Слухи правят балом

Глава 1

Тарковский удивленно вздернул брови, не выказывая ни капли гнева.

— Неужели? — он отложил журнал и даже немного подался вперед. — Не вы ли выставили меня таковым, отослав обратно мой подарок и билеты в театр? Я со своей стороны сделал все что мог, чтобы доказать, что тот… случай — вовсе не обыкновенная вольность с моей стороны, и что я отношусь к нему со всей серьезностью.

Со всей серьезностью?! Служанку присылать — это по его мнению серьезно?

Я плюхнулась на стул, позабыв об элегантности. Стоять перед Тарковским, как школьнице перед строгим учителем, мне уже надоело.

— Как переменчивы ваши настроения, князь, — я улыбнулась, но хотелось выругаться. — То «нет», то «да». Как юная девица, честное слово. Сейчас уже ни ваши приглашения, ни ваши подарки ничего не значат. Я была в тот день не в себе и плохо понимала, что происходит. А вы подло этим воспользовались, и даже не явились ко мне лично, чтобы извиниться. Не только подлец, но еще и трус, получается.

Я отвернулась, сочтя тему исчерпанной. Добавлять сейчас о том, что я больше не собираюсь редактировать научные статьи, будет наверное глупо.

— Мне прекрасно известно, какова ситуация в вашем доме, из-за которой вы не слишком любите принимать знатных гостей. Я лишь не хотел вас стеснять, и очень надеялся увидеться с вами на следующий же день, перед спектаклем, — спокойно пояснил Владислав, хотя в его голосе уже проскальзывали рычащие нотки. Неужели и его можно вывести из душевного равновесия?

— Допустим, — кивнула я, не слишком убежденная его оправданиями. — И все же это не имеет значения. Даже явись вы лично с цветами и поклонами, мой ответ бы не изменился.

Я окончательно отвернулась и потянулась к стопке документов, которые скопились на моем столе. Намеревалась разобраться, что с ними делать, но похоже, Тарковский посчитал, что тема не исчерпана. Встал над столом, как гора, и только сейчас я поняла, насколько высокий у него рост и насколько он широк в плечах, несмотря на все свое изящество.

Прибьет и не заметит, даже пискнуть не успею.

Впрочем, кровожадным князь не выглядел. Даже сейчас, когда злился, он сохранял во всем своем виде какое-то неуловимое достоинство и даже благородство.

— В таком случае приношу свои извинения и обещаю, что впредь ничего подобного не повторится. По крайней мере без вашего на то согласия, — произнес он несколько церемонно и опустил передо мной небольшой пакет из коричневой бумаги. — Прошу, примите это.

В ответ на мой возмущенный взгляд он мягко улыбнулся.

— Ни к чему вас не обяжет, уверяю, — и поспешил ретироваться, очевидно заметив, что я уже готова обложить его матом похлеще, чем пьяный грузчик.

Пару минут я сидела и потягивала кофе, пытаясь вернуть себе душевное равновесие, и старалась вообще не смотреть в сторону пакета. Но любопытство победило и я все же осторожно сунула туда нос.

Презент действительно оказался чисто символическим: какой-то травяной чай и темный шоколад с орехами. Приемлемо, сойдет за извинения.

Я поспешила спрятать пакет в ящик стола, и как раз вовремя: в кабинет вплыла Юлия Петровна. Она тепло поприветствовала меня и рабочий день начался.

К обеду я не чувствовала себя такой уставшей, как в другие дни работы на кафедре. Возможно потому, что сегодня никаких статей на проверку мне не выдали, и я могла сосредоточиться на основной части работы. К обеду решила не забивать голову книгами и просто посидеть в столовой. Но насладиться спокойствием не удалось: Тарковский, заметив меня за крайним столом у окна, не спрашивая позволения опустился рядом.

Да чтоб тебе искалось, назойливый какой!

Мой возмущенный взгляд не укрылся от внимания князя. Оправдывало его только то, что другие столы в обеденный час заняли студенты. Что ж, ладно, пусть сидит. Лишь бы молчал.

Владислав действительно не пытался завязать беседу какое-то время, но именно в тот момент, когда я поверила, что мы просто спокойно пообедаем и разойдемся, он все же нарушил тишину.

— Вы наверняка много слышали о некоей восходящей звезде публицистики, которая пишет под псевдонимом «Эхо»? — как бы невзначай спросил он.

Я подавила вздох, пытаясь придумать, как бы увернуться от этого разговора.

— Очевидно слышала. Вам это должно быть известно, если вы читали недавние новости, — о моем якобы знакомстве с «Эхо» растрепали во всех газетах.

— Что вы думаете о недавней его публикации? — продолжил князь светским тоном, но за этой необременительной беседой мне чудился какой-то подвох.

— Оригинальный ход мысли, — медленно ответила я. — Хотя, возможно, немного опережающий время. Впрочем, как представительница работающей аристократии я не стала бы спорить с тем, что утверждается в этой статье.

— В самом деле? — саркастично улыбнулся князь. — Вы готовы согласиться с тем, что созидательный труд — это благо и право каждого человека, независимо от происхождения?

Я прикусила губу, осознав, что попалась. Что ж, переобуваться в прыжке и утверждать, что я «вовсе не это имела в виду», уже поздно.

— Всем людям в той или ной степени свойственно желание трудиться и творить. Реализовать его — потребность и да, она должна быть таким же неотъемлемым правом, как право на жизнь и безопасность, — кивнула я и спрятала раздражение за чашкой чая.

— Практика показывает обратное, — продолжил настаивать Тарковский, а я все еще не понимала, на кой черт он вообще завел эту беседу? — Дамам из высшего общества, например, никакая страсть к труду явно не свойственна.

Князь замолчал и взглянул на меня испытующе. Я не удержалась и фыркнула в кружку: тоже мне аргумент.

— Разве? А как же бесконечные перемены нарядов, балы и приемы, благотворительность, налаживание дружеских связей, полезных супругу или детям? По-моему, в рамках дозволенного дворянки делают все что могут, и даже больше. Конечно, многие из них сублимируют жажду деятельности, гоняясь за новыми фасонами платьев и сплетнями, но лишь оттого, что подвержены общественным стереотипам больше, чем некоторые их подруги, — выдала я.

Подняв взгляд на князя, вдруг поняла, к чему он затеял эту беседу. Подавила желание выругаться и прикусила кончик языка, наказывая себя за глупость.

Ну ладно тот журналист на собрании — он плохо знал меня и в целом интеллектом не отличался. Он не догадался, что «Эхо» — это я. Но Тарковский, который за несколько недель совместной работы прекрасно изучил мою манеру говорить и писать, и изменения в характере видел из-за того, что мы сидим буквально за соседними столами — он то обо всем догадался.

Владислав, очевидно, заметил мой страх. В его взгляде искрился смех, хотя лицо оставалось совершенно серьезным.

— Не волнуйтесь, я никому не расскажу, — заверил меня он.

Я медленно выдохнула, расслабляя плечи. Да что за идиотская привычка держать спину так, будто кол проглотила, когда нервничаю? Явно принадлежит Маргарите, не мне.

— К чему же тогда все это? — я подцепила маленькой ложечкой край пирожного, которое все же решилась взять на сдачу. С учетом моих утренних пробежек, на талии оно вряд ли отложится.

— Во-первых, мне стало любопытно, — улыбнулся князь. — Во-вторых, я хотел бы немного помочь вам в вашем занимательном начинании.

С чего бы?

— Разве не вы утром сказали, что я выставила вас подлецом? — настала моя очередь саркастично изгибать бровь.

— Так и есть, однако вынужден признать, что вы поступили как честная девушка, — не выдержав моего взгляда, Тарковский отвернулся и устремил взгляд в окно, на хмурое осеннее небо.

Вот это да! Он только что признал, что неправ. Нелегко, должно быть, расписываться в этом перед какой-то нищей пигалицей вроде Марго. Наверное, надо бы поощрить этот искренний душевный порыв? Нам обоим будет лучше, если недопонимание останется в прошлом. И хоть гнев еще не утих до конца, я решилась сделать ответный шаг к примирению.

— Чем же вы можете мне помочь? — уточнила я, видя, как во взгляде князя разгорается азарт.

Остаток обеда мы потратили на обсуждение моих материалов. Тарковский посоветовал несколько более авторитетных изданий, которым подойдут мои заметки, и несколько книг по социологии, о которых я прежде не слышала. Мысленно прибавив их в стопку литературы на домашнем столе, я едва не застонала.

Возвращаясь в кабинет, не могла не признать, что князь дал очень дельные советы. Я, может, кое-что знала благодаря прошлой жизни, могла припомнить философские концепции и переложить на местные реалии свои знания, но мне недоставало информации именно об особенностях этого мира и его устройства. И тут Тарковский оказывал мне огромную услугу, разъясняя важные детали. Я даже почти перестала злиться на него, однако продолжала ожидать подвоха.

Впрочем, напрасно: вечером, когда я сообщила, что не могу больше выполнять работу корректора, он даже меня поддержал и напомнил возмущенным коллегам, что на соседней кафедре философии секретарь с удовольствием возьмется за эту работу.

Когда я добавила, что к нему даже необязательно ходить и материалы можно отправлять по внутренней университетской Сети, к которой подключены компьютеры, дело решилось миром.

Правда день на этом не закончился: дома меня поджидал очередной сюрприз.

Глава 2

Еще только приближаясь к подъезду, я заметила огромный черный внедорожник, которого прежде не видела на парковке. Да здесь вообще кроме выкидышей старого отечественного автопрома никогда ничего не стояло.

Дурное предчувствие кольнуло грудь, и почти сразу же оправдалось: из автомобиля вылез, тяжело дыша, Яринский. Когда он свешивал короткие ноги и спрыгивал с заднего сидения, выглядел донельзя комичным. И зачем, спрашивается, такая машина, если она неудобна? Какие комплексы скрывает этот уже немолодой круглый мужчина?

Впрочем, смеяться мне совершенно не хотелось: очевидно, предстоял очередной непростой разговор. И хорошо, если только разговор.

— Маргарита Алексеевна! — Яринский, увидев меня, обрадовался так, будто и не ожидал застать возле моего же дома. Будто не сам приехал ради удовольствия меня увидеть.

Я расплылась в фальшивой улыбке.

— Константин Георгиевич, здравствуйте, — выковыривать из памяти его имя оказалось так же неприятно, как его произносить. — Какими судьбами?

— Так… Тридцатое ревуна, Маргарита Алексеевна. Я как всегда-с, о проценте напомнить, — Яринский ответил так, будто я сама должна знать, о каких процентах речь.

Но я не помнила. Смутно догадывалась, что речь идет об очередном долге Маргариты, пыталась найти в ее воспоминаниях что-нибудь о нем, но почти все, что связано с деньгами, подергивала будто серая дымка. Такая же лежала на информации о родителях и, как ни странно, о самом Яринском.

Я вежливо улыбнулась и пригласила незваного гостя выпить чаю, рассчитывая, что он откажется. И он не разочаровал.

— Ну что вы, не смею вас стеснять, — в его ответной улыбке так и читалось презрение и насмешка, намекающие на неблагополучные, по мнению местных богатеев, условия жизни княжны. — Я лишь документы новые показать хотел. Вот, взгляните, чтобы не с моих слов. Сами убедитесь, что все по закону.

Неловко повернувшись, Яринский достал из машины дипломат, открыл его и, выудив оттуда какие-то листы, сунул их мне.

Я взяла, заинтригованная и напуганная. Скользнув взглядом по строчкам, почувствовала, как голова кружится и перед глазами темнеет. Даже, кажется, покачнулась, но незваный гость тактично сделал вид, что этого не заметил.

Два миллиона. Долг Марго, вернее, отца Марго, перешедший на нее, составлял два миллиона рублей. По местным меркам — сумма просто заоблачная. Мне такую ни за что не заработать: я еще с долгом перед комиссией не расплатилась! Кредит на такие огромные деньги мне никто не даст, клад я вряд ли отыщу… Интересно, что полагается за неуплату? Разве с такой огромной задолженностью я не должна уже сидеть в тюрьме или отправиться на какие-нибудь работы?

Яринский, похоже, мыслил примерно в одном со мной русле: насладившись эффектом, который произвели на меня бумаги, он забрал их и деликатно кашлянул в кулак.

— Разумеется, я понимаю ваши обстоятельства, Маргарита Алексеевна. И учитывая, что вы дама… княжна, в конце концов, не смею обращаться к компетентным органам с просьбой об аресте. Тем более, вы не покидаете город и вносите время от времени платежи… И все же, поймите, я не могу ждать вечно. Здоровье уже не то, а хотелось бы и деток понянчить. Разумеется, после свадьбы ни о каком долге не может быть и речи: я за вас в приданое три миллиона дам. Два в погашение долга и один — на ваши девичьи желания…

Он говорил, а я сосредоточилась только на том, чтобы на ногах устоять от таких новостей. Мне только начало казаться, что все налаживается: Снежин окончательно опозорился, девочки начали спокойнее принимать мои странности, Краузе обещал с завтрашнего дня начать обучение. Даже с Тарковским худо-бедно поладить удалось. И тут такое.

— Я… — хотелось отказаться, хотелось выгнать мерзкого старика пинком, но решимости не хватило. Если мне все же придется сдаться и выйти за него, то давать заднюю после резкого отказа будет более позорно, чем после обещания «подумать» или чего-нибудь в этом роде.

— Понимаю, вам нужно еще немного времени, — Яринский покровительственно похлопал меня по плечу. В уголках его полных губ пряталась довольная улыбка: уж он то уловил перемену в моем настроении.

— Благодарю за понимание, — справившись с собой, я осадила ростовщика ледяным взглядом и отвернулась. — Хорошего вам дня.

И не давая ему ни времени попрощаться, ни возможности последовать за мной, скрылась за дверью подъезда.

Как только оказалась в квартире, на меня сразу же налетели сестры.

— Что хотел этот мошенник? — с возмущением спросила Марта, помогая мне стянуть пальто.

— Да ясно что, пришел бумажками своими трясти, поддельными, — фыркнула Марина, впрочем, в ее тоне я слышала нервные нотки.

— Ты же его прогнала, как всегда, да? — с надеждой уточнила Марта, заглядывая мне в глаза, как верная собачка.

— Да. Сегодня — да, — кивнула я, все еще не до конца справившись с шоком.

Уверенность в своих силах и в завтрашнем дне стремительно рушилась под напором новых обстоятельств. Меня совершенно не страшила перспектива прожить остаток жизни, работая секретарем на кафедре. А вот стать женой такого склизкого человека, как Яринский, я, оказывается, боялась до дрожи, почти суеверным ужасом. Ложиться с ним в постель, рожать от него детей — таких же коротконогих, склонных к полноте маленьких свинов — оставить все привычные занятия и вести «жизнь, приличествующую знатной госпоже». Что может быть хуже?

— Не волнуйся, Марго, полиция наверняка во всем разберется. Ты же заявление на него писала, они обязательно все выяснят. Только надо еще немножечко продержаться, — Марина, заметив, что я вовсе не так уверена, как хотела бы показать, погладила меня по руке.

— Пойдем ужинать, мы картошку пожарили. Даже не пригорела! — похвасталась Марта, хватая меня под руку с другой стороны.

С картошкой девочки действительно справились на отлично: нарезали кривовато, зато обжарили до приятного золотистого цвета и хруста, но не высушили, и с маслом не перестарались, как в прошлый раз.

— Молодцы, — искренне похвалила я, с трудом выныривая из тяжелых и хаотичных размышлений. Сестры сидели на удивление гордые столь простым успехом.

Марина начала рассказывать, как они с самого обеда решились готовить, как долго чистили картошку и как ссорились о том, кто будет ее резать, но я слушала в пол уха.

Что же делать? Может, ну его все к чертям собачьим: сбежать куда-нибудь подальше, на восток, к границе с Китаем? «Потерять» документы, сменить имя… Нет, бред какой-то. Взять кредит? Да кто мне его даст! На вторую работу устроиться? Не пойдет, я помру быстрее, чем накоплю нужную сумму. Ну или меня посадят, что более вероятно. Или Яринский не вытерпит и найдет другой способ меня принудить.

Девочки верят, что наш долг незаконный, но наверняка это просто наивное нежелание смотреть правде в глаза. И стереотипная убежденность в том, что все ростовщики — мошенники. Однако это ведь не так.

С другой стороны, какого черта я не нашла никаких документов о задолженности среди вещей Маргариты? Разве у меня на руках не должно быть копий? И те бумаги, что привез сегодня, Яринский забрал с собой. Дал только ознакомиться, но в руках я их держала не очень-то долго.

Это немного подозрительно. Заявиться что ли к нему в контору и потребовать свои копии? Почему нет? И проверить их — обязательно сходить к нотариусу и проверить. И в полицию сходить: наверняка они даже не брались за расследование этого дела, но только прочтя заявление Маргариты я смогу понять, в чем именно она обвиняла Яринского: сама не могу вспомнить, как бы не пыталась.

Когда план действия начал постепенно выстраиваться в голове, даже дышать стало легче. Я как будто нащупала нитку, дающую направление, или взяла след, как ищейка, и теперь, воодушевленная необходимостью раскрыть самую настоящую тайну, даже приободрилась. Однако мысль об огромной сумме все равно страшила до мурашек. И о способе ее погашения натурой думать тоже совершенно не хотелось.

Вечером, лежа в полумраке, я от тревоги ворочалась с боку на бок и бездумно скользила взглядом с потолка на заклеенные выцветшими обоями стены. Мечты о новом диване и ремонте, которые уже начали казаться вполне осуществимыми, тоже пошли прахом.

Из-за тучи выглянула Луна, заливая комнату неживым серебристым светом, в котором на стене ярко выделился отклеенный угол обоев. Раздраженная тем, что он торчит поперек, я села на кровати и попыталась хотя бы пригладить его. Под рукой что-то захрустело.

Заинтригованная, я отогнула уголок и увидела, что под обоями скрыта пожелтевшая страница газеты.

Глава 3

Решив, что комната не станет выглядеть еще хуже из-за оторванного кусочка обоев, я потянула за уголок, чтобы рассмотреть текст.

«А. В. Соколовск…» — как только заметила свою фамилию в середине текста, подскочила и отыскала на столе ножницы.

В документах Марго я не находила даже паспортов ее родителей. И никакой другой информации о них — тоже. Только в свидетельстве о рождении значилось, что отец Маргариты — Алексей Витальевич Соколовский, мать — Наталья Сергеевна Соколовская. А газета обещала приоткрыть хоть какую-нибудь информацию о семье, которую прежняя владелица моего нового тела очевидно совершенно не желала вспоминать.

Я рассчитывала срезать лишь небольшой кусочек аляповатой бумаги, но чем дальше он отходил, очень плохо приклеенный и легко отстающий от газетной бумаги, тем больше вырезок открывалось взгляду. В результате, потратив около получаса, я освободила от обоев почти половину стены над диваном. На ней пестрели разной степенью желтизны вырезки из периодических изданий.

Когда я закончила и сбросила остатки бумаги на пол, в зал пришли сестры. Обе как правило уже спали в это время, но сегодня их, наверное, разбудил шум.

Увидев стену с газетными вырезками, Марта прикрыла рот ладошкой. Марина включила свет, и только теперь я заметила, что глаза у обеих на мокром месте.

— Марго, зачем ты… — прошептала младшая сестра, но задохнулась от волны эмоций.

— Идите спать. Незачем вам смотреть на это, — я подошла к выходу из комнаты, не позволяя девочкам пройти ближе.

Судя по их шокированным лицам, прежняя Марго никогда не сделала бы того, что сделала я. Но почему тогда они не собрали эти вырезки и не выбросили их? Загадка, но о ней явно не стоит спрашивать сестер. Они и так испуганы.

— Но ты же сама говорила, что все это вранье, и что читать эти бредни бессмысленно, — пробормотала Марина, впрочем не особенно уверенно.

— Однако я их не выбросила, — подчеркнула я очевидное. — Просто тогда я еще не готова была взглянуть в лицо фактам.

— Так ты думаешь, что все это, — Марта махнула рукой на стену, и по ее щеке покатилась слеза. — На самом деле правда?

— Я не знаю, — честно покачала головой и обняла сестренку, крепко прижимая к себе и позволяя выплакаться. — Но пора выяснить.

— Думаешь, где-то в этих желтушных статьях может быть подсказка, которая поможет обличить аферу Яринского? — Марина обняла Марту с другой стороны и погладила светлые волосы.

Честно говоря, я о таком даже не думала, лишь последовала за порывом любопытства. Но теперь надо внимательно все прочитать и для начала хотя бы понять, как так вышло, что отец Марго взвалил на себя столь огромный долг. Так что я кивнула и мягко подтолкнула Марту в сторону спальни.

— Идите, отдыхайте. Если среди этих… бредней я найду что-то стоящее, то обязательно вам расскажу, — еще раз покосившись на стену с газетными вырезками, желтыми и в прямом, и в переносном смысле, Марта помогла мне вывести сестру из комнаты.

Дождавшись, пока девочки улягутся, я вернулась к дивану и встала прямо на него. Читать со стены оказалось неудобно, так что я начала отклеивать газетные листы от штукатурки и раскладывать в хронологическом порядке.

К полуночи, когда, порвав парочку листов, я все-таки выстроила их по годам от самых старых к самым новым, упала в кресло и приступила к чтению. Поначалу плохо понимала, к чему ведет меня череда записей о больших банкетах и благотворительных вечерах, которые давала семья Соколовских, но чем дольше читала, тем отчетливее проступала в них печальная история.

По-видимому, местные газетчики любили обозревать торжественные мероприятия, проводимые дворянами, так же, как в моем мире журналисты с восторгом описывали подробности вечеринок, устроенных знаменитостями. И поначалу, пятнадцать лет назад, все выглядело хорошо: богатые столы, лучшие рестораны, пожертвования в сиротский приют — у князей Соколовских была прекрасная репутация.

Затем мелькнула короткая заметка о смерти Виталия Ильича Соколовского — дедушки Маргариты, после которой на протяжении года его наследник не появлялся в свете, видимо, соблюдая траур. Проблемы начались, когда Маргарите было примерно десять лет. Первые газетные заметки, обличающие походы князя Григория Соколовского в казино и его крупные проигрыши, появились именно в это время.

Правда, через несколько месяцев в газетах прекратили об этом писать. После того, как в одной из них появилось объявление о продаже загородного особняка. Деньги с него, по-видимому, и пошли на покрытие долгов.

Потом семья продала еще один особняк, находившийся за чертой города, на высоком берегу реки, в довольно живописном месте, судя по фотографии. Затем — большой пакет акций какого-то солидного завода. Князь вложил деньги в красильную мастерскую, которая обанкротилась спустя три года после начала работы, затем в какою-то сомнительную частную галерею, которая, кажется, действовала до сих пор, но прибыли тогда не приносила почти никакой. Потом последовала череда из еще нескольких неудачных вложений и карточных проигрышей, и кажется, где-то в тот момент, когда Марго было пятнадцать, глава рода все-таки взял взаймы денег у Яринского.

Судя по тому, как сильно газеты к тому моменту потрепали его репутацию, приличные организации займ ему уже не давали. Он обратился к молодому предпринимателю, коим тогда был Константин Георгиевич. И снова прогорел, а долг рос.

Последняя из газетных заметок в красках расписывала бедственное положение рода и смаковала тот факт, что у некогда состоятельной семьи осталась всего одна квартира, капитал князя истаял, как снег под весенним солнцем, и теперь пять человек ютятся в квартале, построенном когда-то для рабочих, в жилье, которое прежде занимала прислуга семьи.

Я прикрыла глаза и потерла переносицу. Да уж, ситуация. Банальная донельзя, но такая же безвыходная: дед, по-видимому, что-то в делах понимал, но как только его не стало, отец с упорством танка принялся уничтожать то, что было заработано многими поколениями его предков. Интересно, на что он рассчитывал, ввязываясь в очередное предприятие? И как вышло, что в итоге три сестры остались сиротами?

Еще раз пробежавшись по газетным вырезкам, я убедилась, что никаких сообщений о катастрофе, унесшей жизни князя и княгини Соколовских, в них нет.

Получается, записи собирала не Марго, иначе она включила бы сюда и информацию о гибели родителей. Ей лишь не хватило духу ни избавиться от этой жуткой коллекции, ни смотреть на нее, но заботливо клеил вырезки на стену кто-то другой. Уж точно не сестры. Но кто и зачем?

Еще раз вернувшись к той части истории, в которой отец взял займ у Яринского, я пробежала взглядом по двум заметкам. Первая говорила о продаже еще части акций, следующая — о том, что князь Соколовский вложил пятьсот тысяч рублей в деревообрабатывающее предприятие. Которое, конечно же, тоже закрылось.

О причинах неудач, постигающих все дела, к которым прикладывал руку отец, я не могла судить по газетным материалам. Вот бы как-нибудь узнать, почему закрылась и красильная мастерская, и древесная? И галерею бы навестить, о которой говорилось в одном из выпусков.

Как же много всего.

Я уснула прямо в кресле, утомленная ворохом мыслей, и через несколько часов вскочила с него под мерзкий звон будильника. Повела затекшими от неудобной позы плечами, чувствуя, что глаза слипаются. И решила, что уж одну пробежку могу и пропустить.

Преодолевая сильнейшее внутреннее сопротивление, упала на диван и закрыла глаза. Но сон не шел. То думалось, какая я безответственная, то в памяти всплывали детали истории, которую узнала вчера.

Пятьсот тысяч, которые отец Марго взял, когда ей было тринадцать лет. Сейчас мне двадцать два, то есть прошло примерно девять лет. И долг вырос до двух миллионов. Это сколько процентов годовых? Около сорока? Очень много, это законно вообще?

Надо все-таки забрать копию договора и тех документов, которые мне показывал Яринский вчера. И чего сразу не догадалась? Теперь придется тащиться в его контору самой.

И еще — узнать бы про те предприятия. Как жаль, что нет интернета. А ходить по архивам — то еще удовольствие. Да и не пустят меня.

Если подумать, в старых газетах наверняка должна быть информация, но не сидеть же днями напролет в библиотеке, пролистывая старые подшивки и позабыв обо всех остальных делах.

Не удалось даже задремать, так что я перестала жмуриться и осматривала комнату, особенно ни на чем не заостряя внимания. Когда взгляд споткнулся о визитку журналистки, которую я решила не выбрасывать, в голове начал постепенно созревать план. Он окончательно сформировался к тому моменту, когда я тряслась в автобусе, но его осуществление придется отложить до ближайших выходных.

Чтобы получить документы, мне пришлось на два часа раньше уйти с работы. Я даже пожертвовала обедом, чтобы успеть закончить все дела в срок, и приятно удивилась, когда Юлия Петровна сама принесла мне одноразовый пластиковый контейнер с гречкой и куриной котлетой.

— Кушайте, дорогая, — она почти материнским жестом провела по моим волосам.

Уйти мне позволили, и я направилась по адресу, который мне любезно подсказал Тарковский. Когда я спросила у него о Яринском, князь как будто оживился. Я ожидала, что он скажет что-то вроде «о, вы наконец взялись за ум и прекратили детские капризы», но он промолчал. Лишь сухо назвал дом и улицу, где находилась фирма, выдающая деньги в долг, и поспешно вернулся к работе.

В половине шестого я стояла перед красивым зданием старой застройки, расположенным почти в самом центре города, совсем недалеко от главного корпуса университета.

Аккуратные вывески, не нарушающие приятной бежевой гаммы фасада, выполненного в псевдоэллинском стиле, указывали, что здесь располагалась не только фирма Яринского, но и еще несколько организаций, которые, судя по пафосным названиям, работали только с крупными и влиятельными клиентами.

Заходить в такое учреждение в простой одежде оказалось крайне неприятно: девушка за белой стойкой в просторном холле окинула меня удивленным взглядом, который, впрочем, быстро стал непроницаемым.

— Доброго дня, — я улыбнулась, стараясь отмахнуться от чувства подавленности, которое внушал высокий потолок, декоративные колонны и лепнина на стенах. — Я бы хотела…

— Маргарита Алексеевна, какой приятный сюрприз! — раздалось справа, и эхо подхватило дребезжащий старческий голос.

Обернувшись, я успела заметить, как Яринский шариком скатывается по ступеням большой лестницы, и прищурилась. Уж не Тарковский ли предупредил тебя о моем визите, старый ты развратник?

Глава 4

— Не ожидал, но крайне рад, — Яринский суетился, усаживая меня в кресло в просторном и до тошноты пафосном кабинете.

Я ожидала увидеть что-то роде бесконечного ряда столов, за которыми улыбчивые девушки предлагают людям кредиты, но контора Яринского оказалась классом повыше. Может, где-то и существовало отделение для простых смертных, но здесь явно принимали только элитных посетителей. Тех, с кого можно стрясти баснословные суммы.

Если бы покойному князю Соколовскому вздумалось взять здесь деньги взаймы сейчас, то его бы и на порог не пустили. И так для обнищавшей княжеской семьи было бы лучше. Но что сделано, то сделано.

— Не желаете ли чаю, кофе? — старик продолжал крутиться по кабинету, как юла, и даже крикнул секретаршу.

— Ничего не нужно, Константин Георгиевич, — отмахнулась я, понимая, что даже глоток воды в горло сейчас не полезет от нервов и отвращения. — Я к вам по делу.

— О, как любопытно, — судя по легкой усмешке, мои слова Яринский всерьез не воспринял. — И по какому же?

Он сел не в начальственное кресло, а напротив меня, и вложил круглые морщинистые руки на коленях. Наверное, он ожидал, что я пришла сообщить о согласии на брак. Я с трудом подавляла улыбку, представляя его разочарование.

— Я бы хотела получить копии всех договоров о займе, начиная с того, который был заключен с вами моим отцом, и заканчивая тем, который вы показывали мне вчера.

— Разумеется, конечно, — не выказав ни малейшего признака волнения, Яринский снова позвал секретаршу. Миловидная девушка, которая, судя по затаенной злобе во взгляде, уже устала бегать туда-обратно без результата, тем не менее услужливо улыбнулась.

Отдав ей распоряжение сделать копии документов, Яринский махнул рукой и юная блондинка скрылась за дверью.

Мы снова остались наедине, и только сейчас я поняла свою ошибку: надо было взять кого-нибудь с собой. Хотя бы сестер. Хотя бы Марину. Но теперь даже секретарша, судя по стуку каблуков, куда-то ушла, и мне оставалось надеяться только на порядочность Яринского. Отсутствующую у него напрочь, судя по алчному блеску в маленьких выцветших глазах.

Стараясь избавиться от нервозности, я встала и медленно пошла вдоль деревянных полок с книгами, судя по пыльным обложкам, ни разу не читанными и стоящими здесь для дополнительного пафоса. Мои действия вызвали у банкира только улыбку — он явно чувствовал себя хозяином положения. А у меня от неясной тревоги по коже бегали мурашки.

Предстояло продержаться без скандала до тех пор, пока не вернется секретарша. И к моменту ее прихода не оказаться скомпрометированной.

Я до сих пор так и не обратила внимания на местные правила, касающиеся чести девиц. Тот факт, что мне не возбранялось оставаться на кафедре наедине с тем же Тарковским, а сестры без зазрения совести пригласили в дом Андрея, наводил на мысль, что нравы в этом мире не так уж и строги. Но одно дело — тихая беседа, которая не стала достоянием общественности, другое — факт позора или порочной связи, известный другим людям. Что-то подсказывало мне, что если секретарша застанет меня в объятьях этого мерзкого старика, то отвертеться уже не получится.

Черт!

— Вы больше ничего не хотите мне сказать? — с намеком уточнил Яринский, наблюдая за мной со своего насеста. — Быть может, все-таки оставим формальности и вы примете мое предложение? Пока что оно для вас вполне выгодно.

Угрозу в тоне он отлично завуалировал, но я отчетливо расслышала это мягкое «пока что» — небрежное и скользнувшее в словах будто невзначай.

В груди нарастала злость от собственной глупости и беспомощности. Хотелось придушить засранца хоть собственными руками, и даже ветер покачивал тяжелые занавески, намекая, что он мне союзник, и будто подбивая на сумасбродный эксперимент, но нельзя. Надо думать о будущем, прежде всего — о будущем сестер.

— Поймите, Константин Георгиевич, — нарочито медленно начала я, отмеряя каждое слово неспешным шагом. — То решение, которое предлагаете вы, для меня непростое. Если бы дело шло обо мне одной, и если бы я не несла на себе бремя репутации рода, все могло бы решиться куда быстрее, — я могла бы задушить тебя и сбежать, но увы. Скажи спасибо, что счастье семьи для меня дороже мести.

Яринский с пониманием кивнул и тоже поднялся с кресла. Кажется, направление разговора его радовало.

— Я волнуюсь… — замявшись, я попыталась состроить гримасу неуверенности и раздумий. Судя по тому, что взгляд Яринского теплел, на него мой маленький спектакль производил нужное впечатление. — В первую очередь о том, как сложится судьба сестер. И о том, как мои решения повлияют на их репутацию. Смогу ли я устроить их судьбу достойно, если сама буду выглядеть в глазах общества как… Падшая женщина, продавшая свою фамилию?

Я отвернулась от банкира и коснулась глаз платочком, который предусмотрительно вынула из сумочки. Когда Яринский попытался приблизиться, медленно отошла в сторону окна, но встала в середине, так, чтобы он не смог зажать меня в угол.

— Ну что вы, дорогая. Любому мужчине сделает честь согласие такой прекрасной, родовитой, да еще и одаренной магическими талантами дамы, — плотоядно улыбнувшись, Яринский продолжил наступать.

Я медленно кружила по кабинету, стараясь держаться от него подальше, и укрывалась то за креслами, то за столом. Наши хождения начинали напоминать неспешные «кошки-мышки», но с каждой минутой атмосфера становилась все более напряженной. Да где же эта секретарша, чего она так долго возится?

— Важно, чтобы это понимали не только вы, — я мягко улыбнулась, хотя получился, наверное, акулий оскал.

— О, разумеется. Если вы того желаете, я паду к вашим ногам, если можно так выразиться, публично! — Яринский, отодвинув офисный стул, сделал решительный шаг в мою сторону.

Я стратегически отступила к двери, рассчитывая в случае провала позорно выскочить за нее.

Оценив мой маневр, Яринский замедлил шаг. Кажется, он понял, что перегнул палку, и вскоре вовсе остановился.

Я не отказывала ему напрямую впервые, так что, похоже, он решил не давить и воспользоваться шансом.

— Что ж, полагаю, вы, как приличная барышня, мечтаете, чтобы ваше замужество было обставлено со всей возможной роскошью? — примирительно спросил он, снова усаживаясь в кресло.

Я выдохнула, но на всякий случай осталась возле полок с книгами, рядом с дверью.

— Удивительно, насколько хорошо вы понимаете душу приличных барышень, — я говорила с сарказмом, но настолько тонким, что Яринский его вовсе не уловил.

— В этом нет ничего сложного, — отмахнулся он, польщенный. — Я… постараюсь учесть ваши желания.

Мое желание — избавиться от долга и никогда больше тебя не видеть, старый развратник! Но увы, его ты точно не выполнишь. Так что пока ограничусь тем, что приму такую своеобразную отсрочку. Ты у меня еще искупаешься и в кипятке, и в молоке, и посмотрим, что на выходе от тебя останется. Уж не добрый молодец точно. Пожалеешь еще, что со мной связался, но будет поздно!

— Благодарю, — план выстроился сам собой, в одно мгновение. Очень приблизительный и шаткий настолько, что малейший порыв ветерка мог разнести его в труху. Но другого пока нет.

На несколько мгновений мы замолчали. Яринский, вероятно, обдумывал что-то насчет ухаживаний за «приличной барышней», я уже чуть ли не секунды считала. Ну где эта секретарша?!

Когда банкир хотел заговорить еще о чем-то, дверь наконец открылась. Девушка с толстой картонной папкой в руках просеменила к столу начальника и опустила на него документы.

Яринский зыркнул на нее недовольно, девочка сжалась и поспешила выскочить за дверь.

А меня больше уже ничего не интересовало: я пробежалась взглядом по первому документу и убедившись, что это тот самый договор, подхватила папку.

— Не смею больше отвлекать вас от дел, — улыбнулась Константину Георгиевичу и поспешила скрыться за дверью вслед за секретаршей, не позволив «жениху» даже открыть передо мной створку.

— Ваше общество — для меня самое приятное времяпрепровождение, — донеслось мне в спину, но я не слушала: уже опаздывала на встречу с Краузе, который обещал забрать меня и отвезти к месту первого занятия.

С ним мы приехали на тот же пустырь, где я проходила своеобразное «посвящение». Всю дорогу Эдуард ничего не спрашивал, но на папку поглядывал с заметным интересом. Однако я не спешила делиться своими планами с ним.

Выбравшись из машины, с удовольствием втянула носом прохладный и по-осеннему сырой воздух, плотнее кутаясь в плащ.

Недавно прошел дождь, трава уже начала желтеть и под ногами хрустел покров из жухлых листьев, которые плотным ковром устелили голый камень. Именно с этого участка над рекой я в прошлый раз сняла тонкий слой почвы.

При воспоминании о силе, которую я ощутила в тот день, по коже пробежали мурашки то ли страха, то ли предвкушения. День стоял ветреный и облачный, поэтому здесь, высоко над рекой, я явственно чувствовала, что могу очень многое сделать.

— Не обманывайся ощущением всемогущества, — улыбнулся Краузе, вытягивая из нагрудного кармана платок. — Ветер, быть может, и способен на что угодно, но ты пока не можешь его обуздать. Дашь ему слишком большую свободу — лишишься контроля, дашь слишком малую — и он истает, умрет в твоих руках, как дикая птица в неволе.

Теоретически я вроде бы поняла, о чем он говорит, но на практике понятия не имела, как можно контролировать ветер.

Именно этому похоже Краузе и хотел меня научить. Он подбросил платок в воздух и пока смотрел на тонкую белую ткань с вышитым на ней гербом и инициалами, она парила в воздухе, покачивая ажурными краями.

— Способ взаимодействия со стихией вам придется искать опытным путем. У каждого мага он свой, и соотношение давления и договоренности всегда индивидуальное. Однако после того, как добьетесь от стихии согласия на помощь, вам необходимо будет очень четко представить, какой результат и каким способом вы намереваетесь получить…

Я слушала, стараясь не выпадать из реальности и концентрироваться на словах Краузе. Чем больше он объяснял, тем лучше понимала, зачем читала местных классиков философии и учебник по логике.

Магия оказалась почти полностью умозрительным делом. Не существовало единой схемы или заклинания, которое можно было произнести и получить гарантированный результат. Каждый раз необходимо учитывать несколько факторов и выстраивать план действий в соответствии с ситуацией, чтобы получить результат. Прежде у меня получалось подслушивать кое-что интуитивно, но эти действия, как объяснил Краузе, не более чем проявление таланта и наития.

— Представьте талантливого художника, которого никто не учил рисовать, — говорил он, пока я пыталась добиться от ветра помощи. Стихия оказалась вовсе не такой податливой, как хотелось бы, и желала резвиться, шутить — иногда злобно — и для веселья хотя бы сорвать с Эдуарда шляпу. Не позволить этого мне удавалось с огромным трудом.

— Конечно талантливый самоучка будет находить какие-то красивые решения интуитивно, но представьте, чего он мог бы достичь, если бы ему в понятной форме разъяснили основы мастерства. К тому же, на то, чтобы самостоятельно открыть прописные истины, у него уйдет гораздо больше времени.

Я поняла метафору. Но совершенно не понимала, как совладать с ветром. И чем дольше пыталась, тем сильнее нарастало раздражение. Через двадцать минут бесплотных попыток я уже не хотела поднять в воздухе чертов платок. Хотела оторваться от земли и парить в воздухе, пронестись над гладью серой речной воды, над которой уже поднимается вечерний туман, глубоко вдохнуть и ощутить вечернюю прохладу на коже.

Как ни странно, это желание стихия уловила довольно отчетливо. Сильный порыв толкнул меня к краю обрыва, за ним последовал еще один, и еще. Не понимая, как это остановить, я беспомощно взглянула на Краузе.

Он стоял, заложив руки за спину, и молча наблюдал.

Глава 5

Стихия неумолимо тащила меня к обрыву. Забросив попытки договориться с ней, я пыталась зацепиться хоть за что-нибудь, но кроме листьев и мелких камней ничего не попадалось под руку.

Край высокого берега приближался, я зажмурилась, представляя падение, но ветер вдруг стих.

Выждав еще несколько мгновений и убедившись, что меня больше никуда не тащит, я приоткрыла сначала один глаз, потом второй. Сидела почти на самом краю, над вертикальным спуском к серой холодной воде.

Отползла в сторону и, поднявшись на дрожащих ногах, осмотрела платье. Оно оказалось безнадежно испорчено: вряд ли мне удастся вывести грязные пятна, да и зашивать такое количество дыр и затяжек на ткани уже бесполезно.

Обернувшись к Краузе, столкнулась с его непроницаемым взглядом. По его спокойному виду не удавалось понять, хорошо ли то, что мной произошло, или не слишком. Но несомненно мое падение предотвратил именно он.

— Спасибо, — собственный дрожащий голос показался жалким.

— По крайней мере, стихия отозвалась. С учетом того, как поздно в тебе пробудился талант к взаимодействию с ней, она могла и вовсе не отвечать ни на какие просьбы.

Я выдохнула, ободренная хотя бы тем, что не получу нагоняй за невыполненное задание. Но неприятный осадок в груди все же остался. Почему не получилось? Очевидно поднять в воздух платок гораздо проще, чем поднять человека, так с какой стати ветер принялся исполнять второе желание, а не первое?

— Постарайся вспомнить, о чем и как ты думала прежде чем тебя потащило к краю обрыва. И какие эмоции вызывало второе, неблагоразумное желание.

Я вдохнула, стараясь унять дрожь в коленках, и сосредоточилась. Но никаких особенных эмоций припомнить не могла. Разве что немного злилась, а мысль о полете казалась такой успокаивающей, легкой, даже нежной. Я представляла не столько само по себе физическое действие, сколько те ощущения, которые буду испытывать.

Еще немного покопавшись в памяти, выяснила, что на краю сознания мелькали мысли и о том, какой силы и в каком направлении должен дуть ветер, чтобы поднять человека, но не нанести ему вреда.

То есть, все как учил Краузе. При этом опасная шалость получилась почти без раздумий, а чертов платок так и валялся на куче листьев.

Я подняла его, отряхнула и сосредоточилась. Но быстро поняла ошибку, когда вокруг меня образовалось пустое, почти мертвое пространство, которое не отзывалось ни на какие слова. Усилием воли расслабила плечи и попыталась вспомнить это состояние «полета».

Если каждый маг сам определяет, в какой мере властвовать над стихией, а в какой дать ей свободу, то у меня кажется властвовать не получится вовсе. И попытка ветра сбросить меня со скалы это явно доказала.

На одной руке я продолжала держать уже порядком запачканную ткань, вторую опустила и, раскрыв ладонь, ощутила, как легкий поток ластится к пальцам. Доверилась ему, отдаваясь этому странному ощущению невесомости и свободы, но теперь уже думала не о настоящем полете, а лишь о том, как, повинуясь мягкому порыву, платок соскальзывает с руки, нежно оглаживая кожу кружевными краями, и зависает в воздухе.

— Отлично! — возглас Краузе заставил открыть глаза.

Платок висел в нескольких сантиметрах над моей ладонью, щекоча исцарапанную кожу.

Домой я возвращалась как шпионка с секретного задания: старалась не попадаться никому на глаза, чтобы у соседей не возникло лишних вопросов о моем внешнем виде.

Дома под причитания сестер выбросила платье. При этом девочки смотрели на меня со слишком уж сильным сочувствием, которое ситуации не соответствовало.

— Что случилось? — не вытерпела я, когда после ужина они продолжили таинственно переглядываться, ни слова мне не говоря.

— Н-ничего, — испуганно покачала головой Марта. — Все как обычно.

— Да неужели? — я продолжила смотреть на сестер в упор и вскоре младшая сдалась.

Она со вздохом скользнула в комнату с двумя кроватями, куда я обычно не заходила, уважая личное пространство девочек, и вытащила оттуда большой белый букет. С явным отвращением установив его посреди обеденного стола, она вытащила из охапки белых роз записку и протянула мне.

И раскрывать не пришлось, чтобы понять, что за «тайный» воздыхатель расщедрился на такую роскошь. Но я все же сорвала ленточку с розовой картонки и пробежала взглядом по строкам.

«Прекрасной княжнѣ Маргаритѣ, пленительнице моего сердца. К.Г. Яринский».

— Ну и пошлость! — не выдержала Марина, глядя не цветы с не меньшим отвращением, чем ее сестра. — Да как он вообще посмел?

Я вздохнула и воткнула записку обратно в листья, не без удовольствия замечая, что она немного порвалась.

— Мы не хотели тебе показывать, чтобы ты не расстраивалась. Думали завтра выбросить, когда ты уйдешь на работу, — пояснила Марта, виновато опуская взгляд. — Не сердись только, этот старик того не стоит.

На душе потеплело от трогательной заботы девочек, но увы, принять ее и просто выбросить цветы я не могла. Если Яринский выяснит — а он наверняка выяснит — что я просто избавилась от букета, нашему шаткому нейтралитету придет конец. А мне нужно время, чтобы выяснить все обстоятельства заключения договора.

— Завянут, тогда и выбросим. Цветы ни в чем не виноваты, — равнодушно заявила я и перенесла вазу в комнату. Долго думала, куда ее поставить, в итоге запихала в самый дальний и темный угол, на маленькую тумбу: так, чтобы букет пореже попадался на глаза.

— Н-но если ты принимаешь его подарки, то это значит… — Марта широко распахнула глаза, став похожей на испуганную лань.

Однако Марина, оценив обстановку, быстро догадалась, в чем суть.

— Это значит, что она тянет время. Если с Яринским ссориться, то кто знает, как он себя поведет? А если сделать вид, что Марго не против, то можно какое-то время водить его за нос!

Я бы предпочла менее радикальные формулировки, но в целом Марина права. Я одобрительно кивнула ей и отвернулась от дурацкого букета. Хоть сестра и говорила правду, на душе от этого менее тошно не становилось.

На следующий день во время обеденного перерыва я с третьей попытки сумела дозвониться журналистке, визитку которой предусмотрительно не стала выбрасывать на прошлой неделе.

«Наталья Константиновна Некрасова» — значилось на лаконичном квадрате плотного белого картона над набором из одиннадцати цифр.

— Добрый день, я…

— Маргарита Алексеевна, здравствуйте, — перебил меня низкий, но приятный женский голос.

Я на миг онемела от удивления. К счастью, сидела в почти пустой столовой и моего шока никто не видел.

Откуда у нее мой номер?

— Вы хотите дать мне интервью? — не дождавшись ответа, перешла к делу журналистка.

— Да, но не бесплатно, — судя по напористому тону, Наталья — человек занятой, так что и я решила не терять ее времени зря.

Собеседница хмыкнула в трубку. Я на секунду даже испугалась, что она откажется, но облегченно выдохнула, как только журналистка заговорила снова.

— Что ж, ладно. Давайте встретимся в шесть тридцать в кафе напротив университета и обсудим ваши условия, — в ее тоне я уловила легкую насмешку, но решила не реагировать.

Наверняка со стороны все выглядит так, будто я отчаянно пытаюсь подзаработать побольше, чтобы выплатить долг. Представив, как будет удивлена Наталья, когда узнает настоящую цену, я ехидно улыбнулась и положила трубку.

Возвращаясь на кафедру, уже пыталась продумать, как бы подать читателям новость о том, что «Эхо» — это не кто иная, как уже известная им княжна Маргарита Соколовская.

На первом этаже давали какой-то весенний концерт, на котором должны присутствовать и студенты, и преподаватели, поэтому я рассчитывала остаться в одиночестве и сделать кое какие наброски. Но в кабинете меня поджидал не очень приятный сюрприз.

Тарковский сидел, откинувшись на спинку стула, и вяло перелистывал страницы книги. Судя по его расслабленному виду, обязательное культурное мероприятие он решил благополучно проигнорировать.

Черт, теперь придется делать вид, что работаю.

Я уселась за стол, пытаясь придумать, как бы поубедительнее имитировать бурную деятельность: на самом деле большую часть важных задач я успела завершить еще до обеда, остальные можно и на завтра отложить. Но Тарковский отбросил на стол книгу, презрительно поморщившись, и поднял взгляд.

«О преимуществах традиционного воспитания для молодых девушек и юношей» — гласила обложка. Да уж, миры разные, а традиционалисты кажется везде одинаковы.

— Какими оригинальными суждениями вы планируете эпатировать публику в следующей статье? — непринужденно спросил он.

— Это пока секрет, — улыбнулась я, радуясь возможности потянуть время за разговором.

— Не желаете написать рецензию на это? — он взял со стола книгу, которую читал, и протянул мне.

Я повертела пухлый том в руках. От идеи читать его полностью почему-то тошнило. Судя по выражению лица князя, не меня одну.

— О небо, только не говорите, что вы либерал в вопросах воспитания! — я округлила глаза и уставилась на Тарковского с притворным ужасом. А книгу поспешила отложить на дальнюю полку, чтобы как можно скорее о ней забыть.

— Какой смысл цепляться за те методы, которые не помогают молодежи осваиваться в современном мире, а лишь создают романтические иллюзии о благообразии прошлого? — пожал плечами князь. — Так что, наверное, вы правы.

В общем то ход его рассуждений мне нравился, но что-то внутри подзуживало поспорить. Просто ради интереса.

— Вспомните эти слова, когда ваш сын захочет стать флористом, а дочь — торговать компьютерами, — все же не удержалась я после короткого раздумья.

— Всенепременно, — князь улыбнулся, но как-то кривовато. Мое замечание его явно задело. — Но прежде я вспомню о тех несчастных девушках и юношах, родители которых промотали состояние. Им нормальная профессия была бы полезнее знания этикета и старых традиций.

Я скрипнула зубами. Вот уж уел так уел, и крыть нечем.

К счастью, отвечать на эту почти грубость не пришлось: Тарковский, поняв, что перегнул палку, сам поспешно сменил тему.

— Пока вы выздоравливали, в группе по магической теории уже прошел зачет. Все остальные слушатели курсов получили дипломы. Ваш сейчас у меня, и я отдам вам его, как только смогу убедиться, что вы способны сдерживать порывы стихии.

Честно говоря, после вчерашнего происшествия полной уверенности в том, что я действительно могу сдерживать стихию, у меня нет, но те упражнения, которые рекомендовал выполнять князь, давались легко.

— Если не возражаете, можем провести процедуру проверки прямо сейчас, — так и не получив от меня внятного ответа, продолжил Тарковский.

— Не возражаю, — уверенно кивнула я.

Что угодно, лишь бы не симулировать работу.

Глава 6

Что собой будет представлять проверка, я представляла смутно. Честно говоря, все, что я делала — это дыхательные упражнения, во время которых ощущала с воздухом более сильный контакт, и прочла старые записи Марго по магической истории, которые нашла на дне коробки с пожелтевшими от времени книгами в дальнем углу антресолей.

Но как ни странно, этого оказалось достаточно. Тарковский задал несколько теоретических вопросов, попросил продемонстрировать упражнения. При этом он несколько раз громко хлопал в ладоши или кашлял в самые неожиданные моменты, но я ни разу не сбилась с выполнения, чем заслужила одобрительную улыбку.

Когда он протянул мне плотный лист картона, где на синем фоне белыми буквами значилось, что я прошла университетские курсы по сдерживанию магии, я чуть рот не разинула от удивления.

— И все? — недоверчиво покосившись на Тарковского, на всякий случай уточнила я.

— Да. О получении распишитесь и надо будет передать в приемную ректора, — следом в моих руках оказался белый лист, на котором уже стояли подписи напротив фамилий других слушателей курса.

— Так просто, что даже немного обидно, — усмехнувшись, я размашисто и угловато написала «Сокол» напротив строки со своей фамилией.

— Вы изменили подпись? — невзначай отметил князь, и я привычно замерла, как всегда делала, когда попадалась на каких-то мелочах, в которых мы с бывшей владелицей тела значительно отличались.

— Да. Мне показалось, эта лучше, — промямлила я.

— Как интересно, что это событие совпало с началом вашего обучения у Краузе. Милый символизм, — по-своему истолковал мои решения Тарковский.

Замечательно! Князь достаточно изобретателен, чтобы самостоятельно находить оправдания моим странностям. Вот только его осведомленность о моей жизни немного раздражает.

Заметив мое удивление, князь улыбнулся как будто извиняясь.

— В Калиновом мосту не так уж и много примечательных людей, информация о них почти витает в воздухе. Скоро и вы пополните круг лиц, которыми все интересуются, — Тарковский красноречиво покосился на блокнот, в котором я обычно делала наброски и заметки для новых статей.

— Что ж, если такова цена перемен в жизни, ничего не поделаешь, — я пожала плечами и отвернулась, стараясь скрыть нервозность.

— А если вы все же решитесь стать женой банкира, то и вовсе произведете фурор, — добил князь.

Ну разумеется, ему и это уже известно. Вот только выводы он, кажется, делает неверные. И в его голосе звучит откровенная насмешка. Но почему?

Внезапная догадка прошибла меня как молнией.

— Уж не злитесь ли вы на меня за то, что я предпочла Яринского вам?

Судя по тому, как сверкнули глаза Владислава, попала в точку. И не удержавшись, рассмеялась. Зло и почти отчаянно.

— Вы сами просили меня о браке. К тому же, я мог бы дать в вашу женскую долю гораздо больше жалких двух или трех миллионов, — справившись с эмоциями, напомнил князь.

«Жалких двух миллионов»? Умеет же ненавязчиво показать превосходство, зараза! И его миллионы могли бы стать спасением, но какая разница, чьей женой быть, если итог один — сидеть взаперти и изображать из себя благонравную девицу?

— Вы слишком долго думали над ответом. За это время я пришла к выводу, что такая просьба к вам с моей стороны просто бесчестна. Вы не обязаны жертвовать своей свободой и возможно личным счастьем, и я все равно не смогла бы принять такую жертву. Так что простите меня и давайте не будем больше возвращаться к этому разговору, — на последних словах голос предательски задрожал. Я бы могла еще кое-что сказать по поводу всей этой мерзкой ситуации, но чувствовала, что вот-вот расплачусь.

От безысходности, от накатившего вдруг чувства собственного бессилия и отчаяния.

— Да, мне необходимо было все обдумать, но не такая уж это и жертва: взять в жены красивую молодую женщину. Я бы обеспечил вас всем необходимым, мы прекрасно бы смотрелись в свете, вы носили бы лучшие…

— Заткнитесь! — прошипела я.

Ярость вскипела настолько сильно, что воспитание Марго забилось в дальний угол, полностью уступая место мне прежней.

— Вы хоть осознаете, какую чушь мелете? Вы ничем не лучше Яринского, даже хуже. С ним у нас по крайней мере честная сделка: я продаю ему молодое женское тело, он платит мне три миллиона. А вы мало того что смотрите на меня как на товар, так еще и выставляете покупку как поступок достойный и благородный.

Хотелось убежать, спрятаться и никогда больше не думать ни о долгах, ни о расплате за них. Но я стояла, гордо вздернув голову, и смотрела прямо в серые глаза князя.

Он ошеломленно молчал и хмурился. И судя по отстраненному взгляду, думал как будто не о моих словах, а о чем-то своем.

— Прошу прощения, — наконец выдавил он сквозь стиснутые зубы. — Если вы предпочитаете честные сделки, не смею мешать вам в их заключении.

Остаток дня прошел в напряженном молчании. К шести часам я даже начала скучать по непринужденным беседам, которые обычно завязывались между мной и князем примерно к пяти часам, когда у него заканчивались основные пары. Но предаваться меланхолии мешало беспокойство.

Я тщательно обдумала все, что собиралась сказать журналистке, но предчувствовала, что каверзных вопросов не избежать. Сама бы на ее месте попыталась вытянуть из столь увлекательной да еще и не бесплатной беседы все самое интересное. И сделала бы это интервью настоящим разрядом молнии среди ясного новостного неба. И Наталья своего наверняка не упустит.

Когда я подошла к кафе, то сразу заметила в окне ее изящный силуэт. Широкий пиджак с прямыми полами только подчеркивал стройную и гибкую фигуру, собранные в неряшливый узел волосы мягкими волнами падали на тонкую шею. Что-то в выверенной позе этой женщины намекало, что она не так уж проста, и что к «выходцам из народа» ее если и можно отнести, то с большой натяжкой. Но я отбросила догадки о ее происхождении. Сначала дело — потом праздное любопытство.

Наталья помахала мне рукой, как только я открыла дверь уютного заведения. И мы устроились подальше от любопытных глаз.

— Итак, сколько вы хотите за это интервью? Четыреста? Пятьсот? — деловито спросила журналистка.

— Деньги меня не интересуют, — ответила я, с удовольствием наблюдая, как в глазах собеседницы разгорается огонек любопытства. — Мне нужна информация.

Я перечислила названия предприятий, которые своим закрытием лишили отца Марго состояния.

— Я хочу знать, почему все эти… — чуть не сказала «стартапы», но вовремя прикусила язык, — организации закрылись так скоро. И еще меня интересуют подробности сделки моего отца с банком Константина Георгиевича Яринского. Разумеется, тот факт, что я задала вам эти вопросы, должен остаться в тайне.

Чем дольше я говорила, тем мрачнее становилась Наталья. Очевидно, она прекрасно представляла количество архивных материалов, которые ей предстоит перекопать, чтобы ответить на все мои вопросы. Мне даже стало казаться, что она не согласится.

Но после нескольких минут раздумий морщина меж нахмуренных бровей журналистки разгладилась. Она явно что-то придумала, и теперь цена не казалась ей столь уж высокой.

— Вы обратились по адресу, — мягко по-лисьи улыбнулась она. — Однако есть проблема: на сбор материалов мне потребуется несколько дней, а выпустить интервью с вами я должна уже завтра. Поверите ли вы в мое честное слово?

— Нет, — настала моя очередь демонстрировать оскал. — Поделим интервью на де части: крючки расставим в первой, а самое интересное прибережем для второй. Вам материал — мне гарантии.

Во взгляде журналистки я явно прочитала уважение. Она кивнула и протянула мне белую ладонь с красивыми длинными пальцами. Я пожала ее руку и мы приступили к делу.

Я выдавала заготовленные ответы, довольная тем, что угадала, какие вопросы задаст Наталья.

«Нет, ну что вы, разве плата за статьи — это деньги? Разве что на кофе. Моя настоящая цель — заставить людей усомниться, задуматься. И прийти к новым выводам, либо подтвердить истинность тех суждений, которых они придерживались до сих пор».

«Да, я работаю на кафедре наук об обществе, и возможность беседовать с коллегами, а также пользоваться библиотекой, невероятно способствует моему развитию».

«Да, я считаю, что женщины не менее способны к интеллектуальному труду, чем мужчины. Моя сестра, кстати, основала литературный клуб для дам. Собрания проходят в библиотеке по субботам…».

Как водится, самые «горячие» вопросы Наталья приберегла на конец беседы.

— Правда ли, что вы вскоре объявите о помолвке с Константином Георгиевичем Яринским? — спросила она и впилась в меня любопытным взглядом.

— О личной жизни и о творческих убеждениях я расскажу в следующий раз, — отбила я, готовая к такому повороту событий.

Журналистка не сумела скрыть явного разочарования. Она наверняка рассчитывала вытянуть из меня всю информацию разом. Однако не стала настаивать.

— Что ж, с вашей стороны это разумно. Благодарю за беседу. Когда у меня будет вся нужная вам информация, я вам позвоню.

Мы попрощались и Наталья ушла, а я решила еще немного посидеть, допивая остывший чай.

Беседа прошла успешно, но меня это не успокоило. Я волновалась, и казалось, с каждым проведенным в бездействии часом тиски нежеланного замужества сжимаются. Опоздаю на минуту — и из них уже не ускользнуть.

Вечером мое беспокойство оправдалось. Сестры, едва завидев меня на пороге, обступили с двух сторон. В глазах Марты стояли слезы, Марина смотрела со спокойной обреченностью. Она протянула мне конверт, обильно надушенный розовой водой. На тумбе, куда мы обычно составляли обувь, я заметила еще и большую коробку.

Письмо, разумеется, прислала Яринский. Он просил меня о «чести» сопровождать его на одно из мероприятий, которое должно состояться в эту субботу. Какой-то прием по случаю возвращения дочери дворянского семейства из-за границы. Ничего не значащая дружеская пирушка, однако появиться на ней в компании Яринского означает автоматически признать его своим женихом.

Черт, я не могу этого допустить. Еще слишком рано.

Глава 7

Быстро перебрав разные варианты не отказывать в предложении, но уклониться от него, я остановилась на том, который сочетал в себе простоту и даже элемент пользы. Кода решение созрело, успокоилась. И даже написала в ответ, что с радостью принимаю его предложение.

Вручила Марте запечатанный конверт и попросила ее отправить с мальчишкой-курьером, как принято среди местного дворянства.

И чем им, спрашивается, телефоны не угодили?

Впрочем, так даже лучше: лишний раз время потянем.

На все расспросы сестер таинственно улыбалась и заверяла их, что никуда идти с Яринским вовсе не собираюсь. В итоге мне удалось их успокоить, а заодно и себя. Мой план не выглядел идеальным, но казался самым выполнимым из всех.

На следующее утро уже на пороге университета ко мне подлетела стайка старшекурсниц. Ошеломленная их щебетом, напором и улыбками, я даже не сразу сообразила, что происходит.

Накрапывал мелкий дождь, мои волосы промокли еще во время утренней пробежки, хотелось спрятаться от холодного ветра в теплом коридоре, так что я поняла, что им всем от меня надо, только когда заметила в руке одной из студенток свежий номер журнала, в котором работает Наталья.

— Вы такая смелая, Маргарита Алексеевна! — раздалось откуда-то справа, но я даже не успела заметить, кто из девушек это сказал.

— Мы вами восхищаемся! Вы планируете продолжить обучение и преподавать?

Вопросы сыпались со всех сторон. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы прийти в себя и натянуть на лицо вежливую улыбку.

— Ответы на все ваши вопросы узнаете в следующем номере, — я постаралась вывернуться из плотного кольца студенток, но они обступили слишком тесно, становилось нечем дышать.

— Вы будете писать о том, как молодой девушке противостоять давлению общества?

— Раскроете ли тему о равенстве мужского и женского интеллекта?

— Чего стоят ваши заявления, если по городу ходя слухи, будто вы вступите в брак с богатым банкиром?

Я слышала вопросы, но не понимала их смысла и не собиралась отвечать. Знакомое чувство боли в груди стремительно нарастало. Пыталась вдохнуть, даже пару раз махнула руками, призывая девушек отойти хоть немного, но жест получился слабым и жеманным.

— Дамы, доброе утро, — когда за спиной раздался голос Тарковского, студентки тут же затихли, с обожанием уставившись уже на него.

В этот момент я готова была расцеловать князя, но вместо этого проскользнула мимо оторопевших девиц и поспешила скрыться за входными дверьми.

Оказавшись на кафедре, первым делом распахнула окна. Боль отступила, но грудь время от времени сдавливала мерзкая судорога. Я стояла прямо, стараясь дышать как можно глубже, до боли в ребрах, и постепенно успокаивалась.

Когда в кабинет зашел Тарковский, его плечи дрогнули от холода, но он ничего не сказал и даже не взглянул в сторону окон.

— Как вы себя чувствуете? — тут же спросил он, почти мгновенно оказываясь рядом.

— Уже лучше, — вполне искренне улыбнулась я, однако на всякий случай сделала пару шагов назад. — Спасибо, вы меня буквально спасли. Уже второй раз.

«Надеюсь, таких же поползновений, как в первый, делать не станете» — хотелось добавить мне, но я вовремя прикусила язык.

— Рад быть вам полезным, — церемонно ответил он и бросил на свой стол тот же журнал, с которым меня поджидали студентки. — На редкость любопытное интервью, — добавил он, проследив за моим взглядом.

— Вы так считаете?

Я уже окончательно справилась с последствиями очередного странного приступа, причину которого еще только предстояло понять, и продолжала говорить скорее для поддержания темы. На самом деле мнение князя меня не интересовало. Почти.

— Да. В нем нет той показной бравады и жеманности, которая прослеживается обычно в первых публичных заявлениях восходящих звезд, — заверил князь. — Но признаться честно, меня больше заинтересовали ваши слова об обучении магии. Вы в самом деле всерьез намерены постигать эту непростую науку? Даже после более продолжительного общения с Краузе?

Чего он лезет, куда не просят? Неужели думал, что мое желание изучать магию — просто блажь, которую я скоро оставлю?

— Все, что я хотела сказать о своей магии, я сказала интервьюеру, — решила пресечь расспросы я. Не хватало еще отчитываться ему о том что я умею и чего не умею.

— Не поймите мой интерес превратно. Я лишь хотел сказать, что мой прадед обладал талантом к магии воздуха и оставил кое-какие записи, старые учебники и странные схемы, которые сам я понимаю довольно смутно. Быть может, они вас заинтересуют? — пошел на попятную Тарковский.

У меня от предвкушения даже сердце забилось чаще, но я постаралась не выдать восторга. Записи по магии воздуха? Учебники? Но в библиотеке мне сказали, что учебников по этому направлению вовсе не бывает. Правда, Краузе упоминал какие-то пособия, но говорил, что мне пока рано их читать. А сам старый пень давал информацию такими маленькими дозами, что любопытство буквально меня пожирало.

— Может и заинтересуют, — делая вид, что раздумываю, кивнула я.

— В таком случае почему бы вам не приехать в мой особняк на выходных и не взглянуть на них? — судя по блеску в глазах князя, его мой маленький спектакль не обманул: он видел мой интерес и собирался им воспользоваться.

От возмущения у меня даже сбилось дыхание. Он за кого меня принимает вообще? Незамужняя девушка «в гостях» у неженатого мужчины здесь мягко говоря отхватит порцию морального осуждения от всех, кто об этом узнает. Да и на мужчину будут косо в такой ситуации смотреть, как я поняла. На кой черт ему это нужно?

Эмоции наверное крайне отчетливо отразились на моем лице, потому что Тарковский решил пояснить.

— Разумеется, я приглашаю не вас одну. Буду рад видеть и ваших милых сестер. К тому же уверен, что моя матушка не упустит случая повидаться с вами. В последний раз вы встречались еще в те времена, когда были живы ваши родители…

Сообразив, что сболтнул лишнего, князь замолчал. Но я, увы, совершенно не ощущала никакой печали по поводу смерти незнакомых мне людей, которые к тому же умудрились пустить по миру трех дочерей. Что с ними стало бы, не найди Маргарита работу?

И все же печаль изображать пришлось. Наверное, получилось не слишком убедительно. Куда сильнее, чем правдоподобие моей актерской игры, меня занимал вопрос, зачем князь вообще меня приглашает? Не отдать же книги в самом деле. Мог бы отправить их мне со служанкой или принести сюда завтра же.

Я понимала, что сую голову прямиком в капкан, но все же решилась. Еще немного подумав для виду, я все-таки кивнула.

— Я приму ваше приглашение, но при одном условии.

Тарковский заметно напрягся, видимо, ожидая подвоха. Но я всего лишь решила дать волю любопытству по полной программе.

— Вы раскроете мне тайну тех мешков, которые не так давно грузили в машину… инкогнито, — забавная сцена, которая произошла вообще-то довольно давно, очень ярко жила в памяти и до сих пор вызывала кучу вопросов.

Князь рассмеялся, и я поймала себя на том, что слышу его смех впервые. Низкий и бархатный, с хрипотцой, но очень искренний и добродушный.

— Что ж, вы не оставляете мне выбора. Ради удовольствия видеть вас я так и быть расстанусь с одним из своих секретов.

Это что, флирт? Но почему? Зачем? Почему он отказал Марго, когда она отчаянно нуждалась в помощи, но теперь делает вид, что все в порядке? Почему он ведет себя так странно?

Удастся ли мне его понять, если навещу его дом?

Может, это и рискованный шаг, но после публикации интервью все странности моего поведения можно будет подать общественности как перформанс. К тому же, этот поступок наверняка взбесит Яринского, и мысль о маленькой мести за его напор казалась очень заманчивой. Вишенка на торте — книги по магии воздуха, которые, как я убедилась за последние несколько дней, нигде больше не добыть. Разумеется, если у Тарковскго вообще есть эти книги.

Визит назначили на воскресенье, но перед тем, как навестить князя, мне предстояло отделаться от необходимости идти на прием с Яринским. В пятницу, после работы, я начала исполнять план временного избавления от этого похотливого старика.

— Тебе предстоит самостоятельно выстроить мыслеформы и правила, которые позволят эффективно выполнять те или иные задачи при помощи стихии, — говорил Краузе.

Я послушно записывала, стараясь вникнуть в суть, но руки подрагивали от нетерпения: хотелось поскорее перейти к практике. И когда наконец мне снова потребовалось приподнять над ладонью платок, вложила в этой действие столько моральных и почти физических сил, что мощный порыв, подхватив тонкую ткань, унес ее куда-то к облакам.

Нечто подобное повторилось еще раз, и еще. Золотые кроны деревьев бушевали, обрушивая нам на головы последние украшения своих ветвей, Эдуард едва ли не крыл меня матом за слишком уж рьяное усердие, но я продолжала и продолжала испытывать свои возможности, выкладываясь по полной. И добилась наконец своего: рухнула в обморок от бессилия, а проснувшись утром на ненавистном пыльном диване обнаружила, что даже головы не могу повернуть. Какой уж тут званый прием?

— Марго, ну зачем же ты так? Далась тебе эта магия? — лепетала Марта, осторожно приподнимая мою голову и буквально заставляя проглатывать очередную ложку куриного бульона. До этого она нарядила меня в домашнее платье и даже соорудила на голове нечто вроде прически. Я не возражала, хоть такая забота казалась странной.

— Неужели настолько не хотела идти с Яринским? — спросила Марина, которой сегодня пришлось заниматься уборкой в одиночку. — Можно ведь было просто сказать, что ты заболела. Не обязательно так над собой издеваться.

— Записку-то можно отправить какую угодно, он с него станется и прийти, чтобы пожелать мне скорейшего выздоровления, — с неприкрытым сарказмом напомнила я.

В подтверждение моих слов в дверь позвонили. Сестры переглянулись, видимо, тоже догадавшись, кто именно решил нас сегодня навестить.

Марта вышла в прихожую с решительным видом, но многочисленная толпа каких-то тетушек и сестер, которая сопровождала моего пока-еще-не-совсем-жениха, оттеснила ее в глубь дома.

Вся эта пестрая стая ворвалась в комнату, наперебой заверяя меня, как все они рады знакомству и как сопереживают моему нездоровью.

— Дамы, прошу вас, Маргарите Алексеевне необходим свежий воздух. Разойдитесь, — вдруг проявил недюжинный такт Яринский.

Сам он выглядел раздосадованным, увидев, насколько я бледна и слаба. Явно наделся застать меня в относительном здравии и помахать перед носом моим же письмом с согласием его сопровождать. Но выкуси, старый черт, сегодня победа за мной.

Его тетки и сестры, лиц которых я даже не сумела разглядеть за пестрыми платьями и пышными воротниками, все продолжали лебезить. Каждая пыталась привлечь мое внимание, в их речах то и дело мелькал мой титул. Они наверняка рассчитывали произвести на меня впечатление и в будущем получить от общения со мной какие-нибудь привилегии. Знакомство со знатными мужчинами, например. Эх, знали бы они, что светская жизнь почти не входит в мои планы на ближайшее будущее.

Когда в комнате стало слишком уж шумно, я прикрыла глаза и коснулась пальцами виска. Этого намека оказалось достаточно: Яринский почти криками выгнал своих спутниц из квартиры, да и сам держался от меня на почтительном расстоянии. Между ним и моим диваном двумя непреклонными стражами стояли сестры. И в этот момент я была им безумно благодарна.

— Надеюсь, в следующий раз никаких непредвиденных происшествий не случится, — ядовито улыбнулся Яринский и, не попрощавшись, наконец покинул квартиру.

«В следующий раз». От мысли, что дальше уворачиваться от его силков будет гораздо сложнее, меня начало мутить. А может, все дело в слабости после магического истощения?

Глава 8

План по избавлению от общества Яринского прошел успешно, но я не учла одну маленькую деталь: на следующий день мне почти не стало лучше, однако в доме Тарковского приходилось изображать относительную бодрость.

— Дорогие мои, вы так похорошели. Я так давно вас не видела! — мать князя, Анастасия Матвеевна, расточала медовые улыбки, щедро одаривая комплиментами и меня, и сестер.

Девочки держались свободно и явно наслаждались атмосферой тихой роскоши и комфорта, от которого наверное уже успели отвыкнуть. Но их воспитание никуда не делось: они с вежливыми улыбками возвращали пожилой, но не утратившей шарма женщине, комплименты, изящно пользовались столовыми приборами и легко поддерживали необременительную светскую беседу.

Я только наблюдала за ними, предоставляя сестрам возможность насладиться обществом жизнерадостной вдовы. Сам Тарковский тоже помалкивал, позволяя матери стать центром беседы.

Она и стала, живо описывая воспоминания о давнем прошлом.

— Вы были такой чудесной и милой девочкой, Маргарита. Я всегда говорила, что из вс вырастет достойная во всех отношениях женщина, — вещала Анастасия Матвеевна.

Сестры при этих словах ехидно переглянулись, но спорить с гостеприимной хозяйкой не стали. Похоже, она значительно приукрашивала доброту Марго, но какое это имеет значение?

— А помните те замечательные розы в нашем саду, которые вы так обожали? — продолжала вдовствующая княгиня, все больше воодушевляясь от собственных слов. — Знаете, эти кусты до сих пор украшают задний двор. Как жаль, что они уже отцвели. Владислав, тебе стоило пригласить дорогих княжон раньше, чтобы они успели увидеть! Бутоны в этом году были просто прелестными.

Я улыбнулась и коротко кивнула. Память Марго на напоминания о розах никак не отозвалась, да и неудивительно: если то, о чем говорит княгиня, действительно происходило, то настолько давно, что вряд ли вспомнила бы и настоящая владелица тела. Что уж говорить обо мне?

— А помните малышку Аннет? Вы с ней были так дружны, — не унималась Анастасия Матвеевна. Ее ностальгическое настроение уже начало раздражать, и я взглянула на князя, пытаясь намекнуть ему, что пора бы и вмешаться. Но столкнулась с его непроницаемым взглядом.

— Конечно, — когда молчание слишком затянулось, пришлось ответить мне. — Но давно о ней ничего не слышала.

Говорила наобум в надежде, что эта самая Аннет не померла пару лет назад и не поставит меня этим фактом в неудобное положение.

— О, ничего удивительного. Она у меня такая егоза! С тех пор, как уехала учиться во Францию, почти не пишет. Не дочь, а перелетная птица. Хорошо что хотя бы Владислав чтит семейные традиции и не рвется из родного города, — княгиня с нежностью взглянула на сына, он ответил ей мягкой улыбкой, но взгляд Тарковского блуждал по комнате. Он явно думал вовсе не о сыновнем долге.

Когда подали чай, Владислав наконец отмер. Будто только что вспомнив, что обещал мне книги, послал за ними слугу.

— Неисправимый прагматик! — всплеснула руками Анастасия Матвеевна. — Пригласил такую прекрасную девушку и вручаешь ей книги? Идемте лучше прогуляемся по саду. Сегодня, наверное, последний приятный осенний день, не будем же его терять.

Спорить с княгиней никто не решился, хотя погода за окном царила на редкость пакостная. Дождь пока еще не начался, но тучи нависали над землей угрожающе. Сильный ветер пригибал к желтому газону ветви яблонь и волочил по усыпанным гравием дорожкам жухлые листья. Однако я даже порадовалась, когда вновь оказалась на свежем воздухе после душного гостеприимства Тарковской.

Князь небрежно предложил мне руку и за несколько минут мы немного отдалились от его матери, которая виртуозно развлекала ничего не значащей болтовней сестер. Он провел меня по дорожке на задний двор особняка и указал на клумбу с кустовыми розами.

— Вы хотели знать секрет тех мешков. Их содержимое здесь, — он стоял чуть позади, за моим плечом, но даже не глядя на его лицо я чувствовала в голосе улыбку.

— О, слава небу, вы все-таки прячете в клумбах трупы, как романтично! А я то уже почти расстроилась, решив, что там картошка или еще что-нибудь столь же заурядное, — мой восторженный тон придал словам еще больше абсурда, и князь снова рассмеялся.

А я поймала себя на мысли, что мне нравится его смешить. Как глупо!

— Вынужден вас расстроить, хоть мне этого вовсе не хочется. К сожалению, в мешках были не трупы, — мягко возразил князь, приближаясь. Я даже почувствовала его дыхание в волосах. Или это только ветер?

— Что же там тогда такое? — я еще раз пригляделась к кустам. Они оказались ничем не примечательными, как и весь остальной осенний сад.

— В мешках всего лишь удобрения.

Ладно, это пожалуй постраннее трупов. Князь — и лично таскал какие-то мешки для сада?

Мое изумление, наверное, читалось даже по затылку, потому что Тарковский все же соизволил пояснить.

— Если те идеи, что вы писали под псевдонимом «Эхо», вам на самом деле близки, вы меня поймете. Сад — мое хобби. Не слишком достойное дворянина, по крайней мере так считается в обществе. В этом доме мало слуг, и в основном я сам делаю все, что связано с цветами и деревьями. Пару раз в год приходится кое-что заказывать в магазинах. Искать работника через профсоюз, чтобы перетащить пару мешков, долго и бессмысленно, а нанимать человека на целый год, чтобы он бездельничал — нерационально. К тому же, я ценю уединение.

Пока князь говорил, я оглядывала высокий забор и ряды деревьев, которые отделяли его особняк от других не менее уединенных и красивых загородных домов.

Когда Владислав замолчал, я обернулась. И столкнулась с напряженным выжидающим взглядом.

— Вы в самом деле боитесь моего осуждения? — невольно вырвалось у меня, когда тишина стала очень неловкой.

— Скорее вашего разочарования, — почти весело улыбнулся он.

— Напрасно, — я отвернулась, чтобы скрыть смущение. Почему-то казалось, что этот простой разговор значил для князя гораздо больше, чем я предполагала.

Хмурые тучи наконец разразились дождем, и мы поспешно вернулись в гостиную. К этому моменту Настасья — та самая работница, которая приносила мне подарок от князя — подала чай и поставила на низкий столик возле кресел тарелку с ароматным печеньем. Еще горячее, недавно из печи, рассыпчатое и посыпанное сахаром.

— У вас очень талантливая работница, — улыбнулась я князю, пробуя угощение.

Настасья смущенно улыбнулась и покосилась на Владислава. Тот кивком велел ей уйти. Княгиня, которая стояла от нас в нескольких шагах и что-то в наставительном тоне говорила девочкам, закатила глаза и показательно вздохнула.

Что не так? Разве похвала вкусной еде — не часть нормальной светской беседы?

Впрочем, я быстро выбросила эту странность из головы и даже сумела немного насладиться легкой атмосферой послеобеденной беседы. Но все же когда Тарковский наконец перешел к делу и пригласил меня в кабинет, чтобы взглянуть на книги, почувствовала облегчение. Отчего-то весь этот день меня не покидало чувство, что я совершила ошибку, но я отвлеклась от него, пока шла рядом с Тарковским по коридору на втором этаже.

Его кабинет делился на две неравные части: одна походила на гостиную, только меньших размеров, и явно предназначалась для бесед. Вторая скрывалась за дверью, но когда князь скрылся за ней, я успела заметить заваленный бумагами стол и стеллажи с книгами, расставленными настолько плотно, что их наверное оттуда уже никогда не достать.

Пока я ждала в одиночестве, неподалеку суетилась Настасья. Явно для соблюдения приличий и моего спокойствия. И весь этот фарс меня смешил: на кафедре мы с Тарковским частенько оставались только вдвоем, но никому и в голову не приходило обвинять меня или его в легкомыслии. Что же изменилось здесь?

Тишина раздражала, и я решила занять ее непринужденной беседой.

— Позволь еще раз восхититься твоими кулинарными талантами, — заговорила я, отвлекая Настасью от имитации бурной деятельности.

Работница усмехнулась и сверкнула веселым взглядом.

— Да не мои это таланты, а князя, — шепнула она, покосившись на дверь. — Летом-то он в саду пропадает или на конюшне с Вьюнком, а зимой ему делать нечего, вот и…

— Хочешь сказать, и обед и десерт — его рук дело? — я чуть воздухом не поперхнулась от таких новостей. Нет, определенно труп в клумбе был бы куда более банален по сравнению с реальностью.

— Да, почти. Я конечно у него на подхвате, но он все сам, — кивнула Настасья.

Не мужчина, а мечта: любит растения и животных, готовит хорошо… Чего же не женат тогда?

Работница тихо прыснула в кулак, и я сообразила, что сказала это вслух.

— Так и я ему говорю, мол, чего не женитесь, князь? Супруга в доме за порядком следить будет. Он и отвечает, что за порядком и сам следит, а жена нужна, чтобы любить ее. Я у него тогда спрашиваю, как же детки? Он отмахивается всегда и отвечает, что ему дети от нелюбимой женщины ни к чему. Такой вот, — под конец рассказа Настасья вздохнула. Похоже, она и в самом деле переживала за личную жизнь Владислава больше него самого.

Когда князь вышел из кабинета со стопкой потрепанных книг в руках, работница уже сбежала в другой конец комнаты и усиленно поправляла там шторы. Выглядела она так, будто мы вовсе ни о чем и не разговаривали.

Как только перед глазами оказались старые томики в кожаных обложках, я тут же склонилась над ними. Все странности Тарковского сразу вылетели из головы, уступая место любопытству, от которого зудели кончики пальцев.

Стоило только взять в руки томик, который лежал на вершине стопки, как сразу стало понятно, что его кто-то вручную распечатал еще на старой машинке а затем старательно вшил в обложку.

Учебников по магии воздуха действительно никто не печатал из-за того, что дар к управлению этой капризной стихией проявлялся крайне редко, но похоже сами маги все-таки находили способы распространять свои знания.

Я пролистала первые несколько страниц, краем глаза выхватывая отдельные строки текста и заголовки. И быстро отметила, что Краузе говорил мне почти тоже самое, что излагалось здесь.

Взялась за следующую «книгу», на первой странице которой автор оговаривал, что изложенное далее — лишь его собственные наработки и они могут не подойти другим.

Пока перелистывала бесценные — во всех смыслах — тома и пыталась понять, с чего в первую очередь стоит начать изучение, когда вернусь домой, Тарковский не сводил с меня взгляда. Я время о времени поднимала на него глаза, и каждый раз видела что-то вроде умиления на обычно спокойном лице. Может, я подумаю о странностях его поведения, но — потом.

— Вижу, вам эти книги кажутся интересными, — заговорил князь, дав мне достаточно времени, чтобы пролистать их все. Последняя кстати содержала историю магов воздуха, которая, как и все, что связано с контролем над этой стихией, почему-то оставалась покрыта завесой тайны.

— Да, эти материалы определено будут мне полезны. Благодарю, — я постаралась вернуть себе сдержанный и хладнокровный вид, но судя по улыбке Тарковского, вышло крайне неубедительно.

— Я отдам их вам, но при одном условии, — добавил князь, убедившись, что я уже попалась на крючок.

— Каком? — его слова неприятно удивили и я напряглась, готовая услышать какой-то подвох.

Книги меня на самом деле заинтересовали, но не настолько, чтобы платить за них слишком высокую цену. В конец концов меня уже обучает Краузе, и все, что необходимо, рано или поздно расскажет он. Главное, чтобы все же не слишком поздно.

— Вы прекратите изучать дела вашего отца, приведшие его к банкротству, — невозмутимо сообщил условие Владислав.

Ага! Значит в этом прошлом все-таки есть что-то достойное внимания! Иначе с чего бы Тарковскому выдавать мне фамильные ценности в обмен на то, чтобы я оставила прошлое в покое?

Скрыть торжествующую улыбку не удалось. Поняв, что прокололся, Тарковский помрачнел.

— Поймите, я прошу об этом ради вашего же блага. Вы будете крайне разочарованы тем, что ничего не найдете и впустую потратите время, — попытался настоять Владислав, но прозвучало совсем не убедительно.

— Благодарю за предложение, но вынуждена отказаться, — я поднялась и направилась к выходу.

— Я готов помочь вам с выплатой долга Константину Георгиевичу, — донеслось мне в спину.

Ого! Так значит этот секрет стоит нескольких миллионов. Как любопытно.

Я не остановилась, даже не задумалась. Если Тарковский так переживает, значит мне в самом деле есть что искать. Уже взялась за ручку неплотно прикрытой двери, когда меня достигло еще одно предложение.

— Если хотите, я женюсь на вас. Обеспечу будущее ваших сестер и ваше обучение. Не стану мешать ни вашим публицистическим проектам, ни магическим экспериментам, — судя по тому, что это предложение князь делал сквозь стиснутые зубы, ходить последним козырем он совершенно не хотел. Но вынужден.

Я замерла на пороге, так и не открыв дверь.

Невероятно выгодное предложение. Красивый и богатый мужчина, свобода от обязательств, будущее сестренок и безопасное незнание. Прошлое так и останется покрыто мраком тайны, но какое это будет иметь значение, если все и так хорошо? Просто идеально.

Такое решение было бы логичным. Таким же логичным как все, которые я принимала и в прошлой жизни, и в новой. Но я совершенно не хотела оказываться женой, взятой ради обязательства. Чувствовала, что это неправильно, что я буду несчастлива, даже имея все то, что предоставит мне титул княгини Тарковской.

Сколько бы ни искала, я не могла найти ни одного логичного аргумента, чтобы отказать князю, но чувствовала, что согласие станет самой обоснованной ошибкой в моей жизни.

— Нет, — шепнула я. Разум вопил, что это глупость, что я должна согласиться, но мерзкое чувство едва не совершенной непоправимой шибки тут же уступило место глубокому удовлетворению от верно сделанного выбора. Я ощутила себя свободной в тот момент, когда прохрипела отказ.

За спиной что-то щелкнуло. Я обернулась и уперлась взглядом в блестящее дуло пистолета, направленного на меня.

Глава 9

Я застыла от страха, все мысли разом улетучились из головы. И прежде чем я успела сообразить, что сделать или сказать, чтобы сохранить жизнь, князь сделал шаг вперед.

— Кто вы такая? — спросил он, впившись изучающим взглядом в мое лицо.

— Маргарита Алексеевна Соколовская, — мягко начала отвечать я, опасаясь, что князь мог и с ума сойти вообще-то.

— Кто вы на самом деле? — он приблизился еще на шаг. — Доппельгангер? Ведьма с западного континента? Злобный дух, завладевший этим телом?

Я прикрыла глаза и медленно вдохнула. Пожалуй, Тарковский не убьет меня как минимум до тех пор, пока не получит ответ, и теперь от того, насколько убедительно прозвучит правда, зависит моя жизнь. Не время для паники.

— У меня в самом деле есть только это имя — Маргарита Соколовская. И только ее тело. Но вы правы, я не она, — говорила медленно, глядя прямо в глаза князю и стараясь показать, что я с ним максимально честна. — Моя… душа — если можно так выразиться — попала сюда в момент, когда у Марго открылся дар к стихии воздуха. Прежде я жила в другом месте. В другом мире.

Собственные слова казались бредом, и факт существования магии в этом мире ничуть не сглаживал градус неправдоподобности моих слов.

— Вы завладели ее телом намеренно? — продолжал допрос Владислав. Судя по скепсису во взгляде, он доверял моим словам не больше, чем щебету птицы.

— Нет. Я не знаю точно, но полагаю, что умерла в тот же момент, в который Марго лишилась сознания. И случилось… то, что случилось, — я не раз думала о произошедшем, мучаясь по вечерам без сна, но так и не нашла подходящих слов, чтобы описать это.

— Вы помните как умерли? — князь похоже задался целью вытянуть из меня вообще все.

— Не слишком отчетливо. Помню боль в груди, нехватку воздуха и чувство, что сознание постепенно угасает, — я перевела взгляд с лица князя на пистолет.

Тарковский опустил оружие и нажал на курок. Оно щелкнуло вхолостую, и я с облегчением выдохнула, осознав, что моментальная смерть мне не грозила. А в следующий миг уже ощутила, как меня охватывает злость.

— Разве вы не могли бы просто спросить? Между прочим вы не первый, кто догадался, что Марго немного изменилась, — я скрестила руки на груди и оглядела Тарковского с показным презрением.

— Я признаю, что эта мера, — князь красноречиво покосился на оружие в руке, — слишком жесткая и прошу прощения. Но вы искусны в светской беседе и в обычном разговоре водили бы меня вокруг ответа, так и не дав его.

Тоже верно, но черт возьми, это не повод наставлять на меня пистолет!

— Значит, вы не Марго, но решили, что имеете право вмешиваться в ее дела, — продолжил Тарковский, хотя я даже не успела толком успокоиться. — И понятия не имеете, во что ввязываетесь. Продолжая копаться в прошлом, вы поставите под угрозу и себя, и сестер.

— После того, что вы сказали и сделали, я просто обязана все выяснить, — я вздернула подбородок, давая этому наглецу понять, что он меня не переубедит. — Впрочем, сами виноваты. Если вам так дороги эти тайны, могли бы повести себя как нормальный мужчина: проявить симпатию, убедить меня в искренней любви и предложить брак в менее напряженной обстановке.

— Не вы ли сами отвергли мои попытки? К тому же я запомнил, что вы предпочитаете честные сделки, и признаться, не слишком хотел вас обманывать, — парировал князь, убирая пистолет в ящик стола.

— О да, угрозы — это гораздо честнее, благодарю, — улыбнулась я.

Страх и злоба постепенно уходили, оставляя место язвительной насмешке.

— Пока не за что, — не менее ядовито улыбнулся Тарковский в ответ. — Мое предложение пока останется в силе. Если передумаете — я к вашим услугам.

Он подхватил со стола книги и передал их Настасье, которая, кстати, очень ловко исчезла на время нашего приватного разговора. Похоже, эта женщина куда интереснее, чем можно подумать при поверхностном знакомстве.

— Отправь в квартиру Маргариты Алексеевны, — распорядился он, и мы как ни в чем не бывало вернулись в гостиную.

Еще около часа я героически выдерживала общение со словоохотливой княгиней и даже умудрялась улыбаться Владиславу с достаточной вежливостью. Но как только такси умчало нас от особняка, почувствовала, что с плеч будто сваливается гора.

Однако поводов для беспокойства стало гораздо больше: теперь еще один человек знает, что я не совсем Маргарита. И как он распорядится этим знанием, я даже представить не могу. Интересно, по каким признакам он понял, что прежней княжны Соколовской больше нет? Может, это из-за статей в газеты? Или из-за моих отказов? Впрочем, мало ли мелочей, которые знают друг о друге люди, работающие вместе. А это значит, что странности могли замечать и другие, и я понятия не имею, сколько еще знакомых Маргариты сделали те же выводы, что и Владислав.

Ощущение удавки на горле усиливалось, так что я попыталась выбросить тревожные мысли из головы, пока не начался очередной приступ. Но беспокойство взметнулось в душе с новой силой, когда у двери в квартиру я заметила мальчишку в характерной синей одежде, который крутился на лестничной площадке и сжимал в руках конверт.

— От Константина Георгиевича, — отчитался он, протягивая мне письмо.

Вот же неугомонный старик! Прилип как банный лист.

На этот раз Яринский приглашал на званый вечер в честь дня рождения графа Панина, которому, судя по письму, через неделю исполнится пятьдесят. Мероприятие уже гораздо более серьезное, чем просто посиделки в честь возвращения дочери из-за границы. И отвертеться будет труднее.

На этот раз я отослала паренька без ответного письма. Сестры переглядывались обеспокоенно, но пока молчали. Даже Марта, которая то и дело хмурилась или подавляла непрошенные слезы, старалась держаться спокойнее.

Я раздумывала, что делать, пока готовила ужин, но на ум ничего не приходило. Девочки тихо совещались о чем-то в комнате, но когда вышли на кухню, выглядели до неприличия довольными собой.

— Знаешь, Маргарита, — начала Марта, сверкая радостным взглядом от нетерпения. — Даже если ты согласишься отправиться вместе с Яринским к графу Панину, то все равно не сможешь пойти. И мы не сможем.

Я удивленно вздернула брови, но ничего говорить не стала, позволяя сестрам поделиться соображениями.

— У нас нет подходящий случаю платьев, — торжественно завершила Марина, усаживаясь за стол.

Я не смогла сдержать улыбку, глядя на довольных девочек. Правда, в их рассуждениях закрался подвох. Технически они правы, но…

— Если я сообщу об этом Яринскому, он наверняка предложит оплатить расходы на наряды, да еще и в кратчайшие сроки, — возразила я.

— Так мы затянем пошив, — Марта даже на месте подпрыгнула от возбуждения, потом расплылась в ехидной улыбке и состроила страдальческую мину. — «Ах нет, эти кружева совсем не подходят, я не могу позволить себе выйти в свет в этом!».

Марина рассмеялась, но быстро подхватила идею:

— Какой ужас! Я только сегодня узнала, что в гостиной графа бежевые шторы! И мое бежевое платье будет совершенно с ними сливаться. Мне необходим другой цвет!

Я тоже расхохоталась над маленьким спектаклем девочек, а потом и задумалась. С одной стороны план неплох, с другой — репутация девочек может сильно пострадать.

— Вы не боитесь прослыть взбалмошными и легкомысленными? — с сомнением уточнила я, внимательно следя за реакцией сестер.

Но Марта засмеялась, а Марина только отмахнулась.

— Анжелика этим летом так долго капризничала с костюмом к балу середины лета, что портнихи не успели его закончить. И она, расстроившись, вовсе не пошла на праздник. А Евгения Панина на свой прошлый день рождения была вынуждена появиться совсем не в том платье, в котором хотела, потому что на ее наряде не успели переделать вышивку. Ты, наверное, не помнишь, потому что много работала, но мы не слишком выделимся на их фоне, — пояснила старшая из сестер.

— И повеселимся заодно, — поддержала Марта. — Давненько уже не были у модистки.

Я задумалась еще раз. Юным барышням такие капризы, пожалуй, и простят, но не мне. Однако у меня есть другие аргументы, чтобы затянуть пошив платьев. Во-первых, я безумно занята и времени на примерки у меня нет. Во-вторых, возможно, мне удастся договориться с модисткой, чтобы она «случайно» испортила платье?

— Попробуем, — наконец кивнула я сестрам. — Но помните, что от того, насколько хорошо вы сыграете свою роль, зависит наше будущее.

Девочки кивнули с серьезным видом, и я решила, что ответ Яринскому отправлю завтра в обед. Пока он пришлет мне письмо с заверением в том, что готов оплатить все расходы, уже наступит вечер, и окончательно решать этот вопрос будет поздно. А во вторник я после работы непременно должна быть у Краузе и учиться магии, значит договориться о платьях получится только в среду. Скорее всего встречу с модисткой Яринский попытается назначить на четверг, но в этот день у Марты собрание литературного клуба. Выходит, что как ни старайся, раньше пятницы мы до швеи не доберемся.

План не выглядел особенно надежным, но другого я так и не придумала. И сколько еще ждать, пока Наталья соберет информацию, тоже не знала.

На следующий день я стояла у двери на кафедру, не решаясь ее открыть. Думала о том, как буду смотреть в глаза Тарковскому после вчерашнего разговора, о том, что он уже мог предпринять после всего, что я ему вчера рассказала, и руки немели от холода.

— Доброе утро, княжна, — его голос раздался за спиной, спокойный и слегка насмешливый, будто в ответ на все мои опасения.

Я вздрогнула, но он сделал вид, что не заметил. Галантно открыл для меня дверь, пропуская внутрь. Пришлось зайти, потому что топтаться у порога и дальше становилось уже просто неприлично.

Глава 10

— Боитесь? — с насмешкой спросил Тарковский, когда дверь за нами захлопнулась.

— Справедливо опасаюсь, — поправила я, сразу усаживаясь за стол, чтобы создать между нами хотя бы иллюзорную преграду. Почему-то казалось, что так спокойнее.

— И что же я по-вашему могу сделать? Рассказать всем, что вы на самом деле не Марго? — князь рассмеялся, и даже сейчас, в атмосфере сильного напряжения, его смех парадоксальным образом казался мне приятным. — После таких заявлений меня самого могут в дом умалишенных отправить.

— Хотите сказать, что никак не используете эту информацию? — я даже фыркнула, настолько уж смешными казались собственные слова.

— Я этого не говорил. Но я не намерен вам вредить, — судя по звуку шагов, Владислав остановился у окна. Он явно не спешил приниматься за дела.

— Значит, намерены использовать новые данные мне во благо? — я уже едва не смеялась в голос.

— И этого я тоже не говорил, — ответил князь неожиданно резко.

— Так зачем вам вообще было выпытывать из меня это дурацкое признание? — не выдержала я и все-таки обернулась.

Тарковский смотрел в окно, его правая рука зависла у лица так, будто в ней должна быть сигарета. Но никакой сигареты я конечно же не увидела. Князь не ответил — впервые за все то время, которое я его знаю.

— Не смотрите на меня так. Я не курю с тех пор, как покинул военную службу, — бросил он небрежно, переводя тему.

— Мне все равно, — чувствуя, что раздражение уже едва ли не плещет через край, я пододвинула к себе календарь, в который точно что-то записывала в пятницу.

К счастью, от продолжения странного разговора меня спасли другие преподаватели. И до конца дня я без труда избегала общества Тарковского. Правда, его слова все никак не шли из головы. Я думала о том, что он сказал, вернее о том, чего не сказал: не из праздного же любопытства он меня оружием пугал. Наверняка ведь была какая-то причина, по которой он так старался подтвердить свои подозрения. Но если это не ради того, чтобы вынудить меня выйти за Яринского, и не ради того, чтобы мне помочь, то на кой черт ему это вообще понадобилось?

За попытками решить загадку я едва не забыла, что должна отправить ответ настойчивому престарелому ухажеру. Витиевато извинившись за поздний ответ, я посетовала на отсутствие подходящих нарядов у себя и у сестер, но прямого согласия присутствовать на приеме не дала.

Конечно, Яринский не идиот и заметит эту маленькую хитрость. Но чтобы выбить из меня согласие, ему придется обменяться со мной еще как минимум парочкой писем. А я уж постараюсь затянуть эти своеобразные переговоры на максимально приличный срок.

Когда мальчишка-посыльный унесся вниз по улице на белом велосипеде, сверкая синим платком, я проводила его взглядом, стараясь не думать об ощущении удавки, которая как будто все теснее сжимается на горле.

Ответ Яринского настиг меня вечером, когда я выходила из здания университета. Даже не оборачиваясь, я почувствовала внимательный взгляд Тарковского, который шел следом за мной, но он тут же свернул куда-то в сторону парковки. Разумеется я не стала провожать его взглядом — много чести.

Письмо решила не открывать. Сегодня я обещала Марине, что загляну в тот дом творчества молодежи, где она репетирует. Меня и еще нескольких членов семей других участников оркестра пригласили, чтобы обкатать на нас новую программу. Марина назвала это «премьерным концертом», и я конечно же не смогла ей отказать. А Яринский подождёт, пока у меня появится время читать всякий бред от него.

Первое время непрочитанное письмо жгло карман, но войдя в здание, наполненное звуками шагов, музыки, тихими разговорами и смехом молодых людей и девушек, я почти сразу забыла о глупом клочке бумаги. Поднявшись на второй этаж, быстро отыскала просторный зал, где в несколько рядов стояли потрепанные жизнью стулья. Марину заметила за роялем, она что-то очень эмоционально, но тихо обсуждала с Павлом Ртищевым — тем самым юношей, который выручил ее и меня на прошлом концерте, не позволив Снежину устроить скандал.

Молодой человек что-то говорил, иногда отбрасывая со лба черные волосы. Марина слушала, поджав губы, иногда кивала, иногда качала головой и что-то показывала на клавиатуре рояля, не касаясь ее, а только проводя пальцами над инструментом.

— Вижу, и средняя из княжом обрастает сомнительными связями. Будто мало вам самой знакомства с Краузе, а вашей младшей — общества Александра Морозова, — знакомый голос слева почему-то даже не удивил.

Я покосилась на Петра Ермакова, даже не пытаясь скрыть досады оттого, что встретилась с ним.

— И вам добрый вечер, — процедила сквозь зубы, давая понять, что его комментарии меня не интересуют. — Вы инспектируете не только проявления магии, но и нравственность дочерей княжеских родов?

— Небо упаси! — всплеснул руками Петр в притворном испуге. — Мне лишь небезразлично, в какой компании вращается моя дочь.

Точно не обычный чиновник от министерства. Может, бывший милиционер? Сыщик или следователь? Попробую у Краузе завтра спросить, кто этот Петр Ермаков вообще такой.

— Почему вы считаете, что внук барона фон Фреймана — сомнительная компания для моей сестры? — пошла ва-банк я, подозревая, что Ермаков знает что-то, о чем большинству других посетителей неизвестно.

— В последнее время Ртищевы в немилости в круге, — тихо ответил чиновник, поглядывая на Павла задумчиво. — Насколько мне известно, именно из-за выходок наследника. Так что рекомендую вам и вашей сестре проявить умеренную осторожность.

«В круге»… Он сказал это так, будто я должна знать, что за круг такой и кто в него входит. Что-то вроде неофициального — а может и официального, черт его знает — сборища дворян, которые следят за делами в городе? Если так, то любопытно, на самом ли деле они влиятельны, или это просто кучка стариков, которые цепляются за остатки ускользающего сквозь пальцы влияния?

Надо бы выяснить, но если спрошу на прямую у Ермакова, он наверняка сочтет это подозрительным. Я как дочь княжеского рода наверняка должна знать про этот круг и сама.

— Почему вы мне об этом рассказываете? — спросила только чтобы хоть как-то продолжить разговор и заполнить тишину до начала концерта.

— Исключительно потому, что моя дочь, кажется, все больше времени проводит в компании ваших младших сестер. И мне крайне не хотелось бы, чтобы эта компания стала сомнительной. Да и случись что с вами — у меня будут проблемы, — пояснил Ермаков с таким равнодушием, будто говорит совершенно очевидные вещи.

Для него может и очевидные.

— Уверяю, со мной ничего не случится, — отмахнулась я от ворчания надсмотрщика.

— Краузе такой уверенности не выказывал. По его словам, ваши таланты, скажем так, выше средних. И стресс для вас вреден, — покачал головой Петр.

Уж не поэтому ли ты сейчас пытаешься вогнать меня в этот самый стресс?

Я медленно вдохнула и так же медленно выдохнула, позволяя злобе покинуть грудь вместе с воздухом.

Заиграли первые аккорды скрипки, освобождая меня от необходимости что-то отвечать чиновнику, и я с облегчением перевела взгляд на сцену. Однако хоть и смотрела вперед, не видела перед собой детей и едва ли слышала музыку. Все внимание поглотили собственные размышления.

Краузе конечно же докладывается тому, кто от имени закона его контролирует. Логично со стороны мага поддерживать хорошие отношения с тем, кто в случае проблемы первым припрет его к стене. И про мои успехи наставник, выходит, не забывает упомянуть. Но почему Эдуард не рассказал о моих способностях мне самой? Не хотел волновать? Или опасался, что я поспешу распорядиться ими на свое усмотрение? Или пытается контролировать? Насколько вообще обоснованы его решения и действия?

Слишком много вопросов. Часть из них стоит задать завтра, если моя сила не угробит меня раньше, конечно.

К тому моменту, как я разобралась с новой информацией, концерт уже подходил к середине. Марина и Павел на этот раз играли не по очереди, а в четыре руки. Хотя иногда юноша позволял ей исполнять сольные партии. В эти моменты он несколько раз сжимал и разжимал дрожащие руки, но на его лице сохранялась безупречная доброжелательная улыбка.

Интересно, что с ним случилось?

Я покосилась на Ермакова, раздумывая, стоит ли спросить у него, но чиновник сам наклонился ко мне и кивнул в сторону сцены.

— Бедный паренек. Мало того, что на него теперь вся семья ополчилась, так еще и руки избиты, наверное уже никогда полностью не восстановятся, — в голосе чиновника я расслышала даже что-то вроде сочувствие.

— Почему вы думаете, что не заживут? — я от любопытства даже подалась чуть ближе к собеседнику.

— Я думал, весь город знает, — Ермаков покачал головой и покосился на меня удивленно. — Мать из него мирового пианиста все хотела сделать, нанимала учителей. Один из них до того ему по рукам бил, что однажды пальцы переломал. С тех пор ни о какой карьере никто не заикался даже. А разговоров-то было…

Меня пробрала холодная дрожь. Да уж, действительно не позавидуешь парню. Тем более, что раз он даже с болью в руках продолжает играть, значит музыку и в самом деле любит. Зачем же было так его калечить? Уж не специально ли кто-то подговорил наставника?

Я дослушивала концерт в молчании. Печальная история Павла никак не шла из головы, и когда вечером мы с сестрами пили чай с вишневым пирогом — экспериментом Марты — я рассказала им о том, что узнала от Ермакова.

— Я тоже слышала, что учитель ему руки побил, — кивнула младшая сестра. — Очень жаль, но может, это и к лучшему? Говорят, что сам Павел не хотел выступать за деньги.

— Да, он считает, что наслаждаться искусством достойны все, и неважно, могут ли они заплатить, — подхватила Марина, которую заметно опечалил мой рассказ. — И про круг он тоже кое-что говорил… — сестра вдруг залилась краской и замолчала.

— Расскажите мне, что за круг. Я почему-то совершенно про него не помню, — попросила я, радуясь, что могу задавать девочкам подобные вопросы открыто.

Глава 11

Сестры переглянулись, Марина улыбнулась, а Марта рассмеялась в открытую.

— Конечно ты не помнишь, ты же ничего и не знала. Да и мало кто вообще знает. Это дела мужчин, да еще каких именно — известно разве что старухам. А нам они не докладываются, особенно с тех пор, как мы не ходим на званые вечера, — затараторила младшая сестра, которую, кажется, очень забавлял весь этот разговор про тайные общества.

— Ничего смешного, — одернула ее Марина. — Говорят, что Круг решает все самые важные вопросы, связанные с дворянскими родами в городе. Даже бракосочетания проходят только с одобрения тех, кто в него входит.

Неужели? Я вопросительно изогнула бровь, но мои возражения Марта высказала прежде, чем я успела открыть рот.

— Не преувеличивай. Этот ваш круг — наверняка просто кучка стариков, которые мнят себя хозяевами жизни. Что-то не припомню, чтобы кто-то всерьез ходил на поклон в какое-то тайное общество, чтобы испросить разрешения на брак. Да и вообще, ничего конкретного про дела этого твоего «круга», — сестра передразнила, придав голосу комично-мистический тон, — совсем неизвестно. Вот подумай, хоть кто-нибудь когда-нибудь говорил что-то вроде «по велению круга я сделал то или это»?

Устав говорить, Марта замолчала и обмахнулась рукой. Марина, сраженная хлынувшим на нее потоком аргументов, ненадолго замолчала. Мне показалось, ее несколько уязвили рассуждения сестры: обычно в их паре именно Марина брала на себя роль самой рассудительной, но это вовсе не означало, что у ее младшей сестры нет мозгов. И в этот раз в ее словах есть доля истины. Однако…

— Власть не обязательно реализовать напрямую. Договоренности и осторожно брошенные в благодатную почву слова могут порой значить гораздо больше, чем прямой приказ, — пробормотала я, не столько обращаясь к девочкам, сколько пытаясь поставить на место мятущиеся мысли.

— Как красиво говоришь! Прямо хоть сейчас цитату в журнал печатай, — тут же перевела тему Марта. — Ну точно, головой ударилась. Раньше ты так не умела, хоть и была начитанная.

Сообразив, что сболтнула лишнего, сестра замолчала. Я тихо рассмеялась, чтобы сгладить неловкость, вслед за мной начали улыбаться и девочки.

Впрочем, может, я не столько веселилась из-за неосторожных слов, сколько радовалась внезапному осознанию: в последнее время я чувствовала себя собой. Не Маргаритой, не иномирянкой, вторгшейся в совершенно чуждую ей реальность, а собой и на своем месте.

Хотя я усомнилась в этом на следующий же день, сидя в кресле в кабинете Эдуарда. Он по-прежнему лично забирал меня из университета по вторникам, отмахиваясь от моих опасений по поводу слухов.

Я ожидала, что мы снова отправимся на пустырь, но за окном лил дождь, ветер хлестал его потоками по дорогам и газонам, так что Краузе привез меня к себе домой с целью «прояснить некоторые теоретические вопросы».

Сейчас он недовольно мерил комнату шагами, уже несколько раз порывался начать разговор, но замолкал.

— Кем в прошлом был Петр Ермаков? — не выдержав молчания, спросила я.

— Ты наконец-то начала интересоваться теми, кто интересуется тобой? — Краузе, недовольный тем, что я сбила ход его мыслей, состроил язвительную гримасу. — Он бывший сыскарь по магическим делам. С даром к смерти, между прочим. Слабым, потому его и списали так рано на должность контролера за отсутствующими в городе магами воздуха. Может, силой его небеса обделили, но он мозгами компенсирует. И наверняка уже продемонстрировал тебе это.

Я кивнула, припоминая вчерашний разговор. В самом деле, он отлично продемонстрировал свою осведомленность о городских делах. По-видимому, упоминание таинственного «круга» должно было особенно сильно меня впечатлить.

— Так что имей в виду, милая: я тебя прикрываю только пока ты учишься по той программе, что я составил, и выполняешь мои просьбы. За твою самодеятельность ответственности не несу, мне проблемы не нужны, — продолжил брюзжать он.

Я наконец поняла причину его недовольства. Краузе не случайно сказал про программу: он откуда-то уже знает, что я взяла у Тарковского книги. Не город, а доска объявлений какая-то: что ни сделай, все сразу становится известно любому желающему! Интересно, есть ли какие-то способы с этим бороться?

— Вы знаете что-нибудь о дворянском круге? — продолжила расспрашивать я, так как Краузе не спешил радовать меня хоть какой-то теоретической информацией о магии.

— Знаю, что тебе рано совать нос в его дела. А когда у тебя будет достаточно сил, совать нос будет уже поздно, — сверкнув недовольным взглядом, резко ответил Краузе. — И хватит пустых вопросов. Сегодня выучишь правила использования новых приемов, отработаем технику безопасности и контроль силы. Таких вспышек, как в прошлый раз, уже скорее всего не случится, но я не хочу, чтобы ты невзначай выбила чьи-то окна в попытке подслушать интересный разговор.

Следующий час я упорно твердила наизусть правила: отделять разум от эмоций, формулировать запросы с максимальной — лучше избыточной — конкретикой, не поддаваться на провокации, избегать требовательного тона и формулировок… Количество условий казалось бесконечным, некоторые дублировали друг друга, и в какой-то момент я уже начала подозревать, что выполнить их все одновременно невозможно: достаточно применить хотя бы часть, чтобы соседние дома и улицы без последствий перенесли мои промахи и неудачи в магии.

Еще часа полтора я практиковалась. В составлении запроса, в дозировании эмоций, в построении умозрительного образа — в общем, в чем угодно кроме собственно контакта с ветром. Похоже, подвергать опасности собственный дом Краузе не хотел. Однако он добился от меня удовлетворительных по его мнению результатов и отвез домой полуживую от свалившейся на голову информации.

Только лежа под одеялом и глядя на луну, которую тоже укрывали легкие темные облака, я наконец задумалась о том, почему Краузе не преподал мне все эти меры предосторожности раньше. Может, он планировал, что я постигну их постепенно, вместе с освоением самых простых стихийных действий? Но пересмотрел учебную программу, и в этом факте, а также в его словах про круг и предупреждениях на счет Ермакова мне чудился скрытый намек.

На следующий день я не нашла убедительного повода отказаться от визита в ателье. Яринский с очередной запиской, которую я получила ближе к вечеру, прислал именной сертификат на меня и сестер, который я должна была предъявить, чтобы получить платья. Банкир уверял, что они уже почти готовы и осталось только подогнать их по фигуре.

От последнего уточнения стало не по себе. Настолько, что я побледнела.

— Вы в порядке, дорогая? — спросила Юлия Петровна, которая уже пару минут пыталась заглянуть мне через плечо и прочесть письмо.

— Да, просто немного устала после вчерашнего занятия по магии, — я торопливо сложила лист белой бумаги, пахнущий приторными розами, пополам.

— Тогда идите отдыхать, до конца рабочего дня все равно осталось всего пол часа, — преподавательница заботливо погладила меня по руке, но судя по понимающей улыбке, пару строк из записки она все же успела выцепить.

Вот же старая сплетница. Теперь о том, что я могу появиться с Яринским на одном из дворянских сборищ уже на этих выходных, будет знать весь университет. Как будто задумчивых взглядов Владислава было недостаточно!

Уходить с работы раньше я разумеется не сала. Даже задержалась под предлогом сортировки документов. И до ателье, расположенного прямо в центре города, отправилась пешком. Всего-то четыре остановки, ну и что, что холодно?

Претенциозная розовая вывеска и платья с оборками в витрине смотрелись какими-то обрюзгшими на фоне по-осеннему хмурой улицы. Казалось, что это место цепляется за остатки былого величия и давно угасшей популярности. Судя по тяжелому убранству зала и откровенно пожилым швеям, это место давно не в фаворе среди молодых дворянок. Что ж, неудивительно. Яринский вряд ли следит за женской модой.

Настроившись разыграть из себя самую капризную клиентку за всю историю ателье, я переступила полог. Дверь мне услужливо открыл швейцар, сестры уже дожидались на диване в гостевой зоне. Марина потягивала чай, Марта с увлечением перелистывала страницы какого-то модного журнала.

— Ну и зачем заказывать их, если в салоне ни одного модного платья? — возмущалась младшая сестра, указывая ладонью на страницу. — Вот же прекрасный пример коктейльного. Если бы местные швеи потрудились его повторить — хотя бы частично — может, к ним заглядывали бы не только пожилые графини и жены нуворишей.

Я небрежно бросила в руки первой попавшейся швее сертификат и с трудом сдержала желание протереть после него пальцы.

— Что ты такое говоришь, Марта! — я ободряюще улыбнулась сестре, намекая, что она на правильном пути. — Мы в прекрасном ателье с богатой историей и его хозяйка наверняка знает, что нужно истинным леди.

— О, наконец-то в моем заведении благоразумные молодые барышни, — низкий и глубокий женский голос, раздавшийся за спиной, застал меня врасплох.

Обернувшись, я едва не ткнулась носом в грудь высокой и во всех отношениях выдающейся пожилой дамы. Она разглядывала меня сверху вниз, гордо вздернув голову, ее необъятная грудь, подчеркнутая пышными белыми рюшами на рубашке, вздымалась волной и дрожала при каждом вздохе. Множество юбок еще сильнее увеличивали и без того пышные бедра и делали владелицу ателье похожей на стог свежего сена. Разве что пахла она средством от моли с привкусом ванили.

— Вы Маргарита Алексеевна, я полагаю, — протянула она все тем же грудным голосом. — Я Анастасия, для вас — просто Анастасия. Хозяйка.

«Чья?» — так и подмывало уточнить, но я решила придержать язык. Зато сестры, не обремененные ни моим возрастом, ни положением старшей в семье, молчать не стали.

— Рады лично познакомиться со столь выдающейся и известной в нашем городе женщиной, — Марина мягко улыбнулась и они с Мартой почти синхронно сделали книксен.

— А уж как я рада, — скривилась в ответ владелица ателье. Двусмысленность слов она явно расслышала. — Прошу пройти за мной, я покажу ваши наряды. Их пошили по указаниям вашего…

— По указаниям Константина Георгиевича, вы хотите сказать? — поспешила перебить ее я, пока она не выдала что-нибудь вроде «вашего покровителя» или еще похуже.

— Да, разумеется, — снова скривила круглое лицо Анастасия.

Швеи засуетились, создавая вокруг бессмысленную толкучку и видимость какой-то странной торжественности. Должно быть, такое проявление уважения нравилось их пожилым клиенткам, но меня мельтешение нафталиновых юбок перед глазами ужасно раздражало. Я в самом деле начинала выходить из себя, воздуха опять не хватало, и к моменту, когда нас завели в комнату с тремя платьями на пожелтевших от времени манекенах, уже действительно была готова устроить в этом «заведении» настоящий ураган.

Платье, которое, судя по именной табличке, предназначалось мне, стало последней каплей в и без того малом сосуде моего терпения.

Глава 12

— Я в этом в люди не выйду, — совершенно искренне возмутилась я, разглядывая бесконечные ряды рюшей на бежевой юбке и огромный бант за спиной.

Это что, шутка какая-то? Если нет, если это — действительно хороший тон на местных банкетах, все равно даже пистолет у виска не заставит меня влезть в такое отвратительное платье.

Сестры с не меньшим ужасом смотрели на наряды, предложенные им. Не менее старомодные и слишком уж тяжеловесные для их совсем юного возраста.

— Может, вы и правы, стоит добавить рюшей еще и на лиф, тогда образ получится более сбалансированным, — кивнула владелица ателье и подала знак швеям. Те перестали суетиться вокруг меня и переметнулись к платью.

Я вздохнула чуть свободнее, но все равно чувствовала, что от спертого воздуха и бесконечного мельтешения юбок голова кружится все сильнее. Надо срочно что-то с этим делать: вряд ли на этот раз Тарковский окажется рядом, чтобы в очередной раз меня спасти.

— Девочки, подробно объясните Анастасии, чем именно мы недовольны, — я повернулась к сестрами так, чтобы надменная огромная дама не видела выражения моего лица, быстро подмигнула девочкам и, отмахнувшись от очередной швеи, поспешила к выходу. — Мне нехорошо, надо подышать свежим воздухом.

Не позволяя никому меня проводить, выскользнула из ателье и свернула с широкого тротуара в уютный двор с парочкой раскидистых деревьев, под облысевшими кронами которых стояли давно не крашенные скамейки. С облегчением опустилась на одну из них и прислушалась к ощущениям.

Дышать становилось проще, мир перестал вертеться перед плывущим взглядом, и хоть я все еще чувствовала слабость, она хотя бы не мешала думать.

Итак, сильное волнение, шум, большое количество людей вокруг и душные помещения — вот факторы, которые могут спровоцировать очередной «приступ» магического возмущения. И что-то мне подсказывает, что эти приступы — не совсем норма. Или даже не совсем магия? Не солгал ли мне Краузе, когда сказал, что так проявляется недовольство стихии, или, может, он и сам точно не знал, в чем проблема?

В деталях припоминая все те случаи, когда мне вдруг становилось плохо, я начала ловить отголоски и других ситуаций: одновременно знакомых и нет. Снова просторная аудитория, наполненная студентами, и я перед ней. Десяток вкладок, открытых на мониторе компьютера, и стопка курсовых работ, неровно сваленных в углу стола. Голод, усталость, собственный хриплых голос, мельтешение вокруг, крики… «Скорую!».

— Марго! — я вздрогнула, вырванная из воспоминаний окриком Марты. — Это совершенно невозможно. Напиши пожалуйста Константину Георгиевичу, что это ателье не отвечает никаким современным требованиям, — со смехом говорила она, приближаясь.

Я поднялась и натянула на лицо улыбку. Картины далекого, уже почти эфемерного прошлого все еще стояли перед глазами, но живу я сейчас, и решать надо насущные проблемы.

— Что, ни одного подходящего платья? — на всякий случай уточнила я у Марты.

Та кивнула, расплываясь в веселой улыбке.

— Даже разыгрывать ничего не пришлось, наряды этой мадам и правда безвозвратно вышли из моды, — подтвердила она.

Домой мы вернулись поздно. Я поленилась готовить и мы с сестрами поужинали в милом кафе неподалеку от ателье, и оказавшись в квартире, почти сразу разошлись по комнатам.

Я до сих пор чувствовала слабость и надеялась, что усну, как только голова коснется подушки. Уже предвкушала утреннюю пробежку и то, как прояснится в голове после нее, но сон не спешил заключать меня в объятья.

Стоило только закрыть глаза, как в памяти тут же раздавался крик.

«Скорую!».

Сквозь нечеткость воспоминаний я видела кабинет, очень похожий на тот, в котором работаю сейчас. Людей в строгих костюмах, чувствовала все нарастающую боль в груди. Но вдруг какая-то неведомая сила ударила, выбивая из легких остатки воздуха, а вместе с ними, кажется, и саму душу. Сознание яркой вспышкой взметнулось над полом и погасло, а потом зажглось вместе с очередным вдохом — уже на крыльце университета имени Распутина.

Так ли уж случайна моя смерть и мое пробуждение в этом странном мире, или кто-то в самом деле посодействовал перерождению?

Я прокрутила воспоминания еще раз, тщательно вглядываясь в каждую деталь собственных ощущений, но так и не смогла заметить вокруг никого и ничего подозрительного. Впрочем, магу вовсе не обязательно быть рядом, чтобы совершить обряд.

Проснулась я разумеется разбитая, и даже пробежка под аккомпанемент шуршащих листьев и гомона сбившихся в стаи птиц не подняла настроения. Входя на кафедру, я думала, что хуже уже быть не может, и мечтала только о чашке кофе, но по взглядам, которые тот час же на меня устремились, поняла, что этому дню еще есть чем меня удивить.

Юлия Петровна поглядывала на меня с любопытством и сочувствием, Григорий Остапович — с явным осуждением. Выражение лица Владислава оставалось нечитаемым, но судя по тому, каким холодом блестели карие глаза с янтарными искрами, случилось что-то малоприятное.

На несколько мгновений я опешила, а когда все же собралась с духом и уже решила спросить, в чем дело, Тарковский бросил на мой стол какую-то желтушную газету — сборник местных сплетен.

«Княжна Соколовская беременна?» — вопрошал один из заголовков передовицы.

Я с удивлением пробежала взглядом по строкам желтушной заметки. Ее автор со слов одной из швей, которая конечно же пожелала остаться анонимной, рассказал о резком ухудшении моего самочувствия. Приплел и тот факт, что я уже отказывалась посетить «некое мероприятие для узкого круга лиц», на которое должна была явиться с Яринским. Из из совокупности этих незначительных событий сделал свой феерический вывод.

Я усмехнулась и небрежно вернула газету на стол Владислава. Если ему нравится читать такого рода издания, разве я могу запретить?

— Будете оспаривать? — князь вопросительно изогнул бровь, кажется, несколько удивленный моим спокойствием.

— Не хватало еще спорить с дураками, — отмахнулась я и вернулась к рабочему месту.

На этом вопрос оказался исчерпан. Вернее, так я думала до тех пор, пока на обеде не получила очередную записку от Константина Георгиевича.

Перечитала ее несколько раз, пока пила чай и ловила на себе любопытные взгляды студентов. Похоже, слухи расползлись уже по всему университету и особенно внимательно за мной следили именно здесь. Кажется, все вокруг ждали, что я вот-вот сорвусь с места и побегу в сторону уборной. Что за глупость?

Яринский в письме уже откровенно угрожал, но прикрывал истинные намерения беспокойством о моем здоровье. Сокрушался о «гнусных журналистах», которые так извратили факты, и предлагал мне отказаться от визита к графу Панину. Однако за этим предложением крылся явный намек: если я не составлю ему компанию и на этот раз, следующая статья обо мне будет уже куда менее безобидной. Похоже, в конце концов этот наглый банкир решит настолько испортить мою репутацию, чтобы у меня и вовсе не осталось выбора.

Перечитав записку в очередной раз и убедившись, что вено поняла все скрытые в ней намеки, я отложила лист бумаги и прикрыла глаза. Именно сегодня, после ночи тяжелого сна, под серым осенним небом, мне впервые по-настоящему захотелось сбежать. Сменить имя, покинуть город, забрав с собой только диплом и знания, полученные здесь за пару месяцев. Не слышать больше в свой адрес это идиотское и совершенно бесполезное «княжна», и просто жить, отказавшись от обязанности расплачиваться с кучей долгов — моральных и материальных — которые даже не я сделала.

Наверное, так бы и поступила в порыве апатии, если бы не мысль о сестрах. Девочкам нужен не только защитник и не просто старшая сестра-квочка, которая вместо матери удачно выдаст их замуж. Им нужен кто-то, кто научит их рассчитывать и на себя в том числе. Я им нужна: как человек, а не как исполнитель чужой работы.

— Прошу прощения, княжна, с вами все в порядке? — я даже не вздрогнула, услышав голос Тарковского. Настолько привыкла, что даже странно.

Посмотрела на него, но не ответила: лгать не хотелось, отвечать правду и вовсе опасно.

— Не доверяете, — князь с пониманием улыбнулся и без приглашения уселся за стол.

— Вы бы тоже не доверяли человеку, который пару дней назад угрожал вам, — выдохнула я, переводя тему в безопасное русло шутки.

— Прошу вас, пистолет был не заряжен. Я бы не посмел всерьез угрожать женщине, — поморщился Тарковский.

Тем временем внимание студентов и тех немногих преподавателей, которые предпочитали обедать в общей столовой, все сильнее сосредотачивалось на нас.

— Вам бы тут не задерживаться. Я не против обменяться с вами еще парочкой колких реплик, но если мы будем беседовать слишком долго, история о моей беременности может обрасти новыми подробностями, — я указала взглядом на стайку старшекурсниц, которые переводили оскорбленный взгляд с меня на князя и обратно.

Владислав засмеялся, его тихи и глубокий голос заставил меня невольно улыбнуться в ответ. Умеет же быть приятным собеседником, если захочет!

— Даже если и так, про меня вряд ли станут писать в газетах, — отмахнулся он.

— Думаете, вы настолько скучная персона? — спросила я только для поддержания разговора.

— Думаю, что просто не осмелятся, — в голосе князя появились стальные нотки, но мягкий взгляд сгладил странное впечатление от резкой перемены тона. — Даже если я осмелюсь сопровождать вас на прогулке. Скажем, в эту субботу?

Удивленная предложением, я даже не сразу нашлась, что ответить. Зачем ему? Что еще он хочет у меня выведать? Или снова угрожать собирается? Да и вообще, в субботу же прием у Панина, так какого черта он творит?

От размышлений отвлекла короткая трель телефона. Я включила его и пробежала взглядом по короткой строке сообщения. Писала Наталья.

«Я нашла информацію, подготовьте самые горячіе подробности своей личной жизни. Завтра въ 18:30 на томъ же мѣстѣ».

— Боюсь, в субботу я могу быть занята, — я улыбнулась князю и поднялась из-за стола, слишком взволнованная, чтобы продолжать с ним беседу.

— Уж не намерены ли вы в сопровождении Константина Георгиевича явиться на день рождения графа? — в вопросе Владислава злоба граничила с явным удивлением.

Я лишь пожала плечами: все зависит от того, насколько полезной окажется информация, собранная журналисткой, и успею ли я использовать ее за оставшееся очень короткое время.

Глава 13

На встречу с Натальей я летела окрыленная, но в душе прочно поселился страх. Я понятия не имела, что ей удалось раздобыть, но чувствовала, что информация может сдвинуть дело с мертвой точки. Мне бы хоть найти тоненькие ниточки, ведущие к прояснению той давней истории, а уж я сумею за них зацепиться.

В кафе собралось довольно много людей, впрочем, неудивительно: погода стояла на редкость пакостная, накрапывал мелкий дождь. Рабочий день уже закончился и многим хотелось нырнуть в теплый уютный уголок в ожидании автобуса. Как бы я хотела, чтобы сюда меня привело не очередное дело, а просто желание немного согреться.

Журналистка уже поджидала за тем столиком, за которым мы сидели в прошлый раз. При виде меня она вполне искренне улыбнулась, но в ее глазах я сразу заметила жадный блеск предвкушения: она чуяла сенсацию так же верно, как я — полезные сведения, которые она собиралась сообщить. Оставалось только надеяться, что сегодня мы будем довольны друг другом, и что наши интересы совпадут.

— Итак, — я в предвкушении потерла руки, как только сделала заказ и официант отошел от столика. — Я вся внимание.

Наталья вытащила из сумки несколько плохо сделанных ксерокопий, однако текст на них оставался вполне читаем. Я перебирала бумаги под ее пристальным взглядом.

— Незаконность сделок по этим сведениям доказать, увы, не удастся, однако распределение активов, которые принадлежали вашему отцу, выглядит весьма любопытно, — подсказала Наталья.

Я уже и сама заметила, что среди имен новых владельцев акций, домов и долей предприятий, которыми прежде владел князь Соколовский, мелькают в основном три фамилии: Снежин, Яринский и Морозов. Князь, банкир и промышленник фактически поделили между собой состояние дворянской семьи. И это явно не случайность.

Увы, сами по себе документы, с которых Наталья каким-то удивительным образом умудрилась снять копии, оказались лишь указаниями на факты продажи и покупки. Иногда отец отдавал имущество напрямую одному из них, иногда — посредникам, которые затем перепродавали большую часть полученного все тем же трем известным мне лицам. И картина сразу же становилась более чем ясной: чтобы окончательно подтвердить права на новое имущество и избежать вопросов в будущем, новым владельцам выгодно жениться на дочерях бывшего владельца. Имущество, полученное ими явно не слишком честным путем, можно записать в приданое и таким образом обелить сделки окончательно.

От Снежина я уже избавилась — по крайней мере на время. И интерес Андрея Морозова к Марте становится теперь понятным. Так же, как и упорство Яринского. В общем, я попала.

Подняв взгляд от документов, я посмотрела на Наталью. Она постукивала пальцами по столешнице с показным равнодушием, но то и дело бросала быстрые взгляды на мое лицо. Сочувственные взгляды.

— Та еще вонь стоит от этого дела, — вдруг заговорила она, когда заметила, что я больше увлечена ее лицом, чем чтением. — Мы перешагнули середину восьмого тысячелетия, но богатые мужчины до сих пор считают, что женщин можно купить, продать и приложить к дорогим активам в качестве приятного бонуса. Ради небес, скажите, что вы собираетесь с этим что-то сделать, или я начну думать, что трачу время зря.

Я улыбнулась, чувствуя, как с каждым словом собеседница распаляется все больше. Мне очень нравился ее настрой.

— У вас какая-то личная история связана с проблемой объективации? — уточнила я, не успев подумать, есть ли вообще такие слова в местном русском.

— Объективация… — медленно повторила Наталья, будто пробуя новое слово на вкус. — Приравнивание людей к неодушевленным предметам. Очень точное наблюдение. Вы в самом деле почти так же талантливы, как о вас говорят.

Я фыркнула, не зная, как реагировать на этот почти комплимент, и решила проигнорировать его.

— Да, я собираюсь по крайней мере попытаться «что-то с этим сделать», — вернулась к теме поскорее, чтобы не заострять внимание на непривычном для этого мира слове. — И начать хочу с интервью. Уверяю, вам понравятся ответы, которые я подготовила.

Еще около часа Наталья вытягивала из меня все жилы вместе с подробностями личной жизни. Я же старалась выдать всю информацию в самом выгодном для себя свете. В результате, перечитывая то, что она записала, осталась очень довольна: выходило, что героиня интервью — ужасно страдающая молодая женщина, которая отдает себя на милость нелюбимого жениха (требующего с нее непомерно огромную сумму) ради спасения сестер.

Отдельно попросила журналистку упомянуть о возмутительной байке про мою беременность и намекнуть в материале, что появилась она не без содействия «жениха». Наталья конечно же не собиралась выдвигать прямые обвинения, но составлять факты в красивый ряд она умела гораздо лучше, чем автор той мерзкой заметки.

В общем, Яринского я изобразила в самом неприглядном свете. Мое же благородство будут оплакивать все дамы высшего света.

Мы попрощались с Натальей на удивительно дружеской ноте.

— Сообщите, если вам понадобятся еще какие-нибудь сведения. Надеюсь, я смогу помочь, — заверила она, ни словом не обмолвившись о цене.

— Спасибо. Вы тоже можете ко мне обратиться, правда, я понятия не имею, чем могла бы быть вам полезна, — ответила я любезностью на любезность, но Наталья на миг изменилась в лице: ее взгляд заострился, ноздри слегка раздулись, и она стала походить на собаку, напавшую на след. Похоже, для нее мое обещание прозвучало не как пустые слова. И если так, то я скоро узнаю, что ей то меня нужно.

Вернувшись домой, я, к собственной досаде, снова застала в гостях Андрея. Он мило беседовал с сестрами, и Марта вполне дружелюбно ему улыбалась. И надо было этому сопляку притащиться к нам в дом именно сегодня?!

Я натянула на лицо милую улыбку, чтобы не вызывать подозрений, и зашла в дом, излучая доброжелательность.

— Маргарита Алексеевна, добрый вечер! — едва заметив меня, Андрей тут же вскочил, уступая стул.

Сестры засуетились. Марта пододвинула мне тарелку с рыбным пирогом, Марина поставила перед носом кружку с ароматным чаем. Знают же, две мелкие негодницы, что я не очень хорошо отношусь к таким гостям в доме, и все равно его пригласили, а теперь заглаживают вину.

— Рада тебя видеть, Андрей, — я пригубила чаю, наблюдая, как юноша мнется и не знает, куда деть руки от смущения. — Надеюсь, мои сестры не слишком тебя задерживают?

Стула на кухне всего три, и он теперь вынужден стоять передо мной как нашкодивший мальчишка перед учителем.

— Нет, что вы! Мы прекрасно провели время за беседой о современной литературе. Признаться, я и не подозревал, что у Марины Алексеевны такие глубокие познания в этой области, — комплимент в сторону сестры сопровождался пылким взглядом, который, впрочем, юноша быстро направил в пол.

Вот же поганец. Наверняка ведь знает про планы своего отца, наверняка увивается за Мартой не просто так. Как и у всех остальных «женихов», у этого есть план. Но в отличие от Марины, которая за Снежина выходить совсем не хотела, Марта, кажется, смотрит на Андрея как минимум с затаенным любопытством. Что ж, придется разочаровать ее, пока не стало слишком поздно.

— Однако я и правда слишком злоупотребил вашим гостеприимством. Прошу меня простить, — юноша откланялся — на этот раз куда более изящно и естественно, чем в прошлый — и направился к двери.

— Марта, будь добра, проводи гостя, — кивнула я сестре. Та и сама уже вспорхнула с места.

Когда за гостем защелкнулся дверной замок, вежливая улыбка сползла с моего лица сама собой. Я смотрела на сестер, которые, чувствуя мое недовольство, притихли.

Стоит ли рассказывать им о плане? Не наделают ли они глупостей, если узнают, что всех нас уже поделили между собой влиятельные мужчины этого города? Не захотят ли они сдаться, или наоборот, что-то предпринять без моего ведома?

— Юные леди, будьте добры не принимать больше в нашем доме сомнительных молодых людей, — процедила я, мысленно отмечая, что выпечка удается Марте все лучше и лучше.

— Почему же сомнительных? — вскинулась младшая сестра. — Он вполне приличный юноша. Да, не из дворянской семьи, но и в родственники он нам не набивается. Ты же сама рекомендовала поддерживать контакты с разными людьми, равзе нет?

Я вздохнула, видя искреннее возмущение на лицах обеих девочек. Нет, лучше все-таки рассказать. Если просто запрещу им, вряд ли они меня послушают, да еще и сочтут свихнувшейся самодуркой.

Я медленно и обстоятельно сообщила сестрам обо всем, что узнала от Натальи. И показала бумаги, которые которые конечно же прихватила с собой. Девочки внимательно слушали, и как только в истории о новых владельцах состояния, некогда принадлежавшего нашей семье, прозвучала фамилия Морозова, Марта уже не могла сдерживать слез.

Марина обняла ее за плечи, и сестры дослушали мой рассказ вместе.

— Теперь вы понимаете? — я выложила перед ними ксерокопии.

Марина еще раз внимательно их изучила, то и дело кивая. Марта почти не смотрела: она водила пустым взглядом по кухне, едва заметно кусая губы и комкая в руках платок.

— Ноги его здесь больше не будет! — наконец, прошипела она. — Подлец, идиот!

Я наблюдала за всплеском злобы, не пытаясь его остановить. Такие эмоции вредно копить в себе.

Однако когда сестра немного успокоилась, я накрыла своей ладонью ее маленькие руки и взглянула в глаза.

— Ты молодец, что все правильно поняла, но если ты резко прервешь общение с Андреем, заговорщики поймут, что их план раскрыт. Это может быть опасно: мы и так уже разозлили Снежина, и неизвестно, какие еще проблемы он может нам доставить. Поэтому лучше тебе держаться с юным Морозовым как обычно. Но со всеми предосторожностями, разумеется: не встречаться наедине, не принимать подарки… в общем, ты и сама все прекрасно знаешь.

Я говорила медленно, стараясь мерным тоном успокоить сестру. Даже получилось, правда, она поджала губы и теперь с преувеличенным интересом разглядывала свои ногти.

— Н-не получится, уже поздно, — пробормотала она, и я почувствовала, как все тело сестры начинает дрожать.

Вместе с ней задрожала и я. Какую глупость Марта уже успела сделать? Неужели этот паршивец вынудил ее совершить что-то совершенно непристойное?! Если так, я собственными руками его задушу, никакая магия не понадобится!

Глава 14

— М-мы наедине оставались, — сквозь всхлипы медленно поясняла Марта. Говорить ей удавалось с трудом из-за подступающих к горлу слез. — И он меня целовал!

Я в напряжении ожидала новых подробностей, но их не последовало.

— Только целовал и все? — уточнила на всякий случай.

Марта посмотрела на меня удивленно и кивнула.

— Разве этого мало, чтобы опорочить честь девицы? — она снова всхлипнула и прикрыла лицо руками.

Я же, несмотря на искреннее горе сестры, облегчено выдохнула. Ох уж эти дети. Нет, Андрею конечно всыпать бы по первое число, с другой стороны — он мог еще и чего похуже сделать.

— Не волнуйся, — я прижала младшую сестру к себе и погладила по волосам. С другой стороны ее уже обнимала и утешала Марина. — Ты сказала, что вы были одни?

Марта подняла на меня полный надежды взгляд и неуверенно кивнула.

— Вот и хорошо. Значит, если кто-то вздумает припомнить эту историю, отвечай, что она — клевета, что Морозов решил опорочить твое имя с целью нечестным путем получить твою руку. Слово княжны против слова сына обычного торговца, и свидетелей нет. Кому поверят? — я еще раз провела по волосам сестренки, которая уже начала успокаиваться.

Спустя пару минут остаточных всхлипов и размышлений на ее лице появилась даже робкая улыбка.

— И разумеется, больше никаких свиданий с Андреем наедине, — строго наказала я.

Марта кивнула и вытерла мокрые раскрасневшиеся щеки. Мы с Мариной отправили ее в ванную, и теперь настал через поговорить со средней сестрой.

— Скажи, вы ведь с Павлом Ртищевым в последнее время неплохо поладили? — аккуратно начала я.

Марина поморщилась, как от зубной боли.

— Если хочешь выдать меня за него — забудь. Ртищевы мягко говоря не в фаворе в свете: дворянская фамилия, но занимаются сельским хозяйством. Ни нувориши их не любят, ни старая знать. Только проблем наживем, — протараторила она на одном дыхании.

За логичными рассуждениями явно слышалась нервозность.

— Я ничего такого не планировала, но чем он тебе не угодил? — я хотела поговорить вовсе не о замужестве, но любопытство взяло верх.

— Он… — Марина задумалась и ее щеки слегка порозовели. — Странный какой-то, я его не понимаю. Играет бесплатно в любительском оркестре и еще — я точно знаю — за ужины в каких-то кафе на окраине. А в остальное время пропадает вместе с отцом то за городом, на полях, то за какими-нибудь документами. Но у него ведь талант, я вижу, как он наслаждается музыкой каждый раз, когда касается клавиш рояля! Даже через боль. При этом про большую сцену и слышать не хочет: даже если кто-то просто шутит об этом, Павел всегда злится. Ах, мне бы хоть четверть его таланта, я бы разбогатела на концертах!

Сообразив, что наговорила много личного, Марина замолчала. Я обняла ее за плечи, стараясь показать, что она может мне доверять и что я не осуждаю ход ее мыслей.

— Каждому свое. К тому же, тебе не стоит себя недооценивать. Если хочешь большего, чем любительские концерты, давай подумаем, что можно сделать. Но сегодня я хотела попросить тебя о другом: надо выяснить, известно ли Павлу что-нибудь об этом полумифическом дворянском «круге». Но выяснить осторожно, как бы между делом.

Марта ненадолго задумалась, но решительно кивнула.

— Могу попытаться. Вряд ли он сможет назвать имена, но откуда-то же его семья должна знать, что она у круга в немилости, — произнесла она, озвучивая мои собственные мысли.

После того, как уложила сестер спать — с некоторых пор я желала им спокойной ночи и гасила в комнате свет, перед этим обняв обеих — уселась за письменный стол. За ночь предстояло написать еще одну заметку. Я долго билась над формулировками, чтобы они не звучали слишком скандально: ничего не утверждала, лишь перечисляла ситуации и задавала вопросы, оставляя ответы на суд читателей.

Должны ли живые люди идти впридачу к ценным бумагам? Продается ли чужая свободная воля за контрольный пакет акций завода или просто за то, чтобы не умереть с голоду и не лишиться крыши над головой? И если не продается, то стоит ли нищая свобода без гроша того, чтобы за нее цепляться? Обо всем об этом моим читателям предстояло подумать.

Сама я понятия не имела, как на них отвечать, и считала их чисто риторическими, однако прекрасно понимала, что эта заметка еще сильнее усугубит мой трагичный образ жертвы жестоких обстоятельств. Чего я собственно и добивалась.

Утро пятницы оказалось настолько промозглым, что я впервые за несколько дней пропустила пробежку. Кутаясь в пуховый платок, зашла на кафедру, как всегда мечтая только о чашке горячего кофе и тридцати минутах тишины, но взгляд первым делом зацепился не за чайник, а за букет. Нежно-розовые пионы в изящной белой вазе украшали угол моего стола. И судя по тому, с каким тонким вкусом собран букет, он точно не от Яринского.

Никакой записки, пролившей бы свет на личность дарителя букета, в цветах я не обнаружила. И на протяжении дня мне поступали письма только от престарелого «жениха». Он предложил несколько вариантов ателье, в которых по моим меркам успеют к завтрашнему вечеру подогнать платье. Я выбрала одно, название которого показалось не слишком вычурным, и с тяжелым сердцем отправила согласие присутствовать на вечере.

Понимала, что рискую репутацией и своей, и сестер, но если я где-нибудь и смогу выведать информацию, которая миновала страницы официальных документов, то только в самом сердце этого серпентария.

Яринский не спрашивал, понравился ли мне букет, что только убедило меня: цветы прислал не он. Но кто?

Ответ нашел меня ближе к вечеру, когда, как обычно, я уже не работала в ожидании конца дня, а Тарковский прятался на кафедре от настойчивых студентов и пытался отдохнуть между дневными и вечерними парами.

— Вам понравился букет? — спросил князь как бы между прочим, когда мы говорили о погоде и об унынии пейзажа за окном. — Надеюсь, он внес в вашу жизнь немного красок.

Я конечно подозревала, что цветы мог оставить он, но признание так ошеломило, что сбило с мысли на несколько мгновений.

— Все-таки признаетесь. Зачем тогда было дарить их анонимно? — не ответив на его вопросы, принялась задавать собственные я.

В конце концов, какая ему разница, понравился мне букет или нет? У него наверняка какие-то свои цели, и они точно не в том, чтобы меня порадовать.

— Анонимный воздыхатель нисколько не вредит репутации почти обрученной дворянки, в отличие от явного поклонника. Так что не советую вам меня обличать, — князь улыбнулся, намекая, что эту новую странную идею он не оставит.

— Моя репутация и так уже на дне выгребной ямы: согласно последним новостям, я скандалистка, имитировала беременность и от отчаяния бросилась в объятья старого и безродного, но богатого банкира. Потенциальный любовник станет лишь перчинкой в и без того пересоленном блюде, — фыркнула я, стараясь не смотреть на Владислава.

Он улыбался, и от вида едва заметных ямочек на его щеках сердце предательски трепетало.

— История в ателье — лишь досужая сплетня, о ней забудут через пару дней. В том, что девица с фамилией выбирает мужчину с деньгами, по большому счету тоже нет ничего предосудительного. Но вот ухажер накануне почти что помолвки — это настоящий скандал, — выразил мнение Тарковский. — Вам пока неплохо удается лавировать между собственными интересами и общественным мнением, но все же я вижу, вы не до конца понимаете ситуацию. В вашем мире нравы были иными?

Я вздохнула и облокотилась плечом на стену рядом с окном, в которое упорно смотрела, чтобы не переводит взгляд на собеседника. Моросил мелкий дождь, в такую погоду хотелось вернуться домой, поужинать с семьей, а потом укутаться в плед и читать что-нибудь глупое и романтичное. На худой конец заниматься статьями, но уж точно не тащиться в ателье за очередным безвкусным платьем.

— В моем мире репутация в целом значила гораздо меньше… — начала я, и сама не заметив, очень увлеклась рассказом. Про права женщин, про Советский Союз и то, как за сто лет деление на дворян и простых людей сменилось на деление по достатку и доходам.

Кажется, я говорила бессвязно, но воспоминания хлынули бурным потоком, и мне никак не удавалось их остановить. Мысли об удобной одежде и быстром интернете, как ни странно, вызывали едва ли не слезы, но стоило подумать о сестрах и о магии, которую я получила здесь, как недостатки нынешней реальности становились совершенно незначительными.

Князь ни разу меня не перебил. Более того, все время, пока говорила, я ощущала на себе его внимательный, пронизывающий взгляд. Но боялась посмотреть на него в ответ.

— Не так уж и много отличий. Вашими стараниями скоро станет еще меньше, — сказал Тарковский с неожиданной теплотой, когда я наконец замолчала. — Но надеюсь, здесь вы не будете так одиноки.

Умудрился же расслышать самое важное! Хотя я ни словом ни обмолвилась ни про семью, ни про друзей. Может, этим себя и выдала?

— Вы очень легко поверили в историю о переселении моего духа. Почему? — спросила я, чтобы поскорее перевести внимание с больной темы.

— Вовсе не так легко, как может показаться со стороны, — князь шагнул ближе, мне показалось, рассматривал мое лицо так, будто видит впервые. — Я долго наблюдал за вами, копил несоответствия. Для людей, мало с вами знакомых, они не так уж и заметны, но если дать себе труд приглядеться, то легко увидеть и другую манеру поведения, и идеи, совершенно не свойственные молодым дворянкам, пусть даже и из обнищавших родов. Но я до последнего сомневался, даже после того, как вы умудрились мило побеседовать с моей матерью, не обменявшись с ней колкостями ни разу за все чаепитие.

Так вот зачем он меня звал! Это нелепое представление тоже было частью проверки.

— Окончательно я убедился в том, что вы не прежняя Маргарита, когда вы второй раз отказались выйти за меня. Прежняя Марго не упустила бы такую возможность и перешагнула бы через гордость ради такого шанса. Но не вы.

Князь замолчал, и я понятия не имела, что ответить на его откровенность. Поблагодарить? Вот еще! Спросить, что он теперь будет делать с этой информацией?

— К тому же, есть еще одна деталь, которая помогла мне увериться в том, что вы — совсем другая Маргарита, — вдруг продолжил Тарковский. — Прежнюю Марго я не любил.