Слуги его

Пролог

Скачут кони, мчатся кони, да сквозь ночь торопятся слуги его. Пьяный месяц скрывается за еловым горизонтом, и не видать в этой ночи ни зги. Мчит всадник, летит всадник, из последних сил торопится, да куда его выведет эта ночь? Ковыль да дорожная пыль. Мох да пепел.

Ветер завывает на перекрестке, и всадник сбавляет ход своего коня. У того ножки-веточки трясутся от усталости, того и гляди издохнет. Да чего животину губить? Да чего человеку в этом лесу гнить?

Там по большаку ещё несколько вёрст, домчит до руин и пожарищ. До костров. До сожжённого леса, который жгли молодые бесы, да, молодые бесы. Пепел и кровь…

Покуда горел лес, покуда танцевал бес, покуда кровавым ветром носился меж костров нечистый, за много верст в палатах царских рекой серебряной текли слёзы. – Царица, царица наша матушка! – доносился вой сенных девок из каждой комнаты. Никто из них не посмел в ночь выйти во двор. Никто из них не смел поднять взор. Потому что страшнее, чем сама смерть, была участь встретить царя...

Царь Иоанн сидел у ночного озера, а на руках его непробудным сном покоилась царица Анастасия.

– Небо сегодня звёздами, как жемчугом, расшито, Настюш. Точно твоё полотно, что ты Ванюше на именины вышивала. Оно ему не понравилось, да ты не переживай, подрастёт, уму-разуму наберётся, оценит твой подарок. Что говоришь? Что коня вороного не нужно было мальчишке дарить? Так, полно, Настюш. Меня отец в четыре года на коня посадил. А ордынские дети? Говорят, вообще в сёдлах их матери рожают. Представляешь, посажу тебя в седло, заставлю нашего следующего мальчишку или девчонку рожать. Что улыбаешься?

Царь поцеловал супругу в губы, утёр рукой кровавый привкус железа и вновь зарылся лицом в длинные чёрные волосы царицы.

– Слушай, а чего ждать? Я сейчас коня возьму, и мы помчим отсюда. Далеко-далеко. Ванюшу на Андрюшку оставим, а сами поедем в те земли, где солнце светит весь год и дивные звери и птицы живут. Там никто не будет знать о том, что я царь. О том, что ты царица. Будем жить, пахать плодородную землю. Не шучу, что ты. Вырастим, помнишь, фрукт такой был, ну этот, как его… арбуз. Вот будем их как раз выращивать. Ну, видишь. Всё же не так плохо, Настюш. Вот уже и загадали себе жизнь тихую. Человеческую.

Царь поцеловал царицу в лоб и улыбнулся.

– Ладно, Настюш. Всё, полно. А то замёрзла ты. Вот сейчас прям и пойдём на конюшню. И лошадь заберём. Ты спи, звёздочка моя ненаглядная, спи, я тебя донесу, ты у меня такая лёгкая, точно пёрышко совиное. Спи. А проснёшься – далеко будем. Далече...

Иван встал на колени и, не выпуская из объятий своей жены, попытался подняться. Медленно, превозмогая усталость, он, пошатываясь, встал. Сделал один шаг, другой, а затем нога его подвернулась, и рухнул царь, только не выпустил из рук тело царицы.

– Настюш. Глина родная ближе тебе земель солнечных. Знаю, что ближе. Хочешь здесь остаться – останемся. Только вернись ко мне. Глаза открой…

Голос Ивана дрожал, хрипел и превращался в шёпот. Подул сильный ветер. Пыль поднялась в воздух и медленно опустилась на окоченевшее тело царицы и замерзающего грязного царя.

– Ваня, вставай, – донёсся хриплый и полный горечи голос из самого сердца тьмы. Подле царя возник силуэт мужчины в длинных белых одеждах, явившегося сюда с дуновением ветра. Единственного, кому было под силу летать наперегонки с самим ветром.

– Андрей, друг мой, посмотри, что они сделали с моей Настенькой...

Иван Васильевич поднял на друга полные слёз глаза. Князь Курбский опустился на колени рядом с царем, протянул руку, будто бы убедиться, что перед ним действительно тело царицы Анастасии, да Иван прижал мёртвую жену к себе ещё крепче.

– Не тронь! Не тронь её, Андрей. Она спать хочет.

– Она умерла, Ваня! – проревел князь Курбский. – Умерла! Господи, Ваня! Ты же клялся мне, что от всех смертей убережешь её! Ваня!

Даже в ночи было видно, что зелёные глаза князя поменяли цвет на алый, а лицо мужчины словно вытянулось.

– Дай мне, я спасу её! – воскликнул князь. – Тот, чья кровь во мне, он же мог мёртвых к жизни возвращать. Мог же! Уступи.

– Андрюша, друг мой, день я с ней здесь лежу. И, видно, тебя позвали, чтобы вернуть нас… Не вернёшь ты её к жизни. Что там в рукописи говорилось? Тело тёплым должно быть, а любовь моя холоднее, чем снег...

– Ваня, тогда в палаты пойдём. Тебя потерять не хочу. О детях своих подумай, если ради меня жить не хочешь. О ваших с Настенькой детях.

Царь навзничь откинулся в холодную землю. Ему были безразличны мольбы друга, мысли его были далеко. День он уже мечтал заболеть, окоченеть и остаться в этой земле вместе с любимой супругой. Да только смерть от него отворачивалась.

– Ваня, ты просил так не делать, но если ты не уйдёшь, я…

– Прикажешь мне? Возомнил себя царём мёртвых, да, Андрюша? Ты колдовство своё бесовское не смеешь на мне испытывать. И на Насте я не дал бы тебе испытать, и она сама против этого всегда была… Против…

– Да, я был противен ей, знаю, – усмехнулся Андрей. – Сама упрашивала меня, чтобы я агнцем сделался и на заклание пошёл по доброй воле, и сама же потом взгляд отворачивала. Как и все вы...

Но царь, казалось, совсем не слушал то, о чём говорит его лучший друг, и лишь смотрел в звёздное небо. И на языке его застыло одна фраза: “Против всего этого”.

Ещё какое-то время мужчины молчали. Князь Курбский раненым зверем ходил из стороны в сторону, а царь лежал в грязной траве, обнимая умершую жену, пока наконец не позвал друга.

– Андрей, видишь ты теперь, что смертным неведомо. А вдруг колдовская сила её сгубила? Смог бы ты силу колдовскую почувствовать?

Князь сначала даже не понял, что Иван Васильевич к нему обращался. А потом обернулся, словно его пчела ужалила.

– В палаты вернуться надо, Ваня.

– Нет, Андрей. Нельзя. А если прознает кто?

– И так все знают, что царица умерла. А пока ты следом отправиться хочешь, беда какая с детьми приключиться может! И сбудутся те самые слова…

Обоих мужчин словно ошпарило. И князь и царь вспомнили полыхающий город и женщину, сидящую на крепостной стене. Коса её переливалась на солнце чёрным золотом. Кокошник был расшит зелёными камнями, а доспехи покрыты разноцветной змеиной чешуёй и камнями. В том городе сгубили её детей и слуг. В том городе казнили её воинов. В том городе человечьи войска пересекли границу мира людей и вторглись в земли невиданных существ и освобождали эти земли для того, чтобы люд христианский жил здесь. И когда чаша терпения царицы этих земель переполнилась, она явилась сама.

Но не молила. Не говорила. А просто смотрела взглядом, древнее, чем камни и ели. Жгла этим взглядом одного-единственного человека: царя Иоанна Васильевича, что был из рода Рюриковичей.

Мира хотела с тобой, но ты ответил войной. Камни пусть говорят, пусть стекленеет взгляд. Род угасает твой. Сын мрёт один и другой, пусть одного убьёшь сам, другого болезням отдам. Собакой сдохнет жена. И не она одна. Ты же сойдёшь с ума. Вот, царь, твоя война. Всех, кого любишь, убьёшь. Следом и сам падёшь.

И Рюрика род умрёт. Сто лет — как один год. Сто лет — и всё здесь падёт. Ещё триста — восстанет народ. И не будет царей и людей. И не будет власти твоей. Ты познаешь, как камень разит. Ты познаешь, как сердце болит. Ты посеял гнев и огонь. Ты пожнёшь только прах, смерть и боль.

Когда сдохнет твоя жена, да начнётся моя война. Тогда я приду за тобой. И твой род порастёт травой.

Закончив свою странную песню, женщина обратилась крылатой змеёй и взмыла в небо. Ведьма и нехристь, что ещё можно было от неё ожидать?

— Андрей, – прошептал царь. — Андрей, я детей ей не отдам. Андрей, надо войско собирать.

Язык царя заплетался. Князь хотел помочь ему встать, но царь протянул ему тело своей жены.

– Возьми её. Отнеси её в покои. А я следом вернусь. Негоже, чтобы меня в таком виде люди видели.

– Нет, мой царь, – учтиво сказал князь и бережно принял тело царицы. Она улыбалась. В свой последний миг она улыбалась, и на её губах застыла эта светлая и добрая улыбка. – Вместе пойдём. А кто посмеет хоть что-то сказать против тебя…

– Убивай их, Андрюша. И никакой им всем пощады. Дозволяю тебе, хоть бочки крови их набирай, только найди мне виновников. А когда виновников найдём, соберем такое войско, которого свет не видел.

Царь медленно шёл к палатам. Гнев переполнял всё его тело, и оттого уверенной стопой он уже ступал по земле, а Андрей нёс на руках царицу и ступал следом.

– Вот увидишь, Андрей. Войско соберем. Бабка моя не один секрет припрятала. И ты не будешь один в своём грехе и одиночестве. Других сделаем.

Андрей пребывал в задумчивости, и уставший голос друга почти не беспокоил его, но фразу про других мужчина не понял.

– О каких других ты говоришь, Ваня?

– О балиях я говорю, Андрюша. О тех, кто был бы равен тебе, и всех этих тварей, что переполнили наши православные земли, уничтожить смогли бы. Чтобы не было в деревнях леших и русалок, чтобы лихо по дорогам путников не подстерегало. Чтобы упыри да оборотни кровавую дань не собирали. И чтобы не мой род, а род этой каменной ведьмы оборвался. А её я выставлю на площади на потеху люду. Её змеиную кожу сдеру с неё живьём и сапоги прикажу сшить себе и мальчишкам моим. Чтобы знала она место своё, и не смела угрожать единственному владыке этих земель.

– Ты что, Ваня, решил бросить вызов Хозяйке? – Андрей наконец-то осознал, о чём говорил царь и испугался.

– Не хозяйка она нам! И не будет ей никогда! – рявкнул царь. – А кто её Хозяйкой назовёт, будь то дитя, старик, мужчина или женщина, крестьянин, боярин, дьякон, да хоть сам Господь Бог! Тому голову с плеч – долой!

Вдалеке закричали первые петухи, призывая солнце на борьбу с непроглядной холодной ночью, что оплетала бесконечные золотые поля да тёмные леса.

Глава 1

Юноша лет пятнадцати стоял на крепостной стене и жадно поглощал печёное яблоко. С отцом, князем Вяземским, юный Афанасий прибыл в Коломенский удел, как только всадник доставил письмо с известием о смерти царицы. Юный князь не очень любил покидать родное поместье, однако, как говорил сам Иван Андреевич, все его сыновья должны по стопам его пойти, а для того часто в люди выезжать, чтобы каждого знали.

С каждым годом дел у Афанасия становилось всё больше, а свободы — всё меньше. Он уже, как и старшие братья, ходил в военные походы, вот только в гущу сражения его пока не пускали. А сражаться Афанасию хотелось. Страстно хотелось. Многие говорили, дескать, Афанасий хочет своего старшего брата Василия, по кличке Волк, превзойти. Но истинные намерения юноши были молве неведомы. Он и сам себе боялся признаться в них, да только стоял на крепостной стене и словно выискивал кого-то среди прохожих, пока, наконец, глаз не зацепился за белый охабень, расшитый золотыми и синими цветами. Его обладатель сидел на берегу небольшого озерца — там, где обычно бабы стирали бельё.

Прежде, когда князь Андрей входил в палаты, взгляда от него не могли отвести ни женщины, ни мужчины: рослый, статный, с глазами зелёными, точно молодые еловые иголки, и волосами цвета первых солнечных лучей, правая рука царя Ивана и его лучший друг — он предпочитал белые и золотые тона в одежде. Часто и вовсе в заморское платье рядился, чем вызывал недовольство бояр.

Заметив князя, Афанасий поспешил вниз по лестнице, но на последних ступенях столкнулся с темноволосым мальчишкой лет одиннадцати и сбил его с ног. Мальчишка в красном кафтане скатился вниз.

— Эй, смотри, куда бежишь! Я батьке пожалуюсь — он тебя выпорет, — потирая ушибленную задницу, проворчал мальчик.

— Я сам кого хочешь выпорю, — огрызнулся Вяземский и, не подав парнишке руки, помчался дальше.

Чего-чего, а вот пожаловаться отцу — Алексею Даниловичу — его сын Фёдор боялся. За свою недолгую жизнь Басманов-младший твёрдо уяснил, что отца не трогают ни уговоры, ни слёзы. А за жалобу Фёдор первым получал кнута, хоть и был боярским сыном. Но чужим людям знать это было не обязательно, и иногда угрозы маленького Фёдора их пугали.

Басманов поднялся, отряхнулся, пригладил взъерошенные чёрные кудри и похромал вслед за своим обидчиком. Нужно было хотя бы узнать его имя и статус. На будущее. Когда Фёдор вырастет, станет большим и сильным, он обязательно отомстит. В этом боярский сын не сомневался.

Когда Вяземский добежал до озера, он увидел, что рядом с князем теперь стоит мужчина. Его тёмные волосы отливали рыжиной. Он был невысок, коренаст, и в тёмном армяке с красным кушаком казался каким-то холопом. Однако с князем смел говорить непростительно дерзко. Вяземский спрятался в кустах и навострил уши. Мужчину он видел впервые, более того — впервые видел, как кто-то смеет повышать голос на князя Курбского. Афанасию это казалось в принципе невозможным.

С князем Андреем Курбским Вяземский познакомился девять лет назад, когда ездил с отцом и братьями в Полоцк. Братья в очередной раз подшутили над Афанасием, подбросив ему в кровать ужа, зная, что любых змей мальчик до смерти боится. Проснулся Афанасий на рассвете оттого, что скользкая гадина заползла ему под рубаху, желая согреться. От страха мальчишка змею не убил, как надеялись братья, а зарыдал и в одной рубахе и портах побежал прочь из крепости. Бежал долго, пока к озеру не выбежал. У воды решил он умыться, да берег оказался крут, и свалился мальчишка в воду, да глубоким озеро оказалось. Там и начал мальчик задыхаться и барахтаться — и совсем бы на дно пошёл, если бы не всадник, проезжавший мимо. Ни секунды не думая, сбросив с себя кольчугу, всадник нырнул в воду и поплыл на помощь мальчишке.

Когда Афанасий пришёл в себя, перед ним стоял самый настоящий ангел. В белых заморских одеждах. При белом коне. Весь сверкал — или от воды и солнца так показалось мальчику. Незнакомец заботливо улыбался Афанасию, но в его глазах столько боли было, столько тоски, что мальчишка невольно не поблагодарил, а лишь спросил:

— Почему тебе грустно?

— Потому что я скоро умру, — тихо ответил мужчина. Он снял с коня дорожный мешок и достал из него сухую рубаху. — Надевай, замёрзнешь — заболеешь. А тебе пожить ещё нужно.

— А почему ты, господин, умрёшь? Ты сильно болеешь? — спросил мальчик, наспех переодеваясь в сухую рубаху.

— Потому что я обещал тем, кого очень-очень сильно люблю, что буду их защищать.

— Но как же ты защитишь их, если умрёшь?

— То мне неведомо, мальчик. Господь укажет мне путь.

— А тебе обязательно умирать? — не унимался Афанасий. — Ты же хороший, ты, вон, меня спас! Братья мои и папка так бы никогда не сделали.

— Боюсь, что обязательно. Тебя спас — и остальных спасу, — улыбнулся мужчина. — Скажи, кто твой батенька? Почему ты вообще в этом озере оказался?

— Не скажу. Я умыться сюда пришёл. Ну и упал с берега, а плавать толком не умею.

— Вещи-то у тебя не крестьянские, — подметил мужчина. — С войском приехал?

Вяземский насупился.

— Ну, с войском. Только там все у царя пируют, а мне неинтересно. Ни капельки.

— Царь неинтересный? — улыбнулся Андрей.

— Ну да. Он важный такой — он же царь. И батенька мой, и братья рядом с ним тоже такие важные становятся. А я не хочу. Вот пироги пекут у царя — вот пирогов хочу. А смотреть там, слушать — не желаю.

— Пироги и впрямь царские кухарки вкусные пекут. Поедем, добуду нам пару пирогов.

— А ты не скажешь моему отцу, что я чуть не утонул?

— Не скажу, — улыбнулся князь. — А ты про пироги вспомнил — я даже сам захотел. Смерть смертью, а для пирогов всегда место найдётся.

Мужчина перекинул кольчугу через седло, поёжился в мокрой одежде.

— Ну, мой безымянный маленький любитель пирогов, поедем?

— Меня Афанасий из рода Вяземских зовут.

— Вяземский? Так ты, стало быть, молодой князь? Значит, не только пироги поедать должен, но ещё и наши земли защищать!

— Как-то ты много про князей знаешь, — нахмурился мальчик.

— Ну, так я тоже князь. Андрей Курбский. А князьям нужно держаться вместе. Вместе так сподручнее и пироги есть, и людей защищать. Ну что, маленький князь, поедем к царю?

Афанасий вздохнул, сгреб в охапку мокрые вещи и поплёлся к лошади.

— К царю в таком виде — батенька наругает. Так что придётся к батеньке сначала.

— Как скажешь, — Курбский подсадил мальчика на коня и запрыгнул в седло следом.

— Князь Андрей, а давай ты умирать не будешь? Если смерть придёт — я тебя защищу, — сказал Вяземский и посмотрел на своего спасителя снизу вверх. — Ты же сам говоришь — нам, князьям, вместе надо и пироги есть, и сражаться. Ты можешь постараться не умирать, пока я чуть не подрасту и воином не стану?

Искренность мальчика тронула Курбского до глубины души. Царь и царица и впрямь обратились к нему с жуткой просьбой, исполнив которую он, скорее всего, умрёт. Но мальчишка Вяземский... Такой искренний, добрый и светлый, такой же, каким когда-то был сам Андрей — ещё до дружбы с Иваном, ещё до того, как полюбил Настасью… Мальчик, который хотел есть пироги и свободы, а не быть князем. Мальчик, которого он спас. Мальчик, который, возможно, только что спас его самого, напомнив, что что-то человеческое в глубине души, в самом Андрее останется.

— Расти большим и сильным, князь Афанасий. Как время придёт — станешь моим рындой. Будем друг друга защищать.

— Вырасту, князь Андрей. Клянусь, вырасту и буду таким же сильным и смелым, как ты… И никто меня змеёй напугать не сможет!

Конь князя домчал их в Полоцк за несколько минут. И когда Афанасий слез на землю, он в первый раз ощутил, что в его жизни появилась какая-то цель.

Когда князь Андрей попрощался с мальчишкой, он в предпоследний раз подумал о том, что хочет остаться в живых.

— Я удивлён, князь, что ты к простому люду обратиться решил. Но поверь, преданнее меня наш царь не найдёт.

— Я знаю, Григорий. Видел тебя в деле и оттого ценю такую собачью преданность. И царь ценит.

— Да ты же видишь, князь, что всё, что у меня есть — всем этим я нашему батюшке Иоанну Васильевичу обязан. Я за него хоть в огонь, хоть в воду.

— Жизнь положишь? — усмехнулся Андрей, обнажая клыки.

— Да, хоть жизнь. Знаю я, что ты колдовской силой владеешь, но для этого, говорят, будто тебе умереть и воскреснуть из мёртвых пришлось.

— Глупости. Силой великой я, конечно, владею. Но сердце моё бьётся в груди. И я не умирал. Не так ли, Афоня?

Курбский даже не обернулся, но сказал это достаточно громко, чтобы Вяземский услышал и показал нос из кустов.

— Прости, князь, я…

— Ты ещё кто, малец? Кто тебе разрешил подслушивать? — обрушился на парня коренастый мужчина и, схватив его за ухо, вытащил из кустов.

— Пусти! — крикнул Вяземский и, выхватив из-за пояса кинжал, попытался полоснуть противника, но тот лишь выбил оружие у него из рук. — На князя руку поднимать вздумал, холоп?!

После этих слов мужчина отступил и отпустил юношу.

— А, так ты из этих, — презрительно заметил он. — А дерёшься как баба, щенок. Хреновый из тебя вояка получится.

Афанасий покраснел от гнева и готов был броситься на незнакомца с кулаками, но Андрей остановил:

— Он тебя сильнее и проворнее, Афоня. Голыми руками ты его даже с места не сдвинешь.

Юноша отскочил от “холопа” на несколько шагов.

— Хорошо. Было бы чем выстрелить — нужно было бы сейчас стрелять, — спокойно добавил Андрей.

— Это что же ты, князь, меня мишенью для какого-то барского щенка задумал сделать?

— Этот “барский щенок”, как ты выражаешься, Малюта, мой рында. Я буду очень расстроен, если с ним что-то случится.

— Так что ж ты, князь,сразу мне не сказал? Извини, малой, погорячился.

— Не извиню, — буркнул Афоня, но затем, встретившись с ледяными глазами князя, всё же сдался и добавил: — Ладно, извиняюсь.

— Что ты хотел? — устало спросил князь.

— Да приветствовать тебя в добром здравии, мой господин. Я знаю, что ты в иных землях был, где помощь моя не требовалась. Уж почти год прошёл…

— Полно, мальчик. Как по мне, так лучше бы я и не возвращался в эту проклятую страну... Малюта, ты можешь идти, мы встретимся на совете.

— То, о чём мы говорили… я этого просто так не оставлю, князь. Запомни, — холодно сказал мужчина и поспешил к крепостным стенам.

Андрей кивнул, и Вяземский, наконец, приблизился и сел на берегу рядом.

— Как у тебя дни прошли, Афоня? Рассказывай, — проговорил князь.

— Батенька в бой не пустил опять. Говорит, что я недостаточно тренирован, чтобы с бердышом управляться.

— Бердыш — сложное оружие, да и сил поболее твоих требует. Отец твой прав. С саблей как сейчас?

— Получше, чем когда ты меня видел в последний раз.

— Да ты и подрос за это время, — кивнул мужчина и потрепал юношу по голове.

— Как ты… — Афанасий пытался подобрать слова, вопросы вертелись у него на языке, но он боялся их задавать своему господину.

— Как я пережил её смерть? — оскалился Курбский. — Я не пережил того, что он не позвал меня раньше. Я, и только я мог бы спасти Настасью, когда она захворала! А вместо этого… он отослал меня! Просто отослал!

— Но ты же сам говорил, что царица боится тебя. Твоей силы. Что она бы никогда не согласилась разделить эту силу с тобой.

— И что с того?! — глаза Курбского поменяли цвет на красный, а дыхание участилось. — Моя жизнь теперь ничуть не хуже, даже лучше вашей жалкой человеческой. И Настасья могла бы разделить со мной эту жизнь! Но нет! Ей не нужна была настоящая власть! Нужно было стать царицей! Царицей одного царства, а вместе мы бы могли править не только этими землями, но и другими. Литовское, польское, богемское царства — все бы склонились перед нами. Я один стою тысячи воинов!

Вяземский побледнел. Он уже видел, как сила выходила из-под контроля, и Андрей менялся. Юноша не до конца понимал, что именно произошло с князем несколько лет назад, но знал точно — Курбский приобрёл некую колдовскую силу, которая не раз спасала его в битвах. И эта сила многих пугала.

Князь Андрей обнажил острые клыки и потянулся к шее Афанасия — словно животное, которое хотело откусить кусок от добычи. Но юноша не растерялся и изо всех сил толкнул князя. Мужчина упал в воду и выругался.

— Прости меня, господин! Ты… я… я испугался. Прости меня! — тут же крикнул Афанасий и сам следом сиганул с мостков в озеро.

Вода привела князя в чувство: клыки вновь превратились в обычные зубы, а глаза вернули изумрудно-зелёный цвет.

— Прости меня, Афоня, — прошептал князь и опустил голову. — Прости. Я сам не свой… Мне всё труднее. И когда я в ярость прихожу, я хочу… я хочу…

— Правда, люди болтают, что ты кровь пьёшь? — шёпотом спросил Вяземский.

— Да, мой мальчик. Крови я хочу, когда гневаюсь. С ума схожу который день. А я обещал — только лишь кровь врагов наших пить… Да только это сильнее меня. И ты прав, что Настасье я был противен. Я же, как Каин, такого же человека убиваю и жертвую его кровь…

— Довольно, князь! Ты сильнее этого. Сильнее всех, кого я знаю! А значит, и сильнее той силы, что истязает тебя! — крикнул юноша.

Андрей хотел что-то сказать, но их прервал подъехавший стражник. Долговязый, бородатый, немного монгольской внешности, не худой и не толстый. Первым, что бросалось в глаза, были его сломанный нос и выбитые зубы.

— Пресветлые князья, удивлён найти вас в столь… странном месте.

— Мы, кажется, не представлены, — отозвался Вяземский.

— Василий Грязной, к вашим услугам, — улыбнулся своей беззубой улыбкой мужчина. — Совет просил разыскать князя Курбского. А тут ещё и младший братец Волка. Ты очень похож со своим старшим братом, княжич.

— Я так не думаю, — хмыкнул Афанасий, вылезая из воды. Следом двинулся и Курбский.

Андрей посмотрел по сторонам — и в следующий момент исчез. Лишь лёгкий ветер дунул в глаза Афанасию и Василию.

— Чёрти что! — плюнул на землю Грязной и направил коня в сторону крепости, куда уже стягивались крытые подводы.

***

В огромном зале пёстрой гулкой толпой собралась княжеская и боярская знать — из тех, кто прибыл, чтобы проводить царицу в последний путь и явиться на царский совет.

Большая часть боярства ожидала, что сейчас царь объявит либо о новой войне, либо о смотре невест. Однако большинство даже представить себе не могло, о чём именно пойдёт речь.

Царь Иоанн прошёл по залу, словно огромная чёрная птица. Сев на трон, он не спешил начинать свою речь — несколько минут зал пребывал в тревожной тишине. Царь подозвал виночерпия, велел наполнить кубок до краёв и выпил. Потом заговорил:

— Я не хочу слушать ваши причитания по моей почившей супруге. Слёзы не вернут мне её. Но я знаю, кто убийца. И кто пособник убийцы. Ведь царица была убита.

По залу прокатился шум и восклицания, но царь хлопнул в ладоши — и все разговоры мгновенно стихли.

— Я хочу вести разговор о том, чего вы боитесь и избегаете. О том, на что хотите закрыть глаза. Андрей!

Посреди зала возникло существо, которое мало чем напоминало человека — длинная белоснежная тварь с крыльями летучей мыши, длинными когтями, вытянутыми ушами и ртом, полным острых зубов.

Кто-то из бояр бросился в ужасе бежать, кто-то упал на колени и начал молиться и креститься, маленький Фёдор спрятался за спину своего отца, Афанасий смотрел на существо с каким-то благоговением и восторгом, а Малюта встал в дверях и никого не выпускал, словно цепной пёс.

— Это упырь, — спокойно сказал Иван Васильевич. — Кровопийца, чудовище, существо. Полагаю, большинство из вас никогда не видело ему подобных. Но, безусловно, видело других. С распространением православной веры большинство подобных предпочло сокрыться в тени, в лесах, на болотах. Покинуть земли, в которых они властвовали, и направиться в земли, куда ещё не ступала нога православного человека. На восток. Мы подчиняем восток себе. Мы освобождаем земли для нормальных людей. Не для чудищ. Чудище должно стать нормальным человеком. Чудище должно принять правила, чтобы жить по божьим и человечьим законам, не по языческим. Мы знаем тех, кто живёт по языческой вере и поклоняется чудовищам, мы разбиваем их ханства одно за другим. А если же мы прогнёмся под чудовищ, нас постигнет судьба Константинополя! Турки бы никогда не одолели Византию, не будь на их стороне чудовища, подобные ему. Кто-то из вас знает про чудовищ, кто-то якшается с ними, а кто-то и сам под личиной человечьей скрывается. Но довольно! Многие из вас знают, а кто-то и сам видел, что когда мы наконец разбили Казанское ханство, среди руин и пожарищ мы встретили ведьму. Ведьму, что называет себя царицей этих земель. Ведьму, что проклинала весь род человеческий. Что сокрыла себя в малахитовом дворце далеко на востоке. Что грозилась извести всех христиан за то, что забрали то, что по праву нам принадлежит! И я знаю, что эта ведьма не будет сидеть сложа руки, не стерпит она позора. А оттого мы должны собрать войско ещё сильнее. Собрать войско, что сможет находить и убивать чудовищ. Чтобы не угрожали они ни государству, ни вере православной. В этом воине, — царь указал на Курбского, — сила тысячи воинов. Он и с людьми, и с чудовищами сражался на равных. И мы соберём войско из тех, кто станет подобным ему. Для этого каждая семья пришлёт на службу младшего сына.

— Что же это получается, царь, — спросил кто-то из зала, — ты из сыновей наших чудовищ будешь создавать? Чтобы что?

— Чтобы они убивали чудовищ ещё более опасных, — сверкнув глазами, ответил царь. — Ну, кто первый сына мне не пожалеет?

И встал в толпе Алексей Басманов и выволок за шиворот своего маленького сына и бросил его у ног царя.

— Ничего не боишься, Алёшка? Быть посему! — усмехнулся Иван Васильевич.

И в следующий миг стражники взяли мальчика под локти.

— Батенька, я не хочу! — только и пискнул Фёдор. Но отец лишь отвернулся.

— Я хочу, мой государь! — выбежал и в ноги упал Малюта. — Меня сделай своим верным псом, мне силу дай!

Но царь рассмеялся.

— На младшего сына ты не похож, но твой поступок для простого люда станет примером, быть по сему.

Следом вышел к царю и старший князь Вяземский, с ним Афоня, словно рождённый для этого момента. Но с воплем встал между царём и Вяземскими белоснежный монстр.

— Нет, мальчик! Ты не знаешь, что это за жизнь! Не соглашайся! — взревел князь Курбский нечеловеческим голосом. И мальчик на миг опешил и отступил на несколько шагов.

— Прости мне, пресветлый князь и защитник, но видится мне, что мальчик этот — сын Иван Андреевича Вяземского, а не Андрея Михайловича Курбского! — рявкнул Вяземский-старший. — И мне решать за своего сына судьбу его. Он довольно послужил тебе, отдай его царю.

Глаза существа налились кровью и почернели, послышался скрип его костей. Но Иван Васильевич положил руку на крыло своего лучшего друга, жестом приказывая отступить, и князь повиновался.

Следом и другие бояре, что с сыновьями пришли, начали отдавать своих сыновей. И вскоре несколько дюжин отроков и юношей в сопровождении стражи вышли из крепости. Кто-то плакал, кто-то успокаивал других. Ребята, что были постарше, сами покорно шли к телегам и о побеге не думали. Малюта шёл позади процессии, громко смеялся, переговариваясь с Васькой Грязным — безродный, что добровольно за силой явился.

Афанасий же увидел в толпе черноволосого мальчишку, с которым столкнулся на стене утром, и который сейчас, тихо всхлипывая и спотыкаясь, брёл к телегам.

— Эй, ты же боярин Басманов?

Мальчик зарыдал.

— Ну, не плачь. Батенька твой гордиться тобой будет. Все будут гордиться! — попытался успокоить Вяземский мальчишку.

— Батька меня не любит. Как бы я ни старался, он от меня просто избавиться захотел, как от лошади старой. И я теперь страшенным буду таким? На меня девки не посмотрят!

— Посмотрят, Федька, обязательно посмотрят! Ты зря на того человека наговариваешь. Это же князь Андрей!

— Курбский?

— Да! Я когда его в первый раз таким увидел, я тоже поначалу испугался. А потом привык.

— Я только домовых видел раньше. Они со мной разговаривали. А такого — никогда. Я бы лучше домовым стал.

— А я бы чем-нибудь, что способно даже змея сразить!

— А и такие бывают чудища, князь?

— Не знаю, но матушка рассказывала в детстве легенду про Святого Георгия. Он был балием.

— Балием? Это что же за слово такое?

— Это слово обозначает героя, который чудовищ убивает.

— А зачем нам убивать чудовищ?

— Потому что это весело, мелочь, — улыбнулся проходящий мимо Грязной. — Мой батька ловчим служит, в лесах порой такие твари встречаются, которые от стрел не падают. И их живым огнём надо убивать. Бах! И всё!

— Я, честно говоря, даже не знал, что существует ещё кто-то, как князь Андрей… — тихо сказал Вяземский.

Ответом ему был мерзкий и холодный смех рыжеволосого мужичка, который утром ругался с Курбским.

— Княжеский сынок, мир наполнен таким, что тебе и не снилось. А перед чудовищами мы бессильны. Нападёт такая тварь на твой до, а её и не убить ничем. А десять таких тварей? А сотня?

— Но зачем им нападать на нас?

— Они тоже хотят жить. Хотят есть. Только они сильнее нас. Быстрее. Хитрее. Они будто созданы, чтобы убивать нас. Как мы убиваем дичь, так они убивают нас. Мы для них такая же дичь. Но если мы сами станем чудовищами, значит, мы и будем властвовать!

— Мечты мужика, — хмыкнул Афанасий. — Лишь бы не в поле работать, а властвовать. Господь распределяет, кто властвует, а кто поле пашет.

— Нет, мой мальчик, — мерзко хихикнул Малюта, — теперь это распределяет Дьявол.

Мальчишек посадили в телеги, которые уже заранее были приготовлены, и они двинулись в дальнюю дорогу. Фёдор пытался дремать на плече Афанасия, но в дороге засыпалось очень плохо.

— Афоня, — протянул Фёдор, — а ты про валиев ещё знаешь что-нибудь?

Афанасий задумался.

— Балиев? Только про Святого Георгия.

Проехав несколько часов, телеги остановились на перекрёстке. С ними поравнялся всадник. Он был одет в чёрные чужеземные доспехи, а лошадь его была покрыта чёрной попоной с пурпурными цветами. Следом за ним плелись ещё две лошади, нагруженные вещами.

Афанасий заметил, как путник только показал какую-то бумагу с печатью охранникам, и те лишь учтиво поклонились.

— Посол какой-то? — присмотрелся Фёдор. — Ващи на нём не нашенские.

— Пан какой-то. Наверное, тоже теперь в столицу путь держит.

— Мы едем не в столицу, — прошептал веснушчатый юноша. — В слободу едем.

Двух нагруженных лошадей путника привязали к одной из телег, сам же чёрный всадник пришпорил коня и, поравнявшись с главой стражи, боярином Старицким, раздражённо произнёс:

— Это все, кого наш пресветлый государь смог собрать? Этого мало!

— А я думал, что это только слухи, что вы вернулись в эти земли, отец, — мрачно произнёс Старицкий.

— Царь отправил мне послание, как только царица заболела. Я спешил как мог.

— К царице или, судя по всему, по иному вопросу? — недовольно шевельнул бровью боярин.

— А это не твоего ума дело, — отрезал мужчина. — Твоё дело — довезти мне груз в целости и сохранности. Весь груз! — прикрикнул всадник и, ещё сильнее пришпорив коня, помчался к Александровской слободе.