Слуга государев 8. Великий реформатор

Глава 1

Псков.

17 декабря 1684 года.

Генерал-губернатор Ливонии, фельдмаршал Бенгт Горн, был исполнен невероятной, почти осязаемой спеси. И, надо признать, в этот серый зимний день он был поистине счастлив.

Сложно было сыскать во всей шведской армии офицера, который столь люто, до скрежета зубовного, ненавидел бы московитов. Сам фельдмаршал не смог бы разумно ответить, откуда в нем укоренилась эта слепая, испепеляющая ярость ко всему русскому. Возможно, именно таким и должен был быть идеальный шведский наместник землями, находящимися в непосредственной близости от дикого восточного соседа.

Но была и еще одна причина, разъедавшая душу Горна. Ему откровенно осточертело наблюдать, как через его земли, через балтийские порты, в дикую Московию сплошным потоком текут лучшие умы Европы. Ну пусть и не лучшие, но много людей. Прям паломничество какое-то. Вот, и по осень сразу три корабля прибыли. И люди там и инструменты, товары разные.

Он тогда пропустил в Россию все, что пришло. Не хотел привлекать внимания, показывать хоть намеком, что готовится военная операция, как хотел бы Горн. Смотрел с крепостной стены Риги, как идут нескончаемой вереницей обозы с людьми, явно же усиливающими Москву.

Инженеры, пушкари, корабелы, архитекторы — все они стремились к русскому царю. Горн не раз пытался перекупать их, оставлять у себя на службе в Риге или Ревеле. Он сулил им чины и уважение, но хитроумные голландцы и немцы лишь вежливо кланялись и ехали дальше. Они прекрасно понимали: в нищей, зажатой в имперские тиски Ливонии никогда не заплатят столько полновесного серебра, сколько щедро отсыпали в дикой Москве за их знания. Это унижало Горна. Унижало его королевство. И Псков стал его личной, кровавой местью.

Сейчас Горн по-хозяйски восседал на массивном, крытом потертым бархатом стуле в разоренном доме псковского воеводы. Фельдмаршал, после зачистки Пскова, отказывался что-либо делать, картинно вздыхая и ссылаясь на то, что невероятно устал от трудов праведных. Да и откровенно же обиделся, что не ему доверили брать Новгород.

Но было то единственное, от чего он не уставал никогда, и чем никогда не пренебрегал — упиваться собственной властью. Судить, решать судьбы людей.

Генерал-губернатор Ливонии был человеком искренне верующим. И речь здесь шла вовсе не о религии. Он свято верил в то, что отныне находится на своей, по праву сильного взятой территории. В своих мыслях он уже окрестил эти земли «Восточной Ливонией». Горн морщился, пробуя на вкус варварское слово «Псков», и всерьез подумывал о том, что название города совершенно не соответствует тем новым европейским реалиям, которые он сюда принес. Какое-нибудь «Плескау» или «Ост-Ливландия» звучало бы куда благозвучнее для шведского уха.

Горн вальяжно перевел холодный взгляд на стоявших перед ним троих мужчин. Один из них еще недавно был тут хозяином. А теперь избит и поставлен на колени, как раб.

Швед не смотрел на псковского воеводу как на равного себе или хотя бы как на человека высокого достоинства. Нет, все московиты для него сливались в одну серую массу. Все они были грязными варварами, которые обязаны кланяться ему — просвещенному европейцу.

Горн действительно считал себя интеллектуалом высочайшего полета, ведь в его личном обозе путешествовала целая библиотека: там было почти десять толстых книг на латыни и немецком, большинство из которых он, правда, до конца так и не осилил. Но ведь книги есть. Как-нибудь, когда-нибудь....

— Что прикажете с ними делать, ваша светлость? — хмуро спросил ротмистр Отто Сейшерн.

Молодому шведскому дворянину категорически не нравилось происходящее. Сейшерн был солдатом чести, и ему претило выполнять то, чего требовал генерал-губернатор. Отто и вовсе казалось, что первыми начинать войну, да еще и таким подлым образом — сродни тягчайшему государственному преступлению.

Хотя, конечно же, он беспрекословно, как и подобает, выполнял все приказы. Сейшерн понимал, что генерал-губернатор, и до этого отличавшийся жестоким, садистским нравом даже по отношению к собственным подданным шведской короны, по своей воле развязал эту бойню.

Ротмистр успокаивал себя лишь тем, что он, простой офицер, скорее всего, не знает каких-то высоких политических мотивов, сподвигших правительство в Стокгольме к этим боевым действиям. С другой стороны — он военный. Его долг — подчиняться. Как и сегодня утром, когда ему приказали сперва жестоко избить псковского воеводу и его дьяка-помощника, а затем, окровавленных и униженных, бросить на колени перед восседающим, будто римский император, фельдмаршалом Горном.

План Горна был поистине дьявольским в своей простоте. Он использовал ту самую слабость русских, которая его так раздражала — их жадность до европейских специалистов. Может не жадность воеводы, но из Москвы приходило такое число грамот с требованием “оказать содействие”, “расположить”, “обеспечить”, что воевода старался не чинить никаких препятствий, всегда держать все двери и ворота открытыми, чтобы и быстрее выпроваживать дальше иноземцев.

Рано утром, за пару часов до рассвета, к Великим воротам Пскова подошел огромный обоз. С виду — типичный поезд иноземцев-наемников и купцов, которых русские ждали с распростертыми объятиями. На деле же под суконными плащами и в крытых повозках скрывались три сотни лучших шведских гренадеров. Элита, которую Горн отбирал и натаскивал лично.

Они заговорили с караулом на ломаном немецком, посулили золото, показали бумаги с печатями, состряпанными в Риге. Расслабленный, ничего не подозревающий гарнизон, уверенный, что войны нет, открыл ворота.

И тогда «европейские розмыслы да мастеровые» достали из-под плащей короткие клинки и заряженные пистоли. Сонная, растерявшаяся стража была вырезана за минуты. Следом в открытые ворота, сминая остатки сопротивления, лавиной влетела тяжелая шведская кавалерия. К моменту, когда солнце поднялось над куполами псковских церквей, город был залит кровью и полностью перешел под контроль короны.

Воевода, старый грузный человек с разбитым в месиво лицом, тяжело дышал, стоя на коленях. Его седая борода слиплась от крови. Он поднял тяжелый взгляд на шведа. Взгляд несломленного человека, но того, кто явно сожалеет о своей ошибке. Готов был бы и зубами впиться в горло шведскому генералу, но не пускают и сил уже нет.

— Будь ты проклят, пес ливонский… Без объявления… аки тати в ночи пришли… — прохрипел воевода, сплевывая на паркет красный сгусток. — Царь придет… на куски вас, собак, порвет…

Ротмистр Сейшерн дернулся, чтобы ударить пленника эфесом за дерзость, но Горн ленивым жестом остановил его. На тонких губах генерал-губернатора заиграла презрительная улыбка.

— Царь? Ваш малолетний щенок, играющий в солдатиков? — Горн усмехнулся, поправив кружевной манжет. — К тому моменту, когда ваш царь узнает о падении Пскова, здесь будет стоять половина шведской армии. А вы, варвары, усвоите урок просвещенной Европы.

Горн брезгливо поморщился, достал надушенный платок и прижал его к носу, словно запах русской крови оскорблял его обоняние. Напускное. Этот нос привык и к дерьму и к запаху гнили, миазмов. А в Пскове на удивление всего этого привычного и не было. Только что запах крови.

— Выпороть их прилюдно на торговой площади, — спокойным, будничным тоном вынес свой вердикт нынешний верховный судья Пскова. — Кнутом. До костей. Чтобы весь город видел, чего стоит власть их царя. А тех, кто выживет после экзекуции, заковать в кандалы и отвезти в Нарву. Кинуть в сырой каземат. Мало ли, вдруг этот мусор еще пригодится нам при подписании мирного договора с московитами для обмена пленными. Уведите скот.

Сейшерн побледнел, скрипнул зубами, но козырнул. Так относится к дворянам? К служивым людям? А если он, ротмистр Сейшерн, окажется в плену? Такое же унижение испытает?

— Слушаюсь, господин фельдмаршал, – между тем отчеканил офицер.

Когда окровавленных пленников выволокли из залы, Горн откинулся на спинку воеводского кресла, прикрыл глаза и удовлетворенно вздохнул. Восточная Ливония была у его ног. И теперь никто не смел сказать, что Бенгт Горн не умеет переписывать карты империй.

И пусть Новгород еще не взят, но то, что требовалось от Горна он выполнил, считал, что даже с честью. Но имел крайне ошибочное понимание, что есть такое... честь.

* * *

Москва.

21 декабря 1684 года.

Москва задыхалась. И не только от тяжелого, предзимнего свинцового неба, нависшего над маковками кремлевских соборов, но и от удушающего ужаса, ползущего по узким коридорам дворца. Гнев государя словно бы перекидывался на других и уже можно говорить, что гневался весь стольный град, а может и Россия.

И хотели бы бояре придержать новости о начале войны и о том, что шведы, вероломно, лишь после указав, что какой-то там отряд... Чушь никакого отряда быть и не должно. А был бы, так мало ли... Вон с поляками каждый год, а то и чаще, появляются разные отряды, которые ходят “погулять”, как русские, так и польские. Ну что? Разве же из-за этого войны начинаются?

Или же зерновая сделка. Мол, Россия не соблюдает ее условия, потому вот и... Ну и вооружение, что Москва собирается напасть. Много разных претензий, но ничего серьезного, что могло было бы действительной причиной войны.

В Грановитой палате стояла такая тишина, что было слышно, как трещат свечи в тяжелых серебряных шандалах и как капает горячий воск на дубовые полы. Бояре, частью облаченные в тяжелые парчовые ферязи и собольи шапки, стояли вдоль стен, вжав головы в плечи. Никто не смел поднять глаз.

Боярин Матвеев в этот раз оделся в европейское, иные в по-польской моде, были еще двое бояр, что европейские платья нацепили на себя. Прознали, что Петр благоволил к европейскому. Так на Артамоне Сергеевиче платье выглядело на удивление неплохо, как и парик. А на других... не очень.

Посреди палаты метался царь. И на нем так же было европейское платье. Но не в этом дело. Петр Алексеевич излучал такую злость, что казалось молнии сейчас будут от него разлетаться.

Молодой, не по годам высокий, нескладный, с порывистыми, дергаными движениями, Петр напоминал запертого в клетке льва. Нет... Льва как раз нужно было убивать, шведского льва. А метался русский медведь, может слегка и медлительный, но если уж его потревожить...

Лицо Петра Алексеевича исказила судорога, правая щека мелко подергивалась — верный признак того, что государь пребывает в состоянии неконтролируемого бешенства. В руке он сжимал смятую, истерзанную бумагу — письмо из Новгорода.

— Сдали… — голос Петра сорвался на хриплый, страшный шепот, от которого у старых бояр по спинам побежал ледяной пот. Царь резко остановился, обвел присутствующих безумным взглядом и вдруг заорал во всю мощь своих легких: — Псков сдали!!! Без боя! Без единого пушечного выстрела! Как кур в ощип шведу отдали! Вот где ваши стрельцы, да поместные. А были бы там преображенцы мои, то не было бы такого.

Он швырнул смятую реляцию прямо в лицо стоящему ближе всех думному дьяку. Тот покорно зажмурился, не смея увернуться.

— Крепость, которую Баторий взять не смог! Твердыню о ста пушках! Шведская собака Горн вошел туда, как к себе в спальню! — Петр схватил со стола тяжелый кубок и с силой швырнул его в стену. Кубок со звоном отлетел, оставив на штукатурке вмятину. — А где были дозоры?! Где были пикеты?! Проспали?! Водку жрали?! Баб мяли?

И был царь грозен. Впервые таким, что и мудрые мужи не смели возражать государю. Неужели вырос? Мужним стал?

Из толпы бояр медленно, тяжело опираясь на посох, выступил фельдмаршал Григорий Григорьевич Ромодановский. Он был живым воплощением той, старой Руси, которую Петр так отчаянно пытался перекроить. Широкая окладистая борода, тяжелый взгляд из-под кустистых бровей, расшитый золотом кафтан. Старик много повоевал на своем веку, ходил на турок и поляков. А последние победы, да и взятие Крыма, делало все же его несколько выше иных бояр, если вопрос касался, конечно, войны.

— Не вели казнить, надежа-государь, вели слово молвить, — басовито, неспешно начал Ромодановский, кланяясь. — Беда великая, спору нет. Но швед татем пришел, хитростью. Надобно полки собирать, да степенно к Пскову идти. С обозами, с нарядом пушечным. Осаду править по всем правилам воинским, шанцы рыть… К лету, глядишь, и выбьем супостата.

Петр замер. Его глаза расширились, а лицо пошло красными пятнами. Он медленно подошел к старому фельдмаршалу, возвышаясь над ним на целую голову.

— Степенно?! — прошипел царь, брызгая слюной. — Шанцы рыть?! К лету?! Да швед к лету в Новгороде будет! А осенью он тебе, старый ты пень, бороду в Москве подожжет! А как воевал ты в Крыму? А? Или Стрельчин воевал, а ты степенно... шанцы?

— Государь… — попытался возразить Ромодановский, но Петр не дал ему договорить.

— Молчать! — рявкнул Петр так, что зазвенели окна. — Воевать со шведом по-старому удумал?! Да шведская пехота твои стрелецкие полки в чистом поле по ветру пустит! У них дисциплина, у них мушкеты бьют как часы, а твои ратники пищали заряжают, пока швед три раза выстрелить успеет! Ты, Григорий Григорьевич, воевать с настоящим европейским войском не умеешь. Ты во вчерашнем дне застрял! Сколь ты употреблял на учениях последних штуцерников? А они – наша главная сила. Ты токмо сразумел о линейном бое, а... да неча тут говорить. Такова воля моя!

Петр резко отвернулся от побагровевшего от оскорбления старика и махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху.

— Сдай командование. Поезжай в деревню. Гуси у тебя там не кормлены. А здесь война пойдет по новым правилам. По правилам, которые диктует Европа! – продолжал жестить царь.

— Ваше величество, но так же нельзя... – попробовал вразумить государя Матвеев.

— Что? – с вызовов спросил Петр.

— Прошу простить, ваше величество, воля ваша, – сказал Матвеев, при этом посчитал, что свой союзнический долг перед Ромодановским выполнил сполна, ведь никто более не осмелился и звука произнести.

Ромодановский тяжело сглотнул, стиснул узловатыми пальцами посох, низко поклонился и, тяжело шаркая ногами, молча пошел к выходу. В его сторону даже опасались посмотреть, чтобы не вызвать гнев государя на себя. Вместе с ним из палаты уходила целая эпоха.

Петр, тяжело дыша, подошел к столу, оперся на него кулаками и обвел зал горящим взглядом.

— Где он? — коротко бросил царь.

Из тени, отделившись от группы иноземных советников, стоящих особняком, приглашенных лично государем, плавно выступил человек. Невиданное дело! Поругание Боярской Думы. Многие так подумали, никто не сказал вслух. Но присутствие иноземцев для каждого русского боярина вызывало негодование. Если бы не гнев царский, то именно это стало бы главной темой собрания.

Вышедший из толпы иноземцев человек разительно отличался от бояр. На нем был безупречно скроенный синий европейский мундир, расшитый золотым позументом, белоснежный шейный платок и напудренный парик. Гладко выбритое лицо с тонкими чертами выражало учтивую, но высокомерную уверенность профессионала, который снизошел до общения с дикарями.

Это был Карл Евгений, герцог де Круа. Наемный генерал, чья сабля служила многим дворам Европы. Человек, который в иной реальности спустя пару лет бездарно мог бы проиграть битву под Нарвой и первым сдаться шведам, бросив русские полки на растерзание. Но сейчас, в глазах ослепленного западным лоском Петра, он казался спасителем. Гением военной мысли.

Он прибыл в Россию два месяца назад, после того, как европейцы смогли нанести поражение туркам при Белграде. В том сражении и отличился де Круа... С его слов. Но царь поверил. А еще много правильного говорил этот, сейчас уже русский генерал-лейтенант.

Де Круа изящно щелкнул каблуками штиблет и отвесил изысканный придворный поклон.

— К вашим услугам, ваше величество, — произнес он на чистейшем немецком, который тут же начал переводить стоящий рядом толмач.

— Герцог, — Петр шагнул к нему, глаза царя лихорадочно блестели. — Ты видел европейские баталии. Ты знаешь, как бьют шведы. Старый дурак предлагает мне рыть землю полгода. А мне нужен Псков сейчас. Иначе шведы поднимут мятеж по всему Северу. И там много, нынче уже слишком много немцев. Мало ли и они присягнул Карлу. Так что действуй незамедлительно!

Де Круа снисходительно улыбнулся, выпрямившись.

— Ваше величество, — бархатным, успокаивающим тоном ответил наемник. — Армия генерала Горна, как и другая армия, что идет на Новгород сильны, но они растянули коммуникации. Ваши так называемые стрельцы хороши для подавления крестьянских бунтов. Но вы ведь создали новые полки? Преображенский, Семеновский? Одетые по-немецки, обученные по-немецки?

— Да! — горячо кивнул Петр. — Моя гвардия! Мои потешные! Они готовы! И вы... сударь вы давали клятву тайны наши не передавать противнику. Вы еще удивитесь, что мы умеем и какое оружие пользуем.

— Дайте мне эти полки, мой повелитель. Дайте мне наряд артиллерии и золото для фуража, — герцог де Круа картинно положил руку на эфес своей изящной шпаги. — Я покажу этому ливонскому выскочке Горну, что значит настоящая европейская маневренная война. Мы не будем сидеть в траншеях. Я сокрушу его в генеральном сражении, разгромив его гарнизон до того, как к нему подойдут подкрепления из Риги.

Бояре угрюмо переглядывались. Иноземец стелил мягко, обещал красиво. Слишком красиво для той кровавой мясорубки, которая ждала их в псковских лесах. Они-то знали, что и батюшке нынешнего государя могли стоять русские супротив шведа. И знали, что это сложно. Швед силен, очень силен. А этот... хлыщ. Бояре чуяли такого... похожего на них, часто пускавших пыль в глаза.

Но Петр услышал именно то, что хотел услышать. Слово «Европа» действовало на него как заклинание. Царь подошел к наемнику и крепко, по-русски, ухватил его за плечи, едва не оторвав эполеты.

— Быть по сему! — громко провозгласил Петр, чтобы слышали все. — Отныне ты, герцог де Круа, назначаешься главнокомандующим русскими войсками на северо-западе! Бери гвардию, бери пушки. Выступай завтра же. Верни мне Псков, генерал. Не дай взять Новгород шведу. И я осыплю тебя золотом так, что ни один король в Европе не сможет с тобой тягаться.

Де Круа склонил голову в парике, скрывая торжествующую, алчную улыбку.

— Слушаюсь, ваше величество. Псков будет у ваших ног.

В этот момент никто в Грановитой палате еще не знал, что слепая вера царя в красивый европейский мундир обойдется русской армии реками крови. Машина Северной войны, нет... Ледяной войны, с лязгом и скрежетом, начала свой неумолимый ход. И первые ее жернова уже вращались там, на севере, под сапогами ливонского наместника Горна.

И никто не заметил лукавую ухмылку де Круа.

Глава 2

Амстердам. Пеллау. Кенигсберг.

20-26 декабря 1684 года

Тяжелый кожаный кошель с глухим стуком опустился на дубовый стол каюты. Я развязал тесемки и высыпал тускло блестящие золотые монеты. Зафрахтовать три корабля до Кёнигсберга стоило неимоверных средств, и сейчас, скрепя сердце, я отдавал аванс.

Капитан Корнелиус Крюис задумчиво ковырнул ногтем одну из монет. Я видел: он уже согласен. Обозначенная мной просьба, поданная как личное одолжение с явными перспективами на щедрую русскую службу в будущем, сделала свое дело.

Мне стало очевидно, что этот человек, хоть и являлся боевым лидером и талантливым организатором, всё же сильно зависел от своей команды. Сам он уже почти согласился — особенно после того, как я изложил свою просьбу как личную и подчеркнул, что от её выполнения зависят важные последствия для Кёнигсберга. Однако другие офицеры небольшой пиратской эскадры, состоявшей всего из трёх кораблей, настаивали на своём: если уж им предстоит отправиться в рискованное плавание, то оно должно сулить серьёзную выгоду.

В каюте, такой маленькой, что и называться “капитанской” ей было не к лицу, были и другие люди. Старший помощник Крюйса Орлан Райсвен, излучал крайний скепсис.

— Лед встает, ваша милость, — пробасил старший помощник, кивнув на заиндевевшее окно каюты. — Мы рискуем раздавить борта. За такой риск барыш должен быть серьезным. Иначе мы не поднимем паруса.

Говорил он на английском языке. Наверное, посчитал, что это такой вот способ тайной передачи информации. Но, нет...

— А ты бы не наглел бы, – отвечал я, усмехнувшись, на английском языке. – И без того плачу очень много. А еще больше посулил вам за службу в России. Таких денег не заработаете даже капитанами в Индийском океане.

А ведь мне пришлось еще заплатить и в Ост-Индскую компанию, чтобы они не препятствовали. Все же эти три три корабля, что были под командованием Крюйса, не его личные, а компании принадлежат. Наши корабли, русские, тоже к весне будут не только готовы, но и “обкатаны”. Но ждать весны я не мог.

Пришлось все же отсчитать еще пять золотых сверху. Только тогда офицеры довольно переглянулись и вышли на палубу орать приказы матросам.

К великому удивлению всех и каждого, нынешняя зима уже в декабре показала суровый, ледяной норов. Рижский залив, который обычно держался до января или даже до февраля, нынче сковало намертво. Буквально вчера в копенгагенском порту шептались, что купцам, рискнувшим идти в Ригу, пришлось прорубать путь во льду топорами, оббивать носы кораблей деревом и даже жечь костры прямо на замерзшем заливе, чтобы хоть как-то пробить полыньи.

Нам такой риск был ни к чему. Тем более, что судя по всему, мороз на пару градусов еще больше усилился.

Оставался морской путь до Кёнигсберга — самого надежного незамерзающего порта в этих широтах. Точнее, кораблям предстояло бросить якоря в Пиллау, морских воротах прусской второй столицы, так как сам город и порт пока существовали раздельно, хотя для меня вся эта агломерация сливалась в одно понятие.

Погрузка шла до глубокой ночи. Три корабля были жизненно необходимы: помимо половины моих вооруженных бойцов, на борт поднимались более ста важнейших пассажиров. Я лично стоял на продуваемом ледяным ветром пирсе, контролируя, как по скрипящим сходням поднимаются лучшие мастера из Голландии и Франции. Оружейники, литейщики, инженеры. Некоторые шли с женами, кутая озябших детей в шерстяные платки. Испуганные, оторванные от родины, но поверившие моим посулам. Это был тот самый костяк, который в будущем превратится в становой хребет новой промышленности России.

Многие мастера, несмотря на неудобства, еще и благодарили судьбу. Мы же облазили все тюрьмы, все долговые ямы, чтобы многих мастеровых вызволить. Некоторые ждали казни, или насильственное заключение контракта с флотом. Денег потрачено неимоверно. Уже, и треть от всех средств пошли в дело.

И, да – это отнюдь не все люди, которые отправлялись в Россию. Только те, размещение которых обходилось бы еще дороже, чем отправка с оказией, со мной, в Россию. Пусть пока и в Восточную Пруссию курфюршества Бранденбург. А были и явно ценные люди, которых могли переманить и местные дельцы. Так что таких в первую очередь в Россию свести нужно.

Рядом со мной, кутаясь в подбитый мехом плащ, переминался с ноги на ногу Прозоровский. Он оставался здесь. Но вышел провести. Да и чего делать? Не в мастерских же работать, как это делал иногда и я, а Степка так и не вылазил с мануфактур. Тоже едет со мной. Хватит прохлаждаться. Опыта уже набрался, пора внедрять. Но с умом, с учетом нашей специфики и промышленных традиций, которые, как признавался и сам мой брат, в России имеются и неплохие.

— Значит, во Францию? — в очередной раз уточнил он, пряча нос в воротник. – Да, ты прав, Егор, прав... Там нынче сила. Но сложно же придется. После того, как мы забрали их большой корабль.

Князь посмотрел на меня с укором. Но не высказал на прямую, что, мол, я ему осложнил жизнь тем рейдом в стамбульском порту.

И, да. Мы теперь общались вообще без ретуши и пиетета. Было пару раз, что и повздорили. Но недостаток общения сказывался. И все чаще ужинали и обедали вместе. Я старался сперва быть интересным собеседником, но когда понял, что многие мои идеи приходятся по нраву Прозоровскому действовал уже с целью. Я, как мне кажется, заручился теперь поддержкой и клана Прозоровских. Многие мои идеи он стал воспринимать порой даже с превеликим энтузиазмом.

— Во Францию, — жестко подтвердил я, поворачиваясь к нему. — Нужно навести мосты с их третьим сословием. Ремесленниками, торговцами, фабрикантами. Особенно с протестантами.

— Зачем нам их еретики? — нахмурился Прозоровский.

— Затем, что Людовик XIV на старости лет решил поиграть в святого. Французская аристократия гниет заживо в роскоши, и чтобы отвлечь внимание, король скоро начнет бороться за «чистоту веры». Попомни мое слово: в ближайшее время он отменит Нантский эдикт.

Прозоровский удивленно вскинул брови. Об этом документе, гарантировавшем хрупкий мир между католиками и протестантами-гугенотами, знал каждый дипломат. Для кого-то веротерпимость во Франции казалась слабостью католического большинства и элит. Некоторые оценивали подобный документ, как опережающий свое время.

Но я знал, что уже в следующем году Нантский эдикт будет отменен.

— Нам нет дела до того, как французский король сходит с ума, — продолжил я, перекрикивая шум ветра и скрип снастей. — Но как только эдикт отменят, тысячи гугенотов побегут из страны. Куда? В колонии Нового Света. В Швейцарию. В Бранденбург.

Я сделал паузу, вспоминая историю иного мира. Именно этот приток первоклассных французских мозгов и рабочих рук позволит курфюрсту Бранденбурга совершить экономическое чудо и выстроить мощнейшую прусскую военную машину, несмотря на скудные демографические ресурсы. В иной реальности Россия упустила этот шанс. Здесь — не упустит.

— Нам нужно перехватить этот поток. Вербовать, обещать земли, защиту государя, деньги на открытие мануфактур. Коли уж сии розмыслы, военные и мастера хлынут в русское царство, мы решим сложности с рабочим людом в один год. Из-под носа у Бранденбурга уведем!

— Сделаю. Разве ж не разумею я сие? — твердо кивнул он.

Я коротко обнял его на прощание и шагнул на палубу флагмана.

Эскадра Крюиса показала себя во всей красе. Поймав попутный, режущий лицо ледяной ветер, мы вышли из Копенгагена. Корабли шли дерзко, на полном галсе, прорубая темные балтийские волны. Путь занял всего двое суток бешеных скачек по штормовому морю.

Когда на горизонте из зимней мглы выросли серые бастионы крепости Пиллау, прусские портовые стражники на пирсах замерли в откровенном изумлении. Они никак не ожидали увидеть в такую погоду тяжелые корабли, врывающиеся в их гавань на раздутых парусах. Мы прибыли.

Мы стояли на обледенелой палубе. Холодный ветер с залива пробирал до костей. Я указал подбородком на лес мачт, виднеющийся в туманной дымке у дальних причалов Пиллау. Там лениво полоскались на ветру сине-желтые стяги.

— Так что, господин Крюйс? — прищурившись, спросил я. — Решение о переходе на русскую службу окончательное? Спрашиваю, смотря на эти шведские фрегаты, что стоят на рейде. Отличная возможность доказать преданность русскому царю прямо сейчас.

Я внимательно следил за реакцией голландца.

— Я прекрасно понимаю, к чему вы клоните, господин Стрельчин, — Крюйс тяжело вздохнул, выпустив облачко пара, и покачал головой. — Но вынужден напомнить: мы прибыли сюда на зафрахтованных кораблях голландской торговой компании. Атаковать боевые шведские вымпелы в нейтральном порту мы не можем. И дело не в том, что мы трусы. Поднимется такой международный вой, что мы не расплатимся. Что же касается службы русскому царю... да, мое решение неизменно. Но я моряк, а не безумец.

Я едва заметно улыбнулся и кивнул. Этот провокационный вопрос был своего рода проверкой: насколько далеко готов зайти этот амбициозный человек. Атаковать шведов — пусть мы с ними и в состоянии войны — в нейтральном бранденбургском порту было бы верхом безрассудства. Даже для нынешнего семнадцатого века, где морское право существует скорее на бумаге, чем на деле. Крюйс проверку прошел. Прагматик. То, что нужно для создания флота.

То, что враг находится с нами в одной гавани, в городе, где мы вынуждены остановиться на день или два, я принял к сведению. Значит, будем сходить на берег большой, хорошо вооруженной компанией. И мне срочно нужно навестить местного бургомистра, чтобы он выступил посредником — гарантом того, что мои офицеры, я, люди, которых мы везем в Россию, не будут вырезаны шведами в первой же портовой таверне. Но, скорее всего, именно шведы и пострадают. Как тогда отреагирует городская администрация?

Как бы сильно мои парни сейчас ни рвались в бой, как бы ни чесались у них руки спустить шведам кровь, делать этого категорически нельзя. Напротив, нам жизненно необходимо сохранить нормальные отношения с Бранденбургом. Это набирающее военную мощь государство нужно держать хотя бы в дружественном нейтралитете.

Я вспомнил итоги работы Великого посольства в моей прошлой реальности: никакого союза против Швеции здесь, в Пруссии, выработать так и не удалось. И это логично. Пока не решен вопрос с Османской империей, Европа крайне скептически относится к любым новым войнам на севере. Бранденбург сейчас глубоко увяз в союзе с Габсбургами, обкатывая своих солдат и офицеров в кровавых мясорубках против турок, закаляя тот самый знаменитый прусский военный дух. Им не до шведов.

— И долго нас здесь будут держать, как скот в загоне? — раздраженно бросил я на второй день нашего пребывания в порту.

Вопрос повис в воздухе тесной кают-компании. Никто из присутствующих ответить на него не мог. Местные портовые власти категорически запретили нам спускать сходни. Алексашка Меншиков может и умудрился бы просочиться на берег, прошерстить портовые трактиры Кёнигсберга и принести все слухи. Но мы сидели взаперти.

Капитан Крюйс нервничал не меньше моего. Особенно сегодня утром, когда вода в заливе покрылась тонким, предательски похрустывающим слоем льда. Доблестный флотский офицер, без пяти минут адмирал русского флота, мерял шагами каюту, то и дело бросая тревожные взгляды в иллюминатор. Риск вмерзнуть в лед до весны сводил его с ума.

Дверь в кают-компанию — по размерам больше напоминавшую шкаф — с грохотом распахнулась. На пороге возник запыхавшийся Глеб.

— Что еще? — выдохнул я, массируя виски. — Поляки на нас напали? Шведы брандер пустили? Давай, руби! Я уже ничему не удивлюсь.

— Да нет, ваше сиятельство! — немного растерявшись от моего тона, выпалил Глеб. — По сходням на флагман поднимаются люди! Местные. И, судя по охране, кто-то очень важный.

— Как пустили? – хотел было я начать отчитывать Глеба.

Но нет, я же сам и говорил, чтобы всех пруссаков подпускали к кораблю незамедлительно.

Я тут же вскочил и стал спешно приводить себя в порядок: поправлять камзол, цеплять перевязь со шпагой. Плавание «экспрессом», где всем было плевать на внешний вид, расслабило и меня. Пора возвращаться в образ государственного мужа.

Я вышел на палубу. Навстречу мне, тяжело ступая по промерзшим доскам, уже шел немолодой, но весьма представительный чиновник. Его щеки раскраснелись от мороза, а взгляд цепко ощупывал снасти и моих вооруженных солдат.

— Герр Додо цу Иннхаузен унд Книпхаузен, президент Генерального военного комиссариата, приглашает вас на обед, господин наставник русского царя и генерал Стрельчин, — практически с места в карьер, едва поравнявшись со мной, чеканя слова, заявил пруссак.

Никаких долгих расшаркиваний. Чисто прусская прямолинейность. Имя прозвучало весомо. Книпхаузен — это уровень. Человек, который держит в железном кулаке всю полицию, армейские финансы и внутренние дела курфюрста.

— С великим удовольствием приму это приглашение, — ответил я, чуть поклонившись, и тут же, не меняя тона, бросил через плечо Глебу: — Поднять два десятка тяжелой пехоты. Готовьтесь к спуску на берег. Оружие к бою.

Как же меня напрягала вода и качка. Явно не мореман. Хотелось быстрее почувствовать под сапогами твердую землю.

— Герр Стрельчин! — прусский чиновник заметил приготовления моих бойцов, лязг взводимых мушкетов, и его брови поползли вверх. — Господин Книпхаузен гарантирует вам абсолютную безопасность на нашей земле! Зачем эта армия?

— Я несомненно уверен, что намерения вашего глубокоуважаемого начальника исполнены чести, — я посмотрел чиновнику прямо в глаза, стараясь говорить максимально учтиво, но с металлом в голосе. — Но в городе находится мой враг. Шведы. Я бы очень не хотел допустить какие-либо кровавые эксцессы, которые бросили бы тень на доброе имя советника курфюрста и нарушили бы порядок во вверенном ему городе. Мои люди идут со мной.

Пруссак поджал губы, оценивающе посмотрел на хмурых русских ветеранов. Но не сказал ничего. Видимо, что мои доводы показались-таки ему убедительными.

Не прошло и часа, как я сидел напротив одного из главных советников правителя Бранденбурга в закрытом, жарко натопленном кабинете портовой ресторации. Хотя этому заведению было далековато от гордого названия “ресторан”. Но таверна казалась чистой, ухоженной, половые расторопные и весьма приятно пахло мясом.

Додо цу Иннхаузен унд Книпхаузен по праву считался главным «силовиком» и архитектором абсолютной власти прусского монарха. Внешне он полностью соответствовал своей репутации: сухощавый, несмотря на возраст, с прямой, как аршин, спиной. Никаких легкомысленных французских париков или ярких камзолов — на нем был строгий, застегнутый на все пуговицы сюртук из дорогого темного сукна. Глубоко посаженные, цепкие глаза смотрели холодно и расчетливо, а жесткая линия тонких губ выдавала человека, который привык считать каждый талер в казне и каждую каплю крови в армии. Это был настоящий технократ семнадцатого века.

Признаться, но России такого вот человека не хватало. Матвеев чем-то походил по своему образу и действиям на Книпхаузена. Но все же проигрывал, как по мне, в рачительности и в использовании математических методов ведения хозяйства.

Конечно же, я наводил справки от сильных мира сего. Нужно знать, с кем можно иметь дело, кто является столпом для того или иного государства. В крайнем случае, ведь всегда можно ударить по такой вот опоре, чтобы расшатать врага. А врагами, пусть и потенциальными, являются абсолютно все. Ну кроме собственных армии и флота, конечно.

— Понимаете ли вы, генерал, что никакие сложности ни с Россией, ни со Швецией Бранденбургу сейчас не нужны? — заговорил министр, когда слуги поставили перед нами блюда с истекающими жиром свиными рульками. Он сделал глоток терпкого рейнского вина из серебряного кубка. — Мой курфюрст, несомненно, возмущен тем, как вероломно напала Швеция на ваши земли. Но вместе с тем он принимает к сведению и те доводы, которые выставляет шведская сторона, начиная очередной виток противостояния вашего царя и шведского короля.

Я мысленно усмехнулся. Ну еще бы. И нашим, и вашим. Пока это мало походило на ту агрессивную и по части, так и прямолинейную, политику Пруссии, которая будет сотрясать Европу позже. Сейчас они вынуждены быть гибкими.

Да и разве можно, имея высокопрофессиональную, но всего лишь тридцатитысячную армию, играть первую скрипку в европейском концерте? Великий курфюрст Фридрих Вильгельм только начинал милитаризировать свои земли, взращивая ту самую силу, которая уже в следующем веке покажет свое истинное, искаженное шрамами хищное лицо.

— И я благодарен вам, что понимаете ненужность провокаций в Пеллау и в Кенигсберге. Оставайтесь благоразумными, – сказал министр.

Старый чиновник явно счел мои предыдущие доводы о жестком вооруженном ответе на шведские провокации весьма убедительными. Наверняка шведы уже вели себя в порту не лучшим образом, и Книпхаузен был рад чужими руками приструнить наглецов, сохранив при этом лицо Бранденбурга.

Я взялся за нож, пытаясь разрезать огромную рульку, которая еле помещалась на массивной тарелке. Так себе еда. Я и в прошлой жизни не был фанатом немецкой кухни — слишком жирно, слишком грубо. Но в текущей дипломатической ситуации не похвалить угощение было бы ошибкой.

— Исключительно нежное мясо, господин Книпхаузен. Передайте мою похвалу хозяину, — я отправил кусок в рот и, прожевав, продолжил: — Что касается политики... Великое русское посольство в лице князя Прозоровского уже прекрасно осознало, что Бранденбург воздержится от любых военных союзов против Швеции. Мы принимаем ваш нейтралитет. Хотелось бы называть его “дружественным нейтралитетом”.

— Несомненно... Но... нейтралитетом, – усмехнулся министр.

Пока я говорил, в голове билась тревожная мысль. Насколько мне было известно, здесь, в Кёнигсберге, были некоторые русские купцы, связанные с боярином Матвеевым. Они пробовали открыть постоянное торговое представительство.

Курфюрст Бранденбурга даже дал официальное согласие на этот торговый эксперимент. Признаться, я слабо представлял, как именно русские купцы будут доставлять сюда грузы — ведь Балтийское море пока для нас закрыто. Разве что сухопутными тропами через Польшу? Но ведь и там не все гладко.

Но пугало меня другое. Как бы этот проныра Матвеев, тайком от меня, ради политических преференций со стороны милитаризированного Бранденбурга не начал приторговывать нашими новыми технологиями. Улучшенные пули, чертежи бумажных патронов, штыки — все то, что прямо сейчас делало русскую армию сильнее. Если пруссаки наложат на это руки, последствия для истории могут быть непредсказуемыми. Нужно срочно послать Глеба проверить склады наших купцов.

А на такие мысли меня наводило то, что пруссаки в целом согласились на торговые отношения. Нет, они не были такими изоляционистами, чтобы не торговать. Но Россия все еще не прорубила то самое “окно в Европу”, чтобы в нас видели партнеров.

— Вы всё правильно расценили, господин Стрельчин, — голос Книпхаузена вырвал меня из размышлений. Он отложил приборы и подался вперед, сцепив пальцы в замок. — Но поверьте и примите во внимание еще кое-что. Мы частным образом, но крайне внимательно отслеживаем действия России за последние годы. И наш нейтралитет... скажем так, может приобрести иные оттенки. Все может измениться, если Европе станет очевидна ваша безоговорочная победа над шведами. Ну и что османский султан, вдруг, согласится на долгосрочный мир. Разве же не за то, что с вами договаривался, убили предыдущего визиря султана? Покажите, что вы умеете побеждать не только степные орды, но не правильные европейские армии. И турков били словно бы исподтишка.

Заявление было более чем интересным. Причем сказано оно было таким тоном, который не подразумевал дальнейших расспросов или пустых обещаний с моей стороны.

Книпхаузен бросил мяч на мою половину поля. И он был прав: если мы начнем громить шведов и турок на полях сражений, ряд европейских политиков переобуется в воздухе с поразительной скоростью. Век абсолютизма уважает только силу. Да и всегда и все уважали только силу. К сожалению, но человечество и в том будущем, которое я оставил, не достигло такого уровня гуманизма, чтобы говорить о самой возможности когда-то обойтись без войн.

— Вот поэтому я и принял упреждающее решение, — Книпхаузен отодвинул от себя тарелку с наполовину недоеденной рулькой. — Чтобы избежать ненужной резни на моих причалах, я распорядился своими силами организовать для вас обоз. Вы незамедлительно отправитесь на территорию Польши, где шведы пока еще не гуляют, как у себя дома. Завтра поутру пусть ваши квартирмейстеры придут и примут мой... скажем так, подарок.

— Подарок? — я чуть приподнял бровь, зная цену дипломатической щедрости.

— Услугу по справедливой цене, — тонко усмехнулся немец. — Я выделю вам нужное количество крепких телег и тягловых коней. Возьму за это ровно столько, сколько они стоят, без грабительских портовых наценок. Но заметьте, генерал: без моего прямого дозволения купить в этом городе обоз вам было бы крайне сложно. А если откровенно — попросту невозможно.

Я молча кивнул, признавая его правоту. Да уж, прусский прагматизм во всей красе. Скрупулезный подсчет издержек, жесткий контроль и умение извлечь выгоду даже из потенциального конфликта — вот что позволяло этим людям создавать свою военную машину. Иначе на этих холодных, песчаных землях Бранденбург так бы и остался раздробленным придатком к владениям австрийского императора.

У нас другой путь развития, это несомненно. Русский никогда не станет немцем и наоборот. Но чуточку прагматизма все же не помешало бы и нашей широкой душе.

Выбора у меня действительно не было, да я и сам чертовски спешил. План вырисовывался четкий: выдвинуться отсюда, пройти форсированным маршем через польские земли, зацепить краем Курляндию и в самом скором времени выйти к Пскову. До этого, конечно, отпустить к Смоленску и дальше на Москву всех тех мастеровых, что ехали с нами.

Мне нужно было лично разведать обстановку у взятого шведами русского города, а затем искать те наши регулярные полки, которые просто обязаны были прямо сейчас двигаться ему на выручку.

Я искренне поблагодарил министра за дальновидность, мы обменялись сухими, протокольными любезностями, и я направился обратно на флагман. Нужно было урвать хотя бы несколько часов сна перед тяжелой дорогой.

Утро выдалось суматошным, холодным и громким. Рассчитывали управиться быстро, но на деле погрузка растянулась до самого обеда. С кораблей по обледенелым, скользким сходням непрерывным потоком спускали тяжелые сундуки, бочонки с порохом, станки и людей. Голландские и французские мастера зябко кутались в плащи.

Было видно, что многие из них уже сожалеют, что решились. Но, ничего, прибудут на место, обогреем, “подогреем” серебром и жилищем. Вновь будут рады, что вырвались в Россию.

На пирсе нас уже ждал обещанный прусский обоз. Книпхаузен не обманул ни в цене, ни в качестве: повозки были добротными, лошади — сытыми и крепкими. Я расплатился с прусским казначеем звонким золотом, и работа закипела с удвоенной силой.

Мы грузились жестко, на маты я уже не обращал внимание. Лязгали железяки, скрипели повозки, спешно формировалась походная колонна. И что было особенно примечательно — за все эти часы на набережных и в окнах портовых таверн не мелькнуло ни одного сине-желтого шведского мундира. Книпхаузен сдержал слово: прусская стража, очевидно, просто заперла разъяренных скандинавских капитанов и их команды под жесткий арест, пока русские не уберутся из города.

Наконец, Глеб взмахнул рукой. Щелкнули кнуты, возницы закричали на лошадей, и наша колонна, оглушительно скрипя колесами по промерзшей брусчатке, тяжело двинулась прочь из Пиллау, оставляя за спиной стылое Балтийское море. Впереди нас ждала долгая дорога домой.

Война... И судя по тому, как даже кони то и дело спотыкались на оледенелых камнях, не столько Северная война началась, а как бы не Ледяная.

А может, лед еще сыграет свою роль в этой войне?