Слуга Государев 2. Наставник

Глава 1

Москва. Кремль.

13 мая 1682 года

Уже ставшая привычной комната для совещаний в царских хоромах непривычно много излучала недоверия и злости. Бояре смотрели друг на друга, казалось, с ненавистью, а ведь ещё недавно искренне считали один другого соратниками.

И так бояре были заняты игрой «у кого самый грозный взгляд», что им было уже, кажется, всё равно, что во главе этого стола сидел именно я.

Ромодановский метал молнии своими грозными очами в Матвеева. А боярин Артамон Сергеевич Матвеев умудрялся отвечать не менее испепеляющим взглядом. Причём, один глаз его был направлен на Ромодановского, а второй — на Языкова. Нет, не окосел вдруг боярин. Его оппоненты сидели рядом и показывали, что заодно.

Я довольно долго за ними наблюдал и кое-что кумекал. Похоже, что самостоятельно бояре между собой ни о чём не договорятся. Потому пора мне своё слово сказать.

— Кому верите вы, бояре? Не закралась ли мысль, что тот, кто рассказал вам об участии боярина Матвеева в покушении на Петра Алексеевича, хотел нас всех перессорить? — сказал я, привлекая к себе внимание.

Теперь уже мне пришлось отражать атаки взглядами со стороны сразу всех троих бояр. Когда я поднимался по лестнице, около меня собирались и те бойцы, которые заняли сторону Матвеева, и те, что поверили в участие Артамона Сергеевича в покушении на Петра. А главное, что в эти байки поверили Ромодановский и Языков.

Мне не терпится познакомиться с тем или же с той, кто смог провернуть эту изощрённую интригу.

— Конюшенный видел, яко Матвеев говаривал с теми, кто стрелял в Петра, — пробасил Григорий Григорьевич Ромодановский.

Я посмотрел на Матвеева, будто бы предлагая ему самому ответить на слова Ромодановского. Я-то уже понимал, что именно произошло.

Дело в том, что Матвеев, судя по всему, действительно решил инсценировать покушение на Петра Алексеевича, для чего и подговорил двоих исполнителей.

Уж что именно боярин этим смертникам пообещал, не знаю. Может быть, они были давними его должниками, или же их семьям были переданы большие средства. Так или иначе, но актёров для своего спектакля Матвеев нашёл. И должны были они влететь в комнату, куда Матвеев пригласил Петра Алексеевича, да и напугать царя.

А уж тогда Матвеев выступил бы в роли царского спасителя.

— Да, так я желал, и Петр Алексеевич был бы токмо с нами, в благодарности. И не слушал бы дядьёв своих Нарышкиных, — Матвеев частично признавался. — Разве же не видите вы, бояре, что Нарышкины сподвигают Петра бежать? А он нам потребен в Кремле.

Ага, это версия для ушей Ромодановского и Языкова. Мол, Матвеев не хотел самолично подчинить себе Петра Алексеевича, чтобы регентство было признано за ним.

Пусть так, против Матвеева идти я не собираюсь. Уж точно не сейчас, когда в Кремле нам необходимо единство. Именно поэтому, когда на меня были наведены стволы пистолетов и пищалей, я и призывал к разговору бояр. А ещё и громко кричал, что Матвеев, дескать, не виноват.

— Сие я разумею, — пересекаясь взглядами с Языковым, сказал Григорий Григорьевич Ромодановский. — А только вот вопрос. Отчего же выстрел был? Тогда как заряжен токмо один пистоль. Отчего беленой пьяны были те тати? И ты, Артамон Сергеевич, пошто прирезал одного из них.

— Не желал я, как бы вы узнали, что я задумал, — нехотя вновь признался Матвеев.

Было видно, как тяжело даются такие слова Артамону Сергеевичу — длинная борода его нервно дёргалась, выдавая, как дрожит подбородок. Но думаю, что этот разговор не единственный, который ему следовало бы выдержать. Я тоже хочу поиметь с ситуации собственную выгоду.

— Кто же дал заряженный пистоль тем скоморохам? — неожиданно жёстко спросил Языков.

— Думаю, бояре, что всё спрашивать надобно у того, кто вам и нашептал о злодеяниях Артамона Сергеевича, — сказал я. — Где конюшенный тот?

Бояре понурили головы. Не знаю, о чём больше они сожалели. То ли о том, что поддались на провокацию и чуть было не перестреляли друг друга. — а то ли о том, что отпустили того самого конюшего, который и оболгал Матвеева.

Впрочем, не всё в его словах лжа была.

— То, что конюший сбежал, и есть одно из доказательств, что боярин Матвеев говорит правду, — подвёл я итог разговора.

Больше-то я молчал, лишь только иногда вставлял реплики, чтобы направить бояр на примирение — выступил, получается, модератором встречи, ну или медиатором, примиряющим стороны. И вот так, слово за слово, вскрывались разные подробности.

Например, стало известно об осведомлённости наших врагов о том, что происходит внутри Кремля. Пытался внутрь пройти небольшой отряд под видом того, что якобы пришёл на помощь истинному царю Петру Алексеевичу. Зачем? Видимо убить кого-то конкретного. Не Петра ли? Или Матвеева?

Вот только в одном из бойцов этого отряда был узнан человек Ивана Хованского. Тогда весь отряд взяли под стражу. А тут и выяснилось, что враги знают, что произошло покушение на Петра Алексеевича.

— Зело много кругом нас лазутчиков. И негоже нам меж собою лаяться, — сказал Ромодановский, встал со стула. — Ты прости меня, Артамон Сергеевич, но сам разуметь повинен, яко всё смотрелось моими глазами.

Ну вот и начались повинные и трогательные сцены воссоединения друзей.

Нет, не стоит быть наивным и думать, что они друг другу поверили и стали доверять. Ситуативно они союзники, чтобы выжить. А дальше наверняка начнут интриговать между собой.

— А что с тобой делать, полковник? — спрашивал меня Матвеев, едва вновь стал примерять на себя роль лидера.

Я молчал. Есть то, что я хотел бы просить.

— Ну жа! — усмехнулся Матвеев. — Проси, что пожелаешь. А буде то можливо сделать, уже мы поглядим.

— Допустите до обучения Петра Алексеевича! А ещё есть у меня мысль, как и некоторым боярам помочь али купцам. И к тому же иметь выгоды для стрельцов, — отвечал я.

Трое бояр смеялись громко, сбрасывая напряжение сложного разговора.

— А больше тебе, отрок, ничего не потребно? Боярином стать? — громоподобно хохотал Ромодановский.

— Какую науку ты, безусый, дать Петру сможешь? — отсмеявшись, уже более деловитым тоном спрашивал Матвеев.

Что ж, я действительно поразил их, жахнул сразу — можно понять, откуда и неверие. Но ведь и много ценного я уже принёс, да и склоку сдержал — а они слушали меня, будто не за столом переговоров, а за партами сидели.

Ну да ладно. Поиграем! Подбоченившись, я произнёс:

— А вы испытайте меня, бояре. Пущай Симеон Полоцкий поговорит со мной. Знаю я и науки, и языки иноземные. Знаю столько, сколько и учёные мужи в Европах не знают!

— Что баешь? Кто с тобой поговорит, полковник? Мертвец и еретик Полоцкий? — настороженно спросил Григорий Григорьевич Ромодановский.

Другие на меня также нацелили свои взоры. Вот так оплошность! Я же был практически уверен, что Симеон Полоцкий жив [умер в 1680 году]. Ведь знаю точно, что именно этот человек тестировал Никиту Зотова на профпригодность — быть ли ему учителем Петра Алексеевича. Разве же это всё не произошло уже после стрелецкого бунта?

— А! Туда ему и дорога! — сказал я, стараясь не показывать своего смущения. — Пусть меня спытает кто иной.

Но бояре всё хмурились, и я решил ещё один аргумент привести.

— Пётр Алексеевич будет думать теми мыслями, кои вложите в его голову. Что скажете… токмо вы… А я передам. Чем увлечь царя найду, не сумневайтесь, — попеременно я посмотрел на троих бояр. — О том и думать будет на законном троне Пётр Алексеевич, чему научим.

— То дело… — первым высказался Ромодановский.

— После я сам тебя испытаю, и Никитка Зотов поспрашивает [Никита Зотов — учитель Петра Великого]. Коли будет та наука полезной для Петра Алексеевича, так и поглядим, — высказался Матвеев.

— Добро. Мы готовы вместе со стремянными спасать усадьбы от разграбления. За что и плату свою возьмём, — не желая больше развивать тему с наставничеством, выставил я ещё одно условие.

Вернее, поставил сие собрание перед фактом. С другой же стороны, звучит всё очень благовидно. Прямо стремление пионеров бабушку через дорогу провести. Однако эти пионеры собираются брать немалую плату за обеспечение безопасности пожилой женщины.

— Пятнадцать долей от всего того, что удастся схоронить и вывезти из любой усадьбы. Такова плата! — озвучил я расценки.

И вновь встретил грозные взгляды, полные возмущения.

— Коли так… — первым задумчиво произнёс Языков. — Мою усадьбу первой повинно вывезти в Кремль. Сегодня верно грабить её будут.

Я насилу не засмеялся, когда Ромодановский стал спорить не со мной о цене, а со своим сотоварищем о том, чью именно усадьбу нужно в первую очередь вывезти.

Это на первый взгляд плата высока. Однако ведь все понимают, что сегодня бунт не заканчивается. И с самого утра начнутся погромы. И, конечно же, первыми пострадают усадьбы тех людей, которых ассоциируют с главными противниками бунтовщиков.

— На этом был твой сговор, полковник, с Никиткой Глебовым, полковником стремянных? — догадался Матвеев.

— И не токмо, — отвечал я.

Я задумался и решился все же оставить бумагу боярам.

— Тут мои предложения, как ослабить наших ворогов. Думайте, бояре. Токмо одним оружием усмирить сложно.

В бумаге было главным — это предложение объявить Ивана Алексеевича вторым царем. Тем, кто принимать решений не будет, только числиться. Но такой ход, я уверен, сильно остудит головы бунтавщиков. А еще он выбивал почву из-под ног наших врагов.

Сговорившись с боярами, я отправился в расположение своих стрельцов. Нужно было понять, что произошло за ночь, кто ещё прибыл в Кремль. Я видел, когда подходил к Красному кольцу, что разноцветье стрелецких кафтанов ещё более разнообразилось. Я заметил стрельцов и в коричневых кафтанах, и в зелёных, и болотного цвета. И со всем этим нужно разбираться мне, а то иначе найдутся те, что быстренько заменят меня и станут претендовать на главенство.

Нет, не для этого я рискую, не для этого отягощаю свою душу новыми грехами.

* * *

Когда два полковника пошли заниматься своими делами, подготавливая вылазки в усадьбы Ромодановского и Языкова, трое бояр вновь схлестнулись недоверчивыми взглядами.

— Буде ещё раз… Ворогом тебе стану, Артамон Сергеевич, — сказал Языков.

— Ты, Артамон Сергеевич, больше так не поступай! Есть у нас уговор, что трое рядом с Петром встанем, — сказал Ромодановский, глядя в глаза Матвееву. — Так тому и быть. Иначе… Один из нас не сдюжит.

— Былого не вернёшь, а верить нам друг другу потребно! — отвечал боярин Матвеев.

А после усмехнулся.

— Как бы, бояре, не вышло, что не втроём нам быть подле Петра, а четверым, — заметил Матвеев.

— Шустёр выборный полковник. Эко зыркал на тебя, Артамон Сергеевич. Не глупее нашего будет, понял, что это ты Петра приваживать удумал. Ещё гляди, чрез тебя возвеличиваться станет, — заметил Языков.

— Да куда же ему больше? — удивился Матвеев. — В полковниках ужо.

— Нужен он нам нынче. Вон и стремянных под нашу руку привёл. Дорого нынче стремянные обходятся. Шесть тысяч ефимок вынь да положь стрельцам конным, — сетовал Ромодановский.

— А ещё с кожной усадьбы возьмут… Так стрельцы богаче нашего с вами станут! — усмехнулся Языков.

Двое других бояр промолчали. Богаче их? Это вряд ли. Особенно если равняться с Матвеевым. Тот имел не меньше миллиона ефимок серебром. Даром, что ли, столько лет был вторым человеком в Русском государстве? Матвееву через Наталью Кирилловну Нарышкину удалось немало серебра и золота добыть от влюблённого в воспитанницу Матвеева царя Алексея Михайловича.

Ну, конечно же, о том, что перед самой опалой Артамон Сергеевич смог вывезти в надежное место, под Коломну, почти всё своё состояние, он говорить не стал. Богатейшая усадьба Артамона Сергеевича в Москве уже давно пустует. И были те людишки, что хотели поживиться в усадьбе опального друга царя. Да не нашли там ничего. Даже ковры и утварь перед отбытием в ссылку Матвеев успел продать.

— Так что, бояре, как сила станет нашей и начнём головы сечь бунтовщикам, так заодно и полковнику нашему? С чего он уже в наставники к царю наметился? — спрашивал Артамон Сергеевич Матвеев.

Его подельники ничего не ответили. Матвеев подумал, что это они так проявляют свою слабость. Ну или опасаются, что становящийся популярным смелый и деятельный молодой полковник, в случае того, что почует угрозу, ещё и свой бунт учинит. И вот этот бунт может быть куда как опаснее, чем-то, что нынче творит Хованский.

Вот только и Григорий Григорьевич Ромодановский, и Иван Максимович Языков уже видели в молодом полковнике такую возможную силу, что можно было бы использовать в своих играх у русского престола. Никто не верил, что триумвират долго продержится. Ещё и Нарышкины будут под ногами путаться.

И тогда можно опираться на популярных командиров, чтобы придавать себе больше силы. Всегда слово того, у кого есть под рукой полк-другой военных, звучит особо громко.

— За Софьей отправлять потребно. Коли не возвернётся с Новодевичьего монастыря, дак тем самым и признается, что это она стоит за бунтом, — не желая больше обсуждать молодого полковника Стрельчина, сказал Ромодановский.

— Скажется хворой али отпишется, что опасно в Кремль нынче ехать. Выжидать будет приступа, — покачал головой Матвеев.

Но он уже видел, что несколько растерял свой авторитет. Если ещё утром мог бы сказать слово, и все сразу же бы согласились, то сейчас что Ромодановский, что Языков, почувствовали оплошность Матвеева и уже свою линию хотят двигать.

— Все едино, отправим письмо! — принял решение Ромодановский.

Матвеев решил в малом не перечить. Важнее был иной вопрос.

— А Стрельчин прав. Повинна не только кровь литься, невеликую уступку нужда есть сделать, — попустив до этого в малом, Матвеев решил отыграться в большом.

Бояре задумались. Казалось бы, идея провозгласить Ивана Алексеевича вторым, младшим царём всем хороша. Уж точно второй царь, если он младший, решения принимать не будет. Да и какие решения может принять скорбный умом Иван?

Но у этой монеты была и другая сторона. Милославские, если Иван будет провозглашен вторым царём, станут крутиться вокруг него. А там и многомудрая Софья.

— Ответить за те бесчинства, что нынче на Москве творятся, повинны Милославские! — жёстко припечатал Ромодановский.

— Повинны… — согласился с ним Языков.

— Объявим опосля, что Иван — блаженный. Да и дело с концом. Патриарха призовём и иных церковников, дабы признали это. Надо, так и Земский собор соберём, — сказал Матвеев, грозно глядя в глаза Ромодановскому.

— Коли Ваську Голицына, Щегловитова, Толстых да Ивана Милославского подвинуть, то и силы более не будет у Милославских. А там стрельцов подале отослать… — сказал Языков.

Ивану Максимовичу ничего не оставалось сделать, как проявлять сдержанность и стараться примирить двух грозных мужей державных. Иначе, как справедливо думал Языков, внутри Кремля начнётся бойня.

И как в таких условиях не дозволять молодому полковнику Егору Ивановичу Стрельчину своё слово держать? Ведь у него та сила, которая и будет решать исход внутреннего противостояния в Кремле.

А ещё у него та сила, которая будет оборонять Кремль. Все были уверены, что, если не сегодня, то завтра бунтовщики обязательно попробуют взять Кремль штурмом.

* * *

То, что я присутствовал на совещании триумвирата бояр, сыграло мне на руку. Не без удивления, почему именно я разговариваю с самыми знатными русскими боярами, но Глебов теперь показывал готовность слушать меня, а не действовать самостоятельно.

Всего лишь прошёл разговор, где бояре пообещали выдать немалую сумму стременным стрельцам. Никита Данилович Глебов выказал свою благодарность. И вот в нём как раз-таки сыграла злую шутку сословная покорность. В присутствии бояр Глебов явно опешил. Тем более, что именно нынешняя власть меньше чем три недели назад и поставила Глебова во главе стремянного приказа. Потому и робел он перед нею.

Я гордо вышел на Красное крыльцо, почесал… место, где ещё недавно была приклеена борода, отправился к дьякам. Все писари, которые только были в Кремле, были собраны вместе и сейчас скребли гусиными перьями, размножая подмётные письма. Так себе копировальная машина. За время моего отсутствия шесть дьяков написали едва ли больше ста листовок. Притом, что текста в них было от силы на треть листа.

В Кремле была вообще-то и своя типография. Я уже было посчитал, что сейчас всю Москву забросаем листовками. Однако, как оказалось, работать на печатных станках некому. А если бы и нашлись умельцы, так букв не хватало, надо было новые литеры отливать.

А я тут думаю о первой полноценной русской газете! Но ничего, будет и она. Дайте срок!

— Бах! Бах! Бах! — раздались ружейные выстрелы у Спасских ворот.

— Ба-бах! — ударила пушка с противоположного берега Москва-реки.

— Бум! — прилетело ядро в восточную часть кремлёвской стены.

— Тревога! — закричал я и побежал в сторону Спасских ворот.

Волнения не было. Вернее, оно сразу же исчезло, едва стало понятно, что противник делает свой ход. И пусть бунтовщики целую ночь бражничали или грабили. Но ведь достаточно иметь под рукой несколько сотен организованных бойцов, чтобы притащить пушки и начать обстреливать стены Кремля.

И это даже не преддверие штурма. Пока, я уверен, нас только пробуют пугать. Хованскому, или кто там на самом деле руководит бунтовщиками, необходимо показать свою силу. Стремянной полк переходит на сторону Кремля. Это бунтовщики знать уже обязаны.

Сразу после того побоища у Боровицких ворот Глебов отправил вести остальному своему полку, и его приход ожидали с минуты на минуту.

— Готовим вылазку! — успешно прибыв к Спасским воротам, приказывал я.

Ко мне навстречу вышел тот англичанин, с которым я поговорил ночью. Условно я так его и называл «Чебурашкой». Ночью не удалось рассмотреть, да и сейчас под париком ни черта не поймёшь. Но если он Чебурашка, то я был обязан рассмотреть уши англичанина. Поднырнул, прищурился — так и есть, изрядно оттопыренные.

— Или вы не мешаете командовать и подчиняетесь, или можете заниматься своими делами, но только не в том месте, где происходят боевые действия, — на английском языке я отчитал Чебурашку.

Тот скривился, будто зеленый лайм прожевал. Но мне было плевать на эмоции англичанина. Нужно было действовать.

— Что ты, полковник, собираешься делать? — гарцуя на коне, спрашивал меня Глебов.

— Собираюсь сделать вылазку, чтобы отвлечь бунтовщиков, и чтобы остальные твои стрельцы смогли через другие ворота спокойно зайти в Кремль! — посвятил я свои планы полковника Глебова, но тут же несколько его и одёрнул: — Готовь людей и телеги на вылазку к усадьбе Ромодановского.

Лицо Никиты Даниловича Глебова озарилось улыбкой. Ещё бы! Мы пойдём спасать имущество одной из богатейших усадеб Москвы. А это значило, что процентов пятнадцать от всего имущества достанутся нам. Люди ведь считают, что все, у кого власть, обладают баснословными богатствами. И нельзя сказать, что эти люди часто ошибаются.

Уверен, что сейчас в голове у полковника на пределе фантазии и умственных способностей работает счётчик. Сколько ж это можно заработать? А сколько денег получат стрельцы, если имущество Ромодановского оценить хоть бы в двести тысяч ефимок?

Наверняка, Глебов считает, что богатства в усадьбе будет никак не меньше. Я же скептически подходил к таким оценкам. Но стоит ли бить по оптимизму полковника?

— Стрельцы на стенах! Пали! — отдал я приказ, когда выстроил три сотни стрельцов у ворот.

— Бах! Бах! Бах! — прогремели выстрелы.

Я приоткрыл калитку, посмотрел на бунтовщиков, которые подошли под стену и начали стрелять. Человек семьсот, не больше. А стреляют так и вовсе с полсотни.

— Открывай ворота! Выходим! — приказал я.

И, как и положено в этом времени, встал впереди своих воинов.

Обнажил шпагу… Да, я сменил своё белое оружие на шпагу. Повоюем. Еще впереди много войн, нужно привыкать.

Глава 2

Москва

13 мая 1682 года

— Поверх голов, пали! — скомандовал я, как только мы спокойно вышли за ворота и нам дали построиться.

Уж не знаю, почему бунтовщики не попробовали навалиться всем скопом, как только ворота открылись. Я бы приказал это сделать. Правда я не допустил бы такого разгильдяйства в своем полку.

Возможно бесовы дети, воры, испужались, что со стен на них смотрели стволы пищалей? Не знают, курвы, что там же были подготовлены две небольшие пушки, которые удалось затащить наверх. Но вот их как раз-таки бунтовщики видеть не должны были. До поры…

Но ведь другого шанса у той пёстрой толпы, что стояла у стен Кремля, может и не случиться. Да какая там толпа, это сброд! Каждый из них по отдельности может быть каким угодно, может и неплохим бойцом, и смелым, умелым.

Но если мы говорим об организации, об армии, то, несомненно, срабатывает поговорка: один в поле не воин. А пока у бунтовщиков отсутствует организованность, то там практически каждый сам за себя. К слову сказать, чуйка сработала, что-то изменилось все же у стрельцов. Не страшаться уж так, как того мне хотелось.

Будто бы первоклассники спорят, а у одного первоклашки за спиной курит брат. И если что, так точно помощь будет. Но кто этот брат курящий у бунтовщиков?

— Вторая линия! — приказал я, когда прозвучал первый предупредительный залп.

Стрельцы достаточно скоро сменили друг друга. Первая линия стала спешно перезаряжать ружья. Я не спешил стрелять. Не для этого мы выходили из Спасских ворот.

Было видно, что бунтовщиков становится всё больше. Отряды, которые дежурили у других ворот Кремля, подтягивались на Красную площадь.

Я назначил сразу трех стрельцов ответственными за наблюдениями за Броневицкими воротами. Мне внизу не видно., но знать, когда стременные будут входить в Кремль важно.

— Идут! Стремянные идут! — прокричали со стены.

Значит, всё правильно было сделано и своевременно. Теперь, пока бунтовщики поймут, что к чему, когда найдутся умники, которые скажут, что мой отряд сейчас действует только для отвлечения, конные стрельцы уже войдут в Кремль. Да и они отнюдь не беззубые. Если бы ещё не были отягощены телегами и пушками, так и вовсе отвлекать не надо было бы.

Глебов то ли докладывал, то ли хвастал, что в имуществе полка имеется. Даже завидно стало. Единственный стрелецкий приказ, у которого есть своя артиллерия. Мы, красные кафтаны, вроде бы так же щи не лаптем хлебавших, ни одной пушки. Так что стременные могут ой как сильно огрызнуться!

А вот мне нужно было быть аккуратным. .Напротив нас, метрах в ста, уже выстроилась линия из бунтовщиков. Их было раза в два больше, чем нас. Но с этого расстояния никто стрелять не будет. Однако, чтобы не пролилась вновь кровь, я приказал:

— На стене — пушки готовь!

Обернулся, посмотрел на стену. Демонстративно орудия были выдвинуты к самому краю. Теперь уж бунтовщики их обязательно должны увидеть. Увидят, и не посмеют думать о глупостях.

Стрелецкая масса и вправду заволновалась, загудела. Артиллерия — это совсем другой уровень противостояния. И пусть у нас пока всего две пушки, но и они способны нанести такой урон, что мало не покажется. А ведь уже снова готовы и стрелки.

— Стояние на Угре, — сказал я [стояние на Угре 1480 года, когда ордынский хан Ахмат и русский царь Иван Великий так и не вступили в решающее противостояние, простояв, татары ушли].

Действительно, складывалось впечатление, что вот так мы можем простоять и несколько дней. И мы не можем наступать, и бунтовщики не горят желанием этого делать.

— Стремянные уж заходят! — сообщили с кремлёвской стены.

Им там было видно, как через Боровицкие ворота шли чередою конные стрельцы.

— Пушки! У бунтовщиков пушки! — тут же, глянув вниз, прокричали со стены.

А вот это уже неприятно. Воры подтаскивали артиллерию. Сразу четыре пушки. Да они сметут и меня и мой отряд. Картечью можно ударить на сколько? На метров триста, точно. И то, это вроде бы как ближняя картечь. А дальней и того… С пятиста метров.

— Бах-бах-бах! — вдали, там, где должна заходить колонна стремянных, прозвучали выстрелы.

Ну, да никто и не рассчитывал, что их прибытие совсем уж гладко пройдёт.

— Пушки поверх голов, пали! — выкрикнул я и сразу же отдал следующий приказ: — Стрельцы, возвращаемся в Кремль. Вторая линия на прикрытии!

— Ба-бах! — выстрелили пушки.

И даже можно сказать, что не образно, а что ни на есть по воробьям. У Кремля было очень много воробьёв. Сейчас, наверное, меньше — перепугались птички, не привыкли к шуму.

— Ба-ба-бах! — всё-таки бунтовщики выстрелили нам вслед из ружей.

Послышались выкрики. Какие-то шальные пули добрались до прикрывавшей наш отход второй линии.

— Бах-бах-бах-бах! — ответили со стен Кремля, а также уцелевшие второй линии.

Но приказ я не отменял: мы вышли отвлечь внимание бунтовщиков от заходивших в Кремль. Ещё не хватало дождаться, когда противник откроет огонь из пушек.

Ох, мало было у меня сил, нужно было брать под свой контроль Пушечный приказ. Там не так чтобы и много пушек должно было оставаться. Да и у самих стрельцов пушек почти и нет. Как видно, даже дюжины орудий бунтовщикам достаточно, чтобы зажать нас хотя бы и у Спасских ворот.

— Потери? — выкрикнул я, как только дождался последнего бойца и сам зашел во внутрь Кремля.

Я выходил на вылазку первым, возвращался последним. И теперь меня не поняли, а только смотрели, как на иноземца — чего-то лепечет, мол, на своём. Разве нет ещё такого слова в военном лексиконе, как «потери»?

— Раненые, убитые? Десятникам доложить! — изменил я формулировку приказа.

Убитых может и не было. Хотя я видел, как троих бойцов несли на руках. Но раненых была чёртова дюжина, тринадцать бойцов.

— Лекарей! — кричал я.

Между тем и сам сразу же подбежал к одному из бойцов, что лежал и не подавал признаков жизни. А, нет… Шевелится.

— Снимать с него кафтан! — приказал я рядом стоящим стрельцам.

Пока они стаскивали с него одёжу, я уже смотрел другого. Этот тоже лежал, но у него проникающего ранения не было, пуля застряла, не пробив грудную клетку. Вот только от того было не легче. Пуля попала в районе сердца, остановила кровяной насос. Прикладываю два пальца к сонной артерии… Пульса нет.

— Преставился Козьма! — сделал своё «экспертное» заключение один из стрельцов.

Ещё двое бойцов нагнулись, посмотрели в безжизненные глаза бойца и перекрестились. Я же в это время не снимал с него кафтан — я разрезал его, как и подкафтанник, и рубаху. Удар… сложив две руки в захват, ударил в район сердца.

— Раз, два, три, четыре… — отсчитываю нажатия.

— С чего же ты, полковник, мучаешь его? — сетовал тот стрелец, который первым определил смерть своего побратима.

Я слушал лишь краем уха. Некогда мне на их вопросы отвечать! После тридцати нажатий и искусственного дыхания сердце не запустилось. Я повторил процедуру.

— Пальцы на жилу шейную положите кто-нибудь! Как забьётся жила — мне сказать! — приказывал я, продолжая совершать реанимационные мероприятия.

— Так стучит жила! Богу слава, стучит! — удивлённо сказал стрелец, который приложил даже не пальцы, а всю руку на шею стрельцу. — Чай ожил!

И тут безжизненные глаза бывшего мертвеца стали шальными. Зрачки стрельца бегали туда и сюда, он явно не понимал, что с ним происходит. Да никто не понимал, кроме меня.

— Нынче жить должен! — сказал я, слезая со стрельца и усаживаясь прямо на брусчатку.

Нет, не физически мне было сейчас тяжело, морально. Хотя, конечно, реанимация вручную, особенно, если долгая — это почти тренировка в спортзале.

— Что иные раненые? — спросил я.

— Живы будут. За лекарем-немцем ужо послали, — отвечал мне стоящий неподалёку дядька Никонор.

— Хто ж ты такой, Егорка? — прошептал дядька.

И не знаю, почему я вообще понял сказанное. Может, даже не услышал, прочёл слова дядьки по губам — он выдохнул это, почти как обращение к небесам.

Внутри ёкнуло. Конечно, меня здесь не могут заподозрить в том, что я — человек из будущего. Но ведь и бесом же объявить могут! Мало ли примеров из истории?

— Святы Боже, святы грешны! — бормотал другой стрелец.

Та-а-ак. Интересно, конечно, какие сейчас обо мне поползут слухи. А и пускай! Конечно, если будут говорить о том, что я спас стрельца, а не выдумывать, что я провёл какой-нибудь ведьмовской ритуал.

Уверен, что популярность будет мне только на руку. За то короткое время, что я пребываю в этом мире, я уже даже снискал себе прозвище. Так пусть «Кровавый полковник» сменится на какое-нибудь иное, более благоприятное. С церковниками бы ещё из-за этого не поссориться. Как только свободная минутка найдётся, обязательно нужно бежать в церковь и хоть до шишек на лбу молиться. Тут даже вросшего креста может быть недостаточно.

— Да пустите меня! Повелеваю вам, — услышал я голос Петра Алексеевича. — И не смейте матушку мою держать!

Встав с брусчатки, я пошёл в ту сторону, откуда раздавался звонкий мальчишечий голосок. Интересно, изменится ли голос Петра с возрастом. Тон-то у него и сейчас повелевающий. Но вот басовитости мужеской пока не хватает.

— Матвеев! Ты дядька мне, но дядьев хватает! И матушку не тронь, говорю тебе! — тон государя был настойчив.

На ступеньках Красного крыльца стоял Пётр, чуть выше его стояла женщина. Симпатичная… Вот ей-богу, если бы такая встретилась мне в прошлой жизни, мне, мужику седовласому, то непременно обратил бы внимание. Сейчас же приходилось заставлять себя отворачивать взгляд. Не следовало на царицу смотреть не только потому, что она мать государя, но и потому, что я, отрок, никак не могу смотреть на женщину за сорок этаким мужским взглядом.

Нет-нет! Нынче мне пристало любоваться юными девицами. И как только я подумал об этом, молодой организм отозвался. Непривычные, забытые, но несомненно приятные ощущения.

— О! Полковник, доложи всенепременно своему государю, когда головы бунтовщикам рубить будем! — потребовал Пётр Алексеевич, увидев меня.

— Ваше Величество… — я поклонился.

— Вот! Изнову, величеством меня прозвал! — воскликнул юный государь. — Слыхали, да?

— Отвечай царю! — потребовал стоящий рядом с Петром Матвеев.

Только что сам Артамон Сергеевич отхватывал. На мне отыграться что ли решил?

Тут же рядом с Петром Алексеевичем был и Ромодановский, и Языков, и… На крыльце стояли ещё пятеро бояр. Несложно догадаться, что это Нарышкины делают попытку вырваться из своего заточения.

Родственнички приспособили Петра Алексеевича как таран, чтобы пройти за заслоны, которые выставили бояре Триумвирата. Всё-таки норовят использовать государя в своих целях. А после потомки удивляются, почему русские цари были такие обозлённые. Так ты поживи в условиях, когда тобой пытается манипулировать каждый второй! А ещё меж собой строят козни, интриги.

— Пётр Алексеевич, государь, главное, что мы не проиграли. Полк стремянных стрельцов на вашу защиту такоже стал, как и ранее мой полк. И иные приходят, дабы оборонить тебя, твоё Величество, — пространно говорил я. — Объявлен указ твой, величество, о скликании войска посошного. Полки иноземного строя скоро возвернутся. А они за тебя, государь.

А просто нечего было конкретно доложить Петру Алексеевичу. Ситуация-то всё ещё висит в воздухе. Но тут время работает на нас. Остается только обнадеживать и государя и остальных. Ну не говорить же, что я предполагаю попытку штурма. Что нужно еще некоторых бунтовщиков убить. И на некоторые уступки идти придется, чтобы меньше кровь пролилось.

— Полковник, память у меня крепкая… Ты спас меня. Токмо сердит я за то, что по твоей милости ударился головою, — сказал юный государь. — Служи и дале с честью!

— Не сомневайтесь, ваше величество, — сказал я и поклонился.

— Смешной ты… Ваше… Но нынче же… требую почестей для матушки моей и дядьев! — Петр быстро переключился на Матвеева и других бояр.

Я же понимал, что наступил новый кризис. Ну никак не получается добиться единства внутри периметра Кремля. Вот и Нарышкины теперь собираются вернуться.

— Бояре, дядьки мои, потребно мне волю вам свою сказать! — сказал Пётр Алексеевич и степенно, явно подражая чьей-то манере, стал подниматься по лестнице наверх. Было забавно наблюдать, как смотрят ему в спину Матвеев, Ромодановский, Языков — всем им пришлось подчиниться. Прозевали тот момент, когда Петру удалось выскочить из своего заточения. Теперь, прилюдно, не имеют никакой возможности указывать государю, что и как ему делать.

И вот тут, с одной стороны, я рад за Петра Алексеевича, с другой же — понимаю, что Нарышкины стоят на крыльце не зря.

— Егор Иванович, ну ты и дал! — с восхищением сказал Никита Данилович Глебов, подойдя ко мне, когда все бояре удалились в хоромы.

Я не стал у него уточнять, о чём именно он. Было два варианта, но вряд ли сейчас полковник Глебов говорил о спасении стрельца. Я говорил с государем!

А вот Глебов в этот момент, как и все стоящие неподалёку стрельцы, стояли склонённые в поклоне и не смели посмотреть на царственную особу. Моё общение с власть имущими этого времени либо позволит мне возвыситься, либо же погубит меня. Хотелось бы первый вариант развития событий.

— Твой полк пришёл весь? — спросил я у Глебова.

— Так и есть, все пришли. Детишек отправили, яко и ты совет давал, в Троицу. Готовыя усадьбу спасать да серебро на том зарабатывать, — сказал стремянной полковник.

И мы с ним направились к кремлёвским конюшням. Там было немало различных строений, один из домов я решил использовать как штаб. Пусть у бояр будет свой штаб, так сказать, стратегический. Вот только нужен и оперативный.

* * *

— Как посмели вы, бояре, допустить, что унучка моего чуть было не убили?

Как только боярское представительство зашло в царские хоромы, начался спор. Выразителем всех интересов Нарышкиных был пожилой Кирилл Полиектович.

— А что сделал бы ты, Кирилл, кабы бунт унять? Какие силы у тебя? — взревел Ромодановский.

— Мне стрельцы повинны подчиниться! — ещё более громко выкрикнул Долгорукий.

— Токмо не подчиняются, — негромко, но зло сказал Матвеев.

— Будет вам всем! — закричал Пётр Алексеевич.

— Государь прав. Негоже нам лаяться, — примирительно сказал Иван Языков.

Все замолчали. В иной ситуации ссора разгорелась бы таким пламенем, что не хватило бы и всей воды в Москва-реке, чтобы это пламя потушить. Вот только сейчас, когда Кремль, по сути, в осаде…

— Примириться потребно! — спокойным голосом, даже и просящим, сказал тогда Кирилл Полиектович.

— Добре, в наши же дела не вникайте, — потребовал Матвеев.

Артамон Сергеевич смотрел на Петра Алексеевича. Боярин прекрасно понимал, что если он сейчас начнёт откровенно затыкать Нарышкиных, то государь может взбунтоваться. Но ведь не так уж и важны сейчас Нарышкины. И была бы возможность, он бы вывел их всех за пределы Кремля, чтобы бунтовщики растерзали — отвели бы душеньку да успокоились на том. Однако придётся выдумывать что-то более изощрённое.

Хватит того, что Матвееву приходится делить власть с Ромодановским и Языковым. Более никого в ближники Петра Алексеевича Матвеев пускать не желал. Артамон Сергеевич уже почуял вкус власти.

— Матушка, — обратился Пётр Алексеевич к царице. — Всё же верно? Всех примирил?

Царица смутилась от вопроса своего сына. Стало понятно, кто нашептал, что необходимо всех примирить. А прежде всего, что необходимо вызволить Нарышкиных. Придётся чуть позже Наталье Кирилловне выслушать всё, что по этому поводу думает Матвеев. А уж он знает, как сказать, что и остолбенеешь.

— Я желаю, кабы полковник тот в дворяне записан был! — сказал Пётр Алексеевич.

— Государь, да не можно столь много ему давать за раз. Пущай проявит себя ишо! — сказал Матвеев.

И это было первое, с чем согласились абсолютно все присутствующие. Может быть, только слегка разочаровался сам государь. Но царю, по молодости лет, просто нравилось использовать свою власть. Менять судьбы людей, будто бы переодевая и переставляя потешные кукольные фигурки.

* * *

Я ждал, когда над всеми воротами Кремля, за исключением только Тайницких, появятся красные стяги. Это был знак, что все готовы к проведению операции.

Некоторое волнение поселилось внутри меня. Но, прислушиваясь к внутренним ощущениям, тревожности и зловещих знаков не заметил.

Так, лишь мандраж, словно перед выходом на сцену или перед очень важным экзаменом.

— Начинаем! — приказал я.

— Давай, братцы, выходим! — азартно закричал Никита Данилович Глебов.

Мы договорились, что он всё-таки будет сейчас моим заместителем.

Пришлось мне намекнуть Глебову, что я вхож в дела боярские. Да и то, что я без страсти разговаривал с самим государем, помогло ему оценить, кто я таков. Это решило вопрос субординации — и ни у кого больше не возникало вопросов, почему я имею право приказывать. Да потому что действую! Потому что делаю это без сомнений!

— Бах! Бах! — одновременно у всех ворот, где стояли бунтовщики, послышались выстрелы.

— Выходим! — скомандовал я.

Массивные, куда даже большие, чем Спасские, Троицкие ворота распахнулись, словно малая калитка. Постарались стрельцы. Отряд в три сотни конных стрельцов, а также двух сотен стрельцов Первого стрелецкого приказа, посаженных на телеги, быстро покинул Кремль.

Дежурившие тут бунтовщики опешили, когда вышла такая армия. Да, по нынешней ситуации это армия. И вот, как мыши от банды матерых котов, бунтовщики разбегались.

— Бах! Бах! — прогремели выстрелы.

Я обернулся. Стреляли стремянные, как я и ждал. Одна организованная группа бунтовщиков сгруппировалась у двух пушек. Вот их и нужно было забрать. Мы так стремительно вышли из ворот, что зарядить орудия те не успели. А теперь это наша артиллерия!

Отряд стремительно двигался по улицам Москвы. Усадьбы Ромодановского и Языкова были недалеко друг от друга. Там же и Афанасий Нарышкин оборудовал только неделю назад полученную им усадьбу. Вот к ним мы и двигались.

И не просто шли. То и дело стрельцы взмахивали руками, раскидывая листовки, чтобы донести до люда московского правду. Шли и сметали любых праздношатающихся стрельцов, а вот откровенные банды…

— Бах! Бах! — открыли огонь стремянные.

Была у нас договоренность, чтобы стрелять без сомнений в любого, кто будет заподозрен в мародерстве. Пусть знают, боятся!

— Воно! Грабят тати! — закричали впереди.

Я приказал им стоять и кивнул Прошке.

— Сто-о-ой! — заорал горластый Прохор, дублируя приказ, так, что я стал беспокоиться, как бы перепонки у меня не лопнули. — Сто-о-ой!

Зато дошло до всех и быстро. Колонна остановилась. С телег сразу же спрыгнули краснокафтанники, стремянные стрельцы оцепили место. Дымилась уже усадьба Нарышкина. Доносились крики и со стороны усадьбы Языкова.

Бунтовщики гуляли… Добре же! Теперь время отвечать за игры!

Глава 3

Москва

13 мая 1682 года

Часть богатых усадеб, в том числе и те, которые были нашей целью, располагались компактно, одна к другой. Например, между усадьбой Ромодановского и усадьбой Языкова была ещё одна. И все они имели общий забор. Даже узких улочек между усадьбами не было. С северо-запада усадьбы упирались в городскую стену.

Мне это всё напоминало какое-то дачное товарищество – ну или небольшой элитный коттеджный посёлок прямо внутри города. Лишь только два проезда существовали к этой группе усадеб. И, прежде чем вступить на территорию самих боярских резиденций, я распорядился, чтобы эти два проезда были наглухо закрыты.

Конечно, всё, что сейчас делалось под моим командованием, — опасно. Противнику было бы достаточно иметь в своём распоряжении сильную мобильную группу, чтобы закрыть нас в этом тупике. И если бы я был на месте бунтовщиков, то таких групп у меня было бы как минимум несколько.

Вот только все данные, которыми я располагал, говорят, что у бунтовщиков даже близко такой организованности нет, чтобы быстро реагировать на наши, мои действия. Ну как можно собрать тысячи полторы боеспособных бунтовщиков, чтобы не только тягаться с нашим отрядом, но и гарантированно побеждать. Нет, пока я не вижу, что это возможно.

Пока они и вовсе занимаются тем, что выискивают по всей Москве пушки, порой, даже стрельцов, которые могут с ними управляться. После бурной ночи вакханалий, как видно, противнику удалось сколотить только незначительные группы вокруг малочисленной артиллерии.

Но ведь это только начало. Нагуляются стрельцы денек-другой и станут действовать уже слажено. У них же особого выбора нет. Или сплотиться, или проигрывать. И у многих голова с плеч слетит.

Так что выход к усадьбам — это с нашей стороны вовсе не авантюра в целях заработка. Это стремление как можно выгоднее использовать замешательство противника и его дезорганизованность. Пока есть такая возможность.

— Вперёд! – приказал я.

И сам пошёл впереди штурмовой колонны к усадьбе Ромодановского. Ну, как колонны? Полусотни стрельцов, построенных в ряды по восемь человек. Чтобы гарантированно протиснуться в ворота.

Я шёл впереди, а сразу следом за мной несли немалых размеров бревно. Так себе таран. Но явно куда лучше, чем пробовать открыть ворота с плеча. Ворота же были закрыты. И не было признаков, то усадьба разграблена. Но и не видно пока тех, кто засел внутри.

— Бах-бах-бах! – прозвучали выстрелы со стороны усадьбы.

И, не дожидаясь моей команды, как и было приказано ранее, первые три ряда моих стрельцов стали расходиться в стороны, организовывая первую линию.

— Не стрелять! – выкрикнул я.

— Бах-бах! – выстрелы раздались у соседней усадьбы.

Там таким же образом, как и я со своей полусотней, отрабатывал полковник Глебов. Вот только разница была в том, что те, кто из-за стены усадьбы Ромодановского стреляли в нашу сторону. Пусть и намеренно вверх, пугали воробьёв, ни одна пуля не полетела в направлении стрельцов.

А вот Глебов столкнулся с сопротивлением – мы уже слышали надсадные вопли раненых. Стрельбы там не было пока, но металл звучал. Справятся стременные. Непременно. У нас много бойцов еще в резерве.

— Именем государя нашего Петра Алексеевича и вашего хозяина Григория Григорьевича Ромодановского... откройте и впустите нас. Мы пришли забрать вас! – кричал я.

Тут же выдал приказ, чтобы ещё одна полусотня пошла на помощь Глебову. Наверняка знать мы не могли, что ждет в усадьбах боярских. Но мне казалось, что усадьба Ромодановского держит круговую оборону, в то время как усадьбу Языкова вовсю грабят. Скорее всего, там уже вовсю грабители бражничали и отмечали “успех”.

— Назовись, добрый человек! – выкрикнули мне со стены усадьбы. – Что ж именем государя кроешь? Не вор что ль?

— Я Егор Иванович Стрельчин. Волей государя нашего Петра Алексеевича назначенный полковником Первого стрелецкого приказа. Со мной полковник стремянного приказа Никита Данилович Глебов, – выкрикнул я.

— Не из тех ли ты Стрельчиных, что пистоли да фузеи на голландское подобие ладят! Поздорову ли сестрица твоя? Апраксия Ивановна? – под звуки боя, происходящего буквально в ста пятидесяти метрах, продолжал свой расспрос кто-то...

А вовсе, по чину ли ему будет меня спрашивать, полковника? Но пока спесивость свою проявлять не буду. Все, кому я раздал приказы, должны действовать ладно и с мародёрами справиться. А я должен был взять именно усадьбу Ромодановского. И по огромной просьбе Григория Григорьевича постараться ничего здесь не разрушить и не спалить.

А ещё было ответственное задание. Боярин особо просил вывести из его личной конюшни трёх жеребцов и двух кобыл. Так что лучше-ка я добьюсь переговорами открытия ворот.

Но каков жучара! Я хлопнул себя по лбу и ухмыльнулся. Только сейчас понял, что он же меня ловит на путаницу. Какая у меня сестра Апраксия?

— Открывай ворота! Кто бы ты ни был. Нет у меня сестры Апраксии, а есть Марфа… С чего сестрицу мою иначе назвал?

— Егорка, ты ли, что ли? – прозвучал удивлённый вопрос, как будто до этого я и не представлялся. – Так это я... приказчик Юрия Ивановича Ромодановского, Тарас, Николая сын. А то так… Проверял тебя ты ль то есть, али кто твоим именем кроет. Нынче и не разобрать, что к чему.

Штирлиц опять был близок к провалу. Слова некоего Тараса, который держит оборону и имеет право говорить от всех засевших в усадьбе людей, звучали таким образом, что я обязан был бы его не просто знать. Может, даже родственник мой какой-то?

Я собирался с мыслями, чтобы как-то начать выруливать из этой ситуации и не выдать себя, что не знаю никакого Тараса, как он, не дожидаясь моего ответа, продолжил:

— Горе у меня, Егорка... Дружка твой, коему обещана была твоя сестрица Марфа... сынок мой... убили его воры. Да и нынче батюшка-то наш, Юрий Иванович, слёг. Пораненный был, ажно сам двух воров зарубил. Не бывать свадьбы твоей сестры с сыном моим.

Вот теперь ситуация немного прояснилась. Да, отец мне говорил, что к Марфе, сестрёнке-красавице моей, уже трое сватались. И до того момента, пока к отцу не пришёл большой и очень прибыльный заказ на производство пистолетов и ружей, он склонялся отдать Марфу за какого-то ушлого и пронырливого казака на службе у знатного боярина. А теперь думал, что и более добрую партию выгадать для Марфы можно.

Кощунственно так говорить, но, может, есть маленькая крупица хорошего в смерти сына этого Тараса. Не будет разочарования от того, что сыну приказчика князя Юрия Ивановича Ромодановского последует отказ. Отец ведь хотел для Марфы подбирать уже более знатного и богатого жениха.

— Будет нам, дядька Тарас, лясы точить… – сказал я, стараясь ускорить разбирательства, да перейти уже к тому, зачем я сюда и прибыл.

— Чего, говоришь, точить?

Я не стал уточнять и развивать тему про использованные мной слова. Быстрее…

— Хватит досужих разговоров. Открывай двери, у меня письмо от Григория Григорьевича Ромодановского. Мы прибыли вывезти всё его добро в Кремль, – строго сказал я. – На том сам князь стоит.

— А и не открою, коли слово своё не дашь, что батюшку нашего Юрия Ивановича с собой заберёте. Коли он не преставился ещё, так жить будет. И без него я не пойду, – артачился Тарас.

В это время звуки боя в соседних усадьбах уже попритихли. Мало того, первые три телеги выехали за ворота усадьбы Языкова. Пошло, значит, даже и там дело. А я тут… Уже начинал терять терпение.

— Письмо возьми, прочти, да и дверь открой! – чеканил я каждое слово. – Не откроешь, так зараз пушки подкатим и разнесём всё.

Молчание было мне ответом. Я уже было подумал, что меня игнорируют, мало ли, а то ещё и изготавливаются к бою. Однако, когда на десятых секундах установилась почти идеальная тишина, смог расслышать разговор за воротами.

— Да знаю я его. То ж Егорка, сын Ивана Стрельчина, сотника, у коего голландские пищали и пистоли брали для боевых людей батюшки нашего, – услышал я голос Тараса.

— А не ведаешь ли ты, что Григорий Григорьевич Ромодановский с батюшкой нашим Юрием Ивановичем местничали и поныне в ссоре пребывают? А мы-то ж некоторых людишек Григория Григорьевича побили плетьми, – сказал другой голос.

Я знал, что такое местнический спор. Если родственники стали выяснять отношения, кто из них стоит выше, то это такая ссора внутри рода, что лучше бы и подрались. После драки еще можно выпить, да помириться. А вот когда местничуют бояре, то это на всеобщем обозрении.

— То верно, местничают, да в ссоре. Однако же...

— Бах-бах! – послышался издали звук выстрелов.

— Прошка, беги и прознай, кто и почему стрелял! – развернувшись в сторону всё так же стоявших колонной стрельцов, приказал я.

Выстрелы были со стороны одного из наших блокпостов, там, где была перегорожена одна из дорог, ведущая к усадьбам. Оставалось надеяться, что это не бунтовщики сумели так быстро организоваться. А отпугивают разрозненные банды мародёров.

Лишь только ещё минуты через три, к моему удивлению, стали распахиваться ворота Ромодановской усадьбы. И не калитка открывалась, которая здесь была, а сразу ворота. А потом даже я немножко пошатнулся. Не от страха — от неожиданности, что там увидел..

Мужики, среди которых большую часть составляли и вовсе безусые юнцы, стояли на изготовку. Лица их были решительные. К бою готовые .Причём, держали они в руках не те пищали фитильные, которыми в большинстве вооружены стрельцы, а самые что ни на есть кремнёвые ружья.

Но даже не это заставило меня удивиться. Вряд ли стоило предполагать, что, если тем, кто спрятался за достаточно массивными, пусть и деревянными, стенами усадьбы Григория Григорьевича Ромодановского, удалось отбиться от грабителей, то они это сделали без помощи оружия.

А бой тут был, ну или какая форма противостояния. На утрамбованной земле возле усадьбы я видел следы крови.. Тел только не было.

Удивили же меня две пушки. Две, ити ж е-мать, пушки! И, главное, уже развернутые в нашу сторону. И рядом с ними стояли с пальниками на вид суровые и решительные мужики. Если такие пушки ударят по нам картечью, ну или как в это время такое называется… дробом. Не то что мало не покажется, а как бы не смели всю мою колонну за раз. А потом ещё и из своих ружей накроют, завершат разгром. И преспокойно при этом закроют обратно ворота. Пока еще успеет к нам подмога.

Мы во всём Кремле нашли лишь три пушки, из которых одна была порченая, вторая с трещиной ствола. Тут же аж две — и на вид целёхонькие, новые орудия. Теперь понятно, почему если и грабят, то только соседние усадьбы. Чтобы этих вояк взять, нужна отдельная армейская операция. И её не будет, пока вопрос с Кремлём бунтовщики не решат. А значит, не будет никогда.

— Давай, стрелец... полковник стрелецкий, коли не брехал нам, письмо твоё от Григория Григорьевича Ромодановского, – ко мне вышел облачённый в доспехи, в шлеме-ерихонке мужик.

И волком смотрит – вот-вот махнёт назад, и те шмальнут.

— Ты кто таков будешь? – сказал я, жестом показывая своим стрельцам не делать лишних движений.

С десятниками мы ранее договорились, что поднятая вверх ладонь означает — стоять и не двигаться. Если сейчас кто-нибудь из стрельцов выжмет спусковой крючок и произведёт выстрел... ну, что ж, пожил чутка в следующей жизни, и хватит. Ибо из меня картечь в один миг сделает решето.

— Я – голова сотни боевых холопов князя Юрия Ивановича Ромодановского, Алексей Дробатый, Матвея сын, – горделиво представился сотник.

Ага, немного ситуация прояснилась. Пока у каждого богатого помещика есть своя маленькая армия, в зависимости от количества сох [мера площади земли], помещики должны выставлять на войну определённое количество воинов. Если не хватает таких воинов, то помещик со своими сыновьями является на службу сам.

Судя по всему, у Юрия Ивановича, старшего Ромодановского, хватало земли и ресурсов. Причём не только для того, чтобы собрать боевых холопов, но и чтобы оснастить их современным убойным оружием. Сильны Ромодановские! Тут упомянули какую-то ссору между ветвями этой фамилии. А если бы не ссора, то ещё неизвестно, кто у руля русской державы стал бы.

Мы одновременно с головой боевой сотни князя посмотрели в сторону выезжающей из усадьбы Языкова телеги. А потом ещё одной... причём, вторая была явно не наша.

— Грабить прибыли? – зло и недоверчиво спросил Алексей, Матвеев сын.

— Читай! – указал я на бумагу, которую в руках уже держал Дробатый.

— Кхе! Кхе! – закашлялся вояка. – Тарас, ходь сюда! Ты ж школу братскую в Киеве осилил, тебе и читать.

Я сдержал свою усмешку. На вид грозный воитель – не умеет читать! Впрочем, из истории я не помню, чтобы к концу XVII века в России была поголовная грамотность. Вон, даже Пётр Великий — и тот писал с такими грамматическими ошибками, что приличная учительница русского языка рассудка лишилась бы, диктанты проверяя царские.

— Я, князь Григорий Григорьевич Ромодановский, волей своей... – громогласно, чтобы, наверное, слышало большинство защитников усадьбы, читал Тарас.

Вроде бы, всё указывало, что человек этот из казаков будет. Я попутно ожидал увидеть этакого запорожца. Рослого, поджарого бойца. Еще с чубом до плечь.

Но Тарас был низенький, пухленький. Как есть – колобок. Тот сказочный персонаж был хитрым, он от бабушки убежал, дедушку обманул, некоторых зверей облапошил. Так и этот пухлый, с залысиной и с некоторыми азиатскими чертами лица мужичок оказался хитрым и изворотливым. Впрочем, если мне не изменяет память, колобок-то в той сказке плохо кончил. Нашлось зверьё похитрее хлебобулочного изделия.

— ... На сём печать свою прилагаю, – закончил читать Тарас.

— М-да... – многозначительно сказал вояка, снял шлем и почесал затылок.

— Нескладное положение выходит, – произнёс Тарас, разглаживая свою чернявую бороду. – Мы жа случаем попали в усадьбу Григория Григорьевича. Батюшка наш в Казань шёл, оттуда на Южные рубежи. Вот и боевых людишек с собой вёл. Да решил наведаться до своего родственника, дабы споры земельные порешать. А тут колокола… Смута стрелецкая. Вот так и оказались мы в усадьбе Григория Григорьевича.

Наконец, у меня в голове всё сложилось. Если два родственника разных ветвей Ромодановских между собой местничали, то, значит, спор их практически перерос уже в военные действия. На Руси местничество долгое время было даже полезно тем, что споры между родовитыми боярами решались судом. Чаще – царским.

Если местнический спор начинался, значит, между собой бояре готовы были передраться. И сколько было бы междуусобных войн, и смогла ли бы Россия в таких условиях выжить — вопрос спорный. В некотором роде институт местничества помогал.

Но это означает, что между Григорием Григорьевичем и Юрием Ивановичем Ромодановскими вражда должна быть такой, как, наверное, сейчас между Григорием Григорьевичем и Иваном Хованским.

— Сильно, что ли, побили людишек-то Григория Григорьевича? – взяв немного времени на размышления, спрашивал я.

Из соседней усадьбы Языкова уже вышла седьмая телега. Дядька Никанор повёл стрельцов в соседнюю усадьбу, чтобы посмотреть, что там творится, и, что есть, оттуда вынести. Здесь же все еще решались вопросы.

— Ну же! Быстрее отвечайте. Неровен час, бунтовщики придут. И они пушками обзавелись. Крови прольётся немало. А вам здесь, в усадьбе, всё едино не переждать смуту, – повышая тон, требовал я решений.

Ещё не хватало, чтобы я ушёл несолоно хлебавши от усадьбы Григория Григорьевича Ромодановского. О каком моём авторитете может идти тогда речь, если я не выполнил то задание, на которое напрашивался сам!

— Да не-е, не шибко мы их и побили. Плетьми приказчика отходили, ружья забрали, даже девок и жёнок не помяли. И добра с усадьбы никто не брал, – отвечал Тарас, стараясь всё же говорить коротко и по делу.

— Тогда так... – решительно сказал я. – Мы с вами говорим о том, что вы, когда ваш батюшка Юрий Иванович ранение получил, решили оборонять усадьбу родственника боярина вашего. Вот пущай Григорий Григорьевич и благодарит вас за это! Ну а уж вы часть благодарности — мне...

Установилась небольшая пауза, а потом глаза Тараса просияли. Алексей же Матвеевич всё ещё находился в недоумении, и приказчик Юрия Ивановича Ромодановского, снова почесав бороду, склонился поближе и стал ему объяснять на пальцах, что именно я имею в виду.

Я же в это время уже давал знак своим стрельцам, чтобы они подходили с телегами. Конкретно я, получается, в этой операции сработал не очень. Стремянные, судя по всему, уже полностью обчистили усадьбу Языкова. Из подворья были вывезены девять телег. Уверен, что часть ещё стояла внутри усадьбы.

— За батюшку нашего слово скажешь? – спросил Алексей Матвеевич.

— А он, батюшка ваш, крестоцелование государю не преступил. За верность свою пострадал. Рубился с именем царя на устах... Такого славного боярина кто же в чём упрекнёт? Да еще и со сродственником своим замится, – сказал я и тут же продолжил: – Людей своих вы теперь отправляйте помогать моим стрельцам. Забираем из усадьбы всё ценное. Людишек также не оставляем.

Наконец-то делом займёмся.

— Полковник! – ко мне подбежал запыхавшийся Прошка. – Смутьяны и воры собираются у той дороги. Шибко много их уже.

Мой порученец указал в сторону одной из двух дорог, которые мы перекрыли.

— Алексей Михайлович, – тут же я обратился к голове боевых холопов. – Заряд в пушках есть? Али так, пужать хотели?

— Есть заряд. Добрым дробом со свежим воском забиты пушки. И палят они зело добро. У нас ружья такие добрыя, яко ни у кого иного не сыскать! – бахвалился Алексей Михайлович.

Что ж, вот теперь это нам на руку.

— Прохор! – обратился я к своему порученцу. – Беги до Глебова и накажи ему от моего имени, кабы отвлёкся и сюда пришёл да сотников своих взял.

Прошка вновь умчался, а я стал распоряжаться процессами разорения усадьбы. Но мы ведь не грабители? Мы ведь доброе дело делаем! За добрую свою долю. Это разорение легальное.

Алексей Дробатый уже со своими людьми отошёл в сторону дороги, где против нас собирались бунтовщики. Туда же широкоплечие холопы потащили и две пушки. А я старался примерно представить себе, сколько можно взять с боярина Григория Григорьевича Ромодановского за вот эти вот все восемнадцать подвод, гружёных доверху.

Да тут только серебряной утвари на две полных подводы было. Да сундучки со всякой разной... шёлк и бархат, одежды золотом шитые. Ходи меж них, как на базаре, нет конца ряду. И всё абсолютно утащить нам не удаётся. Ведь только ковров и красных дорожек, которыми были устланы все помещения в большом тереме, было столько, что ещё пять-шесть телег понадобилось бы. А столько мы не нашли.

А какими же красавцами были у Ромодановского кони! Я не специалист по лошадям. Но если они красивые и мощные, поневоле оценишь и залюбуешься. Да это и хорошо, что я о них знаю – нужно сразу думать о большом конном заводе с кем-нибудь на паях. России срочно нужны боевые лошади.

Но это тогда, когда мы вырвемся из западни и скарб увезём, чтобы и мы целы, и Ромодановский доволен.

Вот только, обозревая с крыши высокого терема собиравшихся для прорыва бунтовщиков, я сильно сомневался, что это мы в западне. Скорее, мыши собираются у норы, не догадываясь, что в норе-то и проживает лютый зверь.

Глава 4

Москва

13 мая 1682 год

Полчаса, не меньше, понадобилось, чтобы выстроить колонну. Поезд из уймы телег, двух пушек, усадебных людей и множества бойцов получался большим и длинным, особенно если идти по не самым широким улицам Москвы.

Впрочем, этих улочек нам предстояло пройти немного — с версту, не больше. А дальше либо широкое пространство, либо очень широкое, как сама Красная площадь.

Самое сложное в пути — это не столько узкие улочки, здесь бунтовщики вряд ли додумались бы устроить засаду. Сложнее нам будет выходить как раз на открытое пространство. Стрельцы не приспособлены ставить баррикады.

Не знаю, почему. Может, всё дело в том, что не имеют опыта боев в городских условиях. Или руки пачкать не хотят. Хотя на улицах и редко увидишь хоть что-то, что можно было использовать для баррикад. Народ практичный, каждую досточку в дом отнесет. Ну не из лошадиного же навоза выстраивать крепости!

— Что тут? — спросил я, когда подошёл к блокпосту, где ещё недавно звучали выстрелы.

Вопрос был задан, скорее, для проформы. Только что я изучал диспозицию с высоты. Считал противника, определял наши шансы. Из-за этого чуть было не сломал себе ногу. Когда слезал с крыши терема, задел бок. Уже было и забыл, что он у меня ранен. Из-за резкой боли чуть было не упал. Реакция не подвела.

— Тут все недобре. Зело много воров собралось. Да вот, еще бирючи нашлись… Кричат о том, что это мы наряд державный нарушаем. А будто бы — они суть есть оплот державный, — сотник Собакин, а именно он был назначен мной ответственным за этот участок, ухмылялся.

Я прекрасно понимал: ему хочется поговорить, ещё раз услышать все доводы в пользу того, что именно мы — закон, а не бунтовщики.Вообще в этом времени, имея крайне ограниченный инструментарий для общения, люди большие любители поговорить. Вот только времени, чтобы разводить демагогию, теперь точно нет.

Любой, видя происходящее, разок послушав мои доводы, уже понял бы и проникся, выбрал бы правильную сторону. Ну а если у существа разума нет даже в базовой комплектации — то такие дурни мне и вовсе не нужны. Рассчитываю, что под мою руку встали люди, а не существа без разума. Логично, что если они со мной, а я уверен в своей правоте, то дураков вокруг меня не много.

— Готово, полковник! — сказал сотник боевых холопов князя Юрия Ивановича Ромодановского, Алексей Дробатый.

— Подкатывай пушки. А я выйду и слово своё скажу, — сказал я и, не дожидаясь того, что меня отговорят от безрассудного дела, прошёл метров на пять вперёд, где пространство расширялось, превращаясь в немаленькую площадь.

Хотя в чем это безрассудство? Да, опасно. Но разговаривать нужно, доводить свою правду, необходимо. И когда есть сила, помноженная на правду, то нет ничего, что эту синергию одолеет.

— Слово дадите ли сказать, али воевать начнём сразу? — выкрикнул я.

Вроде бы как, выражение «молчание — знак согласия» должно появиться куда как позже, к концу следующего века. Но и теперь уже всё выглядело именно так.

На меня были направлены стволы пищалей. Нашлись среди бунтовщиков стрельцы, которые недрогнувшею рукой наводили свои ружья в сторону выхода с узкой дороги.

— Живы и царь, и царевич! Будет вам смуту чинить! Пришлите своих людей выборных — дюжину, много — две. Вот пущай и увидят всё своими глазами, — вещал я.

Цепочка заколыхалась, некоторые стволы дрогнули и пошли вниз. Между тем я старался охватить своим взглядом тех бунтовщиков, которые всё ещё направляли на меня свои ружья. Не так-то быстро произвести залп, тем более когда явно нужна команда. Ну, а по этой команде и я успею сигануть вбок и спрятаться за теми щитами, которые выставили мои стрельцы.

— Более того, скажу вам, стрельцы: можно ведь и двух царей иметь на престоле. Империя не оскудеет от этого. Пущай разумник Пётр Алексеевич царём будет, а Иван Алексеевич — вторым царём при нем. И так согласие между всеми настанет. А кто иное скажет вам — тот смутьян и вор! — сказал я и тут же выполнил манёвр тактического отступления.

Стрельцы ещё слушали меня с разинутыми ртами, словно те малые дети, крутили головами, будто бы в поисках родителей, чтобы подсказали им, что хорошо, что плохо. А вот поспешивший выдвинуться вперёд линии бунтовщиков всадник уже давно проявлял намерение ничего более не ждать и выстрелить в меня из пистолета.

— Бах! — прозвучал выстрел.

Поздно. Я не только скрылся за щитом, но и успел сделать вдох-выдох.

Наверняка стрелявший и сам понимал, что убить он меня не сможет, ведь я прекрасно видел этот маневр, и стрелял так, для острастки.

— Пали, братцы-стрельцы! Выжигай сучье нарышкино племя! — надрывно заорал всадник.

— Всем сесть и приготовиться! — не слишком громко, чтобы не слышал противник, отдал приказ я.

Стрельцов учили стрелять в грудь. Если даже присесть на корточки, то пуля, если и пробьёт щит, почти наверняка пролетит мимо, над головою.

Я уже надеялся, что меня услышали, что посеял своими словами сомнения в умах бунтовщиков, как…

— Бах-бах-бах! — прогремел залп в нашу сторону.

— Бум-бум! — свинцовые шарики били в наспех сколоченные щиты.

Несколько пуль действительно преодолели препятствие. Эти уже были на излёте, встретившись с препятствием, но если последует ещё один залп, то щиты наши развалятся. Потому действовать нужно быстрее. Но не так уж и быстро готовятся пушки к выстрелу. Может придется еще поговорить с бунтовщиками. Но только из-за щитов.

— Пушки готовь! — прокричал я, погромче — насколько хватало голоса.

Это был ещё один посыл для бунтовщиков. Может, убоятся артиллерии да разбегутся. Не хотел я проливать кровь людей незлых, сомневающихся, а проще говоря — обманутых. Ну а будут упертыми, так… Не пожарить яичницу, не разбив яйцо.

И ведь сейчас передо мной стоят пусть и с замутнёнными умами, но выученные русские бойцы. Разве же у России на всех её огромных границах избыток воинов? Или нам не нужно продолжать освоение Сибири и Дальнего Востока? Туда бы я этих смутьянов и заслал, мелкими партиями в разные места — для перевоспитания. Или на Аляску. Ах, да! Она же еще не открыта!

— Эй, самозванный полковник! — послышался издевательский мужской голос. — Возрадуйся, что я снизошёл до тебя и говорю с тобой. Я — боярин Хованский! С чего сховался-то от меня?

— Я сховался? А не ты ли, Хованский, привык ховаться? — отвечал я, показывая тем временем Прошке на большой нарезной мушкет.

Тот самый, которым я уже пользовался и прицельность стрельбы из которого оценил. Убить Хованского…, а ведь это бы во многом решило проблемы.

— Я уды твои гагренные подрежу, пёсий сын! — взъярился Хованский.

— А ты не лайся! В чём слово своё даёшь, коли мы под твою руку пойдём? — резко сменил я тон разговора.

На меня с удивлением уставились все те, чьи взгляды я мог рассмотреть. Уверен, что и другие стрельцы, как и боевые холопы Юрия Ивановича Ромодановского, после таких моих слов оказались в замешательстве.

— Время! Время выгадываю нам! — прошипел я товарищам, понимая, что они меня сейчас своими руками заставят замолчать.

Лица союзников разгладились, и они уже стали с ухмылками и с азартом вслушиваться в то, что там обещает Хованский. А этот Тараруй пел соловьём:

— Подле меня останешься. И людишек твоих привечать стану паче иных. Мудрые стрельцы нам зело потребны. Серебра насыплю, не сомневайся…

Мне даже показалось, что если бы я сейчас спросил Хованского, не предложит ли он мне на часок свою жену, так Иван Андреевич и на это пошёл бы. Нет, не отдать жену мне во временное пользование, а лишь пообещать. Только бы я сдался.

Ясно было, для чего мне нужна была эта беседа с одним из главных зачинщиков бунта. Нельзя было допустить ещё одного залпа стрельцов по нам. А теперь, когда уже пушки готовы к выстрелам и все ждут только моей отмашки, чтобы лишь на миг приоткрыть наши щиты…

— Пали! — приказал я.

— Бах-ба-ах! — оглушительно прогремели орудия.

Я успел открыть рот пошире, закрыть глаза и, насколько только возможно, уши. Но это не так чтобы помогло. Стреляли мы хоть и в самом конце улицы, а всё ж между стенами, так что звук отразился и рикошетом ударил по бойцам. Были и те, что, схватившись за голову, упали. Но если кто и получил контузию, то вряд ли тяжёлой степени. А в Кремле подлечим: чем-нибудь опоим да спать уложим.

Ближняя картечь вырвалась в сторону бунтовщиков. Первый ряд приготовившихся к стрельбе мятежных стрельцов выкосило — попадало как бы не больше половины бунтавщиков. Досталось и тем, кто был за их спинами. Железные шарики прошивали человеческую плоть, устремляясь к другой жертве. Расстояние было невелико, а заряд у пушек немалый, так что такой снаряд мог прошить сразу два тела и остановиться только внутри третьего бунтовщика. И третьему тоже было бы несладко.

— Первая линия, стройся! — выкрикнул я, первым выходя с узкого участка дороги на площадь.

Наверное, эффектно получалось. Грозный я, вышел из облака дыма наперевес с огромным ружьем. Голливуд, чтобы он сгорел до тла, какой-то, да и только.

У меня в руках был тот самый мушкет. И в этот момент я даже и не думал, какие для меня лично могут быть последствия при выстреле. Стрелять с такого оружия, держа его в руках, может, и возможно при определённой сноровке и недюжинной силе, но это был всего только второй мой выстрел.

Вот он. Точно — это Хованский. Иных конных я не наблюдал. А этот богатый, сразу видно. И конь… Такой должен стоить, как обмундирование трех десятков стрельцов.

Один из зачинщиков бунта спрятался за спинами своих стрельцов, и его не задела картечь. Или же Провидение оставляет этого гуся для моей пули? Вот и проверим.

— Бах! — как мог прицелившись, я выжал спусковой крючок.

Карамультук так лягнул мне в плечо, что я не удержался на ногах и плюхнулся на пятую точку. Мы с мушкетом оказались разделены: он улетел в одну сторону, я — в другую.

В дыму от сожжённого пороха не сразу удалось рассмотреть, что же из моей вылазки вышло.

— Твою же мать! — выругался я, когда понял, что попал не во всадника, а в его коня.

И теперь Хованский, необычайно ловко для немалого своего возраста, спрыгнул и удалялся прочь, обгоняя некоторых бегущих стрельцов. Жахнуть из пушки — это ведь не только получить непосредственный поражающий эффект. Это ещё и психология.

— Пали! — командовал сотник Собакин.

Всё правильно. Если стрельцы уже выстроились, нужно отягощать для бунтовщиков последствия.

— Бах-бах-бах! — прозвучали выстрелы моих стрельцов.

Тут уже и Глебов подоспел. Он, впереди вырывавшихся на волю конных стрельцов, сжимал шпагу и нёсся за убегающими мятежниками. Стремянные кололи бунтовщиков, сбивали их с ног, топтали конями.

— Всем на выход! — прокричал я, давая ход колонне.

Теперь стремянные погонят стрельцов, расчищая для нас площадь. Дальше ещё одна довольно узкая дорога — и уже Красная площадь.

Пушки, конечно, перегородили путь и телегам, и людям которых мы спасли в усадьбах, и самим моим стрельцам. Понадобилось некоторое время, чтобы подвести коней и хотя бы наскоро закрепить пушки.

И понадобилось ещё минут пятнадцать, пока вернулись со своей охоты стремянные стрельцы, чтобы, наконец, организованно двинуться в сторону Красной площади.

— Стрелы зажжённые — пускай! — скомандовал я, когда мы уже протиснулись на узкой дороге.

Это был сигнал. Теперь со стен Кремля должно стрелять всё, что способно к выстрелу. Остатки стремянных и моих стрельцов должны были пойти на вылазку у Боровицких ворот. С двух сторон бить бунтовщиков станем.

— Бах-бах-бах! — менее чем в версте раздались выстрелы.

Значит, всё правильно, значит, не подвели! И теперь, сколько бы мятежных стрельцов ни находилось у ворот, мы должны их одолеть и рассеять.

На руку нам играло и то, что другие бунтовщики, которым удалось спастись от скоротечного боя рядом с усадьбами, будут теперь сеять панику. То, что мы уже используем артиллерию в условиях городского боя, уничтожит почти всякую надежду на спасение у бунтовщиков.

— Первая линия, готовься! Вторая линия, готовься! — командовал я, когда мы собирались выйти на просторы у восточной части Кремля.

Тут противник не мог держать большое скопление своих сил. У Боровицких ворот с двух сторон были высажены достаточно густые палисады, и пространство здесь было не столь и широко.

Безусловно, если бы использовался рассыпной строй, а противник был вооружён если не автоматами, то хоть бы пистолетами, палисад с его деревьями и кустами превратился бы как раз в отличную позицию. Но бунтовщики никогда не видели такого способа противостоять противнику.

Приказав стрельцам выйти из узкого дефиле, я даже не стал дожидаться, когда все бойцы изготовятся к стрельбе.

— Пали! — скомандовал я.

И лишь половина стрельцов выжала спусковые крючки. Другая половина просто-напросто растерялась, не успела сообразить. Но и они достаточно быстро взяли себя в руки и уже вразнобой разряжали свои мушкеты.

Возможно, и нужно было дождаться, когда линия изготовится к бою. Но я упирал даже не столько на необходимость поразить живую силу противника, сколько на психологический эффект.

Вылетели конные стрельцы. Причём как со стороны ворот, так и глебовские. Стремянные расчищали для нас пространство, не увлекаясь, как и было договорено, боем.

А вереницы повозок всё шли и шли. И вот уже первая скрылась за вратами.

Казалось, всё идёт относительно гладко, хотя я видел, что были потери среди аерных нам стремянных. Выстрелы звучали не так часто, но и бунтовщики отстреливались. Вот только проблемы выходили с пушками — грозной артиллерии пока не было видно. Явно Алексей Дробатый отставал.

И тут два варианта развития: или усилить охрану пушек и иметь дополнительные потери, так как бунтовщиков всё равно много, и напасть на отстающих они могут; или же нарочно испортить пушки, чтобы они не достались врагу, и всем устремиться под защиту кремлевских стен.

Нет, пушки нам нужны!

— Дядька Никанор, бери свою сотню и отправляйся на помощь боевым холопам! — скомандовал я.

Десятник, которого я всё-таки поставил на сотню, посмотрел на меня печальными глазами, но пошёл выполнять приказ. Мне даже показалось, будто бы он со мной прощался.

— Бах-бах-бах! — прозвучали выстрелы со стороны бунтовщиков.

Сразу с десяток стремянных вместе со своими конями завалились на брусчатку Красной площади. Бунтовщики стреляли издали, потому и залп у них вышел не особо слаженный, и ряд пуль пошёл в молоко. Но теперь-то конные должны достать тех, кто в них стрелял.

— Сотня, стройся в линию! — командовал я, разворачивая стрельцов в нужную сторону, пока по фронту к обидчикам стременных.

Удивительно, но не все стрельцы знали право-лево. Не говоря уже о том, что я велел им построиться по фронту на запад.

И тут я увидел: когда пушки уже были в метрах двухстах от ворот, к ним устремились два отряда бунтовщиков. Сотни три, не меньше.

Почему-то перед глазами стоял тот прощальный взгляд Никанора, словно он угадал такой поворот. Нет, с этим дядькой я прощаться не хочу! Он мне поддержка, да и мудрый. И отец он мой крёстный.

Не дам погибнуть, не допущу!

— За мной! — прокричал я, направляясь на усиление к пушкам.

В правой руке шпага, в левой — пистолет. Я бежал, опережая свою сотню.

Стрельцы, что шли наперерез пушкам, даже не пробовали выстраиваться для стрельбы. Злые бородатые мужики с огромными топорами наперевес. Бердыши выглядели устрашающе.

— Бах! — стреляю я в толпу бунтовщиков.

— Бах-бах-бах! — разряжают свои пистолеты боевые холопы князя Ромодановского.

— Вперёд, братцы! — кричит дядька Никанор и с саблей над головой устремляется вперёд, на мятежных стрельцов.

Меня же будто бы не замечают. Так что я подбегаю к первому бунтовщику и колю его шпагой в голову. Лезвие встречает небольшое сопротивление, а после клинок входит, будто в пустоту. Резко выдёргиваю шпагу и тут же колю другого противника, уже в грудь.

— Вжух! — летит прямо мне в голову бердыш.

Лезвие грозного оружия отражает луч солнца и чуть было не ослепляет. С трудом я успеваю сделать шаг назад.

— Вжух! — этот же стрелец делает новую попытку достать меня.

Он работает бердышом, словно оглоблей. И, как ни странно, выходит весьма эффективно. У меня не получается у нему подступиться.

По-моему, уже в третий раз мимо меня пролетает бердыш. И вот тут уж мощного и умелого стрельца чуть повело в сторону следом за своим тяжёлым оружием.

— И-ух! — на выдохе я колю его в грудь.

Не успеваю вынуть шпагу — она остаётся в теле умирающего бунтовщика. Но тут догоняет моя сотня и с ходу врубается в сечу.

Бунтовщиков оттеснили на метров пять, и теперь я смог извлечь из тела убитого стрельца свой клинок. Тут же вижу в его недвижной руке пистолет. Проверяю — заряжен.

Цель найти несложно: красные кафтаны выделяются на фоне пёстрого соцветия мятежников, и их я обхожу. Уже прицеливаюсь в одного… взгляд выцепил вражеского бойца, что подкрадывается к рубящемуся в самой гуще дядьке Никанору.

— Бах! — стреляю.

Тот, замахнувшись уже своим бердышом и почти пустив его в ход, падает. А я вновь врубаюсь в бой, подмечаю увлекающегося врага и прокалываю его со спины.

И тут сражение заканчивается. То ли мы одолели отряд бунтовщиков, то ли они испугались приближающейся чуть ли не полутысячи стремянных. Но теперь бунтовщики бегут.

Они концентрировались, у них появились командиры, которые выстраивали в линии своих стрельцов, но никто больше на нас не наступал. И мы не стремились уничтожить остальных бунтовщиков.

Да, и вправду мы не можем уничтожить всех бунтовщиков, которые стоят на Красной площади. Они же не могут одолеть нас.

Но важно то, что после этих боёв мы становимся сильнее, а вот враг теряет боевой дух. И листовки пораскиданы везде, где только можно. Стратегически — это победа.

Не настало ли время для переговоров? Теперь можно вести речь с позиции силы. А это совсем другой разговор.

Глава 5

Москва. Кремль.

13 мая 1682 год.

Удивительное всё-таки отношение в это время к военной службе и в целом к обстоятельствам, связанным с войной. Хоть бы кого-нибудь особо волновал вопрос о том, сколько было потеряно людей в последней операции! Признаться, я ожидал уже какой-то отповеди от бояр или, что для меня было бы даже более неприятным, от самих стрельцов.

Но вопросов не было — все ликовали.

Я уверен, что Ромодановский и Языков прикидывают, сколько им нужно будет заплатить мне и моим стрельцам за «спасённые» богатства. Ну а бойцы, соответственно, в свою очередь ожидают, что ж там насчитают «хозяева». Сколько перепадет каждому стрельцу в отдельности. И это занимает все умы.

Но стоит ли осуждать кого-то, если и сам такой? В целом, мне деньги, сами по себе и не нужны. Мне важно заполучить те возможности, что предоставляют нынешние серебряные монеты. Ведь планов громадье. Как только выдается свободная минутка, вот, как сейчас, многое в голову приходит из того, что обязательно нужно сделать.

И с деньгами воплотить в жизнь планы будет куда как легче, чем без них. Еще бы и социальный статус повысить. Дворянство заполучить, хотя бы. Но, думаю, что и это мне удасться. В конце-концов я спас жизнь царю.

Порядок распределения добычи во многом был определён ранее. Мне, как возглавлявшему всё это безобразие, было положено сто долей от суммы. Ну и далее — по убыванию. Рядовой стрелец получит одну долю. И вопрос состоял в том, сколько это.

С трех усадеб, даже не представляю, сколько возьмем. Тем более, что с усадьбы Головкина, где уже были грабители, но мы у них перехватили, полностью вывезли добро. А с ним не договаривались. Да я и не знаю, что за Головкин. Не тот ли, что в иной реальности стал канцлером при Петре Великом. Но если что… То мы не грабили ту усадьбу. Мы лишь перехватили добро. Может и решим и поделим все.

Наверное, сейчас полковник стремянных Глебов усиленно размышляет, а нужно ли ему было мне отдавать преимущество. Он-то получал восемьдесят долей, вместо моих ста.

Впрочем, если бы этого преимущества у меня не было, то вряд ли бы и подобные операции состоялись — пропетровские силы бы раскидали, а усадьбы были бы разграблены, пушки захвачены. Да и в целом уже всем пора осознать и принять то, что я буду играть некую важную роль и в нынешних делах, и в будущих.

Мне еще из Петра Алексеевича Великого делать. В иной истории получилось без меня. А в этой… Получилось бы.

— Слава, хвала! — кричали стрельцы, да и все те обыватели, которых в Кремле, как оказалось, было немало.

Словно тот древнеримский триумфатор, я ехал верхом на коне. А, нет. Вряд ли римские триумфаторы так плохо держались в седле — да и вообще они больше уважали колесницы и квадриги. Так что пришлось даже не особо сдерживаться, мужественно терпя боль, а проявлять её. Дозированно показывать людям, что я ранен и страдаю, а потому, уж не обессудьте, в седле плохо держусь.

И действительно, повязку сменить надо. Неровен час — рана начнёт гноиться. Не хватало слечь с Антоновым огнем, с воспалением.

И вот… Триумф закончился. Я подъехал к Красному крыльцу.

— Полковник, тебя государь и бояре кличут. Там еще и патриарх. Поспешай, владыка прибыл и зело торопится, серчает, — как только я вошёл почти что последним в Боровицкие ворота, ко мне тут же подбежал…

— А ты как тут, Пыжов? — удивился я увидеть этого дворянина.

— Так, кто как… Куда же мне, полковник? — растерянно отвечал мне Пыж. — С отрядом пришел, пять десятков боевых привел.

Не стал уточнять, как этот гусь смог пройти в Кремль. Наверное, пока нас не было, немалый отряд пробился в крепость. Были люди, которых я не знал. Вот тогда и мог пробраться и Пыжов. Но не стоит пока это выяснять. Явно ошибкой будет заставлять ожидать царя, бояр, да еще и патриарха.

Но то, что было бы хорошо устроить и перепись и контрразведывательные мероприятия, факт.

— Опосля станешь со мной на кулаках. Не думаешь же ты, что глупость твою я забыл? По твоей воле я в тёмной оказался, — сказал я и усмехнулся.

Потап Пыжов сдулся. Он же сейчас был мною практически унижен. Я разговаривал с этим дворянином, будто бы сам — боярин. Однако, даже в сословном обществе, если ты слаб и приспособленец, каким несомненно является Пыжов, то пинать тебя будут многие.

Между тем продолжать издеваться над этим человеком просто не было времени. Хотя, признаться, очень хотелось.

Оставив вместо себя сотника Собакина и дядьку да наказав им, чтобы не прогадали и подсчитали заработанное нами с боярских усадеб, я отправился в царские хоромы.

Никто меня уже не останавливал, не спрашивал. Напротив, когда проходил мимо стрельцов или бойцов иноземного строя, те слегка подтягивались. Конечно, это не стойка «смирно», но какая-то дань уважения присутствовала.

А у меня правая рука таки и дергалась к виску, чтобы отдать воинское приветствие. Обязательно буду внедрять и такое.

— Что ж вы, дети неразумные, кровь христианскую льёте? — услышал я громкий незнакомый голос, когда подходил к комнате, где происходили совещания.

Я уже хотел войти, но охранник, не из моих, одернул.

— Не серчай, полковник, доложить о тебе потребно! — сказал один из стрельцов Царской стражи, которых было в хоромах с два десятка, не больше.

Декорация они, даже алебарды не заточены. Но вот сейчас правильно себя повели. И я, само собой разумеется, в этом случае промолчал. Не стал и сопротивляться, когда у меня забрали оружие. Это же логично — входить на совещание невооружённым. Правда, я сам не слишком усердно следую этой логике. Но были уже претенденты… Пришлось кувшинами фарфоровыми бросаться.

За поясом под кафтаном у меня был пистолет. В сапоге — нож. Ещё один нож — в рукаве. Так что я спокойно отдал шпагу и другой пистолет. Благо, что обыскивать меня никто не стал. И тут они, конечно, разочаровали меня. После поговорю, сделаю выволочку, как государя защищать.

И вовсе нужно создать особый Кремлевский полк стражи. Нет, не гвардию, или же церемониальный полк, хотя и они нужны будут. Нужна охрану, телохранители. А не эти… декорации.

— Кто таков? — взревел мужчина в рясе с массивным посохом, когда я только показался в пороге.

Уже говорили, что владыка пришёл и серчает. Так что догадаться, кто меня спрашивает, проблем не возникло.

— Полковник Первого стрелецкого приказа, владыко! — сказал я, а пока патриарх собирался с мыслями, сразу же в какой-то мере его подставил своей просьбой: — Благослови, владыко, на дело благое, на защиту царя русского.

По тому, как ухмыльнулся Матвеев, как исподлобья по-детски, но при этом строго на патриарха посмотрел Пётр Алексеевич, было понятно, что я быстро и правильно сориентировался. Меня же, скорее всего, собирались сейчас прилюдно отчитывать за то, что я под стенами Кремля устраиваю почти что полноценное сражение. Или еще за что-нибудь.

А тут я такой… мол, благослови, патриарх. Вот и получается, что если он сейчас меня благословит, то уже согласен с моими действиями. А если откажется это делать, то откроет даже и для себя опасный путь к разбирательствам, кто прав, а кто виноват. Я же прошу благословения на защиту царя. Ну как же не дать его?

— На защиту царя благословлю. А на пролитие крови христианской не будет тебе благословения! — после некоторой паузы сказал патриарх Иоаким.

И он, значит, не дурак выкручиваться-то. Ну так быть дураком и пробиться в патриархи невозможно.

— Владыко, отец, кто против государя умышляет, кто родичей моих извести вознамерился, достойны ли жить? — пока другие собравшиеся с превеликим интересом наблюдали за мной и патриархом, Пётр Алексеевич проявил любознательность.

— Разобраться во всём надо, государь. А не стрелять в сердца христианские! — сказал патриарх.

— Разберёмся! — сказал Пётр Алексеевич.

Меня даже удивило то, что царь имеет столько возможностей при Матвееве и патриархе говорить. Казалось, что он под тяжёлым боярским триумвиратом. И я видел в этом только одно: бояре, выходит, сами выставили Петра вперёд в общении с патриархом. Они словно прикрываются юностью Петра — мало ли, мол, что мальчишка скажет, зелен. А у того как будто бы и авторитетов никаких нет. Дали малолетнему царю волю, чтобы самим не перегрызть друг друга?

— Мы тебя позвали, полковник, дабы спросить, — насладившись недоумённой реакцией патриарха, начал говорить Матвеев. — Отчего мы не даём отпор бунтовщикам? Отчего даже и пушки их бьют по стенам Кремля?

Вот это вопрос! Нужно бы ответить, что не по чину мне принимать решения о генеральном сражении. Значит, из меня тут хотят сделать козла отпущения.

Ведь этот вопрос — ловушка. Если сейчас скажу, что решение о сражении должны принимать бояре или царь, то уроню свою значимость. Но и никакого сражения теперь я не хочу.

— Мы показали бунтовщикам, что в Кремле есть сила. Лишней же крови я не желаю, — ответил я.

— А кто ты таков, дабы что-то желать? — выкрикнул князь Долгоруков.

Да, тут присутствовал и он, и трое из Нарышкиных. Наверное, под напором патриарха все, кто только мог, собрались. Не вышло полностью изолировать их. И это не так уж и хорошо. Могут под ногами путаться.

— Вы спрашиваете меня — я отвечаю. Покорен воле государя, — сказал я, акцентируя внимание на последней фразе.

А чья же воля здесь важна, какая фигура меня спасёт, когда я пекусь о людях и о стране? Исключительно царя.

— Тогда не усадьбы боярские обчищать потребно, а государя вывести из Кремля, — поспешил высказаться старик Кирилл Полиектович Нарышкин.

— Коли будет на то высочайшая воля, так и царя вывезу. Но пока государь наш в Кремле и в своих хоромах, так и правда на нашей стороне. И скажу ещё, что опасно покидать Кремль нынче, — отвечал я.

— Я не поеду никуда! — выкрикнул Пётр Алексеевич, краснея. — Бой! Бой дадим! Желаю баталию!

— Время нам нужно, — уже теряя терпение, сказал я. — Оно за нас, время. Еще три-четыре дня, и все. Бунт пойдет на спад и сам. А нет… То многие одумаются, меньше войско будет у бунтовщиков.

Что же получается — меня вызвали для того, чтобы отчитывать? Вместо того, чтобы наградить? А ведь сколько уже было локальных столкновений, из которых мой отряд выходил победителем!

— Что предложишь ты, полковник? Токмо ждать? — спросил Матвеев и еще подбросил проблем. — В Кремле снеди не так и много. Не озаботились ране. Седмица, другая, голодать стрельцы почнут.

«А вы, значит голодать не собираетесь вместе со всеми!» — подумал я, глядя на сытые морды.

Есть захотелось… Жуть как. А на столе пирожки лежали, маленькие такие, румяные… Но отвечать нужно.

— Все едино пока нужно силы копить! Будь и так, что стена в Кремле обрушится — бунтовщикам всё равно приступом не взять крепость. Подмётные письма по Москве я рассеял. Сомнения в умы заронил. Нынче не кровь литься должна, а показан быть бунтовщикам путь к умиротворению, — решительно сказал я.

Был даже готов к тому, что меня сейчас ещё в чём-нибудь обвинят, попробуют пристыдить. Понятно, что я всем присутствующим ещё очень нужен, но во всех этих распрях дело такое — мало ли какая мысль придёт в голову боярам. Да и рассчитывать на здравый рассудок Петра Алексеевича пока что тоже не приходилось. Он ещё по юности своей слишком подвержен влиянию.

— Тебе, али ж найди кого иного, надлежит отправиться в Измайлово. Туда уже начинают прибывать иноземные полки, служилые по прибору с иных городов, посошные. Когда войска будет десять тысяч, привезти их сюда потребность есть, — сказал Матвеев.

— В голове того войска стану я! — горделиво, чуть ли не ударив себя в грудь, заявил Долгоруков.

Пока он этого не сказал, то я сам был готов отправиться в Измайлово. Однако сейчас пошлют туда кого-то другого. Думаю, что Никита Данилович Глебов вполне справится с этой задачей.

— Поди-ко, к лекарю сходи, а то сказывали, что в седле сидишь, как медведь на кобыле. Все за бок держишь, — повернулся ко мне с мнимой заботой и усмехнулся Языков.

Да, быстро слухи распространяются. И правильно я, выходит, сделал, что корчился от боли. Но было ещё одно дело, которое необходимо решить прежде, чем думать об отдыхе.

— Князь, боярин Григорий Григорьевич, — обратился я к Ромодановскому. — Сородича твоего привёл поражённого. Не серчай на меня! Это он со своими людьми добро твоё сберегал в усадьбе. Он замириться желал. Нынче лежит пораненый. Того и гляди, что приставится.

Сказав это и не дождавшись ответа Ромодановского, который и без того находился в раздумьях, я действительно отправился спать. Оказалось, что я настолько устал, что не мог уже даже толком соображать. Даже не озаботился тем, чтобы занять какую-нибудь удобную комнату для себя. Да, в царских хоромах этого не сделаешь, но тут хватало пристроек, в том числе и где проживали слуги.

И нет, я не хотел идти туда, где слуги. Была особая палата, которая служила своего рода гостиницей. Тут могли останавливаться бояре или служивые люди, прибывавшие в Кремль. Тут же могли держать «на передержке» послов — когда нужно было помурыжить иностранцев. Ведь нельзя же допускать к русскому царю даже и посла великой державы сразу же по прибытию.

— Прошка, распорядись, кабы мне приготовили комнату в гостевом тереме! А после, когда сосчитают весь прибыток от усадеб, сообщишь мне о том! — отдал я приказ Прохору.

Тот моментально побежал к терему, я же пока нашёл Глебова, предупредив того, что ему надлежит отправляться в Измайлово.

— Отчего не тебя отправили? — спросил Никита Данилович, явно не имея желания покидать Кремль.

Наверное, приблизительные подсчёты заработка от сбережения боярских усадеб уже были известны. Не хочет Глебов терять доход. Тем более, если, по сути, грабёж оказывается даже законным.

— Ты видел, друже, как я нынче в седле сижу? — усмехнулся я.

И больше никаких объяснений, почему я не отправляюсь в Измайлово, не нужно было. Такой всадник, каким я нынче являюсь, из Москвы вряд ли выедет. Даже если по пути не встретится ни одного бунтовщика. Не говоря уже о том, что надо будет несколько десятков километров пройти быстро, на рысях.

— Готово, полковник, можешь идти опочивать! — лукаво усмехаясь, сказал Прошка.

Он провёл меня в ту комнату, которую удалось для меня отвоевать. За всем не уследишь, и некоторые вопросы бытового устройства я упустил. Оказалось, что гостевой терем уже поделен. Сотники и некоторые немцы заняли себе комнаты.

Но Прошка выбил мне очень даже просторную спальню.

— Дозволишь, добрый молодец? — уже когда я начинал раздеваться, чтобы самому сделать перевязку и проверить, как это — спать на матрасе, набитом соломой, услышал я девичий голос.

Обернулся и… чуть не рассмеялся.

В дверях, потупив свой взор в пол и поглаживая толстую русую косу, стояла она… Наверное, эта девушка должна казаться красивой. Ведь она невысокого роста, при этом килограммов под девяносто весит точно.

У неё были чем-то красным намазаны щёки. Да и губы были не слишком аккуратно покрыты чем-то то ли фиолетовым, то ли тёмно-алым. И это не всё, ещё и белила! Получалось бледное лицо с красными щеками и яркими, широко и нечётко очерченными губами. Одета девица была, насколько я могу судить, очень даже неплохо. Не боярыня какая, без вышивки, но платье было из парчи.

— Вот, каравай вам принесла, — всё так же, не глядя на меня, потупив взгляд, сказала девушка.

Она махнула рукой в сторону, и в комнату вошла другая девица, неся каравай. Ну, как каравай — хлеб да хлеб. Но я, действительно, был очень голоден, поэтому аж слюну сглотнул, взглянув.

Чтобы только пышная девица не подумала, что это я на неё так облизываюсь. Худеть девочке надо, это же ненормально — такая полнота, а ей всего-то лет пятнадцать или шестнадцать. Но действовала, наверное. как научили: взляд в пол, в сторону, на меня. И вот так по кругу, точно соблюдая последовательность.

А вот вторая девушка мне понравилась. Я даже слегка опешил, ведь эмоции, которые во мне пробудились, были уже давно забытыми. Нет, я во все годы жизни своей, конечно, засматривался на женщин. И ресурсов моего организма хватало не только на то, чтобы смотреть на них.

Вот только теперь это какие-то другие эмоции, не как у взрослого, пожившего мужика. Стеснение, смущение. Даже любопытно — я забыл о том, насколько сильно хочу и есть, и спать. А занялся только тем, что стал рассматривать девушку с караваем.

И она в ответ смотрела на меня. Тёмная, с азиатским разрезом глаз, пухлыми губами, между прочим, явно не искусственными. Даже через мешковатую серую одежду и передник я мог рассмотреть её роскошные формы. И коса её черная как бы не вдвое мощнее, чем у той «красотки», что стояла у дверей и уже осмеливалась исподлобья взглянуть на меня.

— Благодарствую, — сказал я, несколько растерявшись, что ещё нужно было бы сказать в такой ситуации.

— Батюшка мой — стряпчий у крюка царицы. Губарева я, Настасья. Третья дочь Ивана Губарева, — представилась грузная девушка [Стряпчий у крюка — ответственный за стол царственных особ, старший над стряпчими].

— Спаси Христос, Настасья! — говорил я, при этом всё глядя на другую девушку.

Ох и зыркает же, ведьма! Никакого почтения к мужчине! Зацепила она меня. Но… не о девках сейчас!

— Пойду я. А коли что, так батюшку моего найдёшь, — сказала девица, развернулась, ненавидящим взглядом посмотрела на свою помощницу, или кем она там является.

Коли что? Это за чем мне ее отец? Свататься? А то такая ягодка под центнер будет другим сорвана.

А потом обе девушки ушли. И тёмненькая подарила мне напоследок такой взгляд, от которого я не мог уснуть ещё с полчаса. Хотя спать хотел неимоверно.

Странная ситуация. Догадываюсь о местных нравах и обычаях: уже то, что девица явилась ко мне со своим караваем — это смело. А что это? Как бы не сватовство? По крайней мере, мне давали возможность посмотреть на «товар». Да и эти слова, что якобы ежели что, то батюшку её я быстро найду.

Наверное, некий стряпчий Губарев решил пристроить свою третью дочь. Если так разобраться, то я-то — вполне себе завидный жених. Уже полковник, хожу к царю и боярам совет держать. Командую всеми стрельцами. А если этот Губарев ещё и навёл справки обо мне, узнал, что Стрельчин — наследник неплохого состояния, так и вовсе еще скорее нужно замуж отдавать. Не первая же дочка, всего лишь третья.

А наследство в виде оружейной мастерской — уже неплохо. Да и наверняка слух прошёл, что стрельцы много чего взяли в боярских усадьбах, и даже часть из этого им позволят оставить.

Вот только такой жены мне не надо. Мне вообще рано думать о женитьбе. Но эти глаза чернявой ведьмочки… Может, она — крепостная, рабыня? Подарок русскому царю от какого-нибудь ногайского хана или черкесского князя?

И всё-таки молодой организм заставляет несколько иначе смотреть на вещи. Да и изрядно туманит разум.

Глава 6

Москва. Кремль

13 мая 1682 года

— Вы с чего этого полковника позвали? — басил патриарх, зло зыркая на всех присутствующих.

— Кабы не он, бунтовщики уже давно бы хозяйничали в Кремле! — нехотя признался Матвеев.

— Усмирил бы я паству свою! И крови не было бы! — продолжал негодовать патриарх.

— Те предложения, кои читал ты, владыко, то измыслил полковник. А ещё он бунтовщиков на Красной площади гонял, яко гусей, — продолжал говорить Матвеев.

Да, все это прекрасно понимали. Полковник привёл силу. И больше не на кого опереться в эти дни царю и его окружению. Так что терпеть молодого выскочку-полковника нужно было.

— Ты, владыко, направь кого разумного, кто бы науки добрые ведал. Нужно проверить полковника. А за лучшее — так и показать ему, что не по чину берёт, уговаривает, что науки ведает силу добрую. Доказать обратное потребно, — говорил Матвеев.

Артамон Сергеевич вновь чувствовал в себе силу. Отчего-то Ромодановский молчал, следом за ним не смел высказываться и Языков. Иные бояре, которые разными путями приходили в Кремль, скорее, спасались от бунтовщиков, чем претендовали на власть. Нарышкины же опасались, что их вновь запрут в покоях. Видимо, уже договорились между собой, что пока помалкивать будут. Так что оставался только Матвеев.

— Крестным ходом выйду! До собора пройду, а там ждать буду бунтовщиков. Примиряться надо, — прогудел патриарх.

— Головы рубить надо! — выкрикнул Пётр Алексеевич.

В этот раз его слова оставили без ответа. Все, кроме патриарха, были согласны, что головы рубить всё же надо. По крайней мере, главным зачинщикам. Однако сначала лучше бы примириться — усыпить бдительность бунтовщиков, а некоторых из них уговорить встать на правую сторону. А потом можно и головы сечь.

— Софья где? — до того не проронившая ни слова, неожиданно и строго спросила царевна Наталья Кирилловна.

— Прибудет в Кремль. Чего же ей в монастыре быть? Одна кровь с вами. Повинна делить тягости, — сказал патриарх.

Иоаким был уверен, что царевна Софья Алексеевна в ближайшее время действительно прибудет в Кремль.

Она это сделает обязательно, но только лишь тогда, когда поймёт, что бунт полностью провалился. Некоторые же были уверены, что Софья играет свою роль так, что ей поверят, будто она непричастна к смутным событиям.

* * *

Телефон с его различным функционалом, телевизор… На самом деле всё это меня не слишком и манило, не вызывало ностальгии. Газета была бы хороша. Был недостаток информации и чтива, что хоть с ума сходи, если только выдастся свободная минутка для сумасшествия.

Но вот что меня действительно волновало, чего не хватало из прошлой жизни, так это часов. Жуть как некомфортно ощущать себя вне времени.

Часов что-то я в этом мире не наблюдаю. И обязательно их приобрету, как только будет такая возможность. А нет — так не остановлюсь и организую даже целую военную операцию, чтобы выкрасть каких-нибудь мастеров-часовщиков из Европы.

Хотя должны же быть и местные мастера. Тут ведь уже обслуживают часы на Спасской башне. Которые вчера, как остановились, так и не ходят поныне. Наверное, часовщика во время начала бунта не оказалось в Кремле.

Но ничего, дайте срок — всё поправим. Часы нужны и для порядка. Как можно слаженно воевать, если нет часов? Сейчас мы пользуемся какими-то сигнальными стрелами, флажками. Но этого недостаточно.

А работать как? Уже видно, что у служащих нет понятия, что им нужно вообще-то на работу ходить. Я спрашивал, кстати, и на меня смотрели огромными такими глазами. Что? А зачем какое-то рабочее место? Служащий, к примеру какой дьяк приказа, думает, что где он находится, пусть на семейном ложе с женой, там у него и рабочее место. Он, значит, спит, а служба идёт. И, естественно, о рабочем графике даже не задумываются.

И как тут установишь рабочий день с восьми до пяти, если нет часов? Нужны часы, а еще больше — люди, которые готовы по часам жить и работать.

Я потянулся, встал с кровати… Ну, как — с кровати… Вот если кто спал когда на шезлонге, тот меня поймёт — тут почти так, только спинка еще выше задрана. Вот такие лежанки, тупыми треугольниками, и были распространены в этом времени.

Уж не знаю, с чем это связано. Может, с каким-то суеверием, что если лежать горизонтально, то демоны куда-нибудь унесут? Не скажу, что удобно. Да и соломенный матрас вряд ли можно сравнить с ортопедическим из будущего. И колется, и не так уж мне нравится запах прелой соломы. Зато органический на сто процентов.

Однако мне не стоит из себя строить «принцессу на горошине». А что точно уже нужно делать, так это поработать. Даже волнуюсь, чтобы ничего не изменилось за время моего отдыха.

Так что сразу же решил накидать приказов. Встал, подошёл к двери, приоткрыл, посмотрел: в коридоре есть ли кто. Должны же быть!

— Ты? Что ты тут делаешь? — спросил я у девушки.

У моей двери, присев на корточки, в дреме расположилась та самая темноволосая ведьмочка. Услышав вопрос, она встрепенулась, резко поднялась, начала поправлять сарафан, перезавязывать платок. Между прочим, показала мне непокрытую голову. Как это откровенно! Шучу, конечно. Пока во мне понятия человека из будущего не выветрились, да и вряд ли когда-то полностью исчезнут.

— Госпожа моя послала узнать, будешь ли ты на вечерней службе. Больше она сама к тебе прийти не сможет. Позору не оберётся. А на службе будет, с батюшкой со своим, — сказала черноволосая и зыркнула на меня.

А потом резко потупила взор, и на смугловатой коже появились пепельные оттенки, отдающие краснотой. Это она так, видимо, засмущалась. А есть от чего?

А то! Стоит перед ней молодой мужчина, рослый, точно не урод, усатый, пусть и безбородый. А ещё и уважаемый, перспективный, воин, защитник. И вот стоит такой молодец с голым торсом, в одних подштанниках, да и те — тонкие, что при желании и толике фантазии хоть бы и чресла рассмотреть. Эти… уды.

Для меня — это нормально. Будто, скажем, на пляже в плавках. В одних шортах м ковыряться в земле на своём участке — для прошлой жизни привычно. Но, видимо, не сейчас.

Но меня ситуация забавляла. Хотелось посмеяться от души, да не стал пугать девушку.

Нет… было в этом уже что-то, что больше, чем забава. Просыпались эмоции и желания, которые заставили меня красоваться перед девицей и не спешить одеваться. Вон что! Нужно все вот это брать под контроль. Не время. Хотя если бы пришла Черноглазка ночью «подсветить свечой»…

— Что же твоей хозяйке от меня нужно? — взяв себя в руки, спросил я.

— Знамо что… — плохо скрывая своё раздражение, отвечала девица.

А если она служанка, то что же сердится? Терпелива должна быть. И что-то мне подсказывало, что она раздражена не тем, что я тут такой, чуть ли не голышом. Вон бровь как вскинула! Это ревность. Да, точно. И, черт возьми, мне это нравится!

— Не нужно бы… — дернула плечиком девица, когда я потянулся к её руке.

Да хоть прикоснуться бы…

— Отчего её батюшка тогда не пришёл? — улыбнувшись, спросил я.

При этом усмехнулся. И глядела она на меня, и краснела, что под смуглостью видно. И я туда же… Это что-то невероятное, давно забытое, но, как оказалось, приятное. Я — старик; и я — мальчишка.

— Так чего батюшка не пришел твоей… Госпожи?

— Так занятой он человек. И ты занятой. Настасья Ивановна глаз положила на тебя ещё вчера, — сказала девушка, и в её голосе слышны были нотки неуважения.

Не жалует она свою госпожу.

— Война нынче, не до всего иного… Да и сподобалась мне иная. Ты-то сама зело пригожа, — сказал я.

Ох, ведьма! Зыркнула недовольно. Казалось, что готова вцепиться в меня ногтями своими, зубками шею разгрызть готова.

— Не забавляйся мною, полковник! — прошипела девица, которая что-то не особо и была похожа по характеру на холопку.

Хозяйка её мне не нужна — не до невест, как-нибудь позже слажу матримониальные дела. А насчёт вечерней службы — присутствовать на ней обязательно. И это хорошо, что я поспал всего не больше двух часов, и ещё успею в храм, судя по тому, что сказала девушка.

— Зайди ко мне! Ночью, — сказал я.

— Не можно! — строго сказала Чрноглазка.

— Не желаешь? Так и ступай с миром, — отмахнулся я.

И вправду, что нам стоять в дверях, ведь сообщение от хозяйки она уже передала?

Я зашёл в свою комнату, стал одеваться. Но девица всё стояла на пороге, боясь сделать шаг. Я краем глаза смотрел на неё, любовался.

Странные всё-таки у меня были ощущения по отношению к этой девушке. Нет, я не о том, какая она манкая да красивая. С этими эмоциями я как-нибудь смогу справиться — а то, может, мы с нею вместе с ними и справимся.

Но ведь у этой девочки было что-то не так. Как же она стала служанкой какой-то там Настасьи? Казалось, что у Черноглазки — сильный характер, вольный. Характер дочери вождя.

Я прямо представлял её верхом на коне, скачущей по степи. Чёрные, как вороново крыло, волосы развеваются ветром. А она, конечно, обнажённая…

— Фу ты! — вслух одёрнул я себя.

— Так что передать моей госпоже? — не переступая порога моей комнаты, спрашивала черноглазка.

— А передай своей госпоже мой пламенный привет!

Ну, почти про шведского посла вышло.

— Что? — удивилась девушка.

— Тебя как зовут? — спросил я, натягивая сапоги.

— Анной, — ответила Черноглазка.

— А до крещения как звали? — проявил я догадливость.

— Шашлы Бейке, — произнесла девушка.

Я пристально посмотрел на неё. Понял одно, что с удовольствием поел бы шашлыка.

— Лучше я буду звать тебя Анной, — сказал я, сглатывая слюну.

И не понять теперь, на что или кого такая реакция: или на вкусное мясо, или на аппетитную девушку.

— А меня, молодой полковник, звать не потребно. И имя свое ногайское я, почитай, уже и забыла, — с вызовом произнесла та.

Ух! Я же и говорю, дочь вождя, не меньше.

— Ступай, Аннушка… Скажи своей госпоже, что дела у меня нынче много, потому не смогу уделить ей нисколько своего часу, — сказал я, концентрируясь на сапоге.

Не хотел, зараза, натягиваться.

— Добре! — не скрывая радости, сказала девушка.

Разулыбалась — и стала ещё краше. Просто голова кругом идёт!

— Захочешь прийти чем помочь мне: то ли одеть, то ли раздеть… — начал я, но Анна вновь зарделась, резко развернулась и побежала прочь, только юбки взметнулись на пороге.

Чертовка! Но спасибо ей. Открыла новые грани моего организма. Здоровое молодое тело реагировало на девушку. Правда, и проблема открылась. В таком патриархальном обществе еще нужно умудриться найти себе зазнобу. А без этого сложно придется.

И жениться я не хочу. Не сейчас, ни даже скоро.

— И все же жениться вам, барин, надо! — пробурчал я, наконец натянув сапог на левую ногу.

— Бах-бах! — прозвучали пушечные выстрелы.

Да, не до свадеб — родина в опасности. Интересно, наши пушки стреляют или вражеские?

— Бам! — послышался звук прилёта, скорее всего, в крепостную стену.

— Не наши, значит, пушки, — сделал я несложное умозаключение.

Ну никакого порядка! Вышел главный, его возле дверей встречает какая-то девица. И ладно бы девица эта была прислана подчинёнными, чтобы, так сказать… Ну, чтобы не сказать, а чтобы сделать. Ибо в том, что у меня на уме, слов много не надо, там природа подскажет, что и как.

Ну а если эта девица пришла бы меня убить? Возможно такое? Да легко.

— Десятник, ты мне Прохора найди! — приказал я десятнику, который дежурил у терема.

Присел на лавочке у входа. Подумал, что было бы неплохо полузгать семечек. Или даже закурить. В прошлой жизни лет двадцать лет курил. Правда, потом бросил эту пагубную привычку. И не сказать, что сейчас тянет. Но на чём-то отвести душу хочется. Лучше всё-таки семечки. Тыквенные… Они полезнее. А есть тут тыква? Или, опять же, ещё рано, и это культура из «колумбового обмена»?

— Звал, полковник? — запыхавшийся от бега, Прошка предстал пред мои грозные очи.

— Ты с чего, стервец, оставил меня одного? Комната не закрыта, какая-то девица под дверьми сидит. Тебя не найти, — отчитывал я своего адъютанта.

— Так с чего, полковник, девицу пужаться? — сказал Прохор, изображая похотливого кобеля. — С ней знамо дело, как нужно.

— Дурень ты! Дурень как есть. Будет время опосля — расскажу тебе немало историй, где девки и бабы убивицами были. И давай, докладывай уже. До греха не доводи, а то как есть с кулака воспитывать стану, — в шутливой манере, но при этом вполне готовый дать оплеуху Прохору, сказал я.

— Бах!

— Бум!

— Воры с пушек бьют! — сообщил очевидное Прохор.

— Как стена? Держится? — спросил я.

Казалось, что нужно срочно бежать на стену и смотреть, что же там происходит. Но уже раз в пять минут обязательно одна или две пушки бьют, и так уже на протяжении нескольких часов. До этого-то раз в четверть часа били.

— Так, пужают больше! — отмахнулся Прохор.

— Опосля службы вечерней, на кою я пойду, полковников и сотников собери. Будет о чём поговорить. Алексея Матвеевича пригласи, Рихтера, иных, — приказывал я. Потом добавил помягче: — Ну а нынче рассказывай, что сосчитали. Какова наша доля с усадеб?

Мой порученец стал рассказывать, сколько серебра мы заработали своим походом. Он говорил, а я сперва разочаровывался. Казалось, что столько добра вывезли: серебра, даже что-то было золотое, шелка. Коней привели, а ведь такие скакуны — как бы не на вес золота. Даже то, что несколько телег соли привезли, и то стоило немалых денег.

Однако в итоге получилось, что одна доля составляет всего лишь три ефимки. То есть рядовой стрелец получит три рубля. Те, кто непосредственно не участвовал, а были лишь на подхвате у самого Кремля, получат полдоли. И с этим решением я был более чем согласен. В конце концов те стрельцы, что занимались погрузкой, воевали с отрядом Хованского, — они достойны немного большего.

Три рубля… А много это или мало?

— Сколько корова нынче стоит? — спросил я у Прошки.

Нужно же было с чем-то сравнивать суммы. Вряд ли, конечно, счёт в коровах как условных единицах мне здорово поможет. Но всё же…

— Так то ещё какая корова… Коли клячи дохлые, молока дающие с кринку или две, то…

— Сколько стоит корова? — спросил я, перебивая словоохотливого стрельца.

— Так это… Меньше пяти ефимок не сыщешь добрую. Больше десяти же ефимок — дорого даже для доброй молодой коровы, — ответил Прохор.

Что ж, хоть какая-то ясность.

— Ступай и предупреди всех, кого я назвал, кабы после вечерней службы были у меня. На то освободить потребно комнату в тереме возле моей опочивальни. Туда же перенеси ещё столов и те карты, что мы взяли у дьяков, — озадачивал я Прохора.

Я всё ещё считал его ушлым парнем, способным стать для меня очень важным помощником. Нет большей радости для начальника, если у него в подчинении есть помощник, которому что ни поручи — обязательно выкрутится, но сделает в срок и в полной мере. Если у меня будет таким Прохор… то готов ему и приплачивать, и двигать вместе с собой наверх, учить. Лишь бы только выполнял все поручения.

— Прохор! — окликнул я стрельца, когда он уже стал удаляться. — Прознай мне всё про ту девку чернявую, что была у моих покоев!

— А-а! А мне больше иная приглянулась. Ну, та… — Прохор показал руками большой размер, определяя «красоту» Настасьи.

И вот же скотина! Такое выражение лица состроил… Впрочем, он такой же молодой, как и я. Пусть улыбается. А мой помощник должен ещё разбираться и в пикантных делах. Для чего? Мало ли, как жизнь устроится. Но вкусы у него, конечно… Или все вокруг будут считать, что как раз мой-то вкус — странный? Ибо нравятся мне стройные, ничего тут не поделаешь.

— Бах! — прозвучал новый выстрел.

В этот раз прилёта по стене не было. Промахнулись, может, пороха мало сыпанули. А лучше — пусть бы у них ствол пушки разворотило.

Итак, что имеем по доходу? С учётом того, что у меня сто долей, то с одной вылазки я имею триста рублей, ну или, как все говорят, ефимок. Да, неплохо. Иметь стадо в тридцать хороших коров — наверное, уже очень даже существенный бизнес.

А вот если сравнивать с тем, сколько стоит одно кремниевое ружьё голландской выделки, так тут выходит около двадцати фузей. И вот такая малая цифра мне кажется недостаточной. Впрочем, достоверно стоимость фузей я пока и не знаю. Это так, с разговора с отцом. Но то, что производил он могло быть дешевле, чем привезти из Голландии.

Стрелецкое годовое жалование — шесть ли, семь ли рублей. И за один день те стрельцы, что участвовали, получат теперь заработок за полгода. Неплохо. Так что наверняка одним из главных вопросов на Военной Совете после вечерней службе будет не желоба какая, а именно возможность повторить успех.

Я даже не против, если только будет проведена разведка. Но напрямую участвовать в этом я уже, скорее всего, не буду. Хотя, может быть, и меньше чем стократную, но отстаивать свою долю необходимо. Согласен на шестьдесят долей за координацию отсюда, из Кремля. Нужно быть тут и держать крепко свою власть над стрельцами.

Получается, что мы используем этакую тактику множественных порезов: мелкими операциями наносим ущерб неприятелю. Остается в таком же ключе действовать дальше, ожидать, чтобы противник кровью истёк и оттого пошёл на все наши предложения.

Опасно… Не факт, что время работает на нас. И ещё нужно брать интендантскую службу, ну или что тут ее заменяет, под свой контроль. Ведь пока стрельцы питаются только тем, что привезли с собой. А кремлёвские склады, если они будут не подконтрольны, опустеют за день-два. Даже не за неделю, о чём на собрании бояр говорил князь Долгоруков.

— Господу помолимся! Господи, помилуй… — басом выводил сам патриарх.

Служба шла к завершению.

Мне и в прошлой жизни нравилось посещать богослужения или хотя бы зайти в храм вне служб. Любил я этот аромат свечей, ладана. А поют! Пробирает. И если отринуть лишние мысли, то можно прочувствовать катарсис.

Но в этот раз я был далёк от озарений. Напряжение витало вместе с ароматом ладана и сожженных свечей. Да и многие отвлекали — и от того, чтобы наслаждаться службой, и от того, чтобы, если уж не случился катарсис, так хотя бы пораскинуть мозгами. Ведь оставалось ещё очень много вопросов, которые нужно обдумать.

Да только что ж ты будешь делать! Опять этот взгляд исподлобья от Настасьи. Да не только от неё. И не только в мою сторону. Видно, девицы, запертые в теремах, именно в церкви и видят хоть какую-то свободу. Парадоксально. Ведь религия девиц и закрывает в теремах.

Наверное, сложно придумать то место, где незамужняя девушка могла бы хотя бы просто посмотреть на мужчину и не получить осуждения. Только в церкви, несмотря на то, что родители старались оттеснить своих дочерей в сторону, и можно было как бы невзначай остановить на ком свой взгляд. Ведь старшие понимали, что девушки будут высматривать себе женихов.

И одна девица, похоже, увидела жениха во мне. Метнулась мысль: побольше бы узнать про этого стряпчего у крюка, отца Настасьи. Какие возможности имеет, какое приданое даёт за своей дочкой.

— Бр-р! — сказал я вслух и поморщился, словно лимон укусил.

Нет, если б Настасья поразила меня умом да огоньком в глазах, то и забыл бы я про иные, скажем так, неудобства. Но тогда бы это была не Настасья, а царица какая. А так… Рядом стоящая с Настасьей девушка — вот кого бы я увидел сегодня ночью, если придётся хоть немного поспать. Анна… Хороша девка.

— Проповедь мою пастырскую услышьте! — закончилась служба, и, конечно же, патриарх не преминул продвинуть свою информационную повестку.

Я, было дело, навострил уши послушать, что скажет владыко, но…

Опять не дали послушать. Насторожился, когда увидел, что в мою сторону настойчиво пробивается мужик в рясе. Меньше всего в этом человеке я видел монаха. Уверенный взгляд, чёткие и выверенные движения — это то, что отличает военного человека и в этом времени, и в последующих столетиях.

Я подошёл ближе к колонне, отмечавшей здесь середину внутреннего пространства. В голове уже вырисовывалась картина, как я буду противостоять этому бойцу в рясе.

Рядом стояли и полковник Глебов, и мои сотники. И все они смотрели только на патриарха и ждали пастырского слова от владыки. Я сделал ещё один шаг, одним плечом прячась за колонну, одно отточенное движение — и из рукава кафтана скользнул в руку нож.

Монах, оставаясь от меня всего лишь в метрах двух, застыл — между ним и мной ещё стояли, толпясь в тесноте церкви, четверо. Теперь он стоял, не сводя с меня взгляда — и в его глазах я читал понимание и решимость.

Глава 7

Москва

14 мая 1682 года

С хмурым лицом монах, направляющийся ко мне, показал свои руки, раскрыл ладони, приподнял сначала один рукав рясы, потом второй. Демонстрировал, что без оружия и что мои опасения напрасны.

Конечно… Ага! Поверил. Для хорошо подготовленного бойца даже ноготь — уже оружие. Не Говоря о том, что есть кулаки, пальцы, ноги… Убить человека и без приспособлений можно сотней способов. А покалечить и того больше возможностей.

Ответить же тем же полноценно я не мог, да и не хотел. Чего это буду тут пантомимы разыгрывать? Тем более, что мне монах этот не сдался. Это я ему нужен. Но одну манипуляцию я все же продемонстрировал. Поправил тайный нож. Вложить нож в подкладку кафтана можно только при помощи второй руки. И я это сделал. Пусть знают, кому интересно, что я готов к сюрпризам даже в храме.

Вот только мыслил я категориями человека из будущего. Как только монах показал, что он безоружен и не имеет намерений меня убить, я понял, почему при этом он смотрел на меня с такой невероятной серьёзностью и даже обидой.

Ведь убийство в храме было просто невозможным. Нет, наверняка найдутся отморозки, которые пойдут и на такое преступление. Но этот монах был явно в свите патриарха. Так что, мыслил бы я категориями человека современного, и не потребовалось пантомим. Со мной хотят поговорить, а не убить меня. Или же ПОКА не убить меня.

Теперь он махнул рукой, показывая на выход из храма. Строит из себя немого властелина. Но ладно, я продолжил его пантомиму, показывая рукой в сторону патриарха: мол, как я могу уйти, когда патриарх так самозабвенно общается с паствой, доводит до людей своё видение проблемы. Мне надо, дескать, послушать.

— Разве же можем мы допускать пролитие крови крестьянской? — как раз с надрывом вещал патриарх, пользуясь моментом, что на службу пришли все люди в Кремле, кто что-то решает.

Качественно владыко использует ораторские приёмы! И будь я истинно, фанатично верующим человеком, коих в храме собралось большинство, обязательно проникся бы исступлённым криком высшего русского церковника.

Но почему я сейчас в патриархе вижу своего врага? А если не врага, то оппонента? Я, человек, стремящийся к Богу, проникшийся религией, не воспринимаю патриарха как своего пастыря. Скорее, вижу в патриархе должностное лицо. Своего рода министра духовных дел. Может потому, что не доверяю, пользуясь знаниями будущего?

— Больше крови пролиться не должно! Примирение всех христиан — суть есть то, до чего тянуться души наши повинны! — продолжал вещать Иоаким.

Вот тут я бы, конечно, вступил в полемику с уважаемым патриархом. С какими это мы христианами должны слиться душами? С католиками? Или с протестантами? Понятно, что он имеет ввиду только православных.

Но по мне, лучше бы стремились найти общий язык со своими — со старообрядцами. Ну как же можно разделять Россию, её ослаблять этим старообрядчеством и гонениями на него? Государственник я, и ничего с этим уже не поделать.

Если вижу, что упертость старообрядцев и адептов истинной веры вредит державе, то считаю, что нужно договариваться. Искать хоть какие решения, чтобы если не решить проблему, то по крайней мере, сильно сгладить умы. Да это же элементарно податное население!

Да, полноценной гражданской войны в России не произошло. Не нашлись такие военные и облеченные силою бояре, что продвигали бы старую веру силой оружия. А вот тогда, если бы пролилась кровь, да обильно, то получилась бы история, как во Франции да и во всей Европе. Уничтожили бы треть своего населения, если не больше, а потом всё-таки пошли на уступки иноверцам.

Нет, такого сюжета я своей Родине не пожелаю. И пока даже не представляю, как примирить старообрядцев и приверженцев новой, никоновской, канонической веры. А вообще-то хорошо бы.

— Так будьте же истинными христианами! — прокричал патриарх, завершая свою пламенную речь.

Теперь уж я и пошёл на выход, следуя за тем самым воинственным монахом. Он изредка оборачивался, поглядывая, иду ли я. За мной увязались и другие стрельцы. Пока я не пойму, куда меня ведут, пускай идут. Мало ли.

На выходе мне возвернули мою шпагу, с коей в церковь входить не положено, и я быстро, на ходу, застегнул пояс с ножнами. Почувствовал себя, словно голый человек шел по улице и накинул халат.

— Так вот ты какой! — с заднего входа в храм меня встречал на пороге патриарх.

Иоаким со сдерживаемой неприязнью покосился на моих сотников. Да, они прятали свои взгляды, уткнувшись ими в брусчатку. Не смели глядеть. Но не уходили.

— Ждите меня! — повелительно сказал я, обозначая, что имею и силу, и власть над вооружёнными людьми.

Понимал, что разговор с патриархом будет не из лёгких, да и вряд ли одной беседы хватит, и не ошибся. Не хочу я его иметь в стане своих врагов. Но, похоже, это тот случай, когда от моих желаний мало что зависит. Ведь если мы не враги, то мне нужно будет полностью подчиниться воле владыки. А я, прежде всего из послезнания, знаю кое-что весьма сомнительное о патриархе. Сыграл он немалую роль в бунте. Причём, роль это была не положительного героя.

— Ты, отрок, в ожидании чего томишься? — спрашивал меня патриарх.-- В чем чаяния твои?

— Знамо, — бунт предотвратить желаю. Да меньшей кровью, — спокойно отвечал я.

— Меньшей кровью?

Было видно, что патриарх не просто нервничает. Зыркает, косится, руки вон как напряжены у пастыря. Того и смотри, огреет меня своим массивным посохом. А что это, кстати, за навершие посоха? Похоже на кость слоновую. Я, признаться, ожидал и вовсе тут увидеть рубины да бриллианты. И крест у патриарха — не сказать, что сильно дорогой и огромный, с палец толщиной.

Так что упрекнуть владыку во стяжательстве я бы не рискнул.

— Более никаких выходов делать не будешь, с ружьем, — произнёс владыка. — На то воля моя!

— Сие воля и государя тако же? — прикидываясь лихим и придурковатым, спросил я.

— Аз есмь твой государь! — пробасил патриарх.

Безусловно, я знал, что до сих пор на Руси официально два государя. И один из них, конечно же, патриарх. Но воля патриарха — всё же никак не выше воли царя.

Но как тут выбирать? Не хочется, ой не хочется входить в контры с владыкой.

— Я услышал тебя, владыко. Пойду боярам скажу, что более не будем мы ни про какие вылазки думать, — сказал я.

Патриарх Иоаким скривился, будто бы разговаривал с неразумным ребёнком. Ну, а как же, почему же я до сих пор не понял, что нужно лишь только патриарха слушаться и более ни с кем совет не держать? И что, если скажут-де: иди, Егор Иванович Стрельчин, воевать бунтовщика, то я должен что угодно придумать, но только не делать этого.

Ведь батюшка-пастырь заповедал мне это.

— Вижу я, что разумно ты ведёшь себя: с одной щеки аки скоморох, с другой аки змей. Так и норовишь улизнуть от прямого ответа. Так что и я прямо вопрошать стану, — патриарх уставил на меня свой взгляд и сделал паузу.

Наверное, стремясь продавить волей и характером своим. Однако я тоже смотрел прямо — без вызова, но и не думая прятать взгляд. А патриарх говорил куда уж прямее:

— Под мою руку пойдёшь и делать станешь то, что я велю! В ином разе не заступлюсь, когда бояре тебя жрать станут, аки какого оленя подстреленного. Тогда объявлю безбожником!

Безусловно, патриарх Иоаким был человеком с сильным характером. Уверен, что на пути к патриаршеству слабохарактерные отсеиваются очень быстро. Ведь это такой социальный лифт, аналогов которого в России ещё не существует, и даже сирота может стать патриархом, если только обладает нужным набором качеств. И Иоаким своего не упустил.

Ну и я ведь не тот человек, который может прогнуться под напором патриарха, не раболепствую перед владыкой и уже этим силён.

— Я служу лишь только царю, — сказал, наконец, я.

Есть вещи, вокруг которых можно как-то юлить да вальсировать. А есть то, что нужно чётко обозначать, в том числе для того, чтобы и у самого не было соблазна поступить иначе.

Выбор сделан — я служу царю Петру Алексеевичу! И пусть все об этом знают. Желательно, чтобы и до ушей царя моя принципиальная позиция дошла.

— Крестным ходом со мной не пойдёшь. Так и останешься кровавым полковником, — сказал патриарх. — Но токмо, если станешь моим ты и службу служить будешь, яко я повелю.

Так себе угроза, лишиться возможности быть в Крестном ходе. Но я прекрасно понимаю, что это ещё далеко не все последствия моего отказа служить патриарху.

— Не можно. У меня есть государь, — сказал я, искренне сожалея, что не получается пока договориться.

— Иди, и пред очи мои больше не кажись! — ещё некоторое время побуравив меня взглядом, сказал патриарх.

Я вышел со двора. На душе было тяжко. Можно сколько угодно бить себя в грудь и говорить о том, что мне даже патриарх не указ. Что в этом толку, если реальность совершенно другая.

Нужно что-то делать. Причём быстро, иначе могу лишиться всего, ведь слово патриарха здесь весомо, может вознести, а может к сырой земле придавить. И главное — никакой паники или демонстрации, что я растерян, не проявлять.

Расправив плечи, с улыбкой я шагнул за ограду. Тут, ожидая итогов моего разговора с патриархом, всё ещё стояли сотники. Дождались — хорошо, но не стоит обольщаться. Если патриарх возьмётся за меня и мою репутацию всерьёз, то возможно и такое, что от меня откажутся не одни сотники, но и рядовые стрельцы.

— Следуйте за мной! — сказал я стрелецким командирам.

Пусть и не было настроения, но определить, что делать дальше, необходимо. Да и с патриархом решать буду, но чуть позже. И даже сегодня, ну или чуть заполночь. А пока — планы на ближайшее будущее.

Как я и предполагал, военный совет прошёл под общим лозунгом «Мало, дай ещё!». Заполучив самое малое — три рубля за участие в разграблении усадеб, стрельцы начали наседать на своих командиров, чтобы те организовали ещё одну такую вылазку.

— Токмо в ночи! — соглашался я. — И кто поведёт вас? Я оставаться повинен в Кремле.

— Так я и поведу, — сказал Никита Данилович Глебов, выкатывая грудь колесом.

— К тебе, Никита Данилович, особливое поручение будет от государя, — сказал я, разведя руки в стороны. — Не обессудь, токмо более участвовать тебе в делах наших не выйдет.

Он сперва посмотрел на меня с вызовом, сверкнув очами. Я уже было дело подумал, что Глебов что-нибудь отчебучит. Но по мере того, как я ему объяснял суть задания, Никита Данилович со всё большим удовлетворением гладил свою бороду и играл плечами.

Ещё бы — ведь получается, что его, полковника, на генеральскую должность ставят. Почти что и воевода! И не по чину это, но вон как выходит. Наверняка своих боевых холопов будут приводить более знатные дворяне и, может, даже и бояре. А Глебову, с таким-то приказом, всё равно стоять во главе их.

— Всё сделаю, Егор Иванович. По чести и по уму сделаю, — покивав, отвечал Глебов.

— И отправляться тебе нужно в ночи. Вот, с тем отрядом, который отправится усадьбы спасать, ты и выйдешь, — сказал я.

На самом деле, насколько я это понял, быть тем, кто ответственен за сбор посошной рати — очень прибыльное дело. Тут и казна, и провиант. Даже можно себе, по законам военного времени, переподчинить градоначальника, если сбор проходил бы в городе.

Так что Никита Данилович свою прибыль с этого дела уж как есть поимеет. А мне же нужно будет внимательным образом посмотреть, как он действует. Хотелось бы найти хотя бы с десяток военных чиновников, кому можно верить, которые бы меньше воровали. Надеюсь, что это реально. Вот такой я идеалист-утопист.

— А ты куда это? — одёрнул я Прохора, когда он тоже, как и остальные участники военного совета, засобирался на выход.

— Так я же это… я же того… — начал мямлить мой помощник.

— Дела сперва, после всё иное! — сказал я, наставительно подняв указательный палец кверху.

Догадываюсь я, куда намылился Прошка. Не зря же переглядывался он с одной девицей в храме. Служанка то была чья-то. С глазищами, как в японских мультфильмах будущего.

— Мне нужно обыскать вещи патриарха! — прямо сказал я, изучая реакцию Прохора.

Он посмотрел на меня недоверчиво.

— Патриарх… так то ж патриарх! — сказал Прохор, точно так же, как и я только что, наставительно подняв указательный палец вверх.

— И ответа жду от тебя, Прохор! Нынче же! — потребовал я.

И ждал. Я готов был уже сказать, что всё это шутка, что лишь только проверяю Прохора на верность, как он заявил:

— Ну, коли для дела потребно, то куды ж я денусь. Всё сделаю, что скажешь.

А глаза такие грустные-грустные, умоляющие. Наверняка хочет, чтобы я отменил приказ. Ну или свидание сорвал парню.

— Надо, Прохор, надо! — сказал я и похлопал по плечу парнишку. — Давай обсудим, кто и что смотреть будет.

* * *

Колокольный звон раздался почти в полночь, хоть на время никто и не смотрел. После того, как остановились часы на Спасской башне, в Москве наступило безвременье.

Крестный ход, возглавляемый патриархом, тем временем выходил из ворот и направлялся к собору Василия Блаженного. Многие бунтовщики, стоявшие неподалёку, стали падать на колени. Многие, но не все. Немало было здесь и тех, кто придерживался старой веры, им патриарх не казался особенной, великой фигурой. Но благо уже то, что выстрелов не звучало, было тихо. Несмотря на то, что явно были те, кто морально готов стрелять во владыку.

Выходило, что патриарх Иоаким — мужественный человек, ведь он решился выйти к воинственной, вооруженной толпе. Вот только нужно понимать, что подобное представление было согласовано и с теми, кто руководит бунтом, и с теми, кто остался в Кремле. Переписка шла активная.

Задумка патриарха, чтобы вместе с Крестным ходом вышли также и царь со своей семьёй, и бояре, не была воплощена. Удивительное единство по этому вопросу случилось у всех тех, кто продолжал скрываться за стенами Кремля. И в таком разе затаилось подозрение. А не собирался ли патриарх выманить бояр и царя?

Матвеев, и другие бояре подозревали, что патриарх имеет свои сношения с бунтовщиками. Никто не препятствовал людям патриарха, которые выходили из Кремля. Явно люди в рясах доносили послания мятежникам. А потом послания от бунтовщиков наверняка приносили и к нему. Вот только нельзя было проверять корреспонденцию патриарха.

Проверки могли вызвать такую обиду у владыки, что, гляди, объявит всех тех, кто нынче в Кремле, безбожниками. Проповедь и возможность отлучить от церкви — вот главное оружие патриарха. И он, в этом не было никаких сомнений, будет пользоваться всем набором своих возможностей так, чтобы бояре не могли спорить с патриархом, не могли даже указывать ему на неправильность. Никто не рискнул бы, например, выгнать патриарха из Кремля, даже если будет очевидно, что владыка играет против законной власти.

— Горько мне, дети мои, что кровь христианская льётся! — кричал он тем временем.

Его слова тут же подхватывали и мятежные стрельцы, и кремлёвские. Они слово в слово повторяли за патриархом, чтобы услышали слова владыки и те, кто был на другом конце Красной площади или даже за ней. Крестились стрельцы, что стояли на стене Кремля. Крестились стрельцы, что стояли на стене Китай-города. И скажи сейчас тот же Хованский, что пора заканчивать бунтовать, так и прекратится бунт.

Но эти слова не прозвучат.

— Так и не понять нам, за кого патриарх нынче! — прокричал Иван Андреевич Хованский.

— Говаривал, что за нас. Софью Алексеевну он не так чтобы жалует. Токмо Нарышкиных Иоаким жалует ещё меньше, — отвечал Пётр Андреевич Толстой.

Эти двое стояли на Красной площади. Они уже не скрывали, что в бунташном стане — иначе никак не смогли бы решить ряд вопросов с бунтовщиками. Мятежных стрельцов нужно брать в оборот, нужно их организовывать. А если нет командира или боярина, который скажет правильные слова рядом, то о том только мечтать зря. Да и до того, когда подымали стрельцов, приходилось показываться. Но нынче, все… Они во главе. А Хованский был уверен, что только он, единолично, и контролирует бунтовщиков.

— Пётр Андреевич, а так ли нам нужна Софья? — Хованский решился-таки задать провокационный вопрос.

Толстой обернулся в сторону Хованского. В скудном освещении костров и факелов он так и не понял, шутит ли Хованский или действительно хочет пойти против Софьи Алексеевны.

— А кого же ставить на московский стол? — сомневаясь, всё же уточнял Пётр Андреевич.

— Так Ивана и поставим, а при нём будем править, — сказал Хованский, осеняя себя крестом.

— Молитесь, люди православные, кабы мир был серед нас! — взывал патриарх.

Примирить ли он хотел бунтовщиков с властью? На самом деле, владыка так до конца для себя и не понял. В нём боролись и желание мира, и желание избавиться от Нарышкиных. Поэтому патриарх решил действовать по принципу: делай, что должно, и будь что будет.

* * *

Повезло нам неслыханно. Священники, с ними же и монахи, некоторые из которых были больше похожи на бойцов, чем на священнослужителей — все они отправились на Крестный ход. Иной возможности, чтобы попробовать что-нибудь «нарыть» на патриарха, могло и не представиться.

А заняться этим я намеревался всерьёз — на угрозу нужно отвечать. Прохора я отправил посмотреть карету патриарха, там могли быть какие-нибудь бумаги. Она стояла на Каретном дворе, никем на первый взгляд и не охраняемая. Сам же я отправился в палаты, которые занял патриарх. Сидел бы владыка на своём подворье в Крутицах — и проблем поменьше было бы.

Сложнее всего было сменить одежду. Мой красный кафтан в царских палатах — уж больно заметен. А мне пройти нужно и первый этаж царских палат и часть второго, там, в левом крыле хоромов были оккупированные патриархом и его свитой комнаты.

Так что пришлось просить переодеться у иноземцев. Впрочем, сильно выдумывать мне не пришлось, чтобы объяснить необходимость смены наряда. Мой кафтан и подкафтанник были после всех стычек в таком состоянии, что не то что полковнику должно быть стыдно в подобном мундире ходить, но даже и простому стрельцу. Так что я сейчас в европейском платье, чтоб его… Ужас, как неудобно.

— Так… и что же я здесь могу найти? — сквозь зубы пробормотал я, стоя уже в комнате патриарха.

Конечно же, я искал письма, какие-либо доказательства преступной деятельности Иоакима. И…

Но какова беспечность! Ну ладно, меня пропустили в царские палаты, так как уже знали, что я здесь бываю. Но как же держать корреспонденцию на самом виду?

Ведь мне даже не пришлось внимательно исследовать сундуки в поисках бумаг. Хотя я, конечно, на всякий случай посмотрел, что может быть в сундуках у патриарха. Ничего особенного.

А бумаги — вот они, в ларце на столе. Впрочем, патриарх мог понадеяться и на замок, который я вскрыл буквально меньше, чем за минуту. Но ещё больше патриарх мог рассчитывать на то, что не найдётся такого человека, который позволит себе даже приблизиться к его комнате владыки. Так что не слишком пёкся о тайных местечках для важных бумаг.

— Так, что тут у нас? — в предвкушении интересных сведений я стал просматривать письма. — А ничего себе… Неужели?

Тут были такие документы… М-да… А может, к ним даже опасно прикасаться? Может, стоило бы бежать из этой комнаты да и забыть обо всём том, что я сейчас прочитал?

Пальцы мои только крепче сжались на листах.

Шорох в коридоре я услышал поздно, дверь неожиданно распахнулась…

— А ты что тут делаешь? — раздался закономерный вопрос.