Слуга бескоролевья

Пролог

29 августа 1579 г.

Уже третью неделю 40-тысячное войско Батория стояло под Полоцком. Город был осажден по всем правилам военного искусства.

Русский гарнизон укрылся в Верхнем замке. 14-башенная крепость удачно располагалась на высоком мысе между Западной Двиной и Полотой, но ее мощные стены были деревянными.

Каленное ядро вылетело из венгерской пушки и с такой силой ударилось в Устейскую башню, что пробило толстую дубовую стену, застряв в ней где-то внутри. Из пробитой дыры стены пошел дым.

Дождь, ливший последние две недели, прекратился и больше не спасал полочан от пожаров.

Защитник гарнизона, рискуя жизнью, под канонадой пуль и стрел королевской армии Батория, спустился на веревке к задымившемуся участку стены. Выплеснув воду из кожаных мехов, он потушил почти занявшийся огонь, но тут же поймал в лопатку польскую стрелу и его обмякшее тело безвольно повисло на веревке.

Баторий лично пообещал дворянство тому, что сможет поджечь эту дьявольскую крепость.

Несколько смельчаков, набрав углей в котлы, пытались переплыть мелководную Полоту, однако русские стрельцы на стенах расстреляли врагов еще в воде.

Лишь одному львовскому меднику посчастливилось переплыть Полоту живым и подобраться вплотную к стене. Он высыпал свои угли из котла прямо в основание Устейской башни. Башня задымилась и занялась.

Полочане пытались потушить этот пожар. Под шквалом залпов гибли даже женщины и дети, но на этот раз огонь сильно занялся. За день выгорел целый участок стены вместе с башней.

Не дожидаясь команды Батория, в образовавшийся проем к вечеру хлынули венгерские наемники, надеясь первыми получить свою добычу.

Удержало город от взятия лишь то, что по приказу князя Василия Телятевского вырыли ров за выгоревшей стеной, а стрельцы с казаками расставили артиллерию позади него.

Когда в проем пробовали хлынуть венгры, за рвом их ждал артиллерийский расчет. Первую волну просто смело пушечным огнем. Повторная атака тоже захлебнулась.

До наступления темноты у нападавших не получилось войти в город и королевское войско отступило для обдумывания новой атаки. Однако ситуация была переломлена. Волнения начались не только среди жителей города, но и среди русских воинов. Стало ясно, что еще один день осады Верхний замок не выдержит…

Секретарь первого воеводы полоцкого гарнизона, Богдан Полянский, торопливо подымался по винтовым ступенькам юго-восточной башни собора Святой Софии.

Взятие города было лишь делом времени и теперь здание каменного собора было самым надежным убежищем в Верхнем замке.

Он торопился.

Брожение среди стрельцов стало набирать обороты, сотники уже начали собирать своих наместников подле себя и раздавать им указания. Озлобленные, уставшие от лишений и обстрелов, московиты волками глядели на своих воевод, что вынуждали их рисковать головами на крепостной стене.

Эти надменные князья, понукаемые епископом, готовы были взорвать замок, заодно половину города вместе с защитниками, лишь бы насолить ляхам и лично Баторию. На переговоры воеводы идти не хотели, поэтому последние три дня переговоры с лагерем короля вели самые отчаянные сотники. В строжайшей тайне под покровом темноты. Но у стен есть глаза и уши, а еще говорливые шпеги.

На мгновение дьяк приказной избы поравнялся с открытой бойницей. Он тяжело хватал прогорклый воздух горящего города. Через узкий лаз его взору открылся ужасающий вид на осажденную крепость.

Полянский невольно задержался у проема, наблюдая за суетящимися фигурами внизу.

Соборная башня смотрела на сожженный посад. С высоты птичьего полета видны были бесчисленными ряды палаток врага, черные ямы окопавшихся шанцев и шеренги копейщиков.

Били колокола церквей и монастырских звонниц. К этому звону добавлялись выстрелы из пушек и ручниц, команды и ругань среди стрельцов и казаков, крики и плач жителей, оборонявших крепость.

Дым от тлеющей Устейской башни застелил половину замчища. Внутри замка между стеной и домами сновали жители и ратники, пытающиеся окончательно затушить пожары. Другая часть горожан под прикрытием стрельцов отчаянно пыталась забаррикадировать выгоревший участок крепостной стены.

Надвигались сумерки, тысячи огоньков снующих факелов мерцали как на территории Верхнего замка, так и далеко за ее пределами.

Назревал бунт. Крамола зачинщиков растекалась по толпе как елей, звучала с каждого угла детинца:

– Мы не должны позволить боярам взорвать город. Спасем наши животы.

– Пусть сами подыхают.

– Соберем народ, пойдем в Софию разговаривать.

Дьяк Полянский знал, чем закончатся подобные разговоры. Низкого Епископа с растрепанной бородой и рыбьими глазами выкинут в окно. Остальных порубят и его в том числе. Стоило поспешить, если жизнь дорога.

Стражник пропустил приказчика в башенную комнату недовольным кивком алебарды. Под куполами красивейшего собора уже шел военный совет, на котором присутствовали русские князья Телятевский и Щербатов, воевода Ржевский, а также епископ Киприан. Последнего Полянский ненавидел всеми чреслами души. Слуга Бога отличался фанатичностью церковным догмам и нетерпимостью к иноверцам.

Без всяких церемоний душеприказчик бросился к князю Телятевскому, передать тому записку от казаков. Тот молчаливо принял послание, развернул. А сам Богдан тенью юркнул в угол, наблюдая, как таращит свои рыбьи глаза епископ в небольшое окно.

– Сжечь! Сжечь этот город дотла! – шипел в лицо Телятевскому Киприан, брызжа слюной прямо на свою всклокоченную бороду. – Пускай ляхи умоются кровью и оправятся в пекло.

– Ваше Преосвященство, – пытался возражать епископу ровный голос стрелецкого воеводы Щербатова, – Баторий не будет рубить головы и жечь христиан. Зато в крепости полно припасов, пороха и ядер. Мы еще можем долго продержаться…

– Вряд ли, – покачал головой Телятевский, – гарнизон Шуйского не придет. Помощи ждать не откуда.

Полянский про себя угрюмо усмехнулся. Наместник озвучил очевидное. Пятитысячное войско воеводы Шуйского, поспешившего на помощь полоцкому гарнизону, не успело к началу осады. Его воины укрылись в крепости Сокола неподалеку. На помощь никто не придет. Мнительный царь сейчас думает об укреплении русских городов, а не о Полоцке. Поэтому за все три недели Шуйский так и не решился прорываться через вражеское войско в Верхний замок на помощь своим. Мелкие вылазки в тыл полякам, осажденным ничем не помогали. Не зря Киприан назвал воеводу презренным трусом.

– И все же надо всеми силами тянуть время. Долгая осада не выгодна литовцам. – продолжил говорить Щербаков, заложив руки за спину.

– На, читай. – сунул ему Телятевский записку. – Сегодня ночью ожидается штурм. Но еще до штурма следует ожидать стрелецкого бунта. Недовольства начались уже среди десятников и сотников! У нас тяжелое положение.

Киприан снова вмешался в совещание.

– Сотники бузят, бьют поклоны литовским собакам. Измельчал русский народ! Что будет потом? Откажетесь от истинного Бога?

От этих слов сидящий сзади Телятевского Полянский побледнел. Он вдруг захотел выйти на воздух, подальше от душной комнаты и епископа, который перешел все границы дозволенного. Они и раньше не отличался покладистым характером, но перечить в лицо властному воеводе…

Щербаков хотел что-то возразить своенравному Киприану, но его опередил Телятевский. При свете зажжённых свечей лицо верховного главнокомандующего исказила гримаса злости. Резким движением он схватил Киприана за большой посеребренный крест, который висел у него на шее, дернул на себя, отчего первосвященник нелепо ойкнул и едва не потерял равновесие:

– Я что ли бью поклоны? Скажите это тысячам воинам, что сражаются на стенах. Молитесь, хорошо молитесь, чтобы вашу рясу не забрызгало красным.

– Молится?? Я сразу справлю тризну о погибших, а вы взорвите заставу. Ляхи не получат ничего. Они везут с собой иезуитов, этих ангелов смерти с горящими факелами и черными душами. Поддались уговорам Дьявола! Лучше умереть, чем отдаться живыми в руки неприятелей! –– не унимался Киприан.

Телятевский отпустил крест, и брезгливо вытер руки о камзол. Епископ тут же отошёл на несколько шагов, после чего неистово принялся креститься.

– Он верно говорит. Царь не простит нам сдачу Полоцка. Наши головы насадят на пики возле кремля, – заключил воевода Ржевский.

– Мы не предатели! – вскричал Щербаков, – Мы лишь пытаемся сохранить гонор и жизни. Прикажи он Шуйскому атаковать врага…

– Сейчас это не важно, – отрезал князь-наместник, – Город можно снова отвоевать. Даже без нас. Но вот еще что. Если в руки Батория или даже Радзивилла попадет переписка с Орденом Иисуса, тогда ни нам, ни нашим детям не избежать гнева царя.

Телятевский напомнил присутствующим об обстоятельствах взятия города в 1563 году. Тогда в Великом Княжестве бушевала Реформация, и московский царь использовал любые возможности «защитить православную веру» от нее. В этом желании у Иоанна совпали намерения с орденом иезуитов. Орден тогда поддержал московского царя, а тайная переписка до сих пор хранилась здесь, в Полоцке.

Секретарь, сидевший тихой мышью, насторожился. Об этих документах знало очень мало людей, однако в Великом Княжестве нашлось бы несколько магнатов, готовых за них немало заплатить. Полянский, несмотря на свою недолгую службу при полоцком воеводе, прекрасно помнил, где хранится тайная переписка, потому что заведовал городской канцелярией. Он был еще слишком молод и амбициозен и не собирался погибать здесь вместе с этими раздутыми тетеревами.

– Взрыв пороховых зарядов помешает Баторию овладеть городом с ходу. У нас появится время, которого сейчас нет. И мы сможем оправдать наши неудачи, – продолжал князь-наместник, – Но это не главная проблема. Поляки не должны взять нашу канцелярию. Богдан!

Притаившийся за столом, дьяк опасливо протиснулся к командующему и склонил голову:

– Слушаю, ваша милость!

– Иди в подвал собора и прикажи уничтожить всю канцелярию, все тайные дела, если потребуется – сжечь вместе с библиотекой. Я дам тебе двух ратников в помощь. На этом все.

Полянский лишь кивнул в ответ и спешно покинул помещение.

Спускаясь вниз, секретарь с отвращением вспоминал услышанное. И как он мог служить таким богомерзким людям?

На самом деле Богдан Полянский для себя давно принял решение. Секретарь был родом из семьи служивого и в Московии у него не было перспектив. У самодурного и подозрительного царя летели головы инициативных и умных людей, а вот в Княжестве его ждала карьера и богатство.

Именно Полянский вел тайные переговоры через своих людей с поляками. У него были свои связные как в городе, так и среди стрельцов. Свою новую жизнь сейчас он выторговывал, ускоряя сдачу замка. Но еще ему нужно было забрать документы и передать их нужным людям. За такое он будет обеспечен до конца жизни. Сейчас главным делом было уйти из города живым.

Полянский вышел из башни через узкую дверь у притвора. Здесь его ожидал десятник Даниил Лопухин, подкупленный дьяком.

– Слушай внимательно. – шептал дьяк. – Сейчас же отправляйся в дом купца Бутевича. Скажешь я послал. И возвращайся с двумя наемниками. Проведи их ко мне в канцелярию.

Десятник лишь кивнул и скрылся в наступившей ночи.

«Надеюсь, успеет раньше воеводских ратников», – подумал Полянский, спускаясь в свою вотчину в подвал. Здесь хранилась городская канцелярия, которой он и руководил.

Секретарю нужна помощь и охрана, чтобы выбраться из города, поэтому ему необходимо было передать услышанное еще одному человеку – Олежко Бутевичу. Тот был на первый взгляд всего лишь успешным купцом, имевшим несколько судов, ходивших от Ливонии до Черного моря.

Однако Бутевич был еще и высококлассным «шпегом», служившим Великому Княжеству Литовскому все эти годы. У купца была своя довольно большая сеть шпионов, информаторов, многие из которых даже не подозревали, что сдают чужие тайны. Покровителем Олежко Бутевича был сам Николай Криштоф Радзивилл, получивший такого слугу после смерти своего отца.

Через Бутевича, честно говоря, Полянский и вышел на самую верхушку Речи Посполитой и теперь должен был довести свою партию до конца.

Стрелец Даниил также был подкуплен купцом, хотя и не знал до конца, для кого тот собирает информацию. Сам Даниил полагал, что его патрон работает на посольскую избу.

Секретарь первого воеводы спустился в подвал. Здесь находилось множество ветвистых коридоров и помещений с арочными сводами, в которых хранилась Софийская библиотека и городская канцелярия.

Сейчас нужно было прихватить только те документы, за которые дорого заплатят его новые господа. И Богдан знал, где лежат бумаги в обширной канцелярии замка. Переписка была единственным доказательства помощи иезуитов русским при оккупации Полоцка. Тогда с помощью тайного оружия ордена удалось произвести масштабную зачистку реформаторов в городе. Если просочится информация о связях русского царя с иезуитами, которые сейчас большие друзья Батория, то это подорвет не только авторитет московского царя среди бояр и поставит по угрозу сохранением Ливонских земель. Конкурирующие магнатские дома Речи Посполитой тоже были бы не против получить такие доказательства. Причем, одни были готовы заплатить, чтобы получить их в руки, другие – чтобы их уничтожить.

Приготовления Полянского прервали чьи-то шаги и голоса. В помещение вошло двое стражников. В руках они тащили бочонок с порохом.

– Воевода Телятевский приказал сжечь это место! – сочли нужным пояснить свое прибытие ратники.

– Сжечь так сжечь, – равнодушно промолвил Полянский и порывшись в складках своего кафтана достал заготовленную записку, – князь велел помогать мне и просил передать это донесение в Освейскую башню. Отдать сотнику Якиму лично в руки.

Секретарь протянул свернутую в трубочку записку ближайшему к нему воину. Тот нехотя принял ее, и хотя князь не давал указаний покидать собор, не доверять его личному секретарю у ратников тоже не было оснований. Взяв записку, воин убежал выполнять несуществующий приказ. В донесении было лишь два слова «Взорвать замок» за подписью князя. Полянский прекрасно знал, что такой жест станет последней каплей и вызовет настоящий бунт стрельцов, зато у него самого будет время под шумок ускользнуть.

С оставшимся ратником тоже надо было что-то делать.

– Ну и чего стоим? – нахмурился секретарь, – Князь приказал помогать, так помогай. Бери бочонок и иди за мной.

Богдан, приблизился к солдату, делая вид, что показывает дорогу. Однако, когда у того руки были заняты бочонком с порохом, Полянский незаметно вынул нож и перерезал горло воину. Тот упал на землю и почти сразу умер, тщетно вдыхая воздух через большую дыру на шее. Когда стоны прекратились Полянский за ноги оттащил ратника воеводы в укромный угол и как ни в чем не бывало вернулся складывать известные лишь ему документы. На стол были извлечена пачка книг и писем, перетянутых пергаментом.

– Тысячелетняя библиотека. Как такое можно жечь? – пробормотал секретарь, перевязывая бумаги. – Где же этот Лопухин?

В это время Даниил Лопухин с двумя слугами купца, облаченными в наемничьи одежды с кинжалами на поясах, подобрались к зданию собора.

Вокруг здания обстановка накалялась. Сотни стрельцов с недовольным видом похаживали возле главного входа.

Охрана здания была усилена. Даниил понял, что через главный вход ему не попасть и повел свою маленькую группу другим путем. Обогнув собор, десятник засеменил к алтарной части, где имелся небольшой вход в подвал. Постучав в двери, десятник с трудом убедил дежурного пустить их троих в подвал, грозя проклятиями и гневом самого князя.

Стрелец с наемниками успели прошмыгнуть в подвал очень вовремя. В следующую минуту на башнях замка вспыхнул стрелецкий мятеж. Между ратниками начались стычки, в итоге которых солдатам воевод не позволили взять запасы с порохом и положить их подвалы. Воеводы вместе с епископом забаррикадировались в соборе.

Пока на верху шли столкновения между русскими солдатами, Даниил пробирался по мрачным коридорам подземелья, прежде чем нашел нужную комнату.

– Ну наконец-то! – встретил их ожидавший секретарь, – Выведите меня отсюда.

Но четверке не суждено было уйти тем же способом обратно. Вдалеке снова послышался недовольный топот. В помещение вбежало четверо стражников, включая того, что пропустил Даниила в подвал. Видимо они почуяли неладное.

– Кто вы такие? И что вы тут делаете? – схватились за мечи пришедшие солдаты.

Ответил за всех Полянский:

– Я секретарь первого воеводы! У меня особое поручение князя.

Пользуясь заминкой двое наемников тихо подобрались к стражникам и почти одновременно прикончили сразу двоих, ударив в незащищенные кольчугой места. Пока те падали, мигом сообразил десятник Даниил и дотянулся мечом до голени ратника, перерезав ему сухожилие, а затем и отрубив голову. С оставшимся стражником справились вдвоем наемки, не оставляя шансов последнему выжить. Пока один наемник отвлекал того, второй всадил свой кинжал ему в глазницу по саму рукоятку.

Закончив свое дело вся троица обернулась и посмотрела на Полянского, но тот уже нацепил подсумок и котомку через плечо, будто бы ожидал их.

– Уходим отсюда, – приказал тот.

Десятник повел всех к той же двери, через которую он вошел, благо больше там выход никто не охранял. Следом пошел Богдан. Наемки прикрывали отход.

Как только они вышли на улицу им встретился десяток озлобленных стрельцов, обложивших собор. Четверку людей приняли за бежавших людей воевод, а когда еще заприметили среди них самого секретаря первого воеводы, то все сорвались с места, горя желанием, порубать их на куски.

– Отходим обратно, – сквозь зубы прошипел Даниил Богдану, доставая меч из ножен. Наемники выскочили вперед, прикрывая Полянского пока он отступал обратно по ступенькам в подвал. Верных слуг Бутевича окружили со всех сторон хорошо вооруженные стрельцы и буквально через несколько секунд изрубили их. Даниил прикрывал отход, но его тоже хорошенько зацепили, оставив кровавую полосу на бедре.

Полянский с Лопухиным вернулись в подвал, плотно приперев прочную дверь за собой, в которую тут же начали ломится.

Десятник осел на землю, опершись спиной на стену. Рана была серьезной.

– Сможешь идти? – спросил секретарь и подал ему руку.

– Да… – ответил десятник и тут же заорал при попытке встать на ногу. Даниил снова опустился, держась за стену и, отдышавшись, сказал:

– Мы не сможем вернутся через собор. Там уже люди воевод.

– Здесь есть другой выход. Подземный. – обронил секретарь и как-то странно поглядел на десятника. В этом же момент Полянский взял из ослабевшей руки десятника меч и его же молча вогнал под подбородок стрельцу, прямо в череп. Даниил умер, так и не успев ничего сказать, с застывшими в глазах непониманием и болью.

«С другой стороны, лишние свидетели ему не нужны, да и как воин он сейчас был бесполезен» – с горечью подумал Полянский. А ведь Даниил был хорошим воином.

Полянский, перехватив понадежнее котомки с городской казной и документами, побрел в темную комнату и присел у незаметной маленькой двери, от которой у него был ключ.

Проклиная все на свете, он согнулся в три погибели и полез в узкий лаз подсвечивая перед собой свечой.

Бывший секретарь осторожно выбрался из подземного лаза и оглянулся. Он находился за епископским двором, значит дом Бутевича недалеко.

Эту ночь нельзя было назвать спокойной. Пока он были в подземельях, началась успешная атака Верхнего замка извне. Баторий все же решился на ночной штурм. Снова доносились частые пушечные выстрелы на западной стене. Оставшийся русский гарнизон вместе с жителями города ринулись на последнюю защиту крепости. В городе начался настоящий хаос. Что же, скоро стрельцы сложат оружие и для этого города все будет кончено.

Богдан Полянский вдохнул ночной воздух, наполненный едким дымом. Все произошло не так, как он задумал. Стрелецкие сотники не захотели давать гарантий его жизни. А наемники Бутевича, которые должны его охранять до входа в город войск Батория, мертвы.

Ну ничего. Главное – он жив. Сейчас нужно лишь добраться до дома купца и там схоронится. Перебежчик, прижимаясь к стенам деревянных теремов, поспешил к заветной цели. Стараясь не попадаться на глаза снующим в панике людям, он словно загнанный лис, бежал. Бежал от войны, от сражения, от смерти.

Он сделал все, чтобы не быть взорванными в этом городе вместе с сумасшедшими воеводами и епископом. Впереди его ждала новая лучшая жизнь.

Уже завтра войско Батория будет в городе и он, Богдан Полянский, получит личную аудиенцию у короля. Возможно король даже пожалует ему шляхетство, а что – шляхтич Полянский – звучит солидно. А там… Там еще крупную сумму заплатят магнаты, которые захотят получить документы, что унес Полянский.

Замечтавшись, Богдан не заметил парочку копейщиков, бежавших с угловой улицы. Прятаться было поздно – они его уже увидели и, приблизившись почти вплотную, наставили на него свои острые копья. Теперь Богдан разглядел, что это венгерские наемники, а значит королевское войско уже прорвалось в город.

– Я свой. Я служу вашему королю Баторию! – тщетно вскричал Полянский, но венгры не понимали его. Они заинтересованно смотрели на толстый звенящий подсумок, висевший на плече дьяка. Проследив их взгляд, Богдан тут же смирился. Конечно, он прихватил кое-то из городской казны, но теперь это золото можно было и отдать, чтобы поскорее уйти от этих нехристей.

Полянский осторожно отцепил подсумок и натянуто улыбнувшись, бросил его одному из наемников. Тот ловко поймал его и довольно оценив содержимое. Они было опустили копья и начали спорить между собой как поделить золото, но тут второй венгр опять наставил копье, которым указал на сверток, где были унесенные из канцелярии секретные документы.

Полянский понял – они хотят получить и эту сумку, думая, что там тоже хорошая добыча.

Пожалуй, эти бумаги стоили намного больше городской казны, поэтому Полянский не мог их отдать.

– Это не золото. Здесь только бумаги. – Отрицательно показал головой Полянский, показывая всем своим видом, что не будет отдавать этот сверток.

Наемник что-то протараторил другому на их языке и тут же со всей силы проткнул копьем живот бывшего секретаря. Выдернув копью из падающего на землю Богдана, солдат бесцеремонно подошел и сорвал с плеча сверток. Однако покопавшись в нем, наемник с сожалением увидел, что там лишь пустые бумажки. Венгр произнес какое-то гневное ругательство и плюнул, бросив ненужный ему хлам возле умирающего русского. Оба наемника поспешили прочь в поисках новой наживы, даже не взглянув больше на распластавшееся под ногами тело.

Полянский, превозмогая адскую боль подполз к свертку и подтянул его к груди, крепко прижимая как последнее спасение. Неужели это все? Нежели он так глупо умрет сейчас, в нескольких шагах от своего укрытия, где его ждала слава, богатство и уважение?

Не может быть! Он с трудом повернулся на спину и увидел усеянное звездами небо. Тут неудавшийся шляхтич понял, что видит небо в последний раз. Глаза заслала пелена из слез и собственной крови. Он почувствовал, как жизнь медленно покидает его тело.

Вдруг на фоне звездного неба появилась чья-то фигура и наклонилась к нему. Дьяк подумал, что это очередной мародер, однако вглядевшись в лицо незнакомца, увидел молодого светло-русого юношу. Его черты были смутно знакомы служивому.

– Как тебя зовут, сынок? – сиплым голосом спросил Полянский.

– Ян Олежкович, – бойко ответил тот.

– Ты сын купца Олежко? – успел удивится превратности фортуны Полянский. Ведь в его дом он направлялся.

– Да. Я позову отца? – хотя отрок сам видел, что с такой раной в животе никто не смог бы помочь горемычному.

Дьяк Полянский потерял много крови, сознание начало покидать его, и он вдруг отчетливо понял, что скоро умрет. Он знал, что у купца был единственный сын и сейчас понял – Господь послал этого Яна ему не просто так.

В руке по-прежнему был проклятый свиток. Дьяк быстро решился.

– Нет! Не нужно… – прохрипел Богдан кашляющим голосом и указал рукой на сверток, лежавший на груди. – Возьми это.

– Что здесь?

– Отнеси отцу. Это очень важно. И еще…, – закашлялся умирающий, – Их нужно передать льву в Кракове…

Юноша не понял последних слов, списав их на бред бедолаги, но тот из последний сил схватил Яна за рукав и прошептал:

– Никто не должен знать, мальчик. Если хочешь остаться жив – не отдавай их нико…

Тело Богдана обмякло на полуслове и отдало богу душу.

Ян остался возле трупа с окровавленным свертком, не понимая, откуда этот человек знал его и его отца.

Парень не знал, что делать с этой странной просьбой, но что-то внутри ему подсказывало, что тащить в дом эту вещь незнакомца, разившую опасностью и смертью, не стоит. Отцу об этом случае Ян, конечно же, также не стал говорить, переживая за его жизнь. Ян на всякий случай прихватил сверток и спрятал его в надежном месте.

Той же ночью Верхний замок был захвачен. На следующий день гарнизон полностью сдался и в город вошел Стефан Баторий, чтобы лично проконтролировать свое обещание сохранить жизнь пленным.

Полоцк был триумфально возвращен в лоно Великого Княжества.

Припрятанные документы Полянского действительно сослужили свою службу Яну Бутевичу – помогли добиться того, о чем мечтал сам московский дьяк.

Сын полоцкого купца сумел попасть к Радзивиллу и передать спасенные в Полоцке свитки. Богатейший человек в стране в благодарность определил юношу сначала в свою школу в Несвиже, а после, разглядев в нем таланты, отравил учится в университет в Лейпциге…

Глава 1

15 июня 1585 г.

Ни одно произнесенное слово не принесло столько пользы, сколько множество несказанных (Плутарх)

Ян шел по черным, закоптившимся улочкам Лейпцига. Утреннее солнце заглядывало в выгоревшие окна, из которых все еще клубился горький дым. Город погрузился в траурное молчание. Лишь женский плач или молитвы пастырей нарушали эту тишину.

В голове у Яна роились мрачные мысли. Мог ли он представить себе такое пару дней назад? Он, успешны школяр, подающий надежды юрист, будет вынужден покинуть родную alma mater и полюбившийся город. А все из-за подозрений в бунте и поджоге Лейпцига. Как он такое допустил? Где свернул не туда?

Пожалуй, все началось с того допроса ведьмы… Хотя нет, все началось, когда сюда приехал этот надменный гонец из Вильни и втоптал его, Яна из Полацека, блестящую карьеру в грязь.

***

Пятью днями ранее…

Гонец прибыл в Лейпциг только к закату.

Душный и несвежий город встретил путника кромешной тьмой, разгоняемой редкими факелами и тусклым светом из окон. Приезжий неплохо ориентировался по запачканным улицам, поэтому между знакомых кирпичных домов безошибочно нашел университетский квартал.

Тысячи отпрысков знатных родов и незнатных сословий со всех стран Европы, что учились в Лейпциге, постоянно посылали домой письма, получали наставления и, что немаловажно, деньги на безбедное содержание. Немудрено, что при университете существовала своя гильдия гонцов. Для таких посыльных содержались гостиные дома и почта.

Туда гонец и вел под узды коня.

Богдан Друцкий недавно сам был школяром, осваивал науку в Падуе и здесь, в Лейпциге. Его отец из небогатого литовского рода, владеющий несколькими деревнями на Полесье, не смог бы оплатить несколько лет учебы сына в заграничных alma mater. Под свою опеку сына шляхтича взял глава несвижской линии рода Радзивиллов Николай Христофор Сиротка, имперский князь. И теперь в свои двадцать три года Богдан служил великокняжеским гонцом и личным посланником Сиротки, чем очень гордился. Свои тайны абы кому Радзивиллы не стали бы доверять.

Гонец вошел на постоялый двор, придирчиво осмотрелся и привязал лошадь. На табличке красовалось «Zum Lowen» – у льва.

«В названии есть слово лев», – с удовлетворением отметил Друцкий. Значит, здесь можно смело останавливаться, хозяева берегут репутацию.

Богдан бегло говорил на местном наречии и понимал здешних людей. Он поднялся на порог постоялого двора и открыл дверь. На него хлынуло жаром и запахами варева. Везде была грязь, сновали мальчишки-подмастерье.

– Эй! – окрикнул он по-немецки ближайшего мальчишку. – Присмотри за моим конем и задай ему хорошего овса.

На первом этаже постоялого двора имелась своя корчма. Внутри было людно. В темных углах сидели разные типы, неспешно попивающие из огромных кубков и кружок. В углу что-то дымилось, варилось в большом котле, на стенах и под потолками висели вяленые колбасы и окорока.

Богдан прошел к стойке и окрикнул хозяина:

– Gute Nacht, der Meister. Есть место?

Широкий крепкий мужчина с опрятной подстриженной бородой смерил потенциального постояльца. Богатые одежды гостя успели порядком выпачкаться и запылится. Но даже в таком виде всадник производил впечатление человека знатного рода, а значит состоятельного. Увесистая кожаная сумка на поясе выдавала в нем гонца из Польского королевства.

– Да, господин. Но боюсь остались только дешевые комнаты.

– Ничего. Мне только переночевать и накормить коня. Держи задаток. – гонец положил перед хозяином заведения ровно отсчитанное количество мелочи.

– Будете ужинать? – заискивающе улыбнулся здоровяк, сгребая деньги со столешницы.

– Нет, – отмахнулся постоялец, хотя был голоден, – Меня ждет ужин в другом месте.

«Более приличном», – хотел сказать гонец, но не стал. Он вышел на улицу, глотнул свежего воздуха.

Богдан знал, где можно было в это время хорошо поесть, и заодно найти школяра из факультета права по имени Ян, для которого предназначалось срочное послание из Вильни.

Ян – еще один воспитанник Радзивилла – третий год обучался и жил в Лейпциге.

Конечно, можно было дождаться утра и спокойно отыскать его через Красный колледж или ректора. Но Богдан не был таким человеком, чтобы десять дней пробираться по опасным дорогам из католической Польши в разнузданную Саксонию и ждать целую ночь. Он должен был лично доставить поручение от дома Радзивиллов. И как можно скорее.

Через несколько кварталов обозначились огни нужной таверны.

Гонец зашел внутрь. В глаза ударил свет масляных светильников, подвешенных на цепях под потолками меж деревянных перекрытий. В просторном помещении веселилась куча народа. Мелодично играли лютня и блокфлейта, шумели пьяные студенты и хохотали продажные девицы. Несмотря на то, что университетский устав строго запрещал передвигаться по ночам, здесь, по-видимому, собралось исключительно студенчество города.

«Все, как в былые времена» – с ноткой ностальгии подумал Богдан, окидывая взглядом столы и лавки. Ему повезло, через дымную завесу он с трудом высмотрел Яна Бутевича, того самого земляка, которого искал.

Ян был рослым русоволосым парнем с добрым лицом и на первый взгляд производил благопристойное впечатление. Одетый в скромный камзол с поясом и зелеными штанами, он почти не отличался от здешнего студенчества.

Но Богдан-то возил флорины и почту сюда уже второй год и прекрасно знал – у этого мальца шило в заднице, и держал этот Ян тут польское землячество в руке ох как крепко. Да и другие землячества – тоже. Яна широко знали и даже побаивались в университете. За три года он завел много знакомств и приобрел самых неожиданных друзей и покровителей.

Полоцкой сидел не один. Его спутников, сидящих спиной к нему, нельзя было опознать. Богдан Друцкий решил не вмешиваться, сел за ближайший свободный стол и заказал себе хороший ужин, справедливо полагая, что успеет насытиться, прежде чем Ян засобирается в общежитие.

Вгрызаясь в принесенную свиную рульку, Богдан посматривал в сторону студента.

Ян оживленно что-то обсуждал с двумя небедно одетыми саксонцами – судя по молодому пушку на губах – тоже студентами. Местные что-то по очереди втолковывали Яну, иногда воровато озираясь и переходя на шепот, насколько в этом шуме вообще возможно было услышать друг друга.

Когда Друцкий приканчивал свой ужин, к столику, за которым он наблюдал, подошла фигура в дорогом плаще, судя по всему местный бюрократ. Бюргер незаметно положила на стол студентам некую записку и также быстро ретировался.

После этого Ян вручил по монете своим собеседникам и те радостные покинули стол. Княжеский гонец вытер руки о камзол, наконец-то можно было поговорить без лишних ушей.

***

Ян остался один. Его ждала еще одна важная встреча и посыльный скоро объявится здесь, в таверне. Школяр еще раз тайком достал полученную записку, перечитывая и запоминая имя обвинителя…

– Ты стал популярен! – как гром среди ясного неба раздался знакомый голос на родном языке Яна. Парень поднял глаза. Над ним стоял шляхтич Богдан Друцкий. Ян узнал своего земляка и личного посланника Радзивиллов.

– Вашество? Приветствую! – встал Ян, всматриваясь в запыленный дорожный наряд гонца. Богдан был выше ростом и шире в плечах – настоящий ратник, даром, что гонец. Ян вышел ниже на целый лоб, хотя тоже был не обижен ростом.

Они обменялись крепким рукопожатием.

– Едва дождался, – констатировал Друцкий, присаживаясь без приглашения. – Пока ты со сбродом якшался, я прикончил целого кабана.

Студенту ничего не оставалось, как сесть обратно. Какое-то чувство ему подсказывало, что эта встреча не сулит ничего хорошего.

– Как нашел меня? – Ян не выглядел удивленным, Богдана он знал два года, и мог себе позволить общаться с ним на равным, чего Друцкому, безусловно, не нравилось.

– Ты был здесь. Хочешь найти студента из Лейпцига – обходи местные кабаки. Только во рту пересохло. – с укором в глазах уставился гонец на пустые кружки, оставшиеся на столе.

Ян тихо ругаясь, схватил пустые кружки:

– Одно мгновение. – парень рванул к стойке и взял новый заказ, и не только по причине встречи с представителем его попечителя Радзивилла, но из по причине дали вежливости к земляку. Бутевич быстро вернулся и поставил на стол гостю и себе чистые кружки со свежим пивом.

– За встречу, – кратко начал Ян, поднимая свою кружку.

– Давай! – слегка чокнулся своим келихом Богдан.

Они сделали по большому глотку и опустили свои глиняные кружки на стол.

– Что тебе нужно, Богдан? – спокойно спросил Ян после формальностей. Несмотря на разные сословия, Ян мог позволить так обращаться к шляхтичу, потому что, во-первых, они были здесь, в другой стране, бог знает сколько верст от родины, во-вторых они были почти одного возраста, и Богдан воспринимал эту службу как нужный, но временный этап в карьере.

– Ты не рад тем тридцати флоринам, что я привез тебе? – улыбнулся Богдан.

Действительно, Радзивилл постоянно выделял своим подопечным разумную сумму, необходимую на оплату учебы, покупку книг, одежды и еды. Но Ян научился добывать деньги и из иных источников, и не следил за временем прибытия очередной суммы.

– Флорины можно оставить у декана с запиской. А ты проехал 126 литовских миль и не стал дожидаться утра, чтобы зайти в университет?

– Дело не может ждать, – Богдан сделал еще одни глоток и вмиг посерьезнел, – ты знаешь, что полгода умер Николай Радзивилл Рыжий.

– Дядя Сиротки? – все-таки удивился Ян. Радзивилл Рыжий был легендой в княжестве еще при жизни. Ему еще служил его отец…

– Да будет тебе известно, теперь славный дом наших патронов возглавил Перун. В том числе все его агенты от брата и племянника.

– Что ты хочешь сказать, меня переписали другому, словно быдло?

– Напротив, – заверил Богдан, – Перуну так понравились твои отчеты, что он захотел иметь тебя при дворе.

Ян неизменно сообщал о своих наблюдениях в Саксонии, слухах о епископах, курфюрстах и императоре. Здесь он также рассказывал о победах в Ливонской войне, моще нового короля и славе Отечества.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Тебя вызывают домой. Пора послужить отечеству.

– Вот уж нет! Мне и здесь неплохо. – пробурчал Ян.

Три года юный Бутевич изучал философию и право, историю и литературу, идеи о родине, равенстве, свободе. А теперь его свободу забирают, снова делают слугой.

– Это еще не все. – продолжил Богдан, смотря прямо в глаза полочанину. – Сначала тебе нужно будет собраться в Прагу.

– Чего?! – и слушать не желал Ян. – Я не закончил обучение. Раз проучился три года, то имею право на диплом бакалавра. Для этого нужно собирать экзамен.

– Его милость это предусмотрели, – с этими словами Богдан протянул земляку из своей сумки лист с подписью великого маршалка литовского, – на, почитай.

Ян нехотя взял письмо и пробежался глазами по тексту. Это была официальная благодарность ректорату, и просьба устроить Яну досрочные экзамены, чтобы он мог послужить дальше интересам республики. Внизу стояла размашистая подпись Николая Радзивилла Сиротки, князя Священной Римской империи, маршалка дворного Великого княжества Литовского, и его личная гербовая красная печать.

«Черт, как не вовремя! У меня тут много работы, дела с магистратом, планы на венский двор», – переполняло негодование Яна.

– Завтра я предстану перед ректором и передам ему это сообщение. В Лейпциге весьма благосклонны к имперским князьям. Вряд ли они посмеют отказать в такой малости Сиротке.

– За что это мне? Неужели не нашлось кого поумнее и познатнее?

– Перуну понравились твои записки о делах в Саксонии. Он сказал, что так пишут не школяры, а государственные мужи.

– Надо же, как все складывается, – обронил Ян, возвращая Богдану письмо.

– Как складывается? Неужели ты недоволен? – спросил Друцкий, осторожно пряча документ в сумку.

– Конечно недоволен. – честно сказал Ян, ему не хотелось отсюда уезжать, он наладил свою жизнь, ему хорошо.

– Ну что, скажи, что тебя тут держит?

– Ведьма. – прямо ответил Ян.

– Как это? – теперь удивился Богдан.

– Ты еще не слышал? В городе только и разговоров о дочке бургомистра Гарда, – рассказывал парень.

– Я только сегодня приехал, – напомнил Друцкий.

– Красавица, всего 17 лет от роду. – обрисовал Ян, но тут же оборвал начавший было складываться у Богдана образ влюбленного школяра. – Арестовали неделю назад. Говорят – ведьма. Сам пастор Марк, говорят, согласился присягнуть на суде.

– Что ж тут удивительного? У них здесь давно принято обвинять в сношениях с дьяволом красивых сучек, которые перед кем-то отказались задрать подол. – Богдан трезво смотрел на колдовские процессы в Европе – как на логичную часть контрреформации.

– И тебя совсем не удивляет, что это дочка бургомистра?

– Помнится, даже курфюрстов пытались отправить на костер, – меланхолично пожал плечами гонец, имея ввиду Аугсбурский религиозный мир с принципом «чья власть, того и вера».

– Тогда все завершилось войной.

– Здесь не тот размах. Скорее всего твоему бургомистру после такого позора придется уступить подать в отставку. Ох не завидую этому бедолаге.

– Я защищаю этого «бедолагу», – признался Ян, – точнее его дочь.

Только теперь до Богдана дошло, во что вляпался Ян.

– Ну ты баран, – слегка выругался гонец, – как ты влез в это дело?

Действительно, как вышло так, что Ян был в курсе судебного процесса над дочерью бургомистра? Лейпциг был протестантским городом, здесь не хватало образованных судей, а инквизиторов не пускали. Поэтому суд считал приемлемым направлять дела по ведьмовским процессам в университеты для юридической оценки. Достопочтимые профессора факультета права не слишком любили утруждать себя рутинной работой, писаниной, ввиду чего нередко поручали такие дела своим даровитым студентам. Ян имел предрасположенность к наукам, языкам и быстро стал любимцем преподавателей.

– Забываешь, где я учусь. Это дело пришло в университет и его поручили мне.

Ян пригубил кружку пива и поделился своими мыслями:

– Девушка обычная. Дело пустяковое, на первый взгляд. Там, где она ходила нашли трех мертвых уток. А потом у родившей матрены по соседству пропало молоко, из-за чего умер грудной ребенок.

– Вот как… когда умер грудничок? – поинтересовался Богдан.

– Так это, перед Рождеством еще, почитай, в том году.

– Странно, дитя почило более полугода назад, а обвинение предъявили только сейчас.

– В отношении колдовства не должно быть никаких ограничений. Так повелел их курфюрст Август пять лет назад. Вот и первый результат. – ничуть не удивлялся Ян.

– Сюда не достают руки инквизиции из Рима, зато здешние пасторы справляются еще ревностнее инквизиторов.

– Римская инквизиция борется с ересью, а протестантские инквизиторы – с еретиками. – философски заметил Ян. Он не раз становились свидетелями допросов колдунов и ведьм. Но настоящих чудес колдовства, которых нельзя было объяснить обычными человеческими делами, его шатким телом, не встречалось.

– «Намерение есть достаточное доказательство» – процитировал Богдан выдержку из баденского наставления к допросу ведьм.

– И намерение еще нужно доказать, – парировал Ян.

–Что ты имеешь ввиду? – удивился шляхтич.

– Личное общение с богом, данное Реформацией, сделало свое дело. Печатные книг и «Шпайерская протестация» повлияли на умы простых мирян не только в сторону просвещения. Без священников их слабый разум убоялся слов из Библии про огонь и дьявола, про небесную силу. Теперь мы имеем то, что наблюдаем. Каждый возомнил себе, что разбирается в дьявольских силах, а потому способен распознать ведьму в соседке, которая не дала ему.

– Ведьм и колдунов сжигают уже сотни лет.

– Не с таким усердием, как в наши времена. Вот, к примеру, если бы тебя пастор Марк обвинил в ереси только потому, что ты не принял его предложение составить ему компанию за ужином?

– Мерзость! – Скривился Богдан, представив себе обрисованную картину. – Я защитил бы себя сам. Хороший судья должен полагаться на право и факты, а не пустые доносы.

– Дело в том, что твой судья – член общины того самого пастора и ему глубоко плевать на твои факты и право.

Ян не любил полемизировать на религиозные темы. Все религии, на его взгляд, не сильно отличались. Как и не сильно отличались люди, которые проповедовали эти религии. Все церкви разнились только долей Бога, которая допускалась верующему.

– Бросай это дело. Я слышал три года назад в Вейме сожгли всю деревню. В городе Оснабрюк за этот год сожгли 120 ведьм. Если это политические разборки, ты ничем не поможешь бургомистру.

– Когда ведьмы заведутся в магистрате, то кто станет тогда судить магистрат? С другой стороны, если сложить письмо, что я получил несколькими минутами раньше и твое письмо, то может выйти совсем интересная партия…

Богдан ничего не понял из этой реплики, но прежде чем он открыл рот, чтобы уточнить, со стороны лавки до них донесся чей-то громкий голос на старосаксонском:

– Где я могу найти Яна из Полоцка?

Оба оглянулись – стряпуха у очага что-то сказала сращивающему и пальцем указала на стол, за которым сидели литвины. К ним шел незнакомец в дорогом плаще. По виду – состоятельный бюргер.

– Да ты просто нарасхват сегодня. Знаешь его?

Ян поспешно поднялся, поправил пояс на короткой тунике и надел на голову беретку. Он знал этого человека – то был помощник бургомистра. Тот подошел к их столу и лишь кивнул обоим.

– Это человек из магистрата. Меня ждут в другом месте. – пояснил Бутевич на старобелорусском для гонца из Вильни, зная, что их все равно никто не поймет здесь. – Вынужден откланяться, ваша вельможность. – наигранно поклонился школяр.

– Так что ты решил? – выпалил Богдан вдогонку.

– Посмотрим. Проси ректорат назначить мне экзамен. А там посмотрим. – ответил Ян гонцу и направился к выходу с долговязым господином.

– Я буду здесь завтра, если что. – бросил в спину Богдан, хотя вряд ли его кто-то услышал.

Богдан Друцкий допил свою кружку пива, пытаясь вспомнить себя таким беззаботным, как эти юнцы вокруг, но не смог расслабится после дороги. Настроение было подпорчено. Этот чертов Полоцкой, сын гарбара, не захотел мигом выполнять наказ Сиротки Радзивилла. Придется задержаться тут в городе. А с другой стороны – почему бы нет? Можно заглянуть к знакомым куртизанкам… Богдан в таких мыслях вернулся на свой постоялый двор. Хозяин, завидев его, спросил:

– Ну что, хер гонец, не передумали?

– Передумал. Пожалуй, останусь еще на три дня. И найти мне получше комнату, – сказал Богдан, еле доплелся до своей комнатушки и повалился спать...

***

Бутевич покинул таверну вместе с помощником бургомистра. На улице их ждала пара привязанных лошадей. Люди молча запрыгнули на лошадей и те галопом повезли их в дом бургомистра. Там ждали Яна.

Полочанин неуверенно держался в седле, но виду старался не показывать, тем более ночью его никто не увидел бы.

Конечно, Яна переполняли эмоции, которые он скрывал от других так же, как плохую езду верхом. На сегодня, пожалуй, было много новостей и каждая из них не сулила ничего хорошего для его будущего. Одну из них привёз на блюдечке Друцкий с его посланием от могущественной семьи в Литве.

Они быстро приехали к богатому двухэтажному дому с красными эркерами по краям. Здесь жил заместитель главы города – бурмистр Юрген Гард. Он и был отцом девушки, которую арестовали неделю назад по подозрению в колдовстве.

Гостя вышли встречать сам хозяин с супругой, держа горящие канделябры перед собой.

– Прошу вас, господин Бутевич, – вежливо пригласил его в дом хозяин. Несмотря на поздний час, бурмистр предложил гостю отужинать, но Ян учтиво отказался. Видно было, что мужчина с супругой итак не находили себе места, сильно осунулись за последнюю неделю.

– У меня есть новости. В основном хорошие! – с ходу начал юноша, косясь на супругу бургомистра. – И нужно кое-что обсудить отдельно.

Гард все понял и жестом руки отправил жену с кухни, мол мужские разговоры. Та покорно удалилась, оставив свой канделябр на столе.

– Прошу садитесь, скажите, что там по делу моей дочери? – оба мужчины уселись за кухонным столом, освещаемым лишь несколькими свечами.

Ян вкратце объяснил, что обвинение не выдерживает критики с юридической точки зрения, но суд желает имеет более предметное заключение по делу от университетского совета. Он завтра будет просить профессора подписать свой отчет

– Как вы знаете, судебное дело, переданное городской общиной в университет, уже изучено. Подготовлен отчет. Не без участия вашего скромного слуги, – слукавил Ян.

– Я в вас не сомневался. не зря вас рекомендовали лучшие мужи города и профессор Кетлер, в частности.

– Если в целом, все, что предъявлено вашей дочери, несостоятельно. Этих обвинений недостаточно, чтобы дальше вести процесс и тем более, бросить ее на костер.

– Господи, помилуй. – перекрестился ладонью бургомистр, как истинный лютеранин.

– Завтра мне дозволено участвовать в допросе. – продолжал юноша. – Если ваша дочь его выдержит, то университет даст свое окончательное заключение в отсутствии состава преступления и невиновности девушки.

– Спаситель вы наш! – возрадовался господин Гард.

– Не стоит торопиться. Дело еще не закончено.

– Да-да. конечно, – бурмистр снова напустил на себя важность.

– Однако, у стороны обвинения есть шанс добиться дознания, – выдохнул Ян сочувственно.

– Как? Мою бедную девочку? Пытать? – хозяин дома было выскочил из кресла, готовый сам лично ринутся в подвал бывшего доминиканского монастыря, где держали его дочь.

– Прошу вас, господин Гард, выслушайте меня до конца, – как можно более спокойным голосом сказал Ян и принялся излагать свой план. – Судебная практика последних десятилетий в Саксонии показывает, что иногда заключение университета не принимается во внимание. Я исхожу из самого скверного варианта, при котором суд потребует продолжения дела.

– Кто же так возненавидел мою доченьку?

– Похоже, дело куда проще. И возненавидели не вашу дочь, а вас.

Бургомистр на мгновение онемел от такой наглости.

– Что?! Что ты такое говоришь! – не на шутку рассвирепел государственный муж.

– Обвинитель по этому делу, не пастор вашей общины, как мы думали изначально. Обвинитель – Мартин Шнайдер.

– Мартин?.. – пожевал губами бурмистр. – Глава городского совета? Не может быть! – удивлялся бургомистр этому человеку, искренне верующему, посещавшему церковь каждую субботу и причащавшемуся каждый месяц. И вдруг затеять такое!

– Сегодня у меня появилось подтверждение. Вот записка из материалов обвинения. – Ян достал из рукава сложенную бумажку с именем обвинителя и передал ее бурмистру. Тот схватил листок и поднес его ближе к свечи, вчитываясь в строки.

– Мартин… Der Angeber…Ах, стукач, свинья…

– Осмелюсь предположить, что вы перешли ему дорогу. И он решил устранить вас таким образом. А значит, – обосновывал свой вывод Ян, – в приговоре вашей дочери он заинтересован кровно.

Гард припомнил, что у них с Шнайдером случались разногласия на службе.

– Да что ты понимаешь в управлении городом? Куда ты лезешь, щенок?!

– Решайте сами. Если завтра, после получения ответа университета, суд не закроет дело, то нужно не допустить дознания. Любыми способами.

– Боюсь, я не могу приказать суду. О, бедная моя девочка. Это твоя задача, как хочешь, но сделай так, чтобы мою дочь оправдали! Слышишь? Иначе отправишься сам в камеру! – бурмистр был на грани нервного срыва и уже не мог мыслить трезво.

– Все же в вашей власти не допустить такого варианта, – настаивал Ян.

– О чем ты? – насторожился бургомистр.

– Вам дорога жизнь вашей дочери?

– Да. Да! Черт возьми, какой отец скажет иначе? Что ты намерен делать? Всего лишь простой школяр, – в сердцах проговорил Юрген.

– Детали вам необязательно знать, – начал было Ян, – но у меня на родине есть такое выражение – клин клином вышибают.

– Выкладывай! – бургомистр перестал быть любящим отцом и превратился в холодного политика, управляющего восьмитысячным протестантским городом.

– Вы правы, herr Гард. Я лишь простой школяр. Я не в силах тягаться с протестантским пастырем в красноречии. Однако можно сделать так, что главный обвинитель, например, сломает ногу или захворает, но это сложно для студента с дырявым кошельком.

Ян замолчал, выждал паузу, но похоже жадный, как поповский боров у дуба, по словам горожан, не понял его прозрачного намёка.

– Другими словами, мне нужны ещё деньги.

– Ты итак кормишься с моей руки! Наглец!

– Подкупить нужных людей не так просто.

– Знаешь, что тебе грозит, если поймают?

– К сожалению, это уже не имеет значения. Мой патрон, имперский князь… в общем меня призывают на службу домой… – даже здесь Ян не смог скрыть своего разочарования. – Решайтесь, господин бургомистр, у вас больше не будет такой возможности, да и у меня тоже.

– Толкаете меня на убийство?

– Никакого убийства не будет. Толкаю вас на спасение своей дочери и вашей семьи. Надо все обыграть как волю Господа нашего. Я могу изготовить специальный зажигательный заряд, который ваш человек должен будет в нужное время подложить в дом Мартина.

– Но…, – начал было бургомистр.

– Вы правы, чтобы это не выглядело поджогом, нужно отвлечь внимание толпы на что-то более зрелищное…

Они проговорили несколько часов, обсуждая детали операции, иногда переходя на крик, иногда на шепот.

– Завтра после вечерней литургии пусть ваш помощник ждет меня. Через его передам итоги заседания. – заканчивал Ян инструктаж.

– Разумно, ступайте, юноша. Да поможет нам Господь. – согласился бургомистр.

Когда Ян поздней ночью возвратился уставший в свою комнату в общежитии, ему хватил сил написать пару писем, запустить несколько ниточек, чтобы подстраховаться. Он успел словить себя на мысли: «А пошел бы я на такие меры, если бы не известие из Вильно?», но ответа в голове так и не дождался, и уснул…

Бутевич был не только смышленым школяром, снискавшим уважением профессоров за усердный труд и обучение. Да, ему легко давались знания, языки и прочие науки, быстро читал книги. Ян был своего рода знаменитостью на своем курсе за владение информацией, которая зачастую далеко выходила за пределы университета. Он мог не только доставать нужную информацию, но и выступать посредником в ее поиске. Водил переписку с видными лицами из Майнца, Дрездена.

Возможно, поэтому записки Бутевича о наблюдениях за религиозной борьбой в Саксонии, которые он слал своему патрону в Несвиж и Вильно, сыграли для него дурную славу.

***

Следующий день начался как обычно. Завтрак, утренняя служба, лекции. Сегодня у Яну требовалось присутствовать на допросе «ведьмы». После полудня он покинул территорию университета и вышел в город.

Пересекая площадь он издали увидел толпу, окружившую помост для казни. Оказалось, там рубили голову колдуну. Ян не смог издалека разглядеть обвиненного, но по тихому стуку топора и восторженного возгласа толпы, стало понятно, что приговор приведен в исполнение. Неплохое развлечение для горожан. Кажется, кто-то из его сокурсников вел дело этого бедолаги, нажившего богатства на колдовстве, но Яну было не до этого.

Ровно в назначенное время, Ян стоял у тяжелых ворот приземистого крепкого здания с узкими окнами и двускатной крышей.

После того, как лютеране выгнали монахов-доминиканцев из Лейпцига, их земли перешли университету, но одно здание монастыря осталось за городом и традиционно использовалось в качестве тюрьмы. Здесь, в подвале и ожидала своей участи дочка бургомистра, которую обвинили в колдовстве.

Этот судебный процесс ни капли не отличался от других. Стандартное обвинение, приговор – и очередная «ведьма» отправлялась на эшафот под улюлюканье толпы. Мало кому удавалось избежать наказания после обвинения в тяжком преступлении. Ирония заключалась в том, что в качестве обвиняемой оказалась дочь влиятельного человека в Лейпциге – бюргера с тяжелым характером и прорвой врагов. Один из них теперь находился в этом монастыре и собирался вынести приговор юной Ингрид.

Одно дело, когда разбирают по косточкам селянку, которая заломила колоски на поле у соседа, и совсем другое – пытаться сжечь единственное дитя бургомистра. Истина стала явной, когда герр Гард лично явился в альма-матер и попросил у ректора беспристрастного расследования «ведьминского» дела. Заодно бюргер выбил и лучшего защитника для своей кровиночки – Яна из Летувинии, лучшего юриста факультета права.

Ян встретил эту новость без восторга. Он понимал, что провал на судебном процессе уничтожит его безукоризненную репутацию юриста и значительно усложнит ему жизнь. Такие громкие дела неизбежно вызывали резонанс, тем более в восьмитысячном Лейпциге. В случае проигрыша на Яна повесят всех собак, и неважно, что дело вёл студент.

Второй причиной недовольства Яна стала личное знакомство с герром лютеранином. Тщеславный бургомистр прекрасно знал о «серых» делах Яна в свободное от учёбы время. Хотя бы потому, что студент немало талеров скрыл от налоговой самому бюрократу. Если Гарда обидится, то он припомнит Яну все его делишки с махинациями и счётными книгами. И тогда вместо уютной комнатки его ждёт подвал и дыба как минимум…

Ян постучался, его впустили и провели по коридору в комнату, служившей местом для допроса заключенных. Когда собрались члены городского суда и присяжатели, стражники ввели в помещение девушку, чьи руки были закованы в цепи.

«Это уже излишне», подумал Ян впервые разглядывая дочку бурмистра.

Пожалуй, ее можно было назвать красавицей. Запачканное и порванное платье, видимо то, в котором ее и арестовали, подчеркивало ее стройную фигуру, налитую приятными формами. Длинные черные запутанные волосы закрывали личико, однако ровный носик и точеный подбородок на лице выдавали в ней благородное происхождение. Даже сейчас она, явно ослабленная и бледная выглядела как невинный ангел и держалась на сохранившихся остатках чести.

– Имя? – вопрошал секретарь, макая перо в чернильницу и занося его над актом допроса.

– Ингрид…, – тихо ответила девушка, в который раз, проходя эту процедуру.

– Громче! Имя и фамилия? – неистовствовал секретарь.

– Ингрид Гарда, – еще звонче ответила обвиняемая.

– Почему ты стала ведьмой?

– Я не ведьма, – отчаянно молила девушка.

– Ведьма никогда не признается добровольно, что она ведьма. – в допрос включился судья и продолжил наносить вопросы как удары кинжалом, стыдя юную девушку.

– Как ты убила невинное дитя? Прокляла молоко ее матери? Навела порчу?

– О, Боже! Я и не знала про это дитя. В городе говорят, что ребенок умерло от того, что у его матери пропало молоко, а зима стояла холодная.

– Признаешь, что это ты наслала проклятие на ее мать?

– Как? Я не причастна к этому… – тщетно защищалась девушка, ища понимания хоть в чьих-то глазах. Никто не замечал мольбы в ее взгляде.

– Значит, ты признаешь, что причастна к другим колдовским делам? Покайся в них суду, – настаивал судья.

– Нет, нет, – испуганно качала головой Ингрид Гарда, – я ни в чем не виновата. Я никогда в жизни не занималась такими делами. Каждую неделю хожу с семьей на службу…

– Тебя терзают муки совести, раскаяния?

– Как и любого порядочного христианина… – с вызовом посмотрела девушка на судью.

Однако судья пропустил этот выпад мимо ушей и невозмутимо продолжал сыпать вопросами:

– Кого ты выбрала себе инкубом? Как его звали? Какую клятву ты произносила? Какой знак дьявол поставил на твоём теле? ...

Это были стандартные вопросы из баденского наставления к допросу ведьм, и какой-то конкретики к обвиняемой больше не имели.

– Суд заслушал ответы обвиняемой. – положил перо в чернильницу секретарь, когда допрос прекратился.

Ничего нового никто сегодня не услышал.

– Община настаивает на применении дознания ведьмы, – заявил мужчин, чье лицо было почти скрыто капюшоном, указывающим на его высокий статус, – независимо от результатов отчета юридического факультета, – с этими словами фигура зловеще покосилась в сторону Яна, который здесь представлял университет города.

«Вот и обнаружил себя главный обвинитель. Мартин Шнайдер, глава городского совета», – отметил про себя Ян, понимания, что заимел себе смертельного врага.

За исключением крючковатого носа, лица Шнайдера нельзя было разглядеть из-под балахона. Зато хорошо поставленный голос выдавал в нем человека публичного, делового. Он потребовал дознания, яростно цитируя Лютера и Крамера о сношении ведьм с дьяволом в образе дракона.

Ян уже знал через знакомых в городе, где живет этот господин. Влияние общины на суд было огромным и это Бутевич прекрасно понимал.

– Ваша честь. Отчет по данному делу будет подготовлен и представлен почтенному суду сегодня к вечеру. – встал Ян, сверкая глазами. Он уже видел, что заключение университета не повлияет на решение суда.

– Ваша честь, – не удержался от колкости Шнайдер, – будем снисходительны к неопытности юноши, к тому же католику.

Так глава городского совета недвусмысленно дал понять, что тоже навел справки о личности Яна.

«Что ему еще известно?» – задумался Бутевич, лихорадочно прикидывая, как бы достойно ответить наглецу. Но судья избавил его от этой необходимости и закончил допрос:

– Суд вынесет свое решение через сутки. Уведите заключенную!

Стражник одернул девушку за плечо. Ингрид, поворачиваясь к двери посмотрела на Яна с такой жалостью, что тот невольно отвел взгляд. Скорее всего девушка проявила любопытство к нему, как к самому молодому человеку в этом ужасном помещении.

Однако Яну показалось, что она посмотрела на него с интересом. До сих пор он думал о ней только как об очередном деле, о щедром вознаграждении от ее отца. Не воспринимал ее как живого человека, как девушку…

Ян направился было к двери, но его грубо оттолкнул твердой рукой господин обвинитель. Шнайдер едва хмыкнул и снисходительно глянул на Яна, как на пустое место, давая недвусмысленно понять свое презрение к студенту.

Несмотря на все увиденное, после допроса Ян возвращался в университет, пребывая в хорошем настроении: «… основания для назначения дознания отсутствуют. И я могу дать профессору Кетлеру хорошее заключение для вынесения рекомендаций университета Верховному городскому суду. Казнить ведьму без признания ею своей вины нельзя, а значит ее отец сможет заплатить ему причитающееся вознаграждение. Только вот обвинитель сильно уж ретив. Не поленился разузнать про меня. Если уж члены магистрата начнут обвинять в колдовстве друг друга, своих противников, их жен и дочерей, то юридические ошибки в делах их не остановят, пока не вмешается епископ или курфюрст. Похоже, этот Шнайдер настоит, и суд назначит дознание с применением первой степени пыток. Для девушки это равносильно смерти на костре. В таком случае судебное дело рискует вылиться во внутренние разборки магистрата, и станет уже политическим, а не религиозным…».

Мысли юноши прервала группа студентов, перегородившая ему путь.

Главарь кучки зеленых мальцов мельком был известен Яну, как Вильгельм, дальний родственник пфальцграфа Цвейбрюккена, дворянина, ярого лютеранина.

«Что его шайке нужно было от меня?» – наморщил лоб Ян.

Мелкий выскочка в благородных одежах приблизился к литвину и со всем высокомерием заявил, пыжась перед своими товарищами:

– Говорят, ты смущаешь наших братьев-лютеран еретическими баснями. Хочешь на костер?

Бутевич сразу понял, что это вызов, справедливо полагая, что такой интерес к его персоне напрямую был связан с делом бурмистра. Видимо у городского совета имелись свои прихвостни в университете, и они решили дискредитировать или вовсе убрать Яна.

– Говорят, ты у отца младший сын. – отмахнулся Ян, как от назойливой мухи. – Хочешь поговорить об этом?

Вильгельм был намного младше Бутевича, лет на пять. И да, он был четвертым сыном герцога, что оставляло его без шансов на наследство.

– Как ты смеешь, разговаривать с дворянином, Knecht! – демонстративно оскорбился крысеныш.

Ян припомнил, что кнехтами у немцев назывались крепостные, одним словом простолюдины, но обижаться не стал.

– У нас в княжестве есть такая пословица – собаке нечего делать, так она яйца лижет. И я, к вашему сведению, бюргер.

Пока его спутники осмысливали сказанное, Ян наслаждался их замешательством.

– Если бы ты не был бюргером, я бы вызвал тебя на дуэль! – бросил явно заготовленную фразу Вильгельм.

– Я бы охотно принял это предложение, если бы ваша милость не была таким сопляком, – Ян намеренно дразнил дворянина.

– Сопляком?! Да мне стыдно замарать шпагу от такой кусок медвежьего дерьма, как ты! – мажор демонстративно схватился за эфес своей шпаги и тут же с чувством запустил ее обратно в ножны.

– Согласен. Давайте оставим шпаги для благородных. А мы будет стреляться на пистолях. Такой вариант не оскорбит Вашество? – с вызовом бросил Ян, понимая, что пфальцграф у него на крючке.

Не будь рядом его дружков, тот возможно нашел другой способ расправится с нахалом. Но теперь уязвленная честь молодого дворянина была неслыханно задета, горячая кровь требовала показательной расправы и мести.

– Согласен! – выпалил дворянин. – Где и когда?

– Завтра. В парке Йохан, в три.

Вильгельм, не удостоил его и ответа, а резко развернулся, так что его плащ размечал в стороны камешки с дорожки.

– Прошу не опаздывать, – любезно напомнил Бутевич им вслед.

Они ушли прочь.

Парк Йохан был тихим местом возле университета, хотя полочанин не сомневался, что этот малец притащит туда зрителей.

Ян внутренне ликовал, направляясь в здание своего факультета. Ему не пришлось искать повода для недовольства студенческих землячеств. Повод сам пришел ему в руки. Этот пфальцграфский ребенок только недавно приехал в Лейпциг и еще не знал, кто такой Ян Бутевич, иначе бы подумал трижды, прежде чем связываться.

Оставалось только победить этого протестанта и спровоцировать негодование на почве непримиримых розней саксонского братства с другими землячествами – мейнцким, баварским и польским.

Правда, Ян не имел опыта стрельбы из пистолей, однако был большим знатоком пороха и любимцем профессора алхимии Каспара Борнера…

Глава 2

18 июня 1585 г.

Бери, что дают, коль не дают желанного

(Квинт Цецилий)

Ян зашел на родную кафедру и, вооружившись пером и пергаментом, безукоризненным скругленным курсивом написал отзыв от имени совета юридического факультета. Он вывел парадным письмом с изломанными и ветвистыми росчерками должность и имя городского судьи, от которого поступил запрос в университета, – Карпцова Бередикта.

Внизу он поставил регалии профессора Кетлера, возглавлявшего судейский совет факультета права. Ян невольно залюбовался своим письмом: обходительностью и смелостью в изложении вопроса, и решительностью в выводах. Затем сделал второй экземпляр для канцелярии и быстро заторопился к профессору, чтобы успеть подписать.

Он застал профессора у себя. Почтенный старец глянул на вошедшего к нему школяра с добротой.

– Здравствуйте, юноша. – он всегда называл так своих любимцев, без привязки к имени или роду, будто выделяя только личность.

– Отчет в Верховный суд Лейпцига. – слегка поклонился Ян, протягивая бумаги. – По делу Ингрид Гард, дочери бургомистра.

– Ах да, ах да, – преподаватель положил пергамент перед собой и углубился в чтение. Профессор Кетлер помнил еще Мартина Лютера в этих стенах и ярым последователем последнего. Несмотря на это, уважительно относился к католикам, их работам, понимая, что церковь в Риме хоть и нуждалась в реформах, но имела свои сильные стороны. Как умудренный жизнью умный человек, он успел немало отправить еретиков на костер. Но ситуация с грызней в магистрате ему не нравилась с самого начала. Использовать страхи необразованной толпы для сведения политических счетов? Нет.

«Совет факультета права Лейпцигского университета вынес свое заключение… Обвинения Мартина Шнайдера в связях с дьяволом Ингрид Гард, умерщвления младенца и порчи частного имущества последней, не подтвердились. Прямых свидетелей нет. Девушка невиновна. Ингрид Гарде следует принести Urfehde – публичную клятву в том, что она не будет добиваться отмщения, и заплатить судебные издержки в размере 12 гульденов…».

Несмотря на невиновность обвиняемый в таком случае платил за судебные издержки, эта была обычная практика Королинского кодекса, и Ян не мог не обойтись последней формулировкой.

– Как прошло заседание? – спросил старик после того, как ознакомился с бумагой.

– Девушка ничего не сказала. Обвинитель настаивает на дознании.

Профессор аккуратно положил листы перед собой и посмотрел в окно, на клонящееся к закату солнце, университетский двор, высокий штиль церкви святого Павла. Затем он открыл свою чернильницу, обмакнул перо и с усердием вывел свою подпись. Потом еще раз. Затем подумал и дописал снизу своей рукой «В дознании отказать».

– Вот так, отнесите это в канцелярию. Господину Гарду передавайте, при случае, чтобы продолжал жить как прежде.

– Благодарю, покорно! – снова слегка поклонился Ян, забирая листы.

– Хорошая работа, юноша. – учитель видно хотел сказать еще что-то, но в последнюю секунду передумал и лишь махнул рукой, разрешая удалится. Ян еще раз кивнул и спешно покинул кабинет. Похвала из уст профессора права и богословия была высшим достижением на его предметах.

Проследив, чтобы письма ушли через канцелярию университета, Ян еле выстоял вечернюю литургию и раньше всех покинул службу.

Он побрел вглубь парка, где чудом сохранилась статуя папы Григория XIII. Со стороны можно было подумать, что богобоязненный католик молится, однако Ян использовал это место для своих конспиративных встреч. Помощник бургомистра не заставил себя ждать и находился рядом, делая вид, что задумчиво смотрит в каменное лицо понтифика. Ян стал рядом, будто собирался помолится.

– Те, кто видел его при жизни, утверждают, что не похож. – тихо промолвил юноша.

– Вероятно, скульптор, не был из их числа, – проговорил условленную фразу помощник. Это был небольшой пароль для связи с посыльными бургомистра.

– Передай господину Гарду, что университет признал Ингрид невиновной и запретил применять дознание. Но господин Шнайдер… обнаружил себя на допросе и открыто попросил суд о дознании.

– Стоит ли нам опасаться его? – осторожно поинтересовался помощник бургомистра.

«Стоит ли опасаться человека, посылающего наивного дворянина убить школяра лишь потому, что последний пишет отчет, неугодный общине? Человека, который смотрел на него так, словно он не только пустое место, но уже покойник? Ну разумеется, такого человека стоит опасаться» – размышлял про себя школяр.

– Опасаться уже поздно. Суд все равно потребует дознания. Нужно защищаться, иначе господин Шнайдер уничтожит всех нас, – уверенно заявил Ян.

– Значит ли, что нам пора действовать?

Ян немного колебался, прежде чем ответить. Будет ли от его решения уже что-то зависеть? Бургомистр ради спасения дочери не отказался даже от поджога города. Что ему одна испорченная жизнь Шнайдера? И эту мысль внушил ему Ян. Чему быть, тому быть. В конце концов политическая борьба в магистрате шла всегда…

– Сегодня же. – решился Ян. – И самое главное, передай господину Гарду слова «нужен ответ Мартину». Повтори?

– Нужен ответ Мартину.

Последняя фраза, по договоренности с бургомистром означала, что Гард берется за устранение с политического Олимпа главы городского совета.

– Начинаем действовать, – очень тихо сообщил Ян помощнику. Тот неспешно исчез из-за спины Яна, оставил школяра одного со статуей…

Бутевича все еще терзал моральный выбор. Все жизни имеют значение. Он убеждал себя, что действует во благо спасения невинной души. И даже жизнь других людей может быть использована для этого. Ян убеждал себя, что погибнет только главный обвинитель, и это справедливый ответ на посягательство на его жизнь…

К вечеру Яна разыскал посыльный из Красного колледжа и попросил зайти в Красный колледж.

Декан факультета был чрезвычайно любезен и обходителен с Яном и сообщил ему, что в свете прощения его Высочества, князя Николая Христофора Радзивилла, ректорат принял решение назначить Бутевичу экзамены на бакалавра. Испытание экзаменуемого состоится через три дня.

Ян лишь молча выслушал это известие и отправился по делам, слоняясь по разным местам до ночи, расставляя свои маленькие ловушки.

Бутевич дождался темноты. Большая часть прилежных студентов потянулась в кабаки, вовсю предаваясь кутежу, азартным играм и ласковым куртизанкам. Зная, что у него в запасе несколько часов минимум, он пробрался в комнату Вильгельма. Ян знал, где соперник хранил именной пистоль, которым тот хвастался на всех углах. Это был новенький кремневый пистолет с испанским зажигательным замком.

Как и думал, Ян, этот павлин держал оружие заряженным на предохранителе. Пришлось немного повозится, чтобы разрядить оружие. Особенностью испанского замка было объединение крышки затравочной полки и огнива. Когда кремень ударял о него, крышка откидывалась и порох на полке воспламенялся, поджигая через затравочное отверстие боевой заряд в стволе. Задача Яна была очень проста – расширить зарядочное отверстие так, чтобы весь заряд пошел в затравочное отверстие, а предохранитель не мешал этому… Капнув немного серной кислоты на металлический капсюль, он с помощью штыря добился желаемого. Еще минут пятнадцать ушло на то, чтобы тщательно скрыть следы неисправности для чего он закрыл отверстие кусочком пергамента. Затем Ян заново зарядил пистоль порохом собственного изготовления, затолкнул пулю в ствол и тщательно вытер оружие. После положил пистоль противника н старое место. Расчет строился только на том, что саксонец воспользуется своим любимым пистолем.

Сделав свое дело, будущий бакалавр, по обыкновению, пошел в таверну. Богдан сидел там, потягивая из кубка местное вино вместо плебейского пива.

«Позер», – подумал Ян, но вслух это не стал озвучивать, и решил обсудить все дела сначала с ним.

Друцкий, завидев, идущего к нему Бутевича, даже изобразил радость и сам поднялся на встречу:

– О! Земляк, поздравляю! Через три дня ты сможешь поехать со мной.

– Знаю. Можно подумать у них был выбор…

– Как и у тебя, – видимо вино сделала гонца колким на язык, чего шляхтич себе обычно не позволял, а может быть он не терял даром времени с местными шлюхами.

– У меня будет просьба. Покажи свой пистоль?

Друцкий на мгновение застыл, осмысливая суть вопроса, но затем запустил руку в висевшую всегда рядом сумку и вытянул оружие.

– Саксонский колесцовый, – с гордостью сказал Богдан, – правда уже староват, мы с ним почти ровесники. Но служит исправно.

– Будь моим секундантом. Одолжишь свой пистоль на завтра?

– Ты ввязался в дуэль?

– Пустяки. Не могу же я драться на мечах. Не боец.

– Дубина, откажись пока не поздно! – занервничал Друцкий, переживая больше не исполнить поручение князя, чем потерять товарища.

– Дай пистолет. Верну.

– На что ты надеешься??

– Я первоклассный алхимик. Детали расскажу позже…

***

Утро следующего дня Ян провел, погруженный в своим мысли, Месса, библиотека, лаборатория – все это прошло незамеченным. Яну не терпелось закончить этот день, он много раз прокручивал в голове свой план, где было много сторонних факторов.

После обеда Ян вместе с Богданом явились на место дуэли. С Вильгельмом пришло гораздо больше народу – такие же как он расфуфыренные малолетние дворяне, кое-кто из старшекурсников.

«Ну и павлин. Привел побольше зрителей. Но какое оружие он взял?» – Ян немного опасался, пока не увидел в руке молодого дворянина знакомый пистоль и успокоился.

Дворянин изначально был уверен в своем мастерстве и силе и уже смотрел на Яна, как на покойника. Да, здесь, в городе строго наказывали за дуэли, за это могли арестовать или еще хуже – выбросить из университета. Видимо Вильгельм был уверен, что Яна все равно никто не хватится, а ему, как племяннику герцога, все сойдет с рук.

– Начнем? – слащаво играл на публику Вильгельм.

– Уступаю это право младшему, – Ян не мог не поддеть противника при такой благодатной аудитории.

Вильгельм прекратил улыбаться и поднял кремневый пистоль, взвел курок и хорошенько прицелился, выбирая между головой и грудью, потом решил дать помучаться свой жертве и крепкой рукой направил дуло в грудь.

«А ведь у него даже рука не дрожит, мерзавец. Жаль ум короток», – Ян поднял свой пистоль в сторону немца, выжидая его выстрела.

Вильгельм лишь краем губ усмехнулся и нажал на курок. Раздался выстрел. Однако пуле хватило заряда лишь упасть возле ног Яна. Основной заряд вышел в обратном направлении, пробил крышку затравочной полки и приклад. Пороховой запал обжег лицо и волосы стрелявшего.

Дворянин закричал от ужасной боли и упал на землю, хватаясь за свое изуродованное лицо.

– Ааа! – крутился в бешенстве поверженный дуэлянт – Тебе не жить! Ты уже труп! – ясно было, что последнее относилось к Бутевичу.

Ян некоторое время целился к корчащееся тело, раздумывая, стоит ли стрелять в ответ. Ведь наглец покусился на самое святое, что даровал Господь человеку – жизнь. Как там говорится в Евангелии от Матвея «ибо каким судом судите, таким будете судимы».

Юноша вспоминал осажденный в дыму Полоцк, сотни погибших воинов и горожан. Вспомнил лица, виденных им казненных на виселице и сожженных на костре, тела мертвецов, окоченевших на морозе, умерших с голоду и проказы бедняков на улицах Лейпцига.

За свою недолгую жизнь полочанин достаточно насмотрелся на смерти. Однако Бутевичу до настоящего дня не приходилось лишать кого-то жизни. Своими руками. Теперь от его решения зависела жизнь или смерть человека. И если так, то пускай это будет смерть его врага.

«Не его жизнь мне нужна. Не его…Его мне подослал человек в капюшоне, на самом деле желающий меня погубить.» – крутилась в голове Яна назойливая мысль.

– Чего ты тянешь? Заканчивай, – услышал он за спиной голос своего секунданта.

Бутевич опустил руку с пистолем и ответил на вопросительный взгляд Богдана:

– Его уже наказал Господь.

Литвины развернулись и вместе с неспешно покинули место преступления. Удивленные зеваки бросились на помощь своему горе-другу, подымая его с земли.

– Тоже хочу такой пистоль. На память из Саксонии. – сказал Ян возвращая пистолет Друцкому.

– По-моему, его наказал ты, – задумчиво забирая свое оружие Богдан вглядывался в непроницаемое лицо товарища.

– Почему ты думаешь, что это не было угодно Богу? Как раз в русле учения их Лютера. Бог любит сильнейших, более удачливых.

– У тебя могут быть проблемы, – предостерег Богдан земляка.

– Забываешь, чему я тут учился. Строго говоря, это нельзя назвать дуэлью, да и я не стрелял. А этот бедный юноша не смог разобраться с оружием и сам себе выстрелил в лицо. Вот как все было.

– Силен, брат! – с восхищением глядел гонец на Яна, – тебя ждет дома большая судьба.

– Пошли, – помрачнел Ян.

Богдан предложил зайти в хорошую таверну и отметить, можно сказать, второе рождение Яна, тем более, флорины имелись. Бутевич не был против, хотя для приличия заметил, что еще ему надо готовится к экзамену. Они пошли в известный погребок Ауэрбаха, под землей, где по Гетте встречались Мефистофель и Фауст.

В таверне Ян ловил на себе чужие взгляды чаще, чем следовало. Видимо слухи о везучем школяре из Полоцка разлетелись уже по всему университету и даже городу. Ну что ж, теперь здесь надолго запомнят, что нельзя связываться с литвинами.

Ян с Богданом уже неплохо причастились разными винами немецких земель. В голове у Яна даже начала плыть земля перед ногами.

Дальнейшие события развивались стремительно.

Сначала в подвал, где сидели литвины, вбежал помощник бурмистра, чудом отыскавший Яна. Выглядел посланник обеспокоенным, но вопросительно посмотрел на Друцкого:

– Он свой, можно говорить. – махнул Бутевич рукой на удивленного Друцкого.

– Случилось самое страшное. Суд назначил дознание.

– Когда? – четко спросил Ян.

– Завтра… К полудню.

– Что ж. У нас еще есть время. Наша часть работы сделана?

Долговязый бюргер быстро кивнул.

– Тогда ожидайте меня. – отдал распоряжение Бутевич.

Посланник бургомистра быстро удалился, оставив удивленного Богдана смотреть на Яна с открытым ртом.

– Во что ты на этот раз ввязался?

– Спасаю ведьму. Я же тебе говорил. – не стал увиливать Ян. – Она весьма симпатичная девчушка и невиновна. Совет факультета права университета не разрешил ее допрашивать, но эти лютеране все равно не захотели снимать обвинения. Мало кому удается не признаться в несуществующих грехах под руками умелого палача. Вбивание деревянных клиньев под ногти с последующим поджиганием развязало немало языков.

Ян вкратце рассказал Богдану свое задание от магистрата, из-за которого он вынужден был задержаться.

Не успели они договорить и заказать новую бутыль, началась новая суета.

– Пожар! Пожар! – послышался крик сквозь пьяный дурман.

Люди повыскакивали на улицу. Зарево виднелось на территории университета. Горела католической каплица Святого Николая, служившей местом для службы католиков со всех землячеств, в том числе самого Яна.

Пока они прибыли на место, пожар успели потушить общими силами, но большая часть кровли выгорела.

Однако по фронтоном читалась закопченная надпись на латыни «Messa est» – месса окончена. Кто-то написал ее углем от руки.

– Кто мог оставить такую надпись? Это оскорбление для католиков. – доносились голоса из возбужденной толпы.

– Да и еще на территории университета! Им плевать на устав 1580 года!

– По любому, это саксонцы. – предположил какой-то юноша из польского землячества.

– Почему саксонцы? Мы вместе с вами тушили пожар! – тут же раздались возмущенные голоса.

Ситуация накалялась. В насквозь протестантском городе, где католицизм вместе с ненавистными иезуитами был полностью вытеснен, лишь университет оставался местом, где мирно уживались самые разные конфессии. Этот шаткий мир подтвердил устав университета 1580 года. Учитывая, что среди тысячи двухсот студентов католики составляли меньшую половину, любое недовольство на почве веры могло легко зажечь студенческие беспорядки, а то и того хуже – новую Варфоломеевскую резню.

– Пойдем. – Ян тихо одернул за рукав Богдана. – Тут уже без нас разберутся.

Богдан согласился, он не хуже товарища знал, какими буйными бывают студенческие разборки.

– У меня от хлопот выветрился из головы хмель благородных Пино Нуар и Рислинг. Будет жалко заснуть почти трезвым после такого. – обронил Друцкий.

Литвины незаметно покинули шумящую толпу и решили зайти еще в одну таверну.

– Зачем кому-то поджигать католическую часовню и оставлять надпись? – осушил Богдан стакан красного из принесенной бутыли.

– Разве тебя должны интересовать такие мелочи? Ты же видел, это был не я. – Ян тоже осушил свой стакан, давая вину приятным теплом растекаться внутри организма.

– Мне кажется, не без твоего участия. – недоверчиво всматривался в лицо земляку Друцкий.

– Ничего не докажете. Даже Имперский суд ничего не докажет. – с вызовом прокинул Ян еще один стакан.

Не успели они допить первую бутыль красного, как кругом начались дебаты, по той же теме. Разгоряченные толпы студентов разбрелись по кабакам, чтобы там продолжить свои разбирательства.

«Гулять так гулять», – подумал Ян и отправляя в глотку последний стаканчик вина.

– А вот и наш дуэлянт. – раздался под ухом надменный смешок. Это были саксонцы из свиты вчерашнего дворянина Вильгельма, покалеченного собственным неработающим пистолем.

– Не трогай Яна! Он честно поставил на место вашего выскочку. – тут же за Яна вступились старшекурсники из баварского и майсенского землячеств.

– Уж не ваших рук дело пожар в каплице, мерзкие эльзасцы?! – добавил кто-то под одобренный гул.

Не взирая на такую поддержку, все же католиков здесь, включая Яна и Богдана, было намного меньше, чем лютеран.

– Как в смеете бросать такие обвинения? Да если это кто-то и сделал, то только из-за выходки вашего Бутевича. Эй, литвин, ну-ка скажи что-нибудь?! – кричали разъяренные саксонцы, окружив столик, где сидели Ян с Богданом.

– Это из-за тебя! – тыкнул пальцем Яна мелкий баварец.

– Шли бы вы отсюда, мальчики! – брезгливо отозвался Ян.

– Он до сих пор не проявляет уважения к господам!

– Может быть твой друг ответит? – в Богдане безошибочно угадывался дворянин.

– Господа, – примиряюще встал Богдан, – будьте благоразумны в своих выводах…

Договорить ему не дали. В Яна полетела кружка, но, к счастью, бросавший не отличался меткостью и кружка разбилась о голову другого студента, сидевшего рядом.

Затем кто-то достал шпагу и рубанул по Яну. В этот момент Богдан вынул свой кортик и подставил его под смертельное лезвие, летящее в лоб полочанину. Удар остановился почти у самого лица Бутевича.

– Это не делает никому чести! – угрожающе просипел Друцкий, сильным ударом кулака отправляя нападавшего в нокаут.

– Похоже ты спас мне жизнь? – ошеломленный осознал Ян.

В таверне мигом началась потасовка. Летели бутылки, стулья. Студенты саксонского и баварского землячеств схватились друг с другом в рукопашной потасовке.

Ян, видя серьезность положения, взобрался ногами на стол и заорал. что было сил:

– Стойте! Дайте сказать, пока в убьете друг друга!

Драка на миг затихли. Воодушевившись молчанием в таверне, парень продолжил громко озвучивать свои мысли:

– Слушайте, нас кто-то пытается использовать в своих политических играх. Дело не в католиках и лютеранах. Магистрат ведет войну сам с собой. Дочку бургомистра используют как повод для снятия с должности самого бургомистра. А эта провокация с часовней, я уверен, лишь повод, чтобы добиться религиозной резни в университете. И если вы настолько глупы, чтобы быть игрушкой в руках магистрата и городского суда, то значит они вас победят.

– Причем тут мы? – задала волнующий вопрос толпа

– Притом. Университет защищает дочку бурмистра, а суд – нет. И им плевать на закон. Если хочешь защитить своих собратьев лютеран, до дело ведьмы не должно свершиться. Ведь университет выступил против, вот город и вмешался во внутренние дела.

– Почему ты не сказал этого раньше?

– У меня не было такой информации. Теперь городской суд подтер задницу заключением факультета права и будет вершить свои грязные дела, прикрываясь богом.

Идея явно понравилась присутствующим. А главное появился четкий образ врага, против которого можно было направить весь гнев.

Таверна загудела, словно улей, обсуждая слова Яна, но тянутся к драке уже никто не спешил. Школяры поправили сдвинутые столы, подняли перевернутые лавки и стали обсуждать свои дальнейшие планы.

– Пошли отсюда, пока все здесь не посходили с ума. – сказал Богдан, поправляя свой камзол.

Литвины вышли на улицу в темную ночь.

– Ты в город? Можешь еще оказать мне одну услугу сегодня? – попросил Ян.

– Думаешь можешь распоряжаться княжеским гонцом?

– Ни коим образом. Но где гарантии, что мне не захочется ввязаться в еще одну потасовку, если пойду ночью по городу? – такой довод был безотказным.

Друцкий в сердцах возвел очи к небу: «Проще согласится с этим юнцом, чем потом искать его бездыханное тело, проколотое шпагой очередного фанатика».

– Ладно, что там у тебя?

– Знаешь, за ратушей двухэтажный дом с красными эркерами? Надо передать эту записку бургомистру. – Ян протянул маленький кусочек бумаги, свернутую в трубочку.

– Давай сюда! – выдернул он записку из рук. – А сам шуруй в свое общежитие.

– До завтра. – как ни в чем не бывало, попрощался школяр и исчез в темноте.

Богдан поплелся за Ратушу, к дому бургомистра, но не смог удержаться от того, чтобы не посмотреть содержимое записки. Он уже был уверен, что Ян втягивает его в опасные интриги этого города.

Подойдя к ближайшему факелу, Друцкий осторожно размотал записку. Там лишь было написано «У Мартина назначена встреча на утро».

«Похоже, все еще есть шансы, что тебя убьют до нашей поездки. Этот малый втягивает меня в величайшую авантюру. Нужно поскорее брать за шиворот этого сученка и уезжать в Прагу» – вынес Друцкий.

Но как человек чести Друцкий дошел до нужного дома, постучал и передал записку хозяину…

Ян почти не смог заснуть в общежитии, которое бурлило всю ночь. Ученики достали аркебузы и пищали, галдели и пили.

***

На следующий день в городе начался студенческий бунт.

К утру волнения разошлись по городу. Все началось с утренней мессы. Студенты-католики пошли на службу в другой храм, на территории города. В храме святого Николая на утренней началось потасовки между студентами и недовольными горожанами.

Но горожане совершили ошибку, начав оскорблять школяров и придя на службу неподготовленными для драки.

У студентов уже было наготове оружие, и они открыли огонь прямо в святом месте. Горожане понесли большие потери и разбежались, десятки человек было убито и ранено.

Затем буйная толпа студентов устремилась к магистрату, требуя освободить всех арестованных из тюрьмы Верховного суда Лейпцига. К ним же, на удивление, присоединились студенты-протестанты, разгоняя вокруг городских стражей.

Теперь бунтовщиков было уже несколько сотен. По пути они стали громить и жечь здания городской администрации на Рыночной площади.

Ян был в гуще этой толпы и не мог отойти от увиденного. Десятки горожан и стражников на его глазах были застрелены, заколоты, затоптаны.

Студенческое волнение раздувалось и выходило из-под контроля.

Не этого ли он хотел? Какой наивный дурак! Разве бывают бунты без погромов и смертей?

Он очень спешил к дому главы городского совета – поскорее убедится, что Шнайдеру не удалось спастись, иначе все это затеяно зря.

Ян не успел к началу. Люди бургомистра уже успели подложить пороховые заряды Бутевича у входов и выходов в двухэтажное здание, где жил глава городского совета.

К тому моменту, когда толпа заполнила узкую улочку рядом, огонь уже вовсю бушевал на первом этаже, загнав всю семью Шнайдера на второй этаж. В это время дом главы городского совета загорелся как стог сена. Окно на втором этаже разбилось под напором пламени, из окна выпрыгнула горящая фигура.

Ян готов был поклясться, что слышал истошные вопли самого обвинителя. Тем временем господин Шнайдер, объятый пламенем выпрыгнул из окна и упал головой на каменную мостовую, которая так удачно прекратила мучения бедолаги. Заказ, который должен был выглядеть случайным пожаром, случайно обратился в заказное убийство главного антагониста.

Толпа восторженно глядела на горящий труп.

«Вот тебе и сожжение ведьмы» – без обиды подумал Ян и двинулся выручать из тюрьмы дочку бургомистра…

Случайно, вместе с домом, в ужасных муках сгорела, и вся семья главы городского обвинителя.

К обеду в городе воцарился хаос и смерть. Начались новые убийства. Пожар охватил несколько домов, которые некому было тушить.

Но магистрат почему-то не спешил выводить на улицу дружину или вводить в город гвардию.

В панике городской совет без своего предводителя направился к обер-бургомистру с требованием принять решительные меры. Однако его заместитель – бургомистр Юрген Гард мягко намекнул, что может все решить, если с его дочери снимут обвинения. Он готов вступить в переговоры со студентами. При условии, что городской суд тут же остановит дознание.

Городской судья видя жертвы мирян и своих сторонников, не рискнул противится. Делу приобрело политическую, а не религиозную окраску, сами протестанты оказались возмущены.

Экстренно собравшийся суд под гул толпы и стрельбу аркебуз освободил Ингрид Гард и вернул ее отцу. Девушку отпустили с формулировкой «обвинение не доказано».

После того, как суд подписал освобождение, бургомистр послал за Яном и велел тому начать переговоры с толпой…

***

Богдан проснулся под крики под окном. Ему пришлось прорываться сквозь злые вооруженные толпы горожан и студентов, чтобы отыскать Яна: «Он точно подведет меня под монастырь».

Толпа осаждала городской суд. В это время на балкон вышел Ян с бледной молодой девушкой.

Ян вышел к разъяренной толпе, чуть не поймав пулю, и попросил слова.

– Да что ты знаешь о войне. – донеслись крики из толпы.

– Я как-то выжил в осажденном городе. – Ян вспомнил родной осажденный Полоцк. День штурма, пожары и горы трупов по всему городу. Горько усмехнулся про себя.

Простой школяр из княжества Литовского принялся успокаивать людей.

– Вы хотите еще одну Варфоломеевскую ночь? – напомнил Ян им события 13-летней давности.

Богдан становится свидетелем как Ян произносит речь перед гудящей толпой. Его речь произвела впечатление и гордость за университет, он говорил, что все молодцы и в этом городе не дали в обиду невинное дитя, а жертвы, которые сегодня пострадали забрал Бог в счет искупления за ошибки, совершенные заблуждавшимися. Что Бог вовсе не должен страдать из-за глупости своего священника, а горожане и студенты из-за глупости жадных людей.

Ян просил разойтись и вернутся каждого к своим делам, чтобы не донеслась весть до Дрездена.

Так как магистрат не ввел военное положение и отозвал солдат, студенты согласились и разошлись.

Ян начал читать последние слова из Библии и молится.

Пастер тут же на улице запел литургию по погибшим и многие присоединились, постепенно забывая о городском суде и Бутевиче. Была уже ночь, когда горожане на улицах пели благодать Деве Марии…

Бунт закончился.

К концу дня физически и морально измученный Ян пришел к бургомистру. Только два человека в этом городе знали, что для решения вопроса с дочкой бургомистра пришлось устроить пожар и красочный бунт, чтобы обвинения сняли.

– Если бы Бог прислушивался к молитвам людей, то все люди погибли бы очень быстро, ибо они вечно молятся о зле друг против друга. – встретил его господин Гард. Его вид мало выдавал счастливого отца спасенной дочери.

– Это только начало. – тихо говорил Ян. – Даже если бы вашу дочь полностью оправдали, ей пришлось жить в страхе новых обвинений и арестов. Вам пришлось уехать отсюда. Господь сам распорядился забрать к себе душу этого протестанта.

Бурмистр смолчал. Он понимал, что этот юноша прав. И что ему сейчас тоже грозит опасность.

– Думаю, это хоть как-то сможет искупить то дело, в которое я тебя втянул, мой мальчик, – глава магистрата протянул ему мешочек звенящих флоринов.

Ян без раздумий принял плату за свой труд.

– Осмелюсь вам предложить. Рапортовать герцогу Саксен-Веймарскому об успешном подавлении волнений, подстрекаемых вашим бывшим соратником. А лучше его регенту Августа Первому в Дрезден.

– Весьма здравая мысль. – согласно закивал головой Юрген Гард, это выставляло бургомистра в весьма выгодном свете. – Эх. Я бы взял вас в магистрат. Саксонии нужны такие люди. Но вы же не согласитесь?

– Еще три дня назад согласился. А сегодня уже не могу.

– Жаль. Очень жаль. Наша семья в неоплатном долгу перед вами, господин Ян. Желаю вам найти свой путь.

Бургомистр крепко пожал руку юноше и провел его к выходу. Когда гость ушел, господин Гард подозвал своего помощника:

– Подойди ближе… Этот юноша спас меня от беды, но втянул меня в большие проблемы. И он слишком много знает. Проследите, чтобы он незаметно исчез из города.

– Понял, господин Гард. – отозвался помощник.

Весь вечер город и университет были заняты тушением пожаров и погребением убитых. К утру Лейпциг еле затих, как потревоженный улей после заката солнца. Студентов разными способами уговорами и угрозами удалось загнать на территорию университета.

***

Город утопал в дыму и скорби.

Ян шел по выгоревшим улочкам с тяжелыми мыслями. Буйное воображение рисовало картину его отчисления и изгнания.

Утром вокруг Красного колледжа царила необычная тишина.

Яна ждала экзаменационная комиссия, которая больше напоминала поминки. Что было в общем-то логично, учитывая три сотни погибших и сгоревших в студенческом бунте.

Мрачная комиссия ждала испытуемого. Ян не ожидал, что во время такого переполоха экзамен не перенесут. Но шестеро профессоров в черных мантиях во главе с ректором строго взирали на юношу с трибуны.

– Ян Олежкович Бутевич, уроженец города Полоцка Великого княжества Литовского? – зачитал имя испытуемого помощник ректора.

– Да, ваша честь. – Ян внутренне приготовился к диспутам, предполагая, на какие темы ему будут задавать вопросы.

Ректор переложил кое-какие бумаги перед собой, будто собираясь что-то высказать по их поводу, затем тихо вздохнул, отложил их в сторону и посмотрел прямо в глаза Яну.

– Господин Бутевич. В свете событий последних дней… принимая во внимание также вашу прилежную учебу в стенах корпорации с 1582 года…ректорат благодарит вас помощь университету. Профессура пришла к выводу, что в данном случае испытание вас диспутом излишне… так как вы показали себя блестящим оратором и знатоком права. И посему я торжественно объявляю о присвоении вам степени бакалавра Лейпцигского университета.

Профессор Кетлер взял со стола приготовленный свиток и протянул его Яну. Тот от неожиданности даже замешкался секунду, прежде чем приблизился к высокой трибуне и принял свиток.

– Благодарю…

– Примите мои поздравления, юноша. Полагаю, любой правитель за стенами этого города захочет принять вас на службу. Например, кхм, с завтрашнего дня.

Намек о том, что его хотели бы видеть подальше от Лейпцига был более чем понятным. Ректор мягко дал понять, что университет благодарен Яну, за то, что университет формально сохранил независимость в процессе. Но от бакалавра хотят избавится, как главного подозреваемого в студенческом бунте и пожаре.

Хорошо, что ему дали сутки, ведь за это и ратовал перед ректором Друцкий.

Объявления предъявлять уже некому. Главный обвинитель сгорел в пожаре. Герцог саксонский еще несовершеннолетний, а регент Августа далеко в Дрездене и не станет вмешиваться.

Богдан ждал его после экзамена. Но отметить предложил в другом месте.

– Теперь тебя здесь ничего не держит. После такого хорошо, что они тебя не выгнали. Пора собираться в путь.

– Черт! Ты сделал все, чтобы я уехал!

– Надо отдать тебе должное, во многом этому ты способствовал сам. Я лишь уладил твои дела в деканате. Господин ректор расплылся в улыбке, очень сожалел о таком талантливом ученике

– Через три года я бы стал магистром права. – Ян был мрачнее тучи, таким его еще видеть не доводилось. – Представляешь, Богдан Федорович, я ведь даже забыл, что такое быть невольником. В Полоцке – у отца батрачил, в Несвиже – у Сиротки выпрашивал милость. Только здесь и почувствовал свободу. Настоящую свободу, где только я решаю, какой будет моя жизнь. Я ведь даже подумывал сбежать куда подальше от ваших дел.

– Так чего не сбежал?

– Разве от себя убежишь? Ладно, пошли, – Ян закончил завязывать походный мешок, в который сложил все свои пожитки. Ну и кошель на поясе, разумеется.

– А это для опытов. Кое-что прихватил на память из университета.

– То есть украл?

– Украл ты мою карьеру. А мне нужно встретится с одним человеком. Это наемник.

– Зачем тебе наемник? – удивился гонец, оплачивать услуги наемника было дорогим удовольствием. Таких денег у школяра не могло водится.

– Меня чуть не схватила инквизиция, я виновен в пожаре и на меня точит зубы местное духовенство. А еще нам идти 150 миль по дорогам, кишащими разбойниками или еще что хуже – фанатиками.

– Мог бы и раньше сказать. У тебя есть деньги, позволить себе наемника?

– Кое-что за оказанные услуги, дела. В общем, честную работу. Я быстро. Встретимся у тебя на гостевом дворе.

Ян оставил вещи у Друцкого, а сам пошел на встречу. Он завернул за угол, не замечая слежку за собой. Ему преградил дорогу нищий, который попросил подаяние.

Пока Ян остановился, сзади подошли два рос

лых монаха и набросили на голову грязный мешок, схватили его по рукам.

– Вот ты и поплатишься. – сказал чей-то зловещий голос сзади и это было последнее, что услышал Ян, прежде чего его чем-то оглушили, а безвольное тело уволокли в подвал.

Глава 3

19 июня 1585 г.

Храброму – вся земля родина

(Публий Овидий Назон)

Ян пришел в себя от ноющей боли в затылке.

Кто-то усадил его за стул и сдернул мешок с головы.

Перед глазами горел крошечный огарок свечи, который с трудом разгонял густую темноту вокруг. Солнечны свет в помещение не поступал, а от стен веяло сыростью. «Мы находится в подвале» – заключил Ян: «Наверное, в таком же месте ждала своей участи Ингрид Гард…».

– Прошу прощения, – раздался мягкий голос из тьмы, – Боюсь, брат Томас проявил излишние рвение…

Глаза еще не привыкли к темноте. Ян как сильно не вглядывался в темный угол, откуда доносился голос, смог разглядеть только очертания фигуры в плаще и капюшоном на лице.

– Надеюсь, мы можем рассчитывать на твое благоразумие? – продолжил незнакомый голос.

Юноша не был связан, и это уже было хорошим знаком, но чувствовал на своем плече тяжелую руку, которая придерживала его. По-видимому, это и был тот самый брат Томас.

– Смотря насколько располагает к благоразумию это место. Я арестован? – закашлялся Бутевич от дыма.

Фигура с капюшоном слегка засмеялась.

– У нас здесь нет таких полномочий. – с сожалением отвечал голос, – Считай это мерой конспирации.

Тяжелая рука осторожно покинула плечо Яна, но фигура за спиной по-прежнему нависала над ним, давая понять, что глупостей делать не стоит.

– Кто вы? – спросил пленник.

– О. Мы следили за твоими действиями. Это очень виртуозно стравить протестантов с протестантами, да и еще закрыть светский суд. Правда, неясно – погиб ли глава городского совета в пожаре или ему помог кто-то?

Зрение Бутевича привыкло к темноте и теперь он видел знакомое лицо, вопросительно уставившееся на него из-под капюшона.

– Я знаю вас. Вы иезуит из Майнца. Мне доводилось несколько раз видеть вас в городе.

– Рад, что память не подводит тебя. По правде говоря, я надеялся переманить тебя в Майнц. – слуга Божий стал излишне откровенным для свое роли.

– Это деловое предложение? Заманчиво. В таком случае вы опоздали. Да и место для вербовки можно было выбрать получше.

– Место могло быть для тебя еще хуже. – с железными нотками в голосе отрезал иезуит.

Архиепископство Майнца выступало оплотом императора-католика, оно архиепископом, занимающим пост имперского канцлера – по сути второго человека в Священной Римской империи германской нации. Неудивительно, что орден иезуитов при Майнцском курфюрсте процветал и зорко наблюдал за протестантскими землями.

Знакомый Яна инкогнито наблюдал за жизнью Лейпцига и не мог не заприметить толкового мальчишку, державшего польское землячество.

– Наши шпионы говорят, что тебя вызывают домой. На самом деле ты поедешь в Прагу. Что тебе там нужно?

– Без понятия. – честно ответил пленник. – Лучше спросите княжеского гонца. Он ваш большой почитатель, уверен все расскажет. Как по мне – я бы не ехал никуда.

– Но мы спрашиваем тебя, заметь, очень любезно, для безродного и бесславного мальчишки. – иезуит дал четко понять, что нисколько не испытывает желания любезничать с такими как Ян.

– Клянусь, я говорю правду! Пытайте хоть на дыбе, ответ будет тот же.

– На все воля Божья! – воздел руку вверх иезуит, однако немного помолчал и добавил. – Но пока нам нужны такие люди.

– Каков прок от меня?

– Наши цели сходятся. В этом знак господень. Ты же добропорядочный католик? С недавних пор… – лицо из-под капюшона внимательно посмотрело на Яна.

Его оценивают, подумал Ян, хотят посмотреть, как он отреагирует на то, что им многое известно о нем, в том числе тот факт, что два года назад он поменял веру и принял католицизм.

– У меня был убедительный пример в Отечестве. – Ян не понимал, к чему клонит иезуит.

– Вот как? Кто же? – видимо частая практика смены веры у здешних студентов не удивляла служителя Бога.

– Ваш брат. В частности, Антонио Пассевиан.

Викария Пассевиана здесь знали неплохо, до своей миссии в Восточной Европе, он занимал пост секретаря генерала ордена. Был идейным вдохновителем резни гугенотов. Однако, если иезуит и был впечатлен таким громким именем, то явно не подал виду.

– Зачем я нужен в Праге? – вновь напомнил Ян.

– Вы мечтали о карьере при императорском дворе. – утвердительно сказал иезуит. – Есть вероятность, что ваши покровители из Вильни захотят использовать ваши таланты. Император Рудольф в Праге – настоящий оплот католицизма. Там для ваших талантов гораздо больше возможностей.

– Что я и понял, общаясь с господином Антонио, ваш орден ничего не делает просто так.

– Будьте осторожны, молодой человек, если вас не сожгли лютеране, то это с легкостью исполнит Святая инквизиция, за ваши настроения. – предостерег иезуит, переходя на вежливое обращение, чем вызвал легкий испуг.

Задушевная беседа вовсе не означала, что его, мальца, здесь воспринимают на равных.

Бутевич никогда не подумал бы, что вежливость может устрашать.

– Прошу прощения, коли невольно дерзил вам. Но, боюсь, мое пребывание в Праге будет недолгим, чтобы проявить свои таланты.

– Пока Габсбурги помогают престолу Святого Петра в Риме, и Церковь будет помогать Габсбургам. Думаю, ты послужишь нашему ордену, если узнаешь что-то, приносящее вред Церкви.

– Я обязан доносить? – предположил Ян.

– Ну что же. Преподобный Лайола учил, что нет ничего плохого в том, если богобоязненный католик выполняет свои обеты.

– Полагаю, у меня не будет выбора.

– Выбор для истинного христианина всегда один. Но чтобы у тебя по приезду не было проблем с нашими братьями, ты передашь это письмо.

Иезуит взял со стола скрученный пергамент, запечатанный сургучом. Это послание явно дожидалось Бутевича.

– Кому?

– Адресат – брат Вейнер, из храма святого Клементия. Ему же вы сможете облегчить свою душу.

– Благодарю. Личного духовника у меня еще не бывало.

– Может быть все-таки к нам? – монах ордена Святого Иисуса протянул свиток с печатью через стол.

– Обещаю подумать.

– Запомни один совет, юноша. Он пригодится тебе, полагаю. Никогда не сдавайся, если тебе тяжело, потому что, если сдашься, будет ещё тяжелее.

– Благодарю, – от неожиданности удивился полочанин, поднялся и осторожно принял письмо, пряча его за пояс.

– Надеюсь, поможет. Да хранит тебя Господь. Не смею более задерживать. – попрощался почти безразличным голосом иезуит.

Брат Томас, все время молчавший, распахнул маленькую дверь в стене и жестом пригласил выйти.

Ян молча поклонился и без промедления направился на вон из этого сырого подвала. На свободу.

Монах вывел Яна на улицу, на знакомую часть города.

Судя по приближавшемуся к зениту солнцу прошло более часа.

«Черт, меня может не дождаться наемник», – чертыхнулся Ян, и побежал к назначенному месту в сторону рынка.

Ян заранее озаботился вопросами охраны в дороге. Ехать 156 миль по землям удельных князей было еще тем испытанием.

Знакомый купец шепнул ему имя такого человека. Лучшего в своем деле, что можно было нанять за деньги.

Бутевич с силой ударил по деревянной двери, распахивая вход в небольшую таверну возле ювелирной мастерской. Неудивительно, что гильдии ремесленником и торговцев тесно сотрудничали с наемниками.

В это время дня здесь никого не было, лишь в углу за пустым кубком меланхолично сидел молодой рыцарь в серебристой кисаре и кожаных нарукавниках.

– Мистер Летард? – подошел запыхавшийся Ян.

Солдат молча поднял голову вверх, изучая вопрошающего.

– Меня зовут Ян.

Рыцарь с укором посмотрел на юнца, выговаривая с легким ирландским акцентом:

– Все, что мне нужно знать, кто платит и кого я охраняю. Ты не похож на человека, у которого есть деньги, – на немецком воин говорил слабо, коверкая слова, но сносно.

– Ну если мы опустили эти условности… Давай так, плачу я. – Ян в доказательство своих слов бросил на стол перед рыцарем звенящий мешочек.

– Это другой разговор. Когда мы выдвигаемся?

– Через час. Жду тебя у Южных ворот. Там и получишь задаток. – Ян ловко выхватил мешочек с золотом из рук и вышел из лавки. – Ты будешь сопровождать меня до Польши, – бросил бывший студент через плечо, уверенный, что с этим вопрос решен…

***

Друцкий ожидал своего незадачливого земляка второй час. Если бы они выехали с утра, то могли бы поспеть до Праги за шесть дней, а так… Сидя возле Южных ворот, гонец крепко проклиная в сердцах бывшего школяра словами, считавшимися нехорошими для боярина. На ум приходили разные передряги, в которые этот недоумок мог вляпаться или попасться под руку недовольным гражданам города.

Поэтому, когда Богдан Друцкий увидел маячащую фигуру Яна, то его разрывали противоречащие желание облегчения и желание отвесить ему смачного пинка под зад.

– Ты очень долго. Начал подумывать, что тебе перешли дорогу.

– Почти так и было, – безразлично отозвался Ян.

– Ты один? Наемник отказался?

– Еще не видел, чтобы человек отказывался от денег, – парировал Бутевич, потрясая мешочком с монетами и ловко пряча его за пазуху, – он будет ждать нас за воротами.

– В таком случае не соизволит ли Ваша милость выдвигаться? – колко бросил Друцкий. – До ближайшей гостиницы верст семьдесят.

– С утра ни крошки во рту. Как хочешь, а я собираюсь ехать на сытый желудок. – Бутевич демонстративно не взял протянутые поводья из рук Друцкого, а прошел мимо, в трактир, пообедать напоследок.

«О Святая Мария! Я его сегодня точно убью!» – стиснул зубы княжеский гонец, но предпочел промолчать и отыграться за норов юноши в дороге.

Богдан проверил крепко ли привязаны их лошади и тоже зашел за своим подчиненным, но скорее, чтобы проследить, не вляпается ли тот еще в какую-нибудь историю.

Сытый и повеселевший Ян со скрываемым волнением взобрался на коня, которого ему нашел Друцкий.

За городскими стенами их уже поджидал Летард. Боевой конь рыцаря, вооружение и особенно длинный полуручный меч производили достаточно грозное впечатление. Даже несмотря на то, что доспехи были сняты с разных людей и давно не починялись.

– Твой человек? – громко спросил Богдан.

Ян утвердительно кивнул головой и добавил:

– Только должен предупредить. Похоже у него врожденная нелюбовь к дворянам или что-то подобное. Вы понравитесь друг другу.

Всадники поравнялись. Шкот оценил внешний вид Друцкого, широту его плеч и понял, что перед ним шляхтич, значит тоже обученный воин. Однако наемник не спешил выказывать должного уважения представителю знатного сословия.

Ян, видя такое, вынужден был отрекомендовать сам Друцкого:

– Сир Летард, представляю вам моего спутника. Шляхтич Богдан Григорьевич Друцкий.

– Его я тоже должен охранять? – вместо приветствия ответил Летард.

– За себя я смогу постоять и сам, – с достоинством парировал Друцкий.

Наемник не счел нужным завязывать хотя бы для приличия разговор со шляхтичем. Однако и Друцкий не стал придавать этому значения. В конце концов что можно ожидать от упавшего на самое дно жизни рыцаря?

Богдан без тени эмоций на лице ударил коня по бокам и двинул по дороге, давая понять, что с формальностями покончено.

– Мы уже опаздываем. Езжай вперед, наемник.

Рыцарь, ни слова ни говоря, пустил лошадь галопом, замедлившись на приличной стадии от литвинов. Наемник и виду не подал, что был уязвлен, но по его гордой спине можно было прочитать, что намеренно он следует в авангарде их маленького отряда, грозно высматривая кому можно разрубить череп.

Ян обернулся, чтобы бросить последний взгляд на ставший ему родным город. Однако не доносилось шума рыночных мест, окриков стражи или звона колоколов, только тишина и палящее солнце. Город еще был погружен в траур. Таким он и запомнился – величественным, молчаливым и безразличным.

Незаметно Лейпциг остался позади. Дорога вела среди низких холмов и редких пролесков, в основном кругом были широкие равнины, хорошо просматриваемые намного лиг вперед.

Ян ехал в глубокой задумчивости, крепко держась за поводья. Видя, что спутника мучают мрачные мысли, Друцкий начал издалека:

– Не расстраивайся. Ты сам видишь. Гонения на еретиков в этой стране только набирают обороты. Жителей этих земель ждет в ближайшие годы ожесточенное истребление друг друга во имя бога.

– Меня не это мучает.

– Не это? Что тогда?

– Зачем мне ехать в Прагу?

– Тебе обязательно знать подробности? Приказа твоего патрона недостаточно? – имея ввиду Николая Кристофа, называемого шепотом стражниками и свитой Сироткой.

– Разве наш патрон возглавил род? – подозрительно посмотрел Ян на княжеского посланника.

Все знали, что непререкаемым лидером рода Радзивиллов и всего государства был Николай Радзивилл Рыжий. Его смерть в апреле 1584 года должна была изменить расстановку сил в доме Радзивиллов в пользу Сиротки. Сам Баторий благоволил его на должность виленского воеводы и подканцлера. Но Сиротка не захотел пышных должностей при новом короле. Официальной причиной отказа была мучавшая его тяжкая болезнь, полученная при разгульном дворе Генриха Валуа. Даже папа Григорий XIII не смог уговорить изменить свое решение молодого магната. С обидой король отдал должность виленского воеводы сыну Радзивилла Рыжего – Христофору Радзивиллу, заслужившему еще при жизни прозвище Перун за успехи в Ливонской войне.

Болезнь, затем паломничество на Святую Землю отдалили Сиротку от государственных дел. Покровитель Яна и сеньор Богдана лишь номинально сидел в Передней лаве, оставаясь в должности маршалка Великого Княжества Литовского и трокского каштеляна.

Зачем, в таком случае, Сиротке, которого нельзя было уличить в бурной государственной деятельности, понадобился какой-то незнатный студент? Если только его не везут поступить на службу к Перуну?

– Не важно. Ты служишь своему господину, пока он тебя не продаст или не подарит другому.

– Но ты то получил этот приказ от Перуна?

Молчание Друцкого подтвердило все догадки Яна. Так и есть, он стал каким-то образом пешкой между двумя биржианской и несвижской ветвями Радзивиллов. Похоже, его уже подарили, как вещь. Только для каких целей? Зачем этот гонец так упорно тащит его не в Вильню, а в Прагу?

Богдан обернулся, будто их кто-то мог видеть. Вдалеке маячила лишь фигура наемника. Литвины могли поговорить без лишних ушей.

– Интересы рода едины. Во всяком случае в данном вопросе. Интересы всего Княжества на кону.

– Так расскажи мне о них, помилуй дурака, – огрызнулся Ян, подумав, что где-то он уже сегодня слышал похожие слова.

Видя упорство и бушующую в глазах ненависть Бутевича, Друцкий решился:

– Ладно. Расскажу. Только не твоего ума обсуждать такое. И уж тем более, не дай бог, твой поганый язык захочет рассказать что-то сказанное сейчас твоим дружкам в грязных кабаках. Вырву сам.

Гонец утих, успокаивая себя несколько минут, а затем, на удивление заговорил спокойным тоном, подбирая простые слова:

– Царь Федор заболел. Был при смерти. Его шурин, Борис Годунов, понимая, что в случае смерти царя его карьера стремительно закончится, решил перестраховаться. В начале года он тайно направил доверенных лиц в Вену. Там успели договорится, что в случае смерти московского царя наследник императора Максимилиан женится на вдове царя, то есть сестре Годунова. Говорят, даже с одобрения императора. К счастью, Федор выздоровел, а нашим дипломатам удалось направить протест по поводу такого союза в Москву.

– Вот уж представляю, как царь обрадовался такому сватовству.

– Неслыханным скандалом. И кое-кого огрели посохом хорошенько.

– А этот ваш Годунов не промах мужик. Сестру за царя выдал замуж, и еще захотел за принца, – присвистнул Ян.

– Что верно, то верно. И ведь даже не боярских кровей, кравчим служил при Иване Василевиче… Но попробуй ухватится за другую мысль, что я тебе толкую. В замке Регенсбург специально собирались курфюрсты немецких княжеств для совещания о помощи Максимилиану в борьбе за престол Московский. Коли такой союз случится, то наше государство окажется между странами одного правителя. Смекаешь?

– Эээ…

– Ничем хорошим, – закончил за него Друцкий.

– Письмо нужно для московского царя? – соображал Ян.

– Царю уже все дорожили, баранья твоя башка! – отмахнулся Богдан, – Чем ты слушал?!

– Тогда зачем тебе Прага?

– Документ нужен для особо рьяных сторонников Габсбургов в сейме. У наших патронов свой интерес, – отмахнулся Богдан, словно устал разъяснять простые вещи нерадивому ребенку.

– Надо же, – все еще не понимал собеседника Ян, отметив про себя, что гонец оговорился про обоих Радзивиллов: и Перуна и Сиротку.

– В Праге уже несколько лет живет император. – терпеливо продолжал Друцкий. – Вероятнее всего там и его брат, Максимилиан. Наши шпионы указывают на то, что интересные нам документы могут хранится в имперской канцелярии там же.

– Хочешь сказать, простому человеку легко проникнуть в императорский дворец?

– Это уже моя забота. Ты будешь играть себя – любителя алхимии и всяких чудачеств. Перун наслышан, что ты баловался в Полоцке порохом. И даже ездил в Дрезден к Августу.

Ян стыдливо отвел глаза в сторону, вспоминая, что курфюрст Саксонии, как и император Рудольф II разделял любовь к алхимии, поэтому Бутевич не удержался и сбежал на неделю в Дрезден посмотреть на опыты при дворе Августа.

– Твое дело – только взять письмо, – наставлял Друцкий.

– Почему не ты?

– Меня многие знают по польскому посольству. Если мне предъявят обвинение в шпионаже, то меня навсегда вышлют и империи. Ты фигура новая, незаметная и неизвестная.

– Не нашлось кого-то поближе.

– Не переживай. Дело не стоит ломаного гроша. Зайдешь. Заберешь и передашь мне.

– Представим, я каким-то чудом попаду во дворец. Кто там вот так запросто возьмет и отдаст мне твое письмо?

– При дворе есть свои люди. Подробности узнаешь на месте. – выдал Друцкий, наслаждаясь замешательством Яна, которое читалось на его лице.

– У нас есть шпионы при дворе императора? – искренне удивился Ян.

– Что же в этом необычного? Каждый монарх держит своих шпионов при других. При Батории тоже полно шпионов Габсбургов. – невзначай бросил Богдан.

– Их не цапнут за задницу раньше нашего приезда? – спросил Ян, подразумевая пражских шпионов.

– Не думаю. На таких местах люди служат годами. Кроме того, при дворе есть две группировки, которые по-разному заинтересованы в этом вопросе. Священная Римская империя сложная страна, но здесь уживаются как католики, так и протестанты. Полагаю, что император сбежал из Вены в Прагу, чтобы не тяготиться последними. И католическая реакция не отменяет влияние двух партий на императора и внешнюю политику.

– Как это поможет нам?

– Протестанты не заинтересованы в союзе Габсбургов с Московским княжеством. Для них это означает продвижение католицизма на восток и ослабление их собственных позиций. А поэтому они будут на нашей стороне.

– Значит, им будет всячески мешать вторая партия?

– Схватываешь на лету. – похвалил шляхтич. – Да, во главе со всемогущим вице-канцлером, Сигизмундом Фихейзером.

– И здесь канцлер… Император ограничен канцлерами и курфюрстами, также как наш король ограничен властью коронного и княжеского канцлеров и шляхтой, – вдруг поделился крамольной мыслю Ян.

– Ты наблюдателен. Однако почему это плохо? Для принятия важных решений монарх должен учитывать мнение высших сословий.

– Много ли пользы это принесло таким монархам? – Ян вспомнил античную историю, где эффективнее всего себя показывала тирания или диктатура. – Важные для государства решения должны приниматься быстро и решительно. И для этого достаточно воли монарха, а не бесконечных дебатов дворян.

– Такими же скороспелыми решениями легко утащить страну на грань войны или упадка, – не соглашался с выводами спутника Друцкий.

– Священная Римская Империя такой же эфемерный исполин, как и Речь Посполитая ободвух народов. Император не имеет той власти, что положена ему по рангу. Только император Рудольф удерживает 12 княжеств, а Баторий объединяет корону и княжество. Как по мне, при таком раскладе очень легко развалить таких глиняных колоссов.

– Это не мешает Габсбургам активно влиять на политику Европы вот уже больше столетия.

– Сдается мне, от таких вот советчиков и сбегают монархи из своих столиц. Рудольф вместо Вены предпочел Прагу, король Баторий вместо Кракова – Гродно…

Богдан набрал в груди побольше воздуха, чтобы возразить наглецу, но остановился с открытым ртом.

Пока они спорили, перед путниками замаячила странная процессия, идущая по тракту.

Крепче сжав поводья Ян пригляделся внимательнее. Навстречу шла всего лишь кучка крестьян во главе с пастырем.

– Что это там? – Ян вглядывался в толпу.

Впереди шел капеллан, держа в руках крест и картинно закатывал очи к небу. За ним грязные швабы тащили за собой молодого отрока. Тот был бос, полунаг и еле держал впереди себя связанные руки. Лицо парня было сильно изувечено, со следами запекшийся крови.

– Наверное тянут очередного колдуна на костер, – равнодушно предположил Богдан.

– Уж слишком молод.

– Здешним лютеранам это не важно. Молод он или стар. Да хоть младенец. – поучительно сказал Друцкий.

Всадники почти поравнялись в процессией. Когда рядом с лошадью Яна оказался связанный юноша, он дернулся и вскрикнул в сторону всадников:

– Пожалуйста, господин! Помогите. Я не виновен.

Ян собирался было проигнорировать зов о помощи, но тут же стал свидетелем, как держащий связанного крестьянин со всей силы дернул несчастного так, что тот не удержался и упал на пыльную дорогу. Плененного со всех сторон стали пинать ногами. Яну вдруг показалось, что здесь снова ведут невиновного.

– За что вы его связали и бьете?! – грозно крикнул Ян.

– Твое какое дело? – огрызнулся самый дюжий мужчина с покладистой бородой, грозно держа мотыгу в руках перед собой.

– Этот человек вор. И колдун! Его ждет суд в городе и справедливая кара.

– Что он такого сделал? – не унимался полочанин.

Теперь вся толпа прекратила истязать пленника и развернулась к всадникам. Крестьян было шестеро, считая пастора.

– Ян, поехали отсюда, – позвал Богдан, чуя неприятности на свою голову.

– Нет! – твердо возразил Ян. – Я требую объяснить!

Чернь угрожающе окружила двух всадников.

– Отойдите! – приказал Друцкий, вынимая пистоль. Оружие никак не впечатлило фанатичных лютеран.

Друцкий выстрелил в плечо самому рослому швабу, осмелившемуся приблизиться непочтительно близко. Тот тип взвыл, но не упал, а уцепился за ногу Друцкому. Его земляки тоже накинулись на гонца, стаскивая того с лошади.

На звук выстрела и разъяренной толпы прискакал наемник. Шот с ходу обнажил меч и на всем скаку разрубил одного из самых рьяных крестьян со спины.

Затем развернулся и снес голову еще одному швабу.

Богдан наконец-то смог вскочить на ноги и стал яростно отбиваться. Селяне увидели наконец, что расклад сил изменился не в их сторону, пытались разбежаться. Однако они не учли рьяности ирландца.

Наемник играючи разрубал бегущих оборванцев, не давая им пробежать и нескольких саженей.

Последним остался пастор. Он вытянул впереди себя крест, будто защищаясь им, перед настигающим его рыцарем, но наемник легким взмахом отрубил ему руку, державшую распятье, а потом отрубил и вопящую голову.

– Проклятые еретики… – прошипел про себя Летард.

В завершение разгоряченный ирландец крутанув коня, по вернулся к связанному юноше, вставшему навстречу, и со всей силы рассек ему лицо. Обмякшее тело юноши опустилось на колени и завалилось на бок. Бедолага представился мгновенно.

– Зачем? Зачем ты убил пленника?! – ошалело зарычал Ян.

– Он все равно преступник. – равнодушно ответил Летард, поворачиваясь к офигевшим литвинам.

– Ты, тупой вояка! Зачем убивать всех?!

– Это крестьяне в любом случае – чья-то собственность. – вмешался Друцкий. – Полагаю, оставлять свидетелей было бы неразумно. Поехали.

– Хочешь добраться живым – держись подле меня, – хладнокровно резюмировал наемник, вытирая меч и засовывая его обратно в ножны.

Он резко повернул коня на дорогу, ясно давая понять, что к этому разговору больше нет надобности возвращаться.

– Во всем вини только себя. – поддержал наемника Друцкий, взбираясь на свою лошадь.

Кони, переступая через еще истекающие кровью трупы, повезли всадников дальше по тракту.

– Нам надо убираться отсюда. Только не хватало еще кого-то убивать, и попасться на местные суды, – подвел итоги Друцкий.

Следующие лиги, к счастью, им не повстречалась ни души. Ближайшие села тройка благоразумно объезжали.

Ночевать они остановились в лесу. Благо ночи еще были теплыми.

Ян медленно приходил в себя. Чтобы разбавить гнетущую тишину, первым подошел к Летарду:

– У меня также был наемник, шкот, – начал разговор Бутевич, бросая веток в костер, – но в отличии от тебя он не был психом.

На наемника его слова произвели не большее впечатление, чем летающая кругом мошкара.

– Я бы на твоем месте не сильно с ним дружил, – шепнул Друцкий на ухо.

Не найдя другой темы для беседы, Бутевич завалился спать, пытаясь выкинуть из головы этот день.

***

Второй день пути выдался жарким, душным до тошноты. К полудню Ян истекал потом вместе со своим скакуном. От всего тела шел невыносимый запах мускуса. Соленый пот стекал прямо в глаза, доставляя раздражающую боль. Пожалуй, ещё не было такого жаркого лета, и уж тем более в планах не было проводить его под палящим солнцем.

– Может быть сделаем привал? Найдем хоть малюсенькую тень, а лучше речку! – окрикнул Ян своих спутников, которые плелись на своих скакунах чуть впереди его.

Судя по виду, его спутники чувствовали себя не лучше, изнемогая в своих одеждах от жары. Одна железная кираса, разогретая палящим солнцем, должно быть, жарила, как печка.

– Пойдем. – на удивление отозвался наемник, – Через поллиги будет ручей, там можно напоить коней.

У Яна будто прибавились силы, и он даже зашпорил коня идти побыстрее, чтобы поскорее предаться спасительной влаге и прохладе.

Однако они прошли поллиги, затем и полную лигу. Встречались чахлые деревья, засеянные поля. Обещанного ручья не было.

– Летард, где ручей? – возмутился Ян.

– Какой ручей? – казалось, рыцарь оторвался от внутренних созерцаний.

– Который ты обещал! – начинал кипеть Бутевич, – Через поллиги. Мы уже проехали больше лиги!

– Нет никакого ручья. – меланхолично обронил наемник, посматривая на Яна.

Школяр, красный как редька, готов был взорваться от возмущения, поэтому наемник решил объяснить свой обман:

– Я специально дал тебе стимул, чтобы время шло быстрее. Хотелось посмотреть, сколько ты можешь выдержать, а ты видать и не купеческой закваски, раз не приспособлен к пути.

– Ха-ха-ха! – тут же рассмеялась разом Друцкий и Летард.

Ян не ожидал такого предательства на ровном месте, и собрался было высказать все, что думает об этом зазнайке Летарде, об этом надутом павлине Богдане, но осекся, едва открыв рот.

Ян вспомнил свое детство, как его дразнили старшие мальчишки, когда он проигрывал им в костяную бабку. Теперь было тоже самое, его просто проверяли на стойкость, крепость.

«Настоящий мужчина будет вести себя достойно даже побежденный на земле лёжа» – говаривал не раз его батенька.

Люди выросли, а повадки остались.

Ян понял, что лучшим способом в этой ситуации будет промолчать, сохранив остатки достоинства.

– Ладно, не серчай, – ирландец поровнял коня рядом с Бутевичем.

– И не подумаю. Какой смысл воспринимать всерьез пустозвона.

Остаток дня уже Ян был погружен в свои мысли и не искал общения ни с Друцким, ни с Летардом. Вторую ночь они не сговариваясь заночевали поодаль от тракта, в перелеске.

На третий день произошло еще одно событие, которое заставило Яна пересмотреть мнение о спутниках.

Подвернулся маленький городок на южной границе Саксонии. Здесь их застала ночь и Друцкий решительно направил коня к огням ближайшего постоялого двора. Впервые за тяжелый переход появилась возможность добротного ночлега. Богдан заявил, чтобы Ян вел себя тише воды и ниже травы, а Летард не вздумал здесь никого убивать, дабы не лишать заслуженного права заночевать как человек.

Когда с формальностями было покончено, лошади поставлены в стойло, а за комнаты уплачено, трое голодных мужчин зашли в местный трактир, чтобы поесть «хорошей» домашней еды, а заодно промочить горло чем-нибудь приятным.

В полутемном зале трактира они уселись за свободный стол, а Ян в знак доброй воли поплелся к кухне, побыстрее сделать заказ.

– Три свиных рульки, сыра и хороший кувшин вина! –вместо приветствия Ян распорядился корчмарю, наливавшему пиво из огромной деревянной бочки.

Горевшие на стенах свечи осветили впалое, злое лицо хозяина этой харчевни. Тот неспешно поставил две пинты на стол и угрожающе посмотрел на юношу:

– Вы католики? Я видел вашу компанию по прибытию сюда.

– Ну и что, – удивился Ян, – какое тебе дело, трактирщик?

– В наших краях вам не рады, – корчмарь демонстративно скрестил руки на груди.

– Не все ли равно кто платит звонкой монетой? – сделал попытку примирения Ян, доставая деньги.

– Можешь ехать к своему папе, там тебя накормят.

Яна сдерживало от грубого ответа, только обещание Друцкому не искать новых проблем.

– Послушайте, начнем сначала…

На перепалку подошел наемник и показываясь из-за спины Яна грозно проревел:

– Допустим, я англиканец. Меня не будешь кормить тоже!?

Трактирщик смерил глазами высокого вооруженного рыцаря. Видимо ирландский акцент, а возможно заткнутый за пояс моргенштерн, заставили корчмаря ответить ему мягче:

– Вас, – старательно выделяя первое слово, – приглашаем поужинать здесь.

– Моих друзей тоже нужно накормить – не двигался с места наемник.

– Нет! Можете вместе поесть со свиньями! – фанатичная ненависть трактирщика перевесила страх и тактичность.

– Боюсь, я вынужден настоять, – зловеще повторил наемник.

– Сир! Разворачивайтесь вместе со своими дружками-католиками и проваливайте из моей таверны!

С этими словами с ближайшего стола поднялось четверо дюжих молодцов – по виду неотесанные деревенщины, но с не меньшим фанатичным огоньком в глазах.

– Летард, прошу – без убийств сегодня, – шепотом попросил Ян, видя, как рука наемника тянется к мечу.

– Меня они точно не убьют, – криво улыбнулся ирландец, убирая руку от рукоятки меча.

– Трактирщик, попроси, чтобы нам побыстрее накрыли. Я очень голоден. – с притворной любезностью обратился наемник.

– Вышвырнете его отсюда! – махнул рукой корчмарь.

Один из деревенских увальней протянул свою толстую ручище к рыцарскому плечу. Дальнейшие события происходили быстро.

Наемник умудрился перехватить руку здоровяка и врезал ему в сальное рыло так, что тот только удивленно посмотрел и, покачнувшись, сразу упал наземь.

Оставшаяся троица разом набросилась на рыцаря. Летард устоял на ногах, но селяне его давили своей массой к земле.

Ян, понимая, что надо как-то спасать наемника, ухватил увесистый деревянный табурет и со всего размаху ударил одного из державших по башке.

От волнения удар пришелся на спину, не причинив видимого урона.

Однако выпад Яна отвлек напавших, они ослабили хватку.

Летард вырвал руку и расчетливо ударил ладонью по уху одного так, что тот с визгом отскочил, прикрывая кровь из лопнувшей барабанной перепонки. Второму наемник так сильно ударил в живот, что тот согнулся пополам, глотая воздух ртом.

Озверелый крестьянин, которого стукнул Ян, двинулся на своего обидчика. По налитым кровью глазам этот любитель кабаньих колбасок собирался минимум скрутить шею. Не дожидаясь удара, Ян решил, что лучшая защита – нападение и попытался кулаком врезать по массивной челюсти шваба, который был на полголовы выше его. Удар прилетел хорошо, но толстяк даже головы не повернул. Тот только хрюкнул и протянул свою лапищу к голове юнца.

К счастью, в этот момент на помощь подоспел Летард. Он достал свою ежовую палицу и от души перехватил ею по ноге в районе колена последнего нападавшего. Тот мгновенно заварился на сломанное колено, дико матерясь.

Ян, однако, успел словить своим носом мощный кулак деревенщины.

Рыцарь, перехватив поудобнее свою палицу, ударил мерзавца железным нарукавником так, что тот потерял сознание.

Двое горе-защитников, отойдя от своих травм, пытались бросится на рыцаря, но теперь он не стал играть в благородство. Одному он сходу разбил челюсть моргенштейном, а второму раскрошил летящий навстречу кулак и затем еще сломал ту же руку.

Оставив людей корчиться и валятся на земле, Летард, как ни в чем не бывало приблизился к дрожащему корчмарю играя перед его глазами окровавленной палицей.

– А теперь живо тащи наш ужин, разве не видишь гости заждались свой заказ?

Корчмарь лишь быстро закивал, не сводя глаз с наемника.

– Понял?! – резко схватил рукой немца Лермонт и приблизил его к себе через стол.

– Понял, понял! – еще чаще закивал головой бедолага.

– Повтори наш заказ, – уже более любезным голосом спросил рыцарь, вытираю ладонь об одежду корчмаря.

– Три рульки, сыр и вино…

– И притащи для меня хорошего виски. Хорошо? – не дожидаясь ответа наемник выпустил перепуганного бедолагу, отвернулся и спокойно направился к столику, из-за которого с безразличным видом за ними наблюдал Друцкий.

– Оказывается, ты можешь убеждать людей, не убивая их? – сказал Ян, держась рукой за разбитый нос, пока не перестала идти кровь.

В своем привычном состоянии наемник был, как обычно, немногословен.

– Беру свои слова назад. Ты не пустозвон. В своём деле, ты хорош. – Ян присел за стол к своей компании.

Друцкий не стал ничего говорить и вместе со всеми набросился на еду, которая быстро появилась на их столе.

Надо ли говорить, что иногда урок силы воспринимается гораздо лучше уговоров. Эту ночь у них больше не было проблем, равно как и попыток мести. С самого утра путники с облегчением покинули городок.

Когда солнце выкатывалось слева от пути на востоке, рыцарь невзначай поравнялся с Яном и впервые с их путешествия заговорил первый:

– Я могу тебя подучить, поделится военными уловками, если хочешь. Это бесплатно, пока мы едем.

Ян только успел согласно кивнуть. «Видимо так люди и могут выказывать свою благодарность» – промелькнуло у него в голове.

После этого их поездка потекла совсем в другом русле.

Между Яном и наемником зародилась некая симпатия, которая бывает после общих испытаний. На привалах или ночевке наемник находил время показать юнцу несколько приемов рукопашного боя и обучал ударам ножом.

Богдан тоже стал охотнее подпускать к своей шляхетской особе бывшего школяра, видимо любой воин ценил такое качество, как храбрость. В пути Друцкий охотно рассказывал о вещах, не связанных с целью их миссии: о гонцах, системе трактов, разных городах, где ему довелось побывать. Например, он с удивлением узнал, что практика гонцов возникла в княжестве относительно недавно, при короле Жигимонте II и из Кракова до Рима каждую неделю по средам к королю прибывал гонец со свежими новостями. А до Москвы гонцы добирались за шесть дней.

Между собой, впрочем, Богдан и Летард, держались холодно, подчеркивая безразличие друг к другу.

Однажды, за день до приезда рыцарь-наемник негромко сказал Яну:

– Подумай. Так ли честен с тобой твой друг, как хочет казаться. Он дает тебе свою работу. А что ты получаешь? Только рискуешь своей шкурой.

Слова наемника зародили в голове Яна лихорадочную панику.

На следующий вечер перед ними на извилистых порогах Влтавы явился город города ста шпилей, такой величественный и манящий, и сердце забилось уже не тревоге, а в приятном предвосхищении неизвестного.

***

Император не давал публичных аудиенций уже два года. Он сознательно запер себя в гигантской и шикарной резиденции, наполненной диковинками и лучшими умами Европы, чтобы всецело отдаться разгадке более важных тайн мироздания.

Перенос двора в чешскую столицу блестяще помогал уклонятся от сложных политических решений и нежелательных встреч.

К сожалению, некоторые государственные дела требовали личного внимания. Император с неохотой выслушивал доклады придворной канцелярии и Тайного совета. К тому же в Прагу стекались все, кто так или иначе искал императорского одобрения или расположения.

Рудольф II направлялся в рабочий кабинет через вереницы мрачных коридоров и потайных дверей. Мужчина, среднего роста, в свои тридцать три года выглядел не лучшим образом. Высокий лоб и широкий подбородок указывали глубокий ум и мужественность, а резкие скулы могли производить впечатление властности и решительности. Однако это было первое, поверхностное впечатление. Более внимательный глаз мог отметить страшную усталость на лице императора, его взгляд был отрешенным и болезненным, под глазами имелись набрякшие мешки из-за бессонных ночей, коротко стриженая бородка уже начинала седеть на округлившихся щеках. Некогда стройная талия монарха раздалась, спина осунулась, наводя на мысль о том, что придворные лекари запустили его физическое и духовное здоровье.

Одевался император непривычно для здешних аристократов – по испанской моде – белый гофрированный воротник и угольно-черные дублет и штаны, крашенные под «вороново крыло» и усыпанные золотом.

Перед императором резко распахнулись двери, и Рудольф II, не сбавляя шагу, вошел в свой огромный рабочий кабинет. В полумраке завешенных окон висели работы величайших художников этого века – Дюрера, Брейгеля, Рафаэля, Тициана и Корреджо. Вдоль стен стояли скульптуры и бюсты, заводные автоматы. Кабинет редкостей не просто производил впечатление на редких гостей императора. Он служил миниатюрной моделью вселенной, как принято было называть «театром мира», показывающий природное разнообразие в микрокосмосе человека.

Здесь своего повелителя ожидало всего три человека.

Император прошагал мимо них к своему трону, даже не поворачивая головы. Он прекрасно знал имена и лица тех, кто был допущен в эти покои.

Вся троица исправно поклонилась монарху.

По правую руку от императора находился всемогущий вице-канцлер Сигизмунд Фихейзер, обязанным давать ежедневный отчет повелителю. Будучи уже преклонным стариком, он не мог исполнять двойной «испанский» реверанс, приседая на левой ноге, сохраняя прямой правую ногу, поэтому просто наклонил туловище и голову. Император разрешал на таких встречах обходится минимум церемоний и тем более умудрялся терпеть властный и нетерпеливый характер вице-канцлера.

По левую руку – с независимым видом расплылся обер-камерарий и советник Вольфганг фон Румф – хранитель личных покоев императора, а заодно и всего Пражского града. Учитывая безвыездный образ жизни императора, обер-камерарий приобрел высочайшее доверие последнего, и вместе с тем исключительное влияние при дворе.

Последним был секретарь Тайного совета, который застыл в реверансе возле своего столика с письменными принадлежностями до тех пор, пока император не уселся в кресло. Присутствие секретаря требовалось на случай, если император захочет что-то записать.

– Король по-прежнему в замке Неполомице. – толи спросил, толи напомнил тихим голосом император, будто продолжая недавний разговор о донесении шпионов из Кракова про Батория.

Вице-канцлер, к чьих рукам стекались сведения из шпионских сетей, раскинутых по всех монарших и княжеских домах, немедля ответил:

– Ваше императорское величество, король Иштван Баторий, до сих пор не покидал Неполомице.

Руководитель придворной канцелярии замешкался, размышляя, стоит ли напоминать монарху о том, что Баторий находится там уже пятый месяц по причине сильного недуга.

Воспользовавшись запинкой, обер-камерарий озвучил очевидный вопрос:

– Правда ли, что он мертв?

Вице-канцлер, одарив злобным взглядом обер-камерария, продолжил:

– Это неправда. Но состояние короля не стало лучше. Имперский шпион Кристофер Вагнер утверждает, что у короля Польши «на бедре волк, который очень его ест» …

Болезни Батория были давно известны при императорском дворе. Те, кто оставался с ним долгое время и знал его лучше, знали, что он подвергался загадочным припадкам, сочетавшимся с потерей сознания. Баторию становилось все хуже и хуже. Во время заседания весеннего сейма в 1585 году симптомы болезни настолько усилились, что король от слишком пытливых глаз перебрался, как известно, в Неполомице.

– Я не единственный, кто страдает от недугов на троне, – тихо прервал речь император, наверное, вспоминая о своей глубокой депрессии.

Нельзя было понять, огорчен он или обрадован такой вестью.

– Он поднимал вопрос о престолонаследии? – император с легким любопытством посмотрел на своего канцлера.

– Маршал Опалинский осмелился напомнить королю об этом вопросе, чем вызвал гнев Батория. Король…

Император жестом руки обрубил доклад. Излишние подробности его быстро утомляли и раздражали.

– Ваши люди узнали, кто указан в завещании? – гневно спросил он. Не смотря на всю кажущуюся отреченность и погруженность в алхимические опыты, Рудольф II хорошо ориентировался во внутренних и внешнеполитических вопросах, и желал слышать лаконичные заключения.

Речь, конечно же, шла об обширном завещании, которое Баторий составил в мае, переживая сильный приступ болезни.

– Известно, что король назначил четырех исполнителей, крупнейших магнатов, но имени преемника среди них не было.

– Ваше императорское величество, – вновь вмешался в доклад обер-камерарий, – наши шпионы также предполагают, что причиной пребывания короля в Неполомице, вероятно, была дочь каштеляна. Баторий является отцом ее двоих детей, один из которых мальчик.

– Даже если он заменит своего отца… Разве он поведет поход на Кремль во главе двенадцати гусар? – немедленно возразил вице-канцлер, напоминая про желание папы Сикста V начать новую войну с Московией.

В этот раз император поддержал мнение своего канцлера:

– Сигизмунд правильно напомнил нам, сеньоры. Воинствующий папа серьезно настроен втянуть Речь Посполитую, а заодно и Священную Римскую империю в новую московскую или османскую компанию. Сейчас ни нам, ни полякам не хочется войны.

Пожелания императора были не новы в доктрине внешней политики, но союз с московским царем им больше не рассматривался.

– В случае, если на востоке… снова начнется бескоролевье…, – уставшим голосом растягивал слова Рудольф II, – мы готовы посадить на польский престол нашего кандидата?

– Мы оказываем немалую

финансовую поддержку нашим клиентам в Польше и Литвании. За ваших братьев проголосует достаточно шляхты, – заверил вице-канцлер.

– Раз так, подготовьте подробную инструкцию. Для нашего посла в Кракове. И подумайте об усилении влияния в этих странах… Какие у вас еще вопросы сегодня, канцлер? – устало подытожил император…

Глава 4

26 июня 1585 г.

Бери, что дают, коль не дают желанного

(Квинт Цецилий)

Въезд в Прагу выдался на солнечное утро.

За высокой зубчатой стеной возвышался город из камня и мрамора. Повсюду к небу тянулись купола и башни.

Ян, как дитя, вертел головой, получая наслаждение от местной архитектуры. Прислушивался к здешним колокольным звонам и резким запахам. Дух захватывало от величия и роскоши.

Юный полочанин в жизни своей не видал такого огромного и богатого города, столько народа в одном месте. Он стоически перенес толкучку из крестьянских повозок перед тяжелыми воротами и без лишних споров впихнул в руки стражнику монеты за проезд.

За крепкими каменными стенами конские подковы зацокали по мощенной улице. По мере продвижения к центру одноэтажные каменные дома с двухскатными крышами сменялись двухэтажными, а то и вовсе – настоящими дворцами. В последние годы Прага преобразилась, как и подобает столице империи. Рудольф II собирал здесь лучших архитекторов, лучших скульпторов и художников. Богатые аристократы, вынужденные служить императору или ожидать его милости, активно строили в городе свои дворцы, соперничая друг с другом в блеске и великолепии резиденций.

Ян едва поспевал не упускать из виду Друцкого, ведущего впереди их компанию по известным ему улочкам.

Они приближались к «длинному зданию» на возвышенности, в поллиги длиной – настоящей крепости внутри города из стоящих вплотную друг к другу величественных дворцов, окруженных садами.

– В каком из них живет император? – окрикнул Ян в спину Друцкому, указывая на возвышенность впереди.

– А? – повернул голову Богдан и снова уставился на замок. – Все это его резиденция – называется Пражский град.

«Ну и размах для одного человека», – подумал Ян и уточнил:

– Мы едем туда?

– Разумеется нет, дурья башка. Без особого приглашения никому не попасть в Пражский град.

– Помню, ты обещал сюда попасть. – у Яна с утра было хорошее, шутливое настроение и он не прочь был позлить Друцкого.

– В квартале от ратуши располагается посольский квартал. И польское представительство. Мы остановимся там. – Богдан соизволил сообщить о цели их путешествия.

Перед роскошными садами гонец повернул налево и теперь они шли по улочке, обходя императорскую резиденцию.

На длинном замке вовсю шли строительные работы. Кое-где стояли строительные леса. Зодчие суетились возле округлой белой башни.

Ян не уставая поворачивал голову в сторону стен резиденции, мелькавших из-за крыш домов. Особенно завораживал готический собор Святого Вита, возвышающийся в центре замка. Юноша вглядывался в башню-колокольню с разноцветными витражами и двумя большими циферблатами, в башни-шпили, украшенные скульптурами, каменными и бронзовыми рельефами.

– Даже не мечтай сюда попасть, это королевская усыпальница. Таким как ты там не место. – засмеялся Друцкий, довольный своей шуткой.

Ян ничего не стал ему отвечать, но пообещал себе, что попадет сюда наперекор всему, даже не подозревая, как окажется прав.

Друцкий вывел их за Пражский град на королевский путь, по которому чешские правители приезжали к коронации. Только маленькая группа Бутевича шла в обратную сторону от резиденции.

Они очутились на Старом рынке – центр пражской жизни. Его занимали сотни повозок и навесов купцов и торговцев, селян и ремесленников. Место гудело как улей. Шла бойкая торговля, тысячи людских голосов кричали, зазывали, спорили, к этому шуму добавлялись лошадиное ржанье, визг свиней и звуки другой живности.

Ян только успевал запоминать основные ориентиры в новом городе. На главной площади их хватало с лихвой. Вот башня ратуши с часами, а вот яркие дома с цветными фресками сграффито, вот еще один храм. Строения вокруг были красивы насколько, будто сошли с гравюр об античности.

Может быть они проезжают иезуитский коллегиум, о котором ему говорил иезуит в Лейпциге? Ян решился спросить об этом у спутника:

– Это и есть знаменитый Клементинум?

Друцкий, со злостью ведя лошадь через площадь, хотел высказать Яну все, что думает, по поводу его расспросов. Но вовремя глянув на кресты Тынского храма, бегло перекрестился и ответил:

– Вон он, чуть дальше, – указал на базилику с башнями, украшенными большим количеством скульптур.

Когда они выбрались с рыночной площади и поравнялись с Клементинумом, Богдан смягчился и спросил Яна:

– Откуда ты знаешь, про коллегиум?

– Так, слыхал он нем в университете, – отмахнулся Бутевич.

Друцкий, конечно же не поверил. Наверняка он допускал, что у Яна тут могут быть свои интересы, только виду не подал.

Троица въехала на Пражский мост. Стремительные воды Влтавы рассекались об мостовые опоры. Народу здесь было не меньше, чем на рынке, люди стекались в центр города. Троице пришлось проталкиваться через поток людей и повозок.

– Ему более двухсот лет. Построен еще королем Карлом IV. – решил заболтать собеседника Друцкий, но ничего не вышло. Ян загадочно молчал, но буквально светился от счастья. Столь разительная перемена в поведении Бутевича немного настораживала княжеского гонца. Еще утром он не хотел в Прагу, а теперь наслаждался городом.

За мостом они наконец добрались до нужного места. Через несколько улиц лидские потоки почти иссякли. Группа прибыла в огражденный дворик возле небольших добротных домов.

Друцкий скомандовал:

– Вот мы и на месте. Сир Летард может разместиться в постоялом дворе посольства.

– Моя работа доставить его до Польши. Шляться с ним по кабакам и девкам мне необязательно.

– По ночам в Праге не советуют гулять одному. – обмолвился Друцкий, не уточняя, за чье здоровье он печется – наемника или школяра.

– Так можно сказать про любой город Европы, – хмыкнул Ян.

– У вас тут свои делишки, – наемник повел лошадь в стойло.

Друцкий даже не посмотрел на ирландца, но положил руку на плечо рвущегося в город Яна и серьезным тоном предупредил:

– Ожидай меня здесь. К вечеру все станет известно…

– Что будет известно?

– Имя связного и место.

Когда с формальностями было покончено, Друцкий ускакал на встречу с каким-то доверенным лицом князя или даже польским послом.

Торчать взаперти в узком, тесном и дурно пахнущем дворе Ян не собирался. Ему казалось, что в городе не случится ничего страшного.

Может быть, правда, плевое дело, забрать это треклятое письмо и уехать домой. Хотелось исследовать новый мир, хотелось жить, а не заниматься шпионскими делами.

Юнец плюнул на условности и отправился гулять по городу. Он бродил несколько часов, заново обходя приглянувшиеся ему места.

В первую очередь, хотелось зайти в иезуитский коллегиум. Но ощупывая под камзолом свиток с рекомендательным письмом, недавно испеченный католик передумал туда заходить. Испугался, а может быть просто передумал.

Он прогулялся по центральной площади, заходя во все открытые костелы по пути, восхищаясь их убранством. В Тынском храме Бутевич стал на колени и помолился, за себя, за успех их миссии.

Пражский град манил неискушенного путника. Ян вплотную подошел к черной башне замка, где были открыты восточные ворота. Осторожно шагая прямиком к главному входу, ему удалось заглянуть во внутренний двор Пражского града.

Однако простолюдина тут же окрикнули стражники и заставили убраться отсюда.

Немного раздосадованный таким «гостеприимством» Ян обошел замок справа, рассчитывая полюбоваться королевскими садами и еще раз взглянуть на собор Святого Вита.

Его внимание привлекли кроны яблонь, скрывавшиеся за каменной стеной, ограждающей сад. В отличии от стен замка, в высоту эти стены едва превышали человеческий рост. Ян, выбрал самое глухое место и, убедившись, что вокруг никто не смотрит на него, ловко прыгнул и перелез через ограду.

Молодой полочанин оказался внутри шикарного императорского сада.

Здесь оказалось тихо и спокойно, трещали какие-то птицы. Шел запах разных фруктов – все-таки настала пора созревания урожая.

Осторожно ступая вглубь сада, он заметил статного юношу с длинными волосами, несколько старше себя, занято варением некого отвара на раскладной треноге.

Немного понаблюдав за ним тайно, Ян безошибочно определил, что здесь творится обычный урок алхимии. Такие опыты он и сам нередко проводил в Лейпциге. Незнакомый юноша, одетый по британской моде, заливал сульфат меди аммиаком, судя по синим пальцам и синему веществу в пробиркам. Увлекшись наблюдением, Ян наступил на сухую ветку, чем немедленно выдал себя.

Алхимик быстро развернулся, продолжая держать колбу в руках и посмотрел на Яна:

– Кто вы? – скорее удивленно, чем испуганно заявил юноша хорошо поставленным властным голосом с английским акцентом.

– Меня зову Ян. Я родом из Полоцка. И тоже увлекаюсь алхимией в некотором роде, – честно рассказал бывший школяр, застигнутый врасплох.

– Вот как? – английский астролог немного задумался, ставя колбу на место, но не собирался звать стражу и прогонять наглеца.

Видимо тому в голову не пришло, что безобидный на вид юноша сюда проник из города. При дворе Рудольфа II жили и работали сотни магов и алхимиков. Но вот насколько Эдвард Келли, сын лекаря из Западной Англии, знал географию, Полоцк был городом в Великом княжестве Литовском.

Келли совсем недавно прибывал в этом государстве с компаньоном Джоном Ди, однако не слыхал, чтобы в тех краях был были свои алхимики.

– Вы подданный Батория? – взыграло любопытство Келли, и он жестом руки пригласил к себе. – Подойди ближе.

– Да, сэр. Я поданный короля Батория… – Ян смело шагнул из своего укрытия и приблизился к треноге.

– Как неучтиво с моей стороны не представиться. Меня зовут Эдвард Келли. Я придворный алхимик его величества императора Рудольфа II. – с гордостью и пафосом сообщил юноша, чем конечно покривил душой – этот статус при дворе он успел потерять больше года назад.

– Давно здесь? – Келли вернулся к своим колбам.

– Только сегодня прибыл.

– Странно, я еще не слыхал о вас. Что ты умеешь?

Казалось, что сейчас этим вопрос Эдвард выведет Яна на чистую воду и вышвырнет его отсюда. Поэтому Ян решил идти до конца, правду так правду:

– Я умею делать порох, разрывные снаряды.

Лицо придворного алхимика изобразило гамму чувств, среди которых проскользнули презрение и снисхождение, что задело по самолюбию Яна.

– Позвольте я вам продемонстрирую прямо сейчас?

Не дожидаясь ответа, Бутевич достал из кармана мешочек с зажигательным порохом, который постоянно таскал с собой.

– У вас есть железное блюдо?

– Можете воспользоваться этой жаровней. Однако, позвольте спросить, что вы задумали? – недоверчиво спросил Келли.

– Сейчас покажу. Прошу сделать шаг назад.

Ян насыпал на металлический лист щедрый запал, затем ловко отхватил щепу и бросил на порох, отойдя на безопасное расстояние.

Порох зашипел и заискрился с таким жаром, что прожег дыру в жаровне Келли. Когда искры потухли, Ян взял металлическую жаровню и с победным видом показал:

– Это конечно не краситель, но скажите мне, какой еще порох сможет прожечь металлический лист?

Келли взял испорченный сосуд и глядя на прожженную дыру в нем, с нотками огорчения произнес:

– Действительно, талант на лицо, юноша. Изготовлен по вашему рецепту?

– Разумеется. Я с детства увлекался такими делами, знаете ли и…

В это время мимо них промаршировали два стражника из императорской гвардии. Заметив возле придворного алхимика неизвестного им юношу, они решительно направились к нему.

– Этот человек потревожил вас, господин Келли? – грозно зыркнул гвардеец на запылившийся с дороги костюм Яна.

Келли, еще раз изобразил удивление, несколько раз повернул голову то на Яна, то на стражников, и похоже все понял. Его новый друг не должен здесь находится. Однако недавний химический опыт и экзотическое происхождение Яна мгновенно придумали в голове Эварда план, как можно извлечь выгоду из всего этого.

– Нет, нисколько. Это мой знакомый, мы с ним проводим опыты. – любезно ответил Келли, к большому удивлению Яна.

Гвардейцам оставалось лишь молча уйти.

Ян готов был услышать о себе все, что думает Келли, но вместо это придворный алхимик протянул ему ладонь:

– Пойдем со мной Ян. Кажется, ты еще не был представлен главному лекарю императора Тадеашу Гаеку.

Ошарашенное лицо Яна в этот момент было красноречивее его языка. Нарушитель не мог отказаться и взял за руку своего нового знакомого.

– Господин Гаек решает, кто сможет остаться в его лабораториях, а кто нет. Но я вижу в тебе талант, так что нечего переживать.

– … эээ, – промычал невнятно Ян.

– Даже если его нет, я сегодня поговорю о вас с камерарием.

– С камерарием императора?

– Разумеется. Как говаривал Фома Аквинский, знание – настолько ценная вещь, что его не зазорно добывать из любого источника. Однако и у меня будет просьба.

– Какая?

– Когда с тобой будет говорить министр Румпф, не забудь упомянуть мое имя.

– Министр? Со мной?

– Это необходимая процедура. Только он выбирает, что предстанет перед императорским величеством.

– Вы очень добры к незнакомцу. – Яна переполняла признательность и новая надежда.

Подумать только, алхимик из Полоцка с подачи Келли мог быть представлен придворному лекарю, министру и даже императору. Разве мог о таком мечтать Ян? А ведь мечтал, поэтому воспринял такое предложение без лишних сомнений.

Уходя из дворца, новый друг любезно посоветовал Яну:

– Тебе следует привести себя в порядок. Жду тебя завтра перед вечерней службой напросит капеллы всех святых, – напоследок англичанин даже пожал руку и тепло распрощался.

Покидая Пражский град через главный вход, Ян не мог знать, что Келли решил использовать полочанина в качестве диковинки и поправить свои дела при дворе.

Келли до сих пор ходил в подмастерьях старого профессора Джона Ди, затмевавшего его достоинства. Встреча с императором, пусть даже на фоне такой диковинной самоучки как этот полочанин, помогла бы вернуть расположение монарха…

***

Поздним вечером Ян встретился с Друцким посольском дворе.

Яна было не узнать, он был вымыт, в начищенных сапогах и новом камзоле.

– Столичная жизнь идет тебе на пользу. – обратил внимание Богдан. – Только разве я не упоминал, что тебе не стоит высовываться за посольский двор?

– Сам бы усидел на моем месте? – беззаботно отмахнулся Ян.

Крыть было нечем.

– Завтра нас будут ждать во дворце.

– Так просто? Как нас пропустят?

– Нас согласился взять в свою свиту польский посол. – Без твоего шотландского друга, конечно же. Пусть ждёт в городе, отираясь с пьянчужками.

– Раз так, ты мог бы сам забрать эту бумагу?

– Еще раз говорю, я – официальное лицо, мои действия не должны бросать даже тени на отечество, – закипал Друцкий, – к тому же в этот момент меня уже не будет во дворце…

– Вот как?

– Тебя проведут к покоям, хм, – кашлянул Богдан, осторожно подбирая слова, – ... одной фрейлины. Она отдаст нужный документ. Затем наши друзья выведут тебя тайным ходом в город, где мы встретимся. А завтра утром уже покинем Прагу.

– Когда я должен забрать письмо? – нахмурился Ян, подозревая, что эта миссия совпадет по времени с его личными планами.

– Ровно в шесть.

«Святые угодники! Так и есть!» чуть не выругался Бутевич, ведь он должен увидеть Келли до шести, а заодно быть представленным придворному лекарю.

– Меня тоже будут ждать – выпалил Ян, наслаждаясь замешательством своего опекуна.

– Что? – язвительно улыбнулся княжеский гонец. – Кто тебя может ждать?

– Не хотел хвастаться, но так вышло. Меня хотят представить завтра придворному лекарю императора.

– Свинья везде грязь найдет, – тяжело выдохнул Друцкий, перед тем, как впервые с их встречи закричать во всю глотку, – Да кто разрешил то?! Кем ты себя возомнил, пострел?! Как только такое стало возможно?

Однако Бутевичу было наплевать на эту гневную тираду, его разумом завладела возможность остаться здесь, быть полезным и сейчас любым способом показать свою полезность. Не Друцкому, конечно, а имперскому двору.

– Возможно здесь рассмотрят мои таланты получше…

– Лучше, чем кто? Твое отечество? Твой король или твой опекун?! – буйствовал княжеский гонец.

– Да поможет Господь, я могу остаться при дворе здесь. Ничего не стоит отписать в Вильню или Несвиж. А там уж Радзивиллы сами будут рады, чтобы их человек послужил за границей.

Богдан с неожиданной скоростью выглянул за деверь в коридор, после чего поплотнее ее закрыл и засипел приглушенным голосом:

– У них ты спросил, чему они рады?? Ты знаешь, что Габсбурги ведут переговоры и с поляками на место нашего короля?

– Но Баторий жив и полон сил, – неуверенно утверждал Ян, наблюдая, как меняется тон собеседника.

– Три месяца назад была попытка отравить короля, – почти шепотом сказал Богдан.

– И ты рассказываешь мне это сейчас?

– Везде много ушей. Даже здесь нас могут услышать, а я рискую из-за твоей глупости и тщеславия. Тем более ты должен понимать, настолько это малоизвестная информация. Это известно узкому кругу государственных мужей.

– Почему ты раскрываешь такие тайны простому школяру? Да и еще не государственному мужу.

– Ты вынудил меня, иначе до тебя не дойдет. Чтобы понимал, Янка, насколько сильно на тебя рассчитывает наш попечитель. И что для тебя другой дороги нет.

– Я или не я… Какая суть? Alea iacta est.

– О, «жребий брошен», говоришь, уже почувствовал себя великим Цезарем? – не удивился Богдан, также прекрасно разбирающийся в древних римлянах, – Верно, выходит, здесь твой Рубикон?

– Какие еще тайны мне надобно знать?

– Достаточно и этого, – отрезал Друцкий, надевая маску надменного шляхтича, – мы на тебя может рассчитывать завтра?

– Да. Я все сделаю. Но мне непременно надо предупредить мистера Келли, чтобы он не волновался.

Друцкий думал еще больше возмутиться насчет этого неведомого мистера Келли, а потом про себя решил, что оно же и к лучшему. В случае чего, к нему, как княжескому гонцу, будет меньше вопросов.

– Ладно, только впредь обсуждай со мной такие действия.

– Посвяти ранее меня в детали миссии, я бы мог иногда доверять тебе.

– Выполни свою роль, и возможно заслужишь доверия нашего патрона. Отсыпайся, завтра будет важный день…

На следующий день Ян с гордым видом затесался в хвосте процессии, шествующей во дворец. В этом раз юноша наслаждался великолепием Пражского града в открытую, без оглядки и страха. Вид высоких и богато украшенных базилик, башен и дворцов вызывали внутри живота приятное чувство восторга, надежды на новые возможности, которые открывались при дворе. Ничто не придает сил человеку так как вера в обычное чудо.

Ян за свою небогатую жизнь видел не так много городов: Полоцк, Несвиж, Берестье, Краков, Лейпциг… Однако Прага, несомненно была самым величественным городом его времени.

Самодовольная гримаса не осталась незамеченной.

– Чувствуешь себя гостем на этом замке? – нарушил мечтания оклик гонца. На Друцкого Пражский град не действовал столь завораживающее, скорее он воспринимал все это как часть службы.

– С чего бы? Я три года готовился к этому дню. И не для того, чтобы сейчас чувствовать себя лишним.

«Однако» – подумал, Друцкий, какой дерзкий характер у полочанина. Но вслух не стал ему выговаривать, потому что для себя уже давно определил место и судьбу наглеца, следующего за ним только в качестве приманки. Приманки для интриг двора и его патронов.

Небольшая процессия вошла без лишних церемоний – стража на воротах была предупреждена. Их тут же повели в крыло верхнего бургграфства, далекого от резиденции. Здесь располагались гостевые покои, откуда просители могли ждать вызова к чиновникам Тайного совета или Канцелярии. Впрочем, гости могли и не дождаться такого приглашениях за весь день и возвращаться снова. Для такого случая разрешалась некоторая свобода передвижения в пределах базилики святого Георгия и Старого дворца, включая встречи с сановниками имперского двора и Канцелярии.

Первым ушел Друцкий. Его сразу вызвали по делам посольства.

Ян знал, что увидит Богдана только за Пражским градом, ведь по уговору, они не должны были вместе покидать дворец.

У него одна задача – встретимся с неким доверенным лицом.

Но душу юноши разрывало и другое желание, он рвался встретиться с человеком, который мог бы его рекомендовать для дальнейшей службы в Праге.

Наконец, в голове созрел план, Ян решил рискнуть, успеть оба дела. Не высидев на месте, полочанин осторожно покинул гостевые покои. Осмотревшись, он понял, что в довольно людном месте его скромная персона не будет привлекать внимания. Смело направившись к стражнику в парадном красном камзоле юноша выпросил его показать ближайшую молельню под предлогом отслужить богу вместо вечерней службы, во время которой ему нужно будет выполнять приказы придворного лекаря.

Страж не отказал в такой малости и самолично вывел парня к базилике святого Георгия. Поблагодарив чешского воина, Ян зашагал в храм, невольно снова любуясь апсидой собора святого Вита. Искушение посетить эту реликвию было велико, однако нужно было найти Келли.

Чтобы не привлекать внимание он зашел базилику и как подобает хорошему христианину, встал на колени и помолился, украдкой разглядывая сквозь арочные нефы надгробные саркофаги и рельефы.

– О, сэр Ян, – услышал он знакомый голос за спиной, – мне не доложили, что вы прибыли во дворец. Пройдёмте.

Оказалось, тот, кто ему был нужен, сам захаживал в эту базилику. Мистер Келли, завидев здесь полочанина, нисколько не удивился и позвал его к выходу.

– Добрый день, сэр Эдвард! – искренне поздоровался Ян, когда они покинули святые стены храма. Британец сегодня не выглядел таким любезным, как вчера.

– Сожалею, но вашу встречу перенесли на завтра, – с порога заявил алхимик.

Это было так в духе дворцового этикета, где даже самые высокие лица могли прождать аудиенции от нескольких дней до нескольких недель.

Ян попытался не расстраиваться, и выглядеть таким же бодрым, как с утра. Ничего, значит он придет сюда завтра. Стоять, завтра ведь они должны покинуть город?

– Боюсь, меня могут забрать домой в скором времени.

– Не волнуйтесь, мы сможет найти вам угол. Мне бы хотелось больше побеседовать о ваших талантах. Вы не против?

Келли увел его в другое крыло, через многочисленные богато украшенные коридоры и повороты, в которых Ян безнадежно запутался бы сам. Полочанин отметил, что Келли не всюду пускала стража, значит он тоже здесь не вхож во все двери.

По-видимому, Келли привел Яна в свой кабинет.

Не успели они присесть, как дверь распахнулась и в проеме объявился высокий и худощавый старичок. Весь чопорный, в черном дублете, с черным чепчиком на голове. Лишь белый белоснежный испанский воротник придавал ему особую важность и торжественность, ну и конечно молочно-белая борода.

Краем глаза Бутевич заметил, как подобрался при виде этого дедушки Келли, и сразу понял, что перед ними некая важная персона во дворе.

Это был Джон Ди – известный британский астролог и медиум, способный разговаривать с ангелами с помощью кристального шара. Правда исключительно с помощью своего ученика – Келли, компаньона по спиритическим сеансам, который только один понимал особый «ангельский» язык.

Впрочем, ни Ди, ни Келли уже не пользовались популярностью у императора как медиумы, из-за чего они больше не приглашались к монарху.

Естественно, Джон Ди также, как и его амбициозный ученик желал любыми способами вернуть свое расположение при дворе, а потому появился, как только узнал о новом чудаке при дворе.

Келли успел разнести о своем новом диковинном друге, и о сем факте немедленно полетела молва по дворцу, обрастая новыми подробностями. Когда молва дошла до английского алхимика, живущего милостью императора при дворе без былой любви и славы, Джон Джи тут же помчался справляться о новости у главного придворного лекаря, через которого не пропускался ни один заезжий чародей. Ко всему прочему лекарь был занят, да и не мог долго выдерживать общество опального алхимика, а потому на вопрос Джо лишь покивал головой и уклончиво указал рукой куда-то в сторону дворца или Влтавы.

В голове Джо теперь подтвердились сомнения, и он решил, не дожидаясь визита юноши на смотрины к министру или вице-канцлеру, во чтобы то ни стало, познакомиться с новым алхимиком.

– Мистер Ди? – сделал формальный поклон Келли, недовольный визитом учителя.

– Представь мне своего гостя, – старик с ясным лицом почти по-отечески посмотрел на Яна.

– Это Ян из Полоцка, молодой алхимик.

– Не позволишь ли нам пообщаться? – осведомился Ди у своего «компаньона» таким тоном, что возражения он не принимались.

– Да, разумеется, я буду рядом. – засобирался Эдвард и оставил Яна наедине с этим загадочным медиумом.

Когда Келли вышел, старик с удивительность ловкостью уселся в кресло и улыбнувшись, заговорил:

– Выходит, Ян? А ведь мы тески. Меня звать Джон Ди. – старик сделал изящный поклон, продолжая сидеть в кресле. – По-вашему, тоже Ян.

– Весьма польщен, сэр.

– А еще мы оба странники, которых судьба забросила далеко от своей родины. Правда? Как тебя занесло в Прагу?

Бутевич занервничал. Разговор начинал напоминать допрос, и юноша испугался, что поневоле может выдать себя и что еще хуже тайные игры Друцкого.

– Я только что завершил учебу на факультете права, в Лейпциге. Слышал, что в Праге могут пригодится образованные люди.

– Образованные люди не редкость, куда сложнее найти тех, кто не считают себя умнее остальных. Как же оказалось, что такой воспитанный юноша открыл таланты в алхимии?

– Это скорее увлечение, научный интерес. В Саксонии за стенами университета за такое бросают в темницу или отправляют на костер.

– Здесь не протестантская Саксония. Прага – крепкий оплот Церкви. И все же… даже здесь при дворе считают нас чародеями, а епископы – монстрами, заслуживающими костра. Что последует потом – не нужно объяснять. – вежливо проговорил в белую бороду дедушка Ди.

– Неужто и вы со своей любовью к алхимии рискуете получить обвинение в связях с Дьяволом?

– Ежели найдется человек, который разглядит в вас не любителя науки, а шпиона. Например, странно было бы подумать, что юноша незнатного происхождения из недружественной страны преследует исключительно научные цели, – Ди с лукавой улыбкой посмотрел на Яна, наслаждаясь его замешательством.

Однако, даже если у Джона Ди были подобные подозрения в отношении Яна, его они мало сейчас заботили.

– Не переживайте, юноша. Меня тоже обвиняли в шпионаже в пользу британской монархии, но я всего лишь верноподданный своей королевы. А вот мой секретарь, с которым вы познакомились, нагло оклеветал меня перед императором, воспользовавшись моей отлучкой.

– Мистер Келли? Он обещал помочь…

– Да, да, не сомневайтесь, этот пройдоха – мастак обещать. Вы из Польши?

– Из Великого Княжества Литовского.

– Я не слышал, чтобы там сжигали на костре. Равно не слышал об избытке образованных людей в тамошних краях.

– Это правда. Но к чему эта мысль?

– Я хочу вас предостеречь. Не доверяйте мистеру Келли. У него много знакомых, но мало связей. С ним вы не добьетесь места при дворе. А вот вашему королю нужна больше помощь, чем императору.

– Откуда вам известно? О короле Стефане.

– Видите ли, я медиум. Не более трех месяцев тому, я имел честь быть представленным вашему королю.

– Почему вы решили, что ему нужна помощь?

– Божественное пение ангелов дает мне право слышать многое, что скрыто от обычных людей. Он много думает о смерти, потому что его хотят убить.

– Убить короля? Кто?!

– Неважно. Важно лишь, что Стефан отошел от дел и ему нужны люди, на которых он может опереться.

– Что же прикажете делать?

– Здесь хватает отчаянных умов, делающих карьеру, – поучительно заключил мистер Ди, – А вот на вашей родной земле таких людей мало. Смело езжайте к своему королю.

Дедушка Ди хорошо его обрабатывал юнца, чтобы отбить желание делать карьеру в Праге, намекая о последствиях, но он был чрезвычайно интересным собеседником. Увлекшись разговором, Ян забыл о времени.

Ровно в шесть вечера в гостевую комнату Яна постучали. Однако Яна там не было.

***

В это время в Рожмбергском дворце ожидали Бутевича. Анна Виткович была фрейлиной Катержины Рожмберг, хозяйки этого дворца. Петр Вок из Рожмберка владел значительным состоянием. Ему принадлежал этот частный дворец в Пражском граде. Несколько лет назад Петр Вок перешел в лютеранство, и отстаивал интересы протестантской оппозиции.

Занимая высокий пост гетмана чешского короля, с его легкой руки посланнику Радзивилла были предоставлены некие документы из имперской Канцелярии Сигизмунда Фихейзера. Разумеется, с помощью подручных и подчиненных. Случись что-то, коронный гетман останется вне подозрения.

Фрейлина ожидала возле колоннады, у входа для прислуги. Будто неспешно прогуливалась, она прислушивалась к многочленным шагам на улице. Внутри Пражского града сновали сотни людей: дворня, сановники, монахи и слуги. Среди них кто-то должен был подойти, чтобы забрать сложенный вчетверо лист, спрятанный у нее в рукаве.

Кем будет человек, который придет, она не знала. Лишь было оговорено условленное место и время.

Ожидание затягивалось, никто не подходил. Несчастная женщина, начала волноваться и подозревать неладное. Ее уже хватилась истеричная госпожа, а ведь велено было – во что бы то ни стало передать документ.

Солнце за окном неумолимо спускалось за высокие шпили собора святого Вита.

Когда нервы служанки были на пределе, в дверь вошли двое стражников из отделения капитана Иштвана – главы тайной императорской стражи. Уже сам факт, что люди канцлера вошли в частный дом ее хозяев, не сулил ничего хорошего.

– Госпожа Виткович? Вы кого-то ожидаете?

Фрейлина не моргнув глазом, задрав свой красивенький носик вверх, ответила:

– Куда-то запропастилась кухарка с жареным сыром для госпожи, чтоб ей пусто было. Думаю, моя госпожа меня заждалась, прошу извинить.

Девушка собралась уходить, но страж мягко остановил ее за локоть.

– Ваша госпожа подождет. Нам нужно, чтобы вы отдали нам то, что позаимствовали в Старом дворце.

– О чем вы, сударь? – захлопала глазками фрейлина, пытаясь высвободить руку.

– Полагаю, добровольно вы не отдадите нам письмо, – заговорил второй страж, указывая рукой на выход, – мы проведем вас в монастырь бенедиктинок и попросим сестер обыскать.

– Отпустите меня, супруг моей госпожи Петр Рожмберк! – испугалась фрейлина.

– Не стоит кричать. Вы обвиняетесь в тяжком преступлении. В ваших же интересах не привлекать к себе внимания.

Стражник был прав. Арест слуг чешского гетмана в его же доме – вопиющий случай. Поэтому служивые повели арестованную девушку через колоннаду обходным путем, подальше от лишних глаз, хотя женский монастырь располагался через соседнюю улочку.

Это было фатальной ошибкой для стражников. За фрейлиной наблюдал секретарь Рожмберка, у которого был наготове отряд дюжих молодцов.

Как только стражники с фрейлиной свернули в затемненные коридоры, их ждали крепкими дубинки. Один вырубился с первого удара по голове.

Второму повезло меньше, слуги гетмана разодрали лицо и пустили кровь. Разъяренный солдат успел схватиться за шпагу, но тут же на него со всех сторон накинулись четыре тяжелых тела и повалили на землю. Руки быстро связали, а рот заткнули кляпом, для верности еще раз пригубили по голове тяжелым дрыном. На головы обездвиженных стражей накинули мешки и дождавшись покровы ночи отволокли в сад.

Секретарь подошел к дрожащей фрейлине и легким жестом потребовал вернуть лист, который вручил ей. Когда письмо вернулось в руки, служанку увели и тут же тайно вывезли в город.

Ловушка сработала. Теперь стали известны сторонники персональной унии с Московией. Непонятно только, почему не явился этот сопляк. Ну и пес с ним…

***

Пока Бутевич общался с Ди, время условленной встречи безнадежно прошло.

– Не подскажете, который час? – спохватился юноша.

Старик повернулся, чтобы посмотреть на клонящееся к закату солнце:

– Полагаю половина седьмого.

– Боже! Я ужасно опаздываю, прошу простить меня, – вскочил с места полочанин.

– Говорите, первый день в городе? Вы нарасхват.

– Мне нужно в Рожмбергский дворец.

– Что ж, юноша. Долг дворянина предостеречь вас выполнен. Мой добрый совет, езжайте домой.

– Я услышал. Честь имею, – спиной протиснулся к выходу Ян, кланяясь на ходу. В спешке он убежал, даже забыв поблагодарить старого алхимика за беседу. За дверью он чуть не сбил с ног Келли и пообещал тому, несмотря на угрозы Ди, завтра прибыть с ним к придворному лекарю.

Ян здорово опоздал и не мог знать, что за это время его связную арестовали. Только лихое любопытство и безрассудство спасли его самого от ареста.

Примчавшись ко дворцу, юноша убедился, что не успел.

От досады он готов был звать, кричать, но понимал, как бы это глупо выглядело и как быстро его вышвырнула отсюда стража.

Бутевич проник внутрь дворца через дверь для челяди. В покоях стоял полумрак, лишь кое-где успели зажечь лампы и свечи. Никого. От отчаяния он побрел вглубь здания, зыргая глазами. Ян случайно покинул территорию слуг и зашел на господскую часть, в шикарную комнату, где был чей-то рабочий стол с комодом.

«Это уж слишком» – молодец собрался ретироваться, как услышал, что сюда кто-то идет. Ян не придумал ничего лучше, как юркнуть под завешенную штору.

В кабинет, судя по шагам, вошли двое людей, продолжая беседу:

– Почему так долго? Королевский посол уехал в Краков три дня назад, – гремел более властный голос.

– Он встречался с кем-то и Тайного совета, – второй человек говорил заискивающе и более уважительно, видимо был слугой первого.

– Да. И увез Замойскому новые инструкции от совета. – первый выдержал горестную паузу. – Предупредите Воловича и Радзивилла.

– Подробные указания завтра же отправятся в Вильню.

– Хорошо, хорошо. Наша ловушка – сработала?

– Результат превзошел наши ожидания. Люди канцлера осмелились ворваться сюда и арестовали Анну, чем выдали себя. Мы их конечно схватили и выбросили в саду. К утру найдут.

– Как они легковерны.

– Это была идея Друцкого. Ложный слух, что в сейме могут обнародовать протоколы переговоров с Московией, вызвал реакцию католического двора. Теперь все знают, что они настроены разыграть польскую партию.

– Зря! Зря господин канцлер недооценивает мощь Летувинии в грядущей борьбе. Даже король Баторий делает ставку на литвинов, а не поляков… Как себя чувствует фрейлина нашей госпожи?

– Ее собрали и вывезли в город. С рассветом отправится в замок Бехине. Навсегда.

– А что с этим мальчишкой? Вы придумали как от него избавиться?

– Мальчишки … там не было, милорд. Он не явился.

– Вот как? – удивился властный голос и разраженного продолжил, – Где он? Он не мог покинуть замок самостоятельно. Послали в посольские покои?

– Вероятно он еще здесь. Мы решим эту проблему – заверил невидимый собеседник.

Ян, ни жив ни мертв, вжался в стену, пытаясь не дышать, ведь речь шла о нем. Казалось, сейчас одернут занавесу и разоблачать наглеца! Коли обнаружат – избавятся как от ненужного свидетеля.

– Не надо. – неожиданно изменил свое решение патрон. – Не пришел. Никто не видел со служанкой. Он ничего не знает! Вот, что, любезный Лаврентий, отыщите его и проследите, чтобы он передал письмо своему господину. У нас будет на кого спихнуть кражу в случае чего.

– Чудесная идея, милорд. Сейчас дам распоряжение. – исполнитель направился к выходу, а затем обернулся у проема. – Если его схватят?

– Это проблемы городской стражи. Канцлер не осмелится рассказать императору про кражу документов, – послышалось уже в другой комнате. видимо и второй человек пошел по своим делам.

Ян выждал, пока шаги в коридоре стихли.

Он выбрался из шторы на негнущихся ногах и бросился бежать в посольский приказ.

На улице уже сгустился мрак, стали появляться первые звезды на небе. Ян как можно осторожнее преодолел путь до бургграфства, в надежде просто попасть в покои для гостей. На случай оправдания, он решил честно сказать, что увлекся разговором с медиумами Келли и Ди.

Бутевича окрикнул первый же страж, стоявший в карауле у посольства:

– Где ты был? – это был тот же гвардеец, подсказавший как пройти в базилику несколько часов назад и узнал Яна.

Он почти открыл рот, чтобы ответить, но служилый его опередил:

– Неважно, ступай за мной.

Гвардеец повернулся и зашагал мимо посольского двора. Ян, не в силах ничего придумать, вынужденно подчинился. Из темного угла им на встречу вышла фигура в дорожном плаще.

– Тебя зовут Ян? Это ты приехал сегодня в замок с Друцким?

– Да… – неуверенно протянул полочанин.

– Свободен, – загадочный незнакомец отправил гвардейца обратно на пост и снова обратился к юноше:

– Иди за мной, Ян.

Пробирались долго: через подземные переходы и заросли. «По меньшей мере пока не собираются убивать» – утешал себя Бутевич. Проводник вывел Яна через Олений ров в саду за пределы Пражского града.

– Держи это письмо, спрячь его, – тихо сказал незнакомец.

Хорошо, что было темно, иначе по гримасе Яна его бы сразу разоблачили. Как же иначе взять в руки лист бумаги, за который тебя уже приговорили к смерти? Молчание юноши было воспринято как согласие и слуга Рожмберка вложил письмо в руку обреченного.

– Спрячь! – напомнил он, – Я отведу тебя к Друцкому, и вы завтра покинете город.

***

Обер-канцлер отдыхал в роскошном кабинете в Старом королевском дворце, где располагалась его Канцелярия. Он просматривал вечернюю почту и сразу же накладывал свои резолюции на документах, которые касались судеб великих особ и мелких народов.

В дверь грозного канцлера тихо постучали. В это время владыку мог побеспокоить весьма узкий круг людей и только по серьезному поводу.

– У меня срочное донесение, ваше сиятельство, – к креслу Сигизмунда Фихейзера, почтительно склонив голову, подошел личный помощник.

Граф не любил поздние визиты. Но он давно знал, насколько важна для его карьеры вовремя полученная информация, даже если это грязные слухи и сплетни при дворе. Из грязи получалось извлекать немало выгод.

– Что там у тебя?

– Из нашей Канцелярии украден один документ.

Канцлер устало и сердито посмотрел на своего слугу. Тот поспешно добавил:

– Не стоит волноваться, это всего протокол встречи с московскими послами этой весной. Мы проследили за вором, собираясь поймать и тех, кому предназначался этот документ. Однако, – виновато развел руками сановник, – при аресте служанки госпожи Катержины Рожмберк наши стражи пропали.

Старый канцлер поморщился, словно от зубной боли. Только этого не хватало. Муж этой особы, занимал прочное положение при дворе. Хоть видимой вражды между ними не было, постоянная закулисная борьба шла всегда. Вот и сейчас с позволения лидера оппозиции всякие наглецы вмешиваются в эдикты императора.

Разумеется, гетман напрямую не замарался и любые обвинения легко отобьет. Но при его поддержке при дворе шныряла целая свора пособников, готовых услужить. А на это не стоило закрывать глаза.

– Разыщите ваших людей. Узнайте, кому понадобились эти документы.

– Ваша сиятельство, вероятно, пособники вора еще здесь, во дворце.

– Как надоела эта мышиная возня. Вызовите капитана стражи. Распорядитесь, чтобы Иштван Эстерхази де Галанта проследил за этой историей. Возьмите предателей, но только тихо, деликатно. Если надо, от лишних глаз избавьтесь. Нельзя бросать даже тени сомнений на корону императора.

– Как прикажете, милорд, – поклонился помощник и тихо исчез.

***

Императорский асессор напал на след беглецов еще в верхнем бургграфстве. Не много честных подданных императора покидают ночью Пражский град, да еще и потайными ходами.

Беглецы успели покинуть резиденцию императора, но капитан стражи отправил за ними погоню. Если понадобиться его люди всю ночь будут прочесывать город. Указания насчет этих преступников получены самые жесткие.

Командир стражников высмотрел две фигуры, покидающих сад, но до них еще было пол версты, не меньше.

– Эй, именем императора, остановитесь! – послышался грозный крик где-то у подножия Пражского града, когда Ян засовывал за пазуху злополучный лист.

«Вот оно, началось» – Яна пробил холодный пот.

Однако его спутник держал себя в руках лучше:

– Дьявол! Они очень быстро нас нашли. Бежим! – скомандовал незнакомец и они выбежали на мощеную дорогу, где спрятались на время от погони за домами.

– Слушай. Прямо – две улицы и одну налево. Увидишь корчму с оленьими рогами над входом. Запомнил?

Ян слабо понимал, но запоминал.

–Я отвлеку их внимание. Беги, пока они не видят тебя. Беги!

На втором слове Ян бежал так, как никогда не бегал в своей жизни. Он мысленно посчитал время, за которое стражи смогли пересечь сад и выбраться на дорогу. Лишь свернув на второй улице, он позволил себе немного отдышаться, а затем с такой же прытью побежал дальше. Огни спасительной корчмы показались на конце улочки.

Друцкий им воспользовался, как грязной шлюшкой, обрек его на верную смерть, но сейчас только он знал, как выбраться из этого пекла.

Бутевич наскоро привел себя в порядок и юркнул в корчму. Внутри было людно, но он быстро высмотрел предателя и теперь без лишних церемоний обошел и плюхнулся за его стол напротив княжеского гонца.

Друцкий посмотрел так, будто увидел ожившего покойника. Неудивительно, ведь в мыслях он наверняка попрощался с Бутевичем.

– Я выполнил твое задание, вот твое письмо, – Ян достал сложенный лист и протянул земляку.

– Ты что?! Спрячь его! – Богдан явно знал, что это и даже не думал протягивать руку, чтобы забрать.

– Отчего же? Это плевое дело, зайти и выйти, как ты сказал.

– Что случилось во дворце, почему ты опоздал?

– Ослушался приказа, а потому остался жив. Кажется, человек, который вывел меня, увел погоню.

– За тобой погоня?

– Почему ты удивляешься? Они же не знают, где ты.

– Они могут выпытать, где я. Могут допросить случайных прохожих, видевших, как ты сюда заходил! – Друцкий вскочил с места и рванул к выходу.

На улице гонец бросился отвязывать свою лошадь. Коня Бутевича тут не было, что в лишний раз напомнило Яну о подлости друга.

Может, Друцкий побоялся оставлять такого важного свидетеля, а может, в нем взыграли остатки шляхетской годности, поэтому он крикнул, когда вскочил на коня:

– Садись за спину!

С трудом втиснувшись в одном седле, Ян крепко вцепился в человека, которого имел право ненавидеть. Ездок повел животное галопом, которое чересчур громко привлекало внимание цокотом подков о брукованку.

– Зачем ты меня обманул!? – не выдержал Ян, протянув в ухо Друцкому.

– Не твоего ума дело, благодари Бога, что жив остался.

– Я слышал, что меня приказано убить. Я могу знать, за что гибну с тобой.

– Прикуси язык! Забудь про Московию. Они отважились на заметание лишних свидетелей, значит двор настроен очень серьезно к будущей гонке за польское наследство.

Друцкий попытался свернуть на улочку без камня, чтобы быть незаметнее. В это время перед ними возник отряд вооруженных стражников.

– Остановитесь! – донесся безоговорочный приказ.

В темном переулке, всадник выглядел подозрительно, либо у стражи имелись основания считать его преступником. Отступать было некогда и Друцкий, ударив лошадь по бокам, решил пойти на таран.

В свете ночной луны блеснула железное лезвие. Один из стражей пустил арбалетный болт, который успешно попал в живот наезднику.

Тело Богдана дернулось от боли, но крепкие руки сумели направить лошадь сквозь отряд стражников. Друцкий из последних сил гнал скакуна подальше от опасности, но смерть уже забирала его.

Ян ощутил пальцами липкую теплую влагу – Друцкий серьезно истекал кровью.

– Ты ранен! – озвучил очевидное Ян, искренне переживая за Богдана.

– Я должен был узнать, что передали польским гонцам… – с трудом поковеркал Друцкий, стремительно теряя силы.

– Что ты узнал? – Ян тряс за плечо ослабевающее тело.

– Король… король в опаст… оборвался на полуслове голос Друцкого, и гонец резко рухнул на бок.

Тело воина разом обмякло и свалилось на ходу с лошади. Ян попытался его удержать, в слабом свете он успел увидеть лицо Друцкого и его закатывающиеся глаза. Руки были измазаны кровью и не смогли удержать его громадную тушу. Бутевич выпустил умершего шляхтича и оставил его лежать на дороге. В этой погоне у него не было времени остановиться, чтобы убрать тело покойного и воздать ему последние почести. Его скоро найдут, а Ян в это время должен быть далеко…

Сдерживая слезы на глазах Ян уцепился за поводья и поскакал дальше, как можно дальше. Где-то в глубокой темной части города, где даже не горели редкие огоньки в окнах, парень остановил скакуна и спешился.

«Надеюсь, я оторвался от погони, но ничего не мешает им искать меня на лошадях, тогда шансов нет», – Ян бросил коня и дальше побежал пешком.

Мысли в голове путались, он ничего не понимал. Пот заливал глаза. Мерещилось посмертное лицо Богдана – такое удивленное и виноватое одновременно.

Все это напомнило штурм Полоцка, шесть лет назад, когда также на его руках умер русский дьяк. История повторялась опять, впервые за долгие годы страх сковал ум и тело.

Ян не помнил, сколько пришлось блуждать и прятаться по грязным переулкам и мусорным кучам, пробираясь меж домов и улочек. Глаза привыкли к мраку, только тонкий рожок месяца освещал дорогу. Ему постоянно чудился конский цокот и крики погони. Он представлял, что его ищет весь город.

Во что он вляпался сейчас, у него даже не было плана действий. Что делать? Найти наемника? Дождаться утра и попытаться уехать из этого города? Стража будет досматривать всех на воротах. И если ему удастся выбраться, куда потом? На родину? Добиться приему у патрона, объяснить ему все? С горя он достал и разорвал злощасное письмо, даже не прочитав.

В какой-то момент пряток и душевных терзаний сквозь пелену соленого пота край глаза узнал знакомые очертания. Вдалеке промелькнули высокие шпили Клементинума. Яна озарила слабая надежда, возможно он все-таки сможет найти помощь.

Ведь из того, что он узнал, против расширения на восток Габсбургов были настроены протестанты, а значит, здешние иезуиты могли бы ему помочь укрыться.

Ян с трудом обошел квартал с обратной стороны от коллегиума. В темноте он изрядно измазался, поцарапался, несколько раз споткнулся и чудом не сломал конечности. Храм и комплекс коллегиума были закрыты ночью. Стоило найти кого-то из монахов. Беглец побрел вдоль высоких стен коллегиума, пока не заметил слабый огонек в окошке. Бутевич постучался в ближайшую дубовую дверь, сначала осторожно, а потом все сильнее, пока на шум не обратили внимание. Послышался лязг открываемого замка и в узкую щель выглянул здоровенный монах с огарком свечи перед собой.

– Мне нужен брат Вейнер, – с ходу заявил Бутевич.

– Кто ты? – монах осветил свечей в лицо непрошенного гостя. Скупой свет озарил из темноты лик юноши, измазанного и взлохмаченного.

– Я от архиепископства Майнца. У меня есть письмо для него.

– Приходи утром, отрок. Все спят. – басистым голосом отрезал послушник, собираясь закрыть дверь.

– Пожалуйста! Мне нужна помощь! Меня ищут. – Ян был на грани отчаяния. – Я не доживу до утра на улице и этот грех падет на вашу душу.

Послушник недолго размышлял, но все же открыл тяжелые врата, впуская беглеца.

– Заходи.

Когда Ян оказался внутри монах запер засов и еще раз смерил юношу с головы до пят. Лишь приличный камзол выдавал в нем порядочного человека.

– Здесь всегда рады путникам, но братья спят. Раньше утра никого не будет. Можем предложить скромный ночлег.

– Согласен, – у Яна не было иного выбора, он почувствовал, как страшно устал, как горели ноги и гудела голова. – Слава всевышнему за вашу доброту.

Монах отвел его темными коридорами вглубь коллегиума. Приоткрыл дверь в крохотную коморку, где умещалась только узкая кровать. Яну принесли кувшин, помогли наскоро напиться и умыть лицо.

– Разбужу к заутренней. Да хранит тебя Господь, – попрощался послушник и закрыл келью.

Ян долго не мог уснуть, переосмысливая трагедию всей своей жизни. Сон взял свое. Показалось, что он успел только на несколько минут провалится в сон, как услышал голос в коридоре.

– … он в той келье.

Парень от страха вскочил на ноги в темноте, но бежать было некуда.

Прямо к нему приближались шаги закованных в броню солдат и это было неизбежно. Дверь распахнулась, глаза ослепил горящий факел, и руки императорского стража потянулись к беглецу.

Яна огрели несколько раз кулаком в железной перчатке. Сопротивляться был бесполезно, его схватили.

Двое стражников вели связанным его через весь город и притащили ко дворцу. Но белоснежными новенькими мраморными полами ему больше не воспользоваться.

Обессиленного Яна почти заволокли в темницу Новой Белой башни. По иронии судьбы в ту самую башню, которой он восхищался день назад п

о приезду в город. Ему оказали большую честь, это место использовали в качестве заточения дворян. Башня «Далиборка» была настоящей тюрьмой для преступников – кованные решетки на окнах и тяжелая толстая дверь.

Тело шпиона бросили на гнилую солому, на сырой пол. Камеру закрыли. Бутевича оставили одного ночью дожидаться казни. Скорее всего она будет быстрой и справедливой.

Глава 5

Глава 5

29 июля 1585 г.

Если все пали – притворись мертвым и ты

(Корнелий Непот)

– Кем он являлся? – сурово вопросил граф Фихейзер, вице-канцлер Священной Римской империи.

О ночных происшествиях в замке, в том числе убийстве княжеского гонца, тут же сообщили главе придворной канцелярии с утренним докладом. Капитан стражи Иштван Эстерхази де Галанта получал жесткий разнос от Его сиятельства.

– Шляхтич из Великого Княжества Литовского, личный гонец Николая Радзивилла, имперского князя. – рапортовал вытянувшись по струнке Иштван, принявший на себя весь запал высокородного гнева канцлера.

Вина за убийство особы дворянского сословия, верноподданного монарха другого государства целиком лежала на его людях. Пусть даже в этом не было преднамеренного умысла, капитан заслужил наказание.

Вице-канцлеру вспомнился смутный образ юноши-гонца, о котором докладывали ранее.

– Не стоило ему вмешиваться в придворные игры. – наконец успокоился граф. Лекари рекомендовали канцлеру не нервничать, чай седьмой десяток разменял. К тому же убитому этим не помочь. – Надобно сообщить скорбные слова господину Радзивиллу, нашему сердечному другу в связи с досадной потерей слуги. Напишите, что произошел трагический несчастный случай.

– Слушаюсь, милорд... – тихо отозвался секретарь, сидевший за незаметным столиком возле драпированной шторой окна.

– Как прикажете распорядиться со схваченным? – рискнул уточнить капитан Иштван.

– Кого вы там схватили? Еще одного дворянина?!

– Нет, Ваша милость. Студент из Летувии. Из городского сословия. Выдавал себя за алхимика...

– Отправляйте на казнь, – небрежно махнул рукой граф. Все же воровство имперских документов, хоть и утративших свою секретность, было весьма тяжким преступлением.

– Его хорошо обыскали? – почему-то спросил могущественный владетель уже перед тем, как гвардеец собрался уходить. – При нем нашли украденный документ?

– Никак нет. Вероятно, он избавился от него в городе. Однако… при нем обнаружили еще одно письмо. Судя по всему, некие рекомендации из Майнца.

Брови вице-канцлера удивленно поползли вверх. Архиепископ Майнца традиционно занимал высший в государстве пост эрцканцлера и формально был его руководителем.

– Любопытно. Что в нем такого?

– Ваше сиятельство возможно пожелает ознакомится с письмом. Вот оно. – гвардеец достал из-за пазухи прихваченный для такого случая изъятый свиток и положил на стол своему господину.

Вице-канцлер пробежался по тексту взглядом и снова повторил:

– Любопытно. А знаете, что, капитан… Приведите ко мне этого юношу. Хочу взглянуть на него перед казнью.

– Будет исполнено, Ваше сиятельство, – поклонился капитан Иштван и поспешил выполнять поручение.

***

Солнечный лучи давно проникли в камеру Белой башни, когда Бутевич пробудился. Близился полдень.

Ян смог заснуть только на рассвете, мучаясь от ушибов и душевных терзаний. Сон помог набраться сил. События ужасной ночи оказались далеко позади, где-то в прошлом, а щемящее чувство подавленности меньше стягивало грудь.

Глядя в узкое окно, юноша успел удивиться, что еще жив. Почему за ним до сих пор не пришли? Когда дело касалось интересов королей или императоров, судебных разбирательств не требовалось, это он знал, как юрист...

Неожиданно загремели тяжелые шаги одетых в сталь латников и окованную дверь темницы открыли. Стражи пришли за ним.

«Что ж вот и настал мой черед отдать Богу душу» – успел подумать пленник, поднимаясь на ноги.

– Приведите его порядок. – приказал старший стражник и бросил невзначай своему соратнику. – От него разит, как от дохлой лисы.

Бутевича вывели из тюрьмы в казармы, раздели догола и заставили хорошенько помыться с мылом. Вместо замызганной одежды ему дали облачиться в чистое.

Затем тюремная стража заковала пленника в оковы и передала парадным гвардейцам в красных ливреях.

Ян понял, что с казнью решили повременить, вероятно «вора» захотел видеть кто-то влиятельный при дворе. Когда его привели в Старый королевский дворец, где располагалась Канцелярия, парень уже догадывался, что это был не простой сановник.

Гвардейцы доставили заключенного в шикарный высокий кабинет, сверху донизу утопающий в золоте и мраморе. В центре за массивным деревянным столом сидел мужчина преклонного возраста в дорогом халате.

Вицеканцлер мельком взглянул на человека, получившего доверие архиепископства Майнца.

– Знаешь, перед кем стоишь? – тихо, но властно спросил он юношу.

Ян промолчал, отводя взгляд на богатые скульптуры и картины. Вице-канцлер, подражая императору, тоже собирал предметы искусства.

– Перед тобой его сиятельство Сигизмунд Фихейзер, глава придворной Канцелярии его императорского Величества! – торжественно огласил для невежественного пленника секретарь вице-канцлера.

– Превращение мыслей в слова помогает нам пережить сложные чувства. – прокомментировал бестактность литвина канцлер, не переставая орудовать пером, и не глядя на Яна.

Бутевич понимал, что должен сказать что-то подобающее особе такого высокого ранга, но не испытывал благоговейного трепета, ибо уже ничего не боялся ввиду скорой смерти.

– Ваше сиятельство! Большая честь предстать здесь простому сыну купца! Лишь, боюсь, связанные руки не позволят сделать реверанс должно этикету. – вместо поклона Ян лишь с достоинством склонил голову.

Вице-канцлер остался недоволен такой дерзостью:

– По этикету тебя полагается вдернуть! - стукнул по столу кулаком вицеканцлер.

– «Кто из нас идёт на лучшее, это ни для кого не ясно, кроме бога» – процитировал Ян на латыни Сократа.

Вице-канцлер от удивления даже перестал орудовать пером. Его удивило не знание латыни, а то, что этот юноша сравнил себя с незаконно обвиненным афинянином. Надо же – уподобил себя великому философу, которому город вынес смертный приговор. К чему эти метафоры?

– Какие дела у тебя с орденом в Майнце, – граф взмахнул письмом от иезуита, изъятого у Яна при обыске.

Только теперь Бутевич почувствовал, как сильно распирает злость от предательства в коллегиуме иезуитов. Тот послушник, видимо убоялся власти светской, а не духовной, и сдал страже незнакомца, которого сам и пустил в свой дом. Как не по-христиански повели себя служки божьи. Не по-людски.

– Очевидно, орден считал, что я смогу послужить на благо Церкви и Габсбургов в моем кратком визите с ныне покойным княжеским гонцом. Вот только об этом они не узнали, так как сразу же сдали меня стражникам Вашего сиятельства.

– Значит ты человек Друцкого, да упокоит Господь его бренную душу. Кто твой патрон в Великом Княжестве?

– Имперский князь, Радзивилл Сиротка. Он лично отправил меня учиться в Лейпциг, а теперь призвал домой.

Канцлер призадумался. Наверняка князь не будет убиваться ради какого-то простолюдина, однако если в довесок к смерти в Праге его личного посланника добавиться весть о казни и опекаемого им юноши, это будет слишком неучтиво со стороны двора. В отличии от своих кузенов, этот Радзивилл всегда был верен Габсбургам и симпатизировал империи.

– Назови свое имя!

– Ян Олежкович Бутевич, из Полоцека.

Сигизмунд раздумал казнить юношу, тем более тот подавал надежды для грядущих политических игр.

– Зачем ты, кнехт, опозорил доверие своего попечителя?! Что ты затевал вместе с Друцким?

Ян взглянул в глаза канцлеру. Тот выглядел сытым котом, которому преподнесли живую мышь. Здесь, на выходцев из Восточной Европы смотрели свысока.

– Затевал? – негодовал парень. – Лишь выполнял поручение своего компаньона. Но заболтался с мистером Ди и опоздал, благодаря чему еще могу дышать и стоять перед Вашей светлостью!

– Почему ты решил, что тебя хотели убить?

– Мне удалось спрятаться во дворце и случайно услышать их разговор. От меня должны были избавиться слуги Рожмберка сразу после ареста.

– Продолжай. – милостиво разрешил граф. – Что ты услышал?

– Кража документов была ловушкой, приманкой. Она сработала, когда ваши люди осмелились на арест фрейлины в доме ее госпожи, теперь они знают, что католическая партия при дворе готовиться поддержать поляков в случае смерти короля. Полагаю, – они бы не вели переговоры с Друцким, если бы Пражский град поделился планами с литвинами.

– Зачем лезешь в не в свои дела? Поляки поделятся, чем надо в великокняжеским двором. – пробормотал владетель.

– Прав был слуга Рожмберка. Вы недооцениваете мощь Великого Княжества Литовского. Делаете ставку только на поляков. Сам король Баторий доверяет литвинам больше, чем полякам. Вон и перенес столицу в Гродно.

Канцлер заерзал в кресле, эта беседа начала надоедать, но ему определенно нравился ум и прыткость юноши. В его дерзких словах была своя правда. Определенно, советники и министры империи не отважились вести подобные разговоры в приличном окружении. При короле Батории было много его шпионов. Пусть кто-то пошпионит за литовским двором тоже.

– Кто тебе передал письмо?

– Не знаю, это был человек из дворца, он же помог и выбраться за стены града. Не видел лица. Не знаю имени.

Канцлеру уже доложили о поимке данного человека, поэтому ничего нового здесь не было.

– Куда ты выбросил письмо?

– Разорвал на куски, после гибели на моих глазах Друцкого. Оно приносило несчастье.

– Не читал его? – повысил голос граф, хотя понимал, что будь даже так, никакой секретности в нем в помине не было.

– Не довелось, я спасался от погони. – честно ответил Ян

Канцлер поверил и принял окончательное решение о судьбе стоящего перед ним человека. Если он также ловок в деле, как на язык, то его заметят в Вильно и приблизят ко двору Перуна.

– Твое счастье только в том, что ты не слушал своих господ. Хотя в тебе есть задатки настоящего шпиона.

– Я не шпион, Ваше сиятельство…

– Хочешь жить, Ян Бутевич?

– Primum vivere – Прежде всего жить.

«Намучаются вот только с ним его благодетели, у парня весьма несносный характер» – словил себя на мысли канцлер и одернул Яна:

– Брось это! Мы поняли, что ты сообразительный юноша. Посему хочешь жить – будешь служить Габсбургам.

Ян понял, что сейчас его вербуют, хотя нет, скорее отдают в рабство. Почти так же нагло и бесцеремонно, словно овладевают дворовой девкой, без взаимного согласия. Этот старик обладал огромной властью и держал жизнь Бутевича за тонкую ниточку. Стоит лишь легонько дернуть, и литвин лишится головы в ближайший час.

– Ваша сиятельство оказывает честь служить при дворе в Праге? – осмелился озвучить свои надежды Ян.

– Нет. Ты будешь служить при дворе в Вильно. – отрезал канцлер.

Ян повернул голову – на стене, по левую руку от вице-канцлера, висела огромная карта Европы, изданная Артелиусом еще в 1570-х годах. Полочанин неплохо освоил географию, изучал труды Герберштейна, Меркатора, Артелиуса.

На карте, он видел свое огромное государство «LITVANIA» – Литвания, раскинувшееся от Балтийского до Черного моря. Глаз отмечал названия знакомых и родных городов – Новогрудок, Гродно, Вильно…

Юнец знал, что в прежних границах его страны уже нет.

Сигизмунд II беззаботно отдал полякам Волынь, Киевское воеводство, Подляшье и Подолию. Эстонию на севере прибрал к своим рукам шведский король, несмотря на завоевания Батория.

Княжество нещадно теснили со всех сторон соседи. Может быть действительно он нужен своему Отечеству в такой час?

– Согласен, Ваше сиятельство! – смиренно поклонился Ян. Его только что не только помиловали, но и сделали соглядатаем императора в своей стране.

Преклонный вице-канцлер, довольный собой, взял чистый пергамент и, обмакнув перо в чернильницу, принялся размашисто составлять новое письмо.

«Вашему высокопреосвященству, епископу Виленскому

кардиналу Ежи (Юрию) Радзивиллу

Этот юноша проявил себя весьма находчивым в делах, связанных с государственными тайнами.

Пусть он будет в вашем услужении.

Сигизмунд Фихейзер «vid.it».

Канцлер самолично сложил лист, капнул сургуч и запечатал своей печатью. Жестом руки он подозвал секретаря и передал бумагу:

– Жабон, вручи это письмо юноше при выезде из града. И, – осмотрев его с ног до головы, добавил, – выдайте ему сумму, достаточную для скромной поездки в Вильно... и проследите, чтобы он исправно получал жалованье за службу на месте, – многозначительно сделал паузу Сигизмунд.

Гвардейцы приблизились, чтобы вывести Яна, когда канцлер снизошел для напутственного слова:

– Помни, теперь ты обязан своей жизнь нам.

***

С Яна сняли оковы и препроводили этажом ниже. В свете помилования его долго и подробно инструктировал какой-то ряженый баронет, к слову хорошо разбирающийся во внутренних делах литовского двора.

Вымотанный и ошеломленный чехардой быстро сменяющихся событий, Ян не был в состоянии воспринимать изливающийся поток информации, и слушал в пол-уха, только иногда кивая головой. Он даже не обратил внимания, что статус агента Праги означал получение постоянного довольствие от Габсбурского двора.

По окончании изнуряющей беседы сановник внешних дел вызвал помощника и предупредил пленника:

– Тебя еще кое-кто хочет видеть. Будь вежлив с братом Веймором.

От этого имени вновь закипела кровь в жилах, Ян почти ненавидел их братию и меньше всего сейчас хотел с кем-то из них встречаться. Но выбирать ему не дали и вежливо сопроводили в Костел святого Георгия.

Его ждали. Монах из храма святого Клементия с восьмиугольной шапочкой выглядел весьма почтительно.

Ян не знал, какое он место занимал в иерархии ордена или Церкви, но держался тот с достоинством по меньшей мере настоятеля императорской усыпальницы. Юноша вынужден был подойти ближе, но не проронил ни звука, выказывая своим молчанием откровенное непочтение к собеседнику.

Собеседники знали друг друга заочно, поэтому не стали тратить время на этикет и знакомство.

– Сожалею, что пришлось встретиться при таких обстоятельствах. – пришлось начать первым брату Веймору. – Ничего не произошло, зайди бы ты к нам сразу по прибытии в Прагу...

– Очень слабо похоже на извинение, – Ян не скрывал обиды за предательство.

– Когда человека ищет половина города, возникают сомнения даже в святом. Арест был нужен, чтобы разобраться.

– Я пришел в ваш дом. С миром! За помощью! А вы... – Ян едва ли не захлебывался от ненависти.

– Ты напуган. Поверь, мы понимаем твое состояние. Поэтому тебе нужен исповедник перед новым путешествием. В каких грехах хочешь признаться, сын мой?

– Мне не нужен исповедник, – с презрением отрезал юнец.

– Хорошо. – терпение монаха было на исходе. – Но душу облегчить стоит. Мне говорили, что ты серьезный юноша, а не разбалованная рохля. Возьми себя в руки. На тебя по-прежнему рассчитывает Церковь.

– Церковь или орден? – казалось, речь иезуита отрезвила и заинтересовала Яна.

– Я представляю Конгрегацию по восточным делам. Святой римский престол отпускает тебе все грехи, чтобы ты мог дальше ему послужить.

– Почему все полагают, что меня это должно волновать?

– Мы не можем пренебрегать умными людьми. Которых высоко оценил сам канцлер.

– Джон Ди говорит, что сложно найти тех, кто не считает себя умнее остальных.

– А ты и не считай. Вспомни, чем заманил тебя покойный ныне господин Друцкий? Страхом перед Москвой? Что Священная Римская империя и Московия могут задружиться против Речи Посполитой?

– Да. Но к чему это сейчас?

– Опасность никуда не исчезла. – убежденно заявил иезуит, глядя прямо в глаза.

– Как же? Ведь переговоры зашли в тупик. Все планы рухнули.

– В том-то и дело, что рухнули. Теперь Сикст V со свойственной ему воинственностью будет толкать Батория на Восток. Московия самый подходящий вариант.

– Повторюсь, почему это должно интересовать меня?

– Габсбурги решили приблизить тебя к королю через виленского епископа Ежи Радзивилла. И поверь, в этом деле мы тебе нужны гораздо больше, чем ты нам.

– Ваш брат и без меня нашептывает королю все, что нужно. Один Антонию Пасевино чего стоит. Зачем нужен еще простой чернец?

– Не так-то просто. После весеннего сейма у короля произошло обострение отношений с поляками, и братом Антонио тоже.

Ян понимал, о чем говорил иезуит. Пасевино впал в королевскую немилость и король его редко слушает. А вот молодым и умным людям, тем более получившим образование в иезуитских школах и европейских университетах, Баторий благоволит. Бутевич как нельзя лучше отвечал этим качествам.

– Правильно ли вас понимаю, что ваши интересы могут быть шире интересов Габсбурского двора? Императору нужна эта война?

– Наша миссия вести заблудшие души к спасению и предостерегать их от гибели. Вице-канцлер знает, как важно иметь шпионов вокруг Литовского двора. Его шпионов много вокруг короля, а в Вильно или Гродно – мало.

– Я должен стать еще и вашим шпионом?

– Баторий – твой король и он нуждается в своем поданном. Он неизбежно окажется мишенью внешней политики боярской думы. Чем ближе он к своему решению, тем ближе он к смерти.

– Вы хотите этой смерти? – продолжал дерзить юнец.

Вместо ответа брат Веймар извлек из ниши в стене распятие и повернулся с ним к юноше:

– Езжайте, и делайте все, чтобы помогать ему. Возможно вам придется встретиться со старым знакомым. А теперь поцелуйте святое распятие и поклянитесь перед Богом, что выполните долг перед Святым Престолом.

Ян нехотя приложился к ногам спасителя на мраморном кресте. Монах тут же перстом окрестил путника.

– Полагаю, у меня есть право на вопрос. – вдруг решился изменить тон Ян, когда с таинствами было покончено. – Что было в том письме? Какую службу мне полагалось сослужить храму Святого Клементина?

– Ты мог своим умом возвыситься здесь, в империи. Однако в свете новых обстоятельств Бог уготовил тебе другую судьбу. Теперь ты полезен в том месте, куда отправляешься.

– Это все?

– Да пребудет с вами Господь – изобразил напускное смирение иезуит, давая понять, что откровенно забавляется. Беседа закончилась.

Ян свободно покинул Пражский град и поплелся через город в посольский квартал, в надежде забрать лошадь и свои сбережения.

На душе было неспокойно. Слишком много потрясений выпало за последние сутки. Несколько раз попрощался с жизнью, пережил предательство своего земляка и ордена.

Но он был жив и прощен. И даже стал интересен двум сильным мира сего: Габсбургам и ордену Лойолы.

У Габсбургов были многочисленные шпионы по республике. Ян должен был стать одним из них. В короне у них был общий контакт, который собирал информацию о сети и посылал в Вену, Прагу.

Забрав остатки не разграбленного имущества, юноша вышел свою лошадь из посольского двора, не собираясь здесь оставаться и лишней минуты. Погруженный в свои мысли, он не заметил, как на плечо легла чья-то рука. Знакомый голос с ирландским говором заявил:

– Собираешься сматываться без меня?

Бутевич повернулся – это был Летард. Наемник каким-то чудом дождался его и даже высмотрел на посольском дворе. Разумеется, он ничего не знал, что обрушилось на Яна за последний день.

Но опытный воин увидел в темных глазницах парня следы недавних испытаний и спросил уже без своей обычной надменности:

– Что я пропустил, юнец?

– Ничего, где бы сумел помочь. Похоже я вляпался в передрягу. За что-то меня Господь невзлюбил и решил испытать.

– Если каждое дермище, рассматривать как испытание, которое тебе даёт господь, то можно потерять себя. Кое-что господь оставляет на людей, чтобы они решали что-нибудь сами, например подтирали себе задницу или решали, встретить новый день с миской похлёбки и кружкой эля, а не кормящим волков трупом в овраге.

– Тебе бы проповедником служить, а не наемником. Такие живописные толкования Писания собирали весь город.

– Видимо, у тебя выдались интересные деньки. Где твой друг?

– Его больше нет.

Дальше эту тему наемник не стал развивать. Нет так и нет. В смерти не было ничего необычного, особенно в смерти людей, которых ты знал.

– Мне помощники не надобны, чтобы тебя охранять.

– Для наемника ты слишком предан. Как пес.

– Я по всем признакам пес, кроме преданности. Ты не заплатил мне вперед.

– И не смогу. Ты мне больше не по карману. – напрямую сказал Бутевич. – Меня обобрали еще в остроге. А занять не у кого. Здесь я никого не знаю, да и моих новых знакомых перерезали.

– Уверен, твой друг держал здесь заначку! Или продай его добро.

– Не в моих правилах грабить мертвеца. Не по законам Божьим.

– Ему теперь не нужны деньги. Где я только не был и еще ни один мертвец не возразил живым.

Яну эта мысль показалась не такой уж крамольной. Возможно потому что Богдан умер на его руках, а возможно потому, что из-за него Ян сам несколько раз должен был уже умереть. В любом случае, ирландец прав – мертвому пожитки ни к чему, а ему будет польза, послужат во благо.

Бутевич вернулся в посольский двор и выпросил имущество Друцкого.

Вырученного на рынке за него хватило с лихвой на обратный путь. Ян переложил в сумку лишь его свитки и крестик Друцкого.

– Считай ты снова нанят. Постарайся удержать меня от лишнего любопытства или не дай умереть от тупого ножа.

Они благополучно покинули Прагу в этот же день и направились в Польшу через Судеты...

На пятый день путешествия два путника пересекли Восточные Судеты через живописные Моравские ворота. Ян любовался подножиями сплюснутых гор и холмистыми берегами Вислы. Они покинули чешские земли и оказались в Малой Польше. По пути странников лежала столица польского государства и Ян непременно хотел пойти через Краков.

В дороге по Польскому королевству не лишним было попросить помощи у чудотворной иконы Божьей Матери Песочной. Защитнице этих земель. Ян бывал здесь, даже успел немного поучится в Ягелонском университете, пока не бросил его три года назад. Поэтому город знал хорошо. Но не только религиозные чувства и студенческие воспоминания тянули его в Краков. Здесь Бутевичу предстояло получить первые инструкции перед Вильно. Где-то недалеко от Главного Рынка жил связной Габсбурского двора.

– Заночуем в столице. Нам нужно увидеть икону Божьей Матери Песочной.

Ян не хотел посвящать наемника во свои тайны. Летард был глубоко богобоязненным человеком, поэтому не возражал. Однако наемник хорошо разбирался в людях и пятой точкой чуял неприятности, а потому по приезду в Краков глаз не спускал с Яна.

Бутевич не знал, что в это же время в Кракове еще находился его патрон, Радзивилл Сиротка. Возможно, будь жив Друцкий, они тут же и встретились и его судьбой Сиротка распорядился тут же.

– Мне нужно встретиться с одним человеком. Устрой нас вон в том постоялом дворе на ночь. – распорядился Бутевич, когда они оказались в столице Польского королевства.

– В последний раз, когда я отлучился, тебя бросили в заточение.

– Не переживай. Здесь я учился почти год. Знаю, что по чем.

Летард не послушался и жестко осадил литвина:

– Меня не волнует, кому ты служишь, и какие делишки промышляешь. Я должен быть поблизости, чтобы опять не потерять хорошего заказчика.

– У меня встреча инкогнито.

– Можешь хоть трахнуть королеву, но один не пойдешь.

В итоге Летард увязался за Яном, пообещав ждать снаружи, в какой бы дом или бордель тот не пошел.

Бутевич нашел своего связного через викария Флорентийского костела, служившего духовником у королевского чашничего. Посланника по условной фразе пригласили в дом за Старым местом, где жил этот шпион. Поразительно, как много людей могли догадаться об этом, но относились к таким делам прохладно.

Ян вышел через полтора часа, вспотевший, вымотанный и чувствуя себя попранным. Он запомнил каждое слово, удивляясь, насколько широки связные в Вильно и других городах. Но юноша многое отдал бы, что бы не знать этого. С другой стороны шпионская жизнь придавала тонуса, он уже подумывал, какую выгоду для себя из этого можно извлечь.

Ему не терпелось сходить в таверну, но сначала требовалась очистить грешную душу.

– Встречаемся в таверне “Шалены кныр” – указал полочанин рукой в конец заулка.

– А ты куда?

– Мне нужно все же преклониться перед Божьем Матерью Песочной.

– Пойдем вместе.

– Это костел, протестанту будет скучно на мессе. Да и никого в святом месте не убивают.

– Вот и проверим, – не унимался наемник.

– Жди меня в таверне и заплати за ночлег. Выпивка за мой счет. – приказал Ян.

Против последнего аргумента возразить было сложно и наемник смиренно взял под узды лошадь компаньона.

Ян поплелся вымаливать грехи.

Костел Святого Флориана находился в двух улицах ходу и еще он успевал на вечернюю мессу.

Скульптура мученика – святого Флориана безразлично взирала с фронтона на суетящуюся паству. У входа в атриум было людно. Возле костела толкались и теснились повозки и кареты, возничие то и дело окрикивали то лошадей, то друг друга. Ко входу чинно шествовали целыми семьями из благородных сословий: мужчины в обшитых серебром и золотом жупанах, перевязанные тяжелыми длинными поясами, женщины в дорогих, темных платьях, закрытые с головы до ног. Сновали попрошайки, призывали торговки и просили милостыню калеки.

Ян сразу заметил ее в толпе. Красивая кабета с изящной талией, которую даже нелепая пышная пачка не могла скрыть. Ее вуаль приоткрывала миленькое личико и белоснежные длинные волосы, уложенные на голове блестящими камнями. Паненка была любезна с детьми и нищими, что-то мила щебетала, раздавала гостинцы, которые несла сзади неприметная служанка с большой плетеной корзиной.

Внимание полочанина привлекали щедрость и улыбка, с которой она одаривала нищих и юродивых милостыней.

Бутевич невольно заинтересовался прекрасной особой и захотел подобраться поближе.

– Кто эта женщина, которая одаривает их? – осторожно спросил Ян у ближайшего юродивого, плетясь немного позади процессии.

– Как же? – удивился калека, – Это госпожа Любомирская, то есть Збаровская, сестра краковского жупника.

– Имя у нее есть?

– Панна Анна, – как не знать, весь Краков почитает ее.

Расспросить подробности в шумной толпе не вышло. В следующий момент все произошло так быстро, что никто не заметил. Лишь Ян, который не сводил глаз с паненки, увидел кражу.

У торговки рядом с костельной площадью, из-под мышки вырвался петух и понесся искать себе спасения между ног паствы Флорентийского храма. Горе-хозяйка бросилась вслед, чуть ли не толкая почтенных панов и паненок. Небольшая процессия невольно переключилась на злощасного петуха, ругая ее непутевую хозяйку. Этим воспользовался малолетний воришка, сновавший рядом, запустив свою детскую ручку к дамскому кошельку у панны и ловко стянув его.

Похоже хозяйка сама увлеклась сценой с поимкой петуха и не заметила кражи. Но Ян стоял близко и все хорошо видел.

На беду воришки, тот решил ретироваться как раз в месте, где стоял Ян. Он хапнул малого за ворот и грозно приказал:

– Ну-ка отдай то, что украл!

Воришка попробовал дернуться, но рука Яна железно сжала мальчишку. Видя, что не вырваться, он шмыгнул носом и протянул украденный кошелек.

– Пшел вон! – Ян забрал вещь, пахнущую духами паненки.

Воспользовавшись моментом воренок мигом исчез.

Бутевич, набравшись отваги, шагнул в толпу и окрикнул ее:

– Госпожа! Покорнейше...

Прекрасная особа обернулась и с любопытством посмотрела на юношу, но ответить не успела.

– Что тебе нужно оборванец, исчезни! – вместо приветствия встретил чужака грозный мужской голос. Это был небогатый шляхтич с рукой на рукоятке сабли, видимо приставленный братьями или мужем богатой паненки для охраны.

– У вас украли это, госпожа. Я только хотел вернуть вашу вещь. – юноша с опаской протянул украшенный жемчугом кошель.

Лик дамы озарился красивейшей улыбкой:

– Оставь его, Себастьян. Не видишь, это благородный юноша.

“Ага, благородный!” – про себя ухмыльнулся Бутевич. Можно было представить, каким выглядел он, запыленный, загорелый и грязный после недельного перехода. Но она ему улыбалась!

– Это милостыня для костела. Сегодня вы спасли меня от неловкости. Могу я узнать имя своего спасителя? – щебетала Анна, пряча принятый кошелек.

– Ян, ваша милость! Меня зовут Ян Бутевич из Полоцка. К вашим услугам! – под загорелым лицом и грязным камзолом в нем выдавалась жаркая юношеская энергия.

– Ах, вы забавный юноша, Ян. – и ушла в храм.

Ян стоически выдержал вечернюю мессу, все время высматривая свою новую знакомую. Сам того не понимая, ему еще хотелось с ней почему-то поговорить, что-то сказать.

Еле выждав, когда ксендз закончит проповедь, Ян наскоро приложился к иконе Божьей Матери и намеренно задержался у выхода, выглядывая панну. Когда она поравнялась, литвин окрикнул свою ее под выдуманным предлогам:

– Простите мою дерзость, госпожа, но могу я узнать ваше имя? Месса была сегодня великолепна с вами.

Анна даже не успела ответить, как рядом с ней появился дюжий усатый шляхтич и отборным польским матом обругал Яна.

– Пусть ловит жулье, и не смеет внаглую заляцацца к благородным дамам!

Любомирская-Збаровская пыталась что-то сказать, но это не смягчило ратника ее мужа, который вывел ее из костела.

Дело бы дошло и до мордобоя, но в толпе это было непросто устроить и Ян как мог громко извинился перед панной и паном, ретировался.

Даже гонимый как собака, он еще раз увидел ее поддерживающую улыбку и был так счастлив, что светился и окрыленный чуть ли не вприпрыжку пошел искать товарища в таверну “Шалены кныр”. Смеркалось.

Наемник уже изрядно повеселевший, наевшись и напившись, коротал время в какой-то шумной компании рыцарей, что само по себе не походило на него. Видимо Летард решил отойти от привычных угрюмости и одиночества, таким образом, понижал себе и своему клиенту шансы на драку. Рука меньше будет тянуться к мечу, когда ударяет кружку с хорошим пивом собутыльнику.

Завидев Яна, Летард замахал рукой, приглашая присоединиться к их широкому столу, заваленному остатками жаренного кабана. На свою беду, Ян не стал отказываться.

Пировали дружинники Феликса Замойского, родного брата королевского канцлера и генерального старосты краковского Яна Замойского. Пока их господари посещали вечернюю мессу, слуги веселились за их здоровье.

– Подвинься, пусть сядет твой товарищ-ботвинник! – крикнул кто-то из поляков, – парень не широк, место много не займет!

– Хлопец не воевник, зато в науках сильнее тебя! – заступился за полочанина наемник.

Пьяные воины по-доброму загоготали.

– Это мой друг! Эй, Ян, ваше милость, садитесь с нами. Ешь, пей. – Оказалось, что Летард для разнообразия встретил таких же наглых мордоворотов как сам и они неожиданно сдружились.

– Расслабься, это люди Замойского, – шепнул на ухо Летард.

В руке Бутевича появилась увесистая глиняная кружка с терпким вином.

Едва он поднес кубок к губам, как в дверь таверны вломилась еще одна шумная компания. Рыцари за столом Яна заметно напряглись, похоже они знавали друг друга.

– Эй, похоже в Кракове закончились приличные места. Здесь распивает одна шваль. – сказал их главарь, судя по виду небедный шляхтич в окружении своих вассалов.

Бутевич видел, как у его соседа по лавки рука сама легла на рукоять сабли и сжалась, но потом мягко опустилась. Сидящие за столом не хотели поддаваться на провокацию.

Тогда их предводитель, довольный собой, имея за спиной полдюжины сильных воинов, подошел ближе. Он рассчитывал, что среди слуг заклятого врага не найдет себе ровни по сословию и богатству, и продолжил потешаться:

– Ваш хозяин без вас не справиться в борделе.

– Разве что там работает твоя мамаша, – равнодушно ответил глава личной охраны Замойского, чью годность хотели потоптать.

За столом снова дружно заржали, не обращая внимание на наглецов. Все знали, что кузена Збаровского год назад обезглавил в Варшаве сам король, а посему их род у приличных людей вызывал омерзение, не более. Тем более никто не хотел затевать без причины драки со шляхтичем.

Опальный шляхтич, зарделся, покраснел, но всем видом дал понять, что ему мерзко мараться о такие отбросы в этой таверне. Николай Замойский замешкался, раздумывая занять свободный стол в другом углу или вообще найти заведение получше, как его старшина крикнул на ухо:

– Смотрите, ваша млость! Тот клоп, что клеился к твоей жене! – тыча грязным пальцем в сторону Яна.

Ян, не понял, к чьей жене он клеился, но на всякий случай мельком глянул на сидящего напротив наемника. По его отвратительно гневной гримасе было видно, что Летард едва себя сдерживал, ему было наплевать кому бить морду, конюху или шляхтичу.

Потенциальный “рогоносец” злорадно ухмыльнулся и приблизился вплотную к столу из шести человек, грозно нависнув над мальчишкой.

– Правда, ты себе позволяешь себе трогать чужих жен? Выйдем мои ребята научат тебя манерам.

Бутевич не шибко бегал от драк, но у предательски сжавшийся желудок не желал бойни. У Яна с собой не было оружия, если не считать запрятанного в голенище маленького ножа с рукояткой из оленьего рога, которым он разделывал мясо на привалах. Но сейчас даже это ему не помогло бы против вооруженных обученных воинов.

К несчастью Збаровского, его рука потянулась за Яном как раз возле наемника и тот молниеносно перехватил ее, а затем схватил со стола виделец, который со всех сил пригвоздил им руку провокатора к дубовой столешнице стола.

– Тебе лучше подымать эту руку, – хладнокровно проговорил ирландец, хотя слова потонули в истошном вопле от боли шляхтича.

– Помогите, олухи! – вскричал он, тщетно пытаясь второй рукой вырвать виделец, застрявший в дереве.

В этот миг усмешки исчезли с физиономий его дружков за спиной. Старшина раненого шляхтича вместе со своим отрядом похватали сабли.

Тоже самое сделали рыцари за столом, разом вскакивая, опрокидывая лавки и обнажая оружие.

Пьяные драки польской шляхты были обычным делом в Польском королевстве, однако редко когда кто-то наносил тяжелые увечья друг другу.

Наемник не слыхивал о пьяных шляхетских драках в кабаках Короны, поэтому не собирался кому-то делать поблажки и первым делом зарядил эфесом меча в нос надменному Замойскому. Тот отлетел в короткий нокаут на деревянный пол, разорвав себе ладонь и освобождая пространство между Яном и своими слугами.

С мгновение пятнадцать человек приглядывались, а потом с криками бросились друг на друга. Таверну заполнили звуки драки, с руганью, стонами, звоном сабель, ломающейся мебели и летящей посуды...

Ян успел увидеть серебряную искру сабли, молнией летящую ему в лоб, и зажмурил глаза, прощаясь с жизнь. Дзинь! Перед самым носом саблю остановил выставленный вовремя меч наемника.

Драка разгоралась...

Летард отразил новых замах, попутно послав кулаком обидчика валятся рядом со своим хозяином и поспешил раздать тяжелые удары остальным. На помощь поспешили его новые друзья по выпивке, накинувшиеся на виновников драки с не меньшим азартом.

В тесном пространстве было трудно размахивать саблями, поэтому рыцари, разобрав себе противников мутузили друг друга и руками.

Новые знакомые Яна вместе с наемником начали теснить напавших, казалось, еще чуть-чуть и те получат хороших тумаков и будут отсюда вышвырнуты.

Но на звуки драки в таверну ворвалось еще пятеро всадников, одетых в тяжелые латы. Расстановка сил сменилась не в пользу воинов Збаровских.

В это же время пришел в себя Замойский и взревел от задетой шляхетской годности.

Это было почти в двух шагах от Яна, который стоял вжавшись спиною к деревянному столбу и держа обломок стула перед собой как щит.

Увидел, своего обидчика, Николай Замойский оголил саблю и двинулся на Яна.

Юноша вынужден был защититься, присел и толкнул чужака в колено со всей силы, даже не понимая, что посмел ударить шляхтича.

Тот упал на одно колено и еще больше взревел, разбрызгивая повсюду кровь с раненой руки. Наконец он встал, уперевшись на стол и занес с плеча саблю над безоружным литвином.

В этот момент глаза шляхтича широко раскрылись, а зубы стиснулись до скрежета. Из его груди высунулся кончик окровавленного меча Летарда.

Наемник сдержал свою клятву и не дал убить Яна.

Однако такой выходки не оценили даже слуги Збаровского. Убийство шляхтича, тем более такого, сулило неприятные последствия.

Подоспевшие всадники бросились на помощь умирающему хозяину, но тому уже не нужна была их помощь. Замойский со стоном завалился на бок как только ирландец вытащил из него свой меч.

Тут же на Летарда обрушилась четверо латников. Возможно в обычной форме, он раскидал бы их как щенят, но усталость и выпитое вино замедлило реакции наемника. Его потеснили и кто-то засадили ему в живот саблю, а затем пустили под ноги, пока в таверне пытались отбить труп хозяина. Шансов выжить у Летарда не было и он остался лежать в полумраке, на полу. Таким его и запомнил Ян, храбрым и глупым.

– Хватит! – крикнул Ян, – Сколько еще нужно смертей?

Все рыцари услышали его, две смерти, включая именитого шляхтича, казалось всем более чем.

– Пусть разбирается маршалок! Хватило на сегодня! – сплюнул предводитель Збаровских, опуская саблю.

Все в таверне со негодованием опустили оружие.

– Этот сученышь должен ответить! – ткнул тот самый старшина мертвого Замойского сломанным пальцем на Яна, простоявшего почти всю драку у стены.

Ни жив, ни мертв, Бутевич даже не сообразил ничего, как почувствовал чей-то ярый хук в живот, отчего в глазах потемнело.

За литвина больше некому было вступиться и его выволокли на улицу дружинники рода Замойских. Двое держали его за выкрученные руки, третий достал из под седла веревку и начал вязать петлю.

– Вздернуть его! – кричали возбужденные рыцари.

– Это он виноват во всем!

Яна схватили и попытались всунуть в висельницу, словно вора и злодея. Он к этому моменту пришел в себя:

– Стойте! Я требую справедливого суда! Требую королевского суда!

Произвели ли эти слова на затуманенные гневом умы ляхов, не удалось узнать. Рядом появился еще один конный отряд. Эта была городская стража.

Самосуд остановил квартальный войт, услышав, как юноша требует соблюдения закона Болеслава на польском.

Шляхтичи без препятствий разошлись и ретировались, помогая своим раненым товарищам.

С шеи Яна сняли петлю, и крепко связали руки за спиной. Его под конвоем увезли в городскую тюрьму и запихнули в камеру, где находились такие же бедолаги, как он.

Суд.

“Сидеть в остроге начинает входить в привычку” – подумалось Яну, пока он пробуждался в прогорклой тюремной камере перед рассветом.

Его соседями были два бюргера, гораздо старше Бутевича.

Из разговора следовало, что один был наказан за земельный спор с соседом, другой – за долги перед гильдией кузнецов. Оба ожидали суда.

– Как ты оказался здесь, хлопец? – молвил седой ростовщик, задолжавший за руду кузнецам.

Ян вкратце пересказал свою потасовку в трактире, упомянув про услышанные фамилии Збаровских и Замойских.

– Наслышан о шляхетских драках. Не понимаю только почему они так сильно друг друга ненавидят? – недоумевал юноша.

– Как? Ты не знаешь о Самуиле Збаровском? – удивился один из сокамерников, отнявший земельный надел у соседа.

Бутевич покачал головой. Три года учебы за границей выбили его из новостей Королевства.

– Это было неслыханно! – воодушевился возможностью рассказать старые новости бюргер. – Год тому в Кракове король отрубил голову пану Самуилу. Высокородному шляхтичу! За провал в молдавском походе...

– Неслыханно то, что его лишили дворянства, выгнали из страны. – вмешался в рассказ второй сокамерник. – А он, мерзавец, вернулся и распускал слухи, что покончит с самим королем. Вот и поплатился.

– Твой ум помутнел от тюремной вони? Казнь шляхтича! Без суда? Это позор для короля! – не унимался первый.

– Зачем наговаривать на нашего короля? Говорят, прика схватить и привезти в столицу твоего мерзавца дело рук Яна Замойский, коронного канцлера и шурина короля.

– Но обезглавили Самуила с согласия короля!? А? Еще и прилюдно! Не слушай его, юноша, наш король человек бес чести и его часы сочтены, без поддержки польского шляхетства ему не усидеть на троне, побежит как Генрих Валуа на стою родину, в Трансильванию.

– Хорошо, что в Польше не все такие дурни, как он, – кивнул другой сосед на земляка, – вокруг короля и нашего канцлера теперь остались приличные люди, не ровня этим!

В тюремной камере воцарилось тягостное молчание.

– В драке, я услышал, как его звали, “ах, бедный Николай” – вслух припомнил Ян.

– Николай Збаровский?! Да ты убил самого Збаровского, брата Самуила по матери. Ротмистра королевского и старосту шидловецкого.

– Я не убивал никого, это мой наемник. – повторился Ян.

– У простого школяра есть свой наемник?

– Где его тело? Кто-то сможет подтвердить твои слова?

Ян с сожалением припомнил лица в темной таверне, но это было все, что он мог сказать.

– Не важно. Они сделают тебя виновным. – заключил первый сосед.

– Твоя участь печальнее нашей. Не сносить головы за такое. – поддержал и второй сосед.

В неизбежности скорой казни Бутевича его сокамерники были единодушны, поэтому смотрели на паренька, как на приговоренного, хоть и с сожалением.

– Но я никого не убивал... – никто уже его не слушал.

“Возможно и так”, – Ян понял, что убив еще одного Збаровского, вляпался в центр политических интриг королевства, на него захотят повесить убийство шляхтича, невзирая на невиновность.

“Ну ничего!” – храбрился Ян – “Они просто так не возьмут меня. У меня есть голова на плечах и язык подвешен, пусть только начнется процесс”.

Такой процесс начался на следующий день. Яна, как простого горожанина захотели судить в гродском суде.

Его привели к простой кабинет, где был всего лишь староста квартала и писарь. Неполный состав гродского суда говорил лишь о несерьезном и поверхностном отношении к его делу. Возможно потому, что ростовщик железной рудой из его камеры был прав – все считали, что он пойман “с лицом” и его участь очевидна.

Небольшой допрос напомнил Бутевичу, что он еще недавно сам участвовал в допросе лейпцигской ведьмы Ингры. Теперь он понимал лучше, что значит судить невиновного...

Но Ян не был безропотным ягненком, идущим на заклание! Он знал свои права, верил в справедливость и готов был ее отстаивать.

– Как был убит покойный шляхтич Замойский? – монотонно перешел староста к материалам дела после установления личности Яна.

Вместо ответа Бутевич уверенно заявил:

– Я гражданин Полоцка. А Полоцк имеет Магдебурское право, поэтому мое дело не может рассматривать копный суд.

Судья так удивился, что на минуту потерял дар речи. В его голове дознание и суд должны проходить по другому плану. Но этот настырный юнец был прав. Бельский привелей 1564 года не позволял судить ему жителей городов, которым даровано магдебургское право.

– Хорошо. Твое дело передается бурмистру. Дальше тебя рассмотрит городской совет.

Но Яна и это не устраивало:

– Мой патрон – имперский князь и маршалок княжеский Николай Радзивилл. А раз так, то и суд бурмистра тоже не может меня судить.

Судья в гневе отбросил перо, собираясь обругать самонадеянного умника. Но вовремя сдержался. Даже в Кракове хорошо знали, кто такой Радзивилл Сиротка, один из некорановаванных королей Литовии. Дела таких людей мог рассматривать только король. Судья в отличии от Бутевича знал, что Радзивилл в это время был в Кракове, и вмешайся он по этому делу, суд был бы громким. А это значит снова лишнее внимание и немилость к Кракову со стороны короля. Стефан Баторий итак уже год не показывался в своей столице, предпочитая ей пригород –Неполомице.

– В таком случае, юноша, остается суд у Малопольского воеводы. Он вправе рассматривать княжеские дела, если вы докажете интересы своего патрона.

– Мне нечего доказывать. У меня на руках рекомендации к Ежи Радзивиллу и меня ждут в Вильно.

– Подождут, – небрежно обронил писарчук, снова беря перо, – Сразу предупреждаю, воевода очень занятой человек и вам ,молодой человек, долго придется ожидать его.

– Я не могу ждать. Требую встречу с обвинителем.

– Ничем не могу помочь. Радуйся, что жив, а не болтаешься на висельнице.

На этом первый суд закончился. Несмотря на познания Яна, спасшие его от неминуемого приговора, дело было далеко от завершения.

После этого Ян прождал в камере три дня пока его снова не вызвали.

– К тебе пришел посетитель. Веди себя смирно или получишь плетей. – с ходу сообщили ему.

Бутевич немало удивился. Он надеялся на продолжение суда. В Кракове у него имелись знакомые, но кто мог знать, что он здесь?

Еще больше юноша удивился, когда его привели в комнату гродского судьи, где за столом сидела знатная дама. Ее лицо было закрыто черной вуалью, но Ян тут же узнал паненку.

– Это вы? – меньше всего Ян ожидал увидеть Анну, из Флорентийского костела – вдову Николя Зборовского.

Она приподняла вуаль, как бы отвечая на его вопрос, показывая свои заплаканные глаза. Анна выглядела немного старше Яна, но в этих пресных и тухлых стенах ее красота была эталонной.

– Как только я услышала, что судят некого полочанина, догадалась, что это юноша, который любит ловить воришек. – краешком губ улыбнулась кабета.

Юноша всем телом напрягся, ожидая, что вот вот обрушиться на него гневная тирада женщины, подкошенной горем из-за смерти мужа. Убитого, между прочим, на глазах Яна, ради защиты его жизни.

– Прошу прощения за своего наемника.

Анна оценивающе смотрела на юношу, взгляд на ее милом личике застыл во властном жесте, привыкший повелевать только движением век. Однако она не собиралась ругаться, обвинять и кричать на него.

– Ты хороший человек. Просишь прощения за покойника. Только вот его тела так и не нашли.

“Возможно его похоронили люди Замойского, с которыми он пил” – промелькнула мысль в голове Бутевича.

– Но разве не этого вы желали услышать? – склонил голову Ян, стараясь вложить в свой голос как можно больше уважения.

– Я хотела тебя поблагодарить. – неожиданно сказала Анна, наслаждаясь замешательством юноши.

Ян осмелился поднять глаза, понять, не ослышался ли? “Поблагодарить?”.

– Теперь я стала свободной женщиной. Мой муж был не самым примерным супругом и человеком.

Бутевич почему-то тоже глубоко в душе обрадовался тому факту, что Анна тяготилась этим браком и теперь была свободна, но вслух ничего говорить не стал.

– Что ты хочешь получить в награду? Мой брат – влиятельный человек в Кракове.

Конечно, Ян не слышал про ее брата, Себастьяна Любомирского, жупника краковского, владельца соляных копей.

– Прошу назначить воеводский суд как можно скорее. Я невиновен.

– И это все? – паненку забавляла даже такая незначительная для нее просьба.

– Меня ждут в Вильно. – добавил юноша.

– Ах, мне нравиться твоя самоуверенность. Даст господь, сведемся. – Анна поправила вуаль и удалилась не прощаясь.

На этом их первое свидание было окончено.

Зато Анна выполнила свое обещание.

За Яна хорошо попросили, потому что сразу к вечеру он был у малопольского воеводы.

Главный польский судья оказался человеком Анджея Опалинского, маршалка великого коронного. Он быстро вник в предоставленные материалы по делу, показания очевидцев, и понял, что настоящего убийцу Замойского уже не покарать, потому что он сам пал в пьяной драке.

Полочанину назначили суд в обвинении за то, что он поднял руку на шляхтича. Обвинения в убийстве уже не выносилось. Но даже за удар шляхтича полагалось шесть месяцев заточения.

– Признаешь, что ударил шляхтича?

– Признаю, Ваша милость. Но только когда он занес надо мной саблю. Я же был безоружен и вынужден был защищаться.

Это воеводе тоже было известно. Деликатность дела заключалась в том, что литвин был не совсем обычным школяром, цели его визита из Праги в Краков косвенно были известны. В данном вопросе, вопросе союза Габсбургов и Романовых поляки выступали против, поэтому воевода понимал, что Ян должен попасть к своему патрону в целости и сохранности.

– Весьма повезло, вам, юноша. Вдова покойного не выдвигает к вам никаких требований.

Конечно, на это решение еще и повлиял немалый залог, который внесла Анна Любомирская за Яна.

– Но есть одно условие. До Вильно вы поедете в более надежной компании.

– Ваша милость, разрешите перед этим завершить свои дела в городе?

Воевода согласно кивнул и отпустил Бутевича. Дело было окончено.

Ян конечно же понял, что Анна не только добилась скорейшего суда, но повлияла на его освобождение.

Он разыскивает ее дом и сразу же едет туда, где Анна получает от него оплату долга до самого утра...

Уже на следующий день литвин сидел в обозе монахов бернардинцев, которые должны были присмотреть за ним и доставить юношу в целости епископу Вильно.

Он не знал, что братья-монахи получили строгий наказ доставить его в монастырь и передать там под особое наблюдение...

Глава 6

20 августа 1585 г

Виленская резиденция биржианских Радзивиллов

«Oderint dum metuant» — пусть

ненавидят, лишь бы боялись

Большой белоснежный алан с короткой мордой и стоячими ушами величественного возлегал у ног хозяина, будто играя роль дорогого придатка к своему владельцу. Пес знал о своем статусе, о силе, о своем месте, и, конечно же, звериным чутьем понимал, что человек, кому он посвятил безграничную песью преданность, тоже был очень важным и сильным. Огромная псина считала долгом лично обойти, обнюхать каждого нового посетителя, который появлялся в кабинете у некоронованного правителя Летувии. Запахи знакомых людей, нужных хозяину, пес терпел, неспешно бросая гордый взгляд и с независимым видом умащивая свою тушу на любимом месте возле роскошного письменного стола, украшенного львиными лапами.

Его хозяин, увлеченный изучением утренней канцелярии, совершенно не замечая ни своего верного друга, ни слуг, ни просителей.

Кристоф Радзивилл, больше года занимал высшие посты в княжестве. Виленский воевода, гетман литовский, влиятельный магнат, сидевший в передней раде ближе всех к королю, первый среди равных...

Искушенный в битвах, князь отлично разбирался в политических интригах, железной рукой правил страной, оправдывая свое прозвище “Перун”. Но “громовержцу” полученную власть приходилось постоянно утверждать. Управлять страной без конца мешали ляхи со своими кознями вокруг короля, в планы постоянно вмешивались союзники и враги. Всякий неизменно пытался испытать на прочность силу и терпение Перуна.

Но более остальных донимали родственники.

На столе Кристофа лежало любезное письмо двоюродного брата

– «Любезный кузен... с просьбой определить своего воспитанника, Яна Бутевича, на службу в Великокняжескую Канцелярию».

гласило письмо двоюродного брата Николая Сиротки.

Просил кузен не только как первый дворянин княжества, но и как великий маршалок, формально решавший вопросы новых назначений на должности во всем дворе. Вот только беда – на деле великий маршалок давно устранился от своих обязанностей. Сначала уехал в Святую землю, теперь по состоянию здоровья безвылазно сидит в пределах Мира и Несвижа. Все свалилось на плечи гетмана.

А ведь их отцы, родные братья, вместе управляли княжеством...

Впрочем, кузена, Николая Сиротку, всегда отличали своеволие и непредсказуемость, непомерные даже для Радзивиллов. И тем не менее между братьями водились добрые, дружеские отношения. Долг вынуждал Перуна рассмотреть кандидатуру этого Бутевича.

Тем паче об этом самом Бутевиче говорилось еще в одном письме, лежавшем на столе воеводы. Адресатом был единоутробный брат гетмана, епископ Вильно, наместник короля в Инфлянтах, Ежи Радзивилл.

Как бы Перун не желал вмешиваться в дела родичей, но этот юноша умудрился получить рекомендации и расположение от обоих братьев, разных по характерам и политическим убеждениям. Вот это уже вызывало интерес, любопытство. Такие вещи никогда не были случайностью, уж Перун хорошо разбирался в знаках Фортуны.

Кристоф позвонил в колокольчик, чтобы слуга пригласил просителя, ожидавшего в приемной Виленской резиденции.

В покой вошел осунувшийся статный юноша, который смело смотрел умными, горящими глазами. Его заношенная монашеская ряса бернардинцев выглядела весьма и весьма скромно в роскоши дворца.

Белый алан, учуяв незнакомого человека, поднялся на мощные лапы и неторопливо направился обнюхивать молодого человека, пахнущего ладаном, книжными клопами и потом молодого тела.

У Перуна была маленькая привычка, хитрость, о которой почти никто не знал. Делая вид, что занят бумагами, он краем глаза следил за собакой и реакцией новых посетителей. Если пес после знакомства уходил в угол от собеседника, значит человек ему не понравился. Перун всегда доверял чутью питомца и не откровенничал с посетителем, которых отвергал его алан, кем бы тот не был.

Яна пёс принял благодушно. Более того лег рядом, беззаботно сложив лапы.

Магнат малость удивился такой доверчивости к простолюдину, однако псу он доверял больше, чем сыну купца. Поэтому Виленской воевода милостиво решил выслушать юношу и разрешил ему говорить.

Ян, косясь на своего неведомого спасителя и помощника, честно рассказал новому господину все, что знал.

Про Лейпциг, охоту на ведьм, про бунт и свою скромную роль, потому что у него не было выбора. Про Прагу, интриги Друцкого и письмо, которое он порвал, спасая жизнь. Рассказал и про встречу с вице-канцлером императора, что удивило даже князя. Поведал про драку в Кракове и как избежал незаконного обвинения и виселицы.

К счастью, воевода не стал уточнять причины помилования Яна в Праге. Иначе тому пришлось бы врать, о том, что уже был завербован Габсбургами, с которыми у Перуна не всегда были теплые отношения...

Говорить Ян был мастак, поэтому даже искушенный вояка и высокородный магнат Кристоф Радзивилл невольно заслушался рассказом, мигом оценивая и сопоставляя услышанную информацию в своих интересах.

“Как бы там ни было, человечек казался полезным, пусть и безродным. Такого лучше оставить при себе, а там и поглядим на что он сгодится”. – сделал вывод князь и приказал:

– Что ж. Мой дорогой кузен поручил тебе становиться на службу в столице. Приступай сегодня же к делу при Великокняжеской канцелярии. В должности помощника писаря.

Ян не верил своим ушам, стоял и трепетал, испытывал шальной восторг. Еще бы, сам Перун, живая легенда для всех мальчишек и рыцарей в княжестве, оказывал такую милость сыну полоцкого гарбара.

На самом деле Перун решил приблизить Яна ко двору и к канцлеру Воловичу, чтобы разобраться с подскарбием литовским Яном Глебовичем, с которым имел давние трения.

– Твое первое задание. Справишься – и возможно докажешь на деле, что готов послужить дому Радзивиллов. – глава семьи с ходу дал понять, на кого теперь должен работать Ян...

Прошло две недели.

Ян Бутевич с высоко поднятой головой шествовал в утренних сумерках по осеннему Вильно. Наслаждался первым холодным обжигающим сентябрьским воздухом и своим новым положением. Ему нравилось все или почти все, что он делал в этом городе.

Семья, приютившая его, жила в добротном глинобитном домике с красной черепичной крышей, почти у самой Острой брамы. Хозяева – муж с женой, долгое время служили при дворе Радзивиллов, с радушием выделили ему угол с лавкой. Люди оказались добрыми, в первый же день, помогли пареньку в незнакомом городе приодеться, показали короткий путь через дворы до службы, познакомили его с тамошней челядью.

Сегодня Ян ночевал дома, что считалось редкостью в его новой бурной жизни, в которую он с окунулся с головой. Помощник писаря заводил много новых знакомых по службе, которым нельзя было отказать в приглашении на обильные застолья и веселья. Обычно у этих же знакомых он и ночевал. Хозяйка, уже привыкшая к редким и поздним возвращениям Яна, по обыкновению вставала затемно, чтобы протопить печь и наготовить «сняданак» мужу и большой ораве детишек. Яна она тоже сегодня сытно накормила кибинами с бараниной и свежим молоком.

Выспавшись и отведавши хорошей домашней еды, полочанину не терпелось начать новый день.

Ян специально прохаживался по Замковой улице, где стояли богатейшие трех-, а то и четырехэтажные особняки, чтобы мысленно представить, как он будет жить здесь когда-нибудь в таком же дворце со своей красавицей-женой...

Такие мечтания не мешали ему ловить по дороге улыбки и смешки торговок и купчих, вытаскивающих утренние лохани и товары. Еще бы - Ян сменил грубую бедняцкую рясу на приличный костюм: добротный коричневый кафтан по итальянской моде - с расшитыми плечами и зауженной талией, небрежно накинутый сверху красный плащ, застегнутый с правой стороны, красная магерка на голове, обтягивающие черные штаны и сапоги с заостренными носами.

За годы своих странствий вдалеке от родного Полоцка, Ян твердо усвоил мудрость древней персидской пословицы “одежка делает человека” и всегда считал делом чести вкладываться во внешний вид. Потому и выглядел молодой человек как состоятельный бюргер, цепляющий взгляды молодых виленок.

– Привет, Янчик! – между делом, среди торговок были и те, с которыми Ян уже успел познакомиться ближе.

На часах городской ратуши стрелки показывали половину девятого, и юноша поторопился. За ратушей с торговыми рядами путь сворачивал к Гедиминовой горе, прямо к резиденции епископа Ежи Радзивилла и высоким стенам Великокняжеской Канцелярии, по совместительству дворцу Перуна.

Ян не переставал удивляться, насколько здесь, в Вильно, это имя имело огромный вес. Поговаривали, что Радзивиллы вели родословную от самого Лидзейки - языческого жреца, сумевшего растолковать Гедимину сон о Железном волке. Так ли это были или нет, сами Радзивиллы никогда не опровергали этих слухов. Но их стремление строить резиденции вокруг горы Гедимина, под которой князю и приснился воющий Железный волк, красноречивее всяких слов указывало на стремление быть литовскими князьями. И мало кто осмеливался посягнуть на это право. Роскошные дворцы с садами здесь стояли по обоим берегам Немана, подтверждая могущество здешних владетелей.

Молодой служка с плохо скрываемым волнением приближался к южным крепостным Воротам Канцелярии, не в силах до сих пор привыкнуть к мысли, что он допущен в самое сердце управления государством. Правда, его каморка находилась всего лишь в подвале самого маленького флигеля, с узким окошком, но Бутевича каждое утро переполняла гордость шагать по мощеной площади, по которой ходили короли и князья.

По пути помощник писаря успевал отвешивать поклоны здешнему люду, включая среднюю и зажиточную шляхту. Конечно же многие еще не знали Яна, либо знали, но считали лучше вступить в медвежье дерьмо, чем ответить простолюдину.

Немногие отвечали Яну взаимным сдержанным кивком - стражники, привратники, послушники у входа. Смиренно поздоровался настоятель костела, в котором юноша исправно посещал все мессы, хотя Ян успел завести себе духовника среди монастырских бернардинцев.

Начальник русского отдела, где поставили служить Яна, всегда приходил к девяти утра, и подчеркнуто держался высокомерно, показывая всем видом пропасть происхождения между высокородным паном и неизвестным юридиком. Казалось, он выказал бы больше внимания бездомному псу, чем Яну, не будь нужды помыкать им.

Общался он всегда обрывками фраз в виде приказов и поручений, которые произносил свысока и нехотя, будто через силу.

Так что Ян взял за привычку быть на месте на полчаса раньше и успевал подготовить все дела, полученные накануне. Юноше быстро давались и русский устав, и латинская пропись, поэтому у его руководства не было причин для взбучки, зато в избытке имелись новые поручения.

Впрочем, Яну покровительствовал сам Перун и по большому счету было плевать на панские замашки мелких начальников. Бутевич - вольный человек от рождения и не испытывал желания снимать шапку перед каждым жупаном, расшитым дорогими мехами и золотом.

Но главное сегодня был важный день – Яна должен был утвердить сам канцлер.

Вообще на работу в Канцелярии, святая святых политического Олимпа страны, полагалось и одобрение короля. Но Баторий так редко бывал в Вильно, что для такой мелочи достаточно было повеления Астафия Воловича. Даже в отсутствие короля жизнь Большой Канцелярии не прекращалась ни на день.

Когда в каморку с писарями и их помощниками зашел начальник русского отдела, придирчиво осматривая каждого, молодой служка исправно орудовал пером на своем месте.

– Подготовился? Собирайся! – рявкнул пан, с усилием взглянув на Яна. Тот знал, что час пробил, его отведут в центральный дворец на второй этаж, к самому канцлеру, куда допускали только самых приближенных.

Пока они шли, Ян размышлял про себя, как сильно пересмотрел отношение к службе в Великом Княжестве, на каждой вечерней мессе горячо молился за своих патронов, благодарил Бога. Ян втайне начал потихоньку презирать всех, кто считал себя врагами Радзивиллов, а если не врагами, то недоброжелателями – и их тоже учился ненавидеть. Именно поэтому Бутевич с неистовым запалом воспринял свою миссию уличить литовского подскарбия, Яна Глебовича, в поступках, несовместимых с должностью подскарбия.

Уж какие общие судьбы не связывали эти великие дома, но только главный казначей все делал поперек воле Виленского воеводы Кшиштофа Миколая Радзивилла Перуна...

Размышления не мешали Яну впиваться глазами в роскошные залы с кессонными потолками, британскими креслами, итальянскими гобеленами и китайскими вазами, запоминать каждую мелочь.

Лакей привел его в небольшой кабинет с длинным столом, за которым удобнее было трапезничать, чем подписывать бумаги. На столе стоял маленький храм, искусно сложенный из маленьких деревянных палочек – в нем угадывались не только православные барабаны и купола, но шпилеобразные башенки по краям. Невольно залюбовавшись макетом, Ян не заметил, как в комнату кто-то вошел.

– Доброго здравия! – окликнул голос за спиной.

Ян резко обернулся. Вошел глубокий старик с сивой бородой, немного растрепанными седыми волосами, в простой черной рясе и небольшим золотым крестом на цепочке. Его добрые глаза открыто и услужливо смотрели на гостя.

Ян полагал, что это очередной прислужник или духовник, готовый отвести юношу к своему хозяину, и уже почти собрался открыть рот, чтобы спросить что-то в духе «где его светлость, канцлер», но слава богу не успел.

– Детишки мне подарили. Вот думаю заложить здесь. – по-свойски вставил старик, подходя ближе к макету храма.

– Думаю, вспомнят добрые христиане и замолвят перед Господом пару слов за мою душу. Нравится? – с интересом спросил дедушка.

До Яна начало медленно доходить, кто перед ним на самом деле стоит. Белая борода, почтенный возраст – это и был Астафий Богданович Волович, защитник государства и великий канцлер. Не может быть! Яна до последнего терзали сомнения. Канцлер так скромно одет и так просто ведет себя? С трудом верилось, что перед ним стоит могущественный магнат с древней известной фамилией и так просто спрашивает его «нравится ли», как отец спрашивает сына совета, когда тот стал взрослым.

– Похоже на родную Софию, в Полоцке. – негромко ответил Ян, с ужасом осознавая, что не поздоровался в ответ.

Но, похоже, канцлера это совсем не беспокоило:

– Славный город. Я уговаривал господаря не трогать Софийский собор. Это святыня, место заступницы земли нашей... Выходит, и ты сын земли Полоцкой?

– Да, ваша милость! Родился и рос до 16 лет там.

– Обучался в Лейпциге? – казалось, канцлер все он нем знал, но все равно спрашивал.

– Окончил факультет права.

– А все же в чем твоя цель? – неожиданно спросил Волович, не меняя добродушного тона, присаживаясь за лавку.

Бутевич был застигнут врасплох. В голове прокрутилось множество вариантов ответа. Что имел ввиду канцлер? Неужели ему известно о шпионаже в пользу Габсбургов или Радзивиллов? Или задании Перуна? В конце концов он решил, что это невинный вопрос ему адресовался как новому служащему Канцелярии.

Пауза настолько неприлично затянулась, что канцлер с удивлением посмотрел на юношу.

– Служить Отчизне, – поспешил ответить Ян.

– Все мы служим богу и своей Отчизне. – продолжал канцлер, умиленно глядя на макет храма. – Но каждым движут разные желания и искушения. Что движет тобой?

Вопрос наводил на размышления о долге и патриотизме, но Ян был слишком юн и беден, и в меру умен, чтобы не поддаться желанию рассказывать Воловичу то, чего не было в его душе. Он не ожидал, что готов признаться себе, а тем более не посмел бы соврать канцлеру, что не хочет достатка и славы.

– Стать славным мужем. Когда-нибудь стать равным тем, кто живет на Замковой. Иметь дом и уважение. Как говорил полвека назад выходец из моего родного города «Человеком зваться» ...

Канцлер серьезно посмотрел на юношу и сдержано улыбнулся, по-отечески кивнул, мол «хорошо». Искренность в ответе его устроила:

– Мне тут кое-что про тебя рассказали. Служи во благо Княжества. И будь человеком. Король любит образованных людей, а саблю и долю добудут тебе твои дела.

Зашел слуга, одетый вычурнее, чем канцлер, и поставил рядом с ним дымящуюся чашку с вкусным травяным запахом, наполнившим всю комнату.

– Осень, – пожал плечами канцлер, осторожно отхлебывая напиток, – нужно беречь себя.

Аудиенция была закончена, Ян даже не понял этого, пока появившийся сбоку лакей аккуратно не потянул его за локоть.

– До свидания! – успел напоследок выдавить Ян из себя, сгибаясь в поклоне. Однако теперь канцлер ничего не сказал в ответ, погрузившись полностью в свои мысли.

Встреча с канцлером заставила Яна искать в душе ответы, которыми раньше он пренебрегал. Как могли аскетичность и простота сочетаться с огромной властью и богатством в человеке, который был третьим в стране после короля и виленского воеводы. Возможно ли, что канцлер глубоко верил, в то, что говорит и делает? И все его помыслы – ради благополучия своей страны, а не ради своего блага. Поэтому ему не нужны дорогие костюмы или вещи, если он ценит превыше остальных благ духовные богатства? Могла ли быть его простота игрой опытного и старого политика или он по-настоящему великий государственный муж?

Пока Ян шел, ошеломленный и удивленный, не заметил, как сбоку прилетел хороший подзатыльник, а потом раздался довольный смех:

– Ха-ха-ха! Раз увидел канцлера и уже не замечаешь товарищей?

Это был новый друг Андрей Ходкевич, который находил дружбу с Бутевичем забавной и любопытной.

Среди служащих здесь шляхетских отпрысков известных фамилий Ян выделялся незнатным происхождением, но благодаря своему нраву быстро заводил новые знакомства. Однако с Ходкевичем они быстро нашли общий язык и стали почти не разлей вода. У них неожиданно оказалось много общего – они были почти одногодками, у Ходкевича умерли родители, когда ему было еще 5 лет, и его воспитанием занимался отец Радзивилла Перуна – Николай Радзивилл Рыжий. При дворе Перуна они и познакомились. У молодых людей оказались похожие интересы и взгляды. Как столичный житель и шляхтич из уважаемого дома, Ходкевич взял опекунство над Бутевичем, постоянно таская его на охоту, пьянки и в бордели. А вот Ян искусно познавал через нового друга закулисные тайны литовского двора, в том числе о подскарбии Глебовиче.

– Приветствую, Андрей! – Ян крепко обнял друга.

– Поздравляю! Твой приказ подписан ясновельможным канцлером еще вчера. – Ходкевич одобрительно похлопал по плечу товарища.

– Вчера? – снова удивился Ян. – К чему тогда эта встреча?

– Традиция. – кратко объяснил Андрей – Он хотел лично проверить тебя. Теперь твоя судьба зависит от того, оправдаешь ли ожидания, которые на тебя возложил старик в своей голове.

– Ты знал, и молчал? Вот же интриган! – в сердцах возмутился Ян и оба рассмеялись.

– Кстати, об интригах. Ты говорил, что тебе нужны те привилеи по Глебовичу? У меня есть дата и сумма, но я не знаю, где лежит этот документ. – с этими словами Андрей передал Яну крохотный кусочек пергамента с записанными цифрами.

– Тут я уже справлюсь.

– Осторожно. Если поймают, то помолись, чтобы твой патрон тебя только вышвырнул из столицы, а не отправил в тюрьму.

– Ты не поверишь, сколько раз мне доводилось бывать в тюрьме, и не только в качестве юриста.

– Ну ладно, не переусердствуй. С тебя сегодня выпивка.

– Обязательно! – и они расстались до вечера.

Работа с Литовской метрикой, куда назначили Яна, имела свои выгоды. Он мог под благовидным предлогом часами пропадать в архивах Канцелярии, где хранились и другие очень интересные письмена.

В этот раз помощник писаря, разобравшись со своими делами, снова спустился под своды восточного дворца, случившего архивом, и провозился там почти до полудня, подсвечивая себе фонарем. Он почти нашел искомое, когда в архив ворвался его коллега и нетерпеливо скомандовал:

– Быстро, тебя вызывает патрон. У него “ворон” по твою душу. Воронами в Канцелярии меж собой называли всех церковников: ксендзов, дьяков, имамов, что ходили в черном.

“Дело, видать, срочное. Обычно начальнику отдела трудно было и раз в день видеть Яна, а тут второй раз и до обеда”.

Осторожно постучавшись в кабинет своего начальника Ян тихо зашел и предстал перед гневными очами пана.

Видимо тот хотел отвесить Яну много нелестных слов, но через силу сдержался. Причиной тому стал обнаружившийся монах с нашивкой Виленского университета на воротнике и специальным ограненным крестом с монограммой имени Христа «IHS».

«Иезуит» – безошибочно подумал Ян: «Их ни с кем нельзя спутать».

В последние годы по милости его величества, Стефана Батория, иезуиты не только возглавили контрреформацию в Княжестве, но и стали серьезной политической силой. Даже служащим Канцелярии с ними приходилось считаться.

– Следуй за этим господином. Делай, что велят! – повелели Яну.

Уже оказавшись за высокими стенами дворца, Бутевич предположил, что они пойдут к зданиям академии. До этого дня полочанин выходил на связь с братьями ордена, но подобные публичные встречи не походили на их метод. Каково же было непонимание Яна, когда его проводник свернул в противоположную от академии сторону.

– Могу я узнать, как вас зовут? – юноша решил наладить контакт.

Монах лишь мельком скосил глаза на Яна, словно тот был прокаженный, и не слова не ответил.

– Куда мы идем? – напрямую спросил Ян, когда пересекли пару улиц.

Ответа не последовало, пока они не подошли к неприметному каменному зданию с толстыми стенами. Бутевич знал это здание – здесь был гродский суд и по совместительству городская тюрьма.

– Мы пришли. – нехотя выдавил из себя монах, словно ему пришлось нарушить обет молчания. – Дальше вас проводит городская стража.

– Куда проводят, так понимаю, тоже нет смысла спрашивать? – задал вопрос стене Ян.

Монах конечно же ничего не сказал, лишь постучал в тяжелую дверь тюрьмы. Оттуда выгляну крепкий мордоворот в латах, смерила двоих с ног до головы и, остановив взгляд, на Яне прогремел:

– Он ждет вас. Проходи за мной.

«Кто ждет?» – недоумевал Ян, повинуясь тюремному стражу. Монах остался на улице и за ним с грохотом закрылась дверь на засов.

В голову пришли нехорошие мысли. Вспомнились утренние слова канцлера об искушениях, и неудачная шутка Андрея про опасное дело, грозящее тюрьмой. «Неужели кто-то выдал и сейчас настигнет наказание за то, что сунулся в государственные тайны? Так ведь и тайны-то, не бог весть какие».

Они прошли отдыхавших стражников, постовой открыл ключом большой замок и распахнул узкую железную дверь, ведущую в темный подвал. Новый проводник Яна даже не предупредил, что нужно спускаться вниз, просто пошел впереди.

Здесь было два подземных этажа, которые слабо освещались факелами. Повеяло сыростью, которая отсюда, похоже, не уходила никогда.

– Ааааа!

Внезапно снизу донесся истошный крик боли, переходящий в стоны – кого-то явно пытали. Ян вздрогнул, хорошо, что во мраке узкого коридора не видели его исказившееся лицо.

Спуск закончился на самом нижнем этаже. Дойдя до камеры, из которой доносились крики, сопровождающий стражник открыл ее, засунул голову и очень вежливо доложил:

– Монсеньор, он пришел. Прикажете пригласить?

Не слышно, что ответили по ту сторону, но страж угодливо кивнул, поспешно вытащил голову из дверного проема, и отодвинул свою тушу так, чтобы Ян мог пройти.

Помощник писаря на деревянных ногах шагнул в камеру.

Первое, что он увидел – лежащего на дыбе почти нагого мужчину, над которым кряхтел пузатый палач с железными щипцами в руках. На глазах юноши палач вытягивал кусок мяса на груди приговоренного, искусно добираясь до самых болезненных мест. Жертва палача уже, выдохлась, не имела сил на крик, поэтому только тяжело стонала. Из пробитого легкого шел гнусный свист.

Но затем взор Яна упал на более страшную картину – рядом с палачом стоял папский легат в Восточной Европе, секретарь генерала ордена иезуитов и старый знакомый – Антонио Поссевино.

– Здравствуй, сын мой. – любезно поздоровался на латыни иезуит хорошо поставленным голосом проповедника. – Рад снова видеть тебя.

Говорящий был высок, по-юношески строен. Но представитель Рима смотрелся несуразно в своих дорогих аристократических одеждах на фоне голых стен.

При необходимости папский легат представал в строгих монашеских одеяниях, когда являлся с инспекцией иезуитских коллегиумов по всей Европе, являя собой само воплощение скромности и кротости. Но если нужно было общаться с монархами или дворянами, Поссевино умел показывать себя с особым изяществом и роскошью, далекой от скромных радостей ордена. Вот только кому он собрался себя показывать здесь, в темном подземелье.

От Поссевино можно было ожидать чего угодно. Зная это, юноша быстро взял в себя в руки, призвал все самообладание, чтобы выдержать встречу. Хорошую службу сыграла университетская привычка говорить на латыни высокопарным слогом Овидия и Цезаря:

– Здравствуйте, святой отец. Что вы тут делаете?

– Заехал в столицу по делам. – невинно ответил Поссевино, будто они случайно встретились после мессы у ратуши, а не в пыточной камере.

– Нет. Что делаете здесь, в тюрьме? – искренне удивился Ян.

– Тот самый вопрос могу задать тебе. Что такой законопослушный и богобоязненный юноша делает в тюрьме?

Ян не любил подобные иезуитские штучки, по опыту знал, эти братья лучшие в софистике. Соперничать с ними в красноречии – дело гиблое. Единственный верный ход – перевести разговор на другой предмет, близкий тебе.

– Меня слишком долго не был дома, монсеньор. Разве иезуиты в Вильно уподобились протестантам в Саксонии, пытающих обвиненных?

Поссевино ничуть не смутил поворот разговора. Он был готов к нему:

– И на твоих руках видна кровь. Не правда ли, хорошо, что те сотни невинно убиенные тобой в Лейпциге были протестантами?

«Хорошо информирован о Лейпцигской ведьме. Он все знает, как обычно, великолепно подготовлен. Но что же он хочет выменять за эти сведения?» – Ян ощутил резко пересохшее горло и высохший язык.

Запах крови на железных щипцах щекотал ноздри и не вызывал бы легкого отвращения, если бы в памяти не вспыхнула картина с сотнями трупов, павших за ведьму.

– Даже там, пастыри не опускаются до личных пыток. – дерзил Ян.

– Помилуй господь! Как ты мог так подумать о наставнике. У нашего ордена самые просветительские цели.

«Ага...» – пренебрежительно подумал Ян, но не посмел озвучивать такие мысли в присутствии папского легата, зная, как цепок и злопамятен Поссевино до деталей, в которых мог найти самого дьявола.

– Зачем вы наблюдаете муки человека?

– Видишь ли. Этот добрый мирянин был городским тиуном в Орше, но совершил ужасное преступление – собрался перебежать в Луки, за что пойман и наказан княжеским судом. Мы здесь только для того, чтобы облегчить душу несчастного перед казнью. – в подтверждении слов Антоний Поссевино сделал пасс рукой в угол камеры, где в тени молчаливо стоял монах в черной рясе с балахоном. Удивительно только, как Ян не заметил сразу в камере еще одного человека, но это было так. Иезуит основательно подготовился к встрече.

– Брат Анджей, – представил папский легат, – здесь, чтобы грешник покаялся. – монах шагнул вперед, продолжая сливаться с мрачностью и серостью камеры.

Ян больше не хотел терпеть это представление, его мутило от невыносимо абсурдной картины окровавленного преступника и белоснежного епископа рядом. Еще четыре года назад Поссевино гонялся по Европе, пытаясь заполучить документы, случайно оказавшиеся у Яна, чуть не убил его. С тех пор Ян возмужал, окреп и рвался испытать этого служителя Бога на крепость. Вот только Антонио почти не изменился.

– В первую нашу встречу в Несвиже вы сожгли людвисарню, чтобы обвинить меня. В Кракове чуть не отравили. Что будет теперь?

– Почему-то в юношестве очень избирательная память. Ведь потом, в Вене, я спас тебе жизнь.

Ян поморщился, вспоминая нелегкое знакомство с этим коварным и опасным человеком.

– У нас в Испании говорят, кто говорит в лицо – не предатель. Возможно меня послал Господь к тебе, чтобы воздать за терпение. – Поссевино картинно возвел руки к каменному своду.

– Боюсь, я вас решительно не понимаю, монсеньор.

– Забавно. – иезуит огляделся в камере, словно увидел ее впервые. – Мы в месте, где провели последние дни русские воеводы, которые командовали обороной твоего Полоцка. Здесь же их казнили...

– Зачем вы это мне говорите.

– Думал, тебе приятно узнать, как поступили с теми, кто испортил твое отрочество, кто оставил такие ужасные воспоминания о тех днях...

– Я не держу в душе на них зла.

– Как и учил нас Господь! Но они все же хотели взорвать твой родной город, предать его геенне огненной...

– ... – Ян промолчал.

– Думал ли когда-нибудь, что будешь стоять на месте, где окончили свои последние дни твои враги?

– Они мне не враги. – убеждал он себя, но в глубине души зашевелились давно забытые страхи, воспоминания: «охваченный пламенем город, дым, крики, плачь и смерть повсюду». И только чудо спасло город.

Казалось, иезуит не слушал собеседника:

– Так случилось, что тогда... пленники обманули ожидания папы, короля... Мои ожидания тоже обманули, когда неверно перевели слова царя об унии... Можешь быть уверен – свою казнь они обрели заслуженно. Но наша борьба не закончилась.

Ян не сразу понял, что иезуит тонко взывает к фактам.

– Так случилось, что я в курсе твоей миссии для благородного дома Радзивиллов. – иезуит зашел издалека к московской теме.

«Так вот к чему велся этот разговор, Поссевино совсем не тот человек, который будет сокрушаться о прошлых делах, его интересуют только инструменты для достижения новых целей» – смекнул Бутевич.

– Благородство только в служении своему патрону. В новых смертях немного чести. – заявил Ян, не одобряя ужасы новой войны на востоке.

– Ты умный юноша, но как многие, не в силах трезво взглянуть на суть вещей. Сегодня только Баторий стоит между христианским миром и востоком, а каждый, кто мешает ему не только враг короля, но и враг Рима. И враг твоего патрона, между прочим.

– Чем в большом деле смеет помочь ничтожный слуга божий, как я?

– «Маленькая мышь проскользнет там, где не влезет пес» – привел иезуит кого-то из святых апостолов. План, одобренный его величеством королем, Баторием. Объединение двух величайших христианских держав в Восточной Европе. А все, кто мешает королю, мешает и нам. И сейчас светлейшему князю Радзивиллу мешают некоторые люди в Передней лаве.

– О ком вы?

– Мы оба прекрасно знаем, о ком речь, – Поссевино не стал вслух произносить имя Глебовича.

Ян осторожно решил поделится своими наблюдениями:

– Все только и твердят о напрасности военных расходах. О том, что мир дороже для родной земли. Это то, что я слышу от верных ему людей.

– Союз может случиться миром или военным путем. Однако не в этом дело. Человек, так ратующий за мир, на самом деле находится в сговоре с вашим врагом.

Бутевич не верил ушам. Папский легат прямо намекал на государственную измену подскарбия?

– Понимаете, как голословно звучит такое обвинение?

– Если я скажу тебе, что это истина. И даже передам бумаги, доказывающие такую истину?

– Снова не понимаю, вас, монсеньор. Коли они у вас есть, почему сразу не передать их Виленскому воеводе?

– Не расстраивай меня, ты умнее, чем хочешь казаться. Папский легат и лидер протестантов не могут говорить о таких вещах. А ты можешь говорить и с тем, и с тем. Князь слишком большого мнения о чести. Но даже ты должен понимать, что его враги – твои враги.

– В таком случае в Короне больше противников новых военных походов, чем здесь. Почему...

– Почему не они? Если Княжество выступит единым кулаком, то и полякам придется одобрить решение короля.

– Они просто засмеют нас!

– Хочешь, расскажу, как он умирал?

– Кто? – косясь на распятого на дыбе тиуна, спросил Ян.

Поссевино непринужденно отвечал:

– Плененный князь Телятевский, бывший воевода Полоцка. Его держали прямо на этом месте. Он всегда смеялся. Сначала я воспринимал его смех как насмешку, потом как полное пренебрежение к ситуации, потом только перед казнью, когда смешок не прекращался, стало ясно, что его смех – и это просто признак бессилия. Бессилия перед правосудием и справедливым возмездием.

Ян воочию представил картину последних мгновений жизни некогда сильного воеводы, руководившего родным городом.

– Так что знай, юный полочанин, не всегда тот, кто смеётся тебе в лицо, сильнее тебя.

– И тем не менее в какую новую интригу вы хотите меня втянуть?

– Ты уже втянут в нее. А я могу помочь. Стоит принять мою помощь, и ты завтра же получишь милость своего князя, а его враг будет повержен.

Бутевич не желал, чтобы его руками убивалось прекрасные начинания, как это стало с верой в городе. Он помнил, какими коварными могут быть эти братья, понимал, что Поссевино предлагая Яну компрометирующие данные на протестанта Глебовича, явно преследуя и свои интересы. Чтобы там ни было, он справиться сам.

– Нет. – ответил Ян.

Поссевино, спокойно, не меняя тона, отвернулся и приказал:

– Палач, исполняйте решение суда!

Молча и обыденно палач взял кожаную плеть и накинул на шею бывшего урядника. Затем стал сзади, крепко стянул импровизированную петлю так, что приговоренный начал шипеть и задыхаться. Кровь, из пробитых легких жертвы, разлеталась каплями. Глядя на удушенье человека, Яна прошиб холодный пот, будто он на собственной шее ощутил петлю, и петлю держал его враг.

Приговоренный перестал содрогаться и тихо умер.

– Последнее было излишним. – не сдержался Ян.

– У него была возможность раскаяться перед смертью. Так может случиться с каждым, кто отступился. Брат, Анджей, проводите обряд.

Юноша понял непрозрачный намек, перспектива оказаться на месте жертвы была очень ясной, если заиметь среди врагов такого человека как Поссевино. Но еще меньше шансов оставалась выжить, если ввязаться в дьявольские игры этого иезуита в роли маленькой пешки.

Отмечая самообладание юноши Антонию заметил полушепотом:

– Я соврал бы, если бы не сказал, что не был в юности таким же. Всего хотел добиться сам. – иезуит словно читал мысли Яна.

– Попробую сам, как и вы.

– Даю тебе еще один шанс, подумай и приходи ко мне. – Поссевино глядел только на остывающий труп, не взирая более на юношу – полочанин еще не понял, что иезуит плавно побуждает к нужным ощущениям, чтоб воспитать орудие, послушное орудие будущих планов короля.

На этом их встреча закончилась, под удаляющиеся звуки молитвы за упокой Яна вывели из тюрьмы...

Вечером, сидя в трактире за праздничной попойкой, Ян был задумчив и молчалив, обдумывая предложения Поссевино. Виленское пиво не веселило дух и не отпускало напряжения, накопившегося за день.

Его товарищ, Андрей Ходкевич, кутивший рядом, воспринял угрюмость друга на свой счет и решил развеселить приятеля:

– За нового помощника писаря! – поднял тост Ходкевич и его зычно поддержали еще шесть молодых глоток, осадивших стол с жаренным поросенком. Вся лихая компания состояла из молодых людей, так или иначе, состоявших при дворе Перуна или Канцелярии.

Кроме Яна, все были выходцами из шляхетских семей. Кто-то – из известных, как юный Станислав Радзивилл, младший брат Николая Сиротки, а кто-то – из бедных, как придворный поэт Перуна – Андрей Римша, из незнатной усадьбы в Слуцком повете.

– Ура! – поддержал тост в свою честь Ян и снова сделался веселым и общительным, как всегда.

– О чем задумался, дуралей? Неужто не рад?

– Рад! Как не радоваться! Вот ни кстати вспомнились московские воеводы, которых в моем Полоцке король в полон взял.

– Чего-то они припомнились тебе?

– Сегодня был в месте, где они встретили смерть свою в наказание. Оказывается, здесь, в Вильно это произошло.

– Пути господни неисповедимы, – констатировал Римша.

– Дела... – протянул Ходкевич, но как воспитанный аристократ, не стал уточнять, что Ян делал в городской тюрьме.

– Знаешь, нашего подскарбия тоже могли бросить в тюрьму за связь с московитами. – решил разбавить беседу молодой шляхтич Ходкевич.

– За что? – несколько оживился Бутевич.

– Ты еще пешком под стол ходил. Это было в Люблине, в 1569 году. Тогда молодой Глебович попал в плен к московскому царю Иоану и более того присягнул ему на верность, обещал шпионить.

– Как же за такое не осудили?

– О, суд был. Твой теска по освобождению сразу приехал и бухнулся в ноги Жигимонту и король ему все простил. Но это не спасло от суда, его обвинила вся литовская шляхта, чтобы показать свою поддержку унии.

– Тогда суд состоялся. Но юношу снова помиловал король. Однако подозрение к Глебовичу остались.

Бутевич задумался, это стало хорошей зацепкой.

– Как думаешь, сейчас он общается с московским царем?

– Не знаю. Кто ж знает.

– Может тебе спросить у Василия Гарабурды? Его отец писарем у нас служит в канцелярии, а сейчас с посольством уехал в Московию.

Бутевич слыхивал об отце Василия – Михаиле Богдановиче Гарабурде. Одни говаривали, что чуть ли не он один виновен в подписании позорной унии в Люблине, другие толковали, мол, только благодаря ему московский царь пошел на перемирие, когда положение Княжества в Ливонской войне стало катастрофическим. В общем, фигура крайне занимательная, а главное полезная в данном вопросе.

– Откуда знаешь?

– Он служивое лицо Воловича, много чего знает. К тому же я у него хотел печатать свою поэму «Декетеорс акроама».

– Никогда не видел печатного станка, – слукавил Ян, – отведешь меня?

– Проще простого, у него типография за домом купцов Мамоничей! – подсказал Римша. – Как раз время справится о своем панегирике.

– Чудно! Заодно и покажешь панегирики. – в голове Яна быстро родился план, как выведать забытые слухи через семейство Гарабурд. Теперь он четко знал, на какую ступеньку следует ступить, чтобы завтра подняться выше к своей цели.

– Эй, трактирщик, неси бочонок хорошего венгерского! За Перуна! – крикнул довольный полочанин. Товарищи одобрительно загудели, а Ян позволил своим заботам на сегодня раствориться в вине.

«Неважно какая кампания готовилась с Московией. Яну Глебовичу по-прежнему некоторые не очень доверяли, потому что он был в московском плену Ивана Великого и сдал того. А еще был кальвинистом, когда мода на учение Кальвина в стране прошла». – сделал выводы Ян и очень метко.

Назавтра на правах полноценного служащего Канцелярии Ян с утра засел в архиве. В этом и была прелесть – никто не мешал выходить из маленькой каморки с узким окошком исследовать большие тайны Канцелярия. В конце концов его и определили помогать наводить порядки в записях метрики Великого Княжества Литовского. Говорят, эта была идея нового подканцлера, Льва Сапеги. В подтверждении старых прав и привилеев нуждались сотни высокородных домов, они-то и подавали прошения в Канцелярию, чтобы получить копии утраченных или потерянных документов. В отделе даже стоял специальный кувшин, куда такие просители опускали денежное вознаграждение за услуги Канцелярии и разумеется, расторопность в решении вопроса напрямую зависела от щедрости взносов.

Бутевич мысленно возблагодарил высокородного подканцлера, потому как поиск бумаги, упомянутой Ходкевичем, не вызывал подозрений со стороны хранителей метрики.

Ян таки нашел неуплаченный юргельт, пожалованный Баторием своему секретарю еще за 1578 год. Из него следовало, что оплатить службу королевского секретаря обязывался подскарбий земский за счет скарба. Отчего Глебович не выполнил королевское поручение – посчитал законы выше воли Батория или присвоил деньги себе – уже не имело значение. Это было серьезным поводом для гнева "железного короля".

С трепетом изучив ценное доказательство, юноша увидел заветную печать и подпись подскарбия. 100 коп грошей (денарий), конечно, для главного казначея, с годовым доходом под миллион коп грошей, сумма было не бог весть какой. Но и на нее можно было купить табун лошадей или маленькую деревню.

Если учесть полагающиеся секретарю возмещения на дорогу, если намекнуть, что деньги могли быть положены в чужой карман – повод для хорошей взбучки подскарбий получал хороший.

Ян взвесил возможные последствия для богатого подскарбия, когда делал копию документа, и поубавил радости. Серьезного урона для огромного авторитета Глебовича этот юргельт не принесет, и к Перуну нужно идти с чем-то более весомым. Однако распоряжение за именем канцлера канцелярским почерком на всякий случай Бутевич набросал...

После обедни Бутевич условился с Андреем Римшей наведаться в типографию Гарабурды, якобы для знакомства с печатным ремеслом. К стыду, полочанин действительно не видел раньше, как оттискались печатные листы, хоть и вырос на родине известного первопечатника.

– Здравствуйте, Василий Михайлович! – окрикнул хозяина Римша, когда они вошли в мастерскую. В малой комнате стояло всего два станка, похожие на ткацкие и несколько верстаков.

Типография Гарабурды не могла похвастаться богатством или процветанием. Здесь работали всего два подмастерья, да сам хозяин, стоявший за литерами, набирая матрицу нового листа.

– Здравствуй, Андрей Иванович! – хозяин увидел гостей и оторвался от дела, чтобы встретить редких посетителей. Гарабурда был суховатым, долговязым бюргером, немногим старше сорока лет.

– Это мой друг, – пожимая руку Римша представил спутника хозяину, – Ян Олежкович Бутевич, помощник писаря русского отдела. Мечтал познакомится с вашим ремеслом.

– Имею честь, – улыбался Бутевич, пожимая руку печатнику, вообще, когда нужно было войти в расположение Бутевич всячески умел располагать к себе.

– Благослови, Господь! Нечасто ко мне заходят служащие Канцелярии, обычно вызывают к себе. Давно в столице?

– Недавно, вернулся из Лейпцига по велению патрона, святейшего князя Николая Радзивилла Сиротки.

Гарабурда одобрительно покивал головой – кузена Перуна в Вильно уважали. Многие считали, что Сиротка зря отказался от должности подканцлера и виленского воеводы.

– Андрей Иванович состоит «служкой» у самого канцлера, – пояснил Римша, подчеркивая статус хозяина, так разнящегося с бедностью его дома.

– Ну что вы! Его милость канцлер поручил всего пару заказов.

– Кстати, о заказах. Я пришел справиться о своем.

– Прошу извинить, не могу обрадовать. – развел руками печатник. – Нужно еще две недели.

– Мой покровитель будет недоволен. Весьма. – поэт припугнул Виленским воеводой.

– Мы стараемся, но увы мое дело сильно разорено соседями, вы же знаете – кивнул Гарабурда в окошко, где стоял роскошным дом Кузьмы Мамонича – виленского бурмистра.

– Тогда я поговорю с братьями Мамоничами. В том числе о своей новой поэме – многозначительно бросил Римша, откланялся и был таков, оставив Яна одного.

Бутевич тому был и рад, ведь нужно пошептаться без лишних ушей.

– Говорят, вы работали с Мстиславцем, почему же сейчас ваше дело в таком тяжелом состоянии? – Ян успел немного расспросить про Гарабурду и слухи о его приближенности к правительству ходили самые противоречивые, но все сходились в одном – этот человек переживал не лучшие времена.

– Ах, юноша. Вы и правда недавно в городе. Но к делам княжества точно небезразличны. Знаете, что происходит с православными типографиями?

Ян знал, как знал и всех шпионов при дворе и их патронов, но однозначно не знал, кому на самом деле служит Гарабурда – Воловичу, Мамоничам или Глебовичу. Но юноша предпочел схитрить и выведать побольше информации, а заодно и завязать беседу в нужном русле:

– Что происходит? Скажи же вчерашнему школяру, три года не бывшего на родине.

– Эко вон как. Не сильно наш король жалует кого-то, кроме католиков и иезуитов. Из-за этого и пришел в упадок мой дом. Вон – былой компаньон, Лука Мамонич, издает катехизисы по римскому образу и процветает. И милость имеет великую при дворе. Бурмистром города стал, куда с ним тягаться…

– Но господин Римша упомянул о вашем знакомстве с великим канцлером?

– Пустое. Канцлер не в силах повлиять на короля. Знаете, что Баторий прилюдно обещал утвердить поправки в статут 1566 года еще в прошлом году? Их издание обещано моей типографии и подняло бы дела моих бедных домочадцев. Но нашего короля окружает толпа иезуитов и поляков. А еще магнаты не дают ему посягать на свое.

– Может быть, в скарбе нету динариев на эти нужды? – закинул удочку Ян о главном казначее.

– Послушайте, – шепотом сказал печатник, – наш подскарбий имеет более миллиона динариев каждый год. На воздвижение кальвинских сборов в Заславле и Минске скарб есть, и книжки Будного – тоже есть.

– Отчего ж ему не оплатить и ваши расходы? – подливал масла в огонь Ян.

– Не ведаю того, юноша. Вот мой отец хорошо знает его милость подскарбия. А я ведать, не ведаю.

– Ваш отец… Он тоже в Вильно?

– В Менске, но вскоре уедет в Московию в посольство.

– Забавно. Вчера друзья рассказали, что Глебович был осужден за шпионство московскому царю. Мог ли он начать старые переговоры?

– Ну … мой отец поговаривал, что пан Глебович соглашался на проект персональной унии, когда воцарился сын Иоана.

– Это правда? А сейчас?

– Можно у батюшки поспрашивать. Эх, вижу вы юноша достойный и благодетель ваш тоже. У меня тут кое-что завалялось.

Гарабурда рванул в каморку и вернулся с заготовками:

– Минувшим летом отец просил напечатать, но потом заказ отменился. Один итальянский купец хотел издать мемуары о Московии. – в руках показались первые страницы незаконченной работы.

– Здесь указывается, – нашел нужный лист книгоиздатель, – вот, по словам литовского посла, Яна Глебовича, тот «не против унию Речи Посполитой под властью России учинить».

– О какой дате идет речь?

– Три года назад.

– Всегда мечтал иметь в руках что-то из Виленской типографии – подарите мне на память этот лист? – засиял Бутевич.

– Хорошо, держите. – после недолгой паузы решил издатель. – Пусть он послужит вашим благородным помыслам.

– Какое необычное чувство держать в руке печатный пергамент! – честно признался Бутевич.

Как и подобает воспитанному юноше, он поблагодарил хозяина и распрощался, имея на руках весомые аргументы для Перуна. К первому докладу в роли шпиона он основательно подготовился…

Перун подолгу работал допоздна. Ян напросился на аудиенцию вечером. Под покровом ночи, меньше глаз могло рассмотреть посетителей великого князя. Но недостаточно, чтобы такие визиты остались в тайне.

Пробираясь темными коридорами княжеской резиденции, юноша не смог спрятаться от нескольких поздних просителей, нагло вырвавших его из мрака своими переносными подсвечниками.

К счастью личный помощник воеводы, уже знавший Яна, позволил войти, когда Перун остался один под яркими канделябрами.

Поначалу визит полочанина Радзивилл принял с раздражением:

– Чего надобно?

– Ваша милость, вы просили найти некоторые документы. По Глебовичу.

Услышав, это имя князь смягчился в лице и подозвал юношу к себе:

– Давай.

Ян протянул кипу бумаг.

– Что это? – документы были сложены от менее важных до откровенного компромата.

Юноша позволил себе пояснить:

– Первый лист, Бог весть что. Всего лишь невыплаченный юргельт, но под ним подпись Глебовича. Жалко, в столице нет самого королевского секретаря. Некому выступить оскорбленной стороной.

Воевода, казалось, с интересом пробежался по тексту, раздумывая, что из него можно извлечь.

– Готовь прошение на канцлера. – решения им принимались быстро. В случае чего такой документ мог стать причиной хорошей взбучки от «некоронованного короля» подскарбию.

– Уже подготовлено. – Ян вытащил захваченный с собой лист, правда без подписей и печатей всех служб.

Радзивилл прочитал. Подумал, высказать ли за нарушение порядка делопроизводства. Но затем расписался, поставил малую печать и добавил:

– Перед тем, как отдать его светлости, собери необходимые визы.

Ян ликовал, с такой поддержкой никто не осмелиться волокитить лист.

– Еще кое-что. Неопубликованные мемуары из типографии Гарабурды. В них итальянский купец передает слова Глебовича об унии Княжества под властью Московии.

– Как же он неосторожен в речах… – Радзивилл будто беседовал сам с собой.

– Если мемуары – трехлетней давности, то следующий лист уже за этот год. – Ян выждал, пока Перун перевернет пергамент и продолжил. – Лист на отгрузку трех телег в Москву. Снятая копия.

– Любопытно. Узнай подробности, если нужно подойти к моему управляющему. – молодой служка и правда раздобыл следы промосковского настроения Глебовича.

Бутевич сделал поклон, но не решился сразу уходить:

– Этого будет мало, ваша светлость.

Перун впервые поднял глаза на юношу, вместе раздражения в них уже читался огонек заинтересованности.

– При дворе у него сильная поддержка, и не только польская. Габсбурги считают его своим человеком. Литовская знать обожает.

Перуна приятно удивила осведомленность юноши о расстановке сил при дворе: «Это не должно известно быть простому писаке. Значит, парень весьма пришелся к месту». Конечно же, Глебович еще очень силен. Перун сам обдумывал варианты, как низложить неугодного казначея. Все знали, что подскарбий был противником нового военного похода на восток, но при дворе никто не верил в его лояльность царю. Однако, этот юнец навел на неплохой след, если откапать весомые доказательства измены.

Радзивиллу явно приглянулись такие компроматы на подскарбия:

– Делай дело. Не боись.

Перун постучал по дубовому столу массивным золотым перстнем на указательном пальце, и принял еще одно решение:

– На святого Луку, в будущее воскресение, я даю пир в честь крещения своего сына – Христофора. Знаешь, что? Успеешь достать факты до этого дня – приходи на праздник. Увидишь расстановку сил вокруг.

– Ваша светлость оказывает великую честь! Но разве меня пустит стража? – поклонился Ян, показывая, что берется выполнить наказ.

Радзивилл остался доволен находчивостью и смелостью юноши, а потому соизволил ответить:

– Слыхал, ты сдружился с Ходкевичем старшим?

Ян утвердительно кивнул.

– Хорошая семья. Вот с ними и приходи. – распорядился повелитель Литовии. – Там соберутся все…

На следующий день помощник писаря сделал все, чтобы прошение легло на стол канцлеру. О последствиях сего поступка Ян узнал через сутки.

Начальник русского отдела прибежал чрезвычайно взволнованный и впервые заговорил с ним без приказных ноток:

– Не знаю, что ты наделал. Его светлость, канцлер, оказывает тебе великую милость и берет в услужение. Собирайся, больше ты у меня не работаешь.

Ощущая завистливые взоры молодых шляхтичей, Бутевич удивился. Он ждал чего угодно, но в основном гнева и мести. Глебович был достаточно влиятельным членом Малого совета, чтобы легко вышвырнуть такого служку из города. А здесь – повышение.

– И еще, парень, запомни. В моих архивах без дозволения ты больше не работаешь.

«Ах вот оно что, подскарбий боится, что могу еще чего-то найти» – заключил Ян.

Полная картина раскрылась позже, когда по дороге во дворец канцлера повстречался Ходкевич:

– Наделал ты шороху, братец!

– Вижу по хитрым глазам – знаешь, отчего меня переводят.

– Слыхал, слыхал. Твое прошение увидел канцлер и вызвал подскарбия.

– И как?

– Никак. Глебович похвалил тебя за внимательность. Посоветовал канцлеру взять «такого умного выпускника факультета права» на услужение. В комиссию по Литовскому статуту. Канцлер, конечно же согласился.

На мгновение Яном овладело чувство стыда перед высокородным паном. Вспоминая, как о нем отзывается служивый и городской люд, тот же Гарабурда, Ян на секунду усомнился в правильности своих действий.

«А если Глебович истинный патриот отечества и лишь радеет за благополучие родной земли?» – промелькнула мысль.

– Как же уплата долга королевскому секретарю?

– Ничего не случилось. Глебович извинился, сославшись на суматоху времен Инфлянтской войны, пообещал вернуть всю сумму лично господину Гербенштейну при первой встрече. Так что канцлер не стал подписывать твой лист.

«Хитрый ход. Он превратил свой недостаток в добродетель. Нужно попробовать также действовать при случае» – внутри восхитился Бутевич, но даже другу не смог в этом признаться:

– Хорошо, что в стране такой честный подскарбий, – вежливо ответил полочанин. Но Андрея Ходкевича этим было не провести.

– Зря кощунствуешь. Сдается мне, ты нажил себе доброго ворога в столице. Ведь подскарбий и твое жалование выделяет.

Ян не стал спорить. Но стоило разгадать, в чем состояло коварство нового врага на самом деле, что он задумал против его и его патрона?

– Да будет тебе, – беззаботно отмахнулся Ян и быстро сменил тему, – лучше скажи, ты знаешь, про крещение Христофора Радзивилла-младшего?

– Да кто ж не знает! Готовиться грандиозное празднество в городе.

– Светлый князь пригласил меня! – не без гордости похвастался Ян.

– Вот это, братка, силен! В один день и канцлеру, и воеводе угодил.

– Воевода повелел идти с тобой и твоим братом.

– Отлично! Тогда тебе надобно подыскать более подходящий наряд. Встречаемся в субботу у меня дома. Смогу помочь в этом деле. Хотя шелковая попона не украсит брыкливого ишака! Ха-ха, – беззлобно рассмеялся своей шутки Андрей.

Ян не таил злобы, прекрасно понимая, что Ходкевич, для шляхтича, еще очень благосклонно общается с ним, бюргером.

До субботы Ян из шкуры вон лез, пытаясь что-то найти на Глебовича, проникал в архив, общался со служивыми, вслушивался в разговоры горожан, но все тщетно. Имея феноменальную память, он узнал немало интересной грязи, что есть у шляхетских родов друг на друга, но времени на использование слабостей группировок не хватало катастрофически.

Тем временем слава о предстоящем крещении сына воеводы гремела по всему Вильно – от Большой Канцелярии до последней лачуги.

Ровно в полдень Ян с нетерпением предстал перед четырехэтажным дворцом Ходкевичей – личное приглашение в гости столь уважаемой семьи было ярким признанием заслуг неизвестного полочанина. И это окрыляло.

Дворецкий провел гостя в богатую гостиную, куда вышла высокая сухая дама в черном платье– вдовствующая Екатерина Ходкевич. На встречу гостеприимной хозяйки это никак не походило. Она смерила безродного выскочку таким взглядом, что мурашки пошли по коже. Вместо ответа на приветствие, лишь крепче поджав маленькие губы.

На счастье, эта пытка прервалась – спустился радостный Андрей и, поцеловав в щеку мать, представил гостя:

– Матушка, это Ян Бутевич, ученик Сиротки.

Женщина, даже не взглянув на полочанина, холодно тоном распорядилась в сторону:

– Мария, позвала она служанку, отведи наших мальчиков в гостиную.

Андрей доверительно шепнул, ведя гостя на свой этаж:

– Не бери в голову. Она не особенно тактична после смерти отца.

Ходкевич познакомил со своим младшим братом и, свистнув лакея и портного, наказал тем «приодеть этого подсвинка под приличного человека».

Не успел помощник канцлера примерить несколько новых итальянских жилетов, под шуточки друга, как в двери возник лакей и доложил хозяину:

– Ваша милость, к вам светлейший Ян Янович!

Андрей распорядился слуге:

– Приглашай в мой кабинет, дурень!

– Подскарбий земский? – удивился Бутевич, стоя полураздетый. – Что ему нужно?

– Не имею представления. Но тебе лучше не попадаться на глаза. Скройся!

Бутевич хватил в охапку тряпки и схоронился в соседней комнате в углу. Он услышал, как Ходкевич-старший вышел встречать дорогого гостя и сопроводил в свой рабочий кабинет. Двери оставались открытыми и слышно было каждое слово, каждый вздох.

– Присаживайтесь, Ян Янович! Уж не знаю, чем обязан чести. Приказать принести вина, закусок?

Глебович видимо отмахнулся рукой, заскрипев стулом, на котором сидел, и начал издалека:

– Смотрю в хлопотах. Готовишься на крестины к великому князю?

– Как же, вся виленская знать будет там.

– Вспоминаю, как и ты был таким же маленьким. Я лично молился на твоих крестинах. Ведь мы были очень дружны с твоим отцом и его братом – твоим дядей.

Послышалось, как Ходкевич притих, перестав дышать – эта тема в их семье всегда была под запретом.

– А ведь сегодня тринадцать лет исполнилось, как не стало твоих дяди и тети. – многозначительно промолчал Глебович. – Ты помнишь их?

– Смутно. Они рано погибли.

– Знаешь, как они умерли?

– Шла война за Инфлянты. Дядя попал в окружение вместе с домашними…

– Уверен, эту историю тебе рассказывали мать или отец. Но я! В память о своем друге и твоем дяде – Иерониме Ходкевиче, считаю, тебе пора узнать настоящую правду.

– Какую правду, Ян Янович?

– Твоих предков погубили не враги. Они были убиты друзьями.

– О чем вы таком говорите? Кем?

– Убийца, к сожалению, человек, чей сын правит этим государством. Радзивилл Рыжий!

– Что?!

– Знаешь, как это произошло? После смерти Жигимонта Старого Радзивиллы хотели ослабить своих единственных конкурентов на власть в Ливонии. Это были Ходкевичи. Радзивилл Рыжий добился, чтобы твоего дядю лишили должности гетмана и виленского воеводы, сослали подальше от столицы, прямо к Балтийскому морю. Но и этого ему оказалось мало. Новый воевода послал убийц, и те прямо к пути закололи всю семью. Дядя Иероним погиб прямо во сне с женой от пик шкотов из личной гвардии Рыжего. Твой отец тоже был для него угрозой и Радзивилл добился у нового короля бониции для твоей семьи на целый год. Вот почему вас изгнали из страны, когда ты жил в Италии, в детстве. Папаша твой, царство ему небесное, не выдержал такого унижения, и скоропостижно отдал богу душу, оставив вас с братом на руках одной безутешной матери.

– Этого не может быть! – чуть ли не плача вскипел Ходкевич.

– Это так. Сию тайну знают многие, но тщательно скрывали от тебя. Кто-то боится Радзивиллов, кто-то жалеет вашу семью. Но я отношусь к тебе, как к родному сыну. Теперь ты мужчина и должен все знать. Ты глава семьи, глава рода. Тебе нести герб дома Ходкевичей.

– Но… они всегда относились ко мне с любовью. И Криштоф и Николай, оба сына Радзивилла Рыжего всегда относились ко мне по-братски. – голос Андрея начал ломаться и предательски дрожать.

– Они относились к тебе, как к ценному заложнику. Ты всегда был их почетным пленником. Они держали вас в малолетстве поближе к себе, чтобы не допустить возвышения вашего рода. Взгляни вокруг! Твои деды были правителями этой страны, а тебе с трудом доверили ничтожную должность в Канцелярии? Это ли истинная любовь и уважение? Разве не видишь, Перун приблизил какого-то выскочку, а не тебя.

– Разве?! – Ходкевич не хотел верить, но буйная шляхетская кровь уже закипала в жилах.

– Думаешь, твой новый друг, просто так ходит по ночам с доносами к Перуну? Не видишь, он просто пользуется твоим положением. Если человек без чести и знатного происхождения – он готов на подлость.

Ян, не жив не мертв в соседней комнате, думал, что его тут же саблей зарубят под горячую руку. Но похоже, про него забыли в горячем споре.

– Не обязательно быть безродным, чтобы совершать подлости!

– Ты даже не представляешь, как прав, сынок.

– Я немедленно пойду к Перуну! – Ходкевич вскочил, слышно было как стул опрокинулся наземь. – Выскажу все, что думаю.

– Он найдет слова, чтобы оправдаться. Нет. – успокаивал шляхтича подскарбий.

– Что вы предлагаете?!

– У Перуна пир. Нужно выступить перед панами, чтобы они знали правду. Знали, что Ходкевичи не забывают смертельных обид. Выскажи ему в присутствии других уважаемых домов, он не посмеет тебя наказать.

– Портить человеку крещение ребенка?! Как-то не по-христиански…

– Не по-христиански поступил его отец тринадцать лет назад! Ты возвращаешь славу своему дому.

Андрей, видимо схватил со стола мраморный бюст Цезаря или вазу, и со всей силы швырнул на пол. Брязг битого произведения искусства раздался на весь дом, но помог юноше снять вспышку гнева.

– Ладно. – смирился Ходкевич. – Тому и быть. Прошу, оставьте меня.

Глебович ни слова ни говоря легко поднялся и ушел, покинул дворец.

В комнате стало тихо-тихо, но Ян все равно слышал, как всхлипывает Ходкевич. Нельзя было представить обученного воина таким слабым. Никто из слуг не решался попасться на глаза молодому хозяину в таком состоянии.

Бутевич осторожно вышел из убежища и заглянул в кабинет Ходкевича.

Тот сидел прямо на полу возле опрокинутых стульев и мраморных осколков бюста его римского кумира. Сидел, ухватившись руками за голову, не видя перед собой ничего.

Ян никогда не видел таким опустошенным друга – скорее всего, бывшего друга.

– Я, того, пойду.

Бывший друг даже не обернулся на голос…

«Грустная история. Невыносимо. Очевидно, Глебович нанес ответный удар, открыв страшную тайну, нанес тяжёлую душевную травму. Подскарбий хочет поссорить Ходкевича и Перуна и по его замыслу виноват во всем должен оказаться я».

На воскресной мессе братья Ходкевичи не появились. В понедельник Андрея не было ни в Канцелярии, ни в академии.

Работа падала из рук, перо предательски дрожало под пальцами и приходилось портить ценные листы. Мучаясь совестью, Ян вечером побрел во дворец Ходкевичей, но его даже не пустили на порог:

– Пошел вон, отсюда! Таких не велено пускать! – отказал с порога слуга.

Яну бы впору призадуматься, на кого служит. Но сейчас не понимал –это он предал друга или друг предал его.

Сгорая от противоречивых чувств, парень побрел в единственное место, где мог облегчить душу, и это была не таверна…

В костеле еще был его духовник. Под торжественными колонами доносилось звонкие молитвы певчих, усиливаясь в высоких барочных сводах. Выстояв examen conscientiae – «испытание совести», юноша приготовил себя к исповеди.

– Слава Христу! – Ян встал на колени.

– Во имя Отца и Сына, и Святого Духа. Аминь. – священник занес крестное знамение над своим прихожанином

– Господи, я согрешил. Domine peccavi. – осенил себя крестом.

– Да прибудет Господь в сердце твоем, чтобы исповедовать грехи твои. Говори. – ответил духовник.

– Я воспользовался добротой друга. Против другого человека. Теперь друг меня считает предателем.

– Этот другой человек – смиренный католик?

– Нет, отче. Он протестант. Кальвинист.

– Не терзайся сомнениями о тех, кто оступился от Святого престола.

– Но мой друг католик. И ему сейчас тяжело из-за моей гордыни.

– Истинный верующий найдет Бога в душе своей, как и силы простить друга. Помолись за него, и Господь услышит ваши молитвы.

– Господи, Иисусе, помилуй меня грешного.

– Бог, Отец милосердия, пусть дарует тебе прощение и мир. Назначаю тебе строгий недельный пост.

– Каюсь в грехах, обещаю исправиться. – согласился юнец.

– Твоим покаянием будет встреча с человеком, от чьей помощи ты отказался.

Бутевич понимал, о ком говорил духовник. Теперь, после вероломства Глебовича, не оставалась сомнений, здесь плетется давняя интрига, а подскарбий надеется рассорить крупные дома Княжества, чтобы ослабить позиции Радзивиллов. При этом, его, Яна Олежковича, хотят убрать, как лишнюю пешку с доски. Он должен принять помощь ордена и не допустить скандала в доме патрона.

– Уничтожить все злое, что я создал, дабы расцвело все хорошее, что создал Господь. – на ум пришло сравнение из Святого Писания.

Ксендз перекрестил его и отпустил:

– Господь простил тебя. Иди с миром…

Покаяние и исповедь действительно помогли.

«Мне наука на будущее уразуметь, что твои шпионы, могут шпионить кому-то еще». Как бы Ян недолюбливал иезуитов, пора признать – в этом деле их задачи сходятся.

После костела помощник писаря пошел искать покоя в теплых объятьях молодой купчихи, чей муж увез телеги подскарбия в Москву.

Ведь на эту тему епитимья не накладывалась, а одинокая особа не только была горяча на мягких перинах, но и охотлива на язык, которым успевала перемолоть за ночку все свежие сплетни и слухи в городе.

–… подскарбий утаивает от короля земский скарб, но деньги жалует на дороги и мосты. Воевода наш хороший, только тратиться на войско, а торговля при нем не идет. – трещала его подруга без умолку.

Утром, довольный и расслабленный, парнишка знал, куда ездят караваны для Глебовича, убедился, что о назревавшем конфликте между князем-воеводой и подскарбием даже в народе молва пошла. Дело принимало крутой поворот.

Вскоре Ян получил приглашение от папского легата.

Второй раз встреча с Поссевино произошла в более благоприятном месте, в богатом доме Мамоничей. Здесь располагалась типография, которую успешно развили братья Кузьма и Лука.

Бутевич знал о скандале, на котором эти люди сделали имя и славу. Сначала через суд выгнали из города своего компаньона Петра Мстиславца, а после и обанкротили Гарабурду. Расчетливо почуяв перемены контрреформации, при новом короле, Мамоничи охотно печатали и православную литературу, и католическую, на которую опиралась власть господаря. Но охотнее всех их услугами пользовались иезуиты.

В подтверждении своих мыслей Ян увидел, как с высоким гостем беседовал сам Кузьма Мамонич, урвавший шляхетство и руководство в Вильно, но тем не менее охотно объяснявший Поссевино тонкости своего дела. Ян остался на почтительном расстоянии, чтобы не отвлекать почтенных людей своим появлением. Видно, как папскому легату показывали хорошую бумагу, богато оформленный ягодами и стеблями орнамент и гравюры.

Ян заинтересовался: «Антонио Поссевино любил символические жесты, и встреча в таком месте могла быть знаком. Меня заставляют задуматься о силе печатного слова. Правду говорят – печатное слово опаснее меча. Вспомнить бы увещевания Гарабурды о готовом статуте. Как бы он повлиял на страну, будь воля сейма и короля на его издание. Но главный документ, объявляющий независимость Княжества умышленно не одобряли».

– А вот и мой ученик! – с радушием заметил иезуит, заканчивая беседу с Мамоничем. – Хочу представить вам, Кузьма Иванович, Яна из Полацеска, нового помощника канцлера.

Ян подошел и, как полагается, поклоном поздоровался со шляхтичем.

– Польщен.

– У меня дела, но мой дом – ваш дом. Оставлю вас. – на ходу обронил книгопечатник и поспешно удалился.

Ян протянул ладони к иезуиту:

– Благословите, отче.

– Благословляю, сын мой. – Поссевино перекрестил, но сделал вид, что ничего необычного не произошло.

– Это место символизирует превосходство слова над силой клинка?

– Почти верно. Мы обсуждали издание моих записок о Московии. Весьма полезный труд на мой скромный взгляд. – иезуит не мог не напомнить о своей роли в победоносной Ливонской войне.

– Труд, полезный в умах правящей шляхты. Для будущих планов?

– Так угодно Господу. Хорошо, и ты это признал. В одиночку одолеть своих врагов не вышло? – немного поддел его собеседник.

– Церковь привела к смирению. И вынужден покаяться – без вашей помощи – не одолеть подскарбия. Он серьезно настроен против Перуна и замышляет разлад в раде.

– Откуда такие сведения? Твоему источнику можно доверять?

– Слышал собственными ушами. Намерения Глебовича ясны – он убедил Андрея Ходкевича устроить скандал прямо на пиру в честь крещения сына Радзивилла. И уверен, что знаю лишь малую толику всех усилий подскарбия на этом пути.

– Чем он убедил молодого шляхтича?

– Рассказал об убийстве его родного дяди. По приказу Рыжего. Теперь у Андрея, боюсь, затмился ум от гнева, нужно ему помочь.

– Какой неизящный прием. Однако, смею предположить, никто не поверит.

– Но ведь он сказал правду?

– Правду обычно говорят те, кому не достаёт воображения. – поучил юношу опытный монах ордена.

– И все же. Вам должно быть известно. У Глебовича сильная поддержка среди мелкой шляхты. И в народе о нем хорошо отзываются.

– Тот, кто больше всего кричит о свете, уведет вас в самое сердце тьмы. – папский легат, кажется, процитировал кого-то из святых.

– Говорите так, будто знаете, как заставить подскарбия уйти с должности.

– Подумай сам. Малый совет не собирался больше года. Страной единолично правит князь. И сейчас на пир, о котором уже твердит весь город, съедутся чуть ли не все члены Передней рады. Не приходило ли тебе в голову, что пир лишь прикрытие, что бы Перун провел свою волю?

– Кого поставит Перун на его место?

– Скорее всего, Федора Ивановича Тышкевича, подскарбия надворного.

– Вместо протестанта, на это место православного, разве такая кандидатура не противоречит вашим интересам? – усомнился Ян.

– Святой престол борется с ересью, а не православием. Как православному, новому подскарбию ближе по душе придутся планы Батория по защите веры на востоке или даже унии.

– Сдается мне, вы побеждаете своих врагов тем, что заменяете сильных противников более слабыми.

– Как раз по этому случаю кое-что захватил.

Поссевино повернулся к низкому столику, на котором ждала заготовленная печатная книга в кожаном переплете, и подхватил ее.

– «Жизнеописание» Скарги, издано недавно, два года назад, пока ты учился в Лейпциге. В этой книге религиозная терпимость признается слабостью. Но также Скарга пишет об отсутствии патриотизма, внутренних распрях, золотых вольностях и отчаянном положении крестьян. Возможно слова бывшего ректора Виленской академии помогут раскрыть глаза на очевидные вещи?

– Когда идеи служат благу государства, плохого в этом нет. – Сыну купца, повидавшего и жизнь простого народа, были близки такие идеи. Имея поддержку иезуитов в этой придворной интриге, он вынуждался согласиться с их доводами и принять их помощь.

– Это мой подарок! – объявил Антонио.

Юноша растрогался. Книга стоила целое состояние и была не у каждого магната в библиотеке.

– Глубоко признателен, отче. Достойный дар для недостойного отрока. – Бутевич осторожно принял новенькое издание, пахнущее пергаментом, чернилами, деревом и кожей. – Но как эта книга поможет в борьбе с Глебовичем? – растерянно посмотрел на папского легата.

– Твоего врага погубит переписка между царем и шведским королем. В ней есть забавный факт, который тебе уже известен. Обещание персональной унии с Московией после смерти Батория.

– Эти документы вы мне готовы передать?

– Ты уже их принял. – иезуит кивнул на увесистый том, который Ян держал в руках. – Нужные листы сложены между страницами.

– Никто же не поверит, что папский легат раздает переписку между монархами.

– В этом вся и прелесть, никто не поверит, что я тебе ее дал. Но ты уже принял то, что погнушался бы взять имперский князь.

Ян крепче сжал книгу, полученную из рук Поссевино, понимания, что не сможет рассказать об этом никому. И что теперь ценность подарка выросла во много раз.

– Интересна воля Божья. Когда-то вы гонялись за мной, чтобы забрать важные документы из моих рук. Сейчас вручаете сами не менее богатый дар. Я все передам патрону до пира. Если пир лишь заседание Малого совета, то Глебовичу придется покинуть столицу.

– От вас взамен потребуется маленькая любезность.

Ян мысленно возвел ладони к небесам: «Ну как же без этого?».

– Мне кажется, сделка одинакова выгодна для нас обоих. Или не так?

– Деловые отношения складываются, когда оказывается личная услуга.

С этим Ян не мог поспорить, он прекрасно знал, что в приватных услугах и состоит секрет дружбы со двором, никто тебя не будет слушать и любить, если ты им не полезен.

– Слушаю.

– Ты расскажешь своему другу, что подскарбий был среди тех, кто голосовал за изгнание его отца из страны.

– Вправе ли я?

– Неприятно, когда приходятся нарушать свои же правила. Хуже, когда приходится нарушать чужие.

– Хорошо. Я выполню вашу просьбу. – как всегда с тяжелым сердцем покидал Ян общество Поссевино, унося с собой подарок.

Имея на руках неоспоримые доказательства против Глебовича, Ян помчался к патрону.

– Его сиятельство слишком занят! – заявил помощник.

– Хотя бы передайте ему эти документы, они очень важны! – Ян уложил все в конверт, сопроводив своей запиской: «Ваша светлость, как и было велено – представляю Вам свой пропуск на ваш пир!».

«Видно у Перуна сейчас хватает забот. Надеюсь, успеет прочитать».

Еще оставался Ходкевич, который мог публично унизить имя Радзивиллов, ослабить позиции Перуна, как главы дома. Он обвинит Перуна в грехах его отца к роду Ходкевичей.

Не имея возможности увидеть товарища, Ян в отчаянии написал ему письмо с прощением, и просил простить своих недоброжелателей, а заодно не идти против Бога, не выступать на пиру Перуна.

Оставалось наблюдать, чем закончится развязка и направиться на пир.

Настал день празднеств. Больше полутысячи человек из знатных домов шествовали по городу в резиденцию Радзивилла, сопровождая карету Перуна и его жены после церкви. Впереди процессии бежали скоморохи и карлики, играли дудари, лютнисты, слуги и бросали в толпу хлеб и медяки.

На крестины племянника прибыл даже виленский епископ Ежи Радзивилл, вернувшийся из Риги, где нес службу наместником короля. Прибыла вся высшая знать Княжества, весь состав панов-рады, за исключением Сиротки, который сказался больным.

Ян шел в компании молодых шляхтичей, торжественный, выбритый, в лучшем платье, но все равно не дотягивающий до дворянских нарядов. Улыбка светилась на лице, но в душе метались затаились опасения.

Резиденция Радзивиллов находилась западнее Нижнего замка на берегу Вилии. Таких пышных торжеств Бутевич не видывал в жизни. Встреча первенца князя от третьей жены, Катерины Тенчинской, происходила воистину с королевским размахом.

Перед богато украшенным трехэтажным дворцом с высокой башней выстроилась личная гвардия воеводы – сотня красных секироносцев. За ними гремели бесчисленные двухметровые трубы и кожаные дуды.

«Пожалуй, слуг и солдат у Перуна больше, чем у короля. Кажется, сейчас ангелы с небес спустятся посмотреть на такое торжество!» – подумал Ян, теснясь с толпой гостей в огромный сад с яблоневыми и вишнёвыми аллеями. В центре сада вокруг четырех прудов и клумб ждали накрытые столы с богатым угощеньем. Шел аромат дыма и жаренного мяса, горели костры, на которых запекались целые олени и кабаны. Видимо утром у ловчих выдалась удачная охота.

Бутевич с дружками сел под еловую аллею с живописным видом на старый королевский замок на противоположном берегу Вилии. Молодые люди испробовали заморских вин и начали вести пьяные разговоры и шутки:

– Говорят, Жигимонт Август велел перекинуть здесь мостик, чтобы приходить в гости к молодой Барбаре, сестре Николая Радзивилла Рыжего.

– Да, а потом братья Радзивиллы сделали свою сестру королевой.

– Только королевой не получилось долго побыть. Не вышло короноваться. – смеялись молодые шляхтичи.

В центре сада умостились малопоместные паны. Самые знатные и богатые магнаты удостоились чести восседать во дворце, где застолье заняло весь первый этаж.

Ян не успел толком попировать, когда к нему подошел слуга от матери Ходкевича и протянул письмо:

– С трудом отыскал! Велено передать Яну Бутевичу.

Это было неожиданно. Сломав личную печать Андрея Ходкевича, Бутевич увидел несколько скупых строчек, написанных лично ему:

«Дорогой друг! Я покидаю Вильно и уезжаю из Княжества. Пусть Господь рассудит правых и виноватых. Прощай.»

«Значит Ходкевича сегодня не будет на пиру? Это, конечно, нарушит замыслы подскарбия» – огорчился и обрадовался одновременно друже.

Пока он перечитывал послание, рядом появился еще один посыльный, на этот раз один из помощников Перуна:

– Его светлость приказывает тебе прибыть во дворец и ждать милости получить личную аудиенцию.

«Перун прочитал документы иезуита! Грядет финал интриг? Меня призовут в свидетели?» – терялся в догадках полочанин.

В роскошно обустроенном дворце, среди дорогих портретов и гравюр Яна провели в огромную комнату, где играл орган и раздавалось пение. Стоял большой стол, за которым сидели все родственники Перуна, воеводы, вельможи и леди.

Сам князь Криштоф Радзивилл сидел под пышным балдахином и свысока взирал на представление.

Бутевич сразу заметил, что гости разделились на две группы.

Слева от центра сидел канцлер, жена Перуна, епископ Виленский и его брат, сестра Катежина, подскарбий надворный, воеводы.

По правую сторону восседал подскарбий Ян Глебович с супругой, его родная сестра Софья Глебовна, бывшая замужем за родным братом Перуна и Новогрудским воеводой – Николаем. Между столами бегал мальчик восьми лет, сын Софьи, общий племянник Глебовича и Перуна, который не мог понять, почему его родные дяди не разговаривают между собой.

Яна поставили к слугам, прислуживающим за балдахином князя, так что юноша видел и слышал со своего места почти весь зал. Ощущалось напряжение, которое витало в воздухе, будто все чего-то ждали. Ждали такого, что вроде и неприятно, но жутко интересно, чтобы пропустить.

Пир шел помпезно. Зал заливали звуки свирелей, кимвалов, колокольчиков и искусного пения. Гостей развлекали ряженные карлики, танцевали женщины. Подавали диковинные кушанья: сделанные из сдобного теста львы, единороги, парящие орлы, лебеди, пропитанные винами и начиненные сладостями, чтобы их попробовать у каждого была серебряная ложка.

Каждый из именитых магнатов то и дело поднимали бокалы со сладким вином оглашая тосты за здоровье хозяина, матери и наследника.

Но даже такое разнообразие не заставило время течь быстро и комфортно. Гости переглядывались, переходили то и дело на шепот, чтобы не услышали противоборствующие группировки. Казалось, достаточно маленькой искры, чтобы здесь вспыхнул скандал.

«Все ждут скандала Ходкевича, а он оказался выше этих интриг и уехал в добровольную ссылку» – подумалось Яну.

Но искра все равно нашлась. Никто иная как Катежина, родная сестра Перуна, сидевшая в центре стола между двумя группами, не выдержала и громко вскрикнула:

– Нет сил моих сидеть за одним столом с этой разлучницей! – и бросила серебряную вилку на стол, выражая недовольство. – Видишь ли, на четырнадцать лет младше жены!

За столом наметилось оживление. Люди бросали взгляды на молодую особу, опустившую голову на краю стола сторонников Перуна. По осуждающим взглядам Ян догадался – это была Софья Острожская – родная сестра первой жены Перуна. Поговаривали, что Радзивилл любил ее, оказывал излишнее внимание и это при живом муже – воеводе берестейском, сидевшем рядом. Многие находили такую связь противоестественной, но Радзивиллу в лицо никто не смел высказаться об этом.

Страсти начали накаляться, когда Перун со своего помоста громко заметил:

– Бабы дуры, даже если это твоя родная сестра.

Катежина не выдержала такого оскорбления, вскочила и демонстративно пошла прочь, придерживая широкое дорогое платье. Немного замедлив шаг перед братом, она злобно бросила в лицо:

– Ты такой же деспот, как отец!

В это время с места поднялся Николай – старший брат Криштофа Перуна и решительно подошел к балдахину князя.

– Мой братец, по-моему, ты перегибаешь.

Разговоры в зале почти стихли, лишь играли музыканты, все вслушивались в разговор двух братьев Радзивиллов.

– С чем? И почему не явился Ходкевич? Это неуважение.

– Тот не пришел на пир, потому что уехал с братом ночью за границу!

– Но зачем? Объяснись!

Без лишних церемоний и приветствий Новогрудский воевода сходу предъявил свою претензию:

– Это твой босяк! Вышвырни его из Канцелярии! Из Вильно!

– О ком ты? – тихо уточнил Криштофа, уплетая перепела.

– Юнец из Полоцка, которого ты взял в Канцелярию! Звать Яном! Он одурачил шляхтича.

– Он не мой человек. – хладнокровно ответил Радзивилл, за каменным лицом которого скрывалось ликование от маленькой победы. –Назначался сюда маршалком придворным, моим дорогим кузеном из Несвижа. Но увы он слишком занемог, чтобы сегодня приехать и отвечать перед тобой.

– Тогда, брат, тем паче нет поводов его не покарать за такую провинность!

Перун сделал вид, что согласился, и распорядился ближнему человеку у плеча немедленно Яна вызвать к себе.

– Дорогой брат, однако тебя ко мне привела не забота о некоем босяке, правда? – как ни в чем не бывало продолжил Перун.

Николай, смягчившись и несколько устыдившись своего буйного поведения перед младшим братом и перед гостями, откашлялся и продолжил тоном пониже:

– Меня беспокоят различные толки, что ты хочешь снять моего шурина с должности и отправить его в Заславль.

– Заславль – его родовое гнездо. Всем известно, как Ян Янович печется о родном городе. Что плохого, если он поможет минскому воеводе?

– Нет, скажи, за что ты так невзлюбил Глебовича? Я настрою раду решительно против твоего решения! – не унимался Николай.

– Видишь ли, мне попали кое-какие сведения относительно твоего шурина. – Перун подал знак перстом и к нему подошел помощник с заготовленными бумагами на такой случай. – Полюбуйся, брат, вот здесь.

Николай нехотя принял переписку монархов, но после быстрого прочтения выражение его лица сменилось на жутко усталое.

– Откуда они у тебя?

– Вопрос в том, что они у меня, а не… скажем у Батория или Замойского.

С такими доводами Николай спорить не стал. Но защитить свояка все равно попытался.

– Брат, послушай моего совета. Восточные рубежи для тебя очень важны. Поставь лучше минским каштеляном твоего человека – Михаила Гарабурду.

– Что же прикажешь делать с подскарбием земским?

– Вчера пришло страшное известие – скончался трокский каштелян. Почил от старости прямо в своей постели. Назначь Глебовича в Троки? А там и оправдает свои грехи, ведь он за землю родную радеет.

– За что же я, по-твоему радею? – нахмурился Перун.

– За наше отчество. Мы признаем за тобой право господаря! – быстро извинился брат, допустивший оговорку.

– Хорошо. Ступай с миром. И пригласи ко мне свояка.

Новогрудский воевода подошел к Глебовичу и принялся быстро ему нашептывать на ухо. Тот сначала хотел вскочить, но Николай твердой рукой опустил его за плечо на лавку. Все рядом услышали последние слова Глебовичу:

– Соглашайся, дурак!

Глебович после этого успокоился и чинно последовал к Перуну, слегка приклонив перед ним голову.

– Ты сегодня же уедешь из Вильно. – сходу заявил ему Перун.

– Я не могу покинуть свой пост без решения рады и ... короля. – осмелился использовать свое право Глебович.

– Вправду желаете, чтобы рада рассмотрела ваши грехи?

Ян Янович понимал, что рада могла рассмотреть его вопрос, но там заправляли Радзивиллы. А новые обстоятельства, правильно преподнесенные членам рады, могут серьезно пошатнуть его репутацию и карьеру. Дело могло бы дойти до короля, который не желал слышать ничего про союз с Московией.

– Нет.

– Думаю, в Троках, каштеляном ты больше послужить государству. Особенно в грядущих испытаниях.

Глебович закатил глаза и вспомнил о трокском замке, превращенном в тюрьму, и понял, что его назначение больше напоминало ссылку, чем милость.

– Хорошо, – сдался подскарбий, – Я уеду из столицы.

– Мудрое решение, Ян Янович, да благословит тебя господь. Передай печать Федору, надворному подскарбию.

Глебович посмотрел горящим, не сломленным взглядом, но не стал перечить. Что тут говорить, в этот раз Перун его обыграл и забрал в свои руки казну и государя, и земств., по сути тихо выиграл свою войну и показал, что может принимать решения даже без одобрения короля. Теперь никто не мешал князю представить перед великим Баторием, «железным королем» новую повестку на сейм…

Яна вели к Перуну уже в тот момент, когда от князя уходил уже бывший подскарбий. Их взгляды пересеклись, и в глазах Глебовича Ян увидел лишь громадную усталость и разочарование.

– А вот и ты! – прогремел голос Перуна так, что даже музыканты притихли.

– На тебя пожаловался мой брат, ты оклеветал шляхтича! Пошел вон отсюда, пес. Чтобы духу твоего больше не видел здесь!

Ян полностью ошеломленный и опозоренный со стыдом покинул пир, слыша смешки за спиной. «Новый покровитель легко выгнал в награду за верность! Куда пойти, чтобы смыть позор и унижение? Может уехать из города?» – путались мысли в голове.

После многочасовых скитаний по закоулкам Вильно, юноша решил прийти к хозяйке и просто завалится спать.

Ранним утром в дверь забарабанил гонец от воеводы:

– Срочно к князю!

Ян немало удивился, даже не было первой мессы, да и что еще хочет сказать Перун ему после вчерашних слов?

Когда парня привели в кабинет к Радзивиллу, тот сидел над огарками свеч, возможно даже не ложился еще спать.

Заметив посетителя, магнат вспомнил «Этот Янка везучий, пусть послужит мне подле короля под рукою подканцлера».

Воевода тихо обдумывал уже новые интриги:

– Все идёт по плану – и как нельзя лучше. Мои люди при Малой Канцелярии сообщают, что Баторий принял решение ехать в Гродно. Боюсь, этот город и будет столицей двух государств.

Бутевич слушал, не ожидая такого: «Выходит, все изначально разыграно воеводой и Ян отлично справился со своим заданием?»

Меж тем Перун, уставшим голосом продолжал:

– Король уже не приедет ни в Краков, ни в Вильно. Да и не сильно он жаловал столицы. Будешь служить при Малой Канцелярии. Теперь при дворе никто не будет думать, что ты мой человек. И в Гродно придется отправляться без почестей. Мой брат приставит тебя ко двору. Следи за королем и особенно следи за подканцлером. Насчет него получишь особую инструкцию.

«Здесь, в Вильно не считаются с честными людьми. Да и вообще в столице нет недостатка в новых слугах, прислужниках». – подумал Ян, но как смышленый человек не стал этого озвучивать. Какие бы не находились мерзости про Радзивилла, он убеждал себя, что простил патрона и сделал правильный выбор.

– Буду собираться в новый путь. – легко принял назначение, отдаляющего его от мечтаний, но приближающего к целям государства.

– Но будь осторожен, теперь у тебя при дворе появятся и враги.

Глава 7

22 ноября 1585 г.

Гродно

Consonus esto lupis, cum quibus esse cupis –

Будь в согласии с волками, с которыми ты хочешь жить

Остывшее ноябрьское солнце нехотя склонялось к верхушкам многовековых сосен. Бескрайние, невообразимо темные леса, плотно обволакивали Гродно. Лишь широкая лента полноводного Немана, возникая из бора, как полотно, стелилась и разделяла древний город на две части.

Река спокойно текла в высоких и отвесных берегах, не замечая причалов и шарок, отражающихся в ее глади, разросшихся вокруг деревянных домов, корчм, храмов и усадеб.

На самом высоком берегу возвышались свежие стены каменного замка с тремя башнями. Могучие воды Немана пытались испытать на прочность крутой склон новой муровки, но зодчие знали свое дело и ставили замок на века.

Ян сидел под крышей Западной башни, поглядывая в узкие проемы на живописные берега Немана и большой детинец. Еще в первые дни прибытия в город, обследовал грандиозную стройку, юноша облюбовал это местечко, выпросив разрешения у местного каштеляна тайком подниматься на башню. Не считая Фары Витовта, это была высшая точка в городе, с которой наблюдалась большая часть четырехтысячного Гродно и подъезды к нему.

Внизу у ворот сонно переминались стражники. Поодаль рыбаки привязывали лодки и собирали снасти. Дворовые девки набирали воду в деревянные кадки. Редкие горожане копошились, завершая свои заботы до темноты.

В искрящихся волнах Немана, окрашенных багровыми лучами заходящего солнца, плыл величественный лебедь, рассекая гладь реки. Видимо, люди со своей размеренной жизнью его совершенно не интересовали.

Ян невольно залюбовался красивой птицей: «Он плывет, куда хочет, никому не служит. Не ведает над собой ни магнатов, ни королей. Летает по родным краям. Почему я должен пригибаться и притворствовать, а не жить свободным человеком? Выходит, у бездушной скотины вольностей больше моих…».

Раздумья Бутевича прервались. Лебедь остановился и начал хлопать крыльями, не в силах взлететь.

«Запутался в сетях, поди».

Его крики всколыхнули вечернюю тишину. Ян готов был поклясться, что слышал в них возмущение, и удивление, и, наконец, отчаяние.

Ближайшие рыбаки побросали снасти, поспешили к птице, зашли в холодную воду и принялись тянуть на себя сеть с неожиданным уловом.

С замковой пристройки вышла бабка Марфа, главная кухарка, иногда баловшая Яна вкусностями с кухни. Дородная женщина с неизменным козьим кожушком и серой намиткой, привычным жестом вытерла руки о передник и заткнула за пояс топорик. Бабка бойко окрикнула рыбаков и осторожно спустилась к ним с пологого склона.

Гордая птица хищно шипела, истошно кричала, размахивала метровыми крыльями, способными легко сломать человеческую кость. В общем всеми способами показывала, что не собирается сдаваться. Но люди были куда опаснее и привычнее в вопросах выживания. Длинным дрыном птицу тюкнули по голове, и та притихла. Бабка Марфа на ходу вытащила топор и жестом приказала положить лебедя на нос рыбацкой лодки.

Тук! – раздался тихий стук топора, и голова покатилась, а тело еще несколько минут колотилось и металось по берегу.

«Чем больше у тебя свободы, тем больше желающих накинуть на тебя силок» – заключил Ян, глядя, как баба Марфа готовит тушку для кухни – видать вечером будет гусятина.

Озирая красивый город, Бутевич снова приходил к мысли, что жизнь ему не принадлежит, и он не желал быть здесь.

Юноша вернулся к своему письму в адрес Радзивилла Сиротки.

«Дни становятся короче, а ожидание короля все горячее». – выводил Ян патрону в Несвиж. Баторий еще в сентябре выехал из Неполомиц в Польше. Все знали, что он намерен основаться в Гродно.

Последние дни об этом шумел не только двор, об этом говорили на каждой улице, в каждом доме в городе. Все ожидали приезда «железного короля».

С особенным рвением хлопотали городской войт и управляющий замком. Строители торопились закончить восточный корпус дворца. В личные покои короля внесли новую мебель и свежее белье. Кладовые заполнялись телегами солений, мяса, и, разумеется, бочонками венгерского красного вина, так любимого его величеством.

«Здесь, в Гродно, тихо. Все только и живут, что разговорами о короле» – продолжал писать Ян, затем погрыз перо, раздумывая, стоит ли рассказать, что он подружился с войтом, с здешней дворней, что дядя Матвей, так называл Ян гродненского сотника, разрешил ему подниматься в Западную башню, а баба Марфа, кухарка, спасла ему жизнь, вылечив липовым медом…

В этот раз размышления полочанина прервал нарастающий гул. Гудела земля, даже ощущалось под ногами! Будто целая армия надвигалась на город.

Бутевич прильнул к узкой бойнице и посмотрел в сторону солнца, зависшего над кронами на горизонте.

Из леса, подобно змее из норы, выползала огромная конная вереница, сотрясая топотом копыт вечернюю тишину. До города им оставалось еще пару лиг, но даже на таком расстоянии конница производило впечатление грозной силы. Колону возглавляли знаменосцы с яркими флагами, которые еще трудно было разглядеть.

Прищурившись, Ян подметил в авангарде всадников в ярких кафтанах на белых лошадях. С плеч этих рыцарей свисали леопардовые шкуры. За спинами развивались крылья летучих гусар, прикрепленные к доспехам на металлические прутья.

Ян знал, что накидки из шкур болотных леопардов носили только воины Княжества, а лебединые или орлиные крылья – только рыцари из Короны.

Одновременно и то, и другое могли носить лишь личные гвардейцы короля. «Король приехал!» – осенило Яна, он впервые увидит человека, взявшего его родной город.

Гвардия короля стремительно приближалась к городу. Во главе двенадцати белых всадников ехал сам Стефан Баторий.

В замке начался переполох. Забегала стража, слуги, конюшие и поварята. То тут, то там раздавались окрики и приказания готовить комнаты и залы, открыть ворота, выкатить бочонки. Двор готовился встретить своего господаря.

За стенами замка уже заметили приближение королевского поезда. Каждый монастырь и храм принялся восторженно бить в колокола.

Процессия вошла в город и двинулась по улицам. Несмотря на поздний час встречать монарха выкатил весь люд, одобрительно гудя.

Ян решил остаться наблюдать в своем укрытии, справедливо рассудив, что сейчас внизу он будет только путаться под ногами.

Колонна приближалась к замку. За королевской гвардией скакал отряд венгерских драбонаров. Говорили, что венгры были самими преданными королю воинами, и он доверял им больше наших рыцарей. После ехала многочисленная свита со своими оруженосцами и слугами. За ними– кареты и повозки с обозом, которым, казалось, нет конца.

В замок, стоявший на возвышенности, окруженной сухим рвом и Неманом, можно было попасть только одним путем – через высокий деревянный мост. По нему в южные ворота с эмблемой семейства Батори – тремя драконьими зубами – за королем осмелились въехать самые приближенные, литовский и польский подканцлеры, королевский секретарь и другие приближенные магнаты.

Когда его величество скрылись под башенными воротами, Ян зачеркнул последнюю строчку письма и дописал: «Король с многочисленной свитой прибыл в замок сегодня на закате. Теперь все в милости господней.».

Юноша мигом прильнул к противоположной бойнице, выходящей во внутренний двор замка, чтобы не упустить приезд Батория.

Король выделялся среди рыцарей. Он один был облачен в парадные доспехи синеной стали. Его кираса и горжет переливались медными позолоченными узорчатыми накладками. Дорогая парадная сабля с золотыми орнаментами висела на боку. Шлем украшали орлиные перья и шишак с арабской вязью на зажимном винте. Плечи самодержца прикрывала черная соболиная мантия.

Баторий резко потянул поводья своего скакуна, чтобы сделать круг внутри двора. Цепким взглядом господарь молча оглядывал местную знать, дожидаясь, пока у стен выстроятся его летучие гусары.

Встречавшая роскошная знать на крыльце у дворца, почувствовала себя неловко в окружении гвардии. Только когда гусары встали в ряд, как на параде, правитель остановил коня. Подбежали двое драбонаров, таща в руках специальный помост для спуска. Баторий спешился на ящик, придерживаемый двумя рыцарями, и без стеснения опустил свои монаршеские сапоги в глубокую грязь.

Ян впервые увидел Стефана Батория сверху-вниз – заветревшееся лицо, коренастая и решительная фигура, которая угадывалась даже в доспехах.

Показалось, что король немного кривился, ступая на правую ногу, но никак этого не выдавал. Никто из придворных не подал виду, а может быть и правда никто не заметил тени боли на непроницаемом лице венценосца.

И все же его вид, высокие закругленные брови, прищуренные глаза, растрепавшаяся борода и опухшее на ветру щеки, выдавали в нем жуткую усталость. Вблизи, среди грязи, стражи и слуг, он был не таким уж грозным.

– Рады видеть ваше величество в вашем Гродно! – заискивающе поклонился литовский канцлер, приветствуя на латыни.

Весь двор вместе с Воловичем замер в ожидании ответа Батория. Никто не смел ни то, что говорить, даже шевельнуться. Только фыркали лошади, хлюпала грязь и брязгали металлические доспехи.

Яну тоже стало интересно, какие слова скажет король, как звучит его голос.

Все знали, что великий князь литовский, бывший родом из Трансильвании, не знал языков государств, которыми управлял: ни польского, ни литвинского.

Вспомнилась одна байка из таверны, времен войны за Инфлянты. Однажды, разговаривая с архиепископом Львовским, Стефан Баторий насмешливо заявил: «Интересно, как это, не зная латынь, можно стать католическим архиепископом?». На что архиепископ отвечал: «Точно так же, как можно быть польским королем, не зная польского языка».

Что ответил король на подобную дерзость – в байке не говорилось, зато карьера архиепископа стремительно завершилась, а король по-прежнему управлял двумя народами…

– Ванна готова? – спросил король на венгерском.

Ян понял вопрос Батория, потому что немного набрался венгерских словечек то у наемников отца, то в студенческих братствах. Но канцлер Волович, похоже, не понял вопроса. Пока толмач торопливо переводил ему мысль повелителя, тот уже грозно зашагал в свой дворец, не нуждаясь ни в чьих церемониях. Магнаты послушно расступились в поклоне, пропуская короля и его личную охрану. На сегодня аудиенция была закончена.

– Король устал с дороги. Ему не до твоих забот. – какой-то урядник похлопал по плечу престарелого канцлера. Это был кто-то из приезжих со свиты короля. Сверху видны были дорогие доспехи говорящего без накидки из шкуры крапового леопарда, что выдавало в нем поляка. А плашки с родовыми отметками демонстрировали желтую ладью на павлиньих перьях. Такой герб Ян знал только у дома Опалинских, из чего заключил, что это мог быть Анджей Опалинский – коронный подканцлер.

Так и было. Догадки Яна подтвердились. Остафий Волович почтительно обратился к подканцлеру, но уже на польском языке:

– Вас тоже рада видеть городейская земля. Пан, Опалинский.

– Ума не приложу, чем его милости пригляделась эта земля ботвинников. Даже замок не можете достроить – прилюдно потешался Опалинский, шлепая дорогим сапогом по грязи так, что немного капель упало на позолоченный халат Воловича. Тот был минимум на двадцать лет старше подканцлера и мог бы ему в отцы годиться, но ляхи за равных литвинов никогда не держали. Впрочем, поляки и не скрывали настоящего отношения к своим восточным соседям и союзникам по унии.

– Негоже говорить такое под окнами нашего господаря. – по-русски проговорил канцлер Великого Княжества Литовского, стряхивая грязь и косясь на окна второго этажа, где были покои Батория.

– Господарь не разумеет ни твоей, ни моей «мовы». Ему все равно, что ты будешь говорить. – видимо польский магнат возомнил себя воплощением целого королевства в отсутствии Замойского. – И даже если кто-то услышит, то там нет твоих людей, которые бы внесли в уши такую чепуху.

Магнаты разошлись со своими свитами в разные стороны.

Из краткой перепалки Ян понял две вещи: в его расчетах теперь появилась третья партия – польская, не менее безжалостная и напористая. И второе – они упорно считают, что даже здесь, в Гродно, при короле нет преданных Княжеству людей подле короля.

Во дворе с новой силой разыгрался шум и топот. Распрягали скакунов, разгружали телеги, выносили вещи короля и свиты. Магнаты и их слуги перебранивались и покрикивали на разных языках, пытаясь вырвать себе более приличную комнату в замке или заказывая изысканные блюда на ужин.

В это время спустились густые сумерки и в замке зажгли факелы. Бутевич решил, что самое время делать ноги из Западной башни, через кухню бабки Марфы. Парень ловко сгреб свои принадлежности за пояс и открыл люк, ведущий в Алебастровый зал, наполовину заваленный строительным хламом. Спрыгнув на итальянский комод, он легко слез на пол и метнулся, как мышь, к винтовой лестнице – единственному выходу из башни. Слуги уже зажгли факелы и здесь. Внизу доносились чьи-то голоса, но Ян рассчитывал под прикрытием суматохи выскользнуть незамеченным. Не вышло.

На втором этаже Ян едва не столкнулся с молодым шляхтичем, спокойно поднимавшимся наверх. Бутевич увидел его на бегу и, на свое счастье, успел затормозить, больно ушибся об стену и неуклюже упал коленом на мраморную ступень. Башка парня остановилась в считаных цалях от высокородного пана. Лишь чудо спасло полочанина от удара, иначе это могли бы расценить как нападение на шляхтича со всеми последствия.

Шляхтич был невозмутим, но в его взгляде недоумение превращалось в негодование, будто какая-то наглая табуретка упала перед ногами и посмела преградить путь. Даже к нашкодившему псу, казалось, было бы больше снисхождения.

Ян ошалело собрался, пытаясь подняться на ушибленное колено, скривился, скрывая боль, но получившаяся гримаса еще больше разозлила шляхтича, ждавшего положенного почтения.

Бутевич мельком скользнул по облику прибывшего шляхтича. Тот еще был совсем молодым, наверное, немногим старше его самого. Его золотые доспехи немногим уступали вооружению того магната-выскочки во дворе, но на плечах лежала леопардовая шкура! Он был «своим». На груди и на наплечниках красовался герб в виде белой стрелы и красной лисы – известный герб «Лис» носили только Сапеги в Княжестве. «Неужто мне повстречался сам Лев Сапега»? Вот только я повстречался нашему подканцлеру не в лучшем свете» – горько подумал про себя Ян.

– Ваша светлость, прошу простить меня за дерзость! – выпалил простолюдин, склонившись так низко, как можно, едва не касаясь кирасы.

Но Лев Сапега в подобных извинениях не нуждался. Это было неслыханно и дерзко! Какой-то босяк, почти сбивает его, да еще и смеет заговаривать с паном без разрешения! Ладонь в железной перчатке уже сама собой сжалась в кулак, готовый заехать этому выродку в глупую рожу!

– Что ты тут делаешь? Кто таков? – взревел Лев.

– Ян Бутевич, сын купца полоцкого. Я просто хотел посмотреть на прибытие короля…

– Посмотрел?! Больше ты ничего не увидишь… Астап! – крикнул вниз Сапега, подзывая личного секретаря.

– Ваша светлость, я всего лишь помощник писаря при Остафие Ивановиче. – Ян будто увидел картину со стороны – он продолжал стоять на пару ступенек выше, хоть и склонил голову. Сапега все равно находился ниже. Такое положение только больше должно было злить пана.

– А ну-ка пшел вон отсюда – подканцлер схватил юношу за чуб и стянул его на ступеньку ниже себя, готовый бросить в руки слуге. – Всыпать плетей за твой лживый язык?!

– Его милость, пан Николай Криштоф Радзивилл, направил меня служить здесь. Ей богу не вру.

– Здесь? А ты думаешь, я хочу, чтобы такие дураки у меня служили? – наверняка Сапега уже сопоставил все факты и смекнул, что Перун не помощника в Малую Канцелярию прислал, а шпиона за ним, за подканцлером!

– Лев Иванович! – Ян собрал всю твердость в голосе. – Завтра наш великий канцлер собирался представить вашего скромного слугу перед вами.

– Это лишнее! Мне тут соглядатаи не нужны. Ты уже представился. Астап! – обратил он к подоспевшему слуге. – Бери этого наглеца и не выпускай из замка до утра.

– Где запереть прикажете, панове? Все комнаты заняты.

– Да хоть в погребе, хоть в конюшне, все равно. Иди!

На этом Лев Сапега развернулся и пошел в свои покои, мигом забыв про наглого выскочку.

Стражники подхватили и поволокли юношу прямиком в королевскую «стайню», выстроенную на старом паркане за въездной башней.

В просторном строении с большой двускатной крышей в стойлах уже стояли распряженные белые жеребцы. Скакуны повернули любопытные морды, когда вошли люди, которые от души швырнули своего собрата в кучу сена. Ян услышал, как слуги Сапеги, посмеиваясь, заперли снаружи конюшню на тяжелый засов и ушли.

Внутри было темно и тепло, ноздри приятно щекотали запахи свежего сруба, душистого сена и лошадиного пота. Лошади, потеряв интерес к человеку, захрумкали овсом, изредка фыркая друг на друга. Слабое светло от далеко горящих в замке огней едва-едва пробивалось сквозь щели плотно закрытых ставен.

Ян отряхнулся и подождал, пока глаза привыкнут к темноте. Оглядел ряды белых спин с гривами. Осторожно погладил ближайшего рысака, представляя, как сам скачет на таком возле короля, а все вокруг все снимают шапки и сгибают хребты…

Он всегда любил этих умных животных, служивших рыцарям вернее псов. Рассекать на боевом скакуне возле господаря – разве не об этом грезил любой мальчишка Княжества или Королевства, да хоть любой страны? И Ян мечтал. Но теперь ему приходилось осваивать политические игры, и начинать все сначала в новом незнакомом месте.

Бутевич не был таким простаком, чтобы зря провести ночь в конюшне, когда предстояло столько работы.

Как только снаружи стихли шаги, отрок подтянулся к узкому окошку под кровлей и оттолкнувшись от ближайшего коня влез под стреху, где еще не успели заложить доску на зиму и оставался узкий проем, шириной половину локтя. Как раз, что бы протиснулся такой молодой хлопец, как он.

Легко спрыгнув с двухметровой высоты, Ян как ни в чем ни бывало побрел в город. Новые знакомые заждались, поди…

Ян перекрестился перед величественным костелом Панны Марии, или как его называли сами гродненцы – Фара Витовта. Здесь только недавно осветили храм и начали оставлять зажженные лампадки на фронтоне, которые служили маленькими маяками ночью.

Между Фарным костелом и ратушей находилась самая большая в городе корчма с гостиным домом. Из ее окошен лучи света ярко били на улицу. Доносились пьяные крики и веселая скрипка с заигрывающей лютней.

«Пирушка в самом разгаре. Видимо приехавшая с королем свита в первую же ночь заполонила все корчмы и бордели в городе. Но встречу никто не отменял» – Ян решительно распахнул двери в корчму. В лицо ударил резкий запах першака, чеснока и острых копченостей.

Внутри большого чертога собралась куча народу. Столы с лавками стояли в два ряда слева и справа от большой печи, служившей еще и кухней. Здесь дымилось и кипело весьма ароматное мясо и требуха, висели связками колбасы, полендвицы и окорока. Тут же стояли внушительные бутыли с прозрачной жидкостью, и более приятными глазу разноцветными настойками.

За столами плотно сидели местные и приезжие, в основном мелкие шляхтичи, живо перекрикивая друг друга. Повсюду сновали и галдели хмельные люди.

– Ян! Заходи, для тебя найдется кружка пива! – помахал ему корчмарь, Андрей Рожа.

– Добрый вечер, пан Рожа! – искренне обрадовался Ян, протиснувшись к пузатой дубовой бочке, с которой хозяин уже цедил темное пиво. Крепкий жемайт работал тут еще со времен славного Жигимонта Августа, когда корчма принадлежала жмудскому бискупу. Теперь заведение взял под опеку ни абы кто, а трокский епископ, а Андрей Рожа, поставленный тут на правах управляющего, приобрел больший вес в жизни города. В его харчевне собирались и останавливались уважаемые люди, которым не только хмель развязывал язык. Корчмарь имел широкие связи и водил знакомства с людьми, чья власть растиралась далеко за пределы воеводства.

– А вот с местом, не взыщи. – извинился хозяин, передавая гостю глиняный кубок. – Сегодня яблоку негде упасть.

Бутевич по прибытию в Гродно начал вести себя как самый настоящий слуга Малой Канцелярии, даром, что король еще не утвердил назначение. Новый городничанин вел себя так натурально, что ему безоговорочно поверили не только городские власти, но и их шпионы.

– Ничего, мы не будем сегодня выкидывать шляхтичей во двор! – пошутил парубок, вспоминая, как шляхтюк из Ивья так напился в корчме, что не заплатил даже за ночлежку. Рожа с помощью Яна лично вытаскивали этого борова на улицу, чтобы тот проспался.

Оба мужчины дружно рассмеялись, хоть этого почти никто не слышал в том гуле, что стоял в корчме.

– Он уже приходил? – в лоб спросил Ян, делая щедрый глоток пива.

Вместо ответа корчмарь указал взглядом на отдельный столик в углу

Там в кругу пяти урядников и офицеров городской стражи восседал гродненский подкоморий Ярмол Авсяникович – солидный шляхтич с соболиным мехом на воротнике и шапке-магерке, ухоженной бородой и усами.

Дядька Ярмол был важен не только тем, что занимал должность главного судьи повета и председателя местного соймика. Здесь, в Гродно он был связным по линии тех, что шпионил на Габсбургов. Но с приездом Бутевича, который сразу вышел на главных представителей всех политических сил в городе, похоже дядька Ярмол увидел в Яне человека, которому можно передать эту миссию. По мнению подкомория, служащий Малой Канцелярии все ж выше стоял по положению, да и ближе к королю.

– О! Юный Бутевич! А ну-ка, панове, потеснитесь, дайте присесть служивому.

Урядники беззлобно загудели, однако выделили место подле Авсяниковича.

– Хорошая новость для тебя. Приехал наш господарь. Уже видал, небось, Батория?

– Видал, – отхлебнул из своего кубка Ян, вспоминая первое впечатление от короля.

– И как он? – оживились за столом.

– Устал. С дороги, сразу в баню и спать.

– Хха-ха-ха! – заржали все, кто услышал юношу.

– А может сначала с постель затащил свою лесничовку? – снова покатились хохотом шляхтичи.

Ян равнодушно пожал плечами. Про молодую дочку лесничего из повета, бывшую любовницей короля, все слышали, но в замке пока ее никто не видел.

Гродненский подкоморий откашлялся, допил свой келих и уже серьезным тоном шепнул Яну:

– В город прибыл человек, который будет руководить здесь нашими интересами. Он непременно захочет с тобой встретиться.

«Вот как? Значит мне не придется тянуть твою лямку» – обрадовался про себя юноша, но для приличия поинтересовался:

– Кто он?

– Боюсь, это большой сюрприз, не хочу портить его прямо сейчас.

– Тогда нужно что-то покрепче пива пана Рожи, иначе всю ночь не усну, мучаясь догадками.

– Это по-нашему! – взревел подкоморий, наливая Яну из бутылки на столе. – Вишневый «спотыкач», пробовал такое в столицах? За короля! – все хором вторили – За короля!

Вытерев усы от сладкой настойки, подкоморий обронил Яну:

– Могу сказать, что с этим человеком встреча с королем произойдет очень скоро.

– Раз прибыл Баторий, и мне нужна одна услуга…

В это время в корчму зашел еще один гость. Бутевич, который инстинктивно не переставал следить за одним-единственным входом, сразу опознал одного из стражников, которые бросили его под арест в конюшню. «Неужели выследил меня прямо с паркана? Вот чертяка»

– Похоже за мной увязался хвост. – негромко выложил Ян своему соседу-судье.

– Точно?

– По-моему за мной с замка шла какая-то тень, но теперь я узнал его лицо – он был в свите Сапеги.

– Ну и что? Какое ему дело до тебя?

– Скажу, что с Сапегой мы пока не поладили. Он думает – я в замке, под арестом. Нельзя допустить, что бы кто-то узнал.

– Вот ты даешь! – улыбнулся подкоморий. Юноша ему решительно нравился своим нравом и сообразительностью, так что решил помочь. – Не бери в голову. Его беда, что он пошел за тобой, а не позвал стражников.

– Правда? Похоже он идет сюда.

Человек действительно высмотрел Бутевича и без лишних церемоний навис над их столиком:

– Это ты тот наглец, которого бросили в конюшню? – соседи Яна даже не успели подивится такой наглости. Вмешательство в чужой разговор, не поздоровавшись и не представившись, само по себе было уже поводом для старой доброй драки.

Ян попытался уладить конфликт, пока его дружки не похватались за сабли.

– Зачем пришел сюда? Ведь ты тоже слуга.

– Я выполняю волю его милости подканцлера! Идем за мной! – безоговорочно заявил слуга, хотя его не слышали среди шума.

– Слушай, у меня важная встреча. Нужно договорить с людьми. Подожди меня на улице!?

– Я сказал вышли!

Тут уже не выдержал офицер гродненской стражи, сидевший по правую руку от гродненского подкомория:

– Служивый, тебе же сказали обождать! Выйди на улицу, остуди ум.

Тот не стушевался, но под тяжелыми взглядами сидевших уступил:

– Жду тебя пять минут, затем возвращаюсь в замок за стражей. – и вышел.

– Что будем делать с ним, Ярмол? Негоже спускать такое.

– Согласен, – молвил подкоморий, – скажи своим молодцам, чтобы поговорили с ним на улице. Только подальше отсюда, чтобы не было шума.

Офицер лишь кивнул, сгреб со стола шапку и юркнул через заднюю дверь на улицу. Там свистнул, и из темноты появилось два дюжих мордоворота, охранявших покой господ в эту ночь. Им были даны краткие инструкции.

После этого городской страж обошел корчму и увидел сапеговского слугу, в одиночестве стоящего под окошком.

– Любезный, давай-ка отойдем отсюда, – окликнул его офицер.

– Что вам нужно? Я сей….

Слуга дернулся головой на полуслове и тут же обмяк, упал на землю.

Это две тени подошли сзади и ударили бедолагу железной палицей. Видимо они поняли инструкции командира слишком буквально.

– Матерь Божья Мария! Рано! Я не успел поговорить с ним! – выругался стражник. –Он жив?

Люди наклонились над телом:

– Вроде дышит, но кажись Панкрат пробил ему череп.

– Ладно. Уберите это отсюда. Для надежности выкиньте в Неман.

Двое молодцов подхватили и поволокли к обрыву тело. Под покровом темноты никто не видел их.

«Плюх» – едва послышалось в шумном течении, как упал бедный слуга в ледяную воду.

Никто не заметил под тусклым месяцем, как бурные водовороты Немана затянули тело глубоко под воду и унесли далеко-далеко из города.

– Вопрос решен. – обронил офицер, присаживаясь на свое место в корчме и опрокидывая в себя не выпитый «келих» крепкого «спотыкача».

– Ну вот видишь, Ян Олежкович, больше он тебя не потревожит. Так вот…

Остаток ночи Бутевич провел за столом, обсуждая важные для себя и, конечно, для государства, вопросы, в попытках не отстать от шляхтичей в выпивке.

Под утро, изрядно протрезвевший от холодной ночи, он таким же путем пробрался в замок и вернулся в конюшню, завалившись спать на охапке сена. Поспать довелось всего пару часов.

Солнце взошло, когда продрогший служка утром проснулся от того, что его лицо облизывает теплый шершавый язык.

Ян продрал глаза и увидел диковинного зверя с лицом козы и горбом.

– А! – невольно вскрикнул паренек, но животное было приучено к человеку и не испугалось.

– Что ты, верблюда не видел? Подарок нашему рексу от султана. – сказал на венгерском наречии голос рядом.

– «Нэм». Не видел. – механически ответил ему на венгерском Ян. «Кто тут?» Ворота конюшни были распахнуты и недалеко увлеченно запрягал белого жеребца стражник в форме драбонара.

Тот весьма удивился, что его понимают.

– Откуда знаешь наш язык?

– Да так, нахватался от ваших то в Полоцке, то в Лейпциге.

– Я был с королем в Полоцке. Не припомню, что местные там рвались учить венгерский.

– Быстро учусь языкам. Как вас зовут? Кто вы? – поинтересовался Ян, вскакивая на ноги и отряхивая себя.

– Нодох Петер. Я начальник венгерской стражи короля – ответил Нодох, тронутый тем, что местный отрок из низов, сносно говорит на венгерском.

– Ян Бутевич, помощник канцлера Литовского, его милости господина Воловича.

– Что делал здесь? Негде ночевать, юнец? – ничуть не впечатлился от прозвучавшей должности драбонар.

– Меня отправил сюда наш подканцлер Литовский – Лев Сапега.

Нодох Петер уловил иронию в ломаном венгерском юноши, может быть тот и попал в передрягу, но его это не заботило. Скорее потешало.

– Ну это он может. Юнец еще тот. Недавно назначен, а управлять берется не меньше самого короля.

«Похоже начальник драбонар всех, кто младше его, называет «юнцами».

– Почему вы усмехнулись при упоминании его имени?

– Помню, когда его светлость выбирал Льва в секретари. Лет пять уже прошло. Смотрины были знатные, никто не подходил, и только Сапега не выдержал и высказал королю в лицо все, что думал.

– И что Баторий?

– Он сказал «наконец-то я нашел человека, который не боится возразить королю и говорить правду».

– Поучительная история. Выпустите меня, господин Нодох?

– Иди, кто ж тебя держит. Сапега мне не указ, я служу королю. Моя забота приглядеть за рысаками, а не следить за местными писарчуками.

– Благодарю. – юноша сделал шаг на выход, но задумался – Для кого вы запрягаете лошадь? Неужто-то самому короля?

– Такое дело я бы не доверил другому. Как, думаешь? – подмигнул Петер.

– И то верно. Скажите, с королем много из наших знаются на венгерском?

– По пальцам пересчитать.

– Может быть научите меня? Напрошусь вечером послушать ваши истории.

– Заходи, юнец. – кивнул венгр, тщательно проверяя сбрую на жеребце.

Ян радостный вышел, щурясь солнцу и вдыхая полную грудь свежего воздуха. Денек предстоял занятный, нужно было поскорее найти канцлера, чтобы утрясти все формальности. Не хотелось бы до этого повстречаться с Сапегой или его людьми.

Хорошо, что покои канцлера находились на паркане, а не во внутреннем дворике замка. Старый королевский паркан за восточной башней, после перестройки замка утратил свое значение. Теперь здесь жили лишь те, кому не хватило место рядом с королем.

Зато у литовского канцлера здесь имелся добротный каменный домик в два этажа, для его и его слуг.

Ян думал, что Волович еще спит, по обыкновению. Но спускающийся по скрипучим ступенькам дьяк, встретивший входящего юношу, обмолвился:

– Его милость заканчивает утреннюю молитву.

Это не было похоже на канцлера. Бутевич осторожно поднялся в светлицу на второй этаж, хотя деревянные половицы то и дело предательски скрипели под ногами.

Остафий Волович стоял на коленях перед ликом Богородицы, что само по себе было странно для человека, исповедующего арианство, не признающего икон. Даже здесь он прислонился к простой лавке, в скромном кафтане, упорно наказывая себя аскетичностью за какие-то грехи. Не чета богатому наряду, в котором он встречал короля и который испачкал грязью подканцлер Опалинский. Ян бы и не удивился, если канцлер уже выкинул тот наряд.

Видимо вчерашняя встреча с Баторием далась ему тяжело. И наверняка причиной бессонницы был коронный подканцлер, переносивший свои личное презрение к литвинам на все Княжество…

Как и подобает смиренному и воспитанному юноше, Ян замер в двери, уперши очи в пол, ожидая пока старший окончит молитву.

За время поездки в Гродно и пребывания здесь Ян сумел немного приблизится к канцлеру, познакомился лучше, и еще не переставал удивляться как тот совмещал простоту и властность. По дороге он рассказывал забавные байки из прошлого, например, про куриную войну. И несмотря на то, что по его рассказам жизнь раньше была веселее, нужно сделать еще больше, чтобы жилось лучше после нас.

Может быть Ян умел хорошо слушать и слышать потребности старика предаться былым воспоминаниям или размышлениям о несправедливостях в мире. А может потому, что канцлер выполнял поручение Перуна пристроить своего человека при короле, и понимал, что это временный слуга в окружении, которому не страшно проболтать лишнего.

Лично Яну хотелось думать, что старик видел в нем большие перспективы, но отрок был достаточно умен, чтобы не верить таким мечтам.

Канцлер закончил креститься и заметил просителя:

– Утром совсем не спал. Ступни разболелись. Снова.

Волович не изменял свой манере общения, обсуждая с посетителями личные дела и насущные мирские трудности.

– Прописали в соленой воде подержать, а вот все равно, – жаловался Остафий Иванович, опускаясь на лавку.

Ян уже понимал, что нужно выждать, когда старик закончит, и тогда сам предложит говорить. Торопить его не следовало и тем более перебивать.

– Ну а ты чего не спишь? Молодой, поди всю ночь гулял. А король еще не дает мне аудиенции, чтобы за тебя похлопотать.

– Ваша милость. Доброго вам здоровья! – как можно ниже поклонился Ян. – Мне показалось важным сказать вам, что узнал. Король собирается куда-то уезжать.

– Король? Откуда ты знаешь?

– Сейчас встретил начальника драбонар, господина Петера. Он запрягал коня для самого Батория.

– Интересно. И что еще ты услышал.

– Пока только это. Но я готов работать. И дальше служить нашему отечеству.

Это было излюбленной темой канцлера для нравоучений. Он никогда не упускал возможности декламировать мысли о оправданности любых жертв и лишениях ради родины, ради кровной землицы. Похоже он и сейчас собрался разразиться новым монологом, но за окном послышались окрики на венгерском:

– Дорогу королю!

Утреннюю тишину на паркане нарушил топот копыт.

Волович через силу поднялся, чтобы поглядеть в окно, но застал уже только спины рыцаре, прикрытые леопардовыми шкурами с летучими крыльями.

Несомненно, это была личная гвардия короля во главе с ним самим. Но куда он уехал в такую рань? И кто при дворе еще знал об этом.

Канцлер тяжело вздохнул, даже забыл о боли в ногах, мучившей его в переездах.

Ян понимал его терзания. Короля долго не было в Княжестве, накопилось много важных дел, требующих внимания Батория. А тот, судя по всему, не торопился заниматься государственными делами и даже принять канцлера независимой страны.

– Твоя правда. – словно прочитав мысли заключил Волович, опускаясь в удобное кресло за столом. Он снова был погружен в свои тяжелые мысли.

На этом встреча могла быть закончена, и Ян почти собрался отходить к двери, но внизу послышался властный окрик.

Кто-то влетел в резиденцию, вихрем поднялся на второй этаж, мигом вбежал в светлицу, где беседовали Волович и Бутевич.

Поначалу разгоряченный Сапега даже не заметил Яна, стоящего у стены.

– Остафий Иванович, доброе утро! Вы уже видели?

Потом подканцлер невзначай обернулся. На его лицо отчетливо проступили эмоции пренебрежения, недовольства и наконец, негодования, когда Сапега узнал в чужом человеке в светлице того наглеца, которого приказал запереть.

– Ян, подожди внизу. – попросил канцлер.

– Да, подожди уж. – злобно вторил ему подканцлер, ничего не сулящим хорошего тоном.

Конечно, Бутевич поспешно удалился, но притаился за лестницей и всем телом стал вслушиваться в разговор наверху.

– Вот ноги, разболелись Лев. – жаловался канцлер.

– Подагра? Пробовали менять лекарей? – переживания Сапеги казались искренними.

– Не помогает… Садись. Ты возмужал. Как в Польше?

– Ситуация только осложнилась. Батори игнорирует сейм, а они – короля. Всем заправляет Замойский, женившийся на племяннице короля. Опалинский делает все, что окружить короля ляхами.

– Достает внимания государя тебе? Литвинам?

Повисла долгая пауза, видимо Сапега подбирал слова:

– Его величество, похоже после покушения все лето не мог вернутся к долгу короля. Но, слава богу, его решение приехать в Гродно сулит большие надежды для Княжества. Теперь он серьезно займется московской кампанией и созовет новый сейм здесь.

– Зачем же он заставляет ждать, если благосклонен к нам, как ты утверждаешь? – с нотками обиды высказывался Волович.

– Батори Иштван требуется отдых с дороги! Наберитесь терпения, дядя, он непременно назначит аудиенцию в ближайшее время.

– И поэтому он с утра уехал из замка? Или скажешь, что на молитву?

– Если бы он поехал в костел или на охоту, взял бы секретаря Гольштольда или Опалинского, или меня, в конце концов! – голос Сапеги стал крайне оскорбленным.

– К ней? – сразу понял канцлер.

– Думаю да. Он захотел навестить свою дорогую Дороту.

– При дворе знают? – поинтересовался канцлер.

– Все знают, но пока не осмеливаются говорить вслух. И что странно, везде у короля есть любовницы. Но кто думал, что он, как мальчишка, влюбится в дочку гродненского лесничего. И кстати у нее сын, пять лет как.

– Сын Батория?

– В этом нет никакого сомнения. Но он бастард.

– Что с того? Один росчерк пера и мальчик может получить фамилию отца… Знаешь, пригласи этого лесничего ко мне. Когда улягутся страсти после долгой разлуки влюбленных. Это может быть очень интересным. Очень.

Ян слушал, не дыша, даже рот открыл от удивления. «Оказывается король уехал к любовнице, да и еще в тайне от двора». Вот это интрига.

– Вы серьезно, дядя? – удивился подканцлер.

– В наших делах не может быть мелочей. У господаря нет наследников. И нам лучше не знать ужасов нового бескоролевья. Да будет правление нашего повелителя долгим!

– Да будет так, аминь!

– Лев, я хочу узнавать новости при дворе не последним. Хорошо, что мой Янка увидел, как Петер готовит лошадь короля и доложил мне.

– Это вы про того наглеца, что здесь околачивался? – голос Сапеги сразу сделался угрожающим.

– Он толковый малый. Кстати, о нем я тоже хотел с тобой поговорить…

– Не о чем тут говорить! – перебил канцлера Лев Сапега. – Я вчера бросил его под стражу. А этот наглец сбежал!

– Кто тебе разрешил хватать и судить моих слуг? – ровный тон канцлера перешел на властный, но, похоже, Сапега этого еще не замечал.

– Дядя! Этот паршивец проник в Западную башню, вчера я застал его выходящим из моих личных покоев! И он напрочь лишен почтения к господам.

– Путаница какая-то. В башне разрешил ему находится я. Ты знал, какой там вид открывается? А по поводу его назначения в Малую Канцелярию…

– Не бывать никакому назначению! – снова перебил канцлера молодой шляхтич и на этот раз христианское терпение Воловича лопнуло. Никто с ним так не разговаривал.

– Лев! – стукнул кулаком по столу канцлер, строго осадив родственника. – Ты получил малую печать, но видимо потерял почтение!

Ни для кого не было секретом, что король выбрал Сапегу не только благодаря дерзости, но и потому что Волович был женат на Феофане Сапеге – двоюродной бабке Льва.

– Не растерял ли ты рядом с королем свою шляхетское достоинство? Имей честь выслушать что говорят тебе старшие!

Видимо, сказанное отрезвило подканцлера:

– Простите Остафий Иванович.

– Ты видел вчера, как к нам относятся ляхи. Литовии нужно больше внимания короля. Любыми способами. Радзивилл Перун поручил тебе взять к себе Яна Бутевича. Он будет во всем помогать. Но главное – быть как можно ближе к королю. Следить за каждым шагом. Отрок неплохо проявил себя в Вильно, к тому же имеет голову на плечах.

Бутевич, подслушивая, с одной стороны получал удовольствие от такой похвалы, но с другой понимал, что горячий и гордый нрав Сапеги не окажет ему такого доверия.

– Согласен. – отвечал Сапега. – Люди нам нужны. Не лучше ли поискать среди более верных? И благородного происхождения.

– Лев. На это нет времени. Это поручение Перуна, понимаешь?

Сапега сам был ставленником Радзивиллов и явно не хотел в открытую показывать зубы своему патрону.

– Хорошо. Пришлите мне его. Посмотрю, куда определить... Дядя, приходите сегодня на ужин, поговорим обо всем за столом. С вашего позволения – меня ждут дела.

– Ступай, Лев Иванович. – благословил старческий голос.

Подканцлер ушел.

Бутевичу дали распоряжение отправляться в офис Сапеги и ждать назначения.

Ждать Сапегу пришлось долго, то ли он специально заставлял терзаться, то ли действительно хватало забот по обустройству Малой Канцелярии на новом месте. Ян знал, что был слишком мелкой пешкой для подканцлера, чтобы тот о нем помнил.

Коротая время, Ян наблюдал за кипящей деятельностью в замковом дворике, делая вид, что изучает рисунки сграффито на стенах.

«Появилось много иноземцев».

Подъезжали обозы с королевским «скарбинцем», который перетаскивали на первый этаж дворца под чутким надзором венгерских дворян. Беззаботно прогуливались шотландские и прусские посланники. С надменным видом мелькали польские урядники, все, как один, державшие нос вздернутым. Любимый замок Батория усиленно достраивался, повсюду сновали каменщики и плотники, руководимые итальянскими архитекторами Скотоном Пармским и Антомиусом де Грето.

Вдруг во дворик заехала новая карета. На ее гербе красовался всадник с мечом и красным щитом на синей трехконечной верхом попоне на белом коне.

«Где-то я видел этот герб». И верно. Из кареты вышел Юрий Олелькович, князь слуцкий и копыльский. Ян видел его на приеме в Вильно у Перуна, когда общался с его дочерью – Софьей. Князь решительно направился в королевский дворец, где разместился Опалинский.

«Неужели и она здесь?» – взволновался Бутевич.

И действительно – из кареты вышла Софья Слуцкая, одетая в приталенное платье с мехом на плечах.

Девушка узнала его, вспомнила в нем юношу, который подал ей платок на именинах младшего Криштофа Радзивилла. Нарочно замедлила шаг и вполоборота на ходу обмолвилась:

– Это вы? – его голосок звучал так нежно, будто вот-вот заплачет.

– Я, ваша милость! – Ян сделал изящный поклон.

– Вас только что выгнали из Вильно, а теперь…

– А теперь ожидаю назначения от короля. Но боюсь признаться себе, что увидеть вас я рад намного больше!

– Ах, вы забавный молодой человек. Простите моих братьев за тот случай…

– О чем вы. Полно. Могу ли я узнать, вы здесь надолго?

– Отец приехал из Слуцка, как только узнал о приезде его величества. Он ожидает новое назначение. – вздохнула княжна, озираясь по сторонам.

– Стало быть, если король примет такое решение, вы тоже будете при дворе?

– Вероятно. Но мне здесь неловко, в родном Слуцке милее.

– Я тоже здесь впервые, но нахожу Городню в чем-то притягательным городом. И все же есть шанс, что и вы здесь останетесь?

– Говорят, король желает другого на должность ловчего! – вздохнула княжна.

– Вам известно имя это человека?

– Пронский, кажется.

– Хм. Возможно, я попробую помочь вашему отцу?

– Вы? Можете похлопотать за отца?

– В некотором роде. Не зря поставлен подле правителя. – на самом деле Ян понятия не имел, как помочь князю, но знал, как помещать его сопернику. Последнее он сделать в силах, однако о методах невинной княжне знать не стоило.

– Что же, посмотрим. – сказала та и пошла прочь.

Ян пожалел, что не успел попрощаться с ней, грешным делом, представляя поцелуй в руку. Но это между ними решительно было невозможно. А он ни за что на свете не посмел бы даже бросить тень порока на эту прекрасную девушку.

Зато он смутно догадывался, что влюбился, иначе не дал себе зарок, сделать все, чтобы ее отца одобрил король и она осталась при дворе в Гродно.

В это время выглянул кто-то из слуг Сапеги и окликнул Бутевича:

– Эй писарь, ну-ка поди ко Льву Ивановичу, живо!

– Надеюсь, еще встретимся, княжна, – сказал он сам себе…

Сапега восседал в алебастровом зале, который заметно преобразился за ночь. Слуги убрали лишнее, внесли сундуки с документами и личными вещами подканцлера. Вымытые окна, выходившие на все стороны, впускали много света. Большой камин, между окнами с видом на Коложскую церковь, дышал жаркими углями. На стене напротив красовался новенький итальянский гобелен ручной работы в коричневых и зеленовато-синих тонах, изображающий сцены охоты. В углу стоял римский бюст, вероятно, Цицерона.

«Он всем видом подражает Древнему Риму. Эта мода все больше захлестывает элиту Княжества, заставляя отворачиваться от своих корней. От простого народа» – мимолетно отметил про себя помощник писаря.

На отдельной стене разместилась богатая коллекция оружия: Изысканные турецкие и польские сабли, прусские рапиры, саксонские пистоли и французские аркебузы. На специальном деревянном перекрестье на крюках аккуратно висел парадный доспех подканцлера с его гербом на наплечниках.

В центр зала выдвинули массивный деревянный стол с резьбой по краям, и двумя мордами львов по бокам. На прямоугольном столе стояли серебряная чернильница, медная сургучница с горящей толстой свечей и кубок с недопитым вином рядом с ворохом запечатанных и вскрытых писем. Но более всего привлекла внимание открытая шкатулка, украшенная янтарем, из которой угадывался символ власти подканцлера – малая государственная печать.

Даже сваленные кучи неразложенные связки и свитки с документами не умаляли величия хозяина этого кабинета.

Сапега, несмотря на жару в комнате, сидел в красном жупане, застегнутом до самого горла и подпоясанный золотистым поясом. Словно подражая королю, он носил поверх жупана красный кунтуш с черными отворотами.

В отличии от Воловича, молодой шляхтич, выбившийся из небогатого оршанского рода в подканцлеры, не собирался подавать пример скромности.

Яна демонстративно проводил секретарь Сапеги – Рубец Симон, оставаясь за спиной для подстраховки.

«Они считают меня опасным» – и юноша со всем уважением склонился в поклоне, готовый ожидать сколько угодно, пока с ним первым заговорит пан.

– Знаешь, где мой слуга Антошка? – без предисловий начал Сапега, не желая даже смотреть на такое ничтожество, чтобы отвлекаться от дел.

Ян, открывший рот просить прощение за вчерашнее досадное недоразумение, выпрямился и понял: «Сапега был в таком настроении, что любые извинения его только обозлят. Как показала утренняя беседа, подслушанная у канцлера, Лев Иванович был человеком, который прислушивался только к голосу авторитетов или голосу разума». Все инструкции, которые ему давали про подканцлера, сейчас не могли помочь.

– Кто это? – самым невинным образом спросил парень.

Сапега его сразу пресек:

– Прикинулся дурнем? Не выйдет! И не смей! Слуга мой, который тебя вел до конюшни. А затем пошел выискивать тебя в город.

– Разве нашлись люди, свидетельствующие о таком недоразумении? – факт отсутствия слуги указывал, что стражники с ним поговорили слишком резко, так что показания против него дать некому.

– Назар! – на окрик хозяина вошел второй слуга, который пнул Яна в конюшне. – Видел, его?

– Ваша милость. Своими глазами не видел. Но Антошка божился, что узнал арестанта в этом молодце и пошел за ним. Пошел до корчмы.

– Будешь отрицать? – Сапега одновременно вел допрос и запечатывал письма, одни он пломбировал княжеской печатью, другие – своей личной печаткой, что носил на груди.

– Корчма – известное место. Столько люду так перебирают, что нередко осыпаются неведомо где днями. Вон намедни у Рожи сотник так загулял, что проспал заседание соймика…

– Мой слуга в жизни бы не позволил такого! Симон, посмотри, какой наглец?! Стоит и врет! Где ты был этой ночью?

– На паркане, где ваша милость и приказали быть вашему слуге.

Сапега аж бросил перо от злости:

– Мне неважно, что за тебя просит дядя или Перун. Работать в Малой канцелярии может только мой человек. Даю одну попытку доказать, что ты мне можешь быть полезен.

Ян напряженно оценивал ситуацию. Притворятся бараном не получится, но и признать вину за отлучку – значит немедленного сесть в острог.

Вдруг он вспомнил историю от Воловича, как Жигимонт Август в свое время отдался воеводихе Трокской – Барбаре Радзивилл. Две недели назад трокский воевода умер, оставив вдовой свою молодую и богатую жену. Подканцлер, усмехался, мол, повезет тому, кто возьмет в жены такую партию.

Сапега в свои двадцать восемь лет не был женат. И такая завидная невеста как раз соответствовала амбициям молодого подканцлера. Сейчас у него была власть, но не было обширных имений и средств на пышную свадьбу. А еще Ян знал, что пан Михаил Казакевич задолжал Сапеге имение в Могилевском повете, которое не было возвращено даже после постановления гродского суда.

– Дорота Фирлей. Вдова трокского воеводы. Могла бы быть хорошей партией вашей милости.

– Какое тебе дело, босяк, до моей жизни?!

Бутевич угадал. Видимо обиды за то, что его не пускали в Переднюю раду в Вильно до сих пор гложили подканцлера.

– Ни в коем случае … Но я слышал, что вам задолжали в деле по Казакевичу. А ведь это ваше вено.

Сапега призадумался. Видно, что идея пришлась прямо по душе.

– Оставьте нас. – ровным тоном приказал он своим слугам и те спешно покинули алебастровый зал.

Лев Иванович вновь вернулся к своим печатям.

– Откуда знаешь про дело?

– Мельком видел судебный протокол, когда работал в Великокняжеском архиве.

– У тебя хорошая память?

– Запоминаю все подряд.

– Название имения в деле?

– Княжеборье, ваша милость.

– Выкупная стоимость?

– 500 коп грошей. Без учета пени.

Лев Иванович поверил, что на этот раз юноша не врет:

– Хм. Расскажи, как простой обманщик из горожан заставит одуматься пана Казакевича. Неужто и на него нашел в архиве что-то?

– Еще нет, ваша милость. Но у меня имеется судебная практика в Саксонии... Готов сделать все, чтобы вам вернули ваше владение. Только прикажите.

– Здесь тебе не Саксония. – с недоверием отвернулся Сапега, считающий себя по праву неплохим юристом, и проигравшим тем не менее наглому пану Казакевичу.

– Дайте мне всего неделю. И позвольте вашему Симону ознакомить меня с документами по делу.

Сапега не отвечал, но его молчания было более, чем достаточно. Он махнул рукой и отпустил Бутевича, обронив напоследок:

– Ладно. Иди. Я приму решение о твоей судьбе позже.

Бутевич еще не успел выйти и Западной башни, как его догнал секретарь подканцлера Рубец Симон и сообщил, что пока Ян определяется ответственным за связи с городским магистратом и у него есть пять дней на выполнение своего обещания.

«Осталось отыскать способ заставить пана Казакевича подчинится воле подканцлера и моей воле». – грустно подумал Ян и поскорее засобирался в гродский суд…

В этот Бутевич раз выходил из замка через главные ворота, без опаски, вычищенный и торжественный. Еще бы, на поясе у него висел тяжелый кожаный тубус со скрученными копиями, отснятыми с дела по Княжеборью.

Нескрываемая гордость распирала грудь колесом, заставляла провожать всех встречных довольной улыбкой. Увидь который пан таким своего слугу, непременно захотел бы всыпать плетей. Но Ян не должен был им повиноваться, он сам мог принуждать к повиновению.

Неофициальный статус личного представителя Сапеги волновал, но не более. За неделю своего пребывания в Гродно расстановка сил в городе проступала все четче. Город, конечно, был впечатляющим, но устройство власти не сильно отличалось от Вильно, Лейпцига, Праги, Кракова и Полоцка, где довелось Яну обосноваться.

– Ян Олежкович? – удивленно встретил юношу гродненский подкоморий Ярмол Авсяникович, увидевший юношу в парадном облачении на пороге своего кабинета. Привычнее было встречаться в корчме или Фаре Витовта.

– Здравствуйте, Ярмол Казимирович! Дело неотложное. – служивый с ходу выложил кожаный тубус с печатями Малой Канцелярии.

Подкоморий кивком попросил выйти своего наместника.

После двухчасового изучения принесенных документов, пан Ярмол, смахнув проступивший пот на лбу, сдался:

– Не вижу способа! Можно попробовать вернуть землю через Главный Трибунал … либо через королевский привилей. Но…

Ян зажмурился. Главный Трибунал в Минске сам же ясновельможный пан Сапега и учредил в 1581 году. Маловероятно, что он не разрешил бы свой спор в высшем судебном органе страны. Ввязывать Батория в это дело совсем не хотелось.

– Сколько это займет?

– Шляхетские суды они везде нескорые. Пару месяцев, год. Может больше.

– Нет. Столько времени нет.

– С той ли стороны ты подошел к делу? – хитро прищурился пан Ярмол, поудобнее утраиваясь на жестком стуле.

– Что ваша милость имеет ввиду?

– Этот Казакевич часто бывает здесь, имеет дом на Виленской.

– В Гродно? Можно проверить через городской магистрат. – озарила мысль Бутевича.

– Если лису нельзя поймать в силок, нужно выманить из норы. – поделился подкоморий с юношей премудростью своего ремесла.

– Значит, не обязательно искать в этом деле. Надо посмотреть на самого человека?

– Верно. Вдруг у него найдутся такие грехи, за которые он уступит в остальном.

Ян понимал, что подкоморий говорил не как законник, а как урядник, но сейчас не приходилось выбирать.

«Видел бы меня Антонио Поссевино. Яркое подтверждение иезуитской фразы, что цель оправдывает средства».

– У меня мало времени. С чего сразу начать?

– Лично я не имею ничего против пана Казакевича, как и против твоего патрона. Но я не вправе возводить поклепы. Лишь намекну. Грязные дела помнят в грязных местах.

– Где же это? В магистрате? Али в борделях?

– Угадал. Ищи в домах разврата. Но запомни. Тебе никто не скажет ни слова, если не договоришься с их высокими покровителями.

Бутевич даже не удивился, что за борделем присматривали власти.

– Понял. Шепнете имя?

– Мартин Юрецкий.

– Благодарю.

– Учись. Хочешь преуспеть на своем месте – знай тайные грехи на каждого, в особенности своих патронов.

– И это запомню…

В тот же день Ян успел забежать в городской магистрат. Ратуша с башенными часами была главным ориентиром города еще сто лет назад.

Здесь служил войтом Мартин Юрецкий – человек Радзивилла.

Пришло время Яну намекнуть, что у них общий патрон и общее дело.

– Ах, вот ты какой. Давно в городе?

– Приехал с Остафием Ивановичем неделю назад. И надеюсь, надолго.

– Лихо! А в столице и при дворе многие думают, что Перун тебя выгнал. – городской войт принял юношу благосклонно, не догадываясь о его широких знакомствах в новом городе. – Многие верят, только вот Сапега, похоже, не верит этому.

– Он умнее, чем мне говорили. Но если вы не поможете, то пан подканцлер повторит трюк Перуна. И в этот раз всерьез.

– Говоришь, для дела? Ладно. Слушай. Есть на Рыночной площади дом. Хозяйка там – Регина Дубровская…

На Рыночную площадь Бутевич вышел к сумеркам. Время поджимало. Как бы не опасался Ян людской молвы, он решился и направился в ладный деревянный двухэтажный домик.

К продажной любви всегда относились с открытым осуждением и князья, и священнослужители, и простой люд. Однако это не мешало купцам, шляхте прибегать к услугам блудниц. Общество всегда осуждало в этом грехе женщину, которая открывала свое лоно, а не мужчину. Перелюбы для мужчин были скорее предметом гордости. Хотя для знатной семьи перелюб мужа, означал его супружескую измену, и жена могла добиться через суд лишения его имущества.

Госпожа Дубровская была весьма красивой женщиной для сорокалетней вдовы, и, похоже, не испытывала вдовьих трудностей.

Она совершенно не выглядела удивленной, принимая в светлице незваного гостя в столь поздний час. Это был ее дом, служащий к тому же лучшим борделем в городе. Судя по размеру покоев, с ней жила челядь и не менее дюжины продажных девок. Из дальних углов даже доносились довольные крики…

– Я от пана Юрецкого. – кашлянул Ян.

Имя покровителя, оказало правильное воздействие. Хозяйка борделя, села в уютное кресло, откровенно разглядывала парня с макушки до ног:

– Такой красивый юноша и хочет услуг?

Тот лишь кивнул, чувствуя, как наливаются кровью уши. Вспомнился почему-то первый раз с рыбацкой дочкой в Полоцке в тринадцать лет…

«Так. Я здесь по делу. Не важно, что говорит во мне совесть!».

– Деньги хоть есть, красавчик? – отвлек его от дум голос госпожи.

«Красавчик» достал с пояса звенящий мешочек с монетами.

– Хорошо. Это не дешевое удовольствие. – кокетливо проворковала Регина, не против и сама обслужить такого молодого клиента.

– Я хочу Марью! – вставил Ян.

Дубровская еще раз смерила парня взглядом и после недолгих раздумий категорично заявила.

– Это будет дороже. 15 грош.

Бутевич не стал спорить, дрожащей рукой отсчитал стоимость годовалой телки и положил причитающееся на столик рядом с дамой.

– Рима, прикажи Марии подготовить себя и проведи к ней молодого пана!

Из сеней выбежала служанка, совсем еще девочка, лет двенадцати, с растрепанными волосами и бросилась по темному коридору в какую-то комнату.

Через небольшое время служанка вернулась и взяла за руку Яна.

– Пойдемте, ваша милость.

Бутевичу стало неловко, толи от того, что к нему обращались, как к шляхтичу, толи от того, что хозяйка продавала таких вот девочек.

К блудницам всегда относились как к ведьмам, но такое… За это он заставит поквитаться пана Казакевича.

Его завели в небольшую комнатушку и закрыли дверь за ним.

Ян огляделся. Здесь было тускло, светло давала лишь одна свеча на столике. Даже дымящиеся благовония не могли заглушить терпкий запах женских выделений. Обстановка была скромной. Кровать, сундук и стул.

На кровати сидела светловолосая девка в одной рубахе на голое тело.

«Ничего общего с воспетыми изысканными греческими гетерами или венецианскими куртизанками, это место и эта девка не имели».

Распутница вскочила с кровати, на которой только что поменяли перины, и уверенно подошла вплотную к Яну.

– Какой милый мальчик.

Она легкими движениями привлекла его к себе, поглаживая нежными пальцами запястье. Ян, поддавшись, этой легкости, прошел вместе с ней. Они сели на кровать.

– Твоя католическая жена не исполняет запретных желаний? – щебетала юница.

Вблизи она выглядела ровесницей Бутевича. Очень привлекательные, правильные черты лица, тонкая талия и пышущие юностью большие груди, готовые вырваться из ночной рубахи, которая держалась лишь на одной нитке…

– Что ты желаешь? – вырвал из наваждения милый голос.

– Твое имя Мария?

– Мария. Но можешь звать как нравится. – с этими словами она положила руку на внутреннюю сторону бедра и стала подниматься выше.

Ян перехватили ее ладонь и глядя девушке прямо в глаза спросил:

– Ты рожала сына пану Казакевичу?

Мария удивленно посмотрела на юношу, но решила, что тот просто шутит.

– Ах, я не спрашиваю имен. Но я здорова, не бойся, милый.

– И все же он к тебе давно наведывался. Сколько ты ему ночей подарила?

– Зачем тебе знать это? – девица попыталась отодвинуться, но Ян крепко держал ее за руку.

– Не твоего ума дело. Я представитель короля! Отвечай, понесла от него?!

– Да.

– Куда ты дела ребенка?

Девушка молчала, крепко сжимая губы.

– Куда?! – Яну пришлось сжать хрупкое девичье запястье, которое мгновение назад лежало на его бедре. Видно, что физическая боль не доставляла ей такого страдания, как душевные терзания. Она жила с этим грехом. Как она могла жить?

– В огороде закопала. – тихо ответила девка.

Блудница! Ян презирал и жалел ее одновременно. Но все его чувства были глубоко внутри. Для него она была лишь инструментом политической мести, средством на получение места при подканцлере.

– Покажешь это место?

Девушка перестала ему сопротивляться и обмякла, начала всхлипывать носом:

– Не могу!

– Гродский кат поможет освежить память!

– Его могилку разрыли свиньи… И съели. Полгода спустя…

Бутевич живо представил картину и его охватило негодование к этой горе-матери. Он никогда не поднимал руки на женщину, но сейчас боялся своей злости, боялся, что захочет убить за такое преступление против Бога.

– Ты погубила невинную душу! А еще и бастарда шляхтича. Знаешь, что за это полагается?

– Это он. Он приказал избавиться от дитяти, иначе не жить мне на этом свете. – через слезы выдавливала Мария.

– Казакевич?

– Угу. – закивала она.

– Страшное преступление. Страшное. Понимаешь? Гореть тебе в аду с твоим паном Казакевичем.

– … ууу – тихо выла она.

– Но ты можешь еще побороться за свою душу.

– Что я могу сделать?

– Подпишешь письменные показания против него. И уйдешь в монастырь. Хозяйка твоя тоже все знала?

– Да.

Бутевич отпустил ревущую блудницу и подошел к двери, крепко постучал. Там появилась малолетняя служанка.

– Позови панну Регину. И живо!

На переполох явилась Госпожа Дубровская, увидела распахнутую дверь и ревущую девку:

– Что произошло? Мария!?

За спиной хозяйки замаячил дюжий слуга, видимо привыкший угомонять особо буйных клиентов. Однако сейчас клиент был спокоен и расчетлив.

Он ткнул хозяйке в лицо бумагой, ровно настолько, чтобы она успела разглядеть печать канцлера, и огласил тоном инквизитора, ведущего допрос:

– Ян Бутевич, королевский писарь. Я представляю интересы закона и его высочества!

Сам документ не имел никакого отношения к борделю и лежал в кармане для подобного случая. На этом и строился расчет. Когда человек испытывает трепет перед законом, его страхи достаточно усилить печатью канцлера. Никто не станет разглядывать, что там написано.

– Вам известно, что эта … женщина родила дите, а потом его убила?!

– Что вы говорите?

– За такое преступление магдебургское право велит закопать ее живьем или утопить!

– Это дело городских властей, юноша… – пыталась уйти от обвинений хозяйка.

– Ваш пан Юрецкий меня сюда и отправил, госпожа Регина. Я вам сказал в самом начале. Считайте, мои действия одобрены городским магистратом и подканцлером. А ведь вам было известно об этом жутком злодеянии?

По запинке и отведенному взгляду паненки Ян понял, что попал в точку и стал закреплять свой успех:

– Каролингский кодекс гласит. «Даже сводницам нужно отрезать нос и губы». И еще вас высекут возле позорного столба и выгонят из Гродно. Вы хотите этого, госпожа Дубровская? Хотите, чтобы я сходил в замок за стражниками?

– Не губите! Это злые языки, клеветники! –сдалась Дубровская. По-видимому, больше испугалась быть выгнанной из города, чем потерять свою красоту.

– Вам известно? Приехал король. Наш кесарь. Думаю, его величество мигом разберется, что делать с детоубийцами.

– Не надо, умоляю! – женщина разом сникла, будто постарела, перестала улыбаться и опустила плечи.

– Отрицаете, что эта грешница загубила невинное дитя?!

– Нет, нет. Ваша милость, не отрицаю…

– Вам также известно, кто отец?

– Известно. – сухо прошептала она.

– Тогда пусть найдут бумагу и чернила. Садитесь обе и пишите.

– Что писать?

– Правду. Что я продиктую. Ибо только она в силах спасти ваши души.

В этот вечер Ян, не дав опомнится от страха блудницам, заставил у них дать ему расписки по преступлению против пана Казакевича.

«Этих документов будет достаточно, чтобы любой суд законно уничтожил безупречную репутацию пана, как семьянина. Станет ли он упорствовать?».

Было уже темно, когда молодой человек покинул дом распутства, с твердым отвращением ко всему, что там было.

Конечно, вслед за ним из дома распутства выскочила фигура Регины Дубровской, закутанная в балахон, и помчалась куда-то среди ночи.

«Вероятно, жаловаться своим высоким покровителям». Но Ян пока плевал на эти игры, не понимая еще, какими коварными могут быть женщины, которых поимели против их воли. Хотя, если разобраться, он честно заплатил за это монетами.

«Навещу я Казакевича завтра. Посмотрим, что он скажет. А вообще, будь я подканцлером, держал бы такие бордели тоже, чтобы знать все грехи своих недругов и друзей».

Но молодой пройдоха настолько забегался и позабыл, что наступило воскресенье. Искать приличных людей и шляхтичей утром можно было только на мессе.

Утром, следуя к Фаре Витовта с возвышенным желанием отпустить накопившиеся грехи за последние деньки, Ян застыл от неожиданности на пару мгновений. Высоченный храм окружила уйма людей, наверное, полгорода сюда пришло. Странно, такого рвения раньше не наблюдалось, да и римскую веру в городе исповедовала в основном знать.

«Пускай хоть весь город ляжет поперек двери, это не помешает добраться до алтаря» – полный решимости Ян двинулся сквозь толпу.

«Сегодня почитают великомученика Мину, ему молятся от болезней. Может они хотят все излечится?»

Но разгадка оказалась намного проще.

– Баторий, Баторий!

– Он уже выехал?

– Прибудет на мессу. Едет, говорят. – гудели люди.

«Ах вон оно как! Народ истосковался по королю. Полгода его не видел». Такой поворот дела придал еще больше решимости, и парень силой пробивался к приходу. В ответ он, конечно, получал увесистые тумаки и зычные проклятия в спину.

– Чтоб в твоем роду уродились и курва, и вор! – плюнула в спину скрюченная бабка.

Ян понимал их. Плебс обожал короля и великого князя Стефана. Трансильванец освободил город от соляных налогов, разрешил построить мещанам мельницу и трактир, варить солод и пиво. Торговля и ремесла процветали, а люд богател.

«Но вот откуда в городе узнали о возвращении короля?».

Наконец, пробившись ближе, Бутевич увидел, как вход в костел преграждают городские стражники и личные слуги шляхтичей, крепко сдерживающие чернь, не брезгуя пускать в ход кулаки и палицы.

– Пшел вон! – недружелюбно было замахнулся на Яна стражник.

К счастью, в это время в здании на глаза Яну попался тот самый войт из городского магистрата, который дал такую удачную наводку.

– Пан Мартин! – закричал юнец.

Как ни странно, шляхтич услышал или заметил юношу, и вышел к притвору.

– Пан Мартин, прикажите впустить, ради бога? – радостно улыбнулся Ян.

– Не пускать сюда этого ночного блядуна. – вместо ответа прикрикнул шляхтич стражникам и те лишь волком зыркнули, ткнули дубиной.

На него Яна словно вылили ушат воды из Немана. Или нет. Не воды, а содержимое ночного горшка.

«Нажаловалась, «вшетечница». Добежала-таки до войта, да так, что тот за ночь отвернулся от агента своего патрона? Или им сейчас не до таких, как я, вот и лютует?».

Чехарду мыслей прекратил восторженный гул и крики людей:

– Слава королю! Слава королю Стефану!

К костелу мчался король на белом жеребце со своей гвардией. Толпа, разошлась, утаскивая ошеломленного Яна с собой.

Сегодня Баторий был без парадных доспехов, на нем был роскошный кунтуш и венгерка, сверху кобеняк красного цвета с одной красной пуговицей.

Наверное, Ян среди немногих знал, что король вернулся прямо из дома своей лесничовки.

С приездом монарха еще недостроенная Фара Витовта приобретала истинное величие. Возвышающаяся в небо четырехъярусная колокольня главного фасада, высокие узкие окна храма подобающе смотрелись только вместе рядом с королем.

Под одобрительный гул Баторий со свитой прошел на службу. Все, кому не повезло попасть внутрь, слушали мессу на улице. Яну пришлось вместе с толпой ожидать, прислуживаясь к литургии.

После Евхаристии священник вышел из Фары вместе с королем, и благодарные верующие запели: «Золотник золотой, подымала тебя святая Сахвея своими руками и золотыми замками. Золотник золотой, стань на своем месте, на золотом кресле, на отцовском основании, на материнском порождении. Не в помазанном месте тебе не стояти и костей не ломать, и под сердце не подходить, жильную кровь не студить.».

Ян даже проникся единством со своим народом и поразился, как сильна его любовь к великому князю. Где-то в груди душа наполнялась легкостью и это было хорошим знаком, очищением, нужным для новых дел.

Тем не менее, юноша внимательно выслеживал в толпе выходящих из костела своего «клиента». Пана Казакевича, он знал лишь по общим описаниям. Но мир не без добрых людей, а язык за зубами Ян никогда не держал, поэтому ему очень скоро указали на шляхтича в коричневом жупане и с весьма длинными усами. Магнатерия неторопливо разошлась по Рыночной площади после того, как его величество уехал в замок.

Бутевич незаметно проследил за Казакевичем до самого дома на Виленской. Выждав для приличия несколько минут, он постучался.

– К пану Казакевичу? Посыльный княжеской канцелярии. – с ходу он озадачил открывшего дверь слугу.

– Пан изволит почивать.

– Дело срочное! Жизнь или честь!

– Да что там за шум! – послышался недовольный голос из глубины дома.

– Пан, Казакевич! Разрешите войти! – Ян, не дожидаясь ответа, проскользнул в дом мимо слуги. На подобную дерзость успевший прилечь отдыхать хозяин встал и чуть ли не бросился на незнакомца.

– Пошел вон отсюда! Еще собак спущу на тебя!

– Не спустите. Иначе вот это придется показать судье.

– Что ты тычешь мне бумажки, смерд?!

– Смею заверить, эти бумажки писала бедняжка Мария, которую вы очень хорошо знаете. И у которой от вас было дитя.

Шляхтич не поверил, но выхватил протянутые ему листы и пробежался глазами. Потом еще более вдумчиво, краснея от злости.

– Да кто ты такой?! – взревел он, швыряя в лицо пергамент.

– Я Бутевич Ян. Родом из Полоцка. Слуга его величества. И зря. Это копии писем. Оригиналы в надежном месте.

– Ты не выйдешь отсюда живым!

– Зря. И не смотрите на стену с саблей. Зарубите – эти бумаги сразу огласят канцлеру. Я знаю, ведь служу его милости.

– Тебя подослал Сапега?

– Нет. Эта полностью моя затея. Готов обменять эти расписки на вашу дарственную его милости Льву Ивановичу Сапеге. Но судя по тому, что вам так мило сердцу это имение… Думаю, мой господин не откажется от денег. Немедля.

– Ты смеешь, угрожать шляхтичу, подлец!?

– Помилуйте, я не угрожаю. Я предлагаю вам честную сделку. Ваши грехи в обмен на ваши долги.

Пан Казакевич недолго колебался и вместо собак вызвал секретаря. Как католик, пан понимал, что ему грозят серьезными последствиями и проблемами с Краковским и Виленским епископами. Казакевич, не ожидая грязных методов, сдался:

– Ладно. Ты принесешь мне расписки этих шлюх. Я подпишу бумагу по Княжеборью в пользу Сапеги.

– Боюсь, Могилевский повет слишком далеко отсюда. Гонцы будут скакать туда и обратно очень долго. А мой патрон жаждет справедливости уже сегодня.

– Так что же ты мне душу раздираешь?

– Отдайте скарбом. Деньгами. 500 литовских коп.

– Сдурел? То внушительная сумма! Да у меня столько и нет!

– Напишите мне расписку, что передаете деньги. Найдите нужную сумму до вечера. Сегодня же подвезете в замок и отдадите Льву Ивановичу.

– Мне нужна неделя. – попытался сторговаться Казакевич.

– За неделю гродский суд развенчает вас с супругой и отберет ваше имущество.

– Ладно. Ожидай, нехристь. – пан уязвленно прикрикнул на слугу, чтобы принес письменные принадлежности.

– Передай ему! – надменно велел Казакевич слуге, после того как закончил расписку.

Ян внимательно проверил текст и подлинность личной печати.

– Вечером. После колокольного звона в Коложе. Привезете деньги в Западную башню литовскому деснице короля. И мы забудем об этом недопонимании.

– Смотри, будь там. Тебя я в любом случае не забуду, Ян из Полоцка!

На этом они и расстались.

Бутевич не находил себе места, слоняясь по паркану и замку, переживая, сдержит ли шляхтич слово. Пересилит ли в нем страх за достоинство его жадность и гордость? Времени понять и изучить этого человека не было.

Секретарь Сапеги отказал ему во встрече, но обещал передать новость, что Льву Ивановичу могут сегодня вернуть долг.

Однако в душе юноши начали просыпаться еще какие-то чувства.

«Правильно ли я поступаю с этими людьми? По-христиански ли добиваться своего на чужом горе, на чужих грехах?». Но он сумел подавить в себе такие мысли, рассудив, что их можно обсудить с духовником или другом, которых лишь следовало найти в этом городе.

К вечеру в замок въехала повозка, запряженная гнедой кобылой. В повозке сидел сам пан Казакевич, опираясь на увесистый сундук и пузатую бочку. За возом следовало два дюжих носильщика, которые подхватили подарки и поспешили за хозяином, ломившимся в башню подканцлера.

– Прикажите передать, что прибыл пан Казакевич! – прогремел голос шляхтича стражникам у входа.

Ждать ему долго не пришлось, и шляхтич исчез за дверью вместе со слугами, едва волокущими сундук с бочонком.

«Тяжко им будет по винтовой лестнице, если там действительно сундук с серебряными монетами. Интересно, о чем он будет говорить с Сапегой?».

Как бы там ни было через минут пятнадцать пан Казакевич вышел, довольный, без подарков. Ян поджидал его прямо возле телеги.

– Ну, писарчук. Мы с Львом Ивановичем в расчете. Отдавай то, что должен! – сразу исказился презрением Казакевич.

Ян молча протянул ему два документа. Тот глянул на них и гневно сплюнул под ноги юноши:

– Не попадайся мне больше на глаза! – на такой жизнерадостной ноте присвистнул и укатил из замка.

«Да хоть долг уплачен или нет?» – терзала мысль Яна. Он прошмыгнул в башню и выпросился у секретаря на минуту к подканцлеру.

– Разрешите, ваша милость?

Сапега, в это время стоял над открытым сундуком. Краем глаза Ян заметил, что в нем все-таки монеты, и облегченно вздохнул.

– И ты здесь? – Сапега явно был в хорошем расположении и даже не стал закрывать сундук. – Я тебя не звал. Пан Казакевич сам пришел. Вопрос с имением решен.

– Долг перед вами уплачен? Ровно 500 грош?

– Хочешь сказать, ты и приложил к этому руку?

Ян лишь благородно поклонился.

– Понятно. А то я не возьму в толк, с чего бы он решил помирится со мной. Ладно. Ступай.

Слов благодарности, конечно, Ян не рассчитывал услышать, зато Сапега увидел результат его усилий.

Под конец этого длинного воскресения Бутевич встретил своего нового знакомого Нодоха и напросился послушать его истории о походах, о короле.

Заодно он узнал, что монарх в плохом расположении духа из-за того, что Литувия повально отказалась собирать военный налог для новой кампании.

– Почему люди сначала улыбаются тебе, помогают, а после бьют в самое сердце? – сокрушался Ян в сердцах про войта городского магистрата.

– Когда бьют, бык смотрит на палку, а волк на того, кто ее держит. Научись смотреть не на палку. Кто ее держит, тот и есть твой враг. Но будь осторожнее, выбирая себе врагов.

В этот день Ян не понял мудрости старого венгра, но запомнил ее.

В понедельник после обедни, Бутевича вызвал к себе канцлер:

– Свершилось. Завтра предстанешь перед господарем. Приведи себя в порядок. Сходи в баню! – торжественного произнес Волович.

Юноша преисполнился гордостью, зная, что его кандидатуру перед королем поддерживает и канцлер и подканцлер, но виду не подал.

Не успел он выйти от канцлера, как его нагнал человек от польского двора и шепнул, что Янка Олежкович приглашается сегодня на именины, и ему надлежит быть непременно.

«Чтобы это значило? Я привлек внимание коронного подканцлера или польский лагерь хочет прощупать меня на предмет верности? Нужно быть очень осторожным. Скорее всего, что мне следует ожидать новых недоброжелателей».

Гости собрались в небольшом деревянном доме на другом берегу Немана. Ян не знал даже человека, к которому пришел на именины, но чувствовал, что здесь что-то кроется. Как ни странно, его радушно встретили, посадили за край стола, поставили тарелку со щедро наложенным бигосом, налили келих с хреновухой. Оказалось, праздновал именины стольник литовский Александр Пронский, луцкий староста. Но что важнее – как понял Ян, это был именно тот Пронский, который намеревался занять место королевского ловчего, на которое хотел и отец обожаемой Софии Слуцкой.

Все выглядело крайне странным, и парень сидел в напряжении весь ужин, фальшиво улыбаясь и хохоча со всеми в разгар веселья.

Истина раскрылась очень скоро, когда ночь обернула город.

Его вызвали в сторонку и представили королевскому секретарю – Рейнгольду Гейденштейну. Это был довольно молодой долговязый прусак, лет тридцати, весьма энергичный и с умным взглядом. А еще он слыл ближайшим сторонником Стефана Батория и польского канцлера Яна Замойского.

– Выйдем на свежий воздух. – сказал он Бутевичу.

Вдыхая холодный ночной воздух, Рейнгольд, осмотрелся по сторонам и заговорил:

– Хорошая ночь. Ты у нас на согласование?

– Так точно, ваша милость.

– Знаешь Краковского примаса?

– Мельком. В Кракове я заходил к связному по инструкции Габсбургов…

– Не надо лишних деталей, – настоял секретарь, хотя Ян слышал имя капитана имперских шпионов в Польше еще в Праге.

– Почему так долго не выходили на связь.

– Мне надобно было проверить тебя. Краковский примас подтвердил твою личность. Кроме того, мы полагали, что ты останешься в Вильно. Но при дворе даже лучше.

– Ну его королевское величество не знает, что мне оказана честь.

– Сей вопрос решится завтра. Я прослежу, чтобы Баторий утвердил тебя. При дворе держись меня. Я тебе укажу, кто наши люди. Они тебя поддержат.

– Что мне подлежит делать?

– Для тебя особая инструкция. Ты будешь следить за подканцлером литовским.

– Я?

– У нас мало людей в его окружении. Но твоя задача – сообщать о всех планах по московской кампании.

Яна начали одолевать первые сомнения двойного шпиона. К тому же правильно ли будет сулить такие сведения потенциальным врагам?

– Это будет трудно. У нас не задалось начало службы с Львом Ивановичем. Он не скоро доверится. Если вообще начнет.

– Придется втереться в доверие. Выслужиться.

Моральные терзания затихли перед прагматичным умом Яна:

– Хорошо. Но у меня есть просьба.

– Ты глянь, какой гордец? Ну и какая?

– На должность стольника назначается Пронский?

– Так.

– Нужно сделать, чтобы одобрили князя Юрия Слуцкого.

– Это невозможно. Да и зачем тебе это?

– А если я скажу, что это человек Глебовича. Которого уже лишили должности подскарбия.

Доверенное лицо короля призадумалось

– Откуда знаешь? Баторий сегодня устроил разнос канцлерам за финансы Княжества. Но причем тут Пронский?

– Если сказать королю, что стольник – человек Глебовича и замешан в этом скандале, то вопрос отпадет сам.

– Пожалуй, ты прав. И ты так легко выдаешь человека, чей хлеб и чье вино только что ел, в его доме, за его здоровье?

Бутевич, как будто посмотрел на себя со стороны – в кого он превращается? Играет чужими судьбами, ради чужих и собственных интересов! Ему срочно нужно исповедоваться.

– Вовсе не желаю ему ничего худого. Но должность ловчего нужнее слуцкому князю, чем ему.

– Бог с тобой. Замолвлю словечко. Но запомни, этой встречи сегодня не было.

Секретарь ушел в дом, а Ян побрел готовится к завтрашнему дню.

Утром следующего дня Бутевич в своем лучшем наряде ожидал короля со свитой с утренней молитвы.

Поглядывая на эркеры и входное крыльцо дворца с драбонарами-стражниками, юноша выдохнул.

Он правильно угадал мотивы канцлера – тот всеми силами стремился выполнить просьбу Перуна. По заданию Перуна Волович лично проследил бы, чтобы его назначили в Малую Канцелярию.

Ему вспомнилось волнение, с которым он шел к Воловичу на назначение и улыбался про себя, потому что не испытывал больше волнения. Теперь он знал, что решение тогда и сейчас было принято задолго до собеседования и умение произвести впечатление было главным, но не на собеседовании. Впечатление на них производилось ранее, своими делами, своей славой о себе или о том, как тебя преподносили другие. Именно для такого стоило прилагать все усилия, поэтому к собеседованиям он теперь относился спокойно.

За ним было слово самых могущественных людей в Княжестве – Перуна и Воловича. А слово шляхтичей – всегда здесь значило больше прочих формальностей. Оставалось получить согласие короля и как теперь выяснилось – одобрение подканцлера.

Наконец, польский маршалок призвал Яна во дворец.

Бутевич впервые поднялся по лестнице на второй этаж, где жил король.

Здесь юношу поставили стоять в сенаторском зале, настрого запретив двигаться и говорить, пока к нему не обратиться король.

В зале уже собрались и другие придворные. Несмотря на то, что вопрос касался Литовской канцелярии, присутствовало много представителей от короны.

Он буквально своей кожей чувствовал на себе внимание обеих группировок. И это внимание, сулило ему мало приятного. Потому как многие шляхтичи смотрели на безродного юношу свысока, с нескрываемым презрением.

Напряженное ожидание прервал глашатай:

– Божьей милостью король польский, великий князь литовский, русский, прусский, мазовецкий, жемайтский, киевский, волынский, подляшский, инфлянтский, а также князь семиградский!

Король стремительно вошел в окружении высших сановников и воссел на простой деревянный трон.

Последовали торжественные и витиеватые церемонии, доклады от канцлеров. Это было необычно, потому что все общались на латыни.

Много говорили о том, что собираются предпринять, в связи со вчерашним гневом повелителя, недовольством работой бывшего подскарбия. Звучали предложения обсудить на ближайшем сейме в Гродно…

Ян, чтобы не заскучать, начал представлять, будто он был в Древнем Риме, в сенаторском дворце на Капитолийском холме…

Наконец, литовский канцлер Евстафий Волович, закончив свой доклад, обратился к королю:

– Также, ваше величество, сегодня представляю вам нового служащего Малой канцелярии.

Король лишь кивнул головой.

Яна кто-то подтолкнул, и он вышел на середину зала, ощущая на себе теперь взгляды всего двора, но он склонился и старался смотреть только на ноги Батория, так его учил Волович.

– Бутевич Ян из вольного града Полоцка. Обучался праву в Кракове и Лейпциге. Имеет хорошие рекомендации от ордена Лойолы в Праге и Вильно.

Некоторые слова, казались пробудили любопытство Батория:

– Не был бы королем, был бы иезуитом. – сказал любимую фразу король. Затем, обращаясь к венгерской знати, уже заметил на родном языке:

– Вот о чем я говорил вам. Дети из городского сословия тоже могут получать образование, которое я хочу расширить для этих темных литвинов.

– Пусть сам скажет, обучен либо его захваливают? – посмеялся венгерский командир Кенди.

– Обучен! Ваше величество! Меня экзаменовали лучшие профессора Саксонии... – неожиданно для себя заявил молодой служащий.

Ян, поздно спохватился. Ведь он заговорил без одобрения короля, да и еще на венгерском языке.

В зале повисла пауза. Все ожидали праведного гнева короля, хотя мало кто понимал, о чем велась речь. Только у Батория была другое мнение. Ответ юноши его удивил и позабавил:

– Встань, – приказал ему господарь, – и расскажи о себе.

Представ, перед королем, Ян, наконец, имел возможность впервые так близко разглядеть своего монарха.

Это был благородный человек, весьма румяный, с продолговатым лицом, черными волосами и странно белыми зубами, с крючковатым носом, которым обычно изображают Аттилу. Стефан Баторий был высок, даже сидя на троне, силен, худ, носил усы, как старый солдат. Оказалось, одежда на нем была даже скромнее, чем у его подданых, на голове у него шапка, коротко отороченная пером каплуна. Это произвело совсем иное впечатление о нем, как о человеке, нежели то, что слышал Бутевич о нем, как о короле.

– Ваше величество, я скромный слуга вашего королевского величества! Моим обучением занимался отец, а позже великий князь Криштоф Радзивилл в Несвиже. После обучался в Европе. Все мои скромные таланты ради пущей славы вашего величества!

– Каким еще языкам обучен?

– Латынь. Саксонский диалект, польский. Обучен деловому полуставу и письменам.

Король даже просветлел лицом. Юноша ему положительно понравился, он представлял воплощение мечты короля о своих слугах – молодых умных и образованных иезуитами людей из незнатных сословий.

Но Баторий заметил, что их общение на венгерском затянулось, свита начала подозрительно шептаться, и король громко провозгласил на латыни:

– Евстафий Волович. Почему вы раньше скрывали таких молодых талантов? Лев Иванович, немедля определяйте его на службу нашему величеству.

– Слушаюсь! – мигом ответил Сапега.

– Вот он образец будущего элиты этого княжества! Говорите, из Полоцка?

Король не скрывал своего удовольствия. Здесь, среди густых пущ и широких озер, нашелся образованный человек из народа.

– Смотрите, Лев Иванович, вы со мной уже пятый год, а все не выучили венгерский. А вот юнец смог заучить в университете. Может быть, он соберет вместо вас военные подати?

– Как будет угодно вашей милости. – приклонил голову подканцлер, бросив после этого почти испепеляющий взгляд на Яна.

На этом назначение закончилось. И король ушел в свои покои. Двор разошелся или разъехался по городу по делам.

Бутевич не знал, что кучка шляхтичей, как литовских, так и польских задержалась в коридоре и шепталась за спинами магнатов:

– Слишком много внимания короля этим ботвинникам. Да и этот юнец. Он же совсем никто.

– Королю сейчас приятно, но ему наплевать на судьбу этого человека, он больше погружен в болезнь, и больше доверяет свои канцлерам.

– Верно! Королевская милость так непостоянна. Сегодня понравился. Завтра исчезнет.

– Пусть исчезнет отсюда. И король забудет о нем.

– Подбросьте идею пану Сапеге. Бьюсь об заклад он не будет против избавиться от такого «слуги».

Яна очень скоро вызвал к себе в башню подканцлер в качестве полноправного патрона.

Сапега был зол. Нет, скорее был в гневе. В который раз этот выродок создается ему проблемы. Мысль, оброненная ему кем-то из знати, вышвырнуть наглеца из города, уже не казалась такой пустой:

– Я видел кучу людей, куча смышленее тебя и куда весомых! И они внезапно исчезали посреди дня так быстро, что никогда даже не замечал и не вспоминал. – раскладывая бумаги перед собой. – Хочешь выслужиться перед королем? Что ж, воля его величества закон. Собирайся. Завтра же поедешь в Новогрудок!

– Ваша милость?

– Король посылает тебя к воеводе Николаю Радзивиллу. Взыскать военный налог. И я не возражаю, как видишь.

С этими словами Сапега капнул на грамоту расплавленный сургуч и прижал его печатью подканцлера. Документ вступил в законную силу.

На лестнице печального Бутевича встретил войт, видимо, посвященный в детали, и ехидно, но с улыбкой полебезил:

– Было приятно поработать. Желаю удачи в жизни.

Глава 8

Глава 8. Новогрудок

27 ноября 1585 г.

Оклеветать можно и невиновного,

но обличить – только виноватого

Человека закончили готовить к казни.

Для этого его распяли на позорном столбе, заложив руки и голову в колодку. Положение крайне унизительное. Но его вина была намного больше, чем медленная смерть на холоде.

Рядом ждала виселица из восьми столбов, вкопанных по кругу и соединенных между собой перекладинами. Говаривали, в особые годы, на таком приспособлении могло поместиться до двух десятков висельников. Однако сегодня хватит и одного. Повисит тут пару неделек для устрашения.

Палач подошел сзади, накинул тонкую кожаную удавку и без лишних ожиданий потянул что есть силы. Силушки у катов магистрата было не занимать. Крепкая удавка мигом сдавила горло, и осужденный начал задыхаться, хрипеть и дергаться. На виселице он бы уже представился, а здесь палач специально то отводил зажим, то снова душил, давая жертве глотнуть чуток воздуха. Ложная иллюзия спасения создавалась лишь затем, чтобы продлить муки. А что – быстрая смерть — это удел бродяг и холопов, а житель свободного города, обязан сполна почувствовать на себе ответственность магистрата за его искупление.

Только так можно внушить, что поднимать руку на шляхтича безродному выродку нельзя. И нельзя зариться на его жену и имущество.

Несмотря на то, что виселица стояла на окраине города, сегодня здесь набежало много мещан и черни. Собравшиеся зевакам могли вдоволь насладиться зрелищем.

– Поделом убийце! – кто-то из толпы разделял решение суда. Ворваться ночью в дом шляхтича, избить того до смерти вместе с семьей. Такое преступление имело только один исход – казнь.

– За что же поделом, если бедняга защищал свою поруганную честь?!

Не все в толпе жаловали магистрат. Многие знали осужденного, жили бок о бок, видели сами как крадет клятый пан последнюю деньгу. А еще люди видели, как пан сам побивал несчастного, как собаку. Вот и оскорбился человек, подговорил брата и залез ночью забрать свое. А как там было, поди разберись.

В Гродно всегда жили свободолюбивые люди, готовые защищать свои свободы с кулаками. И урядники это хорошо знали.

Тело приговоренного тряслось, пыталось вырваться, но его крепко сдавливала деревянная балка. С каждым разом сил оставалось меньше, и палач почувствовал, что может эффектно завершить акт казни. Он дернул за удавку так сильно, что мигом сломал несчастному шею и тот обмяк.

Потуги ката не оставили толпу равнодушной, и она бурно и радостно загудела, будто ксендз на воскресной мессе отпустил грехи.

На этом наказание не заканчивалось. Помощники быстро освободили труп из колодки и накинули на шею петлю. Второй конец веревки ловко перекинули через виселицу. Трое человек быстро подняли безвольное тело так высоко, что пятки мертвяка могли утыкаться в чьи-то чересчур любопытные морды.

Видимо, на гродненской виселице давненько сгнил последний труп и свежее тело решили показать в надзирание всем, кто приезжал в город или уезжал из него.

Чтобы рассмотреть казнь, рядом остановился небольшой обоз из трех возов со скарбом и мелкими шляхтичами, выехавшими в Новогрудок.

– Небось, и не видали такого, вашество? – обратился один из пожилых панов по имени Игнатий к Яну Бутевичу, который ехал с ним на возу. Всем стало интересно, как отреагирует юноша. По их мнению, уж слишком молод тот казался для представителя подканцлера и наверняка не видал таких жестокостей.

Ян, наблюдавший вместе с остальными за казнью, был погружен в свои мысли. Дорога на Новогрудок занимала четыре дня, и дело предстоит непростое. «Вот бы так повесили моих недругов». Он рвался в путь.

– Видал. И не такое. В Саксонии вон сжигают заживо. А здесь еще по-божески. – с видом знатока ответил Ян. Он знал, что шляхтичи, взявшие его с собой до Новогрудка, не бывали в охваченной лютеранством и кальвинистами Европе.

– Вот нехристи. – плюнул второй шляхтич на возу.

Но на парня все посмотрели уважительнее.

Они понимали, что юноша был посланником канцелярии, и избегали говорить с ним, как с обычным купцом или горожанином. Отсутствие шляхетства не позволяло к нему обращаться, как к равному.

– Поехали, мы теряем время. – на Яна казнь не произвела впечатление.

– Да погоди, там еще один! – выкрикнул кто-то из обоза.

И верно. Следующим потянули брата казненного, помогавшего избивать шляхтича и его семью. Но его участь была легче – ему всего лишь отрубали руку. Казненного подвели к специальной колодке и приказали положить на нее руку. Тот не стал противиться. Палач взял топор, примерился, окидывая взором толпу – он явно любил свою работу.

– Ааааа! – заорал казненный, которому топор отделил десницу выше локтя. Кровь хлестала во все стороны, даже на людей, что слишком близко стояли.

Зрители получили свое зрелище и снова загудели.

– Первому повезло больше. – рассудил Игнатий. – После такого долго не живут. Да и если этот не сдохнет – жизнь ли это? В городе ему нет теперь места, а на земле прокормиться однорукому не получится.

– Ну ты, Игнат, на шибеницу первый раз пришел что-ли? Поехали, Ян Олежкович, дело говорит. Надо к вечеру успеть до Пыренки.

– И то верно! Я знаю корчму у реки. Там хозяин варит такой сбитень, нигде не пробовал уж точно!

– Трогай! – крикнули ведущему возу и маленький поезд выдвинулся из предместий Гродно на восток.

«Того гляди эти паны побьются в первой же корчме» – подумал Ян и почти не погрешил.

До Новогрудка не было ухоженного тракта, как из Полоцка до Минска, или от Мира до Вильно. Зато землю хорошо сцепили ночные морозы, и колеса возов не проваливались в вязкую грязь, а легко катились. С таким ходом в день можно рассчитывать на четыре литовские мили.

Дорога шла по живописному холмистому краю. Они то спускались вниз, то снова подымались на новый склон. Каждый раз с новой возвышенности открывался еще более захватывающий вид.

Куда бы не обращался взор – всюду высокие березы и осины с почти осыпавшимися огненными и красными листьями, вечнозеленые хвои и сосны не знали конца и края. Даже не смотря на позднюю осень, в замерзшем травяном ковре угадывалась былая сочная зелень.

– Лето было засушливым, откуда взяться сочным травам? – лениво толковали меж собой шляхтичи, рассматривая проезжавшие луга и пашни.

– Для тех, кто любит свою землицу, и сердце радуется за ее просторы. – молвил самый молодой из панов – Дмитрий Скумин.

– Дожди осенью помогли. – простодушно добавил Ян.

За дорогу Ян успел только с ним сойтись в разговорах. Скумин был немногим старше Бутевича, и разделял многое из того, что говорил Ян. Прогрессивные идеи бывшего школяра, нравились шляхтичам, но не всем.

– А что в Саксонии делает пан с десятиной, если земля не уродила у крестьянина? – обратился, Дмитрий к Яну, в котором видел ученого человека.

– Тамошние десятины с худой земли не облагаются чиншем, вместо этого им дают пашни, леса, и крестьянин может заплатить десятину натурой – медом, шкурами, мясом.

– Где это видано, нарезать леса и пашни хлопам?

– Я, конечно, не знаток селянской жизни, но саксонцы свои права добыли после крестьянской войны. Голод и отчаяние сильнее всяких укладов. А тут люди вон, все стерпят, но не дай бог их довести до крайностей. Наши мужики шибче любого немца отобьют свой надел.

– Да какой же пан откажется от десятины деньгами в наших воеводствах?

– Точно! Никто не откажется. Даже сам король не в силах их заставить.

– Что же, панове, от своей жадности так и на вилы и топоры можем напороться. – пытался поддержать мысль королевского посланника Скумин, но к его голосу остальные шляхтичи были глухи.

«Интересно, есть ли хоть одна тема, где эти господа довольны? Решения короля – они осуждают, бездействие рады – критикуют. Католиков злословят за излишнее богатство, а православных – за скупость. Вот и народа своего они боятся и не понимают даже. А ведь они едут разбираться по делам подкаморным!» – удивлялся про себя Бутевич.

Хорошо, что вечером они прибыли в корчму и многие темы были забыты в веселой попойке.

На следующий вечер обоз остановился в новом постоялом дворе, и старый пан Игнатий за очередным «келихом» заявил:

– Завтра даст бог, будем уже в Новогрудском старостве.

И они продолжили веселье, показывая, что хорошо и давно знают хозяев на окольных дорогах.

Ян начинал тяготиться этой компанией, поэтому не принимал активного участия в их застолье. Из-за чего, видимо, только он один заметил слежку за ними. Ощутив на себе очередной чужой взгляд, Бутевич резко обернулся.

Из-за печки на них смотрел отрок с голодными глазами, в драном тулупе. Заметив, что его уличили, мальчонка испуганно спрятался за угол, а затем прошмыгнул на улицу.

«Может голодный? Или замыслил чего?» – Бутевич, сделав вид, что собирается по нужде, вышел во двор. Он хотел дознаться и спросить, кто таков, зачем следит.

Но на улице лишь застал как паренек вскочил на коня, выведенного из стойла, и помчался в ночную темень.

– Куда?! – в спину прокричал Ян, но тщетно. – Странный человек, куда ему неймется?

Бутевич не поленился заглянуть в стойло и убедился, что их кони на месте. В итоге не придал значения сему факту и решил не раздувать скандал.

В это время с неба посыпались крупные снежные хлопья. Надвигался первый снег. Глубокая осень прекратила свою существование в один миг. Немного полюбовавшись танцем снежинок под светом луны, помощник писаря вернулся в корчму.

– Случилось чего? – спросил Скумин, заметивший его отсутствие.

– Да нет. Кажись, снег пошел.

– Вот и пришла зима! Обратно на санях придется ехать! – лишь посмеялись пьяные шляхтичи.

Наутро все было усыпано белой пеленой, благо не сильно. Нога утопала в снегу только по щиколотку. Но лошади шли уж не так быстро, и возный то и дело погонял кобылу, тянущую первую повозку.

Сидящие люди в обозе кутались в тулупы и шубы.

К полудню открылся вид на Язвень – приток Немана. Полузамерзшая река выглядела слишком широкой, чтобы искать переправы вброд, и они направились к ближайшему мосту.

Деревянный мост был добротным, посередке его удерживал треугольный ряжевой сруб, направленный углом против течения. На срубе в два ряда лежали массивные стволы деревьев, поверх которых были уложены бервенья поменьше.

Первый возница цокнул языком и хлестнул поводьями кобылу. Конские копыта застучали по обрезанному настилу моста, следом – и колеса.

На середине моста раздался треск. Звук ломающегося дерева разнесся далеко вокруг по водной глади.

Ян сидел во втором обозе, который следом начал въезжать на мост, и видел, что произошло дальше.

Под громкий скрежет левая часть моста резко провалилась и бревна начали рассыпаться. Образовался большой проем. Кобыла сразу завалилась набок, тщетно пытаясь уцепиться копытами за сколькое дерево, не удержалась и упала прямо в реку.

За ней медленно стало тянуть воз.

– Спасайтесь! – вскрикнули мужики. Все, кто был на том возу, кинулись прочь. Кто-то успел выскочить на сломанный мост, кто-то упал в реку.

Кобыла порвала упряжь и не потянула за собой воз. Скотина упала мордой в Ятвезь, и видимо зацепилась там за бревно или удавилась. Она отчаянно боролась за жизнь, всячески брыкалось задними ногами, но так и не смогла выплыть наверх.

Еще минута мучений лошади и пузыри воздуха прекратились, брыкания сменились конвульсиями, а затем и вовсе стихли.

– Спасайте воз! Помогите вытащить скарб.

Все поспешили на помощь. Тринадцать мужчин навалились на телегу, которая стояла в раскорячку на перекошенном мосту. С трудом, но остатки воза со скарбом вытащили на берег.

– Матерь божия, здесь глубина по плечи. Угораздило ее утонуть! – шляхтичи, тяжело дыша, озирались на плавающую лошадиную задницу.

– Дубовое дерево, сносу не знало, чему ему вздумалось сегодня сломаться?! – гневно заметили паны.

– Может, лед поломал!

– Игнатий, ты что, лед по весне ломает, а никак не в декабре.

Времени выяснять причины трагедии не было. Многие люди намокли, попав в реку или помогая вытаскивать скарб.

– Костер надобно развести! Высушить одежду.

Сказано – сделано.

Возле моста взяли для привала поляну, поставили там оставшиеся два воза и сноровисто высекли из кремня искру на бересту.

– Побольше дров!

– Что нам делать теперь? Вертаемся обратно?

– Нет! Сказал старший пан Игнатий. Завтра были бы уже в Новогрудке, там и разберемся с мостовыми.

– Но у нас нет лошади. Бросим третий воз здесь?

– Какой там. Только брось. Я видел тут неподалеку деревушку, полверсты назад. Нужно послать за свежими лошадьми и телегой. А мы здесь как раз высушимся. К вечеру двинем на другую переправу верх по реке.

Шляхтичи загудели, обсуждая предложение, но они везли немалые скарбы и жадность возымела над разумом.

– Загоним лошадей, если все сядем на два воза. – согласился совет.

– Кто съездит за подмогой?

– Вон, Ян Олежкович пущай едет. Панове, распрягите быстро ему лошадку.

Ян не успел удивится, как легко ему поручили такое дело, сделали посыльным.

«Ну конечно, не панское это дело, звать мужиков с подводами на подмогу».

– Не переживай. Ты самый горячий, и почти не промок. За час обернешься.

– И смотри, крепко им втолкуй, что их ждут шляхтичи со свежим подводом! – наставлял Яна тот самый Игнатий.

– Возвращайся поскорее, чтобы мы тут не смерзли. – Скумин помог королевскому посланнику взобраться на коня.

– Давай шибче там! – кричали вслед паны Яну, который уже подгонял лошадь.

Бутевич пытался вести скакуна по следам обоза, всматриваясь по сторонам, выявляя ориентиры. Он запомним старый кривой дуб, когда река и поляна скрылись из виду позади его.

– Вот уж угораздило нас. – парень решил вслух поговорить с лошадью, чтобы успокоить себя. – Кто же там наверху так не хочет, чтобы мы добрались до Новогрудка?

Однако это не помогло. Вчера кто-то за ними наблюдал, умчавшись по их пути, сегодня неожиданно ломается метровое бревно под их обозом. Все это наводило на нехорошие выводы, и Ян быстрее гнал коня, опасаясь каждого куста или поворота.

Наконец-то на длинном белом горизонте он заметил тонкие струйки сизого дыма.

– Вот и деревня. – облегченно поделился Бутевич со скакуном. – Скоро нам помогут.

Добравшись по оврагам и полям к заветной точке, он увидел достаточно длинную деревушку, состоявшую из одной улицы, по бокам которой в землю вросли темные деревянные клети и избы, накрытые соломой.

Селяне занимались днем своими делами, поэтому Ян без труда нашел старосту и с его помощью снарядил с полдюжины крепких мужиков. Они запрягли своих лошадей в сани и двинулись за Яном.

На обратный путь ушло больше часа. И хоть Бутевич вел подмогу за собой, на душе было неспокойно. Снова посыпался с неба мелкий снежок.

Чем ближе они подъезжали, тем тише было в лесу.

Юноша с опаской приглядывался к холмам и высоким соснам, выискивая среди них ориентиры. «Ух тем ли путем я веду подмогу. А вдруг успело засыпать следы?».

Однако Ян заприметил кривой дуб, за ним ленту ручья и понял, что движется верно. Через минуту они выехали к сломанному мосту, но за кустами обоза не было видать.

«Куда они делись? Не стали дожидаться помощи?»

Но они никуда не делись. Все были здесь. Их мертвые тела лежали, застывшие в неловких позах предсмертных мук.

Все шляхтичи, с которыми он ехал и с которыми еще пару часов назад говорил, лежали здесь убитыми в огромной луже свежей крови, которая страшным пятном выделялась на белоснежной поляне.

Единственным живым, кто встретил прибывших, был рыжий лис, который лизал окровавленный снег, и недовольно поднял хищную морду.

Видя, что людей много, он нехотя поплелся прочь.

– Святы боже! Святы, помилуй нас, грешных. – начали креститься мужики, остановившие свои сани перед побоищем.

Еще тлел костер, который обогревал попутчиков Яна в последние мгновения жизни.

– Что здесь произошло. На вас напали, ваша милость? – неловко выпытывали мужики у Яна.

Тот сам находился в потрясении, обходя мертвых:

– Не знаю. Я уезжал – все были живы. У нас упал мост. – указал рукой он на зияющую дыру на мосту и труп лошади в реке. – Они все порубаны. И обобрали убитых до нитки, весь скарб увезли.

Местные селяне начали читать по следам и делится догадками меж собой:

– Здесь везде следы драки. Они уехали верхом, причем недавно.

– Вон и следы нападавших, их было много больше, всадников-то.

– Да, такого наезда я давно не видывал.

– Думаешь это шляхетский наезд?

– Не похоже, убитые не здешние паны. Хоть и видно, что поработала шляхетская сабля. Разбойники у нас такими табунами и с саблями не разъезжают…

– Надо их похоронить! – перебил их Ян.

– Христианский обычай велит! – согласились они. – Но по закону надобно ехать за войтом. Такое дело захотят расследовать в гродском суде, почитай.

Ян не знал, что делать. Ему хотелось напоследок увидеть Дмитрия Скумина. Узнав его по кафтану, Бутевич подошел ближе и перевернул его тело на спину. Тот едва слышна застонал.

– Тут живой! Сюда!

Мужики снарядили раненого на сани и отправили вместе с Яном в деревню. За это время метель окончательно разыгралась, не было видно ничего на расстоянии вытянутой руки.

Беснующиеся снежинки закидали и закрыли все, что случилось сегодня.

Скумин не приходил в себя до самой деревни. Там его забрали к местной знахарке, хоть бы подвязать раны.

Яна приютили в соседней избе, посадили в покуть, в красный угол. Самая обыкновенная клеть: большая печь, стол, две лавки у стен, они же и кровати, огромный сундук, где хранились самые ценные пожитки. Глава семейства вместе со старшими сыновьями уехали к мосту, там сейчас нужна мужская сила.

– Боже милостивый! Что же это творится… – захлопотала хозяйка, спешно доставая из печи глиняный горшок. Беда бедою, но даже в самой бедной семье не угостить гостя с дороги считалось страшным грехом.

– Сколько лет нас не трогают ни татары, ни московиты, а людей на трактах убивают. Христа на них нету. Да и кто убивает? Поди свои же соседи.

Крестьянка деловито поставила перед гостем еще горячую тушенную капусту в миске, расстелила белоузористый рушник, аккуратно развернула льняное полотенце, в который заботливо были сложены краюхи ржаного хлеба. Подхватила с полки крынку и налила утреннего молока в кружку-кандюшку.

–Угощайся.

– Благодарствую. Что-то не до еды. – признался Ян.

– Да что ж это «паночку» – натурально всплеснула рукам женщина, – не хватало что бы люди сказали, мол тетка Пелагея не умеет гостей встречать.

– Я не «паночак». Мой отец простой кожевник-купец. – равнодушно пожал плечами Бутевич.

– Ну вот! Почитай из простого народу. Кушай, сыночку, натерпелся там.

С таким аргументом Ян не стал спорить и взял почерневшую деревянную ложку, начал лениво водить по миске. Еда и правда не лезла в горло, однако настоянная в печи пресная капуста с холодным молоком показалась ему самым вкусным, что он пробовал после возвращения на родину, такая родная, такая домашняя, как в детстве.

– Спасибо, тетка Пелагея!

После того как его покормили, крестьяне вернулись к своим привычным делам. Старый дед занялся бондарством – разложил на полу колотые поленца, с которых ловко стругал топором гладкие дощечки для кадки. Хозяйка с молодой дочкой вытянули веретено, на которое ловко накручивали овечью шерсть, превращая ее в нитки. Во всем чувствовалась сноровка и серьезность. Селяне даже зимой использовали каждую минуту ради труда, который был залогом их выживания.

Бутевич прислонился спиной к бревенчатым стенам, разомлевая от тепла и размеренного спокойствия, исходившего от крестьянского быта. Глядя на горящую лучину, на пылающий огонь в печи, он начал успокаиваться и все больше наблюдать за жизнью крестьян.

Но мирное уединение нарушил стук в сенцах, а затем поток морозного воздуха, от распахнутой двери.

– Пан очнулся. Он зовет вас. – то был местный староста.

Ян мигом схватил в охапку кафтан и вскочил:

– Ведите меня к нему. Немедля!

В избушке, где лежал раненый пан, было темно и тесно, но также грела печь, здесь приятно пахло травами и колосьями.

Над раненым горела громничная восковая свеча, местные верили, что ее следует зажигать в самых сильных бедах и она отгонит нечистую силу.

– Дмитрий! – сразу подбежал к лежащему Ян.

Раненый с болью открыл глаза и признал товарища:

– Отвези меня в Наваградак. Там мой дом, жена и родные.

– Хорошо. Дмитрий, что случилось? Помнишь?

– Они напали на нас. Они явно знали, кого ждали. Возможно, это они и сломали мост. – едва шептал бледный Скумин. Судя по количеству ран на теле, разве не чудо, что он говорил.

– Кто? Кто они?

– Наши … – не в силах закончить мысль, шляхтич снова провалился в забытье.

– Он жив? – спросил он у знахарки, которая наложила повязки на раны.

– Пока жив. Но бог уже держит его душу.

– Мне нужно его увезти.

Ян, не дожидаясь ответа, выскочил на улицу, где остался один посреди вьюги. Лицо жег мороз, снег распекал своими острыми искрами. Он хотел помолится, довериться богу, но костела не было в этой дыре. Здесь был свой бог, православный. Махонький крест с луковичкой выдавали небольшую деревянную церквушку. Ему сейчас поможет любой храм. Он побрел туда.

Было так сложно, что еле вздымалась грудь. Только подняв руку и осенив себя крестом три раза, стало легче, отпустило.

«Боже, будь милостив! Ты спас меня сегодня!».

Ян опустился на холодный пол перед ликом старой иконы.

– Боже милостивый, Отец Небесный!..

Он горячо и долго молился. За все свои грехи и за то, что остался один жив, хотя должен был сегодня умереть. Молился за то, чтобы выжил хотя бы Скумин, и чтобы ему простилось все дурное.

Ян окрестил себя православным крестом, глядя на скромную икону. На его онемевшем лице блеснула скупая слеза и тут же замерзла.

Теперь стало понятно. Все сложилось в голове в одну картину. Вчерашний соглядатай, сломанный мост и зверская резня. Они знали, кого они хотели убить. А для верности весь обоз, чтобы обставить это как обычный наезд, разбой. Был лишь один человек в этом месте, желавший смерти Яну – новогрудский воевода.

И если бог стал на его сторону, то зря воевода рассчитывает, что испугает его – Яна Бутевич! Он дойдет до Новогрудка и выполнит свою миссию. Это теперь дело чести.

Бутевич молился, не чувствуя ни боли, ни холода, ни времени, пока его не потянул кто-то за плечо.

– Вставай, а то замерзнешь.

Это был местный священник, в черном тулупе, черной скуфье и с деревянным крестом на шее.

– Бог спас меня сегодня не для того, чтобы я замерз.

– Сейчас вижу перед собой человека, а не Бога. Подымайся. – настоятель помог встать с колен. В крохотной холодной церквушке были только они.

– Скажите, батюшка, почему люди такие злые? Почему все боятся Бога, и никто не боится губить души человеческие? – Яну хотелось исповедоваться хоть кому.

– Давно нету Бога для тех, кто возгордился, стал выше его, или кто отказался от веры отцовской. Наши магнаты взяли веру римскую или лютеранскую, вот и страдает наш народ.

Ян не стал говорить, что он тоже перешел из православия в католицизм, но поразился, насколько простым было объяснение в глазах всего люда.

– Что тогда делать? Как заставить их убоятся гнева божьего?

– Будь верен себе. Враги не одолеют тебя, если тверда будет вера твоя.

– Вы все знаете, живете среди простого люда. Зачем Бог спас меня?

– Здесь не место, где ты найдешь ответы на вопросы. Будешь в городе – сходи в Успенскую церковь, а еще лучше – съезди в Лавру, в монастырь.

– Обещаю. А теперь, мне нужно скорее выбираться.

– Куда надумал, в такую пургу?

– Вы меня уверили быть твердым в своем пути. Я осилю. А теперь идем к старосте.

После того, как Бутевич заявил, что ему, как королевскому посланнику и инстигатору, со шляхтичем Скуминым нужно скорее прибыть в Новогрудок, староста – крепкий и умудренный мужик – резко воспротивился:

– Вы что, как его везти в таком состоянии? Дайте хоть пару деньков отлежаться.

– «Иисус сказал ему: если сколько-нибудь можешь веровать, все возможно верующему». – Ян не удержался привести цитату из евангелия от Марка.

– Да и не собирался никто в Новогрудок раньше Юрьева дня. Примета плохая. Повезем пана после девятого декабря.

– Нет. Нельзя нам медлить. – крепко стоял на своем Ян.

– Снаряди сани, Гриша, – вступился за юношу батюшка, который его исповедовал, – видишь, дело там неотложное. Куда с нашим умом до королевских повелений.

Староста сдался:

– Хорошо. Даст бог, к утру стихнет погода.

Утром, чуть расцвело, начали собирать в дорогу гостей. Стояла звонкая тишина да колючий мороз.

Ян заметил, как молодые девчата подходили по очереди к колодцу, но лишь слушали воду на дне, всматривались в него и отходили. Они гадали. Пока он торопился, здесь, в селе, жизнь продолжала идти своим чередом.

– Если тихая, то будет ровная зима, если звучная, то стужа и буря.

– Ну и какая зима нынче будет? – переговаривались девки.

– Тихая! – рассмеялись они.

Возница укладывал в сани оброк из гусей и куропаток. Из избы мужики вынесли уже закутанного в тулуп еле живого шляхтича Дмитрия и аккуратно положили на овечьи шкуры в сани. В руки раненому положили кусочек громничной свечи для защиты от злых духов.

– Трогай! – благословил их крестным знаменем батюшка.

Провожать их скромный поезд вышла половина деревни. Ян испытывал огромную благодарность этим людям за помощь, но знал, что все равно не нашел бы нужных слов для прощания. А селянами и не нужно было лишних слов, они умели разбираться в господах и в людях, и видели в молодом юноше силу и доброту.

– Потерпи, братка. Скоро будем у тебя дома. Отвезем твоей жене. – приговаривал Ян, хотя Дмитрий его не слышал.

Лошадь хорошо тянула сани по слежавшемуся снегу. Мимо лениво проплывали вековые сосны и дубы, нагруженные тяжестью снежных шапок.

Чем ближе они подъезжали, тем круче становился подъем, оказалось, Новогрудок стоял на самой высокой возвышенности в этих местах.

К утру второго дня Бутевич услышал вой, далекий, протяжный. Через небольшое время вой повторился, но уже ближе.

– Волки. – констатировал возничий.

– Рядом. Они за нами?

Тот лишь пожал плечами и сильнее стеганул поводьями:

– У нас после Юрья больше не выпускают скот в поле, не ходят в лес. Зимний Юрий отмыкает пасти волкам. Однако не переживайте, до праздника еще три дня.

Ян понимал, что этим не уберечься от голодной своры. У возничего, похоже, было свое мнение насчет законов народного календаря, он начал читать оберег от волков:

– «Я не мясо, душа крещеная, Господом благословленная, ни один волк не возьмет моей души, и ни два. И ни вся стая. Ангелы, архангелы, земля, тропа, щит. Аминь».

Юноша лишь зорче стал оглядываться вокруг. Сейчас бы пару его зарядов с порохом, без которых он не пускался ни в одно путешествие. «Никогда больше не стану ездить без оружия».

Следующий вой раздался совсем рядом, так, что даже лошадь сама быстрее пустилась в ход, не дожидаясь новой плети.

– Они чувствуют, что с нами раненый.

На соседний склон всего в сотне шагов от них вышел матерый серый волк. Он был огромен и явно голоден. Ян встретился с ним взглядами и воспылал не меньшей злостью за все, что с ним произошло на этом тракте.

– Похоже это одиночка. – заключил крестьянин. – Один не бросится. Но он призывает товарищей.

От этого легче не стало. Ян не старался всю дорогу не спускать глаз с хищника, следовавшего за ними. Потом их стало двое, а затем и трое. Понемногу волки собирались в стаю, как только они почувствуют себя сильнее – нападут.

Но отбиваться от волчьей стаи им не пришлось – вдалеке на возвышенности замаячил город.

– Слава богу до темноты будем в городе.

– Это и есть он? Захватывает.

Перед ними на отвесных холмах раскинулось самое необычное место, которое Ян видел. Новогрудок утопал в многочисленных шпилях и куполах.

Над всем возвышался семибашенный замок на высокой горе с неприступными склонами. Каждая башня в пять-шесть ярусов казалась гигантом рядом с маленькими домами и церквушками.

– Что там Вильно или Гродно? Наш славнее прочих! – с гордостью заметил возничий, который не первый раз уже отвозил оброк сюда.

С этим нельзя было поспорить.

Замок выглядел неприступным, более того, за ним возвели еще одно кольцо с оборонительной стеной – Малый замок, а сам город надежно окружали деревянные стены, через которые тоже непросто было пробраться.

Бутевич не верил своим глазам – ведь здесь подымал свою коронационную чашу Миндовг, первый князь и основатель Великого Княжества Литовского. Первая столица родного государства. Здесь Витовт и Ягайло строили планы как бить крестоносцев…

Пожалуй, взгляду предстал самый мощный замок во всем Княжестве.

В город въехали спокойно.

«Удивительно, никто не взял монету за пребывание, как это делали в европейских городах».

Первым делом они отвезли шляхтича в его дом, стоявший у подножия величественной крепости. Ян попросил его жену сообщить, когда он поправиться и отправился прямо в замок.

Бутевич решил пойти через главную башню – Брамную. Она поражала размерами и высотой, наверное, в два раза выше западной башни в замке Батория.

Через Брамную башню он рассчитывал попасть во Входную, а затем уж во внутренний двор, где вероятнее всего располагался дворец воеводы.

Над замком вызывающе трепетал герб города – черный архангел Михаил на красном фоне – напоминая о непреклонной силе замка.

– Воевода не принимает таких замухрышек, как ты! – на входе стражники его не пустили. Не помогли даже просьбы и привилей подканцлера.

Еще раз оглядев высоченные вежи и толстые прясла стен, Бутевич подумал, что взять эту крепость намного сложнее, чем добраться сюда, минуя сабли убийц.

– Ладно, а где здесь живет каштелян?

Ему указали на каменный дворец на другом конце посада.

«Странно, но истинный правитель замка жил отдельно от двора воеводы».

Сделав немалый крюк по зимнему городу через жилые клети и ремесленные улочки. Вокруг замка кипела жизнь, дымились трубы, звенели наковальни, перекрикивались и зазывали торговки пирогами, бабы таскали колодезную воду.

Бутевич вышел к посаду, называвшимся Малым замком, также окруженному каменной стеной, но поменьше.

На этот раз стражники расступились перед печатью княжеской Канцелярии, однако Ян заметил, что и простой люд сновал через ворота в Малый замок. Видать, здесь жили не только богатые шляхтичи, но и их многочисленные слуги: дворовые, путные, окольничие и прочие.

Дворец каштеляна – второго человека в замке, члена Сенатской избы, охранялся не хуже королевских покоев. Да и по размерам мало чем отличался от резиденции воеводы. Каштелян приходился родным дядей канцлеру Воловичу, и Ян из всех сил надеялся найти приют хотя бы в этом доме. Он решительно постучался, даже не зная, в городе ли каштелян.

– Я по поручению нашего светлейшего короля, его величества Стефана Батория. Позовите старшего слугу. Прошу встречи с каштеляном.

Здешние служилые, дети боярские видать, также начали препираться, мешкать, не желая пускать некоего молодого ротозея в дом. Не помогало ни имя короля, ни имя подканцлера.

Пока стража потихоньку начала теснить Яна к выходу, со второго этажа спустилась статная девушка в богатом платье с соболиным воротником и окрикнула громким, привыкшим повелевать, голосом:

– Неужели юноша будет лгать, произнося имя нашего короля? Пропустите его.

Служивые, повинуясь, замолчали и уступили гостю.

– Ян Бутевич, королевский писарь. – кинулся бить поклоны перед панной. – Как я могу обратиться к своей благодетельнице, чтобы поблагодарить?

– О, меня зовут Агриппина Астаповна, я внучка каштеляна. – с интересом посмотрела она на юношу. – А вы знаете моего дедушку?

– Не имел чести. Однако хорошо знаю его племянника, канцлера Остафия Воловича, чьими милостями теперь служу при дворе его величества.

– Забавная история. Обещайте рассказать ее за ужином. Я сама извещу дедушку о вашем прибытии, Ян…

Она еще раз окинула гостя величественным взглядом и развернулась к слугам:

–Распорядитесь, чтобы нашему гостю выделили комнату…

За семейным ужином собралось немного человек. По правую сторону немолодой маршалок, бывший дальним родственником дома. Слева – Агриппина с младшим братом, да их нянька или тетка. Из того факта, что незамужняя девушка жила в доме деда, а не родителей, Ян сделал вывод, что каштелян давно потерял сына и сноху, и сам воспитывал внучку.

Гостю выделили почтенное место за краем стола по правую руку от хозяина. Наконец, появился и он. Престарелый грузный каштелян, с трудом шаркая ногами, подошел к своему креслу. Тяжело дыша, не останавливаясь, он осенил себя несколько раз крестным знаменем и громким голосом зачитал молитву:

– Боже милостивый…

Все мигом поднялись, повторяя за ним.

Только после того, как хозяин сел, остальные посмели занять свои места. Безмолвные слуги, тенями стоявшие у стен, поспешили с подачей первых блюд и напитков.

Горящие канделябры с трудом разгоняли мрак в комнате. Королевский писарь до боли в глазах всматривался в соседей, пытаясь запомнить черты их лиц, чтобы не пялится голодными глазами на яства.

Ужин оказался вполне обычным для богатого шляхтича, но Яну еще не доводилось бывать на таком. В первую очередь, много мяса: жареное, пареное, вареное и копченое. Во вторую очередь поражало его разнообразие – ломтики оленины, куски медвежатины с подливой, колбаски и рульки из кабана, заячья печень, тушки перепелов и уток с маринадами. Но самым большим позерством был избыток пряностей – перца, имбиря, корицы и шафрана – которыми щедро приправлены блюда. Кроме того, здесь были и маринованные корни пастернака и моркови.

Ян, давясь слюной, ждал пока первое слово скажет правитель замка.

Григорий Грынькович Волович оказался вполне приятным человеком, насколько вообще возможно ожидать от бывшего вояки и державцы еще со времен Жигимонта I.

– Как там поживает мой племянник? – подвигая крючковатыми пальцами кубок из персидского стекла, спросил Волович, для больного желудка которого была приготовлена трапеза из менее вредных блюд.

– В молитвах и радении о государстве. – чинно ответил Ян.

– Хворает ли?

– Увы, ваша, милость, мается с ногами.

– Ха! Когда тебе стукнет седьмой десяток, еще не то скрутит. Меня, который год не отпускает ломота. Ни саблю взять, ни чресла почесать.

– Дедушка! – окрикнула его любимая внучка. – Уместно ли за столом?

– Я видел много людей, но святых среди них не было. И твой дед не сядет в один ряд с ангелами. Поздно о приличиях думать.

– Расскажите, как вы доехали, Ян? – решила увести тему в другое русло Агриппина.

– С большим интересом. – юноша отложил нож от сочной рульки, так и не притронувшись к угощению, но вытер салфеткой рот, чтобы не ударить лицом в грязь. – Перед городом нас чуть не съели волки. А за рекой Ятвезь наш обоз полностью вырезали.

– Какой ужас! Как же вы спаслись? – изменилась в лице, искренне переживая за отрока шляхтянка.

– Господь спас меня, панна Агриппина. Наш мост кто-то подпилил, ведущая лошадь упала и утонула. Меня отправили в ближайшую деревню за подмогой, когда я вернулся обратно – все были убиты.

– Я сегодня слышал от войта эту историю. Наезд обычный. – не удивился каштелян. – В нашем повете недели не проходит, что бы шляхтичи не убивали друг друга.

– И все же, если бы не Господь, не сидеть мне здесь. Со мной спасся еще один человек, шляхтич Дмитрий Скумин. Он видел, что это было не разбойное нападение, а спланированное убийство.

– Он это может подтвердить? Где Скумин? – изменился в тоне голос.

–В городе. Дома. Я привез. Он сильно ранен, но молюсь, чтобы выжил.

– Это меняет дело. Нужно наказать наглецов! – стукнул сухой рукой по столу каштелян.

– Разделяю ваш праведный гнев, Георгий Грынькович! И к слову, я готов сам выступить в этом процессе, как свидетель, и как юрист. Обучался праву в Лейпциге.

– Обучался или нет, разберемся. – каштелян как единоличный руководитель замка олицетворял и высший замковый суд.

– Ни к месту, можно ли просить прежде вас об одной милости?

Волович вопросительно поднял бровь.

– Моя попытка попасть к воеводе, великому князю Николаю Николаевичу, не увенчалась успехом. А у меня для него личное послание от короля Батория. Умоляю, поспособствуйте.

– Ишь ты! – усмехнулся каштелян. – Знаешь какой у нас воевода? Вот как всех в кулаке держит! Даже я к нему просто так не попаду, коли захочу. А он у меня сына покойного крестил…

Дальше ужин пошел в более спокойном русле, Волович делился байками о старых временах, а Бутевич рассказывал последние новости из столиц. Под конец ужина Волович, уходя, благосклонно распорядился своему старшему слуге:

– Ладно. Пригласи Барсукевича. У юноши не пирожки с требухой, а королевское послание. Нужно передать…

На следующий день Яна пригласили на воеводский совет в замок.

Сопровождал его лично маршалок воеводы, коротко представившись отцом Антонием, хотя урядник Антоний Барсукевич ничем не напоминал духовное лицо. В его статной фигуре с дорогим кафтаном и богатыми ножнами на поясе чувствовался закаленный дружинник.

Они прошли через Щитовку, самую высокую и древнюю башню замка. На верхних ярусах и стенах стояли пушки и охрана, производя неизгладимо серьезное впечатление на гостей. Внутри взор Яна упал на самый огромный замковый двор, который доводилось когда-либо видеть юноше. Среди конюшен и подворий выделялась внушительная церковь святого Михаила и двухэтажный дворец. Именно здесь жил и работал брат Перуна, новогрудский воевода, которого Ян ненароком обидел в Вильно.

Бутевич ждал за дверями второго этажа, невольно подслушивая совет, обсуждающий дела в воеводстве.

Наконец-то Бутевича пригласили в обширный зал, напоминавший сенаторский в Гродно. Здесь, подобно королю, на деревянном резном кресле восседал воевода в достаточно будничном облачении. Со времени их последней встречи он будто постарел, осунулся и не считал нужным вести свои совещания в парадных доспехах.

Бросив взгляд на юношу, он сразу припомнил его и в открытую заявил:

– Могли бы прислать кого-то поприличнее. Если король хочет вести разговоры.

Ян не стушевался и вручил верительную грамоту, как подобает этикету.

Воевода нехотя пробежался глазами и заметил:

– Даже если бы и желал исполнять такие приказы, то не пошел бы против воли поветового сеймика и мелкой шляхты.

Все было ясно. Решения шляхетских сеймиков для них важнее воли монарха.

– Ваша милость, король назначил меня инстигатором. Позвольте допустить к архивам вашего подскарбия.

Тут воевода не сдержался:

– Кого назначили? Безбородого мальчика? Да у тебя пушок на яйцах даже не вырос!

Бутевич мог понять гнев высокородного пана. Шляхта традиционно никому не отчитывалась о финансах и налогах на своих землях, за исключением, пожалуй, военного времени. А сейчас король хочет призвать к отчету за военные траты. Да это было право короля и обязанность воеводы – следить за финансами на подвластной территории, но такое всегда болезненно воспринималось шляхтой, которая не делила обычно свой карман и государственный.

Воевода продолжал буйствовать и обернулся к каштеляну:

– Знаешь, кого дома пригрел? Кого за стол пустил? Этот конский член навлек на себя гнев моего брата – виленского воеводы Перуна. Из-за него мою дорогую сестру и моего племянника отправили в Трокайский замок, как в ссылку!

Все молча выслушивали гнев Радзивилла, который еще долго припоминал все, что есть грехи на совесть этого босяка.

«Шляхтич в загроде равный воеводе. А кому равный воевода? Королю или выше?» – думал Ян, терпя позор на глазах всей воеводской знати.

– Пошел вон отсюда! Послание передал, больше делать тебе нечего.

Но Ян не решался уйти ни с чем и дерзнул высказать последний аргумент:

– Не могу. Суд должен рассмотреть убийство обоза.

В зале на мгновение воцарилась тишина. Кто-то был в курсе, кто-то нет.

– Закон требует замкового суда, если будет заявлен иск пострадавшего. – первым опомнился каштелян.

– Не будет твоего суда, Григорий Грынькович. – грозно сверкнул глазами Николай Радзивилл. – На моей земле произошло преступление. Будет воеводский суд. Я беру это дело в свои руки.

Ян вышел на заснеженный двор. Сердце продолжало колотиться, как у загнанной рыси. Мысли путались. Каждый камень замка веял неопределенностью и опасностью.

«Так не годится. Нужно остудить голову. Привести в порядок разум».

Он глянул на стража старого города, его надежные бутовые стены, и решительно направился к стрельчатым воротам Щитовки.

– Каков вид, там, наверху? – спросил он ратника. – Чувствуешь себя в ладонях бога?

Бородатый латник не спешил с ответом, настороженно разглядывая незнакомца.

– Можно подняться, пока ожидаем отца Анатолия? Всегда мечтал сравнить с королевским замком в Гродно. – не дал опомнится юноша, намекнув, что знает и маршалка воеводы, и короля.

Ратник признал человека, которого сюда привел маршалок и ослабил руку с копьем:

– Впервые тут?

– По делам Канцелярии. – кивнул Ян.

– Чего уж. Сам проведу. Захар, подмени меня!

Они поднимались по каменным ступенькам все выше и выше, проходили арсеналы, пушки, ядра, запасы пороха, пока не оказались на пятом ярусе. Над головами был только балочный шатер, накрытый гонтовидной черепицей. Толщина стен поражала – более двух с половиной метров. Камеры полукруглых бойниц расширялись внутрь, но даже через узкие щели открывался захватывающий вид на город.

Ян с детским восторгом подошел ближе и начал всматриваться в проемы.

Он действительно был на вершине мира. Настоящий Олимп. Внизу хорошо просматривались стены и рвы, озеро Литовка, посады и улочки.

От созерцаний отвлек голос ратника:

– Наш то замок поболей иных будет. Говорят, на этом самом месте стоял донжон. Еще при Миндовге, убитом свояком.

«Удивительно, что простой стражник знает о событиях, которые были за триста лет до него. Можно подумать, здесь живет богиня истории, но сведущие люди благоговейно прошепчут «Тут живет Бог».

Как ни странно, напоминание о бесславной кончине первого короля Литовии заставило по-другому посмотреть на свое положение, поставить себя на место правителя. Бутевич представил себя хозяином могучего замка, с толпой слуг и верных рыцарей.

«Я один, ни патронов, ни союзников. Даже великие князья были одиноки и уязвимы, имея крепкие стены и тысячи мечей».

Вспомнились слова Поссевино: «Истинный христианин никогда не один, с ним всегда бог, если он принял бога в сердце своем».

«Видать, вера двигала всех великих людей, создавать города и государства, вдохновлять и обманывать. Почему я решил, малохольный, что мне не хватает веры? Разве господь спас меня не для этой миссии? Разве веры и воли короля недостаточно, чтобы не замечать любые преграды? Вполне достаточно».

Еще иезуит говаривал: если никого не знаешь в новом городе, найди того, кто знает разделяет твои мысли, и начинай с него. Монах хорошо научил таким премудростям: «Нужно разузнать все о человеке, который стоит за проблемой, и после этого решать вопрос с человеком, а не с самой проблемой». Прием безотказно работал в других городах.

Бутевичу полагалось исполнить функции инстигатора. Странно, если этого нельзя сделать с разрешения, следовало сделать без разрешения. Ведь это во благо Княжества, а значит богоугодное дело.

Когда он спустился со Щитовки, мысли слушались его, а сердце пылало решимостью. Бутевич, воспользовавшись моментом, прихватил мешочек с порохом и незаметно закинул за пазуху, вспомнив о недавней встрече с волками. «Пригодится. Тут не с волками выть».

В доме Скуминых королевского писаря встретили с радостью. Жена Дмитрия узнала гостя и тут же принялась хлопотать на стол:

– Спаситель наш! Каждый день за тебя молюсь! Заходи, садись.

– Благодарю. Как он?

– Пришел в себя вчера. Лекари говорят, может выжить. – вытерла слезу женщина. – Не могу представить его там, зарубленного разбойниками.

– Как раз об этом дело к нему. Могу поговорить?

Дмитрий уже открывал глаза и даже вертел головой. Он лежал под периной в отдельной комнате. Все же дома и стены лечат.

– Янка… – узнал он юношу – Как рад видеть… – каждое слово давалось с трудом.

– Здравствуй, братец. Говорят, скоро на ноги станешь?

Больной лишь слабо улыбнулся.

– Вот, что, товарищ по обозу. Я только что от воеводы. Будет его суд.

– Аминь... Найдут убийц. – Скумин попытался осенить себя крестом, но лишь беспомощно пошевелил десницей.

Ян осторожно присел на краешек кровати и понизил голос:

– Не уверен. Мне кажется, за этим и стоит воевода.

– Отчего? – выразил удивление шляхтич.

– Долгая история. Скажу так. Мы в Вильно нехорошо обошлись с его свояком.

Раненный некоторое время молчал, возможно обдумывая сказанное, а возможно собираясь с силами:

– Не думаю… не он. Не в чести рыцаря… и шляхтича… опускаться до такого.

– Ты сам видел. Нас поджидали и планировали убить. Кто-то должен отдать такой приказ. Король мне приказал проверить воеводский скарб, но ваш воевода отказался предоставить мне учетные книги. Если ему есть, что скрывать, не проще ли избавиться от такого инстигатора?

– Ежели так – одному… тебе не осилить.

– Выступи свидетелем? Помоги! Если не захотят искать убийц, ответственность понесет староста повета, в котором произошло нападение.

– Помогу. Но… моих слов мало.

«Скумин прав. Воевода вершит власть. Все, кто в рот ему смотрит, будут сидеть как мыши и молчать. Своих он не отдаст в наказание. Нужен человек, который осмелится возразить князю, равный ему по могуществу».

– Может Волович? Второй человек в городе.

– Каштелян… стар. Не выступит открыто… против Радзивилла.

– Я не знаю местную шляхту так, как ты. Подскажи, кто?

– В повете … один магнат, равный ему… Ян Кишка.

– Мой тезка. Он ладит с воеводой?

– Нет… хоть и родичи. Его мать – тетка Сиротки из Несвижа.

Бутевич воспрял духом, ведь Криштоф Радзивилл по прозвищу Сиротка оставался его патроном. Такие связи можно использовать.

– Как его отыскать?

– Имение Любча. Рядом. Больше часа верхом.

– Хорошо. Отправлюсь туда.

– Еще... Найти помощника судьи… Федора… помоги разобраться в деле…

– Сейчас же пойду.

– Ян… Незадолго до нападения… в город приезжал гонец из Гродно. Говорят, он бывал в замке.

– Возможно он и предупредил воеводу о нашем обозе?

– Тебе нужно искать здесь. Кто-то из нашего сословия в курсе. Найти их. Я подскажу своего человека… – закашлялся шляхтич, вбежала его жена, и Ян понял, что на сегодня большего не услышать.

– Я буду наведываться. – распрощался Бутевич, видя, что не до него.

Возле выхода его нагнала жена и вцепилась в рукав.

– Прошу. Не терзай моего Митьку. Оставь нас в покое и уезжай с богом.

– Мне бы до костела. Который день не был. – вздохнул Ян.

– Святая Мария! Да вон, сходи в костел Всех Святых. Рядом. – показала она в окошко.

В костел он явился к сумеркам, на вечернюю мессу. С мороза вкусно пахло миром и ладаном. Внутри небольшого храма сидело немало народа, в основном знать. И пока звучала литургия на латыни в ярких отблесках свечей Ян заметил на себе недружелюбные взгляды.

Вскоре к нему подошли два рослых молодца в панских шубах.

– Кажется, тебе не сюда.

– Мне только исповедовать душу.

– Выметайся на улицу, свинья! – сказали они так громко, что даже услышал и ксендз, но виду не подал.

Намерения у них были серьезные, и Ян решил не испытывать их кулаки на своих ребрах. Он ретировался на улицу, сильно расстроившись, но запомнил лица наглецов на всякий случай.

Видать, в этом городе все шляхтичи кормятся с рук воеводы, а значит буквально получили указание – никоим образом не помогать королевскому инспектору. Искать здесь союзников или даже вынюхивать сведения будет сложно.

Бутевич поплелся во дворец каштеляна, надеясь, что не утратил и там расположения.

В этот вечер Волович не вышел к ужину, сославшись на здоровье и Ян не смог с ним обсудить возникшие вопросы. Ужин проходил, как показалось гостю, весьма натянуто, будто все домочадцы передумывали свое отношение к Бутевичу. Только панна Агриппина с тревожностью поглядывала на гостя.

– Уместно ли просить переночевать в вашем доме несколько дней? – поинтересовался он у хозяйки за ужином.

– Разве вы не собирались уезжать? – удивилась девушка.

– Дела короля.

– Тогда оставайтесь. – их взгляды пересеклись, и девушка заботливо напомнила. – не забудьте закрывать свою комнату на ночь.

На следующее утро Ян отправился в местный магистрат, он же скарб, что размещался в базилике святого Михаила под Замковой горой.

– Мне бы найти Федора. – обратился он к первому встречному служащему, лет пятидесяти, в черной мантии.

– Хведор Михайлович. – с достоинством поправил его поветовый судья Евлашовский. – Что вам угодно?

– Меня зовут Ян Бутевич. Предлагаю свою помощь в деле.

– А… – заинтересованно оглядел юношу судья. – Вот вы кто. Не представляю вашей ценности. Как мне известно, вам не удалось стать свидетелем ужасного побоища?

– Нет, но…

– А значит, дать показания по существу дела вы не в силах.

– Я тоже юрист, окончил факультет права в Лейпциге…

– Юноша. Я работаю в судах больше, чем вы живете на этом свете. И всему научился на своем опыте. Такой юнец, как вы, вряд ли представляет себе, как работает Фемида.

Видно было, что Хведор был самоучкой, законы и цифры постигал в процессе, но все же считал себя достаточно просвещенным и образованным человеком своего времени. С такими нужен особый подход.

– Согласен, мне доводилось немного выполнять подобных поручений на службе домам Радзивиллов или Воловичей, но я их выполнял.

– Избавьте меня от баек, господин Ян. Я признаю это право только за великим домом Ходкевичей. В особенности гетманом Иеронимом, почившим без времени в битве за Инфлянты.

Бутевич уловил уязвимое место в тщеславии судьи и решил развить эту тему:

– Славный пан Ходкевич? Я был другом его сына Яна Кароля в Вильно.

– Правда? Не брешешь?

– Помилуй господь. Вот крест! Вместе служили в Великокняжеской Канцелярии.

– Я помню его еще дитем. Как он поживает?

– Молодой господин в сентябре уехали с братом в Германию. На учебу. – Ян деликатно умолчал об обстоятельствах этого выезда…

– Что ж, юноша, если вы заслужили дружбу сына моего господина, думаю, вправе рассчитывать на несколько минут моего времени.

На глаза Яну попалось заявление про избиение урядника некого Гануса Павлюсена, которое Евлашовский оставил для рассмотрения замковым судом. Однако обвинитель жил на территории города, а не повета:

– Напавший живет и находится под юрисдикцией магистрата, значит это дело не должен рассматривать замковый суд. Достаточно вашего решения. – небрежно заметил Ян.

– Хм. – пересмотрев бумагу, согласился судья. – Пожалуй, из тебя может быть толк.

Парня почти растрогался, полагая, что такими словами судья признавал в нем юриста. Но виду не подал.

– Перед судом нужно найти виновных, чтобы не обвинять старосту повета. – честно предупредил судья.

– Разве староста не ведает, кто на его землях разбойничает?

– У нас за такое никто не возьмется. Проверишь сам. Ладно. Расскажу тебе, как выйти на одного человека, который может и знаком с этой собачьей сворой…

Вечером того же дня Яну удалось свидеться с каштеляном.

Тот выглядел утомленным и равнодушным ко всему, что происходило последние дни в замке.

– Угораздило тебя выжить в этой бойне. – ворчал по-старчески магнат. – Другое дело – на войне. Кто жив, тот и прав.

«Если бы всех убили. Никто бы не вспомнил. А так есть свидетели».

– Разве в моих словах нет правоты?

– Мне все равно, о чем треплются в замке и за его стенами. И даже плевать на тебя. Но есть шляхетское достоинство, тебе не понять. Он ставит себя выше законов, выше копного права… На это мне не плевать! – видимо каштелян говорил о каких-то старых обидах с воеводой, которые теперь обострились. Ян не знал причин прошлых конфликтов, но понимал, что может использовать их в свою пользу.

– Как выполнить волю короля, если воевода не препятствует?

– Привести к ответу на суде его. Все увидят. Он задел не только честь, но и наши устои. Тогда его ждет господарьский суд…

– Вы хотите представить Радзивилла на Главный трибунал?

– Держи рот на замке, писарь. И держись меня, когда начнется суд.

«Ясно. У каштеляна свой интерес к делу. Но он недоволен воеводой, так же, как и я. Значит, мешать не станет».

– Могу попросить о маленьком одолжении?

– Ну?!

– Одолжите коня и пистоль.

– На кой тебе?

– Хочу съездить в Любчу. Навестить вельможу Кишку.

– Хм. Этого безбожника? Арианина.

– Он богатейший магнат в округе. К тому же родич моего патрона. Его слово на этот процессе, будет не лишним.

Волович обдумывал все шансы, и, наконец, плюнул:

– Ладно! Коня дам. А оружие – нет.

– И на этом спасибо!

– Выезжай с самого утра. Так меньше шансов, что о тебе узнают соглядатаи воеводы.

Ян так и поступил, покинул конюшню Малого замка перед самым рассветом, двинув на северо-запад.

Лошадь попалась задиристая, все время норовила укусить седока, если прекращала бежать рысью. Молодой человек с ней умаялся, держа все время узду и ударяя сапогами по крутым бокам. Он торопился обернуться за день и все время притрагивался к подсумку, приятная тяжесть которого успокаивала. Под седлом лежали запасенные с вечера заряды, изготовленные из прихваченного пороха в арсенале Щитовки. Он не забывал свои увлечения алхимией, и сдержал обещание, не выезжать в такие поездки без оружия.

«Вернусь в Гродно, выкуплю свои пистоли, которые заложил по приезду в Княжество. Без них больше никуда».

Впереди замаячил силуэт Любчанского замка, когда по пятам увязался отряд всадников. Они настигали в полной тишине, лишь клубы пара вырывались над ними в морозном воздухе. Ян с облегчением бы признал в них гонцов, купцов или кого угодно, спешащих по своим делам в резиденцию влиятельного магната.

Но как на зло на доспехах этих рыцарей не имелось ни одного фамильного герба или других знаков. Это могли быть только наемники, посланные по его душу.

«Жаль, нельзя их схватить, опознать и допросить. На этом расследование тотчас же закончилось. Однако, и они ожидают, что с моим исчезновением, все закончится».

Поняв, что на дороге может встретить смерть, Ян полез в подсумок и достал самодельный заряд. Прикинув скорость, юноша чиркнул огнивом и бросил заряд с порохом в глубокий снег. Нагонявшие разбойники даже не заметили тлевшее ядро среди следов копыт.

Погоня удачно подорвалась на первом же заряде. Взрыв произошел прямо под первым всадником. Точнее под животом его лошади. Неопытная, не боевая кобыла, вздыбилась и уронила седока, завалившись на бок. Его дружки едва удержали поводья оглохших и обезумевших скакунов. Ян приготовил следующий заряд на случай, если беглеца захотят нагнать.

Возможно, так и случилось бы, но привлеченная грохотом с ворот замка к нему двинулась парочка вооруженных всадников, спешащих разведать обстановку. И хоть между ними оставалась добрая верста, преследователи, взвесив шансы, решили не совершать греха на глазах свидетелей.

Когда к Яну приблизились караульные, его тут же остановили:

– Что произошло? Ты стрелял?

– Не могу знать, ваша панство. Что-то с лошадью группы, которая ехала за мной, – беззаботно и спокойно ответил Ян.

– Кто таков? Зачем едешь?

– Посланник подканцлера. По личным делам к Яну Станиславовичу!

Рыцари утратили интерес к безоружному юноше и припустили лошадей за людьми налетчиков. Разбойники поспешили удрать, бросив своего раненого.

Догонят их или нет, Яна не волновало. Если кого-то и пленят, наемники не признаются, что собирались убить юношу, а уж тем паче не расскажут о взорвавшемся заряде.

Впереди стремительно вырастала Любчанская твердыня на берегу Немана. Резиденция магната с высокими стенами и постройками была деревянной, из темных бревен, за исключением белокаменной въездной башни. С трех сторон замок окружал широкий ров и даже замерзшие воды в нем не умаляли его величия.

– Исполин! – восхитился гость, спешиваясь у самых ворот, передавая поводья мальчишке-конюху.

Мальчишка, ловко приноровив коня, с гордостью поделился «тайной»:

– Это потому, в стену замуровано яйцо. Дракона! И посмей кто нам угрожать – дракон вылупиться и сожжет всех ворогов.

«Хм. Интересно, тут видели хоть одного дракона?» – подумал Ян, но вслух не стал обсуждать с малым крестьянские поверья.

Под ногами над рвом висел мощный сруб с массивным механизмом подъемного моста, который сейчас был опущен, предоставляя путнику проход в самое сердце замка. Подняв голову, Бутевич замер, пораженный суровым творением зодчих. Въездная башня, сложенная из камней, словно вырастала из земли, устремляясь ввысь четырьмя ярусами, ощетинившимися бойницами. Казалось, великан-воин застыл на страже у входа в замок, сжимая в каменных руках огромный боевой топор. Пушечные окна на нижних ярусах и круглые бойницы на верхних этажах создавали впечатление неприступности и силы, защищающей замок от угроз. Взгляд Яна скользнул выше, к флюгеру, гордо несущему хозяйский герб «Дубрава» с выбитой на нем датой «1581» – год, когда Ян Кишка начал его строительство.

Узнав, кто такой Бутевич, магнат с радостью принял его у себя. Кишка был сыном Анны Радзивилл и с уважением относился к Радзивиллу Сиротке из Несвижа, который оставался покровителем Бутевича.

В теплом каминном зале гостеприимный хозяин выслушал гостя, не перебивая. История Бутевича, его борьба с несправедливостью новогрудского воеводы, нашли отклик в душе Яна Кишки. К своим тридцати годам он и сам не раз сталкивался с упрямством и корыстью старшего брата Перуна, с которым его разделяла не только религия, но и взгляды на управление краем. Но когда Бутевич подытожил, что за последнюю неделю в этом повете королевского посланника дважды пытались убить, каменное лицо магната обагрилось смесью неверия и ярости.

– Атаковать прямо под моим замком!? Они дорого заплатят за свою глупость!

– Мы должны выяснить, кто их послал...

– Ян, – наконец сказал Кишка, обращаясь к Бутевичу, – ты попал в сеть политических интриг. Воевода Новогрудка – властолюбец, человек амбиций. Он здесь родился, и здесь хочет встретить смерть. Тут вся его жизнь. Он бы не отважился средь белого дня отправлять убийц для простого писаря. Ему нет выгоды от твоей смерти. По крайней мере я ее не вижу.

– Как же скрытие податей перед королем?

– Что решит твоя смерть? Пришлет король другого инстигатора, если захочет.

– Полагаете, воеводе не нужна моя смерть?

– Разумеется, он тебя презирает. Но не настолько, чтобы свести со свету. Ты ему как досадная мошка, не более. Лучше подумай, кто еще знал о выезде утром из города?

– Никто. Разве что Волович, его семья и конюший.

– Значит кто-то из них подослал убийц.

– В голове не укладывается такое. Нет. Вероятно, еще кто-то мог следить за мной в городе.

– Выясним позже. Нам нужна стратегия. Нужно показать воеводе, что ты не угроза, а человек веры и принципа. И разоблачить его истинные мотивы.

– Ваши слова вселяют надежду, пан Кишка, – Ян Бутевич с благодарностью склонил голову. – Но как действовать? У меня нет ни доказательств, ни влиятельных союзников, чтобы бросить вызов воеводе.

Кишка задумчиво провел рукой по гладко отполированной поверхности стола.

– Ты прав., – медленно проговорил он. – Воевода хитер и изворотлив, имеет влиятельных друзей при дворе, а кузен Перун ему по-прежнему доверяет. Открыто выступить против него сейчас – все равно что броситься с мечом на каменную стену.

Кишка поднялся и подошел к окну, за которым простирался заснеженный двор деревянного замка.

– Но у меня есть кое-какие мысли, пан Бутевич. Воевода слабость имеет – золото. Он невыносимо жаден и никогда не упустит возможности набить карман, даже если приходится нарушать закон. Если нам удастся найти доказательства его махинаций, документы, подтверждающие хищения из казны, – это может стать ударом, которого он не ждет. С такими уликами мы сможем обратиться напрямую к королю.

– Где их искать, эти документы? – спросил Ян, в голосе которого зазвучала надежда.

– Ходят слухи, что воевода хранит все свои финансовые записи у себя в доме, в специальном сундуке.

Кишка повернулся к Бутевичу, его лицо было серьезным.

– И я знаю человека, который может помочь добраться до этого места. Ты должен понимать, пан Бутевич, что я не могу участвовать в этом деле открыто. По крайней мере, до тех пор, пока у нас на руках не будет неопровержимых доказательств.

Юноша понимающе кивнул. Он не ждал, что все будет просто. Борьба с воеводой обещала быть опасной и непредсказуемой. Но он готов рискнуть. Ведь на кону стояла не только его собственная судьба, но и честь короля.

– И еще. – глаза магната блеснули. – Если ты будешь подле короля, когда он будет назначать нового воеводу, надеюсь … ты знаешь, чье имя шепнуть ему?

Ян знал, что такое протекция и покровительство, но впервые столкнулся с тем, что сам может покровительствовать кому-то. Его близость ко двору, в особенности к королю, наделяла его невиданной доселе властью. Стоило только научится управлять ею. Теперь он понял, что благосклонность сильных мужей государства зависит и будет зависеть от его, Яна Бутевича, протекции наверху. Магнат Кишка при всем своем богатстве и знатности хотел от него того же самого.

– Ваше имя, разумеется, – ответил Ян, задумавшись о перспективах.

Кишка улыбнулся и продолжил:

– Новогрудские земли заслуживают лучшего правителя! И помни. В этом доме ты всегда найдешь приют и поддержку, пан Бутевич, – произнес он, опускаясь в кресло.

Далее шляхтич принялся обрисовывать королевскому писарю шаги, которые потенциально могут повлиять на решение воеводы и благополучно завершить миссию Бутевича. План был замысловатым, строился на законе и рычагах давления.

Их перебил слуга Кишки, который вошел в каминный зал и доложил своему хозяину:

– Мы схватили одного. У него сломана нога, его бросили свои.

– Где он? – со злостью рявкнул магнат.

– В башенной темнице.

– Немедля идем. Допросим это быдло.

Холод тюрьмы пробирал до костей. В углу на промерзлой земле под присмотром двух латников сидел раненый человек. Он держался гордо, как шляхтич. Впрочем, это и был шляхтич, но без земли и крестьян, а поэтому служил своей саблей тем, у кого водились деньги. Растрёпанная борода скрывала лицо. Глаза, горели опасным блеском.

– Кто послал убить королевского писаря? Говори, собака! – навис над заключенным магнат Кишка.

Наемник осмотрел вошедших. Остановив взгляд на юноше, недобро прищурился опухшим глазом, но не обронил ни слова.

– Это Якуб Заркевич, из Слонимского повета. – признал пленника старший слуга Кишки. – Служит то одному, то другому.

– Не много ли преданности для голоты! – злорадствовал Кишка. – Может тогда послужишь мне? Заплачу вдвое.

Раненный, казалось, проявил интерес, прохрипел:

– Мои грехи перед тем светом, тоже откупишь?

– Коли хорошо покаешься. Кто тебе заплатил?!

– Я не выжил из ума, чтобы своим же языком себе приговор подписывать. Он убьет меня и всех остальных.

– Думаешь, я тебя не убью? – зловеще усмехнулся магнат.

– Не убьешь, кишка тонка. – дерзил наемник.

Старший слуга не выдержал такого оскорбления его хозяина и огрел наглецу железным кулаком по морде. Капли крови обагрили ледяной пол.

– Имя? Говори! Подымите его на ноги.

Латники взяли раненого под руки.

– …

– Это был воевода? – встрял в допрос Бутевич.

Лицо наемника искривилось от ухмылки:

– Там такие люди, что твоему воеводе и не ровня. – сплюнул Заркевич кровью под ноги юноше.

– Из Гродно? Кто?

– Избавьтесь от этого мальца! Это из-за него! – крикнул наемник и вырвался и хватки латников.

Он вытащил нож из пояса левого охранника, и попытался метнуть оружие в Бутевича, не защищенного никакими доспехами.

Правый латник действовал быстрее. Он обнажил короткий полуручный меч и проткнул наемника в бок. Тот крикнул, выронив уже занесенный нож и упал на землю. Несколько мгновений и конвульсии покинули тело, не оставив сомнений в заслуженной смерти.

– Больше не посмеет поднять руку, собака! – оправдался латник, вытирая окровавленный меч, спасший жизнь гостю хозяина.

– И пользы от него тоже не будет. – Бутевич, ошарашенный такой преданностью для бедного рыцаря, еще сильнее вознамерился найти тех, кто его послал. Юноша первым развернулся и вышел во двор, на свежий воздух.

Кишка, привычный к смерти воин, не видел в происходящем чего-то выдающегося, догнал гостя:

– Мы должны действовать быстро и решительно. – его голос перешел на доверительный тон. – Я друг семьи Радзивиллов, и поэтому предложу тебе совет. Но сначала скажи мне, во что ты действительно веришь?

Этого вопроса Бутевич боялся, но знал, что должен ответить честно. С глубоким вдохом, убеждением и верой он ответил:

– Разве это не знак Господень, что я еще жив? Господь снова спас меня и продолжит спасать. Но для чего? Значит, я должен закончить свое дело.

Кишка слушала с вдумчивым выражением, и когда Бутевич закончил, снова заговорил:

–У тебя сильный дух. Ты веришь в нечто большее, чем ты сам, и это великая сила. Говоришь о знамении божьем? Обратно поедешь другой дорогой. Через Лавришево, тут рядом. С моей охраной.

– Кого там спросить?

– Настоятель в Киеве. Спроси монаха Никодима. Он поможет с твоими духовными терзаниями. Помолись. А после езжай в город.

Кишка распорядился подать сани, а также выделил в охрану двух всадника.

– С богом! – благословил магнат Бутевича.

Бросая прощальный взгляд на белую башню, он понял, насколько сложны и загадочны могут быть отношения между людьми внутри стен разных замков. Ян приехал в Любчанский замок отчаявшимся человеком, но теперь душу согревала робкая надежда. Он нашел союзника, человека мудрости и силы, который верил в его дело, но душу одолевали сомнения, правильно ли преступать закон ради таких целей?

В пути снова настиг снегопад. Кусающий ветер принялся выплясывать безумие, закручивая вихри на гористой дороге. Ехавшие впереди всадники то и дело исчезали за завесами белой пелены.

Ян, закутанный в меховой кунтуш, стойко переносил удары воющего метели, покачиваясь в ритм ударов полозьев о замерзшую землю. Мысли витали далеко. Он остро нуждался в духовном совете.

«Чего стоит слово магната? Да, его слово –закон, но с такой же легкостью он может нарушить свое слово. И никакие устои или писанное право не в силах заставить соблюдать закон магната, наделенного силой. Кто выше этой силы? Только Бог, только духовная крепость. Лавра – такой маяк духовности епархии Новогрудка, свидетельство богатой истории православия всего Княжества. Здесь должны найтись ответы на мои стяжания».

Перед монастырем буря стихла, а небо просияло, словно воцарилась Божья благодать. Сани приблизились к возвышающимся воротам Лавры, украшенные резьбой святых и библейских сцен. Воздух гулял с низким шумом молитв и смешивался с ароматом ладана и запахом сосны из окружающего леса. Ян почувствовал, как здешний чистый воздух наполнял грудь до конца, дарил легкость.

Его уже ждали. У ворот стоял сам игумен, на что указывала простая монашеская мантия и остроконечная шапка-скуфья. Седой монах, опираясь на деревянный посох, заговорил зычным голосом:

– Приветствую тебя, сын мой. Слышал о твоем чудесном спасении. Действительно, это знамение Господа, что ты остался в живых. Какая беда привела в нашу скромную обитель?

–Благословите меня, ваше преподобие, в поисках духовного наставления. – поклонился писарь.

– Благословен ты, сын мой. – поднял посох игумен и протянул руку для святого лобзания. – Веруй в Господа, и Он поможет тебе пройти через все испытания. Давно ли ты бывал в монастырях?

Ян приложил губы к сухой руке священника и подумал: «Я так часто попадаю в монастыри, что впору ступить на стезю послушника», но вслух сказал другое:

– Моя душа отвернулась от родного православия. Теперь терзаюсь муками совести. Сердце полно сомнений и тревог.

–Не теряй веры, всякое тяжкое испытание лишь укрепит твою душу.

– Я прибыл в Новогрудок по указанию короля, исполнить его справедливую волю. Но сталкиваюсь с препятствиями на каждом шагу.

– Тебе ведома история нашей Лавры? – вдруг сменил тему монах.

– Нет… – устыдился юноша, считавший себя образованным человеком.

– Наш монастырь основал Войшелк – сын великого князя Миндовга. Он поменял княжеский плащ на рясу. Принял обет. Но в годы лихолетья, видя страдания своих людей и нападки недругов, вернулся на престол. В Новогрудок. Железной рукой умертвил предателей, убивших его отца, порубил врагов на своем пороге…

– Ваше преподобие желает поделится мудростью из поступка этого князя?

– Мудрость меж тем проста. Князь после оставил престол и вернулся в схиму, чтобы замаливать свои деяния. Да, он совершил ужасные грехи, но грехи во благо своего народа. И всякий человек, облаченный властью, обязан брать на себя и свои грехи и чужие. Принимать непростые решения – участь всех помазанных Господом, всех басилевсов и кесарей. Но помни, за любое действие нести ответ перед Ним – тебе.

– Если так, и ежели я готов нести ответ – как обойти преграды?

Они шли, беседуя, вглубь монастыря, убежища мудрости и благочестия, мимо школы, библиотеки, печатного дома и мастерских, конюшней и келий. Все монахи трудились в послушании, кто умом, а кто телом.

Монах отвечал:

– Помни слова Святого Писания: «Всякому, кто просит, дают, и ищущему открывают, и стучащему отворят».

– Что может один человек из незнатного рода сделать для государства?

– Ты не один. С тобой Господь. Если Он в твоем сердце, то найдутся и люди, сочувствующие тебе. Они и станут твоей опорой.

– Но Церковь не в силах преодолеть злодейство в нашем мире! Почему богобоязненная шляхта не желает исполнить законы короля и платить налоги?

– Сын мой, пусть эти сомнения не омрачают твою веру. Помни слова апостола Павла: «Не унывайте в благодарении, будьте стойки в молитве».

– Разве одной веры достаточно? – Яна терзало чувство, что ему придется поступиться честью и украсть документы, если воевода не захочет их показать.

– Веры не бывает много или мало, вера есть или ее нет в сердце. Помни, что Господь ведет нас по трудным путям, чтобы укрепить нас. Шляхта, как и крестьяне, являются детьми Божьими и должны жить в мире и согласии друг с другом. Нет места несправедливости в глазах Господа.

– Спаси и помоги, о святитель, моя душа в неведении и страхе перед предстоящим судом. Судом воеводы. – прошептал Ян, опустив глаза.

Монах, внимательно вглядываясь в его лицо, произнес:

– Сын мой, ты на пути истины, ведь правда всегда побеждает, хоть и через тернии. Неужели тебе неизвестно, что даже корона не сможет защитить тебя, если ты не будешь верить в свою правоту? Стой прямо перед окаменевшими лицами шляхты и твердо держи взор, ибо ты – не слуга короля, ты – душа, которая ищет истину. Но знай и следующее. Наш воевода человек богобоязненный. И если на то будут причины – он вынесет мудрое и справедливое решение.

Слова монаха пронзили сердце Яна, наполнив его новой силой и решимостью. Смутные сомнения и тревоги постепенно уступали место надежде, ощущению, что в самых сложных моментах его сопровождает духовная поддержка. Он с мужеством готов идти на встречу судьбе, будь она благосклонна или жестока.

– Вы живете среди мудрых книг. Скажите, дозволительно ли воровать ради закона и справедливости?

– Вижу, в сердце твоем горит пламя праведной мести. – с этими словами монах снял с шеи свой крест и протянул юноше. – Прими этот крест-мощевик с частицей святого князя Владимира, пусть он напоминает тебе о твоей решимости бороться за справедливость. Когда захочешь совершить что-то недостойное, вспомни, сможешь ли взять на себя чужие грехи?

Ян трепетно взял дорогой подарок закоченевшими пальцами. Медному кресту-эколпиону было триста, а то и четыреста лет, он помнил основание Лавры. Такие вещи считались настоящей реликвией, символом надежды, напоминание о прочной силе веры и непоколебимой любви к божественному.

– Благодарю, отче. Приму этот дар с искренней благодарностью и стану носить его у сердца.

– Пусть он будет защитником и проводником в твоем сложном пути. Молитвы и вера помогут тебе дойти до цели.

Глубоко задумавшись над словами монаха, Ян понял, что сила его духа и вера в праведность дела будут лучшими защитниками на пути, предначертанном судьбой. Он почувствовал, что внутренний свет, который монах вложил в его душу, становится ярче, освещая путь перед ним.

– Ваши слова проникли в мою душу. Я последую вашему совету во имя правды. – Ян крепче сжал крест-энколпион, испытывая чувство силы в своей душе.

– Наполни сердце свое духом мирным, сын мой. Порой, ответы на наши вопросы могут быть скрыты в самых неожиданных местах.

– Говорите вы мудрые слова, отче. Благословите на благое дело?

– Поспеши к братьям на вечернюю молитву. Посвяти эту ночь богу и размышлениям о своей вере. – окрестил гостя игумен.

Они пришли с старой деревянной церкви, где принялись отбивать колокольный перехлест, запели вечернюю литургию. Внушительная архитектура говорила об истории, пропитанной вековыми устоями.

С твердым решением и новым крестом на груди, Ян отправился на вечернюю молитву. Он почувствовал, что это лишь начало его духовного путешествия, полного испытаний и открытий.

Покидая Лавру на следующее утро, Ян ощутил в себе новую уверенность и ясность мысли.

Под надежной охраной всадников за несколько часов он проделал путь к Новогрудку через извилистые подъемы и склоны, бодрый от хрустящего воздуха, и новых чувств, запечатленных в сердце. Путешествие предвиделось неопределенным, но Ян больше не чувствовал себя потерянным. Лавра дала толчок, чувство цели и силу, чтобы ориентироваться в штормах жизни. Он ехал, с готовностью найти виновных в наезде и выполнить волю короля.

Но недолго пребывал он в приподнятом состоянии.

Новогрудок встретил его с напряженностью. Равный столице, он только поначалу казался спокойным и безразличным. По меньшей мере так думал Ян, окидывая взором город, откуда дважды поступил приказ на неудачное покушение.

Холод, стегая по щекам, пытался погубить ростки надежды. Ветер, рвущийся сквозь узкие переулки, гудел словно нависшее проклятие. На каждом шагу мелькали оценивающие лица, взгляды, высматривающие новоприбывшего. Тени деревянных клетей и таинственные фигуры создавали ощущение невидимых глаз, следящих за каждым шагом.

Законом в этом месте считался воевода Николай Радзивилл, чье имя взывало трепет для тех, кто смел поставить под сомнение его власть. Следы страха перед всемогущим князем еще оставались, но вера была крепче страха.

Ян посмотрел на герб, развивающийся над замком. Теперь знамя сияло необыкновенной красотой. Черный архангел Михаил взмывал ввысь, расправив серебряные крылья. Он являлся стражем правды в воеводстве. В его руках меч, и не простой меч, а могущественный, кованный из громов. Он сияет железной силой и благородством, готовым расправиться с тьмой и принести мир и правосудие. А в другой руке – весы, где каждая душа и каждый поступок отмерены и взвешены с необъятной мудростью.

«Это знамение на справедливое правосудие и возмездие. Сам архангел Михаила на моей стороне».

Первым делом он навестил шляхтича Скумина. Его супруга с удивлением встретила гостя:

– Святая Мария! А говорили, вас убили на дороге.

«Вот как, и отпеть успели поди» – с усмешкой подумал Бутевич.

– Жив, как видите. Дмитрий поправляется?

Шляхтич выглядел намного лучше. Пробовал садится самостоятельно, и это после таких страшных ран.

– Рад видеть тебя, Янка, в добром здравии.

– Господь со мной. Что со мной случится. – Ян показал новый нагрудный крест-мощевик.

– Слава Богу. Ко мне приходил Евлашовский. Записал слова. Намекнул, что ты ввязался в неблагодарное дело.

– Кто-то сильно хочет скрыть правду? Но ты то не передумал?

– Нет. – после недолгого молчания ответил Скумин. – Я прибуду. Воевода назначил суд через три дня.

– Так быстро? Полагается, расследование уже проведено?

– Какой там… – отмахнулся с болезненной гримасой Скумин. – Решение совсем тебе не понравится. Но, слушай. У меня есть человечек, он кое-что знает о нападении на обоз.

– Так чего ждать? Где он? – Ян вскочил, но шляхтич жестом попросил наклонился.

– Сходи в «Золотой олень». Это корчма в конце Кузнечного заулка. После полудня он там околачивается. Зовут Станислав Бельский. Передашь, что от меня.

– Добро!

– Будь осторожен. Столица далеко, никому не доверяй. Приходи в этот дом, если нужен кров.

Бутевич утвердительно кивнул и направился в таверну.

«Золотой олень» располагался возле оживленного рынка Новогрудка и в холодную пору тянул утомленных странников и местных бездельников, жаждущих тепла и увеселений. Здание из прочного камня и древесины, имело два этажа. За дверью, обитой грубой кожей, городская корчма гудела, как потревоженный улей, скрывавшая множество тайн и заставлявшая сердце стучать громче от нетерпения. Переступив порог, Ян оказался в мире запахов и звуков, где каждый шорох и взгляд казался важным, будто скрипучие полы и тусклые углы знали все тайны. В воздухе витали запахи жареной на вертеле дичи, кислой капусты с тмином, свежеиспеченного ржаного хлеба и пряного пива. В камине весело потрескивали дрова, бросая отблески на стены, украшенные охотничьими трофеями – шкурами волков, лисьими хвостами и оленьими рогами. Тяжелый аромат свежего пива и горячего хлеба сплетался с запахом дыма от каминов, создавая атмосферу уюта.

За грубо сколоченными столами, покрытыми холщовыми скатами, теснились самые разные посетители. Вальяжно расположился зажиточный шляхтич с серебряным перстнем на пальце, в малиновом жупане, отороченным собольим мехом, размеренно потягивая медовуху из глиняной кружки. Рядом с ним, перешучиваясь, сидели купцы, в темно-зеленых кафтанах, обсуждая последние новости из Кракова и Вильно.

В углу, у самой печи, где тепло приятно согревало спину, расположилась компания молодых парней в льняных рубахах, подпоясанных кожаными ремнями. На столе перед ними – глиняные миски с дымящейся густой похлебкой, куски черного хлеба и кувшин с пивом.

За стойкой суетилась хозяйка корчмы – женщина лет сорока с хитрыми глазами. Домотканое платье с вышивкой на груди едва сдерживала ее пышные формы, а румяное лицо украшали красная шерстяная накидка и повязанный на голове цветастый платок.

«Золотой олень» производил впечатление места, где можно не только утолить голод и жажду, но и узнать последние новости, заключить выгодную сделку или просто послушать песни странствующего лирника, перебирающего струны под звон брошенных монет.

Ян взял у хозяйки кружку теплого пива, попутно выведав, что из посетителей – Станислав Бельский.

За дубовым столиком, неторопливо помешивая ложкой густую похлебку, сидел рослый детина. Его дорогой, но видавший виды расшитый камзол выдал в нем в нем шляхтича без фольварка и имения. Иначе с чего такому околачиваться среди дня по корчмам.

– Лютый выдался декабрь, – присел к нему Бутевич, с удовольствием отогревая руки о теплую кружку. – Дороги замело, волки совсем осмелели, бродят стаями...

Станислав хрипло усмехнулся, сделав большой глоток настойки из своего кубка:

– Волки всегда голодны, пан. Особенно зимой.

– Я от пана Скумина.

– Понял, чего уж. – меланхолично черпал похлебку собеседник.

– Вам ведомо об обозе?

– Говорят, на обоз напали не волки вовсе, а люди. Жестокие, без страха и жалости, – Станислав пристально посмотрел на Яна. – Говорят, орудовали как настоящие черти, не оставив ни единой души в живых.

Ян пожал плечами:

– Много чего говорят. Всему стоит верить, пан Бельский?

– Люди врать не станут.

– Где ж эти люди? Раз видели, то по-доброму, пусть бы рассказали.

– За доброе дело и выпить не грех! – детина с шумом поставил опустевший кубок на стол, окидывая корчму мутным взглядом. – Эй, красавица! Еще медовухи сюда, да поживее!

Ян понял, что пан Бельский обычный пьянчужка, лишь тянет время, чтобы получить от него награду за сведения.

– Угощаю. – крикнул вслед Бутевич.

– Тогда тащи сюда еще и жаренного каплуна! – повеселевшим голосом проревел Станислав, почуяв бесплатный обед.

– Ну так что? – вернулся к вопросу Ян.

– Есть тут один завсегдатай. – Бельский перевел мутный взгляд на принесенный кувшин. – Один из шайки, напавшей на шляхетский обоз.

– Где он? – спросил Ян оборачиваясь.

– Он тут нечасто появляется. Но если поделишься тремя флоринами, то я все устрою. – нагло дыхнул перегаром пан.

«Вымогатель» – подумал Бутевич.

– Один флорин сейчас. И остальное при встрече. Если не обманешь.

– Сомневаешься в чести шляхтича? – с вызовом расправил плечи пан.

– Очень тороплюсь просто. Дела.

– Хм. – пробурчал Станислав, заливая в себя новую порцию медовухи. – Завтра. Здесь жди.

«Пожалуй больше от него пользы не будет» – Ян расплатился за него и вышел на улицу.

Вечером королевский писарь решился зайти во дворец Воловича, чтобы вернуть лошадь, заимствованную из конюшни каштеляна.

Слуги сообщили, что хозяин «хворает» и к нему «не велено пускать».

Бутевич понимал, что приносит много неудобств этому дому своим присутствием и уже собрался уходить.

Но снова будто случайно чуть не столкнулся со внучкой каштеляна, которая стояла в дверях, одетая в шубу, румяная с мороза.

– Это вы? – утвердительно произнесла княжна, словно они разлучились только минуту назад.

Бутевич поклонился перед Агриппиной.

– Панна…

– Как хорошо, что вы вернулись. Следуйте за мной.

Она двинулась в свои покои, не оставляя Яну времени на размышления.

– Расскажете о своем путешествии? – спросила девушка, когда они устранились от лишних глаз и ушей.

– Да-несомненно… – растерялся юноша. – Но мне правда, неловко. Мне нужно возвращаться. Уже поздно.

– Вздор. – решительно оборвала его Агриппина. – Наш дом никогда не оставлял путников на улице. Переночуете в своей комнате.

– Правда, панна. – оступился Ян. – Я могу принести больше неприятностей. Попрошу приюта в доме Скумина.

– Давайте выпьем. Что вы предпочитаете? – неожиданно предложила Агриппина. –Ваша участь мне не так безразлична, как вам кажется.

– Я. я простой бюргер... – предпринял последнюю попытку юноша.

– Настаиваю. Сейчас слуги принесут вино в столовую.

После этого Ян решил, что будь, что будет и прилично напился из рук панны, которая подозрительно держалась крепче.

Ночью дом разбудили крики и играющие в окнах переливы пожарища. В городе начали бить в колокола.

– Горим? –опомнился Ян, с трудом продирая тяжкие от хмеля веки. За окном и правда где-то полыхало зарево. Он скорее накинул шубу и выскочил в ночь на улицу. За Малым замком, у подножья Брамной башни пылал пожар. Зарево было таким высоким, что виднелось даже за замковой горой.

Он бежал по хрустящим улочкам города, огибая детинец.

Весь город проснулся и торопился на пожар. Люди таскали воду из многочисленных родников, бьющих в изобилии вокруг Замковой горы.

Прибежав на место, Ян увидел, как пылает несколько деревянных домов. Он знал это место.

«Не может быть!» – оцепенел от ужаса парень.

Пылало здание, где он был днем, где жил Дмитрий Скумин с семьей.

Люди суетились вокруг, пытаясь потушить пламя, которое пожирало дом. Зловещие языки огня вырывались через окна, и черный дым с искрами кольцами клубился к небу. В воздухе стоял запах гари, и во всем этом хаосе Ян чувствовал какую-то неведомую тяжесть на душе.

– Кто-то остался жив? – бросился спрашивать людей Ян.

– Сгорел дом Скумина. И подворье занялось.

– Никто не выбрался. Все остались там! – роптали голоса.

Страх и ужас охватили Яна, понимая, что в этом пожаре погибло множество людей. В его сердце промелькнуло чувство вины – ведь он по наитию дочери каштеляна остался в безопасности, и теперь все, кто находился в этом доме, оказались в смертельной ловушке.

Но самое ужасное – здесь пребывал единственный свидетель убийства обоза.

Ян ощутил острое чувство бессилия перед бушующим пламенем, и его сердце заколотилось в унисон с ударом колоколов. Он стоял там, неподвижно, смотря на пожар, в котором гибли люди, чувствуя, как каждая искра отравляет его душу сожалением и горем…

Под утро юноша поплелся в корчму. От усталости и пережитого напряжения он чувствовал себя разбитым. В теплой горнице, пропахшей хмелем, луком и копченым салом, уже сидели завсегдатаи. У камина, гремя кружками, шумно бражничала компания шляхтичей. Ян заказал пива и горячей похлебки, надеясь, что еда и отдых вернут ему силы.

Разговор за соседним столом шел о пожаре, загубившем имении Скумина. Один из панов, пухлый, с багровым лицом, обильно усеянным красными жилками, особенно громко вещал о подробностях этого события, размахивая при этом тяжелой рукой с массивным перстнем.

– ...и все дотла, говорю вам! – кричал он, брызжа слюной на соседей. –И дом, и амбары, и скотина вся сгорела... вот тебе и не угодил воеводе!

– Да что ж это за бесчинство такое! – возмущался его сосед, тощий старик с проседью в волосах. – За что так с человеком?

– Не слышал? – пьяно усмехнулся толстяк. – Скумин этот посмел перечить пану воеводе, говорят, даже на суде хотел против выступать. Вот тот его и проучил! Да только его милость и пальцем не пошевелил, руки он марать не привык... каштелян за него все дела грязные делает, Волович этот старый...

Ян вздрогнул, услышав знакомую фамилию.

«Волович... Престарелый каштелян, много лет только и живущий воспоминаниями о былых временах? Да, он резковат, груб, но так-то показался человеком тихим, сломленным болезнями, давно не в лучшей форме. Такой старик разве способен на интриги?».

– Да что ты мелешь, Миколай! – раздался за соседним столом возмущенный голос. – Старый Волович и мухи не обидит, не то, что дом жечь! Он из своей спальни не выходит без помощи слуги.

– А вот не скажи! – не унимался толстяк, с удовольствием втягивая запах свежего пива. – Этот старый лис хитрее, чем кажется! Воевода ему доверяет, вот он и пользуется…

Ян слушал, не веря своим ушам. Неужели он так ошибся в Воловиче? «Если то, что говорит этот шляхтич – правда, то почему? Какая могла быть причина у каштеляна мстить Скумину? Явно что-то знает Агриппина, иначе зачем споила его этой ночью?».

Вопросы роились в голове Яна, не давая покоя. Он было поднялся, чтобы немедленно пойти в Малый замок и потребовать встречи с каштеляном., но тут же сел на место.

«Старик наверняка еще спит. Да и стоит дождаться этого пьяницу, пана Бельского, вдруг он сдержит слово. Тогда у меня будет неопровержимый свидетель наезда».

Ян решил поговорить с Воловичем с глазу на глаз позже. Возможно, удастся выяснить правду и о каштеляне, какой бы горькой она ни была.

Дожидаясь наушника, писарь посматривал на новых посетителей, прислушивался к сплетням, из которых вырисовывалась жизнь города.

К полудню появился Станислав Бельский, все в том же заношенном камзоле, со следами жуткой вчерашней попойки. Пан по привычке пытался присесть к компаниям шляхтичей, но те хорошо его знали, чтобы кормить и поить задарма. Не получив приглашения, Бельский, наконец, приметил Яна и от радости полез обниматься, как с лучшим другом:

– Братец! Янка! Выпьем за встречу? – вальяжно уселся за стол Бельский, выискивая глазами хозяйку корчмы.

– Твой человек здесь?! – Ян оборвал его без лишних слов.

– Ээ… – улыбка сплыла с лица пана. – Вот он. – кивнул головой в сторону сидевшей компании молодцов.

– Сделка меняется. – решительно посмотрел в глаза наушнику писарь. – Даю пять флоринов, если выболтаешь у него имя того мерзавца, что заказал наезд на обоз. И еще столько сверху, когда схватишь его и приведешь в замок.

– Я… – начал сомневаться шляхтич.

– Деньги получишь сразу. – погремел мешочком с монетами Бутевич.

Жадность сделала свое дело, и пан Бельский согласно кивнул.

– Только не говори, откуда я. Представь меня купцом или еще кем-нибудь. И пригласи его за наш стол.

– Не дурак. Но сначала пожрем.

Для своего товарища Бельский сильно постарался у хозяйки корчмы. Хотя и для себя тоже. На стол принесли дикого кабана и оленину в поджаренном виде, пироги с мясом, свежий хлеб с печи, сытное рагу с грибами и морковью, даже на сладкое поставили пироги с зимним яблоком. За счет Яна, разумеется.

– Это для беседы. – Станислав гордо водрузил в середину стола тяжелый кувшин с вином, явно заморским, судя по терпкому аромату.

– Не налегай. Тебе придется его задержать! – Ян чуть не выругался, хватая за кубок.

– А ты его разговоришь? – поучительно бросил Станислав, встал и вернулся, гогоча, в обнимку с новым собутыльником.

Второй шляхтич, очевидно, был такой же голотой, зарабатывающий на жизнь службой то одному, то другому магнату.

«Узнать бы, кому ты послужил» – сгорал от внутреннего нетерпения Ян.

– Мой друг, пан Новик. Гости у нас! – представил Станислав. Пан Новик даже руку не протянул, бросил взгляд на стол и довольный уселся.

– Выпьем! – Бельский окинул собеседника с видом знатного пропойцы.

Они жадно осушили первый тост. Вино и правда было крепким.

«С таким аппетитом и кувшина мало окажется».

Станислав, надо отдать ему должное, постепенно уводил пьяную беседу в нужное русло. Наконец, они дошли до истории с обозом.

– ...а пан Игнатий, ты бы видел, как орал! – хохотал Новик, с трудом попадая кружкой себе в рот. – Умолял на коленях, предлагал золотые... как баба, ей-богу!

– А ты? – недоверчиво спросил Станислав.

– Что я? – детина пьяно икнул. – Велели не оставлять свидетелей. Да и не люблю я, когда передо мной на коленях ползают...

Ян молчал, лениво ковыряя ножом деревянную столешницу. Он убедился, что этот пьяный болтун – один из шайки, напавшей на шляхетский обоз под Новогрудком. Но кто же стоял за разбойниками?

Бельский негромко кашлянул:

– Говорят, паны везли с собой грамоту из самого Гродно... Важное, говорят, послание короля.

Детина, уже изрядно пьяный, только махнул рукой:

– Какая грамота... глупости! Золотишко они везли, добро всякое! Его милость говорил – подарок это, для гильдии. Вот мы и помогли этот подарочек доставить... куда надо.

– А что за пан ваш? Щедрый, наверно? – спросил Станислав, небрежно подливая вина.

– Щедрый, кто ж спорит! – Детина снова залил в себя добрую порцию красного. – Пан Юрецкий скупым не бывает, особенно с теми, кто ему верно служит...

– Не слыхивал о таком. – прикинулся хмельным Бельский, хотя держался молодцом, в отличии от своего приятеля.

– И не должон! – поднял палец Новик. – Большой человек из Гродно. Вообще. – перешел на шепот шляхтич. – Было сказано убить какого-то мальчишку, уж слишком он насолил добрым людям.

Пьяный шляхтич даже не подозревал, что сидит прямо напротив этого «мальчишки», который жив.

– Мартин Юрецкий? Гродненский войт? – не выдержал Ян.

– Ну да. Тебе то что? – до задурманенной головы наемника дошло, что он что-то сказал лишнего.

Ян резко поставил кубок на стол, пролив вино.

«Вот оно – имя, которое я так пытался выведать. Гродненский войт – богохульник и покровитель шлюх. Как же далеко, оказывается, простирается его власть и амбиции. Опасный человек. Но у него наверняка есть и недостатки. Похоже, нападение на обоз было лишь маленькой частью какой-то более крупной игры... игры, в которой ставка – жизнь и смерть».

Новик умолк, чувствуя, как нарастает напряженность. Он знал, что слухи быстро распространяются, а молва – худший из предателей.

– Пойдем. – распорядился Ян. – Расскажешь все воеводе.

– Насмешил. Это кто вообще? – огрызнулся Новик юнцу, чувствуя, как под пристальным взглядом по спине пробежал неприятный холодок.

– Станислав. – Бутевич бросил перед Бельским обещанный мешочек. – Делай, что должен.

Тот чинно поднялся и засунул мешочек за пояс.

Новик непонимающе поглядел на товарища, с которым только что бражничал:

– Объясни, что несет твой сопляк?

– Не бойся, я не судья и не палач, – в голосе пана Станислава послышалась усмешка. – Только доведу тебя, куда он сказал.

– Да кто он такой? Кто ты? – вскочил Новик так, что опрокинул лавку и пару посудин, не в состоянии сложить дважды два и усмотреть свою жертву в собутыльнике.

– Я тот «мальчишка», которого тебя послали убить, – прозвучало тихо, но уверенно из уст Яна, его взгляд встретился с глазами Станислава, блеск в которых напоминал голод хищника.

В корчме было шумно, однако для Яна и пана Станислава все разговоры слились в общий гул, словно уносящий их в мир, где решалась чья-то участь.

– Скажи мне, где золото, – прошептал пан Станислав, положив руку на плечо наемника, – и ты покинешь этот город живым.

– Что? Как ты мог, гадина?

– Тогда не стоит болтать зазря в тавернах. Пошли!

Раздраженно шарахнувшись от руки Бельского, Новик резко ударил его по щеке, но удар оказался слабым, лишь разогрел гнев шляхтича. Тот был статным и сильным, превосходя наемника в размерах.

Двое шляхтичей стояли в луже разлитого вина, их полные лютой ненависти взгляды отражались в блеклых глазах, словно искры пламени.

– Ты ответишь за свои слова! – громко прорычал Станислав, поднимая свой внушительный кулак, готовый ударить.

– Дерзкий черт, смеешь обвинять меня?! – возопил второй, его голос расколол воздух, словно молния. Таверна наконец обратила на них внимание.

Наемник глянул на своих дружков, надеясь, на помощь, но те хорошо знали силу Бельского, так что предпочли выждать, чем все закончится.

– Даже не думай! Они не помогут тебе! – ухмыльнулся Бельский.

Люди за столами одобрительно зашумели, призывая к битве. Для них подобные стычки были обычным развлечением.

Драка разгорелась в мгновение. Звон битых глиняных кружек и треск дерева смешались с гулом борьбы. Посетители таверны повскакивали с мест, не решались попасть под шальной удар дерущихся.

Ян вскочил со своего стула на другом краю стола, как раз тогда, когда шляхтичи мутузили друг друга, сметая остатки посуды и еды на пол.

Лицо юноши выражало смесь противоречивых эмоций: страх и решимость, гнев и сострадание. Он не подумал, что наемник станет отбиваться, и теперь жалел о своем решении. Бутевич, стоя спиной к стене, нащупал нож, спрятанный на поясе, готовясь в любой момент прыгнуть на помощь Бельскому, но похоже у него все получалось и без помощи.

«Лишь бы не бросились дружки этого наемника» – поглядывал Ян на шляхтичей в корчме.

Однако Бельский устал бороться на кулаках, встал, и, наплевав на условности, схватился за рукоять висевшей на поясе сабли. Лезвие блеснуло огненным светом.

– Отправляйся в пекло! – зловеще прошипел он, рубанув противника со всей дури.

Удар рассек бедолаге половину плеча до самого сердца в момент, когда тот потянулся за оружием. Закаленная сталь пронзило плоть, сверкая яростью и выбивая дух острой болью.

Новик, издав короткий стон, упал, его жизнь истекла вместе с кровью, залившей пол. На лице покойника застыло безумие.

– Вот чем отличается воин от позорного наемника. – тяжело продышал Бельский, хладнокровно вытирая клинок об одежду убитого, глядя в глаза Яну.

Глядя, как Станислав обращается с саблей, Ян понял, что судьба решила забрать у него и этого свидетеля. Но и он сам виноват, конечно. Сердце билось быстрее, дыхание становилось тяжелее, но в глазах горел огонь тот же непоколебимой решимости.

«Хотя бы Скумин отомщен».

Тишина опустилась на разгромленную и залитую кровью таверну. Посетители были потрясены. Первыми разговорами стали бранные слова, а затем возмущенные разговоры. Некоторые из шляхтичей оскорбились таким проявлением насилия в их присутствии, другие обсуждали возможные последствия этой драки. Ян их пока не интересовал.

Холодный воздух наполнил таверну – кто-то распахнул двери.

– Хватай барахло и убирайся, прежде чем я окончу работу. – сказал Бельский Бутевичу, отвернувшись. Он собрал в кулак остатки шляхетского достоинства, рыцарской чести, которую еще не успел расплескать в бедности и вине. – Я тебя не знаю. И никогда не видел. Пшел отсюда!

Ян понимал, что нужно уходить. И вышел из таверны, сохраняя напускное спокойствие, не обращая внимания на взгляды и возгласы изумленных посетителей. Сердце переполняло горечь – мир в который раз перевернулся, вновь пришлось познать его темную сторону. Мир в душе уступил место войне. Почти захотелось послать этого воеводу ко всем чертям, уехать в Гродно ни с чем.

«Может и правда убираться отсюда? Здесь кругом смерть и хаос» – подумал Ян, но желание довести свою игру до конца перевесило все сомнения.

«Придется сделать еще один нелегкий выбор».

Уходя в морозный короткий день, Ян знал, что эта драка лишь начало чего-то большего, новый вызов судьбы.

Он прямиком побрел к старшему слуге воеводы.

Новогрудский замок, мрачный и величественный, как всегда, внушал уважение древностью и грозными стенами. На Брамной башне стражи узнали Яна, но впускать не решились. Под предлогом свершившегося убийства писарь уговорил позвать хотя бы маршалка Антония Барсукевича.

Отец Антоний заставил себя ждать, но все же явился на беседу. Для разговора он использовал кладовую башни, жестом велев стражникам ожидать снаружи.

Среди запасов пороха, ядер и секир маршалок с ходу заявил:

– Он сказал, чтобы ты не лез в это дело, иначе в воеводстве для тебя никогда и нигде не будет места.

– Он кричал, верно? Не отвечайте…

– Поверь, я очень сильно смягчил его слова.

– Отец Антоний, я нашел убийц! И вы можете взять всю шайку, напавш…

– Послушай моего совета! – жестко оборвал маршалок. – Уезжай в Гродно!

– Но новые показания изменят…

– Суд состоится. Завтра. И ничто этого не изменит.

– Выгорело двенадцать домов! Погиб Скумин, разве это случайно?

– Повет каждую неделю рассматривает суды по шляхетским стычкам. Панам нравится рубить друг друга.

– Друг друга? На меня дважды покушались!

– Коли так желаешь, можешь присутствовать на суде, как посланник Малой Канцелярии. – Антоний решил, что на этом разговор закончен и собрался к двери.

– Вы не можете отрицать, что это совпадение! До суда не дожил главный свидетель. – юноша преградил ему выход.

– Ты бывал в этот день у Скумина. Может, и тебя записать к нашему дознавателю?

Ян молча проглотил укол, пропуская маршалка.

«С таким аргументом не поспоришь. А еще он захочет разузнать подробности сегодняшнего убийства» …

Вечером, ожидая в замке каштеляна, Ян думал: «Раз завтра суд, нужно узнать, не изменилось ли мнение Воловича. Заодно деликатно выведать, насколько он знает слухи о себе».

Слуга передал, что хозяин примет за ужином.

В декабрьском полумраке за окнами завывала пурга, а тени от тусклых свечей выплясывали причудливые игры на стенах и потолке.

На длинном дубовом столе стояли серебряные тарелки и кубки, отражая пламя свечей и немногочисленные лица собравшихся.

В зале присутствовали лишь трое: старший слуга, королевский писарь и взволнованная внучка каштеляна.

Напряжение давило так сильно, что даже языки пламени пригибались и извивались под его гнетом. Толки о пожаре в городе и гибели семьи Скумина просочились в замковые стены, создавая атмосферу неопределенности. Все молчали, погруженные в свои мысли, обдумывая возможные последствия произошедшего.

– Вы знали про пожар? Это был поджог? – обратился Ян к Агриппине, не выдержав ее молчания.

– Смеешь меня допрашивать? – властным тоном ответила она.

– Прошу прощения! – поспешил извинится простолюдин. – Меня лишь не покидает мысль, если бы ваша милость не настояли в тот вечер на своем, я оказался среди сгоревших заживо…

– На все милость Божия… – голос девушки слегка смягчился.

Свечи колыхнулись, сначала потянувшись в одну сторону, а затем резко – в противоположную. Речь прервал скрип распахнувшихся дверей – перед ними стоял Волович в сопровождении стражей.

Лицо каштеляна излучало боль и отвращение, но в глазах сквозила уверенность. В зал повеяло холодом, а неразгаданных тайн, висевших в воздухе, стало еще больше.

– О чем вы тут говорите?! – резко проскрипел Волович, с трудом переставляя ноги, опираясь на стражей.

– Зима нынче сильная. Желали милости Божьей нашему гостю на обратном пути. – ответила Агриппина, к удивлению Яна.

Волович недоверчиво зыркнул на обоих и молчал, пока не опустился в своей кресло во главе стола:

– И что же наш гость? Жалуется? Обделен милостью? Может, мало посещает храм?

– Григорий Грынькович! – Ян расценил тираду магната, как обращение к нему, и заговорил. – В последнее время и правда выпали тяжести на мою долю, но Господь был ко мне добр. Я хотел столько всего обсудить…

– Нечего тут обсуждать. – прокряхтел каштелян, ожидая свой ужин.

– Наш главный свидетель сгорел в этом пожаре. – осмелился напомнить юноша.

– При мне город горел трижды! Сколько мелких дурней, жгли себя лучинами – не вспомнить.

– Раз так, кто теперь выступит с обвинением?

– Чепуха! Федор, подсудок, успел взять свидетельства. Достаточно, что бы их кто-то заявил в суде.

Каштелян даже не посмотрел на юношу, а взяв нож и видэлец, принялся кромсать принесенный ему шмат мяса.

Ян терпеливо дождался, пока Волович положит в рот пару кусков и прожует, и снова спросил:

– Прошу прощения, это означает, что вы заявите их завтра в суде?

– Увидишь… – начал говорить белобородый старик и вдруг закашлялся, будто подавившись. Но виной был не кусок мяса.

Внезапно престарелый каштелян потянутся к горлу, издавая прерывистые звуки, словно его душили. Крик перешел в страшный хрип, не сулящий ничего хорошего. Старец, хватаясь за грудь, хрипел от боли, его глаза широко раскрылись от ужаса последних моментов.

Все разом вскочили. Внучка бросилась к нему, тщетно пытаясь помочь:

– Что вы наделали, дедушка?!

Каштелян, с трудом вдыхая воздух, прерывисто шептал:

– Помощи... рука... предатель...

Внучка лишь с испугом и недоверием переводила взгляд на него и на Яна.

Каштелян мучительно умирал прямо на глазах. Его взгляд пытался уцепиться за близких людей, но тень смерти уже остановила его сердце. Старик уронил голову и затих, унося с собой множество ответов на незаданные вопросы.

– Дедушка… – без слез заплакала гордая панна, склоняясь на застывшим в кресле покойником.

– Что с ним? – тихо спросил Ян у старшего слуги, глядя на раздирающую душу картину.

– Старость… – устало произнес тот и перекрестился.

– Может быть его отравили? – решился произнести юноша, не веривший в смерть от старости. Он потерял еще одного сторонника в завтрашнем процессе, а таких совпадений быть не может.

Ян Бутевич, с выражением смятения на лице, обратился к внучке:

– Вы уверены, что воевода мог иметь отношение к этой трагедии?

Агриппина с ломанным от всхлипываний голосом прошептала:

– Дед всегда предостерегал меня от него... говорил, что в нем живет ложь и жадность... он мог пойти на все ради власти...

Это усилило подозрения, что только воевода мог провернуть такое…

– Вы уронили слова «Что вы наделали». Умоляю вас, если это спасет хотя бы одну жизнь – скажите, что вам известно?

Агриппина молчала, подкошенная горем, но ее доброе сердце заставило ответить на прощание:

– Ваш приезд унес последнюю жизнь. Но если хотите спасти собственную – остерегайтесь не воеводы, а тех, кто послал за вами из Гродно.

«Юрецкий» – мрачно заключил юноша, поклонился, и ушел…

Суд проходил каждый четверг прямо в резиденции воеводы, рядом с тюрьмой, архивами и пыточной. Николай Радзивилл не обременял себя формальностями и проводил слушание там же, где принимал совет.

Ян мельком заглянул в зал. Обстановка выглядела торжественной: длинные гобелены на стенах, дорогие зажженные лампы на потолках, в общем, важно и строго.

На массивных деревянных лавках в ожидании воеводы перешептывались знатнейшие шляхтичи воеводства в ярких и дорогих одеждах. Паны победнее толкались гурьбой в дальнем углу.

На месте обвиняемого поставили пустой стул…

– Куда? – преградил Яну путь в зал один из стражников.

– Как же, на заседание.

– Ожидай. Тебя велено пригласить на рассмотрение свидетельств.

Ян хотел поговорить с Федором Евлашовским, но помощник судьи прибыл только с Николаем Радзивиллом.

Воевода появился последним, облаченный в пышную соболиную мантию, украшенную на груди гербом «Трубы» на орлане. Манжеты черной сутаны украшали золотые пуговицы, а под бородой блестела золотая фибула – все это открыто демонстрировала высшую власть и статус.

Князь, не обращая внимания на всякую мелочь, типа Яна, решительно вошел в зал, где сразу смолкли разговоры.

– Почтим память безвременно отдавшего богу душу, его светлости Григория … – успел услышать Бутевич за закрывающимися дверями начало заседания.

«Они поверят, будто каштелян умер от старости?» – сокрушался Ян, пытаясь, хоть что-то расслышать за толстыми дверьми, чтобы не вызвать подозрения стражи. Но в такой обстановке разобрать отдельных слов не имелось возможности.

После продолжительных дебатов и допросов, в зале воеводского суда наступило время для расспроса немногочисленных свидетелей.

– Приглашается Ян Олежкович Бутевич, купеческий сын, щедротами нашего величества короля Стефана, писарь Малокняжеской Канцелярии. – объявил помощник судьи.

Юноша вышел на середину зала.

Судьи – радца, бурмистр, староста, лавник и другие незнакомые паны –все сидели в черных рясах, словно монахи. Воевода, в их главе, указывал с высокого кресла-трона. Рядом сидел помощник судьи за большим столом, заваленным кипами бумаг. Евлашовский только и успевал орудовать пером, ведя записи высокого суда. Шляхтичи, присутствующие на заседании, ловили каждое слово Радзивилла.

В зале повисло ожидание.

Взмах руки воеводы стал знаком к началу допроса. Вопрос задал первый судья, по виду здешний бурмистр, его голос был тверд и звучал как стук колес на мощенной дороге:

– Расскажи нам, ты видел нападение на обоз у реки Язвень?

– Ваша честь, я ехал этим обозом в Новогрудок. И вернулся уже в то время, когда все лежали в крови...

Но Яна не стали дослушивать до конца. Возмущенной репликой его перебил второй член магистрата, со сверкающим медальоном на золотой цепочке:

– Послушайте, свидетель, вы в зале святого суда. Отвечайте прямо на вопрос, который задан. Видел или не видел? Но помните, невзирая на все мрачные откровения, взвесьте слова. За каждое слово вы отвечаете перед высоким судом.

– Зачитайте ему закон! – поддержал лавника бурмистр.

Евлашовский достал рукописный том статута и зачитал одну строку:

– Кого бы ни касалась власть запрета на ложные показания, смутьян был предостережен от искушения говорить неправду, которая сеет мрак в зале суда. Свидетель, устрашись, чтобы государственные уши не впали в грех ложных выводов, ибо свидетельства твои скреплены священною клятвою.

– Теперь отвечайте. – продолжил второй судья. – Видели?

– Нет, ваша честь, не видел. Но я нашел человека, который принимал участие в наезде…

– Молчать! – прервал его раскрытой ладонью первый судья. – Отвечай строго по существу!

– Почему послали именно тебя? – снова спросил второй судья. Они выступали вдвоем с завидной слаженностью, сбивая с толку свидетеля.

– Все так решили. – замешкался Ян. – Я самый молодой был среди них, к тому же… незнатного сословия.

– Сколько времени тебя не было, пока обоз ждал?

– Полагаю часа два – два с половиной. До той деревни было пол лиги, но мела метель и лежал глубокий снег…

– Это лишнее. Достаточно.

Судьи переглянулись, их лица были серьезными, словно высеченными из камня. Воевода немного кивнул, давая знак продолжать.

– Вы обмолвились, что знаете человека, напавшего на обоз. Можете на него указать?

– Могу, но он не сможет явится сюда.

– Отчего же?

– Последний раз я его видел убитым в пьяной драке в «Золотом олене».

– Хм. Видимо смерть везде рядом с вами ходит.

«Слава богу здесь не Саксония. После такого вывода судьи в Германии последовало бы немедленное обвинение в колдовстве. А к чему ведут они?» – насторожился Ян.

– Это был пан Бельский. Я слышал из его уст подробности того, как они резали обоз…

– Кто-то еще может подтвердить эти слова? Есть второй свидетель?

– Нет. – тяжело выдохнул Ян, не желая втягивать в это дело Станислава.

– Выходит. И здесь у тебя нет свидетелей?

Вдыхая воздух с запахом пчелиного воска и мира, Бутевич, не сдержался:

– Позвольте сказать. Но главный свидетель сгорел в страшном пожаре, видимо это не случайность и …

– К порядку! – заорал первый судья. – Ишь ты, его пригласили из вежливости, а он даже не может научится приличию среди панов.

– Но…

– Еще слово и стража вышвырнет вас! Встаньте на место. Допрос окончен. – завершил второй судья со строгостью.

Ян понял – это не пустые угрозы и в поклоне ретировался в толпу с мелкими шляхтичами.

Николай Радзивилл, воевода Новогрудский, перешел заключению:

– Суд услышал показания Яна Бутевича. – голос гремел на весь зал. – Он утверждает, что стал свидетелем наезда, но его история пронизана несоответствиями. И, как известно суду, основной свидетель, благородный Скумин, трагически скончался в огне. Его показания взял мой помощник, но так как некому заявить претензии от имени покойного, мы не можем рассмотреть его показания.

Ропот прошелся по залу. Отказ от показаний Скумина стал ударом, потому что дворянин был уважаемым человеком, и его слова имело вес. Федор Евлашовский, помощник судьи, все записывал с бесстрастным лицом.

– Закон гласит ясно, – продолжил воевода. Староста повета, где произошло преступление, в конечном итоге несет ответственность за безопасность путников на его земле.

Князь указал на старца на левой лавке и тот встал, его плечи упали, голова преклонилась.

– Вы, Стефан, несете ответственность за отсутствие справедливости в этом случае.

– Мой господин, клянусь, я сделал все, что мог! – голос старосты разрывался от отчаяния. – Я послал мужчин для поиска злоумышленников, но их так и не нашли. Как вы можете привлечь меня к ответственности за то, что я не совершал?

Воевода оставался непреклонным:

– У суда нет никаких доказательств вашей невиновности, Стефан. Следовательно, вы несете бремя трагедии. Однако, поскольку нет никаких доказательств вашего прямого участия, я не буду навязывать смертную казнь. Вы будете оштрафованы на существенную сумму мостового, необходимую для неотложной починки моста через Язвень.

Староста еще открыл беззубый рот, чтобы что-то возразить, но Радзивилл остановил его движением руки.

– Ваши слова бесполезны. Оглашается постановление.

Воевода, утверждая приговор, встал и произнес:

– Суд обсудил все выдвинутые аргументы и взвесил представленные доказательства. После тщательного рассмотрения всех обстоятельств дела, суд признает старосту повета виновным в недопустимом состоянии мостов на территории его повета, приведшем к нападению на шляхетский обоз. Исходя из этого, приговариваю вас к немедленному восстановлению моста и компенсации ущерба произведенному обозу в пользу замковой казны.

Обвиняемый еще больше сгорбился в бессилии под тяжестью принятого решения.

После объявления приговора воевода добавил:

– Правосудие должно быть суровым к тем, кто нарушает законы и покушается на жизнь и имущество других. Пусть это будет напоминанием для вас и для всех, кто собирается преступать закон.

Воевода принял поклонение судей и покинул зал, отдав приказы о выполнении вынесенного приговора. Судебное заседание 14 декабря лета 1585 великого княжества Литовского завершилось, оставив неизгладимое впечатление в памяти Бутевича своим драматизмом.

Участники обменивались обеспокоенными взглядами. Было ясно, что справедливость не восторжествовала. Древнеримская Фемида – богиня правосудия, обошла стороной этот зал. Истинные преступники оставались свободными. Суд, предназначенный для соблюдения закона, превратился в руках жадного воеводы еще в один инструмент алчности.

«При явных и очевидных доказательствах решение вынесено не в пользу короля и интересов Княжества. И судя по лицам некоторых мелких шляхтичей, такое решение суда явно не устраивало всех».

Служащий Малой Канцелярии с разочарованием убедился, что в воеводстве и повете шляхтичи сами вершат суд, учитывая свои желания, а не справедливость и закон.

«Раз вы забыли о совести и сомнениях, я сам заберу финансовые книги воеводы и покажу их в Гродно» – остатки сомнения покинули писаря.

Новогрудок погрузился в тревожную тишину. Так казалось Яну, ибо он уже не хотел ничего слышать и видеть. По пустым улицам, заметенным грязным снегом, метались холодные порывы ветра. Ян кутался в теплый плащ, подаренный Кишкой, но холод пробирался сквозь одежду, заставляя ежиться.

Ян уже несколько дней был в городе, остановившись в маленьком неприметном трактире на окраине. Здесь, вдали от любопытных глаз, он ждал встречи с человеком Кишки, который должен был помочь проникнуть в дом воеводы.

Человека звали Игнат. Он оказался низкорослым, сутулым типом с пронырливым взглядом. Игнат служил у воеводы конюхом, и, по словам Кишки, имел ключи к многим дверям замка, включая и ту самую комнату, где хранились финансовые книги.

– Сегодня, – шепнул Игнат. – Хозяин уехал на охоту, вернется не раньше завтрашнего вечера. Стража, конечно, осталась, но я уже все продумал… есть один лаз, в северной стене, через старый погреб. Я тебя проведу.

Когда густая ночь обволокла город, и угасли редкие огоньки в избах, Ян и Игнат пробрались в воеводский двор. Сердце Яна колотилось в груди, ноги подкашивались, хотя он не раз участвовал в опасных авантюрах. Сейчас на кону было нечто большее, чем просто собственная жизнь.

Лаз в погреб действительно имелся, хотя и представлял собой узкий проход, заваленный хламом и в паутине. Протискиваться внутрь получалось с трудом.

Резко пахло плесенью и гнилью. Игнат шел впереди, освещая путь смоляным факелом, от которого в лицо бил едкий дым…

Архивы с сундуками находилась на втором этаже Костельной башни. Пока Игнат целую вечность возился с замком, Ян нервно прислушивался к каждому шороху. Наконец, раздался тихий щелчок, и дверь приоткрылась.

В сундуке, помимо монет и драгоценностей, оказалось несколько толстых фолиантов в кожаных переплетах. Ян быстро пролистал страницы – да, это было то, что нужно! Он забрал книги, и жестом показал Игнату, что пора уходить.

Денег они не тронули, ведь они не были ворами.

Выбравшись из замка тем же путем, Ян почувствовал волну облегчения. У него в руках было то, что могло положить конец владычеству алчного урядника. Оставалось лишь доставить эти документы по назначению.

– Мощнейший замок в Княжестве. Выдерживал крестоносцев, ордынцев и галицко-волынских князей. А тебя не выдержал. – усмехнулся конюх, выводя Яна тем же тайным выходом из замка, чтобы не встретился со стражами воеводы.

Теперь писаря в этом городе ничего не держало.

Он собрался утром прочь, ведя под уздцы лошадь, когда столкнулся с Евлашовским.

– Добрый день, юноша. – окликнул его подсудок. – Я опечалился, что не успел поговорить с вами. Думал, вы уже уехали.

– Правда? Вот, собрался.

– Ничего страшного. Полчаса есть? Зайдем согреться? Моя жена готовит живящий яблочный взвар.

В принципе, Ян мог легко отказаться, но что-то его заставило согласится. Федор Михайлович сохранил репутацию человека умного и проницательного, к тому же имевшего связи среди местной знати.

– Полчаса. – согласился юноша.

Клеть Евлашовского оказалась небольшой комнатой с белеными стенами, украшенной лишь распятием и несколькими иконами. Его жена – приветливая женщина, успевала хлопотать у печи и нянчить двух малолетних сыновей – гордости подсудка.

– Княжеству не нужна новая война, не нужны военные расходы. – начал Федор Михайлович, наливая гостю горячий напиток в глубокую глиняную кружку. – Нам нужны мир и десятилетия, чтобы отстроить дымы после Инфлянской войны. Наш местный соймик в прошлом году так и порешал. И даже сам воевода не пойдет против.

– Как же воля короля? Он эту войну выиграл. И победит снова.

– Король не знает эту землю, этот народ. Он иноземец, ему ли любить больше нашу родину, чем нам? При прежних королях мы пережили золотой век белорусской истории. А теперь – скоро ли мы переживем свой расцвет?

Эти слова только усилили внутренние терзания Яна. Идеи Евлашовского казались ему близкими, на его глазах повсеместно отстраиваются дома и замки. Но сомневался, что шляхта так сильно рвется приумножить наследие отцов.

Он поделился своими переживаниями о провале миссии.

– …И вот я стою перед выбором, – закончил рассказ Ян, сжимая горячую кружку. – Не знаю, кому верить и как быть дальше. Неужели Волович мог убить Скумина, а воевода – Воловича?

Евлашовский задумчиво потирал подбородок. На его худом, аскетичном лице отражалась вся тяжесть услышанного.

– Пан Ян, – проговорил он наконец, – я знаю вас как человека чести и верю вашим убеждениям. Но вы должны понимать, что в нашем ремесле ничему нельзя верить до конца, пока вы не узнали всю правду.

– Что ж я не знаю? – спросил Ян, с надеждой глядя на помощника судьи.

– Нападение на обоз организовал не воевода. Это была затея гродненского войта Юрецкого, который давно спит и видит, как бы занять место нашего воеводы. Он подкупил людей из свиты воеводы, и они сообщили ему о грамоте и золоте. И о вас, тоже.

Ян затаил дыхание:

– Про Юрецкого говорили мне и раньше… но не думал, что его амбиции настолько велики…

– Вы действительно полагали, что убийц послали лишь ради вас? Признайтесь?

– Полагал. Иначе зачем на меня напали перед Любчанским замком?

– В первую очередь, то, что я дальше скажу, я не должен говорить, а вы не должны были узнать. Наемники, которые напали на обоз и на вас во владениях Кишки, это не люди Юрецкого. Они служили Воловичу.

– Служили? Воловичу? – оба вопроса требовали уточнения.

– Гонец из Гродно приехал раньше обоза на пару дней. Не попав к воеводе, он пошел к Воловичу. Тот всегда поговаривал «Ко мне все идут просители».

Бутевич вспомнил, как сам таким же образом оказался у каштеляна.

– И тут самое интересное, – Федор хитро прищурился. – Волович случайно узнал о заговоре, он уже давно не ладил с князем, и решил сам скинуть воеводу. Это он послал за тобой наемников, полагая, что смерть королевского посланника, находящегося под опекой воеводы, сильно подорвет его авторитет. А когда не вышло – приказал тайно поджечь имение Скумина, чтобы на суде обвинить того в убийстве единственного свидетеля. Хотя жизнь Скумина в любом случае была невыгодна каштеляну, потому что тот мог запомнить людей, убивавших обоз. А узнав, что воевода ждет королевский привилей по неуплате податей, у Воловича был хороший предлог обвинить князя во всех грехах.

Ян ошарашенно молчал.

«Вот тебе и тихий старик… Выходит, все время я гостил и ужинал с человеком, желавшим убрать меня из числа живых, словно пешку с шахматной доски».

– Значит, и смерть Воловича не случайна?

– Не случайна. – согласился подсудок.

– Его отравили? По приказу воеводы.

– Воевода был поставлен в неловкое положение. – Федор деликатно откашлялся – Он не захотел позорить соратника и его внучку. Устроили так, чтобы кухмистер подсыпал в мясо больше шафрана, чем нужно. Для старика с подагрой, это хуже яда. Но это сделали для того, чтобы остановить все смерти. В первую очередь, чтобы вы остались живы.

– Если так… он действительно меня спас от смерти и от позора?

– Воевода просил ничего вам не говорить. – добавил помощник судьи. – Он не хочет очернять славное имя Воловичей. К тому же о покойниках только хорошее... Но я понимаю, вы должны знать правду.

– Получается, воевода не только не виноват в покушении, но и еще железной рукой покарал всех, кто к этому причастен? Почему не через суд?

– К чему эти тяжбы? Лишние смертные приговоры плохо действуют на поветовые сеймики. Лично я думаю, что, когда великий князь Радзивилл узнал о предательстве каштеляна, решил просто сохранить память об их прошлой дружбе. Все-таки двадцать лет его наместник, как никак.

– Не могу успокоится. Как же те злодеи, что убивали людей, напали на меня?

– Их уже нет. – перекрестился Евлашовский.

– Что?!

– Ян, не удивляйтесь. Ну вот вы, к примеру. Сами, в незнакомом городе, нашли этого Новика. Правда, обстоятельства его смерти в драке нам до конца не ясны… Разве сомневаетесь, что человеку, прожившему здесь всю жизнь, тяжело отыскать своих негодяев?

– Вы все знали с самого начала. Просто не хотели посвящать меня в детали. Что с ними сталось? – Ян поверил, что к моменту суда все они понесли наказание, каким бы заслуженным оно не было.

– Повешены и закопаны в тайном месте. Такие дела не оглашаются. Потому что не богоугодны. Но поверь, воевода жестоко их наказал.

– Он их наказал своим судом. Собственным.

– Верно. И ему не нужна твоя смерть. Так что езжай с миром.

Ян долго осмысливал сказанное. Выходит, все время он грешил не на того человека. Гонец войта Юрецкого приехал из Гродно, его пригрел каштелян, и пообещал все устроить. Воевода Николай Радзивилл, при всей своей нелюбви к нему, никогда не стремился избавится от королевского писаря. Это открытие поразило больше всего.

– Выходит, я совершил еще один грех…

– Раскаяние – не ко мне. Нужно к священнику.

– Нет же. Думая, что суд ни к чему не привел, я по малодушию прихватил финансовые книги.

Бутевич достал льняной подсумок и вытащил оттуда документ.

– Вот. Тут есть кое-что не в пользу князя…

– Как это оказалось у вас?

– Уже не важно. Но теперь я вижу, что ошибся и жестоко ошибся. Можете вернуть их на место?

– Ты читал их? – Федор осторожно принял бумаги.

Ян утвердительно кивнул головой.

– И все равно хочешь оставить?

– Хочу. Король найдет другое решение. Уверен. Можно тайком творить добрые дела. Но я еще так не смогу. Заберите, прошу.

– Что же вы доложите Баторию? – подсудок, казалось, выглядел заинтересованным.

– Что-то придумаю. А это – уничтожит расположение короля. Воевода действует в интересах Княжества, надеюсь.

– Рад, что уберег вас от этого греха.

– Мудрый Цицерон говорил, чем лучше человек, тем труднее ему подозревать других в бесчестии. Видимо я не самый хороший человек.

– Нет, юноша. Пожалуй, вы самый честный человек, который служит королю. Но запомните, будьте честны только перед богом. Перед людьми в вашем положении честность – лишнее качество.

***

Бутевич еще долго размышлял над этим советом, возвращаясь в Гродно. Обратная дорога выдалась безрадостной, но все же он определился, что докладывать подканцлеру и как отчитаться королю.

Наконец-то уставший, вечером четвертого дня парень вошел в западные ворота Гродненского замка.

– Ян Бутевич? – его лицо высветил из темноты жаркий факел.

– Да.

– Арестуйте его! – отдал приказ командирский голос.

– За что?! Я служивый человек.

Двое городских стражников, не обращая внимания на протесты юноши, схватили его и поволокли из замка на паркан, в тюрьму.

Глава 9 Гродно

23 декабря 1585 г.

Жизнь не оставляет человеку шансов

быть слабым.

Тюремные стены и земляной пол, покрытые ледяной коркой, источали пронизывающий холод, который все глубже впивался в живую плоть. Колючий порывистый ветер свистел сквозь щели и трещины, словно злой дух, несущий страдания.

Как ни старался юноша кутаться, он проигрывал схватку равнодушной декабрьской ночи. Тесаные, бездушные замковые камни никогда не были человеку союзником в этом деле.

Ян был один, в кромешной тьме, лишенный свободы, и ночь казалась бесконечной. Переминаясь с ноги на ногу, сжимая руки подмышками, он пытался сохранить хоть какое-то тепло. Но мороз проникал сквозь одежду, пальцы деревенели, ресницы и брови покрывались инеем, а каждый вздох вызывал острую боль в груди.

Гнетущие мысли пленили разум. Тот, кто приказал оставить пленника в таком месте, не заботился, выживет он или нет.

«Кто отдал такой приказ?» – негодовал Ян. Ум перебирал возможные варианты врагов. Шляхтичи, которым он перешел дорогу, всплывали в памяти.

«Мартин Юрецкий? Влиятельный войт приложил слишком много усилий, чтобы свести меня со свету. Но если бы не эта проститутка из борделя, возможно, он так бы и остался добродушным урядником, верным всем, кто служит дому Радзивиллов. Кроме того, Юрецкий наверняка считал меня трупом.

Новый патрон и по совместительству подканцлер Княжества? Льву Сапеге я точно не понравился с первой встречи, да и не скрывал ясновельможный магнат своего злорадства, когда отправлял меня на гиблое дело. Но если это провернул Сапега, то по крайней мере должен быть законный суд и обвинения. А ему мне предъявить нечего.

Воевода Новогрудский? Князь Николай Радзивилл наверняка прознал о краже документов из замка и мог послать вслед гонца в Гродно, но не так быстро, чтобы тот обогнал меня…

Некто из польского двора? Опалинский? Карнковский? Или Гейденштейн? Какое им дело до такой мелюзги? Если только кто-то не прознал о двойных играх с Габсбургами или орденом? От такого, как я, легко избавиться, никто не вспомнит…».

Бутевич с ужасом осознал, что врагов при дворе у него предостаточно, а вот союзников и друзей – нет.

«В какую паутину интриг я попал на этот раз?» – мучился в догадках Ян.

Юноша не заметил, как дрожит, будто дворняга на цепи. Движения стали неповоротливыми.

Но Ян не мог позволить себе сломиться. Он повторял: «Дождаться утра. Не замерзнуть. Выжить». Вскоре он повторял лишь одно слово: «Отомстить». Ян почти клялся: «Кто бы ни стоял за этим, пусть даже король – месть настигнет его». Бог покарает виновника его страданий, но и он, Ян из Полоцка, не останется в долгу.

Он стучал закоченевшими руками о дверь, бил в нее одеревенелыми ногами. Но ничего не чувствовал. В итоге у него не осталось сил, чтобы двигаться и даже стоять, он осел, обняв колени. Юноша пытался не заснуть, потому что слышал – на морозе человек умирает во сне.

Сжимая железный крест-мощевик на груди, писарь шептал молитву, сбивался, начинал сначала. Только это помогало не заснуть и не сойти с ума от озноба.

К концу ночи разум сузился до одной мысли, одной цели – выжить. Все остальное стало неважным. Ян больше не думал о прошлом и грядущем. Сердце билось, борясь за жизнь каждую секунду со страшным противником – смертью.

Паркан был тих, лишь писк мышей и скрип деревянных балок доносился до измученного разума…

Под утро замок начал просыпаться, оживать. Ян вслушивался в каждый звук, ожидая первых шагов стражников. Заиндевевшие веки дернулись, когда за дверью заиграла дудочка. Напев разносил умилительные звуки к сводам темницы. Мелодия, простая, как переливы скворцов, пронизывала душу. Пленник закрыл глаза, позволяя музыке унести его далеко от мрачной тюрьмы.

Пальцы неведомого музыканта легко скользили по деревянной дудке, извлекая простые, проникновенные мелодии, наполненные грустью целого народа. Ноты, печальные, как воспоминания о потерянных днях, наполнили камеру Яна.

Дударь не знал, что его музыку слушает заключенный, что она приносит тому надежду. Красота музыки напоминала, что даже в самых темных моментах есть утешение. В этой мелодии Ян нашел силу, чтобы побороться за свободу и справедливость.

Приблизившись к тюрьме, мелодия дудочки смолкла. Ян жаждал еще одного перелива, чтобы продлить приятное мгновение.

– Прошу тебя, – обратился он к неведомому музыканту, – сыграй еще. Я едва держусь.

Незнакомец ничего не ответил, но поднес дудочку к губам и продолжил играть. Мелодия снова заполнила стены темницы.

– Спасибо, – прошептал Ян, когда последняя нота затихла. – Ты настоящий мастер.

Неожиданно по ту сторону двери ему отозвался тонкий мальчишеский голос:

– Меня зовут Иван. Мой отец – конюх в этом замке. А ты?

– Ян. – ответил пленник. – Я служу пану Сапеги. Но он не знает, что я здесь.

– За что тебя заперли там?

– Ни за что. Видать, злые языки оговорили. Я не преступал законов.

Иван прислонился к двери и с сомнением в голосе проговорил:

– Странные дела творятся. Но я верю тебе, Ян.

– Спасибо. Почему я не слышал твою свирель раньше, Ваня?

– Отец не разрешает играть в замке. Я уходил за город и играл там.

– А сегодня?

– Все уехали на охоту. Ругать некому, да и зябко.

– Ваня, я всю ночь на морозе. Ты помог своей дудкой, помоги еще. Знаешь бабку Марфу?

– Кто ж ее не знает? – оживился сын конюшего.

– Пожалуйста, позови ее. Скажи, Янка Бутевич здесь по ошибке и нуждается в помощи. Передайте это.

– Бабка Марфа – мудрая. Я передам ей. – мальчик убежал, судя по отдаляющимся маленьким шажками по снегу.

«Может, хоть кто-то не даст мне умереть» – надежда придала силы Бутевичу, да и днем стало чуть-чуть теплее.

Через полчаса он услышал хруст снега по редкими шагами, спешившими к подножию башни, служившему тюрьмой.

– Янка, ты ли? – постучала в дверь старая кухарка.

– Я, бабка Марфа!

– За что ж тебя так?

– Знать не знаю. Никто ничего не объяснил. Бросил тут на всю ночь. Может, вы слыхали чего?

– Ой, сынку. Мое ж дело кухня. Ну дворовые девки кудахчут вечно о господах, но про тебя – ни слова.

– Тогда все намного хуже.

– Как ты себя чувствуешь? Кормили хоть?

Только теперь Ян понял, что не ел целые сутки.

– Плохо, бабка Марфа. Еще такую холодную ночь я не перенесу.

– Да как так! Сейчас разыщу кого-нибудь. Принесу хоть поесть.

– …принесите. – прошептал Ян.

– Что ж творится… – бросилась кухарка обратно.

Лишь к полудню тюремная дверь распахнулась. В камеру вошел стражник со сломанным носом. Судя по дешевым доспехам, надетым на теплый грубый камзол – не из замковой стражи.

С презрением осмотрев пленника, он скомандовал:

– Заноси!

В камеру вошли двое сподручных, которые бросили в угол охапку ржаной соломы и быстро вышли.

Ян, полуживой, с трудом поднялся на ноги. Внутри клокотал вулкан обид, готовый извергнуться прямо в лицо этому бездушному голему, но слова застревали в горле, как комья земли. Лицо стражника, холодное и безразличное, как зимняя ночь, говорило яснее слов: «Твое существование – лишь жалкая досада».

– Чего надо? – прорычал тюремщик, словно цепной пес. Его взгляд пронзал Яна насквозь, обещая скорую и мучительную кончину.

– За что… – прохрипел Ян. Вопрос сорвался с губ, словно предсмертный шепот, едва слышный в этом царстве отчаяния.

– Откуда мне ведать? Посадили, знать, не просто так, – пробурчал стражник.

– Ежели меня обвиняют, разве не положен суд? Когда же он будет? – взмолился Ян, словно агнец перед жертвоприношением.

– Убогий? Суд уж отгремел, раз ты здесь, – захохотал дуболом, его смех прозвучал как скрежет ржавого железа.

– Без обвиняемого не выносят приговор… – Ян осекся, понимая, что мечет бисер перед свиньями, не стоит ему растолковывать азы юриспруденции этому невежде. Решив сменить тактику, он воскликнул:

– Я служу Сапеге! Передайте подканцлеру, что его писарь, Бутевич, брошен в эту клоаку!

– Не велено! – отрезал страж, словно высек слова из камня.

– Кто запретил? Позовите Нодоха Петера. Он главный стражник короля! Слышите меня?

– Сказано – не велено! – отрезал охранник, которому смертельно наскучил этот бессмысленный диалог. Тут же забыв о пленнике, он повернулся, чтобы уйти, оставив Яна наедине со своим отчаянием.

Ян лихорадочно соображал, что может пронять, такого лба, если ему плевать на высокие должности. Когда тюремщик повернул голову, на шее у него обнаружился маленький византийский крестик на цепочке, и в этот момент юноше пришла идея действовать по-другому:

– Ты богобоязненный христианин?

– Что? – замер стражник.

– Вот! – доставая свой нательный крест поспешил изобразить Ян глубоко верующего человека. – Этот крест мне дал игумен из Лавры. Я имею право на святое причастие. Если боишься Бога, пригласи мне священника.

– Настоятеля Коложской церкви, – смекнул Ян.

– Может, сразу епископа?

– Мне нужно срочно исповедаться! Грехи тянут на дно, как камень!

– Черт с тобой, – сдался стражник. – Но наш архимандрит любит навещать тюрьмы и богадельни. Глядишь, и придет к такому горемыке, как ты.

– Ага, днем по убогим ходит, а вечером трескает жареного судака, запивая кагором, в своих хоромах! – расхохотался второй стражник у дверей, в чьих словах сквозило едкое презрение к высокому сану.

– Сохрани Господь. – перекрестил Ян всех.

В тюрьму как раз успела забежать бабка Марфа, кухарка королевской кухни, женщина невысокая, но крепкая в кости. Её лицо, обрамленное пушистым платком, покрасневшее от вечного жара у печей, было украшено сетью умудренных морщин. Длинный нос придавал ей вид строгой наседки, а живые глаза подмечали каждую крошку. Щеки её напоминали румяные яблоки, а руки – сильные, хоть и тронутые временем, – могли не только месить тесто, но и подарить тяжелую оплеуху. Широкая юбка, заштопанная и обтёртая до блеска, двигалась, словно волны, когда она влетела в тюрьму. Запах муки и жареного мяса, исходившие от ее грубой шерстяной одежды, наполнил сырой воздух камеры. Квохча, словно настоящая наседка, она раздавала приказы стражникам:

– Что же вы, остолопы! Дите голодное сидит и холодное. А вам и дела нет.

Никто не осмелился перечить. Марфа, ловкая и упрямая, успела быстро сунуть в холодные пальцы Яну теплый сверток, от которого исходил нежный аромат печеного гуся и свежего хлеба.

Шепнув на ухо: «Держись, Янка», она оставила ощущение тепла и доброты, столь редких в этих мрачных стенах. Ян смотрел ей вслед, пока дверь не захлопнулась, а бабка Марфа, всплакнув, отправилась обратно на кухню, где уже кипели другие заботы. Подарок ее был простым, но в тот момент он стал настоящим чудом. Ян мог поклясться, что в жизни не ел ничего вкуснее. На куче соломы писарь заснул под звуки копошащихся обителей Гродненского замка.

Долго никто не приходил, пленник в окружении холодных стен то сидел, то лежал на соломенной подстилке, иногда проваливаясь в короткий сон. Наконец, его сознание вынырнуло из мутного омута, пронзенное скрежетом открывающегося замка.

Дверь, точно страшная пасть, разверзлась, впуская в камеру высокую фигуру в траурном облачении. Черная ряса, словно крыло ворона, и суровое, как лик иконы, лицо незнакомца дышали неприступностью. Сам архимандрит Коложского монастыря снизошел до его узилища. Лицо его, угловатое, словно высеченное из камня, хранило суровое выражение, будто он каждый день боролся с гнетом грехов – и чужих, и своих.

Одежда его была проста, но выглядела так, что ни один горожанин не посмел бы усомниться в его значимости. Узкий кожаный пояс стягивал рясу, и из-за него выглядывал старый потемневший крест, как символ древнего благочестия.

Отец Клементий ступил на грязную солому, не замечая убогости тюремной камеры. Он бросил короткий взгляд на Яна, и на мгновение в его выражении проскользнула тень замешательства при виде изможденного юноши. Однако быстро собравшись, он воздел руку и осенил камеру крестным знамением. Его голос, густой и сильный, прозвучал подобно раскатам далекого колокольного звона:

– Господи, прости нас, грешных, помилуй души наши заблудшие! Кто ты таков, сын мой?

Ян с трудом приподнялся, опираясь на стену, его изможденные глаза пристально вглядывались в этого непрошенного посетителя, который сейчас казался последней надеждой. По обрывкам фраз, брошенных стражей, отец Клементий вырисовывался человеком из железа и песка: прагматиком, скрывающим свой расчет за маской благочестия, играющим роль великого благодетеля и мученика перед взорами толпы. Но Яну именно такой и нужен был – «ангел во плоти», уважаемый горожанами, чужой для его беды, чтобы оценил его положение с холодной головой, без предубеждений, словно беспристрастный луч солнца, пробивающийся сквозь тучи клеветы.

– Отче, – прохрипел Ян, – я рад, что вы пришли ко мне. Тело мое ослабло, но душа истерзана во сто крат горше. Пред вами стоит писарь Малокняжеской канцелярии, слуга великих домов Радзивиллов, сын полоцкого купца, Ян Бутевич.

– Сядь. Поведай мне о грехах твоих. Не утаи ничего, ибо ложь – это яд, отравляющий душу, – ронял ритуальные фразы архимандрит, но глаза его блестели заинтересованностью.

– Не ведаю, за что брошен сюда! Мне не предъявили обвинений, отче. И я невиновен пред Богом и людьми! Я люблю свое отечество, и помыслы мои чисты.

– Грехи не всегда лежат на поверхности, сын мой, – пророкотал настоятель, и глаза его сверкнули нескрываемым интересом, словно у хищника, учуявшего добычу. – Поведай мне подробнее. Какие еще тайные скверны тяготят душу твою? Какие змеи искушения обвились вокруг сердца твоего?

Юноша призадумался, и начал вспоминать, будто те события были давным-давно:

– Я… Я жаждал власти. Мне поручалось исполнить волю короля в Новогрудке. И мои амбиции погубили меня. Мечтал подчинить шляхту закону, но эта гордыня, по-видимому, привела меня к этой камере.

Ян поведал, как едва избежал смертельной петли, расставленной войтом Гродненским.

Отец Клементий, человек строгих взглядов, но справедливый, не мог остаться равнодушным к признаниям Яна, особенно к информации о недоимках, вскрытых в Новогрудке.

– Моя жизнь уже не принадлежит мне. Почему бы не пожертвовать ее служению Отечеству? Я готов. Но я не могу это сделать один.

– Ты еще молод. Сохрани душу для Господа, ибо она – свеча, горящая в ночи.

– Вы готовы помочь мне, отец? – с надеждой спросил Ян.

Климентий крепко задумался. На суровом архимандритском лице промелькнула тень тщеславия, словно отблеск золота в темной воде. Перспектива иметь своего человека, столь близкого к королю, льстила его гордыне. Увы, Коложский монастырь переживал закат, его былое величие – лишь призрак минувших дней. Золотые времена, когда они купались в милости Сигизмунда Августа, казались сном. А теперь… земли, щедро дарованные церкви, отняты алчным ктитором Семеном Воловичем, светской особой, превратившей монастырское имущество в прах, развеянный по ветру.

Настоятель поглаживал бороду, но его брови оставались нахмуренными.

Ян, понимая, что настоятель имеет тесные связи с мечником литовским Дмитрием Холецким, решил обратиться к его чувствам справедливости и прагматического интереса:

– Отче, мне нужна помощь. Вы видите, это заключение – результат клеветы и интриг. Но я нашёл нечто, что может быть важно для княжества и, возможно, для вашего монастыря. В Новогрудке обнаружились недоимки, которые ослабляют доходы короны и бьют по интересам таких людей, как пан Холецкий. Если вы донесете эту весть до него, он поймет, что мой арест – это попытка скрыть правду.

Настоятелю было хорошо известно, что Холецкий, будучи активным сторонником Батория, занимался делами налогов, а также поддерживал православную церковь. Это была возможность связать их интересы – помочь невиновному и укрепить свою позицию в глазах могущественного дворянина.

– Что я могу сделать? – наконец решился архимандрит.

– Мне нужны перо и бумага. Написать письма Сапеге и Радзивиллам. Я должен доказать свою невиновность.

– У меня есть немного бумаги и перо с чернилами в монастырской келье. Но ты рискуешь, Ян. Если они обнаружатся, тебя казнят.

– Не знаю, проживу ли хоть ночь. Помогите мне, отче.

Священник кивнул.

– Каждая душа имеет право на справедливость. Но осторожно. Ибо великие вельможи не терпят, когда их власть оспаривают. Они словно львы, охраняющие свою добычу. Как говорил старый мудрец: «Правда – это меч обоюдоострый, и владеть им нужно с осторожностью, чтобы не поранить себя».

– Благодарю. Отче, благословите меня грешного! – протянул руки юноша.

Архимандрит ступил вперед, прикладывая руки к голове Яна, как будто спуская на него божественную милость, и произнес ритуальные слова, словно заклинание о защите от злых сил:

– Сын мой, грехи прощаются, если мы искренне раскаиваемся. Раскайся и обрети душевное спокойствие. Ты готов признать свои ошибки и искать прощения?

– Готов… – произнес Ян, подавленный тяжестью переживаний, но полон надежды.

– Тогда начнем. – Священник запел молитву, которую закончил отпущением грехов, – … прими исповедь этого молодого человека и даруй ему прощение…

После молитвы Ян почувствовал, как горячая волна уверенности наполнила его. Своими словами он не только освободил душу, но и натянул ту единственную нить надежды, что связывает его с миром за стенами темницы.

Климентий, как и обещал, принес бумагу и чернильницу после вечерней службы. Ян начал писать, словно вдохновленный самим Богом. Монах, очарованный почерком и решимостью пленника, стоял рядом, удерживая над ним факел. А затем священник спрятал послания в рукаве, покидая темницу, позаботившись, чтобы письма ушли адресатам.

Ян еще долго размышлял о своем новом союзнике, прикидывая, что архимандрит, при всем влиянии, захочет стать личным духовником служивого человека при дворе короля католика. А еще Климентий, как православный иерарх, мог воздействовать на мечника Холецкого и нового подскарбия Теодора Ивановича Скумин-Тышкевич, который занял свою должность не без участия Яна. И почему-то теперь, мысль о том, чтобы вернуться в родную веру, не казалась такой глупой.

К вечеру в камеру принесли старый поношенный, но вполне теплый овечий тулуп, а еще немного затирки. Все-таки вспомнили, что тут сидит пленник и его требуется кормить.

Пережевывая пресную еду, парень чувствовал, как ярость и жажда мести медленно овладевают его душой. Он не мог понять, как оказался в этом адском месте, но знал одно – тот, кто его посадил сюда, должен заплатить за предательскую измену.

****

С первыми звездами на небе, настоятель отправил доверенного монаха с устным посланием Дмитрию Холецкому, в котором передал слова Яна и отметил, что заключенный может предоставить важные сведения о налоговых махинациях. Для большей уверенности он также вложил короткую записку, написанную на тонкой пергаментной полоске, спрятанной в плоской деревянной иконке, чтобы не вызвать подозрений.

****

В просторной светлице дома городского войта, наполненной ароматами сытных яств и терпкого кваса, подходил к концу добротный ужин. Длинный резной стол ломился от угощений, достойных знатного господина. В центре возвышался огромный поднос с запечённым гусем, его кожица блестела под лучами свечей, а вокруг лежали ломти подсушенных яблок и груш, придающие блюду изысканный аромат.

Рядом стоял горшок с тушеной зайчатиной под соусом, пахнущим тимьяном и розмарином. Подальше, в серебряных мисках, были сложены куски свежего хлеба: тёмного ржаного и белого пшеничного. В массивных деревянных чашах подавали ароматный студень, в котором плавали куски отборной телятины. В высокой латунной чаше поднимался столб пара – горячий квас, настоянный на мёде и душистых травах. Близ кубков с квасом – густой соус из лесных ягод, его кисло-сладкий запах приятно смешивался с ароматом смолы, исходящим от камина. Глиняные кувшины, расписанные охрой, содержали напитки попроще – пахнущую укропом простоквашу и взвар из сушёных слив. Сбоку, в небольшой миске, лежали куски созревающего овечьего сыра; его терпкий запах смешивался со сладостью орехового пирога, заботливо поданного в деревянном лотке.

В центре стола возвышался медный подсвечник с шестью восковыми свечами. Их мягкий свет отражался в металлических кубках, а тени плясали по резным панелям стен, добавляя пиршеству атмосферу важности.

Юрецкий с явным удовольствием откидывался на дубовую спинку кресла. Широкоплечий и плотный, он выглядел как человек, привыкший к физическому труду в молодости, хотя годы благополучия наложили отпечаток: полные щёки и чуть тяжеловатая походка. Русые волосы, уже тронутые серебром, были тщательно приглажены назад. Коротко подстриженная, густая борода подчёркивала волевой подбородок, делая его лицо похожим на высеченный из камня портрет магната.

Кафтан его был глубокого синего цвета – богатый, бархатный, расшитый золотыми нитями, каждая из которых отражала свет огня. На груди тяжёлым знаком власти висел серебряный крест, а массивная цепь плотно облегала шею, будто напоминая, что духовный долг идёт рука об руку с политическим могуществом. Перстни на пальцах были простыми, но весомыми – каждый имел свой смысл: один получен за военную службу, другой подарен союзником в знак договора.

Когда в дверях появился посыльный в бараньем кожухе, в комнате повисла давящая тишина. Губы Юрецкого сжались в тонкую линию, а глаза стали холодными, колкими, словно острое лезвие – знаком того, что любая неосторожность могла обернуться последствиями.

– Говори, – приказал войт, лениво вытирая жирные пальцы о богато вышитую скатерть, хоть за его внешним расслаблением таилась напряжённость.

– Господин, – начал посыльный, осторожно делая шаг ближе к столу. – Донесли, что Бутевича посещал настоятель Коложской церкви.

Мартин Юрецкий, всегда уверенный в своей власти, брякнул ложкой. Карие, глубоко посаженные глаза вспыхнули – в них смешались огонь гнева и удовольствие.

– Надеюсь, этот наглец околел за ночь, и настоятель ходил на отпевание? – Его широкие губы искривились в усмешке, а взгляд пробил посыльного насквозь.

– Сожалею, господин, но он еще жив.

– Что?! – прорычал Мартин, ударив кулаком по деревянному столу так, что кубки и ножи задрожали.

В светлице воцарилось напряжённое молчание, в котором даже свечи казались холоднее прежнего. В сердце войта закололась острая злость – ведь в этих стенах его слово было законом, и любое неповиновение влекло за собой кару.

– Этот Бутевич – заноза в боку! – Юрецкий задумчиво взял нож и виделец, нарезая кусок телятины. – Пусть его здоровье ухудшится. В темнице холодно, сыро – это идеальные условия. Убедитесь, что ему не дают ни еды, ни воды. Пусть думают, что не выдержало сердце…

Лентвойт посмел возразить:

– Настоятель Коложской церкви уже проявил интерес к его делу. Если он начнёт копать глубже…

Юрецкий снова ударил кулаком по столу, и глухой стук прокатился по светлице, словно приговор.

– Прикажите охране: никого не пускать! Настоятель – это другой вопрос. Мы найдём способ отвлечь его. Пусть думает, что его помощь бесполезна. А Бутевич… пусть исчезнет.

– С вашего позволения, господин, мы позаботимся об этом.

Помощник, стоявший чуть в стороне, осторожно добавил:

– Господин, но без суда это вызовет подозрения. Поползут слухи.

Юрецкий усмехнулся и провёл рукой по короткой бороде, словно отгоняя нежелательные мысли.

– Ты понимаешь, что этот человек – угроза? – тихо, но с холодной твердостью произнёс он.

Помощник, худощавый и расторопный, осторожно положил ладонь на стол, будто стараясь смягчить напряжение.

– Господин, город живет по магдебургскому праву. Мы не можем бросать людей в темницу без суда, это вызовет недовольство.

Юрецкий сдвинул кубок ближе к себе, его пальцы уверенно обхватывали массивный кубок с хмельным квасом. Он пил медленно, впитывая вкус, будто каждое наслаждение требовало осознанности. Свет от шести свечей в медном подсвечнике мягко играл на его лице, углубляя тени и придавая глазам особую остроту.

– Суд? – протянул он с насмешкой. – Я – и есть суд. В Гродно нет старосты, нет королевского наместника. Здесь власть принадлежит мне. И если я решу, что дело закрыто, оно закрыто.

Помощник вздохнул, теребя край рукава.

– Но если король узнает…

– Король?! – Юрецкий хлопнул ладонью по столу, и пламя свечей дрогнуло. – Баторий занят подготовкой к войне, письмами к сойму и бесконечными спорами с шляхтой. Думаешь, он станет вникать в судьбу никчемного писаря? Пока в городе спокойно, ему всё равно, какими средствами мы поддерживаем порядок.

Помощник поклонился чуть ниже, но не отступил.

– Если это дело обрастёт слухами… Городская рада может начать задавать вопросы.

Юрецкий медленно провёл пальцем по краю кубка, словно взвешивая слова помощника.

– Мы сделаем всё «по закону». Скажем, что того шляхтича в корчме убил Бутевич. Найдутся свидетели, всплывут бумаги. Никто не станет спорить, если документ скажет: он виновен.

Помощник колебался, затем кивнул:

– Значит, будет суд, но без приговора?

– Это дело уже решено. Бутевич будет осуждён – и никто не задаст вопросов, – его голос звучал с холодной насмешкой.

Юрецкий сделал глоток кваса, медленно поставил кубок на стол и, понизив голос, добавил:

– Против него уже есть свидетели. Трое: шляхтич, который якобы стал жертвой его руки. Владелица борделя, что поклянётся, будто видела его с окровавленным кинжалом. И мой старый друг, которому не составит труда подтвердить это.

Помощник нахмурился:

– Но он не убивал! Все знают, что обвинение – ложь.

Юрецкий скривил губы в усмешке:

– Никто не хочет знать правду. Все хотят решения. Магистрату нужен преступник, суду – подтверждение. А Сапега уже вычеркнул Бутевича из памяти, считая дело закрытым.

За окнами зимний ветер всколыхнул заснеженные крыши Гродно. Мартин Юрецкий, с холодной решимостью, добавил:

– Пусть все знают: здесь моя воля – выше любых судов.

Помощник медленно кивнул, понимая, что спорить бессмысленно. Он склонился в поклоне и поспешно удалился, боясь навлечь на себя гнев войта. Войт уже вынес приговор, и теперь оставалось лишь повиноваться.

Юрецкий остался один в светлице, окружённый остатками роскошного ужина, который теперь казался ему горьким и противным. Он подошёл к камину, где потрескивали дрова, и уставился в огонь. В его глазах плясали отблески пламени – отражение бури, бушующей в его душе. Бутевич… ничтожный писарь, осмелившийся бросить вызов его власти и репутации. За это он заплатит сполна.

****

Тёмная камера пахла сырым камнем и прелой соломой. С потолка сочилась влага и сразу замерзала. Ян сидел у стены, обхватив колени. Холод въелся в кости, мысли вязли, как мёд на морозе.

Он слышал, как за дверью шаги сменяются тишиной. Замок жил своей жизнью – чужой, безразличной.

Внезапно в дверь постучали. Сначала тихо, как будто проверяли –жив ли он. Потом – громче.

– Откройте, не морочьте голову! – прогремел хриплый голос с венгерским выговором. – Я сказал: откройте!

Из тьмы шагнул человек с факелом в руках, высокий и грузный, с широкими плечами, скрытыми под тёмно-синим доломаном, расшитым золотой тесьмой. На плечи его лежал мех чёрного соболя.

Лицо венгра – резкое, с густыми бровями и длинными усами, которые он то и дело поддёргивал пальцами, словно играя с судьбой. Борода была аккуратно подстрижена, но придавала облику угрюмую решимость. Глаза – тёмные, с насмешливым огоньком, который исчезал, стоило ему вскинуть руку к эфесу сабли.

На поясе Нодоха поблёскивала массивная бляха – герб Батория, увитый венгерским узором. За ней – колесцовый пистоль в узорной кобуре. Всё в этом человеке от манеры держать спину до чуть презрительной улыбки говорило: он привык стоять рядом с королём. И даже в переулке чужого города оставался опасен, как волк в лесу.

– Ян, – сказал он, входя. – Почему каждый раз ты встречаешься мне в неволе? – сказал он, вставляя факел в выемку в стене.

Юноша поднял голову. В его глазах не было тепла, только пустота.

– В этот раз не выпустите?

– Не могу, – пожал плечами Нодох. – Магистрат – не королевский двор. Здесь я – гость.

– Тогда что вы здесь делаете? – спросил Ян.

Начальник королевской гвардии сел на корточки, изучая Яна.

– Я свободный человек, – сказал Нодох спокойно. – В отличие от тебя. Но услышал о тебе мимоходом. Решил проверить.

Ян горько усмехнулся:

– Что говорят в замке? Кому-то есть дело до меня?

Нодох откинулся на стену и перешел на венгерский:

– Все слышали о твоем заключении. И никто не рвет на себе волосы – для них это лишь забава. Больше ничего.

– Даже Сапега? – Ян спросил с горечью в голосе.

Нодох вздохнул.

– Сапега? Ему, думаю, всё равно – есть ты или нет. Не знаю, что ты натворил, парень, но войт уже готовит тебе виселицу. Помолись…

На миг Ян опустил взгляд. Но когда снова поднял – в его глазах не было ни мольбы, ни страха. Только ясная, холодная решимость.

– Я думал, в молитве ищут истину. Теперь понял – в молитве ищут покой.

– Мне жаль, юнец. В королевской резиденции никого не волнуют чужие судьбы.

– Хорошо, – сказал он медленно. – Пусть так.

Он провел ладонью по изморози, словно вырезая себе новый облик.

– Больше не буду ждать их милости. Каждый сам за себя.

Нодох внимательно посмотрел на него с легкой улыбкой:

– Верно. Шляхтичу – честь, воину – долг. Идущему на виселицу, надобно самому вязать петлю так, чтобы выскользнуть из нее, когда настанет час. Ты умный, Ян. Используй это.

– Использую, – сказал Ян. – Даже если придется говорить языком их крови.

Нодох встал, поправил плащ. На миг в его взгляде мелькнула жалость – но он сразу погасил ее.

– Ты больше не слуга, Ян. – сказал он, подойдя к двери. – Запомни, если можешь что-то сделать чужими руками – делай. Но если ты действительно хочешь это сделать, то сделай это сам. Слова острее меча.

Он постучал в дверь – охранник тут же открыл. Ян остался один в камере, в которой пахло плесенью и страхом. Но больше он не дрожал. В глазах его зажглось холодное пламя – свет человека, который перестал ждать, а начал действовать.

В тишине, когда шаги Нодоха стихли, Ян прошептал:

– Если хочешь что-то сделать – сделай это сам.

Эти слова он запомнил. Они стали для него обетом – его мечом.

****

Снег густым покровом ложился на крыши Гродно. Город дремал в морозном воздухе, а с крыш струился дым – в печах жгли сосновые дрова.

К северным воротам Гродно подъехал конный отряд. Прибытие в город главы дома Радзивиллов было обставлено помпезно: свита богатая, всадники в боевых латах, тяжёлые копья над головами. На штандарте – чёрный орёл Радзивиллов. Личная гвардия – черные плащи с алыми подбоями – как кровь на снегу.

Белый иней хрустел под копытами коней, и от этого тихого звона даже самые дерзкие торговцы у дороги умолкали, пряча глаза.

И впереди, в седле, сидел Перун.

Его лицо, суровое и неподвижное, было обрамлено меховым воротником. Под мрачно опущенными бровями горели холодные глаза. Конь под ним, вороной, мерно шагал по мостовой, и каждый удар копыта звучал, словно набат.

У самых ворот ждал мечник Дмитрий Холецкий. Он снял шапку, открывая черные, как смоль волосы, которые показывали, что мечник княжества был еще молодым человеком, и склонился в низком поклоне.

– Милости просим, пан воевода, – сказал он сдержанно, но в голосе звучала искренняя честь. – Гродно встречает вас с почтением.

Перун кивнул, не спешил с ответом. Его взгляд скользнул по воротам, по башням замка, по лицу мечника.

– Рад видеть тебя, Холецкий. Здесь все так же спокойно?

– Город живет своей жизнью, – ответил мечник, всматриваясь в лицо воеводы. – Но в воздухе – зреют перемены. Говорят, король собирается вновь собрать сейм. И Гродно готовится.

Перун откинул меховой воротник, раскрыл плащ – на груди сверкнуло золото герба Радзивиллов. Каждый в Гродно понимал: двум королям нет места в одном городе, это знал и Перун, но государственные дела были превыше остального.

– Я здесь ради этого. Война – дело тех, кто держит меч, а сейм – тех, кто умеет говорить.

– Надеюсь, Баторий, скоро даст вам аудиенцию.

Он посмотрел на мечника пристально.

– Ты давно в Гродно?

– Недавно, пан воевода. К сожалению, прибыл уже после его величества, – спокойно сказал мечник великий литовский.

Перун чуть заметно кивнул – знак, который понимали лишь те, кто знал цену слову.

Холецкий выдержал паузу, потом тихо добавил, словно между прочим:

– Ах, еще одно … есть дело… стоит вашего внимания. В темнице магистрата держат писаря Яна Бутевича. Говорят, это ваш человек.

Перун не изменил выражения лица, но холодная тень скользнула в глубине глаз.

– Кто приказал?

– Здешний войт, Мартин Юрецкий. Он утверждает, что все – по уставу магдебургскому. Но уважаемые люди шепчут: причина – не в законе, а в недавней поездке пленника в Новогрудок.

Перун помолчал, а потом откинул голову, вглядываясь в башни замка, словно мог видеть сквозь камень.

– Я здесь не за этим. – он снова посмотрел на мечника. – И всё же… спасибо, пан Холецкий. Ты всегда видишь то, что другие пропускают.

Мечник опустил голову – короткий, уважительный поклон.

– Я делаю то, что велит совесть. А совесть – она всегда между словами и мечом

Перун снова тронул поводья.

– Иди вперед. Пусть приготовят мне дворец канцлера. Пригласите ко мне Юрецкого, беседа будет короткой.

Он сделал паузу, а голос его стал таким мягким, что снег под копытами, казалось, замер:

– И пусть помнит каждый в этом городе лишь одна воля – воля короля. Но только я решаю, будет ли она здесь законом.

****

Зал был залит светом факелов, тени от которых плясали по камням, как призраки древних битв. Перун стоял подле камина – высокий, неподвижный, с лицом, застывшим, словно мрамор. Перед ним опустил глаза Юрецкий: щеки его вспыхнули румянцем, но подбородок был гордо поднят.

Воины Перуна – черные плащи – замерли у входа.

– Пан Перун, – начал Юрецкий, голос его был твердым, пусть и едва заметно дрожал. – Я чту закон и порядок. Этот писарь – чужак в нашем городе. А в Гродно – свои порядки.

Перун слегка склонил голову, но не сказал ни слова. Его молчание было тяжелее любого укора.

– Вы человек великой чести, пан воевода, – продолжил Юрецкий. – Но и я – шляхтич, присягал королю, как и вы. Моя обязанность – порядок в городе. Ян Бутевич мешал этому порядку. Он сеял сомнения, собирал грязные слухи – и, в конце концов, пролил кровь шляхтича в Новогрудке. Вы ведь знаете, как король карает таких?

Юрецкий сделал паузу, выпрямился, пытаясь придать себе ещё больше веса.

– Я действовал не для себя – для спокойствия Гродно. И не хотел бы, чтобы мое слово, слово шляхтича, считалось пустым.

В глазах Перуна зажегся холодный огонь. Он шагнул ближе – всего на шаг, но этого хватило, чтобы Юрецкий побледнел.

– Слово шляхтича… – тихо повторил Перун. – Слово, которое ты прячешь за ложью. Я вижу тебя насквозь. Ты – лишь городская блоха, присосавшаяся к власти.

Юрецкий вздохнул, сжал руки в кулаки.

– Пан воевода, вы можете так говорить – вы Радзивилл. Но я не позволю топтать мое имя, как грязь под сапогами.

Перун медленно обвел взглядом весь зал, словно подтверждая, что он один здесь – хозяин.

– Твое имя пустой звук, если не умеешь им распоряжаться! –рявкнул он, и эхо его слов отозвалось в камнях зала.

И тут Перун изменился – его голос, до этого ледяной, прорезал зал, как раскат грома:

– Ты поднял руку на моего человека – а значит, на меня! Слышишь?! – с каждым словом голос его становился всё громче, и Юрецкий едва не отшатнулся под этой яростью. – Ты посмел тронуть мою руку в этом городе?!

Юрецкий побледнел, опустил голову.

– Я… ясновельможный пан… – начал он, но тут же споткнулся на собственных словах. – Ясновельможный пан! Христофор Николаевич! Помилуйте, если бы я только знал, что он выполняет ваши поручения… – вырвалось у него в спешке.

Юрецкий осекся, поняв, что обвинил открыто воеводу в том, что он заслал своего шпиона в город. По гневному взгляду воеводы, он понял, что еще сильнее оскорбил могущественного человека в княжестве, а возможно и нажил себе смертельного врага.

Перун выпрямился, глаза его сверкнули под мрачно нахмуренными бровями. Голос Перуна снова стал тише, но от этого – только страшнее:

– Смеешь думать, что я, не знаю, кто и чем дышит в этом городе? Думаешь, твои дела ускользнут от моего глаза?

Он сделал ещё шаг – теперь его голос сорвался на гневный крик, и в этом крике было всё: злоба, сила, вековая мощь рода.

– Ты пыль! – рявкнул Перун. – Пыль, которую я стряхну с сапог. Не становись на моем пути, Юрецкий! Каешься, что пытался избавится от этого юноши. Первый раз в Новогрудке. Но не смог. И теперь здесь, в Гродно, ты решил повторить свою ошибку.

Юрецкий молчал. Губы его дрогнули – он понимал, что спорить бессмысленно.

– Открой темницу! Немедленно! Если не хочешь занять его место – подчиняйся.

На лбу Юрецкого выступил пот. Он вытер его тыльной стороной ладони и низко поклонился.

– Да, ясновельможный пане Радзивилл. Выполню все, как велено.

Перун больше ничего не сказал. Его взгляд был спокоен, но мир вокруг казался малым и хрупким.

Юрецкий шагнул к дверям – а за ним – рыцари Перуна.

****

Темнота была такой густой, что Бутевич едва различал собственные руки. Грубый холодный камень, колкая солома под боком, ледяной воздух, от которого слипались ресницы – всё это стало его миром, глухим и безжалостным. Он потерял счет времени. Три дня или вечность – разницы уже не было.

Однажды ночью Ян уловил новые шаги. Не грубый топот ленивой стражи и не пьяное шарканье сапог. Эти шаги звучали, как удары часов: ровно, уверенно, словно каждое движение было выверено заранее.

Дверь в камеру скрипнула, и в проеме замаячил силуэт стражника – длинного, с узким лицом и глазами, раньше Ян его тут не видел.

– Вставай, – приказал он коротко. – Пан войт велел тебя вывести.

Ян медленно поднялся. Тело ныло от холода, но сердце стучало быстро – будто предупреждая о чем-то неизбежном.

Его вывели на улицу, где он впервые за долгое время вдохнул свежий воздух с запахом ольховых дров и горячего хлеба. Собаки лаяли между собой, а снег хрустел под ногами. Холодный ветер обжигал щеки, напоминая: он больше не в сырой камере.

Они шагали по темным улочкам, огибая правобережную часть города, где редкие огоньки в окнах и лучина в руках стражника едва освещали путь.

Ян слышал только свои шаги, и каждый удар сердца – как лязг меча в ночи.

– Куда мы идем? – спросил он хриплым голосом.

– Куда велено. – бросил стражник, не оглядываясь.

Слова были просты, но в них Ян слышал равнодушие. Так говорят тем, кого ведут к виселице. Так молчат те, кто уже давно продал свою душу. Ян вспомнил совет Нодоха: «Здесь каждый за себя». И сжал кулаки. Если это конец, он встретит его с гордо поднятой головой.

Они вышли в какой-то двор, с которого вдали угадывались замковыми стенами вдалеке. Ян прищурился, впереди, за деревянными воротами, тянулся узкий проход – темный, неприветливый.

Стражник толкнул его локтем.

– Быстрее. Время не ждет.

Ян шагнул в проход, и в этот миг сердце его сжалось. В этом мраке могло ждать все что угодно – петля, меч, пуля.

Он шел, и каждый шаг казался тяжёлым. Вдруг впереди мелькнул свет – желтый, тёплый, словно вызов. Ян моргнул, не веря глазам.

Дверь распахнулась, выпустив наружу густой пар с плотным запахом травяных отваров. Ян замер на пороге: перед ним открылась настоящая баня из массивных бревен.

Вдоль стен стояли тяжелые кадки с горячей водой, над которыми вились клубы пара. У дальней стены – большая кирпичная печь, обложенная камнем, с массивным чугунным котлом и медными кружками на крючьях. Печь потрескивала, испуская мягкий свет, на ней лежали раскаленные камни, источая ровное дыхание жара.

Пол был настлан широкой доской, отполированной временем, а у стены висели дубовые, березовые и еловые веники – темные, пушистые, пахнущие лесом. Над скамьями и полками, покрытыми соломенными циновками, свисали пучки сушеных трав: полынь, зверобой. Все это смешивалось с ароматом мыла, запах которого щекотал ноздри и придавал воздуху ещё большую густоту.

В парной сидели двое банщиков. Старший – широкоплечий, с густой бородой, в расстегнутой поддёвке, из которой выбивалась плотная грудь. Его тяжелый взгляд говорил, что он здесь хозяин. Второй был моложе, худой, в одних полотняных портках, с лукавой ухмылкой и быстрыми глазами. Он перебирал веник, словно оружие, и подмигнул Яну.

Стражник подтолкнул чумазог и порядком заросшего юношу вперед:

– Принимайте, – сказал он и захлопнув дверь. Ян остался с двумя банщиками и печью, чьё дыхание прогоняло холод.

Баня казалась чудом после застенков. Здесь пахло жизнью – горячей водой, дымом и лесными травами.

– Что это значит? – выдохнул он.

– Велено вымыть. – старший банщик бросил насмешливый взгляд. – Чтобы выглядел достойно, а не как пес с болота.

– Эй, братка, не трусь, – сказал он уже мягче, протягивая кусок чёрного мыла, пахнущего смолой и хвоей. – В бане все равны. Раздевайся. Здесь тебя не убьют, а снова сделают человеком.

Ян кивнул, сбросил с себя грязный камзол и рубаху.

– Ляг. Дай мне работу делать.

Он послушно лёг на широкий полок. Горячая вода хлынула на спину, будто удар, и он зажмурился. Банщик с силой намыливал его тёмным бруском – шероховатым, словно камень. Пена ложилась густо, пахла чабрецом и можжевельником. Сильные ладони втирали её в плечи, и с каждым движением Ян будто снова ощущал силу в теле. Боль от горячей воды смешивалась с облегчением – будто вместе с грязью уходили и страхи.

– Вот так… – сказал банщик, его голос был ровный и спокойный. – Пусть все это уйдет. Ты снова станешь чистым, братец.

Пар окутал его с головы до ног, и казалось, вместе с первым потом уходят все страхи, тревоги, слабость. Когда первый веник из дуба шлепнул его по спине, он зажмурился. Тело отзывалось болью, но в этой боли было очищение. Банщики работали ловко, словно знали каждую жилку – сперва дуб, потом еловый веник.

– Смотри осторожно! Парень три дня сидел в застенке, – предупредил младший банщик.

– Да знаю, – буркнул старший. – У меня как заново родится!

Он подливал воду на раскалённые камни, и печь зарычала, наполнив воздух горячим дыханием. Ян впервые за много дней чувствовал, как в нем снова пробуждается жизнь – не страх, не слабость, а именно жизнь.

Дверь снова приоткрылась. В проеме возник человек в черном плаще с меховым воротником – высокий, с прямой осанкой. Свет печи высекал отблески в его глазах – внимательных, проницательных. Он стоял спокойно, не входя в самый жар.

– Ян Бутевич? – задал вопрос, хотя уже и знал ответ.

Юноша поднял голову. В глазах еще плясала тень недоверия, но голос прозвучал ровно:

– Да.

– Я человек пана воеводы, – сказал незнакомец. – Бенедикт Вайс. Ведаю делами, которые не доверяют чужим.

Он оглядел банщиков и негромко бросил:

– Передохните, ребята.

– Как скажете, пан, – ответил старший, кивнув. Банщики вышли через предбанник, оставив дверь приоткрытой, чтобы пар слегка рассеивался.

Бенедикт присел на низкий скамейный полок, снял перчатки, положив их рядом.

– Знаешь, зачем спасли?

Ян сел, помедлил, тяжело дыша горячим воздухом. Его взгляд был прям, но голос уже звучал спокойно:

– Чтобы я рассказал всё, что знаю.

– Верно. – Бенедикт чуть кивнул. – Я хочу услышать всё, что ты знаешь. Про Юрецкого. Про тех, кто стоит за его спиной. Про все их замыслы, даже если ты слышал их краем уха. Не забывай: это не исповедь. Это твой первый доклад.

Он наклонился ближе, глаза его стали жёстче.

– Говори четко. Слова могут тебя спасти – или сдать врагу.

Ян кивнул. Пар больше не убаюкивал – каждое слово Бенедикта звучало, как команда. Он вдохнул глубже и начал говорить. Про Юрецкого, про ночные сделки в корчме, про угрозы и подкупы. Он смотрел на свои руки, горячие, чистые от грязи, и понимал, что готов держать ими свою судьбу.

****

Тяжёлые двери дворца распахнулись с протяжным скрипом. В обычное время эти стены принадлежали канцлеру Воловичу. Но тот, тяжело заболев, отбыл в Вильно, старый дворец временно стал резиденцией Радзивилла Перуна, могучего воеводы Виленского, властного и независимого. Со своей свитой он сидел в покоях, словно грифон, чьи когти готовы вонзиться в любого, кто осмелится перечить.

Ян, облачённый в новые и чистые одежды, вошёл в зал, где мерцали масляные лампы, а холод подбирался к ногам, несмотря на жар камина. По обе стороны от двери стояли стражники в черных плащах, их глаза следили за каждым движением гостя.

У дальнего стола стоял Радзивилл Перун – в чёрном бархатном жупане с серебряной вышивкой, высокий, широкоплечий. Казалось, с их последняя встреча в столице состоялась только вчера, но Ян уже не узнавал себя в том юноше, что стоял в первый раз перед воеводой.

– Ян, – произнес воевода. – Ты вернулся и не с пустыми руками. Говори.

Королевский писарь поклонился низко

– Ваша милость. Если вы про финансовые книги вашего старшего брата – то они остались в Новогрудке. Все осталось здесь. – Бутевич прикоснулся пальцем ко лбу.

Перун молча кивнул стражнику у двери – тот вышел, закрывая за собой двери. Зал остался лишь для двоих.

– Тем ценнее твоя голова. Что в них?

– Кратко – несколько лет его милость, пан воевода Новогрудский, утаивал подати в господарьский земель.

– Сумму узнал?

– Почти 14 тысяч грош…

Радзивилл одновременно работал, перебирая важные бумаги на столе, но немного отвлекся и окинул юношу долгим, испытующим взгляд. Тот выдержал его, глядя прямо в серые глаза магната

– Кто тебе поручил заниматься этим вопросом?

–– Лев Иванович, – выдохнул он. – Это был его приказ, по воле государя. Король отчаянно нуждается в средствах… для новой войны.

– И послали незнатного писаря на верную гибель. Да, Бенедикт поведал о твоих приключениях. Ты не только выжил, но и исполнил приказ. Снова убеждаюсь, что не ошибся в тебе. Вижу, Бог с тобой.

Ян едва не воспринял это за похвалу, но воевода резко переменил тон:

– Но тебе поручалось приблизится ко двору. Не так ли? Чем ты насолил войту, что даже Сапега за тебя не вступился? – бросил Перун.

– Мне пришлось шантажировать хозяйку борделя, который находился под Юрецким.

– Не стал же он изживать тебя за то, что ты раскрыл его грязные дела с борделями в Гродно.

– Ваша милость верность подметили, его верный слуга незнатного рода. Это пришлось многим не по вкусу. Все изменилось после первой встречи с королем. Я почувствовал холодные взгляды не только со стороны Сапеги, но и всего польского двора. Им особенно не хочется усиления литовского двора на короля, даже здесь, в Гродно. Мне кажется, Юрецкий просто выполняет их волю, убрать меня. Думаю, это коронный канцлер Опалинский и секретарь Гольштольд.

– Вот как. У тебя есть доказательства?

– Уверен, я бы нашел их, но меня слишком быстро убрали из города. Но ваш старший брат, он сразу раскрыл заговор Юрецкого и расправился его с наемниками.

В зале повисла тишина, тяжёлая и вязкая. Ян ощутил, как под пальцами сжался край пояса – единственный якорь в этом безмолвии. Перун молчал. В его глазах не было ни удивления, ни сочувствия. Он будто заранее все знал – или хотел, чтобы Ян так думал.

– Хорошо. – Радзивилл кивнул, будто подтверждая что-то важное в собственных мыслях. – Теперь ты знаешь: на этой земле каждый шаг может стоить головы.

Ян уже это понял.

Воевода подошел ближе, так что Ян почувствовал исходивший от него холодный аромат дорогих тканей.

– Сапега тебя видел? – спросил Перун, будто невзначай.

– Не знаю, ваша милость. Полагаю, если бы он прочел мои письма, ваш слуга сразу же вернулся на службу в Малую канцелярию.

– Лев тебя не защитит, – холодно сказал Перун, и Ян почувствовал, как слова легли на грудь тяжёлым грузом. – Но я защищу. Найди способ вернуть его расположение.

Ян склонил голову, чувствуя, как поднимается внутри едва заметная дрожь – смесь благодарности и страха. Парень с готовностью кивнул.

– А теперь иди. – Голос Перуна стал ледяным. – Отдохни, поешь. Завтра – приступай к службе при дворе.

Ян поклонился и вышел из зала. В коридоре его уже ждал мечник Перуна, Бенедикт Вайс.

– Его милость князь распорядился, чтобы тебя вернули в прежних правах и должности. Пока умеешь держать язык за зубами, мы тебя поддержим.

****

Тусклый свет лучин бросал пятна на заснеженные стены домов. Ян шагал через город быстро, кутаясь в плащ. Вдруг ему на встречу вышло трое дюжих мужчин в грузных тулупах.

Когда он присмотрелся, то невольно замедлился. В первом угадывалась коренастая фигура пана войта, Мартина Юрецкого, а с ним – двое грозных слуг.

Войт поднял тяжелый взгляд из-под бровей и тоже узнал Яна. Один вид его врага заставил Юрецкого остановится и изменится в лице. Двое подручных стали по бокам, перекрыв улочку.

– Бутевич, – хрипло выговорил Юрецкий. – Ты ещё смеешь ходить по этому городу?

Ян выпрямился, в глазах его не было страха.

– Я жив. А ты, пан войт, потерял всё, кроме своей ярости.

– Смелый! – Юрецкий шагнул ближе, сжимая рукоять кинжала. – Думаешь, за тобой стена? Думаешь, Перун всегда рядом?

– Думаю только о том, – резко ответил Ян, – что ты убивал за спиной, а я – говорил правду. И твой страх тебя же и погубит.

Лицо Юрецкого исказилось в злобной ухмылке.

– Ты не знаешь, что такое власть, писарь! – процедил он. – Я научу тебя: сейчас!

Он выхватил кинжал и рванулся вперёд. Но в этот миг за спиной Яна раздался сухой голос:

– Стой.

Из снежной вьюги шагнул Бенедикт Вайс – слуга Перуна. Его лицо было спокойно, а в руке – колесцовый пистоль, словно последний довод в споре.

Юрецкий замер, озираясь по сторонам, но глаза его всё ещё горели яростью.

– Пан Юрецкий, – произнёс он ровно. – Забудь о мести уходи. С этого часа всё кончено.

– Сгинь, пес! – взревел Юрецкий, занося кинжал. – Ты мне не указ!

На миг он решился, уверенный в своей силе. И попытался разом расправиться с обоими. Он метнулся вперёд, и сталь в его руке сверкнула в тусклом свете. Но прежде, чем кинжал коснулся достиг цели, раздался оглушительный хлопок под самым ухом.

Пламя вырвалось из ствола, а запах горелого пороха обжег ноздри. Юрецкий застыл. Глаза его округлились, будто он впервые увидел этот мир. Рука с кинжалом бессильно опустилась. Он медленно опустился на колени, кровь темным пятном залила мех его кафтана. На мгновение он посмотрел на Яна – взгляд полный непонимания, горечи, и… пустоты.

А потом рухнул в снег.

На миг все стихло, даже бушующая метель вокруг.

– Забирайте своего хозяина и уходите, если не хотите лежать рядом, – рявкнул мечник Радзивилла двум помощникам мертвого войта. Те не осмелились ослушаться.

Ян стоял, глядя на тело в снегу, дыша неровно, чувствуя, как сердце колотится в груди. Впервые он осознал: это был первый враг. Но не последний. Его слова, его взгляд – всё это стало оружием, пусть чужие руки и нажали курок. Впервые он почувствовал силу своих слов – и испугался её.

Бенедикт опустил пистоль. В его глазах не было ни жалости, ни торжества – только бесстрастное спокойствие. Он убрал оружие за пояс, и их взгляды пересеклись. Ян молча кивнул.

– Ты не убийца, – сказал Бенедикт тихо, глядя прямо в душу Яна. – Но ты сказал правду. А правда – это пуля. Она всегда находит тех, кто ее боится.

С этими словами он исчез в метели, оставив Яна одного.

Ян закрыл глаза на миг, чувствуя, как в груди зреет новый, странный трепет – от страха и от соблазна. Потому что теперь он знал: слова могут быть оружием. И это пугало… и звало.

Он вдохнул ледяной воздух, еще пахнувший дымом и кровью. И в этот миг ясно понял: он больше не хочет быть пешкой – ни воеводы, ни Сапеги, ни короля. Он хочет решать сам – кто должен жить, а кто падать в снег.

– Я больше не пешка, – тихо, почти беззвучно произнес он в пустоту. – Я буду сам вершить эту игру. Даже если все вокруг – короли и магнаты. Лицо его было спокойно, но внутри пылал холодный огонь, который больше никогда не потухнет.

****

Наступила быстрая декабрьская ночь, пока юноша слонялся по городу, осмысливая происходящее.

Ночь была тиха, словно сам замок замер, прислушиваясь к собственному дыханию. Снег лежал ровным ковром, лишь под ногами стражи слышался хруст – ленивый, монотонный. Ян брёл, словно тень, по этому белому безмолвию, а сердце его билось всё быстрее.

В глубине двора, под покосившейся крышей деревянного загона, стояла клетка. В ней металась рысь – большая, красивая, вся в клубах пара, что поднимался из её пасти. Шерсть дыбилась, когти выдирали занозы из дерева, а хвост, словно плеть, хлестал решётку. Глаза – жёлтые, с чёрной бездной зрачков – смотрели на мир так, будто готовы были вырвать у него самое сердце.

Стражники стояли, насмехаясь, как псы вокруг измученного зверя.

– Эй, гляди, как она беснуется! – сказал один, молодой и румяный, с копьём, лениво подпёртым в снег.

– Завтра её шкура станет воротником, – усмехнулся второй, старший, с криками на лице и тяжёлым запахом кислого пива. – А теперь пусть порыщет, да прогреется!

– Ты только глянь, как она шипит! – поддел первый. – Прямо как та сука в корчме!

– Пусть себе лапы обломает, – ответил второй. – Сильнее цепь проверим.

Ян стоял, не вмешиваясь, но слова эти больно кололи. В этом звере он видел самого себя: запертого, загнанного – но всё ещё живого. Её рёв был рёвом его собственного сердца.

Он подошёл ближе, будто бы случайно, глаза в глаза – зверь и человек. Рысь отпрянула к задней стенке клетки, лапами яростно царапая снег и доски. Её дыхание пахло кровью и паром, и Ян почувствовал: она – воплощение той свободы, что он сам только что нашёл.

Он видел ржавый засов – перекошенный, держащийся всего на гвозде. Наклонился, словно просто рассматривая, и мимоходом, едва заметным движением, сдвинул этот гвоздь. Засов дрогнул – и Ян знал, что этого достаточно.

Никто не заметил. Мальчишка-конюх, тот самый, что ещё недавно играл ему на дудке, стоял с вёдром, глядя, как Ян уходит. Ян кивнул ему едва заметно, но мальчик ничего не понял – просто отвернулся. Ян уже был в стороне, растворяясь в тенях.

Он ушёл – но слышал, как рысь почувствовала свободу. Сначала слабый скрип, словно вздох. Потом – удар. Скрежет когтей по дереву. Ещё один удар, и клетка дрогнула. Стражники нахмурились, один подошёл, толкнув дверь ногой. Но рысь уже рванулась.

С глухим грохотом клетка распахнулась. Рысь вылетела наружу – рывком, без раздумий, как молния. Её рёв разорвал ночь. Она бросилась на первого стражника – когти полоснули горло, кровь брызнула на снег. Второй не успел вскинуть копьё – зверь прыгнул ему на грудь, вцепился в лицо.

– Черт! Убейте ее! – закричал кто-то, но поздно. Рысь исчезла в темноте, мелькая между факелами – то там, то здесь, когти, зубы, бешеное дыхание. Снег обагрился, стражники падали, вопя от ужаса.

Копья дрожали в руках – никто не хотел быть следующим. Рысь выла, дикая и неуязвимая, и Ян стоял в тени, с холодным ужасом понимая: это он открыл ей путь. Он не приказывал – но дал ей шанс. И этого оказалось достаточно.

Наконец, когда все силы зверя иссякли, её загнали у ворот – четверо с копьями. Один ударил, и дерево копья вошло ей под грудь. Рысь захрипела, глаза её метнулись в сторону – и Ян увидел в них себя. Последний выдох, и зверь рухнул в снег, а кровь, тёмная, горячая, растекалась пятном.

Ян подошёл ближе. Он видел: даже в смерти рысь не просила пощады. Морда её была искажена – не страхом, а гордостью. Он присел, глядя ей прямо в глаза – и в них увидел облик всех своих врагов: Юрецкого, тех, кто держал его в цепях.

– Ты была первой, кто ушёл, не склоняя головы, – шепнул он зверю.

Он замер. Мир вокруг казался тише – только снег, кровь, и горячее дыхание его собственного тела. Он впервые понял: свобода всегда будет пахнуть кровью. И что бы он ни делал – отныне он всегда будет чуть ближе к той черте, за которой чужая жизнь – лишь ещё одна клетка.

Он поднялся, и с каждым шагом в глубине души звучал один вопрос:

– Сколько клеток мне придется открыть, чтобы стать хозяином своей судьбы?

****

На следующий день Ян был допущен к подканцлеру в Алебастровом зале. Здесь царил порядок и роскошь, которую любил магнат. На стене за креслом подканцлера появился герб рода Сапег – «Лис». В красном поле серебряная стрела, перекрещённая двумя белыми перекладинами, напоминала о древней легенде рода. Над щитом возвышалась серебряная лисица с червлёными глазами и языком, символизируя проницательность и хитрость.

Вспомнились слова Нодоха про Сапегу, который умеет перекидаться, «то львом, то лисой».

В этот раз на писаре был роскошный новый наряд – длинный, глубокого изумрудного цвета жупан из тонкого сукна, подбитый дорогим мехом куницы, застегнутый на серебряные крючья, инкрустированные яшмой. На шее выглядывал белый льняной воротник с тончайшей кружевной отделкой, который подчеркивал молодость его лица. Руки в узких, аккуратно расшитых манжетах, сжимали пергамент и чернильницу, готовые к любому слову подканцлера. Обтянутый узкими брюками из шерсти, Ян стоял прямо, с достоинством. Русые волосы аккуратно зачесаны назад, а тонкие черты лица дышали умом и решимостью. Губы, слегка приоткрытые, готовы были произнести то, что требовала королевская служба. В глазах, серо-голубых, сверкал свет учёности, но в них же пряталась тень стальной воли.

Весь вид заявлял, что его не сломили ни проигранное судебное дело в Новогрудке, ни холодная темница в Гродно.

Данная деталь не ускользнула от внимания Льва Сапеги, и реакция последовала немедленно:

– Бутевич? Ты пришел с докладом по Новогрудку?

– В точности так, ясновельможный пан. –Ян низко поклонился – не слишком глубоко, но достаточно, чтобы соблюсти этикет.

Это еще больше потешило Сапегу, он слегка откинул голову, разглядывая дерзкого юношу:

– Доклад? Ты уверен, что не спутал адресата? – язвительно спросил он. – Паркан с резиденцией Перуна в другой стороне, за замковым мостом.

Ян промолчал. Его лицо оставалось спокойным, но внутри дрогнуло – Сапега знал куда больше, чем говорил вслух, и про его пленение, и про встречу с виленским воеводой. «Вот только почему он пальца о палец не ударил, чтобы вызволить меня?» – вертелся на языке вопрос, но молодой писарь быль слишком умен, чтобы держать такие мысли при себе.

Сапега откинулся в кресле, поигрывая пером.

– Не обольщайся, – продолжил он насмешливо. – После вчерашнего случая с убийством Юрецкого слугой Радзивилла король в гневе на воеводу. Наш государь крайне раздражителен и подозрителен в таких вещах. Он не желает видеть воеводу, и не скоро пожелает, уж поверь. Перун тоже горд – не станет униженно ждать. Вскоре воевода ввернется, и тебе не на кого будет надеяться, сын гарбара.

Последней фразой подканцлер явно хотел оскорбить Яна, указывая ему на свое место. Он понимал, каждое слово – это правда. Но внутри пульсировала другая мысль: «Я больше не ваша пешка». Одно дело победить, когда все в тебя верят, все за твоей спиной, другое дело победить, когда все были против и никто не верил, все ждали твоего поражения. Это разные победы, разные вкусы от побед.

Неожиданно Сапега вернулся к бумагам и приказал деловым тоном:

– Расскажи, что узнал в Новогрудке.

Ян начал свой доклад, тщательно подбирая слова, как купец – зерно для своей мерки, подробно описывая заговоры Юрецкого и его связи с польским двором. Предательство Воловича. Позицию Новогрудского воеводы о решениях короля.

Сапега слушал молча. Его рука с пером замерла.

– Новогрудок… – протянул он. – Там всегда любили интриги, но ты вынес их с честью. Мне это нравится. Но знай: если кто-то заподозрит тебя в предательстве, не жди.

– Я это понял ещё в подвалах Юрецкого.

На губах Сапеги мелькнула тень улыбки.

– Хорошо. Ты теперь другой человек, и я это вижу.

Парень почувствовал, как его слова пришлись к месту. Вероятно, Сапега понял, что недооценил его, но был слишком горд, чтобы признать это простолюдину.

– Смерть Юрецкого… – произнёс подканцлер. – Случайность. Но… своевременная. Он не стремился к усилению литовского влияния при короле. Король – человек не глупый. Он понимает больше, чем кажется, но глаза его часто затуманивают польские рты.

– Слушай внимательно, Ян Бутевич. Завтра ты будешь говорить с королем.

Ян кивнул, сжимая в руке пергамент, чтобы не выдать волнения. Сапег впервые назвал писаря по имени и, вероятно, с интересом наслаждался замешательством, которое проступило на лице юноши.

– Он любит людей образованных, с этим у тебя порядок. Но приближает людей полезных. Покажи ему, что ты полезный человек. Не удивляйся, я согласен с Радзивиллом, что вокруг короля много польских ртов и глаз. Его милость оставил на меня этот вопрос тоже. Ты скажешь Баторию правду – но лишь ту, что он должен знать. Намекни ему, что за делами Юрецкого стоит коронный подканцлер. Но не называй имен, пусть его величество считает, что это его вывод. И тогда, кто знает, пан Опалинский вернется в Варшаву… Тебе все ясно?

– Да, ваша милость. Но разве король принимает простых писарей?

– Не твоя забота. Перун и я сделали так, чтобы ты ему лично отчитался за поездку в Новогрудок.

Сапега, помедлив, решил поделится с Бутевичем государственными вопросами:

– Твои знания еще могут пригодится в грядущих событиях. Возможно, вместо войны, удастся убедить государя пойти на тройственную унию с Московией. И ещё, – добавил Сапега, – будь осторожен в выражениях. Твоя роль – проводник, не более. А теперь ступай на службу, пока тебя не вызову.

Ян покинул Западную башню канцлера, осознавая, что вступает в новую дворцовую игру, где за каждым словом будут пристально наблюдать, где совсем другие правила.

Когда королевский писарь вернулся в Малую великокняжескую канцелярию после одобрения подканцлера, все, кто избегал его, снова начали лебезить перед ним, показывая наигранное сочувствие и рассыпаясь дешевыми обещаниями. Однако теперь Ян знал кто чего стоил и больше не рассчитывал на их добрые лица. Теперь он решил использовать свое положение двойного шпиона в придворной игре для себя.

****

Прием для Яна был устроен тайно, чтобы избежать лишних слухов. Его привели к Баторию поздним вечером, когда король уже отдыхал перед сном.

Зал приемов располагался на втором этаже дворца, в так называемой Столовой избе. Еще недавно стены этой комнаты были голыми, пахли свежей кладкой, но теперь их затянули алые ковры и пёстрые гобелены со сценами охоты и ратных подвигов. Меж ними висели трофеи: оленьи рога, боевые топоры и герб Батория – три серебряных зуба дракона на красном поле. Высокие окна были задернуты бордовыми драпированными шторами, а на потолке местами виднелись недоштукатуренные участки: замок всё ещё достраивали.

Массивный камин из благородного камня венчался резным деревянным алтарём с изображениями ангелов и гербовым щитом. В нём горели дрова, их жар заполнял комнату мягким светом и запахом смолы. Рядом стоял массивный стол с резными ножнами, уставленный книгами и свитками. На серебряной тарели лежало жареное мясо, от которого исходил притягательный аромат, сочившийся по всему этажу. Рядом на столе стояли тяжёлые серебряные кувшины и пара кубков, отбрасывавших в отблесках пламени жёлтые блики. Свет от двух восковых свечей в изящном канделябре мягко освещал пол, выложенный клетчатой плиткой.

Из-за открытой форточки тянуло ночной прохладой, а дрова в массивном камине потрескивали, наполняя комнату мягким треском и запахом смолы.

Стефан Баторий восседал на королевском стуле, рядом со столом, держа в руках кубок венгерского вина. Его красный камзол с бархатным отливом, украшенный изысканными узорами, придавал ему вид могущественного властителя. На плечах лежала тёмная меховая накидка, а голову венчал высокий убор с пером. Его взгляд, спокойный и чуть насмешливый, скользнул по Яну.

– Подойди. – произнёс он на латыни. – Садись. Говорят, ты ученый человек.

Ян осторожно сел напротив короля, сердце его билось учащённо, но он заставил себя сохранять ровное дыхание. Он почувствовал, как кожа кресла под ним чуть скрипнула, а ладони предательски вспотели.

– Учился в Кракове и Лейпциге, ваше величество. Но, думаю, более всего – там, где нет ни лекторов, ни книг.

Баторий коротко усмехнулся.

– Мудро сказано. Университеты дают слова. А жизнь – учит их цене.

Он сделал короткий глоток из кубка, глядя в его темное нутро, словно раздумывая.

– Слышал, ты сидел в темнице. Это правда?

Ян чуть напрягся, но не отвел взгляда. Он вспомнил запах сырости и камня, который преследовал его даже в снах – и от этого голос зазвучал чуть хрипло.

– Правда, ваше величество. В последний раз здесь, в Гродно.

– За что же посадили человека из мой литовской канцелярии?

– Это был поклеп завистников. И я понял, что человек за решеткой учится слушать… и ждать.

Баторий снова сделал глоток и чуть прищурил глаза.

– Мне ведомо это. – Он откинулся на спинку кресла, чуть устало, неожиданно предаваясь воспоминаниям. – Я сам провел три года в венском плену, когда был молод. Там каждый день – как год. Сначала кажется, умрёшь. Потом – что умрешь от скуки. А потом учишься терпеть. И понимать, что слово – твоя последняя свобода. Там, в венских застенках, я учил латынь, – продолжил Баторий, медленно, словно вспоминая каждое слово. – Читал Цицерона и Сенеки – чтобы не забыть, что слово может быть оружием. Знаешь, чем живёт человек, когда вокруг – камень и железо? Он держится за буквы, как за последнюю защиту.

Он повернулся к камину, и тени, играя на его лице, придавали ему вид старого воина, который многое вынес, но не сломался.

– Я уважаю тех, кто вернулся. И тех, кто не забыл, что значит жить в цепях. Ты не сломался – это я вижу. Потому и говорю с тобой сейчас.

Он снова перевёл взгляд на Яна, и в его голосе звучала твёрдая решимость.

– Как мало в моём окружении людей, что владеют нашим языком. Чем закончилась твоя миссия в Новогрудке?

– Ваше величество, люди там кричат о своих правах. Но забыли про долг.

Баторий кивнул, отставляя кубок на край стола.

– Всегда так. Они клянутся вольностями, но хлеба – не дадут, денег – не дадут. А мне нужны те, кто понимает, что свобода – это и долг. Ладно. С этим я разберусь сам, через сойм. Новогрудский воевода не один такой.

Он чуть наклонился вперёд, словно подчеркивая важность следующего поручения.

– В Полоцке тоже неспокойно. Купцы ропщут – и на Григорианский календарь, и на новые меры. Я хочу, чтобы ты поехал туда. Не как писарь – как мои глаза и уши.

Решение короля было неожиданным, но открывало перед Яном новые пути. Он вскочил, вдохнул глубже, почувствовав, как это испытание зовёт его.

– Я исполню ваш наказ, ваше величество. – Ян понял: это был не просто приказ – это было повышение его статуса в случае успеха. И он был готов.

Баторий кивнул, взгляд его был сосредоточенным.

– Разберись с этим. И помни: мне нужны такие люди, как ты, для будущих планов. Удачи, Ян.

Монарх снова посмотрел в камин, где языки пламени плясали, как судьба, которую он тщетно пытался удержать в руках.