Служба школьных катастроф

ПРОЛОГ: Вверх

У Таси Белочкиной было два правила: не спрашивать имен и не передавать ничего в руки.

Первое помогало не путаться, второе — не попадаться.

В 8:10 бот доставил анонимное сообщение:

Тася стояла в раздевалке, одной рукой расстегивая пуховик, другой удерживая телефон, который норовил выскользнуть из замерзших пальцев. Вокруг доносились непередаваемые ароматы потных ботинок и приторных духов — судя по концентрации, старшеклассницы опять перебрали с тестерами в «Рив Гош».

Она напечатала:

Ответили через минуту:

Тася хмыкнула.

Люди, которые писали ей впервые, обычно думали, что она захочет встретиться где-нибудь за углом, сунуть вещь в руки и исчезнуть в темноте, как герой дешевого сериала. На деле все было проще — Тася владела точками передачи. Ниша за кулером у медкабинета, пространство между старым пианино и шкафом у кабинета музыки, цветочные горшки на подоконниках, стенд достижений учащихся — школа состояла из мест, на которые никто по-настоящему не смотрит, и Тася знала их все.

Она поднялась на второй этаж, свернула к кабинету английского и остановилась у двери. Закрыто. До звонка оставалось шесть минут — время, которого хватало ровно на то, чтобы не опоздать и ничего не испортить.

С другого конца коридора на пол грубо поставили жестяное ведро, на Тасю смотрела тетя Валя.

— Белочкина, ты чего здесь?

— В двадцать седьмом забыли тетрадь, — сказала Тася. — До урока бы забрать.

Та цокнула, оперевшись о швабру, но связка ключей в ее руке приветливо звякнула.

— Не свою, конечно.

— Конечно.

Тетя Валя открыла кабинет.

— Давай быстро.

Тася скользнула внутрь. Зеленая тетрадь действительно лежала на второй парте у окна. Она уже собиралась убрать ее в сумку, когда на пол выпал маленький белый конверт.

Тася случайно задержала взгляд на надписи и, пристыдив себя, убрала письмо обратно между страниц.

Чужие письма были не ее делом. Ее дело — сделать так, чтобы они не попали не в те руки.

— Нашла? — спросила из коридора тетя Валя.

— Да, спасибо.

Она вышла, прижимая тетрадь к боку, и пошла в сторону медкабинета. Тася положила тетрадь внутрь «тайника» и сфотографировала место так, чтобы в кадр попали подоконник и край объявления про прививки.

Потом отправила в бот:

Ответ пришел мгновенно:

Тася уже убирала телефон в карман, когда тот снова завибрировал.

На этот раз писал не бот.

Это был Черновик.

Школьный канал появился всего несколько дней назад и казался обычной анонимкой: фотографии из столовой, дурацкие подписи к чужим конспектам, шутки про пробники, кривые кадры с репетиций в актовом зале. Никаких сенсаций, кроме того, что какая-то девочка уронила сосиску.

Такие каналы в школе разрастаются, как цветы на подоконнике в кабинете биологии, и живут обычно недолго.

Но сейчас в ленте висела фотография белого конверта.

Артему. Лично.

Подпись слегка приоткрывала и лицо автора письма:

Тася остановилась посреди лестницы.

Фото сделали в кабинете: до того, как она вошла... или пока была внутри.

От этой мысли по спине пробежал холодок, куда более настоящий, чем от февральского сквозняка из приоткрытой форточки.

Уловив чужой взгляд, Тася подняла голову.

Выше, на площадке между этажами стоял Дима Соколов — староста ее класса, в темно-синем костюме, с папкой под мышкой и внимательным, ровным взглядом.

Он смотрел на нее.

Как хищная птица, что зависла в воздухе, вытянув лапы к растерянному на поляне грызуну.

Прозвенел звонок, и школа сразу пришла в движение: кто-то побежал вниз, кто-то, наоборот, вверх, двери хлопнули, голоса слились в гул.

А у Таси осталось тонкое чувство, что кто-то только что зашел на ее территорию.

Она нахмурилась и опустила глаза в телефон.

ГЛАВА 1: Сделка

Если бы кто-нибудь год назад сказал Тасе, что она будет вести подпольную службу школьных катастроф, она бы ответила, что у людей слишком много свободного времени.

Если бы кто-нибудь сказал Тасе, что главным риском в этой работе станет не завуч, не родители и даже не случайный скриншот, а Дима Соколов, она бы рассмеялась.

Потому что Дима Соколов совсем не выглядел человеком, способным стать проблемой.

Он уважительно общался с учителями, напоминал про домашнюю работу, не опаздывал, не забывал сменку, тетради и фамилии тех, кому нужно сдать деньги на экскурсию. Подобно фигурке Лего, он был собран из лучших представлений о надежном школьнике — сын маминой подруги, каких либо любят, либо с трудом терпят.

Тася, если честно, терпела.

Ей нравились люди, рядом с которыми можно было нести чепуху и не ждать, что кто-нибудь тут же посмотрит с требованием объяснить, зачем она потратила чужое время. Дима же, если на уроке Тася превращала ответ в шутку, уточнял, над чем все смеются, и возвращал разговор к теме — и шутка становилась какой-то детской и неуместной, а Тася чувствовала себя идиоткой.

Учителя и чьи-то мамочки от него млели, одноклассники сваливали на него то, с чем сами не хотели возиться — Тася, однако, тоже... но при этом ей казалось, что рядом с ним невозможно расслабиться. Дима Соколов душный и не прикольный.

После третьего урока он сам ее нашел.

Она стояла у окна вместе с Алиной. На улице висел мокрый серый день, у крыльца младшие пытались прокатиться по льду и лишь забавно падали со ступеней. Из приоткрытой двери кабинета физики тянуло перегретым — не то старой проводкой, не то забытым чайником лаборантки.

— Белочкина, есть минута?

— Нет, — отрезала Тася.

— Тогда возьму две.

Алина моментально сделала шаг назад и перевела взгляд с одного на другую с тем интересом, с каким люди смотрят на начало сериала.

— Я вас оставлю, — сообщила она, даже не пытаясь скрыть улыбки. — Дима, если что, кричи.

— Не драматизируй, — Тася прищурилась.

— That’s literally моя функция.

Она ушла в сторону актового зала, на ходу поправляя сумку, и Тася осталась с Димой наедине. Точнее, почти: по коридору все равно кто-то сновал, хлопали двери, доносились голоса.

— Если ты по поводу дежурства, то я была. Мысленно.

— Я не по поводу дежурства.

— Даже жаль.

Он кивнул в сторону пустого кабинета географии. Тася пошла за ним из упрямства: не хотелось показывать любопытство, чего ему вдруг от нее понадобилось.

На подоконнике стояли обессиленные фикусы, на стене висела такая же дряблая карта мира с загнувшимся углом, батарея у окна постукивала, жалуясь на переработки в феврале. Дима аккуратно прикрыл дверь, не запирая.

— Сразу скажу, — начал он, — я не собираюсь тебя сдавать.

— В дурдом?

Дима сделал паузу в разговоре, дав Тасе насладиться ее остроумием, и потом продолжил как ни бывало.

— Мне нужно понять, что происходит.

— Где именно?

Он посмотрел на нее прямо, без своей вежливой полуулыбки.

— Где ты за последние две недели несколько раз оставляла вещи в скрытых местах школы. Ты либо закладчица, либо автор бота.

У Таси неприятно кольнуло внутри от такого обвинения.

— Закладчица, получается, — огрызнулась она.

Дима засунул руки в карманы брюк.

— Флешка Никиты. Сегодняшняя тетрадь из английского. И это только то, что видел я.

— Ты ведешь на меня досье?

— Я староста.

— Это неизлечимый диагноз. Помочь не смогу.

На секунду у него дрогнули губы, будто он едва не улыбнулся. До этого момента Тася не думала о том, что Дима Соколов может выглядеть не как аккуратное приложение к учительской, а как обычный человек.

— Вчера Черновик выложил пост, — сказал он. — Про Соню Маркову.

Тася насторожилась.

Соня училась с ними в параллели, в одном классе с Алиной. Спокойная, собранная, всегда лучше подготовленная, чем остальные, с идеальными конспектами и тонкими черными стрелками на веках.

— Что за пост?

Дима протянул телефон.

На экране светился снимок листка с результатами пробника по математике. Не провал — Тася бы не отказалась от такого результата. Но плохой для человека, от которого, кажется, дома ждали только круглых побед.

Подпись гласила:

Тася не сразу отдала телефон обратно.

— Откуда это?

— Вот это я и пытаюсь понять. Соня говорила, что никому этот листок не показывала. А потом я вспомнил, что видел, как она писала в бот — переписывалась с тобой, если быть точнее.

Тася выдохнула.

Вчера вечером кто-то действительно писал про родительское собрание. Спрашивал про то, что делать, когда дома будут кошмарить расспросами и наказывать лишением карманных денег. Они успели обменяться только несколькими сообщениями. Тася тогда решила, что не может помочь в таком деле, но предложила найти решение попозже.

Не успела.

— Ты думаешь, я автор Черновика?

— Нет, — быстро ответил он.

От этого «нет» стало только сложнее.

— Но, тем не менее, ты думал, что я закладчица, — невесело усмехнулась она, протягивая телефон.

Дима поджал губы.

— Извини, если прозвучал грубо. Я делаю выводы, исходя из того, что наблюдаю. Ты не первая, и ты не последняя. Поэтому я не мог исключать такой возможности.

Уловив на себе нетерпеливый взгляд Таси, Дима тут же замолк и оперся ладонями о край парты.

— В нашей школе нет порядка, — выдохнул он после паузы. — Пока у всех все прилично, все довольны. А как только у кого-то что-то летит не туда, это сразу становится его личной проблемой. Или поводом для шуток. Я не хочу, чтобы еще и этот канал стал достоянием общественности.

Тася не стала юморить над речью Капитана Америки.

Это уже не походило на допрос и уж тем более на желание ее поймать и сдать преподавателям. Дима не знал, как правильно войти в разговор, но все-таки входил, поэтому Тася соизволила вежливо уточнить:

— И чего ты хочешь?

— Сделку.

Тася смахнула вежливость, уперла руки в бока и хохотнула.

— Мы не в шпионском фильме и ты меня не вербуешь. Зачем ты мне?

Дима сразу начал перечислять:

— Я знаю об изменениях в расписании раньше всех после завуча, личные данные учителей — точнее, ту часть, которой они со мной поделились, но у других учеников нет и этого, — у кого какие ключи, кто где бывает и кто кого прикрывает. И я, в отличие от тебя, могу задавать некоторые вопросы так, чтобы это не выглядело странно.

Черт. Дима реально был ей нужен. Но Тася не подала вида.

— Самодовольно.

— Как есть.

Она уже собиралась съязвить что-то еще, но вдруг заметила, что он и правда выглядит усталым: тень под глазами, немного помятый рукав на пиджаке, будто спал в этом костюме или, наоборот, вовсе не ложился, и пальцы левой руки сжаты — Дима проследил за ее взглядом и поспешно убрал руку в карман.

Похоже, Соня ему небезразлична, иначе он бы не полез в это.

«Девочка из параллели, за которую надо отвечать» — даже выговорить это в уме оказалось сложно. Тася не любила чужую искренность вблизи, а тем более дела сердечные. С этим сложнее шутить и работать.

Телефон в кармане завибрировал.

На экране высветилось: Мухаммед Али. Следом прилетело голосовое.

Из динамика зашуршало, на заднем плане упало что-то деревянное, потом зазвучал голос Алины — быстрый, шепотом и все равно очень громкий:

Тася убрала телефон и подняла глаза на Диму.

Он протянул руку.

У нее вырвался короткий смешок.

— Добро пожаловать, — сказала Тася и хлопнула его по ладони, рассчитывая, что после первого же дня Дима Соколов сам от нее сбежит.

ГЛАВА 2: Коробка

На сцене стоял перекошенный деревянный ящик, у кулис лежала гирлянда из бумажных сердец, а в центре хаоса Алина в сияющем костюме пыталась одновременно удержать телефон, папку с текстом, сползающую шляпу с перьями и остатки собственного достоинства.

— Наконец-то, — сказала она, едва завидев Тасю.

— Что случилось?

— Во-первых, декорация с почтовым ящиком. Во-вторых, коробка с письмами. В-третьих, я ненавижу четырнадцатое февраля.

— Какими письмами? — спросил Дима.

Алина посмотрела на него, потом на Тасю.

— А он теперь с нами?

— Временно, — ответила Тася.

— Ладно, тогда быстро, — быстро, конечно, не получилось. — Ребята собирали письма всю неделю. Там всякие записки, теплые послания, признания, короче, милые штуки. Мы рандомно отобрали часть и в финале номера должны вынести их на сцену, чтобы раздать. Там Киркоров — that's me — Басков и Ванечка Дмитриенко все это делают, ну, чтобы училок порадовать, а не только детей. Не суть. Я поставила коробку под сцену, потом ее, кажется, передвинули вместе с реквизитом, потом Ника попросила убрать лишнее от света, потом Костя подавился газировкой, она у него из носа пошла, и дальше у меня в голове белый шум.

— Конечно — Ника, — прищурился Дима.

Тася обернулась и вопросительно вздернула бровь.

— Я видел ее здесь утром с камерой.

Ника Воронцова мелькнула у дальней кулисы на зов своего имени. Светлые короткие волосы рвано собраны в пучок, фотоаппарат на шее, в руках телефон, на лице — лисья ухмылка.

— Не начинай, — сердито шепнула Тася. — Камера — это не улика.

— Я не начинаю. Я запоминаю, — он пожал плечом. — Мне на нее все учителя жалуются. Называют циркачкой.

— Потому что у меня родители артисты цирка, — Ника хохотнула и скрылась за кулисой.

Дима задумчиво отвел взгляд и достал телефон. Алина тем временем уже схватила Тасю за рукав.

— Тась, если письма пропадут, кто-то решит, что его проигнорировали. Или, — она ахнула, приложив ладонь к груди. — Кто-то не встретит любовь всей своей жизни! Я не могу этого допустить!

Тася огляделась. От прожекторов пекло в висок, где-то наверху потрескивал старый провод. На сцене валялись пакеты, куски декораций, чьи-то ботинки для номера, картон и сердечки. Все выглядело как обычный творческий бардак, из которого могло пропасть что угодно.

— Где вы видели коробку в последний раз?

— Или у сцены, или в реквизиторской, или возле медиацентра, — быстро ответила Алина. — Я знаю, это ужасно звучит.

Дима взглянул на наручные часы.

— Я проверю медиацентр. Ты с Алиной — сцену и реквизиторскую. Через шесть минут встречаемся здесь.

Тася не стала спорить — времени не было, да и Дима, к ее большому разочарованию, здраво рассуждал. Единственное, что осталось непонятным:

— Почему шесть?

— Потому что по моим подсчетам это оптимальное время, если мы хотим успеть и все остальное.

— Боже.

— Да, — невозмутимо ответил он и ушел.

Алина проводила его взглядом.

— Слушай, а он вообще ничего.

— Не начинай.

— Я и не начинаю. Я просто запоминаю.

— Ужасно заразно.

Тася цокнула и присела у края сцены, отодвигая тяжелую ткань кулисы. Под сценой нашлись пакет мармелада, один кед, пачка ноябрьских афиш и поломанная снежинка из прошлого оформления. Коробки с письмами не было.

Реквизиторская напоминала Тасе платяной шкаф в мир Нарнии. Из темноты торчали ветки, коробки с надписями «Осень», «9 мая», «Новогодняя сказка», какие-то фанерные домики, сваленные костюмы и бесконечные рулоны туалетной бумаги, которых, разумеется, было не достать в самих туалетах.

— Я клянусь, я ставила ее не сюда, — бормотала Алина, переворачивая коробки. — Хотя если она тут, это даже символично. Школьная любовь потерялась среди школьного хлама. Может, тут и наш старый дворник пропал?

Тася отодвинула картонный замок, который использовали зимой в спектакле, и вдруг заметила внутри край коробки. Она просунула руку и вытащила пропажу. Коробка была немного помята, но цела.

Алина расслабленно выдохнула.

— Белочкина, у тебя соколиный глаз!

— Э-э, нет. Лучше пересчитай.

Они открыли коробку прямо на полу. Конверты лежали вперемешку: белые, в линейку, крафтовые, розовые, с наклейками и без. Кто-то перелил на письмо сладкий спрей, кто-то, наоборот, написал коротко и сухо, без всяких украшений.

Алина перекладывала их по одному, шепотом считая:

— Двадцать два… двадцать три… двадцать четыре… двадцать пять…

Она замолчала.

Тася посмотрела на нее.

— Сколько должно быть?

— Двадцать шесть.

— Ты уверена?

— Да. У меня список был.

— Был?

— Есть, — Алина полезла в телефон.

Не хватало одного письма.

Когда они вернулись к сцене, Дима уже ждал их, поглядывая на часы. В руке у него лежал маленький обрывок бумаги.

— Вы опоздали, но вижу, что коробку нашли. Молодцы.

Тася очевидно натянуто улыбнулась и сквозь сжатые зубы произнесла.

— Спасибо за похвалу.

Он коротко на нее взглянул и протянул обрывок.

— Это лежало у стола в медиацентре.

Обычный кусок бежевой бумаги, оторванный неровно, с одного края — цифра 87. Тася посерьезнела.

— И что это?

— Пост про Соню.

Она достала телефон и открыла скриншот с постом про пробник. В самом краю снимка действительно виднелся такой же уголок — бежевый, чуть смятый, с той же самой цифрой.

Тася сощурилась.

— Как ты?..

Дима ответил без особой гордости.

— Диагноз — староста.

— Случайность? — осторожно спросила Алина.

— Может быть, — ответил Дима.

Но сказал он это так, что Тася предположила: не верит.

Из-за кулисы выглянула Ника. Ее взгляд прошелся по коробке с письмами в руках Алины, потом по обрывку бумаги у Димы и задержался на Тасе.

— Ого, — сказала она. — Я-то думала, вы тут репетируете, а у вас, оказывается, «Следствие вели…».

— Очень смешно, — отрезала Алина.

Ника чуть наклонила голову.

— Да нет, правда отличный кадр. Коробка с письмами, напряженные лица, какой-то клочок бумаги... Если кто-нибудь драматично скажет «все не так просто», я вообще камеру достану.

— Ты на что-то намекаешь? — спросил Дима.

— Я? — та невинно подняла брови.

Тася прищурилась.

— Мы тебе не массовка для съемки.

Ника усмехнулась, еще раз окинула всех взглядом, развернулась и ушла за кулису.

Алина крепче прижала к себе коробку.

Репетицию успели спасти за минуту до появления Нины Павловны. Ящик перебили степлером-пистолетом и поставили ровно, сердца расправили, Костя наконец нашел нормальный скотч. Алина выбежала на сцену с дергающимся глазом и перекошенным париком.

Тася стояла за кулисой. Музыка то гремела, то обрывалась, кто-то забывал реплику, кто-то громко топал. Все было как обычно. Только ей никак не удавалось перестать думать о пропавшем белом конверте.

В обычный день это могло бы ничего не значить: потеряли или перепутали.

Но после фото письма в канале и Сониного пробника даже такие мелочи уже не выглядели мелочами.

Когда репетиция закончилась, Тася вышла из школы через боковой вход вместе с Димой. На улице быстро темнело. У крыльца лежала ледяная корка, кто-то из старших дымил за забором, мимо шли ребята с тубусами, пакетами из «Пятерочки» и стаканчиками кофе.

Несколько минут они шли молча. После теплого актового зала лицо стянуло холодом.

— Ты уже все разложил по пунктам?

— Не все, — ответил Дима. — Но кое-что да.

— Например?

Он засунул руки в карманы пальто. На фоне сырого воздуха его голос звучал чуть ниже и глуше.

— Кто-то смотрит туда же, куда и ты. Только если ты стараешься перехватить проблему до того, как о ней узнают все, то он, наоборот, ищет способ вывернуть проблему наружу.

Тасе от этих слов стало не по себе.

— Тась, — сказал Дима чуть погодя. — Сколько человек знают про твой бот? Про то, что его ведешь именно ты?

— Никто полностью.

— Это не ответ.

Тася вздохнула.

— Алина знает, что я иногда «разруливаю». Лёва помог собрать бота, но в переписки не лезет. Иногда мне помогают младшие: передать записку, отвлечь учителя, проверить, свободен ли кабинет. Все.

— И ты всем доверяешь?

— Да, — не задумываясь ответила Тася.

Дима кивнул так, будто именно этого и ждал.

— Тогда начнем с простого. Сегодня я поговорю с Соней. Завтра нужно найти Лёву. И еще я хочу понять, кто имеет доступ к медиацентру вне занятий.

Тася наконец не выдержала и пощелкала пальцами перед его лицом.

— Я взяла тебя в команду.

— Я говорю, потому что ты молчишь. Если бы ты решила, что делать...

Тася запихнула руку в карман и отвернулась. К вечеру Черновик и Дима каким-то образом успели разомкнуть привычный порядок вещей, в котором до этого она знала, за что хвататься первой. Служба существовала в ее голове, в переписках, когда можно было перечитать сообщение десять раз, удалить неудачную фразу, подумать еще ночь и выдать решение уже уверенным голосом. Там Тася была единственным человеком, которому приходилось видеть всю картину, а значит, никто не мог заметить, где она додумывала на ходу и надеялась, что интуиция опять не подведет. В общем, рядом с Димой, она снова чувствовала себя тупой, как и все одиннадцать лет учебы вместе. А в одной временной линии с Черновиком — еще и безоружной.

— Я решу. Дай мне время.

— Сколько времени понадобится? — он взглянул на часы.

— Шесть минут.

Дима поставил таймер, но, подняв голову и заметив ее взгляд, сразу отменил.

— Понял.

Они прошли мимо метро. У входа горел теплый желтый свет, рядом кто-то продавал цветы, хотя до марта было далеко, а у ларька с напитками кружили запахи химозных сиропов.

— Хочешь чай или кофе? — спросил Дима.

Тася кивнула.

Через несколько минут они сидели у окна во «Вкусно — и точка». По стеклу бежали капли, за окном люди торопились по домам, кто-то ел на ходу, кто-то смеялся так громко, что было слышно даже внутри здания.

Экран засветился новым сообщением в боте.

Тася прочитала и повернула к Диме экран.

— Это уже не просто школьные катастрофы, да? — спросил он.

— Нет, — решительно ответила Тася.

Спасать придется шанс на человеческую ошибку.

ГЛАВА 3: Письмо

В 7:01 бот прислал Тасе четыре сообщения подряд.

Тася прочитала это еще в подъезде, утерла сопливый нос, сунула телефон в карман, вышла на улицу и поспешила к школе быстрее обычного. Мороз к утру немного отпустил, но воздух все равно был колючим, и с каждым вдохом у нее слегка кололо из-за влаги в носу и на ресницах.

У крыльца уже толпились младшие, гардероб гремел дверцами, кто-то ругался из-за сменки и дуделки. Тася встала у окна, набирая ответное сообщение.

Ответ прилетел тут же, будто девочка и не закрывала переписку с ботом:

— Что случилось? — спросил рядом Дима. Его волосы еще были растрепаны после шапки, и он пытался пригладить их пальцами.

Она показала экран.

Дима прищурился и прочитал сообщения.

— О. Нормально.

— Что именно нормально?

— Ненормально. Я в смысле понял.

— Удивительно ясная речь с утра.

— Спасибо, — без всякого сарказма отметил он. — Зимнюю почту разносят сегодня на большой перемене. Если письмо не ушло раньше, успеем.

— Хорошо, — Тася уже набирала шаг, — но я думаю, что в зимней почте его нет, — и, обернувшись и заметив, что Дима за ней не поспевает, воодушевленно прикрикнула: — И вчера не было!

Они спустились к актовому залу. Боковой коридор был открыт, внутри уже кто-то шуршал бумагой и сердито разговаривал сам с собой.

Алина сидела на полу у стены в окружении коробок, списков, маркеров и конвертов. На коленях у нее лежала пачка писем, на голове держался кривой пучок, рядом стоял термос с неизвестным содержимым.

— Если кто-нибудь еще докинет мне письмо в последний момент… — ворчала она, — Я улечу в стратосферу.

— Доброе утро, — сказала Тася.

Алина подняла голову.

— Нет. У меня оно не доброе. У меня оно «почему в школьном совете так много бесполезных людей». О, Дима тоже здесь. Значит, у вас опять тайная операция.

— У нас письмо не туда ушло, — сказал Дима.

Алина закрыла глаза.

— Конечно. Конечно ушло. Конечно именно сегодня.

Тася присела рядом.

— Девочка подписала только «Мише из одиннадцатого». Без буквы. Переживает, что улетит Мише из «В».

— И правильно переживает, — мрачно сказала Алина. — Костя помогал сортировать! Поэтому я до сих пор тут торчу!

— Это был белый конверт… Может, тот, вчерашний? — обернувшись к Диме, настаивала Тася.

— Сначала проверим то, что есть тут. Где конверты на одиннадцатый «В»? — спросил Дима.

Алина ткнула маркером в стопки справа.

— Но лучше проверьте вообще все, потому что Костя, чтоб его черти драли!

Тася погладила подругу по спине, и они с Димой полезли разбирать конверты. «Полинкинсу», «Настиксу», «мальчику со второй парты третьего ряда из 8а», «если это не Вадим Речнин, то руки прочь», «Марине Игоревне» — Тася в удивлении приподняла бровь, завидев пару-тройку любовных посланий преподавательнице английского. Но нужного письма с Мишей из безбуквенного одиннадцатого нигде не оказалось.

Дима посмотрел на Тасю.

— Ты была права. Скорее всего, это вчерашнее пропавшее письмо.

Алина села ровнее, разминая виски пальцами.

— Подождите. Сейчас-сейчас. С утра какой-то белый конверт брала Ника. Сказала, ей нужен красивый кадр для сторис школьного паблика.

— Зачем ей конкретно белый конверт?

— Потому что он чистый, без дурацких наклеек. Эстетичный. Ее слова, не мои. Потом она положила его обратно. Я видела, — Алина потерла глаза, — Вроде.

— Алина, ближе к сути! — Тася умоляюще протянула к ней руки.

— После Ники сюда заходили наши из совета. Так вот, Ника положила конверт в один из пакетов, который унес Денис. Или Кир. Нет, Денис.

Тася уже подскакивала на ноги.

— И если увидите Костю, скажите, что я его ненавижу! — Алина всплеснула руками.

— Сама скажешь, — ответила Тася, потому что уже была у двери и чуть не столкнулась с Костей.

Дима нагнал ее, но на лестнице они разминулись — она взметнулась вверх.

— Если Денис пошел разносить конверты, то он на третьем, у них там сейчас история.

— Нет. Они у спортзала, как обычно! — Дима бежал вниз и уже опережал Тасю.

У поворота к спортзалу Тася услышала знакомый гогот.

Денис стоял у окна в компании двоих приятелей. В руке он держал пачку конвертов, а Миша тянул к себе тот самый белый.

— Сейчас будет мясо, — прыснул Миша. — Отправим потом в предложку Черновика?

— Это не тебе и не для Черновика, — возник Дима.

Все трое обернулись.

— Соколов, свали.

— Конверт сюда.

— Да щас, — Миша помахал письмом перед его лицом. — Тут «Мише». Я, прикинь, тоже Миша.

Он повернулся к Денису, когда Тася подбежала и выдернула конверт. Сердце у нее колотилось так, что отдавало в уши.

— Ты не один Миша на планете, — выпалила она. — Концерт окончен!

— Белочкина, ты из какого дупла выпрыгнула? — Денис охнул, когда она проскочила мимо него.

— Да епта, — Миша развел руками.

Третий парень, Артем, исподтишка направил на них телефон.

— Удали, — Тася нахмурилась.

— Душнилы!

— Удали, — насел Дима.

Миша закатил глаза.

— Удаляй. Мне не нужен геморрой с Соколовым и его училочным альянсом.

Артем нехотя ткнул в экран.

— Все.

— И из удаленных, — буркнула Тася.

Они с Димой отошли к стене. Тася достала телефон и написала в бот:

Ответ прилетел следом:

Тася улыбнулась.

Рядом Дима заглянул в экран.

— Еще один пункт выдачи?

— Конечно. У меня сервис.

— Впечатлен.

— Не надо.

Он усмехнулся, раздался звонок на урок. Народ сразу сорвался с мест: кто-то, дожевывая булочку, протиснулся между ними, кто-то на ходу застегивал рюкзак.

Тася с Димой пошли не спеша, пропуская поток.

— Кстати, — начал Дима. — Миша перед тем, как ты выдернула конверт, бросил Денису: «Ника бы заценила».

— Прекрасно.

Они помолчали, и Дима отметил:

— Ты сейчас довольная.

— Частично, — кивнула Тася. — Приятно, когда человек избегает проблем. Но меня все еще беспокоит не найденное письмо. Как его найти?

— Может, никак. Если Ника сделала акцент на этом письме специально, то все.

Тася нахмурилась.

— Объясни.

— Если кто-то услышит «пропавшее белое письмо», он подумает не про то, которое пропало из коробки, а про это, — Дима разблокировал телефон и показал Тасе пост со школьного канала. — Ника выставила его в подборке, его видели парни и мы. Физически оно было у всех перед глазами и на руках.

Тася замедлила шаг.

— Фокус…

Они дошли до лестницы, и Дима чуть посторонился, пропуская вниз учительницу с кипой тетрадей. Тася все это время смотрела куда-то мимо ступеней.

— Но зачем Нике это делать? — она подала голос. — Допустим, она реально хотела замять первое письмо. Зачем? Что в нем такого?

— Может, ей важно не само письмо, а тот, кому оно было адресовано. В списке Алины не было—

— Нет, деталей не было. Только количество писем и кратко — как выглядят.

— Очень удобно, — хмыкнул Дима, но заметив взгляд Таси, поспешил добавить. — Для Ники.

На перемене после второго урока Тася, как и обещала, оставила письмо под цветком, а сама отошла к окну и сделала вид, что переписывает материал из учебника.

Через три минуты в коридоре появилась девочка, в огромном светлом пуховике, с растрепанной косой и налипшими на лоб волосами. Она нервно огляделась, подошла к цветку, кое-как отодвинула его в сторону, прижала конверт к груди и ушла так быстро, что чуть не врезалась в преподавательницу.

Телефон у Таси тут же дрогнул.

Пауза.

Еще пауза.

Тася хохотнула. На стекле блестели капли, внизу у крыльца кто-то пытался стряхнуть снег с ботинка об ступеньку.

Через бот на ее банковскую карточку зачислили сто рублей — донат за помощь. Давненько она их не получала.

Она уже собиралась уйти на литературу, когда увидела Соню.

Та стояла у подоконника в конце коридора, бледная, что-то мелкое крутила в руке. Через мгновение рядом появился Дима. Он открутил крышку на бутылке воды и протянул ей.

Соня смотрела на него недовольно, но Тася поняла, что она прислушивается к каждому его слову.

— Выпей сначала, потом ругайся.

Тася поспешила к лестнице. Она уже подходила к кабинету, когда телефон снова дернулся.

Новое сообщение в боте.

Дима остановился рядом, Тася показала ему экран.

— У нас сегодня какой-то фестиваль катастроф, — заметил он, потерев переносицу.

— Мой обычный день, — Тася уже печатала ответ.

Ответили спустя минуту.

— Если дело касается техники, — отметила Тася, — мне нужен Лёва.

— Я тогда сейчас отпрошу нас у Людмилы Ивановны. Подожди тут.

В этот момент прозвучал звонок, Дима пробыл в кабинете не больше десяти секунд — будто учительница даже не спрашивала подробностей и отпустила его, а вместе с ним и Тасю, просто так.

Кабинет информатики находился на первом этаже, недалеко от столовой — Тася специально назвала такое место для флешки, чтобы забрать ее по пути. Дверь оказалась приоткрыта. Лёва сидел за последним компьютером у стены. На нем болталась темная толстовка, рукава натянуты на ладони, рядом на столе лежала разобранная мышка, энергетик, кола и кружка кофе, которую он явно забыл допить еще с вечера. Позавчерашнего дня.

Тася подошла и положила флешку перед клавиатурой.

— У тебя десять минут, — сказала она.

Лёва поднял глаза.

— Доброе утро тебе тоже.

— У меня насыщенный день.

— Я вижу.

Он взял флешку, вставил в ноутбук и только после этого посмотрел на Диму.

— Сокол?

— Соколов, — поправил его Дима, как поправлял каждого.

Лёва закатил глаза.

— Принес листочек с дежурством? У меня как раз черновики закончились.

Тася неудачно подавила усмешку. Лёва щелкнул мышкой, нахмурился, потом открыл какую-то свою папку с кучей файлов.

— Кто выдернул флешку, как дикарь? Кто так обходится с техникой?

— Не знаю, — Тася выдохнула. — Но подозреваю, что владелец какой-то психованный из-за оценки.

— Очень похоже.

Дима оперся на соседний стол.

— Спасти можно?

— Сейчас посмотрим, насколько человек любит делать резервные копии.

— Он не помнит название презентации, — уточнила Тася. — Но там что-то про биологию.

— Тогда нет, — спокойно ответил Лёва.

От него всегда было одно и то же ощущение: все звучало чуть суше, чем у других, но почему-то от этого легче дышалось. Лёва не суетился, не делал страшных глаз, не спрашивал «а как же так получилось». Открывал, смотрел, чинил, не задавал лишних вопросов — в общем, просто помогал Тасе и делал ее жизнь чуть спокойнее.

Дима, кажется, это заметил.

— Ты часто ей помогаешь? — спросил он.

Лёва не отрывался от экрана, даже не опускал взгляд на клавиатуру, печатал так.

— Когда она приходит с видом «все срочно», да.

— То есть часто.

— Я вообще-то тут, — отозвалась Тася. — Могу выйти.

— Нет, — одновременно сказали парни.

Лёва усмехнулся.

— Нашел.

Он скопировал файл на рабочий стол, проверил, что презентация открывается, и протянул флешку обратно.

— Скажи своему несчастному парнишке, что он мне должен извинение за то, что я увидел в папке с нетривиальным названием «домашка младшего брата».

— Скажу, что ты спас его защиту, диплом, работу, брак и троих детей.

— Не преувеличивай. Детей максимум двоих.

Тася уже взяла флешку, но Дима вдруг спросил:

— Слушай, а ты же Тасе бот собирал?

Лёва поднял глаза.

— Ну да.

— Еще кому-то в школе делал что-то похожее? Форму, анонимку, что угодно?

Лёва откинулся на спинку стула.

— Не-а.

Дима скрестил руки на груди.

— Точно?

— Сокол, если бы я каждому второму в этой школе собирал ботов, я бы уже сошел с ума. Мне одной белки хватает.

Тася фыркнула.

— Это была не шутка, — заметил Лёва.

— Тем более.

Дима ничего не ответил, только кивнул, но взгляд у него остался внимательный, цепкий. Тасе это не понравилось.

— Все? — спросила она.

— Все, — ответил Лёва.

— Тогда мы пошли. У нас, как выяснилось, очень плотный график.

— Я заметил.

У двери Тася обернулась.

— Эй, мальчик-гений Джимми Нейтрон!

— М? — Лёва тоже обернулся.

— Спасибо.

Он махнул рукой и снова уткнулся в экран.

— Иди спасай человечество.

В коридоре Дима молчал до самой лестницы.

Только когда они начали подниматься, он спросил:

— Ты точно ему доверяешь?

Тася крепче сжала флешку в ладони.

— Да.

— Просто да?

— Дим, он мой старый друг. Он мне бота собирал. И вот это все тоже чинит без лишних вопросов. Что тебе не нравится?

— Не знаю.

— Очень содержательно.

— Он соврал бы, если захотел.

Тася шумно выдохнула.

— Это интуиция?

— Это наблюдение.

Ну конечно! Она замечала за ним это и раньше — Лёва вообще выпадал из Диминого понимания школьной системы: мог официально прогулять урок, но зайти на пару минут, чтобы настроить проектор или еще по какой-то технической мелочи, и его снова отсылали в кабинет информатики. Дима же смотрел с настороженным вниманием, будто в попытке нащупать границу, за которой Лёвина лень превращается во что-то другое — что стало причиной инцидента в медиа-центре. И Тасю бесило, что сейчас он, кажется, опять решил искать эту границу.

— А ты всем так не доверяешь или только тем, кто умеет делать то, чего не умеешь ты?

Тася уткнулась в бот, поэтому не заметила, как Дима изменился в лице.

Честно — пункта выдачи в кактусах никогда не было, Тася придумала его только что, потому что вредничала. Ответ прилетел:

После уроков у гардероба как обычно было тесно и шумно. Тася застегивала куртку, когда рядом возник Дима, чтобы тоже одеться. Они молча стояли спиной к спине, пока Тася не обернулась — поняла, что перегнула:

— Извини.

Вышли из школы вместе. На улице подмораживало, дворники еще не успели засыпать дорожки песком, и Тася пару раз проехалась подошвой по льду, прежде чем нашла равновесие. Автобус у остановки покосило в бок от того, как в него набились работяги и студенты, народ тянулся к метро.

— Завтра что? — спросил Дима.

— Пока не знаю. Может, все решат пожить спокойно, и я выйду на пенсию?

— В шестнадцать рано.

— Могу себе позволить, — она показала скрин зачисления на несколько тысяч рублей.

— Это из бота? — удивился Дима.

— Да, донат, может, от последнего анонима. Так как это наше общее дело, можем потратить деньги вместе и опять зайти в точку?

Сзади послышался голос Сони:

— Дим, подожди!

Он обернулся. Соня догнала их у ворот, поправляя на плече сумку.

— Привет, — выглянула из-за плеча Тася.

— Ой, привет, — она сразу повернулась к Диме. — Ты домой сейчас? Пойдешь со мной? Я не хочу одна слушать мамины голосовые по дороге.

— Пойду.

Это прозвучало так просто и привычно, что у Таси внутри неприятно дернулось.

Дима повернулся к ней:

— Тогда до завтра? Деньги можешь Лёве отправить, я думаю, он заслужил.

— Угу.

— Напишешь, если что-то прилетит?

— Может быть.

— Белочкина.

— Напишу.

— Спасибо.

Он кивнул и ушел с Соней вдоль улицы. Та что-то говорила ему быстро и раздраженно, он слушал, потом взял у нее сумку, хотя она явно не хотела отдавать.

Тася смотрела им вслед дольше, чем надо.

— У-у-у, — протянула рядом Алина.

Тася даже не вздрогнула.

— Молчи.

— За что? Я еще ничего не сказала.

Подруга встала рядом, сунув руки в карманы.

— Ну, если хочешь мое очень ценное мнение, — все-таки сказала она, — ты сейчас выглядишь так, будто только заметила, с каким человеком училась на протяжении стольких лет.

Тася резко повернулась к ней.

— Ты вообще их видела?

Алина прищурилась, потом медленно расширила глаза.

— Oh. My. God.

— Даже не начинай.

— Тась.

— Нет.

— Ты ревнуешь.

— Как дела с Костей?

Алина зашикала, Тася рассмеялась, и обе подруги направились в сторону дома.

Телефон снова завибрировал, сообщение появилось в чате с утренней проблемой.

Тася улыбнулась и убрала телефон в карман.

Ладно.

Хотя бы у кого-то сегодня день закончился нормально.

ГЛАВА 4: Попугай

Половина школы кашляла, вторая половина чихала.

Тася хорошо себя чувствовала с утра. Последние несколько дней недомогала, но сегодня ей правда было неплохо. Всего лишь горло царапало, нос то закладывало, то отпускало, а голова была тяжелой и мутной.

Учеба опять просела, поэтому Тася не могла прогуливать, и лишь рассчитывала на то, что если вести себя как здоровая, то она и будет здоровой.

На первой перемене план дал трещину.

Она стояла у окна на втором этаже и переписывала у Алины домашку по обществу, когда чихнула так громко, что проходящие мимо младшеклассники взвизгнули.

Алина свела ладони вместе.

— Ну все.

— Что «все»?

— Ты заболела.

— Неправда.

— Правда. Ты чихаешь, как мой дед. Помнишь, что с ним было?

— Он умер. Но, Алин, ему было за девяносто, и умер он от рака простаты.

— И что?

Алина сунула ей упаковку бумажных платков и продолжила, как ни в чем не бывало:

— Хорошо, сменим тему, пока ты вытираешь сопли — сегодня после школы я опять к Марине Львовне.

— Она решила тебя взять обратно?

— Да. За дополнительную плату. Буду снова изображать человека, который мечтает поступить на юрфак, чтобы моя мама расплакалась от счастья, дала мне денег, и от счастья плакала уже я.

— А что так? Я думала, с прошлого раза мы все уладили.

Алина махнула рукой.

— Потом. Давай о тебе — ты когда в последний раз открывала литературу?

Тася вытащила платок и высморкалась.

— У меня сложные отношения с Онегиным.

— У тебя со всеми сложные отношения, что требуют от тебя дольше пяти минут наедине.

— Ложь.

Это была правда. Сборник по литературе лежал в рюкзаке уже третью неделю. Английский хотя бы иногда открывался, обществознание чуть меньше, но все же. Литература просто ездила с Тасей по школе и до дома.

— Зато Соколов, — сказала Алина, кивнув в конец коридора, — уже решил десять профилей до завтрака.

Дима и правда шел к ним с толстым сборником по математике под мышкой и закручивал термокружку. Он выглядел бодрее Таси только на первый взгляд. Если присмотреться, было видно, что тоже не выспался, либо недомогает.

— Доброе утро, — сказал он.

— Привет-привет, — отозвалась Алина. — У Таси чума, а у тебя как дела?

Тася снова чихнула так, что кружка в руках Димы дрогнула от его удивления. Он перевел на нее взгляд.

— Иди домой, я сам предупрежу учителей.

— Вы сегодня сговорились?

— У тебя голос сел.

— Сейчас встанет, — Тася прочистила горло.

Дима дал ей минуту славы, после чего поставил термокружку на подоконник, и, придерживая сборник, полез в карман за таблетками для горла.

Тася посмотрела на него с подозрением, лишь предполагая, что он еще таскает в штанах, но блистер взяла и достала оттуда одну таблетку, остальное протянула обратно.

— Спасибо, чумной доктор, но я не развалюсь.

— Хорошо, — сказал он. — Но ты можешь заразить других.

— Кого других? Все болеют. Алина только держит оборону.

Алина тем временем взяла термокружку, понюхала ее содержимое и выразительно сморщила лицо.

— Староста, я знала, что ты вывозишь свою деятельность на чем-то запрещенном, но не знала, что на этом.

Тася навострила уши, Дима в замешательстве забрал кружку и сам недоверчиво понюхал.

— Ну да, все верно. Это латте на кокосовом молоке.

Алина закатила глаза и собрала с подоконника свои учебные материалы.

— Эта простуда действует на ваши шуточные рецепторы, а я не хочу подцепить отстойное настроение, поэтому чао-какао.

Телефоны завибрировали у троих.

Черновик.

Тася выпрямилась и открыла пост.

На фото был кабинет Марины Игоревны с огромным букетом пионов на столе:

Все прочитали и заметно напряглись.

— Отстой, — вынесла вердикт Алина.

Перед глазами Таси всплыл белый конверт из зимней почты. Если его действительно кто-то вытащил специально, он мог заметить и письма Марине Игоревне, и теперь хочет использовать ее для своих сплетен.

Рядом с ней Дима поднял голову.

По коридору как раз шла Ника с камерой на плече и папкой под мышкой. За ней тащились помощницы-близняшки со штативом и пакетом удлинителей.

Дима шагнул вперед.

— Ника.

Она обернулась на ходу.

— О, вы.

— Нам надо поговорить, — сказал он.

— После второго, ладно? У меня сейчас съемка.

— У тебя всегда съемка, — кашлянула Тася.

Ника улыбнулась, легко, без всякого смущения.

— Я востребованная.

И пошла дальше.

На втором уроке Тася перестала делать вид, что чувствует себя нормально.

Голова гудела. Горло жгло даже после таблетки. Нос заложило уже всерьез. Она просидела половину русского с ощущением, что если встанет — ляжет.

На перемене даже подумывала пойти домой, но бот прислал сообщение, которое сначала показалось ей бредом на фоне температуры.

Тася моргнула.

Прочитала еще раз.

Она протянула телефон Диме.

— Это правда или мне мерещится?

— Милый кот на заставке. Твой?

— Ой, да, — Тася разблокировала телефон.

Следующее сообщение появилось перед их глазами:

Они поднялись на четвертый этаж. У кабинетов стояла тишина, только в конце коридора кто-то из младших спорил из-за дуделки. Дверь химички оказалась приоткрыта, но учителя внутри не было. Был попугай.

Он сидел под потолком на карнизе, зеленый, гладкий. Внизу на подоконнике стояла маленькая синяя переноска.

Телефон Таси вибрировал без остановки.

Тася уставилась в экран.

— Очень вовремя, — отметил Дима.

Тася написала:

И тут же чихнула.

Попугай вздрогнул и перелетел с карниза на шкаф.

Телефон снова дрогнул.

Тася натянула рубашку формы на нос, чтобы не тревожить нюх, и продолжила переписку:

— Что она пишет? — спросил Дима.

— Услышала меня.

— С таким залпом конечно.

Тася подняла переноску, заглянула внутрь. Корм на месте.

Дима уже подтащил стул к шкафу.

— Я полезу.

— Почему ты?

Он посмотрел на нее фразой «ты серьезно?», залез на стул, осторожно поднял клетку на шкаф и открыл дверцу. Попугай посмотрел на него, на клетку, и отошел.

Тася написала:

Хозяйка перечислила:

Дима посмотрел вниз.

— Ну?

— Говори: «Кефир хороший, иди домой».

— Я не буду этого говорить.

— Будешь.

Он тяжело вздохнул и очень тихо сказал:

— Кефир хороший. Иди домой.

В горле Таси сразу запершило, и ей пришлось замереть, чтобы снова не чихнуть или не прыснуть смехом.

Попугай наклонил голову.

Потом совершенно ясно сказал:

— Лера, ты дура?

Рубашка сползла с носа, и Тася срочно прикрыла рот рукой, чтобы не рассмеяться.

Телефон снова завибрировал.

Попугай тем временем перепрыгнул ближе, потом еще ближе, потом слетел и сел Диме на плечо.

— Дима… — Тася позвала его, будто он сам бы не понял, что попугай у него под носом.

Кефир клюнул его в ворот рубашки и важно произнес:

— Кефир хороший. Дима дура.

Теперь Тася уже не могла смеяться тихо. Слезы выступили на глазах, горло тут же отозвалось болью, и она закашлялась вперемешку со смехом.

Дима повернул голову.

— Не смейся, сама сейчас будешь все доделывать, — сердито шептал он, протягивая руку к попугаю.

— Не буду, — хихикала Тася. — Ты еще меня сейчас спасать будешь, когда я задохнусь.

Кефир наконец перелез с его плеча в клетку. Дима захлопнул дверцу.

Телефон Таси же затрясся от входящих. Она лишь ответила:

Они отошли в конец коридора. Через две минуты из-за угла мелькнула девочка, не старше седьмого класса, забрала переноску и скрылась по лестнице.

— И все? — спросил Дима.

— И все, — сказала Тася. — Так работает анонимность.

Он посмотрел на нее немного растерянно.

— Но мы её видели, и узнали имя. А она тебя явно слышала.

Тася покачала головой.

— Да, но это дело закрыто. Об этом никто не узнает, и мы не будем про это вспоминать.

Дима задумчиво почесал затылок. Они уже собирались идти вниз, когда Тася увидела на лестнице Нику. Та говорила с кем-то по телефону и явно спешила.

— Ника! — хором.

Ника подняла голову, увидела их и тут же улыбнулась.

— Ребят, позже! Правда!

И она снова исчезла, свернув в коридор к актовому залу.

На обеде Черновик выложил новый пост — все стало еще хуже. Фотографии было две: на первой, очень смазанной, сделанной исподтишка со стороны дверей, у стола Марины Игоревны стояли трое старшеклассников; на второй фотографии на столе были раскиданы записки с оскорблениями.

— Стерва. Поганая дрянь. Су…

— Алина, мы поняли. Не надо это перечитывать.

— Ну, отчасти я согласна с этими словами. Она меня достала поправлять в произношении.

— Реально?

— That's real like a fuc… — нативно начала она, но ее остановила вытянутая рука с тетрадью.

У Таси ухудшилось состояние, началась потливость. Она оттянула ворот рубашки и пыталась намахать под нее свежий воздух конспектами по литературе — хоть где-то те пригодились.

Нику пытались ловить еще два раза.

После четвертого урока она мелькнула у медиацентра, заметила Тасю с Димой и тут же свернула в актовый зал. Когда они зашли следом, внутри уже никого не было, только два пустых стула, штатив и Костя, который валялся на пуфике и тыкался в диджейский мини-контроллер:

— Она ушла минуту назад.

— Через стену? — спросила Тася.

— Я не следил. А че, так можно?

Потом Ника появилась на лестнице, помахала им с нижней площадки и крикнула:

— Я правда не могу сейчас, у меня дедлайн!

— Все, — сказала Тася, поднимая руки вверх. — Попугая поймать проще.

К пятому уроку она сдалась окончательно.

Дома было вязко тихо. Из комнаты отца тянулся свет от телевизора, на кухне в раковине стояли две кружки и тарелка, которую никто не убрал с утра. Кот встретил Тасю в коридоре, потерся о ногу и недовольно мяукнул, потому что ужин запаздывал.

— Да, я тоже, — сказала ему Тася и чихнула.

Она успела покормить кота, выпить пакетик порошка от простуды и лечь на диван с пледом, когда в дверь позвонили.

Открывать не хотелось, но звонок повторился, и отец крикнул из комнаты, чтобы Тася открыла дверь.

Она подошла, не включая верхний свет, посмотрела в глазок и выругалась.

На площадке стоял Дима, в его руках было несколько пакетов.

Тася приоткрыла дверь ровно на длину цепочки.

— Ты что тут делаешь?

— Держи.

Он поднял один пакет. Через белый целлофан ярко виднелись апельсины.

Тася растерянно посмотрела на него. Она все еще не открывала шире. За спиной в коридоре ее окружала темнота, из комнаты отца бубнил телевизор, и пустить Диму внутрь сейчас казалось невозможным. Он это понял. Конечно понял.

— Я не напрашиваюсь, — сказал Дима.

— Я не...

— Я знаю.

Тася закрыла дверь, сняла щеколду и приоткрыла дверь шире, чтобы забрать пакет.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

Повисла пауза.

Дима сунул руку в карман куртки и сказал, глядя на номер квартиры:

— Я понимаю, что ты мне не доверяешь.

— Это не так, — соврала она.

— Так, — отметил он. — И это нормально. Я напросился работать с тобой, чтобы следить за школой. Помог тебе пару раз, но это ничего не значит.

Тася сильнее сжала ручки пакета.

— Дим...

— Я готов помогать дальше. С твоей службой школьных катастроф, попугаями, письмами, Черновиком, чем угодно. До выпуска хотя бы дожить без полного кошмара. Этого уже достаточно.

Он наконец опустил на нее глаза.

— Даже если ты будешь каждый раз смотреть на меня так, будто еле терпишь.

Тася открыла рот, потом закрыла.

Потому что возразить было нечем.

В этот момент позади ее ног протиснулся кот.

— О, — сказал Дима. — Тот самый.

— Ага.

— Как зовут?

Тася опустила глаза на рыжего пушистика.

— Огурец.

Дима улыбнулся.

— Кефир с Огурцом не мешать.

— Нет, ну, в целом можно, но я в исправлении этой катастрофы участвовать не буду.

Огурец сел Диме на ботинок.

— Он меня одобряет, — хмыкнул Дима.

Тася хотела развеять миф и поделиться фактом, что Огурец одобряет всех, у кого есть пакеты с едой, но проглотила фразу, которая могла испортить магию зарождающейся дружбы.

— Да, — в итоге кивнула она, соглашаясь с самой собой, — одобряет.

Она аккуратно взяла Огурца на руки.

— Спасибо, что зашел.

— Выздоравливай.

— Зуб даю.

— И не забудь принести справку от врача или родителей, чтобы не было проблем с учителями.

— Зуб даю, второй накидываю.

— И если что-то прилетит в бот — пиши.

— Все, Дима, давай, иди!

Дима усмехнулся и пошел к лестнице.

— Подожди! — хрипло окликнула его Тася.

Он обернулся.

— Попугай был не прав, если что.

— Я и не думал, что он прав, — Дима посерьезнел. — Это же попугай.

Она дождалась, пока стихнут его шаги. Огурец завозился у нее на руках и ткнулся мордой в подбородок.

— Что? — шепотом спросила Тася. — Просто попугай?

Кот, конечно, ничего не ответил.

ГЛАВА 5: Суп

К третьему дню больничного Тася успела пересмотреть все части «Шрека», разобрать стирку, дважды поругаться с чайником, протереть все поверхности в доме и вычесать Огурца так тщательно, что после получилось свалять из его шерсти ботинки на все лапки.

Сейчас Огурец валялся на спинке дивана в окружении сброшенной им обуви и следил за хозяйкой с тяжелым осуждением. Тася сидела на полу, сортировала тетради в стопки и время от времени шмыгала носом. Горло уже почти не болело, но насморк держался стойко и не собирался сдавать позиции. По записке от отца из школы ее официально отпустили «до полного выздоровления», но полное выздоровление, по ощущениям, было очень занятым и пока не планировало приходить.

Телефон лежал рядом экраном вверх.

Сообщений в боте за утро накопилось достаточно. Два — какие-то мелкие, которые Тася решила удаленно при помощи младшеклассников. Одно — от Сони, которое Тася не решалась открывать. И еще одно — осторожное.

Тася перечитала его, наверное, в шестой раз.

Конечно, писала Марина Игоревна.

Тася успела перепроверить скрины, открыть их рядом и понять, что все сходится плохо. На первом фото — кабинет Марины Игоревны, букет пионов, ежедневник, ручка, мел, тетради и прочие учебные мелочи. На втором — тот же стол, с другого ракурса, все лишнее отодвинули, выставили композицию лишь с букетом и стикерами с оскорблениями, чтобы и дурак понял, что это ее стол.

Тася перевернулась на живот, открыла чат с Димой и перечитала их утреннюю переписку.

Дима размышлял.

Тася тогда набрала.

Он предупредил.

После этого Дима больше не писал.

А Тася не могла нормально ни читать, ни лежать, ни залипать в ноутбуке. Из-за дела, конечно. Она помыла посуду, открыла окно на кухне, закрыла окно на кухне, потому что сразу замерзла, вытащила Огурца из-под кровати и посадила себе на колени.

— Хоть ты от меня ничего не скрываешь, — шепнула Тася.

Огурец замурчал. Телефон завибрировал.

Мухаммед Али.

Тася даже не успела ответить, как в дверь позвонили. Подруга стояла на площадке в маске, в перчатках и с пакетом в руке.

Тася приоткрыла дверь.

— Ты с ума сошла?

— Мне нельзя болеть! — глухо сказала Алина через маску. — Мама хочет слетать в Лондон на выходные.

— Ты с ней полетишь?

— Нет, блин, она в Лондон, а я в стратосферу.

Она сунула пакет ей в руки.

Внутри лежали мандарины, сок, пара булочек и тонкая папка.

— Что это?

— Литература. Английский. Любовные послания от Димы.

Тася прислонилась плечом к двери.

— Ничего из этого мне не надо. Но за еду спасибо.

Из-за угла выглянул кот, но, завидев маску и перчатки, как у ветеринаров, убежал.

— Огурчик! Куда же ты… как же так, не признал…

— Не бери на свой счет, у него стресс, потому что я долго торчу дома, — Тася махнула рукой. — Что в школе?

Алина закатила глаза.

— So bad. Ника носится, будто в жопу ужаленная или ей платят за километраж, и, конечно, ее никто не может поймать, кроме тебя. Костя дебил. Соня злая. Дима тоже на нервах. А еще мне нужна от тебя услуга, когда выздоровеешь.

— Какая?

Алина замялась. Это уже было странно.

— Мне надо, чтобы Марина Львовна от меня отказалась.

Тася моргнула.

— Уже?

— Да.

— Алина.

— Я больше не могу. У меня через нос и уши лезут статьи уголовного кодекса. И у нее эти бесячие звенящие серьги в виде весов, I can’t, — Алина изобразила интонацию учительницы. — Одни весы — знак зодиака, а вторые — весы правосудия, — и снова переключилась. — Я сегодня сорок минут слушала, как она объясняет мне, что в юриспруденции я раскроюсь, типа, это написано в моей натальной карте, которую она же и составляла по просьбе мамы.

— А маме ты что скажешь?

— Ничего. В том и смысл. Надо, чтобы Марина Львовна сама решила, что я безнадежна. Или что у нее перегруз. Или что ретроградный Меркурий запрещает ей готовить меня к обществу. Что угодно. Только без моего участия, потому что если мама поймет, что я это устроила, мне и моему достатку конец.

Тася не удержалась и засмеялась, и сразу закашлялась. Алина развела руками:

— Вот. Я поэтому и не захожу. Ты мне сейчас тут все вирусы на лестницу выплюнешь.

— Очень трогательная дружба.

— Я тебя люблю на расстоянии.

Тася вытерла нос рукавом свитшота и кивнула:

— Хорошо, я что-нибудь обязательно придумаю.

Алина понизила голос и даже приспустила маску с губ:

— И еще. Соня с Димой поругались.

Тася нахмурилась.

— Я просто случайно увидела, как Дима на перемене с ней ругался. Точнее, она с ним. Он куда-то дернулся, видимо, по вашим делам, а Соня хотела, чтобы он посмотрел ее эссе по английскому. Потом на большой перемене у нее был вообще ужас по биологии, ее училка тормозила в коридоре при всех.

Тася уже тянулась к телефону, к переписке с Соней в боте, а Алина продолжала.

— Дима после этого ходил молчаливый. А еще строго разговаривал с Дэнчиком и остальными. Дэн мне потом жаловался.

Алина поправила маску.

— Все, мне пора, я, может, до выходных успею еще зайти.

— Спасибо большое. Хорошей поездки.

— Гудбай!

Она ушла вниз по лестнице. Тася закрыла дверь и увидела, что Огурец недоверчиво выглядывает из комнаты.

— Все, — сказала она ему. — Коронавирусный патруль ушел.

Огурец медленно вышел, понюхал пакет с мандаринами и сел на него.

Тася начала перечитывать сообщения от Сони.

Тася ее понимала.

Тут Тася ее уже не понимала, но читала дальше:

Тася села на край дивана и наконец ответила:

Ответ пришел быстро:

Тася поморщилась.

Пауза.

Тася потерла лоб.

— Господи, — пробормотала она и посмотрела на Огурца. — Откуда вы такие вылупляетесь?

Огурец медленно моргнул, не беря на себя ответственность.

Она все-таки написала:

Соня долго не отвечала.

За это время Тася собрала разбросанные вещи, закинула еще одну стирку, вытерла стол на кухне и достала из холодильника курицу, которую отец вчера купил и, конечно, забыл приготовить. Огурец ходил за ней по квартире и орал.

Ответ от Сони пришел, когда Тася резала картошку.

Ну, разумеется. Тася сама редко заходила в социальные сети, но отказать на такую просьбу не могла — на миг ей показалось, что они с Соней будто сидят друг напротив друга в кафе. Она представила, что это лишь еще одна катастрофа, которую можно быстро уладить. Однако, пока Тася листала свою ленту и пересылала в бот ссылки на видео с ИИ-котами, кастрюля на плите начала пыхтеть — крышка упала и напугала Огурца. Тася выругалась и продолжила готовку, поэтому пропустила еще один эмоциональный поток Сони.

Вот это Тася уже читала внимательнее. Точки появлялись и исчезали дольше обычного. В итоге Соня сама закрыла тему:

Конечно.

Тася поджала губы.

Соня ответила:

Тася усмехнулась.

— У нас уже почти дружба, да? — спросила она у Огурца.

Огурец в этот момент пытался залезть в пакет с луком и разговор поддерживать не стал.

Пока курица жарилась, а суп сонно булькал в кастрюле, Дима так и не написал. Тася несколько раз смотрела на чат, потом откладывала телефон обратно на подоконник. Ей было неприятно от того, что она вообще ждет. Особенно потому, что в голове жила удобная версия: Дима и Соня вместе. Сегодня поссорились, но завтра помирятся.

Телефон завибрировал, когда Тася мыла доску после готовки.

На этот раз Дима.

Мысли повисли в голове, как капля воды, застывшая на кончиках пальцев. Да, Дима наверняка пишет ей от нечего делать. Тася выдохнула, теплая капля упала с руки на экран телефона и отправила в чат стикер — Дима успел увидеть кота, у которого изо рта течет слюна.

Тася быстро вытерла руки о кофту и набрала:

Ответ пришел через минуту.

Тася села на табурет и, чтобы развеять обстановку, напечатала:

Дима не отвечал пару минут, и Тася даже успела представить, как сгустились его брови в непонимании, поэтому решила набрать уточняющее сообщение, что шутит, как в этот момент получила в ответ стикер с котом со слюной изо рта, но в шляпе детектива, с лупой и диктофоном.

Тася захохотала, но резко оборвалась. Это неправильно.

На этот раз Дима не отвечал секунд тридцать.

Тася долго смотрела на экран, потом написала:

Снова пауза.

На этом переписка закончилась. Тася перешла в бот и почему-то еще несколько минут смотрела в пустой чат, в ожидании сообщения с просьбой срочно разрулить чью-то катастрофу.

Катастроф, к сожалению, не появилось.

К девяти вечера квартира блестела, и Тасе даже стало легче дышать. На столе стоял ужин, Огурец был накормлен и теперь валялся на диване кверху пузом, позволив надеть на себя один ботинок. Тася успела даже открыть английский.

Отец пришел позже обычного.

В одной руке у него был пакет из аптеки. В другой — из «Магнита».

Тася подняла голову.

— Привет.

Отец посмотрел на нее чуть внимательнее, чем в последние дни.

— Привет. Как ты?

Она даже выпрямилась.

— Уже лучше, — уверенно сказала Тася. — Нос только достал.

Отец кивнул, поставил пакеты на стол и начал доставать по одному: лекарства, шоколадки, лимон, чай, сироп.

У Таси внутри глупо и ярко потеплело.

— Это мне? — спросила она.

— Ну не Огурцу же, — ответил отец. Потом все-таки добавил: — Хотя ему тоже можно купить что-то вкусное в следующий раз.

Тася улыбнулась так быстро, что сама не успела это спрятать.

— Я ужин сделала.

— Вижу.

— Чайник сломался, — скорее продолжила она, чтобы беседа не прекращалась. — Два раза сегодня протек.

— Завтра куплю новый.

— Возьмешь с таймером? Я у Алины дома видела. Там он еще температуру показывает и всякое такое, прикольно, да?

— Ага.

Он сел за стол, и Тася принялась раскладывать ужин по тарелкам, стараясь не торопиться заметно. Руки у нее дрожали чуть сильнее, чем должны были. От температуры, от воодушевления — она сама не понимала.

Ели молча. Ложки тихо стукались о тарелки. Только Огурец говорливо крутился у стула, задевал лапой ноги и ждал, что кто-нибудь признает его главным страдальцем этого дома.

Тася несколько раз уже открывала рот.

Потом все-таки решилась.

— Хочешь потом фильм посмотрим? — спросила она, стараясь сделать это легко. — Можно мюзикл какой-нибудь. Ты же любишь.

Отец поднял глаза.

«Да, давай, будет здорово». Или хотя бы: «Ну, можно».

Но он покачал головой.

— Не сегодня, Тась. Я очень устал.

Да, конечно, он не отказывал ей нарочно. У него просто опять не осталось сил только на нее.

— А, — притихла она. — Ладно.

Отец встал из-за стола.

— Спасибо за ужин.

— Угу.

Он постоял еще секунду, будто хотел что-то добавить, но не добавил. Забрал чай, кивнул сам себе и ушел в комнату. Оттуда заговорил монотонный голос спортивного аналитика.

Тася так и замерла с ложкой в руке. Потому что на несколько минут — пока отец ставил на стол лекарства, пока спрашивал, как она — ей и правда показалось, что, может быть, еще не все потеряно. Что, может быть, между ними еще можно что-то собрать заново. Медленно, криво, не сразу — но можно.

Но нет.

Тася встала так, что стул скрипнул по полу, прижала ладонь к губам и пошла в коридор, даже не понимая толком, куда именно. Ноги сами привели ее в мамин кабинет. Свет из коридора ложился на пол узкой полосой и доходил до окна. Вдоль стен тянулись книжные шкафы, плотно набитые романами, старыми словарями, книгами в потертых обложках, которые мама перечитывала по десять раз. У окна стоял маленький диванчик, на котором она любила дремать, поджав ноги и завернувшись в плед.

Тася дошла до него, свернулась калачиком и только тогда расплакалась.

ГЛАВА 6: Фотопленка

Отец принес новый чайник. Обычный. И Тася поспешила в школу.

— О, живая, — сказала Алина, выныривая из толпы. — Я уже думала, ты не вернешься и мне одной придется тянуть все до июня.

— Моя ты нежная… — Тася положила ладонь на грудь, изображая растроганность.

— Я вообще-то страдала.

— В Лондоне?

— Да. Даже туда Марина Львовна дотянулась со своими гороскопами и схемами по праву.

Тася невольно улыбнулась.

— Я помню о твоей просьбе. Работаем.

Алина зашикала так, будто нюхачи Львовны повсюду, но тут же прищурилась и кивнула Тасе за спину.

Дима шел к ним через холл. Под мышкой у него, как всегда, лежали тетради и распечатки. Телефон в руке, во второй — кружка-термос, лицо собранное, но не спокойное. Тася почему-то сразу вспомнила его «я понимаю, что ты мне не доверяешь», и у нее внутри все снова стало неровным.

— Привет, — сказал он, остановившись перед ней.

— Привет.

Алина сделала крошечный реверанс.

— Я вас оставлю. Мне еще нужно добежать до кабинета и сделать вид, что я подготовилась к истории.

— Ты не подготовилась? — удивилась Тася, лишь бы задержать подругу и не оставаться с Димой наедине.

— Нет. Я хочу, чтобы мне ставили оценки за харизму. Многого прошу?

— Ни в коем случае. Удачи.

И Алина ускользнула в толпу.

Они остались вдвоем посреди коридора. Дима чуть поправил бумаги под мышкой.

— После второго попробуем выловить Нику? — уточнил он.

Тася кивнула.

— Думаешь, она на этот раз не убежит?

Уголок его рта дернулся.

— Думаю, убежит.

— Обнадеживающе.

— Как есть.

Тася уже собиралась ответить что-нибудь колкое, но в этот момент увидела в конце коридора Соню. Та шла к лестнице, глядя в телефон, и у Димы почти сразу загорелся экран новым сообщением.

Тасю это почему-то кольнуло быстрее, чем она успела себя остановить.

Она отвела взгляд:

— Ладно, после второго.

Дима помедлил.

— После второго.

Первый урок прошел мутно. Тася вроде бы сидела, вроде бы что-то записывала, даже один раз ответила, когда ее спросили, но сейчас не смогла бы вспомнить ни вопрос, ни свой ответ. На втором, литературе, Тася ловила себя на том, что листает бот, особенно часто перечитывая сообщения Марины Игоревны. Из-за болезни с нее не спросили часть домашки, но велели сдать сочинение до конца недели, и Тася машинально кивнула, даже не сразу поняв, что кивает именно учительнице, а не своим мыслям.

На перемене они с Димой нашли Нику у медиацентра. Она сидела на столе, выставленном в коридоре, листала фотографии на камере и одновременно спорила с помощницами-близняшками насчет подписи к школьному посту.

— Ника, — сказала Тася.

Она подняла голову, увидела их и закатила глаза.

— Вы удивительно упорные.

— Нам нужны твои снимки из актового зала. В тот день, когда пропала коробка с письмами. Пожалуйста, — добавил Дима.

Ника наклонила голову и с игривостью уточнила:

— Зачем?

— Потому что мы просим.

— Очень убедительный аргумент, Соколов.

— Мы не уйдем, — встряла Тася.

— Это уже ближе к правде.

Ника хмыкнула, спрыгнула со стола и отдала камеру.

— Только быстро.

Сначала шло именно то, чего и стоило ожидать: сцена, Алина с почтовым ящиком, Костя спит с открытым ртом, бумажные сердечки, кто-то с микрофоном, общий план зала, еще общий план, Алина на кого-то орет, девятиклассники у кулис со светом, фрагменты репетиции. Ника снимала хорошо, этого у нее не отнять.

— Дальше, — командовал Дима, стоявший у нее за плечом.

Тася листнула.

На следующем снимке был край сцены, боковая кулиса и часть стены у медиацентра. Фото вышло смазанным, как будто Ника повернулась слишком резко. И прямо в этом смазанном куске стоял Лёва — в своей темной толстовке, наклонившись к чему-то у стены.

Тася замерла. Дима кивнул.

— Еще.

Следующие кадры шли обычными, из повседневной жизни школы, но среди них снова засветился Лёва — теперь уже на фоне, где в основе композиции стояла улыбающаяся тетя Валя с ведром, а он мелькнул возле двери медиацентра.

— Стоп. Что он там делал? — спросил Дима.

Тася вскинула голову.

— В смысле?

— Он не должен был быть ни в актовом, ни в медиацентре.

— Почему не должен?

— Потому что он не из школьного совета, к репетиции отношения не имеет, а на вход в медиацентр у него запрет после прошлогоднего инцидента.

Дима не отводил взгляда от экрана.

— Слушай, — сказала Тася строже, чем собиралась, — по одному смазанному кадру ты сейчас серьезно будешь его в чем-то подозревать?

— Не по одному. По двум.

Ника сложила руки на груди и с интересом наблюдала, как они начинают злиться друг на друга.

— Если вам нужно поругаться, я могу отойти.

— Нет, — сказал Дима.

— Да, — сказала Тася.

Ника усмехнулась.

— Только камерой не размахивайте, она дорогущая.

Но отошла все-таки к столу и девочкам.

Тася еще раз пролистала снимки с Лёвой, потом протянула камеру Нике и обратилась к Диме.

— Идем отсюда.

До звонка оставалось минуты две. Кто-то пробежал мимо с рулоном ватмана, из дальнего кабинета донесся смех, а у Таси внутри уже клокотало раздражение.

— Ты в него вцепился, — заявила она, как только они отошли подальше.

Дима нахмурился.

— Это логично.

— Нет. Логично то, что Ника вычистила всю подборку. Там остались только чистовые кадры — даже Костя спал в позе, как на обложку Vogue, — и два смазанных с Лёвой.

Он молчал.

Тася продолжила, уже злее:

— Она тщательно следит за фотопленкой, и только Лёва у кулис и медиацентра случайно не удалился? Серьезно?

Дима несколько секунд смотрел на нее, потом отвел взгляд.

— Да, — сказал он тихо. — Ладно. Согласен.

— Вот и отлично.

— Нет, не отлично.

Она замолчала.

Дима потер переносицу и заговорил уже совсем иначе. Без обычной сухой собранности.

— Прости. Я перегнул.

Тася моргнула. Дима посмотрел мимо нее, в окно.

— Потому что... — Он запнулся, и это было на него не похоже. — Потому что меня раздражает, как ты его защищаешь.

Тася нахмурилась.

— Извини?

— Неважно.

— Нет уж, если начал...

— Просто я не понимаю, — сказал Дима громче. — Когда речь о нем, ты сразу встаешь против моего мнения. Даже не разбираясь. Я считаю, что его надо проверить, а ты даже не допускаешь такой возможности, несмотря на то, что у него есть полный доступ к твоему боту.

Повисла короткая тишина.

И в этой тишине Тасе вдруг стало до обидного ясно: Дима сейчас спорит не только про расследование. Конечно. У него и так Соня, школа, другие старосты, пробники, Марина Игоревна, а теперь еще и Лёва под ногами. Он устал и сорвался.

Как раз в этот момент у Димы загорелся экран телефона. Тася успела увидеть имя раньше, чем он перевернул мобильный.

— Иди к Соне, — сказала Тася.

Дима поднял голову.

— Что?

— Иди к ней. У вас и без меня хватает дел.

Он смотрел на нее секунду, две, явно не понимая, что она опять делает.

— Тася?

— Сама справлюсь, — отрезала она. — С Мариной Игоревной, Никой, Лёвой, и всем вообще — сама. Ты и так уже помогаешь слишком многим.

Последнюю фразу она выговорила нарочно жестко. Чтобы он не успел ничего возразить и не смотрел на нее так внимательно. Чтобы все это наконец прекратилось, пока она сама не сказала или не услышала лишнего.

Дима открыл рот, потом закрыл.

И ушел.

Тася смотрела ему вслед, пока он не свернул за угол. Потом резко выдохнула и прижала ладонь ко лбу.

Молодец.

Но злость никуда не делась. Наоборот, стала тверже. И яснее.

На следующих уроках Тася не смотрела в сторону Димы и не записывала ни слова. Сидела и думала. О первом сообщении из бота. О втором. О том, как Марина Игоревна осторожно формулировала каждую фразу. О том, что ей нужен не просто новый скрин, фото или чужой пересказ. Ей нужна сама Марина Игоревна.

После уроков Тася поспешила в двадцать седьмой кабинет.

Дверь оказалась приоткрыта. Марина Игоревна стояла у стола и раскладывала распечатки по стопкам. Цветов не было.

Тася остановилась на пороге и постучала костяшками по двери.

Марина Игоревна подняла глаза.

— Белочкина? Заходи.

В коридоре пролетел смех, внутри кабинета царило спокойствие.

— Ты уже вернулась? — спросила учительница. — Я думала, ты еще дома.

Тася ничего не ответила.

Марина Игоревна присмотрелась к ней внимательнее.

— Вид у тебя, честно говоря, все еще не очень.

— Вы тоже уставшая.

Марина Игоревна изогнула бровь и убрала прядь волос за ухо.

— Что случилось?

Тася вдруг почувствовала, как сердце начинает стучать сильнее. Еще можно было соврать. Спросить что-нибудь про сочинение. Сделать вид, что зашла из-за пропусков. Уйти и отложить на завтра. Или на послезавтра. Побежать к Диме и спросить, может, у него есть другой план?

Нет.

— Я хотела вам кое-что сказать, — начала Тася.

Марина Игоревна отложила листы на стол.

— Так.

— Это... странно прозвучит.

Учительница посмотрела на нее пристальнее.

— Белочкина, только не говори, что Черновик твоих рук дело.

Тася нервно выдохнула.

— Нет. Это я веду тот анонимный бот, в который вы писали.

ГЛАВА 7: Сообщение

Слова Таси не отлипали от Димы с самого утра.

Ты и так уже помогаешь слишком многим.

До школы он успел сделать чай для бабушки, найти ее очки, которые снова лежали в холодильнике рядом с сыром, выдернуть из розетки плиту, ответить в чат класса про деньги на пробник, переслать завучу список дежурных на неделю и по дороге решить, что сегодня обязательно сядет за профиль хотя бы на час без телефона.

Утро серело. Дима шел быстрым шагом, засунув руки в карманы, и подумал о списках для экскурсии раньше, чем о том, что забыл надеть шапку и замерз.

В школе за первые сорок минут его успели поймать классная руководительница, физрук и Денис.

Классной нужны были согласия на выездное мероприятие для девятого класса, которую почему-то должен был собирать именно он. Физруку — ключ от кладовки, который Дима, разумеется, не видел, но должен был «как-то найти». Денису — еще одно обещание, что Дима обязательно разберется с теми, кто подставил его компанию.

Он все это делал автоматически, даже не думая, что помогает.

И только где-то на второй перемене, перепроверяя домашнюю работу и пытаясь удержать дергающуюся под столом ногу, Дима поймал себя на мысли: а что вообще у него есть, кроме этого?

Школьные поручения, чужие просьбы, профили по нескольким предметам, олимпиады, списки, таблицы, дедлайны и постоянное «Соколов, подойди на минуту».

Что именно его?

Он не играл ни в какой группе, не рисовал, не собирал модели поездов, не ходил на хоккей, не читал комиксы по ночам и не мог бы честно назвать ни одного занятия, про которое сказал бы: да, вот это я люблю.

Когда у него выпадало свободное время, он открывал учебники по математике и физике. Не потому, что обожал до дрожи. Лишь потому, что у точных наук, в отличие от людей, были условия задачи и хоть какой-то шанс на окончательное решение.

Телефон в кармане снова завибрировал.

Соня.

Дима открыл чат и завис.

Он обещал ей еще вчера. Не успел. И теперь она писала уже в третий раз за утро. Ответил Дима так же:

Точки появились сразу.

В другом конце коридора шла Тася.

Волосы собраны, телефон в руках, брови чуть сведены. Она печатала, останавливалась, читала ответ и снова печатала. Мимо проносились громкие школьники, и она так спокойно лавировала между ними, хотя у нее в голове сейчас, наверняка, все работало на бешеной скорости. В этом была вся Тася — пока остальные суетятся и шумят, она стягивает весь хаос в одну точку и уже решает, что с ним делать.

Мимо прошла Марина Игоревна, и Тася пошла за ней.

Дима это заметил.

Как заметил и то, что Тася за весь день ни разу не подошла. Даже не посмотрела толком, когда они столкнулись у кабинета истории.

Стало неприятно и как-то глупо. Вроде бы после апельсинов и того разговора на площадке ему показалось, что все хотя бы чуть-чуть сдвинулось. Хотя бы появилась щель, через которую можно было говорить, а не только огрызаться.

Сегодня щели не было. Дверь снова закрылась.

На третьем уроке Дима сдал контрольную раньше всех и в освободившееся время попробовал решить два параметра, пока учительница проверяла работы. Не получилось сосредоточиться. В голове вместо цифр были Тася, Соня, те смазанные фотографии из камеры, Лёва и совершенно неожиданный вопрос: а если Тася была права? Не насчет Лёвы, а в целом… про людей, которым Дима не доверяет.

Соня, например.

Он сам же приучил ее, что рядом всегда есть кто-то, кто посмотрит эссе, сверит ответы, скажет, что делать дальше. Не потому, что Соня была беспомощной. Наоборот. Она умела многое, но в моменты паники у нее все слипалось в один большой ком, и Дима привык распутывать это за нее раньше, чем она успевала разобраться сама.

И теперь он уже не был уверен, что делал ей хорошо.

После урока Соня поймала его у лестницы.

В руках у нее были распечатки по английскому, в папке торчали карточки с лексикой, и вся она выглядела так, будто сейчас взорвется от нетерпения.

— Ты можешь сейчас?

Дима уже открыл рот, чтобы сказать «да», но…

— Сонь, нет, — вздохнул он. — Мне надо кое-что проверить. Я потом подойду.

Соня резко убрала листы в папку.

— Не надо. Сама справлюсь.

И зашагала прочь.

Сама справлюсь.

Дима вдруг остро почувствовал, как устал за день. И физически, и изнутри. От того, что всем все время что-то нужно, а у него на все есть только один выбор — собраться и продолжать. Он положил руки на перила лестницы и заметил, как дрожит левая рука.

К шестому уроку злость никуда не делась, поэтому после звонка Дима все-таки пошел к Лёве.

Кабинет информатики был открыт, оттуда выходили ученики после урока. Лёва сидел за своим местом, с наушником в одном ухе и ноутбуком перед собой. На экране бежал код, рядом лежала раскрытая тетрадь по информатике, банка с колой и два пакетика от сухариков.

— Сокол, можешь ставить прогул, мне пофиг.

— Соколов. И я не за этим, — Дима осекся, — Хотя и за этим тоже, но ладно.

Дима подошел ближе и остановился у соседнего стола. Из коридора доносились голоса младших, в соседнем классе что-то грохнуло об пол.

— Что ты хочешь? — недоверчиво спросил Лёва.

Дима не стал заходить издалека.

— Я хочу понять, можешь ли ты как-то влезть в Тасин бот без нее.

Лёва усмехнулся и снял наушник.

— Ты гонишь?

— Это не шутка.

Несколько секунд они смотрели друг на друга.

Потом Лёва откинулся на спинку стула.

— Тебя она прислала?

— Нет.

— Тогда зачем ты пришел?

— Потому что если с ботом что-то случится, она мне об этом не скажет, — ответил Дима быстрее, чем успел подумать, как это прозвучит.

Лёва прищурился, довольно цокнул.

— Значит, супергерл тебя отшила, и ты решил, что я главный злодей?

— Я решил проверить.

Лёва постучал пальцами по столу. Выглядел он не обиженным.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Смотри.

Он развернул ноутбук к Диме, открыл несколько вкладок, показал панель настроек, хостинг, переписку с самим собой. Дима понимал примерно половину из увиденного, но главное уловил.

— Вот почта, — сказал Лёва. — Не моя. Вот доступ к панели. Не мой. Вот архив установки. Его я сохранил на всякий случай, если у нее бы что-то слетело, но войти туда можно только в том случае, когда Тася сама, своими ручками, введет пароль на этом ноутбуке. Без нее я туда не полезу.

— Не можешь? — уточнил Дима.

Лёва посмотрел серьезно.

— Не полезу, — повторил он.

Дима молчал.

— Сокол, — сказал Лёва, — если бы я хотел ей навредить, я бы сейчас не сидел перед тобой и не показывал всю техничку.

— Очень успокаивает.

— Ты сам пришел успокаиваться.

Это было сказано без хамства, но неприятно точно. Дима отвел взгляд, потом снова посмотрел на экран.

— Ладно. Понял.

Лёва закрыл ноутбук наполовину.

— Я не собираюсь делать Тасе плохо. Даже если ты почему-то уверен, что все вокруг пытаются это сделать.

Дима кивнул.

— Хорошо.

— Все?

— Пока да.

— Тогда иди. У меня, в отличие от некоторых, еще дохера дел.

Дима уже развернулся к двери, когда Лёва вдруг спросил ему в спину:

— Ты ей скажешь, что приходил?

Дима остановился.

— Нет.

— Я скажу, — спокойно сказал Лёва.

Тася поймала Диму на выходе из школы.

Он спустился с крыльца, прошел половину двора и увидел ее у ограды. Рюкзак на одном плече, руки в карманах, ветер играет с выбившейся прядью у виска, куртка нараспашку. Вид у нее был такой, что сразу стало ясно: Лёва времени не терял.

— Ты ходил к нему, — сказала Тася вместо приветствия.

Дима остановился напротив.

— Да.

— Зачем?

— Я хотел убедиться, что он не может влезть в бот.

Тася засмеялась коротко, без всякой радости.

— Он чист, — сказал Дима. — Я ему верю.

— Какое счастье! Спасибо за официальное заключение.

Тася смотрела на него с такой усталой злостью, что у него внутри снова все сжалось.

— Оставь Лёву в покое, Дим, — сказала она. — И меня тоже. И вообще перестань решать за всех и все контролировать.

Он кивнул, потому что спорить не было смысла.

— Да, — сказал Дима. — Я все контролирую. Потому что не могу по-другому.

Тася чуть растерялась.

Где-то у крыльца кто-то закричал, что автобус уже подъехал, и толпа младшеклассников рванула через ворота. Дима чувствовал, что если сейчас Тася скажет еще одно слово, его снесет этой толпой, и это действительно будет конец.

Тася тоже это почувствовала. Он увидел по лицу.

— Почему? — осторожно проговорила она одними губами.

Вот и все.

Дима разблокировал телефон и начал печатать.

У Таси в кармане завибрировал мобильный.

Она достала его и увидела новое сообщение в боте.

Тася подняла взгляд на Диму.

ГЛАВА 8: Вазочка

Дима не дал ей передумать.

Они вышли со школьного двора, свернули к остановке, потом во двор с одинаковыми серыми башнями. Тася шла рядом, засунув руки в карманы, и поглядывала на Диму. Он же все это время молчал и ни разу на нее не взглянул. Только один раз обернулся у подъезда и спросил:

— Если захочешь уйти, скажи.

— Мне стоит волноваться?

— Что? — Дима тут же нахмурился. — Нет. Нет, конечно.

Подъезд был старый, окрашенный полумраком, с облупленной краской на стенах и железными ящиками, расписанный такими надписями, что «ЖЕКА ЛОХ» казалось самым безобидным. На третьем этаже Дима достал ключи и вдруг заметно напрягся.

Он открыл дверь.

Квартира показалась собранной вокруг чьей-то медленной жизни. На стене у входа висела большая доска с магнитами и записками: «вторник», «не открывать дверь незнакомым», «Дима придет из школы в 18:10», «Дима мой внук». На дверях цеплялись наклейки с подписями: «кухня», «ванна», «комната Нины Павловны». У телефона лежал листок с крупно написанными номерами. На ручках и углах — яркие мягкие насадки. На тумбочке в коридоре — несколько коробочек с таблетками по дням недели.

Из комнаты донесся голос:

— Димочка, это ты?

— Я.

Он быстро скинул ботинки и повернулся к Тасе:

— Только…

Но договорить не успел.

В коридор вышла сухая женщина в вязаной кофте с пуговицами, которые были перепутаны между отверстиями. Волосы аккуратно собраны, на носу сидели очки на цепочке. Она посмотрела на Тасю, и лицо у нее тут же просветлело.

— Соня, — сказала она с такой радостью, что Тасино сердце упало в пятки. — Ну наконец-то. А я Диме говорила: нельзя девушку все время на лестнице держать.

Дима застыл.

— Ба, это не…

Тася раньше него шагнула вперед и улыбнулась.

— Здравствуйте, Нина Павловна.

У Димы дернулся взгляд. Он явно хотел поправить, объяснить, но бабушка уже взяла Тасю за руку.

— Ты совсем тоненькая. Дима, ты чем ее кормишь? Стыд какой. Проходите чай пить.

Тася посмотрела на него и пожала плечом: все нормально.

На кухне было чисто, очень чисто. Сахарница, кружки, баночка с сухарями, плед на спинке стула. В стекле отражалась лампа над столом и силуэт голых веток тополя во дворе. На подоконнике — две маленькие мышки-игрушки и потрепанный мячик с перьями.

— А кот где? — сразу спросила бабушка, проследив за Тасиным взглядом.

Дима поставил чайник.

— Мама забрала.

— Надолго?

Он помолчал.

— Да.

Бабушка недовольно цокнула языком.

— Глупость. В доме без кота ничего хорошего.

— У нас есть кот, — сказала Тася, не подумав. — Огурец.

— Как-как?

— Огурец!

Нина Павловна рассмеялась, прикрыв рот ладонью. Дима невольно улыбнулся, и от этого Тася поймала себя на досадной мысли: ему очень шла улыбка.

— Соня, чай с сахаром? — спросила бабушка.

Тася не сразу поняла, что обращаются к ней, и только увидев, как Дима хотел вмешаться, сообразила:

— С тремя ложками. И если можно, очень крепкий.

За чаем бабушка задавала ей простые вопросы: как дела в школе, не мерзнет ли она, не кормят ли старшеклассников одной капустой, не слишком ли Дима зануда. На последний вопрос Тася честно ответила:

— Да.

— Я слышал, между прочим, — сказал Дима, доставая печенье.

Бабушка одобрительно кивнула.

— Хорошая девочка. Напомни, ты куда поступать собираешься? Что-то я запамятовала.

— Ну, — начала Тася, пытаясь войти в роль Сони, — передо мной многие двери открыты. Я учу все предметы, ну, вы меня знаете.

Нина Павловна поправила очки, прищурилась, и ее лицо вдруг ощутимо погрустнело.

— А ты кто?

Тася замерла с кружкой в руках.

Дима встал без раздражения, без обреченного вздоха, без «ну вот опять». Поднялся, подошел к бабушке и тихо сказал:

— Пойдем. Сейчас начнется твоя серия.

— А эта девочка?

— Она никуда не денется, — сказал он, а потом, как будто сам услышал, как это прозвучало, добавил:

— Если захочет.

Бабушка кивнула и, прежде чем уйти, ласково похлопала Тасю по плечу.

— Не уходи без конфет. Они в вазочке. Дима прячет их от меня, думает, я не вижу.

— Я ничего не прячу.

— Конечно. А Барсика ты куда дел?

Тася дождалась, когда они уйдут, медленно поставила кружку на стол и только теперь позволила себе смотреть.

На холодильнике под магнитом висел распорядок бабушки: таблетки утром, таблетки днем, таблетки после ужина, сериал в семь, звонок дочери, если не берет телефон — звонок Диме. Рядом расположились список продуктов, чек из аптеки, расписание врачей, и все это было написано одним и тем же почерком.

Диминым.

Тасе сделалось плохо.

Жалость была недостаточной эмоцией для того, что она увидела. Ее пробрал тихий ужас от того, насколько много здесь завязано на одном человеке. На шестнадцатилетнем мальчике, который в школе носит списки старосты, напоминает всем про дедлайны и бесит своим спокойствием, а потом приходит домой и, по всей видимости, живет тут главным взрослым. Единственным взрослым, на которого вообще можно опереться.

Не «помогает дома».

Не «иногда выручает».

Тащит.

Все.

Тася опустила лицо в ладони, потому что ее накрыл стыд за все свои обычные мысли про него, про шутки и огрызательства. Про контроль-фрика. Про человека, которому лишь бы всем командовать. Про правильного отличника, у которого все по полочкам просто потому, что он такой.

Нет.

У него по полочкам, потому что если не по полочкам, то все может развалиться прямо на глазах.

— Спасибо, — сказал он за спиной Таси.

Тася подняла голову, когда Дима потянулся над ней к вазочке. Он достал две карамельки и положил перед ней на стол.

— Держи. А то она потом устроит мне допрос, почему ты ушла без конфет.

Тася взяла обе карамельки и быстро запихнула их в рот, чувствуя, как в глазах набираются слезы. Она небрежно их смахнула.

Уже стемнело. Фонари во дворе светили в рыхлый снег, и все вокруг казалось бледным и плоским. Дима вызвался проводить ее до дома, Тася не спорила.

Рядом с детской площадкой она неудачно наступила на край наледи и подвернула ногу.

— Блин! — выдохнула Тася больше от неожиданности.

Дима оказался рядом мгновенно.

— Ты как?

— Дима, я живая.

— Сядь.

— Не командуй.

— Тась.

В этом «Тась» было столько усталости, что она молча села на скамейку. Дима опустился перед ней на корточки и осторожно взял ее за щиколотку.

— Больно здесь?

— Терпимо.

— А так?

Он говорил ровно, но пальцы у него заметно дрожали.

— Дима, — шепнула Тася. — Все правда нормально.

Он замер.

Тася, сама не очень понимая зачем, коснулась его плеча, и он опустил голову ей на колени, как будто собирался в последний момент остановиться, но уже не смог. У Таси перехватило дыхание. Она застыла, глядя на его затылок, на сведенные плечи, на руки, сцепленные с такой силой, что побелели пальцы.

— Прости, — глухо сказал он. — Извини. Я сейчас… сейчас. Подожди.

Он поднял голову на секунду, будто правда хотел собраться, выпрямиться, сделать лицо, вернуть себе контроль.

Не вышло.

Только вдох сбился еще сильнее.

— Извини, — повторил он уже тише и злее на самого себя. — Я не… я сейчас. Секунду.

Но никакой секунды не случилось.

Он опять согнулся, резко, уткнулся лбом ей в ноги и, кажется, сам уже понял, что не соберется. Момент, которого он не допустил бы ни в школе, ни дома, ни перед кем вообще, произошел.

Стало так больно за него, что у Таси защипало в горле.

Она медленно положила руку ему на волосы, потому что не знала, как утешить — ничего не знала. Только понимала, что Диме необходим хотя бы один раз, чтобы можно было не держаться.

И он перестал.

Дима заплакал рвано, с сопротивлением, с попыткой задавить эмоции обратно. Тася видела это по всему его телу. По тому, как он снова и снова пытался вдохнуть ровнее. По тому, как стискивал зубы. По тому, как выламывал пальцы.

Он разбился и посыпался стеклянной крошкой ей на колени.

Тася гладила его по волосам и молчала. Любое «все будет хорошо» сейчас прозвучало бы как издевательство. Откуда ей знать, будет или нет? Откуда вообще это знать кому-либо?

Когда он все-таки смог вдохнуть чуть ровнее, голос у него все равно был сорванный.

— Я не знаю, куда поступать, — сказал он, не поднимая головы.

Тася опешила. Все это время она видела только верхушку, а под ней сидел совершенно простой подростковый вопрос, который он, видимо, не имел права себе задать.

— Все думают, что я знаю, — продолжил он. Слова шли с паузами, как будто ему приходилось продираться через них. — А у меня ничего нет.

Он шумно втянул воздух и сжал пальцы у себя на запястье.

— Я не знаю, чего хочу. И мне от этого так страшно, что я просто… просто начинаю контролировать все остальное. Потому что если я отпущу хоть что-то, то мне кажется, дальше будет хуже. И я… — он опять сбился, с силой провел ладонью по лицу и выдохнул зло: — Извини. Это позор.

Тася тут же завертела головой.

— Нет.

— Да, — глухо сказал он. — Я сижу у тебя в ногах и реву из-за того, что не могу выбрать универ. Отлично вообще.

— Ты плачешь не из-за универа.

Он наконец поднял голову.

Глаза были красные, ресницы и щеки мокрые. Уличный фонарь бросал на его лицо желтоватый неровный свет, и от этого он выглядел одновременно и старше, и младше себя настоящего — как будто на пару мгновений стало видно сразу двух Дим: того, кто должен, и того, кто устал.

И вот тут у нее окончательно защемило сердце. Тася снова провела рукой по его волосам.

— Ты не обязан быть готовым ко всему.

Он зажмурился.

— Очень хотелось бы.

— Я вижу.

Дима усмехнулся сквозь остатки слез, а Тасе захотелось обнять его, спрятать, скрыть от всего на столько минут, сколько ему необходимо.

ГЛАВА 9: Экскурсия

Черновик выложил Костю, ковыряющегося в носу.

Подпись была короткая:

Сам Костя развалился на диванчике и жевал булку.

— Тебе нормально? — спросила девочка из девятого, проходя мимо. — Это ж позорище.

Костя пожал плечами.

— И че? Ну ковырялся и ковырялся, че бубнить-то.

Рядом протяжно вздохнула Алина, и Тася не удержалась — смех вырвался сам. Она подняла глаза на Диму. Он стоял у кабинета со списками, услышал последнюю фразу Кости и тоже улыбнулся, совсем слабо, но все же.

От этой улыбки у Таси снова сделалось необъяснимое, что за неделю она так и не разгадала.

Разумеется, они не обсудили ни тот вечер, ни то, как Дима держал Тасю за руку до самого подъезда. Они вообще старательно обходили все, что было не домашкой и расписанием допов. Бот возникал лишь по мелочам, все готовились к экзаменам.

Зато Черновик цвел и пах — зловониями, как обычно.

Пару дней назад слили видео, где физрук ругается матом с охранником из-за парковки. Следом — старая неудачная фотография завуча с такого ракурса, что полшколы переслало ее друг другу за пару минут. Даже старшей поварихе досталось — в чайном котле плавали ошметки неизвестного происхождения.

Пока в школе проводилась проверка, Дима и Тася стояли у окна на втором этаже и делали вид, что смотрят во двор. На деле оба следили за Никой: та шла по коридору, ловко перепрыгнула через внезапно появившийся под ногами рюкзак, и продолжила что-то объяснять близняшкам и новенькому помощнику — семиклашке, нагруженному микрофонами.

— Вот скажи честно, — сказала Тася, не глядя на Диму, — ты правда думаешь, что это она?

— Я оперирую фактами, Тась. И мое основное наблюдение: она часто оказывается в центре событий, — тихо ответил он. — Сбоку.

— В смысле?

— За кулисами.

Тася наконец посмотрела на него в преувеличенном удивлении.

— Красиво сказал. Поэт?

— Я серьезно. Это должно было звучать фигурально. Она же все время за кулис—

— Я поняла, Дим, — Тася перевела взгляд на Нику. Та в этот момент резко ответила девочкам, забрала у одной флешку и сунула себе в карман: — У нее с детства все вокруг сцены цирка. Может, ей реально важно не светиться самой, а рулить тем, что видят остальные?

Дима кивнул.

— Вот я об этом.

— Типа не внимание, а влияние?

— Угу.

Они помолчали.

Мимо них пробежали младшеклассники, дальше хлопнула дверь кабинета. Тася смотрела прямо.

— Знаешь, что не сходится?

— М?

— Ника любит ловить кадр, но в Черновике не только это.

— А что еще?

Тася на какое-то время замолкла, пытаясь подобрать слова — она сама была не до конца уверена в том, что произносит, но посчитала важным это озвучить.

— Злость. Такая... не знаю. Человеку мало показать другим, ему надо самому ткнуть пальцем и размазать.

Ника как раз распрощалась со своими миньонами и проходила мимо Таси и Димы. Из кабинета выглянул Миша и крикнул, чтобы она подошла, но Ника даже не обернулась, только показала ему средний палец, не сбавляя шаг.

— Она грубая на словах, — отметила Тася. — А Черновик злой с удовольствием. Это разное.

Дима хмыкнул.

— Она могла снимать, а выкладывал кто-то другой.

— Могла. Но тогда их двое.

— Или больше.

И вот с этим они и жили до экскурсии.

Сегодня все одиннадцатые ехали в Дом Пашкова. Формально это называлось культурной программой. На самом деле значило: три автобуса, куча старшеклассников, учителя на нервах и «не растягиваемся, не отстаем, телефоны убрали».

Дима, конечно, уже был при деле.

— Одиннадцатый «А», отметились все? — спросил он, глядя в список.

Тася стояла рядом с Алиной и делала вид, что не слушает, но слушала каждое слово. За неделю Дима не стал менее собранным, просто теперь она уже видела, сколько сил стоит ему эта собранность. И от этого его привычное «все под контролем» больше не раздражало. Иногда даже наоборот.

— Белочкина, — сказал он, не поднимая глаз от списка.

— Здесь.

Он все-таки посмотрел.

Алина перевела взгляд с одного на другую и прищурилась.

— Молчи, молчи, молчи, — шептала Тася.

Марина Игоревна прошла мимо них с термосом в руке и остановилась возле Таси всего на мгновение.

— Белочкина, в зале рукописей не отставайте от группы, — сказала она. — Вам там понравится больше, чем в общем зале.

И пошла дальше.

Ничего особенного, обычная учительская фраза, только Тася потом еще с минуту смотрела ей вслед завороженная.

За последнюю неделю они с Мариной Игоревной и правда сблизились… ну, как — переписывались через бот. Марина Игоревна писала только по делу: про фотографии, даты и то, кто мог подделать снимки с записками. Без смайликов и лишнего. Но с «доброе утро» и «добрый вечер», отвечала всегда тогда, когда обещала — если писала: после девяти, значит, после девяти сообщение приходило; если говорила: я уточню завтра, назавтра уточняла.

Тасе этого оказалось достаточно, чтобы ждать ее ответов чуть сильнее, чем следовало бы.

В автобусе Тасе досталось место у окна, Алина плюхнулась рядом. Дима сел через проход, на ряд впереди: удобно, чтобы каждые пять минут вставать, проверять, не потерялся ли кто в закрытом пространстве, и напоминать Косте, что ноги на сиденье ставить не надо.

Москва уже плыла по весне. По краям дорог лежал тонкий снег, между ним проступала мокрая земля, с крыш капало, на остановках люди стояли без шапок и чуть расстегнув пуховики. Тася поймала себя на том, что ей нравится смотреть в окно. Нравится ехать. Нравится держать в рюкзаке книжку, которую она снова начала таскать с собой и перелистывать. Маленький сборник стихов Цветаевой, найденный у мамы на полке.

Телефон в ладони загорелся сообщением.

Тася скосила глаза на затылок Димы. Он не оборачивался.

Она напечатала:

Он наконец повернул голову. Ровно настолько, чтобы она увидела, как у него дернулся уголок рта.

Алина подсмотрела в ее экран и возмущенно выдохнула, но не успела и связать двух слов, как ее перебило Тасино шиканье.

Дом Пашкова возвышался белой стеной и казался таким нарядным, что возле входа все автоматически начали говорить чуть тише. Только Костя закричал: «Е-е-е, пляжный эпизод!».

Учителя построили классы, экскурсоводы разобрали группы, и только после этого их запустили внутрь.

В гардеробе кто-то потерял номерок, кто-то уронил перчатку, кто-то уже успел поссориться из-за очереди к автоматам с едой. Костя заявил, что в здании с такими потолками ему срочно хочется стать графом и ничего не делать. Алина заметила, что он и так ничего не делает.

Тася шла вместе с группой по широкому коридору, смотрела на витрины, старые переплеты, выцветшие листы с чужими почерками и чувствовала, как внутри у нее вдруг становится тихо. Хорошо тихо. Не пусто. Просто хорошо.

У старых книг был интересный эффект: рядом с ними мир проваливался на много десятилетий назад. Тася даже задумалась, каково ей было бы вести тайную колонку со службой академических проблем, куда письма доходили бы не сразу.

Она как раз остановилась у витрины с письмами, когда телефон снова завибрировал.

Тася открыла бота.

Следом пришло еще два сообщения:

Тася выпрямилась.

— Что? — тихо спросил Дима.

— Ничего.

— Тась. Что случилось?

Она помедлила и покачала головой.

— Я не могу сказать.

Он чуть нахмурился.

— Это не потому, что я не доверяю, — быстро добавила она. — И не потому, что я на тебя злюсь. Просто… э-э…

Дима посмотрел на нее, кивнул.

— Ладно. Что нужно?

— Алина.

— Она на первом.

Алина нашлась сидящей на подоконнике, пока перед ней Костя пытался танцевать тектоник — в итоге это просто выглядело как припадок. Алина закрывала лицо руками и умоляла Костю остановиться, потому что это некрасиво.

— Срочно, — сказала Тася.

Алина повернулась, увидела ее лицо и спрыгнула.

— Что?

Тася наклонилась к ней и шепнула. Алина выругалась себе под нос, полезла в сумку и вытащила прокладку.

— Это есть. Но если одежда испачкалась, одной прокладкой мы не отделаемся.

— Вот именно, — сказала Тася.

Алина уже доставала телефон.

— Сейчас.

— Кому ты пишешь? — тут же влез Костя.

— Не тебе.

Костя усмехнулся, полез в телефон, будто хотел перепроверить, но потом допер.

— Я, между прочим, командный игрок.

— Чем поможешь?

— Прости, я думал, можно просто начать читать рэп.

Алина приподняла брови, хотя уже ничему не была удивлена, и быстро застучала ноготками по экрану:

Ответ пришел спустя пару минут.

Алина хмыкнула.

После стикера с Домиником Торрето прилетело еще одно сообщение.

— Влад? Он в Москве?

— Да, прилетел на пару недель.

Костя оживился.

— У тебя есть брат?

— К сожалению.

— А у него есть деньги?

Алина устало посмотрела на Костю, он снова затанцевал.

Мимо проходила Марина Львовна и хлопала в ладоши, объявляя, что через двадцать минут будет сделано общее фото. Заметив Алину, она уж было собиралась подойти к ней, но Алина подхватила Тасю под локоть, и они убежали.

Тася оставила в боте сообщение:

У бордюра, чуть в стороне от автобусов, остановился черный Porsche. Из машины вышел Алинин брат.

Он был в строгом пальто, не до конца застегнутом, в светлом свитере, с небрежно уложенными волосами, как будто только что специально их растрепал. Наверняка, Влада в жизни слишком редко ставили в неловкое положение, поэтому теперь он относился ко всему с веселым высокомерием и это отражалось на его лице. Красивый, зараза.

Он протянул Алине бумажный пакет.

— Темные спортивки. Не благодари.

— Не благодарю, — сказала Алина, уже заглядывая внутрь.

Влад перевел взгляд на Тасю.

— А это Белочка? Вымахала красотка. Уже не белочка, а белка, белище, беляш.

Тася помахала рукой — слышать, что кто-то называет ее красивой, было приятно, а остальные прозвища она пропустила мимо ушей.

Алина поморщилась.

— Ты про школьницу говоришь! — и добавила, уже обращаясь к Тасе: — Не обращай внимания, он невменяемый. Им лоботомию делали при поступлении в Оксфорд.

— Нормальное прозвище, — сказал Влад и чуть подмигнул Тасе. — Я один ее так называю?

— Я не против, правда, — Тася поняла, что заливается краской, но ничего не может с собой поделать. Влад обезоруживал своим очарованием.

Он это заметил и театрально развел руками.

— Вот! Хотя бы один человек в этой семье меня ценит.

— Тася приемная в нашей семье, — Алина щелкнула пальцами. — И ты тоже. Did you know?

— Жаль. Я или она были бы надеждой адекватности этого рода.

Он достал из бардачка маленькую упаковку влажных салфеток и докинул в пакет.

— Это тоже возьми. И шоколадку там оставил. На всякий случай.

Алина смягчилась.

— Ладно. Спасибо.

— Не привыкай.

— Не мечтай.

— Хорошо. Но вечером расскажешь.

— Нет.

— Тогда сам додумаю. Будет хуже. Руслану понравится история про сестру-засерю.

Алина показала брату средние пальцы, он удостоил ее тем же, и потянула Тасю обратно ко входу.

Женский туалет на втором этаже казался пустым. Одна закрытая кабинка в дальнем конце невидимо светилась указательным знаком.

Тася остановилась у двери и негромко сказала:

— Я из бота.

Внутри всхлипнули.

— Правда?

— Правда. Я сейчас передам.

Тася присела, просунула пакетик под дверцу и сказала:

— Держи.

Пальцы изнутри схватили его так быстро, что упаковка чуть-чуть порвалась.

— Спасибо, — шепотом сказала девочка. — Господи. Спасибо большое. Мне очень стыдно.

— Не надо. Серьезно. Тебе не за что стыдиться, ты это не контролируешь.

Тася вышла в коридор и тут же достала телефон.

В ответ прилетело:

Тася сунула телефон в карман и побежала обратно.

У парадной лестницы уже собирали группы, завуч пыталась выстроить всех по классам, экскурсоводка нервничала из-за времени, учителя считали головы.

И посреди этого стоял Костя.

— Нет, подождите, — говорил он. — Я просто уточняю. Если я напишу трек под названием «Дом Пашкова — это house for me», это будет культурное присвоение или дань уважения?

— Тихомиров! — завуч всплеснула руками.

Алина стояла рядом, зажмурившись, пока Марина Львовна что-то увлеченно рассказывала ей на ухо и бренчала связкой ключей. Но преподавательница вдруг громко обратилась к завучу:

— Дайте детям две минуты. Кто-то еще спускается сверху, я видела.

А потом повернулась к Косте и добавила:

— Ребята с твоим знаком зодиака предрасположены к творчеству.

Костя расплылся в улыбка.

— Марина Львовна, а вы мне нравитесь.

— Я знаю, — подмигнула она, и ее сережки зазвенели.

Через пару минут к лестнице действительно подошла еще одна девочка. Светлый хвост, темные штаны Алины, глаза в пол. Она быстро встала в край ряда и ни на кого не посмотрела.

Тася тоже на нее больше не смотрела.

Так было правильно.

Дима шагнул ближе.

— Все? — спросил он тихо.

Тася кивнула.

Он помолчал секунду.

— Я правда не пытался лезть.

— Я знаю, — мягко подметила она.

И это тоже было новым.

На общей фотографии их поставили на ступенях, всем велели поднять головы и не щуриться. Алина встала рядом с Тасей. Ниже, почти по центру, стоял Дима. Справа от него оказалась Соня и что-то тихо говорила ему, пока фотограф все еще возился с камерой. Дима ответил коротко, кивнул и тут же поднял голову вверх, на фотографа.

Щелкнул затвор.

Потом их еще водили по залам, показывали первые издания, старые карты, полки каталогов. Тася смотрела на тонкие листы, неровные строчки, зачеркнутое слово в самом конце одного из них, уважительные и сердечные подписи.

— Вы любите письма? — спросила Марина Игоревна за ее спиной.

Тася обернулась.

— Да, — ответила она, подумав. — Можно взглянуть на чьи-то мысли, которые не прошли через руки редактора перед публикацией.

Марина Игоревна подошла ближе и посмотрела за стекло вместе с ней.

— Чаще всего письма пишут в одиночестве, в интимной обстановке, — сказала она. — Никто не видит лица пишущего, как он переживает, а тот, кому письмо предназначалось, читает и все равно понимает больше, чем ему сказали текстом.

Тася мягко улыбнулась. Ее бот работал почти так же: люди приходили за советом, а между «привет» и «я не знаю, что делать» оставляли частичку себя между строк.

Марина Игоревна открыла сумку, которую весь день носила через плечо, и достала оттуда небольшую книжку в мягкой темно-синей обложке.

— Вот, — сказала она, протягивая ее Тасе. — «Чаринг-Кросс-роуд, 84». Хелен Ханф. Я подумала, вам может понравиться. Там вся история держится на переписке.

Книга была уже читаная: уголки страниц загнулись, а между листами виднелась тонкая бумажная закладка. Марина Игоревна принесла ее с собой. Не просто вспомнила название, не пообещала потом скинуть ссылку — положила в сумку и привезла в Дом Пашкова... ей.

— Спасибо, — еле слышно промямлила Тася, стараясь, чтобы голос прозвучал обычно, а не восторженно, — Я верну.

— Не торопитесь. И скажите потом, кто там вам больше всего не понравился.

Марина Игоревна улыбнулась еще раз и ушла. Тася же осталась у витрины с неожиданно светлым чувством от того, что учительница заметила в ней что-то помимо оценок и недописанных сочинений; от того, что они обе хранили тайну «Службы».

Обратно все ехали намного тише, даже Костя поутих и только один раз предложил включить в автобусе свой трек «чисто фоном» — ему запретили хором.

Тася легко улыбалась: Алина задремала у окна, уронив голову ей на плечо; в рюкзаке лежала не только книга мамы, но и теперь соседствовал сборник Марины Игоревны.

Дима сидел через проход, на этот раз не подскакивал и ничего не писал в личку. Он смотрел в окно, подперев подбородок кулаком, а Тася присматривала за его спокойствием.

Кот мешал — он лежал поперек тетради по литературе. Тася одной рукой чесала его за ухом, другой перелистывала страницы учебника, когда бот мигнул новым сообщением.

Переписка с Соней.

Тася зачем-то выпрямилась.

Соня молчала с минуту, потом прислала:

Тасе это уже не понравилось, но она пообещала Соне, что не будет ничего додумывать, поэтому та призналась:

Стерва. Тася сощурившись набросала сообщение.

Огурец недовольно переступил лапами по ее коленям. Тася придержала его, чтобы не свалился.

Соня писала быстро:

Тася уставилась в экран, искренне не понимая, что именно ее задело,

Ответ пришел не сразу.

Это взаимно.

Соня снова замолчала. Тася уже успела подумать, что на этом все, когда телефон дрогнул.

Тася перечитала сообщение дважды, не веря своим глазам. Нужно было срочно заканчивать этот разговор либо переводить его в другое русло — у Таси еще был шанс не влезать в эти сердечные дела? Наверное, нет. Но делать это хотя бы не анонимно через бот. Тася долго пыталась подобрать слова и написала спустя время.

Соня ответила:

Тася хмыкнула.

И тут прилетело новое:

Тася замерла.

Соня добавила:

Тася отодвинула телефон, будто он воспламенился. В груди поднималась волна из смеси жалости, неловкости и какого-то совсем неуместного раздражения. На телефон все еще приходили уведомления, Тася подпрыгнула со стула и зашагала из стороны в сторону, но в итоге пересилила себя и прочитала последнее сообщение.

Соня добила ее признанием:

Огурец поднял голову и очень серьезно мяукнул, будто тоже хотел знать, что именно делать с этой информацией.

ГЛАВА 10: Урок

Соне не нравился Дима.

Соне нравился человек, которого вообще не существовало. «Мальчик» из переписки. Тот, кто всегда отвечает вовремя, не закатывает глаза, не торопит, не смеется и не говорит, что она драматизирует. Соня собрала его сама из коротких сообщений, пауз и Тасиных «ладно, давай по порядку».

Ей нравился образ.

И хуже всего было то, что этот образ получился из Таси — девочки, которую Соня, судя по всему, ненавидит.

Тася похлопала себя по щекам, Огурца по попе и пошла искать джинсы.

До Алины она добралась как во сне. Метро, короткая прогулка от станции, стеклянные двери подъезда, консьерж, который знал Алину по имени и Тасю запомнил как «подружку из школы».

Алина открыла.

— Ну? — начала она прямо с порога, но договорить не успела.

Из глубины квартиры вынырнул шкаф по имени Руслан — второй старший брат Алины. Он подошел, легко ухватил сестру за плечи и бесцеремонно вытолкал ее на площадку к Тасе. Дверь захлопнулась у них перед носом.

На миг все замерли. Алина взорвалась.

Она с силой пнула в дверь босой стопой, серьезно намереваясь ее выбить. На ней висела только легкая ночнушка.

— Ты вообще больной?!

Изнутри донеслось:

— Осторожнее, не простынь.

— Открой, придурок!

— Не могу. Я занят.

Тася стянула с себя шарф и накинула на Алину, пока та барабанила в дверь.

— Damn it! Руслан! Я все маме расскажу, и хрен тебе, а не Тур де Франс летом!

Замок наконец щелкнул.

Обе девушки уже были готовы влететь обратно и добить Руслана, но дверь открыл не он.

Это был Влад.

Полураздетый, в одних домашних штанах, с футболкой, перекинутой через плечо. Волосы у него блестели влагой после душа, капли стекали по шее, на ключице сияла цепочка, и Тася, у которой и без того горели щеки после Сониных сообщений, начала плавиться.

Алина посмотрела на брата с искренним отвращением.

— Фу, урод. Прикройся.

Влад оперся плечом о дверной косяк.

— Можно было сказать, что ты не одна.

— Можно было не открывать в таком виде.

— А мне нормально.

— Нам нет.

Он перевел взгляд на Тасю и чуть улыбнулся.

— Белочка, не слушай ее.

— У вас в квартире все ходят без одежды? Если да, Белочка сейчас развернется и уйдет, — Тася постаралась взять себя в руки.

К дверям подбежал маленький кудрявый мальтипу.

— Даже Титан голожопый, — отметил Влад.

— Влад! — Алина топнула ногой.

— Все, заходите уже.

Он наконец отступил в сторону, и девушки прошли в квартиру.

Тасю каждый раз немного поражало, как у Алины дома все выглядело одновременно очень дорого и очень по-человечески. Не музей богатой семьи, а место, где правда живут, просто живут красиво. В прихожей тянулся длинный низкий комод цвета темного ореха, над ним висело огромное зеркало в тонкой латунной раме. На полу лежал светлый ковер, в углу стояла керамическая напольная ваза с японскими ветками — наверное, прямо из Японии. Дальше открывалась большая гостиная с окнами во всю стену, изогнутым диваном, стеклянным столиком и книжными полками, где рядом с альбомами по искусству и книгами по юриспруденции почему-то стояли коробки с настолками и Алинин старый плюшевый заяц без одного глаза.

— Мама еще на работе? — спросила Тася, нагнувшись погладить Титана.

— Ага. Вернется поздно. Так что нас ждут только братья и интеллектуальное разложение.

— Я все слышу! — крикнул из кухни Руслан.

— И отлично! — ответила Алина.

Они ушли в комнату Алины. Там тоже каждый раз было на что посмотреть: пушистый ковер, широкая кровать с высоким изголовьем и балдахином, открытый стеллаж с книгами, коллекцией духов и пластиковыми фигурками книжных парней, туалетный столик у окна, одежда на рейле, постеры голливудской классики над рабочим столом и отдельное кресло, в котором всегда валялась либо Тася, либо куча вещей.

Алина захлопнула дверь, села на кровать и сразу сказала:

— Все. Говори.

Тася опустилась в кресло и какое-то время смотрела на свои носки.

— Кажется, Соня влюбилась в меня.

Алина моргнула.

— Holy fu…

Тася поскорее ее перебила, чтобы уточнить:

— Не в меня-на меня. В меня-бота.

— А. — Алина прижала ладонь к груди. — Все равно… сильно.

— Она думает, что я мальчик.

Алина подпрыгнула на месте и села ровнее.

— Подожди. То есть ей не Дима нравится?

— Ей нравится человек, которого она сама себе придумала.

Алина издала такой звук, как будто одновременно хотела расхохотаться и заорать.

— Нет. Нет, подожди. Она правда тебе это написала?

— Дословно.

— Я тебя умоляю, покажи.

— Нет.

— Тась.

— Я не могу. Это катастрофа.

— Это не катастрофа, это катастрофически интересно.

Тася взяла с кровати подушку и кинула в нее. Алина поймала.

— Ладно, — она смягчилась. — Все. Я не шучу. Это правда ужасно.

— Спасибо еще раз.

— Нет, правда. Потому что если бы ей нравился Дима, все было бы просто. Обычный треугольник, обычная школьная драма, можно страдать, есть чипсы и осуждать всех по очереди. А тут она влюбилась в техподдержку.

— Именно.

— В техподдержку своей соперницы.

— Алина!

Тася откинулась на спинку кресла и потерла ладонями лицо.

— Я вообще не понимаю, что с этим делать. Если я продолжу отвечать как раньше, это будет ужасно. Если резко отрежу — тоже.

— Угу, — заметила Алина. — Еще ты сейчас выглядишь подозрительно довольной тем, что Дима ей не нравится.

Тася медленно убрала руки от лица.

— Молчи.

— Значит, попала.

— Молчи, молчи, молчи!

— Тась!

Алина сползла с кровати на ковер и уселась рядом с креслом, скрестив ноги.

— Слушай, ты же не специально.

— Это не делает ситуацию лучше.

— Нет. Но хотя бы убирает пункт «ты стерва, которая разлучила истинную пару из зануды и зануды».

Титан забежал в комнату, несколько раз крутанулся на месте и плюхнулся прямо Алине на бедро. Она погладила его по спине.

— А Дима? — спросила она уже тише.

Тася пожала плечом.

— А что Дима?

— Вы после чего-то там — о чем ты мне не рассказывала, конечно же, я же не твоя лучшая подруга — вообще разговаривали по-человечески?

— Смотря что считать по-человечески. Он спрашивал, как нога. Я отвечала. Спасательных операций не было.

Алина коротко простонала.

— Вы невыносимые.

— Я знаю.

— Он тебе нравится.

— Алина.

— Это не вопрос.

Тася уставилась в мокрое окно.

Во дворе кто-то выгуливал таксу в ярко-желтом комбинезоне.

— Мне сейчас не до этого, — сказала она наконец.

— А зря. Потому что у тебя, Белочкина, классическая проблема: ты думаешь о всех, кроме себя.

— Спасибо! Получается, я — Дима Соколов?

— Так все-таки выходит, что Соня влюблена в Диму?

Тася фыркнула.

Чтобы не начать думать снова о Соне, Диме и том, какой кошмар творится у нее в голове, она сама перевела тему:

— Как, кстати, Марина Львовна?

Алина простонала так выразительно, что Титан подпрыгнул и снова начал кружиться под слышимую только им музыку.

— О, прекрасно. Мама на нее смотрит как на патетическую статую Афины Промахос, только в руках не копье и щит, а уголовный кодекс и карты таро.

Тася усмехнулась.

— Сколько допов?

— Каждый день. В субботу тоже хочет. Представляешь? Суббота. У всех танцы, гулянки, любовь. А у меня право и социальные институты.

Тася задумчиво дернула кисточку на пледе.

— Слушай…

— М?

— Она же раньше у вас во дворе с дворником чай пила.

Алина замерла.

— Точно.

— Который потом куда-то делся.

— Дядя Леша, — вспоминала Алина. — Или Леня? Нет, вроде Леша.

— Может, у них что-то было?

Алина резко села ровнее.

— И если у них что-то было, и если это что-то можно вернуть, у Марины Львовны будет меньше времени на допы.

— Очень человечно с нашей стороны.

— Мы не люди, мы школьницы в начале марта.

Тася еще пыталась спорить, но план уже начал нравиться своей нелепостью. Он был удобный, забавный и совершенно не про нее. То есть именно то, что было нужно, чтобы хоть немного отдышаться.

— Ладно, — сказала она. — Завтра после школы ищем вашего дворника.

— Обожаю тебя, — сказала Алина. — Прямо как Соня.

— Не напоминай.

Они одновременно упали на кровать и засмеялись. В комнату постучался и попытался зайти Влад, но девочки закидали его подушками.

На следующий день выяснилось, что найти пропавшего дворника не так просто, как им казалось.

Сначала консьерж, вежливый и непробиваемый, сообщил, что персональные данные сотрудников он не разглашает. Потом охранник у шлагбаума сказал, что «тот усатый мужик перевелся еще зимой». Потом женщина с йорком в красном комбинезоне вспомнила, что «Алексей теперь где-то через два двора, у новых таунхаусов». Потом им пришлось идти под моросящим дождем к этим самым таунхаусам, где Алина моментально испачкала белые кроссовки и трагически объявила, что жизнь кончена.

— У тебя каждые полчаса кончается жизнь, — сказала Тася.

— И каждый раз по уважительной причине.

— Согласен, — сказал кто-то сбоку.

Они обернулись.

У ворот стоял мужчина лет сорока пяти, в рабочей куртке, с метлой в руках и знакомыми усами. Видимо, раньше он и был тем самым дворовым пейзажем из Алининого дома, просто тогда Тася не очень к нему присматривалась.

Алина просияла.

— Дядя Леша!

Он тоже ее узнал.

— Алинка! Ничего себе. А ты чего тут?

— Мы к вам.

Он посмотрел на них с любопытством.

— По какому вопросу?

Тасе уже на этом моменте стало неловко.

— Можно поговорить? — спросила она.

Дядя Леша оперся на метлу.

— Ну, валяйте.

У таунхаусов был общий маленький дворик с лавкой под навесом. Они сели туда, а он остался стоять.

— Мы насчет Марины Львовны.

На его лице что-то быстро изменилось. Совсем чуть-чуть, но Тасе этого хватило, чтобы захотеть испариться.

— А чего насчет нее? — спросил он уже осторожнее.

Алина, которой обычно было все нипочем, на этот раз тоже вдруг сбавила обороты.

— Ну… вы же с ней раньше чай пили.

Дядя Леша минуту молчал.

Потом хмыкнул и отвел глаза.

— Вот, значит, что.

— Мы не из плохого, — быстро сказала Тася. — Просто…

И замолчала. Потому что продолжение «просто хотели снова вас свести, чтобы у Алины было меньше занятий по обществу» звучало даже в ее голове настолько позорно, что произносить это вслух было нельзя.

Он, кажется, и без того все понял.

— Девочки, — сказал он спокойно. — Вы сейчас мне что предлагаете?

Алина нервно дернула рукав куртки.

— Мы просто подумали… вдруг она вам нравилась.

— Нравилась, — сказал он без кокетства и без улыбки. — Очень.

Вот тут Тася окончательно пожалела, что вообще сюда приехала.

Дядя Леша переставил метлу к лавке, сел напротив них и сцепил руки.

— Она, когда к вам домой приходила, иногда раньше приезжала. Или мама ваша задерживалась. Ну и мы разговаривали. Чай пили. Она мне пакетик хорошего как-то принесла, не из супермаркета. Я потом неделю ходил довольный как дурак.

Алина опустила глаза.

— Простите, — пробормотала она.

— Да погодите вы, — сказал он. — Я не ругаюсь. Просто это не та история, с которой надо что-то придумывать. Она вежливая, умная, терпеливо со всеми разговаривает. А я себе лишнего надумал. Решил, раз человек со мной добр, значит, там уже кино.

Он усмехнулся, но невесело.

— Потом купил ей конфеты. Даже не цветы, слава богу. Конфеты. А она мне объяснила, что не надо. Что я хороший человек, но это будет нечестно.

Тася смотрела на мокрые доски скамейки между ними и чувствовала, как слова пронзают ее по одному.

— И вы… больше не общались? — спросила она тихо.

— Почему? Здоровались. Потом я перевелся. Так вышло. Но она права была. Нельзя человека в это тащить, если тебе от него нужно не то, что нужно ему от тебя.

После этого стало совсем тихо.

С крыш капало, во дворе запищала сигнализация.

Дядя Леша посмотрел на них внимательнее.

— У вас-то что случилось?

Алина уже открыла рот, но Тася опередила:

— Мы, кажется, хотели сделать глупость.

— Ну, — сказал он, — это нормальный возраст для глупостей. Главное — исправить до того, как поздно.

Алина тихо застонала и спрятала лицо в ладонях.

— Уф, мы правда пришли сватать взрослого человека, чтобы отменить допы по обществу.

— Интересно, — сказал он.

— Мы чудовища.

— Не чудовища, — поправил дядя Леша. — Дети.

Он встал, снова взялся за метлу и уже нежнее добавил:

— Только Марину Львовну вы не обижайте. Хорошая она.

Они еще раз извинились, попрощались и пошли обратно пешком. Алина молчала почти всю дорогу, что для нее было событием исторического масштаба. На пешеходе машины шли плотным потоком, по краям дороги таяли сугробы, и в лужах отражались окна домов.

— Ладно, — сказала Алина, когда загорелся зеленый. — Тогда вывод дня такой: нельзя играть с чувствами.

— Даже если очень хочется сбежать от обществознания?

— Даже тогда.

Тася улыбнулась.

Вечером, уже дома, она долго сидела над открытым ботом и не отвечала ни Соне, ни кому-либо еще. Огурец спал на краю кровати, свернувшись в плотный рыжий клубок. В квартире было тихо. Отец еще не вернулся.

В чате с Соней сверху висело старое:

Потом:

И еще ниже:

Тася несколько раз начинала печатать и стирала.

давай останемся просто перепиской — сухо.

ты меня не знаешь — страшно.

тебе нравлюсь не я, а то, что ты придумала сама — резко.

дело не в тебе, дело во мне — вообще ни за что.

Она смотрела на мигающий курсор, пока не поняла, что после разговора с дядей Лешей просто не сможет сделать вид, будто ничего не происходит.

Наконец Тася написала:

Долго ничего не было.

Потом под строкой чата появилось:

Исчезло.

Снова появилось.

Тася сидела неподвижно, пока переписка полностью не растворилась перед ее глазами.

Соня удалила ее для них обеих.

ГЛАВА 11: Конфеты

Тася тянулась на цыпочках, по локоть засунув руку в вентиляцию.

— Не отпускай стул, — прошипела она.

— Я его и так держу, — ответил Дима. — Это ты зачем туда целиком пытаешься переехать?

— Потому что лист затянуло дальше.

— В следующий раз попроси клиента формулировать точнее.

— В следующий раз сам читай бот и уточняй.

Она потянулась еще на пару сантиметров, но стул, стоящий на парте, под ней неприятно повелся. Не сильно, но сердце ухнуло, а Тася с ним же вслух.

Дима среагировал раньше, чем она успела испугаться по-настоящему. Одной рукой он поймал ее за талию, а второй удерживал стул от следующего рывка. Его пальцы сомкнулись поверх ткани блузки, большой палец лег сбоку, остальные — ближе к спине, и от этого касания у Таси мгновенно сбилось дыхание.

— Спокойно.

— Я спокойна, — сказала Тася, не шевелясь.

— Врешь.

Она выдохнула.

— Да.

От того, что он все еще держал ее за талию, в груди делалось тесно. Хотелось одновременно поскорее достать этот чертов лист и зависнуть так подольше.

Пальцы наконец зацепили бумагу. Тася осторожно потянула на себя. Из вентиляции полезли комки пыли, мятый лист в синюю линейку, а вместе с ним — сложенная вчетверо записка на розовой бумаге.

Тася разжала пальцы и оставила записку внутри.

— Там еще что-то есть? — спросил Дима.

— Есть.

— Доставай.

— Нет.

Она слезла со стула при помощи Димы, потом с парты, отряхнула ладони от пыли и только после этого протянула ему мятый лист.

— Почему нет?

Тася покосилась на вентиляцию.

— Потому что это не наше. Я не Черновик. Чужое подбирать не буду.

На секунду ей показалось, что он сейчас начнет спорить. Но Дима только посмотрел на нее — как когда хотел что-то сказать, но решал не говорить.

Потом кивнул.

— Ладно.

И аккуратно убрал лист в прозрачную папку к остальным.

Тогда на третьем уроке в бот прилетело сообщение:

Анонима было по-человечески жалко.

Один лист улетел на подоконник у химии, два нашли в столовой под батареей, еще один застрял в раме у спортзала, три Дима буквально собрал с фикуса на втором этаже, а последний сейчас лежал в папке у него в руках.

Точнее, не лежал.

Дима уже выровнял стопку по краю папки и, кажется, рассортировал листы.

— Что? — спросил он, не поднимая глаз.

— Ты в детстве любил новые наборы ручек?

— Любил. И что? А кто не любил?

Тася улыбнулась.

— Дим.

— Тась. Ты стояла на стуле, который стоял на парте, лезла рукой в вентиляцию и называешь это нормальным. У всех свои увлечения.

Пока Тася пересматривала листы, Дима вытаскивал из ее волос комки пыли. Первые темы, даты, аккуратные подписи в углу, отдельной скрепкой — страницы, которые порвались по линии поля.

— Ты пронумеровал их?

— Они уже были пронумерованы.

— Но ты все равно проверил.

— Конечно.

— Идеальный кошмар, — Тася цокнула языком.

— К вашим услугам, — Дима положил руку на сердце.

Они вышли из кабинета, и Тася достала телефон. Нужно было написать анониму, где забирать папку. В списке диалогов взгляд сам скользнул туда, где вчера была Соня.

Стертое место в списке выглядело особенно странно. Как будто ничего и не случилось. Как будто никто не спрашивал у нее, парень ли она. Как будто никто не писал ты мне нравишься. Как будто она сама не сидела поздно вечером, придумывая, как мягко отшить человека.

Перед тем как убрать телефон, Тася написала анониму:

Ответ пришел мгновенно:

Тася скривилась и сунула телефон в карман.

— Что там? — спросил Дима.

— Ничего. Любовь народа.

— Тяжелая профессия.

— Не то слово.

На первом этаже они спрятали папку за стендом с золотыми буквами «НАШИ ДОСТИЖЕНИЯ». Дима еще зачем-то поправил уголок самого стенда, и только потом разрешил себе отойти.

Тася склонила голову, разглядывая жителей доски почета. Портреты Димы и Сони висели рядом.

— Ты часто тут бываешь? — она обвела пальцем всю доску.

— Сколько себя помню, — пожал плечами Дима.

У автомата он купил ей чай с тремя кубиками сахара. И себе тоже, но без сахара, потому что:

— Кто-то в этой паре должен чувствовать вкус настоящего индийского чая за тридцать рублей.

— В какой паре? — уточнила Тася, уже зная, что он сейчас съедет с темы.

Так бы и вышло, но именно в этот момент по лестнице поднялись Миша, Денис и Артем.

Денис увидел их первым:

— О. Отдел расследований.

— О. Отдел недоговорок, — отозвалась Тася.

Миша закатил глаза.

— Белочкина, ты когда-нибудь бываешь милая?

— Да, но только не с тобой.

Парни загудели, Дима поставил стаканчик на подоконник.

— Нам надо поговорить.

— Опять про англичанку? — лениво спросил Миша.

— Это в ваших же интересах.

— Ну давайте. Мы вспомнили и решили рассказать кое-что.

— Очень вовремя, — Дима вздохнул. — Что именно?

Они переглянулись. Денис пожал плечами.

— Про магазин. И про пионы.

— Из-за которых потом весь ваш Черновик перевозбудился, — уточнил Артем.

— И что с ними?

Миша оперся о подоконник.

— Ну, для начала — мы их притащили.

Тася уставилась на него.

— Вы?

— А что такого? Она молодая. Нормальная. Нам понравилась. Решили подарить букет.

Артем по-девичьи всплеснул руками и выразительно захлопал глазами.

— Она сначала такая «мальчики, вы что, это неуместно», а потом захохотала и поставила букет в вазу, любовалась им весь день, наверное.

— Пока Черновик ее не выставил, и она не собрала букет в пакет, — добавил Денис.

— И? — в недоумении приподнял брови Дима.

— Жопу подотри. И ничего, — продолжил Миша. — Если тебе цветы нравятся, ты их не прячешь.

Дима нахмурился и искоса посмотрел на Тасю.

Миша же смотрел на нее с тем раздражающим видом, когда человек очень доволен тем, что знает что-то больше других.

— Белочкина, да ты что, правда думаешь, она у вас вся такая прозрачная?

— Я думаю, вы сейчас несете чушь.

— Может, и чушь, — легко согласился он. — Только букет она не домой понесла, а на помойку.

Артем сплюнул, но заметив взгляд Димы, начал растирать плевок по полу носком кроссовка. Денис же закончил мысль:

— Короче, эта мадам нас потом на эмоциональные качели посадила, прямо как с этим букетом — то хи-хи ха-ха на перемене, то к доске и двойку в журнал.

— То есть на помойку, — Тася потерла шею.

— А еще мы видели ее в «Азбуке» на Алексеевской, — продолжил Миша.

— И она была с мужиком, — сказал Денис.

— И у обоих были кольца, — Артем покрутил ладонью.

Тася пожала плечом.

— Ну и что?

Мальчишки явно ждали от нее другой реакции.

— В смысле «ну и что»? — переспросил Денис. — Она в школе кольцо не носит вообще.

— Может, потому что не хочет, чтобы про ее личную жизнь знали и сплетничали одиннадцатиклассники, — резко высказалась Тася.

— Точно ли от сплетен не хочет? — Миша наклонил голову, улыбаясь.

— Это ничего не доказывает, — стояла на своем она.

Дима кашлянул и положил руку на ее плечо, пытаясь отвести в сторону, но Тася сбросила его руку, желая закончить разговор как есть.

— А мы не говорим, что доказывает, — отозвался Денис. — Просто странно. В школе свободная, в магазине замужняя.

— Очень деликатная мадам, — буркнул Артем.

Тася посмотрела на них по очереди. В голове роились разные мысли, от которых она безрезультатно отбивалась. Это все мерзко, очень мерзко.

— Все, — сказала она.

— Так быстро? — удивился Миша. — Теперь сделаешь что-нибудь, чтобы очистить наши светлейшие головы, затуманенные песней сирены?

— Я не обязана.

— Безжалостная ты женщина, Белочкина.

— Зато без колец, — огрызнулась Тася и пошла к лестницам.

Дима догнал ее только на третьем пролете.

— Ты злишься, — заметил он.

— Да, очень злюсь. На них! И… на всех! Я просто не понимаю, почему меня это так цепляет?

— Потому что ты ей доверилась?

Тася, насупившись, посмотрела на Диму. Она хотела ответить что-нибудь про то, что если бы они тогда не повздорили, она бы не обратилась к Марине Игоревне, но вместо этого только покачала головой и развернулась.

После уроков Тася пошла к кабинету английского.

На большой перемене она купила в магазине у школы коробку конфет с соленой карамелью. Марина Игоревна однажды, выходя из учительской, сказала кому-то: «Если мне сейчас дать что-нибудь сладкое, я, возможно, не съем восьмой "А"». Сказала мимоходом, даже не ей. Но Тася это запомнила. Ей вообще слишком многое запоминалось, когда речь шла о Марине Игоревне.

Это была глупая идея еще в тот момент, когда она платила за коробку. Но теперь конфеты уже лежали у нее в руках, и разворачиваться было поздно.

По коридору ходил сквозняк из-за открытых окон, поэтому дверь кабинета английского приоткрылась. Внутри кто-то смеялся, и Тася уже подняла руку, чтобы постучать, когда услышала голос Влада.

— Напомните, — говорил он с придыханием, — London is capital of Great Britain или я все забыл безвозвратно?

Марина Игоревна рассмеялась. Не как на уроке. Легче.

— Is the capital. За такое я обычно снижаю оценку.

— Жестоко.

— Это английский, Влад. Он вообще не про жалость.

Тася заглянула в щель двери.

Влад стоял у стола, опираясь ладонью о край. Марина Игоревна сидела на краешке напротив, чуть ближе, чем с кем либо на уроке. Кольца не было.

— Тогда мне нужен репетитор, — заметил он.

— Вам это не по карману.

Влад усмехнулся.

Марина Игоревна наклонила голову и улыбнулась ему так, что у Таси внутри все неприятно опустилось.

Кольцо в карман, муж где-то в «Азбуке», а тут у доски можно строить глазки старшему брату собственной ученицы? Ему самому не больше двадцати!

Влад взял папку со стола, что-то еще сказал, и вышел из кабинета. Тася даже не старалась скрыться, он ее увидел и коротко кивнул:

— Белочка. Не замерзла?

— Нет.

— Это хорошо, — ухмыльнулся он.

И ушел по коридору.

Тася постояла еще минуту, потом вошла в кабинет.

Марина Игоревна уже сидела за столом и разбирала бумаги так, будто ничего особенного в последние две минуты не происходило.

— Белочкина, — сказала она ровным голосом. — Вы что-то хотели?

Тася сжала коробку конфет.

— Чем вы тут занимались?

Марина Игоревна подняла глаза.

— Простите?

— С Владом.

— А что с Владом?

Тася даже не сразу нашла, что сказать. Эта спокойная, скучающая интонация разозлила сильнее самого флирта.

— Вы прекрасно понимаете, о чем я.

Марина Игоревна отложила ручку.

— Нет, не понимаю. Влад принес бумаги по Алине. Мы обсудили английский язык. Это запрещено?

И тут же, не давая Тасе ответить, добавила:

— Кстати, вы узнали что-нибудь новое по фотографиям? Кто сделал второй снимок? Мальчики что-нибудь сказали?

Тася замерла.

Вот так просто — сразу к делу. Сразу туда, ради чего, как вдруг стало ясно, Марина Игоревна вообще затеяла всю эту их переписку.

— То есть вам сейчас важнее это? — спросила Тася тихо.

— Белочкина, мы с вами, кажется, именно этим и занимались последние дни.

Учительница посмотрела на нее внимательнее.

— Что именно вы сейчас хотите услышать?

— Правду.

— О чем?

— О том, что вы сейчас флиртовали с человеком, который не знает, что у вас есть муж.

Марина Игоревна медленно откинулась на спинку стула.

— И кто вам это рассказал?

— Это не важно.

— Нет, важно. Потому что вы сейчас лезете не в свое дело, обвиняя меня, не имея никаких оснований для этого.

— А вы, — сказала Тася, чувствуя, как у нее дрожат пальцы и вытягивается голос, — все это время вытягивали из меня информацию про дело и делали вид, что вам вообще не все равно, кто я.

Женщина чуть приподняла бровь.

— А кто вы, Таисия?

Тася молчала.

Марина Игоревна перевела взгляд на коробку конфет у нее в руках, потом снова на лицо.

— Вы умная девочка, — сказала она. — Но, по-моему, вы слишком увлекаетесь сказочными историями. Иногда вам начинают казаться вещи, которых нет.

— То, что вы только что делали, мне не показалось.

— Даже если и так, — голос стал жестче, — вас это не касается.

— Меня касается то, что вы использовали меня.

— Использовала?

Марина Игоревна коротко усмехнулась.

— Белочкина, не надо драматизировать. Вы сами пришли ко мне с вашим маленьким подпольным сервисом. Сами предложили помощь. Я эту помощь приняла. А теперь вы меня шантажируете?

У Таси внутри все оборвалось.

— Я никому ничего не собиралась рассказывать, — прошептала она.

— И не рассказывайте. Потому что я тоже могу оказаться разговорчивой.

Тася подняла глаза.

— Что?

— Мне достаточно пары слов завучу. Или директору. Или хоть Анисиму Петровичу из охраны, если очень захочется. Скажу, что вы собираете анонимные сообщения по школе и суете нос не в свои дела. Хотите, чтобы ваш бот прикрыли за один день?

У Таси пересохло во рту.

Марина Игоревна продолжала все тем же ровным голосом.

— А если понадобится, я вообще скажу, что вы и есть Черновик. Никто не станет особенно разбираться. Людям нравятся простые объяснения. Девочка, у которой бот, девочка, которая вечно оказывается рядом, девочка, которая знает слишком много.

— Вы этого не докажете.

— А мне и не нужно. Достаточно будет запустить мысль.

Тася стояла, не двигаясь. Коробка конфет вдруг стала тяжелой, как камень.

Марина Игоревна чуть склонила голову.

— Поэтому давайте так. Вы больше не задаете мне вопросов про мою личную жизнь. А я пока не задаю школе вопросов про вашу. Договорились?

Тася ничего не ответила.

Развернулась и вышла.

Она спустилась на этаж ниже, не разбирая толком ступеней. В груди было пусто. Она такая глупая! Такая наивная! Сама себе из нескольких фраз собрала почти родного взрослого человека на месте мертвой фигуры.

На лестничной площадке ее и поймала Марина Львовна.

В руках была кружка, связка ключей и стопка тетрадей. Она посмотрела на Тасю, потом на коробку конфет, потом опять на Тасю.

— Так, — сказала она. — Идемте за мной.

Тася хотела пройти мимо, но Марина Львовна уже подталкивала ее к своему кабинету.

— Идемте. У меня есть чайник, свободные полчаса и профессиональный интерес к чужим драмам.

— Я не…

— Белочкина, — сказала Марина Львовна через плечо. — Не спорьте с судьбой.

Спорить сил не было.

В кабинете обществознания царил уютный полумрак: на подоконнике стояла лампа в форме луны, рядом лежали стопки пробников, папки, распечатки и бархатный мешочек с картами, который Марина Львовна, конечно же, не забыла положить рядом с чайником.

— Садитесь, — сказала она. — Конфеты открывайте. Раз там не пригодились, значит, нам повезло.

Тася села. Открыла коробку. Марина Львовна поставила перед ней кружку, щедро насыпала заварку и, не задавая лишних вопросов, дала ей минуту прийти в себя.

Только потом спросила:

— Расклад хотите?

Тася посмотрела на мешочек.

— На что?

— На что угодно. На экзамены. На мальчика. На дурные решения.

Тася подняла тяжелые веки.

Марина Львовна увидела это и кивнула самой себе.

— Значит, на все сразу.

— Я вообще-то не верю в карты.

— Прекрасно. Главное верить в закон! А законы нашей страны или космических сил — уже лирика.

Она разложила колоду по столу и подвинула к Тасе.

— Тяните три.

Тася вытянула.

Марина Львовна перевернула первую карту и хмыкнула.

— Тут у нас девочка, которая слишком многое держит в голове и слишком редко признает что-то вслух.

— Очень удобно, — пробормотала Тася.

— Я стараюсь.

Вторая карта легла рядом.

— Ах, какая хорошая карта! Тут у нас мальчик, который с детства рядом.

Тася поджала губы. Марина Львовна посмотрела на нее поверх карт.

— Не тот, о ком надо громко мечтать. Тот, рядом с кем вам спокойно.

Марина Львовна перевернула третью карту.

— А вот это, Белочкина, очень полезная мысль. Перестаньте дорисовывать людей. Нарисованные картинки имеют свойство выцветать, рваться, сгорать и раскисать от воды.

Тася уставилась на стол.

— Это уже не право и не таро, а искусствоведение.

— Нет, — мягко подметила Марина Львовна. — Это опыт. У меня он тоже был, не переживайте.

Она подвинула к ней конфету.

— Ешьте. И запомните: если человек видит в вас только удобную функцию, это не значит, что с вами что-то не так. Это значит, что у человека беда со зрением.

Тася взяла конфету и вдруг поняла, что плачет.

Марина Львовна, к счастью, сделала вид, что не заметила. Только отпила чай и как ни в чем не бывало сказала:

— И да, мальчик у вас, конечно, совершенно читаемый. Но вы можете еще немного помучиться, если вам так интереснее.

У Таси вырвался короткий, хриплый смешок.

— Спасибо.

— Не за что. Приходите, если снова захотите помолчать. Я хотя бы чай налью.

Когда Тася вышла из кабинета, в коридоре уже никого не было, только на первом этаже гремела уборочная тележка.

Телефон в кармане завибрировал.

Сообщение от Димы.

Тася ответила:

Он предложил:

Тася улыбнулась, а когда увидела стикер двух обезьян, которые держатся за руку, и вовсе захихикала. Дима делает успехи.

ГЛАВА 12: Кабинет

Лидия Павловна разрешила одиннадцатым посидеть в ее кабинете до вечера, лишь бы без крика и без беготни по коридорам.

С криком, конечно, не вышло бы в любом случае: в классе сидела Соня, а рядом с Соней никто не кричал дольше десяти секунд. Она поднимала глаза от конспекта, и этого хватало.

Сама Соня устроилась на первой парте у стены, разложила перед собой тетради по биологии и русскому и училась с такой раздраженной аккуратностью, будто собиралась победить не ЕГЭ, а весь мир оптом.

Дима сел у окна. Перед ним лежали распечатки вузов, списки предметов, проходные баллы, какие-то таблички и личный блокнот. Только Тася уже видела: в середине всей этой бумажной волокиты у него по-прежнему нет ответа на многие вопросы. Его нога под столом опять немного дергалась.

Алина заняла предпоследнюю парту в среднем ряду, обложилась обществознанием, цветными стикерами и злостью на Марину Львовну. Каждые пять минут она что-нибудь подчеркивала так, будто орудовала ножом.

Ника села у учительского стола с ноутбуком, кардридером и камерой. У нее на коленях лежала толстая папка, а на экране мелькали кадры из школьных мероприятий. Ника то отбирала снимки, то что-то быстро печатала, то морщилась и удаляла целые папки.

Лёва устроился у розетки, вытянув длинные ноги из-под парты, и решал информатику. Рядом лежали сборник по алгоритмам и телефон с открытым таймером.

Миша, Денис и Артем окопались на галерке. У них была одна огромная бутылка воды на троих, профильная математика, ватманская папка и классический расслабленный вид.

И был Костя.

Костя честно просидел какое-то время над вариантом по русскому языку. На тринадцатой минуте сдался, встал, размял шею, заглянул Нике в экран, получил от нее: «отвали», пожал плечами, прошелся между рядами, попытался завести разговор с Лёвой, не добился взаимности и в итоге начал просто слоняться по кабинету.

Перед Тасей был лист с условиями городского литературного конкурса. Утром она сорвала объявление со стенда у кабинета русского и весь день носила с собой, а теперь наконец положила перед глазами и перечитывала в третий раз.

Конкурс давал дополнительные баллы. Немного, но все-таки. Для журналистики это могло пригодиться.

Идея идти на журфак давно уже не казалась ей чужой. Мама переводила и писала тексты: про людей, книги, спектакли, города, в которых однажды побывала, и потом умела так рассказать о них дома, что Тасе казалось, что она была с ней там, рядом.

Тася выросла среди слов, потом они пропали, и без них у нее ничего не складывалось. Особенно сейчас, когда она стала чаще замалчивать себя.

Она как раз наклонилась, чтобы записать мысль, когда над ней нависла тень.

— О, — сказал Костя. — Это что?

Тася не успела накрыть лист рукой. Костя уже цапнул его с парты.

— Костя, отдай.

— Нет, — усмехнулся он, пробегая глазами текст. — «Городской конкурс эссе для старшеклассников…». Белочкина, ты чего, в литературу пошла?

Тася выдохнула.

Соня подняла глаза:

— Можно потише?

— Нет, — встряла Алина. — Все, поздно.

Ника захлопнула ноутбук наполовину и повернулась.

— Тася пишет эссе? — спросила она. — Ого.

— Не «пишет», — проворчала Тася, забирая лист обратно. — Думаю.

— Это еще хуже, — сказал Костя. — Если Белочкина думает, скоро всем станет плохо.

— Сядь уже, — сказала Алина.

— Не могу. У меня попа болит — отсидел.

И тема уже покатилась. Дима поднял взгляд от своих распечаток.

— На что конкурс?

— На допбаллы, — добавил Лёва, не отрываясь от задачника. — На некоторых журфаках и филфаках.

Все дружно посмотрели на него.

Лёва поднял глаза.

— Что?

— Тоже тайно строчишь любовные романчики? — спросил Костя.

— Я умею читать организационные положения, — ответил Лёва, — и читать в целом. Возможно, даже любовные романчики — это проблема?

Тася улыбнулась.

— Из-за допбаллов и смотрю.

— На журфак? — переспросил Денис с галерки.

— Да.

Миша присвистнул.

— Это многое объясняет.

— Что именно? — спросила Тася.

— Твою болезненную тягу знать про всех больше, чем надо.

— Это не тяга, а внимательность.

— Это правда, — вставила Ника.

— От тебя особенно приятно слышать, — с небольшой иронией проронила Тася.

Ника цокнула и откинулась на спинку стула.

Алина посмотрел на Тасю.

— То есть ты уже решила?

— Не точно, но как вариант — да.

Костя тут же вскинул руку, как на уроке.

— Тогда объявляю вечер признаний. Раз уж Белочкина стартанула, все остальные тоже обязаны сказать, кем будут, когда вырастут.

Все как по заказу вздохнули.

— Нет, серьезно. Мне нужно понимать, к кому потом идти за бесплатными услугами.

— Точно не ко мне, — отрезала Алина.

— Значит, ты не юрфак?

Алина захлопнула тетрадь.

— Если мама от меня отстанет, я не юрфак. Я хочу в актерство, танцы, пиар, рекламу, ивенты, продюсирование, вообще во что угодно, где можно выступать, придумывать, организовывать и не читать сорок билетов про государственное устройство.

— Наконец-то правда, — сказал Костя.

— Я всегда говорю правду.

— Нет, ты обычно орешь.

— Потому что вы меня доводите.

Ника подняла руку, не отрываясь от ноутбука:

— Я тогда тоже не журфак. Чтобы потом не было вопросов.

— А что? — спросил Дима.

— Операторский. Или документалистика. Или монтаж, если жизнь совсем обидит.

— То есть официально подглядывать за людьми, — заметила Тася.

— Да, только за бюджетные деньги, — подмигнула Ника. — И в хорошем качестве.

Лёва перевернул страницу в задачнике.

— У меня программная инженерия, или прикладная математика.

Костя посмотрел на него с искренним интересом.

— А у тебя бывают варианты, где есть люди?

— Зачем? — спросил Лёва.

— И то верно, — признал Костя.

— ИТМО? Вышка? Бауманка? — уточнил Дима.

Лёва чуть заметно оживился.

— Вышка или ИТМО.

— Нормально, — кивнул Дима, и Тася отметила, как у него изменился голос, стал более уверенный. Чужие маршруты он видит намного легче своего.

— Мы, — сказал Миша с галерки, — тоже, между прочим, не просто так тут красивые сидим.

— Очень жду, — Алина хлопнула в ладоши.

— Я — экономика, — продолжил Миша. — Или международные отношения. Хочу делать умное лицо в костюме и летать по делам.

— Ты и без костюма делаешь умное лицо, брат, — заметил Денис.

— Брат...

— А я на юрфак, — Денис хмыкнул. — В депутаты пойду, будем так же с Мишкой сидеть, только в Думе.

Все посмотрели на Артема. Тот до этого молча чертил в углу листа и, кажется, не хотел участвовать.

— Что? — спросил он. — Архитектурный.

— Серьезно? — удивилась Алина.

— У меня вообще-то папка с рисунками уже два года пухнет. Просто вы ничего вокруг себя не замечаете.

— Неправда, — шепнул Денис. — Я замечал.

— Брат…

— Брат...

Тася невольно улыбнулась. Артем и правда все это время чертил в полях тетрадей странные фасады и лестницы, просто она до этого не складывала одно с другим. Честно — недооценивала.

Костя хлопнул себя ладонью по груди.

— Ну а я тогда на звук. Или на прод, или куда-нибудь, где мне скажут «делай музыку» и не станут для этого требовать профильную математику.

— От тебя в жизни много кто не станет ничего требовать, если ты перестанешь угрожать людям своим рэпом, — Алина лениво разглядывала маникюр.

— Ненавижу отсутствие поддержки в этом классе.

На это отозвалась Ника.

— Я тебя поддерживаю.

Костя аж развернулся к ней всем корпусом.

— Правда?

— Да. Я бы хотела однажды снять документалку о том, как ты годами пытаешься показать кому-нибудь свой трек и каждый раз получаешь «нет».

Класс засмеялся, и даже Лёва фыркнул. Костя схватился за сердце.

— Жестокие люди. Вокруг одни жестокие люди.

— Можно потише? — резко сказала Соня, не поднимая головы.

Все действительно сбавили голос.

— А ты? — спросил Костя уже тише. — Сонь?

Она помолчала, потом сухо ответила:

— Психиатрия.

Костя тихо присвистнул и, видимо, решил на этом не лезть дальше.

Остался только Дима.

И почему-то все замолчали сами собой, даже без подсказки.

Алина первой нарушила паузу:

— Соколов, ну давай. Не может же быть, что у нас у всех что-то есть, а у тебя нет.

Дима покрутил в пальцах ручку, посмотрел на свои распечатки и неожиданно честно сказал:

— Не знаю.

Молчание сгустилось.

Ника приподняла бровь.

— Вот это сюжет.

— Не начинай, — бросил Дима.

— Да я без осуждения. Просто у человека-ежедневника отсутствует главная страница. Красиво.

Костя подтянул к себе стул и сел напротив.

— Слушай, я бы вообще не парился. Я половину времени уверен, что пойду на звук, вторую половину — что уйду в монастырь.

— Ты не пойдешь в монастырь, — возразила Алина. — Там надо налысо бриться.

— Что?! — Костя схватился за свою шевелюру.

Дима усмехнулся, но не особо весело.

— Да я и не паникую, — сказал он, подняв глаза на Тасю. — Но время идет.

Тася смотрела в ответ.

Алина сразу повернула голову на подругу. Костя повернул голову туда же, куда и Алина. Соня раздраженно перелистнула страницу несколько раз.

После этого разговор сам собой рассыпался на кусочки. Алина вернулась к обществознанию и тут же начала страдать вслух. Миша и Денис заспорили о том, может ли кто-то сдать экзамен больше чем на сто баллов. Артем тихо дорисовывал в углу теста арку, очень похожую на вход в какое-то метро будущего. Ника отбирала фотографии для школьного медиацентра. Лёва, не меняя положения, перепроверял код и иногда подталкивал ногой зарядку Ники, когда у той съезжал провод.

Соня упорно училась. В какой-то момент у нее упала ручка — Тася хотела поднять, но Соня сделала это сама, и сразу уткнулась в конспект.

Тася заставила себя не думать об этом.

Вместо этого она наконец взялась за свою ручку.

Первая строка не шла.

Она написала одно предложение, скривилась и зачеркнула. Второе — и то же самое. Уставилась в тетрадь, гипнотизируя листок, ведь текст обязан родиться из ее упрямства.

Дима положил на стол Таси корректор.

Она замазала позорные начала и вдруг написала быстрее:

Город, в котором я учусь говорить.

Костя в это время снова не выдержал, встал и начал бродить по кабинету с бутылкой воды.

— Если я еще хоть раз увижу слово «орфоэпия», — сообщил он потолку, — я поставлю ударение себе в глаз.

— Сядь, — сказала Соня.

— Ты очень нервная.

— А тебе тут нечего делать.

— Треш! — воскликнул Костя. — И это будущий психолог?

Ника щелкнула пальцами.

— Тась.

— М?

— Если пойдешь на журфак, не начинай писать эти тексты «утро пахло кофе и надеждой». Убью.

— Я тебя тоже люблю, — буркнула Тася.

— Вот, — приуныл Костя. — А меня никто не любит.

Алина рявкнула, чтобы Костя сел, и он сел.

Где-то через час все начали потихоньку собираться. Ника первая захлопнула ноутбук, закинула камеру на плечо и сказала, что если останется еще на пять минут, то начнет ретушировать одноклассников по живому. За ней поднялись Миша, Денис и Артем: у них, как выяснилось, еще был репетитор по математике через дорогу. Лёва дольше всех убирал провода, как будто собирал мини-лабораторию. Костя напоследок все-таки попытался включить всем кусок демки, и его хором выгнали.

Соня складывала тетради в рюкзак долго, и только перед дверью сказала Алине:

— Если хочешь, я тебе скину нормальные схемы. У тебя в конспектах каша.

Алина даже растерялась.

— А. Да. Спасибо.

Когда хлопнула дверь, в классе вдруг стало очень спокойно. Остались только трое: Тася, Дима и Алина, которая еще дописывала на полях.

Потом и она поднялась и потянулась:

— Все. На сегодня я достаточно страдала ради будущей карьеры человека в красивом костюме.

Костя из коридора, карауливший Алину, тут же спалился:

— Не забудь, что в красивом костюме тут вообще-то Миша!

Алина закатила глаза, но потом посмотрела на Тасю.

— Ты это отправишь. Даже не думай соскочить.

— Посмотрим, — сказала Тася.

Дверь закрылась.

Тишина в опустевшем кабинете была уже совсем другая. Слышалось, как в коридоре тетя Валя катит ведро и как где-то на первом этаже хлопает входная дверь. За окном небо потемнело до плотного синего, и в стекле отражались лампы под потолком — уже не резкие дневные, а те, вечерние, что делают любой кабинет чуть уютнее, чем он есть на самом деле.

Дима закрыл папку с распечатками и спросил:

— Покажешь начало?

Тася насторожилась.

— Ты будешь анализировать.

— Нет.

— Будешь.

Он улыбнулся и показал крошечное расстояние между большим и указательным пальцами: чуть-чуть.

Тася поколебалась, но развернула тетрадь к нему ровно настолько, чтобы он увидел только первые строчки.

Дима несколько раз прошелся по листу и наконец поднял глаза.

— Хорошо, — сказал он.

Она опустила взгляд в тетрадь.

— Что именно?

— Что ты об этом думаешь. Мне нравится образ твоего мышления, и то, что ты это не сочиняешь, а проживаешь.

Тася поблагодарила приглушенное освещение в кабинете, надеясь, что оно скрыло прилив крови к щекам.

— Опасное заключение, Дим.

— Почему?

— Потому что мне хочется его запомнить.

Он не отвел взгляда.

— Ну так запомни.

Тася быстро отвернулась и закрыла тетрадь, чтобы хоть чем-то занять руки.

— Так! — сказала она. — Пойдем, а то нас закроют в школе.

Дима собрал свои бумаги и выключил свет. В темном стекле рядом с дверью на секунду отразились они оба: он с папками, она с ручкой за ухом и сумкой через плечо.

На выходе Тася все-таки вернулась к учительскому столу, взяла маленький стикер из стопки, быстро написала и прилепила на обложку Диминой папки.

Дима провел пальцем по краю бумажки.

— Что это?

— Машина времени, — Тасе уже было стыдно за эту идею. — Если захочешь замедлиться или подумать — что угодно вообще, — то нажимай на этот стикер.

Дима все еще держался за стикер, поэтому Тася продолжила объяснять.

— Ну типа как в фильме «Клик». Ты смотрел?

— Нет, но, кажется, слышал про него.

— Там Адам Сэндлер играет, — Тася сжала губы, догадываясь, что это уточнение не внесло ясности.

Дима прикинулся, будто вспоминает, но в итоге неловко улыбнулся.

— Без понятия.

Они вышли из школы, когда Тася пересказывала Диме фильмографию одного из своих любимых актеров.

— Можно будет посмотреть что-нибудь вдвоем, — фраза легко слетела с ее языка.

— Я могу зайти завтра.

Тася опешила, так как только сейчас поняла, что сказала сама, и что ответил он. Она тут же рассмеялась, хотя по глазам наверняка читался испуг.

— Да-а, ну, я. Я пока что не могу, да, но, может, как-нибудь потом, — она неопределенно взмахнула рукой.

Вдвоем?!

Вдвоем вдруг показалось ей очень осторожной вещью, которую пока не надо трогать руками.

Дима поднял ладони — без проблем.

ГЛАВА 13: Цветы

Школа превратилась в цветочный рынок.

У гардероба шуршала упаковка, в рекреации на втором этаже стояли ведра с тюльпанами, кто-то смеялся, кто-то кричал: «Пропустите! У меня розы! Я несу розы, вашу ж мать!»

На лестнице семиклассник пытался спрятать букет за спиной, чтобы его не заметили, и цеплял им перила, из-за чего букет рассыпался. На втором этаже двое девятиклассников спорили, сколько стеблей считается «нормально, а не жадно», а у кабинета русского мальчик сидел на полу и тихо матерился, потому что забыл снять ценник с букета.

Тася пришла чуть раньше звонка и увидела Диму у двери кабинета на первый урок.

Он стоял с бумажным пакетом, из которого торчали розовые тюльпаны и шоколадки. Рядом с ним, прислонившись к стене, улыбался Лёва и показывал ему что-то на телефоне.

— Нет, вот эта лучше, — говорил Лёва с неожиданным азартом. — Тут кот в блестках и надпись «пусть зарплата мужа растет как твоя красота».

Тася замедлилась, сама не заметив.

После той посиделки в кабинете между Димой и Лёвой что-то и правда изменилось. Не дружба в открытую, конечно. Но уже не то настороженное «я тебя терплю ради общего дела», которое было раньше. Они начали разговаривать. Наверное, сначала про технику, потом про школу, потом еще про что-то свое.

Лёва поднял голову первым.

— Белка, с праздником заранее, — сказал он и тут же ткнул Диме в экран. — Смотри, вот это еще смешнее. Тут кот держит тюльпан в зубах.

— Господи, — пробормотала Тася.

— Я всем девочкам сегодня отправляю электронные открытки, — сообщил Лёва.

И он действительно отправил. Уже через секунду у Таси в телефоне пиликнуло сообщение от Лёвы — мерцающая открытка в стиле «Одноклассников», корзина тюльпанов, два блестящих голубя и надпись:

Ниже посыпались анимированные коты.

— Лёва, хватит, у меня телега залагала уже! — Тася попыталась отобрать телефон, но Лева поднял руку над головой, продолжая тыкать наугад.

Она выразительно посмотрела на Диму и руками указала на Лёву, но Дима лишь уперся спиной в косяк двери и вопрошающе кивнул головой. Тасе оставалось только пыхтеть и фыркать — они оба играют против нее!

— Ой, посмотри, а что это ты мне такое тут наотправлял! — Тася уткнулась в экран своего телефона, делая вид, что ужасается увиденному.

Лёва тут же опустил телефон, чтобы перепроверить переписку, но Тася прыгнула мимо, выхватывая его из рук. Дима похлопал.

Пока Лёва и Тася дурились, у Димы выстроилась маленькая очередь из девочек их класса. Он вручал каждой по тюльпану и шоколадке с очень серьезным лицом, будто проводил важную государственную церемонию награждения.

— С праздником, — говорил он.

— Спасибо, — отвечали девочки.

— Белочкина, только ты осталась.

У Димы в руках лежал один розовый тюльпан, он протянул его вместе с шоколадкой.

— С праздником, Тась.

Она взяла цветок, стараясь не смотреть на его руки слишком долго.

— Спасибо.

Пальцы Димы были прохладные. У Таси потеплели щеки.

В это же время в соседнем кабинете, где сидели Алина, Соня и Костя, с цветами творился хаос. Тася зашла туда на перемене и застала картину, достойную отдельной выставки.

Алинин стол был завален букетами. Розовые, белые, желтые, какие-то пышные ветки, конфеты, маленькая коробка макарунов и одна записка без подписи, над которой Алина уже издевалась вслух.

— Это что значит «самой яркой девочке параллели»? — возмущалась она. — Это вообще кто писал? Яркой в каком смысле? Как светофор?

Костя стоял рядом с одной-единственной красной розой в целлофане и смотрел на весь этот цветочный беспредел с философским смирением.

— Я принес тебе одну, но от сердца, — сказал он.

Алина посмотрела на розу, потом на море своих букетов.

— Это так грустно, что даже мило.

— Yes! — обрадовался Костя, подняв кулак в воздух. — Я на это и рассчитывал.

Соня сидела у окна. Перед ней лежал аккуратный бело-желтый букет с мимозой, в молочной упаковке с серебряной лентой, а чуть поодаль розовый тюльпан.

Именно в этот момент у Таси завибрировал бот.

Тася уточнила, как букет выглядит. Аноним ответил:

Она медленно подняла глаза на Сонину парту.

— О нет.

Дима, подошедший как раз со стороны двери, увидел ее лицо и протянул руку за телефоном. Прочитал. Тоже перевел взгляд на букет.

— Это он? — спросил одними губами.

Тася кивнула.

К счастью, Соня в этот момент поднялась и сказала кому-то из девочек у двери:

— Я сейчас вернусь.

И вышла из кабинета лишь с телефоном в руке.

— Сейчас или никогда, — сказал Дима.

Они подошли к ее парте. Дима прикрывал, Тася осторожно сдвинула оберточную бумагу и сунула пальцы глубже, между стеблями и картонной подложкой.

Есть.

Плотный конверт.

— Нашла, — выдохнула она.

— А сам букет? — спросил Дима.

— Давай оставим?

В коридоре раздался знакомый голос:

— Ну и где здесь мой неблагодарный ребенок?

Влад.

Школа уже была его личным подиумом. Длинный тренч, свежая стрижка, ключи от машины на пальце и огромный букет — просто неприлично огромный. Белые и розовые тюльпаны, гиацинты, ветки мимозы, ленты, бумага. За таким букетом Алину сначала вообще не было видно.

— Учитесь, мальчики, — сказал он, проходя мимо. — Вот как за моей сестрой надо ухаживать.

Костя тяжело вздохнул.

Алина уже хохотала, одновременно принимая букет и пытаясь не утонуть в нем целиком.

— Влад, я не донесу это домой.

— На это и расчет. Надеюсь, ты больше на пороге нашей квартиры не появишься.

Он наклонился, поцеловал ее в макушку, потом увидел Тасю.

— О, белочка. С праздником.

— Привет, — она перемнулась с ноги на ногу.

— Тебе тоже надо было брать букет побольше, — сказал он, проследив за тем, как Тася стояла над букетом Сони. Потом перевел взгляд на Диму. — А то эти школьники вас балуют на минималках.

Тася нахмурилась, гордо беря букет в руки.

— Наши одноклассники о нас заботятся.

Влад расплылся в уничижительной улыбке, смотря на Диму.

И ровно в этот момент в кабинет вернулась Соня.

Она остановилась у двери, увидела, как Тася рядом с Димой стоит с ее букетом в руках.

— Вы серьезно? — устало спросила Соня.

Тася быстро положила букет на стол, будто это поможет.

— Забирайте, — в глазах у нее зазвенели стеклянные искры. — Если вам нужнее, конечно.

— Сонь, — сказал Дима тише.

Но она уже вышла.

— Неудобненько получилось, — абсолютно не заинтересованно протянул Костя и повернулся к Владу. — Дашь снять клип на фоне твоей тачки?

Когда Тася и Дима шли с конвертом в сторону костюмерки, у кабинета английского собралась очередная мини-делегация. Кто-то из младших классов, явно по поручению, вручал Марине Игоревне пышный весенний букет. Она сыпала благодарностями и улыбками.

Тася увидела ее — и мгновенно напряглась.

Дима помолчал, но все же не выдержал и спросил.

— Расскажешь?

Раньше она бы отмахнулась. Сказала бы «не сейчас», «потом», «забей». Но теперь и правда почти не осталось вещей, которые она от него прятала. Кроме одной.

— Она меня шантажировала, — сказала Тася прямо, не глядя на него. — Сказала, что если я буду совать нос не в свое дело, то она всех убедит, что я автор Черновика.

Дима остановился так резко, что ей тоже пришлось остановиться.

— Что?

— Угу.

— И ты молчала?

— Я рассказала Алине.

— И правильно, — немедленно сказала Алина, догнавшая их как по заказу. — Она катила к Владу, хотя, на минуточку, замужем! Я ее сейчас сама придушу этим букетом.

Пока Алина шептала проклятия, а Дима напряженно сверлил Марину Игоревну взглядом, Тася пыталась их потянуть за собой, чтобы учительница этого не увидела. Но Марина Игоревна их увидела. Бровь женщины поползла вверх — Алина послала ей несколько воздушных поцелуев, а Дима обвел область груди в форме сердечка. Тася выбежала на лестницу.

— Вы что наделали? — она ходила из стороны в сторону по площадке между этажами. — Она же теперь и до вас докопается. И будет думать, что я уже понесла по школе сплетни о ней, — Тася замолкла, поняв, что в этом теперь есть доля правды.

— Пусть стерва знает, что ты не одна.

— Это правда было необдуманно, — Дима потер подбородок и развел руками. — А, впрочем, ладно, разберемся.

— Сами закошмарим эту су…

— Алина! — Тася умоляюще сложила ладони.

Конверт они передали в костюмерку без приключений. В бот прилетело длинное благодарственное сообщение, полное восклицательных знаков.

Лёва получил уже около двадцати ответов на свои открытки и сидел счастливый, потому что одна девочка из параллели прислала в ответ еще более уродливую гифку и позвала его гулять.

— Видишь? — показал он Тасе на перемене.

— Вижу, — она изобразила аплодисменты.

Он улыбнулся ей так тепло и открыто, что Дима, проходивший мимо, даже усмехнулся.

— Кажется, у вас нашелся общий язык, — заметила Тася.

Лёва сел напротив нее.

— Странно, конечно, найти общий язык со старостой уже под конец школы.

— Понимаю, — улыбка тронула губы Таси.

— Это из-за тебя наш андроид девиантнулся?

— А, может, из-за тебя?

— Нет, Тась, я серьезно.

Она подперла щеку рукой и начала рисовать бессмыслицу в тетради.

— Лёв, не задавай мне таких вопросов.

Лёва смотрел на каракули.

— Ну, если он тебя обидит, скажи мне.

— Тебя вперед Алины пропустить?

— Боюсь, после Алины от него живого места не останется.

Тася усмехнулась, но промолчала. Делиться хрупким — тем, что она была уверена в Диме, — не хотелось.

После уроков, когда коридоры уже пустели, он догнал Тасю у выхода.

— Тась!

Она обернулась.

В руках Димы ничего не было, и на секунду Тася даже подумала, что он снова хочет поговорить про что-то из их общих дел.

Вместо этого он неловко взял ее ладонь, вложил что-то легкое и холодное и тут же отпустил.

— Что это?

Он уже сделал шаг назад.

Тася разжала пальцы.

На ладони лежала тонкая серебристая подвеска. Небольшая, аккуратная — маленькая звездочка, светлая, как будто на нее попал кусочек солнца.

— Дима…

— Я увидел и подумал, что тебе подойдет, потому что, — он закусил язык. — Если не нравится, можно…

— Нравится, — быстро призналась Тася.

Он посмотрел на нее внимательно.

Она попыталась надеть подвеску сама, но пальцы не слушались.

— Давай я.

Дима подошел и застегнул цепочку, пальцы у него случайно скользнули по шее Таси, и у нее моментально перехватило дыхание.

— Все, — сказал он уже совсем тихо.

— Спасибо, — она отвела взгляд в сторону.

— Пожалуйста.

— Мне… мне надо идти, — Тася уже тянулась в сторону дверей.

Дима кивнул.

И после этого Тася побежала за Соней.

Соню она догнала уже во дворе, за школьными воротами. Та шла быстро, без цветов, и с особым старанием, когда хочется, чтобы тебя никто не увидел.

— Соня! — крикнула Тася.

Та остановилась, но не обернулась.

— Что?

Тася подбежала к ней, запыхавшись, и сунула вперед шоколадку, как будто это могло хоть что-то спасти.

— Это тебе.

— С чего бы?

— С того, что я хотела извиниться. За букет. Это не кража и не идиотская шутка. Там внутри случайно оказался чужой конверт с деньгами, его надо было вытащить, и мы собирались сразу все объяснить.

Соня молчала.

— И я понимаю, как это выглядело, — быстро добавила Тася. — Правда понимаю. Но мы не хотели тебя задеть. Это все так не вовремя получилось.

Соня посмотрела на шоколадку, потом взгляд скользнул выше. К шее.

К новой подвеске.

Глаза у Сони сразу заблестели.

— Понимаешь? — спросила она.

— Это не…

— Не надо, — перебила Соня. Голос у нее дрогнул, и от этого самой ей, кажется, стало еще хуже. — У тебя вообще все очень... вовремя, Белочкина.

— Соня.

— Что Соня? — она усмехнулась коротко и зло. — Спасибо, что прибежала с шоколадкой и объяснением. Очень благородно.

— Я не благородничаю, я правда…

— Да пошла ты.

Это было грубо. И несправедливо. Но у Таси не осталось сил даже обидеться, потому что Соня смотрела не на нее — на звездочку у нее на шее.

И ушла.

Тася так и осталась стоять с шоколадкой в руках, на сыром мартовском ветру, с новой подвеской под горлом и с ощущением, что сегодня она опять всем все испортила.

— Ну дела, — сказала рядом Марина Львовна.

Тася вздрогнула.

Учительница стояла у ворот с пакетом из продуктового, термокружкой и бренчащей связкой ключей.

Тася посмотрела на шоколадку, потом на нее.

— Можно к вам?

Марина Львовна одобрительно кивнула.

Через десять минут они уже сидели у нее в кабинете. На столе стоял чайник, рядом — блюдце с лимоном, Тася ковыряла ногтем обертку шоколадки и старалась не думать.

Марина Львовна посмотрела на подвеску и прищурилась.

— Ага. Новый артефакт.

— Какой еще артефакт?

— Металлический. Романтический. С осложнениями.

— Вы можете не говорить загадками?

— Нет. Я учитель обществознания и женщина с картами. Мне запрещено.

Она кивнула на цепочку.

— Дай-ка сюда.

Тася сняла подвеску и положила ей на ладонь. Марина Львовна покачала цепочкой, как маятником, потом усмехнулась не особо весело.

— Интересно.

— Что?

— Сердцеедка ты, Белочкина.

У Таси моментально запылали уши.

— Да что вы такое говорите?

Марина Львовна аккуратно опустила подвеску обратно на стол.

— Страстей вокруг тебя много.

Она подвинула к Тасе кружку.

— Но главное не это. Беда есть одна: кто-то смотрит на тебя слишком поздно, кто-то слишком рано, кто-то любит слепо, а кто-то недолюбливает бессмысленно, а ты стоишь посередине и думаешь, как бы никому не сделать больно.

Тася уставилась в чай.

— Получается плохо.

— Получается как получается.

Марина Львовна отпила чай и снова посмотрела на подвеску.

— Носи. Она хорошая.

ГЛАВА 14: Кино

Тася наконец отправила эссе.

Она закончила в половине второго ночи, перечитала письмо еще раз, переименовала файл в gorod_final_final_uzhe_tochno.docx, закусила губу и все-таки отправила.

На утро ей стало легче — из головы вынули одну большую занозу. Остались другие. На самом деле, все было более-менее хорошо. Если не считать того, что Соня по-прежнему ее ненавидела, и Марина Игоревна с ней же. В последние недели учительница решила превратить жизнь Таси, Алины и Димы в отдельный факультатив по выживанию.

Алина попала под раздачу давно, а теперь еще больше: англичанка цеплялась к ее произношению, к цветному оформлению, к «слишком вольному пересказу», к тому, что Алина вообще существовала на ее уроке, да к тому же в расслабленном виде, а не напуганной девочкой. Та в ответ лишь закатывала глаза так выразительно, что Костя шепнул: «Алина, осторожно, они сейчас закатятся насовсем».

Тася, когда оказывалась у Марины Игоревны на глазах, собиралась в комок. Ей хватало одного взгляда, чтобы вспомнить ту холодную ровность, с которой взрослая женщина может раздавить доверие подростка. Даже «Чаринг-Кросс-роуд, 84» она вернула не сразу, потому что не хотелось подходить к одолженному расположению, но и держать эту фальш дома тоже больше не было сил — в итоге Тася решилась положить книгу на стол только когда учительницы не было в кабинете.

Но самое странное случилось с Димой.

У Димы никогда не было проблем с учителями. Вообще. Те, кто его недолюбливал за педантичность, все равно признавали: Соколов надежный, Соколов вовремя, Соколов сдаст, донесет, напомнит, организует.

И вот теперь Марина Игоревна впервые прицепилась к нему всерьез.

— Соколов, вы меня удивляете, — протянула она при всем классе. — Я думала, вы хотя бы бумаги не путаете.

Кто-то с задней парты довольно загудел, Лёва поднял голову от тетради.

Дима тяжело выдохнул через нос и ответил ровным тоном:

— Я ничего не перепутал. Журнал лежал у вас на столе.

— Значит, кто-то переложил, — улыбнулась Марина Игоревна. — Что же вы стоите? Идите и найдите его.

Тася сидела, сжав ручку так сильно, что на пальце осталась вмятина. Дима не заслуживал публичного щелчка. И Тася даже приоткрыла рот, чтобы об этом заявить, но Дима еле заметно помотал головой — не надо.

Он вышел из кабинета и весь урок потратил на поиски журнала, а когда вернулся, журнал оказался в его рюкзаке возле парты. Марина Игоревна всплеснула руками и очень-очень нехотя поставила Диме прогул.

После, конечно, началось.

— Соколов, ты чего, в обычные люди записался? — спросил Миша, когда они встретились у автомата с напитками.

— Поздравляю, — добавил Денис из-за плеча Артема. — Еще чуть-чуть, и будешь, как мы.

— Никогда, — ответил Дима и с чашкой кофе в руках поспешил уйти.

После третьего урока Тася поймала Диму на лестнице между вторым и третьим этажом. Вокруг гремели сменкой, обсуждали репетиторов, но в тот момент ей казалось, что шум уехал куда-то в сторону и оставил их вдвоем.

— Слушай, — сказала она.

Дима обернулся.

— М?

Тася сунула руки в карманы, потом сразу вытащила обратно. Кто-то, наверное, умел приглашать на просмотр кино без ощущения, что их сейчас вынесет из собственного тела, но Тася была не из их числа.

— Мы можем сегодня... ну... посмотреть.

— Что посмотреть?

— Кино, Дим.

Он моргнул.

Потом у него медленно изменилось лицо. Совсем чуть-чуть, но Тася это заметила.

— Сегодня?

— Да.

— У тебя?

— Да.

Он смотрел на нее, и этой короткой паузы Тасе хватило, чтобы успеть накрутить себя до потолка.

Ну конечно.

Очень умно, Белочкина. Просто гениально. Взять и выпалить это вот так, посреди дня, будто у людей нет никаких дел, кроме как идти к тебе смотреть кино. Может, у Димы сегодня бабушка не в настроении. Может, мать опять не дома. Может, он собирался сразу после уроков бежать по своим старостинским делам, на репетитора, в аптеку, куда угодно. Может, ему вообще сейчас неловко, а она стоит и ждет ответа, как будто загнала его в угол.

Ей захотелось забрать свои слова обратно. Сказать, что она не это имела в виду. Что можно в другой раз. Что вообще не обязательно. Что она просто дура и ляпнула глупость.

И чем дольше он молчал, тем сильнее она злилась на себя за то, что снова полезла туда, где можно получить отказ и потом делать вид, что все нормально.

— Я с отцом договорилась, — продолжила она, уже больше оправдываясь, чем приглашая. — Он придет поздно. Так что если ты все еще хотел... ну... вот это вот все. С фильмом.

Дима опустил глаза, улыбнулся себе под нос и снова посмотрел на нее.

— Хотел.

И Тасю сразу отпустило.

Так резко, что она даже не сразу поверила. Слово назад щеки горели, в животе противно ныло, хотелось провалиться под пол от собственной глупости. А теперь плечи сами собой разжались, сердце перестало биться где-то в горле и вернулось на место. Даже дышать стало легче.

Он хотел.

Тасе пришлось закусить губу, чтобы не расплыться в слишком уж счастливой улыбке. На мгновение ей и правда показалось, что сегодня у них впервые может получиться что-то нормальное. Не через беготню, не через бот, не через чью-то катастрофу. А просто потому, что они сами этого хотят.

А потом Дима уточнил, когда мимо проходил Костя:

— Тот фильм, где Адам Сэндлер?

Костя застыл.

И с такой силой выдохнул:

— АДАМ СЭНДЛЕР?

Тася зажмурилась.

Парень подлетел к ним за один шаг.

— Вы сегодня смотрите Адама Сэндлера и молчите?!

— Во-первых, не ори, — сказала Тася.

— Во-вторых, — добавил Дима, — это частный разговор.

— Уже нет, — сказал Костя. — После «Адам Сэндлер» частных разговоров не будет.

Откуда-то моментально материализовалась Алина.

— Что где когда?

— У них вечером кино! — Костя сдал всех с радостью. — С Адамом Сэндлером!

— О-о-о, — протянула Алина. — Наконец-то нормальный досуг, а не ваши переписки в стиле «ты взяла папку? я взял папку».

— Мы не переписываемся так, — нахмурился Дима.

— Мы именно так переписываемся, — поджала губы Тася.

Лёва, который шел мимо с рюкзаком на одном плече, затормозил.

— Если что, у меня есть все его фильмы в нормальных версиях. Не экранка из ада.

— Я могу притащить проектор, — тут же вставила Ника, появляясь рядом. — Если это в школе.

— С чего это в школе? — Тася всплеснула руками.

— С того, что дома скучно, — заявил Костя. — А в школе вайб. Темный кабинет, проектор, чипсы, общественное разложение.

— Последнее у тебя и без общественности хорошо идет, — прыснула Алина.

Тася повернулась к Диме. Он смотрел на всех вокруг с буддийским смирением.

— Прости, — сказала она вполголоса.

— За что?

— За то, что наш тихий вечер прожил так недолго.

У него дернулся уголок рта.

— Сорок две секунды.

И, чуть наклонившись к ней так, чтобы остальные не услышали, он добавил:

— Я все равно сяду рядом.

К пятому уроку Тася окончательно признала — они собирались смотреть фильм не вдвоем. Они собирались смотреть фильм всем составом параллелей, который должен влезть в один кабинет и не снести проектор.

Киновечера в школе были старой традицией. Раз в месяц кто-то из старшеклассников занимал кабинет литературы или медиазал, таскал проектор, вытягивал из кабинета психолога пуфики, приволакивал пледы и попкорн в пакетах, и все делали вид, что это культурная инициатива, а не способ валяться в темноте рядом с людьми, которые тебе нравятся.

В этот раз им достался кабинет литературы.

К шести вечера стемнело, но недостаточно. Шторы задернули, сдвинули парты к стенам, на пол бросили три старых пуфа и несколько матов из спортивного зала. Лёва ползал у проектора с проводами и шепотом матерился на школьный удлинитель. Ника проверяла, не засвечивает ли экран. Алина раскладывала чипсы, печенье, мармелад и прочие закуски. Костя сидел на учительском столе и руководил всем безо всякого на то права.

— Я считаю, что надо было брать не «Клик», а что-нибудь про любовь, — вздохнула Алина.

— Нет, — хором ответили парни.

— Почему?

— Потому что на любви вы начнете обсуждать любовь, — сморщился Денис.

— А на Адаме Сэндлере мы что будем обсуждать? — спросила Ника.

— Мужское старение, — мрачно, уставившись в одну точку, прошептал Костя.

Миша плюхнулся рядом с Никой и немедленно получил локтем в бок.

Артем принес еще один плед и кинул его на маты. Денис откуда-то достал пластиковые стаканчики и бутылку колы. Лёва наконец победил проектор и поднялся с пола, весь в пыли и заслуженной гордости.

Дима все это время переставлял стулья в конце кабинета, потому что старался не попадаться Марине Игоревне на глаза — та внезапно решила зайти «проверить порядок». Она бесцеремонно включила свет, так что все поморщились, и сказала с самой тонкой сухостью, от которой Тасю уже начинало передергивать:

— Соколов, проследите, чтобы кабинет выглядел так же, как до киновечера.

— Постараюсь, — ответил он.

Когда дверь за ней закрылась, Миша присвистнул.

— Она реально на тебя взъелась. За что?

— Без понятия, — кашлянул в кулак Дима.

Фильм включили только с третьей попытки. Сначала ноутбук решил обновиться. Потом звук шел только из одной колонки. Потом Костя сел на пульт от проектора и выключил изображение.

— Ты физически не можешь не мешать? — спросила Алина.

— У меня три по физике.

Когда наконец все заработало, кабинет уже жил своей собственной жизнью.

Кто-то сидел на пуфах, кто-то прямо на матах, Артем завернулся в плед и спал. В полумраке лица были мягче, смешнее. Телефоны постепенно исчезали из рук.

Тася в итоге оказалась на большом сером пуфе между Димой и стеной. Не совсем случайно. Дима сел рядом так близко, что их плечи соприкоснулись.

— Если Костя начнет комментировать каждые пять минут, я его выгоню, — шепнул он.

— Не выгонишь. Ты слишком хороший.

Костя попытался зевнуть и как бы невзначай положить руку Алине за спину. Получилось так плохо, что она даже не сразу поверила в уровень наглости. Дима и Тася взяли попкорн.

— Ты что делаешь? — вопросила Алина.

— Замерз, — глупо улыбнулся Костя.

— Убери руку.

— А если я эмоционально поддерживаю тебя как именинницу? А, стоп, у тебя еще не день рождения.

— Именно. Убери.

Миша справа от Ники пытался вести себя прилично целых десять минут, потом тоже, видимо, решил, что кино дает ему право на неловкий жест, и положил руку ей на талию.

Ника даже не повернула головы.

— Еще сантиметр, — сказала она тихо, — и я запихну тебе штатив...

— Я просто потянулся.

— Тянись в другую сторону.

С другой стороны Денис помахал ему рукой.

Лёва сидел ближе к ноутбуку, а потом незаметно перебрался на пол рядом с ними, устроившись так, чтобы видеть и экран, и компанию. Он пару раз тихо смеялся и один раз наклонился к Диме, шепнул что-то. Дима кивнул, и Тася вновь порадовалась спокойной слаженностью между ними.

Фильм шел, кабинет темнел, свет от проектора бегал по лицам, по стене, по потолку, по пакету с чипсами у Алины в ногах. Когда на экране становилось смешно, весь класс смеялся чуть с задержкой, а потом в унисон. Когда история вдруг переставала быть смешной, в комнате становилось заметно тише.

Тася сначала комментировала шепотом.

— Вот сейчас будет дичь.

— В смысле хорошая или плохая? — спрашивал Дима.

— Эмоционально плохая, сюжетно отличная.

Потом перестала. Потому что ему, кажется, действительно нравилось. И потому что в какой-то момент она поймала себя на том, что смотрит уже не столько кино, сколько на то, как он его смотрит.

Дима сидел, чуть подавшись вперед, с одной рукой на колене, второй — на пуфе, совсем рядом с ее ладонью. Иногда усмехался в самые неожиданные моменты.

Ближе к концу фильма в кабинете стало совсем спокойно. Кто-то уже полулежал, кто-то тихо шуршал конфетами, кто-то натянул плед до подбородка. Алина гладила Костю по волосам, сама не замечая этого, и он, кажется, тоже этого не замечал.

Тася почувствовала, как Дима осторожно пошевелился рядом — его рука поднялась и легла на спинку пуфа позади нее. Ничего не касаясь. Давая ей возможность самой решить, считать это чем-то или нет.

Она собрала остатки смелости, которых было совсем немного, ведь все запасы Тася растратила на приглашение, — поэтому прикрыла глаза, погружаясь в темноту, будто это всего лишь сон, и завалилась к Диме под бок.

Костя где-то слева всхлипнул.

— Ты плачешь? — спросила Алина.

— Нет, у меня астма.

Ника фыркнула. Миша сказал: «Тихо вы, Артем спит».

Денис шикнул на всех сразу — наверное, так увлеченно он смотрел.

Дима и Лёва молчали.

Вскоре Тася и вправду задремала.

ГЛАВА 15: Бассейн

Москва окончательно расставалась с зимой. В первых числах апреля, в день рождения Алины, это чувствовалось особенно остро: влажный свежий воздух, светлый вечер, куртки нараспашку, горячие напитки сменялись на айс-латте.

Отмечать скромно ее семья не умела. Несмотря на то, что родители давно находились в разводе, детей они воспитывали и поздравляли совместно. Точнее, совместными деньгами. Для кого-то день рождения был тортом на кухне и парой свечек, а для родителей Алины — поводом арендовать спа-комплекс на крыше в Москва-Сити целиком. Хаммамы, джакузи, ресторан, бар, длинный стеклянный зал с панорамой на полгорода и огромный бассейн с таким светом над водой, что даже задерганные одиннадцатиклассники в халатах выглядели на миллион.

Тася вышла из лифта и замерла. Мимо пробегал Костя с криком:

— Пляжный эпизод!

— Ничего себе! — Тася завороженно осматривалась.

— Я знаю, — отозвалась Алина. — Это, между прочим, еще без вечерней подсветки. Ночью вообще будет like на Бали на закате.

Она обняла Тасю, отстранилась, мимо них прошла Соня. Алина тут же понизила голос:

— Соня теперь помогает мне с обществом. Я не дура и сразу просекла, что она что-то вынюхивает про тебя и Диму, поэтому принимаю ее помощь, you know? Если бы не принимала, то не прошла бы проверку, — Алина постучала указательным пальцем по виску.

Тася засмеялась так резко и нервно, что чуть не уронила сумку.

— Все нормально, правда, можешь ей рассказывать, что хочешь. Рассказывать все равно нечего, — она отмахнулась.

Пока они шли в раздевалки, Алина успевала поставить подарок Таси на стол к горе других коробок, одновременно командовать персоналу, кричать Руслану, чтобы он перестал изображать охранника «Лэтуаль», и махать рукой новым гостям.

Руслан действительно стоял у входа и распространял на всех свое презрение.

— Шлепки не воровать, полотенца не уносить, — скучающе протягивал он. — Если кто-нибудь утонет, я не виноват.

— Ты можешь хотя бы на мой день рождения побыть заботливым братом? — вопрошала Алина, не сбавляя шага.

— Могу, — проворчал Руслан. — Но не хочу.

Зато Влад всех раздражал иначе.

Он ничего специально не делал. Он просто… был. С фигурой и лицом, вылепленными с античной статуи, чарующей улыбкой, остроумным юмором, а вишенкой образа служили обтягивающие черные трусы.

Уже через двадцать минут половина девочек говорила «да ну его» с таким тоном, по которому было понятно: да, конечно, ну его.

Мальчики тоже бесились.

Костя, появившись у бассейна в халате и с очками для плавания на голове, мрачно сказал:

— Я чувствую себя униженным, потому что у других лучшая жизнь.

— Лучшие деньги, — уточнил Лёва из джакузи.

— И лучший торс, — тихо простонала Ника, закусывая губу и наводя камеру.

К тому моменту, как все окончательно разбрелись по комплексу, девочки сами собой собрались у бассейна и растянулись на четырех соседних лежаках у самого края воды.

Алина лежала в центре композиции, в красном купальнике и белом халате, накинутом только на плечи. Она болтала ногой, проверяла, всем ли налили, и каждые две минуты комментировала кого-нибудь из зала с тем правом хозяйки, которое у нее получалось абсолютно естественно. Лишь изредка делала перерывы на то, чтобы промочить горло напитком, напиханным клубникой и сливками.

Ника устроилась сбоку, поджав одну ногу под себя, откидывала челку с лица и щурилась, выбирая ракурс для селфи с ярко-оранжевым напитком с долькой апельсина. Даже невооруженным взглядом теперь стало ясно, что у Ники есть несколько татуировок, которые до этого прятались за школьной формой.

Соня слушала лекцию в наушниках — до Таси обрывками доходил скучающий голос диктора — и потягивала прозрачный холодный коктейль с мятой и лаймом, весь в кубиках льда, время от времени проводя пальцем по запотевшему стакану.

Тасе достался желтый коктейль с ананасом и чем-то еще, от чего он то казался слишком кислым, то слишком сладким, но по итогу нравился все больше и больше. После всех последних недель даже лежать рядом с другими людьми, не спасать никого и не думать хотя бы пять минут о школе, уже ощущалось как роскошь. А в совокупности с закусками и напитками…

Вокруг шумела вода, возле джакузи слышался спор за джакузи, мелькали халаты и голые плечи, с потолка лился свет, а за стеклом уже начинал синеть вечерний город.

Именно в этот момент Влад подошел к краю бассейна, легко оттолкнулся и нырнул.

А через мгновение вынырнул.

Медленно. Очень медленно. Он поднимался из бассейна по ступенькам, а вода бежала вниз по волосам, по плечам, по кубикам пресса, стекала ниже… он откинул голову назад, провел рукой по лицу и был в этот момент настолько похож на рекламный ролик мужского парфюма, что реакция у лежаков случилась синхронно — девочки наклонили головы в бок, не отрывая глаз от представленного зрелища.

Тася безуспешно пыталась поймать губами трубочку из коктейля.

Соня зачем-то вытаскивала наушники, будто пыталась запомнить момент не только глазами, но и ушами.

Ника опустила телефон, но палец у нее, видимо, зажал кнопку, потому что вспышка затрещала несколько раз подряд.

Алина сморщилась и заорала:

— Чудовище, прикройся!

Влад, естественно, только рассмеялся.

— Ты звала гостей расслабиться.

— Расслабиться, а не кринжевать!

— Всем нравится.

— Никому не нравится! — рявкнула она.

— Мне нравится, — честно признался Костя с соседнего лежака.

Алина бросила в Костю тапок.

Тася смеялась вместе со всеми, пока не увидела Диму.

Он стоял у противоположного края бассейна, без верха, в темных шортах, с влажными волосами, которые от воды стали еще темнее и падали на лоб совсем не так, как обычно. Влад был красивый как картинка. Дима… Дима был без привычной брони. Тасе открылась другая его часть — та, что с длинными ногами, в меру рельефным торсом, с обнаженными широкими плечами, с напряженной в смехе шеей, с улыбкой...

Он поймал ее взгляд.

Она немедленно уткнулась в стакан, кое-как поднялась с лежака и пошлепала исследовать территорию подальше отсюда.

В бане, на нижней лавке, Денис спорил с Мишей, кто из них просидит дольше, пока Артем, кажется, без сознания лежал на самом верху. В соляной комнате Лёва дремал на шезлонге, с которого частично свисали его ноги.

Костя вальяжно расхаживал в халате и раздавал приказы от лица принца-консорта вечеринки. Персонал недоверчиво переглядывался, но распоряжения выполнял. Единственное, куда его не пускали по личному распоряжению Алины — к диджейскому пульту, — за что ее благодарили все гости.

Тася сновала по разным углам комплекса, но так или иначе ноги и коктейль приводили ее к бассейну, и когда в кармане халата завибрировал телефон, она схватилась за него с таким рвением, словно ей прислали официальный документ, освобождающий от необходимости видеть мокрого Диму еще хотя бы десять минут.

Диалог был новый.

Туалет был оформлен в бежевом камне, с огромным золотым зеркалом над деревянной раковиной. За второй дверью в сам туалет слышалось тяжелое дыхание.

Тася подошла ближе и постучалась:

— Я из бота.

Внутри сразу стало тихо.

Потом замок щелкнул, дверь приоткрылась, и Тася увидела Соню.

Они уставились друг на друга.

Соня была бледная, с влажными висками — она без всякой аккуратности распласталась над унитазом.

— Это ты, — сказала она хрипло и зло.

Тася кивнула.

— Да.

Соня тут же попыталась закрыть дверь.

— Уйди.

Тася зацепилась за ручку и обреченно выдохнула.

— Соня, тебе нужна помощь.

— Я не знала, что это ты. Твоя помощь мне не нужна.

— Теперь знаешь. Давай я хотя бы воду принесу.

— Засунь свою воду себе в…

На середине фразы Соня зажмурилась и схватилась за унитаз.

Тася взяла со столика стакан, налила воды, намочила бумажное полотенце и снова подошла.

Соня несколько секунд смотрела на нее, потом отступила.

— Заходи, — буркнула она.

Тася поставила воду рядом.

— Ты сколько выпила?

— Не твое дело.

Соня сделала маленький глоток, поморщилась и приложила влажное полотенце к шее.

— У тебя стрелки потекли, — отметила Тася, слегка наклонив голову.

— Если это способ меня отвлечь или, наоборот, задеть…

— Это не издевательство. Мне они нр—

— А звучит как оно. Как и все твое существование в моей жизни.

Тася понимающе кивнула, защелкнула основную дверь, чтобы никто не ворвался, и облокотилась на раковину. Где-то далеко в общем зале звучала музыка.

— Я правда думала, что ты парень, — призналась Соня вдруг, не глядя на нее. — Это так глупо.

— Немного, — Тася тоже решила не утаивать.

Соня очень слабо фыркнула.

— И ты не рассказала никому?

— А должна была?

— Не знаю. Алина бы орала неделю.

— Алина и так орет неделю по любому поводу.

Это сработало. Соня усмехнулась.

— Ладно. Верно.

Она еще попила воды и села на маленький пуфик у стены.

— Я не вынюхиваю специально, если что.

Тася скрестила руки на груди и отмерила шагом комнату. Соня же продолжила:

— Ну… у Алины. С обществом. Я правда ей помогаю. Просто... мне было интересно.

— Что интересно?

Соня пожала плечом и скривилась, потому что, видимо, качнула голову.

— Все.

Это прозвучало максимально ни о чем. Но впервые за долгое время в этом не было ни грубости, ни той напряженности, которая стояла между ними с февраля.

— Ладно, — подытожила Тася. — Если что, пиши.

Соня бросила ей в спину:

— Ты меня бесишь.

— Знаю, — не оборачиваясь, ответила она.

Когда Тася вышла из туалета, то не успела перевести дух, как за спиной раздалось:

— Белочка.

Она вздрогнула.

Влад стоял в коридоре у стены, уже в сухой футболке и шортах, но все с той же фирменной нагловатой ухмылкой.

— Ты всех спасаешь по очереди? — спросил он.

— Иногда.

— Моя очередь. Спасешь?

Тася искренне расхохоталась и осмотрелась по сторонам.

— Ты вроде не тонешь.

— Это пока.

Он подошел ближе. Тася отшатнулась назад и только успела понять, что ей это не нравится, как он наклонился и поцеловал ее.

На миг она не поверила, что это происходит.

А в следующий — попыталась его оттолкнуть, но лишь оттолкнулась сама. Ее бросило в дрожь, будто на кожу высыпали тысячу мелких жуков, но это не помешало ударить Влада по щеке.

Звук вышел хлесткий.

Влад отшатнулся, ошарашенный больше неожиданностью, чем болью.

— Ты что?! — выдохнула Тася.

— Я думал…

— Никогда больше так не делай!

И именно в этот момент из туалета вышла Соня.

Она увидела все.

Влада с красной щекой и Тасю, у которой горели лицо и глаза.

— Ого.

У Таси внутри все рухнуло.

— Это не… — начала она.

Соня посмотрела на Влада настолько серьезно, насколько сейчас могла.

— Я бы на твоем месте ушла.

С Влада будто сошла пелена, и он последовал совету Сони. Тася же осталась стоять на месте, не зная, что делать — объясняться, злиться, угрожать или проваливаться под землю.

— Я ничего не видела, — сказала Соня. — Пока что.

И пошла обратно в зал.

Это «пока что» добило окончательно.

Она все видела.

Тася вышла за Соней в общий зал в полном истощении. Музыка была громче, чем раньше. Свет тише. Воздух влажный от бассейна и горячий от людей.

На сцене у стеклянной стены стояла Алина. Она держала микрофон и пела так красиво… не прикольно, не мило, а по-настоящему красиво. Алина обладала низким, бархатным голосом, в котором вдруг оказалось столько уверенности и нежности одновременно, что Тасе пришлось остановиться.

Алина — шум, смех, крик, драма. И вот теперь она стояла в золотом свете на фоне ночной Москвы и пела так, будто внутри у нее есть особенная комната, куда никого не пускают — доверху наполненная любовью.

Тася смотрела, провела пальцами по щеке и вдруг поняла, что у нее текут слезы.

От Влада. От Сони. От Димы. От того, что Алина была такой живой и яркой. От того, что весна вообще все делала слишком острым.

Дима стоял поодаль и хлопал вместе со всеми.

Тася подбежала к нему и обняла.

Крепко, обеими руками, уткнувшись лицом ему в плечо, пока не успела передумать. Он замер, явно не ожидая, а потом обнял ее в ответ.

Тася зажмурилась сильнее. Где-то в нескольких метрах от них произошло то, что может разрушить это чудо. Но сейчас у нее не осталось сил думать об этом.

— Тась, — тихо выдохнул Дима ей в макушку.

Она только вцепилась в него крепче.

— Пожалуйста. Останови время.

И он больше ничего не спрашивал.

ГЛАВА 16: Кулак

Когда телефон завибрировал в четвертый раз подряд, Тася успела подумать только одно: Соня.

Она вытащила телефон на ходу, уже у школьных дверей, и замерла.

Это был Черновик.

Новый пост опубликовали на канале минут десять назад, и он уже успел собрать столько реакций и комментариев, что у Таси сердце пропустило несколько ударов и ее моментально бросило в холодный пот.

На первой фотографии Влад целовал ее в коридоре спа-комплекса. На второй фотографии она обнимала Диму у бассейна. То, что должно было остаться между ними, теперь оказалось обнародовано рядом с поцелуем Влада, как будто это одна и та же история.

Подпись была короткая:

На ее глазах появился опрос:

У Таси потемнело в глазах. Земля качнулась под ногами, а звуки школьного двора — крики младших, гул машин у ворот — стали далекими и приглушенными.

— Это что за жесть, — возмутилась Ника рядом.

— Я сейчас кого-нибудь убью, — очень четко проговорила Алина.

Тася подняла голову.

Алина уже придерживала ее и опускала на лавочку. В лице подруги не осталось ни грамма вчерашнего праздника. Только ярость.

— Алин, не надо...

— Нет, — отрезала Алина. — В этот раз надо.

Дима стоял чуть поодаль, возле ступенек. Телефон был у него в руке. Он тоже все видел.

Тася смазано посмотрела на него — открыла рот, сама не зная, что собирается сказать.

В этот момент к школе подкатил шикарный внедорожник.

— А, отлично, — истерически хохотнула Алина и пошла вперед. — Жених приехал.

Влад вышел из машины без обычного ленивого великолепия. Вид у него был злой, помятый, точно с утра уже успел с кем-то поругаться и теперь приехал ругаться дальше. С другой стороны вылез Руслан, захлопнул дверцу и даже не огляделся толком, как достал телефон и уткнулся в него — все это было для него мелкой задержкой между своими делами.

Алина уже шла к ним.

Влад, заметив ее лицо, вскинул ладони:

— Спокойно. Я сейчас все объясню.

Он, видимо, решил, что сейчас будет пощечина, и даже чуть утомленно подставил щеку.

Алина сжала пальцы в кулак и со всей силы врезала по лицу брата.

Голова Влада дернулась в сторону, он отшатнулся на полшага и схватился за нос. Сквозь пальцы полилась кровь.

Алина вскрикнула сама, схватившись за руку, но злость в ней была такая, что она замахнулась второй раз.

Руслан отлип от своего безразличия.

— Все. Домой, — сказал он и шагнул к Алине.

— Не трогай меня! — рявкнула она и попыталась вырваться, но против Руслана все было бесполезно, разве что кроме танка. Он перехватил ее за локоть, потом закинул на плечо, когда она начала брыкаться, и понес к задней двери машины.

— Пусти! Я тебе вмажу сейчас! Я вас обоих урою!

Он распахнул дверь и швырнул ее на сиденье.

Все произошло так стремительно, что все сорвались с места только сейчас. От крика Алины у Таси прояснилось в голове, и она вырвалась вперед.

— Эй! Отпусти ее!

Влад встал перед ней, кровь стекала по губе и подбородку.

— Не лезь, белочка, — успел бросить он, пока на него не налетел Дима.

Костя прыгнул на Руслана, тот же навалился на дверцу, захлопывая ее — Алина изнутри била ногами по окну. Руслан размашистым движением сбросил его с себя, ударил и снова замахнулся.

— Отойди! — заорали сзади.

Миша и Денис напали на Руслана одновременно, один с плеча, другой сбоку — их просто понесло. Руслан отшатнулся, отпустил Костю, локтем вмазал Мише в грудь, Денис схватил его за толстовку, и вся эта куча дернулась к капоту.

Костя ничком повис на двери.

Артем подкрался к водительскому месту, сжал губы, наклонился, просунул руку внутрь через щель окна, нащупывая блокировку.

— Влад! — взревел Руслан.

Ника кричала кому-то на крыльце:

— Завуча сюда! Быстро! Быстро, бл…

Кто-то достал телефон. Кто-то завопил: «Драка!». Вокруг машины за секунды вырос живой круг.

Внутри машины Алина лупила ладонью в стекло.

— Тася!

Тася прорвалась — Влад дернулся к ней, но Дима врезался в него плечом, и они впечатались в бок машины с таким грохотом, что на всю улицу завизжала сигнализация. Парни рухнули на асфальт.

Денис схватил Руслана сзади, Миша сдерживал впереди и вдохновенно матерился. И в этот момент у Артема щелкнул замок.

— Есть! — коротко крикнул он.

Костя рванул дверь на себя, Тася поймала Алину — та буквально вывалилась на нее. Волосы растрепаны, тушь размазалась. Одна рука уже начала опухать, второй она тут же вцепилась в Тасину куртку.

— Я их ненавижу, — заныла она сорванным голосом. — Я их реально ненавижу.

— Все, все, — бормотала Тася, обхватывая ее за плечи. — Идем. Отходим. Все.

Костя взял Алину с другой стороны.

За их спинами все еще продолжалось месиво.

Ника уже орала на кого-то из учителей, чтобы те не стояли столбами, а с крыльца наконец бежали завуч и физрук.

Марина Львовна свистнула так, что у всех заложило в ушах, и гаркнула:

— Немедленно прекратите!

В кабинет директора столько людей не помещалось, поэтому всех согнали в кабинет географии, но и он оказался забит так, что дышать было трудно — то ли от тесноты, то ли от остаточного стресса. На подоконниках лежали куртки, на последних партах кто-то пересказывал драку тем, кто опоздал к самому интересному, у двери стоял физрук, как вышибала, а завуч с багровым лицом повторяла уже в десятый раз:

— Тихо! Все тихо! Я не слышу сама себя!

Никто, конечно, не затихал.

Алина сидела за первой партой, бледная и всклокоченная, с пакетом льда у правой руки. Тася стояла рядом. Костя не отходил далеко, у него под глазом сиял фингал. Миша расстегнул рубашку и показывал Нике синяк на груди, Ника охала — Денис и Артем их карикатурно изображали. Дима расположился у окна с синяком на щеке и разбитой губой. Влад сидел через проход, прижимая к носу салфетки, уже красные от крови. Руслан стоял невредимый.

И, конечно, Марина Игоревна тоже была здесь.

Она сначала молчала, но в какой-то момент не выдержала.

— Я считаю, что это уже за пределами школьного конфликта, — сказала она, складывая руки на груди. — Если дети ведут себя подобным образом, вопрос о постановке на учет вообще не выглядит преувеличением.

Тася подняла голову.

— Вы серьезно?

— Более чем, — почти пропела Марина Игоревна. — Я говорю о драке, о нападении, о недопустимом поведении…

— Нападении? Ее в машину затолкали!

— Белочкина, вы вообще последняя, кому тут дадут слово.

Дверь открылась. Все обернулись.

Сначала в кабинет вошли ее каблуки, потом уже она сама. Длинноногая, невероятно статная и собранная, в светлом длинном пальто поверх синего костюма, с гладко убранными волосами. Лицо суровое, но такое изящное, что все парни слегка склонили головы вбок.

— Да вы гоните, — простонала Алина.

У Миши, Дениса и Артема синхронно вытянулись физиономии.

— Это мама? — сглотнул Миша.

— Мама мия, — шепнул Денис.

Артем лишь опустил широко распахнутые, испуганные глаза на свои штаны.

Ольга Владимировна окинула взглядом кабинет, как вокруг нее закружила Марина Игоревна.

— Я считаю, что это нельзя оставлять просто так, — заговорила она сладким, взволнованным голосом. — Надо вызвать полицию—

— Правда?

Она повернулась к Марине Игоревне и посмотрела на нее сверху вниз.

Учительница растерялась, но постаралась вернуть себе лицо.

— Я говорю о том, что было бы правильно привлечь полицию и—

— Не утруждайтесь, — сказала мама Алины и раскрыла перед ней темное удостоверение. — Я — полиция.

— Я люблю ее, — вздохнул Миша, за что сразу получил локтем в живот от Ники.

Марина Игоревна моргнула. Завуч и физрук сморщились — они жестами пытались предупредить преподавательницу. Марина Львовна поперхнулась чаем, который все это время пила за учительским столом.

Ольга Владимировна убрала удостоверение и продолжила:

— А теперь давайте без самодеятельности. Никаких разговоров про учет, пока мы не проведем расследование. Никаких попыток давить на несовершеннолетних. И особенно — никаких поспешных выводов.

Марина Игоревна открыла рот:

— Но я как педагог обязана—

— Как педагог, — отрезала мама Алины, — вы обязаны успокоиться, отойти в сторону и не мешать. Если вам очень хочется поучаствовать, идите и обзвоните родителей пострадавших, чтобы они немедленно приехали.

Марина Игоревна вспыхнула. Тася впервые за долгое время увидела, как у нее на лице не находится нужной улыбки. Женщина искала поддержки в глазах учеников, но лишь наткнулась на ухмылку Димы:

— Что же вы стоите? — он развел руками.

Марина Игоревна вылетела из кабинета.

Ольга Владимировна перевела взгляд на Влада.

И вот тут стало по-настоящему страшно. Потому что до этого она говорила как профессионал. А сейчас посмотрела как мать.

— Ты, — холодно постановила она.

Влад выпрямился, кровь у него уже успела дойти до нижней губы и подбородка. Впервые за все утро он выглядел не самоуверенным взрослым, а сыном-идиотом, которого сейчас будут линчевать.

— Мам, я не…

— Молчать.

Он замолчал.

Она посмотрела на Руслана. Влад тоже на него злобно зыркнул и процедил сквозь зубы:

— Я же просил не звонить маме.

Руслан глубоко выдохнул через нос.

Алина же вдруг сказала:

— Я не поеду домой.

Ольга Владимировна перевела на нее взгляд.

— Сначала мы едем в травмпункт.

— Нет, — твердо повторила Алина.

В кабинете снова зашевелились.

— Алина.

— Я серьезно. Я к вам не поеду. Можешь меня арестовать, мне все равно. Я буду сидеть либо в обезьяннике, либо жить у Таси.

Мама Алины перевела взгляд на Тасю.

Та сглотнула, но вздернула подбородок и приобняла подругу.

— Да. Я буду сидеть с ней вместе.

— Но не очко обычно губит, а к одиннадцати туз… — грустно посмотрел в окно Костя.

Ольга Владимировна потерла лоб и выругалась под нос.

— Травмпункт все равно нужен, — добавила она, присаживаясь перед Алиной на корточки и осторожно беря ее руку. — Рука болит?

— Болит, — буркнула Алина и тут же шмыгнула носом.

Мама очень бережно поправила ей лед. Тася невольно отвела взгляд.

— Хорошо. Сейчас врач. Потом ты поедешь к Тасе. Но мы еще поговорим.

— Ладно, — совсем тихо согласилась Алина.

Через минуту все развернулось в сторону утомительной рутины: кто что видел, кто где стоял, кого куда повели, кому промыть нос, кому перекись, кому валерьянку.

К Тасе они приехали уже затемно.

Обе были выжаты так, будто их переехал каток. В подъезде пахло чужим ужином. Огурец встретил их первым, потом навстречу вышел отец.

Он посмотрел на Алину, на бинт на ее руке, на Тасю.

— Что случилось?

Тася насупилась, потому что, по всей видимости, до отца из школы так и не дозвонились, а за всем этим хаосом она и сама не заметила, что его нет рядом — в общем, как обычно.

— В школе была драка.

— Драка?

— Большая, — тихо добавила Алина. — Простите.

Он посмотрел на нее внимательнее и вдруг спросил совсем не строго:

— Тебе врач руку смотрел?

— Да. Сказал, ушиб и растяжение. Без перелома.

— Хорошо.

Он отступил на шаг, пропуская их в квартиру.

— Проходите. Есть хотите?

Тася и Алина одновременно помотали головами.

— Я чай поставлю, — сказал он. Потом чуть помолчал и добавил: — Если нужно, можете рассказать.

Тася подняла на него глаза. От того, что он не отмахнулся, не сказал «потом разберемся» и не ушел сразу к себе, внутри неприятно кольнуло. Потому что этого было мало. И потому что этого было достаточно, чтобы захотелось еще.

— Спасибо, — сказала она.

Он кивнул и ушел на кухню.

Алина дождалась, пока он скроется, и покосилась на Тасю:

— Папе лучше?

— Сегодня по акции.

Тася выдала Алине большую футболку с Егором Кридом, которую случайно выиграла и использовала как домашнюю, мягкие штаны, резинку для волос и Огурца. Алина переоделась, изругала весь мир, улеглась поверх покрывала, поджала под себя кота и уставилась в потолок.

Тася села рядом.

Несколько минут они просто перешептывались в темноте, пока Огурец их перебивал таким же недовольным мяуканьем, а с кухни доносилось отцовское шуршание.

— Я реально ему врезала, — сказала Алина с удивлением. — Прикинь, Огурчик? Я думала, я не умею.

— Не умеешь, — подметила Тася. — Ты себе руку чуть не сломала.

— Это того стоило.

Алина удовлетворенно прикрыла веки, потом повернулась к ней.

— Ты как?

Тася отвела глаза.

Алина промолчала. Они обе понимали, о чем речь, и вслух это не проговаривали.

Через десять минут Алина уже крепко спала, а Огурец лег на ее волосы и вылизывал ухо.

Тася осторожно вышла в коридор, прихватив телефон.

Сообщений в боте было ноль, а вот в личных… много. Чат класса, чат с каждым одноклассником, Ника, Костя, какие-то незнакомые контакты из школы, с которыми кто-то поделился ссылкой на нее. Тася пролистала все это и открыла переписку с Димой.

Он написал еще час назад.

Она ответила:

Три точки надолго повисли под его именем. Тася уткнулась затылком в стену. Из кухни тянулся холодный свет, отец уже мыл посуду.

Она поставила лайк на сообщение и уже собиралась убрать телефон, когда всплыло новое уведомление. Не от Димы.

От Лёвы.

Тася открыла чат.

Ответ прилетел сразу.

Тася нахмурилась.

Лёва уже печатал ответ.

Она выпрямилась.

Лёва ответил спустя пару минут.

Тася посмотрела в сторону своей комнаты, где за дверью спала Алина. На кухне отец ходил туда-сюда.

Она уже шла в прихожую на цыпочках, когда зачем-то уточнила.

Натянула худи поверх футболки, сунула телефон в карман, взяла ключи. Огурец тут же выскользнул из комнаты и сел посреди коридора, подозрительно следя за каждым ее движением. Тася приложила палец к губам, приказывая коту-говоруну не наводить шум.

Из кухни выглянул отец.

— Ты куда?

Тася сказала тихо, чтобы не разбудить Алину:

— К Лёве. По делу.

Он посмотрел на нее и сверился с часами на стене.

— Ненадолго.

ГЛАВА 17: Звезды

Лёва ждал Тасю у домофона в футболке и домашних штанах.

— Я думал, ты не придешь, — сказал он, открывая дверь.

— Я тоже.

В квартире Лёвы все спали, поэтому он сразу провел ее к себе в комнату, и там все оказалось именно таким, каким Тася запомнила с последнего визита. Это было… давно. Но на столе по-прежнему стояли два монитора и бесконечная бутылка колы, валялись провода, по стене тянулись постеры, а на краю наспех заправленной кровати лежала одежда, которая, наверняка, не влезла в забитый шкаф. Горел только один монитор и маленькая лампа на столе. За окном небо вдруг оказалось совсем чистым, редким для Москвы. Между домами висели несколько бледных звезд.

Лёва сел за компьютер и щелкнул мышкой.

— Я пробовал найти хоть какие-то привязки. Хрен. Вообще хрен. Это не школьник, который сделал канал на коленке.

— Сдаешься?

Лёва обернулся, когда Тася по-ковбойски наставила на него два указательных пальца. На эту глупую игру между ними ее натолкнула тоска по мирным временам — когда они часто ходили в гости, играли в «Бэнг», и Тася клеила наклейки от жвачек на его постеры, а он топал ногами и жаловался родителям. Лёва, поняв это, тут же достал из невидимой кобуры ответное оружие. Они так прицеливались друг в друга, но в итоге Тася подняла руки, признавая капитуляцию. Лёва довольный продолжил работу.

Она села на край кровати и только теперь поняла, насколько вымоталась. Ноги гудели. Голова тоже. Внутри сплелись злость, стыд и страх — все лежало вперемешку и не давало дышать ровно. Тася теребила подвеску на шее. Маленькая звездочка то скользила между пальцами, то стукалась о ключицу. Она даже не сразу заметила, что делает это уже минут пять и совсем не слушает Лёву.

Лёва покосился на нее через плечо.

Ничего не сказал, только на секунду задержал взгляд на ее руке, потом отвернулся и с каким-то новым раздражением застучал по клавиатуре.

— Короче, — сказал он, не оборачиваясь, — официально заявляю: я ненавижу этого говнюка.

— Какого именно? У нас сегодня длинный список.

— Влада, — уточнил Лёва. — Хотя список, да, реально длинный.

Тася слабо усмехнулась.

— Дай угадаю, — сказал он. — Ты опять решила, что виновата во всем.

— Не во всем.

— Тась.

— Ну, не во всем, — упрямо повторила она. — Только в какой-то особенно позорной части.

Лёва откинулся на спинку стула.

— Так. Давай по пунктам. В том, что Влад полез целоваться, виноват Влад. В том, что кто-то это снял, виноват человек с камерой. В том, что кто-то выложил фотки, виновата мразь, которая ведет канал. Где среди этого всего твоя вина?

Тася посмотрела на него. Лёва уже отвернулся к экрану, что-то открывал, закрывал, проверял. Она тихо подала голос:

— Что-нибудь еще? Может, твое личное наблюдение не по технической части…

Лёва помолчал, щелкнул по тачпаду сильнее, чем нужно, и тихо выругался.

— Не хочу этого признавать, но админ Черновика умнее, чем я предполагал. Мегамозг какой-то.

Сделалось зябко. Выходило, что рядом с ними ходит человек не только злой и любопытный, а, возможно, интеллектуально выдающийся. Даже Лёва не мог его нащупать.

Либо админ Черновика правда очень умен, либо знает их изнутри достаточно, чтобы быть на шаг впереди. Либо и то, и другое. Либо Тася совсем ничего не понимала, к чему она склонялась все больше и больше. У нее не было ни одного туза в рукаве, да даже ни одной карты в руках.

Она отпустила подвеску и посмотрела на пустые ладони. А что если… что если все, что случилось с Димой, выскользнет из ее рук так же легко, как эта звездочка?

— Эй, — сказал Лёва мягче.

Тася подняла голову.

— М?

— Ты сейчас опять куда-то ушла.

— Да.

— Далеко?

— Очень.

Он сжал губы, помолчал, но все же спросил:

— К нему?

Она не ответила. И этого оказалось достаточно.

Лёва качнулся на стуле взад-вперед, потом поднялся.

— Сейчас чай принесу, — сказал он. — И не смотри на меня так, я не полезу с психологией — у меня нет лицензии.

Когда он ушел на кухню, Тася перевела взгляд на окно. Небесные светлячки удержали ее от того, чтобы снова провалиться в бесконечное прокручивание этого дня.

Влад. И его лицо снова страшно близко.

Крики Алины.

Кровь на губе Димы.

Лёва вернулся с двумя кружками и тарелкой печенья, поставил все на край стола и одну кружку протянул ей.

— Держи. Горячо.

Он снова сел, но теперь не к ноутбуку, а боком к ней, согнув одну ногу под себя.

— Слушай, — Лёва понизил голос. — Только честно. Тебя больше бесит первая фотка или вторая?

Тася подула в кружку. Пар защекотал нос.

— Вторая.

— Я так и думал.

— Первая мерзкая. А вторая... — она запнулась.

— Личная?

Она кивнула.

Лёва опустил взгляд на свои руки.

— Да. Понимаю.

Он долго молчал. Потом подтянул к себе ноутбук и снова ткнул пальцем в экран:

— Вернемся к работе. Кто-то снял обе ситуации. Значит, кто-то был рядом и там, и там.

Тася уже уловила его мысль.

— Надо попросить Алину, чтобы она взяла у админов спа записи с камер.

— Вычислим говнюка! Уф, у меня прямо руки чешутся достать его. И я тебе честно скажу: Владу я бы тоже многое высказал.

— Вас всех сегодня прямо разрывает от желания ему что-нибудь высказать, — Тася провела ладонью по лицу.

Лёва нахмурился:

— Да это я еще скромен как святой.

— Ты сидишь в три ночи и пытаешься взломать анонимный школьный канал, при этом думая как надрать брату Алины зад.

— У каждого своя дорога к святости.

Снова стало тихо.

Тася пила чай маленькими глотками. Лёва работал, время от времени хмурился. За окном звезды уже начинали таять, и черное небо понемногу становилось синим — тем ранним синим, который бывает только за час до рассвета, когда весь город еще спит и кажется, что время специально притормозило.

— Лёва, — сказала она вдруг.

— Что такое?

— Спасибо.

Он не стал спрашивать за что именно. Только кивнул.

— Ты бы для меня то же самое сделала.

— Конечно.

Он усмехнулся. Совсем слабо.

— Вот поэтому и бесит все это.

— Что именно?

— То, что ты всегда прибегаешь, когда у кого-то катастрофа. А когда катастрофа у тебя, ты до последнего делаешь вид, что все под контролем.

Тася опустила глаза.

— Ну и кто тут без лицензии полез с психологией?

— Это проповедь. Я же говорю. Святой человек.

Она покачала головой, улыбаясь, и снова коснулась подвески, на этот раз уже спокойнее.

Лёва заметил это тоже, и отвернулся к окну, где над крышами медленно гасли последние звезды.

Дома было тихо.

Отец крепко спал. В коридоре горел слабый ночник. Огурец, как настоящий управляющий этой квартиры, встретил ее на полпути, неодобрительно обнюхал джинсы и пошел вперед, показывая, что вообще-то за пару часов проголодался.

Тася разулась и на цыпочках прошла и мимо кухни с недоумевающим котом, и мимо своей комнаты.

Алина уткнулась лицом в подушку, здоровой рукой обняв одеяло. Бинт на другой руке белел в полутьме.

Тася толкнула дверь маминой комнаты, села на диванчик, провела пальцами по подушке и вдруг вспомнила, как в детстве забиралась сюда с ногами, пока мама переводила что-то за столом и просила: только не мешай, ладно? А Тася все равно мешала. Спрашивала значения слов, читала вслух названия книг, прыгала на диване, но в итоге засыпала под шелест страниц.

Тася легла поперек диванчика, даже не раздеваясь, и закрыла глаза всего на минуту.

Проснулась она от того, что в дверь осторожно постучали.

— Тася, — хмурилась Алина. — Ты стонала во сне. Кошмар снился?

Тася резко села, прикрывая горящие щеки.

За окном так же розовело утро.

Послевкусие вчерашнего висело в воздухе — его распылили в коридорах школы вместе с моющим средством.

Никто уже не бегал с горящими глазами и не пересказывал драку во всех подробностях. Все устали. Даже те, кто не участвовал, выглядели так, словно тоже отхватили по нервной системе. Пост в Черновике все еще висел, но обсуждали его уже вяло, без прежнего азарта. Как обсуждают то, что оказалось слишком неприятным даже для школьного развлечения.

Алина ушла к себе в класс, Тася пошла к кабинету одна.

И увидела Диму.

Он стоял у окна, с рюкзаком на одном плече, в фирменной собранной позе, только разукрашенной в чужие оттенки: под нижней губой темнела ссадина, сама губа была разбита и чуть припухла, на скуле наливался синяк. Рядом что-то говорил Лёва, но Дима отвечал рассеянно.

Тасе сразу стало не по себе.

Ночью вроде бы было понятно: он не злится. По крайней мере, написал, пускай и немного. И все равно, стоило увидеть его таким, как внутри снова поднялась тревожная волна.

Может, ночью было одно, а утром другое, и теперь ему неприятно на нее смотреть.

Она уже решила пройти мимо, когда Дима сам поднял голову и увидел ее.

Лицо у него сразу смягчилось. Не сильно. Но Тасе этого хватило, чтобы не развернуться.

— Привет, — бросила она через плечо.

— Привет.

Лёва посмотрел на них, прочитал между строк и удалился.

Тася встала рядом с Димой у окна, так близко, что ловила исходящее от него тепло, хотя от стекла тянуло прохладой. Дима смотрел не на нее, а во двор, и от этого его спокойствие казалось еще более ненадежным — как молодая корка льда на луже, тонкая, вот-вот треснет.

— Ты... как?

Он выдохнул через нос и, помедлив, ответил:

— Нормально.

— Врешь.

— Да.

Тася опустила глаза, потом неуверенно подняла.

— Из-за меня?

Кажется, что его задел этот вопрос. Дима резко повернулся к ней, раздражение мелькнуло на лице, но так же быстро исчезло.

— Ты серьезно?

Тася пожала плечом.

— Я уже не знаю, что серьезно.

— Тась. Нет. Не из-за тебя.

Она молчала, глядя на его подбородок, лишь бы не в глаза. И тогда он сам заговорил, уже тише, как будто не хотел, чтобы это вообще звучало вслух:

— Маму вчера вызывали в школу.

Тасе понадобилась мгновение, чтобы перестроиться. Она нахмурилась, внимательно слушая. Дима провел большим пальцем по костяшкам другой руки:

— Сначала устроила мне лекцию по дороге домой, потом еще одну дома. Потом решила, что бабушку в таком состоянии со мной оставлять нельзя, и осталась у нас ночевать. С утра была третья серия. Что я должен думать головой. Не лезть в драки. Не позориться в школе. Не превращаться в... — он осекся, неопределенно махнув кистью и убрав руку в карман. — В общем, стандартный набор.

Тася кивнула, но взгляд сам собой снова съехал к его разбитой губе — к темному, подсохшему следу у края рта, к припухлости, которая делала его лицо каким-то непривычно уязвимым. Дима это заметил.

— Не смотри так.

— Как?

— Будто это твоя вина.

Тася отвернулась к окну, ища за мутным стеклом то, что помогло бы собраться. Но собраться не получалось. В отражении она увидела как Дима провел языком по внутренней стороне губы и чуть поморщился.

— Я полез не из-за тебя. Я полез из-за него.

Она по своему обыкновению слушала до конца, хотя самой было трудно стоять на ногах.

— Я злюсь на Влада, — продолжил Дима, уже не прячась за короткими фразами. — Я злюсь на то, что ты пострадала. Я злюсь на себя. Я просто… — он запнулся, сжал челюсть. — Я не знаю как описать все, что испытываю.

У Таси предательски защипало в носу. Она хлюпнула, сердясь на себя за это, и потянулась к нему — сначала неуверенно, прося разрешения только коснуться запястья, убедиться, что он и правда не зол на нее. Но Дима не дал ей этой полумеры: сам поймал ее руку и крепко сжал в своей.

— Но я не хочу втягивать тебя еще и в это, — сказал он, не отпуская. — Не хочу, чтобы ты переживала.

Она смотрела на их руки — его пальцы поверх ее.

— То есть ты не... расстроился?

Он усмехнулся — уголок рта вышел кривой из-за ранки.

— Расстроился.

И сразу, не давая ей снова провалиться туда, куда она все время соскальзывала:

— Только не из-за тебя. Хочешь, я повторю это столько раз, сколько тебе нужно?

Тася выдохнула рвано, беспомощно, одна слеза все-таки сорвалась — горячая и досадная. Ей захотелось уткнуться лбом в холодное стекло. Или в его плечо. Лучше в его плечо.

В этот момент у нее завибрировал телефон.

Звук показался грубым — как если бы кто-то бесцеремонно распахнул дверь в комнату, где наконец стало тихо.

Тася достала телефон машинально.

Бот.

Сразу несколько сообщений подряд.

Она смотрела на экран, и впервые за долгое время в ней не поднялось привычное напряжение — то самое, которое всегда собирало ее в точку, заставляло мгновенно думать, решать, бежать, раскладывать чужую беду по шагам. Ничего этого не было.

Только изнеможение. Болезненное и бесцветное.

Такое, от которого пальцы становятся непослушными, а сердце — глухим. Как будто в нем просто не осталось места еще для одной маленькой катастрофы, еще для одного чужого «срочно», еще для одной просьбы, которую, кроме нее, некому подхватить.

— Что там? — спросил Дима.

Тася смотрела на мигающий экран, на бесконечную вереницу школьных бед, секретов, паник, признаний, провалов — всего того, что так долго держалось на ней. Не человек, а аварийный выход для целого мира.

И вдруг поняла, что не может.

Может быть, впервые по-настоящему не может.

Тася нажала боковую кнопку и экран погас.

— Ничего.

— Тась?..

Она убрала телефон в карман.

— Им всем нужна пара выходных.

Дима кивнул.

— И нам тоже.

ГЛАВА 18: Библиотека

К пятнице стало окончательно ясно: драку никто «официально» не видел настолько, чтобы портить школе показатели перед концом года.

Взрослые посовещались за закрытыми дверями, и вся история аккуратно улеглась в формулировку инцидент исчерпан. Но Косте, Мише и Денису было мало почета и лавров, поэтому они подхватили Артема и все еще ходили по школе, громко отсвечивая своим подвигом. Сразу после уроков они, наказанные, стояли в библиотеке. Перед ними Тамара Степановна безжизненным голосом зачитывала фронт работ.

— Возвращенные книги — по тележкам, по алфавиту. Журналы за март — отдельной стопкой, корешками наружу. Пыль с нижних полок. Столы протереть. И без художеств.

— А если наши художества улучшают пространство? Я нарисую что-нибудь, а потом это будут продавать на аукционе, — тут же встрял Костя. — Ну, типа как Бэнкси.

Тамара Степановна оторвалась от журнала выдачи и посмотрела на него поверх очков — с тем особым терпением, которое вырабатывается у людей, пятьдесят лет проработавших с подростками.

— Тогда я первая оценю этот твой Бенски. И буду последней, что ты увидишь.

Костя чуть было не улыбнулся от первой части фразы, однако от последней сглотнул.

Библиотека к этому часу опустела: младшие разбежались по домам, старшие — по репетиторам, и огромный зал с рядами высоких стеллажей, глобусом у окна и лампами под зелеными абажурами стал подозрительно тихим.

— Я считаю, — вскоре заявил Костя, перетаскивая с Мишей стопки журналов, — что нас наказали не за драку, а из чистой зависти старых к нашей яркой молодости.

— Твоей яркой молодости лучше поостеречься, — отозвался Миша, не поднимая головы от каталожного ящика. — Заразно. Особенно вместе с тупостью.

— Во-первых, харизмой, а не тупостью. Во-вторых, я по-прежнему считаю, что все началось красиво.

— У тебя «красиво» — это когда Алина с разбегу ломает Владу нос? — Денис со стуком опустил стопку журналов на стол.

— Ты видел этот удар? — Костя даже замер, прижимая к груди журналы. — Это была не пощечина. Это было явление валькирии! Моя амазонка…

С нижней полки, где Артем методично протирал собрание сочинений Чехова, донеслось ровное, без всякого выражения:

— А потом амазонка сломала себе руку.

Денис оглянулся — убедиться, что Тамара Степановна занята у дальнего шкафа, — и понизил голос до заговорщицкого:

— Ладно. А если серьезно. Как вам мама Алины?

— Я до сих мечтаю, чтобы она меня арестовала, — мечтательно промямлил Миша.

— Марина Игоревна со своим «поставить на учет», — Костя со вкусом изобразил ее интонацию. — рядом с ней выглядела так, будто сейчас сама встанет в угол.

— Заслуженно, — буркнул Денис, с треском захлопывая ящик карточек.

Артем перевернул стопку журналов ровнее и прошептал:

— Мне не понравился пост.

Тишина вокруг ребят сменила тон — шутки уперлись в неприятное.

— Да, — сказал Костя, впервые за вечер без своей фирменной клоунады. — Это было гнило.

— Особенно вторая фотка, — вставил Денис.

Миша отставил коробку с карточками.

— Не то чтобы я ее фанат, но с Белочкиной плохо получилось.

— С Соколовым тоже, — Денис начал и запнулся, будто сам не был уверен, стоит ли договаривать.

— Что «тоже»? — спросил Костя.

— Да все, — продолжил Денис. — Ты вообще видел его лицо? Он, типа, вообще не думал, что делает.

— Кстати, да, — кивнул Миша. — Я вообще ни разу не видел, чтобы Соколов кого-то толкал.

— А я видел, — важно сказал Костя. — Один раз. В седьмом классе. У него отобрали компот в столовке.

— И?

— И он сказал: «Не берите чужое».

— Удивительный криминальный опыт, — сухо заметил Артем, не поднимая глаз от Чехова.

Костя фыркнул, но тут же снова стал серьезным.

— Короче. Я так считаю: если Соколов ради Белочкиной забывает, что он Соколов, — значит, там давно уже не «дай учебник, передай конспект».

— Ты это еще Соне скажи, — пробормотал Денис.

Миша покосился на него.

— Думаешь, она не знает?

— Думаю, все всё знают. Кроме тех, кто в самом центре.

Артем отряхнул ладони от пыли.

— База.

Костя посмотрел на него с неподдельным уважением.

— Артем, ты иногда как что скажешь! Одно слово точнее, чем весь мой внутренний голос.

С другого конца зала прилетело, без всякого предупреждения:

— Тихомиров! Если у тебя есть силы разговаривать — значит, есть силы протереть подоконники.

— Есть, Тамара Степановна, — уныло откликнулся Костя. — Но почему вы всегда находите эти силы именно у меня?

— Потому что ты никогда не прячешься.

— Я артист. Мне нужна публика.

— Ты бедствие. Тебе нужен надзор.

Миша сортировал журналы по годам, напевая под нос «наилучшее место для хорошего секса — библиотека, библиотека».

Костя протирал подоконник и скручивал из мокрой тряпки нечто, отдаленно напоминающее человеческую фигуру.

— Смотрите. Это наш директор.

— Убери, — произнес Артем, даже не глядя.

— Почему?

— Потому что если Тамара Степановна это увидит, мы отсюда выйдем пенсионерами.

Денис обнаружил ящик с пустыми каталожными карточками и не удержался — выудил одну.

— А что, если я, — он покрутил карточку в пальцах, — создам методичку. «Школьные драки для начинающих. Практическое пособие».

Миша, не отрываясь от журналов:

— Автор — Константин Тихомиров. Предисловие — «Я пережил удар по голове от двухметрового мужика».

— Приложение первое, — с готовностью подхватил Костя, — «И не стал глупее».

— Следующая глава, — невозмутимо добавил Артем. — «Потому что тупее некуда».

— Написали? — раздалось у них прямо за спиной.

Все четверо синхронно вздрогнули так, что Миша чуть не выронил журнал.

Тамара Степановна стояла в полуметре — соткавшись из воздуха между стеллажами.

Денис поспешно вернул карточку на место.

— Нет.

— Жаль, — она склонила голову набок. — Я бы прочитала про ваши подвиги. И сразу сдала в отдел фантастики.

Тамара Степановна коротко кивнула в сторону дальнего ряда.

— Коробки с архивом — к окну. Аккуратно. Если опять будете выкрутасничать, сочувствия не ждите.

Она ушла к стойке выдачи, и Миша выдохнул только тогда, когда шаги стихли.

— Почему она такая агрессивная?

— Потому что злой дух этой библиотеки, — шепотом предположил Костя. — Типа как «Дом-монстр», хз.

— А мы детишки, которых она сожрет, — сглотнул Денис.

Коробки оказались неожиданно тяжелыми — как будто в них хранили не журналы, а кирпичи. Пока ребята тащили их через весь зал, авторитет всей операции стремительно рушился: ничто так не убивает пафос, как попытка вчетвером пронести один ящик, не растеряв по дороге координацию.

— Не крени, — пыхтел Миша.

— Я не креню. Это Денис кренит.

— Я иду ровно.

— Тише, — шикнул Артем. — Поворот.

На повороте Костя проскользнул ногой по полу. Коробка резко качнулась, четверо одновременно ахнули — но удержали.

Все сгрузили у окна. Пол в этой части зала недавно, судя по блеску, вымыли — гладкий линолеум, безупречно скользкий. Костя уставился на него.

Миша заметил это первым.

— Нет.

— Что «нет»?

Костя сделал пробный шаг, подошва скользнула по натертому полу, и он широко, счастливо улыбнулся.

— Мужики.

— Нет, — снова сказал Миша.

— Тут же идеальная траектория.

— Нет.

— Для чего? — спросил Денис, хотя по лицу Кости уже все было понятно.

— Для пингвина.

— О господи, — выдохнул Артем.

Но было поздно.

Костя разбежался на два шага, рухнул на живот и с гиканьем проскользил по всему пролету, раскинув руки в стороны.

— Кря! — заорал он непонятно зачем на середине пути.

— Пингвины не крякают, — поправил Артем.

Миша согнулся, стараясь не рассмеяться слишком громко.

— Ты идиот!

— Но скользит же! — Костя лежал на полу, сияя. — Признайте: скользит!

— Признаю, — Миша стянул толстовку и перевел взгляд с пола на Костю. — Отойди.

Через полминуты по библиотечному полу на животах катались уже трое: сначала Костя, потом Миша, а следом Денис.

Артем держался дольше всех — стоял у полки, скрестив руки, всем видом показывая полную непричастность к происходящему. Ровно до того момента, пока Миша, пролетая мимо на животе, не заорал:

— Ссыкло!

И Артем, конечно, сдался.

Он разбежался, лег и проехал метра три с каменным выражением. Поднялся, отряхнул колени.

— Нормально.

— НОРМАЛЬНО?! — взвыл Костя. — Ты сейчас выступил как олимпийский чемпион по керлингу и говоришь «нормально»?!

— Не ори.

Они уже готовились ко второму заходу, когда сверху раздался голос:

— Раз уж вы у нас пингвины — получите полярную ночь.

Щелкнул выключатель.

Библиотека рухнула в темноту.

— Это уже перебор, — прошептал Денис.

— Тамара Степановна? — очень вежливо позвал Артем в темноту. — Мы все осознали.

— Поздно, — ответил голос откуда-то справа.

Все дружно шарахнулись влево.

— Она что, телепортируется? — прошипел Миша.

— Это какая часть «Скуби-Ду»? — задумался Костя.

Где-то в темноте скрипнул стул.

Потом еще один — уже ближе.

Потом что-то шлепнулось на пол в паре метров от них.

— Я больше не играю, — выдавил Денис. — Мне уже не смешно.

— Мне тоже, — признался Миша.

— А мне смешно, — снова прозвучал голос Тамары Степановны. На этот раз с другой стороны.

Костя издал тихий, придушенный звук.

— Почему она везде?

— Потому что это ее естественная среда обитания, — прошептал Артем. — Не бегайте.

— А что тогда делать? — так же шепотом спросил Денис.

— Стоять тихо.

Костя, разумеется, тут же побежал.

— Я пас! — пискнул он и метнулся между стеллажами.

Секунда тишины.

Грохот.

— Ай!

— Тихомиров, — донеслось из темноты. — Куда же ты?

— Пусти! — возмутился Костя. — Это нарушение прав—

Стул скрипнул. Что-то зашуршало.

— Меня что, ВЯЖУТ?! — завопил Костя.

— Да, — невозмутимо подтвердила Тамара Степановна.

Миша крутанулся на месте.

— Бежим.

— Куда?! — спросил Денис.

— Не знаю, просто бежим!

Он рванул влево, зацепился бедром за угол стола, зашипел от боли, развернулся обратно — и с размаху налетел на что-то высокое и очень твердое.

— Ой, — сказал голос Тамары Степановны прямо перед его носом.

— Денис! — успел крикнуть он, прежде чем его утащили за стеллажи.

— Миша… — пробормотал Денис, отступая назад мелкими шажками. — Это просто пиз…

— Я все слышу, Денис, — раздалось из темноты.

— Я вас глубоко уважаю, Тамара Степановна! — тут же поправился он.

Из темноты, абсолютно бесшумно, выкатилась библиотечная тележка.

— Нет, нет, нет, — только и промямлил он.

Тележка остановилась перед ним.

Через минуту Денис уже сидел на стуле рядом с Мишей и Костей.

Точечный свет ударил прямо в их лица, все зажмурились.

Тамара Степановна стояла перед ними, поправляя манжеты кофты — будто минуту назад не гонялась в темноте за тремя старшеклассниками, а лишь отвлеклась на расстановку книг. У стойки выдачи горела маленькая настольная лампа, и в ее теплом желтом свете вся троица выглядела особенно нелепо.

— А Артем? — жалобно спросил Костя, моргая после темноты.

Артем сидел за дальним столом и раскладывал карточки по каталогу.

— Я вас предупреждал, — сказал он, не поднимая глаз.

— Предатель, — прошипел Миша.

Тамара Степановна обвела взглядом связанных.

— Посидите. Подумайте о своем поведении.

— Это незаконно.

Она развернулась и ушла к дальнему шкафу, оставив троицу у стойки.

Первым не выдержал Денис.

— Если кто-то узнает, что меня связала библиотекарша, я вас всех прикончу!

Миша попробовал дернуть плечом — веревка не поддалась.

— Она реально знает узлы, между прочим.

Потом приказным тоном обратился к Артему:

— Артем, развяжи.

— Нет.

— Артем!

— Нет.

— Артем, ну мы же братья.

Еще минут пять Тамара Степановна их мариновала. Троица шипела, переругивалась и строила планы мести. Артем все это время молча раскладывал карточки, а потом вдруг поднялся, убедился, что Тамара Степановна скрылась в архивной каморке, подошел ближе и достал из кармана маленькие ножницы.

— Откуда они у тебя? — изумился Миша.

— На столе лежали.

— То есть ты все это время мог нас развязать?

— Мог.

— И?

— Вы смешно сидели.

Через пару секунд они уже растирали затекшие запястья и быстро собирали рюкзаки — тише, чем работали весь вечер до этого.

У самой двери Костя обернулся.

— Как думаете, она специально дала нам сбежать?

— Однозначно, — сказал Миша.

— Сто процентов, — подтвердил Денис.

Артем толкнул дверь.

— Бежим, пока не передумала.

Они выскочили в коридор, едва сдерживая смех, и уже почти свернули к лестнице, когда из темноты библиотеки им вслед донеслось спокойное:

— Тихомиров. Куда же ты? Свет не забудь.

Все четверо замерли на месте.

Костя медленно повернулся к остальным.

— Прощайте, мужики.

ГЛАВА 19: Суббота

Письмо пришло, когда Тася стояла у выхода из метро, зажав между локтем и боком бутылку воды, а свободной рукой безуспешно пыталась разблокировать телефон — пальцы исписались после контрольных.

Тася нажала на сообщение. Герб в шапке, вежливая благодарность за участие и первая строчка, из которой было понятно только одно: сейчас придется читать внимательно.

— Белочкина! — крикнул от турникетов Костя. — Если ты сейчас не выйдешь, мы уедем без тебя!

— Никуда мы без нее не уедем, мы скорее тебя тут оставим! — верещала Алина.

Тася подняла голову.

У выхода уже толпились остальные: Ника с камерой на шее, Лёва помогающий ей с настройками, Дима — чуть в стороне, с кофе в руке. Денис, Миша и Артем кружили вокруг него коршунами, и до Тасиного слуха долетали обрывки их ржача: «Латтешечка с карамельным сиропом…», «…от самого сладкого мальчика-баристы».

Тася посмотрела обратно на письмо.

Потом закрыла экран.

— Иду!

— Сегодня у нас официальный запрет на уныние, — сказала Алина, когда Тася наконец вынырнула к ним на свет. — Контрольные написаны, апрель нас не убил окончательно, на улице тепло, и если кто-то попробует испортить мне настроение...

— Ты улетишь в стратосферу! — хором ответили ребята.

Парк Горького набился людьми, солнцем и общей весенней расхлябанностью. Вдоль главной аллеи катались самокаты и велосипеды, кто-то толкал коляску, кто-то на ходу ел мороженое, роняя капли на кроссовки, кто-то устроился на пледе с ноутбуком и вел созвон. Деревья только-только оделись в зелень — молодую, прозрачную, еще не успевшую загустеть. На асфальтовых дорожках блестели лужицы после ночного дождя.

— Так, — объявил Дима у стойки проката тоном, не терпящим возражений. — У нас есть несколько правил.

— Ну началось, — простонал Костя.

— Один самокат на двоих — нет, — глядя на Мишу и Дениса, потом на Артема. — И на троих тоже нет. И гонки тоже нет.

Миша усмехнулся:

— Соколов, ты нам вообще доверяешь?

— Нет.

Миша фыркнул, а потом они с Денисом и Артемом переглянулись так слаженно, что Дима сощурился.

— Даже не думайте.

Тася уже села на велосипед и поставила ногу на педаль, когда он вдруг сказал:

— Подожди.

Дима присел рядом и поднял болтающийся у переднего колеса тросик замка, который она второпях намотала на раму. Еще чуть-чуть — и его бы затянуло в спицы.

Он защелкнул замок как надо и только тогда выпрямился. Сегодня у него был непривычный вид: черная толстовка с закатанными рукавами, чуть растрепанные ветром волосы, глаза сонные. Но в большей степени странности добавляло не это. На костяшках Димы еще оставались ссадины после драки — подсохшие, но заметные; на щеке бледнел желтоватый синяк, а на нижней губе, там, где недавно была ранка, осталась тонкая белая полоска — незаметная, если не приглядываться.

Тася приглядывалась, сильнее сжав руль.

Дима улыбнулся, но допрашивать не стал.

Алина к этому моменту уже унеслась вперед, несмотря на перебинтованную руку, и терроризировала звонком всех, кто, по ее мнению, двигался недостаточно бодро.

— Дорогу, элита едет!

Ника на ходу щелкнула ее камерой, и Алина, не сбавляя скорости, раскинула руки и ноги в разные стороны, точно намереваясь упасть и разбиться до конца.

— Великолепный кадр.

Компания поехала вдоль аллеи, потом свернула ближе к набережной. Сначала все держались плотной кучкой, потом начали растягиваться: кто-то вырывался вперед, кто-то тормозил у ларьков с водой, кто-то замедлялся полюбоваться видом или сцепиться в споре на ходу. Лёва каким-то непостижимым образом умудрялся одновременно рулить, смотреть в карту на телефоне и оставлять комментарии, беря на себя роль аудиогида.

— Справа у нас люди, которые уже придумали, кем хотят быть, — говорил он, кивая на компанию студентов с ноутбуками на траве. — Слева — люди, которые старательно делают вид, что придумали.

— А впереди? — спросила Тася.

— Впереди Костя, который сейчас въедет в куст.

Костя, ехавший как раз первым, обернулся, чтобы возмутиться:

— Никуда я не въеду, я прекрасно—

И тут же чуть не впечатался в урну.

— Костя, — простонала Алина.

— Я жив!

Миша и Артем катили на самокатах чуть позади и уже там, за спинами остальных, начали обсуждать — можно ли встать на один самокат, потому что хочется побесить Диму.

— Нельзя, — не оборачиваясь, отрезал Дима.

Весна в парке делала с людьми странные вещи. Костя говорил мало, зато ехал быстрее всех. Лёва комментировал абсолютно все — от цены кофе до собаки в разноцветном жилете на соседней дорожке. Ника то исчезала вперед, то снова возникала сбоку, ловя людей врасплох камерой и приговаривая, что только так и можно поймать живое лицо.

Алина и Тася старались ехать вместе, и когда Алина теряла управление велосипедом, Тася помогала вырулить.

Когда они добрались до широкой деревянной площадки у воды, Алина объявила привал.

— Хочу лимонад, — заявила она.

— Бегу! — выпрыгивая из седла, вскрикнул Костя.

И через пару минут вернулся с дарами для королевы: лимонадом, который показался слишком сладким, и огромным мороженым, от которого Алина откусила всего несколько кусков и решила, что наелась.

Расселись у воды на длинной платформе, вытянув ноги. Река блестела на солнце, мимо неспешно плыл прогулочный катер, где-то вдалеке играла колонка, и стало так хорошо, что Тася прикрыла глаза.

— Тась, — Алина перебралась к ней поближе и кивнула на бутылку в ее руке. — Твой арбузный отвратительный на вид. Дай попробовать.

Лимонад и вправду был невкусный, поэтому, когда Алина поморщилась, Тася похихикала.

— Listen, по поводу камер, — придвинувшись ближе, Алина зашептала как смогла. — Я отправила Руслана поговорить с охранниками комплекса.

— И? — Тася поставила бутылку рядом с собой.

— Когда я пела, снимали все, поэтому сложно понять, кто именно направил камеру на вас с Димой.

Банальная обида полоснула по одной щеке, хоть это и было очевидно. Тася втянула воздух носом, Алина продолжила.

— Со вторым кадром, точнее первым, ну ты поняла, уже интереснее. В этом промежутке времени камера показала засвет. Типа, как-будто туда посветили фонариком или еще хер пойми чем. А потом там уже был убегающий Влад. Please, ты только не расстраивайся.

Тася расстроилась. Обида ударила по второй щеке и тем самым нокаутировала ее. Единственная возможная зацепка на админа Черновика пропала, и Тася никак не могла на это повлиять. Ее лицо поймал Лёва, сидевший поодаль, и кивком спросил, в чем дело. Тася поджала губы и помотала головой. Её щелкнула Ника.

— Ты чего такая унылая?

Костя в этот момент доел мороженое, задумчиво посмотрел на липкую руку и вдруг спросил:

— Соколов на отдыхе — тоже человек?

Дима, который как раз снимал крышку с очередного кофе, тяжело поднял глаза.

Ника сфотографировала всех по очереди, а потом велела встать для общего кадра.

— Только без кринжа.

— Это уж слишком сложное условие, — заметил Лёва.

Без кринжа, разумеется, не обошлось. Костя изогнулся, как на обложку рэп-альбома, и толкнул Диму, а тот врезался в Лёву. Денис попытался обнять Мишу за талию и положить голову ему на плечо — тот немедленно объявил, что не подписывался на подобную близость. Артем встал чуть в стороне, всем видом показывая, что оказался на чужой семейной фотосессии по недоразумению. Алина же в последний момент нырнула Тасе под руку, и та улыбнулась от неожиданности. Ника влезла в кадр макушкой.

После снимка троица все-таки решилась.

Тася сначала услышала впереди подозрительный смех, потом увидела, как Миша, Денис и Артем столпились вокруг одного самоката. По лицу Артема было ясно, что он понимает: идея плохая. По лицам Миши и Дениса было ясно, что они тоже это понимают — и именно поэтому идея кажется им прекрасной.

— Нет, — Дима остановил велосипед поперек дороги еще до того, как кто-то из них успел поставить вторую ногу на платформу.

Троица замерла в неловких позах.

— Ты вообще умеешь говорить «да»? — начал Миша.

— Типа как в фильме с Джимом Керри — посмотри, поучись, — подметил Денис.

Дима фыркнул.

— А вы вообще в своем уме? Посмотрите на штрафы, поучитесь. Это один самокат.

— У них на троих один мозг, — сообщила Ника.

— И тот в отпуске, — усмехнулся Лёва.

Тася усмехнулась, никак это не комментируя, а вот Алина подхватила:

— Соколов, ты сейчас натурально как многодетный отец. Relax.

Пока она это говорила, Миша и Денис уже прыгнули на самокат, потеряв на полпути Артема. Дима пытался их остановить, но в итоге уронил и свой велосипед, и ребят на траву, и какого-то бедолагу на моноколесе, который попытался их объехать.

— Кретины, кто вас на дорогу выпустил?!

Девочки уже заливались хохотом.

Следующие минут десять они ехали вразнобой: Алина уже маячила далеко впереди, Миша с Денисом орали друг другу, Артем лениво катил сбоку. Тася поняла, что отстала, только когда их голоса стали тише. И вместе с этим поняла еще кое-что: обида, которая только что так сильно ее задела, начала отступать.

На ее месте собиралось другое чувство — ясное и трезвое. Человек, сделавший фото в коридоре, хоть и уничтожил улику, сам же и сузил круг подозреваемых. На день рождения Алина звала только одиннадцатые. Значит, админ Черновика — кто-то из параллели. Или кто-то из одиннадцатиклассников работает на него. Может быть, кто-то из тех, чьи спины сейчас мелькали впереди между деревьями.

Тася ехала медленнее остальных, ветер бил ей в лицо и выдувал лишнее, оставляя только один вопрос.

Кто ты?

К пяти часам парк стал еще живописнее. Свет смягчился, люди расселись по газонам плотнее, над дорожками повис ровный вечерний гул, а на воде появились золотистые полосы от солнца, которое клонилось за крыши домов на другом берегу. Ребята сдали транспорт, еще немного побродили пешком, свернули к траве на склоне и рухнули туда, кто как.

Ника лежала на животе, листая фотографии на камере и периодически показывая их Мише, Денису и Артему. Лёва что-то объяснял Диме в телефоне, оба смеялись. Костя задремал, прижавшись к ноге Алине — та щурилась на закатное солнце, а потом как назло вспомнила.

— Тась, как там конкурс, кстати?

За ней обернулись все.

Тася подняла глаза и тускло произнесла.

— Не прошла.

— В смысле? — Дима вскинулся первым. — Вообще?

— Вообще.

— Да они там все поаху… — начала Алина, но Тася протянула руку.

Ника тоже протянула руку:

— Дай посмотреть письмо.

Тася отдала ей телефон. Ника пробежала глазами по экрану, скривилась и вслух зачитала:

«К сожалению, ваша работа не прошла в финальный этап.

Жюри отмечает наблюдательность, хороший язык и уверенную композицию, однако работе не хватает эмоциональной глубины и внутренней смелости.»

— Видимо, захотели побольше страданий, — Тася напряженно выдохнула через нос.

— Ну так ты могла бы им скинуть наш чат за последние полгода, — заметила Алина. — Там хватило бы и глубины, и смелости, и, чего уж, психических отклонений с запасом.

Все засмеялись.

Даже Тася.

— Белка, погоди, — спросил Лёва, вглядываясь в нее. — Ты знала об этом весь день и молчала?

Тася вытянула ноги и посмотрела на воду, где солнце почти что утонуло за домами, а вместе с ним растворялось ее понимание, что делать.

— Да. Обидно, конечно. Но... ну бывает.

— Твое «ну бывает» звучит немного пугающим, — вполголоса отметил Дима.

— Я сама не до конца понимаю почему. Просто... — Тася помолчала, подбирая слова, чтобы не прозвучать жалко или депрессивно. — Я, наверное, думала про этот конкурс как про еще одну галочку.

Мама бы подала. Мама бы знала, что писать.

Тася грустно усмехнулась.

Ника вернула ей телефон.

— Может, они хотели, чтобы ты вырвала себе сердце и завернула в бумагу?

— У меня как раз такое ощущение.

— Фу, — сказала Алина. — Ненавижу, когда от девочек требуют «побольше внутренней смелости», а потом сами пугаются, если ее реально показать.

Артем кивнул:

— База.

Тася покрутила телефон в руках. Комментарий про глубину уже не царапал так, как днем. Теперь он только неприятно сидел где-то на заднем плане, рядом с мыслями про админа Черновика, про чужие головы, в которые она вечно пыталась залезть и что-то в них понять.

— Может, я просто... — начала она и поморщилась. — Может, мне не обязательно упираться только в журналистику.

Ника тут же села ровнее и стряхнула траву с локтей.

— Так. Повтори.

— Мне все еще нравится писать. Правда. И на журфак я все равно подам. Но, может, не только туда.

— А куда еще? — спросил Дима.

Тася закусила губу.

— На психологию.

После этих слов ей стало не по себе.

Потому что мысль была новая. Сырая. Случайная. Родилась из того, что полчаса назад Тася с совершенно серьезным лицом разбирала характер человека, который ведет Черновик, и вдруг поймала себя на том, что ей это не просто интересно. Она этим живет сама. Целый год таскает на себе чужие провалы, страхи, стыд, истерики и признания. Слушает, помогает. Может, дело не только в текстах. Может, в людях тоже.

Алина вскинула голову.

— Если ты подашь на психологию, у Сони сгорит жопа.

Дима выдохнул.

— Не надо так говорить.

— Я серьезно. Представьте ее лицо, если они еще и на одном факультете окажутся.

— О господи, — простонала Тася и опустилась спиной на газон.

Земля под ней вдруг сделалась рыхлой, трава полезла в волосы и лицо, а небо все отдалялось и отдалялось, застыв на месте, пока она проваливалась в почву от переизбытка мыслей и вариантов будущего, которое внезапно перестало быть одним-единственным.

Из этого состояния ее выдернул резкий возглас Алины:

— Эй! Я сейчас такой скандал учиню!

ГЛАВА 20: Воскресенье

Тася прикрыла глаза рукой.

— Алин…

— Тася, молчи. Мир тебя недооценивает, значит, мир будет платить.

— Чем?

Алина открыла «Авито Недвижимость».

— Деньгами Влада, конечно же.

К восьми вечера они грузили в машины Дениса и Миши пакеты с мясом, углями, овощами, чипсами, газировками, и каким-то абсурдно премиальным набором алкоголя, который Алина тоже оплатила с карты Влада. Алина вообще наказала всем брать все, что они хотят, и самое дорогое.

Пока Ника долго выбирала, в какую машину сесть, к компании успела подъехать Соня, которой Алина предложила сесть рядом с ней. Костя драматично опустил голову на подголовник и объявил:

— Трек не дадите включить?

Все в машине, и даже в соседней, хором ответили: НЕТ.

В итоге Ника поехала с Мишей, уступив пассажирское сидение Лёве и его ногам, а сама разместилась между Димой и Тасей, присев обоим на уши.

— Вы нашли белый конверт, который на меня повесили?

— Мы ничего на тебя не вешали, — соврала Тася.

Дима тактично промолчал.

В другой машине Костя все еще тянулся к ауксу, Артем на пассажирском бил его по рукам. Чтобы предотвратить еще одно покушение на их слух, Артем решил включить встроенную стерео-систему, и на салон играюче запел Трой Сиван. Денис попытался выключить, но из-за выброса адреналина не сразу смог нажать нужную кнопку и в итоге стучал по прибору кулаком, пока тот не выключился. Артем поднял руки. Соня и даже Костя с Алиной застыли, уставившись на Дениса.

— Это… машина отца, — хрипло произнес он.

— Ага, — подытожила Соня.

Нормальной поездки, конечно, тоже не случилось.

Денис газанул первым, Миша тут же воспринял это как личный вызов.

Первые минут десять они ехали шумно и весело. Денис то уходил вперед, то Миша вылезал рядом, и на каждом светофоре, где машины снова оказывались бок о бок, из соседнего окна обязательно кто-нибудь орал.

Лёва подключил телефон к ауксу. Ника немедленно полезла вперед:

— Только без твоего тухлого русского рэпа.

— У меня плейлист на все случаи жизни, — оскорбился Лёва.

Он честно старался угодить всем сразу, поэтому после тухлого русского рэпа играл Майкл Джексон по просьбе Таси, Ленни Кравиц Димы, а за ним следом пропели Макс Корж по требованию Миши, и Мияги для Ники.

— То есть грустный рэп — это не ок, а кальянный рэп — это ок?

Миша уже открыл рот, явно собираясь развить тему, но тут их машина снова поравнялась с Денисовой на светофоре.

Из соседнего салона во всю глотку орали Электрослабость — ту самую песню про крайнюю плоть оленя.

Денис бил ладонью по рулю в такт, Артем снимал видео, Костя отвратительно подпевал оперную часть, Алина лупила Костю, а Соня обреченно смотрела в окно — они оказались с Тасей лицом к лицу. Тася незаметно покрутила указательными пальцами, предлагая махнуться местами. Соня отвернулась.

В машине Миши повисла выразительная тишина. Дима кашлянул. Лёва отпил колу.

Ника же сухо сказала:

— Ставь что хочешь.

На этом и сошлись.

Тася ловила в окне обрывки дороги — темные дома, заправки, красные хвосты машин, редкие яркие витрины. Колени упирались во впереди стоящее сиденье, но ей все равно нравилось. Нравилось, как смазываются мысли, нравилось, что впереди целая ночь не дома. И особенно нравилось осознание, что у Димы тоже будет эта ночь — без пунктика, что он за главного. Само собой, он сначала сидел сосредоточенно, следил за дорогой так, будто мог силой мысли заставить Мишу стать осторожнее, потом все же прикрыл глаза и откинулся затылком на подголовник.

Ника не унималась: все еще комментировала музыку Лёвы, Димино напряжение, молчанку Таси, вождение Миши, потом беспонтовую помощь младшеклассников ее медиацентру, и Тася уже начала подозревать, что та нарочно не дает салону затихнуть ни на минуту. Поэтому, когда Ника снова ткнула ее локтем, внутри Таси все напряглось.

— Так нашли или нет?

Тася покосилась на нее.

— Нет. Тот конверт не нашли.

— Мило, — хмыкнула Ника. — Значит, кто-то хотел, чтобы вы его не нашли.

Ну да, кто-то хотел, чтобы письмо не нашли. Спасибо, Ника. А еще сахар сладкий, огонь горячий, а лед холодный.

Тася не сразу смогла подобрать подходящие слова на то, как Ника подбрасывала им очевидность и ждала, что они радостно начнут жевать ее дальше. Она развернулась к ней всем корпусом и краем глаза успела заметить, как Дима едва заметно качает головой: не надо. Тася прикусила внутреннюю сторону щеки, заставила себя подумать хотя бы секунду и все-таки улыбнулась — чересчур наигранно.

— Да что ты? Очень наблюдательно с твоей стороны. Может, ты еще что-то знаешь?

Ника мгновенно оживилась, будто именно этого и добивалась.

— О. Мы уже на допросе? А роли какие? — Она повернулась с Таси на Диму. — Ты плохой коп, он хороший? Или наоборот?

Тася смотрела на нее и все сильнее убеждалась, что Ника не просто болтает. Нет, она явно что-то искала. Границы, интонации, степень их злости. Хотела понять, насколько далеко они продвинулись и что именно готовы сказать ей в лицо. И это раздражало еще сильнее, потому что самой Тасе приходилось делать ровно то же самое.

— Ника, — строго произнес Дима.

— Тася, — Миша посмотрел на нее в зеркало заднего вида и нахмурился.

— Э-э-э, — протянул Лёва, не зная кого перечислить ему.

Миша вдруг резко перестроился. Из соседней машины Денис показал ему средний палец. В салоне все загомонили разом.

— Спокойнее! — Дима все-таки подался вперед.

— Я спокоен!

— Мы не на Формуле-1!

Лёва протиснулся назад и протянул бутылку колы.

— Возьмите кто-нибудь и объясните Мише, что если он нас убьет, я не успею закончить перенос школьного архива.

Ника ущипнула Мишу за плечо.

— Мне нечем дышать, — пропищала Тася, потому что все разом заерзали и навалились друг на друга.

— Соколов, ты чего там надушнил сзади? — Лёва подмигнул.

Дима тут же схватил его за ухо.

— Ай!

— Эй!

Ника вцепилась в Диму, Тася — в Нику.

Из колонок заиграл Wiz Khalifa — See You Again. К тому моменту они уже выехали из плотного потока и шли по широкой дороге за город. Денис то оказывался впереди, то снова справа, и Миша, подвывая под припев в финальной сцене, пропустил нужный съезд.

— Миш, — первым сказал Лёва, глядя в навигатор. — Это был наш поворот.

— Не был.

— Был.

— Не был.

Ника высунулась вперед между сиденьями, вновь растолкав Диму и Тасю.

— Был.

Дима приложил руку к лицу. Тася зачем-то обернулась назад, будто от этого съезд магическим образом вернется.

— Миша...

— Да понял я, — рявкнул он и сбросил скорость. — Не пиз… под руку.

Через полминуты Миша свернул на обочину у маленькой заправки с закрытым ларьком, чтобы развернуться, только машину качнуло на неглубокой яме. Он выскочил, обошел ее по кругу и начал осматривать переднее колесо.

Дима потянулся за своим телефоном, но Лёва оказался проворнее — открыл карту, скинул геолокацию и набрал.

— Артем, мы промахнулись. Нет, не сильно. Да, именно Миша.

Из трубки даже на расстоянии донесся ржач.

— Алина там? — спросил Лёва.

— Да здесь я! — тут же заорала Алина так, что ее было слышно без громкой связи. — Что такое?

У Лёвы дернулся глаз и он немного отодвинул телефон от лица. Тася хихикнула.

— Там на въезде нет никакого кпп?

— Конечно есть, но мы вас подождем, так уж и быть! И передайте Шумахеру, что из-за его промаха тут Денис с ума от восторга сходит. А еще—

— Алло? Не слышно, связь плохая, — Лёва сбросил вызов.

Потом обернулся к Диме и добавил:

— Я им еще точку скинул. Они подождут у шлагбаума. Там двенадцать минут крюка, не больше.

Дима кивнул и Тася подметила, что его чуть отпустило раздражение.

Тем временем Ника выбралась из машины и села на низкий бордюр у заправки.

Тася вышла следом, разминая затекшие ноги. Вечер уже становился прохладным, дорога гудела в стороне, стрекотали сверчки.

Ника посмотрела на нее снизу вверх.

— Вы реально считаете, что это я?

Повторно врать смысла не было, но и отвечать конкретно тоже — все и так все понимали, либо делали вид. Тася прислонилась к дверце машины.

— Ты думаешь, я тебе дам ответ?

— Так почему ты думаешь, что я тебе дам ответ?

Справедливо.

Ника поддела носком кроссовка мелкий камешек и некоторое время смотрела, как он отлетает в темноту.

— Если честно, это стремно.

— Что именно? — спросила Тася, хотя примерно догадывалась, куда та ведет.

Ника подняла на нее глаза.

— То, что ты сама себе противоречишь.

Вот это было неожиданно. Ника же продолжала:

— Сначала говоришь, что камера — не улика. А потом переобуваешься, и вот я уже удобная виноватая.

Тася промолчала.

Она не столько собирала факты, сколько щупала Нику вслепую — как и та ее. Это было нечестно. Но честности в этой истории осталось мало.

Именно поэтому слова Ники задели так сильно. Тася открыла рот, собираясь выдать Димину фразу про про наблюдения и совпадения, однако к своему стыду услышала, как фальшиво это звучит.

— Я оперирую фактами...

— Жонглируешь, — перебила Ника.

Тася раздраженно выдохнула через нос.

Да. Наверное, именно так это и выглядело со стороны, и было на самом деле. Не расследование и не логика, а жалкая попытка подкинуть в воздух все, что есть под рукой, и посмотреть, что упадет первым.

Ника ухмыльнулась, заметив, как попала и во второй раз.

Миша встал и отряхнул руки.

— Ладно. Поехали уже.

Девочки вернулись на свои места, когда Лёва уже переподключал музыку.

— Я ставлю что-то без гоночной тематики, — предупредил он.

— Спасибо, — Дима провел по волосам рукой и еле заметно вопросительно кивнул Тасе. Та покачала ему головой.

— Не за что, — ответил Лёва и, помедлив, добавил: — И Миш, второй съезд. Не третий.

— Все, отвяньте, — пробормотал Миша, заводя машину.

Они тронулись.

Коттедж оказался именно таким, каким его могла выбрать Алина: огромным роскошеством с подсветкой, бассейном с подогревом, встроенным джакузи под легким навесом, теннисным кортом и мангальной зоной, где можно было накрыть стол на армянскую свадьбу.

Костя замер на дорожке с рюкзаком в руке.

Миша, Денис, Артем и Лёва переглянулись одновременно.

— ПЛЯЖНЫЙ ЭПИЗОД! — хором заорали они.

Костю подхватили с двух сторон, рюкзак улетел на плитку, сам он еще успел выругаться в воздухе, а через секунду уже с плеском ушел в бассейн.

Девочки согнулись пополам от хохота.

Костя вынырнул, убрал с лица мокрые волосы и заорал:

— Я вас ненавижу!

— Ты у Алины нахватался фразочек? — Лёва скрестил руки на груди.

— Живой! — крикнул Денис.

— И наконец-то чистый, — прыснул смехом Миша.

— Не благодари, — добавил Артем.

Тася тоже засмеялась вместе со всеми, но смех быстро сбился. Костя так и стоял в воде с каким-то особенно потерянным лицом и, к ее ужасу, ей стало его жалко.

Она стянула с ближайшего лежака полотенце, подошла к краю бассейна, присела на корточки и протянула руку.

Костя посмотрел на нее, всплеснул руками и захлопал ресницами.

— Рыцарь пришла спасать мадама в беде? — он показал на себя пальцами. — Я мадама, народ!

— Не льсти себе, — Тася прищурилась. — Просто не хочу потом слушать, как ты ноешь, что простыл.

Он уже потянулся за полотенцем, когда подошел Дима. Видно, заметил ее движение и тоже решил помочь, хотя в уголках рта у него все еще прятался смех.

— Давай руку, — сказал он Косте.

— Тут вообще-то ступеньки есть, гений.

— Есть, — согласился Дима. — Поплывешь до них?

Костя фыркнул. Дима все-таки коротко усмехнулся, потом сразу качнул головой:

— Ладно, извини. За смех.

— Вы такие благородные. Меня сейчас стошнит, — поморщился Костя.

Он перевел взгляд с полотенца в Тасиных руках на Димину ладонь. Задержался. Наверняка, у него в голове мелькнула какая-то совсем плохая идея — дернуть одного из них на себя, утащить за компанию. Однако он только грустно усмехнулся и все же подал Диме руку.

Дима потянул его вверх. Костя выбрался на бортик, вода с него полилась на плитку.

Тася накинула ему на голову полотенце и отступила на шаг, чтобы не забрызгало ноги.

Где-то сбоку Лёва уже не смеялся.

Через час все уже расселились по комнатам, переоделись и разделились естественным образом: мальчики ушли к мангалу, а девочки оккупировали кухню.

Спор начался моментально.

Алина хотела сделать что-нибудь «приличное, а не тазик огурцов для дачников». Ника настаивала выбрать рецепт из ее сохраненок в Pinterest. Тася, стоя с ножом у доски, предлагала просто нарезать все подряд и не устраивать кулинарную битву, пока парни на улице уже жгли угли и наверняка жевали один хлеб.

Соня слушала это минуты две, после чего подвинула миску к себе:

— Я делаю салат с куртом.

Все трое уставились на нее.

— С чем? — переспросила Алина.

Соня достала из своего шопера маленький пакетик с белыми шариками.

— С кислым сыром. У нас дома он уходит быстрее шашлыка.

Она раздавила курт дном стакана прямо на доске, добавила крупно нарезанные помидоры, огурцы, тонкие полукольца красного лука, кинзу, щедро сыпанула перца и полила все маслом.

Девочки завороженно наблюдали за ее кулинарией, а потом дружно перебрались к теплой воде.

В джакузи волны мягко толкалась о кожу. Над головой висел глубокий вечер, и вся суета осталась где-то очень далеко, за шлагбаумом, на выезде из Москвы.

Алина сидела на бортике, опустив ноги в воду, в белом купальнике под цвет эластичного бинта, и с бокалом шампанского.

Соня залезла в воду по плечи и через трубочку пила коктейль, только в этот раз мелкими глотками.

Ника лежала в самом углу, закинув голову на полотенце и прикрыв глаза. Порой ее приподнимал мощный поток пузырьков, поэтому из-под воды, между ребер, выползала чернильная змея.

Тася засмотрелась на рисунок распахнутой ядовитой пасти, как вдруг Алина попыталась подлить в ее лимонад шампанского — пришлось отбиваться, и теперь Тася просто холодила ладони о стакан.

Минуты три все молчали. Это было хорошее молчание, не неловкое. Вода шумела, где-то за домом смеялись мальчики и гремел Моргенштерн из колонки, на кухне хлопнула дверца холодильника.

Алина не могла долго это терпеть:

— Раз уж у нас девичник, предлагаю обсуждать взрослое.

— Секс? — спокойно уточнила Соня.

Тася поперхнулась лимонадом.

Ника явно гордо хмыкнула и подняла два пальца.

— У тебя что-то было два раза? — не поняла Тася.

— Да, Тасенька, — снисходительно ответила Ника и добавила между этими двумя пальцами третий, с другой руки, после чего замкнула их, — Два раза.

Алина долила шампанское себе и в бокал Сони — та пожала плечом и продолжила пить.

— Алин, а ты и Костя?.. — поинтересовалась Ника.

— Ничего не было, — отрезала Алина быстро. — Мы не пара.

Девочки изогнули брови в неверии. Алина продолжила:

— Но, если вам так интересно… прошлым летом я была в языковом лагере в Бостоне…

Ника и Соня подались вперед со всем вниманием.

— И там был очень симпатичный американский мальчишка, который тоже приехал изучать произношение…

Девочки уже окружили Алину. Тася нахмурилась:

— Ты мне не рассказывала.

— Тась, ну я тебе не могу все рассказать. Тем более, — она провела острым ноготком по губам, и прикусила его зубами.

Ника азартно ухмыльнулась. Соня ахнула.

— Вы целовались? — обрадовалась Тася.

Ника обратила на нее усталый взгляд. Соня кашлянула, и внимание перешло к ней, чего она, верно, не ожидала, поэтому слегка сжалась.

— Ну… я… да. Целовалась, — она опустошила стакан.

Тася напряглась, но Ника, растеряв интерес к остальным, обратилась уже к ней.

— Можно вопрос?

— Смотря какой, — Тася постаралась вернуть лицо и сглотнула, прокручивая в голове возможные варианты.

Ника подвинулась, убрав с шеи налипшую прядь.

— Тебя вообще… до Влада кто-нибудь целовал?

Соня замерла с бокалом у губ, Алина сжала кулак.

Тася помолчала, но в итоге мотнула головой.

— Нет.

Алина взорвалась.

— Я его убью. Хочешь, я тебе сейчас дам его карточку? Вообще все с нее оплачивай. Хочешь ноут? Берем ноут. Хочешь телефон? Берем телефон.

— Не надо, — слабо сказала Тася.

— Почему не надо? Очень надо.

— Алин.

— Что?

Тася посмотрела в стакан.

— Не в деньгах дело.

Соня добавила:

— Не все можно оплатить финансово.

От этих слов у Таси защемило под ребрами. Она не ждала, что именно Соня скажет это так спокойно, без привычной колкости.

Алина перестала размахивать бокалом и села ровнее.

— Тась, он взрослый лоб. Ты школьница. Я такое осуждаю максимально, — она отпила, — Ты к нам в гости ходила, доверяла, а этот гаденыш все испортил. Я его уже игнорю, побила, хочешь, еще побью? У меня левая рука еще цела, и две ноги есть. Make a wish!

Тася уставилась на свои руки под водой. На пузырьки, которые прилипали к коже и сразу лопались. Тася была благодарна, что девочки сидели рядом и говорили об этом без жалости, без «бедненькая», от которого она сразу захотела бы сбежать.

— Нет, — выдавила она наконец, — Не хочу.

— У тебя после этого было ощущение, что все это прилипло?

Тася подняла глаза на Нику, которая подала голос.

Соня добавила:

— В психологии есть определение подобного состояния, когда что-то происходит без твоего согласия, потом злит не только сам источник травмы. Злит вообще все вокруг. Люди, взгляды, комментарии. И то, что ты не можешь избавиться от этого за один день.

— Да, — Тася подала тихий голос. — Вот именно это. Я просто хочу, чтобы все об этом забыли.

Алина поставила бокал на край и взяла бутылку.

— Значит, официальный тост.

— Без тоста нельзя? — протянула Ника.

— Нельзя. Поднять щиты за королеву!

Они послушно подняли бокалы.

— За то, — торжественно сказала Алина, — чтобы ни один придурок больше не лез туда, куда его не звали.

— Поддерживаю, — сказала Ника.

— Очень, — добавила Соня.

Тася тоже подняла стакан.

— Поддерживаю.

Они чокнулись, и в этот момент от мангала донесся такой дружный мужской ор, что все четверо одновременно повернули головы.

— Мне даже страшно представить, что там происходит, — цокнула Алина, допивая шампанское из горла.

Тася положила подбородок на колени и посмотрела в сторону огней у мангала.

Мясо шипело на решетке. Артем спорил с Мишей о том, когда уже можно переворачивать, хотя жарил шашлык Дима, Денис открывал третью банку пива, Лёва возился с колонкой, а Костя, которого утопили, сидел, завернувшись в плед.

В кухонном окне время от времени мелькали девочки. Светлые полотенца, мокрые волосы, чьи-то руки со стаканами. Один раз Дима поймал Тасю — она смеялась, запрокинув голову, и что-то говорила Нике, быстро, с оживленными руками, расплескав напиток.

— Соколов, — сказал Денис, отдавая перегаром, — ты сейчас мясо сожжешь.

Дима моргнул и перевернул шампуры.

— Не сожгу.

— Конечно. Ты же идеальный.

— Не начинай, — цокнул языком Лёва.

Костя натянул плед выше.

— Я, между прочим, сегодня понял одну вещь.

— Что вода мокрая? — предположил Миша.

— Что я люблю ее, дебилы.

Денис приложил пальцы к губам.

— Это. Просто. Не. Может. Быть.

— Я серьезно, блин.

— Этого мы и пугаемся, — усмехнулся Дима.

Костя растянулся на стуле.

— Меня, наверное, только Лёва поймет.

Лёва оторвался от колонки.

— С чего бы это?

Костя сделал вид, что целуется со своей ладонью.

— О-о-о, мои винтики, мои гаечки…

Лёва швырнул в него банкой пива, но ее быстро перехватил свободной рукой Денис, который добавил:

— Чекайте, что он у японцев уже прописался во всех предзаказах… роботизированных секс-кукол.

— Да пошел ты! — Лёва сжал кулаки.

— Когда фиксиков смотришь, так же руки сжимаешь? — не удержался Миша.

— Это было лишнее, — осуждающе посмотрел Дима.

Лёва выдохнул.

— Спасибо, Соколов. Хоть один нормальный человек.

— Не обольщайся, — перебил Миша. — Он просто не хочет, чтобы мы разгоняли про то, что у него самого стоит на таблицы Эксель.

— Вы конченные, — Дима кашлянул в кулак.

— Полностью заполненные таблицы Эксель, — Денис закусил губу, томно прикрыл глаза, открыл банку пива и та взорвалась пеной прямо у него в руках.

Все, кроме Артема, заржали. Он же вдруг сказал:

— Мне нравится одна девочка.

Все повернулись к нему.

— Слава богу, — добавил он, — она с вами не общается.

— А как вообще понять, что это не весна в голову ударила? — внезапно спросил Лёва, глядя в огонь. — Ну типа. Что ты реально влюбился.

Костя тут же поднял руку.

— Когда тебя опрокинули, а ты все равно готов ради нее умереть.

— Это не любовь, это клиника, — отрезал Лёва.

— Когда перестаешь нормально есть, — предложил Миша.

— Или начинаешь пить, — Денис клюнул носом в банку.

— Когда видишь, как она подпрыгивает на два метра над землей и отбивает мяч с такой силой, что все вокруг отбегают в ужасе, — вздохнул Артем.

Дима усмехнулся, отмечая комментарий Артема.

— А ты? — Лёва уставился на него. — Соколов. Давай. Что у тебя там по методичке.

Дима собирался отмахнуться, но почему-то вместо этого ответил:

— Не знаю. Ну, в прямом смысле, когда ты буквально не знаешь, что это происходит. Происходит и все. И ты это никак не контролируешь.

Дима сам понял, что сказал, только когда стало тихо.

— О-о-о, — протянул Денис и икнул.

— Соколов, — очень торжественно произнес Миша, — если ты что-то не контролируешь, ты не просто влюбился. Ты пропал.

— Заткнитесь и следите за тем как я жарю мясо, — буркнул Дима.

Но поздно.

— Нет, ну это сильно, — Артем уважительно кивнул. — Прямо на цитаты.

— Я запишу, — улыбнулся Лёва.

— Не надо.

— «Происходит и все», — повторил Костя. — Очень красиво. А кто эта счастливица, мы, конечно, даже не догадываемся.

Дима взял щипцы покрепче.

— Костя.

Но они уже ржали, переговаривались, передразнивали его слишком романтичный, по их мнению, ответ, и от этого почему-то не было ни злости, ни стыда. Только странное ощущение, что он и правда сказал вслух что-то, что давно носил при себе и не собирался вытаскивать так рано.

Он опять посмотрел на дом.

На втором этаже зажегся свет в одной из комнат. На первом девочки вышли из воды, завернулись в халаты и пошли внутрь. Тася на ходу выжимала потемневшие волосы полотенцем и смеялась уже тише, уставше.

У Димы вдруг появилось очень ясное желание: чтобы у нее таких вечеров было побольше.

— Переворачивай, — Денис опять на него дыхнул и повис на плече.

— Уже, — ответил Дима.

Тася проснулась рано, потому что организм у нее, видимо, окончательно сломался на режиме постоянного стресса, и теперь даже в загородном доме требовал подъем ни свет ни заря.

В коридоре было тихо. За дверями сопели, ворочались и, судя по звукам, кто-то уже успел пнуть во сне стену.

Тася натянула футболку с Егоркой, нашла на кухне капсулы, кое-как разобралась с кофемашиной и встала у окна ждать, пока та прокашляется и соизволит выдать ей эспрессо.

Именно в этот момент с улицы донеслись женские охи и мужские стоны.

Тася моргнула, подошла ближе к окну и выглянула.

На теннисном корте Ника, в короткой спортивной юбке, совершенно невозмутимо играла одна против Дениса и Миши сразу.

Причем играла лучше.

Парни уже вспотели и орали друг на друга, а Ника только хохотала, отправляя мяч ровно туда, где они не успевали достать.

Денис чудом отбил. Миша рванул вперед, не дотянулся, упал, выругался. Ника победно вскинула ракетку и заметила движение в окне. Она подняла голову, увидела Тасю и показала два пальца. Хитро подмигнув.

До Таси наконец дошло.

ГЛАВА 21: Доставка

За те недели, что Алина жила у Белочкиных, квартира успела пережить культурный переворот.

Раньше здесь все было устроено предельно просто: столы, стулья, диван, кошачья миска у холодильника, куртки внавалку в коридоре, две кружки в постоянном обороте — и общее ощущение, что в этом доме живут люди, которым откровенно не до декоративных мелочей. Теперь по углам внезапно завелись плетеные корзинки, пушистый плед на спинке дивана, ящики для хранения круп, стеклянная ваза без единого цветка — потому что «цветы тебе обязан подарить Дима» — и шесть подушек, которые Тася объявила лишними.

— Лишних подушек не бывает, — возразила Алина, сидя на полу среди пакетов с Ozon и откусывая яблоко. — Бывают люди, у которых нет вкуса.

— Спасибо за комплимент, конечно, но я умею жить без этого хлама, — проворчала Тася, переступая через коробку с аромадиффузором.

— Это ты пока не понюхала.

— Я не хочу ничего нюхать, Алин.

Огурец сидел внутри большой пустой коробки и с серьезным видом подминал под себя шуршащую упаковку.

Алину пытались выманить обратно красиво и не очень. Мама звонила с дипломатическими переговорами, потом перешла на тяжелую артиллерию — угрозами отца. Руслан присылал сухие сообщения в стиле «домой когда?». Влад не писал вообще, что устраивало Алину больше всего.

Отец Таси ко всему этому отнесся с тем же ровным смирением, с каким принимал все.

Школа вошла в фазу апокалипсиса. Экзамены шли волнами, одна работа накатывала на другую, не оставляя времени выдохнуть. Репетиторы плодились в родительских чатах со скоростью кроликов. Консультации висели в расписании, как объявления о локальном стихийном бедствии. А поверх всего этого лег последний звонок — со своими номерами, репетициями, списками, шарами, лентами, песнями и неизбывным школьным ощущением, что все вокруг усердно делают вид, будто это праздник, хотя по факту это организационный кризис.

Разумеется, главной по сцене стала Алина.

Несмотря на руку в бинте, несмотря на вопли взрослых про «посиди спокойно», несмотря на то, что еще неделю назад она не могла нормально застегнуть молнию на куртке, Алина с головой влетела в подготовку к выпускному — ей наконец выдали законное право всеми командовать.

Она сидела на ступенях актового зала с планшетом на коленях и раздавала указания.

— Нет, если вы выходите под эту песню, вы не имеете права шарахаться назад, как девственницы при виде Дракулы.

— Алина, я не понимаю, где мне стоять, — простонала девочка из одиннадцатого «Б».

— На метке. Видишь звездочку на полу? Люби ее, верь ей, стой на ней.

— Почему у меня желтая метка, а у Сони белая?

— Потому что Соня идет в первом блоке, а ты во втором. Не спорь с системой, она и без того хрупкая.

Тася наблюдала за этим представлением с последнего ряда и размышляла над тем, что у Алины совершенно особенная форма восстановления после потрясений. Кто-то после семейной драмы лежал бы под пледом, отвернувшись к стене. Алина же, наоборот, разрослась по школе во все стороны сразу и подмяла под себя окружающий хаос — прежде чем он успел подмять ее саму.

Диму назначили ответственным за «все остальное».

Под этим в школьном переводе понималось буквально все, до чего не добрались учителя: списки, проходки, согласование бюджета, стулья, выпускные ленты, тайминг для каждого класса, проверка аппаратуры, цветы, и еще добрая тысяча вещей, которые обычно всплывают за полчаса до начала и тут же становятся срочными.

Тася все время натыкалась на него взглядом в разных концах школы, и каждый раз казалось, что это уже какой-то новый Дима, клонированный специально под одну из задач. Вот он стоит у сцены с бумажками в руках. Вот уже у поста охраны что-то объясняет насчет списков. Вот рядом с завучем. Вот у входа в спортзал. Вот с первоклашками, которых почему-то тоже надо было куда-то распределить, построить и не потерять.

Тася пару раз все-таки ловила его не издалека, а совсем рядом. Подходила и спрашивала, чем помочь, хотя и так видела чем. Всем. Взять половину и унести, чтобы плечи хоть немного опустились.

Но Дима всякий раз поправлял волосы, криво улыбался и говорил, что все под контролем.

Под контролем, конечно.

Дима так привык тащить все сам, что чужая помощь показалась бы не облегчением, а еще одной ответственностью. Если он впустит ее в этот хаос, значит, ему придется и за нее тоже думать: не устала ли она, не дернули ли ее учителя, не навесили ли лишнего. Он не хотел перекладывать на нее свои обязанности. Не хотел, чтобы она стояла рядом и тоже горела в этом всем потому, что он не справляется один.

От этого становилось только обиднее.

Потому что Дима действительно не справлялся один и при этом не позволял себе это признать.

Школа вырастила себе дополнительный административный орган в лице одного хорошего мальчика и теперь радостно пользовалась им на полную мощность. И это еще никто, кроме Таси, не видел второй половины его жизни — дома, где у него тоже все держалось на нем.

Вдобавок ко всему Диму выбрали почетным учеником. По традиции он должен был идти впереди колонны на последнем звонке и нести на плече первоклашку.

Почетной ученицей выбрали Соню.

— Ну конечно, — фыркнула Алина, узнав об этом. — Очень предсказуемо.

Соня стояла, держа за руку маленькую девочку, и раздражалась от того, что бант первоклашки постоянно съезжает набок, и та его поправляет.

— Не дергайся, пожалуйста, — в пятый раз повторила она.

— А почему у тебя ногти такие короткие? — вдруг спросила первоклашка.

Соня подняла глаза к потолку.

— Потому что мои пальцы грызут бешеные собаки.

Девочка попыталась вырваться.

Остатки Тасиной психики держались за счет Марины Львовны.

Формально Тася приходила «просто посидеть»: они пили чай, разговаривали о литературе и обществознании, о людях, — и раскладывали карты. Не всегда Таро: иногда это была колода, что попадалась под руку Марине Львовне, метафорические карточки, старые почтовые открытки, а однажды — даже брелоки из коробки на подоконнике.

Но, если быть уж совсем честной, Тася с удовольствием бежала к учительнице и без всякого повода, с возгласом «Марина Львовна, Марина Львовна!», а та с любопытством стягивала с носа очки и вопрошала: «Что? Что случилось?»

Алина от этого страдала.

— Мне, значит, сокращают допы прямо перед экзаменами, потому что Марина Львовна «сегодня занята», а на деле вы там сплетничаете вдвоем? И без меня?! — возмущалась она, вытаскивая заколки из волос перед зеркалом у Белочкиных дома.

— Ты сама хотела сократить занятия! — тут же протестовала Тася. — И вообще, мы с ней не сплетничаем.

— А о чем же вы тогда разговариваете?

— Ну… э, о всяком.

В один из таких вечеров Марина Львовна сказала действительно интересную вещь.

За окном розовело майское небо, а на столе между ними лежала разложенная колода.

Преподавательница, прищурившись, перевернула очередную карту, постучала по ней ногтем и произнесла:

— У тебя вокруг все сгущается.

— Как оптимистично.

— Не ерничай. Я серьезно. Вокруг тебя сейчас много чужого напряжения, которое к тебе прямого отношения не имеет, но все равно тебя цепляет.

Тася подперла подбородок ладонью.

— И что, мне теперь бежать в лес?

— Нет. Тебе — перестать путать чужое волнение со своей виной.

Она перевернула еще одну карту и улыбнулась.

— А еще у тебя на пути соперница.

Тася насторожилась.

— Кто?

— Та, которой самой это соперничество совсем не нужно, — спокойно закончила Марина Львовна.

— И что мне делать?

— Ничего. Переживать точно не из-за чего.

Марина Львовна собрала карты в стопку и добавила:

— Тебе сейчас вообще надо меньше фантазировать и больше смотреть на реальность.

Тогда Тася кивнула. Переживать она действительно не собиралась.

До определенного момента.

Этот момент настал в четверг, на репетиции вальса.

Школа, конечно, не устраивала торжественный бал в духе девятнадцатого века, но танец все равно ставили — иначе мамы выпускников коллективно обезумят от отсутствия фотографий.

Костя, разумеется, подошел к Алине так, будто собирался предложить ей руку и сердце — на колено он и вправду опустился.

— Позволите пригласить вас на культурное мероприятие?

Алина смерила его взглядом.

— Позволю, если ты не будешь вести себя как дурак.

— Это удар ниже пояса.

К удивлению всех, Ника встала танцевать с Денисом. Миша вытащил из толпы рандомную одноклассницу — кажется, у нее уже была пара, но его это не волновало. А Артем оказался уже давно кем-то занят: рядом с ним стояла девочка на голову выше, и по одному их взгляду друг на друга было ясно, что они обо всем договорились без лишних слов — и всем остальным лучше туда не лезть.

Лёва весь этот процесс невозмутимо комментировал:

— Мне нравится, что романтика в нашей школе выглядит либо как дипломатический саммит, либо как нервный приступ.

— А ты сам? — спросила Тася.

— Я технологический специалист. Я выше этого.

— Одиноко одинокий одиночка, — уточнила она.

— Рациональный человек, — поправил Лёва.

Алина, сидя на краю сцены с планшетом на коленях, во весь голос скомандовала:

— Все пары на центр! И если кто-то начнет пропускать ритм, остальные не останавливаются — это естественный отбор.

Тася поначалу вообще ни о чем таком не думала. Стояла у стены с телефоном в руках, смотрела, как по залу переставляют стулья, как дежурная учительница в очередной раз просит не бегать по проходу, как Соня уводит свою первоклашку к классной руководительнице, как Дима на ходу подписывает какой-то лист и одновременно отвечает Алине, где лежат запасные ленты.

Потом кто-то рядом спросил:

— Белочкина, а тебя кто?

И вот тогда внутри екнуло.

Потому что — никто.

Потому что всех вокруг уже как-то позвали — пусть криво, пусть смешно, пусть под шутки друзей и под Алинины команды со сцены.

А Дима ее — нет.

Он был рядом. Смотрел на Тасю так, что у нее замирало где-то в груди. Смеялся над ее шутками. И при этом так и не позвал.

Тася вдруг остро вспомнила слова Марины Львовны про соперницу.

Соня.

Стоит рядом с ним на всех репетициях — и школа от них обоих в полном восторге. Очень логично.

Очень неприятно.

— Белочкина! — окликнула ее Алина. — Ты чего зависла? Иди сюда.

Тася подошла к сцене.

— Что?

Алина прищурилась.

— Он тебя не позвал?

— Не знаю. Может, ему не до этого сейчас.

Тася отвернулась к залу.

Дима как раз подсаживал первоклашку себе на плечо — на пробу. Мальчик радостно вцепился двумя руками ему в голову, учительница ахнула от испуга, а Дима спокойно сказал: «Все нормально, только не за уши держись» — и в этот момент выглядел до отвращения хорошо и занят одновременно.

— Может, он вообще ни с кем не хочет танцевать, — предположила Тася.

— Тася, тут только два варианта: либо он готовит что-то тупо романтичное, либо уже сам себя изнутри съел от нерешительности. Третьего не дано.

— Очень обнадеживает.

— Я для того и существую.

После школы они вернулись домой — уставшие, слегка злые и с пакетом новых мелочей из пункта выдачи, который Алина настояла забрать по дороге.

— У нас перебор вещей, — заявила Тася, открывая дверь подъезда.

— Неправда. У вас только-только начался человекообразный интерьер, а то до этого как в пещере жили.

— Почему я разрешаю тебе так разговаривать в моем доме?

— Потому что любишь меня.

— Фу, боже… — скривилась Тася. — Похоже, это правда.

Дома Огурец немедленно отправился инспектировать пакеты. Алина, даже не сняв кроссовки, раскидала по столу новые покупки: органайзер для косметики, забавные зажимы для чипсов, еще одну наволочку «в красивом оттенке», свечу, которую Тася заранее отказалась нюхать, и дополнительный маленький коврик для ванной.

— Это лишнее, — сказала Тася.

— Это уют.

— Это. Коврик.

Они препирались так минут десять, попутно разбирая покупки и обсуждая, кто на репетиции выглядел хуже всех, зачем вообще на свете существует Костя и почему Дима так тупит.

Потом начались доставки.

Одна за другой.

Сначала курьер с коробкой из «Золотого Яблока». Потом парень из ресторана суши. Потом кто-то, кого Алина, кажется, вообще не ждала, но все равно вышла встречать с горящим интересом.

— Не закрывай дверь, я сейчас, — бросила она уже в третий раз, выбегая на площадку.

— Закрывай дверь, — машинально отозвалась Тася из комнаты, где как раз пыталась впихнуть новый органайзер на полку, упорно не признавая, что он вообще-то оказался полезным.

— Я на секунду!

Огурец в этот момент выглянул проверить, что происходит на лестничной площадке без его ведома, как по лестнице покатилась коробка под визг Алины:

— Oh no! Ой-ё-ёюшки!

Кот испугался, запаниковал, и вместо того, чтобы скользнуть в дверь квартиры, понесся вниз по ступеням.

ГЛАВА 22: Огурец

Когда Огурец появился у них дома, мама смеялась так, что не могла сразу вставить ключ в замок.

Тася тогда вылетела в коридор за отцом — тот открыл дверь изнутри раньше, чем мама сама справилась, забрал у нее тяжелый пакет, другой рукой приобнял за талию и поцеловал в висок.

— Ты чего? — спросил он, уже улыбаясь вместе с ней, хотя еще не знал, в чем дело.

— Я пошла за огурцами, — ответила мама, убирая с лица слезы от смеха и выбившуюся каштановую прядь.

— И?

Тася уже тянулась к пакету.

Внутри, прямо между огурцами, сидел маленький рыжий котенок. Уши огромные, глаза круглые, морда наглая. Он вжался в пакет, но при этом смотрел так, будто эти овощи его законная собственность.

— Мам! — вскрикнула Тася.

Отец поставил пакет на пол, присел рядом и тоже уставился на котенка.

— Откуда он взялся?

— Понятия не имею, — сказала мама, скидывая туфли. — Я у тетки огурцы выбирала, отвернулась на минуту, а потом чувствую, пакет шевелится. Смотрю — этот гражданин уже сидит внутри.

Котенок высунул лапу и вцепился когтями в край пакета. Тася вдруг взволновалась.

— Можно мы его оставим?

Отец посмотрел на маму. Та — на отца.

Оба улыбнулись тем взглядом, который у взрослых бывает в счастливой жизни, когда они давно понимают друг друга без слов.

— Ну раз он сам выбрал нас, — сказал отец, беря котенка на руки, — попробуй теперь его выставить.

— А назовем как? — спросила Тася.

Мама подмигнула.

— По-моему, ответ очевиден.

— Огурец! — Тася бежала по двору босиком.

Асфальт остыл к концу дня, у подъезда лежал песок для ремонта дороги, где-то под ногой хрустнуло что-то мелкое, но она вообще этого не чувствовала. Только пустоту впереди и страх, который рос с каждой секундой.

— Огурец! Огурчик! Кис-кис-кис!

Голос срывался, возвращался эхом от стен дома и тут же тонул.

Алина бежала следом, путаясь в собственных шлепанцах и словах.

— Тась, прости, прости, пожалуйста, я на секунду только, я не думала, я клянусь, я просто дверь… Тась, пожалуйста, я сейчас всем позвоню, я уже звоню, я…

В руках у нее был телефон, она и правда звонила всем подряд, говорила в трубку, перебивала сама себя, извинялась уже не только перед Тасей, а, кажется, перед всем двором.

Из подъезда вышел отец с кроссовками в руках.

Он поймал Тасю за локоть и сказал:

— Обуйся.

— Пап, я не могу, я сейчас…

— Обуйся, — повторил он уже жестче. — Мы его найдем. Но ты обуйся.

От этих слов у нее задрожала нижняя губа: они не успокаивали. Отец думал, что от его нормального голоса сейчас все должно стать нормально?

Не станет.

Огурец был на улице.

Огурец, который боялся подъездных дверей.

Огурец, который не любил чужие руки.

Огурец, который всю жизнь знал только их кухню, подоконник, батарею и мамин старый плед.

Она сунула ноги в кроссовки и снова сорвалась с места.

— Огурец!

Отец пошел по другую сторону двора — заглядывая под машины, за мусорные баки, под кусты, к лестнице в подвал. В этой его молчаливой сосредоточенности было что-то, от чего Тасе становилось только страшнее. Если бы он ругался, если бы говорил «да найдется», если бы спорил с Алиной — было бы живее. А он только искал.

Искал так, будто тоже понимал: они потеряли не кота.

Они потеряли что-то последнее.

У детской площадки Тася наконец не выдержала, села на бордюр и прижала ладони к лицу.

— Тась.

Она подняла голову.

Дима стоял перед ней запыхавшийся, с телефоном в руке.

— Где искали?

Тася попыталась ответить, но вместо этого только дернула плечом.

— Везде, — всхлипнула Алина откуда-то сбоку. — То есть не везде, но я всем позвонила, я сейчас еще в домовой чат напишу, маме, и вообще всем, это я виновата, это все из-за меня…

— Алина, — резко сказал Дима.

Она замолчала так быстро, словно ее выключили.

Дима присел перед Тасей, взял ее за плечи и чуть сжал.

— Тась. Посмотри на меня.

Она посмотрела.

— Хорошо. Теперь скажи, где его видели в последний раз.

— Я не знаю, — выдохнула она. — Дверь была открыта, потом…

Голос снова дрогнул.

— Я не могу его потерять.

Сказано было так тихо, что услышал, кажется, только он.

Пальцы на ее плечах стали нежнее.

— Не потеряешь.

— А если…

— Мы его найдем раньше, чем ты договоришь это «если».

Она втянула воздух и вдруг сказала:

— Мне нужна помощь.

Дима кивнул.

— Тогда проси.

Тася достала телефон. Экран дрожал в руках. Или это руки дрожали так, что экран прыгал перед глазами.

Она открыла бот.

Сколько раз она писала туда инструкции, спасения, «не паникуй», «жду у актового», «забери пакет за шкафом», «все исправим»? Сколько раз ей казалось, что просить о помощи — это движение для других, не для нее самой?

Пальцы застучали по экрану.

Она прикрепила гео-локацию, застыла над кнопкой «отправить всем» на секунду.

Потом нажала.

Сначала прибежала Ника. Следом Лёва, еще на ходу натягивая толстовку. Потом Миша, Денис и Артем. Потом Костя, который сразу же бросился к Алине. Потом еще люди. Еще. Еще.

Они были здесь. Все.

— Так, — сказал Дима громко. — Двор делим на сектора. Миша и Денис — за дом, к гаражам и мусорке. Костя, Артем — подвалы и детская площадка, но не орите, кот испугается. Ника и Лёва — соседний двор и кусты у школы. Кто еще пришел — ищем под машинами, у теплотрассы, у кустов и у подъездов. Если кто-то видит рыжего, не хватайте руками сразу, зовите Тасю, ее отца или меня.

В этот момент подошел физрук.

— Кто пропал? — спросил он.

— Кот, — пролепетала Тася.

— Рыжий?

— Да.

— Принято.

И ушел смотреть под припаркованные машины, время от времени посвистывая себе под нос.

Пришла завуч — в пальто, тонком для такого позднего часа, и в кроссовках, которые явно натягивала впопыхах.

— Так, — сказала она, переводя дух. — Только не толпой в подвал, пожалуйста. Я взяла фонарики, какие дома нашла.

Пришла Марина Львовна. С маятником.

— Не смотрите на меня так, — сказала она, убирая маятник в карман пальто. — Я не собираюсь искать им кота буквально.

Пришел дворник Алексей.

— Подвалы я сам, — сказал он. — Там ходы знаю лучше всех.

Пришла даже Соня. Остановилась напротив Таси и спросила только:

— Он на имя идет?

Тася сглотнула.

— Не всегда…

Соня кивнула и пошла к кустам у соседнего подъезда.

Это все было слишком.

Слишком много людей. Слишком много шагов, голосов, фонариков, открытых дверей, шороха под машинами, окликов: «тут нет», «сюда посвети», «аккуратно», «не спугните».

И посреди всего этого Тася стояла, теперь вдруг увидевшая механизм помощи целиком — и поняла, что он живой. Что он возвращается. Что все ее маленькие добрые дела никуда не исчезали, а копились где-то, куда она сама никогда не заглядывала.

— Тась, — тихо сказал Дима, подходя и беря ее под руку. — Сядь на лавку. Ты сейчас упадешь.

Она поймала его за рукав.

— Дим.

И в этот момент с дальнего конца двора раздался визгливый, счастливый крик:

— НАШЛИ!

Все одновременно обернулись.

К ним бежали две девочки — та самая Лера, хозяйка попугая, и ее подруга. Одна прижимала к себе грязного, очень недовольного Огурца, другая поддерживала снизу и при этом успокаивающе бормотала:

— Все-все-все, не ори, мы уже почти пришли, капец ты тяжелый…

Огурец выглядел ужасно. Испачканный, взъерошенный, с застрявшими в шерсти листьями, с недовольной мордой.

Живой.

Тася сорвалась с места раньше, чем поняла, что бежит. Подлетела, забрала Огурца к себе, прижала так крепко, что он даже не вырвался, только возмущенно мяукнул прямо ей в плечо.

Слезы полились мгновенно. Она попыталась что-то сказать, подняла голову на людей вокруг — на девочек, на Диму, на Алину, на Соню, на Марину Львовну, на физрука, на завуча, на Алексея, на всех — и не смогла произнести ни слова.

Горло схлопнулось. Она только кивала, плакала и прижимала кота к себе.

Тогда вперед шагнул отец.

— Спасибо, — сказал он хрипло. — Всем спасибо.

Это вышло просто. Но, видимо, достаточно, потому что люди сразу начали расходиться, переговариваясь, улыбаясь — кто-то махнул рукой, кто-то сказал «ну слава богу», кто-то «отмойте этого бродягу», а Костя вообще заявил:

— Огурец, ты легенда, но больше так не делай.

Алина к этому моменту стояла чуть в стороне, белая от стыда, и даже не подходила ближе.

Когда толпа начала расходиться, она сказала Тасе убитое:

— Прости.

Тася подняла на нее глаза.

— Алин…

— Нет. Я… я лучше поеду домой.

И сбежала.

Тася ее не удерживала.

Сейчас она могла держать только кота.

Дома Огурца отмывали вдвоем.

Отец налил в таз теплой воды, Тася держала кота, а тот орал так, будто намеревался подать жалобу сразу во все инстанции. Вода стала серой. Потом еще раз серой. Потом рыжая шерсть приобрела свои природные оттенки.

Огурца завернули в полотенце. Он, оскорбленный до глубины кошачьей души, сбросил его, ушел на мамин диванчик и свернулся там плотным комком обиды.

Тася стояла на кухне у стола, глядя на мокрые следы кошачьих лап на полу. Отец вытирал руки полотенцем.

— Нашелся, — сказал он тихо.

И это стало последней каплей.

Тася повернулась к нему.

— Кроме него у меня никого не осталось.

Отец замер.

— Тась…

— Нет, правда. — Она задрожала. — Кроме него у меня никого нет.

Он тяжело выдохнул, повторяя то, что говорил ей уже тысячу раз:

— Мне тоже тяжело.

И вот тогда у нее все оборвалось.

— Мне было четырнадцать! — выкрикнула Тася так громко, что Огурец в комнате вскинул голову. — Четырнадцать! Я была ребенком! И я… я до сих пор ребенок…

— Тася…

— …который потерял не одного родителя, а двух! — голос сорвался. — Мама умерла, и ты тоже исчез! Ты был дома, — она кивала головой, как болванчик, перечисляя на негнущихся пальцах. — ты ходил, ты спал, ты ел, ты работал, но тебя не было! Тебя не было! Тебя не было! Тебя не было! Тебя не было!

Слезы душили ее так, что слова начали ломаться. Она уже не говорила, а задыхалась ими. Потом слова закончились совсем.

Остался только крик.

Вся та боль, которую Тася таскала в себе весь последний год, пошла наружу воплем.

Отец побледнел и бросился к ней.

— Иди сюда. Иди сюда, Тась. Иди.

Он обнял ее очень крепко, удерживая от того, что разрывало ее изнутри. Так они и опустились на пол.

— Тише, — говорил он, прижимая ее к себе. — Тише, девочка моя. Тише. Я здесь. Я здесь. Я здесь.

Голос сел. Тася всхлипывала так сильно, что у нее кололо в груди и казалось вот-вот остановится сердце. Она уткнулась ему в плечо и все еще дергалась от рыданий, а он гладил ее по голове, по спине — беспомощно, неумело, но не отпуская.

Раздался слабый напев.

Старой мелодии, которую отец раньше бормотал дома по вечерам. Ту, под которую мама ворчала: «Мешаешь», пытаясь сосредоточиться на бумагах, но все равно качала ногой в такт. Ту, которой в доме не звучало ни разу со дня смерти.

От первых же звуков заныло больнее. Тася плакала еще долго, но уже тише, цеплялась за его футболку, а он все напевал, укачивал ее на руках, как маленькую, и время от времени повторял:

— Я здесь. Я здесь, Тась.

Когда он понял, что Тася уснула, то прижал ее крепче, поцеловал в макушку и позволил себе заплакать.

Огурец спрыгнул с дивана, прошел на кухню и сел рядом с ними.

Проверял, все ли теперь на месте.

ГЛАВА 23: Признание

Перед последним звонком Тася неожиданно стала человеком, о котором знал каждый, и у каждого было свое мнение на этот счет.

Не «Белочкина из одиннадцатого», не «подруга Алины», не «та тихая из параллели» — а отдельное, самостоятельное школьное явление.

На входе с ней здоровались те, кто раньше смотрел сквозь нее. У кулера и автомата с напитками уступали очередь. В столовой подвигались на лавке: «Садись к нам», «Нет, к нам!». На парту то и дело подкладывали шоколадку, жвачку, записку с кривым «спасибо за ну ты сама понимаешь» или «я до сих пор не знаю, как ты это сделала, но ты лучшая». Одна младшеклассница вообще поймала ее в коридоре, сунула в руки подарок и убежала, не дав ничего ответить.

А Тасе и нечего было сказать — на нее разом обрушилась популярность и любовь, к которой она не стремилась, и не была готова.

Скептики, разумеется, тоже нашлись.

— То есть ты реально все это время читала, кто и как облажался? — спросил какой-то парень из «Б» на большой перемене.

— Нет, — сказала Тася. — Я читала, кому и как помочь, чтобы не стало хуже.

Он хотел что-то съязвить в ответ, но девочка рядом с ним успела раньше:

— Ой, да заткнись уже. Если бы не она, ты бы до сих пор бегал со своей тупой флешкой по всей школе.

Белочкину лучше не трогать — так решили все.

Максимум — уважать. Или хотя бы не лезть без веской причины.

Марина Игоревна на этом фоне выглядела особенно неприятно.

Она не говорила Тасе ничего в лицо, не цепляла напрямую. Однако смотрела долго, холодно, и ждала, когда у Таси снова что-нибудь посыплется — не подозревая, что у нее и так все сыпалось.

Алина все эти дни при виде Таси немедленно находила себе занятие: проверить декорации, поправить ленты, добыть воду для учеников, позвонить классной, уточнить тайминг, пересчитать микрофоны — что угодно, лишь бы не оставаться с ней наедине.

На репетициях выпускного она командовала еще громче обычного, будто громкость могла заглушить неловкость.

— Нет, если вы под эту песню выходите не с счастливыми лицами, мы начинаем сначала! — кричала она со сцены, хлопая в ладоши. — И кто переставил третий стул? Зачем вы двигаете предметы, если есть схема?

— У Алины нервный тик, — шепнул Лёва Тасе.

— В чем проблема, если я ее простила? — вздохнула та в ответ.

Дима оказывался все время кем-то окружен и занят — катастрофически занят, и это хотя бы отчасти объясняло, почему они до сих пор не поговорили. Но дело было не только в занятости.

В редкие моменты, когда они оказывались рядом, он взволнованно выдыхал и выжидающе на нее поглядывал, и, прежде чем через мгновение его выдергивали делом, спрашивал:

— Как дела?

Или:

— У тебя все нормально?

В этих дежурных фразах проскальзывала незавершенность. Но Тася лишь начинала сердиться. Это ей надо его позвать?

К концу недели Тася уже успела придумать себе несколько версий происходящего, и каждая следующая была хуже предыдущей.

Может, он передумал.

Может, после истории с Владом между ними все-таки скользнул черный кот, несмотря на его уговоры об обратном.

Может, он уже идет с Соней, и все вокруг об этом знают, кроме нее одной.

Последняя мысль бесила особенно ярко. Тася сама понимала, насколько глупо это звучит. Но Соня была рядом постоянно: на репетициях, на сцене, во всей этой организационной суете, а еще Соня целовалась, и никто до сих пор не знал, с кем именно. Очень удобная кандидатура для домыслов.

Актовый зал опустел — остались только свои.

И именно тогда Алина заявила:

— Мне надо признаться.

Она смотрела прямо на Тасю.

— Тася, извини.

Та нахмурилась.

— За что?

— За все. За Влада. За Огурца. За то, что тебе пришлось всем рассказать про бот.

— Алин, — Тася утомленно прикрыла веки. — Мы это уже обсуждали. Все нормально.

— Нет, — отрезала Алина. — Не нормально. Я знаю, что ты так говоришь, только чтобы мне стало легче.

— Я так говорю, потому что действительно не хочу это бесконечно пережевывать.

— А я хочу, — перебила Алина. — Потому что если сейчас не скажу все до конца, я свихнусь.

Костя перестал крутиться на стуле и сел ровно.

Алина стояла посреди прохода — красная, растрепанная, со сценарием, прижатым к груди, — и невооруженному глазу стало ясно, что она уже плохо контролирует, куда именно понесет ее следующая фраза, и что она, похоже, и вправду немного сошла с ума.

— Well, — она глубоко вдохнула. — Раз никто из вас, ссыкунов, так и не признается, начну я.

— Алина, — осторожно встрял Дима.

— Нет, подожди. Помолчи, пожалуйста, — это напрямую тебя касается.

— Прекрасное начало, — пробормотала Ника, подперев подбородок ладонью.

Алина зажмурилась на секунду, потом открыла глаза и выговорила на одном дыхании:

— Мне нравится Дима.

Тишина в зале стала настолько плотной, что было слышно, как у Ники внутри камеры что-то щелкнуло.

Артем положил руку Косте на плечо.

Миша открыл рот и не нашел ни одного подходящего слова.

Денис уставился в потолок и прикрыл глаза.

Соня прижала ладонь к лицу.

Тасю выбросило из реальности.

— Что? — очень тихо спросил Дима.

— Уже ничего, — быстро проговорила Алина, будто теперь торопилась договорить, пока не передумала. — Я ничего с этим не делала, потому что видела, как ты еле терпишь мои возгласы рядом. Я не дура. А потом увидела, как вы друг на друга смотрите, и подумала: слава богу, пусть уже это случится без меня, и я наконец перестану о тебе думать.

— Это пи… — начал было Миша.

— Спасибо, я поняла! — гаркнула Алина.

Дима молчал. Не потому, что ему нечего было сказать, — по лицу было видно, что слов у него как раз много, и он пытается отобрать из них те, что не сделают все еще хуже.

Костя опустил взгляд в пол.

— Погодите, — вклинился Денис. — А я был уверен, что Соня влюблена в Соколова.

— Я тоже, — присвистнул Миша.

— Вся школа так думала, — вставила Ника. На нее тут же обернулись все разом. — Что?

Соня медленно подняла голову. Судя по лицу, она вовсе не собиралась добавлять что-то к этому вечеру абсурда — но у судьбы, видимо, были другие планы.

— Я никогда не была влюблена в Диму, — сказала она отчетливо. — Мы соседи по подъезду и наши бабушки дружили.

— Ну слава богу, хоть тут все просто, — пробормотала Ника.

— Я была влюблена в Тасю.

На этот раз замолчали абсолютно все.

— Господи. Нет. То есть да. Но не совсем. Не в Тасю-Тасю. В смысле… — Соня уставилась в пол с таким отчаянием, будто всерьез надеялась провалиться сквозь него. — В бота. В того, кто мне отвечал. Я думала, это парень. Потом оказалось — Тася. Потом стало еще хуже. Вот. Пожалуйста. Наслаждайтесь информацией.

Лёва выдохнул:

— Ну ничего себе.

— Это самый неудачный актовый зал в истории признаний, — заметил Денис.

— Почему неудачный? — вставил Костя. — Очень даже… — и осекся.

Дима смотрел на Соню.

— Ты была влюблена в Тасиного бота?

— Да. Ты не знал?

— Я вообще ничего не понимаю, — пропищал Артем и обхватил голову руками.

Тася сидела в первом ряду и чувствовала, что мир окончательно съехал с рельсов — даже сцена поплыла слегка в сторону.

Слева — Алина, которая только что призналась в чувствах к Диме.

Справа — Соня, которая никогда не была проблемой для чувств Димы.

Прямо перед ней — Дима и его непризнанные чувства… которые вообще есть?

— Кость, — тихо позвала Алина.

Он дернул плечом, не поднимая глаз.

— Нормально.

Это «нормально» прозвучало настолько ненормально, что воздух в зале стал гуще.

— Кость… я же говорила, что мы не вместе, — обратилась она уже ко всем. — Меня никто не слышал.

— Да все окей, — быстро сказал он. — Что вы на меня смотрите? У нас тут, оказывается, еще один вечер признаний, а я, как обычно, без абонемента.

— Можешь не шутить, — осторожно подсказала Ника.

— Спасибо за заботу. Всем вам, — Костя криво улыбнулся и ушел.

После этого тишина сделалась гробовой.

Первой не выдержала Алина.

— Короче, — затараторила она. — Вот. Сказала. Мне нужно было это сказать. Тася, прости. Дим… тебе тоже, наверное, прости. Ты ничего не обязан с этим делать, я не для этого говорила. У меня в голове отдельная комната с хламом, которую никто не разбирает, и она переполнилась, и я просто…

— Так, — отозвался Дима. — Можно я скажу?

— Давай, — мрачно добавила Ника. — Добьем этот вечер до конца.

Он посмотрел сначала на Алину.

— Спасибо за честность. Правда.

Потом на Соню.

— И тебе тоже.

Дима собирался сказать что-то еще, но запнулся на слове, и измученно выдохнул, схватившись за переносицу и зажмурившись.

— Пожалуйста, дайте мне время, — он, даже не взглянув на часы, спешно покинул актовый зал.

Сколько времени тебе надо?

Тася проследила за его удаляющейся фигурой и тянущимся следом, неуловимым — тем, что существовало между ними как нечто отдельное от всего этого шумного мира. Сейчас оно оказалось завалено чужими признаниями, страхами, разочарованиями и тусклым желтым светом актового зала. И не подавало признаков жизни.

Она опустила глаза в свои пустые ладони.

— И что теперь делать? — спросил Денис.

— Репетировать дальше, — слабо проговорила Алина.

— Нет, я в глобальном смысле.

— В глобальном тоже, наверное, — Миша взглянул на Нику и Дениса и подмигнул им. — Все равно через месяц больше никогда не увидимся.

Соня поднялась со ступеньки сцены.

— Лично я пойду домой и сделаю вид, что этого дня не существовало.

Тася осталась сидеть напротив сцены, как брошенная кукла наигравшихся детей, у которой оторвали руки, ноги, и голова висела из последних сил на порванной ниточке.

Лёва подошел неожиданно.

— Тась.

Она обернулась в попытке сфокусироваться и поймать его лицо.

Он смотрел без привычной иронии.

— Пойдем отсюда? — и протянул ей раскрытую ладонь, чтобы помочь подняться.

Тася моргнула.

За спиной Лёвы хлопнула дверь. У кулис Алина спорила с Никой по какой-то мелочи и явно ей грубила, чтобы та заглушила ее собственный голос. Дима зашел в актовый и смотрел прямо на нее. Алина тоже в этот момент покосилась в ее сторону.

Все это разом стало чересчур.

И Тася, расстроенная и ничего не понимающая, подала руку единственному человеку, который оберегал ее спокойствие:

— Пойдем.

ГЛАВА 24: Он

Мать опоздала — Дима надеялся на то, что она не придет вовсе.

Но вот она махнула пальцами — не слишком заметно, но так, что он все равно понял: нужно подойти, хотя у него были совсем другие дела.

— Дима, галстук перекошен. Ты совсем за собой не следишь?

И, не дожидаясь ответа, сама поправила узел, провела ладонью по плечу, сняла какую-то невидимую пылинку с пиджака, отступила на шаг и оглядела его с головы до ног.

Оценка.

Она сверлила взглядом, проверяла, все ли на месте, ничего ли не выбивается, не испортит ли Дима общую картину.

— Не сутулься.

— Угу.

— Что за «угу»?

Он поднял глаза.

— Хорошо.

Ее лицо внешне смягчилось. Не по-настоящему. Всего-то приобрело пару сдержанных ласковых черт, которые так нравились посторонним.

— Здравствуйте, — обратилась классная руководительница с почтительностью. — У вас замечательный сын. Побольше бы таких родителей, как вы, которые так ответственно подходят к воспитанию детей.

— Спасибо большое. Так приятно это слышать. Конечно, дай бог, дай бог.

Дима смотрел куда-то мимо них — на лестницу, на двери, на коробку с лентами у своей ноги, лишь бы не на ее лицо.

Потом подошла завуч; учительница математики; даже ничего не подозревающие родители Сони, которые почему-то решили, что сейчас самое время сказать, как редко встречаются такие парни — надежные, вежливые и серьезные.

И мать каждый раз отвечала одинаково филигранно:

— Он у меня всегда был таким.

— Да, у него очень сильное чувство справедливости.

— Вы не представляете, как я им горжусь.

Дима и не представлял, потому что ни разу этого не слышал.

— Да, он все сам.

У него свело челюсть, а пальцы в карманах брюк сжались.

Она говорила ровно то, что должна была говорить хорошая мать хорошего мальчика на последнем звонке. Вся похвала в сторону Димы в итоге переводилась к комплиментам его матери, ее родительскому подвигу и святой скромности.

Он попробовал уйти — сослался на актовый зал и коробку, которую от него ждали, — но она крепко взяла его за локоть и процедила сквозь зубы.

— Подожди. Сейчас еще фотографию с классной сделаем.

Дима оцепенел. Фотография. Еще одна. У окна. У стенда. С завучем. Потом мать попросила его встать чуть левее, потому что так свет лучше падает на лицо. «Улыбнись нормально, Дим». Снова поправила ему воротник, хотя тот и так был в порядке, и когда они оказались лицом к лицу, Дима шепотом снял с языка старый вопрос:

— Сколько еще будешь лицемерить?

Ее уголок рта дернулся, но мимо прошли родители одноклассников, поэтому она громко расхохоталась, будто Дима сказал самую смешную вещь на свете. Поймав на себе сторонний взгляд, ему тоже пришлось выжать из себя смешок. Мать сквозь улыбку и слезы отметила:

— А ты сейчас чем лучше, птенчик?

Она щелкнула его по носу и отошла поговорить с теми, кто ее ждал, а Дима тем временем потер переносицу и повернул лицо к окну.

Высоко над школьным двором, в белесом майском небе плыл самолет. Маленький, далекий, свободный настолько, что от одного взгляда на него у Димы болезненно сжалось сердце.

Наверное, ничем.

Он сам не заметил, как проследил за ним до тех пор, пока тот не спрятался за крышей.

— Ты меня слушаешь? — спросила мать, которая уже стояла рядом.

Он опустил взгляд.

— Да.

Дима не слушал. Он думал только о том, чтобы поскорее вырваться. И о Тасе.

Переписка была открыта, хотя он помнил ее наизусть.

Ниже уточняющее, лишнее, и все-таки, по мнению Димы, необходимое:

Следом еще одно — стикер с торчащим из дырки в двери котом, который сам же ее и проделал.

И под всем этим беспощадное:

Он возвращался к этому слову уже который день подряд. Он не надеялся увидеть там что-то новое, — поздний ответ, случайную точку, хотя бы признак жизни. Просто иначе не мог. Слово стояло на месте, а от него поднималось мучительное ощущение, что он промахнулся.

В тот вечер ему, наоборот, казалось, что это хорошая идея.

Позвать ее через бот.

Не в коридоре, где мимо обязательно кто-нибудь пронесется с криком. Не между репетициями, когда все говорят и важное выходит скомканным. Даже не в личных сообщения. А там, где было их место — пусть странное, выросшее из чужих проблем и анонимных сообщений, но все-таки свое. В той самой точке, с которой они пошли друг к другу навстречу. С его первого мне нужна помощь.

Только теперь, задним числом, все это выглядело безумно жалко.

Надо было поймать ее где-нибудь между актовым залом и медиацентром, у подоконника, в пустом кабинете, хоть у кулера, черт с ним, — просто взять за руку и сказать вслух. Не прятаться. Не оставлять между ними еще одну дверь, стекло экрана, недоговорки — неважно. Не надеяться, что нежность можно переслать сообщением, как будто это что-то, что выдерживает доставку.

Но стоило ему собраться, как вылезало что-нибудь еще — кто-то сверху специально проверял, сколько еще выдержит человеческая нервная система, прежде чем треснет окончательно. Экзамены, Черновик, репетиции, чужие признания, недосып, постоянное ощущение, что под ногами уже ничего толком не держится. Огурец пропал и нашелся, но до этого Тася успела пройти через такой страх, после которого у любого в голове какое-то время будет беспорядок. Еще и Алина запуталась в оголенных проводах. А Костя вообще тихо катился куда-то в темноту и никому не говорил. То школа сыпалась ему на голову, то чужие проблемы требовали срочного решения, то сама Тася выглядела так, будто тронь ее не вовремя — и она окончательно развалится. И в какой-то момент он сам перестал понимать, где еще можно подойти к ней с этим чувством, а где уже нельзя, потому что будет не к месту, не так, поздно.

А потом поздно наступило.

Вот это и болело.

Не глупое: она меня проигнорировала. Нет.

Болело то, что он опять не успел. Осмелеть к нужной ясности. К ней самой.

Дима убрал телефон в карман и поднял глаза.

Через весь зал, сквозь чужие тела и светомузыку он увидел Тасю.

Она танцевала.

Лёва что-то говорил ей, наклонившись ближе, почти к самому уху. Тася качнула головой, фыркнула, будто отмахиваясь от его слов, и все-таки рассмеялась — тем смехом, который действовал на Диму одинаково: ребра трескались и задевали живое — не сердце, глубже. Искры проникали туда, где уже нельзя было защититься.

Он пытается собрать кусочки этого воедино:

То, как она хмурится, когда над чем-то размышляет.

То, как громко чихает или сопит, почти что похрапывая, под боком.

То, как заправляет волосы за ухо, а они сразу выбиваются — упрямо, не умея лежать смирно.

То, как смотрит — откровенно, так, что от этого взгляда иногда становилось не по себе и хорошо одновременно.

Дима долго делал вид, будто все это ничего не значит.

Что он просто привык следить, где она, с кем она, не устала ли, поела ли, не взвалила ли на себя опять больше, чем может вынести.

Что ему просто спокойнее, когда она рядом.

Что ему просто не все равно, смеется она или нет.

Что ему просто важно, как она на него смотрит.

Только этих «просто» накопилось так много. Так много, что он в них утонул.

И теперь, в день последнего звонка, Дима стоял посреди зала, украшенного в финальную сцену, и смотрел, как Тася танцует с другим, а его осколки сыплются сквозь пальцы, так и не став ничем настоящим.

Рядом появилась Алина.

Форма на ней сидела безупречно, но под глазами залегла измотанность и в сухих губах настаивалось напряжение.

Она тронула его за локоть.

— Пойдем, — сказала она. — Надо поговорить.

Дима вскинул на нее глаза.

— Сейчас?

— Нет, блин. Лет через десять, когда все окончательно переварим!

Она сказала это по-своему — колко и быстро, — но голос у нее все равно сорвался на последнем слове. Алина глубоко вдохнула, принуждая себя к контролю, и подняла забинтованное запястье.

— Я не собираюсь распускать руки.

На этой неловкой попытке пошутить он и согласился.

Они спустились по лестнице, миновали опустевший после официальной части холл и толкнули тяжелую дверь во двор.

Майский вечер упрямо не хотел отпускать этот день, пока люди не успели исправить свои ошибки. Из открытых окон актового зала доносились музыка и цветные вспышки, по асфальту тянулись световые черви, у клумбы валялись потерянные ленточки, а у турников ветер шевелил бумажную звезду — Дима втянул воздух носом.

Он отошел подальше, Алина остановилась у крыльца. На мгновение показалось, что она не заговорит вовсе — простоит так, глядя под ноги, пока Дима сам не уйдет обратно.

Но она подняла голову.

— Я облажалась, — сказала Алина.

Дима сунул руки в карманы и тяжело выдохнул. Разбираться сейчас в чужих катастрофах ему вовсе не хотелось, но и промолчать он не мог, точно так же как и соврать.

— Ну… да, — ответил он. — Перед Костей особенно.

Алина уставилась на него с искренним удивлением:

— При чем тут Костя?

— Я не хочу лезть в ваши отношения.

— При чем тут я и Костя? — в ее голос вернулась резкость. — Когда ты сам поступил не лучше!

Он нахмурился.

— О чем ты?

Алина провела ладонью по лбу.

— О Тасе, Дим. О ком еще. Ты ее не позвал на бал.

Эти слова ударили сильнее, чем он ожидал.

— Я позвал.

Алина моргнула.

— Когда?

Он уже ощущал, как внутри разрастается напряжение, на том пустом месте, где не осталось сил объяснять очевидное.

— Я написал сообщение…

По лицу Алины читалось, что она запиналась об его слова, и оказалась сбита с толку.

— Какое сообщение?

Какое? Он… что?

Алина что-то еще говорила, кажется, снова переспросила:

— Какое сообщение, Дим?

У него все оборвалось.

Дима смотрел на непонимающую Алину — и видел Тасю. Все эти дни.

Ее сдержанность, ее вопросительные взгляды, как она сказала Лёве: «Пойдем» — и как это прозвучало не радостно и не смущенно, а так, словно она принимает решение назло чему-то. Или кому-то.

Вспомнил Лёву.

Лёву с его доступом к боту.

Лёву, которому он поверил ради нее.

От этой мысли его окатило изнутри таким холодом, что стало трудно дышать.

Не ревность.

Не обида.

Страх.

Настоящий ужас от того, сколько всего он успел за эти дни додумать сам, и от того, что она, скорее всего, все это время жила в зеркале той же боли.

Алина тоже это поняла.

— Если бы Тася знала… — всхлипнув, проговорила она.

Дальше он не слушал. Окружение мгновенно распалось и больше не было ничего лишнего, только траектория — путь к ней. Дима сорвался с места так быстро, что не почувствовал первого шага. Рывок тела вперед, удар подошвы о ступень крыльца, холод двери под ладонью, темный холл, пустая лестница.

Крыльцо.

Дверь.

Холл.

Лестница.

Он бежал вверх, перепрыгивая через ступени, и пытался обогнать время. Сердце колотилось уже не в груди, а где-то под языком, так сильно, что отдавало в виски, и хотелось кричать.

Что если судьба даст ему еще одну попытку, он ее не упустит. Он ее не упустит.

Что попугай был прав и он в самом деле дурак.

Что он…

ГЛАВА 25: Она

Отец пришел раньше, чем Тася ожидала.

Она заметила его еще у входа: стоял у окна с букетом для классной, в светлой рубашке под кожаной курткой, и держал старый фотоаппарат, который дома год пылился без дела.

Заметив ее, он переменился в лице. Ожил, улыбнулся.

— Подожди, — сказал он, едва она подошла. — Лента съехала.

Он поправил ей форму, отступил на шаг, оглядел внимательно и вдруг добавил:

— Красивая.

Сказал это так просто, что у Таси защипало в глазах.

Отец ее фотографировал. Как раньше, когда мама была рядом и ворчала: «Ну не с такого угла, милый, она ж не памятник». Один раз он машинально поднял голову, будто ждал, что она сейчас подойдет, заберет у него фотоаппарат и объяснит, как лучше поставить дочь к свету. Но тут же моргнул и продолжил снимать один.

С учителями он держался особенно.

Те, кто знал о маме, подходили с осторожной мягкостью — иногда более тяжелой, чем прямые соболезнования. Классная руководительница подметила, что Тася сегодня особенно хороша. Марина Львовна задержала его руку в своей чуть дольше положенного, но ничего не сказала. Завуч, обычно разговаривающая исключительно функциональными фразами, вдруг произнесла:

— Спасибо, что пришли.

Отец на все это кивал, благодарил в ответ, шутил про то, что выпускники с каждым годом становятся выше родителей. Даже рядом с Ольгой Владимировной, которая затмила всех в этот день, он держался легко и непринужденно, и они общались обособленно от всех проблем, произошедших с их дочерьми за последние месяцы.

Он старался быть не исчезающим, не чужим, не измотанным работой человеком, а отцом Таси Белочкиной на последнем звонке. И от этого Тася боялась, что стоит расслабиться хотя бы на миг — и она расплачется прямо посреди коридора.

— Слушай, — сказала ей девочка из параллели, пока они ждали у двери зала, — вообще-то на месте Сони почетной ученицей должна была быть ты со своим ботом.

— Нет, — отрезала Тася. — Соня на своем месте.

Это была правда. Тася больше не хотела ставить себя рядом с ней, чтобы сравнить. Соня была достоянием школы, Тася же училась из-под палки, и то что она помогала ученикам вне занятий еще ничего не значит. Как ничего не значит…. Она поняла, что ищет Диму взглядом.

Вот это уже было унизительно.

После официальной части отец остался еще немного, прежде чем началась дискотека. Он протянул бутылку воды, убрал с ее лица выбившуюся прядь и сказал:

— Я поеду. Если захочешь домой — напиши, заберу.

Тася кивнула.

— Угу.

Он помедлил, коснулся ее плеча и добавил:

— Я горжусь тобой.

Она немного просветлела — в груди потихоньку растягивался старый тяжелый узел.

И затягивались остальные.

К вечеру все стало только страннее.

Дискотека шла вяло. Люди танцевали без особого огня. Алина старалась не попадаться Тасе на глаза, и та тоже не стремилась оказаться рядом. Ника держала камеру, но снимала мало, а Миша и Денис не разговаривали ни с ней, ни друг с другом. Соня общалась с одноклассницами, однако стоило кому-то из компании на нее посмотреть, как тут же мрачнела и отводила взгляд. Кости не было вовсе — и из-за этого зал все время казался неполным. Из механизма вытащили одну громкую, раздражающую, но все-таки несущую деталь, и теперь вся конструкция чуть заметно кренилась.

Только Артем хорошо проводил время, не отлипая от своей подруги, да и тот время от времени кивал Мише и Денису, молча переговариваясь: все окей?

Все не окей.

Потому что школа заканчивалась. Не фигурально. Сейчас отгремит эта песня, следующая, наступит утро, пройдет несколько дней — и все. Коридоры опустеют. Кабинеты закроют. И если они не раскопают правду сейчас, автор Черновика уйдет безнаказанным. Эта мысль грызла Тасю весь вечер — точнее, она старательно двигала ее вперед вместо разбитого сердца.

Под кожей шевелилось беспокойство, которое не давало хотя бы на минуту перестать смотреть туда, где в зале мелькал Дима. Они не поймают админа Черновика. Они не вместе.

В этот момент диджей поставил новый трек FORTUNA 812 — и весь зал наконец дружно дернулся в бит.

Лёва протянул Тасе ладонь.

— Пойдем. Это не медляк.

Они вышли в середину общего движения, туда, где уже нельзя было стоять спокойно: музыка толкала в спину, в грудь, в колени, пол дрожал под ногами, волосы липли к вискам, и все вокруг мелькало в цветных вспышках — лица, запястья, банты, кружевные сарафаны, блестящие серьги, чьи-то открытые плечи, ленты, смех, крики.

Тася двигалась, поймав общий ритм, и на короткое время ей даже показалось, что это помогает не цепляться.

Обманула сама себя.

Она все еще перекручивала запутанные нитки, и по итогу споткнулась за слова Марины Львовны: парень, знакомый с детства, рядом с которым спокойно.

Какая-то полушутка, полупредсказание, одна из ее метких фраз. Странная женщина!

Но если мерить совсем грубо, то под это описание подходил Лёва.

Лёва, которого она знала тысячу лет.

Лёва, который не нуждался ни в разбирательствах с другими девушками, ни в разгадывании многозначительных взглядов, ни в переводе с языка родительских травм.

Тася вдруг посмотрела на него — по-настоящему, не вскользь. Он танцевал рядом без неловкости, наслаждаясь вечером, который они случайно переживают плечом к плечу. Волосы падали на лоб, в свете софитов глаза блестели, и ей вдруг стало так мучительно от осознания: ведь по всем нормальным, человеческим правилам именно с ним и должно было быть хорошо.

Она даже сказала это — только потому, что пошлый трек и конец школы вдруг размыли границы между тем, что лучше оставить внутри, и тем, что уже выливается само.

— Марина Львовна нагадала мне недавно одну вещь, — она поднялась на носочки, чтобы он расслышал, и он тоже к ней потянулся. — Что рядом со мной будет парень, которого я знаю с детства. Мне с ним будет спокойно.

В его глазах проступило узнавание.

Тася, уже поздно спохватившись, суетливо улыбнулась:

— Не воспринимай серьезно. Это у нее все время какие-то…

— Почему? — спросил он.

Музыка ударила сильнее, кто-то сзади толкнул ее локтем, но этот короткий вопрос все равно прозвучал слишком ясно.

— Что?

Лёва смотрел на нее.

— Почему не воспринимать серьезно?

Она растерялась.

— Лёв, я не об этом.

— А о чем?

Его голос был все еще ровным, но в нем уже появилось что-то новое — обиженное напряжение, от которого у нее внутри все собралось.

— Я просто сказала…

— Что по всем признакам это вроде как я, да? — он усмехнулся. — Только тебе почему-то все равно этого не хватает.

Тася отшатнулась бы, если бы пространство позволяло.

— Не начинай, пожалуйста.

— А я и не начинаю. Я просто, знаешь, пытаюсь понять, чем именно я проиграл.

От этих слов у нее похолодели руки.

— Это не соревнование.

— Конечно, — сказал Лёва. — Бота собирал я, но ты выбрала таскать за собой Диму. Но это не соревнование, нет.

— Лёва.

— Что?

— Не надо.

Таcя успела понадеяться, что сейчас он выдохнет, отступит, и снова станет собой.

Но нет.

— Ты весь вечер ждешь его! — отчаянно крикнул он в попытке перебить музыку. — И даже сейчас продолжаешь. Зачем?

Зачем? Тася не знала. Под истомой сидело одно-единственное имя, к которому возвращалась каждая ее мысль, и она не знала зачем.

Но знала кое-что иное.

Не так, чтобы однажды можно было ткнуть пальцем в календарь и сказать: вот, с этого дня Лёва в меня влюблен. Нет. Это подступало исподволь. В том, как Лёва оказывался рядом, как ловил каждое ее слово, как изучал иногда внимательно, а потом делал вид, что ничего особенного не произошло.

Тася это видела.

И делала вид, что не видит.

А теперь, когда он смотрел на нее с этой уже не скрываемой болью, ее обдало стыдом.

Мысль пришла такая гадкая, что Тася даже дернулась: она ведь сама недавно бесилась из-за Марины Игоревны, которая держала людей рядом ровно настолько, насколько ей требовалось. Обвиняла ее и просила быть честной, а сама оказалась ничем не лучше.

С Лёвой было надежно. У-д-о-б-н-о. С ним можно было не объяснять лишнего и не бояться, что он уйдет. Она брала у него именно это: старую дружбу, верность, его готовность подставить плечо — и сама была готова на то же, но выбирала при этом другого. Ждала другого. Искала глазами другого.

Лёва поймал это молчание — и оно, кажется, добило его сильнее, чем если бы она начала оправдываться. Его лицо дрогнуло, взгляд потемнел, стал неузнаваемым, и, подавшись к ней так близко, что она почувствовала на щеке его горячее, сбитое дыхание, он выдохнул с яростью, от которой у нее внутри все сжалось:

— Он трус. Слабак. Маменькин сынок. Всегда им был и будет, что бы он ни пытался сделать.

— Нет, — протестовала Тася, не веря даже не словам, а самому тону, которым он это произнес, и заливалась громче, перекрикивая трек и его крик. — Нет, это неправда! Он не такой! Ты ничего про него не знаешь!

— А какой он? Какой, Тась? — Лёва ощетинился, кричал ей в унисон, голоса накладывались друг на друга, и никто из них не хотел слышать другого: — Думаешь, ты его знаешь?

— Замолчи!

— Думаешь, ты всех знаешь?

— Заткнись!

— Ты даже себя не знаешь.

Тася застыла. Лёва замолчал.

В нем, наверное, накопилось достаточно обиды, чтобы сорваться и сказать гадость…

В нем, наверное, накопилось достаточно ревности, чтобы сделать что-то непоправимое…

В ней щелкнуло и все встало на свои места.

Тася отступила на шаг, хотя музыка все еще вдавливала людей друг в друга, не давая возможности отойти достаточно.

— Что ты сделал?

Лёва хотел возразить, но не нашел, чем. На лице мелькнуло незащищенное, детское.

— Белка…

— Что ты сделал, Лёва?

Не дожидаясь ответа, Тася развернулась так резко, что врезалась в чье-то плечо, услышала недовольный окрик, слившийся с музыкой — та с размаху вбила басы между лопаток, прямо в позвоночник. Стены двинулись ближе, воздух кончился. Толпа расходилась неохотно, с раздражающей медлительность. У них еще продолжался праздник, пока Тася сорвалась в пропасть и летела, летела, и не за что было ухватиться. Она протискивалась между пиджаками, поднятыми руками, и ей казалось, что все это держит ее нарочно, не выпускает, тянет назад, к тому месту, где несколькими словами ей только что раскроили сердце и мучительную, прекрасную мечту.

Когда танцпол наконец выплюнул ее, она едва не споткнулась, хватая ртом воздух так жадно, будто только что вынырнула из-под воды.

Коридор встретил Тасю полумраком и холодом после распаренного, ослепляющего зала; каблуки скользнули по гладкому полу, свет из дверного проема полоснул по ногам и исчез, и Тася метнулась вперед вслепую, с беспомощностью угодившего в ловушку зверька.

Где Дима?

Где он?

Где…

— Тась! — крикнули за спиной.

Она обернулась, волосы хлестнули по щеке.

— Дима с Алиной вниз ушли, — сказала Ника и, задыхаясь, добавила то, чего лучше бы не добавляла: — Ты, кажется, опоздала.

Нет.

Нет, нет, нет.

Отрицание вспыхнуло с такой силой, что у нее потемнело в глазах.

Он звал.

Он звал.

Он звал.

А она его не слышала.

И боль, еще минуту назад горькую и горячую, смыло подчистую высокой ледяной волной.

Осталась только паника.

Нужно найти его.

Сейчас.

Пока эта ночь не сделала их чужими.

Она еще может окликнуть, добежать, поймать его за рукав? Хоть как, лишь бы не дать этому недоразумению стать судьбой.

Тася сорвалась на бег.

Коридор потек навстречу, ступени полетели под ногами одна за другой, и Тася уже не бежала — падала вниз, только почему-то не разбивалась; воздух рвался в горле острыми клочьями.

Если он будет там, она скажет все.

Что злилась только потому, что думала — он отступил.

Что ни один человек в этом зале не занимал в ней столько места, сколько он.

Что она…

Тася остановилась.

Дима стоял внизу.

У поворота лестницы, в полумраке, он замер.

И смотрел на нее.

ГЛАВА 26: Лестница

Первое, что Дима увидел — белый цвет у ее лица.

Там, где Тасины волосы отливали густым янтарем, теперь лежала тонкая снежная прядь. Чужая среди теплого меда, она резанула по сердцу сильнее любого слова.

Тася поседела.

Она стояла на несколько ступеней выше, вцепившись в перила так, будто тело еще не успело понять, что можно больше не бежать. Стеклянные глаза широко распахнулись. Увидев его, Тася судорожно вдохнула и заговорила — торопливо, спотыкаясь о собственные слова, упрямо штопая ими расстояние между ними.

— Дим, я не знала, — голос вытянулся в тонкую нить; казалось, еще немного, и она оборвется. — Клянусь, не знала. Я не думала, что Лёва мог так сделать. Я не видела твоего сообщения. Я бы никогда... я бы не...

Он уже поднимался к ней, на ходу ослабляя душивший его галстук. Под ворот рубашки скользнула прохлада, но в груди было жарко и тесно: там разлился такой огромный трепет, что Диме перекрыло кислород. Хотелось опуститься перед Тасей на колени и вдыхать ее в каком-то священном изумлении.

Еще несколько ступеней.

Еще шаг.

Медленно — так, будто все еще боялся спугнуть.

С каждым движением сердце наливалось все тяжелей от любви и боли за то дорогое, чему пришлось вынести так много.

— Лева удалил сообщение, — продолжала Тася, делая к нему полшага. — Для меня удалил, а у тебя оставил. Дим...

Он остановился в паре сантиметров — так, что видел, как дрожат ее ресниц и как она из последних сил держится, лишь бы договорить.

— Тась.

Неспешным благоговейным движением Дима поднял руку и коснулся ее скулы. Провел пальцами по виску, по белесой пряди, точно мог отогреть ее под своей ладонью, снять хотя бы один отпечаток пережитого и вернуть утраченный свет.

Тася замолчала. Едва заметно подалась в его ладонь — доверчиво и беззащитно.

— Это все неважно, — прошептал Дима.

Потому что рядом с тем, что она была здесь, с ним, все остальное обмелело и потеряло власть.

Больше ничего не осталось.

И он поцеловал ее.

Осторожно.

Диме до сих пор не верилось, что можно вот так коснуться ее губ и не встретить привычной защиты: нервного смеха, колкости, торопливой шутки, за которой Тася прятала важное. Ему казалось, что если он сейчас позволит себе всю правду этого желания, всю долготу этого ожидания, то его окажется для нее слишком много. Поэтому Дима целовал ее бережно, так, словно держал в ладонях тусклый огонек, одинокую холодную звезду.

Тася распалилась и сделала сбившийся горячий выдох, который разом отнял у Димы последние остатки самообладания. Ее пальцы легли ему на плечо. Замерли. И сжались чуть крепче — она сама потянулась к нему ближе, а он обхватил ее лицо ладонями и углубил поцелуй.

Лестница затаила дыхание. Где-то далеко глухо билась музыка из зала, пыталась дотянуться, но не могла. Здесь правили только их вздохи, редкий шорох ткани, скрип подошвы о пол и блеклый свет со двора, стекавший на перила и волосы. Все вокруг стало меньше, тише и, наконец, правильнее. Ровно настолько, чтобы в нем поместились только они двое.

Мир и правда сузился.

До мягкости Тасиных губ — влажно скользящих под его поцелуем.

До ее пальцев, которые, осмелев, поднялись выше, к шее, зарылись в волосы у затылка, и от этого у Димы распахнулась вся кожа.

До этой близости, в которой уже невозможно было понять, где кончается он и начинается она.

Дима столько раз представлял, как она будет к нему прикасаться, и все равно реальность оказалась лучше любого воображения — в сто раз лучше, если это вообще можно было измерить. Если и можно даже, он бы честно признался, что не умеет считать.

Дима столько раз запрещал себе думать о ней до конца — не как об однокласснице, не как о подруге или напарнице, а как о ком-то, чье имя отзывается в нем бурной системой кровообращения.

И теперь, когда она стояла так близко, взволнованно замирая под его руками и сама тянулась к нему, первым пришло не торжество и не дикое счастье.

Покой.

Невозможный покой.

Они зависли в невесомости. Ее лоб касался его лба. Его ладони все еще лежали у нее на щеках. Тася дышала так, будто бежала не один лестничный пролет, а все эти недели напролом, без остановки, и лишь сейчас впервые смогла замереть.

— Боже, — выдохнула она.

— Да, — Дима, сам того не замечая и не контролируя, улыбнулся.

— Ты что улыбаешься? Я думала, ты меня не позвал!

Казалось, в следующую секунду она могла не то рассмеяться, не то расплакаться, или вообще ударить — он был готов ко всему.

— А я думал, ты прочитала и пошла с Лёвой.

Он усмехнулся без упрека, но от самой мысли до сих пор оставался тугой след. Дима ясно помнил, как смотрел на Тасю в зале, как убеждал себя, что понял все правильно, и как старался смириться с этим.

У нее на лице проступило мучительное сожаление, и Диме захотелось поцеловать ее еще раз просто ради того, чтобы этого выражения не было.

— Я бы пошла, — быстро сказала она. — Дим, я бы пошла с тобой. Конечно пошла бы. Я просто не знала. Думала, ты молчишь. Злилась на тебя. Я такая дура.

Последние слова прозвучали с беспощадной прямотой и стыдом. Тася не кокетничала, не просила возражения ради утешения — она рьяно готовилась обвинить себя во всем, хоть бы как-то пережить это внезапное знание о том, как сильно они оба ошиблись.

— Нет, — тут же отрезал он.

Дима не мог позволить этому слову даже проскочить между ними.

— Да.

— Нет.

— Дима...

— Тась, нет.

Он повторил тверже, со всей серьезностью, не подлежащей спору, и провел большим пальцем по ее щеке, стирая след от слез и эту жестокую несправедливость: то, что она сейчас берет на себя вину за то, в чем не виновата.

Ему и самому нужно было это прикосновение. Еще раз почувствовать тепло ее кожи, еще раз убедиться, что все это правда — не сон, не запоздалое наваждение, не еще одна хрупкая вещь, которую отберут, стоит ему моргнуть.

— Дурак тут я, — он виновато опустил взгляд. — Решил, что это хорошая идея. Хотел романтично.

Тася фыркнула сквозь совершенно мокрые глаза.

— Это была хорошая идея. В нашем стиле.

Дима чуть приподнял брови.

— Да?

— Да.

— Тогда мы оба немного ненормальные.

— Немного? — переспросила Тася. — Нас вместе надо сдать в дурдом.

— Вместе.

Дима вновь поцеловал ее уже не с первой неверящей аккуратностью, а иначе: с жадностью человека, которому после бесконечной зимы наконец позволили подойти к теплу вплотную. Не взять, не присвоить, не наглядеться даже, а касаться и убеждаться снова и снова — ему не показалось, что Тася тянется навстречу и предлагает вместе уехать в дурку.

Она поднялась на носки, и он обнял ее за талию. Под ладонями собралась ткань платья, живая хрупкость спины, девичья легкость, от которой внутри у него поднималось страшное в своей молитвенности и жажде чувство. Только бы не обидеть и не сделать больно. Только бы ей рядом с ним было хорошо.

Тася смеялась ему в лицо, за ухо, в шею — куда угодно, лишь бы не переставала.

Он поцеловал уголок ее рта, висок; прижался к волосам, вдохнул их запах — травяной шампунь чуть смешанный с лаком для волос, — и от этого движения вдруг понял, насколько все это для него родное. Как будто он возвращался не к девочке, в которую влюблен, а домой; туда, где сердце перестает делать вид, что ему ничего не нужно.

Дима не умел делать красивые признания. Никогда не был человеком, у которого в нужный момент находятся идеальные слова. Фразы у него чаще всего выходили простыми. Его забота — собранное, земное. И слова у него получались такими же прямыми без подарочной обертки.

Но, может быть, в этом и была их единственная правильность.

И поэтому, когда он посмотрел на Тасю — растрепанную, прекрасную, раскрасневшуюся от бега и поцелуев, смотрящую на него так, что у него подкашивались колени, — он понял: если сейчас промолчит, то предаст не только себя, но и ее саму, пришедшую к нему такой открытой.

— Я люблю тебя, — сказал Дима.

И почему-то именно тогда испугался сильнее всего. Уже не того, что опоздал, а того, что поспешил — Тася может ничего не ответить, а он уже сказал слишком много, и назад это не убрать. Он почувствовал себя не тем спокойным, надежным Димой, которого все привыкли видеть, а семнадцатилетним парнем, влюбленным до дрожи, до невозможности остаться в этой слабости хоть сколько-нибудь достойным.

— Ты ничего не обязана отвечать прямо сейчас, — быстро добавил он. — То есть я, конечно, очень хочу, но...

Он не успел договорить.

Тася шепнула, доверяя ему не слова, а нечто куда более ценное:

— Я тебя тоже люблю.

Планета продолжила свой оборот. Мир не взорвался, не рассыпался искрами, не откликнулся ни музыкой, ни каким-нибудь эпичным чудом, которого так ждут от таких мгновений. Просто у Димы остановилось сердце — по-настоящему, до тишины под ребрами, — и пошло снова, но уже иначе.

Теперь Дима знал.

Это жило не только в нем. Не только он один носил в себе любовь, боясь назвать или тронуть. В ней она тоже была. Росла. Мучила. Согревала. Ждала.

— Скажи еще раз, — попросил Дима.

Тася закрыла глаза.

— Нет.

— Почему?

Она закусила губу, пытаясь скрыть улыбку, и все равно не смогла. Он тихо рассмеялся своему счастью и беспомощности перед ней.

— Тась…

Дима понимал, что смотрит на нее уже совсем не прячась. Его сердце лежало прямо в ее ладонях, а он и не думал требовать вернуть его обратно, лишь робко попросил повторить то, что хотел услышать еще хотя бы один раз:

— Скажи, — голос предательски дрогнул, — Умоляю.

Тася открыла глаза, подалась к нему ближе, невесомо коснулась его губ своими — не поцелуем даже, а обещанием — и выдохнула прямо в этот крошечный промежуток между ними:

— Я тебя люблю.

В её глазах стоял блеск, но ласково-лукавый — ведь она не могла позволить этой минуте стать совсем уж серьезной и сахарной.

— Доволен?

Нет.

«Доволен» было недостаточным и плоским для того, что сейчас с ним происходило.

— Нет, — честно признался он.

Тася усмехнулась, и в этом коротком звуке снова была вся она.

— Наглец.

— Как есть.

И тогда Тася сама его поцеловала.

ГЛАВА 27: Наказание

Лёва добрался до сцены.

Вырвал микрофон у растерянного диджея, качнулся под светом софитов и замер. Музыка еще билась в колонках, но в зале уже пошла рябь: сначала обернулись те, кто стоял ближе, следом остальные.

Лёва вдохнул, поднес микрофон ко рту — и увидел их.

Тасю.

Димину ладонь у нее на талии.

Тася сама не заметила, как накрыла Димину руку своей, поглаживая его пальцы один за другим, прямо как перебирала догадки в голове: Лёва стоял на сцене с микрофоном, и она не знала, что он сделает.

После всего, что случилось, от него можно было ждать чего угодно: обидной глупости, пьяной откровенности, скандала, брошенного в зал так, что его неделями будут доедать по кускам в школьных чатах. Он мог сказать что-то про бота. Про Черновик. Мог подойти вплотную к правде, не назвав ее до конца, и этого уже хватило бы, чтобы превратить их боль в развлечение.

От этой мысли по спине прошел холод.

Тася злилась на Лёву — так сильно, что пальцы сами крепче сжали Димину руку. Но под злостью было и другое, куда менее удобное чувство: тревога. Нехорошая в своей близости, колючая.

Тася все еще не понимала, где у ее друга детства граница, есть ли она у него сейчас, и была ли...

Поэтому направила на него пистолеты.

«Бэнг».

Кто-то рядом не понял, хмыкнул, оглянулся на сцену с любопытством.

Дима понял.

Лёва тоже.

Он перевел взгляд с ее рук на лицо, потом на Диму, и Тася впервые за весь вечер увидела, как с него сходит все: обида, упрямое желание продавить свое, даже эта болезненная, мальчишеская надежда, на которой он, кажется, и держался до сих пор. Лицо стало пустым и усталым.

Поднятые руки — сдаюсь, проиграл.

Микрофон выскользнул из пальцев, со стуком ударился о пол, и колонки зло взвизгнули. Весь зал вздрогнул и охнул.

Лёва отступил на шаг.

Еще на один.

Развернулся и ушел за сцену, в темный проем кулис, не оглянувшись.

Тася смотрела ему вслед, пока черная щель за сценой не проглотила его совсем. И только тогда поняла, что все это время стояла, почти не дыша, а Димина ладонь у нее на талии держала ее так крепко, будто он и сам ждал, что сейчас еще что-нибудь рухнет и начнется заново.

Но ничего не сорвалось.

За Лёвой никто не побежал.

Миша присвистнул.

— Наконец-то, — выдохнула Ника.

Тася услышала в ее голосе облегчение, и только через секунду до нее дошло: Ника говорит не о Лёве и не о сорванной музыке. О них.

Эта мысль еще только укладывалась, когда Тася увидела, как пространство вокруг меняется. Ближайший смех сбился, кто-то осекся на полуслове, девочка в коротком платье, до этого повернутая к подруге, вдруг обернулась через плечо, двое мальчишек у колонны шептались, косясь не на сцену, а именно в их сторону.

На них смотрели не только свои, а, кажется, ползала.

Лёва, микрофон, визг колонок, темный проем кулис — все это уже стремительно отходило на второй план.

Теперь обсуждали их.

Совсем рядом раздался гордый голос:

— Я, между прочим, в опросе Черновика за старосту голосовал.

Его тут же зашикали, но было поздно.

Тася повернулась к Диме, все еще немного ошеломленная.

— Это все сейчас реально?

— Надеюсь, да.

— А если нет?

Он наклонился и коснулся губами ее виска — невесомо, как будто этот поцелуй был не для зала, а только для нее одной.

— Тогда я очень качественно сошел с ума.

Тася засмеялась ему в плечо.

Музыка снова стала громче — диджей, или кто там выжил после встречи с Лёвой, поспешно включил следующий трек в попытке прогнать неловкость посреди выпускного вечера. Однако неловкость и так уже ушла. Зал жадно ухватил главное, а остальное, как это всегда бывает в школе, додумают, дорисуют и разнесут сами.

Тася еще раз скользнула взглядом по лицам вокруг и вдруг поняла, что ей все равно.

После всего, что они пережили, это уже казалось таким незначительным.

Дима наверняка почувствовал эту перемену в ней раньше, чем она сама успела ее назвать. Чуть крепче взял ее за руку и легко потянул ближе к центру зала.

— Что ты делаешь? — удивилась Тася, хотя уже шла за ним.

— Танцую с тобой.

Она прищурилась.

— Ты умеешь?

И тут же, качнув головой, поправила себя:

— Нет, не так спросила. Есть вообще что-то, чего ты не умеешь?

Дима усмехнулся.

Они танцевали.

Зал никуда не исчезал, как это бывает в кино, где в нужный момент мир послушно гаснет до одного прожектора и двух фигур в центре кадра. Музыка гремела так, что дрожал пол под ногами, кто-то смеялся громко, мимо мелькали лица, сброшенные туфли, голые плечи, поднятые телефоны — дискотека раскрывалась картинами Иеронима Босха. Воздух густел сладостью духов и разлитого лимонада с примесью алкоголя. Иногда Тасю задевали локтем, кто-то проскальзывал близко, свет резко менялся с синего на золотой, с золотого на розовый, и все же постепенно это переставало иметь значение.

Тася привыкла к хаосу настолько, что перестала различать отдельные звуки, запахи и световое нагромождение.

Димина ладонь лежала у нее на спине, из-за чего в Тасе раз за разом расцветало изумление. Он правда здесь: не приснился, не отводит глаза, не замалчивает что-то. Иногда музыка становилась медленнее, и тогда он придвигался вплотную. Его пальцы сдвигались, по коже проходил разряд. Тася чувствовала тепло его груди под тканью рубашки, улавливала шеей его дыхание, и от этой близости делалась уязвимой. В голове плескался эфир, колени слабели.

Тасе было хорошо.

Так хорошо, что аж плохо.

Слишком много всего случилось, чтобы это счастье можно было принять без дрожи. И, наверное, именно поэтому каждая минута рядом с Димой ощущалась пронзительно.

Она поднимала на него глаза и каждый раз видела одно и то же: еще не до конца сошедшую с его лица счастливую растерянность. Ей хотелось коснуться его щеки, и пальцы сами тянулись к ней. Хотелось устроить голову у него на плече, и она устраивала. Слова же казались лишними.

Тася чуть отстранилась — не по-настоящему, не так, чтобы разом выпасть из его объятий, а ровно настолько, чтобы взгляд соскользнул мимо Диминого плеча, дальше, в глубину зала, туда, где в полосах света появилась Алина.

У стены, чуть в стороне от общего шума, она торопливо вытирала щеки ладонью, сердясь на собственные слезы. Кому-то кивала, кому-то отвечала вымученной улыбкой, держалась изо всех сил, лишь бы никто не полез с жалостью. Но в этой напускной радости все равно жило то, что до сих пор не отпускало до конца.

Сердце сжалось.

Тася не стала ничего объяснять Диме — благодарно стиснула его пальцы напоследок и, когда он все понял и отпустил ее без вопросов, пошла через толпу.

Стоило отойти от него, как музыка снова ударила в тело прежней тяжестью. Мимо проносились вспышки-мальчишки и девочки-метеоры. Но у Таси выпрямилась одна-единственная мысль: до Алины нужно дойти.

Когда та ее заметила, то растерялась. Поспешно выпрямилась, еще раз вытерла лицо, набросила улыбку и собиралась, кажется, сказать что-то, но Тася не дала ей заговорить.

Остановилась рядом и протянула руку.

Алина сначала посмотрела на ладонь, потом ей в лицо. В глазах снова предательски блеснула влага.

— Я? — еле слышно переспросила она.

В этом «я» оказалось столько смущения, столько неверия, что у Таси самой выступили слезы.

Она кивнула.

Алина сжала губы и вложила пальцы в руку, Тася потянула ее на себя и обняла.

Она застыла в ее руках, не понимая, как на это ответить, а потом дрожаще выдохнула и тоже обняла в ответ, уткнувшись лицом в плечо.

И они начали танцевать, покачиваясь в такт слышимой только им музыке.

Тася держала Алину бережно, не стискивая, а собирая обратно по частям. Ладонь лежала между лопаток и медленно водила вверх-вниз, большим пальцем выводя короткие круги сквозь ткань платья. Второй рукой Тася придерживала ее за талию, подстраивая шаг под ее дыхание: медленнее, ровнее.

Алина всегда казалась сделанной из другого материала: блестящая, с высоко поднятым подбородком, с десятком идей сразу, с голосом, который мог перекричать любого. А сейчас она хныкала у Таси в руках, и Тася впервые так остро почувствовала, сколько на самом деле в Алине хрупкого. Сколько в ней было недосказанности и недопонятости.

Тася прижала ее чуть крепче, гладила по волосам, иногда касалась затылка, пока у Алины понемногу переставали трястись плечи.

Через какое-то время Тася подняла глаза и увидела Диму.

Он танцевал с Соней.

Еще неделю назад от этого зрелища у Таси бы снесло крышу. Она бы начала думать лишнее, накручивать, искать в этом скрытый смысл, сравнивать себя с Соней, вспоминать все свои глупые подозрения. Но сейчас в груди ничего не дернулось ревниво.

Дима делал то же самое, что и она.

Он держал Соню аккуратностью — когда ты кого-то ранил, особенно если не хотел. Сонино лицо сгладило острую складку у рта и стерло настороженную отчужденность. Дима что-то говорил ей, наклонив голову, и Соня слушала, не поднимая глаз. Она смотрела прямо, как вдруг напряглась и нахмурилась — мимо пронесся Артем.

Сначала Тася даже не поняла, что именно ее заставило насторожиться. Не сам факт, что он идет к ним, а то, как он шел: не разбирая дороги, задевая людей, даже не оборачиваясь на недовольные возгласы. Телефон был зажат у него в руке так крепко, что пальцы побелели. Лицо тоже было белым — не обычным его спокойным, замкнутым, а именно выбеленным испугом.

Она никогда не видела его таким.

Ни злым.

Ни растерянным.

Ни тем более напуганным до такой степени, что даже издалека было видно: что-то случилось по-настоящему страшное.

Артем подлетел к Тасе и Алине, к ним уже подходили Соня и Дима, — и несколько секунд просто пытался вдохнуть. Воздуха ему явно не хватало.

— Артем? — первым сказал Дима.

Он дернул головой, будто только сейчас по-настоящему увидел их перед собой, и выпалил резко:

— Костя попал в аварию.

— Что? — выдохнула Алина.

Артем сглотнул, но легче от этого не стало. Наоборот: когда он заговорил снова, голос у него сорвался еще сильнее, стал хриплым.

— Он в Склифе. Мне позвонила его мама, ему нужна кровь для переливания. Я не могу найти Мишу, Дениса и Нику. Бл… Нам надо ехать. Сейчас. Всем.

Под ладонью Таси Алина резко обмякла. Соня выпрямилась.

— Так, — сказал Дима. — Не стоим. Артем, звони им еще раз. Тася, держи Алину. Соня, идем. Я вызываю машины.

Он уже вытаскивал телефон на ходу.

— Костя в сознании? — бросил он Артему.

— Не знаю, — отрезал тот.

Тася только успела крепче перехватить Алину за локоть, чтобы та не потерялась в толпе, и бегом повела ее за остальными.

Они вылетели из света в темноту.

Только шаги.

Сбитое дыхание.

Гул музыки уже за стеной.

И слова Артема в голове у Таси, снова и снова:

Костя.

Авария.

Склифосовского.

Она не хотела представлять ничего дальше. Ни машину. Ни кровь. Ни белые коридоры приемного покоя. Ни Костино лицо под больничным светом. Мысли лезли сами — короткими вспышками, от которых начинало подташнивать.

Дима шел впереди с Соней, обсуждая вызов такси через приложение, которое было открыто у обоих:

— Давай две машины. Нет, лучше через дорогу, центральный вход заставлен.

Голос у него оставался спокойным, но Тася отчетливо видела, как сжаты его плечи.

На повороте к лестнице Артем снова рванул вперед, оглядываясь по сторонам с яростью.

— Ника! — крикнул он так резко, что Соня вздрогнула.

У стеклянных дверей, сгрудившись в неловкий ком, стояли Ника, Денис и Миша. У Ники камера съехала набок, а волосы выбились и торчали во все стороны, Миша с расстегнутым воротом рубашки раскраснелся, Денис — мрачный, будто секунду назад на кого-то рычал. Их троих только что тоже нехило приложило по-свойски, однако этого Артем, кажется, не видел вовсе.

Он налетел на них первым.

— Вы охренели?! — рявкнул он так, что Тася даже отшатнулась. — Телефоны вам зачем? Я вас ищу по всей школе!

Ника мгновенно собралась.

— Что случилось?

— Костя попал в аварию, — тихо выдавила из себя Алина, отрешенная от этих слов.

Миша застыл.

— Что?..

Денис выругался сквозь зубы, доставая телефон.

Все пришло в движение.

ГЛАВА 28: Клиника

Город выглядел равнодушным.

У светофоров стояли курьеры с квадратными сумками за спиной. На Садовом тянулась красная цепочка фар. В окнах круглосуточных магазинов светились стеллажи. Где-то у метро смеялась компания. По набережной катился туристический автобус с подсветкой.

Тася сидела на заднем сиденье между Алиной и Соней. Спереди — Дима, наклонившийся к телефону. Водитель поглядывал в зеркало, но ничего не спрашивал. По их лицам было понятно, что не надо.

Алина всю дорогу шептала одно и то же:

— Я должна была ему написать... я должна была догадаться... он же не пришел, я же поняла, что что-то не так... Это из-за меня…

Тася сначала отвечала, гладила по плечам, потом поняла, что слова не работают, и лишь взяла ее за руку.

Рука оказалась ледяной.

— Слышишь меня? — тихо сказала она. — Он жив.

— Если у него...

— Потом, — повторила Тася.

Спереди Дима, не оборачиваясь, добавил:

— Он жив. Сейчас думаем только про это.

Иногда он быстро писал кому-то из второй машины. Иногда звонил. Один раз сказал в трубку:

— Да, мы едем. Да, я понял. Не надо никого искать, мы сами найдем.

Москва за окном плыла мимо.

Тася вспомнила, как еще пару часов назад стояла с Димой на лестнице, как он целовал ее, как она впервые говорила вслух то, чего боялась. И от этого контраста не верилось в происходящее — их вытащили из одной жизни и без предупреждения закинули в другую.

В приемном отделении люди сидели вдоль стен, кто-то держал пакет со льдом у щеки, кто-то спал, запрокинув голову. Над стойкой мигало табло. Медсестра у окна говорила сразу в два телефона и одновременно что-то писала от руки.

Костины родители были там.

Отец стоял у стены в мятой футболке и ветровке, накинутой поверх. Мать сидела, сжавшись, с потекшей тушью и с платком в руке, который уже весь промок.

Рядом с матерью сидели две девочки — одинаковые, бледные, с перепуганными лицами. Тася узнала их: близняшки-помощницы Ники, те самые, что вечно таскались за ней по школе со всяким барахлом, пока сама Ника делала вид, что это не свита, а «техническая команда». Сейчас никакой команды в них не было. Одна держала мамину сумку и бутылку воды, вторая — сложенную ветровку и телефон. Они прижались плечами друг к другу и смотрели в пол.

— Это… его сестры? — Тася не обратилась к кому-то напрямую, полушепотом, поэтому никто не расслышал.

Она задержала на них взгляд дольше, чем собиралась.

Странно было вдруг увидеть этих двух незаметных девчонок здесь, рядом с Костиными родителями, и только теперь понять, что у Кости вообще-то есть дом, семья, младшие сестры, привыкшие к его шуткам, к его нытью, к его «ща все разрулю», и теперь сидящие в приемном покое в ожидании, пока взрослые выйдут из-за двери и скажут, что делать дальше.

Когда они увидели ребят, мать Кости поднялась так быстро, что стул скрипнул по полу.

— Вы зачем приехали? — спросила она и тут же сама себе ответила: — Нет, правильно, что приехали...

— Нам сказали, может понадобиться кровь, — быстро сказал Дима, подходя ближе. — Какая группа? Если нужно, мы сейчас всех поднимем...

Мать Кости сразу замотала головой.

— Нет, нет. Не надо. Врачи сказали, с этим вопрос закрыт. Уже нашли.

У Таси только тогда получилось выдохнуть, хотя легче от этого все равно не стало.

Отец Кости провел ладонью по лицу и сказал хрипло, не глядя ни на кого:

— Он взял машину, пока я спал. Он водить толком не умеет... идиот. Еще и выпил где-то. На повороте занесло. В ограждение влетел.

Слово «идиот» прозвучало страшно. Так, что за ним слышалось все сразу: ужас, злость, вина, любовь, бессилие и безумное желание отмотать ночь назад хоть на полчаса.

Алина закрыла рот ладонью и отвернулась.

Тело Таси среагировало раньше головы — она шагнула к подруге. Алина смотрела в пол, часто моргала и шептала едва слышно, почти не разжимая губ:

— Это из-за меня... это все из-за меня...

— Нет, — сказала Тася твердо, обхватив ее лицо ладонями и подняв на себя. — Нет. Ты меня слышишь?

Алина дернулась, зажмурилась, и по щекам у нее снова пошли слезы.

Тем временем Дима взял у отца бумаги, пробежал глазами.

— Тут подпись вот здесь, — сказал он спокойно. — И дата. Нет, это не сюда, это для страховой. Давайте я покажу.

Соня принесла Алине стакан воды. Ника усадила мать Кости на стул и опустилась рядом, спросив, не нужно ли ей чего-нибудь. Мишу попросили проводить близняшек до такси, чтобы они уехали домой. Денис ходил вдоль стены и читал плакаты про вред алкоголя и курения, будто, если смотреть туда достаточно долго, можно не смотреть на дверь, за которой был Костя. Артем стоял ближе всех к выходу и проверял время, словно от одного взгляда на экран что-то могло измениться.

В какой-то момент из-за двери ординаторской вышел мужчина в синем халате и маске, стянутой на шею. Дима поднял голову — и тот тоже остановился.

— Соколов? — удивленно сказал врач.

— Андрей Олегович.

— Нина Павловна как? — быстро спросил врач. Потом тут же оглянулся на зал и понял, что вопрос не вовремя. — Ты здесь с кем?

— Друг, — после паузы выдохнул Дима. — После ДТП. Константин Тихомиров.

Врач посмотрел на родителей Кости, на бумаги, на Диму и кивнул.

— Сейчас узнаю, кого уже можно пустить.

— Родителей хотя бы, пожалуйста, — попросил Дима.

— Сделаем.

Через несколько минут родителей Кости действительно пустили.

Они провалились за ту дверь — мать бегом, а отец медленно, будто уже не осталось ничего, кроме воли дойти и увидеть сына.

И тогда ребята остались одни.

Ночь в приемном всегда длиннее обычной.

Телефоны садились. Вода в стаканчиках теплела. Медсестры менялись. Кто-то приходил, кто-то уходил, кого-то увозили дальше по коридору. Часы над стойкой, казалось, специально шли медленнее.

Алина в какой-то момент села на пол у стены, поджав ноги, и положила голову на колени.

Тася села рядом.

— Тась, — сказала Алина очень тихо, — если у него теперь все...

— Не договаривай.

— Но если...

— Я сказала, не договаривай.

Алина закрыла глаза.

— Я его не любила, понимаешь? Ну, то есть... я не знаю. Не так. Не по-настоящему. А он из-за всего этого...

Тася помолчала.

— Это не из-за того, что ты его не любила, — она наконец собралась с мыслями. — Это из-за того, что ему семнадцать, у него ветер в голове, и он постоянно что-то делает неправильно.

— Например, влюбился в меня, — глухо сказала Алина.

Тасе на это нечего было ответить.

Чуть поодаль Дима разговаривал с Соней и Мишей про страховку, снова подошел к стойке, вернулся к Денису, который к этому времени уже перестал ходить туда-сюда и просто сидел, уставившись в свои ладони.

Иногда он бросал на Тасю короткие взгляды. Не такие, как еще вчера в школе. Сейчас в них было только одно: ну как?

Она держалась, и старалась держать Алину.

Часа через полтора Андрей Олегович снова вышел из коридора и коротко сказал:

— Стабилизировали.

Алина выдохнула так резко, будто до этого не дышала вообще.

— Слышала? — спросила Тася.

Та кивнула и закрыла лицо руками.

Рассвет начал подниматься в окнах приемного к тому моменту, когда родители Кости наконец вернулись.

Мать плакала отболевше, отец держал ее за локоть и сам выглядел так, будто может рухнуть прямо здесь, если кто-то перестанет на него смотреть.

— Жить будет, — сказал он, еще до того, как кто-то успел спросить. — Несколько переломов. Нога. Рука. Ребра. Но... жить будет.

Алина заплакала уже открыто — с освобождающим, бессильным рыданием.

Из больницы они вышли уже утром.

Воздух куснул холоднее, чем казался изнутри. Троллейбусы уже шли по маршрутам, дворники сметали мусор с тротуаров, кто-то в наушниках бежал по набережной как ни в чем не бывало.

— Мне нужен кофе, — сказал Дима.

— Мне нужна новая нервная система, — отозвался Артем.

— Этого в Москве сейчас нет, — присвистнул Миша. — Только кофе.

В итоге они дошли до ближайшей «Вкусно — и точка», взяли еду навынос и сели на улице, где ветер сразу сдул салфетки, а еда остыла быстрее, чем они успели ее доесть.

Тася села рядом с Димой — ее тянуло к нему физически, как к чему-то устойчивому.

Дима взял бургер, развернул, посмотрел на него так, будто впервые в жизни видит еду, и положил обратно.

— Не лезет? — спросила Тася.

— Пока нет.

— У меня тоже.

Алина сидела напротив с бумажным стаканом кофе, вцепившись в него двумя руками, как в грелку. Соня ковыряла картошку фри. Миша разорвал пакет с соусом так агрессивно, что залил себе рукав. Артем молча протянул ему салфетки. Денис пил колу маленькими глотками, как будто это лекарство. Ника отошла и закурила — Соня поднялась следом и попросила поделиться.

Некоторое время все сидели и слушали, как город просыпается.

Потом Ника сказала:

— Мы реально вот так сидим после последнего звонка?

— Я еще вчера думал, что самая большая проблема — это кто с кем танцует, — признался Миша.

— Не напоминай.

После этих слов повисла новая тишина.

Дима провел ладонью по лицу и впервые за все утро выглядел не собранным, а измученным.

— Лёва не приехал, — заметила Соня.

Это прозвучало вроде бы в пространство, но все сразу поняли, о чем она.

— И еще кое-что, — сказала Ника.

Все посмотрели на нее.

— Черновик молчит уже неделю.

Миша нахмурился.

— И что?

— А то, что это странно, — продолжила Ника. — Очень. За эту неделю поводов было навалом. Последний звонок. Костя, который ходил как покойник и вообще не пришел на дискотеку. Полшколы на нервах. Если бы канал вел кто-то со стороны, он бы это все уже разнес по кускам.

Денис кивнул.

— Точно. Любой другой на одном Костином состоянии сделал бы три поста и опрос.

— А Черновик молчал, — Миша потер подбородок.

Тася прикрыла глаза и тяжело выдохнула.

Потому что это правда. Неделю назад Лёва был уверен, что у них с ней все хорошо. Что она идет с ним на бал. Что Дима, видимо, остался в прошлом. И ровно в эту неделю Черновик вдруг счастливо заткнулся, хотя вокруг все трещало по швам.

Она переглянулась с Димой. Он, кажется, подумал о том же самом.

— Я имею основание полагать, — начал он, — что Лёва — это Черновик.

Алина отняла руки от стакана и уставилась на него.

— Ты серьезно? — спросил Артем.

— У него был доступ к боту, — кивнула Тася, — И он удалил одно сообщение, которое должно было прийти мне. Я узнала только пару часов назад.

Она не стала уточнять какое именно. Этого и не требовалось: все, кто сидел за этим столом, и так умели складывать два и два.

— Как будто, пока у него в личной жизни все складывалось, ему не нужно было никого добивать, — добавила Ника.

— Господи, — выдохнул Денис. — Ну конечно.

— И он исчез сразу, как только понял, что вы все выяснили, — нахмурился Миша.

Все замолчали.

Тася смотрела в стол и думала о том, как долго Лёва стоял рядом, шутил, помогал, подносил чай, сидел напротив с ноутбуком — и все это время мог быть Черновиком.

— Не сегодня, — сказал Дима.

Все посмотрели на него.

— Не сегодня будем это раскручивать, — пояснил он.

Никто не спорил.

Все, на что у них пока хватало сил, — это не развалиться прямо здесь.

Под столом Тася дотронулась мизинцем до руки Димы, и он накрыл ее своей ладонью.

Ей от этого стало легче.

Совсем чуть-чуть.

ГЛАВА 29: Доска

На первом этаже тетя Валя мыла полы.

— Опять вы, — сказала она, увидев Тасю и Диму у лестницы. — Все ушли на каникулы, а эти двое все не угомонятся.

— Нам на час, — отозвался Дима.

— Вам всегда на час.

Тетя Валя выпрямилась, оперлась на швабру, оглядела их обоих и хмыкнула уже добрее:

— А у Белочкиной, гляжу, теперь помощник завелся. Давно пора. А то одна все шастала.

Тася дернула уголком рта.

— Не помощник.

— А кто? — тут же спросила тетя Валя.

Они взялись за руки.

— Идите уже, — махнула тетя Валя. — Только ведите себя прилично и окна потом закройте. Мне еще жужелиц по кабинетам не хватало.

Ключ им оставила Марина Львовна.

Еще вчера, когда Тася написала, что нужно тихое место «разложить один очень неприятный вопрос», Марина Львовна ответила:

На стенах висели схемы ветвей власти, карта избирательной системы, цитаты из Конституции, портреты каких-то слишком уверенных в себе депутатов и огромный плакат с правами человека. На подоконнике стояли две чашки с засохшими следами чая, коробка с колодами карт и маленькие латунные весы. На доске еще оставалось с прошлого занятия:

Тася, как только это увидела, фыркнула.

— Очень вовремя.

Дима поднял голову на доску, проследил взглядом за надписью и чуть усмехнулся.

Она не стала стирать эту фразу. Только подошла ниже и жирно, с нажимом вывела:

Мел шаркнул по доске.

Дима складывал на первую парту все, что они притащили с собой: пачку распечаток постов Черновика — с датами, подписями и Тасиными пометками на полях; два отдельных листа, где по дням были выписаны публикации, драка, больница, выпускной и авария; ее тетрадь, уже разбухшую от вложенных бумажек, со стрелками, вопросами и фамилиями; телефонный блокнот с наспех переписанными сообщениями из бота; чистые листы для новой схемы; ручки, два маркера, скотч, бутылку воды и зарядку, на случай если они застрянут здесь надолго. Вид у него был такой собранный, будто они пришли не в школу на каникулах, а на оперативку в маленькое отделение полиции.

Тася поймала себя на мысли, что ей это нравится.

Не расследование.

Не тема.

А то, как естественно Дима теперь стоит рядом с ней. Как будто он и правда ее помощник — или она его, что, наверное, уже неважно.

— Давай по порядку, — сказала она, отступая от доски.

Тася подняла маркер и начала писать на стикерах ниже:

Она еще раз посмотрела на список.

Строчки выглядели прилично.

Как будто все это — не чужие нервы, не унижение, не месяцы тревоги и злости, а просто задача, к которой можно подобрать решение, если сесть и не суетиться — что они, наконец, и могли сделать.

— Итак, — продолжила Тася. — Самый удобный подозреваемый кто?

— Лёва, — сразу ответил Дима.

— Угу.

Она вывела мелом сбоку:

— Технически подходит, — сказала Тася. — В бота влезал. Твое сообщение удалил. В железках и чатах шарит. По образу — тоже. Тихий местный айтишник, одиночка, вполне себе мог бы анонимно общаться со всем миром исключительно в злобной форме.

— И мотив был, — сказал Дима.

Тася кивнула.

— Да. Был.

Это слово все еще оставляло неприятный след: осознание, как близко он стоял, как долго молчал, и как уверенно решил за нее, что ей нужно знать, а что нет.

— Если смотреть по верхам, — продолжила она, — то версия про него очень удобная. Даже слишком.

— Тебе именно это и не нравится?

— Мне не нравится, что она сама просится в руки.

Она подошла к доске и ткнула маркером в верхние пункты.

— Лёва влез в бот из эмоции. Он ударил в одну точку.

— А Черновик — это не одна точка, — заключил Дима.

— Вот именно.

Тася провела линию вдоль списка.

— Это не человек, который сорвался разово. Это человек, который сидел, смотрел, копил, выбирал момент. Не просто «мне больно, я отвечу». А «я подожду».

Дима сцепил пальцы, глядя на доску.

— То есть Лёва, по-твоему, слишком прямой для этого?

— Не в смысле честный, — встряла Тася. — В смысле... если ему больно, он действует туда, где болит сейчас. А здесь кто-то месяцами собирал обиду.

Она выдохнула, отложила маркер и села на соседнюю парту.

— Лёва все еще в списке. Но…

Дима кивнул.

— Хорошо. Тогда вторая версия.

Тася посмотрела на него исподлобья.

— Даже не вторая. Параллельная.

Она снова подошла к доске и написала рядом с Лёвой:

— Потому что?

— Потому что они охотно наваливали на Лёву, — хмыкнула Тася. — Особенно после выпускного.

— Ты им не доверяешь?

Она чуть помедлила.

— Я им доверяю больше, чем раньше. Это не одно и то же.

— Очень дипломатично.

— Сейчас скажу менее дипломатично. Миша и Денис — придурки, которые способны превратить чужую жизнь в шутку просто потому, что им скучно. Ника — человек, который знает и видит больше, чем показывает. Если бы эти трое вместе решили вести анонимный канал и половину школы троллить, я бы не удивилась.

— Но?

— Но они слишком заметные. Шумные. У них нет этой... дистанции. Черновик все время стоял как будто сбоку. А эти трое внутри любой движухи.

Она замолчала на секунду, потом подняла глаза на Диму.

— И еще меня смущает их аргумент.

— Про неделю тишины? — спросил он.

— Именно.

Он вспомнил дословно:

— Что Черновик неделю не постил, потому что Лёва был счастливый.

Тася закатила глаза.

— Да.

Дима чуть усмехнулся.

— Между прочим, логика рабочая.

Она уставилась на него.

— Ты сейчас серьезно?

— Конечно. Я тоже сейчас подозрительно счастливый. И, как видишь, уже несколько дней ничего про школу не думаю.

Тася сначала хотела съязвить, но вместо этого заявила.

— Староста Черновик — сильная версия.

— Да, но у меня сильное алиби. Я слишком занят.

— Чем это?

Он посмотрел на нее так прямо, что Тася тут же отвернулась.

— Тобой, — раздался голос Димы за её спиной.

— Ты мешаешь мне расследовать, — сказала она, уже зная, что голос звучит не так серьезно, как ей хотелось бы.

— Я стараюсь аккуратно.

— Не получается.

Он поднялся с парты и подошел ближе.

— Тась, — шепнул он. — У нас может быть пять минут без Черновика?

Тася посмотрела на рукава рубашки, закатанные до локтей, на предплечья, на пальцы, которыми он тронул свои волосы, пригладил их назад и тут же снова растрепал, как делал всегда, когда волновался, даже если сам этого не замечал.

— Можно даже шесть.

— Очень щедро, — выдохнул он уже ей в губы.

За окном шумели ветви с молодой листвой, в коридоре звякнули тетивалины ключи, на доске над их головами все еще висели право, справедливость и Черновик, а ей вдруг все равно было хорошо. Его губы были мягче, чем она каждый раз ожидала, ладонь легла ей на талию без нажима, просто удерживая, и от этой сдержанности, от этой бережности по телу у нее разлилось такое напряжение, что пришлось вцепиться пальцами в край парты, лишь бы не потерять равновесие.

Дима отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть на нее. Она сощурилась:

— Будешь мешать мне дальше?

Он показал небольшое расстояние между пальцами: чуть-чуть.

Тася уже хотела поцеловать его — из вредности, чтобы он не успел еще что-нибудь сказать, — и вдруг замерла.

Потому что та фраза, мимо которой они только что проскочили, вернулась обратно и развернулась другой стороной.

Счастливый.

Неделя тишины.

Счастливый.

Она отступила на шаг и повернулась к доске.

— Подожди.

Дима перестал улыбаться.

— Что?

Тася схватила маркер и обвела на полях даты — ту самую пустую неделю между постами.

— А если Черновик молчал не потому, что был счастливый?

— А потому что?..

Она смотрела на доску, на имена, на стрелки, на собственный почерк, который показался чужим.

Тася обернулась.

— А потому что его приложило так, что ему стало не до постов.

Дима выпрямился.

— Тася.

Она уже шла вдоль доски, говоря быстрее, чем успевала думать.

— Смотри. Если брать их версию, Лёва неделю молчит, потому что у него романтика, надежда, выпускной, я, все дела. Хорошо. Но если это не Лёва? Если эта неделя — не передышка от счастья, а провал после удара?

Дима не перебивал.

Именно это в нем она любила: он не торопил ее, не лез вперед, не обрывал мысль на середине. Просто ждал, пока она сама дойдет.

— Кто у нас получил удар ровно в это время? — спросила Тася.

В кабинете стало совсем тихо.

Она сама ответила.

— Костя.

Имя повисло между ними как что-то неготовое, неудобное, но слишком подходящее, чтобы его проигнорировать.

— Подожди, — сразу сказал Дима. — Не перескакивай.

— Я не перескакиваю, — возразила Тася. — Я пытаюсь собрать.

Она обвела все восемь пунктов на доске.

— Сначала были тупые посты. Просто школьная фигня. Столовка, конспекты, подписи, дурацкие фотки. И это, кстати, на Костю похоже. Очень.

— Внешне — да, — кивнул Дима.

— Да. Поржать. Привлечь внимание. Быть везде.

Она ткнула маркером во вторую и третью строчки.

— Потом конверт. Потом Марина Игоревна.

Здесь ее голос сам собой стал тверже.

— И вот это уже не шутка. Это первый нормальный удар.

— Потому что она цепляла Алину? — спросил Дима.

Тася нахмурилась и бросилась перебирать распечатки. Пролистала стопку еще раз — уже резче, когда мысль еще не оформилась до конца, но уже вцепилась в волосы.

— Ты заметил, что в Черновике не было ни одного поста про Алину?

Тася разложила листы шире, будто от этого картина могла измениться. Не изменилась.

— Это же бред, — продолжила она. — Алина — подарок для любой школьной анонимки. Я не в плохом смысле. Алина же... ну Алина. Если бы кто-то хотел собрать реакции, на ней можно было бы полканала построить. Платья, репетиции, учителя, братья, вечный шум вокруг нее. Да на любого другого уже сто раз бы накинулись. А про нее — пусто.

Дима пробежался взглядом по распечаткам:

— Только вокруг нее.

— Да, — сразу подхватила Тася. — Не про нее. Вокруг нее.

Она подошла к доске и рядом с именем АЛИНА вывела маркером 0 постов.

Потом чуть ниже провела стрелку к Марине Игоревне.

— Марина Игоревна до нее докапывалась, — сказала Тася, постукивая колпачком маркера по доске. — Значит, тот пост про англичанку не ради рофла. Это личное. В его голове это вообще могло выглядеть как благородство. Типа: я не трогаю Алину, я убираю тех, кто ее задевает.

Она прикрыла веки, восстанавливая в памяти десятки мелких сцен, где Алина смеялась над англичанкой, потому что иначе пришлось бы признать, как ей неприятно.

Дима ничего не сказал. Только чуть наклонил голову — продолжай.

— Дальше Артем, Миша и Денис, — тяжело выдохнула Тася. — И вот тут тоже не случайно. Потому что они с ним вроде бы дружили... но не совсем. Звали, когда им было скучно. Но не выбирали по-настоящему.

Она посмотрела на эти три имени и испытала к Косте понимание в той унизительной форме одиночества, когда ты вроде внутри компании, но всегда знаешь, что ты там запасной.

— Это очень больно, — отметила Тася. — Особенно если он делает вид, что ему нормально.

— И он мстит им так, как умеет, — Дима потер лоб.

— Да.

Она обвела «Костя».

— А потом постит самого себя.

И повернулась к Диме.

— Всех остальных Черновик бил в больное. А себя — нет. Себя он выставил так, чтобы вроде бы тоже пострадать, но безопасно. Чтобы отвести глаза.

— Алиби, — вынес вердикт Дима.

— Именно.

Тася поставила рядом с именем Кости слово алиби и подчеркнула.

Потом перешла ниже и обвела пост с бассейном.

— Это добивка. Он мог взяться за меня не потому, что я ему сама по себе нужна. А потому что Алина вокруг меня сильно крутилась.

Дима нахмурился.

— Он… ревновал?

— Не романтически. По-дружески, по-человечески — как угодно. Но она проводила много времени со мной. И если он уже понимал, что теряет ее внимание...

Дима закончил вместо нее:

— То пост про нас мог быть попыткой выбить тебя из игры.

Некоторое время они молчали.

Потом Тася резко развернулась к столу.

— И еще.

— Что?

— Его сестры.

Дима моргнул.

— Близняшки?

— Ну да. Медиацентр. Если кто-то и мог добраться до фоток Ники или до любых архивов, то не обязательно через саму Нику.

Дима уже рылся в своей папке.

— Подожди.

Он вытащил потрепанный журнал, открыл на середине, подошел и положил перед ней.

— Я взял.

Это был журнал выдачи техники медиацентра.

Упоминания близняшек шли достаточно часто.

— Вот тебе и доступ.

Дима провел пальцем по строчкам.

— И вот тебе возможность.

— И вот тебе Ника, — добавила Тася.

Он вопросительно поднял брови.

— Мы все время думали, что Ника — источник. Что если есть фотки, то это или она, или через нее. А что, если она жертва, в чей архив кто-то залез?

Тасе вспомнилось, как Ника раздраженно бурчала в машине, что у нее в папках на флешке какой-то малолетний дебил из помощников «опять все переименовал». Тогда все поржали. Даже она сама. Сейчас стало не до смеха.

— Она могла вообще не понять сразу, — сказала Тася. — Или понять, но списать на своих. На Мишу. На Дениса.

Дима кивнул.

— А свои тем временем очень удачно подталкивали нас к Лёве.

Тася устало провела ладонью по лбу.

— Если это Костя, — сказала она, — то сначала это была месть англичанке, завуалированная под игру. А потом человек понял, что ему мало, и начал бить в тех, кто связан с его болью уже напрямую.

В кабинете снова стало тихо.

Сверху на них по-прежнему смотрело: ПРАВО И СПРАВЕДЛИВОСТЬ — НЕ ВСЕГДА ОДНО И ТО ЖЕ.

Тася подняла глаза на эту фразу и зло усмехнулась.

— Спасибо, Марина Львовна. Очень поддержали.

Дима сел рядом с ней на первую парту и подвинул бутылку воды.

Она отпила.

Потом, не глядя на него, сказала:

— Он мог быть сволочью и при этом — реально несчастным?

Дима спросил осторожно:

— Ты сейчас не пытаешься его оправдать?

— Нет.

Ее голос стал жестче.

— Мне важно понять, как человек доходит до такого места, где чужая боль — это не побочный эффект прикола или мести, а смысл.

Дима коснулся ее пальцев — провел подушечками по напряженным костяшкам, будто почувствовал раньше нее самой, до какой степени она сейчас сжалась.

— Хорошо, — признала она, возвращая взгляд к доске. — Что у нас по фактам?

Дима посмотрел на разложенный перед ними журнал, на даты, на ее стрелки и пометки, потом поднял глаза к имени Кости на доске.

— Нам нужно больше материала, — резюмировал он. — Увидеть, как он думает.

Тася кивнула в сторону журнала.

— Ты уже что-то принес.

— Этого мало, — покачал головой Дима. — Я хочу понять его настоящий уровень интеллекта. Он либо скрытый гений, либо просто один раз удачно попал, а мы сейчас достраиваем за него лишнее.

Он помолчал.

— В общем, если мы уже лезем в это, мне важно знать, насколько он действительно опасен.

Тася выдохнула облегченно от того, что рядом с ней человек, который в самый неприятный момент не начинает паниковать, а составляет структуру. Пока она злилась, чувствовала, перебирала чужие мотивы и собственные догадки, Дима уже искал логику и след. Это успокаивало сильнее любых слов.

— Вряд ли из больничной койки он сейчас представляет опасность, — пробормотала она.

Дима усмехнулся без веселья. Сама фраза прозвучала жутко, и Тася это тоже поняла: они уже говорили о Косте не как о знакомом парне из школы, а как о человеке, от которого все еще нужно ждать следующего хода, даже если он лежит под капельницей. Она чуть крепче сжала Димины пальцы — как будто на секунду извиняясь и перед ним, и перед собой за эту мысль, — потом отпустила его руку и снова повернулась к доске.

— Ладно, — сказала Тася, уже собравшись. — Доставай свои старческие старообрядческие архивы и найди мне его настоящий мозг. Только быстро.

Дима поднялся.

На миг у него в лице мелькнуло не столько удивление, сколько смущенная, даже довольная реакция на этот внезапный командный тон, будто ему, вопреки серьезности разговора, понравилось, как уверенно она им сейчас распорядилась.

— Есть, мэм, — сказал он, и голос у него прозвучал подозрительно послушно.

Тася зарделась и попыталась сделать вид, что ничего особенного не произошло. Она потерла шею, отвернулась к доске и сосредоточенно уставилась на стрелки, будто именно в эту секунду в них внезапно обнаружился жизненно важный смысл.

И действительно, когда Дима вышел, она еще раз перечитала список.

Сверху вниз.

Подошла ближе к доске и ниже, под пунктами, вывела:

Отступила на шаг.

Поморщилась.

Стерла стрелку между «местью» и «алиби» и нарисовала заново — резче, с нажимом, словно сама злилась на эту логику, на то, как все начинало складываться.

Взяла распечатки постов, разложила их по столу в хронологическом порядке, отдельно — первые, еще почти дурашливые, отдельно — те, после которых уже хотелось не фыркнуть, а вымыть руки.

Конверт.

Англичанка.

Пацаны.

Она подцепила пальцем лист со слитой фотографией и задержала на нем взгляд дольше, чем хотела. Если это был Костя, значит, он не просто подбрасывал школе темы на пожевать. Он учился — на людях, на их уязвимостях, на том, кого можно зацепить сильнее, а кого пока лучше не трогать.

Тася села на край парты и встала. Усидеть не получалось. Она прошлась до окна, посмотрела на пустой двор, на скамейку у забора, на серую дорожку, по которой уже никто не бежал на урок с булочкой во рту. Как часто Костя оказывался где-то рядом? Не в центре, не главным, а ровно настолько близко, чтобы все слышать, все замечать и при этом оставаться как будто безобидным.

От этой мысли стало не по себе.

Она вернулась к столу, открыла тетрадь и начала выписывать по памяти все, что в Косте раньше казалось чертой характера: как он подхватывал чужие интонации, как встраивался в разговор, как охотно смеялся над тем, что было смешно остальным, и как иногда — совсем редко, но достаточно — на его лице мелькало что-то отдельное, холодное, не из общей компании.

Маркер пересох.

Тася отложила его, взяла ручку и, не отдавая себе в этом отчета, стала чертить вокруг имени Кости круги, стрелки, обрывки слов.

На последнем слове она замерла.

Близняшки в больнице.

Дверь открылась раньше, чем она успела дальше это раскрутить.

Вернулся Дима — с пылью на рукаве, чуть запыхавшийся, с целой стопкой бумаг, прижатых к груди.

Он сгрузил все на первую парту, шумно выдохнул и провел ладонью по волосам.

— Ну? — сразу спросила Тася.

— Ну, — сказал он, чуть поморщившись. — Этого достаточно.

На столе лежали пробники, старые сочинения, объяснительная Кости после сорванного дежурства, контрольные, листы из тетрадей, какие-то регистрационные бумажки, распечатанные результаты тестов, журнал выдачи техники из медиацентра и еще несколько подписанных им листов, которые нормальный человек давно бы выбросил, а школа, конечно, хранила под макулатуру.

Тася уже потянулась к ближайшей бумаге, но Дима ее остановил.

— Нет. Не так.

— В смысле?

Он сел, разложил часть листов перед собой, потом снова собрал их в более аккуратную стопку, будто даже здесь не мог не навести порядок.

— Если мы сейчас начнем прыгать по верхам, мы сами себя убедим в том, во что уже верим. А мне нужно это перепроверить нормально.

Тася чуть нахмурилась.

— Ты много притащил.

— Притащил — да, — сказал Дима. — Понял — еще нет.

Он взял один из пробников, постучал пальцем по полям.

— Мне надо посмотреть все подряд. Как он пишет, где ошибается, где тянет мысль, где только делает вид, что тянет. Сочинения, контрольные, объяснительные, все. Если нам нужно понять, какой у него на самом деле мозг, то это не за пять минут делается.

Тася села напротив, поджав под себя одну ногу.

— Думаешь, это настолько важно?

Дима поднял на нее глаза.

— Да. Потому что пока у нас есть версия. Хорошая, крепкая. Но если мы хотим не просто угадать, а доказать, нам надо понимать, мог ли он вообще такое построить.

Тася медленно кивнула.

Он был прав, и это немного раздражало. Ей хотелось уже сейчас рвануть дальше, хватать людей за рукава, требовать ответов, раскладывать всех по местам, но Дима снова делал то, что умел лучше нее: тормозил именно там, где спешка могла все испортить.

— Сколько тебе надо? — спросила она.

Дима посмотрел на часы, потом на бумаги.

— Пару часов. Не больше. Если тут нет ничего по-настоящему полезного, я это быстро пойму. Если есть — тем более.

Тася провела пальцем по краю журнала медиацентра.

— А я за это время заберу Нику.

— Сразу?

— А чего ждать? — пожала плечом Тася. — Если сказать ей, что кто-то, возможно, лазил в ее архив, она не просто согласится. Она сама прибежит.

Дима мрачно хмыкнул.

— В это верю.

— Потом пойдем к Лёве.

На этом месте он сразу перестал перебирать бумаги и посмотрел на нее внимательно.

— «Пойдем» — это кто?

— Я и Ника.

— Тась.

Она встретила этот взгляд спокойно, хотя уже заранее знала, что он сейчас скажет.

— Мне нужно, чтобы ты дождалась меня, — сказал Дима. — Хотя бы с Лёвой.

Тася чуть склонила голову.

— Почему?

— Потому что он после выпускного и так на взводе. Потому что ему есть что скрывать, даже если он не Черновик. Потому что ты для него до сих пор не нейтральный человек. Этого мало?

Она молчала.

Он выдохнул и уже тише добавил:

— И потому что мне не нравится идея, что ты пойдешь туда без меня.

Вот это прозвучало совсем не как спор о тактике. Скорее как что-то более личное, уже не до конца спрятанное под разумностью.

Тася опустила глаза на его пальцы, лежавшие поверх стопки бумаг. Сильные, немного испачканные пылью. Она вдруг очень ясно почувствовала, как ему самому сейчас не нравится это разделение: она — к людям, он — к бумажкам, хотя правильно именно так.

— У нас не так много времени, — тихо сказала Тася. — Если это правда Костя, то чем дольше мы будем ходить кругами, тем хуже.

— Я знаю.

— И я не одна пойду. Я буду с Никой.

— Это меня, если честно, не слишком успокаивает, — пробормотал Дима.

Тасины губы дрогнули.

— Почему?

— Потому что ты и Ника вместе — это уже не разговор. Это стихийное бедствие.

Она все-таки усмехнулась.

— Мы постараемся никого не убить.

— Я серьезно.

— Я тоже, — сказала Тася. — Дим, все будет нормально.

Он помолчал, потом провел ладонью по лицу, как будто пытался стереть с него лишнюю тревогу.

— Ненавижу, когда ты говоришь это таким голосом.

— Каким?

— Таким, которым ты обычно говоришь перед тем, как лезть в самое неприятное место первой.

Тася ненадолго замолчала. Потом встала, обошла парту и остановилась рядом с ним.

— Смотри на меня, — сказала она.

Он поднял голову.

— Я не иду выяснять отношения. Мне нужна информация.

Дима дернул уголком рта.

Она коснулась его плеча, провела пальцами по затылку — чтобы он наконец перестал выглядеть так, будто отпускает ее не к однокласснику, а в логово к маньяку.

— Мы будем ждать тебя, — сказала Тася. — Через два часа.

— Полтора, — поправил он.

— Дима.

— Что?

— Два.

Он посмотрел на нее еще секунду, потом сдался.

— Ладно. Два.

— Вот и хорошо.

Тася уже собиралась отступить, но он поймал ее за запястье.

— Если что-то пойдет не так, ты мне звонишь сразу. Не после. Не «потом расскажу». Сразу.

— Зуб даю.

— И если Ника начнет слишком разгоняться, ты тоже мне звонишь.

— Ты сейчас правда боишься не Лёвы, а Нику?

— Я реалист.

Тася улыбнулась, наклонилась, быстро поцеловала его в щеку — просто потому, что иначе этот разговор не хотелось заканчивать.

— Работай, — сказала она.

Ему наверняка требовалось сказать что-то не по делу, удержать ее еще на минуту, но он слишком уважал и ее, и задачу, чтобы сейчас поддаться.

— Иди уже, — буркнул он. — А то я передумаю и действительно заставлю тебя ждать.

И вот тут у Таси мелькнуло озорство.

Она выпрямилась, чуть вздернула подбородок и с нарочитой послушностью сказала:

— Есть, сэр.

Дима застыл.

А потом совершенно по-мальчишески, стремительно залился краской. Ее невинная на вид реплика ударила куда-то гораздо точнее, чем она сама рассчитывала. Он открыл рот, явно собираясь ответить, но вместо этого только беспомощно выдохнул и зарылся лицом в ладони.

— Тась... — простонал в пальцы.

Она не выдержала, прыснула смехом и, пока он не успел прийти в себя, подхватила телефон и рюкзак.

— Через два часа, — бросила она уже с порога.

И выскочила из кабинета прежде, чем Дима смог ее остановить.

ГЛАВА 30: Черновик

Лёва открыл дверь после третьего звонка.

Вид у него был такой, что стало ясно — спал он урывками. Мятая футболка, волосы в разные стороны, красные глаза, заторможенный взгляд сначала на Тасю, потом на Нику с рюкзаком и ноутбуком.

— Если вы пришли меня добивать, — сказал он, посторонившись, — то давайте хотя бы без криков. Родители скоро с работы вернутся.

Ника прошла мимо него первой, хмыкнув.

Лёва пропустил Тасю и шепнул:

— Тась. Только им не говори, ладно?

Она задержала на нем взгляд.

Ее все еще царапало раздражение. Но перед ней стоял вымотанный и виноватый мальчишка, с последней надеждой, что хотя бы взрослые не узнают.

— Ладно, — Тася поджала губы.

Он закрыл за ними дверь.

В Лёвиной берлоге все было по-прежнему, только днем она выглядела не уютной, а утомленной. Солнце ярко било в окно, подсвечивало пыль на черном пластике, отпечатки на столе, замученный плед на краю кровати.

Ника сгрузила рюкзак на пол и заняла стол.

— Так. У меня карты памяти, резервные папки и очень плохое настроение, — объявила она. — У тебя что?

— Компьютер, — ответил Лёва. — И тоже очень плохое настроение.

— Уже рабочая обстановка.

Тася осталась стоять у двери еще на пару минут, наблюдая за тем, как неловкость между ними троими отступает перед делом. Не исчезает, но делает шаг назад, потому что сейчас важнее другое.

Она прошла вглубь комнаты и разоткровенничалась, обращаясь в плакат с трансформерами, где в углу выцветала её наклейка с Барби.

— Мы не думаем, что ты — Черновик.

Лёва поднял голову.

— В каком смысле?

— В прямом.

По его лицу прошлись облегчение и настороженность; потом что-то вроде злости на самого себя за то, что он вообще обрадовался.

— А кто тогда? — спросил он.

Тут влезла Ника:

— Колобки-детективы думают, что это Костя. Но для начала давайте зафиксируем, что не все странные ходы в этой истории были его.

Тася повернулась к ней.

Ника открыла одну из папок, полистала несколько старых файлов и развернула к ним экран, на котором оказались те две фотографии Лёвы со дня пропажи коробки с письмами.

У Таси пересохло во рту.

— Подожди, — сказала она. — Это...

— Да, — ответила Ника. — Я его сняла.

Лёва зажмурился — именно этого куска ему хотелось избежать больше всего.

— Я хотела, чтобы ты его увидела, — сказала Ника, обращаясь к Тасе. — Я не собиралась это никуда выкладывать. Просто… сняла на всякий случай. И случай наступил, когда вы с Димой приперлись искать виноватого.

Тася перевела взгляд на Лёву.

Он сидел, уставившись в стол, и лицо у него с каждым мгновением становилось все более обреченным.

— Лёва, что это было?

Он криво усмехнулся.

— Позор, — сказал он.

Ника фыркнула, но промолчала.

Лёва потер ладонью шею и все-таки поднял глаза на Тасю.

— Это мое письмо. Тебе. Я собирался оставить его, — продолжил Лёва уже тише. — Но в последний момент понял, что не вывезу.

Тася положила ладони на щеки и, подняв лицо к потолку, оттянула нижние веки — сколько всего происходило у нее под носом, пока она смотрела совсем в другую сторону.

— То есть конверт пропал потому, что ты сам его забрал? — уточнила она.

— Да, — сказал Лёва. — Ника сфоткала меня, и потом вбросила в школьный канал пост с чужим белым письмом. И в поездке еще про письмо вас допытывала при мне, — он обратился уже к Нике. — Весело тебе было?

— Нет, не весело, — Ника пожала плечом и нахмурилась, сама понизив голос. — Я вообще проверяла, насколько сильно меня подозревают, при учете, что я ничего не сделала.

Тася выдохнула и потерла лоб.

— Господи.

— Да, — согласился Лёва. — Примерно так я и подумал.

В квартиру позвонили.

Тася поспешила открыть дверь и завела за собой Диму.

Лёва выпрямился.

Между ними моментально прошло напряжение — тяжелое, как ток в воздухе перед грозой.

— Привет? — прищурился Лёва.

Дима шумно выдохнул и кивнул. Прошел к столу, положил папку рядом с ноутбуком Ники.

— Я посмотрел его работы, — сказал он.

Дима достал несколько листов, аккуратно выровнял их о край стола и поднял глаза.

— Костя не тупой.

Лёва закатил глаза.

— Спасибо, Сокол. Очень смелое заявление.

Дима даже не моргнул.

— Не тупой, — повторил он. — Он сраный гений.

Тася вскинула брови в удивлении, Ника перестала щелкать мышкой.

Дима раскрыл первый файл и положил перед ними.

— Диагностическая по профильной математике. Задача на проценты. — провел пальцем по строчкам. — В черновике все правильно: он составляет коэффициент, нормально считает по действиям, даже получает точное число. А потом в чистовике в последней строке «роняет» ответ — не там округляет.

Следом легла еще одна страница.

— Русский, пробник. На тесте он валит элементарное — ударение, пароним, одну очевидную грамматическую норму. Один раз — ладно. Но у него так несколько работ подряд.

Дима перевернул лист и ткнул в поле с сочинением.

— Вот здесь вообще смешно. Ему пишут: «мысль точная», «аргументация зрелая». То есть человек явно умеет писать. Но балл падает на двух запятых и одной кривой формулировке в выводе. Если бы это встретилось пару раз… но у него везде один и тот же паттерн. Сложное он видит, но роняет нарочно.

Дима постучал пальцем по стопке работ.

— Он годами приучал всех к мысли, что глупее, чем есть на самом деле.

Лёва медленно сел в кресло.

— То есть… он специально лепил из себя клоуна?

— Да, — ответил Дима. — Последовательно. Во всех предметах, где я успел проверить.

Ника выругалась под нос.

Тася молчала.

Перед глазами плясал Костя — кривляющийся, вечно несерьезный, как будто собранный из чужих раздраженных «господи, да отстань уже». И от этого нового знания старые сцены не разрушались. Наоборот. Теперь в них проступал труд, вложенный в образ.

— У нас тоже кое-что есть, — сказала Ника и развернула к Диме экран.

На мониторе раскрылись папки, даты, журналы входов, волонтерские учетки, список открытых файлов.

— Кто-то лазил в сырые архивы через помощников.

— Близняшек? — сразу спросил Дима.

— Да.

Лёва ткнул пальцем в одну из строк.

— Смотри. Вот вход. Вот дата. Вот папка со сценой. Через три дня из этого же блока в Черновике вылезает очень удачный кадр, которого в публичной папке не было.

Дима наклонился ближе.

— А это?

— Еще одна учетка с куском сырья, которого никто, кроме своих, не должен был видеть.

Тася подошла к столу с другой стороны.

Ника полезла в бумажную папку.

— И еще. Я взяла согласия волонтеров из медиацентра. На всякий случай.

Она положила один лист перед ними. Тася пробежалась глазами по тексту.

— У Кости фамилия Тихомиров, — заметила она. — У них — Румянцевы.

Ника постучала ногтем по строчке.

— Потому что они оформлены по матери. Или по новому мужу матери. Неважно. Суть в том, что девочки в бумагах идут под другой фамилией.

Дима выпрямился.

— И в школе это никто не связывал.

— Ну да, — сказала Ника. — Они таскались у меня в медиацентре. Он — сам по себе. Никто не ходил с плакатом «мы сестры Кости».

Это не было доказательством само по себе, но многое вставало на места: невидимые девочки с техникой в руках, другая фамилия, брат, которому можно скинуть что угодно потому, что он попросил.

Лёва замер. Потом очень медленно перевел взгляд с бумаг на экран, с экрана на Тасю, и в его лице вдруг что-то изменилось.

— Вот сука, — сказал он тихо и потер ладонью рот, будто пытался нащупать внутри мысль. — Год назад. Помните, как у школы тогда все легло? И все решили, что это я.

Тася помнила.

Не в деталях — они тогда проходили мимо нее. Осень после маминой смерти вообще вспоминалась ей не событиями, а провалами между ними: серые коридоры, чьи-то шепоты, собственные опоздания в реальность на несколько секунд, на полдня, на целые недели. Но именно эту историю Тася запомнила хотя бы в одном: на Лёву тогда свалили то, чего он не совершал. Она была в этом уверена.

Ника кивнула.

— Ты тогда в медиацентре что-то чинил.

— Не «что-то», — раздраженно выпалил он. — У них слетел доступ к общей папке, где лежали материалы для школы. Административная свалка. Я полез, починил, перепривязал, поднял резерв, проверил, что все открывается, и ушел.

Он усмехнулся без тени веселья.

— А на следующий день все легло. Когда синхронизация пошла по всей системе.

Дима бросил в догонку.

— То есть если после тебя туда кто-то еще влез...

— ...то крайним все равно оказался я, — закончил Лёва. — Потому что я был последним технарем, который официально это трогал.

Ника выдохнула сквозь зубы.

— Твою ж мать...

Лёва смотрел в одну точку.

— Меня тогда реально хотели выгнать, — сказал он уже тише. — Не поругать, не провести беседу. Выгнать. Мать в школу моталась как на работу. Лариса Павловна меня отмазывала, потому что понимала: если бы я прямо там все уронил, оно легло бы сразу, а не на следующий день. Но доказать ничего не вышло.

Он уставился на собственные пальцы.

— В итоге решили, что для исключения я слишком полезный, и придумали наказание умнее. Весь год я таскал бумажный школьный архив в цифру. После уроков. На окнах. Иногда вместо уроков. Сидел в информатике и оцифровывал эту бесконечную дохлую макулатуру.

Дима кивнул.

— Я это и имел в виду.

Лёва поднял на него глаза.

— Что?

— Я тогда не сразу понял, почему ты внезапно поселился у Ларисы Павловны, — сказал Дима. — Сначала выглядело как наказание. Потом ты начал этим пользоваться.

Лёва дернул плечом.

— Ну да. А что мне, ныть надо было? Когда тебя официально выпускают с половины уроков по школьной работе, глупо этим не пользоваться.

— Мне плевать, — Дима хмыкнул. — Я говорю, что для Кости это было идеально.

Ника закрыла глаза.

— То есть он мог не планировать это на год вперед, — проговорила она медленно, — но когда все сложилось, понял, насколько ему повезло.

Теперь и Тася видела это ясно.

Сначала — подстава или удачное добивание через медиацентр. Лёва с подпорченной репутацией. Официальный доступ, бесконечное сидение в информатике, удобный человек, на которого рано или поздно можно перевести стрелки. И все это время рядом — младшие сестры, которых никто не связывает с Костей так явно, как стоило бы.

— А девочки тогда уже были в медиацентре? — спросил Дима.

Ника кивнула.

— Да. Неофициально еще. Но болтались там постоянно.

Тася подошла к окну.

Ника поднялась.

— Я поеду к засранцу, — сказала она.

— Я тоже, — сразу отозвался Лёва.

— Нет, — одновременно сказали Тася и Дима.

Они обернулись к ним.

У Лёвы на лице проступила злость.

— Гоните? После всего этого я должен остаться дома?

— Не дома, — сказал Дима. — За компьютером. Тебе еще копать и копать.

— А Ника?

— И я по-твоему слишком нервная? — холодно спросила та.

— По-моему, — ответила Тася, — вы оба сейчас хотите не разговора, а расправу.

Они замолчали.

Потому что возразить было нечем.

— Если вы пойдете, — продолжила Тася, — это закончится в первую минуту. Ты, — она посмотрела на Лёву, — зайдешь туда с этим всем про выпускной, бот, сообщение и то, как он тобой пользовался. Ты даже если захочешь — не отделишь одно от другого.

Лёва отвел взгляд.

Она перевела глаза на Нику.

— А ты пойдешь туда как админ, у которого рылись в архивах и через детей тащили материал. Имеешь полное право беситься. Но нам сейчас нужно, чтобы он заговорил, а не закрылся.

Ника скрестила руки на груди.

— И что, вы вдвоем полетите мирными голубями?

— Нет, — сказал Дима. — Но у нас больше шансов.

— Попытаемся по-хорошему, — тихо добавила Тася.

Лёва усмехнулся коротко и зло.

— По-хорошему. С Тихомировым. Ну да, конечно.

— Попытаемся, — Дима повторил слова Таси. — Если не выйдет — тогда уже будем решать дальше. Но сначала к нему пойдем мы.

Ника смотрела то на одного, то на другого, и по итогу резко махнула рукой.

— Ладно. Но если вы вернетесь с очередным «нам надо еще подумать», я поеду сама.

— Я тоже, — поддержал Лёва.

Тася кивнула.

— Договорились.

Дима взял папку со стола. Тася подняла рюкзак.

Ей захотелось задержаться здесь — в комнате, где еще можно было делать вид, что все решается файлами и листками. Но за дверью их ждал уже не архив и не схема на доске, а живой человек.

Дима едва заметно коснулся ее локтя.

Они вышли в коридор, когда Лёва окликнул ее:

— Чудо-женщина.

Она обернулась.

Он стоял в дверях комнаты, хмурый, с руками в карманах.

— Не дай ему себя обмануть.

ГЛАВА 31: Мячик

У палаты сидел Руслан.

Он печатал в телефоне, закинув ногу на ногу, и поднял глаза ровно для того, чтобы проверить и кивнуть в сторону двери.

— Алина уже там.

Из палаты как раз донесся ее смех. За ним — слабый, но вполне узнаваемый Костин голос:

— Ты мне клоуна притащила? Это жестоко.

Тася переглянулась с Димой. Они явно ожидали не этого.

Большое окно во двор, телевизор на стене, диван для посетителей, кресло, столик с водой, фруктами и био-йогуртами. У кровати кружила Алина, при параде, бодрая, веселая — яркий цветок в стерильном пространстве.

Костя лежал по грудь в бинтах, с фиксированной ногой и бледным лицом, на котором все равно как-то держалось его дебильное выражение — вот-вот ляпнет глупость и сам же первый над ней засмеется. Одна рука у него была свободна. В этой руке он и держал маленький желтый мячик с нарисованной клоунской рожицей.

— Это для разработки кисти, — заявила Алина зашедшим Тасе и Диме. — И чтобы Косте не было скучно, — она обернулась к нему. — Кидаешь в стену — он возвращается. Как твои плохие решения.

— У меня самые лучшие решения, — Костя швырнул мячик в стену.

Мячик стукнулся, отскочил обратно и ткнулся ему в ладонь.

— Видишь? — довольно сказала Алина. — Даже он от тебя не уходит, — Она подошла к нему и провела рукой по волосам, отчего Костя мурлыкнул. — И я не уйду.

Тася попробовала улыбнуться, но улыбка, вероятно, вышла кривой.

— Алин, выйдем на минуту?

Алина обернулась.

— Ладно, — сказала она тише и пригрозила Косте пальцем. — Тихомиров, не умирай без меня.

— Только ради тебя, — он подмигнул.

Они вышли.

В палате стало тихо.

Костя перевел разочарованный взгляд на Диму.

— Я думал, вы раньше разберетесь.

Дима постарался спокойно выдохнуть.

— Тогда коротко. У тебя два варианта.

— Обожаю варианты.

— Первый: ты оставляешь Тасю, Алину, Лёву, Нику, вообще всех в покое. Канал будет удален. Все, что ты собрал, исчезает вместе с тобой.

Он чуть качнул головой.

— А второй?

— Мы отдаем преподавателям, что нашли. Начнем с англичанки.

Костя тихо хмыкнул.

— Ничего себе. Соколов пришел шантажировать калеку.

— Прекрати.

— А то что?

— А то я перестану делать вид, что мне тебя жалко.

Его брови поползли вверх.

— Ух ты. Нервный какой. А ведь если не Черновик, ты бы так и ходил вокруг да около Тасеньки.

Дима сделал шаг ближе.

— У тебя вообще есть стыд?

— За что именно? Там длинный список.

— За то, что ты даже младших сестер в это втянул.

Уголок Костиного рта дернулся.

— Мы играли.

— Это грязно.

Он откинул голову на подушку и утомленно прикрыл глаза.

— Дим, ну ты же умный. Ты же у нас все формулы знаешь. Вспоминай — наследуемость когнитивных способностей. — он облизнул сухие губы. — Бери в расчет поведенческие корреляции у однояйцевых близнецов. Сиблинги, как ни крути, удобная штука, так что... — и поднял веки. — Не обесценивай вклад моих сестер.

Дима не ответил. И в это же мгновение по его лицу Костя понял, что до него дошло.

— Ну наконец-то, — сказал он нежно.

Дверь распахнулась так резко, что ударилась о стену.

Тася забежала белее снега. Из коридора сразу же послышался Алинин крик:

— Что?!

Костя весь подобрался.

— Что ты ей сказала?

Тася не посмотрела на него.

— Дим, у меня нет доступа к боту. Меня выкинуло из аккаунта. Лёва пишет без остановки, у него лег комп. Ника тоже — у нее снесло проекты, даже для поступления. Вообще все папки.

— Что? — Дима заторможенно моргнул.

— Помнишь, когда Ника притащила материалы? — быстро говорила Тася, тряся кистями рук в попытке смахнуть происходящее. — Близняшки уже успели что-то залить. Вирус или черт знает что. Как только это подключили у Лёвы, оно пошло дальше. К нему. Ко мне. В бот. Везде!

Костя аккуратно положил клоунский мячик на одеяло рядом с собой, сунул руку под складку покрывала и достал телефон.

Дима рванулся к нему, но Костя даже не шелохнулся. Только поморщился — то ли от боли, то ли от Алининых рыданий.

— Не советую. Катя и Диана ждут моего сообщения. У них доступ к вашим смартфонам и такой прекрасный комплект, что вы потом всю жизнь не отмоетесь! — Костя чуть ли не давился слюной от мнимой эйфории.

Дима вытащил из кармана штанов телефон, но вместо работающего диктофона его встретил черный экран.

Тася смотрела на Костю и не узнавала. Даже не потому, что он перестал кривляться. Он все еще выглядел как Костя. Те же брови, те же глаза и ресницы, тот же нос, тот же рот. Только теперь это знакомое лицо держало в руках нож.

— За что? — спросила она без злости и бравады — как-то просто и тупо, совсем растерянно.

Костя прищурился.

— Ты реально думаешь, я сейчас толкну злодейскую речь?

Никто не ответил.

Он скривил уголки рта вниз, как-будто передразнивал сам себя:

— Типа: «вы меня не понимали, общество виновато, вот я и стал монстром».

Последнее слово он произнес с откровенной насмешкой, а потом вдруг рявкнул так, что Тася вздрогнула.

— Нет! Я уже не в том настроении.

Костя поднял телефон и покрутил его в пальцах.

— Я хотел по-хорошему. Вы меня не сдаете — я не подставляю вас. Все молчат, все расходятся. Отличный был план.

— А теперь? — прищурился Дима.

Костя посмотрел в сторону коридора, где раненым зверем выла Алина.

— А теперь мне нечего терять.

— Есть что, — выдохнул Дима, сжимая кулаки.

— Да?

— Еще одна целая рука.

Уголок Костиного рта дернулся.

— Ты на это не способен, щенячий патруль.

Пальцы Димы разжались. Вся та злость, которую он обычно держал глубоко под замками, вся эта усталость, страх, бессилие, все, что он неделями проглатывал, вдруг поднялось наверх одним рывком. Дима шагнул к кровати так быстро, что Тася не успела ничего сказать. Только увидела, как он перехватил Костю за запястье и вывернул его назад.

Все случилось за секунду.

Костя сжал зубы, но вскрик все равно прорвался.

Тася бросилась к ним.

— Дим, нет!

Он не отпустил.

— Не надо, — жалостливо проговорила она.

Ноль реакции.

Костя дышал коротко, рвано, без своей мерзкой расслабленности. На лбу у него выступил пот, пальцы с телефоном дрожали, но не отпускали. Сострадание, попытка Кости покончить с собой и как следствие безразличие к самому себе — ничего из этого не сработает, Дима только сильнее стиснет руку, поэтому нужно было менять акцент. Тася облизнула пересохшие губы и сказала более твердо.

— Если ты сейчас сломаешь ему руку, набежит персонал и тебя задержат.

Дима молчал.

Тася лихорадочно перебирала дальше. Он был слишком далеко. Она подошла вплотную и положила ладонь ему между лопаток. Под тканью рубашки каменная спина ходила ходуном.

— Именно этого он и добивается. Чтобы ты сорвался, — Тася перешла на шепот. — Не отдавай ему это.

Только после этого Дима разжал пальцы, но так жестко, будто рука не хотела слушаться.

Костя откинулся на подушки и прижал телефон к груди.

Дима сделал несколько шагов назад, опустил голову и вцепился пальцами в волосы. Тася подошла ближе к кровати — последняя попытка.

— Не делай этого.

Костя оскалился. На страхе его не поймать, он уже зашел слишком далеко. Значит, бить надо не в стыд, не в совесть и не в угрозу.

Только в одно имя.

Тася сглотнула и заставила себя не отводить взгляд.

— Ради Алины.

Он услышал. Она поняла, поэтому продолжила подбирать слова.

— Если ты сейчас утопишь нас всех только потому, что тебе больно, она возненавидит тебя еще сильнее.

У нее дрогнули ресницы. Глаза уже щипало, но голос нельзя было ронять.

— Но еще больше она возненавидит себя. Алина будет думать, что это из-за нее. Что она тебя довела. — к своему горю, Тася была уверена в том, что говорит. — Она этого не переживет.

Он смотрел на нее не моргая.

— Ты можешь сколько угодно врать нам, — продолжила Тася совсем тихо. — Но с ней у тебя не выходит.

Она помедлила всего на долю секунды, а потом проронила слезно.

— Ты ее любишь.

Костя отвернулся к окну.

— Да, — шепнул он без ужимок и смешка. — Люблю.

Тася вытерла мокрую щеку и поняла, что впервые слышит его настоящий голос.

Костя поднял телефон дрожащей рукой. Пальцы не слушались. Первый раз он промахнулся, второй тоже, только с третьего попал куда надо. Лицо у него дернулось от боли, когда он начал печатать.

Потом замер над экраном.

И все-таки отправил.

В палату влетела Алина. Руслан вошел за ней, и по его лицу было неясно, кого он сейчас удерживает от расправы сильнее — ее или себя.

Она смотрела на Костю.

— Я тебя ненавижу.

Это не было вспышкой в сердцах, а прозвучало страшно хладнокровно. Так, будто внутри что-то не выдержало и все-таки сломалось.

Алина шагнула ближе.

— Слышишь меня? — голос у нее совсем ослаб. — Ненавижу.

Костя не ответил.

Руслан взял Алину за локоть, нежно, и на этот раз она не вырывалась. Только в последний раз посмотрела на Костю прожигающим взглядом и позволила себя увести.

Дима коснулся запястья Таси, скользнул своими пальцами в ее ледяные, и крепко их сжал.

— Пойдем?

Она кивнула, и только тогда он потянул ее за собой к двери, выводя из чужого кошмарного сна.

Костя остался один.

На одеяле лежал маленький желтый мячик с клоунской рожицей.

Костя смотрел на него.

Клоун улыбался.

ГЛАВА 32: Выпускной

Костя пришел на выпускной.

Темный костюм сидел на нем неожиданно хорошо, волосы были уложены слишком старательно. Кто-то потратил на его сборы время, которого Костя не заслуживал. Костыли поблескивали в свете гирлянд.

Тася не ждала сцены разоблачения. И все же где-то глубоко внутри до последнего жила глупая надежда, что карма хотя бы внешне покажет, кто есть кто. Что подлость не может выглядеть совершенно безопасно. Что зло хоть иногда оставляет на лице следы, заметные не только тем, кто и так все знает.

Но нет.

Завуч подошла к Косте, поговорила с ним, сочувственно улыбнулась. Для всех он был парнем, который попал в аварию из-за неразделенной любви и все равно мужественно выкарабкался и разделил со всеми праздник.

Тася почувствовала только бессилие. Взрослое, трезвое.

Вот, значит, как тоже бывает.

Где-то сбоку мелькнула Марина Игоревна. Тася отвела взгляд — не хотелось тратить на нее ни одной лишней секунды этого вечера.

После официальной части подошел Дима и протянул руку. Тася даже не спросила, куда они идут.

Снаружи уже ждали Алина и Лёва, потом подошла Ника, подтянулись Миша с Денисом, Соня, Артем с Викой — своей девушкой из десятого «Б». Словно все они, не сговариваясь, одновременно поняли одно и то же: больше находиться в зале нет сил.

— Ну и помойка, — фыркнула Алина, не уточняя, что именно имеет в виду.

Миша посмотрел на двери школы.

— Я обратно не пойду.

— Я тоже, — сказал Денис.

— И я, — добавила Ника.

На этом все решилось само собой.

Они спустились с крыльца, пересекли двор и вышли за ворота. На углу Тася все-таки обернулась. Школа стояла за спиной знакомая до боли — окна, лестницы, коридоры, актовый зал, где за эти годы, а особенно за последние полгода, успело случиться многое. И вот теперь они уходили из этого навсегда.

Ночь приятно грела кожу без дневной духоты. Асфальт держал в себе накопленное за день тепло, и оно отдавалось через подошвы туфель и струящуюся ткань платья. Вдоль дороги тянулся непрерывный городской шум: машины на большой улице, электробусы, смех из двора, лай собаки, музыка из ресторана, доносившаяся так смутно, что разобрать слова казалось невозможным. По напеву Ники под нос, скорее всего, это было что-то из кальянного рэпа.

Москва не спала.

Алина сняла босоножки и теперь шла босиком. Они болтались у нее в руке и стукались друг о друга возле колена. Тася держала ее под локоть. Волосы у шеи чуть отсырели, и она намотала на палец белую прядь — это больше не пугало. Тело впервые за долгое время ощущалось не помехой и не сосудом для проблем, а чем-то настоящим, существующим здесь и сейчас.

Рядом переговаривались: Миша с Денисом спорили, Ника закатывала глаза, Лёва вполголоса комментировал Алине все подряд. Чуть впереди Вика с Артемом то и дело сбивались на свой отдельный ритм: обнимались, шептались, иногда целовались на ходу, а потом снова возвращались к остальным.

Тася не думала ни о какой судьбе. Не думала, что из того февральского письма в кабинете английского вообще что-то вырастет. Тогда это было очередное дело. А сейчас эти двое шли впереди — красивые, немного смешные, очевидно влюбленные.

Ее бот, который взломали и вывернули наизнанку, успел. Не только разгребал стыд и позор, не только спасал от провалов. Он еще и помог кому-то найти друг друга.

Из всей этой грязи что-то осталось светлым.

Она смотрела на Вику с Артемом чуть дольше, чем собиралась, а потом подняла глаза и поймала взгляд Димы.

Тася едва заметно улыбнулась ему.

И он улыбнулся в ответ. Совсем немного, но этого хватило.

Сзади, как и следовало ожидать, первыми заговорили Миша с Денисом.

— Я все равно считаю, что мы по-доброму с ним обошлись, — сказал Миша уже, наверное, в четвертый раз за вечер.

— Ты хотел его добить? — фыркнул Денис.

— А ты разве нет?

На их словесную расправу тут же отозвался Лёва:

— Я до сих пор не могу поверить, что Костя умнее меня.

— Нас всех вместе взятых, — предположил Денис.

— Не обобщайте, — Соня изогнула бровь.

— Мальчики, — устало сказала Ника.

Миша драматично схватился за сердце.

К тому времени они уже нагнали Вику с Артемом.

— Короче, — бормотал Артем, по виду уже в сотый раз пытаясь ввести ее в курс дела, — он оказался уродом. Гениальным уродом, который теперь шантажирует нас всех. Но вообще мы хорошие.

— Я верю, — воодушевленно сказала Вика. — У тебя классные друзья.

Артем даже сбился с шага.

— Да?

— Да, — она поправила ему галстук. — Но история у вас, конечно, дикая.

В воздухе потянуло влагой. Деревья поредели. Где-то внизу темнела река, по которой двигались катера.

— Сюда? — спросил Артем, кивнув на ступени.

— Да, — согласился Дима.

И они наконец осели.

Алина устроилась выше всех, на ступеньке, вытянув ноги. Денис плюхнулся рядом с пакетом чипсов и картошки фри. Миша начал двигать бутылку колы и стаканы, чтобы никто ничего не опрокинул. Ника протиснулась между ними. Лёва оперся локтями о колени. Артем с Викой сели чуть в стороне, но не отдельно — так, что в любой момент могли снова вклиниться в общий разговор.

Дима устроился ниже, ближе к воде. Его профиль в ночном свете казался сдержанным, но Тася знала настоящую цену этому спокойствию. Оно редко означало, что внутри действительно тихо. Чаще — что Дима аккуратно держит все при себе, чтобы не добавлять тяжести другим.

Она решила оставить его в покое еще на несколько минут.

Спустя эти пару минут Ника подала голос.

— Кстати. Румянцевы документы забрали.

Дима поднял голову.

— Обе?

— Обе.

— Откуда знаешь? — спросила Алина.

— Кир из школьного совета написал. Сказал, мать приезжала, все забрала, и в сентябре их не будет.

Соня выдохнула через нос.

— И хорошо.

— Для кого? — спросил Денис.

— Для всех, — ответила она.

Миша потер ладонью затылок.

— Жесть вообще. Девятый класс, а уже такие...

— Какие? — спросила Тася, склонив голову.

Никто не ответил.

— Меня больше всего бесит, — сказал вдруг Денис, жуя картошку, — что мы все это знаем, а если рассказывать вслух, звучит как бред.

Тася пожала плечом.

— Я раньше думала, что если уж ты что-то понял правильно, то это как будто должно давать гарантию. Хоть какую-то развязку. А оказывается, иногда твоя награда — просто знать правду и жить с ней дальше.

— Отстойная награда, — сказал Миша.

— Согласна.

— Но лучше такая, чем жить в иллюзии, — негромко сказала Вика.

Артем посмотрел на нее так, будто она только что озвучила его собственную мысль, на которую ему самому не хватало слов.

— База, — кивнул он.

Алина поболтала ногой в воздухе и неожиданно спокойно сказала:

— Я, если честно, рада только одному. Что мы хотя бы не сошли с ума и не начали друг друга жрать по дороге.

— Это еще не поздно, — заметила Ника.

Денис фыркнул, но уже без прежнего азарта. Даже его дурашливость сегодня стала тише.

Тася подняла глаза к небу, и в нем промигал огонек самолета.

Она еще не знала, как дальше повернется разговор, но уже чувствовала, к чему он рано или поздно придет: к будущему. К тому, что у кого-то оно уже выстроилось в линию, а у кого-то пока расползается пятнами.

Алина тоже это почувствовала. Выпрямилась, подтянула к себе туфли и сказала:

— Объявляю официально: я иду на юрфак.

— О, — немедленно оживился Миша. — Сейчас будет предвыборная программа.

— Я, между прочим, серьезно.

— Мы тоже, — отозвалась Ника. — Поэтому продолжай. Вступление мне уже нравится.

Алина качнула босоножками и вскинула подбородок.

— Во-первых, у меня отлично получается спорить.

— Это правда, — тут же вставил Лёва. — Даже когда с тобой никто не спорит.

— Во-вторых, — невозмутимо продолжила Алина, — я красивая, убедительная и умею смотреть на людей так, что они сами начинают сомневаться в собственной правоте.

Тася беззвучно похлопала.

— И в-третьих, — голос потерял блеск и игру, — мне, кажется, очень хочется уметь защищать. Не только себя.

В желтом свете фонаря Алинино лицо показалось совсем другим — взрослее, без глиттерной брони, которую та так ловко умела носить поверх всего. И именно поэтому следующая ее усмешка прозвучала даже трогательно.

— Ну и плюс, я вспомнила, что очень богата.

— Очень разумно с твоей стороны, — усмехнулась Тася.

— Да. Я могу учиться, делать свои проекты, открывать что хочу, организовывать что хочу и вообще не зависеть от того, будет ли это приносить деньги прямо завтра.

Они рассмеялись, и тут подал голос Миша:

— Алина будет в Думе, а мы с Денисом нет.

Денис добил:

— У нас маршрут «подадим документы куда-нибудь, а там посмотрим».

— С вашими баллами маршрут называется «куда возьмут, туда и любовь», — мрачно заметила Ника.

— Спасибо, Ника, — буркнул Миша. — Ты как тихий ветер в летнюю ночь.

— Пожалуйста.

— У тебя самой все идеально, можно подумать.

Ника пожала плечом.

— У меня вообще все пошло по одному месту. Но я что-нибудь придумаю.

— Вот это настрой, — заметил Лёва.

— А что делать? — она посмотрела на него. — Сесть на асфальт и умереть?

Артем, который до этого слушал вполуха, обернулся через плечо:

— А я уже прошел.

— Да ладно, — сказал Миша. — Все, человек теперь архитектурная элита.

— Не элита, — смутился Артем. — Просто на архитектурный.

— Не «просто», — вставила Вика. — Он весь год старался. С линейкой жил.

— Я и сейчас с ней живу, Викуль, — уточнил Артем.

— Мы поняли, — протянул Денис. — Это очень серьезные отношения.

Соня до этого молчала, пока к ней не обернулась Ника:

— А ты?

— Медицинский. Клиническая психология.

— Господи, — простонал Денис. — Она теперь официально сможет говорить, что мы все больные.

— Я и сейчас могу, — ответила Соня.

— Знаешь что, — сказал Миша, — я уже даже не обижаюсь.

— Это и есть первый шаг к исцелению, — серьезно сказала Соня.

Все засмеялись.

— Лёва, — спросил Артем, — а ты в итоге куда?

— В ИТМО, — ответил он.

— Питерский айтишник, — уважительно произнес Денис.

— Уедет и будет говорить нам, что у них в Питере совсем другая среда.

— Буду, — сказал Лёва. — Еще как буду.

— Так, — сказала Алина. — Остались Соколов и Белочкина. Самые интригующие.

Все посмотрели на Диму.

Он сначала явно хотел отшутиться, но потом поднял голову.

— Я буду пилотом, — признался он.

Все замолчали.

Первым отреагировал Денис:

— Ты серьезно?

— Серьезно.

— Настоящим? Самолетным?

— Дэн, есть ненастоящие?

— Ну вдруг ты имел в виду что-то метафорическое.

— Нет, — сказал Дима и уже смеялся. — Не метафорическое. Настоящее. Летное училище.

— Офигеть, — выдохнул Артем.

Миша присвистнул.

Тася слегка повернулась, чтобы детальнее рассмотреть его редкую непринужденность. Он был окрылен, и у нее тоже все разом стало воздушным.

Потому что он был счастлив. Свободен. Открыт.

Жизнь наконец не прижимала его к земле, а, наоборот, звала вверх.

— Ну все, — вставил Миша. — У нас будет свой личный пилот.

— Главное, чтоб не такой, который потом из окна машет и забывает друзей на регистрации, — добавил Денис.

— Я вас вообще никуда не возьму, — отрезал Дима.

— Возьмешь, — сказала Алина. — Я буду богатой юристкой, Ника — богатой режиссеркой, Лёва — богатым программистом, Соня — богатой психиаторкой...

— Психиатриней? — неуверенно вставил Денис.

— ...Артем — богатым архитектором с женой-волейболисткой, — невозмутимо продолжила Алина. — И еще будут Миша с Денисом. И мы с Тасей будем сидеть в бизнес-классе.

— Почему вы в бизнес-классе? — возмутился Миша.

Смех прокатился по ним легко, без надрыва. Даже Соня улыбнулась. Даже Лёва. Даже у Таси на секунду ушло это странное привычное ожидание, что сейчас обязательно что-нибудь случится.

Потом Алина повернулась к ней.

— Белочкина. Теперь ты.

— Да, — поддержала Соня. — Давай.

— Мы все уже раскрылись, — заявила Ника. — Теперь твоя очередь.

— Тась, — мягко добавил Дима.

Тася подняла глаза на них, потом на самолет, который уже улетел дальше и стал почти незаметной точкой-звездочкой.

Она улыбнулась и пожала плечами.

— Я пока не знаю, — сказала Тася и сама удивилась, насколько спокойно это прозвучало.

— Ого, — сразу сказал Миша. — Белочкина чего-то не знает. Записывайте дату.

— Молчи, — беззлобно сказала Тася.

— Нет, правда, — вставил Денис. — От тебя я ожидал хотя бы три запасных варианта, таблицу и план Б, написанный рукой Димы.

— Варианты есть, — призналась она. — А вот плана нет.

— И нормально, — вдруг сказал Лёва.

Все повернулись к нему.

Он пожал плечом, глядя на воду:

— Ну а что? Лучше честно не знать, чем сделать вид, что знаешь, а потом возненавидеть все на первом курсе.

Ника хмыкнула.

Соня в этот момент наклонилась к Алине и что-то сказала ей вполголоса.

Алина моргнула, чуть приподняла брови, поджала губы, кивнула.

Соня кивнула тоже, поднялась и повернулась к Диме:

— Можно тебя на минуту?

Дима посмотрел на нее, потом мельком — на Тасю.

— Да, — сказал он и встал.

Они отошли буквально на несколько шагов, к другому краю ступеней, не прячась, но и не для чужих ушей.

Тася выждала пару секунд, потом пересела ближе к Алине.

— Ты в курсе? — тихо спросила она.

Алина посмотрела на нее поверх коленей, которые обняла руками.

— Да.

— И?..

— Тась, я сейчас на таком седативном, что, если честно, у меня довольно высокий порог на чужие откровения. Whatever.

Алина задумалась, Тася ей не мешала.

— Я больше не хочу делать из каждого события катастрофу. Хватит уже. Если человек что-то чувствует — ну окей. Если уже не чувствует — тоже окей. Если ему больно — жаль. Если отпустило — слава богу. Я слишком устала, чтобы ревновать, истерить и психоанализировать всех за свой счет.

В этой фразе сидела настоящая, недавно отвоеванная у самой себя сила.

— Ты очень повзрослела, — тихо отметила Тася.

— Отвратительно, да? — так же шепотом проговорила Алина.

— Немного.

— Ненавижу это.

— Вру. Мне нравится.

Алина усмехнулась и чмокнула ее в щеку.

Чуть поодаль Денис втирал Мише про клуб и личную харизму, Ника снимала их на камеру и ехидно комментировала за кадром, а Лёва то встревал, то лениво осаживал обоих. Вика тихо смеялась, Артем что-то говорил ей вполголоса. Компания жила своим балаганом.

Они все, несмотря ни на что, уцелели.

Дима повернулся и посмотрел на Тасю, как будто спросил без слов: подойдешь?

— Сейчас приду, — бросила она Алине.

— Конечно-конечно, — заворковала та, сложив губы трубочкой и отправляя воздушные поцелуи.

Тася только покачала головой и пошла к Диме.

Они отошли туда, где ступени уходили в тень, а вода внизу становилась густо-синей.

— Вы с Соней помирились? — спросила Тася.

Дима кивнул.

— Давно. Но она все равно обижалась, понятное дело.

— Потому что вы стали меньше общаться?

— Ей казалось, что я ее отодвинул. Ну... в каком-то смысле так и было.

Тася ничего не ответила. Только посмотрела на воду.

Дима тоже помолчал. Провел большим пальцем по холодному краю парапета, наверняка, прокрутил в голове разговор с Соней, и заговорил:

— Она еще сказала одну вещь. И я, если честно, сам об этом думал… Короче, Костя — психопат.

Тася перевела на него взгляд, но не перебила.

— Не в смысле, что мы сейчас решили поумничать диагнозами, — добавил Дима. — Если смотреть на то, как он себя вел... Он врет, притворяется, подстраивается под людей. Не путается в версиях. Вообще не чувствует стопа, когда делает кому-то больно, если это ему выгодно. И при этом он очень умный. Правда очень. Нам не стоит расслабляться только потому, что мы выпустились и он теперь ходит на костылях.

Дима чуть дернул плечом.

— Я не хотел тебе это говорить сегодня. Но и не хочу, чтобы ты одна оставалась в неведении.

Тася кивнула.

— Я примерно так и предполагала, — она скривила рот. — Ну и ладно.

Дима моргнул.

— «Ну и ладно»?

— А что еще? — Тася даже усмехнулась. — Он был психом и до того, как мы это проговорили.

Дима смотрел на нее. Наверняка, хотел добавить, разложить эту мысль до конца, убедиться, что Тася не прячет за своей спокойной интонацией страх. Но потом, кажется, решил согласиться с ней — не тревожить лишний раз.

Он понимающе кивнул, подошел ближе и коснулся губами того места у виска, где кожу холодила седая прядь.

— Тогда на сегодня хватит про Костю.

Тася опустила взгляд, и Дима тут же очень легко подхватил ее на руки.

— Дим!

От неожиданности Тася вцепилась ему в плечи и рассмеялась в голос, так что сзади тут же донеслось:

— О, ну началось, — протянула Ника.

— Не мешай людям, — лениво сказала Алина.

Дима немного покружил Тасю, поставил ее на каменный выступ у парапета, но рук с талии не убрал.

Тася смотрела на него и думала, что эта ночь, наверное, и должна была закончиться именно так.

За их спинами снова вспыхнул смех. Ника, кажется, уже строила всех на фотографию. Алина возмущалась. Денис орал, что у него плохой ракурс. Миша что-то доказывал Вике, а Артем требовал не лезть к его девушке. Лёва комментировал всех сразу. Соня, наверное, уже тоже улыбалась — своей редкой улыбкой, которую приходилось ловить внимательнее остальных.

Ночь не обещала, что дальше все будет просто.

Будущее не стало яснее.

Правда не стала официальной.

Но Тасе впервые за долгое время не было страшно.

Дима стоял совсем близко. Она подняла руку и медленно провела пальцами по его щеке — вверх, вниз. У него дрогнули ресницы. Он не отвел глаз. Только чуть наклонился к ее ладони, будто и сам хотел задержать это прикосновение еще на мгновение.

Она потянулась к нему и поцеловала.

Глава их жизни переворачивалась на чистый лист.

И этого было более чем достаточно.

ЭПИЛОГ: Вниз

Простыня сбилась им в ноги.

Летний вечер еще держался в стеклах мягким теплом, и от этого вся комната казалась разморенной. Тася лежала на боку, лицом к Диме, пока он водил пальцами по ее плечу, по ключице, по подвеске, ниже, едва касаясь кожи, будто ему до сих пор нравилось проверять.

Его пальцы забрались в ее волосы.

— У тебя они вечером совсем другие.

— Какие?

— Глубже. Теплее. Как бронза. Нет... — он прищурился, разглядывая ее, и уголок рта дернулся. — Как золото. Моя золотая.

Тася хихикнула и спрятала нос в подушку.

— Скажи еще.

— Моя…

— М?..

— Любовь.

Она снова посмотрела на него и не смогла перестать улыбаться.

Дима тоже улыбался — растрепанный, ленивый. Тася любовалась им совершенно открыто, уже не делая вид, что просто задумалась.

— О чем думаешь? — спросил он.

— О том, что ты очень самодовольный.

— Это не мысль. Это наблюдение.

— Хорошо. Тогда наблюдаю, что ты очень самодовольный.

— А еще?

Тася закусила губу.

— Что вечер красивый.

— Еще.

Он спросил это уже тише. Не дразнясь, а явно желая услышать.

Тася перестала улыбаться — иногда серьезность подходила любви больше, чем смех.

— Что мне с тобой очень хорошо.

Дима замер, как замирал каждый раз, когда она говорила что-то такое просто, без защиты, без шутки сверху. У него даже взгляд изменился — стал внимательнее, как каждый раз, когда он боялся пропустить в ней хоть что-нибудь.

— Мне с тобой тоже, — сказал он так тихо и интимно, хотя в этой комнате и так никого, кроме них, не было. — Очень.

В этот момент в дверь вставили ключ.

Они оба подскочили так резко, что Тася запуталась в пододеяльнике.

— Блин! — выдохнула она.

— Твою... — начал Дима и тут же замолчал.

В коридоре уже раздался знакомый недовольный мяв Огурца. Судя по тону, кот встретил отца и срочно докладывал ему, какое безобразие тут происходило.

— Мы время забыли, — шепнула Тася, лихорадочно шаря по полу в поисках одежды.

— Я вижу, — Дима проверил наручные часы, на которых сбросился будильник.

Он в полутьме натянул джинсы, потом схватил футболку с кресла. Тася только успела влезть в шорты и накинуть майку, когда в комнату постучались.

— Можно! — пропищала она.

Отец стоял с пакетом из электронного магазина, а у его ноги терся Огурец, продолжая возмущенно орать.

Сначала отец посмотрел на Диму.

Потом на Тасю.

Потом снова на Диму.

И хмыкнул.

Тася проследила за его взглядом и уткнулась лицом в ладонь.

На Диме была ее старая растянутая футболка с огромным лицом Егорки.

Дима тоже опустил глаза вниз.

Отец поставил пакет на тумбочку рядом с вазой с цветами.

— Дим, ты Крида слушаешь?

Тася все-таки прыснула смешком.

Дима, красный уже до ушей, покачал головой.

— Нет.

— Жаль. Я уж думал, мы найдем тему для серьезного мужского разговора.

Теперь Тася уже смеялась в открытую. Дима обернулся к ней с таким видом, будто предательства такого масштаба не ожидал.

Отец усмехнулся, но без злости. Скорее даже с мягкостью, которая в последнее время у него стала появляться чаще.

— Дим, — сказал он. — пойдем на кухню. Чаю попьем. У нас как раз чайник новый.

Дима выпрямился.

— Конечно.

Тася поймала его за руку и сдержанно улыбнулась.

— Беги отсюда.

— Ты издеваешься?

Она показала крошечное расстояние между пальцами и легонько подтолкнула его в спину.

Огурец важно проследовал за ними, но дверь закрыли перед его носом, поэтому он вернулся к Тасе и сел перед ней.

Тася, слегка покачиваясь, постояла возле дверей, все еще улыбаясь и прикусывая подушечку пальца. Из кухни доносились негромкие мужские голоса, звон чашек, отцовское обычное «сахар нужен?» и Димино вежливое «давайте я сам».

Она пошла по коридору, сама не очень понимая зачем, и остановилась у комнаты мамы.

Дверь была приоткрыта.

Эту комнату теперь уже никто не обходил стороной, как раньше.

Тася вошла. Огурец юркнул следом. Он, конечно, не мог просто зайти и вести себя прилично, поэтому запрыгнул на диван, потом на подоконник, потом на узкую полку у стеллажа, где ему делать было совершенно нечего, задел толстым бочком несколько книг, и те с глухим стуком посыпались вниз.

— Огурец!

Кот даже не обернулся.

Тася опустилась на колени и начала собирать книги с пола. В предпоследней она нашла старый проездной на метро, а в последней, сборнике рассказов про лесных животных, лежал сложенный вдвое лист.

Обычный. Не в конверте. Просто лист, много раз сложенный и спрятанный между страницами.

У Таси сразу похолодели пальцы.

Наверху, маминым почерком, было написано:

Она села на пол.

За стеной на кухне негромко сказал отец, Дима ответил, Огурец прыгнул обратно на диван и устроился рядом на пледе, а Тася развернула лист.

Почерк был живой, торопливый, с привычным маминым наклоном.

Она читала долго.

Один раз опустила голову. Потом провела ладонью по векам и начала сначала.

Когда письмо закончилось, Тася еще несколько мгновений смотрела в него, не двигаясь, а потом подняла глаза.

— Я, Белочкина Таисия Федоровна, поступая на службу в органы внутренних дел, торжественно присягаю на верность Российской Федерации и ее народу!