Смех и Горесть

1

2004, апрель.

Бледные пальцы прошлись по волосам цвета серо-желтой соломы, местами переходящей в угольно-черный. Мягкие волоски пощекотали их и Кико с неловкой улыбкой отдернула руку. Кто бы мог подумать, что пара встреч приведут её к тому, что она будет сидеть в компании человека, которого боялся класс? Пожалуй, никто. Она бы — такая яркая и солнечная сама по себе — тоже не додумалась. Но вот Риндо неумело перебирает фальшиво звучащие струны гитары, девушки у стены мотеля хихикают, поглядывая на балкон, где они прячутся от надоедливого кота и серых стен.

Кико едва-едва исполнилось четырнадцать и начался знойный апрель со всеми его уроками, цветущей сакурой и очередным ожиданием каникул. И с их первого знакомства прошло, кажется, уже два с половиной месяца.

— Так вот, мама Тоичи живет недалеко от сюда. Он постоянно общается со старшими классами и несет какую-то чепуху про хангурэ. Ты же знаешь, что это?

Риндо морщится, пытаясь поправить очки движением носа и запрокидыванием головы, но сдается и пальцем подталкивает их на место. На балконе Кико палящее солнце достает его даже из-под самодельной второй крыши и укрытия. В итоге им приходится оставить гитару и переместиться обратно в комнату.

Риндо выше Кико настолько, что та едва достается ему до предплечья. Острые пальцы с замозоленными подушечками поправляют лямку майки на ее бледном плече. Она в целом сама по себе, словно лилия, беленькая, только россыпь оранжевых веснушек по телу кое-как спасают ее от мертвенного вида. Кико кусает нижнюю губу и исподлобья смотрит на Риндо. Он старше ее на два класса, год и еще несколько месяцев.

Ей самой хочется казаться взрослее, привлекать внимание; сердце порой выдает те еще кульбиты, но Кико опять поджимает губы в ровную полоску.

— Ну, типа, знаю. А че он сделал-то?

— Коэри избил.

— Твоя подруга?

Кико мнется под взгляд его фиалковых глаз. Забавный хвостик рассыпался по плечам и скулам. Такой вот — домашний — он несомненно отпечатался в её памяти надолго.

— Ну-у, не совсем… — Риндо вопросительно смотрит на Кико. Этим вечером он пришел к ней только потому что случайно встретил у комбини и не заметил, как они, разговорившись, дошли до её дома. Выглядел он, конечно, сам по себе, не очень — после очередной попойки и шумной тусовки. Иногда было приятно вот так приходить к Кико, зная, что её мать на работе; принимать прохладный душ и натягивать растянутую футболку, которая закрывает руки по локоть.

— Ладно, — лениво тянет Риндо, падая спиной в кучу одеял и тонких тряпок на пропахшем черти чем, возможно детской мочой и слюнями, диване. Пахнет чем-то затхлым, пыльным, но до ужаса и спокойствия знакомым. Возможно, его собственным детством и песком с ближайшего пляжа недалеко от этого маленького домика с пятью этажами и небольшим рынком под навесами первого этажа. Кико садится рядом, подтягивается к стенке и комнату накрывает молчание. Она всматривается в черты его лица, стараясь запечатлеть в памяти одного из немногочисленных друзей. Риндо хлопает полузакрытыми глазами несколько раз, прежде чем переводит взгляд на нее.

Он подтягивается на руках, тоже облокачивается на стенку и снова поправляет ей упавшую с острого плечика лямку. Такой красивый и почти взрослый, с поджарыми руками и загоревшим носом, с волосами, раскидавшимися по плечам. Кико почти умоляюще, по-детски, вглядывается в него. Вместо страха внутри, на дне сознания, оседает глупая тревога, боязнь того, что он уйдет. Его рука почему-то почти невесомо скользить дальше, останавливаясь подушечками пальцев на шее, часть из которых касается волос на затылке. Риндо устало прикрывает глаза и делает, пожалуй, самую роковую ошибку. Поддается вперед и утыкается губами в край чужих губ.

Кико едва исполнилось четырнадцать, но внутри у неё уже яркий взрыв и букет эмоций.

2006, май.

— Ты просто непроходимая дура, вот и всё. Убиваться по босодзоку, пф. — Коэри, стоявшая у зеркала в туалете, пыталась провести линию у глаза. Кико посмотрела на еще одну девушку, стоящую рядом с одноклассницей, и лопнула жвачный пузырь. Глаза сонно слипались поздним вечером, но сегодня им не светило увидеть яркие сновидения.

— Черт ж дернул идти тебя в клубешник. — Минато быстро застегнула туфли на высоком каблуке.

— Зато какой!

Сладкий пузырь снова лопнул во рту у Кико.

Интереса выслушивать любовные похождение Минато или галдёж Коэри настроения не было, как и куда-либо идти, но, поддавшись молитвам из уст второй, она нехотя согласилась.

— Если вы закончили, то пошли.

Кико оторвалась от грязно-желтой темной стены и вышла за дверь. Пахло чьими-то духами, хлоркой и клеем от стен. В отеле, где ютилась Минато, не так давно провели ремонтные работы. В уголке — одинокий маленький букетик из искусственных темно-синих, к слову, довольно пыльных ягурумагику в прозрачной вазе на столике с тремя ножками.

— Как думаешь, он будет там? Я слышала, он любит подобные места.

— Только не говори, что ты позвала меня с вами ради этого.

— О, нет же! — Коэри по-глупому прикладывает палец к пухлым губам. Выглядит экстравагантно: короткая юбка, леопардовый топ, чересчур яркий макияж, высветленные волосы. Кико вздыхает. Коэри в принципе шла с намерением повеселится. В свои шестнадцать она поддалась воле молодежного бунта и примерила на себе стиль гяру. В целом, ей, конечно, шло, но Кико совсем не хотелось привлекать внимание рядом с ними и она только и делала, что недовольно поглядывала на Коэри и Минато. Вторая же, к слову, выглядела как эталон куклы Момоко из амбивалентной серии. — Но без тебя правда скучно, Ки-тян!

Кико бросила взгляд своих пыльно-васильковых глаз на блондинку и снова лопнула пузырь жвачки, которая уже разлагалась во рту от температуры. Осталась безвкусная противная серая масса, застревающая между зубами и липнущая к внутренним сторонам щек.

— Ладно, пошли.

Ковровое покрытие не дало каблукам зацокать, но глухой стук всё равно успевал прорезаться в сознании.

Под ложечкой сосало. Не то чтобы Кико не хотела его видеть — увидеть его до жути порой хотелось, — но неприятный осадок волнения каждый раз выбивал её из колеи. Осознание липкой тяжелой массой давило, не давало отделаться от тревожной мысли. Напускное, фальшивое спокойствие и холод васильковых глаз, пыльная пелена отброшенной мысли — всё, чем оставалось жить в той ситуации, в которой они отдалились друг от друга.

Хотя, вернее, Кико убеждала себя, что они никогда не были столь близки. Детская привязанность связала её в моменте по рукам и ногам, но она быстро, на удивление для себя, отделалась от неё. И почти забыла…

— Ки-и-ко-о, — растягивает Минато, привлекая к себе внимание. Черные прямые волосы щекочут нос, когда она наклоняется к её уху и что-то шепчет. Что, витая в мыслях, Кико так и не понимает.

— Повезло ж что ты живешь недалеко, Мина. — Коэри поправляет юбку.

Они доходят слишком быстро. Игра контрастов заставляет взбодриться: по сравнению с тихим шумом улицы и пением ветра музыка взрывает сознание яркими битами и танцевальными хитами жанра хаус. Коэри и Минато сразу сливаются с толпой одного из мелких клубов в округе Роппонги. Глаза невольно ищут его, но темнота углов и светодиоды не дают в полной мере рассмотреть пестрящее окружение из гяру и прочих субкультур. Кико ничего не остается, кроме как влиться в танцующую пьяную толпу и отдаться музыке. В висках пульсирует, по крови разгоняется выпитый алкоголь. Она застегивает пару пуговиц на тонкой кофточке и позволяет себе совершать более развязные действия, но всё происходит до тех пор, пока, выплыв к бару, она случайно не натыкается взглядом на еле уловимо знакомое лицо и очки. И совсем не те, что были раньше, волосы.

Похожий на Риндо с полу-интересом наблюдает за диджеем, стоя рядом с пультом.

Конечно, она не надеялась — старалась, по крайней мере, — что старый друг и некогда предмет воздыхания будет именно в этом клубе. Лучше было бы вообще не видеть его и дальше, никогда не вспоминать. Даже не думать. Но удивление рассекло её лицо, стоило похожему-на-Риндо самому уронить взор куда-то в толпу, словно на неё. До чертиков, словно он и не взрослел, были похожими те, расплывающиеся из-за светодиодов и мрака углов, черты лица.

Кико взвинчено отвернулась и случайно врезалась в стоящего рядом человека. Напиток из его рук сразу оказался на её кофточке. Она промямлила извинение и, протискиваясь сквозь толпу, стыдливо ретировалась к туалету. Пара недовольных девчонок гяру, мазня ладоней по открытым участкам кожи — и вот, она сама стоит в темном углу, лампочка в туалете тускло мерцает, наводя зловещий эффект. На зеркале у раковины отпечатки пальцев, трещинки в уголках, виднеющийся амальгам. Кико кое-как держится на ногах — из-за градуса в помещении градус в её собственном теле тоже поднялся и спирт сделал своё дело. Ватными руками она сняла кофточку и попыталась отмыть в раковине, но не успела закончить до конца, как скрип двери заставил обратить её взор к входящему.

Какой-то парень в черной униформе с бритой наполовину головой и частично поцарапанным сморщенным лицом. И отвратительной едкой улыбкой с слишком большими губами. Такое чувство, что, открой он рот, её рука бы спокойно поместилась туда. Кико с недовольством посмотрела на него. Неизвестный закрыл дверь, проходя в тесное помещение и как-то молниеносно прижимаясь к ней. Руки сразу огладили часть бедер под шортиками. Несло перегаром. Кико заколотила его по плечам, закричала, но соленая рука накрыла её рот, пальцы прошлись по зубам и языку. Под ухом зачавкали — парень начал лобызать её шею и как-то по-сильному внюхиваться.

— Отвали, боже! Фу! — Слезы невольно потекли из глаз, горло сдавил немой крик. Она начала стремительно задыхаться и неосознанно колотить по всему что попадалось под руку, лишь бы навести шум. Время словно издеваючи тянулось нарочито долго.

Руки неизвестного поползли выше с шумным выдохом. Утробный рык раздался из горла и в следующее мгновение она почувствовала на коже сильный укус.

Осознание, что никто не придет, выстрелило в голове вместе с болью и отвращением от происходящего. И сожалением, что она всё-таки поддалась уговорам Коэри и своему, черт возьми, низменному чувству, желанию, возможности увидеть знакомое до боли лицо. На что она вообще рассчитывала?

А теперь Кико билась, как тряпичная кукла, в руках похотливого пьяного животного и только сквозь боль, хрип и немоготу ей удалось более-менее звонко выкрикнуть под приглушенную звукоизоляцией туалета музыку: — Помогите!

Её последняя попытка позвать на помощь закончилась рукой, просунутой под вельветовую черную маечку с изображением базиликов.

…и глухим ударом двери об стену, нарастающим звуком музыки, свободой от рук громилы, который улетел сначала в край двери, а потом и в стену за пределами туалета, где и осел на пол, почти потеряв сознание.

Ноги Кико подкосились и она схватилась за раковину, чтобы не упасть. Сердце бешено колотилось, по трясущимся губам скатывались горькие слёзы. Кико не верила своим глазам.

— Аоки, ты что ли? — Нахмуренные брови Риндо расправились. Это точно был он, на пару лет повзрослевший, но почти не изменившийся — те же глаза с фиалковым отблеском, круглые очки и такой вид, словно он и вовсе не напрягался, хотя подрагивающие мышцы под футболкой на размера два так больше говорили об обратном.

Кико всего шестнадцать, но она уже оседает перед ним в каком-то баре и заходится тихим плачем.

2008, март.

Осознание приходит резким толчком, облегчением и новой, уже не настолько сильной тяжестью. По парте стучит преподаватель. За окном легкий снег, на теле флисовая серая ветровка с капюшоном. Хочется спать и до одури терпкий кофе. Кико поднимает сонные глаза на преподавателя, кивает головой и снова падает на локти, притворяясь что что-то пишет. Так доходит последняя проверочная.

На экране телефона полу размытый силуэт высокой фигуры в огнях вечернего Токио. Уведомление приходит с тихим б-з-з, вырывая из дрёмы. Кико печатает короткое «хорошо» и с звонком лениво поднимается из-за стола. На несколько столов ниже — тёмная голова Тоичи и Коэри с ещё двумя парнями. Кико мажет их усталым взглядом и, не попрощавшись с подругой, выходит из аудитории.

— Не подождешь нас? — Минато догоняет её в коридоре, заправляя прядь за ухо.

— Меня заберут, Ми-чан. Бай-бай!

На улице снег по щиколотку, кусающий за щеки мороз и человек с хищным взглядом у черного байка. Волосы, почти как у него когда-то, только более скучающее и расслабленное выражение лица. Нет той вдумчивой складочки, морщинки от напряжения или какого-то легкого загара. Только еле заметные мешки под глазами и аккуратно забранный пучок с двумя выбивающимися прядками по бокам.

Но ничего общего, кроме схожих черт и волос в них не было. Кико вообще не уверена, знал ли этот странный парень её некогда лучшего друга или не имел отношения к нему от слова совсем.

Ран, высокий и тощий, смотрел на неё всегда сверху вниз с лисьим прищуром, словно что-то знал или хотел подловить.

— Поехали, блондиночка. — Кико фыркает, бросая ему вслед «кто бы говорил», и садится, обхватывая руками торс. Пальцы скользят по черной куртке, ветер больно, до слёз, щиплет глаза. Она была без понятия, куда гнал этот её новый знакомый, но звенящая голова желала окунуться в небытие и не вылезать из толщи неведения, оставаясь в привычном безразличном покое. Так приятно становилось на душе, когда сердце прекращало стенать от уныния и тоски.

Огни Токио встречали их, как и несколько недель назад.

— Так что, закончилась твоя учеба? — Ран слезает с байка, подкуривая сигарету. Терпкий дым тонких ментоловых разлетается по воздуху. Они оставляют байк на парковке и подходят к черному выходу. За ним тяжелая дверь и лестница на десять пролетов ввысь. — Надумала, куда дальше?

— Ещё нет.

Кратко и Лаконично. Ран тихо хмыкает в сторону стены, поднимаясь по ступеням. Черная спина преграждает пол обзора, плечи расслабленно качаются из стороны в сторону. Кико следует молчаливой напряженной тенью за демоном Роппонги — почему-то так хочется его называть. Загадочного, как будто бы одинокого. Дьявол, носящий прада. Только вместо известного итальянского бренда другие фирмы.

Кико поправляет худи под курткой. Становится до одурения неуютно. Во всем этом темно-зеленом этаже, темных коридорах, пестрящих запахом табака. Ото всех выбитых стекол с четвертого и большой красной комнаты на пятом — она предполагает что там может быть.

Ран проходит почти не оборачиваясь, словно бывал тут слишком часто. Дым его сигарет оседает в ноздрях раздражающей пылью. Они выходят на крышу на седьмом этаже, ещё три тонкой башней давяще возвышаются на ними.

— Я слышал Айдзава вернулся. Тот старикан. — Кико сжимает подолы худи. Ран снова щурится, глядя на неё. Подходит слишком близко, нависает над ухом. Кико некуда ступить — позади стена, спереди высокий парень с низким пучком. — Скажи, Кико Аико, что связывает тебя… — Ран снова выдыхает дым, почти рот в рот. — С этим ужасным человеком?

Она чувствует дыхание смерти на своем лице, хватку на шее. И безразлично вторит Смерти в ответ на пороге заканчивающейся школы.

Так ей исполняется восемнадцать.

2. смех бандита

Тёплые, до ужаса мягкие губы прижимаются к шее. Пахнет кровью. От запаха кружится голова, подкашиваются ноги, но сильные руки не дают упасть…

Кико вырывается из объятий тьмы и с немым криком хватается за шею. Из занавешенного жалюзи окна пробивается жгучее солнце и печет открытую кожу ног. Она падает обратно на кровать с тихим «Ау», сердце мерно отбивает свой ритм. На часах — раннее утро, по календарю выходной, никуда не надо.

2009 встречает онемением конечностей, духотой комнаты и сопящим котом под коленом. Ещё пару дней назад в кровати было совсем другое тело, после которого осталось пару волосков. Пожалуй, шипение кота Кико тоже не забудет. На прошлой неделе они встретились с Риндо в очередном клубе, где он был диджеем, знатно так выпили и поехали к ней. Признаться честно, она сама его искала. Настроение было паршивое, била тревога, под аффектом хотелось делать глупости и просто по-человечески забыться в алкоголе, что она, собственно говоря, и сделала. Напилась так, что не могла устоять на месте. Голова кружилась, ноги были ватными, а парфюм Риндо сносил башню ещё больше и ей даже чудилось, что вот-вот и она его изнасилует, потому что её пальцы уже блуждали под полами его очередной длинной футболки, а губы прижимались к какой-то венке на шее. Вот только в отличии от Кико Риндо был ещё довольно трезвым и уставшим, поэтому просто отвёз её домой, где она заснула на нём.

Волосы, уже более короткие, нежели пару лет назад, всё такая же поджарая кожа…

Кико старательно выметает подобные мысли из головы, но тепло его тела отчётливо хранится в памяти, как нечто ценное.

И этого человека она старательно пыталась забыть больше года в старшей школе…

Ноги пролезают в резиновые тапочки. Мозоли на задниках уже сбились и не так сильно болят, но ощущение ватности её не покидает. Раздражение усиливается с каждым каплей, стоит пониманию, что ждёт её днем, проникнуть в пробудившееся сознание.

Единственное, что спасало день — ужин с Айдзавой. И то, если всё не накроется медным тазом. Айдзава, человек с татуировкой рьяного тигра и тигровыми лилиями, был сродни её отцу или опекуну. Особо много она о нём не знала, да и чутье подсказывало что не стоит. Ей хватало того, что он вечно, абсолютно при любой погоде, таскал с собой солнцезащитные очки и надолго пропадал из города — ну, по крайней, говорил, что это так.

На мобильнике уже было два пропущенных. Кико сонно потерла глаза. Хотелось, чтобы вместо Мику, чёрного кота с вечно уставшим выражением лица, в кровати лежал полуголый Риндо и никуда не надо было идти. Но судьба распорядилась иначе, не дав исполниться её мечтаниям.

Кико встала под теплые струи душа. Вылезать не хотелось. Рука сама по себе повела от ключицы до мочки уха — там он неоднократно проводил своими длинными пальцами, пока она засыпала. Рука дошла до ребер, он мягко оглаживал их… и опустилась ниже — тазовой косточки, которую ненароком царапали отросшими ногтями, пока мягкие губы впивались в шею. Кико вздрогнула. Лед окатил ее с ног до головы и она вынырнула из душевой, более-менее приходя в себя.

Было ли что-то искреннее между ними тем вечером среди пыльных ступеней лестницы? Вероятно, да. Но об остальном Кико могла лишь догадываться, предаваясь глупым мечтаниям.

Маленькое сердечко билось в клетке собственных иллюзий.

***

Kawasaki Zephyr 1100 стоял у деревянного забора, ограждающего двухэтажный домик. Кико Аико переминалась с ноги на ногу, притворяясь, будто бы вообще проходила мимо. От железной таблички недалеко от двери отскакивали солнечные лучи. И вдруг послышался звук — наверняка дверь открывающейся матия. Зашелестели листья. Поднялся ветер. Кико ненароком вглядывалась в дверь забора под небольшими красными колоннами и деревянным каскадом крыши.

Руки хлопнули по плечам, она коротко взвизгнула, с недовольством смотря на ухмыляющегося человека в очках. Сделала два небольших шага назад. Лицо, вполовину перерезанное шрамом, на удивление было добрым. Некое напряжение всё ещё было внутри Кико, из-за чего она потупила взгляд, лишь бы не видеть ни морщинок вокруг искрящихся карих глаз, ни по-старому зачесанных очками волос.

— Маммон, прекрати. — Мужчина отстраняется и дует пухлые губы. Клычок вылезает из-под верхней губы. — Ты закончил со своими делами?

— А ты? — Маммон выжидающе смотрит. Конечно же нет. Кико молчит слишком долго. Солнце сквозь ветерок пропекает все открытые участки тела. Плечи плавятся под лучами далёкого огненного шара.

— Скажи, правда ж красивый? — Маммон показывает на свой байк. Большой, чёрный и наверняка очень мощный, он стоял в тени от крыши. Даже его этот чёртов дом защищал от опасности внешнего мира.

Кико кивает на слова Айдзавы, но всё ещё мнётся на месте: — Неужели мне и правда туда надо идти? — Вопрошающий взгляд, полный боли и отчаяния, устремляется к своему защитнику, но даже тот отвечает безразлично хищно, скрываясь за чёрными солнцезащитными очками и своей фирменной холодной тигровой ухмылкой. — Почему мы не можем передать это почтой или чем-то ещё?

— Потому что председатель так захотел, Кико-чан. Слово председателя — закон.

В голове зазвенело. Бросить бы, порвать всё к чёрту! Но Кико вдыхает раскалённый воздух, ёжится от непривычного ей выражения человека, о котором она итак мало знает. И шагает за двери деревянного забора, к двухэтажной матия, где царит мёртвая тишина, нарушаемая порывами ветра и катящимся к сандалиям песчинкам, бьющихся об портики, в которых закован небольшой цветочный сад, возглавляемый вишнёвым деревом.

***

Выстрел! Бах-бах-бах! Пули летят во все стороны — людей, стены, столы и барную стойку. Маммон недовольно ковыряется в мороженном с разноцветной посыпкой и двумя ореховыми палочками. Темнота, перебиваемая светодиодными огнями и фонарями из ртов динозавров, приятно успокаивает. Напротив сидит строчащая в телефон Кико, наверняка пишет что-то своим друзьям или кто там у неё есть? За тридцать четыре года он так и не вникнул. Хотя, какие тридцать четыре — из всей прожитой жизни лишь девятнадцать лет он наблюдает за ребёнком, отданным ему на руки в середине весны. Маленьким, слабым, курносым. Брошенным своими родителями на произвол жестокой судьбы и жизни, где они никому не были нужны. Разве что старику с деменцией, да и у того навалом дел было — следить за кланом дуракам же не поручишь.

Вот так некогда возглавляющий часть могущественного клана, он — в потной тонкой белой майке, с расчёсанными до крови руками, — сидел в боулинг-центре с детским парком развлечений и ещё какими-то аттракционами. Мороженое капало липкими противными каплями на порезанные пальцы. Он следил, как одна за другой стекает на стол. Кап-кап-кап. Голова словно была забита гноем и зудом, хотелось лечь спать и не просыпаться. Вероятнее всего, он напёк её, пока ждал Кико. Всё ещё до ужаса глупую и невинную.

— У тебя язык синий, — По его рукам проходят влажной салфеткой, стирают липкие капли, убирают со стола. Кико вздыхает и утыкается горячей головой ему в открытое плечо. Даже кондиционер в этом помещении не спасает от лютой жары. Кото настойчиво продолжает долбить по всему подряд, пока резиновые пули не заканчиваются в его автомате. Тогда он резво подбегает, хватаясь за спавшую кожанку Маммона. Черные волосы щекочут бицепс.

— А у вас закончилось время на сегодня, ребятишки. И вообще я хотел зайти в тот ресторан, где делают суп с креветками, а не возиться с вами.

— На корабле? Это же до ужаса дорого. — Кико пропускает последние слова мужчины мимо ушей.

— Ну так и не ты платишь… — Маммон тоже вздыхает, но с грубым обреченным рыком уставшего тигра. — Эй, малой, доедай и погнали. Дед будет в восторге от того, какой ты молодец.

Кото ест быстро, подтаявшее мороженное мажется по его щекам и губам. Маленький, взлохмаченный, он совершенно не похож на Кико в свои шесть. Грубая тёплая рука накрывает её плечо, притягивая ближе. По светлым волосам почти невесомо проходят губами — целуют вскользь. Маммон не говорит о любви, но старается её показывать хотя бы так. Он бы с радостью воспитал детей вообще по-другому, но участь, уготованная им, была не в его компетенции, не в его силах исправить ошибки их родителей и тем более уделять им времени больше положенного. Он и без того сегодня задержался, исполняя свои полномочия.

— Я переведу тебе запоздалое вознаграждение от председателя. Надеюсь, хватит на этот месяц. Если что, напишешь. — Маммон идёт расплачиваться за мороженное. Кико с грустью провожает его, пока Кото бездумно копошится в бокале с оставшимися расплавившимся шариками.

Вот так, редко и ненавязчиво, они иногда встречались и проводили время вдвоем. По обыкновению, сегодня должно было быть тоже самое, но на выходе один из амбалов с отвратительной татуировкой привёл к ним хмурого мальчика с ссадиной на губе и сказал вернуться через пару часов. Дословно: «Пока малой не уяснит одну вещь». Какую — никто так и не понял. Даже Маммон прибывал в удивлении. Неужто они действительно надеялись на то, что он причинит мальчишке какой-то вред? Или это было напускное поведение перед братьями клана?

Паршивое расположение духа от встречи с председателем и странного молчания из-за присутствия Кото в их компании было недолгим. Мальчик сразу увяз в различных аттракционах и увлечениях (конечно же, за деньги старшего товарища). Видимо, так он тоже вымещал свою злость — правда на кого, Кико даже не думала.

Сердце всё ещё щемило от взгляда узких порицающих глаз. Холодный председатель, подкашивающиеся коленки, быстрые удары органа, качающего кровь, и сомнения — стандартный набор при посещении Ишивара-кай, переименованным более семи лет назад в более известный клан Игуми-кай без какого-либо значения.здесь прикол в том, что ишвара переводится как «личный Господь» или тот, кто имеет божественное величие, но не имеет полноценной божественной силы и тд. Отказываясь от старого названия клана, последний председатель принимает то, что отказывается от звания некогда приближенных к господу людей. Это не означает то, что Игуми-кай не остается сильной опг, но всё равно влияет на переосмысление концепции местного дома к их деятельности и мировоззрению. надеюсь мне удалось донести мысль. Хотелось, чтобы момент замер, чтобы тёплые руки близкого человека не отпускали. Просто до ужаса хотелось, чтобы всё это наигранное, длившееся столько неприлично долго — стало наконец-таки настоящим. Чтобы Маммон действительно был тем человеком, которому можно было доверять и рассказывать о происходящем в жизни.

Но никому из членов Игуми-кай не нужна была ни сама Кико, ни её истории. Им вообще никто, кроме друг друга, не нужен был. Стандартная установка клана Игуми-кай, как и других, кто связан с криминальным миром.

Кико почесала щёку.

Слова застыли во рту. Она так и не смогла сказать Маммону о том, чём хотела. Лишь глупое «почему ты всё ещё проводишь со мной время?» вырвалось из её уст на выходе из «мира динозавров», в который Кото рвался всеми силами. Мальчик бегал поодаль, попинывая забор. Маммон на секунду застопорился от вопроса, покачал головой с фирменной ухмылкой.

— Боюсь, время на сегодня вышло, малыш. Я отвечу на этот вопрос в следующий раз.

Кико Аико девятнадцать. Она стоит у «мира динозавров» в неведении и с огорчением смотрит в спину того, кто ей полюбился в этом мире. Конечно же, вечер был тоже словно испорчен. И на что она вообще сегодня потратила время?***

Так вышло. Никто не ожидал. У Кико был отец и эта новость не то чтобы стала потрясением. Иногда она его видела: мужчина с небольшим ёжиком волос, отросшей щетиной, воняющий перегаром. У него были страшные чёрные глаза, словно он не ведал, что делал. И он никогда не трогал её. Он даже осознавал, что, зачем и почему делает. И это ещё больше пугало. Иногда он несколько часов проводил в одной из комнат, в которую Кико не решалась входить. Сидел, наверное, пил, что-то смотрел, с кем-то тихо разговаривал по телефону. Иногда — очень редко — заносил продукты. Заскакивал минут на пять что-то взять, чтобы снова уйти. И Кико в основном не было дома, когда он был, пускай изредка они и пересекались. Она точно помнит татуировки на его плечах и спине, этот солоноватый запах тела и тяжелые духи. И кровь от отпечатков пальцев на раковине. В первый раз они знатно её напугали.

Для неё отец не был ни хорошим, ни плохим человеком. Она знала, что мать звала его «бандитом», что, напиваясь, звонила ему в агонии и истерике. Что она ползала на коленях в соплях, когда хотела, чтобы он остался подольше, но он неизменно уходил с отвращением на лице.

Иногда Кико казалось, что он приходил, просто потому что ему было интересно знать, как она. Кико хотела в это верить, но быстро отметала эти мысли из головы. Она старалась не пересекаться с отцом лишний раз. Выражение его лица пугало её и не давало покоя. Поэтому Кико замолкала, когда он приходил домой. Словно в доме всегда была эта звенящая тишина, нарушаемая гудением пыльного холодильника.

Иногда он садился на корточки перед ней. Это было, когда мать поднимала руку. Кико плакала и отворачивала голову, а отец, заставший это, тряс её за плечи, тоже молча. И всё сводилось к тому, что она успокаивалась.

Он никогда не брал её с собой, не целовал. Раза два, пожалуй, всего лишь гладил по голове. Иногда она врезалась ему в ногу и хваталась за штанину, просто чтобы он не уходил и не оставлял наедине с той, которая успокаивалась при его присутствии дома.

Последний раз отца Кико видела в тринадцать лет.

Вместо него чаще, но всё так же, мелькал Маммон — молодой и красивый, пахнущий амбициями, чем-то веселым. Он часто подтрунивал над ней, играл, куда-то вёл в противовес отцу. С ним было весело. И он никогда не пугал её нарочно. У него точно не было в голове мысли причинит ей вред. Внутреннее доверие, скрепленное почти двумя десятками лет, сосало под ложечкой, выбивало из колеи.

Было ли всё это в тягость для Маммона? Все те дни, когда они ели вкусную еду, развлекались или молча лежали под звездами у деревенских домов. Было ли это обременительно для молодого и успешного парня или ему тоже нужен был друг, с которым можно было не обсуждать рабочие моменты? С которым можно было просто забыть, хотя бы на время, кто ты есть и что тебя окружает.

Кико безутешно отправила сообщение второму по списку из контактов. Маммон не отвечал.

Ну, конечно, а чего она ещё ожидала? Наверняка он развлекается в квартале фонарей или сидит сейчас в штабе клана, а может вообще уже давно спит крепким сном. Не приедет ж Маммон прямо сейчас к ней просто чтобы поговорить.

Кико прокручивает события дня: поганое душное утро, письмо, которое ошарашило её пару дней назад, поездка через толкучку на поезде в Сибую, на окраинах которой был Игуми-кай, встреча с нелюбимым ей человеком и слетевшие планы на вечер. Нянчится с Кото не хотелось, Маммон не отвечал на вопросы, Коэри давала ответ раз через раз, отказавшись идти вечером в парк из-за того, что у неё якобы болел живот, хотя она наверняка была с Тоичи или кем-то ещё из группы. Кико злилась — на всех и на себя. Одиночество собственной комнаты давило на неё в кромешной тьме. Даже Мику забился под кровать, каждый раз шипя, стоило Кико начать тянуть к нему руки.

Нынешний председатель Игуми-кай, по совместительству её дедушка, был странным человеком с бардаком в голове. Он, подобно её отцу, очень часто молчал. Верно, делал про себя какие-то выводы. Взгляд его был строг, борода седа, а руки морщинисты, как изюм. Но несмотря на возраст и свой внешний вид, он пестрел тёмным благородством и пугающей аурой. У Кико были к нему собственные счёты и обиды, а у дедушки лишь снисходительность, как к родившемуся на улице котёнку.

— Да, блять, это даже… Жалость.

Кико упирается руками в лоб. Ногти режут по вискам. Сообщение, полученное от Рана несколько дней назад, она попросту игнорировала. Не хотелось видеть ни его, ни кого-либо из колледжа, ни всех этих людей с татуировками, при которых у неё начиналось чувство удушья и тревоги.

В горле булькали слёзы.

Игуми Карай умер несколько месяцев назад в драке с босодзоку, переросшими в опг. Известия до клана и, в частности, до неё дошли только недели две назад. Неделю назад она забрала письмо с выпиской о его смерти и только сегодня доехала до клана Игуми. Почему никто из членов клана не забрал письмо сам — оставалось для неё загадкой. То ли для деда это имело какое-то особое значение, то ли он хотел, чтобы члены Игуми-кай посмотрели на неё, то ли они чего-то боялись… Мысли шквалом проносились в голове, слёзы текли по щекам.

Кико устало облокотилась на стену. Через месяца три у неё важная работа в колледже, до которой хотелось спокойно дожить.

Она помнила, как приходили к матери выбивать долги, как плохие люди шастали в их небольшой квартире из-за связей с Игуми Караем, и ей тем более не хотелось повторять участи своей родительницы. Поэтому, на деньги отсылаемые иногда дедом, и собственно заработанные — она съехала, подобрала с улицы пушистого Мику и как будто… зажила нормально. Если не считать приклеившегося за последний год Рана со своими попытками узнать что-то об Айдзаве (она и сама мало что знала о нём, кроме того, сколько ему лет и какую еду он любит). В целом, Ран даже не навязывался — иногда запугивал её, когда они пересекались (больше из-за своей близорукости, нежели специально). Ей, собственно говоря, плевать вообще было, что это за человек, чем он живет и с кем имеет связи. Просто Ран время от времени возвращался в её жизнь, бесил своим поведением и исчезал с радаров. На Риндо она натыкалась тогда, когда Минато звала её в клуб вместе с Коэри, пускай за три года они почти перестали общаться.

Где-то даже был вбит его номер, на которое она однажды попыталась написать несколько сообщений, но удалила его вместе с неудачными попытками. Им не о чем было разговаривать. Кико всё ещё убеждала себя в этом.

Комнату озарил небольшой свет от экрана телефона.

Кико утёрла раздраженную от солёных слёз кожу льняной простыней и пожалела — защипало ещё сильнее. В груди засела сдавленная боль. Ничего вообще не хотелось. Ни разговаривать с кем-либо, ни бояться кого-либо. Кико раз за разом предавалась в течении недели грусти из-за утраты отца и заваленной важной контрольной. Но она бросила взгляд на экран телефона.

У контакта Маммона переливались три точки. Он что-то писал.

горесть снежинок

(2012. ???)

Наверное Миюки нравилось, когда Риндо вот так вот делал своими пальцами — шершавыми подушечка иногда гладил ее по щеке и прислонялся лбом к лбу. В этот момент его глаза напоминали полублестящие, успокаивающие своим цветом акониты. Ей нравилось, как звучно играла гитара в его руках, шелестели басовые струны, звонко и мягко выливалась мелодия из нижних; нравилось, как задорная улыбка растягивалась на поджаром лице и как появлялись по углам миленькие клычки, стоило верхней губе приподняться. Хайтани, играющей по вечерам в баре или в парке, был для нее не то чтобы сродни богу, но она точно знала — он был чем-то прекрасным. И имя его так сладко и мило сокращалось до «Рин-Рин» и переводилось как долина колокольчиков. Верно, таких же звучных, как и его мелодии.

Вот и сегодня, в день, когда шел снег, прямо перед Рождеством, Хайтани снова играл. Только в этот раз не в душном баре, а на ее полупустой холодной кухне. Миюки не могла оспорить то, что ее сердце быстро билось, а руки выдавали легкое волнение. Она прошла босиком по холодному полу, ступила в прохладный ворс ковра и присела на маленький диванчик, ставя одну большую кружку с какао. Сама бы много она все равно не выпила, а так в ее душе тлела надежда, что хотя бы таким образом они соприкоснуться губами. Сладкими, манящими, на которые она заглядывалась последние полтора года, что была с ним знакома.

— У тебя настолько хорошо выходит, — песни, придуманные Риндо, были медом для ее ушей. Миюки придвинулась ближе к табуретке, на которой сидел Рин-Рин. Она догадывалась, что была не единственной, кто его так называл, но было приятно осознавать, что входила в круг тех, кому можно было так делать. — Я тоже хочу научиться. Научишь?

— Можно попробовать, — Риндо опять показал свою задорную улыбку, пускай под его глазами и залегла тень усталости и небольшие морщинки. Он зачесал рукой волосы назад, осторожно передавая Миюки гитару. — Самые простые аккорды и перебор, — Так же осторожно он ставил ей пальцы на гриф, потом забирал гитару, показывал как играть мелодию, отдавал обратно. В один момент Риндо пересел на диванчик, устраиваясь позади девчонки, и полностью накрыл ее руки. — Этот называется шестерка. — Вместе они разучили две мелодии.

Сердце Миюки забилось быстрее, когда она почувствовала спиной тепло Риндо. Они прекратили играть. Она обернулась назад, встречая взгляд аметистовых глаз. В приглушенном свете квартиры они немного блестели. За окном сыпал снег.

— Знаешь, а может, напишем свою песню? — Тихо прошептала она, и воздух из ее губ коснулся его лица. Миюки на мгновение замерла, когда Риндо издал смешок.

— Можно… попробовать.

Миюки на автомате выдала «да» затуманенным разумом и, ловя сиюминутное непонимание, развернулась к Риндо еще больше. Их губы почти соприкоснулись.

Светлые волосы защекотали блондина с голубыми прядками. Миюки поцеловала его в краешек губ, отпуская гитару. Сухие, на холодном лице, что удивительно в контрасте с температурой его тела.

В мгновение его лицо поменяло выражение лица. Усталая улыбка появилась на нем. Риндо снял очки и отложил гитару в сторону, не убирая с талии девчонки своей руки.

— Знаешь, на мне мелодии, конечно, не напишешь, но попробовать можно, — это должно было прозвучать как подкол, но Миюки не обиделась.

— За тобой толпы фанаток явно бегают, да? Извини…

— Мне не хотелось бы портить нашей дружбы, снежинка.

— Разве ты считаешь меня другом? Мне казалось, я на уровне твоих поклонников.

Риндо ничего не ответил, отстраняясь от девушки с волосами цвета грязного снега. И даже если Храм уже был запачкан его пеплом, если удача все-таки не обернулась прекрасным счастьем, Миюки все равно была счастлива даже такому короткому мгновению тепла и заботы, и полу отпитому какао, за которое он кратко бросил «спасибо». В ее влюбленных глазах он был слишком хорошим, даже если коим не являлся и если их не ждало ничего более.

Риндо должен был уйти. Должен был просто выйти за дверь, не сказав ни слова. Но свет на кухне выключился, за окном все так же летели хлопья снега, а сухие прохладные губы накрывали ее, пока горячая рука придерживала за лопатки.

В животе порхали снежинки. В душе — буря.

Риндо Хайтани по вечерам выступающий в баре или в парке, занимающийся на самом деле неизвестно чем, сейчас осторожно целовал ее. Тот самый Риндо, с которым они напились летом и, на удивление, начали время от времени перебрасываться короткими фразами.

Миюки знала, что это все единоразовая акция, и больше никогда такого не будет. Но две дневные бутылки пива, выпитые с ним на пару, говорили в ней больше, чем в нем.

— Спасибо, — полушепотом еле выдавила она, пока он утирал одинокую слезу с ее щеки. Риндо так же мило, как и бывало, прижался к ее лбу.

— С прошедшим, крошка.

Но после Рождества колокольчики не звенели в ее квартире. Да и в принципе не звенели нигде. Никто не пел в барах по вечерам, не появлялся в парках. Потихоньку растаял снег, а затем растаяли чувства Миюки к пепельной долине колокольчиков и новостным сводкам о группировке «Бонтен».

Неважно, чем занимался далее Хайтани-младший. В ее памяти он сохранился единственными двумя мелодиями, которые она знала благодаря ему.

2004, апрель.

Тоичи вытирает кровь с губы. Зелено-карие глаза полны ярости, рот искривлен, ужасная рана на виске ноет, кулаки сжаты. Он готовится сделать выпад, но ему не хватает сил. Соперник ядовито смеется. «Уроды!» — думает Тоичи. Ему всего четырнадцать, но он уже противостоит старшеклассникам со своей компанией. Синдзи и Нобухиро стоят спина к спине, тоже отбивают атаки янки из соседствующей школы с плохой репутацией.

Голова чертовски звенит, но Тоичи вкладывает в последний удар всю силу, что остается, и падает без сознания. Словно выстрел без звука, собственное тело отключается с последним невидимым ударом тока по мозгам и летит на серый

Просыпается он в больничной палате, из окна дует свежий ветер. Голова — всё ещё звенящая, с тупой болью, замотана в бинты. На стуле сидит один из людей отца. Хмуро утыкается в какую-то книгу на английском. Тоичи едва может понять о чём она. Желания напрягаться вообще нет. Мужчина не обращает на него внимания, поэтому Тоичи продолжает разглядывать помещение и лысого человека. Глаза сонно слипаются. Он несколько раз падает в беспробудную тьму, просыпается с сиплым вздохом, чтобы снова Морфей забрал его в свою паутину из снов, сменяющих друг друга.

Тоичи вспоминает, что вообще было за неделю: вот Коэри снова бесит его, выводя из себя; Нобухиро пробует что-то алкогольное впервые за жизнь и пытается заставить его выпить вместе; у Синдзи умирает кот.

Воспоминания проносятся перед глазами пëстрыми картинками, врезаются в зрачки. В конечном итоге он устаёт обдумывать произошедшее во сне и просыпается с болящими от долгого лежания конечностями. За окном моросит дождь.

Слëзы катятся по его лицу одна за другой — он даже не замечает их. Внутреннее напряжение уходит с пробуждением и вытекающей влагой. Тоичи глубоко и шумно выдыхает, приподнимаясь на локтях — те в ссадинах и порезах от мелких камушков с асфальта. На предплечье ободранная кожа. Наверняка останется шрам. Нервный вздох вырывается из его рта, когда к нему всё-таки подходит один из людей отца.

Кратко, мужчина бросает пару фраз, разбивающих Тоичи сердце на миллион маленьких осколков, впивающихся в сознание слишком глубоко и резко. Да, виноват. Да, подвёл. Да, он, чёрт побери, сын своей непутёвой мамаши, сбежавшей от отца с каким-то ублюдком. Тоичи пропускает мимо ушей холодный тон человека, не задаёт вопроса «как тебя зовут?», не отвечает. Он молча принимает правду и дальнейшее наказание за то, что попытался отстоять честь свою и своих друзей.

За окном — маленькие снежинки. Врезаются аккурат в окно. Но тепло. Видимо, это мартовские слёзы догоняют своё время, чтобы растаять. Тоичи кажется, что он тает вместе с ними. Вечером будет греющее землю солнце, ночью холодный ливень. А пока — грязный серый снег, спешащий растаять и скрыться от чужих взоров. Не показывать своё нутро вошло в привычку. Тоичи поджал нижнюю губу. Человек снова зашелестел страницами книги. Через час пришёл врач.

Тоичи с облегчением дышал, когда все вышли из палаты. Домой его так не отпустили.

***

А Коэри — глупенькая и светлая, сама себе на уме — ему нравилась. До дрожи в пальцах, до затаившегося дыхания, до бабочек в животе. Последних хотелось прирезать, потому что они больно поднимались по кишечнику и задевали острыми крыльями сердце. Может, поэтому он так резко реагировал, когда она проявляла к нему излишнее внимание? Может, поэтому оттолкнул, ударил? Было стыдно и непонятные чувства охватывали Тоичи. Он думал, что проявляет любовь, но делал ей больно. Осознание приходило по кусочкам, постепенно. Он был вспыльчивым, ужасным, омерзительно-гадким мальчишкой в глазах учителей и сверстников. Никто не якшался с Тоичи лишний раз, кроме отморозков с улицы.

Ну, не считая Нобухиро и Синдзи. Болван с квадратным лицом, стриженный налысо, и долговязый парень в растянутом свитере. И ещё компашка со двора. Та самая, а-ля отморзки.

Тоичи сжал кулаки. Бесило.

Дома — не принимали. В школе — опасались. На улице…

— Да, еп, лови, придурошный! — Мяч почти что влетел ему в лицо. Синдзи прыснул со смеху. Парни, с которыми он ещё пару месяцев назад перекидывался снежками, с серьёзными лицами обсуждали что-то на качелях. У одного матч по баскетболу на носу, у второго что-то по учёбе, у еще троих — разборки с байкерами и старшеклассниками. С теми самыми, которые недавно отправили его в нокаут. И в спасительную белизну больницы.

— А тебе разве не запрещено покидать пределы… ну, того самого? — Нобухиро подлетает к Тоичи, запихивая руки в карманы.

— Запрещено. — Кивает мальчик. Проходит к своей компании. Синдзи упорно скрывает боль от недавней утраты за кучей бестолковых шуток и гиперактивностью. Забавный растянутый свитер заменяется школьной спортивной формой. Видимо, мальчик даже не переодевался.

Никто не спрашивает, почему Тоичи ходит без присмотра, никто не интересуется болит ли у него рука и лицо. Он вливается в бытовой разговор и не замечает, как время клонит к вечеру. Домой вообще не хочется, да и никто его особо не ждёт.

Тоичи никогда не признается им, что боится осуждающего взгляда отца, холодных речей надсмотрщиков и атмосферы дома, в который возвращается каждый день. Никогда он также не признает, что чувствует стыд перед Коэри. Рука сама поднимается на неё. Автоматически. Будто он запрограммирован разрушать.

Ещё недавно за окном были парящие снежинки. Сейчас же — последний день августа, слепящее обжигающее солнце и те, кто был ему ближе всех. Так начинался учебный год 2004.

И, кажется, самое страшное время для мальчика, которому ещё было тринадцать.

2006, май.

Горькие слёзы стекают по щекам. Ощущение, что её снова бросили. Прикоснулись на долю секунды, зажгли фитилёк и яростно дуют, чтобы он угас. Он ведь был так близко, рядом. Даже защитил её от того урода. Но внутри у Кико — буря. Ноги совсем не держат. Она сидит на серой кухне в сером доме. Мир становится абсолютно бесцветным, когда Риндо — горячий, живой, искрящийся — покидает её. Оставляет наедине с демонами, отправляя домой с Коэри. Последняя по случаю пригласила её к себе, пока родителей нет дома. Кико утыкается в предплечья, тушь мажется по щекам. Скоро её очередь идти в ванную. Хочется запереться и исполосовать себя вдоль и поперёк. Она шумно выдыхает.

Ещё часа три назад Риндо укрывал её своей курткой, осторожно поглаживал по голове. Ещё три часа назад она вдыхала аромат его парфюма, утыкаясь в плечо и дрожа от аффекта произошедшего. Единственное, что радовало Кико — он дал ей свой номер. И она заливала экран слезами, пока не напечатала пару сообщений. Стёрла. Удалила. Хотелось, как в детстве, как долгий год назад без него, говорить по душам, обсуждать всё на свете. Но однажды Риндо просто испарился из её жизни, не оставив после себя ничего, кроме шлейфа вопросов.

Ей нужно было многое обсудить с ним, получить ответы на свои вопросы.

Кико мялась в стеснении и неведении. Какой этот Риндо сейчас? Всё такой же, как и год с лишним назад? Всё такой же уставший от жизни, скрытный и в тоже время пестрящий эмоциями?

Были моменты, которые он не договаривал, умалчивал. Старался оберечь её от угрозы — от него всегда несло боевым духом и чем-то таким… терпким? Опасным? И настолько тёплым, что она утопала в его коже, в его мышцах, в его пронзающем свежем аканитовом взгляде. В его спокойных речах, уставших улыбках, искреннем смехе и…

Кико впивается ногтями в волосы.

«Почему?»

Стирает… Пишет что-то новое, лелеющее надежду на большое. И снова стирает.

Остается скупое, выжатое, измученное: «спасибо». Она нажимает кнопку «отправить». Риндо не отвечает. Единственное, что он сделал — скинул точку, чтобы она не потеряла его контакт. Не забавный смайлик, какими они обменивались раньше. Точка. Словно он ставил её на всём этом. На всём времени, проведенном вместе. На ней.

Кико гадала, грызла себя мыслями и снова ревела, пока Коэри намывала своё тело. Нужно было успокоиться, пока одноклассница не вылезла из душа. На стенке весели глупые фотографии и дурацкий смайлик. Кико захотела сорвать его к чертям.

Май подходил к концу. Она прокручивала, что он делал с ней, когда ей было пятнадцать. Её тошнило от подобных мыслей, но Кико зациклилась и не хотела забывать. Каждое движение, каждый взгляд она хранила так, словно он что-то в ней кардинально поменял. Нервные смешки больше не срывались с губ. Риндо сделал ей очень больно год назад. Сломал. Может, ненарочно, может, это очередная его нелепая попытка позаботиться, может… Кико безынтересно смотрит на фотографии на стене: Коэри с братом, её родители, какой-то парень со спины (вероятно, Тоичи, его худи ни с чем не перепутать), они втроем с Минато — последняя фотография затесалась где-то за двумя другими. И ещё куча фоток, из которых была сделана лента.

Кико смотрит на серые стены. Бесцветный мир подсвечивает белый экран телефона. И та дурацкая фотка на заставке — Риндо со своими клычками и круглыми очками и Кико с улыбкой до ушей. Маленькие и счастливые.

Сердце тихонько сдавливается от тоски. Кико набирает ещё одно сообщение и больше никогда не отправляет их. Пока не наступает 2009…

3. смех бандита. время колокольчиков.

2004, июнь.

В них летит сковородка. Обожжённая рука взбухает, краснеет, а потом через некоторое время и вовсе белеет. Человек в тёмных очках смотрит в глубь коридора, придерживает дверь рукой. Риндо прячется за шкафом, зажимая рот. Кико выглядывает из-под кровати. Кое-как они спрятались от Азэми-сан.

Маммон ругается. Грязно, отвратительно. До ужаса громко и холодно. Словно его голос как по команде должен привести в чувство сбрендившую женщину. А она, как на зло, смотрит диким зверем и только распаляется. Иногда с ней такое бывает. Но в таком состоянии её впервые видит Риндо, встречает Маммон. И в который раз от неё в таком состоянии прячется Кико.

По квартире летают пыль, маты, оскорбления и вещи. Риндо немного потерянно смотрит на макушку маленькой Кико под диваном. Та ловит его взгляд и прижимает палец к губам, а потом юрко выползает, хватает его за здоровую руку и тащит к балкону. Через него они могут слезть по трубам. И они слезают, бегут со всех ног через дворы, пока Маммон разбирается с её матерью. Добегают до секретно места недалеко от реки, утыкаются руками в колени, пытаются отдышаться. Кико не плачет, хотя ей очень хочется.

— Рука… твоя рука! Сейчас… Чёрт… Сейчас что-нибудь придумаем.

— Да забей, всё нормально… — Риндо морщится от ожога. Ничего не нормально. Пускай он и часто был с ссадинами на руках и лице, пускай и притворялся будто ничего не болит — Кико всё равно переживала.

— Ничего не нормально, Рин-Рин. — Кико падает в песок у самодельной палатки. За пару дней, слава Ками, её не успели разгромить. Риндо больше не возникает, только морщится, когда они доходят уже до комбини с одним дедушкой, дающим им мазь и охладительный бинт.

***

Что вообще чувствовал Риндо в тот день? И кем для него была Кико. Очередным развлечением на время? Близким человеком? Доверенным лицом? Риндо смотрит в отражение зеркала. Друг, товарищ, знакомый. С Кико он пересёкся в школе. Случайно, ненавязчиво завязал разговор. Он уже и не помнит о чём они говорили в феврале 2004, да и было не важно. Они с братом переехали в район потише, залегли на дно на время, чтобы ворваться в привычный мир внезапно, ярко. Ошеломляюще. И им это удалось. Слухи поползли по районам, даже одноклассники начали его бояться. Зачем он вообще терял время в школе? Всё казалось бессмысленным после полтора года колонии. Сейчас ему почти восемнадцать. Он наконец-то занимается, чем хочет, пожалуй, живёт свою лучшую жизнь. И в этом водовороте событий он всё еще находит время, чтобы придаваться воспоминаниям о прошлом. Ну, было и было. Однако, фотография, где он так ярко улыбается, висит на зеркале в его комнате. Риндо умывается, проходит в свою спальню, и смотрит на своё отражение. Мокрые пряди спадают на полотенце, накинутое на плечи. Мечта девчонок — подкачанный блондин с смазливым личиком. Риндо ухмыляется сам себе.

На фотографии — он и человек, про которого он время от времени вспоминает. Маленький, заносчивый, с слишком бледной кожей и волосами цвета солнца. Кико Аико. Человек, не побоявшийся заговорить с ним в школе.

В целом, чего таить, даже пара одноклассников с ним тусовались, но это были какие-то раздолбаи, плевавшие на учёбу с высокой горы. Либо очередные люди с проблемами в семье — к Риндо такие притягивались.

Он зачесал шестерней мокрые волосы, снял очки и упал в объятия кровати. Мышцы глаз подрагивали под веками.

Вот он бьётся с белобрысым в колонии вместе с братом и проигрывает. Вот Какучё даёт ему подзатыльник и они дерутся с членами якудза. Вот яркие светодиодные фонари освещают клуб, где он выступает в роли диджея.

Дыхание спирает.

Вот Кико Аико зарёванная и повзрослевшая сидит перед ним на коленях в туалете любимого клуба, пока какой-то мудила валяется в отключке у стены.

Вот Кико Аико, маленькая и хрупкая, утыкается в его острое крепкое плечо. Он осторожно проводит по её мягким волосам.

Вот Кико Аико, впервые попробовавшая алкоголь, жмётся к нему губами в свои пятнадцать и оставляет засос на шее.

Вот Кико Аико в свои четырнадцать прячет его в комнате от женщины, с которой ругается, как он понял, тоже член какой-то опг, о которой он ещё не знал (и как того мужика занесло в их квартиру?).

И вот…

Рука Риндо останавливается на полотенце у бедёр. Сжимает.

Комната озаряется светом телефона. Он поворачивает экран.

Аико: «спасибо».

Риндо слабо хмыкает, измученно стонет. Голова неприятно гудит. Всё сводится к тому, что он снова вспоминает о фотографии на зеркале. Одной из тех немногих, что они делали. Остальные остались на старой квартире, либо валялись в каком-то альбоме, который затерялся среди вещей.

Так кем же Кико Аико была?

Наверное, одной из тех людей, которым он позволял рассказывать о себе чуть больше, чем стоило знать. И точно не последним человеком в этой жизни.

2011, сентябрь.

С Миюки он познакомился через Рана. Скучающий и отстраненный долговязый парень с усмешкой наблюдал за тем, как девчонка крутилась вокруг. Ну просто умилительно. До одури. На кончике языка зависло ругательство.

— Ты… — Риндо всё-таки не сдержался, Ран осклабился. — Ты же, бля, понимаешь, братюнь, что вот она нам щас не всралась ни в какие ворота? И ты притащил малявку к штабу.

Ран покрутился на месте, подбросил ветку от дерева в руке. Почесал голову. Сделал всё, чтобы показать, якобы ему всё равно и вообще он витает в своих мыслях, не зная про что речь. Риндо пнул камень. Всё бесило.

— Ты, братюнь, извини, конечно, но тот ещё придурок временами.

— Я тоже тебя люблю, сладенький. — Ран ещё раз ехидно улыбнулся. По спине Риндо прошла еле заметная дрожь. Иногда Ран пугал его. Просто до безумия.

Миюки крутилась рядом, с интересом смотрела на постеры на стенах, на их гавайские рубашки, в целом — на мир вокруг. Кого-то немного напоминала. Но была для него недостаточно интересной.

— Слушай, — вмиг Ран стал серьёзнее некуда. — Изана сказал, что нам назначена встреча на одном мероприятии. А мне даже нравится такой дресс-код. Вот только почему там замешан Игуми-кай, не догадываешься?

Риндо в целом всегда был плох в таком и действовал как-то неосторожно. Напрягаться не хотелось от слова совсем. Он нахмурился и снова уловил взглядом Миюки и её растрёпанные черные волосы.

— Не, ну, поставки, быть может… Обычное дело ж. Правда, мне казалось тот район под нашим контролем.

— Рин, когда кажется…

— Да знаю я, бля, знаю!

Миюки назойливой мухой подлетела к боку, по-детски улыбнулась, надув свои блестящие губки. Риндо заправил выбившуюся прядь черных волос за ухо.

— Ладно, малышка, пойдем. И ты тоже, сладенький. — Ран захохотал, сощурив глаза и приобнимая обоих за плечи. Они потопали к пляжу, который вскоре Риндо узнал. Лёгким, ненавязчивым воспоминанием проникло в его голову что-то знакомое, но он отбросил мысли о прошлом, когда встретился лицом к лицу с Изаной Курокавой и его заместителем. Какучё скучающе поправлял чёрную рубашку и закатывал рукава. На полуголых ногах виднелся прилипший песок, видимо, парень уже проверил воду. Красная рубашка на платиновом блондине была полурастёгнута.

Миюки вжалась в локоть Риндо, полу прячась за спиной.

— Йоу, парни. — Со спины Изаны подлетел Мадарамэ. Охрипший прокуренный голос резанул по ушам. — Прикурить не найдётся?

Ран кинул ему свою полупустую пачку сигарет.

— Так чё мы тут забыли-то? И чё за дела с Игуми-кай? Я так ни черта не понял.

— Сейчас ввёдем в курс дела, — Какучё наконец-то расправился с последним рукавом. Теперь тот был закатан по локоть и не раскатывался при удобном случае.

И Риндо внимательно вторил словам заместителя, пока Ран отводил Миюки покупать лимонад.

Игуми-кай проводили мероприятие. Не гонки, нет. Что-то другое.

Сегодня на пляже они затерялись в толпе. Толпа подходила к сцене, к машинам-домикам. Толпа гудела, свистела, орала и качалась из стороны в сторону. И всё было под присмотром Игуми-кай, причастных к организации концерта.

Риндо накручивал прядь волос на палец, задавался вопросом о том, зачем они вообще здесь понадобились, раз никто не собирается вести переговоры. Но Изана упорно молчал, преследуя свои цели. Остальные могли лишь повиноваться его воле.

2008, май. с этого абзаца уже начинается "время колокольчиков"

Ран вдыхает запах коридора. На языке отчетливо ощущается недавно выпитый энергетик. Сочный, терпкий, горьковатый, словно цедра апельсина, и кисло-сладкий, как аскорбинки брата. Прохлада остаётся в полости рта и бодрит его, когда он заходит в проветренную квартиру. Мятные стены в прихожей, под цвет прядок Риндо. Небольшая стоечка для обуви. Он сбрасывает с ног ботинки и проходит в свою комнату, подходит к небольшому столу, садится. Стул скрипит под его весом. Пальцы невесомо проводят по деревянной рамке у ноутбука. Ран утопает во мгле комнаты и усмехается под нос.

— Не знает таки, ну-ну… — Он щурится, пытаясь разглядеть очертания фигур на фотографии, но попытка оказывается тщетной. Берёт в руки бокал с тёмным красным вином, больше похожим на чью-то кровь, болтает в воздухе. Стекло мерцает при пробивающемся лунном свете из окна. Ран полу-стонет, полу-вздыхает. Сегодня выдался отвратительный день.

Погода слишком холодная, ветер сильный настолько, что даже его салонная укладка летит к чертовой матери; горло першит из-за курева и простуды. Он чувствует напряжение каждой клеточкой тела и сонно хлопает глазами. Голова раскалывается, к горлу подкатывает ком тошноты, поэтому Ран быстро оставляет идею что-либо делать и падает в мягкую кровать, мигом зарываясь в флисовый плед.

У Рана слишком хорошее чутьё. Он зачастую понимает нутро людей и то, что скрывается за их напускной оболочкой. И он очень не любит, когда ему внаглую врут. Поэтому под глазами Рана отпечатывается то маленькое яичное личико. Он прогоняет воспоминания по кругу, стараясь зацепиться за детали, уловить то, что мог не заметить при встрече. И в конце концов сжимает кулаки… Голова почти что взрывается.

— Риндо… — Хрипит Ран в сторону двери, но никто не приходит. Брата нет дома и не будет ближайшие сутки. Ран устало сворачивается в комок, натягивая плед по уши, и проваливается в сон.

***

— А он красивый!

— Как его зовут?

— Вы чего, это ж профессор Онидзуки.

— Да быть не может.

— А это что, тачка его что ли?

— Да-да, наверняка она!

— Всё, угомонитесь.

Минато захлопывает учебник, хитро улыбается подругам и смущённо утыкается в портфель. Однокурсницы кружат вокруг её парты и талдычат о профессоре ещё несколько минут, пока Коэри не находит другую тему для разговора.

— А, Кико, кстати… — Минато неловко поднимает голову, но Аоки уже что-то делает на первых рядах. Минато немного тускнеет в лице. Хочется спросить совета. Кико всегда была в её глазах человеком общительным, с которым не страшно свернуть горы. Но почему-то сейчас на сердце Минато оседает непонятное ощущение. Комок из нервов, видимо, расшалился. Коэри ободряюще толкает её под локоть с словами «ну чего ты» и замолкает. Входит учитель. Он безынтересно оглядывает всех, зевает, кладёт свои папки на парту у доски и начинает зачитывать лекцию.

За окном начала мая, цветущие сакуры, аллеи в розовых лепестках. Всё до одури нежное и манящее, сладкое и ванильное. Хочется кричать о любви к миру и о порхающих в животе бабочках. Но Минато глотает это ощущение вместе с улыбкой. Онидзуки, взрослый и очень красивый, обращает на неё внимание, когда она подходит к нему, отвечает в мессенджере и…

День, два, неделя. В середине мая Минато опустошена ожиданием. Её любимый Онидзуки, с которым они в апреле ходили ужинать, пропал. Он не появляется на парах, никто не знает где он. И заменяет его тот ужасный старик, который монотонно рассказывает лекции. Минато поджимает подол юбки. Идти на пару совсем не хочется. Розовые аллеи сменяются сезоном дождей. Всю её любовь смывает подчистую, оставляя грязь и хлюпающие ботинки с мокрым подолом.

Коэри приободряюще пишет ей каждый день, видит переживания подруги, но Минато всё равно на такой интерес к её проблеме. Она грустно садится в коридоре у окна и стирает большое послание фовариту.

— Пропал? — Кико появляется как будто из воздуха. Вместо ободрения — сухие факты, вместо поддержки громкими словами, которыми так любила бросаться Коэри — молчащее понимание. — Ну, Минато… Не плачь. Может, в командировку уехал.

Минато качает головой. Её крепко обнимают и она обмякает в мягких прикосновениях. Серые сакуры гнутся от напора ветра. Минато сгибается подстать им.

— Верь. Не сдавайся.

Коэри тоже подбегает к ним и влетает с объятиями.

— Прикиньте, со стула встаю и колготки рвутся. — Она грустно вздыхает, пока Минато хохочет над её проблемой. И, действительно, на колготах Коэри растягивается дырка.

— Так а зачем ты села, — Минато хохочет в голос. Из её глаз текут слёзы. Коэри встает в смешную позу.

— А я не знала, что даже стулья хотят моей кожи.

— Эти стулья братья кожаного лица. — Кико подливает масло в огонь: — Ну, если помните.

— Фу-у, Ки-тян.

— Любимый фильм Онидзуки-самы, кстати. — Минато утыкается в ладони. — Правда думаете, что всё хорошо?

— А как иначе…

Звенит звонок, но они не уходят от подоконника, на котором сидит Минато.

***

Месяц пролетел быстро. Кто бы вообще подумал, что вот так выйдет?

Он проснулся рано утром, почесал лобок и недовольно посмотрел на шторы, через которые пробивался серый свет с улицы. Делать ничего не хотелось, сонная пелена застилала глаза. За окном моросящий дождь. Охуительно просто. Ран натянул плед на лоб. Мягкий ворс приятно прошёлся по локтям. За стенкой шумел Риндо. Обычно его не было слышно, но в этот раз он шумел чересчур. Ругался, смеялся. «Ебучая кокетка аки брат младший» — Ран нехотя встал с кровати. Пришлось идти до комнаты брата, стучать. Ему открыл вываливающийся Риндо, попутно пытавшийся натянуть джинсы на белые боксеры. Что-то пробурчал в ответ и скрылся в ванной. Ран раздраженно выдохнул и пошёл на кухню. Если утро не начиналось с кофе, то, вероятно, утро и вовсе не начиналось. Поэтому кофемашина в придачу шумящему брату тоже забурчала, потекла коричневой водой в кружку. Ран посмотрел на неё невидящим взглядом. Так, словно эта жизнь ему была предельно понятна. Он тяжко вздохнул.

Бодрящий запах горького кофе наполнил кухню. Планов не то чтобы не было, хотя доехать до Изаны стоило — решить, что у них по итогу решится по поводу охоты на Игуми-кай. И, в целом, всё. После недавного скандала они все залегли на дно. Полицию усилили, из-за чего им на хвосты неоднократно наседали и рушили планы. Даже подкупить мусорных крыс не вышло, хотя те зачастую велись на большие деньги.

Ран устало сел за стойку, отпил горячий кофе и поправил пуловер. Хлопнула дверь за спиной. Риндо куда-то выбежал. Ран погрел руки об кружку и лениво начал собираться.

В офисе Изаны его полу-сдержанными возгласами поздравили девушки у стойки. Ран им вежливо кивнул, хищно улыбаясь, и поплёлся к лифту, по пути растирая по плечам капли дождя. Наткнулся на Какучё, который тоже был недоволен тем, что так рано утром в свой выходной пришлось ехать в офис. Он отдал ему небольшую коробочку. Ран спрятал её в карман у груди. Они почти не разговаривали, пока к ним не присоединился бурчащий Шион.

— Эти гады заебали уже. Ёбла им поразбивать мало. Ну чё вы, парни? Кислой миной сострадание у Короля не выбьешь.

— Пасть бы заткнул, псина сутулая. — Какучё раздраженно толкнул его плечом, прежде чем выйти.

— Нарываешься, шрамик.

— Умилительно, епт, наблюдать за вашими разборками, парни. — Ран ехидно хихикнул. В его манере было надменно себя вести.

— А ты, принцесска… В прочем просто иди на хуй.

— Спасибо за поздравление, Мадарамэ. — Шион забулькал.

Он ещё как-то недовольно потявкал на Хитто, прежде чем они все молча вошли в помещение. Ран недовольно встал к стене, окинул взглядом всех, кто присутствовал: Мадарамэ ковырял в ухе, вальяжно рассевшись на коробках с книгами; Хитто просто молча опирался задом на стол Изаны, скрестив руки на груди; Мучо смотрел в окно, заведя руки за спину. И в середине всего этого фарса сидел полуизбитый мужчина. Сам Изана в это время что-то дописывал.

— И? — Бровь Рана вопросительно изогнулась. — Ради вот этого мы собирались здесь?

Изана отвлёкся только после того, как поставил точку на одном из документов. Он скрестил пальцы в замок, окинул невинным стеклянным взглядом всех присутствующих и осклабился.

— Перед вами одна из крыс нашего королевства. А также один из членов какой-то унылой компашки, которая раньше была под Игуми-кай.

— Изана, б… — Хитто поперхнулся на матерном слове, накрыл лицо руками и простонал. Это не шло ни в какое сравнение с тем, что они делали с Риндо. Меряться с якудза кулаками одно дело, другое — реально бычить в их сторону. — Мы все в жопе. — Простая констатация факта из стонущего Хитто позабавила Рана. Возможно, он до конца не осознавал происходящего и не разделял чувства Какучё. В колонии, где они отсидели с братом, были заварушки и похлеще.

Ран поглядел на мужчину. Татуировка опознающая его как члена Игуми-кай была почти перебита другой. Мужчина поднял лицо — кусок мяса с кровоподтёками, сбитый в хламину.

В дальнем углу помещения блеснули очки. Это был Кисаки. Ран заметил его только сейчас.

— Всё схвачено, за ним не придут.

Мадарамэ с ухмылкой прокрутил кастет на пальцах. Мучо поджал губы. Изана наклонил голову и его серёжки Ханафуда мягко проехались по лицу. Зазвенели колокола под офисом, даже на тринадцатом этаже их было слышно.

— Сам Ками благоволит нам, — Курокава встал из-за стола. Прошёл к мужчине. В его глазах не было страха или надежды. Не было чего-то умоляющего помиловать. Но было внушение страха другим: зияющая пустота в его залитых кровью, почти полностью чёрных глазах, почему-то внушала страх и Рану, и Хитто, и даже Шиону, который на мгновение взглянул в зататуированное лицо.

Почему-то им всем казалось в тот момент, что своим видом человек желал им «сдохните», пускай и не говорил на прямую.

— Мне кажется Тензен будет не шибко рад тому, что мы побили одного из его людей… — Шион вынул изо рта зубочистку. И когда только успел достать?

Куроква лишь неоднозначно повёл плечами. В любом случае, теперь это их общая проблема.

***

Он припёрся домой уставший, промокший, замёрзший и полностью продрогший. Руки не держали даже пачку сигарет. Ран отбросил её куда подальше, кое-как стянул лакированные ботинки и ступил стёртыми ногами в ворс ковра на пороге. Тот сразу впитал влагу с его ног. Пиджак, с которого нехило капало, тоже улетел куда-то на пол. Ран решил, что закинет его в стиралку чуть позже. Он устало прошёл к кофеварке, поставил кружку, немного постоял с пустой головой и только потом дошёл до ванной комнаты. Скинул всю одежду в стиралку, встал под горячий душ. Капли воды опалили плечи. Ран промычал, дергаясь, когда на него полился кипяток. В углу у окна, где была гостевая и по-совместительству кухня, летали шары. Слабая тень улыбка легла на его лицо. Скорее всего, Риндо забегал домой днём. Может, даже в холодильнике дурацкий торт стоит. «Подождать пока малой вернётся?» — Ран вышел из душа, прошёлся голым до комнаты и только-только успел натянуть штаны в потёмках, как в дверь позвонили. Он насторожился.

У Риндо были ключи, потерять которые он не мог (иначе Ран убил бы его, так как рассеянный Риндо довольно часто терял их). Соседям в целом не о чем было разговаривать с братьями Хайтани. Оставалось ещё два варианта. До ужаса абсурдные. Либо люди банды Тензена вычислили, где они живут, либо дураки из Поднебесья пришли его поздравлять. Хотя в этот понедельник и у всех, кроме офиса, по сути был выходной. В дверь позвонили ещё три раза. Ран посмотрел на мокрый пиджак у входа и пачку таких же сигарет. Табак в них, наверное, уже превратился в чёрти что.

— Ну, блять, кого сюда занесло под вечер. — Ран резко распахнул дверь, недовольно уставился в коридор. За ней ойкнули. Маленький человек сделал шаг назад. Ран сощурился, а после удивлённо спросил: — А тебя то каким хером занесло, Аико?

Кико потопталась на пороге. Когда-то давно он отводил её в свою квартиру, чтобы обработать какие-то раны. Кажется, в тот день они налакались алкашки в каком-то баре. Никому не нужные откровения и нежности лились потоком, пока они смеялись над очередной глупой шуткой бариста. Но даже тогда про Айдзаву ничего не удалось узнать. Зато он знал, что у Кико не было отца. К слову, ни капли сочувствия почему-то не было. Наверное потому, что они с братом сами росли большую часть жизни без родителей.

Кико неловко сделала шаг вперёд. Зарёванная, промокшая, потухшая.

— С днём рождения, Ран. — Она сунула ему какой-то кусок торта в пластиковой упаковке. — М-можно?

— Можно что? — Ран сжал пальцы.

— Войти…

— Тебя никто не звал, блондиночка. — Кико кивнула на слова парня. Собралась уходить, но он что-то тихо пробурчал под нос. Немного подумал, видя как медленно Аико переставляет ноги по лестнице: — Да хуй с тобой, входи. — И оставил дверь приоткрытой. Кико вошла только через пару минут.

Он бросил ей сухое полотенце, прежде чем полезть в холодильник. Поставил второй кофе.

— Зачем припёрлась-то? Ещё и в ливень… — Ран скучающе захлопнул дверцу. Оставил кусок торта Аико на одной из прозрачных полочек.

— Вспомнила кое-что… — Ран сел за барную стойку. Кико неуклюже начала греть руки об кружку.

— Ну? — За окном поднялся шторм. Ветер стучался в окна, дождь закапал ещё громче. — Так и будешь молча сверлить кофе взглядом?

— Я… Я просто… — Кико захлебнулась словами. — Мне… мне больше не к кому… Понимаешь? Я же помню твои слова про день… Да и… Прости… Прости, пожалуйста. Это так противно.

— Не жуй сопли. — Он подвинул ей салфетки. Кико утёрла лицо одной из них и громко высморкалась. Красный нос ещё пару раз шмыгнул.

— Он пропал. Тот человек пропал. Про которого ты спрашивал. Он и ещё кто-то… Я не могу… Не могу дозвониться до…

— Айдзава что ли? — Ран провёл по волосам пятерней. — Бля, да кто пропал-то, Аико? Я не понимаю.

— Тот человек… С тату… Со странным тату пропал… Блять… Я даже… Даже домой не могу… — Кико уткнулась в руки, пытаясь заглушить плач. Локоть задел кружку и та опрокинулась. Кипяток полился ей на колени и под локоть. Ран про себя выругался и мягко оттащил Аико от столешницы, кидая на диван. Он вытер ей колени и заставил посмотреть в глаза.

— Кто пропал-то, блондиночка? Принц на белом коне? — Она улыбнулась ему сквозь слёзы. — Или твой ненаглядный мачо из клуба опять динамит? Да к решим в два счёта, че реветь-то?

— Ран, — сопли потекли из носа. — Ран, один из глав той группировки… исчез. По новостям крутили. Они тоже злятся. Я больше ничего не знаю. — Ран на мгновение потерял дар речи. — Зачем? Зачем ты их ищешь? Зачем ты лезешь в это? Умоляю, хотя бы ты не совершай глупостей. Ради всего умоляю. Пожалуйста. — Ран медленно отпустил плечи Кико. Усмехнулся под нос. Почти безразлично горько. Провел аккуратно ладонью по светлым волосам, практически невесомо. И встал. Навис горой над плачущей Кико.

— Солнечный ребёнок ты, Кико. — Прошептал под нос Ран. — Дура дурой.

Ран достал из холодильника торт, оставленный Риндо. Дожидаться брата смысла уже не было, наверняка он и не появится дома. Хотя они часто проводили время вдвоем и быть без него в собственный день рождения ощущалось неправильно. Только три сообщения от Курокавы давали понять ему, что его не в наглую бросили отмечать одного. Ран зажег свечи. Теперь это был единственный свет, озаряющий кухню. Аико где-то на диване еще пару раз всхлипнула и замолкла.

— Эй, ползи сюда. — Он вальяжно сел на один из высоки стульев. Пальцы ног касались прохладного пола. Кико встала со стороны, где сидела. Пролитый кофе капал на пол, как и воск свеч на белоснежное покрытие торта. — Не порти своей кислой миной мне праздник. Заебали, бля, что на работе, что тут.

Кико кивнула, всхлипнула носом.

— А сколько тебе?

Ран задумчиво уставился на цифры на торте: — Ну, догадайся, что ли. — Аико ойкнула и стыдливо опустила голову. На красные щёки падал свет свечи.

— С днём рождения.

— Ага.

— Дебильный день вышел какой-то. Ещё и парни тож мозги проели. И этот, как его… — Ран не договорил имя пропавшего. — Пиздец.

Он задул свечи.

4. Тоичи

Тоичи своими большими глазами смотрит на мир. Пестрит июльский зной, рябит воздух. Все плывет перед его лицом и он еле как делает спасительный вдох. Лëгкие обжигает горячий воздух, солнце вдавливает свои лучи в веснушки. Ему кажется, что он скоро останется без лица. Оно просто стечëт на раскалëнный асфальт, как пот. И действительно — будет вместо него клякса лужи. А может и её не останется.

— Фью~ — Тоичи залетает в тень резвой мухой, прячется в одеяле тьмы, прижимается к холодной стене. Кимоно давит на рёбра, душит его поясом. В горле что-то булькает и Тоичи сплевывает вязкую слюну себе под ноги. Ещё недавно он сбежал из дома, где старыми, морщинистыми руками ему затянули пояс. Казалось, в этих руках не должно быть месту такому сосредоточению силы, они же изжили себя за столько лет, но глубоко в душе Тоичи чувствовал, что слаб перед ними. Морщинистые руки цепкой хваткой держали его на кротком поводке и лишь изредка ему удавалось выбираться.

Тоичи выглянул из-за угла, окинул местность взглядом. Слежки не было. Он закусил пересохшую губу до крови, проморгался — сухой воздух жжëг глаза. Сделал шаг и споткнулся, упал на мусорку.

— Синдзи! — Грохот металлических крышек на мгновение оглушил его. Тоичи недовольно посмотрел на смеющегося долговязого предателя, перекрывающего собой солнце. Спасительная тень. — Ну, ты напросился, не отделаешься. — Синдзи издал едкий смешок, посмеялся в плечо и подал руку. Тоичи проигнорировал.

— Слушай, ты же говорил, что себя не на помойке нашёл. — «Заткнись» в глазах Тоичи Синдзи не прочитал или не захотел видеть, но Тоичи его подкол не уколол. — Но почему именно здесь?

— Ты же знаешь тех мужиков… Поймают и хрен отпустят. — Долговязый понимающе кидает и задумчиво оборачивается, словно что-то выискивает взглядом. Тоичи подмечает, как филигранно его друг управляется со своим ростом, как держит осанку и в целом себя ведёт. Синдзи слегка едкий и, несмотря на разные положения их семей, благородный. Даже в обычной футболке и джинсовых шортах с резиновыми тапочками. По сравнению с ним сгибающийся Тоичи выглядит неряшливо, несмотря на дорогое кимоно и статус в обществе. Хотя какой статус может быть у малолетки, прослывшей «своим» в кругах отбросов?

— Слушай, Синдзи-тян, — чистая японская кровь взирает на него в районе гетто. Вопрос застывает на кончике языка, словно боясь, что ему ещё не время быть озвученным. Тоичи вытирает глаза тыльной стороной руки, те успели заслезиться от удара. — Впрочем, не бери в голову. — Синдзи расслаблено дергает плечами.

Они идут по песчаной дорожке, скрываются в переулке, теряются в стоящих машинах и байках, в пёстрых прилавках уличных магазинчиков и дешевых ресторанов. И выходят на теневой переулок. Туда, где Тоичи может дышать свободно и быть собой. Туда, где их с улыбками встречают другие парни; где Нобухиро играет со старшими в карты, где звучат маты, где нет строгих взглядов — только веселье и бытовая драма. Тоичи вдыхает запах знакомого квартала: пахнет ужасными сигаретами, перегаром, песчинками асфальта, рамëном из комбини, потом. Пахнет летом и чем-то до ужаса свежим, несмотря на то, что он ещё чувствует.

Он видит сидящую Коэри со своей странной подругой.

…а ещё чувствует запаха отголосков весны и сердце приятно сжимается.

Он на мгновение — всего миг — сжимает пальцы в кулаке, задерживает в лёгких приятный запах. Не отрывая глаз, смотрит на небольшую бетонную плитку, где они сидят. И с каким-то легким обречением Тоичи выдыхает. Делает вид, что ему вовсе не неловко. Синяк на лице Коэри расплылся сине-желтой тонкой пленкой. Наверняка, очень больнючей.

— Опа, кто тебя так? — Синдзи присвистывает, бодро шаркая навстречу девчонкам. Тоичи стыдливо опускает взгляд в серый асфальт. Где-то пробивается сочная трава, стрекочут кузнечики поодаль.

Коэри с немного натянутой улыбкой на лице и неловким прищуром отвечает веселым голосом: — Да об косяк шандарахнулась. Тебе разве не знать моею неуклюжесть? — Девчонка звонко смеётся и у Тоичи сосёт под ложечкой от этого смеха. Он через силу подходит к ним. С осуждением в него впивается взгляд голубых, горящих из тени, глаз. Хочется крикнуть «Не смотри так! Она сама виновата! Она сама! «, но Тоичи нервно сглатывает и с презрением щурится сам.

— Болит? — Тихо спрашивает он. Коэри словно его игнорирует. Тоичи никогда бы не поверил, что она не услышала.

— На мне, как на собаке заживает. — Спустя время, смотря в стену, произносит Коэри. Синдзи юрко цепляется за детали в её лице. Руки в карманах стремятся зарыться ещё ниже, поэтому он немного сгибается и мышцы под его футболкой напрягаются. Синдзи, словно кот, изгибается и, вывернувшись, поворачивается к парням. Молча уходит.

— Прости… — Странная подружка Коэри со странным лицом недовольно смотрит на него исподлобья, словно хочет что-то пробурчать. Коэри еще пару секунд глядит на него, фыркает. Улыбается в своей привычной манере, как-то резво подскакивая на ноги. Чмокает его в щëку, прежде чем убежать играть в сëги в Нобухиро. И оба ведь не понимают ничего в этом.

— Ещё раз ты сделаешь ей больно… — У неё не такие выбеленные, выжженные осветлителем волосы. Тоичи распоясывает кимоно, оголяет острые плечи, загоревшие на солнце пару дней назад.

— А ты не лезь не в своё дело. — Лицо почему-то кажется знакомым. То ли в школе он её видел, где Коэри вечно с кем-то ходит парочкой, то ли ещё где. Девчонка молча встает и проходит, задевая его плечом. Только потом до него доходят, что эти голубые страшные горящие глаза, походящие на презрительный отцовский взгляд, на самом деле серые. И нет в них ничего страшного на самом деле.

Тоичи хмыкает под нос. Даже не больно. Неприятно просто.

Он не смотрит в сторону Коэри и своих друзей. Не ссутулит плечи. Расправляется. Принимает со вздохом этот раскаленный июльский воздух. Сглатывает вязкий ком слюны, вставшей в пересохшем горле. Принимает острый удар глаз, которых испугался со всем не он. Может, его слабая сторона — да, но совсем не он.

***

Он возвращается поздним тëмным вечером. Продрогший от смены температуры — ночью до ужаса холодно, слишком контрастно. Трясется, чуть ли не до икоты. Входит в отчий дом, практически не смотря на стены или вглубь коридора. Сам себе не признаётся, что боится чего-то в глубине, чего сам не понимает до конца. Крадëтся…

Ноги с замозоленными пальцами аккуратно перешагивают по половицам. Шаг, второй — Тоичи останавливается у громоздкой лестницы на второй. Она противно и громко скрипит под его весом и он почти что шумно вдыхает. Никто не выходит к нему навстречу. Тоичи аккуратно поднимается по лестнице, стараясь переносить свой вес так, чтобы она не скрипела. В голове одновременно мириады снующих мыслей, тревог и жужжащей пустоты. Свет из окна падает на его короткий ëжик волос, обволакивает лицо, но не слепит глаза. Словно мамины ладони скользят по щекам, оглаживают скулы, целуют лоб. Тоичи прикрывает глаза на мгновение, отдаваясь неведомому порыву. Ему кажется, что он уединен с луной. Мягкие ресницы хлопают, когда он моргает, щекочут кожу. Тоичи слабо улыбается своему безмятежному одиночеству во тьме ночи, призрачной руке луны, холодной деревянное дощечке под ногой, лакированным перилам. Даже редким пылинкам в воздухе. Он схватывает момент на лету и делает ещё пару аккуратных шагов вверх, напрягая мышцы ног и затаивая дыхание. Но сладостную лунную патоку прерывает холодный тяжелый голос отца. И вся радость моменту Тоичи вмиг рассеивается вместе с лунным светом, уходящим за тёмные облака.

— Почему так поздно? — Строгий голос прорезает тишину. Тоичи делает короткий вдох на последней ступени. Не хватило чуть-чуть, чтобы добраться до комнаты. — Опять с этими выродками водился? — Лестница скрипит под тяжёлыми ногами отца. Тоичи смиренно склоняет голову, смотря себе под ноги.

«Ты позор нашей семьи» — отпечаток в сознании с его семи лет. Ещё раньше — бесконечное множество ощущения, что его бросили, и пара кротких слов, въевшихся на подкорку сознания. Переплетение боли, обиды и злости на мир, на себя, на отца.

Тоичи испуганно ждёт, когда главный его монстр поднимется.

Но отец разочарованно отправляет его спать, недовольно кривит густые брови и необычайно нежно подталкивает его под лопатки, чтобы он шёл дальше. На мгновение — всего на чуть-чуть — Тоичи думает, что отец тоже вспоминает вот так редкими вечерами мать в лунном свете. Но он задергивает шторы на окне. Лунный свет больше не проникает в тёмный коридор и темнота кажется слишком шумной, колющей. Слишком одинокой и более страшной.

Тоичи с прохладой бросает взгляд на спину отца, идущего в противоположную сторону. Невысокий, с почти прямой спиной, проседью волос — он не видит в темноте, но на его сознании в точности отпечатана картина с похорон дедушки. Тоичи продолжает тихо ступать по полу, перекатываясь с пятки на носок. Под стопами — куча колючек ободранной деревянной поверхности, впивающейся в кожу. Ноги давно привыкли к ней.

Тоичи сглатывает слюну и входит в полупустую комнату. Пара сложенных вещей в углу, одинокий футон посередине комнаты, открытое окно. И лунный свет освещающий часть спального места.

Он закрывает дверь, по которой тут же съезжает. Утыкается в колени, впивается в голову руками. Мечтает о своей комнате в общежитии, где не будет контроля…

И — он сам не знает почему — снова плачет.

***

Возможно они связались не с той компанией. Одинаковая униформа, размытые планы старших. Много гвала от окружающей толпы, его соратников и товарищей. Нобухиро растерянным пьяным взглядом смотрит по сторонам, чуть заторможено удивляется происходящему. Тоичи злится на него. Сейчас Нобухиро для него один из самых отвратительных людей. Едкая улыбка оседает на губах. На лице — ссадина, где-то в толпе один из ухмыляющихся придурков. И ведь даже слова не вставишь, нужно держать лицо, быть выше этой херни. Выше того, чтобы начинать драку с бандой, которая пришла сегодня смотреть на чужой бой в месте с ними.

— А, слуш, Ичи, это не наши там? — Нобу тыкает толстым пальцем в двух парней в серых кофтах. Один сидит, укрывшись олимпийкой. Братья, правящие Роппонги. Тоичи ловит искосый, мазнувший по нему взгляд скучающего Риндо. Он запомнил, как его зовут, когда банда Кëи и Фубо разнесла их в пух и прах. Точнее, тех, кто присутствовал на побоище. В тот вечер Тоичи отмазался только конфликтом в школе с парнем, с которым не поделил территорию на баскетбольной площадке. Кто бы подумал, что он окажется среди пестрящей толпы босодзоку.

«Им мы подчиняемся?» — Тоичи снова молча взглянул на Хайтани.

— Ну, они вроде. — Вострые глаза пробегают последний раз по толпе и шатен слезает с бочки, на которой сидел. В этом же месиве из потных и разноцветных лиц парней есть его люди. Те, с которыми он присоединился к банде в Икэбуро (той самой, которую в конце концов разгромили).

Знойный августовский день ударил по глазам, ослепил отблесками металлических прутьев, выбил дыхание своим теплом. Тоичи спрятался в полутени, ведомый желанием подобраться поближе к «верхушке». Он проскользил сквозь потные спины у стены и дошёл до кучи сломанных автомобилей, из которых кто-то выстроил целую гору. Тоичи цыкнул. Ещё пара ребят сидели на порядок ниже королей Роппонги. Он присоединился к ним. Под палящим солнцем его, на греющим пятую точку металле, он смотрел вниз. Туда, где глава банды Икэбуро объяснял правила поединка представителям двух других банд.

Первым был высокий типа с шрамом на губе и татуировкой змеи на шее. Он знал, что некогда парень принадлежал Игуми-кай и только из-за связей с бывшим кланом многие пришли посмотреть на разборки. Люди, воевавшие за часть Токио, обычно устраивали потасовки, порой даже слишком большие, но редко кто приходил смотреть на это целым сборищем. И вот, около семи банд — Тоичи выискивал униформы в толпе, вспоминал кто откуда, — собрались на заброшенной свалке. Хотя, может людей было и подавно больше.

Человек с татуировкой змеи холодно оглядел толпу. Его узкие глаза прошлись по командирам банд, выцепили Хайтани (Тоичи был уверен что и его приметили, под ложечкой у него сосало), обратились к противнику. Человек со шрамом на губе был опасен и ловок, за считанные полгода он неплохо продвинулся среди слабых босодзоку и даже подмял под себя несколько небольших районов. Отступник Игуми-кай, противник его отца, мешавший вести бизнес. Тоичи мало знал о делах свыше, но неустанно держал в голове, что выходцы того клана якудза, а также его отступники — несомненно были сродни угрозе.

Он сглотнул. Обернулся на секунду назад, за спиной всë так же сидели короли Роппонги. Солнце колко поцеловало радужку его глаза, но Тоичи уловил, что Риндо на мгновение посмотрел на него. Было в его глазах что-то цепкое и странное, таящееся на дне. Но Риндо шепнул что-то брату, кивая головой в сторону драки.

Тоичи упустил момент, когда началась потасовка. Толпа бросилась на толпу под оглушающий свист и гам. Командир банды, под которой было Икебуро, отлетел с разбитой губой к стенке. Человек с татуировкой змеи ловко лавировал среди людей в черной униформе.

Человек, сидящий слева, почесал ухо.

— Слух, я чёт упустил, а с кем Змееносец дерётся. Чё за малышня? — Тоичи задержался на месте, вслушиваясь в чужой разговор.

— Тосва это, долбоящер.

Он юрко и молчаливо спрыгнул в квадрат тени, по стенке пробрался к выходу.

Пьяный Нобухиро смеялся с каким-то парнями.

Тоичи устало потëр голову, напеченную солнцем. От шума она гудела ещё сильнее. Ему казалось, что тошнота подступает к горлу. Он последний раз взглянул в сторону Хайтани. Риндо слегка повернул голову в его сторону и, сощурившись, проводил еле заметным взглядом.

Так август 2006 неумолимо отпечатывался на нём лучами пламенного космического шара и новыми ощущениями.

***

От Коэри несло сладкими духами и его слюнями, почему-то пахнувшими капустой. Она, раскрасневшаяся и запыхавшаяся, стояла перед ним и мяла губы. Он проводил носом по её шее, впивался в венку, прикусывал подбородок. Вылизывал её, как собака кость с остатками мяса. Почему-то хотелось смеяться.

Коэри была на голову ниже. Строила из себя недотрогу, хотя первая же зачастую и звала его куда-то или лезла обниматься. Он провёл большим пальцем по её щеке, тушь размазалась по коже. Осторожно нажал, вдавливая палец. Она с недоумением посмотрела в его глаза своими. Широкими, мягкими, предано больными. Забитыми даже, пожалуй.

— Ты мне нравишься. — Тихий шепот разрезал серую комнату. Коэри неудобно заëрзала на футоне.

За окном серые плачущие тучи, капли стекающие по окну и сильный ветер. Коэри выглядит погасшей, как и погода за окном. Синяк на руке, которую Тоичи сжимал пару дней назад, всё ещё болит.

Она тянет его за шею и снова целует. Холодные слюнявые губы мажут по лицу всё что можно. Она вдыхает его парфюм, стягивает его рубашку, утирается ей же. Коэри позволяет оставлять на ней засосы, трогать где вздумается и охает, когда он оглаживает бедра. Они оба тяжело дышут на диване в её комнате, сминают плед. Тоичи не позволяет себе отпустить руку ниже резинки её домашних шорт, усевшейся на тазовых косточках.

Её волосы щекочут ему плечи, носик выводит на них узоры.

С ней — растрепанной и до безумия красивой в своей простоте (даже со странным макияжем) — он спокойно засыпает под шум дождя и сладкое дыхание.

***

Совок выпадает из рук Коэри.

— Он снова тебя избил?! — Минато кружит вокруг разъяренной юлой. Кико безразлично напевает под нос песенку и чертит мелом рисунки на доске. Вечерний свет выливается с улицы в класс подобно слезам Коэри. Она не выдерживает напора черноволосой подруги и забито отводит взгляд, стыдливо поджимая губы. Поодаль лежит серая толстовка на молнии, которая ранее скрывала синяки.

— Да толкнул просто, я сама потом… Свалилась… — Коэри прикрывает шею с синяком от удушья, прячет синие руки под бинтами. На её теле — куча ссадин и россыпь цветов. Фиалки переливаются краями в жёлтый. Наверное, очень больно держать цветы на теле. Кико задумчиво глядит на подруг.

— В караоке-то пойдем? — Злые, но тёплые глаза Минато резко бросают взгляд в её сторону. Она смягчается только тогда, когда понимает реакцию подруги. — Да и давайте уже пойдем, а то застрянем с этой «уборкой» до завтрашнего дня. Не хочу оставаться на ночь в школе.

— Блять, Аико… — Бледная кожа Минато почти что светится в лучах заката. — Коэри! Да блять… — Коэри хромает к шкафчику. Минато впивается пальцами в волосы и стонет. — Дуры.

— Здесь недалеко студсовет. Я предлагаю обсудить детали по дороге. — Кико смывает с доски схему и рисунки, которые чертила до этого. Влажная тряпка оставляет на доске свои узоры. Пахнет мелом и гниющей тканью. И чем-то затхлым.

«Как будто это липкое ощущение дома никогда не отмоется…» — Кико вприпрыжку догоняет уходяющую Минато, по пути закидывая валяющийся совок на место. За спиной весело пружинят два хвостика.

Коэри — с раненными коленками, задумчивым лицом, шагает где-то посередине. Впивается ручками в лямку сумку. Ей не хочется лишний раз разговаривать, но Минато заставляет её отвечать на какие-то вопросы и реагировать на шутки. Коэри натягивает свой звонкий грустный смех, устало глядя под ноги. Лицо ноет, синяк болью отдаётся в голову, заплывший глаз щурится от ярких лучей вечернего солнца. Духота.

Сейчас они дойдут до караоке. Боль в голове усилится и Коэри устало опустит голову на холодный стол в тесной и душной комнате. Скорее всего ночь тоже принесет с собой явную тень прохлады. Музыка будет бить по ушам, они — уставшие и объевшиеся — валяться на диване. Минато скорее всего залипнет в раскладушку, Кико будет прожигать её своим блядским понимащим взглядом. И сахарная вата в стакане. Наверняка, она тоже будет.

Они доходят до развилки. Серый мост, ведущий в сторону метро, открывается перед ней большими балками и небольшой речушкой снизу. Ноги уже еле шаркают по щебню. Останавливаются у изголовья, у свежей травы. Кико медленно идёт дальше. Коэри смотрит перед собой не видящим взглядом. Караоке, да?

— Минато, извини, я домой пожалуй. — До непривычности тихим голосом шепчет Коэри в спину уходящим подругам. Сил нет. Хочется сбежать.

И Коэри бежит что есть сил до своего дома, сделав выбор. Выбор, в пользу немой крепости.

***

Запах жжёной резины впивается в ноздри. Дышать нечем. Они словно в ловушке — со всех сторон валит дым. Риндо испуганно припадает к стенке, ищет брата. Недоуменное лицо блондина не вселяет надежды в Тоичи. Кëя резко толкнул его в спину, почти за шкирку вытянул их обоих из горящего помещения, перебегая пылающие балки. Выбросил, как котят, на мокрый от дождя асфальт. Пылающая крыша старого дома шипела, когда языки пламени слизывать большие капли — слëзы неба. Тоичи тоже хотелось плакать. «Бесполезный мусор.» — Внутренний голос душил.

— Так они подпалить нас решили. Додумались же… — Фубо присел на корточки рядом с ними. В его руках стремительно тлела сигарета.

Подбежал взволнованный Ран. Сразу прилип к Риндо с расспросами. Тоичи неловко повёл плечами. Захотелось сжаться.

О нём могла заботиться только Коэри. Изредка — Синдзи. Может, Нобухиро. Но последнее вряд ли, потому что связался не с той компанией. Ещё немного парни со двора. Заботились, как могли.

Тоичи поднялся.

— Думаете, это с той банды люди? — Кëя зачихал. Надышался дымом.

— Для отступников Игуми-кай рискованно, они не заходят на наши территории. — Ран подбросил в руке свою дубинку.

Тоичи сглотнул.

— Валить пора. Все наши убежали?

— Ну тут да, менты быстро приедут. По такому случаю — точно.

Капли дождя пробирались под воротник, стремительно впитывались в ткань одежды. Поглощали его и его мысли.

Кап-кап-кап. Шипение огня, нехотящего гаснуть.

До ужаса странные глаза впивались в него взглядом.

— А может, защитники твоей девчонки? Она ж со многими общается. — Тоичи горько усмехнулся на едкое подмечание.

— Хуйню несëшь.

Кëя презрительно хмыкнул: — Ну, мало ли, обиделась. Позвала кого. Может из банд знакомые есть… Ну вот они нам и подговнили.

Тоичи предупреждающе сжал кулаки. Кëя начинал бесить.

— Или настолько запугал её? — Взгляд змеи у черноволосого, словно тот знал о нём всё, бесил.

Коэри, даже если бы и обиделась, никогда бы не сделала такого. В этом Тоичи был уверен. А вот других недоброжелателей было у них полно.

— Хуйню не неси, последний раз предупреждаю.

Да и Риндо как-то странно смотрел. Постоянно. Словно знал то, о чем сам Тоичи не догадывался. Ран о чем-то продолжал спрашивать брата и тихо говорить. Кëя посмеялся.

бесило

— Вообще никогда к ней не лезь, ублюдина. Не твоё дело что между нами.

Кëя пнул камушек.

— Наше, сопля. Вот потом, — он обвёл пожар пальцем. — Пострадает кто-то, так все вопросы к твоим связям будут. Усëк?

Дыхание черноволосого опалило его щёку. До блевоты пахло сигаретами и чем-то ещё. Сладким, приторным, слишком противным.

Тоичи не ответил.

Ливень сам затушил пожар.

5. Ран

2009, июнь.

В саду опадают лепестки. Сакура раздевается и виляет своими голыми ветвями, закрывая хмурые небеса от такого же молодого человека. Едкие мысли, разбавляемые свежими порывами весеннего лета и ясности, проносятся в голове. Вокруг всё пестрит, звенит, гогочет. Шум толпы заполоняет голову, сбивает с раздумий. Хочется спать — он не выспался, нарушил свой драгоценный режим. Ещё и ворот от дорогой водолазки давит горло. Ран поправляет своё пальто, стряхивает опавший на плечо лепесток, недовольно смотрит на тонкие косички, из которых уже повыбивались прядки.

«М-да.» — Он плюхается на скамейку с дешёвым кофе в руках. Хочется назвать всё происходящее нехорошим словом, но он давно привык к такому и слов более не остается. Надо ещё позвонить Изане, хотя он с неохотой держит этот пунктик в голове. Сейчас бы вольной птицей не торопясь возвращаться домой, но Ран смотрит на наручные часы и осадок от этого остается чуть приподнятым на секунду уголком губы. Очередная встреча, которая ему вообще никуда не уперлась, если честно. Да и выглядит он непрезентабельно из-за чего чувствует себя ещё паршивей.

Великий и ужасный Ран Хайтани осознает свою бренность бытия и в конце концов чувствует себя некомфортно в своём же теле. «Паршивый день паршивого протеже паршивого короля, да и мысль сама по себе — тоже. " — Ран делает глоток и морщится от горечи. В кои-то веки хочется просто покурить, но все сигареты остались в кожанке. Холод улицы кусает его за оголенные части ног — узенькие щели между ребристыми носками и концами стрельчатых брюк. В конце концов он с ненавистным смирением принимает свою участь. Так в районе Роппонги начинается холодное июньское утро.

Люди снуют туда-сюда, ветерок забирается за шиворот. Ран устало моргает, приподнимает голову. Холодный свет солнца закрывает своим телом человек, нависший над ним.

— А-а, ты, блондиночка. — Из тонкой сигареты такой же струйкой сочится дым. Пахнет еле заметным персиковым вином, мёдом и ванилью. Корейская ерунда. Он тянет руку, вынимая из чужого рта сигарету, чтобы затянуться самому. Дым неприятно слабо оседает в лёгких.

— Я без подарка. — Кико ёжится, поправляет легкое пальто. Его бровь вопросительно ползёт вверх. Она падает рядом с ним на скамейку, беспокойно ёрзает, нервно дрыгает руками.

Иногда они встречаются — специально или случайно. Иногда приходят друг к другу. Хотя всё чаще Ран пишет о том, что занят. Интерес остаётся плескаться на самом дне, не добираясь до верха, который руководит его эмоциями. Он не против, если она будет рядом. Скорее, это схоже с прозрачным безразличием. Ран всегда может спокойно уйти, особо не беспокоясь о Кико. По крайней мере, он себя уверено в этом убеждает.

— Отец умер. — Кико забирает сигарету обратно, делает глубокую затяжку. Ран сверлит взглядом одно из деревьев, хотя сам витает в это время где-то в собственных мыслях. Всё ещё чертовски хочется проспаться.

— И? — Хриплый голос вылетает из его рта. Он переводит ленивый взгляд на неё. Выглядит убито, конечно. Кико поджимает губы. Ему хочется раздраженно крикнуть «Ну так что? Что ты хочешь от меня?», однако Ран сдерживает себя. Сил нет даже звонить Изане.

— Ты… писал на днях, что надо что-то передать, помнишь?

— И? — Ран откидывается на спинку скамьи. Ни капли сочувствия и сострадания внутри.

Взгляд, переполненный чувствами, был отдан ему вместе с накатившей слезой. Кико проморгалась, уставилась в асфальт. Внутри что-то неприятно сжалось. Ран, холодный и безразличный к её горю, из раза в раз встречающий усмешками и подколами, был безучастен. Человек, с которым хотелось поделиться мыслями, отвернулся от неё.

— Блондиночка, у меня нет времени на такое. Серьезно. — Они немного посидели молча и Ран на выдохе пробурчал: — По крайней мере формулируй почётче, что от меня хочешь.

Ветер закружил опавшие листья в круговорот. Одна из резинок на волосах лопнула от холода и он распустил вторую косичку, избавляясь от отвратительных резиновых ниточек белого цвета. Волосы сразу же полезли в лицо, но он упорно заправляет их за уши. Красивый, молодой, при деньгах. И дико уставший.

Ран бросает кроткий взгляд. Тихое «соболезную». Забирает протянутый ему конверт и идет по дороге в нелепое, отвратительное будущее. Дешевое, неприятно горчащее пойло летит в мусорку.

***

Впрочем, когда он неожиданно встретил Изану в одном из своих клубов, где находился с вусмерть пьяной Аико и одной из её подружек, тот только натянуто-мирно улыбнулся, странно повёл плечами и ещё с секунду посмотрел на них. Ран, более чем безразлично-уверенный в себе под желающими женскими ахами и взглядами, неуютно поежился. Открытую парой расстегнутых пуговиц грудь мигом охладил возникший холодок. Ран вытер горячий лоб тыльной стороной ладони. Изана прошёл мимо.

Весь вечер он словно был слегка натянут по какой-то невидимой струнке. Взгляд его сбивался и Ран время от времени терялся в ослепительных огнях танцпола, в мерцающих отсветах на стенах, в пестрящей толпе, вмиг становящейся сплошным тёмным пятном. Несмотря на свой рост Ран понимал, что был не в самом лучшем распоряжении и не контролировал своё тело так четко, как делал до этого. Слишком сильно устал, позволил на миг расслабиться.

Ран прильнул к одной из стен стен в туалете. Кафель холодил лопатки сквозь тонкий шёлк рубашки, капельки стекали со лба, затекали в уши и, скатываясь по шее, растворялись в вороте. Он умылся холодной водой, чтобы немного прийти в себя.

— Я видел одного из их людей. — В полутемное помещение зашел человек с белыми волосами. Курокава мягко улыбнулся, но не удостоил его взора, который скрылся в поверхности зеркала. Серёжки ханафуда легонько шлепнули по шее, когда Изана стёр тушь под глазом.

— Я, кажется, тоже.

— Стоило позвонить раньше. — Изана расправил плечи, но даже так казался на фоне Хайтани меньше.

— Хуевый вторник выдался. — Ран с плюнул в раковину.

— Да у тебя, — мягкая улыбка сменилась жестким оскалом. Наконец-то Курокава своим пустым и до одури безумным взглядом окинул взглядом старшего из братьев. — Много хуевых дней в последнее время. Может стоит поменьше зависать со шлюхами? — Он остался стоять на месте. Ран грустно ухмыльнулся, тоже расправился.

— Мы с тобой, конечно, давно работаем вместе. — Ран сделал тяжёлый шаг вперёд. — Но сейчас, Изана, ты немного не на той территории, чтобы пиздеть так. Будь добр, съебись нахер. — Он прошел к выходу, задел его плечом. Пьяным, сиплым голосом тихо ответил: — А за вторник я уже расплатился с тобой.

— Дело не в этом, Ран. — Изана повёл плечом, которое он задел. Гадко сморщился. — Дело в другом.

«Заснунь себе это другое куда подальше, бля.» — Он задел плечом дверной косяк и со злостью вышел. Хотелось запить все еще одним коктейлем, но в чем-то Изана был прав. Он не сказал того, что должен был, но Ран ощутил и понял. Стоило держать себя под контролем сегодня.

Хайтани вернулся к Аико, которая с кем-то на диване заливалась хохотом. Короткое платье неприлично задралось, лямка съехала с плеча, белоснежная кожа почти что светилась в приглушённых диодах клуба. Две девчонки и ещё один зализанный парень в черной рубашке вместе с Аико что-то обсуждали. Хотя со стороны похоже было на то, что парень флиртовал. Завидев Рана, они чуть-чуть притихли.

— А-а, зайчик, ты. — Парень сбоку от Аико как-то не по-доброму улыбнулся. Его рука на её коленке чуть сжалась, будто бы он хотел отвести ноги в свою сторону. — Давай к нам. Синдзи устроила тут целое шоу талантов. — И Аико засмеялась.

— Руку убрал. — Ран холодно посмотрел на парня, чьи черты расплывались в его глазах. Она наклонился ближе, чтобы разглядеть очередного ублюдка. — Это моя кровь. — Прошептал он ему на ухо. Незнакомая девушка слева что-то шепнула парню и тот сразу поменялся в лице, неверя встал и троица ушла, оставляя Аико наедине с ним на одиноком диване в углу на втором этаже. Здесь свет был словно бы ещё более приглашён, чем внизу.

В ноздри ударил сладковатый аромат чужого парфюма, вскружил пьяную голову. Он навис безликой стеной над девушкой на диване, отхлебывая из маргариты голубую лагуну. Почему-то он был уверен, что это её, поэтому не так брезговал, как это было бы с чужим стаканом. Джин прогрел горло, ударил по вискам, налилась свинцом по ощущениям задняя часть мозга. Ран сел рядом, притягивая девушку к себе.

— Аико, тебя, блять, можно хоть немного одну оставить? — Тёплое дыхание обожгло ей щеку. Она отстраненно отвернула голову, промолчала. Словно он испортил ей все веселье. Улыбка сошла с её лица, оставляя тень усталости и опьянения. — Аико? Аико, посмотри на меня… — Ран сжал её бок чересчур сильно, почувствовал как сжалась плоть под его длинными пальцами. Лицо снова обдало жаром. Разум затуманил запах духов. — Где твоя Мими?

— Минато она. — Тихий голос осел тонкой пленкой на его сорванной крыше.

Уже не важен был ни тот человек с татуировкой, ни раздражающий блондин в черной рубашке и слишком обтягивающих штанах, ни Курокава с его неподъемными идеями о господстве над страной-миром-или-что-там-в-его-голове.

Оставался только дурман, недопитый коктейль в маргарите и светлые волосы, раскидавшиеся по плечам, в одно из которых он уткнулся головой, замечая, что она так и не поправила лямку.

— Кико, — Ран помолчал какое-то время, дал ей возможность обернуть своё лицо на него, провести нежными пальцами по скулам. — Поехали домой. — Хрипло прошептал он ей на ухо.

Диоды замерцали ярче прежнего, поцеловали разноцветными лучевыми зайчиками второй этаж и потухли. Теперь снизу лился только чересчур приглушенный свет.

Её глаза блестели во тьме второго этажа. Ран сделал ещё какой-то странный, тягучий, тяжёлый глоток голубой лагуны. И, вероятно, какой-то волной его всё-таки захлестнуло. Они набрал в рот немного жидкости и впился в губы человека, которого видел рядом с собой последние пару лет. Пальцы правой руки сжались на грудном шарике, он проставил между ног колено. Кико сглотнула то, что он насильно влил ей в рот. Рязмягшая, местами теплая, местами прохладная, она лежала под ним и, не считая небольшого напряжения, почти не сопротивлялась. Ран прижал две её руки своей левой, придавил ей волосы, правой огладил ребра под платьем. Снова поцеловал. Робко, будто бы щупал границы неизведанного. Сжал пальцы правой на шее, огладил большим подбородок, ещё помял губы. В кои-то веки остался небезразличен, когда она проявила к нему величайшее безразличие.

— Аико… — Хриплый голос прозвучал в предпоследний раз. Он стёр с её щеки одинокую слезу. Не понял слезились ли её глаза или он сам заплакал. В штанах стало неудобно тесно, он старался не прижиматься больше, чем выходило.

— Ты… — Слабый голос достиг его. — Тяжёлый…

— Поехали домой. — Он пролежал на ней наверное всё-таки с три минуты. Еле как оторвался. Напоследок легонько укусил в шею и плечо и под лопатки поднял, прижав к себе.

***

Вероятно, такси слишком громко проскрипело колёсами. Он недовольно поморщился, вытащил сопящее тело и на ватных ногах еле как довёл до квартиры. Кико спала на ходу. Он свалил её на кровать, стащил платье, на котором оказались пятна от коктейлей. Сколько она их вообще выпила? Скинул с её раскладушки быструю эсэмес Минато, про которую вспомнил на середине дороги. Убрал одну проблему, так сказать. Ватное тело Кико распласталось на его месте и он смотрел на него невидящим взглядом. Сколько раз перед его глазами мелькали голые тела: женские и мужские. Ком отвращения подкатил к горлу. Стоило бы вообще затащить её в душ. В целом, попытку он принял — растолкал и, поддерживая, заснул в ванную, окатил тёплым душем. Капли попадали на голые плечи, шелковая ткань еще недавно прикрывающая его торс, валялась где-то у стула в комнате.

Ран уже дотащил Кико до спальни, снова бросил, укрывая пеленкой и сам пошёл принимать душ. Слишком сильно уж воняло от них алкоголем.

Он простоял минут пятнадцать под горячими струями, заметался по пояс в полотенце и вышел. Не заметил как тихо стукнул дверью вернувшийся Риндо.

— Ебать, ну и люди. Ты где пропадал хоть, Рин? — Ран негромко прокашлялся и оперся плечом об стену.

— Ран? Ты в щепки что ли?.. — Риндо поднял на него чуть заспанный взгляд, нахмурился, увидев чужие раскиданные туфли у порога. — У нас гости?

— У меня. — Он выжидающе всмотрелся в Риндо. — Тебя долго не было.

— А, — младший брат рассеяно поправил очки. — С Какуче дела были. Разгребали. — Ран сделал вид, что поверил. По крайней мере у него больше не было сил продолжать что-то делать или терроризировать Риндо. Он пожелал ему спокойной ночи и вернулся в спальню. Кто бы мог подумать, что Аико, за которой он следил несколько месяцев чтобы хоть что-то узнать об членах Игуми-кай, снова будет в его кровати.

Блондинка чуть шумно сопела, простыня сползла до колен, открывая вид на всё что можно и нельзя. Ран лёг рядом, опираясь на локоть, огладил часть щеки. Его мокрые волосы упали ей на предплечье. Ран полностью лёг рядом, повернувшись к ней боком. Огладил часть живота, тазобедренной косточки, торчащей из-под тонкой кожи. Задел верх лобка и оставил свою руку на бедре, а потом все-таки поднял до рёбер и подмял её, как бы обнимая. Натянул тонкое одеяло до плечей, закрывая глаза. И наконец-то провалился в долгожданный покой, вдыхая запах своего шампуня на чужих волосах.

***

2005, февраль.

У Риндо были жесткие, сухие волосы. С этим надо было что-то делать, потому что Хайтани-старший точно не мог оставить брата с уродством на голове — а он не сомневался, что это было именно оно. Вроде и питание они наладили, вроде и стресса не так много в последние две недели было, но Риндо почему-то стремительно угасал. Прятал исхудалое лицо в своих иронично загорелых пальцах. Ран задумчиво курил ментоловые сигареты у окна, пока ладони щекотало призрачное воспоминание о недавней тактильности по отношению к брату.

— Мама звонила.

— Ругалась?

Риндо положил очки перед собой, на невысокую столешницу, откинулся на спинку дивана и о чем-то задумался. Ран посмотрел в окно и почему-то вспомнил часть гетто, где однажды гостил у какого-то парня. Тогда он ещё дрался кулаками, не надевал белые перчатки. Власть над более сильными оказалась гораздо более соблазнительней честного боя на дворах. Ну и в целом его отношение к людям тоже сказывалось на методах ведения дел с ними — изящная телескопка зачастую выручала его в этом.

— Наверное, я не вслушивался.

Дымок вышел изо рта Рана, поднялся к форточке и обнял сквозняк из щелей в окне, а потом растворился под потолком, оставляя после себя слабый серый туман. Комната тоже казалось серой. Мрачной, темной, холодной. Слишком большой и пустой. Ран оставил догорать бычок в пепельнице. Алые пятнышки сжирали пергамент.

— Не бери больше трубку от неё. — Ран чихнул. Риндо повернул к нему свою сонную голову и закинул одну руку за спину голову. Тонкая водолазка натянулась у подмышки по струнке. Ран ненадолго залип.

— Она не так часто звонит, чтобы не брать трубку. — Риндо заваливается на диван, обнимая подушку.

— Я знаю.

— Я все ещё помню её глаза, когда она узнала про колонию. — Внезапно говорит Риндо. — Знаешь, это то ли испуг, то ли отвращение, то ли еще какая-то смесь. Не понимаю.

— Риндо, у тебя есть я. У меня — ты. — Ран тихо подходит к дивану. — Не забивай себе голову ерундой. У неё своя жизнь.

На самом деле он тоже помнил взгляд матери. Та самая злоба с болью, обида, сожаление, недоумение и в то же время непринятие. Она так и не приняла что оба её сына забили до смерти человека. Впала в отрицание. А потом исчезла из их памяти, стерлась вместе с последними собранными чемоданами. Он не знал, где жила их мать — точно не в Японии. Не хотел знать, если быть откровенно честным. Они друг друга взаимно бросили.

Ран кинул в Риндо вторую подушку и скрылся в своей комнате. В голове уже прикидывал, какие добавки для еды надо взять, какие витамины добрать и что Риндо стоит проветриться и убрать лишние источники стресса. Ему, в целом, тоже.

За окном кружил ужасный ослепительно белый снег, закрывая обзор из окна.

— Бля, братюнь, давай пиццу закажем. — Крикнул из гостиной Риндо. Ран подумал, что на данный момент это было самым верным решением.

***

Изану, вообще-то, он уважал. Как минимум, белобрысый коротышка одолел его в спарринге, уложил на лопатки в бою. Ничего так отделал в общем. И Риндо положил рядом. Двое на одного — нечестный бой, но Изана справился даже в нём. Сам себе набил кучу шишек, конечно, но основал S-62, распугал тюремных мальчишек и возложил камушек, полагавший его начало к построению империи. Ханма и Кисаки внушали страха больше — на голову отбитые парни, готовые творить что угодно и когда угодно, лишь бы отмыть лишних деньжат или поржать. Ран в целом и сам был не лучше, но веселья контроль над Роппонги у него не вызывал. Дикое чувство ответственности и напряжения — да. Мелких банд много, надо всегда быть начеку. Ещё и успевать следить за Риндо, который всё чаще почему-то пропадал. Видимо, диджейская деятельность и прогулки с Хитто его полностью затянули. Ран тоскливо потушил бычок.

Нелепая эсэмэска на раскладушке бесцветным фоном в полутьме пыталась что-то отсветить. Он, кстати, сам её написал, но ответа не ждал. Знал получателя и предугадывал эмоции наперёд. Даже смешок рвался от такого наружу. Пожалуй, единственное развлечение среди ширпотреба, пустых неоновых огней клуба, дорогих лакомств и девушек, на которых он почти не обращал внимание. Так, бывало, закинет в рот что-то, да пройдется взглядом по очередному платью. На дне плескалось отвращение ко всем, особенно тем, кто своим телом хотел нажить большие бабки в их обществе. Эти люди даже не пытались выглядеть соответствующе, поэтому Ран проходил мимо.

Он привык к дорогому, чувствовал это должным, знал сколько с братом они вложили в их нынешнюю жизнь и вкладывают по сей день. Но даже дороговизна со временем резала глаза и его тошнило. Всё было не тем. Из-за этого он становился капризным, нахальным и слишком заносчивым в моментах. Хотел контролировать больше, чем получалось. Порой он срывался на младшем брате, уверяя, что всё, что он делает и делал сугубо в целях воспитания.

Риндо, ставший относительно самостоятельным, вырывался из-под его контроля, наглел и его это бесило.

Ран выдохнул последний дым, вылетевший из его носа тонкой бледной струей. Вспомнил мать, глядя из своего окна на местные районы.

Могла ли она позволить всю ту роскошь, собравшуюся в его руках? Да, могла. Ухоженная, высокая, красивая — она соблазняла многих мужчин, иногда баловала детей и странно улыбалась. Ран так и не смог до конца понять её эмоций, поэтому уверял себя, что всё, что несла их мать, было не более чем напускной фальшью для одурманивания знакомых и прохожих. Идеальная семья в глазах посторонних, полный крах за закрытыми шторами сцены. Ран не сомневался в этом. Обида грызла изнутри долгие годы, но он каждый раз возвращался к её последнему взгляду и прощал её. Эту непутевую, глупую женщину, которую он не удосужил своим вниманием в самую последнюю встречу более, чем на один кроткий взгляд.

Серые стены остались на нём грязным отпечатком: сырые и холодные, они испытывали его на прочность и терпение. И Ран терпел. Становился страшнее, властнее, холоднее к окружающим, пока рядом проходил через подобное становление его младший брат. Он не имел права быть слабым в этом мире и делал всё возможное, чтобы стать сильнее. В конце концов они подмяли под себя Роппонги, примкнули к «Бонтен» и начали делать невероятные вещи.

Его руки были по локоть в крови с малых лет. В свои семнадцать лет он был страшнее некоторых уголовников и умело пользовался этим.

Однако же, иногда он невольно возвращался за решётку детской исправительной колонии, вспоминал лица совсем безудержных (он бы сказал — отбитых, неуправляемых психов), наплевательские лица надзирателей и строгий взгляд отца. И пытался не распасться. Удержать образ циничного, сильного человека. Авторитет.

А потом возвращался домой и усталость накрывала с головой. Ран просто не вылезал из комнаты и очень бесился, когда Риндо приводил кого-то в гости и шумел. Особенно, когда из-за этого ему приходилось вставать с кровати.

Ран отпил какао. Прошло два года с небольшим, как они вернулись из колонии, но жизнь продолжала его удивлять. Различие между жизнью в четырех стенах под чутким контролем и жизнью на свободе первое время сбивала его с ног. Два года он молился стенам про себя и желал растоптать всех, кто упёк его в колонию. Два года его жизни казалось бы сгорели, но даже так он не терял времени: наращивал связи, поднимался по социальной лестнице там, где казалось бы всё уже потеряно. В конце концов он добился успеха и вышел не с пустыми руками. Однако же, такой резкий контраст после выхода из колонии всё равно первое время давал о себе знать — наработались кое-какие привычки, от которых он с братом кое-как избавился.

— И всё-таки она что-то хотела от него. — Пробурчал он себе под нос. — Вот только что?

***

Июльское утро 2009 встретило её похмельем, удивлением от того, что она оказалась в кровати мужчины абсолютно голой и просто забитым носом от аллергии на духи Рана, которых витало по его комнате достаточно, чтобы зайтись чиханием (на самом деле этот безалаберный молодой человек надушился в попытке перекрыть какой-то неприятный запах).

— Мы спали? — Кико с ужасом воззаряется на своего мучителя и по совместительству спасителя. Тот же с распущенными волосами безразлично-рутинно стоит впритык рядом и делает вид, что вообще смотрит в зеркала. Хотя брошенное «не стрельни этим в меня» даёт понимание того, что он присматривает за ней. Не дождавшись ответа, Кико снова утыкается лицом в дырку унитаза и из неё выходит голубая струя. Лагуна выливается вместе с вышедшей бело-жёлтой массой и отвратительно кислым привкусом.

— Чисто технически да. — Ужас на лице Аико от этих слов заставляет Рана ликовать. — Да, бля, нет, не парься. — Ран буднично заплетает себе косы. — Хорошо вообще, что брата не застали. Обычно я ругаю его, если кто-то бегает по дому. Особенно, блять, в таком виде. — Хотя дома у Рана голышом никто никогда не бегал. Исключение из правил позабавило его и он представил реакцию Риндо в моменте. Тот бы точно пребывал в недоумении.

— У тебя и брат есть? Не завидую ему. — Сипло пробурчала Кико, неловко прикрывая грудь, пускай Ран и накинул на неё большое махровое полотенце. Сцена казалось слишком семейно-интимной и на мгновение ей стало то ли грустно, то ли радостно. Но смущение победило и Кико съёжилась у унитаза.

— Ты закончила? — Ран поморщился от кислого запаха, вставшего в санузле. Раздражение осело на него в то время, как он проснулся. Липкое от жары тело, беспокойный сон, ерзающая Аико и потом вся эта сумбурная, но ожидаемся ситуация. Слава Ками, что Рин ушёл раньше, чем застал их.

Кико ещё пару раз булькнула и нажала кнопку смыва. Приглушенный свет в помещении усыплял её и под большим полотенцем она сжималась. Всё казалось уютно-камерным, кроме человека с полуголым торсом, нависшим над ней.

— Где моя одежда? — Кико даже не посмотрела на него. Провела языком по нёбу, собирая кислую слюну.

— В мусорке. — Буднично ответил Ран, но Кико не показала эмоций. Только тяжко вздохнула. Что-что, а колкости этому парню не занимать.

— А серьезно?

— Эти тряпки надо отстирать. Они воняют и все в пятнах. — Ран забрал сплетённую косичку резинкой. — Ну и тебе отмыться тож не помешает, если честно. — На этих словах она чихнула и из неё что-то снова вылетело. Кажется, вместе с новым порывом блевоты. — Ну и мерзость…

— Уйди, молю. — Она простонала, снова утыкаясь в унитаз.

— Правильно, молить на коленях надо. — Ран едко улыбнулся, чересчур мило прикрывая глаза. Его лисий, нахальный взгляд не пропадал даже утром. Аико кое-как встала с колен, сбросила полотенце и залезла в ванную, отбросив стеснение. Ран присел на краешек залакированной поверхности, наблюдая, как течёт вода из-под крана.

— Слушай, — тихий голос рассёк тишину в ванной комнате, когда вода прекратила капать. — Ты бываешь довольно милым.

Ран хмыкнул.

— Ты всё еще пьяна что ли?

— Нет, просто факт. — Они помолчали пару минут. — На самом деле ты просто невыносим. — Кико ушла с головой под воду на две минуты. Вынырнула и, обтекши, спросила: — Твоя помощь завязана на желании получить ещё какую-то информацию?

Жевалки заходили на его лице. Он устало прикрыл глаза, лисья улыбка сошла на нет.

— Аико, твои выводы поразительны. Как всегда хуйню несёшь.

— Разве это не так?

Он промолчал. В голове пронеслась мысль — утопить её прямо здесь. Ран безразлично взглянул на её мокрое лицо. В приглушенном свете всё ещё отблескивали голубые глаза, мокрые волосы на два тона потемнели, детские щёки потихоньку уходили. Ран повёл плечом.

— А ты давно тату сделал?

— Замолчи, а. — Он вышел из ванной. Хлопнул дверью.

Надеть Кико действительно было нечего, поэтому он дал ей свою футболку и какие-то старые шорты, из которых сам вырос. Одежда была всё ещё велика, но это было лучше, чем голая девушка, разгуливавшая по квартире. Хотя, признаться, Ран в целом был не против.

Они сели за барную стойку. Ничего не поменялось за год. Утренний чай и лекарство для профилактики желудка стали их завтраком. Всё такое же нависшее молчание на кухне, две кружки с чем-то теплым и прохладный ветерок из форточки, залетающий в полупустое помещении. Разве что какая-то из футболок Риндо валялась на диване да ещё всякие вещи по мелочи. Ран ощущал, что сегодня можно было никуда не торопиться. День был для него выходным, так ещё и вышло, что с компанией. Можно было, конечно, заехать в офис, поговорить с Хитто, обсудить дела с парнями, а потом снова поехать в клуб, но он почему-то остался дома и выключил свой мобильный. Кико потихоньку отпивала чай, щурилась как котёнок, а Ран старался на неё не смотреть.

— Слушай, малая. — Новое прозвище непривычно вырвалось изо рта. — А ты в плойку зарубиться не хочешь?

Он даже не спрашивал поедет ли она домой, не заказывал заранее такси пока она была в ванной. Казалось, что Кико останется. И она взаправду осталась. Они уселись на большой ковёр, откинулись спинами на диван и Рану показалось, что он ощутил слово «обычный» на себе. Ни дорогих шлюх, ни грязных дел, ни пёстрых салонов. Только его дом, зашторенная комната, большой плед и консоли в руках. И он позволил себе упасть на её плечо, поудобнее устраиваясь на полу.

Так июльское утро встретило их чем-то забыто тёплым.

6. Откровение

2010.

Это стало её поражением. Сорванное свидание, испортившееся настроение, скрещенные на груди руки. Кото собирал из кубиков замок, который был слишком высоким и постоянно падал.

Ей пришлось срочно забирать мальчика из штаба, так как кто-то пронюхал о собирающейся перестрелке. В том, что она там будет, Кико не сомневалась, но участвовать и знать о её существовании вообще не имела желания, поэтому сидела сейчас на футоне и раздувала пузырь из жвачки. Пришлось написать парню из приложения для знакомств, что на двойное свидание с Минато она не придёт. В итоге подруга останется на растерзание двум волкам одна, либо притащит Коэри или ещё кого. Мику в наглую вцепился ей в руку, играясь со свитером.

— Тебе уже девять, не надоело разве возиться с подобным?

Казалось, все события только-только набирали оборот, как листья поздней осенью: она поступила в другой университет, устроилась на подработку и впустила в свою жизнь больше веселья из посиделок с новыми подругами. И почти, как ей казалось, завела парня. Ринтаро с русыми волосами, играющий в музыкальной группе , был очень мил и учтив, а также чертовски весел. С ним она могла забыть на время о всех обидах. Правда, были у этого и свои последствия — алкоголя в жизни прибавилось, пускай Аико и тошнило от него.

— А тебе не надоело ждать? — Кото аккуратно ставит последний куб на одну из башен. Хрупкий замок впервые выходит у него целым и мальчик бережно отводит руки, чтобы случайно не вытолкнуть деталь со своего места и не разрушить постройку.

— …Замолчи, а. — Кико фыркает и поджимает губы тонкой полоской.

— Бу-бу-бу, — передразнивает мальчишка и уходит на кухню. В маленькой кружке его дожидается разбавленный сок.

Кико бездумно смотрела в смартфон и ждала, когда ей придёт ответ от Маммона и Коэри. Первый должен был перехватить их с Кото по дороге и отвезти в закусочную на берегу реки, вторая рассказать о событиях в жизни.

У Коэри явно было что-то не так — это они с Минато знали ещё со школьных времён и старались её поддерживать, но последнее время показало, что и Коэри может быть счастливее, чем есть. Она пыталась построить на пепле что-то новое, улыбаться жизни как прежде. В конце концов снова поругалась с Тоичи и они разошлись. Абьюз довёл её в прошлый раз до сотрясения и серьёзных травм, из-за чего она две недели провела в больнице под капельницей, где ей переливали кровь. Страшно было осознавать, какого человека Коэри терпела и что было за ширмой, которую они не раскрывали широкой публике.

Мику спрыгнул с кровати и опасно повёл хвостом вокруг замка. Кико шикнула на него и мигом включила телефон, когда из него послышался звук приходящего уведомления. Ни Маммон, ни Коэри так и не ответили, зато ей написал Ринтаро. Кико расплылась в подобии улыбки и блаженно прикрыла глаза.

— Кото, хочешь прогуляться за мороженкой?

Мальчик заинтересованно выглянул из-за угла:

— Моей любимой?

— Ага, собирайся.

***

Ладно, возможно не так всё было и плохо. Слетевшие планы с Минато трансформировались в то, что они пошли на свидание с Ринтаро и он даже был не против ребёнка. Теперь вместо душной и пыльной комнаты и вместо очередной чекушки они размеренно шли по улице и пили газировку, пока Кото облизывал зелёный рожок. В последний год он подсел на фисташковое мороженое и всё, что связано с этим орехом.

— Непривычно видеть тебя такой. — Ринтаро прикурил сигарету, когда она дошли до парка. Кото убежал к водоему смотреть на птиц.

— Какой? — Кико облокотилась на парапет и тоже затянулась. Никогда ей не нравился запах сигарет, но вместе с новым почти-парнем никотин ворвался в её жизнь в немереных количествах. Хотя она иногда вспоминала, как курил Ран и при виде его её тоже иногда тянуло на покурить. Едкий запах «корейской ерунды» пробил ноздри, ударил по лёгким. Пар густой серой массой вырвался изо рта.

— Ну, с ребёнком, да и в целом… более взрослой, наверное. — Лёгкая усмешка тронула её губы. — Хотя даже на первой вечеринке ты немного особняком держалась.

— Возможно, мне не очень нравятся такие места, но подруги часто по ним ходят.

— Я думал ты идёшь против толпы. — Ринтаро с удивлением посмотрел на неё.

— А может толпа идёт против меня? — Она словно бросила ему вызов, немного хитро улыбнулась и посмотрела в сторону Кото.

— В плане? — Но ответ на свой вопрос он так и не получил. Кико просто пожала плечами, не найдя что ответить.

В конечном итоге все его милые слова сказанные за вечер только тешили её самолюбие и были способом хоть немного повысить самооценку, но она догадывалась, что чувства к Ринтаро были скорее из-за недостатка любви в детстве и какой-то жалости к его судьбе. Несмотря на свою роль некого «клоуна», он умел вскользь задавать глубокие вопросы, вызывая ступор у собеседника. У Ринтаро была своя нелегкая судьба и Кико было его жаль, она сочувствовала и хотела облегчить его страдания. Возможно, поэтому согласилась на роль спасателя, причиняя боль себе же.

Место, в котором они остановились, словно застыло. Кико затянулась ещё раз, оставляя сигаретный дым внутри себя подольше.

— Знаешь, всё это время мне казалось, что моя жизнь летит к чёрту. Возможно, каждый человек является для себя главным дьяволом. — Ринтаро озадачено посмотрел на неё. — Я столько лет боюсь признаться себе… Миру… Боюсь, что больше не имею права писать ему. Что ему это вовсе не надо. И совершенно не понимаю, куда катится моя жизнь. Каждый раз мне хочется бросить всё и сбежать.

— А что тебе мешает?

У Кото на руке белый голубь, который ещё недавно курлыкал свои песни вместе с другими птицами. Он заворожено смотрит на него, боясь двинуться — так всегда, когда ему что-то нравится. Кото замирает и выжидает момента, наслаждается красотой проделанной работы. Кико даже жаль, что у него судьба быть одним из Игуми-кай.

— На самом деле ничего…

Страх перед неизвестностью, страх перед ошибкой, страх перед чем-то новым. Ужасающий страх открыться собственному счастью. То, зачем Кико бежала так много лет, чего терпелива ожидала — было в её руках, несмотря на боль от ожидания и тягучее, удушающее время.

— Так почему ты ничего не меняешь?

— Я на самом деле не задумывалась об этом так серьезно. Мне казалось, что я меняю что-то, но по факту — стояла на месте. Возможно у меня нет такой власти над судьбой, нет сил или времени. А может это всё отговорки. Но, знаешь, пожалуй я правда хочу поменять свою жизнь. — Кико смотрит в глаза Ринтаро. Тёплые, цвета какао с молоком. И его мягкие русые волосы. Ей хотелось бы искренне влюбиться в него. Он неловко шутит, вставляет между их разговором забавные словечки и рассказывает что-то о себе. Немного напряженно. Правда, даже так Кико позволяет себе немного расслабиться и помечтать о чем-то.

Но в конечном итоге она знает, кого выберет в самом конце. И этот кто-то точно не Ринтаро и не дозы алкоголя в его присутствии.

Белый голубь срывается с руки мальчика в голубизну небес. Русоволосый парень прощается с ними на выходе из парка. Кико немного грустно, что он не провожает их до дома, ссылаясь на дела и скорую репетицию, но она благодарна ему. Почему-то такой исход событий кажется более правильным и не даёт ложных надежд, не заставляет её тонуть в новых воздушных замках. Кико не позволяет зацепиться себе за Ринтаро больше, чем он пытается дать.

А Кото даёт ей вдохновения быть с собой более честной. Иногда она даже завидует ему и его кристальным эмоциям. И может быть ей хочется быть с собой более честной, как Кото, чем она есть на самом деле.

Кико глядит в спину Ринтаро и пытается избавиться от излишних эмоций, за которыми не может быть нечто более серьезного. Кото настойчиво тянет её за рукав тонкой блузки в сторону подъехавшего Маммона с серьезным лицом.

В одночасье мир рушится и перестраивается по-новому. Каждая встреча с кем-то — начало и конец чего-то. Кико не знает, что их ждёт дальше, но идёт навстречу неизвестности.

***

2009.

Она открыла с первого звонка. В квартиру осторожно прошли, разулись у порога. Маммон сам потом заварил себе чай и сел, молча отпивая из кружки. Его глаза были устало прикрыты, очки лежали на одном из кухонных шкафчиков. В темноте кухни они просто дышали одним воздухом, но словно были разделены абсолютно разными мирами. И настало время этим мирам соприкоснуться.

— Мы мало проводим с тобой времени…

— Ага. — Тёплый чай увлажняет губы Маммона. Ей всегда было интересно, почему Айдзаву прозвали Маммоном и почему он до сих пор просил, чтобы его продолжали так звать. Старое имя непривычно стиралось из памяти. Кико заправляет прядь волос за ухо и садится на стул напротив.

— Ты так и будешь молчать? — Он впивается в неё долгим, тяжелым взглядом. Ей даже кажется, что она замечает в нём пустоту. Маммон прикрывает глаза, словно собирается с силами, и спокойным, чуть тише обычного, отвечает ей.

Маммон — человек, на и без того нелегкую долю которого была возложена роль няньки, попросту не мог вести себя иначе. Он прятал свои чувства за толстым защитным слоем и не имел права на излишние эмоции, на которые выводили его дети. Но всё-таки сострадать он умел, поэтому сострадал единственной воспитаннице и пытался помогать, как мог. Он не мог заменить ей родителей, но мог стать наставником или другом, пускай получалось не очень. Однако даже это противоречило бы правилам его клана. Якудза не имеют права поддерживать глубокую связь с кем-либо, кто не входил в клан. К сожалению или к счастью, несмотря на прямую связь с председателем, Кико всё-таки не считалась членом клана и была по возможности отрезана от его мира, поэтому Айдзава старался держаться особняком. Однако, он всё равно умудрялся проявлять заботу и следить за ней. И она уж точно не была последним человеком в его жизни.

— Ты не хочешь, чтобы я с тобой проводил время? — Он лениво откидывается на спинку стула.

— Я спрашиваю, — Кико больно сглатывает слюну. — почему ты это делаешь. Это не связано с тем, что хочу я. Тебе же в тягость…

— Ммм, — Айдзава снова отпивает из кружки. Медленно, в раздумьях. Наконец ставит стеклянный сосуд обратно на стол. — Не правда. — В темноте его тёмные глаза сверкают странным отблеском. — Я был бы рад проводить с тобой больше времени, но я не могу из-за работы. Мне не в тягость, Ки-чан.

На её глазах собираются маленькие слезинки.

— Ты ж мне как ребёнок родной, малыш. Пойми, председатель…

— Это не оправдание!

«Ты ускользаешь из моей жизни… »

— Просто, обстоятельства складываются в жизни так. — Маммон поднимается со стула, проводит пальцами по гладкой поверхности стола. — Мы не всегда вольны делать то, что хотим. Приходится жертвовать. Мои годы были пожертвованы в угоду твоему воспитанию, твоей отец — в угоду дел клана, как и дед. Посмотри на меня — я здесь. — Он осторожно берёт её лицо в руки, проводит большими пальцами по щекам. — Я не всегда могу быть с тобой рядом, не могу стать тем, кого ты хочешь видеть, но я остаюсь на твоей стороне. Неужели ты думаешь, что за всё то время я ни разу не был искренним?

Маммон замирает, как и это мгновение на кухне. Слëзы крупными горячими каплями падают на его пальцы, скользят по кистям.

— Почему?.. — Она сгибается пополам, утыкается в колени. Глушит противный, удушающий плач.

Маммон поднимает ей голову и утыкается лбом в лбом, опаляя лицо дыханием.

— Кико… — Мужчина прикрывает глаза, тяжело вздыхая. — Кико, боже, успокойся.

— Ты всегда увил…увил…увиливаешь от… От ответа…

— Я провожу с тобой время, потому что ты часть моей семьи и я не хочу тебя терять. И Кото тоже — часть моей семьи. Я не могу заменить тебе отца или мать, не могу подвергать опасности, понимаешь? — Она заставляет Кико смотреть прямо в лицо. — Потому что все эти дела Игуми-кай… Ты понимаешь, что я имею ввиду?

За его шею цепляются тонкими и бледными, словно нити, руками. Он сжимает хрупкое тело в лёгких объятиях и сам до боли морщится, пытаясь сдержать свои эмоции.

— Останься… — Тихий шепот доносится от его плеча.

— Я никуда не ухожу.

Иногда Маммон не мог остаться. Бросал это горькое «я не могу» и действительно уходил. Сколько бы Кико ни ждала его в детстве — он не возвращался, не говорил, что пошутил. Возможно, оттого его слова сейчас били больнее и ей было горестно.

Иногда она сама покидала Маммона, оставляя его один на один с адским пламенем, бросая на растерзание своей матери или школьным проблемам.

— Сколько же тебе пришлось пройти, Мамо… Мне так стыдно.

— Ничего, это не твоя вина.

— Прости…

Сегодня время на кухне Кико застыло тёмно-синей пленкой, мраком комнаты и тихо отбивающими свой ритм стрелками на часах. Никто больше не проронил слова на кухне этой ночью.

***

Всë было итак ясно. Каждый снова абстрагировался. Маммон молча вёл руль чёрной неприметной машины, никак не выделяющейся на фоне других, Кото смотрел в окно, иногда поглядывая на коленки или мужчину. Шум улицы за окном оглушающе проникал в машину через тонкую щелочку, которую Маммон оставил ради циркуляции воздуха.

— Та-а-ак вы закончили? — Лопнул пузырь жвачки. Маммон уставши посмотрел в внутрисалонное зеркало. — Нет? — Он вырулил на более узкую дорогу, которая вела в лес. Как-то раз он выезжали по ней к деревне рядом с рисовым полем.

— Нет.

— А куда мы едем?

На светофоре загорелся красный и Маммон резко затормозил.

— Кото придется пожить какое-то время в другом месте.

Мальчик выпучил глаза и невольно покосился в сторону мужчины. Он не знал, куда его везут, где он будет жить и что делать, поэтому заранее с неодобрением ждал разъяснений. Ему не нравилось, когда его вырывали из привычного мира. Кото был довольно своенравным и уже знал, чего хочет от жизни.

— Вопрос: где?

Машина Маммона вновь тронулась.

— Если честно, я ещё не придумал. Но возвращаться в штаб точно нельзя.

— А на нас разве не выйдут из-за тебя? — Детский голос визгливо пронёсся по машине, когда та резко выкрутила на какую-то тропу и с припрыжкой покатилась по щебню.

Маммон строго посмотрел на Кото через зеркало.

Мальчик был прав — пока что Маммон был главной угрозой для него и Кико. Но даже эта поездка, которую он организовал, не была случайной. В итоге, Кото они оставили на бабушку, с которой Маммон был в хороших отношениях.

— Это кровь? — Безучастная Кико, которую взяли за компанию чтобы проветриться и чтобы мальчик не вынес все мозги Маммону, обратила внимание на его состояние только когда они вышли из машины. Из-под чёрной рубашки, где образовалось заметное пятно, стекала редкими каплями алая жидкость. Маммон тронул бок рукой и со смутным выражением в глазах растёр между пальцам собственную кровь. — Ты нормальный вообще, не? Чёрт!

— Хватит. Сейчас схожу за бинтом. Наверное царапина. — Маммон большими шагами устало пошёл к дому. Кико с беспокойством смотрела ему в след. В конце концов ей ничего не оставалось, как смириться с реальностью, как она делала, когда Тоичи бил Коэри, мать кидала в них с Риндо посуду, отец уходил без вести на неопределенный срок. Как она смирялась каждый раз, когда не могла повлиять на события.

«Меня это не касается…» — уверяла она себя, прикуривая рядом с машиной якудза сигарету.

Ни татуировки, ни причастность девятилетнего мальчика к дракам и клану не должны были её волновать в ровной степени, как и человек с татуировкой змеи, который поднял полтора года назад шумиху и чуть ли не убил председателя Игуми-кай…

— Кошмар. — Кико стряхивает пепел в сырую траву, смотрит на распростершийся над полем вечерний туман, закатывает глаза и идёт смотреть, как там Маммон.

Чувство тревоги мерно сосёт под ложечкой, не давая ей спокойно находится без дела.