Произнёс он, — Вы узнали в инспекторе ГУКР диверсанта? Узнали предателя в человеке из Москвы?! И молчали?! – Назаров снова посмотрел на Карася, – Твою мать, Миша. Ну ладно этот... – Взгляд майора быстро метнулся ко мне и тут же вернулся к старлею, – Ладно этот у нас с приветом после контузии. Но ты! Не лаптем щи хлебал всё это время! Почему не доложил сразу же!

— Товарищ майор, — Карасю пришлось ответить, — Мы не были уверены. Свет, угол обзора, расстояние. Когда в штабе заподозрили, что тот ряженый на "Эмке" и проверяющий из Москвы одно лицо, обсудили все между собой. Решили подождать, посмотреть и убедиться. Да и потом, обвинять старшего офицера без прямых доказательств.... – Мишка пожал плечами, – Вы бы сами выписали нам по первое число за оговор.

– Сумасшедший дом какой-то... – Назаров раздраженно поморщился, – Дальше что, Соколов? Продолжай.

– Когда я стал свидетелем телефонного разговора, сопоставил факты. Вспомните допрос немцев. Они должны были встретиться с неким "майором". И вдруг один конкретный майор устраивает такие танцы с бубнами вокруг места тайной встречи, упомянутого диверсантами! Да еще очень сильно напоминает человека, который пытался убить Лесника ножом. Я понял, Мельников что-то затевает. А значит, с ним точно не все чисто.

Котов тяжело вздохнул, с укором посмотрел на меня.

— Соколов... Ладно товарищ майор...Но мне-то? Мне-то почему ни слова не сказали? Вы же мои оперативники! Вместе разобрались бы, организовали скрытое наблюдение по всем правилам!

– Эй, капитан! – Назаров зыркнул в сторону Котова, – Ты говори да не заговаривайся. Что значит "ладно товарищ майор"?! Они должны были отчитаться тебе, а ты – донести информацию мне. Развели, понимаешь, тут черт знает что. Не контрразведка, а детский сад "Ромашка"! Этому скажу, этому не скажу.

— Товарищ капитан, ситуация та же. Вы бы поверили? Вот так, без доказательств, только на основе слов? — твердо ответил я, глядя Котову в глаза.

Что примечательно, капитан отвел взгляд. Он прекрасно понял, в моих словах есть очень немалая доля правды. Не поверил бы. Факт. Так еще мой доклад мог стать достоянием самого Мельникова.

— Разрешите продолжить? – Я вопросительно посмотрел на Назарова, дождался кивка, – После того, как услышал разговор, спустился к дежурному. Узнал адрес, где расквартировали комиссию. Садовая, четырнадцать. А потом вы отправили нас в Золотухино. Я поделился своими подозрениями с Карасевым уже в машине, когда уехали из управления. Старший лейтенант меня поддержал, потому что картина вырисовывалась критическая. Мы отправили Сидорчука в Золотухино одного, а сами решили проследить за майором. Прижать его.

– Да уж... – протянул Сергей Ильич. – Прижали.

В кабинете снова повисла тяжелая тишина. Назаров продолжал сверлить меня взглядом. Взвешивал.

И тут снова активизировался капитан Левин. Он сделал пару шагов к столу, его невозмутимое лицо оставалось все той же маской, но в голосе появились эмоции. Правда, не понятно пока какие.

— Разрешите, товарищ майор, сказать еще кое-что?

— Говори, – кивнул Назаров.

— По поводу истопника. Пашки. Я успел задать ему несколько вопросов. Вы знаете. Но не успел доложить всю полученную информацию. Допрос только начался и вы сразу вызвали к себе. Так вот. Он условно идейный.

— В смысле условно идейный? — нахмурился майор — Дрова колол идейно? Ты давай, говори нормально.

— Его идейность испарилась, как только мы оказались в допросной. Все предельно ясно. Отца раскулачили, а потом вообще по 58 статье забрали, отправили в лагеря, — ровно продолжил Левин. — Парень затаил злобу на советскую власть лютую. Ждал своего часа. И дождался. Недавно на него вышел человек. Завербовал. Пообещал, когда немцы вернутся, Пашку сделают старостой. И он снова будет жить в отцовском доме. Произошло это ровно около пяти дней назад. Точнее истопник назвать не смог.

Левин сделал короткую паузу, посмотрел на меня.

— Так вот, товарищ майор. Описание человека, который вербовал... Рост, комплекция, манера держаться...Пожалуй, соответствует майору Мельников. Думаю, надо продолжить беседу с предателем. Выяснить подробные детали.

Назаров подумал немного, потом кивнул:

– Добро. Верно говоришь. Продолжай.

Левин тут же направился к выходу. Как только он покинул кабинет, майор снова долбанул кулаком по столу. Но что хорошо – в его голосе уже не имелось прежней злости:

— Надо было тут же бежать ко мне, лейтенант!

— И что бы вы сделали? — я позволил себе холодную, злую усмешку. Но вежливую. Без нарушения субординации, — Пошли бы арестовывать проверяющего из Москвы на основании наших с Карасевым подозрений и подслушанного мной разговора? Сомневаюсь. Скорее наказали бы за паникерство и оговор. А то и вообще заподозрили бы в двойной игре.

Котов снова тяжело вздохнул. Он понимал – в моих словах есть очень большая доля истины. Назаров просто так не рискнул бы тронуть московскую птицу без прямых улик. А их не было.

Майор легко выкрутился бы. У него – репутация, статус, погоны. Это не просто подмена, как в случае с Лесником. Это – реальный сотрудник контрразведки.

— И почему же он теперь мертв? — Назаров насупился, уставился на меня исподлобья.

Ему не понравились озвученные доводы, но спорить с ними он не стал. Потому что все именно так и есть.

— Потому что Мельников оказался опытным агентом. Поначалу нам даже удалось выбить из него часть правды. Майор действительно работал на Порока, он признал это. От него же мы получили подтверждение насчет встречи. Что это ловушка. Но в определенный момент Мельников отвлек мое внимание и напал. С тем самым стилетом. Бил на поражение. Я едва ушел с линии атаки и был вынужден применить табельное оружие. Целился в плечо, но... к сожалению, промахнулся.

Я замолчал.

— Товарищ майор, – снова вмешался Котов, – Соколов и Карасев в любом случае спасли наши головы. Представьте, если бы парни не добрались до просеки вовремя...

– Цыть! – Назаров раздражённо прикрикнул на капитана, – Слышать не хочу этого, не то, чтоб думать. Головы... Да там бы головами не отделались, Котов. Представь уровень случившегося. Засада СМЕРШа взлетает на воздух полным составом, прямо в нескольких километрах от управления и штаба Ставки... – Майор на мгновение завис, потом резко передернул плечами, – Нет! Не надо нам такого. Ладно...Красиво излагаешь, Соколов...

Сергей Ильич грузно поднялся из-за стола. Обошел его. Замер прямо напротив нас с Мишкой.

— Гладко. Только вот беда — у меня пока есть только твои слова. И труп старшего офицера. А это, как ни крути, трибунал. Оружие на стол. Оба.

Карась напрягся. Сильно.

— Товарищ майор, может...– начал было капитан.

— Не может! – категорично отрезал Назаров. – Оружие на стол, я сказал! Вызывай конвой. Обоих в подвал. Развести по разным камерам. Одиночки. До выяснения всех обстоятельств. Сам дуй пулей в этот чертов сарай. Найди мне стилет. Найди всё, что там есть. Потом – к связистам. Поднимай информацию относительно приказа Мельникова. Если он, конечно, был. А вы, красавцы, – Майор усмехнулся нам с Мишкой, – Молитесь, чтоб весь ваш рассказ подтвердился.

Глава 5

Прежде, чем нас отвели в подвал, Назарову пришлось пережить еще одно испытание. И это, честное слово, было не специально.

Когда он велел положить оружие на стол, мы с Карасевым сразу вспомнили один немаловажный факт. Вернее, это Мишка вспомнил один, а я – сразу два.

Во-первых, из сарая, где остался труп Мельникова, старлей вышел счастливым обладателем аж трех пистолетов. И это, как бы, не изменилось. По лесу мне пришлось бегать без оружия. А потом, когда начался основной замес, было просто не до того. Мишка мой ТТ не вернул. Он по-прежнему благополучно был засунут за пояс его галифе.

Казалось бы – залет. Очередные вопросы со стороны начальства. Но тут фигурирует тот самый, второй факт.

Экспертиза. Да, может, не настолько технически продвинутая, как в 2025 году, но, тем не менее, она есть.

Достаточно изучить оба ствола, мой и Карасева, чтоб понять, из какого именно стреляли недавно. В 1943 году до этого точно додумаются. Все же не каменный век. Так что, путаница с оружием сейчас будет только на руку. Как игра в напёрстки. Кручу-верчу, обмануть хочу.

Судя по недовольной физиономии Карася он вторую мысль насчёт экспертизы еще не догнал. Мишка выглядел мрачным, но причина этого крылась в ясном понимании – наличие трёх стволов у одного опера и полное отсутствие таковых у второго выглядит немного странно.

Карасев тяжело вздохнул, медленно расстегнул кобуру, достал первый ТТ. Положил на стол. Металл глухо стукнул о дерево.

Затем Карась сунул руку за спину и вытащил из-за пояса второй пистолет. Осторожно водрузил его рядом с первым.

Назаров тихо "крякнул", нахмурился. Но пока еще терпел. Молча. Мне показалось, во взгляде Сергея Ильича даже мелькнуло сомнение:" Ну неужели они еще что-то сейчас исполнят?!"

И тут Карасев полез в карман галифе, откуда с совершенно похоронным видом извлек на свет божий третий ТТ.

Этого нервная система майора уже не вынесла.

Его брови поползли вверх, лицо снова подозрительно начало отдавать бордовым цветом.

— Карасев… — вкрадчиво произнёс Назаров. — Ты что, в интенданты заделался? Снабжением занялся? Или у Соколова на полставки оруженосцем подрабатываешь? На хрена обвешался оружием, как новогодняя елка?! Как мне теперь понять, где вообще чьё? Номера изучать с лупой?! И откуда третий ТТ взялся?!

Мишка открыл рот, собираясь ответить начальству, но тут же закрыл его обратно. Фантазия старлея дала сбой. Думаю, впервые у Карася, который за плечами имеет богатое прошлое, не нашлось слов.

А что он скажет? Извините, товарищ майор, вот из этого я недавно завалил московского инспектора? А вот те два – не мои?

Мишка тяжело вздохнул. Потом еще раз. Похоже, до него, наконец, дошло, что экспертиза оружия — дело времени.

Оружейники СМЕРШа заглянут в ствол и сразу поймут, чей именно пистолет выстрелил в Мельникова. Подсуетятся, найдут пулю. Тогда моя версия об убийстве майора посыплется, как карточный домик. И это – очень плохо. Если хоть один пункт объёмной и запутанной лжи вскроется, он потянет за собой остальные, по цепочке.

Я сделал шаг к столу, уверенно ткнул пальцем в крайний пистолет.

— Разрешите пояснить, товарищ майор. Вот этот ТТ Мельникова. Выбил у него из руки в сарае, во время драки. Старший лейтенант, как верный боевой товарищ, в этот момент прикрывал меня с тыла, контролировал периметр. Услышал шум драки, прибежал, подобрал оружие. Не оставлять же пистолет бесхозным валяться в сарае.

Затем мой палец сместился к первому стволу, из которого Карась убил предателя.

— А из этого стрелял я. Но по документам он принадлежит Карасеву.

Наконец, указал на последний. Тот, что лежал по центру.

— Третий числится за мной.

Назаров сдвинул фуражку на затылок, посмотрел на нас со старлеем так, будто мы оба сбежали из дурдома.

Котов за моей спиной тоже подозрительно засопел. Даже у капитана закончились доводы в нашу защиту. Хотя он всячески старался оправдать и пояснить каждый поступок своих безумных оперов.

— Что за очередные фокусы? — рявкнул Сергей Ильич. — Вы от скуки оружием меняетесь?! – Он повернулся к капитану, – Котов! Не пойму, у тебя контрразведчики или дети в песочнице?!

— Никак нет, товарищ майор, — спокойно ответил я. — Никаких игр. Все произошло прошлой ночью. Когда мы отправились в Золотухино, чтоб догнать диверсанта. Ну... Теперь можно говорить более конкретно. Чтоб догнать Мельникова. Потом приключилась стычка с группой немцев и захват двух "языков". Я расстрелял почти весь магазин. Мне пришлось ехать в Золотухино самостоятельно. Мельников мог оказаться там. Мы ошибочно думали, что у него запланирована ликвидация в госпитале. А старшему лейтенанту кровь из носа надо было доставить пленных в управление. Карасев, как настоящий боевой товарищ, дал мне свое оружие. Потом, в суматохе, обратно так и не поменялись. Получается, убил я Мельникова из табельного старшего лейтенанта. А все три пистолета у Карасева оказались, потому что нам пришлось делать марш-бросок через лес. Старший лейтенант больше подготовлен к физическим нагрузкам. Я то всего лишь штабной шифровальщик.

– А-а-а-а-а... – перебил меня Назаров с какой-то подозрительно зверской ухмылкой, – Можешь не продолжать, Соколов. Я все понял. Карасев взял всю тяжесть груза трех ТТ на себя. Да? Облегчил тебе забег, – Улыбка резко испарилась с лица майора, – Как верный боевой товарищ. Да, Соколов?

Интонации голоса у него стали откровенно издевательские.

Я молча кивнул, покосился на Мишку. Тот резко подобрался, вытянулся по стойке смирно и хмуро ответил Назарову вместо меня:

— Так точно, товарищ майор. Не успели поменяться. Виноват. А под тяжестю груза лейтенант действительно бежал слишком медленно. Времени не было совсем.

Судя по мрачной физиономии старлея, ему сильно не нравилась, что я активно отмазываю его от участия в убийстве Мельникова. Помнится, он уже один раз вычитывал мне за подобную помощь. Мишка страсть как не любит, когда его поступки прикрывают посторонние. Ну ничего. Переживёт. Сейчас так лучше.

Просто, если я признаюсь, что Мельникова грохнул Карась, основной спрос будет с него. Не то, чтобы старлей не умел врать или не смог бы выкрутиться. И умеет, и смог бы. Думаю, улица его хорошо научила. Тут дело совсем в другом.

Мишкина мотивация гораздо слабее моей. Он в какой-то момент спалится на мелочах. А я – не спалюсь. От моей лжи зависит финал Великой Отечественной войны. Только мне известно, что стоит на кону. Если потребуется, землю буду грызть зубами, врать всем и про все. Лишь бы у Крестовского ни черта не вышло.

Назаров еще несколько секунд буравил нас взглядом, пытаясь найти в этой истории с пистолетами подвох. Или намек на издевательство. Думаю, именно это Сергей Ильич и подозревает. Что мы издеваемся над ним.

Однако по итогу майор был вынужден принять озвученную версию, как единственно правдивую. В конце концов, в горячке боя и не такое случается.

— В подвал обоих! — наконец махнул рукой Назаров. — Видеть их не могу уже. И слышать. Один – опер со стажем, а ведет себя, как босяк уличный. Второй... Талдычит мне про боевого товарища. Где я так нагрешил, а? – Сергей Ильич снова повернулся к Котову, – Из нескольких десятков оперативных групп только твоя, капитан, ухитряется исполнить что-то эдакое. Как на пороховой бочке сижу из-за вас. Каждый день – новости.

Котов скромно промолчал.

Нас с Карасевым вывели из кабинета и сопроводили в подвал.

Так как управление контрразведки располагается в здании бывшей сельской школы, гауптвахту, камеры и допросные оборудовали прямо под ней. Там, где до войны, судя по въевшемуся запаху пыли и сырости, хранили дрова для котельной вперемешку со сломанным инвентарем.

Никаких глухих каменных казематов здесь, естественно, не было. Просторное подвальное помещение просто разгородили на клетушки. Стены сложили в полкирпича, а кое-где и вовсе сбили переборки из толстых, сырых досок. Сверху, под самым сводчатым потолком, оставили зазоры, небрежно затянутые металлической сеткой — для вентиляции. Так что камеры-"одиночки" были здесь крайне условными.

Пожалуй, более основательно сделали только допросные. Что вполне понятно. Далеко не все беседы проходят тихо. Использовали для них несколько помещений, которые здесь, в подвале, имелисб еще до войны. Может, кабинеты труда, а может, просто что-то типа отдельных кладовок.

Как только дверь закрылась и я остался один, прислонился к стене, выматерился сквозь зубы. Плечо, замотанное бинтами, начало дергать тупой, изматывающей болью. Действие адреналина и лекарств стремительно заканчивалось, а ранение никуда не делось. Так-то меня подстрелили всего лишь несколько часов назад.

Шатаясь, подошел к жесткой шконке, сколоченной из неструганого горбыля. Тяжело опустился на нее. Пол начал куда-то плыть. Хорошо, в кабинете у Назарова меня не вырубило.

Облокотился о стену, завис, уставившись в одну точку. Переваривал все, что произошло в кабинете у майора.

Надеюсь, мой план сработал. Назаров поверил. Еще больше надеюсь, что в ближайшее время вся озвученная мной информация подтвердится.

Стилет они по-любому найдут. Звонок Мельникова должен быть. Истопник подробно опишет человека, который его завербовал.

И что дальше? Крестовский все еще где-то здесь. Он потерял свою главную пешку, Мельникова, но вряд ли откажется от задуманного.

В этот момент из-за дощатой переборки справа раздался тяжелый, сиплый вздох, а затем пьяное, гнусавое бормотание. Слышимость была такой, будто мы сидели в одной комнате, просто по разные стороны деревянного шкафа.

— Начальничек... Слышь, начальничек... Дай закурить, а?

Я поднялся со шконки. Плечо тут же прострелило так, что в глазах потемнело. Вот гадство! Похоже, чтоб нормально существовать в этом времени, мне постоянно надо быть на адреналине. Тогда и ранения по фигу, и контузии.

Подошел к дощатой стене, приник к широкой щели между досками. В соседней камере, понуро опустив плечи, сидел мужичок лет сорока. Может, чуть больше. Из освещения у нас были одинокие лампочки, которых хватало лишь на то чтоб разогнать немного темноту, поэтому лица его толком не видел.

— Я не начальник, — негромко ответил в щель. — Такой же арестант.

— Эх... Плохо. А меня за водку загребли, — сообщил сосед, хотя его об этом никто не спрашивал. Видимо, с тоски и похмелья захотелось поговорить человеку. — Я обходчик железнодорожный. Михалычем звать. Ну, выпил чутка. А тут комендантский патруль... Да я б и не пил, паря, если б не страсть такая!

— Какая страсть? — рассеянно спросил я, осторожно трогая перевязанное плечо.

Интересно, насколько быстро заживёт? Хреново, что в этом времени еще нет лекарств, способных поставить на ноги максимально быстро.

— Да баба моя. Грымза. Дома пилит и пилит... Пилит и пилит... Никакой жизни. Я ж потому повадился с поллитровкой ходить на одно гиблое место. Подальше от глаз. Там тихо, начальства нет, патрулей тоже. Да и люди вообще не суются. А моя так точно не полезет. Испужается.

— И что за место? — спросил я.

На самом деле, слушал Михалыча в пол уха. Задавал вопросы просто так, чтобы отвлечься от боли. Ну и наверное, потому что самому не хотелось сидеть в тишине. Ждать и догонять хуже всего. Можно умом тронуться. А мне теперь только ждать остается.

— Церковь старая, разрушенная. Возле Коренной пустыни, – выдал вдруг обходчик, – Там от храма одни стены да колокольня остались. Никто не суется, боятся. Говорят, иной раз по ночам призраки шастают. Огоньки летают всякие. Место намоленное, а его кровью залили... Нельзя, так. Я то, вишь, раньше в эту ересь не верил. Бабкины сказки. А вчера... – Михалыч громко хмыкнул, – Вчера сам убедился. Пришел, значит. Сел. Налил стопочку... Огурчики разложил соленые. Курва моя солит. Ох и вкусные... И тут началось!

Голос обходчика дрогнул. Он вдруг замолчал.

А мне, наоборот, стало очень интересно. Слишком неожиданно снова всплыла эта церковь. И главное, она уже несколько раз фигурировала в истории Пророка, но нас все время что-то от нее уводило. Так и не проверили.

— Что началось? — спросил я. – Ты не бойся, Михалыч. Рассказывай.

— Чертовщина! Вот те крест! – Обходчик в порыве эмоций подскочил на месте и перекрестился, – Наверху, в колокольне, куда и лестницы-то давно нет, свет замерцал. Синий такой, мертвенный, жуткий! Будто глаз бесовский открылся. И гул пошел, утробный, ровный... Как будто из-под земли кто-то стонет. А потом защелкало! Быстро-быстро. Мерзко так, словно мертвецы костями стучат! И шепот... Голоса не наши, не человечьи, бормочут что-то на тарабарском. Я как этот синий свет во тьме увидел, да кости эти услышал — деру дал, аж пятки сверкали! Вот потому прямо в руки патруля и угодил. Бежал, сломя голову. Думал, призраки балуют. Души священников убиенных...

Я замер. Боль мгновенно отступила на задний план.

Призраки. Синий мертвенный свет. Утробный гул. Щелчки, похожие на стук костей.

Мозг мгновенно перевел мистический бред еще не протрезвевшего обходчика на сухой язык технических фактов.

Синее свечение — это, скорее всего, мощные радиолампы, кенотроны, которые светятся во тьме при подаче высокого напряжения.

Но почему патрули не заметили синий свет? По-моему, вполне себе тревожный признак. Я лихорадочно принялся вспоминать, как выглядит церковь. Видел же ее издалека несколько раз.

У колокольни глухая кирпичная кладка...она уцелела. А если еще радист накрывается с головой плотной плащ-палаткой... Вообще ни черта не будет видно.

Михалыч разглядел отсветы только потому, что залез внутрь самих руин, в слепую зону для патрульных, и посмотрел наверх сквозь проломы.

Утробный гул — это умформер, преобразователь, который делает из низкого напряжения аккумуляторов высокое для питания станции.

Стук костей — сухой треск электромагнитных реле и скоростная работа на телеграфном ключе.

А бесовские голоса — прорывающийся из наушников немецкий радиообмен.

Твою мать! Да там же радиостанция! Прямо в разрушенной колокольне, которая стоит неподалёку от штаба.

Это, черт возьми, дьявольски гениально!

Пеленгаторы радиоразведки рыщут по лесам, выглядывают вражеские передатчики на заброшенных хуторах и в серой зоне фронта. Никому в голову не придет искать шпионскую рацию в двадцати метрах от штаба Рокоссовского.

Но... Если включить мощный передатчик так близко от штабных радиоприемников, он создаст дикое электромагнитное поле. У наших радистов в наушниках будет стоять сплошной рев. Они бы тогда сразу поняли – кто-то фонит прямо у них под боком. Тогда почему ничего не замечают?

Тут же прямо в темечко ударила ещё одна мысль. Ответная.

Время. Радист знает график выхода в эфир нашего штаба!

Он вещает строго в те моменты, когда работают мощные передатчики СМЕРШа или штаба фронта по соседству. Когда наши радисты выходят на связь, в эфире стоит такая плотность радиообмена и помех, что сигнал немцев просто прячется в этой тени.

Если у штабных и возникают наводки, они списывают их на работу собственного узла связи или соседних армейских раций. Радист синхронизировал свою работу с нашим расписанием. Самое темное место — под свечой! То есть, ему сообщают об этом.

Кто? Та-дам! Долбаный Пророк. Больше некому. Мельников уже никому ничего не сообщит. Ну или в роли ралтста выступает сам Крестовский. Такое тоже модет быть.

– Слышишь, Михалыч, – тихонько позвал я обходчика. – А во сколько это было? Во сколько ты призраков увидел?

– Дык... Часа два прошло с полуночи. Ближе к трем. Самое бесовское время.

– Понял... А патруль что? Не сказал?

– Ты чего? – громко хохотнул Михалыч, – Меня же за сумасшедшего примут да быстренько отправят подальше от посёлка. В Свободе все, кто остался, на военных работают. Или на станции трудятся. Ежли начну про всяких призраков баять, кто оставить здеся? А у меня мегера. Она прибаливает чуток. Я ее пайками подкармливаю, да к докторам ходим. Докторов то теперича в Свободе много. Ей отсюдова нельзя уезжать. Ну и мне значит, тоже.

Я медленно вернулся на топчан. Сел.

В памяти вдруг всплыли наполовину обгоревшие документы, которые чудом вытащил из печки в доме Лесника. Немецкие удостоверения личности. Подлинные бланки Абвера.

Мы тогда с Карасевым сильно удивилось — на кой черт группе диверсантов, заброшенной в советский тыл, немецкие аусвайсы? Им наоборот, нужны наши документы. Чтоб под русских закосить.

А теперь... Теперь я, кажется понимаю, почему именно так.

Пророк готовит финал своей операции. А потом он хочет уйти за линию фронта. К немцам.

Сейчас, похоже, начался подготовительный этап. Здесь, на территории штаба практически в наглую, неизвестный радист передает информацию фашистам. Может ли это быть сам Крестовский? Вполне. Вообще не удивлюсь.

Но что именно? Какой удар он нанесет в качестве финального аккорда? Зачем ему эта сверхмощная рация на колокольне?

Мне хватило ровно пять минут, чтоб понять — ответ лежит на поверхности.

Крестовский знает историю Курской битвы так же хорошо, как и я. На календаре сейчас... Я мысленно посчитал дни, проведенные мною в Свободе. Получается – двенадцатое июня. Немецкая операция "Цитадель" начнется только пятого июля...

Но мы-то с Крестовском знаем – Центральный фронт Рокоссовского уже практически полностью готов к обороне.

Самое главное — резервы. Стальной кулак фронта. Прямо сейчас в тылу, в лесах, в балках под Ольховаткой и станцией Поныри, скрытно сконцентрирована 2-я танковая армия, а вместе с ней 9-й и 19-й танковые корпуса. Беспрецедентная плотность войск.

Сконцентрированы... То есть собраны в одну кучу...

Сука! Меня аж прошиб холодный пот. Нет, я уже обдумывал подобную версию. Допускал ее. Но... Теперь становится вполне очевидно, что это не версия. Это – правда.

Мельников, будучи инспектором ГУКР, имел беспрепятственный доступ к картам дислокации резервов и расписанию связи штабов. Он собирал эти данные для Пророка. Теперь Мельников погиб.

Крестовский либо уже знает об этом, либо вот-вот выяснит. Поймёт, что кольцо сжимается. Ему придется бить немедленно.

Цель Пророка — выйти в эфир на частотах Абвера прямо отсюда, из-под носа у СМЕРШа. Назвать немецкие коды аутентификации из тех самых обгоревших документов, чтобы в штабе Моделя ему поверили безоговорочно. И слить немцам точные квадраты скопления советских танковых армий.

Если Люфтваффе поднимут эскадрильи тяжелых бомбардировщиков и ударят по этим координатам... Ковровые бомбардировки просто сметут наши резервы. Центральный фронт останется без бронетехники. История изменится навсегда, превратившись в кровавую бойню с нашим разгромом.

А я сижу в подвале! И ничего не могу сделать конкретно сейчас. Начну орать и требовать Назарова, не факт, что он явится. К тому же лишний шум привлечёт внимание. Вдруг Крестовский совсем близко.

Я вскочил на ноги. Подошел к перегородке.

– Эй, Михалыч, слышишь? Есть предложение.

Глава 6

Рассказ Михалыча о "привидениях" заставил шестеренки в моей голове крутиться с удвоенной скоростью.

Допустим, я прав. В руинах церкви на самом деле сидит радист. Кем бы он ни был. Михалыч шляется туда бухать. Неужели профи не заметил пьяного в дупель обходчика, который хрустит ветками и гремит бутылкой? Да сто процентов заметил!

Но не тронул. Почему?

Потому что местный алкаш — это безобидная декорация. Убить обходчика – будут проблемы. А так — ходит и ходит, кому он мешает.

К тому же, в церкви Михалыч появляется "под мухой". Делиться своими видениями он ни с кем не будет. Чтоб в сумасшедшие не записали. Ну и заодно чтоб не прилетело за распитие в рабочее время. Мне вон, чисто от балды ляпнул. С тоски. Подумал, я – обычный гражданский. А патрулю, когда арестовали, не признался.

Значит, радист обходчика не опасается. Это открывает просто шикарные перспективы.

Если устроим засаду в церкви, рискуем спугнуть гадину. Но, к примеру, туда можно заявиться под видом Михалыча — в его тужурке. Шататься, бормотать под нос. Типа, пришел снова выпить втихаря. Тут даже скрываться не придется. В наглую зайти, расположиться и ждать радиопередачи. А потом – поймать гниду за руку прямо во время сеанса связи!

Но для этого мне нужна помощь. И теперь уже не только от Карасева. Если мы снова с ним вдвоем что-то затеем, Назаров нас кончит. На этот раз реально без суда и следствия.

Да и потом, начну прямо сейчас колотить в дверь и требовать майора – выйдет ерунда. Сергей Ильич на взводе. Это – мягко говоря. Решит, что лейтенант Соколов сочиняет на ходу сказки про призраков и непонятных радистов, лишь бы выкрутиться. Сложно вот так запросто поверить, будто под самым носом Управления СМЕРШ идет радиопередача.

В итоге – велит прижать задницу и ждать результатов "внутреннего расследования". Пока ему не предоставят подтверждение нашей с Карасем невиновности, он и слова не даст больше сказать.

Второй вариант – даже если выслушает, поверит и решит брать радиста, информация может разойтись по Управлению. Думаю, в свете всего, что произошло за последние дни, действовать без согласования с руководством, майор не решится.

А я теперь на сто процентов уверен, Крестовский окопался именно здесь, в штабе. Любой шухер — Пророк просто заляжет на дно, рация из церкви исчезнет вместе с радистом.

Значит, действовать надо тоньше. Через Котова. Батяня как раз отправился проверять мою легенду насчет Мельникова. Когда вернется, уже будет понимать, что я не врал. Вот тогда можно действовать. Все равно раньше ночи никто ничего никуда передавать не будет.

– Дык что за предложение, паря? – нетерпеливо переспросил Михалыч из-за перегородки.

— Погоди... — отозвался я в щель. — Скажи... А чем жена-то твоя болеет?

— Дык... кашляет страсть как, грудь закладывает, — тоскливо, но охотно принялся рассказывать сосед. — Лекарства нужны нормальные, а где их взять-то нонче? Врачи руками разводят, травки пить велят...

– Ты сам обходчиком на станции трудишься? Далековато. Пешком километров десять, не меньше.

– Не близко. Есть такое. На велосипеде езжу. Но супружнице говорят, лучше здесь оставаться. Вот и мотаюсь.

— Ага...

Я мысленно потер руки. Все складывается отлично. Не в том смысле, что меня радует болезнь жены Михалыча. Я ему как раз искренне сочувствую. А вот тот факт, что он супругу любит и бережет – это замечательно. Обходчик только для вида ругается на нее. На самом деле ради жены пойдет на многое.

Буквально пару месяцев назад, в апреле, по-моему, вышел жесткий указ о введении военного положения на всех железных дорогах. Все путейцы теперь приравниваются к военнослужащим Красной Армии. О чем Михалыч либо забыл, либо еще не привык.

Даже самый безобидный залет, а уж тем более пьянка в комендантский час, да еще прямо под носом у Ставки фронта — это стопроцентный военный трибунал. В лучшем случае мужика закатают в штрафную роту, в худшем — пришьют саботаж, после чего будущее Михалыча станет весьма туманным. Значит, нам точно есть о чем говорить. Теперь можно переходить в обсуждению.

– Михалыч, слушай внимательно. За распитие в прифронтовой полосе тебя не расстреляют, конечно, но наказания не избежать. Могут даже в штрафную роту отправить. Искупать вину. Понимаешь, что с твоей женой будет?

За стенкой раздался тяжелый вздох, потом смачное матерное слово и грохот. Похоже, обходчик от неожиданности что-то уронил. Или упал сам.

— Ой, беда... Пропадет она без меня, как пить дать пропадет, — принялся сокрушаться Михалыч.

— Это ты верно подметил. Пропадёт. Но есть выход. Я из контрразведки. Поможешь мне — взамен помогу тебе. И даже больше. Лично договорюсь с военврачом. В Золотухино есть очень талантливый хирург. Твою жену осмотрят, выдадут лекарства. Слово офицера даю. Усек?

За стеной воцарилось молчание. Через минуту Михалыч недоверчиво спросил:

– А ежли из контрразведки, чего тут сидишь?

– Недоразумение вышло. Вот потому и нужна твоя помощь. Так что? Договорились?

— Хорошо, паря! – Решительно согласился обходчик, – То есть...это... товарищ начальник... Чего делать-то?

— Сейчас зовешь конвойного. Говоришь, что протрезвел и вспомнил кое-что жизненно важное. Государственного значения. Но расскажешь это лично капитану Котову. Больше никому. Ни следователю, ни дежурному. Только Котову. Понял?

— Понял... Капитану Котову, — повторил Михалыч. Потом тихонько поинтересовался, – А что рассказывать-то?

– Все Михалыч. В красках. Но не про привидения. Опишешь свет, который видел. Скажешь, похоже на лампу. Перестук этот. Будто код выбивают. И голоса. Ты сейчас хорошенько вспомни. На немецкий язык может быть похоже?

Обходчик затих. Видимо, думал. Затем неуверенно ответил:

– Наверное, могёт. Я ж кроме нашего родного других не знаю.

– Вот и хорошо что не знаешь. Крепче будешь спать. Главное – капитану Котову Андрею Петровичу все это надо рассказать. Понял? Ему и никому больше.

– Дык понял. Чего уж тут не понять. Только, слышишь, контрразведчик, ты про мегеру мою не забудешь?

Я помолчал пару секунд. Вспомнил Селиванова с дочкой. Черт... Так и не выяснил, помог ли Назаров девочке. Зато обещания раздаю – налево и направо. Ну тут уж Скворцову точно напрягу. Даже если она будет меня гнать в шею, один черт добьюсь помощи для жены Михалыча.

– Не забуду. Сам поеду к доктору в Золотухино и договорюсь, чтоб она твою супругу посмотрела.

– Тогда добро!

Из-за перегородки послышался шорох, быстрые шаркающие шаги и тут же громкие удары в дверь.

— Эй, начальник! Слышь! Дело дюже важное! – крикнул Михалыч караульному.

В коридоре заскрипели половые доски. Боец подошел к "камере" обходчика.

— Чего разорался? Людям мешаешь! — раздался грубый, раздраженный голос красноармейца.

Судя по звуку, он говорил прямо в грубо выпиленное в двери смотровое оконце. Хотя, тут скорее уместно определение "смотровая щель".

— Начальничек, мне бы капитана Котова... — заискивающе заныл Михалыч. — Андрея Петровича. Срочно. Я тут вспомнил кой-чего... Важное! Государственное дело. Только ему скажу. Дюже оно секретное.

— Обойдешься, — отрезал боец. — Я тебе что, почтальон? Следователь придет, ему и расскажешь, как водку хлебал в рабочее время. Возвращайся на место. Сядь и жди.

Пол снова заскрипел. Похоже, караульный никого звать не собирается, уходит. Впрочем, ожидаемо.

Я подскочил к своей двери, со всей дури долбанул по ней здоровой рукой. От резких движений мгновенно закружилась голова, а плечо так прострелило, что хоть в голос вой.

— Эй, боец! Вернись-ка! – рявкнул я с остервенением.

Скрип досок тут же затих. Оборвался в одно мгновение.

Секунду-две стояла тишина, затем тяжёлые шаги караульного двинулись в сторону моей "одиночки".

Не успел моргнуть, как в узкую, крохотную прорезь, заменявшую смотровое окошко, заглянул сержант. Вернее один его злой, недовольный глаз.

Лица я толком не видел, но по частому дыханию понял – караульный слегка раздражен беспокойными "клиентами".

— Тебе чего, лейтенант? Сказано же — тихо сидеть!

— Странно получается, боец, — я уставился прямо в этот глаз, — Задержанный криком кричит, жаждет сообщить капитану СМЕРШа важнейшую информацию. А ты ему рот затыкаешь и отказываешься доложить по инстанции. Не саботаж ли у нас тут часом? Как думаешь, капитан Котов тебя по головке погладит, когда узнает, что из-за твоей лени не получил важные сведения?

В коридоре повисла тишина. Глаз в прорези судорожно моргнул. Тяжелое дыхание бойца на секунду сбилось. Страшное слово "саботаж" сработало безотказно. В сорок третьем за такое к стенке поставят очень быстро.

— Я... Я сейчас дежурному скажу, он передаст, — буркнул красноармеец в щель, резко крутанулся на месте и торопливо зашагал по коридору.

Через пять минут караульный вернулся с дежурным офицером. Тот выслушал нытье Михалыча через дверь, недоверчиво хмыкнул и громко сказал:

— Капитан Котов на выезде. Как вернется в Управление — доложу. А пока сиди тихо.

Я удовлетворённо кивнул сам себе. Дежурный точно доложит. Это его прямая обязанность. Оставалось только ждать.

Около двух или трех часов ничего не происходило. Имею ввиду вне камеры. Патрульный мерял шагами подвальный "коридор". Михалыч затих и, судя по громкому сопению, уснул.

А я не мог найти себе места.

Во-первых, невыносимо болело раненое плечо. Из-за этой боли, то проваливался в тяжелое, липкое забытье, то выныривал обратно в стылый подвал. Замирал, прислушиваясь к каждому шороху. Пытался понять, не проспал ли момент, когда увели Михалыча.

Во-вторых, мысль о том, что Крестовский вот-вот нанесет удар, крутилась в башке и не давала покоя. Мне начало казаться, что я не успею ему помешать.

Наконец в коридоре снова загрохотали сапоги. Лязгнул засов. Дверь соседней камеры открылась.

— На выход, — скомандовал незнакомый голос.

Михалыча увели. Я прижался лбом к холодным доскам. Отчаянно надеялся, что его потащили именно к Котову, а не к какому-нибудь ретивому следователю.

Капитан не подведёт. Он должен понять – к Назарову с этим идти нельзя. Тем более, именно такую причину я назвал и майору, и Котову, когда объяснялся насчёт смерти Мельникова. Что мы с Карасем опасались недоверия со стороны прямого начальства и утечки информации.

Потянулись новые минуты ожидания. Прошло еще около получаса.

Снова шаги. Ближе. Совсем рядом. Остановились возле моей двери.

Замок щёлкнул. Створка со скрипом распахнулась. На пороге стоял хмурый боец с автоматом.

— Лейтенант Соколов, на выход.

Я поднялся с топчана, одернул гимнастёрку, чтоб она не топорщилась пузырём. Ремни у нас забрали вместе с оружием. Двинулся в коридор.

Странно, но красноармеец сопроводил меня не к кабинету Назарова, а в нашу оперативную комнату.

Я переступил порог и тут же уткнулся взглядом в Котова. Он сидел за столом, задумчиво рассматривал какие-то документы.

– Товарищ капитан... – Начал было я, но Андрей Петрович меня перебил.

– Давай, Соколов, проходи. Некогда тратить время на условности.

Я не успел сделал и несколько шагов вперёд, как дверь снова открылась. В оперативную комнату вошел хмурый Карась. Естественно, сразу заметил меня.

Мы обменялись с Мишкой быстрыми, напряженными взглядами.

— Ну что вы там, орлы, замерли? Стесняетесь? Лучше бы в других вопросах поскромнее были. Присаживайтесь, — Котов махнул рукой на стулья.

Вид у него был уставший, но глаза блестели. Батяня явно пребывал в приподнятом настроении.

Я осторожно опустился на стул, на автомате прижимая руку к раненому плечу. Мишка устроился рядом.

— Майор Назаров на срочном совещании , — начал Котов. — Но он в курсе предварительных итогов, которые мы имеем относительно случившегося.

Капитан откинулся на спинку стула, позволил себе искреннюю улыбку. А потом резко вдруг подался вперед, хлопнув по колену ладонью.

— Выкрутились, черти! Выкрутились! Я уж думал – все. Поражаюсь, насколько вы фартовые. Вот прямо по краешку который раз проходите! – Андрей Петрович посмотрел на меня, – Вся информация, Соколов, подтвердилась. От первого до последнего слова.

Мишка шумно выдохнул, его напряжённые плечи заметно расслабились.

— Труп Мельникова забрали, — продолжил Котов, — Стилет нашли. В рукаве гимнастерки майора действительно обнаружили мастерски вшитые ножны. Дальше — больше. Подняли на уши инженерное управление. Саперы подтвердили два приказа Мельникова. Первый — заминировать квадрат. Тот самый. Второй поступил вчера днем. Мельников велел убрать из сектора все патрули, якобы по причине секретной операции СМЕРШа.

Котов хмыкнул, посмотрел на нас с гордостью.

— Ну и самое главное. Истопник Пашка. Мы показали ему фотографии нескольких человек. Он без раздумий ткнул пальцем в морду Мельникова. Именно майор его вербовал и обещал должность старосты при немцах.

— Значит, мы чисты, товарищ капитан? — спросил Карасев.

— По линии борьбы с диверсантами – абсолютно, — кивнул Котов. Он был искренне рад, что его опера оказались невиновны. — Ликвидировали крысу. Молодцы. Хотя.... Сами понимаете, было бы гораздо лучше, возьми вы его живым. И взяли бы!

Капитан погрозил кулаком.

– Но вам пришла в голову идиотская мысль заниматься самодеятельностью. Как так? Вот за самоуправство – по башке еще получите. Не знаю, что решат там, – Котов многозначительно ткнул пальцем в потолок, – Сейчас как раз и решают. Если бы не спасание группы Левина, уже под трибунал пошли бы. Но... Почти отряд бойцов жив благодаря вашим действиям. Имейте в виду, еще раз исполните нечто подобное... – Капитан тяжело посмотрел сначала на меня, потом на Карасева, – Собственноручно выдеру обоих. Так, что месяц сидеть не сможете. Не посмотрю на возраст. Ясно? А потом погоны сниму. Тоже собственноручно. Усвоили?

– Усвоили. – Хмуро согласился Мишка.

Я уже собирался задать вопрос про Михалыча, как лицо Котова внезапно помрачнело. Улыбка испарилась, словно ее и не было.

— Но радоваться рано. Во-первых, Пророк по-прежнему на свободе. И мы не знаем, кто он. Во-вторых... – Андрей Петрович тяжело вздохнул, покачал головой, – Мельников — инспектор Главного управления контрразведки. Его коллеги, второй майор и подполковник из комиссии, сейчас изолированы. Они под жесточайшим подозрением. За то, что не смогли раскусить предателя в своих рядах. Москва в бешенстве. Из-за убийства Мельникова и вскрывшихся фактов сюда срочно выехала новая группа проверяющих. Это уже не просто инспекция. Едут люди куда более серьезные. С особыми полномочиями. Тяжеловесы.

Капитан снова многозначительно посмотрел на меня.

— И тут, Соколов, придётся тебе поднапрячься. Старшим этой группы назначен комиссар госбезопасности Белов. По-нашему — генерал-майор

Котов сделал паузу, видимо, ожидая с моей стороны какой-то реакции. Я в ответ молча таращился на капитана и не знал, что сказать. Фамилия Белов мне совершенно не знакома. А судя по тому, как себя сейчас ведет Котов, должна быть.

— Что за надежда? — осторожно спросил я.

— Лейтенант, ну ты чего? Генерал-майор Белов Никита Львович лично знал твоего покойного отца, — Котов понизил голос. — Они вместе служили еще в двадцатых. Именно Белов дал характеристику, когда тебя решили перевести в контрразведку. Это даже в личном деле указано. Ты что, не знал о его протекции? Думаю, он проверку эту не просто так возглавил. Готовься, Алексей. Генерал первым делом захочет с тобой пообщаться наедине. Узнать, как сын старого друга докатился до того, что начал стрелять в инспекторов ГУКР. Ну и конечно, от того, насколько ты сможешь быть убедительным, зависит итог проверки. У нас предостаточно фактов, доказывающих, что Мельников предатель, но...

Котов посмотрел на меня, на Карасева.

– Не маленькие, сами все понимаете.

Мы с Мишкой несколько раз кивнули. Старлей от переизбытка эмоций. Он был рад, что нас вывели из статуса подозреваемых. А я... Я – тоже от избытка эмоций, но совсем других.

Зашибись! Теперь еще со дня на день здесь появится какой-то Белов. Генерал из НКГБ, который знал настоящего Соколова с детства.

Что я буду ему говорить, если ни черта не знаю о жизни настоящего Соколова? Одно дело — вешать лапшу на уши местным чекистам, и совершенно другое — сидеть лицом к лицу с человеком, который начнёт вспоминать то, о чем я не имею ни малейшего понятия.

Поплыву на первом же вопросе. На первой же фразе вроде: "А помнишь, Алеша, как мы с твоим отцом на рыбалку ездили?" или "Как там поживает тетя Валя?".

Может, не Валя. Может, Таня. Или вообще нет никакой тети. Не важно. Суть в том, что я спалюсь в первые же десять минут беседы с генералом.

Котов вытащил из кармана пачку "Беломора", чиркнул спичкой, прикурил.

— Но и это еще не все, парни. – Капитан усмехнулся, подмигнул мне, – Ты, Соколов даже в "одиночке" спокойно сидеть не можешь.

Карась быстро зыркнул в мою сторону. Взгляд у Мишки был очень выразительный. Что-то типа:"Видишь, не я один считаю тебя занозой в заднице! ".

— Говорил со мной сейчас один обходчик железнодорожный, – продолжил Котов, – Михалычем представился. Сначала упорно плел какую-то чушь про государственную тайну, но потом признался, лейтенант, что по твоему совету явился.

Капитан быстро, в двух словах обрисовал всю ситуацию, чтоб ввести Карасева в курс дела. Повторил слово в слово, что рассказал Михалыч.

— Информация про церковь и радиста — это, конечно, настоящая бомба. Но у меня созрел вопрос, лейтенант. Почему ты отправил его напрямую ко мне? Строго ко мне. И ни к кому больше.

— Потому что никому не верю, — честно ответил я.

Котов прищурился. В его глазах мелькнуло какой-то странное выражение. Не понятно, осудил он меня или одобрил.

— И майору Назарову не веришь?

— Никому, Андрей Петрович. Слишком погано все выглядит с этим Пророком. Даже идиоту понятно – утечка идёт с самого верха. И Пророк где-то там. На самом верху.

— А мне? — капитан подался вперед,— Мне, значит, веришь?

— И вам не верю, — я выдержал его взгляд, не моргнув. — Но тут чистая математика. Судя по той информации, которой обладает Пророк — точная дислокация танковых резервов, графики радиосеансов штаба фронта — он сидит очень высоко. А вы, товарищ капитан, всего лишь старший оперуполномоченный. У вас просто нет такого уровня допуска. Извините, но мелковаты вы для Пророка.

Карась подавился воздухом и закашлялся. Он явно охренел от моей наглости и душевной простоты. Сказать старшему оперу СМЕРШа в лицо, что он "мелкая фигура" — это надо иметь либо стальные яйца, либо напрочь отбитый мозг.

Котов усмехнулся. Несколько секунд сверлил меня взглядом. Потом вдруг коротко, глухо рассмеялся.

— Ох и борзый ты, Соколов. По тонкому льду ходишь. Но... логика железная. Принимается.

Капитан резко посерьезнел, придвинул к себе чистый лист бумаги, взял карандаш.

— Возвращаемся к церкви. Радист прячет свой сигнал в тени наших передатчиков. Гениально и просто. Значит, брать его надо ночью. Прямо во время сеанса связи.

— Как? — тут же подключился Карасев. – Засада? Тогда необходимо организовать все заранее. Иначе он нас срисует.

– Ты что думаешь, Соколов? – капитан вопросительно кивнул мне, – Ведь сто процентов анализировал информацию, пока куковал в одиночестве.

— Срисует, — согласился я. — Если пойдут люди в форме, украдкой, с автоматами наперевес. А вот если в церковь по привычке явится местный любитель выпивки... Совсем другой расклад. Михалыч туда шастает регулярно. Радист к нему привык. Он не видит угрозы в обходчике, иначе давно бы его ликвидировал. Михалыч для него даже... как сказать...предупредительная система. Если патруль все же появится, они в первую очередь заметят обходчика. Займутся им. Это гарантия для радиста, что он успеет спрятаться или вообще уйти.

— Предлагаешь переодеть кого-то под обходчика? — Котов мгновенно уловил суть моей идеи.

— Именно.

Капитан задумчиво потер подбородок, машинально принялся карандашом выстукивать нервный ритм по столу.

— План рискованный. Но рабочий. К тому же, – Андрей Петрович усмехнулся. – Проверить колокольню мы можем сами, без утверждения операции со стороны начальства. Потому что это вовсе не операция. Поступили сведения от местного жителя. Вот мы их и отрабатываем. Значит так...один пойдет под видом Михалыча. Двое страхуют за пределами церкви, но с удобной позиции. А теперь шустро привести себя в порядок. Опять как черти немытые выглядите. И одеться в гражданское.

Капитан посмотрел на часы.

– У нас времени – всего ничего, чтоб подготовиться.

Глава 7

Шикарная возможность взять человека, который может оказаться Крестовским, меня, конечно, весьма радовала. Даже, если передачу ведёт не сам Крестовский, один черт это – шанс выйти на шизика.

Еще больше радовал энтузиазм Котова. Капитан реально планировал провести нашу скромную операцию в строжайшей секретности ото всех. Даже если потом Назаров оторвет ему голову. А Назаров непременно оторвет. От итога вылазки зависит только одно. Всё закончится удачно – отрывание головы пройдет менее безболезненно. Снова обосремся – нас ждёт казнь в особо извращенной форме.

Однако, при всей радужности перспектив, пока слушал рассуждения Андрея Петровича, в башке без перерыва зудела одна мысль. Как застрявшая под кожей заноза, которая начала нарывать.

Докладная записка Мельникова. Вот "скромная" деталь, которая не давала мне покоя.

Сволочь московская не блефовал, когда говорил, что подстраховался.

Лежит не совсем на виду, но найдут быстро...

Так, кажется, он высказался про свою писульку.

Мельников сдох внезапно, незапланированно. Впрочем, как и все предыдущие участники схемы, выстроенной Крестовским. Я понятия не имею, успел ли он убрать донос, как обещал. Или бумага осталась лежать в Управлении.

С этой проблемой надо разобраться. Пока проблема не разобралась со мной.

Майор был профи. Старый, тертый чекист, который знает систему изнутри. Куда он мог сунуть бумагу, способную отправить меня в расход?

В сейф? Нет, слишком очевидно. Мельников не мог не учитывать тот факт, что я попытаюсь записку найти и ликвидировать.

Просто на стол под кипу бумаг? Слишком ненадежно, может затеряться или уйти в макулатуру.

Значит, это место, куда глаз падает не сразу. Но при детальном осмотре помещения могут увидеть.

В любом случае бумага должна лежать в его кабинете. Вернее, в том классе, который выделили московской комиссии.

Нужно попасть туда. И осмотреть все. Правда, пока не имею ни малейшего понятия, каким образом это сделать.

Чисто теоретически, всю документацию Мельникова проверят сегодня-завтра. Его предательство подтвердилось, затягивать не станут. То есть времени у меня – хрен да ни хрена.

Котов, естественно, о моих терзаниях не знал, у него были свои планы на ближайшие несколько часов. Капитан категорически велел нам с Карасевым отправляться по месту дислокации и срочно привести себя в порядок.

Андрей Петрович заявил, что у него от наших физиономий начинается нервный тик. Мы, не иначе как ему на зло, ежедневно являемся в Управление в таком виде, что черти в аду рыдают горькими слезами от зависти.

Честно говоря, нехилая доля истины в словах капитана имелась. Ночной марш-бросок, драка с Мельниковым, наши кувыркания со старлеем по лесу, — все это превратило и меня, и Карася в натуральных бомжей классического типа. Только моя форма еще была залита кровью.

В итоге, из оперативной комнаты пришлось отправиться в блиндаж. Я, конечно, пытался под любым предлогом задержаться в Управлении. Надеялся хотя бы попытаться проникнуть в кабинет московской комиссии. Если его не опечатали. Провести, так сказать, первичный осмотр. Но Котов лично проводил нас к выходу и велез через три часа снова быть на месте. Как тут не подчиниться?

Мы с Карасевым шустро добрались до землянки. Внутри было пусто. Видимо, все опера отбыли на задания.

Я тяжело опустился на скрипучий топчан, застеленный жесткой шинелью. Тело болело так, будто по мне проехали катком несколько раз. Не знаю, почему.

Вроде бы последние часы провёл в тишине и покое "одиночки". Никуда не бежал, ни с кем не дрался. С другой стороны, плечо – подвижная часть тела. Хочешь-не хочешь, а рукой постоянно что-то делаешь. Да еще нервы эти. Стресс на стрессе.

Карасев быстро организовал перекус. Это было очень кстати. Особенно в моём состоянии. Поели, попили, даже около часа успели вздремнуть. Прямо в одежде, обутые. Рухнули и вырубились. Время, отведенное Котовым, позволяло.

– Все, Соколов, хорош дрыхнуть! – Легонько толкнул меня Мишка. Он уже успел выскочить на ноги, стянуть грязную гимнастёрку, – Теперь мыться и обратно в Управление.

Я сел. Попытался снять правый сапог. Рана тут же отозвалась такой острой, пульсирующей вспышкой, что у меня против воли вырвался стон.

— Ты чего там? – Карась обернулся, подошел ближе, – Давай помогу. Растревожил, что ли?

– Сам справлюсь, – ответил я сухо.

Хотя прекрасно понимал – ни хрена подобного. Не справлюсь. Чертово плечо горело и стреляло.

– Ой, да хорош! – Усмехнулся Мишка, – Строишь тут из себя героя.

Он наклонился, взялся за голенище моего сапога и аккуратно, без резких рывков, потянул на себя.

— Шикарно... — выдохнул я, как только обувь была снята, — Спасибо.

— Да ладно, Соколов...— в голосе Карася даже не было насмешки или привычного сарказма, — Давай, скидывай одёжу. Обмыться надо.

Избавиться от гимнастерки оказалось тем еще квестом. Она за это время успела высохнуть и намертво прилипнуть к бинтам. Пришлось аккуратно отмачивать влажной тряпкой. Но так, чтоб не повредить повязку.

Пока боролся с собственной одеждой, Мишка куда-то метнулся. Прямо в одной нательной рубахе и галифе. Пришел обратно через пятнадцать минут, уже по пояс голый.

– Ну что ты тут? – отвратительно бодрым голосом поинтересовался старлей. – Я воды притащил. На улице оставил у входа. И ковшик. Форму чистую тоже забрал. Лежит на пенёчке, тебя дожидается.

– Да нормально все. Идем.

Я поднялся с лежанки, двинул к выходу. Сапоги прихватил с собой.

Возле блиндажа и правда стояли два ведра с водой. Она была нереально ледяной. Стоило сунуть руку, моментально сводило мышцы, зубы и все остальные части тела.

С другой стороны, экстремальный холод отлично прочищает мозги, заставляет забыть о жалости к себе. То, что нужно.

— Одной рукой нормально не помоюсь, — констатировал я, глядя на воду, — А бинты мочить нельзя.

— Стой уже, контуженный, — вздохнул Карась. – Помогу.

Он метнулся в блиндаж, притащил кусок ветоши, которой я мочил гимнастерку.

— Давай, аккуратно, – распорядился Мишка, – Морду сам три. Где здоровой рукой можешь дотянуться – тоже. А я со спины. И мыло держи.

Старлей всучил мне бурый, вонючий брусок, больше похожий на засохшую глину.

— Не земляничное, извиняйте. Другого нет, — усмехнулся Карась. — Зато грязь смоет. Готов? Пошел процесс.

Мишка аккуратно, стараясь не попасть на повязку, полил на меня воды из ковшика. Я намылил одну ладонь и начал растирать пену по лицу, по шее. Смывал корку из пыли, грязи, чужой и своей крови.

Карась тем временем щедро смочил тряпку, с силой потер мне спину. От холодной воды перехватило дыхание, по коже побежали крупные мурашки.

Мишка сполоснул импровизированную "мочалку" в ведре. Собрался пройтись еще раз, но почему-то завис. Я обернулся через плечо.

– Ты чего там, Карасев?

— Слушай, лейтенант... — голос старлея стал серьезным. — Чего-то мне твоя повязка не нравится. Дело дрянь, похоже. Кровь свежая выступила. Надо в госпиталь. Доктору показаться.

Я скосил глаза. Бинты и правда представляли собой жалкое зрелище. Марля теперь была не светлой, а темно-серой. Ко всему прочему, на ней расплылось приличных размеров пятно.

Черт... Надеюсь, грязь не успела просочиться сквозь бинты. Если занес инфекцию, воспаление сделает плоть рыхлой и дряблой. Нитки кетгута просто прорежут мягкие края раны, как проволока масло.

— Приплыли...твою мать, — негромко выругался я. — Надо наверное, заглянуть в санчасть.

— Надо,— согласился Карась, — Давай, протру еще разок и одевайся в чистое.

Мы закончили мыльно-рыльные процедуры, я натянул свежее бельё, гимнастерку, галифе. Грязные вещи Мишка отнес в блиндаж.

До медсанбата добрались быстро. Тот же самый врач встретил нас хмурым кивком. Увидев грязные, окровавленные бинты, тяжело вздохнул.

— Это что за твою мать? — буркнул он, указывая на мое плечо. Тон у него был такой, будто ему точно известно, что я сам расковырял рану, — Не сидится тебе на месте, лейтенант. Бегаешь туда-сюда. Как же с вами, с контрразведчиками, тяжело. Хоть вообще не зашивай. Один черт сами себя гробите. После ранения покой требуется.

– Требуется, – согласился я, – Но знаете, как говорил Александр Блок, покой нам только снится.

– Мммм... – хмыкнул доктор, – Классиков цитируешь, товарищ лейтенант, значит, не все так плохо.

Он вооружился ножницами, подцепил край и резким движением разрезал повязку.

— Чтоб тебя... — он покачал головой, разглядывая рану,— Ты вагоны разгружал?

— Нет. В "одиночке" сидел, — честно ответил я.

— Сидел... Не знаю, как ты там сидел. У тебя кетгут порвался, швы разошлись. Мышца в тонусе была, сократилась под нагрузкой, края вырвало. Сепсис хочешь заработать? Жить вообще планируешь или в герои метишь посмертно?

Я промолчал. Не говорить же доктору, что план "жить" у меня имеется, но он зависит от слишком большого количества факторов.

Врач плеснул на рану перекись. Она зашипела, вспенилась грязной шапкой. Казалось, в плечо засунули раскаленный прут. Я сжал край стула так, что дерево жалобно скрипнуло, но не издал ни звука.

— Зашивать по новой сейчас бесполезно, — констатировал эскулап. — Края рваные, отек пошел. Сделаю тугую тампонаду. Сосуд прижмем, стрептоцидом засыплем.

Он щедро, прямо из пакетика, насыпал на рану белый порошок. Следом легла марля, густо пропитанная бурой мазью Вишневского. Запах дегтя тут же вытеснил все остальные ароматы в кабинете. Врач бинтовал жестко, на совесть.

— Сосуд я пережал. Но учти, лейтенант, не угомонишься – ампутируют руку к чертовой матери. Понял меня?

— Понял. Спасибо, доктор. И еще... – я придержал его за локоть. — Сделайте укол. Ночь предстоит тяжелая, плечо не должно подвести.

Хирург недовольно хмыкнул:

— Морфий хочешь? Так тебя с него накроет. Голова варить вообще перестанет. Реакции затормозятся. Если ночь тяжёлая , лучше не рисковать.

— А если пантопон? — спросил я. — И добавьте в шприц кубик кофеина. Мне нужно, чтобы рука работала и боль утихла. Голова нужна свежая.

Врач посмотрел на меня с интересом. Наверное, обычные лейтенанты так себя не ведут. Не указывают, что именно им колоть.

— Башковитый ты, погляжу, – Он подошел к шкафчику с лекарствами, – Ладно, будет тебе укол. Взбодрит и боль чуть притупит. Но помни, часов через пять-шесть, тебя накроет откат. Сейчас около шести. Вот считай. К полуночи будет худо.

– Ага. И карета превратится в тыкву. Колите, доктор. Это на самом деле очень важно.

Через десять минут я вышел из перевязочной. Состояние значительно поменялось. Укол уже начинал действовать.

– Ты как? Нормально? – тут же подскочил Карась. Он ждал меня в коридоре.

– Отлично, – соврал старлею, не моргнув глазом. – Идем.

Если скажу, что есть проблемы, меня Котов отстранит от ночной операции. Хренушки. Радиста я должен взять сам. Живым.

– Ну хорошо, – кивнул Мишка. – Двигаем тогда в Управление.

Когда мы вошли в оперативную комнату, Котов, только что закончивший орать в телефонную трубку, замер. Его брови поползли вверх.

— Ну надо же, — констатировал Андрей Петрович. — Оказывается, под слоем курского чернозема скрывались два советских офицера. Даже удивительно. Надеюсь, на денёк вас хотя бы хватит?

— Ой, не факт, товарищ капитан, — осклабился Карась.

— Ладно, — Котов резко посерьезнел. — Теперь к делу. "Реквизит" уже приготовили.

Он кивнул в угол, где лежало гражданское тряпье.

— Сейчас Сидорчук еще тужурку железнодорожную притащит. Переодевайтесь здесь, — распорядился капитан. — Сначала отправитесь к церкви. Покрутитесь рядом, изучите местность. Надо определиться, где организуем засаду. Времени на все про все – не больше двух часов. Я ближайшие улицы осмотрю...

Пока Котов озвучивал своим мысли, Мишка начал стягивать чистую гимнастёрку. А вот я не торопился.

Мне нужно срочно проверить кабинет Мельникова. А то как бы моя история в 1943 году не закончилась раньше времени.

— Андрей Петрович, разрешите выйти? — я поморщился, демонстративно прижав руку к животу. — Срочно надо. Прижало.

Котов нахмурился, глянул на часы, но в итоге ответил:

— Иди, Соколов. Только быстро. Одна нога здесь, другая там.

Уже на выходе я поймал взгляд Карася. Внимательный такой, с прищуром.

После моей "исповеди" про Судоплатова и Четвертое управление Мишка смотрел на меня иначе. В его глазах больше не было прежнего нагловатого панибратства. Теперь там поселилась настороженность.

По моей легенде выходило, что я здесь проверяю всех, включая его самого и Котова. Старлею каждый мой шаг казался подозрительным. Не в плане предательства. Совсем наоборот. Вдруг я что-то уже накопал или вот-вот накопаю. А он, Мишка Карасев, этого не знает.

Я сделал вид, что никаких взглядов не заметил, и вышел из комнаты.

Прикрыл за собой дверь. Остановился, соображая, где может быть кабинет Мельникова.

Несколько дней назад, когда мы с Карасевым встретили майора, он и двое его коллег спускались со второго этажа. Там же располагается всё начальство — Назаров, Борисов, сам Вадис. Чисто теоретически "москвичей" должны были определить где-то рядом.

Двинулся по коридору в сторону лестницы. Народу, как всегда было до хрена и больше. Приходилось уверенно лавировать между снующими туда-сюда людьми. Главное – вести себя естественно. Будто иду по очень серьезному делу.

Поднялся на второй этаж. Здесь было значительно тише.

Внимание сразу привлёк часовой. Он стоял в дальней части левого крыла, возле какого-то кабинета.

Черт... Похоже, караулит комнату, которая мне как раз нужна.

Я потоптался на месте, демонстративно похлопал по карманам, а потом с абсолютно наглым лицом направился к красноармейцу.

На двери белела свежая полоска бумаги с фиолетовым оттиском печати дежурного. Это он. Тот самый кабинет. Вот только попасть туда уже не смогу. Мало того опечатали, так еще караульный стоит. Пялится на меня.

Радует одно – обыска еще не было. Бюрократическая машина СМЕРШа только-только провернула свои шестеренки. Назаров отчитался Борисову, тот – Вадису, Вадис – в Москву. Приняли решение о проверке. Отправили сюда очередную комиссию. Будут ждать проверяющих?

Стоило мне подойти ближе, боец вытянулся, но как-то вяло. Нос у парня был опухший, глаза слезились. Он то и дело судорожно втягивал воздух ноздрями с тихим "похрюкиванием".

— Стой! Не положено! — сурово рявкнул красноармеец, но тут же испортил всю серьезность момента, оглушительно чихнув в сгиб локтя. Раз, другой, третий.

Я остановился, быстро оценивая ситуацию.

Красный кончик носа, припухшие веки, слезотечение. На простуду не похоже — лоб сухой, дыхание не сиплое. Аллергик?

Управление находится в здании школы. На заднем дворе – яблоневый сад. Он уже отцвел. Тогда что? Одуванчики? Точно. Их там просто до хрена.

— Будь здоров, боец. Да ты не переживай, свои. Лейтенант Соколов, первый отдел, — спокойно сказал я, — Огоньку не найдётся? – Снова похлопал себя по карманам. – Папиросы, главное, взял, а спички оставил где-то.

– Найдется, товарищ лейтенант, – прогнусавил красноармеец. Сунул руку в карман галифе, протянул спички.

– А ты чего расклеился?

— Черт его знает, товарищ лейтенант... — парень шмыгнул носом, виновато моргнул. — Все нормально было, на пост встал — прямо беда началась. Нос чешется, глаза режет, чихаю как дурак. Видать, простыл под дождем.

— Простыл? — я с сомнением покачал головой, — Не похоже. А раньше такого не было? Модет, реагировал на цветы, на пыльцу?

— Да в детстве было, — буркнул караульный, снова морща нос. — Мать у меня актриса. В театре нашем служила. Ей цветов охапку после спектакля подарят, а мне хоть из дома беги. Но тут откуда цветы? Мы ж не в театре.

Я покивал головой. С сочувствием. Поцокал языком.

Не в театре, да. Но кабинет окнами выходит в сад. А там – чертова куча одуванчиков. Если в опечатанной комнате забыли закрыть окно... Может тянуть сюда, в коридор. Черт... Надо убедиться.

— Ты держись, боец. Болеть нельзя. Спасибо за огниво.

Я начал класть спички в карман, "промахнулся" и "случайно" выронил коробок. Тот отлетел акурат к щели между полом и дверью.

— Ох, черт... — я присел, протянул руку.

По низу тянуло отчетливым сквозняком. Воздух был свежим, влажным. Бинго! Окно сто процентов не закрыли. Либо оно было прикрыто, но от ветра распахнулось.

— Спасибо, боец, — поднял коробок, сунул в карман, – На обратной дороге верну.

— Да не надо, товарищ лейтенант! – мне они все равно на посту не пригодятся.

Я поблагодарил парня, развернулся и быстро пошел обратно к лестнице.

План сложился. Окно открыто, под ним яблоневый сад. Честь и хвала советской системе образования. В сельских школах сейчас не только учат математике с русским языком, но и прививают любовь к труду.

Дело осталось за малым. Забраться на второй этаж так, чтоб никто не заметил, и при этом не растревожить заново рану.

Выскользнул на улицу, окинул взглядом двор. Здесь, как обычно, кипела жизнь. Две "полуторки" разворачивались на пятачке. Водилы вяло переругивались между собой, кто кому должен уступить. Несколько бойцов таскали какие-то ящики. Кучка офицеров курила за столом, врытым в землю.

На ровной горке дров сидел кот. Огромный, облезлый, вызывающе рыжего цвета. Одно ухо у него было аккуратно отполовинено, на морде застыло выражение глубокой мизантропии.

– Вот ты-то мне и нужен, дружок... – тихо высказался я и аккуратненько двинулся к поленице.

Мимоходом, не задерживаясь на месте, ловко схватил животину за шкирку.

Кот от такой наглости даже мяукнуть не успел. Он просто обвис в моей руке, как меховая муфта. Уставился на меня единственным целым глазом с немым вопросом: "Ты серьезно, начальник?".

Я придал рыжего, облезлого кота к груди, и с максимально озабоченным видом, короткими перебежками нырнул за угол.

Обогнул здание. Оказался на заднем дворе. Ну да. Сад, конечно, шикарный. И одуванчики. Все как положено.

Первый этаж здесь был высоким из-за цоколя, но ветви старых яблонь почти упирались во второй.

– Вот и чудно... Ну что? Готов послужить Родине? – Я поднял кота за шкирку, а потом одним движением закинул его на дерево, стоявшее к нужному окну ближе всего.

Рыжий вцепился когтями в кору, зашипел так, что любая кобра сдохла бы от зависти. Посмотрел на меня сверху вниз. В его взгляде читалось явное обещание нассать в мои сапоги при первой же возможности. Если мы еще когда-нибудь встретимся в этой жизни.

— Сиди и не возмущайся, герой, — тихо велел я животине, – Мы с тобой спасаем Победу.

Кот злобно прижал уши, демонстративно отвернулся. Всем своим видом он показывал, что в гробу видал таких спасателей.

Плевать. Главное – у меня теперь есть легенда. Если какой-нибудь бдительный солдатик срисует лейтенанта на дереве, можно будет сослаться на внезапный приступ любви к братьям нашим меньшим.

Вскарабкался на дерево. Примерился. До нужного окна оставалось метра полтора.

Встал на толстый сук, балансируя, как чертов канатоходец. При этом старался контролировать периметр на предмет появления случайных свидетелей.

Кот, сидевший на соседней ветке, уставился на меня как на умалишенного. Судя по его наглой физиономии, он явно надеялся, что я сорвусь вниз.

Добрался почти до края. Дальше нельзя, ветка становится слишком тонкой. Прикинул расстояние. Снова оглянулся по сторонам. Мне чертовски везло. Это факт. Задний двор был совершенно пуст. Даже водилы, которые любят прикемарить под яблоньками, куда-то запропастились.

Сосчитал до трех, приготовился. Рывок.

В глазах от боли резко взорвалось звездное небо. Не знаю, каким чудом я не свалился вниз. Машинально закусил губу так, что во рту появился вкус крови. Могу представить, что бы со мной было, не сделай врач укол.

Пальцы намертво вцепились в подоконник. Я буквально кожей чувствовал, как нитки кетгута режут воспаленную плоть. Извиваясь ужом, скользнул внутрь кабинета через приоткрытую фрамугу. Пару минут просто сидел на полу, прислонившись спиной к батарее. Учился заново дышать.

Тихонько встал на ноги. Количество звезд в глазах сократилось, но не до конца.

Бесшумно подошел к массивному столу. Там лежали две аккуратные стопки бумаг. Похоже на отчеты о проделанной работе. Нет... Не стал бы майор тут держать свой донос.

Покрутился на месте, пытаясь мыслить как Мельников. Куда бы я на его месте спрятал служебную записку?

Внезапно мой взгляд остановился на потрете Дзержинского. Он висел прямо над креслом. Железный Феликс смотрел холодно и пронзительно. Будто знает обо мне вообще все.

–Да ладно... – шепнул себе под нос, – Хотя... В этом что-то есть.

Подошел к портрету. Осторожно отодвинул нижний край тяжелой рамы. В одном месте между холстом и подрамником что-то топорщилось. Просунул пальцы, нащупал шероховатую бумагу – тонкий конверт, приклеенный на каплю воска. Аккуратно оторвал письмо.

Внутри был один-единственный лист. Почерк ровный, каллиграфический.

«Начальнику ГУКР СМЕРШ Абакумову В.С. Докладная записка. Довожу до вашего сведения, что лейтенант Соколов А.И... является глубоко внедренным агентом...»

Сволочь Мельников написал ровно все то, о чем говорил в Золотухино, когда явился за ампулой. В своём доносе он требовал "провести полную проверку довоенного прошлого с привлечением свидетелей".

Я усмехнулся сам себе, покачал головой. Сложил листок, сунул в глубокий карман галифе.

В этот момент в коридоре за дверью раздались голоса и тяжёлые шаги. Судя по всему, двое или трое человек подошли прямо к комнате.

–... Так мы разве не должны дождаться товарищей из Москвы...

Я замер, мысленно выматерился. Конкретно этот голос принадлежал Назарову. И он находился в опасной близости от двери кабинета, где меня точно не должно быть.

— ...Вадис лично приказал, — вторым был подполковник Борисов, — Майор, готовь опись. Александр Анатольевич ждёт отчета. Ситуация... Ну сам понимаешь. Наше дело маленькое. Велено проверить до приезда комиссии, вот и проверяем. Открывай.

Глава 8

Ситуация — лучше не придумаешь. Еще несколько минут, и здесь появятся Борисов с Назаровым. Им моя сказочка про спасение облезлого рыжего кота точно не зайдет.

Я одним прыжком переместился к окну. И, хочу сказать, сделать это бесшумно в тяжелых армейских сапогах было очень непросто.

Прыгать вниз? Глупо. Максимум, чего смогу добиться — приземлюсь на дерево, и то не факт, что удачно. Впопыхах не рассчитаю, промахнусь. Сломаю ногу, окончательно добью плечо и буду валяться, как полный идиот, под яблоней в одуванчиках.

К тому же, укол уколом, но пределы человеческого организма никто не отменял. Пантопон отлично гасит боль, превращает ее в тупое фоновое давление, но он не делает мышцы стальными.

Еще один резкий рывок может оказаться фатальным. Я просто поплыву, потеряю сознание и дальше — тот же сценарий. Буду валяться в одуванчиках как идиот.

При этом единственный выход — лезть наружу. По-другому никак.

Я быстро перебрался через подоконник. Извивался, как чертов уж на раскаленной сковородке, стараясь ни за что не зацепиться левым плечом. Выскользнул в открытую фрамугу, нащупал ногами узкий каменный парапет.

Здание школы представляло собой классическую сталинскую постройку. Настоящий монументальный памятник социалистическому зодчеству, строившийся на века. Добротный красный кирпич, массивный рустованный цоколь, декоративные выступы-карнизы, идущие вдоль фасада чуть ниже окон.

Аллилуйя! Этот архитектурный излишек – мое единственное спасение.

Выступ оказался совсем узким, не больше двадцати пяти сантиметров шириной. Он был густо покрыт слоем въевшейся уличной пыли, которую так и не смог выбить дождь, и птичьим пометом.

Я плотно прижался к стене, чувствуя затылком холод кирпичей. Пальцы здоровой руки мертвой хваткой вцепились в глубокую выщербину. В голове в этот момент не имелось ни одной здравой мысли, кроме повторяющегося по кругу: "Только не смотрите в окно! Только не смотрите!".

Дверь в кабинете с грохотом распахнулась в тот самый момент, когда я окончательно замер, превратившись в часть архитектурного декора. Стоял и молился всем известным богам, чтобы заходящее вечернее солнце, заливающее двор густым медовым светом, не отбросило мою тень слишком явно на ветки деревьев. И чтобы на задний двор не понесло покурить никого из водил или штабных офицеров.

— Бардак! — раздался резкий, недовольный голос майора Назарова. — Какого черта окно нараспашку?!

— Сквозняк. Москвичи перед уходом, наверное, не закрыли. Оставили проветрить. А потом дверь запечатали. Делали все впопыхах, — спокойно ответил подполковник Борисов.

Я замер, буквально сливаясь со стеной школы. Дышал через раз.

Две пары сапог гулко протопали по дощатому полу. Судя по звукам, а вернее по тому, как эти звуки перемещались в помещении, майор и подполковник осматривали кабинет. Но как-то слишком поверхностно. Ни скрежета отодвигаемой мебели, ни скрипа половиц под тяжестью сдвинутого сейфа, ни грохота перевёрнутых ящиков. Похоже, они не хотели оставлять явных следов своего присутствия.

— Петр Сергеевич, ты бы пояснил нашу цель, — Назаров понизил голос, — Хоть убей, не понимаю, что мы должны здесь увидеть. Мельников был сукой, это факт. Но точно не идиотом. Он бы не стал разбрасывать по кабинету компрометирующие документы или подтверждающие связь с немцами улики. Беглым осмотром тут ничего не найти. Нужно выворачивать каждый гвоздь, каждую половицу.

Забавно. В отсутствие посторонних суровый майор обращается к подполковнику на "ты". Значит, они связаны не только службой. Скорее всего – старые товарищи. Возможно, еще с довоенных времен.

Черт... Это автоматом вычеркивает и одного, и второго из списка потенциальных носителей Крестовского. Насчёт Назарова я в принципе уже не сомневался. Тут больше имелись вопросы к Борисову. Однако, если они знакомы давно, майор непременно обратил бы внимание на изменения в поведении друга. Значит, подполковник не делает ничего странного или необычного. Он не имеет отношения к шизику.

Со стороны массивного дубового стола, возле которого совсем недавно кружится я сам, зашуршала бумага. Скрипнули дверцы тяжелого книжного шкафа.

— Сергей, не бестолковься, — высказался Борисов. Без злости. Скорее, как старший брат, — У нас под носом почти неделю сидел предатель. И не просто предатель, а инспектор из ГУКР. Птица высокого полета. Ты думаешь, Москва признает, что они сами прислали врага? Черта с два. Теперь, как в той детской игре – кто первым сядет на стул, тот не при делах. Александр Анатольевич — человек опытный. Он прекрасно понимает, какая начнется возня после приезда москвичей. Они всячески будут стараться выставить виновными нас. Мол, у них Мельников был честным, порядочным и бдительным чекистом. А у нас — протух, стал гнидой и продался немцам. И потом, сам знаешь, на фронте всё не так правильно и сказочно, как кажется людям в высоких кабинетах Лубянки.

Борисов замолчал на пару минут. Судя по тихому шелесту, он перебирал какие-то папки в столе.

— В Москве работают по бумажкам и инструкциям, Сергей, — продолжил подполковник. — У них там графики, отчеты, идеальный порядок. Они войну по картам видят. А в боевых условиях человеческий фактор значит больше любого приказа. Вадис знает, если Белов найдет здесь доказательства, которые выставят наше Управление в дурном свете, он этим воспользуется не раздумывая. Мельников мог оставить "закладки". Документы. Служебные записки. Да что угодно. Любую мелочь, которая сыграет против нас. Московским только дай повод. Они с превеликим удовольствием перекинут всю вину на чужие шеи, лишь бы свои избавить от петли.

Я прижался к стене еще плотнее, ловил каждое слово. Заодно анализировал слова Борисова. Значит, Вадис велел им провести негласную, предварительную "зачистку". В принципе, логично. Я на месте начальника фронтового СМЕРШа, сделал бы то же самое.

— Думаешь, они есть, эти факты? — глухо спросил Назаров.

— Не знаю, Сергей Ильич. Не знаю, — задумчиво ответил Борисов.

Послышался шорох грубой ткани, затем — чирканье спички о коробок. Из кабинета густо потянуло едким папиросным дымом. Кто-то из них закурил.

— Мельников не дурак был, — снова заговорил майор. — Он прекрасно понимал, если провалится, в первую очередь мы будем искать среди документации и личных вещей. Вряд ли он тут откровенно наследил.

— Согласен. Но нам нужно в этом убедиться. Не должно быть никаких рычагов, которые генерал Белов сможет использовать против нас. — Подполковник продолжал мерно шуршать листами. — Москва не прощает промахов, особенно когда речь идет об их собственных кадрах. Им проще списать всё на нашу халатность, чем признать на самом верху, что в ГУКР завелась крыса.

— Да понял я. Понял.

— Ищи внимательнее, — Голос Борисова переместился ближе к окну. Дым поплыл прямо в мою сторону. Значит, курит подполковник, — За Дзержинским посмотри. Они любят использовать портреты.

Я усмехнулся. Любят. Это точно.

— А насчёт Соколова что думаешь, Петр Сергеевич? — спросил вдруг Назаров.

Я от неожиданности чуть не оступился с парапета. Левая нога скользнула по птичьему помету. Чудом удержал равновесие.

Это что еще за номера? С какого перепугу разговор о московском инспекторе резко перескочил на скромного лейтенанта?

— Ты посмотри, какой расклад вырисовывается, — с нажимом продолжил майор. — Сначала — этот чертов шифр, который он расколол за час. Чистая математика. Гений чисел. Прямо удивительное дело. Потом – Лесник и его совершенно нелепая смерть. Убили диверсанта в тот момент, когда он находился в компании Соколова.

– И Карасева... – Многозначительно добавил Борисов.

– И Карасева. – Согласился Назаров, – Вот только по признанию самого Соколова, старший лейтенант отсутствовал в помещении. Он проверял периметр, контролировал улицу.

Я затаил дыхание. Кровь стучала в висках.

Прямо как в старом приколе из будущего. Хорошо же все было. Что началось?

Самое смешное, я сам сказал майору, будто Мишка не имеет к гибели Лесника вообще никакого отношения. Выгораживал старлея. Так выгородил, что теперь меня начали подозревать в какой-то ерунде.

— И вот еще. Смотри...– Назаров будто пытался убедить подполковника в сомнительности моей персоны, – Оказывается, Мельникова они с Карасевым признали еще за несколько дней до смерти майора. Но отчего-то никому не доложили. Разве не странно? Дом этот... От хаты только дымное пепелище осталось, а Соколов каким-то чудесным образом бумажки недогоревшие из печки вытащил. И это еще не все. Ты не видел, как он колет диверсантов.

Назаров громко поцокал языком, не скрывая восхищения.

— Согласен, — голос Борисова стал тише, задумчивее. — Лейтенант наш... как бы это сказать... Слишком уж прыткий. Без году неделя на фронте. Чистый теоретик, математик, штабная косточка. До появления в Свободе — пороху не нюхал вообще. Чернильница, одним словом. А ведет себя как матерый волкодав, который полжизни по лесам за врагами государства гонялся.

— Вот-вот... — хмыкнул майор. — Ты бы слышал, как он немцев раскатал. Без единого удара! Пальцем не тронул. Только словами и провокацией. Я такие методы у старых профессионалов видел. У тех, которые в Испании или Китае "советниками" были. А тут — пацан двадцати трех лет! Когда поезд в Золотухино остановили... сержантик, что их с Карасевым вез, рассказывал, как они с машины прямо на двигающиеся вагоны прыгали. Ну, Карась — ладно. У того в одном месте шило, он дурной на всю голову. А Соколов? У него откуда эта прыть? Опять же, сегодня ночью в лесу отряд бойцов спас. Левин сказал, вся инициатива исходила исключительно от Соколова. Быстро сообразил, что делать. Подрывника в секунду вычислил. Не знаю, Петр Сергеевич... Не знаю... Это не штабная выучка, так тебе скажу. Хоть режь меня, хоть бей. Это — особая школа. Причем школа очень серьезная.

— Слушай... А может, он просто одеяло на себя перетягивает? — предположил Борисов с сомнением. — Может, на самом деле ведущую роль Карасев играет, а лейтенант просто красиво, по-гусарски, его лавры себе на башку цепляет? Мишка — парень тертый, ушлый. Сам знаешь. Из босяков. Он любое дело провернет.

Я чувствовал, как пальцы правой руки немеют от статичного напряжения и холодного кирпича, но не шевелился. Волей случая мне удалось оказаться свидетелем интересной беседы. Что говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. То, что я сейчас слышу, по своей важности ничуть не уступает записке Мельникова. Значит, надо впитывать каждое слово.

— Нет, Петр Сергеевич. Нет, — Назаров выразительно хмыкнул, отвергая версию подполковника. — Я Карася как облупленного знаю. С первого дня, когда его Котов притащил. Сломать "полуторку" Сидорчука, разбить морду врагу, увести ценные сведения из-под носа фрицев — это Мишка может лучше всех. Но котелок у него так не варит. Карасев — кулак. Он на своей природной дури выезжает. Авантюрист. Понимаешь? А Соколов — мозг. Но только мозг, приправленный опытом, которого у лейтенанта быть не должно. И в этом вся загвоздка.

Майор замолчал. Я слышал шарканье его сапог. Звук перемещался из одного угла кабинета в другой. Потом возвращался обратно.

То ли Назаров вышагивает туда-сюда, рассуждая о моей персоне. То ли продолжает искать "лишние" документы.

— Ты ведь помнишь, как Карась к нам вообще попал? — снова заговорил Назаров, в его голосе проскользнула отеческая теплота, — Сорок первый год. Октябрь. Немцы под Химками стоят. Карасев – обычный щипач, уличный вор, карманник. У него приводов имелось на счету — больше, чем зубов у акулы в пасти. Репутация такая — мама не горюй, клейма ставить негде. А он прямиком в ближайший военкомат. Сам пришел. Его оттуда за шкирку выкидывают, мол, иди отсюда, рецидивист, не марай ряды РККА. А он в двери ломится и одно орет: "Родина в опасности! Дайте винтовку, суки!"

Борисов что-то неразборчиво буркнул. Я не расслышал ни слова. По-моему, это относилось не к Карасю, а к очередным "пустым" папкам в столе.

— Котов его тогда в истребительном батальоне приметил, — голос Назарова стал вдруг насмешливым. — Мишка в разведку за линию фронта ходил. Кадровые вояки пасовали, а ему хоть бы хны. С помощью своих "профессиональных" навыков такие сведения добывал — закачаешься. Подполковника немецкого притащил. Знаешь, почему? Тот часы золотые неосторожно засветил на перекуре. Карасю себе такие же захотелось. Упёр и часы, и фрица. Потом...Наши отступали.. Карась из-под носа у фрицев раненого полковника связи спас, а следом... — Майор тихо хохотнул. — Штабной сейф на горбу припер, который не смогли во время отступления забрать. Так что Карасева я знаю хорошо. И его образ мышления тоже. Когда Котов за него лично просил, я потому не стал противиться. Дал парню шанс проявить себя контрразведке.

Назаров снова сделал тяжелую паузу.

— Не то это, Петр Сергеевич. Понимаешь, не то. Во всей истории с Пророком, мозговой штурм — Соколов. И аналитическое мышление у него... вот прямо точно не штабного мальчишки-шифровальщика. Ты посмотри на них со старлеем, когда они вместе. Карасев даже не заметил, как лейтенанту подчиняться начал! Откуда у молодого пацана такая командирская уверенность?

Ох, как меня напрягал этот разговор. Самое поганое — копал-то Назаров абсолютно правильно. Его профессиональный нюх не сбоил. Он видел социальную динамику в нашей группе и четко понимал, Соколов – это очень странная аномалия.

— Ладно, Сергей Ильич, не паникуй. Я с Беловым по ВЧ уже поговорил. Удочку закинул, — Борисов снова зашуршал папками, — Интересовался аккуратно, что он за своего подопечного сказать может. Тут ты прав. Генерал Соколова иначе как "хорошим парнем" не называет. Сказал — добрый, честный, порядочный. Но...немного безынициативный. Мягкотелый. Потому он его в СМЕРШ и рекомендовал. Надеялся, оперативная работа на фронте его закалит, настоящим офицером сделает. Странно, конечно. Чудеса прямо какие-то... Из Москвы выехал добрый, безынициативный парень, который мухи не обидит. А в Ставку прибыл жесткий человек с опытом, совсем не соответствующим его возрасту и биографии. Ну... Поглядим. Никита Львович будет здесь уже завтра к вечеру...

В комнате повисла пауза. А потом Назаров осторожно спросил:

— Думаешь, подмена у нас? Диверсант под личиной лейтенанта? Слишком топорно тогда работает. Хотя... Черт его знает. Неужто настоящий Соколов по дороге "потерялся"?

— Ничего не думаю, Серега. Пока что. Все это странно — факт. А дальше... Дальше поглядим. Завтра выясним. Если не подмена... — Борисов тяжело вздохнул. — Ладно. Не будем раньше времени ярлыки вешать.

— Слушай... — Назаров резко замолчал. — Петр Сергеевич... Не пойму... Запах чуешь?

— Да с улицы чем-то несет. Дождем, пылью, — отозвался Борисов.

— Нет... Погоди... Знакомое что-то... Резко, как в аптеке... Тьфу ты! Это же мазь Вишневского! От тебя, что ли?

Послышались быстрые шаги. Похоже, Назаров подошел к подполковнику.

Я замер, проклиная всё на свете. Твою ж мать... чертова мазь! Запах у нее реально едкий, пробивной. Упустил это из виду, потому что сам принюхался. А тут еще влажный вечерний воздух усилил аромат.

— У тебя рана старая воспалилась? — с тревогой спросил майор.

— Дак это не от меня, — возразил Борисов. — Здоров как бык.

Я понял – ситуация из просто поганой начала очень быстро превращается в катастрофическую жопу. Сейчас кто-то из них, в приступе профессиональной паранойи и желания проверить, с хрена ли за окном опечатанного кабинета пованивает аптечной мазью, подойдет ближе. Высунется. Посмотрит по сторонам. И всё. Тушите свет.

Оставаться на месте нельзя. Нужно что-то делать.

Стиснув зубы, я начал быстро и максимально бесшумно, смещаться по парапету вправо, прочь от кабинета Мельникова. Подошвы сапог предательски скользили по грязному камню, это совсем не облегчало мою задачу. Однако адреналин и жгучее нежелание встретиться с начальством нос к носу, отлично стимулировали.

В сложившейся ситуации было всего несколько вариантов.

Первый – забить на целостность конечностей и все-таки прыгать. Это будет громко, шумно, палевно. Назаров и Борисов подбегут к окну, увидят меня. Единственный плюс – я буду уже на земле. Один из многочисленных минус – возможно, с травмами.

Второй вариант – попытаться проникнуть в любое другое окно, чтоб выбраться со второго этажа через коридор, а потом быстро вернуться в оперативную комнату. Здесь все очень сомнительно, но... Можно рискнуть. А вдруг повезёт? Только рисковать надо очень быстро.

Я добрался до соседнего окна. Осторожно заглянул внутрь. Закрыто. Темно и пусто. Сваленные в кучу школьные парты, ни единой живой души.

Двинулся дальше. Голоса Назарова и Борисова доносились уже не так отчетливо. Они пока ещё звучали внутри кабинета.

– Господи... Боженька... – бормотал я себе под нос, шустро двигаясь к следующему окну, – Буду вести себя очень хорошо. Грешить перестану. Добрые дела начну делать. Давай только ты мне сейчас поможешь. Не ради себя прошу. Исключительно ради своей многострадальной Родины.

Однако Боженька, видимо, не особо верил моим обещаниям. Вместо помощи от него прилетела еще одна проблемка. В виде лейтенанта, который появился из-за угла и замер в двух шагах от того места, куда я мог бы спрыгнуть.

Из кармана галифе появилась пачка папирос, самодельная зажигалка. То есть товарищ лейтенант вознамерился устоить себе перекур. Зашибись!

Первый вариант спасения, который предполагал прыжок – перестал быть актуальным.

Выход из ситуации пришел, когда я на него уже не рассчитывал. Четвертое по счету окно оказалось приоткрытым. Оттуда доносился бодрый, ритмичный стрекот пишущей машинки, звяканье чайных ложечек о стаканы и звонкий девичий смех. Канцелярия или машбюро.

Но самое главное – я услышал знакомый голос:

– Да я вам правду говорю! Тот самый лейтенант, который с Карасевым в группе! Он мне улыбался. Честно слово, девочки! И так смотрел...

Это была девушка Варя! Та самая, у которой я брал адрес московской комиссии. И, похоже, мой единственный шанс выкрутиться из этой патовой ситуации.