Слово синих собак

Глава 1

- Макс, а как ты вообще в Оптику попал? – спросила однажды Ромка, сонно высунувшись из-под одеяла.

- А что? – удивился я.

- Так… Интересно. Ну, не по объявлению же пришёл. «Дорогие граждане! Объявляется набор в отдел по изучению зелёных человечков и прочих барабашек, телефон такой-то, душевно нездоровых просим не звонить», - Ромка хихикнула, очевидно, представляя себе такое объявление висящим где-нибудь на троллейбусной остановке. – Смешно…

- Вот именно, смешно, - сказал я. – Как раз душевно нездоровые люди и стали бы тебе звонить в первую очередь. И во вторую, и в третью, и в двадцать шестую тоже. Ты бы, например, стала по этому номеру звонить?

- Нет, наверное, - сказала Ромка, подумав. – Я бы решила, это розыгрыш чей-нибудь дурацкий. Или сумасшедший написал.

- Вот видишь. А сами бы сумасшедшие так не подумали бы, между прочим. Они бы сразу решили, что наконец-то есть куда пожаловаться на соседа снизу, который разводит в ванной синих летающих крокодилов, а особо рьяные личности кричали бы, что галактика в опасности, и пытались бы борьбу с этими крокодилами возглавить. «Кто у вас главный? Дайте мне огнемёт!» - я хмыкнул, вспоминая похожий случай.

- Ага, - согласилась Ромка, перебираясь поближе. – Расскажи, а?

- А что это вы, гражданка, интересуетесь? – подозрительно спросил я. – А вы не из милиции случайно? Или, неужто я дождался этого момента, агент спецслужб сопредельных государств?

- Я не агент! – возмутилась Ромка. – На мне нет подслушивающих устройств! – она продемонстрировала. – Может, проверишь?

- Конечно, проверю… в другой раз как-нибудь.

- Давай-давай, проверяй! – Ромка легонько толкнула меня в плечо. – Не теряй бдительности!

Я проверил. Два раза. Бдительность всё-таки – это сила.

- Так что? - совсем уж сонно спросила Ромка через какое-то время. – Расскажешь?

- Ну, слушай.

В тот раз, конечно, рассказа всё равно никакого не получилось, потому что Ромка уснула ровно через пять минут и мне пришлось всю ночь лежать с вытянутой окоченевшей рукой, чтобы её не разбудить. Но женское любопытство границ не знает, и со временем мне пришлось эту историю рассказать – и даже не один раз.

Так вот, про историю.

Я вообще-то тогда за кефиром пошёл.

Нет, кроме шуток. Ромка, конечно, кричала и возмущалась, что я с самого начала начал врать и выдумывать, а правды я ей всё равно не расскажу. Вот как на духу – действительно за кефиром вышел. Ну, люблю я кефир…

Вышел я, значит, из дому. Года два, получается, назад, третий уже пошёл. Апрель на дворе. Красота… Птички поют, почки набухают, девчонки массово на летнюю форму одежды переходят. У них как – если шпильки в снегу не застревают, значит, уже повод надеть сарафан выше колен и курточку из крашеной клеёнки, даром что эта курточка на утреннем воздухе в трубку норовит свернуться. Хороший форс, значится, дороже денег. Ну, нашему-то брату такая ситуация только на руку. (В воспоминаниях по понятным причинам приходилось делать некоторые купюры). Иду, по сторонам глазею, никого не трогаю. И тут…

Прямо наперерез мне, через три полосы встречного движения и через зелёный газон, с визгом тормозов и матюганами окружающих – в общем, всё как положено – вылетает чёрная «Волга». Не то, чтобы совсем наперерез – остановилась метрах в десяти, но на тротуаре вокруг нет никого, и ясно поэтому, что по мою душу. Я прямо похолодел. Вот высунется сейчас из окна, к примеру, ствол – и чего делать? Мало ли у нас сейчас на улицах палят, по поводу и без. Поди потом доказывай, что ты не Иванов Сергей Петрович, финдиректор проблемного банка. Куда бежать, куда падать? В кусты, что ли, сигануть? Так нет нигде вокруг кустов. Один ларёк газетный маячит вдалеке, до него не добежишь. Будь на моём месте герой боевика, он, конечно, нашёл бы, куда сигануть, хоть за мусорный бак, хоть за фонарный столб, да ещё и отстреливаться бы начал из подручных средств. Только ни хрена я не герой, а из подручных средств у меня одна зажигалка, из неё не отстреляешься. Что делать? Полный ступор. Стою, глаза даже закрыл.

- Лосев!

Открываю один глаз.

- Лосев! Максим!

Открываю второй.

Тьфу ты…

Меньше надо боевиков смотреть, граждане, вот что я вам скажу. Особенно на ночь. Ну, с каких таких бодунов мне привиделись сейчас злые итальянские мафиози? Чего стоило присмотреться чуть внимательнее? Наша же, институтская «Волга» передо мной стоит, и шофёра я прекрасно знаю, вахтёр это из нашего корпуса. Пять лет я его сизый нос каждый день наблюдал, вплоть до прошлого августа. И сейчас иногда наблюдаю, когда в аспирантуру заскакиваю. Чего только он за руль уселся? Сроду я его за рулём не видел. И орясину небритую рядом с ним, кажется, знаю, с физического факультета эта орясина, у нас с ними сдвоенные ленты по дифтеории были. Только он на курс помладше был, у нас дифтеория на пятом, у физиков на четвёртом…Как его бишь – Совухин? Сычухин? Что-то в этом роде. Нифига не мафиози, в общем, свои. Только чего это они мне руками машут так энергично?

Подхожу на почти недрожащих ногах, независимо интересуюсь:

- Здорово, народ. Что это за шум такой с утра? Меня чуть не напугали, палисадник вон помяли… Савельич! Ты, часом, не выпивши уже?

- Тебя ректор разыскивает, - высовывается из окна Совухин-Сипухин. Заинтересованно меня рассматривает. – Весь день у него в приёмной кипеш – а где Лосев, а подайте его немедленно сюда… Я в деканате парты красил – пропуски отрабатывал, так меня взяли, сунули в машину и говорят – без Лосева не возвращайся, если учиться здесь дальше хочешь. В личном деле твоего телефона не осталось, только адрес прописки, по нему мы тебя не нашли, только тётку твою напугали, по-моему, до полусмерти. По съёмному адресу тебя тоже нет, мы тебе дверь чуть не вынесли… хорошо хоть, ты недалеко успел отойти, Савельич тебя на обочине приметил. А то уж и не знаю, как мы к начальству на глаза возвращались бы. Ты чего натворил-то?

- Ничего, - буркнул я, холодея.

- Ага, ничего, - хмыкнул Совухин-Сычухин, засовываясь обратно в салон. – Плюхайся, поехали.

От изумления я даже переспрашивать ничего не стал, только молча забрался в прокуренное нутро машины. «Волга» сразу же рванула с места, и я стукнулся обо что-то затылком, но этого даже не заметил. Ректор ищет меня? Нет, не так. Меня – ректор?..

Аристарх Самойлович Марков, ректор Федерального Политехнического Университета - академик, депутат, лауреат премий, кавалер наград и прочая, и прочая, и прочая – в моём личном рейтинге крутизны уверенно занимал место в первой пятёрке. По дополнительным показателям он, может, и проигрывал Хэмингуэю и Человеку-Пауку, но уж точно с большим запасом обходил Демокрита, Чубайса и Суллу Кровавого. Обитая в незримых сферах высшей российской номенклатуры, всякую мелкую преподавательскую шелупонь -до профессоров включительно - он обычно едва замечал, проносясь из личного кабинета к личному «Бентли» (далее – аэропорт, далее – Шанхай, Сингапур, Мадрид). Простой же студент мог удостоиться его внимания разве что в исключительных случаях – и горе было обычно этому несчастному!.. но мы отвлеклись.

- А точно Марков меня искал? – поинтересовался я, потирая ушибленное место. – Может, ещё какого-нибудь Лосева?

- Тебя, тебя, - обернулся Совухин (или Сычухин?), ненадолго отвлекаясь от объяснений Савельичу, как поудобнее срезать дворами загруженный квартал. – У нас Лосевых, кроме тебя, больше и в списках-то нет. Зайцевых – тех да, целый миллион, и студенты, и аспиранты, и преподаватели. Волковы там, Медведевы… Белкиных – и то двое. А Лосев – один, можешь не сомневаться. Это тебе не Ивановы!.. Вот секретаршу марковскую послали с утра за Лёхой Ивановым – помнишь, светленький такой, в очках и в чёрном джемпере постоянно, на кафедре механики всё чаи гонял? – так она их с утра нашла уже штук шесть. Какого не привезёт – всё не тот да не тот… До сих пор ищет. Нам с тобой ещё, можно сказать, повезло.

- А что, меня не одного разыскивают? – осторожно поинтересовался я.

- Какое там. Вас штук двадцать по всему городу ловят. Ректор даже «Бентли» свою отдал, давайте, говорит, чтоб без проволочек… Стёпа-физрук сейчас на ней ездит, ошалевший от счастья. Глаза у человека фонарями горят. Так что случилось-то, ты расскажешь или нет?

- А кого ещё ищут? – уточнил я, игнорируя вопрос.

- Кого? Да я всех особо не запомнил. Игоря ищут Куцего, который на третьем курсе ещё, помнишь, химлабораторию чуть не спалил. Валика Марусняка, толстого такого. Дашку Лисовскую. Остальных я только по фамилиям: Бурлак, Седых, Проценко, Галиуллин, Таманская… Это всё с физфака, да?

- Нет, с физфака только Галиуллин. Об остальных я не слышал даже. – Я лихорадочно рылся в памяти. Что общего со мной может быть у всех этих людей?

- Мизякина ещё, - добавил он.

Хм, Мизякина… Знаю я её. Доска плоская бесцветная, прислонится к забору – так и не заметишь, сольётся с фоном. Ботаничка нещасная, цветочки-лютики... Она-то тут при чём?

До универа мы долетели в несколько минут. Савельич лихо осадил машину у крыльца главного корпуса. На ступеньках уже метался лысый демон зла, методист Иван Филиппыч по прозвищу Филиппок. При виде меня лицо Филиппыча заметно перекосило.

- Снова вы, Лосев, - процедил он, доставая из кармана платок таким жестом, будто вытаскивал девятизарядный маузер. – Я знал, что без вас не обойдётся. И снова у начальства к вам вопросы. По какому же поводу на этот раз?

- Сам теряюсь в догадках, любезнейший Иван Филиппович, - ответил я жеманно. – К огромному сожалению, не имею возможности поделиться с вами ни крупинкой информации.

Сзади всхрюкнул Совухин-Сычухин.

Глядя, как заиграли скулы у методиста, я почувствовал лёгкое злорадство. Хотя внутри у меня, признаться, стало ещё гаже. Моя двухлетней давности стычка с Иваном Филипповичем хорошо запомнилась нам обоим – история тогда вышла шумная. Хотя повод-то был совсем пустяковый - ну, подумаешь, пожар, ну, подумаешь, в актовом зале… Задумка-то изначально была хорошая, просто пороху надо было чуть меньше положить и за входом следить повнимательнее. Да что уж теперь вздыхать. История обошлась мне в трёхнедельное униженное собирание всяческих справок и характеристик – из полиции, от соседей, от имени учебного коллектива и так далее – о том, что я не буен, не антисоциален, не психопат и дальнейшее моё пребывание в стенах универа этим стенам никак не повредит. В итоге меня всё-таки оставили в лоне родной альма-матер, чем, кажется, нанесли лично Филиппычу несмываемое оскорбление. Уж как он хлопотал, как доказывал, что мой моральный облик расплывается нефтяным пятном на безмятежной лазоревой ауре факультета… Как будто вымогать со студенток «ночь любви» за зачёт и самому себе каждые два месяца выписывать загранкомандировки– это верх моральности, угу.

Вместе с Филиппычем все зашли в приёмную. Я тут был до этого только раз – как раз те самые два года назад. Марков, кстати, стал ректором совсем незадолго до моего распятия, тогда, помнится, даже его роскошный палисандровый стол ещё стоял нераспакованный, и я с интересом оглядывался, прикидывая, что в кабинете поменялось с тех пор.

Ишь, буржуй, обставился за два года. Медиасистема класса люкс, кресла кожаные прямо лоснятся. Вместо хлипкой этажерочки теперь – солидные стеллажи, сплошь уставленные томами с золочёными обрезами. Ага. Сидни Шелдон с Фенимором Купером мы, значит, секретарше отдали, а сами теперь Монтеня почитываем. По статусу, значит. Интересно бы томик с полки взять, половина страниц небось ещё с типографии не разрезана…

Подумал я так и совершенно автоматически нацелился сесть на «электрический стул» - одинокое креслице прямо напротив марковской палисандровой махины.

- Не сюда, Лосев, - прошипел Филиппыч, открывая боковую дверцу в кабинете. – Что это вас в кресло потянуло? До сих пор старое вспоминается?

А ведь и правда. Не для меня сегодня «электрический стул». Всё привычка проклятая – эх, сколько я всего на этом стуле тогда вынес и выслушал…

Из открытой Филиппычем боковой дверцы на нас густо жахнуло запахом табака с лёгкой коньячной примесью. В открывшемся нам небольшом помещении стоял туман – настолько плотный, что мы даже не сразу разобрали, сколько человек находится внутри. Ворвавшийся сквозняк прогнал сизые клубы к потолку, и мы увидели ноги, тела, а затем и лица сидящих за треугольным журнальным столиком.

Хотя нет. Сначала мы увидели папки. Папки, папки, папки – серые советские прямоугольники с надписью «Дело», они были повсюду – на столе, на шкафах, на подлокотниках кресел, на окнах и даже, кажется, в кадушке с фикусом. Редко-редко промеж них виднелись тощие пластиковые папочки современного вида. Стопки папок. Горы папок. Обстановка напоминала обыск в какой-нибудь сельской бухгалтерии. Только когда мы ошарашено обвели взглядами весь этот макулатурный Монблан, внимание наконец переключилось и на остальные детали.

Справа в широком кресле скорбно раскинулся Аристарх Самойлович Марков, ректор, академик и прочая, и прочая. Сардонически поднятые брови, расстёгнутый ворот мягкой рубашки и ноги в домашних шлёпанцах могли бы олицетворять облик аристократа на покое, если бы в поднятой руке Аристарх Самойлович не держал бы сейчас вместо бокала с коньяком смятую пачку разнокалиберных таблеток.

Коньячная бутылка наличествовала, но с другой стороны стола. Рядом с ней помещался неприметный парнишка годами чуть постарше меня, чей скромный серенький костюмчик негромко, но совершенно твёрдо и явственно произносил: «пройдёмте, гражданин».

- Проходите, Каплунский, - сказал, вопреки ожиданиям, не парнишка, а ректор. – Что у вас?

- Оптика нашли, - сказал Филиппыч с гордостью.

Оба сидящих так и подскочили в креслах. Ладно, пусть не прямо уж подскочили – но заметно выпрямились.

- В самом деле? – спросил парнишка, поочерёдно впиваясь взглядом в каждого из нас. – Наконец хоть что-то. А то я уж и надеяться перестал. И кто же?

- А вот он, - радостно кивнул на меня Филиппыч. – Выпустился в прошлом году, физмат, положительные отзывы Гарника и Бронского. Собственно, профессор Бронский вёл у них профилирующую дисциплину. Явные профессиональные склонности, хорошая аналитика, неплохая память. Средний балл аттестата – четыре двадцать две, с дисциплиной… э-э-э… ну, в целом всё в порядке. Почти как по заказу. – Я был настолько изумлён подобными вещами в устах Филиппыча, что даже забыл позлорадствовать насчёт фамилии «Каплунский». – Прошу, как говорится, любить.

- Ну, любить – это мы погодим, - парнишка уже листал какую-то папку из числа лежащих перед ним. – Та-ак… Вижу, личное дело… э-э-э… Максима Борисовича вы изучили достаточно хорошо. Действительно, четыре двадцать две… И поощрение за самостоятельную подготовку… Внештатный корреспондент в «Оптическом вестнике», вот как. Даже со здоровьем всё в порядке! Что ж, очень похоже, что хотя бы по одному пункту нам сегодня улыбнулась удача.

Против ожиданий, никаких объяснений за этим не последовало – вся троица, включая и присоединившегося Каплунского, снова мгновенно зарылась в бумаги. В наступившей тишине я простоял столбом посреди приёмной минуты три и наконец понял, что выгляжу довольно глупо.

- А что, собственно, происходит? – несколько запоздало осведомился я, пытаясь пробуравить оскорблённым взглядом хотя бы кого-нибудь из троицы. В самом деле, вытащили вроде бы по срочному делу, а теперь стой тут без надобности истуканом.

- Происходит? – обладатель костюмчика мазнул по мне взглядом, обращённым куда-то внутрь. Последнее слово, похоже, он повторил чисто автоматически. – Происходит… -Тут же он схватил трубку и забубнил: - …да, нашли. А геодезист? Уже есть? А медицинский блок? Отлично, отлично. Теперь так – естественнонаучная отрасль, биология… Что там по списку ещё? Архитектура и агрономия… Ну, хоть кого-нибудь! Ничего не знаю, не один же институт в Москве… Уже? И что – только «два бэ»?.. Чёрт, досадно… Ладно, связь через полчаса, может, что-то всплывёт. – Он с досадой шмякнул трубку на стол, и только теперь я заметил, что это был не обычный мобильник, а толстый чёрный брусок вроде полевой рации. Провод от бруска убегал в чемодан на полу, где что-то светилось и попискивало. Вслед за грохотом трубки в воздухе повисло витиеватое ругательство.

- Что, во всей Москве не могут ни одного толкового специалиста найти? – осведомился ректор, как мне показалось, саркастически. – В Тимирязевке кончились биологи, в Бауманке – физики?

- Да нет у них допуска, - злобно буркнул костюмчик. – Во всём руководящем составе максимум степень «два Б», и там, и там. А нам нужна «три А» как минимум. Поэтому у вас и копаемся, Аристарх Самойлович.

- Копайтесь, - ректор обвёл мутным взглядом картонные нагромождения в углах кабинета, слабо потянул ворот. – Ох, накурили мы тут… Семнадцать тысяч студентов, плюс тысяч на сорок архив выпускников. Хоть кто-нибудь да подойдёт.

- Ваши бы слова да богу в уши. – «Костюмчик» тоже дёрнул узел галстука, но этим только затянул его туже. С минуту он терзал несчастный галстук с озверелым выражением лица. – Требования нам спустили ого-го, да ещё эта неслыханная срочность… попробуй управься тут. Вот! Вот, к примеру. Значится в плане позиция геолога-минералога. У вас же минералогический факультет один из лучших по стране, правильно? – Он хлопнул рукой по одной из стопок, выбив из неё кучу пыли. - Не из худших, это уж как минимум. Так. А начинаем выбирать – и что мы имеем? Три четверти элементарно не проходят балльный ценз! Половина из остальных отсеивается по личным делам – конфликтность, безынициативность, асоциальность, ещё что-нибудь. Из оставшихся снова-таки половину вымарываем по совершенно уж нелепым причинам – то родители в Алабаме живут, то судимость за кражу мотоцикла, то протез на ноге стальной и человеку в самолёте летать нельзя… В итоге из условных ста остаётся человек шесть-семь, из них в течение вечера мы ухитряемся не найти ровным счётом ни-ко-го. Кто в командировке, кто в отпуске, кто работает на фирме-однодневке, нигде толком не зарегистрированной, кто едет с работы по каким-то неизвестным бирюлёвским долбеням. Один Кожевников Виктор, год выпуска позапрошлый, факультет ГИМ, холост, беспартийный, кое-как подходит под наши требования к минералогу и при этом находится в поле зрения – и того на даче у родителей, в дохлом посёлке на два дома, куча наших людей ищет как ребёнка в Диснейленде уже четвёртый час. Ни ответа, ни привета. И так – буквально с каждым кандидатом. Как тут можно работать?

- А вы не переживайте. – Ректор помахал зажатой в кулаке пачкой таблеток, выковырял оттуда одну, сглотнул не запивая. – Не стоит. Знаете же, что ничто у нас не делается точно в срок и строго по плану. Сроки растянут… Требования снизят… Ещё и смету накинут. Найдёте вы своего минералога, никуда он от вас не денется. И остальных найдёте. «Будет день – будет и пища». Экклесиаст, кажется, если правильно помню. Зачем волноваться попусту?

- Аристарх Самойлович, - очочки на костюмчике, казалось, подёрнулись лёгкой дымкой от возмущения, - вы, возможно, не понимаете. Я не хуже вас осведомлён о всегдашней российской манере решать проблемы, но это указание – оно спущено с такого верха… Меня распнут. Мне проще самому прикинуться минералогом, чем до вечера его не найти. Осознаёте вы масштаб… э-э… трагедии? Это будет конец карьеры, уж как минимум. А вы мне – Экклесиаст.

- Тогда ищите. – Брови Маркова ещё выше поползли вверх, веки устало прикрылись, и вдруг стало видно, как он, в сущности, вымотан происходящим. – Архив я вам предоставил. Сотрудники проинструктированы, они вам всемерно помогают… да ваши люди особо и не стесняются, прямо скажем. Так что все факторы успеха у вас есть… - Он слегка повернул голову. - Да вот же. Артём Вадимович, вот стоит молодой человек – Лосев, правильно? – это же к вам очередная кандидатура, как я понимаю.

- Действительно, оптика доставили, - спохватился тот, кого назвали Артёмом Вадимовичем, - а мы тут разговоры разговариваем. Ну что же, Лосев, давайте знакомиться, так сказать, предметнее.

Он выбрался из кресла и во вполне благожелательной манере протянул мне руку. Я пожал, причём постарался помять её посильнее – мне не очень понравилась фраза о том, что меня доставили, как какой-нибудь батон колбасы. Кисть у парнишки, впрочем, оказалась довольно крепкая.

- Разговор у меня к вам намечается обширный, - начал Артём свет Вадимович, помавая руками, - а потому для начала давайте-ка выпьем чаю. Любите чай? Ну и чудно, я тоже. (Ужасно не люблю, когда такие вот дрищеватые молокососы начинают вести себя, будто они в два раза старше и в три осанистее, с этаким апломбом Лучано Паваротти перед урюпинским областным хором. Пусть даже они по должности имеют на это право – не люблю). Где-то тут у нас был чайный сервиз, и даже неплохой… Всё погребено под этими «делами», будь они неладны. Ага, вот он. Иван Филиппович, будьте добры… - это он методисту. Тот исчез мгновенно. Дисциплина, ничего не скажешь. – Напитком нас, стало быть, обеспечат. Ну, а пока он готовится, мы с вами успеем немного поговорить о вещах абстрактных и о вещах конкретных… Может быть, даже слегка для вас неожиданных… Например, о таких. Можете ли вы, Максим Борисович, назвать себя патриотом? Человеком, который любит свою страну и готов идти ради неё на определённые неудобства, даже, скажем так, на жертвы?

Вот обожаю такие вопросы. Скажешь «нет» - вроде как сволочь последняя. Скажешь «да» - тут же, немедленно тебе озвучат список жертв, на которые тебе пользительно было бы пойти ради процветания нашей горячо любимой родины.

Отвечать, впрочем, не пришлось. Артём свет Вадимович разливался соловьём дальше.

- Как вы, наверное, догадываетесь, Максим, я представляю интересы учреждения, которое… м-м-м… скажем так, в некоторой степени отвечает за поддержание законности и правопорядка на территории нашей страны.

Я кивнул. Ещё бы тут не догадываться.

- Конечно, задачи подобной сложности и ответственности не могут выполняться только нашим учреждением. Есть и другие… не менее серьёзные. Их немало, и я даже не могу поручиться, что тесно знаком с их деятельностью. Это естественно, у нас вся работа построена на некоторой… э-э-э… непубличности. Непубличность эта, конечно, создаёт нам определённые трудности… хотя и достоинствами некоторыми обладает, да… но с этими трудностями можно бороться. Главная трудность у нас совершенно в другом. Нет, не в финансировании, как вы, может быть, подумали – с этим у нас, слава богу, проблем нет, на безопасности экономят только идиоты, а там – Артём свет Вадимович показал, где – сидят далеко не идиоты. Очень не идиоты! Главная наша проблема – нам не хватает толковых сотрудников, и особенно – толковых молодых сотрудников. Которые могли бы, так сказать, идти в ногу со временем и даже где-то в чём-то его опережать. Вот в чём дело. – Артём свет Вадимович заложил изящный пируэт ножкой и как-то вдруг оказался прямо напротив меня, внимательно заглядывая, казалось, на самое глазное дно, причём с каким-то неуместно жабьим выражением лица. Как на в меру съедобного комара. – А? Что скажете?

Что тут сказать, подведён к нужному месту я был очень чисто и профессионально. Родине тяжело – Родина нуждается в молодых специалистах – давайте ей поможем – осмотримся прямо сейчас, нет ли среди нас в кабинете молодого и грамотного специалиста? Ах, есть? Прекрасно! Прямо рука тянется сесть и написать заявление о приёме в доблестные органы. Однако же, господа, не слишком ли мы форсируем события?

Я попытался откашляться – получилось очень неубедительно – и как можно более солидным, а на деле почему-то безобразно козлиным юношеским дискантом вопросил:

- То есть вы сейчас предлагаете мне… Вернее, не предлагаете, а намекаете… Ну, то есть как намекаете – не намекаете, конечно, а прямо выражаете… осуществляете… То есть вы хотите, чтобы я… и вы… ну, не лично вы, а вы вообще… Если я правильно интерпретирую…

Артём свет Вадимович прервал мои мучения с плотоядной усмешкой, не казавшейся сейчас уже почему-то ни жабьей, ни неуместной:

- Вижу, вижу, Максим Борисович, какая ужасная мысль вас посетила. Вы, конечно, вообразили себе, что всё, что происходит сейчас с вами – вульгарная и пошлейшая притом вербовка, так ведь? И сейчас вам мучительно трудно выбрать между желанием честно помочь своей стране – а почему бы и нет, в конце концов? – и нежеланием вступать в ряды кровавой гэбни или как вы там ещё нас внутренне называете… Можете не мучиться так, а то прямо смотреть на вас жалко. Суть моего предложения совсем не в том, чтобы влиться в наши дружные, но малосимпатичные вам лично ряды. Пока, во всяком случае.

Уф. И на этом спасибо, как говорится.

… - Ведь человек, если он этого хочет, вполне может приносить пользу государству, и не являясь членом всем известных государственных учреждений.

Так, я не понял, а это что? Мне предлагают банальное стукачество?

- Гораздо больше пользы он иногда может принести, являясь членом неизвестных государственных учреждений, - со вкусом закруглил Вадимыч и сделал паузу, желая, очевидно, оценить эффект от своих слов.

Эффект присутствовал. Эффект непонимания.

- Неизвестных? – тупо переспросил я.

- Именно. В настоящий момент правительством создаётся структура, не аффилированная ни с одним из существующих ведомств. Вещь, так сказать, в себе. Собственно, даже в правительстве о ней будут знать далеко не все, так, некоторые допущенные, не больше. Максим Борисович, я вполне официально предлагаю вам стать сотрудником Отдела по изучению корреляционных девиаций, процессов и артефактов – ну, это, конечно, несколько тяжеловесно звучит, но название мы отшлифуем, да это и не главное... Отдела по изучению сверхъестественных явлений, если вам так удобнее. В самом вульгарном и примитивном его понимании. Барабашки, экстрасенсы, инопланетяне и прочие предметы, которых нет, не было и быть не может – это теперь, вы будете смеяться, предмет вашего самого пристального научного интереса. Со всем прилагающимся набором информационных, технических и организационных средств. Вот и всё предложение. С этого момента, - он любезно вложил чашку чаю в мои внезапно одеревеневшие пальцы, - можете начинать определяться.

Я сидел на расчищенном от завалов кресле и пил чай. Замечательно вкусный, к слову уж сказать.

- Собственно говоря, идея далеко не нова. – Артём Вадимович расхаживал по кабинету и шумно отхлёбывал из дымящейся пиалы. Все приборы, включая сахарницу с коричневым кусковым сахаром, напиленным в форме причудливых фигурок, были бесшумно организованы всё тем же Каплунским. Вот уж не ожидал… - Идея, можно сказать, носилась в воздухе, и довольно-таки давно. В области искусства одно время она была даже довольно популярна. Фильмы, пьесы… Сериалы там разные… А уж литературы на эту тему существует – просто тонны. Но – ничего конструктивного, ничего. Всё на уровне «хи-хи-хи, а представьте, что Петька Сидоров – вампир». А ведь вопрос требует изучения. Не потому, что он серьёзен, нет. А потому, что он вообще существует как вопрос. А раз существует вопрос – значит, существует и ответ на него, один или определённое множество. И нам этот ответ – или ответы – нужно знать. Ах, Максим Борисович, вы не представляете, какая это вредная и болезненная в самом общегосударственном смысле вещь – один малюсенький вопрос, на который нет ответа! Из него может развиться что угодно. И пока есть хоть сколько угодно малая, но ненулевая вероятность, что один из вариантов ответа нас каким-то образом не устроит… Ну, вы понимаете. Да что я вам о вероятностях рассказываю – вы же, собственно, математическую теорию лучше меня знаете! Я вас поэтому и приглашаю. Видите ли, никто особо не знает, какого рода задачи придётся решать будущему Отделу. Соответственно, о принципах его комплектования ни у кого нет ни малейшего понятия. А то бы мы набрали, конечно, из своих, да и дело с концом. – Тут он с досадой выдвинул челюсть, припоминая, видимо, некие обстоятельства. – Да ещё и спешка эта… Вы думаете, почему мы в гостях именно у Аристарха Самойловича? При строжайшем запрете посвящать не то, что гражданских, а вообще посторонних? Потому что мы совершенно не знаем, кто нам нужен. Может быть, физики-химики. Может быть, наоборот, теологи и философы. А может быть, учителя физкультуры. Кто знает. Поэтому мы привлекаем специалистов в самых разных областях. Вот вы – оптик, и, говорят, неплохой, поэтому привлекли и вас. Инженеры, историки, фармацевты – где их всех набрать в таком количестве и так срочно? А у Аристарха Самойловича это всё под рукой. Он наш давний сотрудник, не раз выручал нас в разных деликатных ситуациях… (Брови мои поползли вверх, но, спохватившись, я тут же убрал гримасу удивления с лица). Сами видите, сколько дел мы здесь уже перелопатили. Кстати, и не только мы, и не только здесь – мои коллеги сидят сейчас среди точно такого же беспорядка в ректоратах других вузов, в отделах кадров крупных предприятий… ещё в нескольких местах… Задача трудная, но я думаю, мы сможем завершить комплектацию отдела до завтра.

- Как до завтра? – переспросил я, поперхиваясь чаем.

Свет Вадимыч посмотрел на меня.

- Очень просто, до завтра, - ответил он спокойно и даже несколько удивлённо. – Максим Борисович, ну вы же умный человек! Подумайте сами – если бы нам не нужно было организовать всё в кратчайшие сроки, зачем бы нам нужна была вся эта суматоха? Зачем ловить вас на улице, как в дешёвых, извиняюсь, боевиках, зачем везти сюда? Да прекрасно бы всё организовалось в другое время и в другой обстановке! Без нервозности вот этой, без суеты… Сели бы, обдумали критерии поиска, наметили круг кандидатов… И встретились бы с вами уже в совершенно других обстоятельствах. А может быть, и не встретились бы, уж простите за откровенность. Как знать? Может быть, к тому времени выяснилось бы, что нам нужны совсем другие специалисты и в совершенно непредусмотренных нами областях.

(Спасибо тебе, Родина, - с чувством подумал я. – Я, конечно, очень рад и горд, что ты во мне нуждаешься, но иногда ты даёшь это понять таким способом, что уж лучше бы не делала этого совсем…)

- Но, - продолжал тем временем свет Вадимыч, поднимая палец, - сейчас мы имеем то, что имеем. А имеем мы с вами только одно: сказанное сверху слово «надо». А слово «надо» с такого верха… Это, я вам скажу, настолько могучая и непредсказуемая вещь, как бы вам передать... Это даже не обезьяна с гранатой в руке. Это обезьяна, к которой гранату привязали верёвкой, выдернули чеку и дали в руки инструкцию. И за оставшиеся четыре секунды обезьяна, если хочет выжить, должна выучить русский язык, прочитать инструкцию и эту гранату суметь обезвредить. И так - каждый день. И это хорошо ещё, если инструкцию дают.

Свет Вадимыч ненадолго замолк, видимо, припоминая связанные с этим примером эпизоды и обстоятельства. В образовавшейся паузе у меня появилось и успело окрепнуть убеждение, что суровые будни работников спецслужб уже не манят меня так, как в детстве после просмотра «Ошибки резидента». И что Родина, пожалуй, в данном конкретном случае вполне может обойтись без меня.

- Так как? – после некоторой паузы осведомился свет Вадимыч. – Определились?

- Определился, - заявил я решительно.

- Прекрасно. Тогда упомяну ещё только один момент. Как видите, у нас тут небольшой цейтнот… и мы решили слегка подстраховаться. Немножко склонить чашу весов в свою сторону, так сказать. При выходе из кабинета на столе у Ивана Филипповича вы найдёте два документа. Один – приказ о зачислении в штат Отдела по борьбе… тьфу ты, чёрт, по исследованию! С ума они меня сведут! В общем, вы поняли – Отдела, название ещё подшлифуем, это не главное. А второй – приказ о призыве на срочную воинскую службу гражданина такого-то, прямо с сегодняшнего числа. Вы же военнообязанный, правильно? Пункт третий статьи двести девятой… В любое время, с любой должности, в интересах государства. Так вот, если первую бумажку вы не подпишете – вторую по закону вы подписывать не обязаны.

Такой ласковой улыбки на лице Филиппыча я не видел ещё никогда.

- Если не захотите быть нам полезным лично – будете полезным опосредовано. Наглядным примером, так сказать. Снимем про вас небольшой фильм, такой, знаете ли, агитационный, в духе модных у молодёжи коротких роликов – крупным планом грубые пальцы, чистящие картошку, сзади дощатые бараки, низкое приполярное солнце… Такой перспективный учёный – и вдруг не смог устоять перед суровой армейской романтикой, барышни плачут, пенсионеры млеют! Кому надо, тот поймёт, конечно. Возможно, даже и к лучшему, если вы вдруг заартачитесь – остальные в подобных ситуациях посговорчивее будут… – Артём свет Вадимович, очень довольный собой, поднялся с подоконника, чтобы церемонно провести меня к выходу. - Что ж, если вы и вправду определились, не буду вас больше задерживать.

Не успел я ни слова сказать в ответ – хотя слов у меня, честно говоря, в тот момент никаких и не было, - как вдруг в лице свет Вадимыча произошла решительная перемена. Всё выражение довольства мгновенно сползло с него, а на его месте изобразилось вдруг громадное удивление. – Позвольте. А это кто?!

Взгляду его – а затем и всеобщему - открылся Совухин, он же Сычухин, выпученными глазами взиравший на происходящее из-за кадки с фикусом.

- КТО ЭТО? – повторил Артём Вадимович тихим, но страшным голосом, обводя взглядом кабинет. Под этим взглядом присутствующие мгновенно обратились в соляные столпы.

Всем вдруг стало ясно, что при совершенно секретной беседе совершенно непонятным образом присутствовал человек, к оной беседе не имеющий ни малейшего отношения. Совухин-Сычухин, ухитрившийся за всё это время не выдать своего присутствия ни единым звуком, теперь бросил попытки слиться с обоями и только ковырял фикусную кадку носком башмака. В комнате повисла гробовая тишина.

- Та-а-ак, - протянул наконец зловеще Иван Филиппыч. – И что мы теперь будем с… этим… делать?

«Вывезти за город и расстрелять проклятую тварь», -явственно читалось в его интонациях.

- Это кто? – осведомился ещё раз Вадимыч, будто предыдущих разов было недостаточно.

- Это Сипухин с физфака, наш студент, - неожиданно отозвался из своего кресла ректор. Надо же! А я-то думал, он в универе в лицо разве что кассира знает. – Пятый курс, кафедра ЭПМ. Вратарь нашей гандбольной команды, очень перспективный, между прочим. Такие вещи в рамке творит! В среде болельщиков мало известен по фамилии, больше как «Пух».

- Точно! – подскочил Филиппыч. – Я ж его, подлеца, парты с утра красить поставил! А он эвон где! Шпионит, значит!

- Всё уже покрашено давно, - пробурчал «Пух». – Можете сами проверить.

- А тумбочки?

- И тумбочки.

- А каёмочки?

- И каёмочки.

- А…

- Да реально всё покрашено, Иван Филиппыч, чего вы ко мне привязались? Я уже домой хотел уходить, вообще-то. А тут вы со своим Лосевым…

- Я?! Со своим? Это ещё нужно разобраться, чей он! И посмотреть, уж не вдвоём ли вы всё это запланировали, голубчики? Виданная ли вещь…

- Иван Филиппыч, ну что вы, в самом деле!..

Артём Вадимович, казалось, не слышал всей этой перебранки. Он сосредоточенно покусывал авторучку, хмуро косился на спорящих. Остальные растерянно молчали. Что делать, было решительно непонятно.

- Как вы здесь оказались, Сипухин? - наконец осведомился Вадимыч неприятным тоном. – Надеюсь, вы понимаете, что присутствовали при разговоре, который к вам не имел ни малейшего отношения?

- Так мне сказали Лосева доставить, - заявил Сипухин нервно. – Я и доставил. А потом нас вместе внутрь завели. А я что? Я ж не знал. Мне и неинтересно было совсем, если что. А если что, так я и расписку дать могу. Ничего не слышал, ничего не видел и всё такое.

Вадимыч, казалось, его не слушал. Всё так же хмурясь, он принялся сосредоточенно копаться среди папок и, найдя в конце концов искомую, погрузился в её содержимое. Все почтительно ждали.

- Ну, так что же вы, Сипухин? – наконец облегчённо выговорил Вадимыч, поднимая глаза от папки. – Электромеханика, средний балл четыре сорок восемь, две самостоятельных публикации, планеризм, гандбол, по здоровью ограничений нет. Да вы практически наш кандидат, Сипухин! Как мы вас в первый раз прохлопали, я не понимаю?

- У него ограничение по зрению, - грустно отозвался опять-таки ректор из недр своего кресла. По-видимому, своих студентов, хотя бы гандболистов, он знал всё же получше, чем мне представлялось. – Там отдельный вкладыш в конце, медкомиссия была сторонняя, не успели по правилам в дело оформить.

- Действительно, - Вадимыч уже вертел в руках коричневатый листок, - минус три… Ну, это и не страшно, я полагаю - мы же не в снайперы его готовим, в конце концов. Замечательно! Вот всё и разрешилось. Всё сказанное в этой комнате, Сипухин, теперь относится и к вам. Слышите? Вы же всё прекрасно уловили, я так понимаю? Потрудитесь завтра вместе с Лосевым прибыть в место, которое будет указано вам в сопроводительных документах. Это будет лучшим решением. Всё, совещание окончено! – и Вадимыч решительно выпроводил меня и потерявшего дар речи Сипухина из кабинета и захлопнул за нами дверь. Из-за двери донеслось: - А мы продолжим наши изыскания. Оптик и механик у нас тоже теперь есть, это чудесно. Осталось заполнить восемь пунктов. Иван Филиппович, так что у нас там всё-таки с Бауманкой?..

Я осторожно, под руку, довёл Сипухина до скамейки. Он долго сидел, не произнося ни звука и уставясь в одну точку широко раскрытыми глазами. Через несколько минут он тихо произнёс только одно слово. По смыслу оно было схожим со словом «фиаско», но я, пожалуй, не буду его здесь воспроизводить.

Домой я попал уже поздним вечером, часов после девяти. (Пуха пришлось транспортировать на себе до самого Коптево, где он обретался – бедолага вообще утратил навыки передвигаться самостоятельно, его первая же машина сбила бы. Ближе к дому он понемногу пришёл в себя, но не произносил ничего, кроме длинных и очень затейливых ругательств). Вернувшись, я совершенно автоматически сунул купленный у подъезда кефир в холодильник. Нажал кнопку чайника. Раздёрнул шторы. И повалился на кровать, ошеломленно глядя в потолок.

Потолок белый. Окно квадратное. Небо за окном тёмно-синее. Волга впадает в Каспийское море. В России существует отдел по изучению внеземных цивилизаций.

Ладно, придираясь к словам – пока не существует, а только организовывается. Но ведь суть-то от этого не меняется. «Мама дарагая», как говаривал один телеперсонаж…

Нет, если вдуматься, ничего необычного в этой мысли не было. Изучает же человечество кольчатых червей или ритуальные пляски патагонских шаманов. Если уж ему, человечеству, так нравится набрасываться с линейкой и микроскопом на все доступные ему явления природы – чем хуже внеземные цивилизации всего остального? В этом смысле разглядывание «рисунков на полях» ничуть не менее странное занятие, чем «исследование влияния процентного содержания цинка в гипоталамусе императорского пингвина на продолжительность и агрессивность активной фазы спаривания» - а ведь подобный бред я только вчера видел по «Дискавери», и лощёный дядя в многомиллионной лаборатории с дрожью в голосе рассказывал, что над проблемой цинка в гипоталамусе бьётся весь их научный коллектив. «Мы посвятим жизнь этой проблеме», - сказал он ведущему, и по обилию «маков» на столах и складкам за ушами у персонала видно было, что да, – посвятят.

Поэтому ничего удивительного, что руки нашей позитивистской науки дотянулись наконец и до потусторонних явлений. Занятно, наверное, это должно выглядеть на практике… «НИИ гадания, герменевтики и андроидостроения». Доцент Петрова, подготовьте доклад по эксцентриситету кругов в Нью-Гэмпшире за январь. Стажёр Иванов, с вас график плотности поля психических девиаций в Западном Бирюлёво. Что значит «не готов»? Потрясите отдел левитации, пусть быстрее присылают данные. Отдел барабашек должен наконец закончить квартальный отчёт, чего вы с ним так долго копаетесь? А доцент Гадюкин, когда вернётся из отпуска, пусть возьмётся за древнетибетские захоронения. Да, я знаю, что за них никто не хочет браться, но кто-то должен выполнять научный план, тема, в конце концов, ёмкая, перспективная…

Тьфу.

Я потянулся на скрипнувшей кровати. Неужели в действительности всё будет выглядеть настолько банально? Или только так он и должен происходить, всякий процесс познания – методично, скрупулёзно, безо всякой там романтики, без щупалец, бластеров и коварных большеголовых арктурианцев?

Скучно, барышни. А ведь когда-то, между прочим, я совершенно точно представлял, как это всё должно выглядеть. Как и все остальные, когда им исполнится лет семь-восемь…

Огромное, ослепительно белое помещение со множеством ламп и мерцающих экранов. Пространство разделено невысокими перегородками на ряды клетушек, в них сидят и между ними снуют молчаливые высоколобые люди в белых халатах и с логарифмическими линейками в кармашках. (Логарифмическую линейку, впрочем, я себе представлял тогда очень туманно, хотя слово такое уже где-то слышал). Все столы во всех клетушках заставлены непонятными приборами и приспособлениями, где-то что-то искрится, откуда-то валит разноцветный дым. Потолка в здании как бы нет – стены уходят прямоугольным тоннелем прямо в звёздное небо. В нём мерцает Большая Медведица.

Одну из стен полностью заменяет многометровая стеклянная панель. За ней угадываются внутренности ещё одного огромного помещения – чего-то вроде лётного ангара. В центре ангара высится непонятных очертаний махина, полностью скрытая под белым полотнищем с многочисленными предупреждающими надписями. Махина притянута к полу ремнями. Вокруг махины ходят люди в комбинезонах, люди в скафандрах и люди в паучьих клубках проводов. Под ногами мелькает всякая самодвижущаяся техника. В воздухе висит атмосфера сосредоточенности, секретности и причастности к чему-то очень значимому и важному – все работают над одним делом, все спокойны, собраны и очень-очень компетентны. Внезапно на заднем плане раздаётся жуткий грохот – ворота ангара распахиваются, и в них вкатывают повреждённый, но вполне ещё исправный межпланетный корабль. Корабль дымит и посверкивает расстроенными полупотухшими лазерами – это следствие встречи с негуманными силами ПВО Забайкальского военного округа…

(Позже, классе в седьмом, я впервые посмотрел «Звёздные войны» и с грустью подумал, какие нечеловеческие отступные можно было бы слупить с Голливуда, догадайся я тогда на всякий случай запатентовать свои невинные подростковые фантазии. А так – всё сгинуло в алчных лапах тамошних кинодельцов совершенно ни за грош. Где справедливость?)

Да, в розовом детстве это легко можно было себе представить. Но – сейчас? Допустить, что в реальной жизни можно идти по улице – и за хлебным ларьком увидеть ангар с антеннами и резервную полосу для посадки звездолётов?

Увы, розовое детство давно прошло. Я прекрасно понимал, что для реального существования подобной организации нужны совершенно невообразимые силы и средства. Тем более невообразимые в нынешней России, где для расходования «икс» средств на какие-то государственные нужды понадобится ещё три или четыре «икс» на всяческие разрешения, согласования, пропихивания и просто откровенное воровство. Даже если не брать во внимание наши вечные бардак и мздоимство, всё равно на функционирование подобной организации в том виде, в котором она существовала у меня в голове, понадобился бы бюджет доброго Красноярского края, да ещё, может быть, и с Алтайским в придачу. Это было попросту нереально. И уж тем более нереально было бы сохранить запуск подобного проекта в тайне. А ведь сейчас о нём, судя по всему, практически никто не знает…

Я разочарованно сморщил нос. Надежды на внезапное осуществление подростковых мечтаний неумолимо разбивались о суровые цифры бухгалтерских расчётов.

Не может страна позволить себе подобных кунштюков. Не-мо-жет.

Или всё-таки?

Вот хлопнул Президент по столу ладонью: хватит воровать, ребята. Хватит! Взял за шкирку советников по экономике: а ну-ка, верните в страну оффшорные счета! Погрозил пальцем толстопузам с министерскими портфелями: завязывайте, парни, с частными поместьями и коллекциями яхт! Мне деньги для дела нужны. Содержим же мы, в конце концов, космодром Капустин Яр, Тихоокеанский флот и скульптора Церетели. Неужели не найдётся у нас в закромах металлических кружочков и бумажных прямоугольников на скромный двадцатиэтажный полированный небоскрёб «КГБ – Галактик инкорпорейтед»? Чтоб сидели там умные люди и ответ дали Президенту, какие такие пироги нам готовят полосатые друзья с Альфы Эридана?

Ну, ведь может же такое быть!

Щёлкнула кнопка чайника. Из углов комнаты медленно проступила окружающая реальность.

Вот это размечтался…

- Очнись, товарищ Лосев, - сказал я вслух самому себе. – Эти люди сорок лет «АвтоВАЗ» до ума довести не могут. Банальный конвейер по выпуску консервных банок на четырёх колёсах. А ты – «гравилёты», «бороздят», «Большой театр»… Мечтатель фигов. Манилов Эм Вэ. Блин.

Покряхтев, я встал. Выпил непонятной бурды под названием «Ячменный колос». Очумело посмотрел в чашку, потом выглянул в окно. На другой стороне улицы наливалась оранжевым неоном вывеска рыбного магазина. Всё было совершенно обыденным и не предполагало никаких чудес – ни сейчас, ни в обозримом будущем.

- Поживём – увидим, - философски сказал я, подводя черту под размышлениями, и стал собираться. Пришельцы пришельцами, а рубашка должна быть выглажена с вечера.

Простите меня, заполярные станции спутникового слежения. В вас, конечно, тоже есть какая-то романтика далёких странствий… где-то очень глубоко. Но встречу с вами, пожалуй, мы отложим на более поздние времена.

Я сунул руку в карман. Достал оттуда «сопроводительные документы» – обычный клочок бумаги, отданный мне в спешке секретаршей. На нём от руки было написано:

Малая Фирсановка

ул. Гоголя, 7

Двадцатое апреля

Двадцатое апреля было завтра.

Глава 2

Утром мы с Пухом встретились на пригородной платформе Курского вокзала, откуда, как оказалось, нужно было добираться до этой самой Малой Фирсановки. Пух спозаранку был мрачен и заспан, но трезв – в том смысле, что рассуждал здраво, держался бодро, и вчерашняя хандра его вроде бы покинула без остатка.

- Приветствую тебя, товарищ по несчастью, - он махнул рукой и тут же душераздирающе зевнул на весь перрон. Оглядел меня с головы до ног. – Ну и вид у тебя…

- Со мной-то что не так? – удивился я. – Я, по крайней мере, выбрит и при галстуке. В отличие от некоторых.

- Во-во, галстук, жилет – а сверху какая-то хламида с карманами и говнодавы со шнуровкой. Полуменеджер, полугрибник. Ты бы уже что-то одно…

- Я должен быть готов ко всему. Вдруг нас прямо сейчас начнут перебрасывать в тыл врага? А этот плащ выдерживает прямое попадание ракетного удара, в нём можно спать, есть, жить, использовать его как парус и как сеть. А ещё на мне майка с Суперменом на всякий случай. Никакие обстоятельства не застигнут врасплох сотрудника суперпуперспецотдела, эге-гей!

- Смотрю, настроение у тебя с утра хорошее, - Пух одобрительно кивнул, снова зевнул, как бегемот. – Принял уже небось чего-нибудь горячительного? Так, для пущей полировки? Сотрудник спецотдела, хи-хи, ха-ха… Поводов смеяться у нас пока не очень-то много.

- Так что ж теперь, плакать, что ли? – возразил я. – Не на каторгу же едем.

- Как знать, как знать. Вот встретят нас сейчас, дадут в руки кайло – и будет тебе… специальный отдел по поиску библиотеки Ивана Грозного. Там и посмеёмся.

- Ради благородного дела помощи науке я готов и кайлом немного помахать, - я подхватил рюкзак навстречу приближающейся электричке и не удержался от шпильки, - ну, а тебе так сам бог велел. И на абонементе в спортзал заодно сэкономишь.

- Чего?! Да я сама стройность и грация!.. – дальнейший вопль Пуха заглушил грохотом налетевший состав. Двести пятьдесят дачников внесли нас внутрь, и мы без дальнейших препирательств двинулись навстречу судьбе. Ну, или просто двинулись на юго-запад, если считать, что судьбы не существует.

Малая Фирсановка оказалась четвёртой или пятой станцией за кольцевой. Ничего необычного, станция, каких тысячи. Обшарпанная платформа, будка кассы, стенды с расписанием. И чудовищные заросли деревьев, нависающие над железнодорожным полотном с обеих сторон. На зелёных нарождающихся листиках уже лежал несмываемый слой пристанционной копоти.

Кроме нас, на станции не было больше ни души.

- Не шибко популярное место, как я погляжу, - покачал головой Пух, глядя на пустой перрон. – Так и ломится народ в эту самую Фирсановку.

- Не вечно же тут никого нет, - возразил я. – Кто-то здесь да живёт, раз уж станцию построили. Пошли.

Мы двинулись вглубь зарослей по обнаружившейся тропинке. Шум деревьев скоро стих, и под ногами с особенным смаком захрустело и зачавкало.

- Кто так строит? – пропыхтел Пух через десять минут. Он уже основательно взмок, а стена зарослей и не думала кончаться. – Идём и идём. Не могли станцию поближе к цивилизации перенести? Мы скоро на параллельную ветку железки выйдем, честное слово. Макс! Ты там никуда не провалился часом, чего умолк? – Пух обернулся и возмущённо всплеснул руками. – Нет, вы посмотрите на него – он ещё и улыбается! Точно квакнул с утра, вот те истинный крест! И с товарищем не поделился…

Я понимал справедливое негодование Пуха, которому было очень неудобно продираться через густые колючие заросли, но ничего не мог с собой поделать. Губы сами растягивались в улыбку. Во мне вовсю поднялось какое-то давным-давно забытое, и в то же время совершенно новое ощущение – будоражащее осознание близкого приключения и своей к этому приключению причастности. Неужели это всё происходит по-настоящему? Так мы когда-то собирались двором «на катакомбы», группками авантюристов просачиваясь на строго запрещённую территорию недостроенной пятиэтажки. Эта смесь риска и азарта настолько чётко легла тогда в складки подростковой памяти, что сейчас, спустя полтора десятка лет, всплыла из неведомых глубин совершенно нетронутой и свежей. Повзрослевший Максим Лосев пробирается по зарослям к своей новой игрушке – и будто бы ничего не изменилось. Тот же запах неведомого, только декорации немного другие, да нет под рукой верного пластмассового автомата. Только вряд ли бы он мне здесь…

Бдыщь!

- Приехали, - раздался голос.

Я с размаху влепился в какую-то преграду. Оказалось, это Пух, пыхтевший впереди, резко остановился.

Нельзя так задумываться, товарищ Лосев. Я отделил себя от Пуха и обозрел окружающее.

- Мы у цели, - изрёк Пух, отдуваясь и опуская рюкзак.

- Э-э, что значит «у цели»? – возмутился я. – Идём, не сачкуем!

Однако Пух был прав. Мы действительно были у цели.

Метрах в ста позади тропка, по которой мы пришли, выскакивала из зарослей прямо на улочку пристанционного посёлка. С одной стороны дороги тянулся унылый бетонный забор, на котором синей масляной краской в полный рост было выполнено, хоть из космоса снимай:

УЛИЦА ГОГОЛЯ

На противоположной стороне лепились вкривь и вкось одно- и двухэтажные домишки, промеж которых торчала кубическая многоэтажная уродина какого-то заводоуправления.

На домике справа от уродины висела табличка «Гоголя, 5». На домике слева – «Гоголя, 9».

- Нам сюда? – сказал Пух неуверенно, показывая на здание.

- Похоже, - согласился я. – Пошли…

Здание заводоуправления было отделено от дороги перекошенной оградой из неровно сваренных металлических листов. В ограде виднелась дверца. Против опасений, дверца оказалась незапертой.

Войдя в неё, мы оказались не во внутреннем дворе, как могли бы ожидать, а в узком коридоре из опять-таки сваренных железных листов. Коридор, судя по конфигурации, огибал здание и уводил куда-то вглубь. Мы опасливо двинулись по нему.

Коридор, пару раз задумчиво изогнувшись, метров через двести привёл нас к такой же дверце, как та, через которую мы вошли. За дверцей стоял непонятный шум, интенсивность которого нарастала. Я взялся за ручку. Ручка подрагивала.

- Если там Нарния, ничуть не удивлюсь, - пробормотал я и потянул ручку на себя.

За дверцей нам открылся обыкновенный плохо асфальтированный тротуар – мы вышли на параллельную улицу. «Улица Калединская», прочёл я указатель на фонарном столбе. Здесь были такие же дремлющие домишки, как и на Гоголя, но к ним добавилась ещё небольшая пустынная площадь с парой скамеек, а главное – с этой стороны можно было рассмотреть, что к зданию заводоуправления имеется проход, петляющий между разрушенными конструкциями башенных кранов и конвейеров. Все эти грозные машины были недвижимы уже не один десяток лет. Сквозь некоторые из них успели прорости молодые тополя. Стена здания, лавочки вдоль неё и все окружающие штакетники были сплошь обвиты диким виноградом. Наверное, в обычное время это была самая сонная улица в мире.

Но не сейчас.

Вся площадь перед заводоуправлением была заставлена гудящими трейлерами – часть парковалась, часть уже отъезжала, кто-то короткими рывками втискивался в местечко поудобнее. Все дымили, рычали, лязгали и перегавкивались из кабин протяжными взвинченными голосами. Между грузовиками сновала целая куча грузчиков в тёмно-синих комбинезонах и бейсболках с логотипом «W-транспортинг». Все они набрасывались на очередной грузовик, как муравьи на жука-навозника, вскрывали ему брюхо и переносили содержимое куда-то вглубь здания. Туда, надо полагать, следовало попасть и нам. Я поддёрнул ворот и решительно пристроился за рослой четвёркой, азартно волокущей на лямках через пыльный двор неподъёмного вида ящик размером с «Запорожец». Ребята взяли хороший разбег и с хрустом втиснулись в дверной проём, со второй попытки выломав его к чёртовой матери. У меня под ногами проскакала, звеня, ржавая табличка с надписью «Проходная». То, что это проходная, видно было и так – тут же валялась металлическая «вертушка», уже выломанная кем-то ранее.

- Дас дюрхейнандер, - пробормотал Пух из-за моего плеча. – Бардак, по-нашему.

Мы вошли внутрь здания. Там было грязно и затхло. Видно было, что жизнь ушла отсюда уже давно – стены успели покрыться плесенью, уцелевшие стёкла были полузакопчены, отовсюду торчали клочья драной проводки. В коридорах не было таблиц и огнетушителей, в кабинетах – мебели и документов, и во всём здании не было ни единой души персонала. Только грузчики. Зато уж их тут было буквально море.

Грузчики мотались туда-сюда так энергично, что можно было подумать, будто в руках у них не коробки, а мешки с песком, которыми они затыкают невидимую плотину. Сходство, впрочем, исчезало, стоило только присмотреться, - грузы сносились не к одной определённой точке «прорыва», а просто наспех сваливались, где придётся. Уворачиваясь от проносящихся мимо параллелепипедов, мы с Пухом заскочили по очереди в несколько кабинетов и наконец попали в большой зал, который и был, судя по всему, целью всего нашего путешествия.

Когда-то здесь была столовая. У одной из стен виднелись останки кассы и металлических поручней для подносов, в дальнем углу доживали свой век в общей куче несколько перевёрнутых длинных общепитовского вида столов. Пол был в несколько слоёв укрыт газетами с радостными колхозниками и удовлетворёнными доярками. Довершали картину остатки покалеченных вентиляторов, свисающие с потолка.

Посреди всего этого, занимая большую часть зала, могучим Эверестом возвышалась груда коробок, которые, судя по их размерам, не удалось затолкать в другие комнаты. А за ней, ошарашено поглядывая на движение и тихо переговариваясь, жалась друг к другу небольшая группа – десятка три-четыре человек нашего возраста.

При виде нас жужжание внутри группы смолкло. Все головы повернулись в нашу сторону. Нас явно отличили от грузчиков, но никаких действий пока не воспоследовало.

Мы молча просочились внутрь и заняли позицию у противоположной стены.

Во взаимном молчании прошло минут пять. Только куча всё прибывала.

Внезапно что-то произошло. И без того резво сновавшие грузчики вдруг заметались, как тараканы при виде занесённого тапка. Все вместе, финальным усилием, со скрежетом и звоном они втащили в столовую огромную шестиугольную конструкцию, обшитую свежими резко пахнущими досками, загрохотали по лестницам ноги, внизу хором взвыли моторы заводящихся тягачей, захлопали дверцы, через окна, выходящие во двор, столовую заволокло сизым дымом, - и почти мгновенно в здании вместо шума, топота и грома установилась вдруг абсолютная тишина. Только очумевшие от сизого дыма собаки разрывались в соседних дворах да стоял в воздухе странный непрекращающийся шелест – целлофан и упаковочная бумага медленно возвращали себе первоначальную форму.

Мы очумело посмотрели друг на друга.

- Ничего не соображаю, - признался Пух.

- Я тоже, - сказал я.

Непонятно было, что делать дальше. Картина вырисовывалась совершенно смутная. В таком состоянии мы простояли ещё какое-то время, когда Пух поднял палец:

- Слышишь?

- Что?

- Гудки…

В постепенно стихающий лай начали вплетаться новые нотки. Где-то далеко нервно завывали сразу несколько полицейских (пожарных? медицинских?) сирен.

- Зуб даю, что к нам, - сказал Пух почему-то шёпотом.

Зуб, конечно, остался в целости. Пуховы предположения подтвердились буквально через минуту.

Во двор с рёвом и воем влетела сразу целая кавалькада представительских машин. Несколько блестящих чёрных лимузинов, полицейские «форды», фургончики со спутниковыми тарелками на крышах – всё это разбавлялось просто бессчётным количеством коробчатых внедорожников с охраной. Мы не успели ещё отойти от окна, а по коридорам уже посыпались крепкие коротко стриженые ребята в одинаковых костюмах.

Ребята, надо сказать, привели меня в восхищение. Несмотря на свой вполне суровый вид, они не стали выхватывать табельное оружие, орать «всем на пол» и бить присутствующих по почкам. Они вообще вроде бы не слишком обращали на нас внимания, но как-то так сразу само получилось, что я и Пух – при его-то размерах! – были оттеснены к стене, а в центре помещения образовался просторный круг. В круг тут же внесли штативы, треноги, кто-то отрывисто подал команду – и середина зала полыхнула таким нестерпимым светом, что мне пришлось с чертыханиями спешно зажмуриться.

Когда плавающие перед глазами зелёные круги перестали выжигать мозг, я вытер рукавом слёзы и попытался рассмотреть происходящее. Увиденное настолько меня поразило, что я даже чертыхаться забыл.

В центре яркого круга, в окружении многочисленной свиты, людей с камерами и всё тех же крепких парней, от льющегося отовсюду слепящего света закрывался сейчас ладонью…

Нет, я не буду называть его фамилию. Её знают все. Все, кто хоть мало-мальски интересуются отечественной политикой, и даже те, кто ею не интересуются. Жизнь – штука чертовски непредсказуемая, и, привлекая внимание таких людей, никогда не бываешь уверен в последствиях. Поэтому обойдёмся без имён. Назовём его попросту – мистер Икс. Хотя нет. «Мистер Икс» - как-то плоско, претенциозно и звучит слишком по-западному. Господин Иванов. Пускай будет просто господин Иванов.

- Вот это, господин Иванов, и есть в общих чертах наш исследовательский центр, - донеслось до меня чьё-то заискивающее блеянье. – Естественно, ведутся ещё кое-какие финишные работы… Тестируется связь… Решаются какие-то последние мелочи… Но в общем и целом центр готов к выполнению поставленных задач. – Вперёд из свиты высунулся какой-то холёный щекастый дяденька с искусно зачёсанной набок плешью. Щедрым жестом дяденька обвёл столовую, у которой, казалось, от такой наглости сейчас осыплется штукатурка. – Лучшие люди… лучшие технологии… всё, как вы заказывали. Запад будет несомненно посрамлён, можно не сомневаться.

- Гм… Будет посрамлён… Это хорошо, что будет посрамлён… - Иванов, казалось, пытается что-то разглядеть сквозь плотные столбы света. - Ну, технологии – ладно. А где эти ваши лучшие люди? Я ничего не вижу из-за чёртовых камер. И кстати, Дроздов, откуда тут камеры? Вы же говорили, что это полностью закрытый проект. А тут пресса, я смотрю, телевидение… Дроздов!

- Никак нет, не телевидение! – гаркнул мичманским тоном зализанный Дроздов. – То есть телевидение, конечно, но не то. Это наша, ведомственная съёмка – так сказать, для служебного пользования. Материалы потом приложим к отчёту – для наглядности и… вообще… - В ярком свете софитов было видно, как Дроздов мгновенно вспотел. – По западным стандартам, так сказать… для наглядности…

- Для наглядности? Наглядность потом можно и в фотошопе нарисовать. А, Дроздов? – хмыкнул Иванов, и свита старательно грохнула начальственной шутке. – Помнишь? Сочи там, Красная Поляна… Было, было… Так где же всё-таки лучшие люди? Познакомиться хочу. Или тоже в фотошопе рисовать будем?

Я ещё раз успел восхититься ребятами из охраны – вроде только что все были на месте, а прошло полсекунды, и тени в одинаковых пиджаках, что отгораживали нас от центрального круга, как сквозь землю провалились. Обернувшиеся к нам камеры выхватили только оседающую пыль да жмурящихся «лучших людей», никак, очевидно, не подготовленных к такому повороту событий.

«Сейчас всё и рухнет», - подумал я, ещё не определившись, злорадно или печально.

Но всё не рухнуло. Один из «лучших людей» решительно перестал жмуриться и направился к Иванову (по бокам от меня отчётливо лязгнули взводящиеся пружины), на свету оказавшись вдруг коротко стриженой курносой девчонкой.

- Краснопёрова, Александра Львовна! – чётко представилась она взметнувшему брови Иванову. – Криптозоолог. Отличник учёбы. Кандидатка в мастера спорта по настольному теннису. («Камсамолка. Спартсмэнка», -пробормотал сзади меня невидимый Пух). – Привлечена к работе центра… э-э-э… недавно. Рада оказаться в его рядах! Постараюсь оправдать доверие самоотверженной и добросовестной работой! – Краснопёрова пожала Иванову руку и вытянулась во фрунт, явно давая понять, что её часть представления окончена.

- Ну, Краснопёрова… Что сказать – ну, молодец… -Иванов удивлённо покачал головой, отступая на шаг и осматривая «спартсмэнку». Яркие софиты и тонкая блузка, надо сказать, добавляли к осмотру немало оснований. В свите послышались причмокивания. – Вот теперь верю, что всё у нас получится… с такими-то кадрами. Где ж ты таких находишь, а, Дроздов? Кто тебя откопал, красавица?

- Куратор, - на голубом глазу выпалила Краснопёрова, не сводя с Иванова немигающе-честного взгляда.

- Да? Интересно, - Иванов повернулся к Дроздову. – А кстати, кто курирует весь этот… мнэ-э… проект? Кого я должен благодарить за такие кадры?

Увеличивающиеся капли пота на лысине Дроздова были видны даже отсюда.

- Ну-у-у, тут такое дело, - лихорадочно тянул Дроздов, облизывая мгновенно пересохшие губы. – Вертикаль подчинения мы ещё не до конца выстроили… собственно, начальства в общепринятом понимании у центра как бы и нет. Образование. как вы понимаете, совершенно автономное, фактически… - поперёк бровей Иванова легла складка, вызванная, очевидно, мыслью о том, что нечто может не иметь начальства, и Дроздов спешно продолжил, - но есть, как правильно сказала Александра Львовна, куратор… - его взгляд шарил по рядам. Под этим взглядом свита прогибалась, как строй пленных перед эсэсовцем, …- вот! Вот Иван Авдеевич у нас занимается этим делом! – И толпа буквально выплюнула из себя пожилого долговязого полковника с морщинистым деревянным лицом. – Он у нас начальник Краснореченского райотдела полиции, на территории которого мы, собственно, и находимся. Вот он и приглядывает за молодёжью, так сказать, по-соседски…

Иванов внимательно глянул на подполковника.

- Ну что ж, Иван Авдеевич, хвалю. Хорошие кадры растите. Перспективные. Теперь расскажите-ка вы мне вот о чём…

Но о чём Иванову хотелось ещё пообщаться с морщинистым полковником, так и осталось тайной. Сзади тихо тренькнул звонок, и сквозь толпу энергично протолкался один из крепышей с телефонной трубкой в руке.

Иванов сразу помрачнел.

- Да, - коротко сказал он в трубку и довольно долго слушал невидимого собеседника. – Ну, так отговорите её! Нашла время… Уже в воздухе? Тогда задержите, в конце концов. Придумайте что-нибудь, закройте Внуково, закройте Шереметьево… - Ещё минуту он прислушивался, потом в сердцах ткнул трубку крепышу. – Эх, Кондолиза-Лиза… Вот же послал бог имечко, прости господи… Едем. – Он хмуро взмахнул рукой и зашагал к выходу. Вслед за ним потянулась остальная свита. За спиной у меня зашуршало – я оглянулся и с удивлением заметил, что Пух куда-то исчез.

Дурное настроение Иванова, очевидно, передалось и его подчинённым – все исчезали в дверном проёме молча, с сосредоточенными взглядами и уже ничем не напоминали развесёлый цыганский табор, что ввалился сюда несколько минут назад. Один только Дроздов, чему-то ужасно радуясь, расцеловал Краснопёрову в обе щёки, но тут же, словно опомнившись, смутился и ретировался.

Последними исчезли из зала крепыши, дав наконец нам возможность отлипнуть от стен и размять затёкшие руки-ноги, без опасения, что их сразу же кто-то заломает.

Зал опустел. Осталась только гигантская гора коробок и три десятка человек, смотрящих друг на друга совершенно уже обалдевшими взглядами.

- Вот это да, - сказал кто-то негромко.

Да, вот вам и «отдел»… Я невидящим взглядом обвёл картонный курган. Ощущение было ужасным. Опустошающим.

Фиаско.

Гигантский мыльный пузырь – вот что было перед нами. Гигантский четырёхэтажный, облезлый, неухоженный, бетонно-картонный мыльный пузырь.

А с какими надеждами, с какими романтичными мечтами я сюда шёл…

Роботы… Лазеры… Белые халаты…

И какой беспардонной дешёвкой всё это оказалось.

Странно, что я вообще ждал чего-то другого.

В каком-то помутнении я подошёл к одному из ящиков. Сдёрнул цветастый предупреждающий ярлык, рванул на себя хлипкую крышку. Перевернул.

Содержимое с жалобным звяканьем вывалилось на пол.

Швейная машинка «Бразер». Белая, совсем новая.

А следующий ящик?

Набор алмазных свёрел.

Следующий?

Дачный насос.

Следующий.

Дирижёрский пюпитр.

И ещё.

Мазь для прививки деревьев…

Портняжный манекен…

Прожектор…

Слесарные тиски…

Бесперебойник для принтера…

Сувенирная катана…

Кальян…

Я закрыл глаза.

Крах был таким (ощутимым, наглядным) полным, позорным и окончательным, что от стыда хотелось замычать.

Вот они, доступные нам чудеса. Любуйтесь. Вот оно, новейшее оборудование для изучения и покорения иных миров. Свезённое наспех «всё-что-под-руку-попадётся», банальные опилки, чтобы затолкать внутрь криво сшитого бутафорского медведя. Муляж. Вульгарный и бесстыдный. Издав сквозь зубы маловнятное шипение, я опустился на один из выпотрошенных ящиков.

Фиаско.

Нарисованные перед мысленным взором роскошные замки оказались вдруг не стоящими и гроша. Суровая реальность проступила сквозь них, стёрла тряпкой стены, скомкала ажурные крыши. И не было больше ничего, кроме неё. Нужно было забыть всё и возвращаться домой. Закинуть на плечи рюкзак и топать к повседневным делам, к обычной жизни. Подумаешь, детские ожидания не оправдались, делов-то. Но на меня навалилась вдруг такая усталость, что я просто повалился на спину и закрыл лицо руками. В затылок впился угол чего-то острого. Ну и хрен с ним. Пусть впивается.

Я только сцепил зубы. На душе было паршиво. Очень.

Какое-то время я просто лежал. Ничего не хотелось, даже думать.

Потом из ниоткуда возникли дробные шаги.

Хрустнуло - кто-то присел на коробку рядом со мной.

- Меня Алька зовут, - сказал негромкий голос.

Я открыл глаза. На коробке сидела Краснопёрова, а чуть поодаль косил глазом чернявый носатый паренёк.

- Да, я слышал, - сказал я с кривой улыбкой. – Отличница, комсомолка, спортсменка… Ты что, правда криптозоолог?

- Ну да. А что, они должны отличаться как-то от обычных людей?

- Конечно. Очки с большими диоптриями, выцветшие брови и большая книжка о динозаврах в руках.

- Большая книжка у меня и так есть, - улыбнулась она, -даже не одна, вот с остальным как-то… Ты откуда сам будешь?

- ФПУ. В смысле, Федеральный Политехнический. -Пришлось встать и церемонно представиться. - Лосев, Максим Борисович, оптик. Не был, не состоял, не участвовал.

- До сегодняшнего дня, - уточнил чернявый. Подошёл, пожал руку: - Гоша. Металлист.

- В смысле? – удивился я. – Трэш и хард-н-хэви?

- Нет. В смысле – химия сплавов, ковка, обработка… Всё вот это вот про металлы, в общем.

- А-а-а, - сказал я.

- Ну, раз так, - подытожила Алька, - пошли к нам, оптик Максим Борисович Лосев. Будем думу думать. Как мы дошли до жизни такой и что теперь с этим всем делать…

- Пошли, - легко согласился я. В самом деле, не лежать же на ящиках до бесконечности.

Мы вернулись ко всей компании, что расселась кружком на коробках возле окна. Здесь царило молчание. И уныние.

Я обвёл взглядом собравшихся. Да, годы у всех одни и те же – молодёжь зелёная, сопливая…. Никого в возрасте, который называют «зрелым». Ну правильно, кто ж ещё мог клюнуть на сказочку про космические корабли, которые бороздят Большой театр. Парней, пожалуй, больше, чем девчонок... Все какие-то усталые, подавленные. Оно и неудивительно, в общем. У некоторых с собой большие сумки или рюкзаки. Вот это странно. Я всего лишь Пуха подкалывал, но они-то что – действительно к забросу десанта готовились? На Сатурн? Или я чего-то не понимаю? И кстати, где Пух?

- Ситуация примерно такая, - наконец без вступления начал Гоша. – Я скажу, а вы меня поправляйте, если чего не так. Давайте осознаем и просуммируем весь этот, кхгм, горький катаклизм, который нас окружает. Что мы имеем? Все мы здесь были поспешно собраны неким неизвестным лично мне инициатором… или есть такие, кому он известен? Нету. Собраны по причине – или, скорее, под предлогом, - участия в деятельности некоего очень секретного центра. Сфера деятельности которого выглядит уж совершенно фантастически… Здравый смысл говорит, что центра такого нет и быть не может. Но аргументы организаторов были в каждом отдельном случае настолько убедительными, что вот они тут сидят, сорок с лишним человек, и усиленно скребут своими светлыми тщательно отобранными котелками.

Гоша изобразил кислую мину и продолжил:

- А скребут они котелками вот почему. Внезапно выясняется, что весь этот центр, его организационная составляющая, равно как и техническая, финансовая и так далее – одна сплошная лажа. Которая на практике сводится к пустому протекающему помещению где-то на задворках цивилизации и куче коробок с бесполезным мусором, который сюда свезли по остаточному принципу. Кто-то думал, что тут в контейнерах бластеры да скафандры? Зря. Максим – кстати, знакомьтесь, Максим Лосев, оптик - первым убедился, да и мы тут уже успели заглянуть в некоторые - та же лажа, что и со всем остальным. Франкировальные машины, карбюраторы, шашлычницы… Самый нелепый набор оборудования, какой только можно предположить. Знаете, что в этой бандуре? – Гоша показал на огромный контейнер, который затаскивали уже при мне в самом конце. – Ракетоплан, ага? Лингафонный класс. Самый настоящий, парты, наушники, полный комплект. Прямиком из семидесятых годов. Его при мне разгружали, обшивку отодрали, я успел посмотреть… Думал, померещилось… Что ещё раз нам показывает, что с самого начала ни о какой серьёзной комплектации «отдела» и речи не шло. Свозили что попало, бросали как попало. Сплошная бутафория. Чтобы перед товарищем Ивановым можно было отчитаться о проделанной работе и радостно поставить галочку в графе «оплачено».

- Но Иванов-то хоть не бутафорский был, - проворчал сбоку рыжий малый, поправляя квадратные очочки.

- Иванов - да, самый настоящий. Но легче нам от этого? Да ничуть. Иванов побыл и уехал на лимузине в сверкающие дали, а мы остались здесь. Непонятно где, непонятно на каком основании и с непонятными перспективами.

- А чего тут непонятного? – возразил рыжий. – Раз всё вокруг сплошная бутафория, то ноги в руки, на электричку – и по домам. Чего сидеть? Забудем этот день, как страшный сон, завтра снова кто куда, по своим привычным адресам. На живого Иванова посмотрели – и то ладно. Жалко, я сфотографировать его не догадался, было бы что знакомым показать.

- «Сфотографировать»? Да ты телефон не успел бы достать, тебе архаровцы эти тут же руки бы пообрывали, -хмыкнул Гоша. – Видал, как работают?

- Видал…

- На редкость шустрые ребята. Так что, господа несбывшиеся коллеги, вот и весь концерт. И никаких тарелочек, и никаких чудес.

- Ну, так не о чем и переживать. Валим отсюда.

- Вадим, а ты не боишься, что пропустишь сейчас главное приключение в своей жизни? – спросил чей-то голос.

- В смысле? – удивился рыжий.

- В прямом. А вдруг это всё – по-настоящему? Вот это вот всё, что мы видим – и есть начало отдела по изучению потустороннего чего-то там? Просто началось всё, как всегда у нас – с бардака. Где-то не то завезли, там-то не дали нужных инструкций, кто-то это всё не проконтролировал… Бюджет провис, нужный специалист заболел… ну, по традиции. У нас же по-другому не бывает никогда. А может, дать ему срок – оно всё и наладится? Инструкции перепишут, бюджет добавят, Дроздова выгонят нахрен и найдут нормального руководителя. И завезут сюда наконец что положено, и займутся чем надо. Тебе не будет обидно тогда? Если ты уйдёшь, а это окажется твоим шансом побывать в мечте?

Я испугался, что ни с того ни с сего начал говорить вслух. Пока не сообразил, что понятия не имею, что рыжего в очках зовут Вадим.

Я оглянулся. Говорил незнакомый мне плотный невысокий парень со светлой шевелюрой. Он продолжал:

- Ты же не просто так сюда приехал. Как и каждый из нас. Да, надавили, да, сделали выбор за тебя. Но если бы тебя на целину заставили ехать или лес в Коми валить, ты же не доехал бы, правда? Удрал бы в аэропорту, с электрички спрыгнул бы… Накатал бы возмущённые письма – в полицию, в газеты, в соцсети. Мол, живого человека забирают, беспредел, террор, не в тридцать седьмом живём! А ты – не стал. И никто из нас не стал, заметь. Все здесь, все в кучке сидят, гениальные мозги напрягают… «лучшие люди страны». Хотя каждый нашёл бы, как четырьмя лапами упереться. А всё – знаешь, почему?

(Да, кстати, а почему?)

- А потому что интересно стало. Потому что каждый в детстве мечтал все загадки разгадать. На Марс полететь, пирамиды раскопать, от «тарелки» лично отпилить кусочек и повесить над камином… Это всё проходит, конечно. Со временем понимаешь, что выкопать на даче погреб под картошку для тебя лично нужнее и важнее, чем раскопать хоть всю ацтекскую культуру целиком. Но может, не до конца оно проходит? Если мы тут сидим, не уклонились, не разбежались – значит, неизвестные дяди собрали всё-таки правильных людей? И может, есть смысл дождаться, чем всё закончится? Ведь есть же одна десятая или одна хоть какая-нибудь, что это всё всерьёз затевается. Ну, не бесплотные духи же нас завербовали. Такие же люди, со своими задачами и интересами. И мы эти интересы должны прояснить, только и всего.

Вадим на это озадаченно промолчал.

- Только и всего, - хмыкнул Гоша откуда-то уже из дверей. – Только и всего…

Он повертел на пальце брелоком, снова хмыкнул и поставил на пол закинутую уже было на плечо сумку. Вернулся, пробрался в центр круга, оглядел присутствующих. И спокойно сказал:

- «Подождать», «осмотреться» - это, может быть, и разумное решение, я не спорю. При определённых условиях. Вот только есть небольшой нюанс. Крохотный. Нас, например, сюда из Волгограда выдернули. Меня, Альку, ещё нескольких человек… Университет внутренних дел, слышали? – Я изумлённо посмотрел на Альку, и до меня дошло, наконец, откуда у неё такой объёмистый рюкзак. – Сняли кого с дежурства, нас двоих так прямо с занятий, мы еле упросили отвезти нас на полчаса в общагу – хотя бы какие-то шмотки в сумку покидать. Мы всю ночь сюда добирались, на двух самолётах. Как ты нам прикажешь «пережидать»? Вот в этом сарае устроиться жить, прямо на этих ящиках? И жить-то, кстати, на что? Причём не мы одни такие, тут ребята, я слышал, и из Краснодара приехали, и из Питера, может, и ещё откуда-нибудь есть… Что делать иногородним?

- Иногородние – разговор особый, но местные-то могут и остаться, - упорствовал светловолосый.

- Местные могут, - согласился Гоша. – Это уж как хотите. Хотя и им я бы тоже, честно говоря, не советовал.

- А это ещё почему?

- Почему? – Гоша задумался. – Потому что остаться тут -это будет типичное проявление психологии геймера. Это… Ну, как бы тебе… Представь, что у тебя на носу – важный экзамен. А у тебя – двадцать неученых билетов, плюс голова болит, а в комнате пьянка идёт и накурено. И есть у тебя два выхода. Первый – это выгнать всех пинками на мороз, идти в аптеку через весь район за аспирином и до утра зубрить нудные неподдающиеся параграфы. А второй – плюнуть на всё, сказать «а ну его!» и до утра рубиться в любимую игруху, где ещё три уровня не пройдено. А экзамен пусть как-то сам собой образуется. Может, его перенесут, в конце концов. Или отменят. Или произойдёт извержение вулкана. Понимаешь, о чём я?

- Намекаешь, что есть один трудный выход, а один -лёгкий? – настороженно уточнил светловолосый.

- Нет. Намекаю, что для тех, кто хочет решить проблему, выход всегда есть только один. Пусть трудный, пусть неприятный, но один. А всё остальное к решению проблемы не имеет никакого отношения и выходом поэтому не называется.

Гоша слегка повысил голос, хотя в совершенно пустом помещении этого и не требовалось:

- Да, у нас будут трудности. Нам нужно возвращаться в родной город и восстанавливать нормальную жизнь. Решать самые разнообразные вопросы – меня, например, за один день не только успели уволить с практики, но и из общаги уже выписали с дорогой душой. А это по цепочке потянет за собой кучу проблем не менее муторных – поликлиника, библиотека там всякая… Это всё будет очень и очень трудно. Но – не невозможно. Понимаешь? Все эти вещи существуют в реальном мире. И при приложении должного количества усилий их всегда можно изменить в свою пользу. А то, что предлагаешь ты, - это забросить билеты и включить игру. Да, заманчивую; да, может быть, никогда никем не игранную, – но игру. А игры имеют свойство рано или поздно заканчиваться. И насколько мы можем судить по всему этому, - Гоша показал на разворошенную ящичную гору, - скорее это будет «рано», чем «поздно». Что ты будешь делать тогда, дорогой товарищ Вадим?

Да, есть голова у этого Гоши всё-таки. При всём внутреннем протесте против такого прагматичного подхода я не нашёлся, что по сути возразить.

Слова Гоши как-то естественным образом подвели под вечером финальную черту. Стало ясно, что к сказанному ничего больше добавить не получится, дискуссии закрыты, и дальше каждый будет решать сам. И каким будет решение, кажется, ни у кого сомнений не было.

Все зашевелились, подхватывая рюкзаки и застёгивая куртки. Лёгкий гомон, перелетающий от группки к группке, был хотя и минорного, но согласного оттенка – да, не бывает чудес на свете, не срослось и на этот раз, как бы ни желалось порой обратного, но уж такой материалистичный мир нам достался, что поделать. А не проводить ли досточтимых сэров до электрички? А не списаться ли завтра в паблике, поболтаем о том о сём, посмеёмся над приключением?

- А я, наверное, останусь, - тихо сказала Алька.

Гомон снова стих, как и не было. Сорок обернувшихся пар глаз смотрели на Альку с одним и тем же выражением лица, и первым его озвучил всё тот же Гоша:

- Алька, ты с ума сошла? – он подошёл, заботливо взял её ладони в свои, заглянул в глаза. – Ты чего?

- Понимаешь, Гош, - смущённо сказала она. – Это глупо, конечно, прозвучит, но мне правда интересно. Ну, не смотри, как на дуру, честное слово! Да, я знаю, что нужно домой, что учёба, что дела…но хоть на пару денёчков? Хоть одним глазком заглянуть?

- У тебя же работа, - спокойно сказал Гоша, не отпуская рук. – Хорошая. Ты её год искала. Помнишь? Тебя оттуда вышибут в два счёта, если не бороться, ты это понимаешь?

- Понимаю, - кивнула Алька. – Всё понимаю. Вышибут, скорее всего. Даже наверняка. Только всё равно хочется… Вот парень тут говорил, Вадик, - она поискала глазами по толпе, словно ища поддержки, - ну неужели мы вот так пройдём мимо чего-то необычного и даже не захотим на него посмотреть? Я понимаю, нужно думать о реальности… Но ёлки-палки, неужели я о ней мало думаю, сидя в офисе или трясясь в маршрутке? Могу я хоть раз в жизни ухватиться за возможность просто заглянуть за Белую Дверь?

- Какую «белую дверь»? – не понял Гоша.

Я глянул на Альку с уважением. Всё-таки Уэллса сейчас редко кто читает. Особенно если там не про боевые треножники.

- Неважно, - отмахнулась она. – Так, фигура речи. Может, я всё-таки задержусь, а? Хоть на немножко…

- Ну, и где ты «задержишься»? – вышел из себя Гоша. – На этих коробках будешь ночевать? В подъездах? В телефонных будках, как Чебурашка? Сумасшедшая! У тебя же ни знакомых, ни родни! И ни денег тем более, если я правильно помню твою историю с миозитом. На что ты здесь «задержишься»? Ты знаешь, почём в Москве жильё?!

- А хоть бы и прямо здесь! Мне плевать!

- Гхм! – прозвучало вдруг.

Все вздрогнули, как от выстрела. Звук шёл из пустого окна в дальней стене залы. После минуты напряжённого молчания посыпалась щебёнка, отодвинулся щит, и в проёме показался ухмыляющийся Пух.

- Что, сердечко-то ёкнуло, звёздная пехота? – Он спрыгнул на пол. – Или где-то пониже затряслось? Эх, вы… супербизоны… Я тут послушал ваши пламенные споры. Мне, конечно, очень интересно было бы узнать, до каких глубин самопожертвования может дойти уважаемая Александра Львовна, чтобы узреть свою Белую Дверь,.. - Пух залез в карман и довольно долго там копался, - …но неограниченный идеализм идёт человеку во вред, и этого мы допустить не можем. Мы пойдём более гуманным путём. Здесь у меня есть предмет, который устранит большую часть текущих противоречий. А точнее, здесь много-много таких предметов. Да что ж такое!.. - Он с силой дёрнул руку и наконец извлёк на свет божий две внушительные пачки американских долларов. – Вот.

- Ого, - сказал кто-то.

- Если кто-то захочет, несмотря на всё сказанное здесь, всё-таки остаться в городе и посмотреть, чем дело кончится, совершенно необязательно строить из себя героев Джека Лондона, спать в подъездах и так далее. Здесь хватит на первое время и на относительно приличную гостиницу, и на какие-то необходимые вещи, если вдруг кто забыл их захватить. Зелёные человечки платят, - Пух помахал пачками и шлёпнул их на стол. Плотный звук приятным эхом прошёл по помещению.

- Где ты это взял? – задал я вопрос, который у каждого вертелся на языке.

- У Дроздова. Помнишь, в конце все смывались? Когда ещё Иванову кто-то позвонил? Я тогда сообразил… в коридоре догнал Дроздова и говорю ему, тихо так, но со значением: нам подъёмные нужны. Он сначала вроде как не понял и собирался отмахнуться, как от комара. Даже ребят своих позвал. Но я сделал вид, что сейчас двину за Ивановым, даже рот раскрыл, типа сейчас заору. Он тогда быстро сказал «ладно, ладно», сунул руку в карман охраннику и выдал мне две котлеты. Я бы, может, и больше попробовал выжать, но уж очень быстро они драпали.

Я с уважением посмотрел на пачки.

- Ну, ты даёшь. Я бы не сообразил.

- Я бы тоже не сообразил, да уж больно много у меня такого геморроя по работе. Опыт, понимаешь. Придёт такой, пальцы в стороны – мне то-то и то-то, макет на пятьсот строк, времени до завтра, деньги вообще не вопрос – и сваливает по-быстрому, типа занят очень. Ты все дела бросаешь, пашешь, как вол, утром макет ему отсылаешь, а потом, чтобы его выловить и расчёт получить, ещё неделю убиваешь… Деньги надо в любых ситуациях наперёд требовать. Так оно вернее получается.

Пух повернулся к остальным..

- А чего стоим? Это всех касается, не только иногородних. Подходим, получаем… Сейчас только прикинем, чтобы всем поровну вышло. Придёт кто-то из нас сюда завтра за продолжением или не придёт – это уж дело добровольное, а несколько хрустящих бумаг ещё никому процесс размышления не портили…

Разобрав «хрустящие бумаги», мы наконец разошлись. Интересно, многие ли из нас решат завтра вернуться, чтобы дождаться здесь этого мифического «продолжения».

Ночью я спал плохо. Зазвеневший будильник вырвал меня из лап какого-то липкого кошмара, где смешалось всё – кони, люди, звероящеры, арктурианцы, говорящие стулья и подмигивающие манекены, а над всем этим летал Иванов и обильно посыпал местность крохотными будильниками размером с конфетти. Будильники меняли цвет, набивались в карманы и рукава, щекотали за ухом и постоянно показывали на циферблатах разные цифры, в которых было зашифровано что-то очень важное. Но что, я так и не сумел понять – звуки «Героической симфонии» вернули меня к окружающей реальности. Я разлепил глаза, вытер пот и с чувством выругался.

В незакрытую форточку просачивался зябкий утренний туман, на столе стоял недопитый с вечера чай, лёгкий сквозняк гонял по полу какие-то весенние пушинки. Я наскоро оделся, всунул чай в печку греться, собрал по комнате разбросанные листки с лекциями. Заправил постель, по звонку микроволновки достал из неё чашку яростно пузырящейся жидкости (чёрт, когда я уже приучусь поворачивать регулятор до нужного положения), отхлебнул, обжёгся, схватил папку с потребными на сегодняшней лекции чертежами, сунул ноги в кроссовки - и затормозил в прихожей, глядя на кушетку.

На кушетке лежал собранный заранее рюкзак с «Геометрией квазипространств» Форбиша и «Справочником по полифункционалам» Липницкого. Чтоб им провалиться, надоели хуже горькой редьки.

А под кушеткой стояли снятые вчера с ног говнодавы, укрытые сброшенным прямо на них плащом.

Я стоял и смотрел на них. То на рюкзак, то на говнодавы.

Просто смотрел. Целую минуту. Полный оборот секундной стрелки. Потом ещё один.

Потом взял телефон и по какому-то странному наитию сделал то, чего не делал ни разу за все годы обучения -позвонил старосте группы.

- Привет, Оль…

- Ой, Макс, ты? – удивилась Оля. – Надо же. А мы тут как раз с девчонками тебя обсуждаем… Ты куда уезжаешь-то?

- Кто куда уезжает? – удивился я.

- Ну, ты… Анька Лёвшина, ассистент на кафедре, вчера видела, как тебя из ведомости на аспирантскую степуху вымарали. Я к Филиппычу – что случилось? А он мне коротко так – «перевелся». И всё, больше ни полслова. Так ты правда перевёлся? А куда? А зачем? А место в общаге сдать успел? А кто теперь левого крайнего играть будет? А…

Я медленно отнял трубку от уха.

Вот так. Перевёлся, значит.

Что ж, по крайней мере, одну проблему на сегодняшнее утро это решало. Проблему выбора.

Я медленно снял кроссовки и обул говнодавы. За окнами моросило. Грязь сегодня в Фирсановке будет приличной.

Глава 3

Честно говоря, на платформе Курского я не ожидал увидеть никого, кроме дачников. И поэтому очень удивился, увидев поднимающуюся из перехода знакомую массивную фигуру.

- Привет, - буркнул Пух, подходя.

- Привет.

Мы помолчали, и я осторожно уточнил:

- Ты же вроде не собирался сегодня появляться… ну… там?

- Угу. Не собирался. Но обстоятельства, как видишь, изменились.

- Какие обстоятельства?

- Те же, что и у тебя… Ты-то тоже здесь, как штык?

- Я старосте позвонил, - пояснил я. – И она сказала…

- Позвонил он, блин, - сказал он, не слушая меня. – Аж целой старосте он позвонил. Я, блин, всё утро в институте провёл! У меня половина деканов знакомые, а со второй половиной отец по субботам в бане пулю пишет! Я-то думал, разрулится всё за пять минут, с шутками и прибаутками. Хрен там! Все смотрят на меня круглыми глазами и шепчут: ты знаешь, откуда приказ пришёл?! Мотай лыжи, куда послали, если не хочешь реально куда-нибудь в Кызыл-Орду. Баранов вокруг РЛСа гонять, лет этак несколько. Вот я и мотаю лыжи, блин. Такие, оказывается, наши дела, товарищ Лосев. За что боролись, на то и напоролись! Едем теперь… давать стране угля. Да ты не рвись на эту электричку, уйдёт – будет следующая. Торопиться нам теперь, как я понимаю, некуда…

Станция встретила нас прежней пустотой и свежими порывами зябкого ветра.

- Весна… - заявил я, зевая и поёживаясь.

- Придёт весна, за нею лето, как забабахало всё это, -продекламировал Пух и поддёрнул лямки рюкзака. Зачем ему сегодня-то рюкзак?.. – Давай-давай, лягуха, не дрейфь, прорвёмся! Нос вешать пока что рано. Активнее шагай! Раз – два! Раз – два! Вчера небось пёрся сквозь заросли, что твой дикий кабан, а сегодня приуныл… Раз - два!

Да, Пух был прав. Сегодня через пристанционную чащобу шагалось значительно менее весело.

Почему-то я был уверен, что к облупленному зданию заводской столовой мы заявимся одни. Но у входа уже переминался с ноги на ногу незнакомый парень с папочкой в руках.

- Вы сюда? – поприветствовал он нас.

- Сюда, провалиться бы ему, - буркнул Пух. – Ты заходи, чего стоишь. Здесь не заперто.

- А мне внутрь не нужно, - пожал плечами парень. – Мне только документы отдать по этому адресу. А там нет никого. Я уже и кричал… Так вы точно сюда?

- А ну-ка, дай, - уже заинтересованно сказал я, вынимая папочку из рук парня. – По адресу, говоришь…

В папочке оказались несколько документов на бланках секретариата Иванова и за его самоличной подписью. Часть была оригиналами, часть – заверенными по всем правилам копиями.

- Ого, - сказал я, отдавая половину содержимого папки Пуху.

Документы были серьёзные.

Настоящим постановляется:

1. Учредить…

2. Утвердить Устав и Распорядок…

3. Установить…

4. Подчинить…

…

Особенно заинтересовало меня следующее:

38. Передать на баланс Отдела здание с прилегающими сооружениями, находящееся…

Полностью заполненными были далеко не все документы, в большинстве, включая приказ об учреждении, зияли незаполненные пустоты. Печати и визы, впрочем, всюду были на месте.

- Ага, вспомнили-таки, - сказал Пух с неудовольствием, выуживая из-под кипы бумаг последний листок.

Расписка в получении. Настоящим выдана исполняющему обязанности начальника Отдела (…пропуск…) сумма в размере … долларов США для обеспечения функционирования Отдела…

- И сумму посчитали правильно, гады.

- Все документы под роспись, - предупредил парень. – Так что, забираете?

Мы переглянулись.

- Забираем, чего уж там, - пожал плечами я.

- В расписке именно начальник должен подписаться, -показал он. – Вот здесь.

- Какие проблемы, - буркнул Пух. Забрал у курьера приказ о назначении исполняющего обязанности, вписал туда собственное имя, достал из кармана водительские права, сунул их под нос парню. - Сипухин Павел Валентинович. Похож?

Не обращая внимания на выражение выпученных курьерских глаз, Пух подмахнул расписку, сунул её в пустую папку, расписался в получении остальных документов и повернулся ко мне.

- Идём, что ли…

И толкнул уже знакомую дверь.

На этот раз мы устроились более основательно. У Пуха в рюкзаке оказались бесчисленные пакеты с аппетитно выглядящими печеньками и самая настоящая кофеварка, которую он тут же приконтачил к торчащему из стены обрывку провода. («Не могу без кофе, хоть стреляй», объяснил он в ответ на мой изумлённый взгляд). В отдельном кармане нашлась специальная фляга с водой. Так что когда в дверь протиснулась первая партия гостей, их уже ждала вполне домашняя обстановка.

- Ого, - восхитилась Алька, поводя носом. – Кофе?

Пух восседал на троне из коробок и изысканно обмакивал круассан в крохотную чашечку.

- Почти даром, - кивнул он и жестом восточного владыки махнул в сторону кофеварки. – Присоединяйтесь. Печеньки тоже совершенно недорого. Надо же как-то отбивать потраченные на вас пятьдесят тысяч шестьсот сорок баксов.

- С моей любовью к кофе ты уйдёшь в минус довольно быстро, - предупредила Алька, примериваясь к кнопкам. – Прогоришь с потрохами…

Я, слегка усмехаясь, смотрел на Альку. Всё-таки курносым чрезвычайно идёт это бойко-деловитое выражение лица. И чёлка эта тоже очень даже ничего.

Но тут я заметил, что среди толкавшихся у двери виднеется и Гошина шевелюра.

- Привет, Макс, - он выпутался из толпы, стянул куртку. – А я вот остаться решил. И наших половина со мной. Понимаю, конечно, как-то неожиданно выглядит после вчерашнего моего выступления, но… я тут подумал – а почему бы и нет, в самом-то деле? Какого чёрта? Вон Алька не боится, а почему я должен, правильно?

- Угу, - кратко согласился я, пожимая протянутую руку. Вдруг оказалось, что всё моё сегодняшнее хорошее настроение разом куда-то подевалось.

Явившихся оказалось человек десять. Сразу же за ними притопал рыжий Вадик, потом группами и порознь – ещё десятка полтора, так что в помещении постепенно становилось шумно. Начался обмен телефонами и анекдотами, кофеварка работала бесперебойно, и время до сумерек пролетело совершенно незаметно. Алька бойко играла в дорожные шахматы с рослой длинноногой девицей со странным именованием Ксюня. Человек восемь болели за них, разделившись на две партии и обсевши окрестные ящики. Остальные тоже занимались кто чем.

В шесть тридцать вечера Пух демонстративно запер входную дверь.

- С трёх часов и до сих пор не явилось ни одного человека, - объявил он. - Больше ждать смысла нет. Будем считать, что тот, кто хотел, свой выбор сделал.

Я осмотрелся. Нас в итоге собралось почти столько же, сколько и вчера. Человек тридцать с хвостом, если на глаз.

- Кто выступит с программным заявлением? – усмехаясь, спросил Гоша.

- Давай ты и выступишь, - предложил я, - чего уж. Ты за ночь кардинально поменял мнение, значит, много думал над ситуацией, правильно я понимаю? Ну, вот и расскажи, чего надумал.

- Да чего тут рассказывать, - неожиданно кисло махнул рукой Гоша. – Нет у нас другого выхода, по большому счёту, прижали нас будь здоров. Отовсюду гонят. Вот и всё думание.

Столь позорного капитулянтства от Гоши, уверенно рубившего воздух фразами ещё только вчера, похоже, никто не ожидал.

- Я звонил вчера домой, - пояснил Гоша, - пытался найти концы. Глухо. Не только в институт звонил, но и в несколько знакомых контор, и в кадровые агенства – думал, хоть на работу устроюсь. Какое там. Всюду одна история: сначала говорят «подождите», а потом после паузы «ой, извините, но по ряду обстоятельств мы не можем предложить вам сотрудничества» и сразу короткие гудки. Что за «ряд обстоятельств», хотел бы я знать. А вообще-то и так понятно… - он снова махнул рукой и не договорил.

- Такая же фигня, - буркнул Пух.

Мне почему-то очень хотелось съязвить про «реальный мир», «решаемые проблемы» и прочее. Но я сдержался.

- Так что, получается, мы тут вообще навсегда зависли, как цветок в проруби? – возмутился Вадик. – Непонятно кто, непонятно где и на каких правах? Наши кислые лица и сумки на плечах – это всё, что мы имеем? Отличная ситуация! Вот это я понимаю, супер-пупер-отдел!

- Ну, не всё так плохо, - сказал Пух. И жестом фокусника вытащил из-за спины папку.

- Это чего?

- Это лежало тут на полу. С надписью «тому, кто меня найдёт», - пояснил Пух. – Здесь приказ об учреждении, документы на помещение и прочее. Насколько я могу судить, все бумаги в порядке. Так что наше существование покрывается лёгким налётом законности. Что придаёт нам в нашем положении какую-никакую, а долю оптимизма.

- Ух ты! – послышалось сзади.

- Что, правда – «лежала на полу»? – подняла брови Алька.

- Почти. Курьер принёс.

Пух пустил документы по рукам. Отовсюду раздалось энергичное шуршание.

- О, у нас начальник есть, - послышался голос. – «Исполняющим обязанности назначить Сипухина Павла Валентиновича»… Это кто такой, хотелось бы мне знать?

- Это я, - поднял руку Пух. – И назначил меня начальником тоже я, если кому интересно.

- А почему… - начал было Гоша.

- А потому что кто раньше встал, того и тапки, -исчерпывающе объяснил Пух.

- Справедливо, - усмехнулась Алька. Ткнула Гошу в бок: -Говорила тебе, меньше надо было спать. Глядишь, был бы начальником.

Я отвернулся. Настроение, начавшее было постепенно выравниваться, снова упало до нуля.

Полчаса мы добросовестно изучали бумажки, периодически ими обмениваясь. Наконец вчерашний светловолосый толстяк поднял голову:

- С юридической точки зрения у меня претензий не возникает. На редкость внятный пакет документов, я бы даже сказал.

- Я с Генычем соглашусь, - поддержал кто-то сзади.

- И слава богу, - заявил Пух, - а то я уже засыпать начал. Осталось решить самый главный вопрос, с которого мы и начинали вчера наши славные посиделки. Напомню его всем в третий раз, а то вдруг кто забыл… Что мы с вами всё-таки теперь делать будем?

- В каком смысле «что»? – удивился рыжий Вадик. – Вот же документы все. Чего в них неясного?

- Документы – это хорошо, - нетерпеливо сказал Пух, - и даже где-то прекрасно. Но ведь главное мы всё равно не выяснили. Да, мы теперь не сброд с улицы, а вполне официально «отдел по исследованию и»… мнэ-э-э… - Пух схватил со стола бумажку – «изучению корреляционных девиаций, процессов и артефактов». Замечательно. И что? Кому-нибудь стало яснее, чем мы должны заниматься? Что такое эта «корреляционная девиация» и с чем её едят? В чём будет состоять её исследование? И где её для начала хотя бы искать? Поймать таксиста и сказать ему «гони, шеф, к ближайшей корреляционной девиации»?

- Ну, мне примерно объясняли, чем мы будем заниматься, -неуверенно сказал толстяк, именованный Генычем. – В общем, почти как в кино… Поиски неизвестных цивилизаций, исследование необычных способностей человека, экстрасенсов всяких…

- «Всяких», - хмыкнул Пух. – «Примерно» и мне объясняли, как это будет. Только что-то оно с реальностью не совпадает. – Я чуть было не ляпнул, что объясняли-то, собственно, не совсем ему, но решил не выпендриваться. – Особенно весело всё выглядит в свете того барахла, которое нам тут насовали. Берёшь ты, значит, вытаскиваешь из-под задницы, - Пух приподнялся, запустил руку в коробку, на которой сидел, извлёк на свет какую-то штуковину, вчитался в наклеенную бумажку, - «барометр унифицированный ртутный» - во! вещь, между прочим! – и начинаешь с его помощью исследовать эти самые цивилизации и этих самых экстрасенсов? Да-а… Много радостного и познавательного нас ждёт в процессе исследования, я уже чувствую. Точно так же – в отношении всех остальных ящиков в этом здании. Есть тут хоть что-нибудь полезное? Что тут есть вообще? Кто умеет этим пользоваться? Масса вопросов, ноль ответов.

- Да, вижу, наисследуем мы, - покачал головой Гоша.

Алька задумалась.

- Тогда у меня типично женское предложение, - сказала она наконец. – Раз уж пока с нашим положением и с планами действий ничего не ясно, давайте хотя бы порядок здесь наведём, а? Уборка, инвентаризация и всё такое прочее. И время убьём, и самим приятнее будет – раз уж нам здесь, судя по всему, куковать какое-то время… А там и прояснится что-то, может быть.

«Типично женское предложение» было принято подавляющим большинством голосов. Против был только Пух, который кричал, что всё и так отлично и что лично он уборкой отказывается заниматься из высокофилософских соображений. Но «исполняющего обязанности» никто слушать не стал, а на дальнейшие возмущённые вопли ему просто пригрозили импичментом, так что решение вопроса «что делать?» для нас отодвинулось хотя бы на несколько дней.

Всю следующую неделю мы скоблили нашу столовую, или, как мы её стали гордо именовать, офис. Алька попыталась было заняться параллельно ещё и систематизацией всего, что находилось в ящиках, но после того, как мы потратили весь день, рассматривая содержимое всего одной коробки и тщетно пытаясь понять, для чего оно предназначено, систематизацию решено было временно отложить. Ящики просто задвинули по тем комнатам, где нашлось ещё хоть какое-то место, а остальные свалили как попало на дальних лестницах.

Ещё два дня ушло на то, чтобы выкинуть весь хлам, который накопился за много лет в беспризорной столовой. Эти два дня нам дались тяжелее, чем вся предыдущая неделя. Зато в начале третьего дня мы стояли с тряпками в руках в центре абсолютно пустого параллелепипеда, ставшего теперь хотя и ужасно гулким, но зато далеко не таким мрачным, как вначале. Сквозь чистые стёкла в противоположную стену били косые столбы апрельского солнца.

- Другое дело, - удовлетворённо заявила Алька.

После небольшого обсуждения собственно «штаб», то есть место, где все могли бы хотя бы собраться и выпить чаю, было решено устроить в самой столовой. Места должно было хватить. Если же нам когда-нибудь понадобятся дополнительные помещения, вроде склада, архива или, бог его знает, бухгалтерии, то под них всегда можно будет освободить боковые комнаты в прилегающем коридорчике.

- Кстати, о бухгалтерии, - сказал я Пуху. – Деньги на нас упали с неба, это хорошо. А отчёта за них кто-нибудь спрашивать будет?

- Давай решать проблемы по мере поступления, -пропыхтел Пух, который как раз был занят потрошением ящика с надписью «Приборы канцелярские».

- Вот и зиц-председатель Фунт тоже так наверняка говорил, - пробурчал я. Но особо протестовать не стал. Пух у нас начальник, в конце концов, пусть у него голова и болит.

Но к этой теме всё же пришлось вернуться ещё раз – через два дня, когда Пух, копаясь в бумагах, обнаружил, что у нашей полуфантомной организации есть совершенно не фантомный банковский счёт. То есть до такой степени не фантомный, что Пух только нервно оттянул воротник, вглядевшись как следует в цифры.

- Может, ну его, этот Отдел? – спросил он меня, указывая ногтем строчку на неприметном сереньком листке. – Купим себе по паспорту, выпишем из Голливуда пару красоток – я лично согласен на Монику Белуччи – и на Мальдивы?

- Боюсь, Моника Белуччи на такое не поведётся, - вздохнул я, изучив как следует листок.

- Под «такое» ты имеешь в виду сумму банковского счёта или меня? – подозрительно поинтересовался Пух.

- Я имею в виду вот это примечание маленькими буковками, - я показал ему соответствующее место. - В этих примечаниях обычно вся суть. Счёт, вообще-то, целевой.

- Ах ты чёрт… «Оборудование сорока пяти унифицированных машиномест согласно Приложению 112». Моника, прости, я так и знал, что что-то встанет между нами. И где тут это Приложение 112? Та-ак… А что, недурно. Весьма недурно. Знаешь, Макс, я бывал на многих IT-галерах, и весьма мажорных в том числе, но вот такую аппаратуру могли себе позволить очень немногие. Ну что ж, меняем красоток на гигагерцы и терафлопсы, как и положено настоящим гикам! Вот прямо сейчас и поеду заказывать, кофе только допью.

Я оттащил его к окну и попытался отговорить от этой затеи.

- Пашка, ты, конечно, сам вполне способен решать и всё такое. Но, может, подумай, перед тем, как тратить казённые деньги? Обустройство там, гостиница – это я ещё понимаю, без этого было не обойтись. Но мебель и техника – это уже не цветочки. Это серьёзные деньги, между прочим. Ты уверен, что не получишь на свою голову обвинение в растрате или чего-нибудь подобного? Может, подождать пока?

- А чего ждать? – Пух удивлённо помотал головой. -Мебель и компьютеры для любой организации нужны, это раз. Мы же не будем все на коробках из-под печенья сидеть? И на этих же коробках отчёты печатать? Никакой ревизии в обозримом будущем я не жду, это два. Готов поспорить на какое угодно количество лучшего в Москве коньяку, что про нас забыли сразу же, как за Ивановым захлопнулась дверца его лимузина. Ну и три, - добавил он почему-то грустным тоном. – Ну, придут они, ну, выгонят меня за растрату. В чём печаль? Мне хуже, что ли, будет? Я с дорогой душой вернусь обратно в универ. Мы об этом вообще-то все и мечтали всего неделю назад, помнишь? Так что этого не бояться – на это надеяться надо, честно говоря. А ты – «растрата», «ревизия»…

- И то правда, - согласился я, подумав. – Вези компьютеры.

- Ура! Компьютеры! – завопила Алька, уловившая из разговора одно только слово. – Компьютеры! Даёшь!

- Пух, ты сам едешь? Возьми меня! – подскочил с места Геныч. – Я коробки могу носить в машину! И выбирать помогать!

- И меня! И меня! – послышались вопли.

- Не-е, тебя не возьму, - сказал Пух Генычу. – Знаю я твою помощь. «Оперухи побольше, видюха помощнее и усиленная клавиатура на буквах WSAD. Дивиди-ром вообще выкинуть, нафиг он нужен, и доставить памяти, чтобы восьмой дум пошёл»… Нет, Геныч, я лучше Ярика возьму. Он спокойный и здоровый.

- И меня, и меня! – прыгал Сева. – Я системотехник! Я направленную антенну хоть из консервных банок соберу! И кратность шнуров рассчитывать умею! И…

- Ладно, и тебя, - согласился Пух. – Но чтоб больше никого! А остальные – кыш! Объявляю внеплановые выходные, чтобы толпы не создавать. Увидимся на следующей неделе.

Через неделю мы вернулись на работу и обомлели.

Бывшая столовая преобразилась. Теперь это был современного вида оупен-спейс, поделенный перегородками на рабочие зоны. Я заглянул в одну – вполне рабочего вида клетушка, по уши нашпигованная замотанной в целлофан электронной ерундой. Внутри сидела сияющая Алька и самозабвенно потрошила новенький ноутбук.

- Видал? – похвасталась она. – Сейчас ка-ак винду пропатчу, ух!

- Никакой винды! – сурово предупредил Ярик, с важным видом прохаживающийся между рядами. – Вообще никаких посторонних программ с закрытым кодом! Тут вам не сладкая нефтеторговая малина, а режимное учреждение. Нечего создавать в Оптике лазейки для потенциального противника!

- С каких это пор Оптика стала режимным учреждением? – фыркнула Алька.

- А вот с этих самых. Флешки из карманов – на стол! И чтоб пока я не подниму сеть и не настрою файерволл – никаких подключений внешних носителей!

- Погоди-ка. Вы что, под веществами? Какая «Оптика»? – недоуменно спросил я.

- А, это Пух придумал. Спроси у него, он, кстати, как раз снаружи вывеску цепляет.

Я вернулся ко входу. На бетонном козырьке действительно балансировали Пух и Гоша, с разных сторон поддерживая здоровенную неоновую вывеску. Вывеска внезапно зажглась, и Пух уронил свой край.

- Кравцов, ёшкин кот! – завопил он. – Не играйся ты выключателем, просил же! Я ж убьюсь нахрен!

- Пардон, - пробасил смущённый голос изнутри помещения.

- Что ещё за «Оптика»? – крикнул я Пуху.

- Ну, извини, что нашли, то нашли, - пропыхтел Пух, пытаясь подтянуть уроненный край на прежний уровень. -Вывески «Отдел по исследованию внеземных цивилизаций» среди нашего барахла как-то не обнаружилось. Только «Оптика», не обессудь.

- На кой тебе вообще вывеска понадобилась?

- Без неё нельзя, - ответил Пух невозмутимо. – Спалимся. Люди же вокруг тоже не дураки, кто-то рано или поздно подметит, что в безымянное здание толпы народу ходят. То ли бомжи, то ли террористы. Тебе нужны объяснения с полицией? А так всё чин по чину, безобидная оптика, люди скользят взглядом и идут дальше.

- И кстати! – добавил Гоша. – Мы тут уже и расшифровку придумали. Почти совпадает с натуральным названием. «Отдел По ТИпизации Корреляционных Аномалий», звучит, а?!

- Идиоты, - только и сказал я. – А если б у нас здесь вывеска «Гинекология» валялась, вы бы и её прикрутили?

- Легко, - сказал Пух. – Дай подумать. Государственный институт натуральной евгеники, казуистики, логопедии…

- И я хрен знаю чего ещё, - закончил я. – Тьфу на вас, инвалиды умственного труда. Хорошо вы ещё хоть член искусственный двухметровый не нашли, с вас бы сталось повесить, честное слово.

- Почему это не нашли? – возразил Пух, и оба захихикали.

Я в сердцах сплюнул и вернулся внутрь.

На входе у нас теперь было устроено нечто вроде прихожей. Маленькую каморку отгородили стеклянной стеной от остального зала, поставили внутри стул, стол и небольшой уютный гостевой диванчик. Теперь здесь можно было даже встречать посетителей. Правда, на каких-таких посетителей рассчитывал Пух, было совершенно непонятно.

Некоторое время, уперши руки в бока, я рассматривал сквозь стеклянную перегородку преобразившуюся столовую. Красиво, что ни говори… Научились у нас всё-таки делать вещи, чтобы взял ручку – и хочется ею писать и писать, сел за клавиатуру – и хочется на ней работать и работать. Эр-го-но-ми-ка. Чего бы стоило так делать раньше? Пластмассы на хорошие вещи уходит столько же, сколько и на плохие. Ну, клавиатуры положим, со временем не особо меняются. Но вот помню я ручки из своего детства – это ж реально орудия убийства. Урфин Джюс, наверное, и тот бы чего-нибудь поприличнее сострогал. Почему так?..

Мои рассеянные размышления прервали двое новоиспечённых вывесщиков – или вывесников? – со страшно довольными минами вернувшихся с улицы.

- Максим Борисыч, яхонтовый мой, ты почто закручинился? – послышался голос Пуха. – Аль не по нраву тебе наша горница? Где, вообще говоря, восторженные крики?

- Падаю от восторга, - буркнул я. – Накупить хлама на казённые деньги – очень много доблести надо, нечего сказать.

- Хлама? Это вот всё – хлам?! Так, все слышали – Лосев снимается с довольствия. Документы распечатываешь в ДК за три квартала, кофе пьёшь в ларьке на соседней улице, а интернет… интернет вообще с собой носишь. В ведре. Вон ведро в углу, могу пожертвовать.

- Ладно, ладно, обложили, как волка, - сдался я. – Молодец, хвалю и всё такое. Дайте хоть на новом рабочем месте посидеть. Где оно, кстати?

- А где хочешь, - махнул рукой Пух. – Пока что только мы с Алькой заняли, выбирай по вкусу.

Послышался грохот – Гоша и ещё четыре человека одновременно попытались втиснуться в соседнюю с Алькой клетушку. По помещению разъехались потревоженные стулья, из-под кучи-малы на полу послышалось сдавленное пыхтение.

- Салаги, - изрёк я, переступая через клубок рук и ног и самолично занимая оспариваемую территорию.

Как мне показалось, Алька ничего против не имела.

До конца дня мы игрались новыми игрушками. Тестировали компы, вешали на перегородки календарики, наполняли мелочёвкой ящики столов. Обживались.

И ещё один день обживались.

И третий.

Но дальше уже начало становиться скучно.

- Эй, народ, - лениво позвал из-за перегородки Геныч. – Ярик вышел на пять минут носик попудрить. Кто знает пароль от его машины? Давайте ключи от сетки потырим, я без торрентов как-то не в своей тарелке себя чувствую.

- Ага, «потырим», - отозвалась Алька. – Если б ты даже доступ сумел получить, Ярик собака правильная, он их на флешках носит.

- Тогда предлагаю не насиловать природу и изобразить из себя нормальный офис, - предложил Вадим. – Го в контру, я создал!

- Давно пора, - поддержал кто-то. – Половина на половину, ага! Как делиться будем?

- Э-э… Блондины против брюнетов? Толстые против тонких?

- Окстись, - подал голос я. – У нас из блондинов один Кравцов, а из толстых Пух и с натяжкой Геныч. Что это за война будет?

- Тогда по годам рождения, - не сдавался кто-то. - Чётные против нечётных.

- Ещё лучше. Тут большую часть с пятого курса забрали, -буркнул я. – Ты думаешь, у нас много людей с разными годами рождения?

- А меня – с шестого, - отозвалась Ксюня. – У нас в меде шесть лет учатся.

- А я на год раньше в институт пошёл, - сказал Ярик.

- Ну и сколько вас таких набирается? Один хрен на команду не хватит. Давайте тогда уж северная половина зала против южной.

- Гениально!

И мы целую неделю рубились в контру. А потом ещё в доту. А после доты – не помню, во что ещё, но тоже во что-то липкое на целых десять дней.

Но потом надоело и это.

Нет, можно было, конечно, найти себе игрушек ещё на месяц весёлого времяпрепровождения, и не на один. Но играться вместо работы, сидеть и маяться неизвестностью, ожидая непонятно чего – это не доставляло никакого удовольствия и выбивало из колеи. Гоша даже похудел.

- Чего сидим, чего ждём? Непонятно, - бормотал он себе под нос.

- А что делать? Сидим и сидим, всё равно вариантов нет, -утешал его я, киляя очередного монстра. – Утро вечера мудренее.

Но приходило утро, и оно оказывалось прямым продолжением вечера. Никаких новостей, никаких перспектив.

Проходило время.

По Оптике ползло уныние.

Через две недели безделья Пух встал, посмотрел на часы, решительно сказал «сейчас или никогда» и, не обращая внимания на удивлённые взгляды, стремительно вышел вон. Грохот двери, казалось, сотряс всё здание до основания.

- Чего это он, - удивился Гоша.

- Я бы сказал, «куда это он», - задумчиво ответил я.

- Пошёл к Иванову на приём, - предположил Ярик. – Мол, так и так, отдел чахнет, голова пухнет, держаться нету больше сил, забирайте нас отсюда.

- Так тебя и пустили на приём к Иванову, - сказала Алька. – Там министры по неделям сидят. Думаешь, это тебе в гастроном за хлебом сходить?

- Ну, тогда не знаю. Может, к кому-нибудь рангом пониже? Не всё же один Иванов решает, он же не робот. Есть же у него заместители или кто там ещё.

- Ярик, у тебя в столе контракт, там пункт о неразглашении, и достаточно подробный, - напомнил я. – Читал? Помнишь, что там говорится? Вряд ли Пашке вдруг захотелось валить ёлочки ближайшие лет сто пятьдесят.

- Тогда, может, он пошёл ва-банк и решил прессе всё рассказать? Привлечь, так сказать, внимание передовой общественности? Там любят сюжеты про сирых и убогих… А тут не брошенный котёнок, а сразу целый брошенный Секретный Отдел! Скандалы, интриги, расследования!

- А за это там вообще сразу расстрел. Ну, может, и не расстрел, но ёлочками не отделаешься. Пожизненный эцих с гвоздями, уж как минимум.

- Тогда куда он?

- Откуда я знаю? Придёт – и спросим.

Мы поболтали ещё немного, строя самые невероятные версии ухода Пуха, потом вяло переключились на что-то другое. В последнее время найти свежую необсуждённую тему становилось всё труднее, поэтому трёп был в основном абстрактного характера. Сколько весит урановый лом? Является ли трудолюбие добродетелью? Что будет, если внутри слона взорвать фугас? А если два фугаса? А если…

Где-то загрохотало. В дверях появился Пух.

В руках у него значились два пакета – побольше и поменьше. Меньший пакет Пух осторожно поставил к стенке (внутри нежно тренькнуло), большой швырнул в кресло. Не говоря ни слова, прошёл к дивану для посетителей и повалился на него ничком, накрыв голову подушкой.

- Сипухин, ты что? – встревожился я. На Пухе лица не было.

- Ты где был? – уточнил Гоша.

- В банке, - глухо послышалось из-под подушки.

- И что?

- И то. В пакете ваша зарплата.

Гоша осторожно заглянул в меньший пакет.

- Коньяком?!

- В другом, - буркнул Пух.

Алька не без усилий перевернула большой кулёк. По креслу рассыпались одинаковые жёлтые конверты. Алька подняла один из них.

- Ведерникова, - прочла она. Протянула пакет Ксюне. – Это тебе.

Ксюня заглянула в пакет и грохнулась в соседнее кресло.

- Мамочки!

- Что, реально «мамочки»? – заинтересовался Гоша. Тщательно пересчитал содержимое своего пакета. – И правда…

- Я никогда не думала, что нам столько платить будут!

- Что значит «не думала»? У нас же в бумагах эти цифры прописаны.

- Одно дело прописать, а другое… Ой, девчонки! Девчо-онки! Завтра же с утра по магазинам! Кто со мной?

Девчонки, похватав заветные пакеты, унеслись с ними в угол, откуда немедленно донеслось увлечённое щебетание. У сильной половины хватило выдержки не выказывать эмоций настолько бурно, но общая атмосфера всё равно немедленно скакнула до заметно положительных высот. Пакеты быстро разобрали, и из разных концов зала то и дело доносились одобрительные возгласы. Один Пух не подавал признаков жизни.

- Паша, ты чего? – спросил я, присаживаясь рядом. -Случилось что-нибудь?

- Они фальшивые?! – во весь голос ужаснулся Геныч. Щебетание в углу замерло, будто отключили невидимый провод.

- Настоящие, – донеслось из-под подушки.

- Тогда чего ты? Ну, народ. Радоваться надо, а он…

Пух заворочался и принял горизонтальное положение.

- Радоваться? – переспросил он. Лицо его не излучало безудержного веселья. – А чему тут радоваться? Да у меня, может, последняя надежда всё это время жила – что про нас забыли давно. Что выпишут мне в банке жирный кукиш, и три десятка замечательных талантливых остолопов со всей страны дружно отправятся подбирать на улицах бычки и стрелять у прохожих мелочь на проезд. Вот на что я, как дурак, надеялся!

- А зачем? – ошеломленно спросил Гоша.

- А затем! Затем, что у нас тогда были бы развязаны руки. Тогда вполне можно было бы сказать самим себе: поигрались – и хватит! Собраться в каком-то бутафорском центре людей ещё можно заставить, пусть, но заставлять их пухнуть с голоду ни у кого нет права. Ни у кого! Поэтому идите вы все лесом, с вашими конторами, с вашими бумагами, с непонятными планами и амбициями. Я – сам по себе! Ясно? А теперь… теперь оказалось, что какая-то сволочь не забыла вписать в свой тайный бюджет финансирование нашей гоп-компании. Вот так вот – могла забыть, а не забыла. И содержимся мы теперь где-нибудь между расходами на салют в День освобождения Шепетовки и покупкой венецианских зеркал для караульных помещений Дальнего Севера…

- Так это разве плохо? – недоуменно спросил я.

- Плохо! – отрезал Пух. – Потому что теперь я не могу уйти отсюда, оправдываясь заботой о насущном дне. Понимаешь? Теперь это будет называться дезертирством – и по закону, и по совести. Контракт подписал? Подписал! Деньги платят? Платят! Так чего ты рыпаешься? Сиди на попе ровно и сопи в две дырочки!

В полном общем молчании Пух опять повалился в подушку.

- Кто сегодня скажет хоть слово про пьянство на рабочем месте, получит бутылкой по голове, - через минуту донеслось оттуда.

Глава 4

В положенные сроки наступило лето.

Цепкие лапы арктического воздуха долго не отпускали город. Уже стекла отовсюду в низины грязная талая вода, на подсушенных проплешинах зашевелилась зелень, вяло отцвели, словно отбыв тяжёлую повинность, деревья, а прохожие на улицах всё кутались в тёплые куртки и пальто, перебегая ускоренным шагом продуваемые ветром перекрёстки. Холод держался так долго, что в конце концов стало казаться, будто он установился навсегда.

Но вчера вечером тёмно-серые тучи разом ускользнули за горизонт, будто небо сбросило наконец старую зимнюю чешую. Выглянувшее солнце залило улицы такими щедрыми, глубокими, брызжущими волнами тепла, что стало ясно: завтра наконец-то установится нормальная июньская погода, и можно будет заняться теми приятными летними мелочами, о которых так долго мечталось на протяжении всего года: жарить шашлыки, купаться в речке или просто неторопливо гулять знакомыми тихими кварталами.

И, конечно, именно в этот первый по-настоящему тёплый день было особенно обидно ехать на работу, зная, что работы никакой не будет, а попросту придётся бесцельно отсидеть в кресле восемь часов. Но не ехать было нельзя: Пух к рабочему времени относился строго.

Именно это и было причиной долгой позиционной войны между двумя лагерями, возглавляли которые, как и следовало ожидать, вечные оппоненты – Пух и Гоша.

Более многочисленная сторона, ведомая Гошей, выступала за послабление жёсткого режима, введённого в Оптике, и вообще всячески пыталась поставить под сомнение целесообразность его функционирования в нынешнем виде. Пух же с несколькими примкнувшими к нему ортодоксами был непоколебим: для джентльмена и человека слова не должно являться существенным, насколько наполнены смыслом его действия, если эти действия он обязался выполнять. И уж тем более, если он получает за это более чем солидное вознаграждение.

- Вот контракты, вот подписи, - непререкаемо заявлял он. – Ваши? Ваши. Настоящие? Настоящие. Извольте находиться в положенное время на рабочем месте. Отсутствие вышестоящих инструкций не есть оправдание саботажа. Начальство, если нам суждено его когда-нибудь увидеть, должно в любой момент иметь работоспособный коллектив в полном наличном составе.

- Да пойми ты, дурья твоя башка! – кипятился Гоша. – Нет никакого начальства! Не будет никаких инструкций! Мы -фикция, понимаешь? Бутафория! К чему вся эта муштра и показуха? Мы же не оловянные солдатики тебе: достал из коробки – и пусть стоят, сколько хочешь! Мы живые люди!

- Ничего не знаю, - упорствовал Пух. – Орднунг унд дисциплинен, понятно? Вот так. А кто будет сачковать – отключим газ. Снимем с довольствия, в смысле.

Гоша от ярости готов был драть когтями стену. Особенно его возмущало, что вдобавок к строгому выдерживанию рабочего графика Пух ввёл в Оптике круглосуточное дежурство. Теперь двое из нас по очереди должны были проводить в Отделе целые сутки, с восьми до восьми. При одном упоминании об этом Гоша шипел, как огнетушитель.

- Ну вот скажи мне, - вопрошал он осипшим от споров голосом, - Ладно днём, ещё бог с ним. Но ночью-то мы кому понадобимся? Ночью-то нахрена?!

- Во-первых, у нас куча дорогого оборудования, -невозмутимо парировал Пух, обводя пальцем понаставленные в углах ящики. Гошу держали уже двое. – Мне его сохранность как обеспечивать? За свои деньги ЧОПовцев каких-нибудь нанимать? А во-вторых, безопасность страны – дело круглосуточное. А именно для этого, в конечном итоге, нас и учреждали.

Обе партии исходили ядом, бесились, плевались, но достаточных аргументов, чтобы склонить противника на свою сторону, не находили. Что же до меня, то я старался не отдавать никому явного предпочтения. Доводы Пуха я был готов признать в целом обоснованными, но в то же время понимал, что голая логика и практический порядок вещей в жизни редко идут рука об руку. Несколько раз я пытался призвать стороны, выражаясь языком Совета Безопасности ООН, к мирному урегулированию.

- Пух, ты хорохорься сколько хочешь, - увещевал я его, вытащив для разговора с глазу на глаз в тёмный закуток под дальней лестницей, - но добром это не закончится. Ты знаешь, что такое «социальный взрыв»? Так вот он уже практически готов, поверь мне. Осталось чиркнуть спичкой в нужное время в нужном месте. Давай до этого не доводить, а? С точки зрения рабочего законодательства ты, может, и прав, но я могу понять и Гошу вместе с остальными, которые видят, как их личное время и силы уходят просто в песок. Может, не стоит пережимать? Найдите уже какой-нибудь выход, который бы всех устраивал, а то через неделю у нас реально до членовредительства дойдёт, без шуток говорю.

Обрисовывая перспективы «народного бунта», я, честно говоря, считал, что немного преувеличиваю для пущего драматургического эффекта. Но сегодня, едва зайдя в Оптику, сразу понял, что на самом деле скорее приуменьшал.

Большой зал был похож на фондовую биржу в день обвала нефтяных котировок. Все сгрудились в большую энергичную кучу, размахивали руками, выкрикивали нечленораздельные фразы и вообще вели себя как стадо бабуинов. В воздухе летали карандаши и комки бумаги.

- Беспредел!

- Это эта… как её… узурпация!

- Просто позор!..

Я заварил себе пакетик чаю и занял выгодную наблюдательную позицию, опершись на краешек дальнего стола. Из бокового коридорчика выглянула Алька, увидела меня, прошмыгнула вдоль стены и пристроилась рядом. Поперёк лба у неё пролегала хмурая саркастическая складка.

- Прозит, - сказал я, чокаясь своей чайной чашкой с её кофейной. – Давно они?

- С полчаса. – Морщина на лбу стала глубже. – Их уже разнимали три раза.

- Интересно. А кто разнимал?

- А вот как раз те, кого сейчас самих разнимать придётся. – Алька поставила чашечку на стол. – Чувствую я, пора мне раскатывать пожарный брандспойт.

- Это была бы хорошая идея, - подтвердил я, - если бы в магистрали была вода. Сева на прошлой неделе решил немного расчистить место на западной лестнице. Ну… скажем так, эта труба ему изначально не нравилась.

- Он её перерезал? – догадалась Алька.

- Он попытался. Теперь Сева знает, что прежде чем резать трубу, её необходимо перекрыть. Труба, в принципе, осталась почти целой. Но подавать в неё воду сейчас я бы не стал.

- Понятно. – Алька призадумалась. – Тогда придётся обходиться дедовскими методами. В умывальнике-то вода ещё есть? Одно ведро берёшь ты, другое я. Наступаем с флангов.

- Это может не очень хорошо сказаться на ценной оргтехнике, - мягко сказал я.

- Ничего. Зато очень хорошо скажется на не менее ценных мозгах. Тебе, в конце концов, что дороже?

- Не поспоришь. – Я в последний раз отхлебнул чаю и прикинул на глаз, как просочиться мимо спорящих в уборную. Судя по градусу дискуссии, это обещало быть нелёгким предприятием.

- А мы не обязаны!..

- По кумполу!..

- Сепаратисты хреновы!..

- Интересно здесь у вас, - прозвучал чей-то вежливый голос.

Движение разом замерло. Все обернулись ко входу, где стояла неслышно появившаяся незнакомая мужская фигура.

Ну, не то, чтобы совсем уж незнакомая…

Если мне не изменяет память, на косяк опирался сейчас собственной персоной полковник Кирюткин, начальник Фирсановского РОВД.

Время, прошедшее со времён нашей последней встречи, не украсило полковника. Тени под глазами стали глубже, лицо – землистее, а по морщинам на щеках, казалось, можно было изучать биографию Кирюткина, как по складкам местности -геологию.

- Можно сесть? – спросил он и, не дожидаясь ответа, расположился в кресле для посетителей. Кресло протяжно скрипнуло. – Чертовски замотался сегодня… А что, нальют усталому сотруднику госорганов хотя бы чаю в этом заведении?

- Чаю сотруднику органов, конечно, нальют, хоть тут и не кабак, - ершисто отозвался Пух, не отошедший, видимо, ещё от недавнего спора. – Только не слышал я, чтобы сотрудники органов одним чаем ограничивались, а, Иван Авдеич?

- Вы совершенно правы, Павел Валентинович, -невозмутимо отыграл полковник. – Возможно, мы сможем посвятить вечер также приятной беседе, в которой затронем некоторые небезынтересные обеим сторонам вопросы… Случилось так, что я, возможно, смогу помочь вам в решении одной маленькой проблемы, о которой я совершенно случайно услышал при входе сюда. Впрочем, может быть, мы дождёмся сначала чаю?

- «Совершенно случайно услышал»… - пробормотал Пух. – Кто на входе дежурил? Мошкин, ты? Убью!

- Ты же сам меня позвал, - начал оправдываться Мошкин. – Сказал…

- «Позвал», «сказал», - скривился Пух. – Сколько раз объяснять? Даже если вострубит архангел Гавриил, твоё дело – или сдать пост сменщику, или закрыть дверь. А уже потом отправляться выяснять, кто там тебя позвал, или послал, или ещё что. Понятно?

Пока Пух отчитывал Мошкина, а Ксюня заваривала чай, остальные таращились на откинувшегося в кресле полковника, как на диковинную глубоководную рыбу, выброшенную на берег приливом. Полковник этим совершенно не смущался – он прикрыл глаза и, казалось, наслаждался каждой минутой выпавшего покоя. Тени на неподвижном лице казались ещё резче. «Вот он какой, настоящий полковник», - пришла вдруг неожиданная мысль. Среди моих знакомых, уж так случилось, практически не было людей в чинах, ни милицейских, ни военных – единственным вспомнившимся был отставной мичман Балтийского флота Тридомный, наш сосед по подъезду, меломан и сквернослов. Поэтому мне не выпадало случая предметно изучить странноватое выражение «военная кость». Но теперь, при взгляде на Кирюткина, как-то становилось ясно – военная кость именно такой и должна быть. Чтобы чувствовалась в лице человека, в его позе и осанке независимо от времени суток, года и обстоятельств.

- Ваш чай…

Приоткрыв веки, полковник принял чашку из рук Ксюни.

- Благодарю вас. – Он сделал глоток. – О-о-о… Прекрасный чай. Вы умеете обращаться с этим напитком, барышня.

«Барышня» заалела, как маков цвет. Я с удивлением смотрел на Ксюню, которая к любым оценкам своей деятельности – от хвалебных до резко отрицательных – обычно относилась с отзывчивостью мороженого хека. Очевидно, флюиды «настоящего полковника» распространились и на неё.

Допив чай, Кирюткин отставил чашечку в сторону и без лишних церемоний перешёл к делу.

- Давайте знакомиться. Я – начальник местного РОВД, полковник полиции Иван Авдеевич Кирюткин. Те из вас, кто застал визит сюда Иванова некоторое время назад, наверняка меня помнят. Все застали? Ну вот… Значит, напоминать не нужно, что меня при несколько странных обстоятельствах обозвали куратором вашей необычной, гм, организации. О ней мы ещё вспомним подробнее, но чуть позже, а пока давайте поговорим о другой организации, то бишь о моей.

У нас в РОВД в последнее время сложилась несколько, м-м-м, напряжённая обстановка. На территории района зафиксирован ряд случаев, по которым можно судить о наличии у нас под боком высокоорганизованной группы домушников. Если уж откровенно, то случаев этих довольно много. Тридцать два. И это всего за полтора месяца.

Воры работают очень и очень профессионально – всегда знают, за чем идут, не испытывают проблем с замками, обходят любые сигнализации и так далее. То есть налицо серьёзная подготовка и приличный уровень планирования. Кражи идут практически через день. Мало того, что это беспокоит нас – теперь, спасибо прессе, это беспокоит и население. Под окнами отдела уже чуть ли не демонстрации начинают собираться. – Полковник досадливо поморщился. – На меня давит начальство, как вы понимаете. И давит довольно серьёзно. Но пока мы сделать ничего не можем. Совершенно. Нет никаких хвостов. Ни улик, ни отчётливых следов, ни внятных свидетельских показаний, ничего. Всё, что нам сейчас остаётся – это бить по площадям. Опрашивать сотни квартир в домах пострадавших, просеивать картотеку совершавших похожие преступления, ну и так далее. Методы, надо признаться, не самые современные, скорее даже дедовские, но других у нас сейчас нет. Пока что всё понятно из сказанного?

Я мотнул головой в том смысле, что понятно.

- Отлично. Проблема у нас только одна – не хватает людей. (Мне сразу же вспомнился незабвенный Артём свет Вадимович с этими же словами в устах, но искать параллели не было времени). Людей просто в обрез. Я уже забыл, когда в последний раз высыпался. Остальные криминальные элементы, конечно, не ждут, пока мы разберёмся с этой группой и займёмся ими. Убийства, грабежи, разбои – всё идёт своим чередом. Мне скоро водителей и кладовщиков придётся посылать на осмотры места происшествий, потому что больше не-ко-го!

- А почему не выделить дополнительные силы? – поинтересовался Гоша. – Не один же у вас отдел на всё Подмосковье. Или там из параллельных структур людей привлечь – вон пусть гаишники вам помогают, хоть какая-то от них польза. А то одними палками машут без толку.

Полковник снова поморщился.

- У соседей всегда свои проблемы. Не было ещё такого РОВД на свете, которому бы хватало на все нужды штатных единиц. У ребят своей работы по горло, и отрывать их не хочется. А насчёт вышестоящих структур, городских, областных… Они, может, и помогли бы. Но тут есть одно «но». Тот, кто просит о помощи, заявляет о своей некомпетентности, это закон любой организации. И обстоятельства никого не волнуют. Пусть у тебя хоть орда домушников на территории, а сотрудников три человека – всё равно. Если просишь о помощи – значит, это не они такие шустрые, а ты не справляешься. А мне не хотелось бы производить перед своим начальством такое впечатление.

- Так ведь вы в самом деле не справляетесь, - не удержался от шпильки Пух.

- Не справляюсь, - честно признался Кирюткин. – Три недели в кабинете ночую, и всё равно не справляюсь. Но возникла тут у меня недавно одна идея…

Я уже начинал догадываться, что это за идея.

- Вспоминается мне на днях, что есть у меня по соседству странные ребята. Чем занимаются – непонятно, кому подчиняются – непонятно… не бузят, и то ладно. Вот выпала свободная минутка – дай, думаю, загляну, проведаю соседей. Я же им, как-никак, целый куратор! Узнаю, чем дышат ребята, что поделывают… а тут и выясняется, что ничего они, если честно, и не поделывают, но вины в этом их особой нет, а что с этим всем делать – они тоже не знают.

Полковник оглядел присутствующих.

- Предложение моё, я думаю, всем уже понятно. Бросайте вы свои споры да разборки до поры до времени и займитесь-ка, братцы, делом. И мне помощь, и себе уважение, да и людям вокруг покажете, что с вас тоже польза может быть, а не только перевод харчей. А то закисли вы тут совсем, скоро этак у вас драки пойдут и поножовщина. Да вот, собственно, - полковник кивнул на клочок Гошиного воротника в кулаке у Пуха.

Пух с довольно независимым, но всё-таки слегка смущённым видом сунул клочок в карман. Я покосился на Гошу.

- А я бы и не против, - заявил тот, демонстративно не глядя в нашу сторону. – Чем в тюрьме из-за этого придурка сидеть, лучше в самом деле чем-нибудь полезным заняться.

- Это кто ещё из-за кого сидеть будет! – взвился Пух.

- Тихо, - поднял ладонь полковник. – Я понял суть ваших разногласий. Но на то время, пока вы работаете под моим началом, попрошу оставить их в стороне. Это – моё первое и основное условие. Работа – это работа, а не цирк с конями и клоунами. Берётесь за дело – извольте повзрослеть.

- А второе и неосновное? – уточнил я. – Условие, в смысле?

- Второе, но не менее основное – не болтать о том, что узнаете. Это, ещё раз повторяю, не цирк с конями, а серьёзное дело. Каждый клочок оперативной информации – это объект чьих-то жизненных интересов. Это плюс год или минус год к сроку, это лишнее «да» или «нет» на весах правосудия. Поэтому к месту, где крутится такая информация, любопытство будет особое. И вам же лучше любопытство это не пробуждать. Для рядового жулика нет особой разницы между человеком, схватившим его за шкирку на месте совершения преступления, и человеком, помогшим его на этом месте вычислить и застукать. Для него оба этих человека – кровные враги. Но если сотрудники моего РОВД защищены и законом, и поддержкой общества, и личным оружием, то ваша единственная защита – полная и абсолютная неизвестность. Так что трепать языком, Хайдаров, я вам не рекомендую настоятельно… Так что, договорились?

Я не без злорадства глянул на Гошу. По его лицу было видно, что, прозвучи кирюткинские предупреждения чуть пораньше, он был бы далеко не так поспешен в своих геройских эскападах. Но отступать, не потеряв лица, было некуда, и Гоша флага не уронил.

- Договорились, - небрежно сказал он. – Что нужно будет делать?

- Раз договорились, тогда… - полковник выудил из воздуха засаленный бумажный прямоугольник и шагнул к столу. Прямоугольник развернулся в бумажную карту Фирсановки немаленьких размеров. – Нужно будет обойти с опросом квартиры в многоэтажных домах по месту последних эпизодов. Это улицы Песчаная, Патриотическая и Герцена. Все, подчёркиваю, квартиры во всех домах. А конкретно: квадрат первый – Герцена от спуска до кладбища, квадрат второй...

Прошла неделя.

Наша банда снова собралась в Оптике.

Все, до последнего человека, испытывали, как это принято говорить, чувство глубокого удовлетворения.

Доверенное нам дело «неуловимых домушников» мы распутали как-то очень быстро и буднично. Как сказал Пух, «тупо задавили массой». Сорок человек с утра до вечера ходили по квартирам в тех районах, где жили пострадавшие, и опрашивали всех подряд. «Что видели, что слышали, что запомнили, что показалось подозрительным, что показалось хоть каким-нибудь» - принималось всё. Через пять дней мы стали обладателями чудовищной толщины Книги Жалоб и Кляуз, в которой одним только маршрутам гуляния соседских собак отводилось добрых два десятка страниц. Вздохнув, мы стали штудировать сей скорбный труд (в процессе я поклялся, что больше не скажу ни одного дурного слова ни одной соседке. И вообще больше ни одного слова не скажу!), и Гоша первым обратил внимание на одну незначительную вещь. Случайно ли или нет, но в день каждого ограбления к пострадавшему подъезду четверо дюжих молодцов подтаскивали коробку с холодильником, с каковой коробкой долго пыхтели на ступеньках, сбивая углы и снося вазоны с цветами. За что и были, собственно, помянуты и обруганы. В каждом подъезде. Во всех тридцати двух эпизодах.

- Вот они, значит, как работают, - резюмировал Пух, вглядываясь в составленные нами графики приезда-отъезда. – Под грузчиков, значит, косят. Понятное дело, и инструмент проще занести, и награбленное вынести. Побросал в коробку из-под холодильника – и тащи, никаких подозрений…

- И что теперь? – разочарованно протянула Ксюня. – Будем останавливать всех грузчиков с холодильниками во дворах? Проверять все службы доставки города?

- А дальше, Ксюня, мы подключим головы, - ответствовал Кирюткин, подтянутый нами ради первого локального успеха из своего РОВД. – Помыслим, что нам дают результаты проделанной работы… Вот приезжают взломщики во двор. Ясно, что с таким большим ящиком - не приходят, а именно приезжают, и на чём-то вместительном. Заносят ящик в подъезд, достают свои инструменты и принимаются за работу. Где в это время находится их машина?

- Под подъездом, - сразу же недоуменно ответила Ксюня.

- Пра-авильно… А как её вычислить среди всех остальных?

Мы озадаченно молчали.

- Если не можешь решить задачу, нужно искать того, кто сделает это за тебя. То есть того, чьи цели и потребности максимально совпадают с твоими. Давайте потренируемся на этом маленьком примере… Нам нужна информация о чужих машинах, стоящих по некоему адресу в определённое время. В чьих мозгах может содержаться такая информация? Что мы можем сказать о человеке, его образе жизни и интересах, если эту информацию он считает значимой? Какие его струны она задевает? На какие вопросы отвечает?

Было прямо-таки слышно, как скрипят от напряжения наши мозги. Наконец Алька неуверенно сказала:

- Если человек помнит, где запарковался кто-то посторонний, значит, у него или феноменальная память… что встречается редко… или его что-то лично задело. Кто-то встал на его месте. Кто-то помял ему крыло. Кто-то бибикнул на его собаку. Что-то в этом роде.

- Браво, Краснопёрова! – полковник прямо-таки умильно всплеснул руками, как бабушка-повариха при виде любимого внука, уплетающего пирожки. – Высший балл! В таком виде задача становится намного более конкретной. На вопрос «кто из незнакомых парковался во дворе за последние две недели» абстрактный дядя Вася с пятого этажа наверняка не ответит. А вот если спрашивать, не втискивался ли кто-либо недавно на парковочное место этого самого дяди Васи… тут уже может быть намного интереснее. Тут уже может быть конкретика… Дальше объяснять?

- И так понятно, - вздохнул Пух. – Собираемся во вторую волну – целенаправленно опрашивать автолюбителей в подъездах потерпевших… О боже, снова эти сто тыщ квартир!..

«Вторая волна» принесла успех уже к вечеру. Ворвавшаяся в Оптику Ксюня победно держала в руках клетчатый листок, на котором сквозь стыдливо вымаранные девичьей рукой междометия значилось:

«…да он, … , весь день под моими окнами проторчал. К вечеру только отъехал. Сын-то тётку к терапевту повёз, а тут как раз этот вклинился. Ах ты, думаю, … . И сосед ещё такой подкатывает: смотри, мол, Михалыч, какие фраера тут у тебя нарисовались. … … … … . А машина не-е, не нашенская. Типа как «рафик», но побольше и прилизанный весь, у Пашки-столяра зять на такой ездеит, гнида прокурорская … … …»

- Молодец, - только и сказал Кирюткин запунцовевшей Ксюне.

Повторный визит к Михалычу Генки Снегирёва, заядлого автолюбителя и знатока гоночного спорта, принёс уже через двадцать минут одну строчку в смс-сообщении, но стоившую сотни других:

Рено Трафик, цвет беж.

Чуть позже в Оптику вломился Пух и с видом игрока, выкладывающего на стол козырную карту, заявил:

- Дворничиха местная. Говорит, подпёр кто-то своей тачкой дверь сарая, где она мётлы держит. Местные-то знают и машины не ставят, а этот всё утро там проторчал. Она уж хотела начальству нажаловаться, а потом говорит – «смотрю, цифры крутые, ну, я и не стала, а то мало ли как обернётся»…

- Что за цифры-то? – поинтересовался Кирюткин. – «Ноль ноль один»?

- Три восьмёрки. Говорит, «у нас в Азии у всех богатых такие номера»…

Сложить два и два в Краснореченском РОВД смогли и без нас. Наводящая панику на половину города банда домушников перестала существовать через сорок минут.

Через несколько дней полковник невзначай обронил, что завтра в девять по городскому телевидению покажут большой сюжет о поимке нами легендарного Башмакова. Для большинства из нас слово «телевидение» было ничего не значащим архаизмом, но наутро ровно в восемь пятьдесят пять все сидели, как паиньки, в Большом зале перед экраном, который был настроен по такому случаю на волну местного телеканала. Как ни крути, а купаться в лучах славы было приятно.

После традиционных сюжетов о многообразных благодеяниях мэра и его подчинённых ведущая, миловидная брюнетка в хорошем костюме, сделала интригующее лицо.

- Но не только хорошие события приходится обсуждать жителям нашего города, - низким заговорщическим голосом сообщила она. – Весь последний месяц основной темой в фирсановских новостях были дерзкие выходки неуловимого правонарушителя, вора-домушника по прозвищу Карлсон. То, что под этим псевдонимом скрывается рецидивист Александр Башмаков, тридцати двух лет от роду, выяснилось совершенно недавно – после поимки преступника. На счету Башмакова многие десятки эпизодов хищения частного и государственного имущества, и ещё большее количество эпизодов в ближайшем будущем может быть прибавлено к этому числу. Точный размер причинённого им ущерба…

Мы гордо сидели и улыбались. Приятно, что ни говори, чувствовать себя к чему-то общественно полезному и значимому. Ведущая зачитала список самых ценных предметов из похищенного Башмаковым; в нём странно соседствовали такие удивительные вещи, как молитвенник одиннадцатого века и набор алмазных коронок для бурения. Затем настало время для слов благодарности в адрес героического коллектива Краснореченского РОВД. Мы, естественно, воспринимали их все в свой адрес.

- Довольны? – спросил полковник, когда передача закончилась и Ксюня щелкнула пультом, гася экран.

Мы согласно закивали, не сводя с полковника преданных глаз. Ещё бы не довольны. Можно было бы, пожалуй, и добавки.

- Ну, тогда… - сказал полковник и набрал в лёгкие воздуха.

В жизни я не слышал и даст бог, не услышу такого потока отборнейшей брани, которая сотрясала стены нашей Оптики в следующие пять минут. В душе я, пожалуй, немного лингвист и питаю слабость к хорошо построенным фразам. Поэтому иногда я пытаюсь вернуться памятью в прошлое и воспроизвести тот фантастический ураган, который обрушился на наши совершенно неподготовленные головы. Но куда там! Я бессильно сбиваюсь и застреваю уже после четырёх-пяти предложений, а ведь неиссякаемый горный поток бушевал до появления первых ноток хрипоты в голосе Кирюткина, а это произошло ой как нескоро. Всё это время мы сидели, не разомкнув уст. Полковник сменяющими друг друга волнами цунами исчерпывающе охарактеризовал нашу бездарную, прогнившую и насквозь беспомощную организацию как таковую; прошёлся по личным качествам каждого из нас, ни разу не повторившись и тем не менее сведя всех к одному и тому же неотличимому от нуля знаменателю; и под конец, уже в целом для округления, ругнул обстоятельства, которые свели его с этим аморфным набором никчемных, инертных, бездарных… но я, кажется, начал повторяться, а полковника на этом я не смог подловить ни разу.

- Ну, просто из рук вон! – сказал он наконец, снял фуражку и вытер со лба пот.

Мы сидели, абсолютно не шевелясь. В таком состоянии нас, наверное, можно было утрамбовывать в землю в качестве удобрений. Мы бы и не подумали сопротивляться. Более того, на фоне разверзнувшейся пропасти собственного ничтожества всякая мысль о сопротивлении была бы воспринята, пожалуй, как нечто неестественное и даже вредное.

- Я работаю по четырнадцать часов в сутки! – снова возвысил голос Кирюткин. – Мои ребята вкалывают по шестнадцать! И всё равно у нас не хватает рук, чтобы вычерпать хотя бы верхний слой той дряни, что выплёскивается каждый день на улицы! Это в моём родном городе, где тридцать лет назад стеснялись вслух ругаться матом! Наркотики, драки, поножовщина, воровство всего и вся, подпольные наливайки, нелегальные казино, нелегальные стволы… педофилы, догхантеры, зацеперы, куча обычных жуликов всех мастей… Вы думаете, я сплю? Я впадаю в забытьё от смены до смены. Иногда мне кажется, что всё это никогда не кончится, вообще никогда, и я прячу табельный пистолет, чтобы не хотелось застрелиться. И тут!.. Эти м-м-мажоры!.. Поймав одного воришку, на смену которому завтра придёт следующий!.. Сидят сытой довольной бандой в сорок человек, и улыбаются, и ждут похвалы! Они выполнили своё предназначение перед человечеством, они изволят отдыхать… Без-дельники!!! – последнее слово Кирюткин произнёс таким громовым раскатом, будто это было самое мерзкое, самое гнусное, самое уничижающее слово в его лексиконе.

- Но в чём мы виноваты?! – пискнула Ксюня где-то в задних рядах. В её голосе слышались слёзы. – Что мы можем сделать?

- Работать! – рявкнул полковник. – Вы можете работать! Приносить пользу обществу! Вы же молодые! Энергичные! Талантливые, наверное, раз вас всех здесь собрали! А вы сидите тут пингвинами… позорище! Лет через пятьдесят сметут за вами в совочек пепел в крематории, выкинут в окошко – вот и весь ваш след на земле. Ни дел, ни вещей, ни памяти. И это, по-вашему, жизнь?!

- Так а какая у нас альтернатива? – возмутился Пух. – Мы что, сами себя тут заперли? Мы бы и рады чем-то заняться. Так не пускают же.

- Кто хочет – ищет возможности! – заявил Кирюткин. (И я вспомнил, как эту же фразу, почти на этом же месте говорила Алька, когда мы только собирались здесь). – Вот вы отправили шить варежки товарища Башмакова – качественно так отправили, лет на восемь, я думаю. Приятно вам? Приятно. Полезно обществу? Полезно. И ничего ведь страшного с вами не произошло? Не бегает вокруг сердитое начальство с линейками, чтоб вас по пальцам бить, не приходят грозные письма про урезание финансирования, не вывозят мебель за долги. Вообще никто ничего не заметил! А доброе дело – сделано. Так кто мешает сделать его ещё раз? Завтра, послезавтра, через месяц? Разве не было бы тебе, гражданин Сипухин Павел Валентинович, двадцати четырёх лет, легче на душе, если бы ты шёл домой не в «контру» весь день проигравши, а отправивши своими руками ещё пяток таких вот Карлсонов на лесоповал?

Хитрый полковник, судя по всему, вывел-таки нас в ту точку разговора, которой хотел достичь. И теперь замолчал, тяжело присел на табуретку, шумно и хрипло дыша. Карты были сданы: полковник озвучил настоящую цель, с которой пришёл к нам сегодня. А может быть, и ту, с которой пришёл неделю назад.

- Постоянное сотрудничество? – хмуро произнёс Пух, глядя на Кирюткина. Будто пробовал фразу на зуб. – Это то, что вы нам предлагаете?

- Это то, что напрашивается само собой, - буркнул Кирюткин, обмахиваясь фуражкой.

- То есть мы должны стать этаким призрачным отрядом полиции?

- Стать отрядом полиции вам никто не даст, - отмахнулся он. – У вас ни образования, ни полномочий, ни опыта никакого нет. Но вот пользу вы в умелых руках можете принести огромную… а они у меня умелые, не сомневайтесь. Славы не обещаю. Но вот уважение к себе за прожитые годы у вас будет. А это, я вам скажу, вещь, которую не купишь потом за миллионы, когда совесть за горло возьмёт. Так как? По рукам?

Я оглянулся. Все неотрывно смотрели на полковника, но ни у кого в глазах не было уверенности. Алька, Геныч, Сева… Никто не мог первым принять решение. Даже Гоша, в любом деле не любивший тянуть вола за хвост, тяжело вздохнул и отвернулся. Я напряжённо думал.

Может, и правда? В самом деле, если прикинуть, сколько мы ещё здесь высидим… Неделю, месяц? Год? Ох, нет у нас года, седалищным нервом чувствую. И полугода нет. Посносит нам здесь крыши очень быстро, тут и к гадалке не ходи. Эти два, блин, живчика – Гоша с Пухом… Как там у индейцев говорят? «Не пройдёт ещё полной луны, как один из них спляшет качучу над вигвамом второго»… Или нет, качуча – это не индейское. Это что-то латиноамериканское, наверное… Блин, что за ересь в голову лезет, да ещё в такую минуту? Думай, Максим Борисович. Думай.

С одной стороны, предложение разумное и стоящее. Раз уж мы стараниями Иванова (или кого-то из его помощников) никуда не дёрнемся отсюда, то лучше уж делать что-то полезное неофициально, чем не делать ничего вообще. С другой…

Проявить талант математика. Учиться на физика. Стать оптиком. Начать карьеру неудачливого менеджера, чтобы разом перечеркнуть её из-за таинственного «Отдела по изучению аномалий». И в итоге – пополнить стройные ряды Краснореченского РОВД, да ещё на каких-то странных общественных началах? Стать, пардон, заурядным полицаем? Если раньше на происходящем лежал хотя бы лёгкий флёр какого-то неуловимого благородного безумия, то теперь ему на смену приходила уже откровенная тяжёлая шиза. Как это будет выглядеть? Ещё месяц назад, отстаивая тезисы в будущей кандидатской, я спорил с вредным доцентом Породниковым о сравнительных преимуществах методов рефракционного нивелирования, психовал, порол горячку, но всё же заслужил снисходительное одобрение как достойного оппонента, - а сегодня я встречу его у трамвая и тупо спрошу «ваши документы»?..

В замешательстве я посмотрел на Гошу. И по выражению его глаз вдруг понял, что он согласится. Не потому – ну, или не только потому – что идея вступления в «призрачную полицию» нашла такой уж глубокий отклик в его душе. А потому, что он согласился бы сейчас на что угодно – копать выгребные ямы, тралить селёдку, клеить конвертики на почте, - чтобы только избавиться от осточертевшего за всё это время безделья.

И я понимал, что чувствую то же самое.

Интересно, а девчонки согласятся? А Пух? Я покосился в его сторону.

Словно услышав мои мысли, Пух задумчиво сказал:

- Меня, собственно, что смущает во всей этой ситуации. Сбил меня Гоша со своими воплями… Этот обормот невменяем, это ладно. Но вы-то хоть, Иван Авдеич, сможете меня понять? Как человек взрослый и состоящий на госслужбе? У нас – есть – обязанности. И точка. Каким образом мы к ним пришли, довольны ли мы ими – это дело восемьдесят пятое. Налицо подписанные контракты. По ним платятся реальные деньги… непонятно, правда, кем… и деньги весьма ощутимые, а раз они платятся – этот «непонятно кто» вполне вправе ожидать от нас маленького ответного жеста в виде надлежащего выполнения своих обязанностей. И неважно, что мы понятия не имеем, в чём эти обязанности заключаются. Есть как минимум рабочее время, есть как минимум рабочее место, будьте добры в это время на этом месте присутствовать. Иначе моральное право на зарплату вы некоторым образом теряете. Вот что я пытаюсь этому гиббону объяснить. А он не понимает… Совесть у человека должна быть чиста, вот что!

- Она у меня и так чиста, - заявил Гоша. – А вот за гиббона ещё ответишь, сундук ты волосатый.

Полковник, поморщившись, упреждающе поднял руку и некоторое время рассматривал обе препирающиеся стороны.

- Я понял суть претензий, - наконец сказал он. – Должен сказать, их зерно кажется мне справедливым.

Пух жестом молящегося грешника воздел руки к небу.

- Гм… Тогда попробуем сделать так. Вот эта часть, - он отчертил рукой в воздухе угол зала, где стояли пара ненужных столов и два гостевых дивана, - будет собственно территорией Отдела по изучению чего-то-там и всё такое прочее. Неприкосновенной и суверенной. И чтобы совесть многоуважаемого Павла Сипухина была спокойна, на ней будут действовать только и исключительно законы Отдела. Распорядок, дисциплина и прочее. Только действовать они будут в отношении ограниченного количества сотрудников. Так сказать, дежурной смены. Все остальные, - тут уже руки к небу торжествующе воздел Гоша, - в обычном режиме будут сотрудничать со мной.

Я выдохнул, надо сказать, с облегчением. «Большая внутриколлективная войнушка» если и не устранялась предложением полковника, то, по крайней мере, отодвигалась на неопределённый срок.

- Соломоново решение, - пробормотал Пух. Видно было, что он тоже рад найденному выходу, хотя и жалеет о том, что некоторые деструктивные элементы остались неприжатыми к ногтю.

- А если вдруг появятся ваши мифические работодатели – дежурные их встретят… и предупредят всех остальных. И всё… Чего тебе, Мошкин? – полковник заметил, что тот нетерпеливо ёрзает на месте, явно сдерживая какой-то вопрос. – Спроси, не мучайся.

И Володька Мошкин немедленно выпалил:

- А ствол нам здесь дадут?!

- О господи, - пробормотал Пух сквозь грохнувший хохот.

Кирюткин внимательно посмотрел на Мошкина и, поразмыслив, честно ответил:

- Пожалуй, пока вряд ли.

Подождал, пока затихнет волна смеха, и уже серьёзно спросил:

- Ещё вопросы есть?

Все молчали.

- Нет? Тогда жду всех завтра, в восемь ноль-ноль, на этом же месте. Работы будет по горло. Это я обещаю.

Глава 5

Вот так началось лето. Впрочем, когда я вспоминаю те дни, мне всё время хочется спросить самого себя: а лето ли это было? И было ли оно вообще? Может быть, сразу наступила осень или даже зима? О том периоде у меня не осталось совершенно никаких воспоминаний, которые у нормальных людей связываются со временами года. Было ли на улицах жарко? Часто ли шли дожди, дул ли ласковый тёплый ветерок, попадались ли навстречу целующиеся парочки в ночных аллеях, да и доводилось ли мне хоть раз по этим самым аллеям пройтись? Всё это в памяти слилось в одно большое бесформенное пятно. Поверх этого пятна было начертано густой краской одно слово: работа. И я даже знаю, чьим почерком оно было начертано. Дни, которые начались в Оптике с приходом полковника Кирюткина, были похожи друг на друга, как сиамские близнецы.

Не то, чтобы мы жаловались. Скучать нам, положа руку на сердце, не приходилось.

Фирсановка оказалась не сонной железнодорожной станцией, а вполне современным городом, энергичным и жизнелюбивым. С населением в добрый областной центр, с трамваем, театром и многоэтажными спальными районами. Нам просто посчастливилось с самого начала попасть в него с очень уж непарадного входа.

Работы у нас в Фирсановке много. РОВД «Краснореченский», вотчина Кирюткина - один из трёх в городе, но отвечает он за самые важные районы: исторический центр и посёлок ЗЛО, то есть завода лифтового оборудования. Судя по обширности самого завода, а также по степени его охраны, отечественные лифты способны разделяться на девять частей и выходить в стратосферу. Впрочем, для сотрудников завода это никакой тайны не составляет.

Поэтому Кирюткин с подручными круглосуточно крутится, как белка в колесе. А вместе с ними крутимся и мы. И «круглосуточно» - это совсем не фигура речи.

В первое время нашего знакомства Кирюткин пользовался услугами Оптики очень осторожно и избирательно. Так водитель, купив новую машину, объезжает все ямки на дороге и сбрасывает скорость до минимума, только завидев железнодорожный шлагбаум. Но продлился этот «медовый месяц» недолго. Очень скоро полковник вошёл во вкус, и машина понеслась по кочкам напрямик, с педалью газа, вжатой в пол до упора. Длительные периоды безделья с общеофисными сетевыми стрелялками безвозвратно канули в прошлое. Теперь мы жужжали, как улей потревоженных пчёл. Хитрый полковник перевесил на нас всё, что не требовало квалификации, но отбирало у него кучу времени. А таких дел было немало.

Основным нашим занятием был, конечно, поиск очевидцев. (Камеры на столбах приносят пользу только в голливудских сериалах, где их на весь город всё-таки больше, чем три). Одно дело, когда прибывшая на вызов пара замотанных патрульных пытается дознаться у прохожих, куда неизвестные личности уволокли «бесчувственного мальчика», то есть, к примеру, свежесорванный кондиционер. И совсем другое, когда район через десять минут после происшествия накрывает плотной сетью из сорока человек. Следы почти всегда удавалось взять по-горячему; но, честно говоря, гораздо чаще, чем на следы, мы натыкались на самих злоумышленников.

Кроме этого, мы занимались ещё тысячей вещей. Стояли в заграждении на концертах, расклеивали фотороботы и объявления о поиске людей, грузили коробки с конфискатом, закрашивали на стенах рекламу и похабные надписи. Прочёсывали окрестные лесопарки, в которых с регулярностью раз в неделю обязательно терялся какой-нибудь любопытный малыш. Отслеживали в сетях сайты-однодневки по продаже «марок», «шишек» и прочей прелести. И далее, и далее…

Приходя домой, мы поначалу падали без сил и забывались мгновенным тяжёлым сном. Возвращаясь на работу, мы взбадривались конскими дозами кофе и удивлённо переглядывались: и это всё до нас приходилось делать несчастному десятку человек из кирюткинской банды? Да ещё и совмещая это с основной деятельностью – проводить оперативные действия, контактировать с другими городскими службами, вести документооборот?

Общую мысль выразил Мошкин:

- Я фигею, дорогая редакция.

С нами, конечно, дела у Кирюткина пошли повеселее. Через месяц количество правонарушений у него по району сократилось на четверть, а ещё через месяц – на треть. Кирюткина чуть было не перевели в министерство на генеральскую должность. Больших усилий ему стоило отбиться «от этой сомнительной х*рни» и остаться на своём месте. Тем большим уважением он стал на этом месте пользоваться.

К нам Кирюткин забегал редко, хотя здание РОВД стояло от Оптики буквально в двухстах метрах, если идти напрямую через пустырь. Гораздо чаще у нас бывал Вовик Баранов, лохматый кирюткинский ординарец. Вовик проводил в Оптике почти каждый обеденный перерыв, поглощая чай и рубясь с Гошей в подкидного дурака. Заодно мы узнавали свежие новости и сплетни.

В общем, пахали мы теперь, как я уже сказал, не разгибаясь. Работы было не то, что много – её было по уши. Всегда. В любое время суток, в любую пору года. Единственной возможностью хотя бы немного отдохнуть от неё оставалось дежурство.

Да, не раз и не два каждый из нас вспоминал те времена, когда отсидеть дежурство в Оптике было чем-то вроде непосильной повинности. Всё разительно изменилось: теперь дату своей очереди можно было обводить в календаре красным, как день рождения.

Кирюткин давно уже намекал, что этот «рудимент ушедшей эпохи» надо вырезать с корнем. Никому мы за это время не понадобились, и держать ценный людской ресурс в неиспользуемом резерве – это, мол, непозволительная роскошь. Но тут уж мы взбунтовались. Отмена дежурств означала бы, что нормально отоспаться не сможет уже никто и никогда. А так хотя бы изредка каждый попадал в число двоих счастливчиков, которые по строго соблюдаемому графику могли позволить себе целые сутки совершенного безделья.

Сегодня этим счастливчиком был я.

Ровно в семь тридцать я подошёл к дверям Оптики. Провёл пальцем по дождевым каплям на дверной ручке и потянул её на себя. До утренней планёрки оставалось целых полчаса. Но я люблю приходить пораньше.

В прихожей стояли Генка Снегирь и Ксюня, которых я должен был сегодня сменить. Они уже были собраны, в руках у Ксюни была сумочка в виде головы медведя, а Генка натягивал куртку. Увидев меня, они радостно заплясали, как два спаниеля перед прогулкой; я чмокнул Ксюню в щёку (чисто символически) и обменялся с Генкой церемонным ниггерским приветствием.

- Происшествий не было? – поинтересовался я, ставя в журнале закорючку напротив графы «Смену принял».

- Откуда? – буркнул Генка, ставя свою загогулину рядом. -Это если бы Гоша дежурил, имело бы смысл вопросы задавать. А так… Тишь да гладь, да божья благодать.

Генка прав: все немногочисленные казусы в Оптике почему-то случались в Гошину смену. Вреда от них, конечно, не было никакого: раз – протекла вода в душевой, два – обрушился тяжёлый ящик на четвёртом этаже, три – ещё что-то по мелочи… Но карму, как говорится, не скроешь, и к Гошиным дежурствам все стали относиться с лёгкой настороженностью.

Ксюня тоже расписалась в журнале, и оба выскочили за дверь, в прохладную утреннюю лёгкость. Я увидел в окошко, как Генка прыгнул в лужу и струёй воды из-под жёлтой корки листьев чуть не сбил с ног какую-то проходящую бабку. Бабка подняла гвалт, я ухмыльнулся и направился в Большой зал – обходить владения.

Несмотря на раннее время, в зале уже было полтора десятка человек. Вроде бы немного, но галдёж от них стоял такой, будто их было полторы сотни. Я двинулся по проходу.

- Здорово! Ты где сегодня?

- Я на Первой Липовой. Там опять двоечники школу заминировали, нужно в оцеплении постоять.

- Кто взял ключи от сейфа?

- А я ему и говорю: ни хрена нет в седьмом пункте такого параграфа…

- Осторожно! У меня тут кабель протянут!

- А если собаку взять?

- Да тихо вы!

- Кто взял ключи от сейфа?

- О, Макс, привет! Ты сегодня дежурный?

- Ну, и нашли в подсобке полсотни шкурок. Столовую, естественно, закрыли…

- Если нет амперметра, то лучше туда и не соваться. Только разворотишь всё.

- Машка! Дай бутерброд укусить!

- Товарищи! Кто всё-таки взял ключи от сейфа?!.

Я шёл сквозь этот бедлам, и в душе моей звучал второй концерт Рахманинова – прямо весь, всеми своими опусами одновременно. В другой день я, возможно, с головой бы ринулся в гущу событий, выяснять, есть ли в седьмом пункте такой параграф, можно ли в данном деле обойтись без амперметра, а также кто, в конце концов, спёр ключи от сейфа. Но не сегодня. Сегодня на моём челе лежали лёгкие отсветы нимба дежурного, на путь мой упадали розы, и в ближайшие двадцать четыре часа все эти вопросы не имели ко мне ни малейшего отношения. Я гордо прошествовал на территорию, которую мы в разговорах называли «зоной НАТО» (независимая автономная территория Отдела), скинул плащ на диван, щелкнул кнопкой чайника и блаженно повалился в глубокое кресло.

Строго говоря, дежурный – это не то чтобы уж совсем свободный человек. Служебные обязанности у него всё-таки есть. Дежурный обязан, согласно штатному расписанию, «своевременно реагировать на обращения граждан, документально фиксировать происходящее и привлекать по мере надобности оперативный резерв». Но весь наш оперативный резерв - котёнок Мурзик, и тот давно бы смылся из своей коробки на улицу, если бы не противный сентябрьский дождик. А «своевременно реагировать на обращения граждан», даже если таковые последуют, мы должны одним способом – отправляя этих самых граждан в сумасшедший дом. В самом деле, кто в здравом уме попрётся в организацию с названием «Отдел по изучению корреляционных девиаций»? Чего он может от такой организации хотеть?

Так что дежурство – это практически ещё один выходной. Время, когда можно отдохнуть от вконец разухабившегося за последние месяцы полковника Кирюткина. Хотя бы чуть-чуть привести в порядок нервную систему, она что-то давно уже барахлит… Можно просто недвижно лежать на диване, смотреть в потолок. Можно дождаться Лёньку Ракитина, второго дежурного, сесть за клавиатуру и отвести душу в стрелялки-догонялки. Можно считать цветочки на обоях. А можно просто спать. Отличный, кстати, план.

Я уже почти обустроил себе роскошное опочивальное место, когда входная дверь Оптики снова хлопнула. По залу простучали дробные шаги.

- Не помешаю? – появилась из-за вешалки рыжая голова.

Как у Арнольда Шварценеггера в роли человекообразного робота, перед моим внутренним взором одновременно пронеслись штук сорок, или около того, вариантов ответа на этот примитивный вопрос. Варианты переплетались, комбинировались, цеплялись один за другой, демонстрируя бездны моего остроумия и эрудиции, но выбрать какой-нибудь один из них почему-то никак не получалось. Секунды между тем всё бежали, я в замешательстве глотнул воздуха и выдавил первое, что оформленной фразой выпало на язык:

- Не помешаешь.

«Какой же ты, Лосев, всё-таки лох», - горько мерцала внутри лампочка напротив этого варианта ответа.

Алька пристроила в углу мокрый зонт, прошла к своей клетушке. Та была совсем рядом с моим диваном.

- Мне отчёт закончить надо, - сообщила она, откидывая крышку ноутбука. – А то три дня уже собираюсь, а всё никак.

Вскоре с пулемётной частотой забарабанили клавиши. О сне, конечно, теперь не приходилось и думать. И вовсе не из-за стука клавиш.

Некоторое время, подсунув под голову подушку, я печально фантазировал, как было бы здорово, если бы именно в этот момент все компьютеры в отделе пожрала бы какая-нибудь внезапная компьютерная чума. Молниеносная и беспощадная. Алька тогда вздохнёт, скажет «Ну что ж, отчёт погиб смертью храбрых, туда ему и дорога», подхватит сумочку и направится оплакивать потерю в кофейню «Палаццо Бургони» через два квартала. Но на выходе сообразит, что показываться в «Палаццо» одной не комильфо, и обратит внимание на близлежащие объекты мужского пола… Потом я переключился на фантазии более вольного содержания, и очнулся, только когда грохнулся во сне локтем о твёрдый диванный подлокотник.

Выругавшись, я глянул на циферблат. Всё-таки заснул. Подремать получилось чуть больше двух часов. Что ж, и то хлеб.

Я встал, выхлебал остывший за это время кофе, зарядил новую порцию и обозрел происходящее в Большом зале. Там, собственно, ничего и не происходило. Зал был пуст. Все разбежались по своим неотложным делам, только Алька всё барабанила клавишами у себя в клетушке, да Лёнька Ракитин успел явиться и уже дымил паяльником в дальнем углу.

Я наполнил две чашки и осторожно заглянул к Альке за перегородку.

Кто бы сомневался. Кроме отчёта, у неё горели синим пламенем штук десять открытых окон, и по углам экрана то и дело разворачивались новые. Алька, как всегда, между делом ухитрялась общаться одновременно с половиной континента. Никогда не понимал, зачем все эти неисчислимые «френды» и какой с них толк, кроме мозолей на пальцах и кавардака в голове.

Я вздохнул, встал у неё за спиной и громко, с выражением произнёс:

- Джонни Депп и Брэд Питт сыграют в американской версии сериала «Не родись красивой». В сети парфюмерных магазинов «Афродита» объявлены беспрецедентные скидки. К нам в отдел сейчас зашёл маньяк с окровавленным топором в руке.

Как и следовало ожидать. Никакой реакции.

Я снова вздохнул и поводил чашечкой у Альки под носом.

- Будешь?

- Ага. – Её глаза расфокусировались, но лишь на мгновение. – Давай. Спасибо.

В углу над своим паяльником хихикал Ракитин.

- Не надоело ещё? – поинтересовался он. – Каждый день же издеваетесь. Геныч, Сипухин, теперь ты… Бесполезно это, видишь? Человек в своей параллельной реальности.

- Вот это и плохо, - пробормотал я. – Интернет-маньячизм хуже бубонной чумы. Какой смысл приставать к девчонке, если ты для неё лишь удобный девайс для подачи кофе?

Я снова поводил перед Алькиным носом чашечкой.

- Алька, хочешь, нового троянца покажу?

- Троянца показывать вы все мастера, - Алька снова на миг отвлекается от экрана, бросает на меня косой насмешливый взгляд. – С чего ты взял, что я найду в твоём троянце что-то интересное?

Двадцать восемь – ноль. Ну почему бы хоть раз не отшить меня просто так, без всяких сопутствующих издевательств? «Нет, Макс. Я не пойду с тобой сегодня в кабак, и вообще никуда с тобой не пойду. У меня на сегодня другие планы, Макс. И на завтра. И на весь следующий год». Просто и ясно, граждане довольные расходятся по домам. Так нет же, надо обязательно макнуть меня при этом носом в лужу. И лучше при всех. Интересно, Ракитин слышал? Как-то так странно отдел устроен – вроде и сплетников особо нет, а все всё про всех знают…

Я отступил на заранее подготовленные позиции, то есть плюхнулся снова на любимый диван, и погрузился в горестные раздумья о природе женского коварства.

Вот хотя бы Рыжая. (Рыжая – это моё для неё тайное личное прозвище. Вслух ты её попробуй Рыжей назови – получишь промеж в лучшем случае глаз). Умница. Красавица. Половина Оптики за ней неприкрыто бегает, вторая половина, у которой не хватает энергии и фантазии бегать, просто грязно хочет. Неудивительно, что все мои намёки на рюмочку чаю заканчиваются оглушительным провалом. Ещё бы, при таком-то количестве желающих! Так казалось бы, отшей незадачливого претендента раз и навсегда, одной проблемой меньше и тебе, и ему. Но нет… Сколько раз Алька меня оставляла с носом – и ни разу не сделала этого однозначно и до конца. Вот вроде «нет» - а вроде и не совсем. Понимай, как хочешь. И длится опять неопределённая ситуация до следующей попытки. Про запас она меня солит, что ли? Или удовольствие получает от процесса?..

Я покосился в угол, откуда всё так же доносились пулемётные трели. А вот взять её сейчас и вытащить на природу. Физически. За шкворень. Телефон – в стол, отчёт – невелика важность, и до завтра потерпит. А? И в какое-нибудь место из давно облюбованных. Вот в «Сливовой ветке» сейчас наверняка красиво. Впрочем, там всегда красиво, на склоне-то да у реки… Или к «Марадоне». Там кухня – закачаешься, я голову даю, она настоящего аргентинского чурраско и не пробовала никогда. А, Максим Борисыч? Как оно вам? Решайтесь! Ведь идея-то, чёрт побери, богатая!

Идея действительно была богатая, чёрт побери. Но ни додумать её до конца, ни тем более осуществить – кто знает, к худу ли, к добру – мне так и не было суждено.

Снова раздался стук, и в дверь снова просунулась чья-то голова. На этот раз это была курчавая голова Вовика Баранова, сержанта из кирюткинского райотдела. Вовик выглядел озабоченнее обычного.

- Кто сегодня по Оптике дежурный? Лосев, ты? -поинтересовался он. – Отлично. Бери ещё кого-нибудь с собой, и давайте на выход. Машина ждёт.

- Что случилось-то? – настораживаюсь я. Кирюткин крайне неохотно берёт кого-то из нас с собой на серьёзные задания «во внешний мир».

- Да там… непонятно, - мнётся Вовик. – Мне самому как-то так рассказали, что я не понял ничего. Шлёпнули астронома какого-то… или агронома? В общем, Кирюткин сказал – возьми двоих дежурных из Оптики. А дальше уже сами всё увидите.

Хм. Возьми двоих дежурных. А на хозяйстве я кого оставлю? Вообще-то сегодня по графику здесь сидим мы с Лёнькой. Нам и выезжать, получается. Но не оставлять же отдел на вот это погружённое в параллельные миры существо? Да её саму отсюда вынесут, она и не заметит.

- Ракитин, - решаю я в конце концов, - останешься за старшего. Заодно и шлейф свой допаяешь. Алька! Да Алька же! Отлипни от своих виртуальных дел, нам ехать нужно.

- Нужно так нужно, - совершенно невозмутимо отвечает она. Снимает наушники, одним коротким движением смахивает в сумочку разом телефон и целую кучу женских причиндалов. Кладёт туда же служебный планшет. - Готово. Идём?

- Ну, идём, - озадаченный лёгкостью сбора, отвечаю я. Мы выскакиваем на крыльцо. Там уже стоит у дверей ветхого «газона» ждущий нас Кирюткин.

- Опаздываем. – Он немногословен и хмур. – Я ещё Сипухину позвонил. Лишним не будет.

Через десять минут мы въезжали во двор большого серого, «сталинской» постройки дома. Облупившиеся бетонные стены пятиэтажки странно сочетались с новенькой ажурной крышей, состоящей из множества стрельчатых башенок. Сквозь длинные прорези башенок виднелись какие-то спаренные дула, нацеленные под разными углами в небо. Наверное, Вовик Баранов имел в виду всё-таки астронома.

На площадке последнего этажа располагалась всего одна дверь. Массивная бронзовая табличка на ней гласила:

Здесь живёт

ДЕЙСТВИТЕЛЬНЫЙ ЧЛЕН-КОРРЕСПОНДЕНТ РАН

ДОКТОР ФИЗИКО-МАТЕМАТИЧЕСКИХ НАУК

ПРОФЕССОР ПАТИРАКИС И. И.

Однако, неплохо живут астрономы.

Дверь в квартиру была открыта. Помещение было уже набито множеством людей с хищно-сосредоточенными лицами, которые шныряли туда-сюда, ухитряясь, впрочем, при этом ничего не задеть и даже практически не шуметь. Слышны были только отрывочные профессиональные термины и щёлканье объектива, да в соседней комнате бубнили голоса – судя по всему, там шла опись имущества.

Я огляделся. Интересно было всё-таки узнать, как живёт настоящий астроном. До сих пор места их обитания я представлял только по комиксам – комната с высокими потолками, плотно уставленная стеллажами с книгами, маленькая кушеточка в углу и огромный телескоп посреди комнаты, исчезающий в прорубленной в крыше дыре.

В общем, определённое сходство с реальностью наблюдалось. Книги здесь действительно были всюду – на полках, на шкафу, на тахте, под тахтой, в пустом аквариуме и ещё в сотне неожиданных мест, несколько штук были даже заткнуты за трюмо. Наличествовала также и кушеточка, доверху заваленная почему-то рулонами синей чертёжной кальки. О телескопах нечего и говорить – их было четыре штуки разных размеров, правда, все они были не такими огромными, как представлялось. Наверняка в щели, проделанные для них, в холодное время здорово дуло. Я готов был спорить, что на зиму телескопы не вынимают – человеку, которому и на работе наверняка хватало телескопов и который тем не менее устанавливает дома четыре штуки, вряд ли пристало бы в ущерб науке заботиться о бренном теле.

Кстати, а где бренное тело?

Я ещё раз огляделся. Никаких следов беспорядка, по крайней мере в прихожей, не наблюдалось. Если что-то где-то происходило, то не здесь.

Словно в ответ на мои мысли, тело материализовалось в дверях соседней комнаты. Но это не было тело астронома Патиракиса. Это был Пух – очевидно, он успел заявиться раньше нас. Пух медленно прислонился к дверям и посмотрел на нас остановившимися глазами. Он был весь какого-то нежно-салатового цвета.

- Пашка, - встревожено спросил я, - с тобой всё в порядке?

- Со мной – да, - довольно убедительным, хотя и несколько слабым голосом сказал он.

- А с кем «нет»?

- Там, - сказал он тем же слабым голосом и махнул рукой в сторону комнаты, из которой вышел.

Мы с Алькой одновременно шагнули вперёд.

- Э нет, - сказал он, загораживая нам дорогу. – Туда я вас не пущу. По крайней мере, Альку уж точно. Вы пока займитесь чем-нибудь другим. Ну там, по квартире побродите, сувениры порассматривайте… Где-то я на кухне видел кофеварку. – Пух цапнул Альку за руку и потащил на кухню. – Ага, вот она. Александра Львовна, будьте так добры, сварите усталым сотрудникам Оптики кофейку. Вот у нас тут чашечки, вот у нас тут зёрнышки…

- Пух, не валяй дурака, - сказал я. – Что там?

- Там? – отозвался Пух из кухни. – Там труп.

- Эка невидаль. Ты хочешь сказать, что устроил тут комедию из-за одного несчастного трупа?

- Ну, я бы не сказал, что из-за одного, - послышался из кухни задумчивый голос Пуха.

- Что, из-за двух?

Пух не торопился с ответом.

- Скажем так, какое-то количество трупа там есть, - сказал он наконец. – К примеру, «икс». Но вот определять этот «икс» я бы не взялся даже с точностью до целых. Давай пока на этом и остановимся.

Я заглянул на кухню с недоумением. Пух выглядел до неправдоподобия трезвым.

- Не морочь мне голову. Астроном там?

- Там, там. Валяй, сам на всё смотри, раз такой нетерпеливый. Только Альку не бери.

Я осторожно пересёк коридор и заглянул внутрь.

Астроном Патиракис действительно был там. Вернее было бы сказать, что он был повсюду.

В годы розового детства, не омрачённого понятиями о гуманизме, у нас во дворе бытовал такой фокус. Лягушке в задний проход вставлялась тонкая соломинка, в которую нужно было слегка дунуть. Получался смешной шарик с торчащими из него лапками. Фокус, надо сказать, был сомнительных этических свойств… Не знаю, что там заменяло соломинку в случае с астрономом Патиракисом, но дунули в неё на славу. Вся обстановка в комнате, от пола до потолка, была покрыта ровным слоем тщательно измельчённых человеческих останков.

Чувствуя, как меня мгновенно прошиб пот, я сделал два деревянных шага внутрь комнаты.

Везде, куда ни глянь, - кровь. Кровь сочилась из загустевшей корки, облепившей стены, собиралась в ручейки, ручейки стекались в лужицы. Кровь на мебели, на двери, на полу. На окне и на подоконнике. На настольной лампе и письменном столе. На отворотах пиджака, висящего на стуле, и на самом стуле. На ковре. На часах. На глобусе. Всюду. Красная комната из кошмарных снов про Фредди Крюгера.

Прошла минута. А может быть, полчаса. Потом сзади шумно задышал Пух, и я чуть не выскочил сам из себя. Я бы, наверное, заорал во всё горло, если бы не оказалось, что последний вдох я сделал ещё в коридоре.

- Ты, главное, долго не смотри, - пробормотал Пух из-за плеча. – Выйди в коридор, отдышись, потом опять зайдёшь. А то тяжело так сразу.

- Если я выйду, во второй раз меня сюда под автоматом не загонишь, - выдавил я. – Что это вообще?

- Это – то, что Кирюткин хотел нам показать.

- Ну, спасибо ему, конечно, - я с трудом сглотнул, – доброму человеку… Я имею в виду, что здесь произошло? С этим телом, или телами, или бог знает с чем ещё?

- Это я и сам хотел бы у вас спросить, - послышался голос за спиной. Кирюткин, всё такой же мрачный, прошёл вперёд, присел на корточки, поковырялся пальцем в липком месиве. Некоторое время молчал. Наконец устало поднял глаза на нас:

- Нравится картина?

- Мы в восторге, - прохрипел Пух. Я только покачал головой.

- Да? – Кирюткин с сомнением поднял бровь. – В восторге? Это хорошо, что в восторге. Значит, слушаем сюда. Диспозиция у нас такая. Сегодня вечером, а может быть, и к обеду здесь будет следственная бригада из областного управления. Когда она появится, то выгонит всех остальных на хрен. Времени у нас немного. Поэтому аккуратно – очень аккуратно, чтобы ничего не задеть, слышите? – осматриваетесь и запоминаете как можно больше из увиденного. Здесь потом будет служебная видеосъёмка, но не всё можно увидеть на видеосъёмке. Чем пахнет в комнате? Чем должно было бы пахнуть? Какая в ней температура? Дует ли из окна? Скользкий ли пол? Слышны ли звуки сквозь дверь? Всё, что угодно, всё, что придёт в голову, - уловить, оформить и отложить в памяти. Разбираться будем потом. Ещё раз напоминаю – ничего не трогать! Доступно? Действуйте тогда.

Кирюткин грозно посмотрел на нас и вышел.

Пух саркастически цыкнул зубом и повернулся ко мне:

- Ну что, стартуем? Обнюхиваем всё подряд?

- Ага. Сейчас, подожди минуту.

Я вдохнул пару раз и с облегчением убедился, что к организму постепенно возвращаются привычные функции. Затем похлопал себя по карманам.

- Ты чего?

- Телефон ищу. Память памятью, а для себя надо бы всё это заснять. Чтобы потом спокойно рассматривать в отделе. Или в любом другом месте, где есть нормальный горизонтальный диван, нашатырный спирт и… просто спирт.

- Уже. – Пух показал свой телефон. – Я же раньше вас пришёл.

- О! Это ты молоток. Тогда следующий вопрос – где Алька?

- Ей на кухне трое баки забивают. То вспышку зарядить, то рулетку подержать, то ещё чего. Но долго они её там не удержат, нечего и надеяться. Так что давай быстренько всё осмотрим – и ходу на улицу. Ты как вообще, нормально?

- Да уже ничего. – Я глубоко вздохнул. – Сначала только было… ух. Ну да ладно, приступим. Что у нас тут?

Всё ещё внутренне содрогаясь и пытаясь не наступить на тёмные пятна на полу, я принялся рассматривать комнату -видимо, это был рабочий кабинет. И если абстрагироваться от мрачного антуража, то обстановка кабинета рисовала астронома Патиракиса с довольно интересной стороны.

Если верить теории, согласно которой в местах большой информационной плотности происходит искривление пространства, то в этой комнате должен был находиться просто-таки выход в параллельные миры. Информация здесь была повсюду. Каждый свободный сантиметр стен был обклеен графиками, увешан диаграммами и диковинного вида чертежами, иногда в два или три слоя. Застеклённый шкаф был заставлен только и исключительно справочниками, лишь немногие из которых были на русском. Из чудовищного вида и размеров принтера выползал метровой ширины лист бумаги, опускался до самого пола – его поверхность была сплошь покрыта узором, похожим на схему вязания. Мерцал в углу сквозь бумажные завалы старенький компьютер, тоже наверняка забитый подобной ерундой. И поверх всего этого, как лишайник на дубовой коре, густо-густо лепился нарост из рукописных бумажек, по виду выдранных из чертёжного блокнота. Содержимое бумажек было самым разным – от хаотичного набора неизвестных символов на полстраницы до банального «Позвонить Заецу».

- Однако, - сказал Пух, почёсывая затылок. – Да мы полгода будем во всём этом разбираться!

Я не успел ответить – где-то что-то разбилось, по коридору простучали каблуки, и в комнату ворвалась рассерженная Алька. Она явно собиралась сразу же начать возмущаться, однако уже через секунду вжалась спиной в дверь и мертвенно побелела.

- А вот воспитанные люди стучат, прежде чем войти, -назидательно сказал Пух, едва успевая подхватить обмякшее тело. – И именно поэтому. Зайдя в дверь, неизвестно, окажешься ли ты рад увидеть происходящее по другую сторону… И когда вы, товарищ Краснопёрова, придёте в себя, а придёте в себя вы очень нескоро, надеюсь, вы сделаете выводы из этого мелкого, но весьма поучительного эпизода…

Продолжая разглагольствовать, Пух оттащил Альку в прихожую, где пристроил в свободное от завалов кресло.

- Мало того! Если бы вы, товарищ Краснопёрова, могли сейчас слышать товарища Сипухина и проникнуться смыслом его многомудрых слов, то вы бы, безо всякого сомнения… Здравствуйте, Евгений Карлович!

- Здравствуй, здравствуй, Сипухин. Ух ты, барышня какая. Где это вы таких берёте? Может, у вас тут целый склад? А можно мне как-нибудь одну зарезервировать?

Заняв сразу всё пространство, в коридор вступил широкоплечий бородач. Его раскатистый голос слышался в каждом углу квартиры безо всякого труда. Осторожно приземлив свой баул, бородач скинул плащ, пристроил на полку ботинки и лишь тогда просунул голову ко мне в кабинет:

- Здорово, Лосев. Это ты тут красотками торгуешь?

Евгений Карлович Готвальд, городской патологоанатом, был знаменит многим – и прежде всего тем, что его нынешняя жена была уже седьмой по счёту. Причём все семь были, как на подбор, женщинами на редкость красивыми и на редкость же стервозными в обращении. Где Готвальд их брал и чем обольщал – неизвестно, но факт оставался фактом: женщины неизменно сдавались под сокрушительным матримониальным натиском эскулапа и так же неизменно его бросали через несколько месяцев, не выдержав напряжённого графика жизни супруга. Это бинарное свойство женской натуры постепенно оставляло всё более заметные следы на облике Готвальда -ухмылка из его чёрной бороды становилась всё саркастичнее, а борозды на лбу - всё глубже. Но характер его изменений не претерпевал, и коллеги по работе уже заключали пари на будущую, восьмую супругу врача. Кстати, несмотря на странности в личной жизни, специалистом он был превосходным.

- Здравствуйте, Евгений Карлович, - я поднялся с колен и развёл руками. – Вот…

- Вижу, что «вот», - хмыкнул он, озираясь и доставая из баула резиновые перчатки. – Занятно…

Зрелище в кабинете явно не произвело на него такого же впечатления, как на нас. Хотя удивляться этому, наверное, не стоило.

Вдоволь наглядевшись, Готвальд в три размашистых шага пересёк кабинет и свободно взял в руки какой-то внутренний орган. Меня снова замутило. Мне и прикасаться-то к нему было бы противно, пусть даже в перчатках.

- Заня-ятно, - повторил Готвальд, вертя орган перед собой. – И даже очень… - Он отложил орган, осмотрел ещё несколько таких же, уже не прикасаясь к ним, побродил по комнате и наконец уставился в угол, в котором стояла деревянная тумба-секретер. – А это что у нас?!

Я старательно воззрился в тот же угол, но не увидел там ничего особенного. Чуть повыше тумбы на стене были видны две глубоких выбоины.

- Лосев, не будете ли вы так добры принести мне из кухни стакан воды? – с викторианской вежливостью осведомился Готвальд, всё так же глядя в угол. – Очень вас попрошу.

- С превеликим удовольствием, - сказал я так же церемонно и пулей выскочил из комнаты.

Вернувшись со стаканом воды (выполнить пару простейших операций по его наполнению у меня заняло несколько больше времени, чем обычно), я застал Готвальда стоящим на коленях в том же углу. Руки были по локоть засунуты под тумбу, язык высунут, взгляд невидяще блуждает по комнате – судя по всему, невидимые мне манипуляции производились очень бережно.

- Давайте. – Не оглядываясь, он протянул руку. -Благодарю покорно. Не горячая хоть? А то я забыл предупредить.

- Холодная. – Я подал ему стакан.

Некоторое время он аккуратно возился в углу, потом что-то булькнуло, и, наконец, распрямившись, он гордо продемонстрировал мне стакан:

- Вот! Нашлись! А то я смотрю, чего-то не хватает…

На дно стакана медленно опускались два крупных шара цвета рыбьего брюха, с непонятными пятнами на боках. Когда я понял, что это, мне жгуче захотелось в тёплый уютный обморок.

- Как на тюбик с зубной пастой наступили, - весело объяснил Готвальд. – А расстояние до тумбы, между прочим, два семьдесят, я замерял.

- Я… пойду, - нетвёрдо сказал я. – Посоветуюсь там… и вообще.

- Давай-давай, - Готвальд рассеянно кивнул. Взгляд его уже был прикован к очередной склизкой дряни. – Крикни там заодно в подъезде моим хлопцам, пусть поднимаются.

Я вышел. «Хлопцы» как раз входили в квартиру – широкие молчаливые парни с носилками и свёртками целлофана в руках. Я махнул им рукой в сторону кабинета и спешно ретировался на кухню.

На кухне сидели, подперев щёки руками и пригорюнившись, Пух и Кирюткин. Между ними стояла уже надпитая огромная бутыль молока. Полковник молча убрал фуражку со стула рядом с собой. Я сел.

- Пей, - Пух подвинул ко мне кружку.

- Спасибо, я сыт до конца недели, - твёрдо сказал я.

- Тогда рассказывай. – Пух выпил кружку сам. – Какие у нас будут предварительные соображения?

- А никаких у нас не будет соображений. Ни предварительных, ни окончательных… ни задних, ни передних и ни средних. – Я подумал и всё-таки налил себе молока. Молоко оказалось ничего себе. – Произошедшее выходит за границы моего понимания.

- Почему? – заинтересовался Пух.

- А ты не заметил? Чем, по-твоему, так разорвано тело?

- Взрывом, - удивлённо ответил Пух. – Чем же ещё?

- Да? А что взрывалось?

Пух открыл было рот, но минуту спустя его закрыл.

- Вот именно. Если сдетонировало взрывчатое вещество – то где его следы? Где копоть, где запах дыма, где остатки действующего состава и оболочки? Ничего этого нет ни грамма. Дальше. Тело при взрыве отбрасывает в сторону от эпицентра. То есть пострадать у него гораздо сильнее должна была одна сторона, а не все сразу. Если же предположить, что взрывчатка каким-то образом помещалась внутри тела… мы не будем сейчас обсуждать, каким… Ну, всё равно. Картина должна быть другая. Должны были остаться целыми руки-ноги всякие, или хотя бы пальцы. Голова, опять же, крепкая очень вещь. Целого нет вообще ничего! Одни глаза Готвальд нашёл, и то какие-то раздутые. Не мог же он взрывчатку внутрь себя напихать, в каждую руку и ногу!

- Он мог ею обмотаться целиком, - предположил Пух. – Есть же всякие «пояса шахида». А тут были, к примеру, «рукавички шахида», «валенки шахида»…

- «Памперсы шахида», - добавил Кирюткин, не отрывая горестного взгляда от молочной бутылки. – Мы бы тогда, Павел Валентинович, в этом подъезде не разговаривали.

Паша понял резонность довода и умолк.

Три кружки молока ещё раз наполнились и опустели.

- Следов взрывчатого вещества найдено не было, - наконец сказал полковник. – И это очень странно. Макс это подметил, молодец. Но есть ещё одна вещь, которую трудно увидеть при поверхностном осмотре. Все те… остатки органики… которые мы обнаружили в кабинете астронома – на них нет механических следов. То есть порезов, проколов, ожогов, совсем ничего.

Я удивлённо посмотрел на Кирюткина.

- Как так – «совсем»?

- А вот так. Совсем.

- Чем же его тогда… того?

- Вот это как раз и неизвестно, дорогой товарищ Лосев. То есть вообще неизвестно, от слова «абсолютно». Можно было, в качестве бреда, предположить, что собрались пять мясников-профессионалов, целую ночь шинковали тело на кусочки в три кубических миллиметра и швыряли на стены. Нет, пять мясников маловато для такого дела, нужно восемь… Но ничего этого нет и в помине. Ни на одном фрагменте нет ни одной плоскости резаного сечения. Выглядит так, будто все эти кусочки кто-то аккуратненько руками отщипнул от нашего астронома. Нежными такими руками, но, блин, сильными.

При полном нашем остолбенении Кирюткин наполнил очередную чашку.

- Такие дела… Уже чувствую, что я прочитаю в вечерних лентах новостей. «Каннибалы из Фирсановки! Пятьсот тридцать восемь жертв! Банда расчленителей орудует под носом у полиции!» - полковник состроил брезгливую гримасу. – Боже, за что мне это… Только-только всё успокоилось после прошлогоднего химкинского мясника, и нате вам, пожалуйста.

- Так может, есть какие-нибудь другие версии? -предположил я осторожно. – Чего сразу «расчленители»? Озвучьте для прессы какой-нибудь другой возможный вариант, пусть шум поутихнет.

- Какой «другой вариант»? Где я его возьму? Лосев, не считайте журналистов идиотами. Сейчас у всех есть гугыл, -полковник произнёс это слово именно так, с отвращением и через «ы», - а в нём – куча статей, фотографий и учебников с подробными комментариями. Попытайтесь для интереса представить, что объясняете агрессивной стае любителей жареного, откуда взялся разделанный на мелкие кусочки труп на вашем участке и почему вы не имеете к этому ни малейшего отношения. Ваши версии?

- Можно сказать, например, что тут взорвалась шаровая молния. – Помолчав, я признал: - Да, звучит идиотски.

- Вот именно. Ещё варианты?

- Хм… Гм… Глубинная декомпрессия подойдёт? Это такой, знаете, перепад давления, когда человек быстро поднимается с большой глубины… Глубоководные рыбы ещё…

- Семьсот километров до ближайшего моря. Пятый этаж. Физик-астроном. Ну конечно, глубинная декомпрессия, как я сразу не подумал. Шаровая молния и то была лучше, Лосев.

Я пристыжено молчал.

- Пей молоко, Макс, оно полезное, - полковник потрепал меня по плечу. – Значит, будем отдуваться по старинке: след взят, следствие ведётся, комментариев дать не можем… А там, может, наша доблестная экспертиза чего-нибудь да накопает. За что-то же мы их держим, дармоедов. Кстати, пора бы им поторапливаться…

Мы просидели так с полчаса. Пух всё подливал в кружки из бутылки. Я даже не захотел спрашивать, принёс ли он её с собой или экспроприировал на месте. Потом к нам заглянул Готвальд.

- Я закончил, - сообщил он. – Теперь можете там хоть в лапту играть. Отчёт постараюсь закончить к вечеру, но наперёд ничего не обещаю – сегодня ещё две точки, и обе тяжёлые. Авдеич! Ты что нос повесил? Брось мне тут печалиться! А то инфаркт долбанёт – и с копыт… а я к тебе уже привык, старый ты хрен.

- Но-но-но! – Кирюткин оторвал голову от рук, грозно выпрямился. – Субординацию попрошу соблюдать! Мы сейчас не у тебя на веранде пулю пишем, товарищ прелюбодей. Не видишь – у меня тут подчинённые сидят.

- Где подчинённые? – оскалился в ухмылке Готвальд. – Эти твои архаровцы из отдела по чему-то-там? Так какие же они тебе подчинённые? Они тебе так, добровольно помогают. Я удивляюсь, как они тебя ещё к чертям не послали, загонял ты их совсем. Я же их на выездах чаще, чем тебя вижу! Особенно Сипухина.

- Сипухин мне затем на выездах и нужен, он выносливый, - хмыкнул полковник. – В смысле, что хочешь откуда хочешь вынесет. А я этим гаврикам, между прочим, куратор. Вполне официально. Так что попрошу.

- Ой, «куратор»! – Готвальд плюхнулся к нам за стол, налил себе из бутылки, с удовольствием отпил. – И что? Куратор-прокуратор… Всадник Понтий Пилат… В чём это твоё кураторство заключается? Вот пришёл у тебя Васька Пименов на прошлой неделе на дежурство пьяным. Ты ему – что? Бабах строгача с занесением, и штраф на пол-оклада. Это называется – выполнение руководящих обязанностей. А придёт твой Сипухин завтра пьяным? Или вообще не придёт? Что ты ему тогда?

- Тогда? – Кирюткин задумчиво посмотрел на Пуха. Помолчал. – Тогда я докладную могу написать.

- Куда?!

- Куда? Хммм… Наверх.

- Наверх? В ООН, что ли? – Готвальд развеселился ещё сильнее.

- Нет, зачем в ООН… В МВД, например. Министру. Или заму.

- Ой, не смешите мои тапочки! Министру МВД? Докладную от начальника Краснореченского РОВД? О том, что некто Павел Сипухин не выполняет служебных предписаний начальства РОВД, при этом не имея к таковому РОВД ни малейшего отношения? Бу-га-га, товарищ полковник. Когда соберётесь писать, известите меня. Я тоже очень хочу поучаствовать. Вернее, посмотреть.

- Извещу, извещу, - сердито сказал Кирюткин. – Ты давай, двигай по своим адресам. А то там посидеть, там поболтать, а отчёта я до послезавтра ждать буду?

- Будет, будет тебе отчёт, не дребезжи, - сказал Готвальд, поднимаясь. – Ладно, пойду я, раз вы злые такие. Сипухин! А не помочь ли тебе моим хлопцам выносить мешки? Раз уж ты такой, как говорят, «выносливый»…

- Сиди, чего вскочил, - остановил Кирюткин поднявшегося было Пуха. – Ты мне здесь для другого нужен. Мешки таскать – много ума не надо, гражданин Готвальд и сам справится. Вы закончили уже, гражданин патологоанатом? А то нам здесь, знаете ли, работать надо.

- Ладно-ладно, - пообещал Готвальд, подхватывая свой баул. – Я тебе запомню.

Хлопнула дверь, и нарочито громкий голос Готвальда произнёс: - Совсем старикан сдаёт. Докладные в министерство собирается писать. Так, глядишь, и до «Спортлото» доберётся!

- Слыхали? – с горечью спросил Кирюткин. – О времена, о нравы… И этого троглодита я принимаю в своём доме. Ладно, чего мы сидим, в самом деле? Осмотрите ещё раз кабинет, раз уж там почистили, а я к соседям загляну. Может, кто-то что-то видел или слышал…

Протиснувшись сквозь тарарам в прихожей – всем, как обычно, приспичило выйти из квартиры одновременно, - мы направились в кабинет. Альку в кресле всё ещё тошнило.

В кабинете и в самом деле стало почище. Теперь хотя бы можно было уверенно различать содержимое листков на стенах или, к примеру, отделить их друг от друга. Правда, толку от этого не прибавилось ни на грош – практически каждая запись была для нас китайской грамотой.

- Сингулосра… стракт, - прочёл Пух, водя пальцем по стене. – Это что такое?

- Спроси что полегче, - буркнул я. – Не из оптики, это точно.

- Квантовый гамильтониан… А вот - гурганский зидж… Тьфу! Ну и на кой хрен, спрашивается, они тут убирались? Раньше я видел десять непонятных надписей, а теперь их тут сто пятьдесят. Гурганский зидж! Навский шурк! Ёшкин слон! В чём профит от того, что мы это теперь можем прочитать?

- Профит, Пашенька, в том, что теперь это всё можно будет ещё раз за-фик-си-ро-вать, уже во внятном виде, - сказал я, вытаскивая телефон. – Займись-ка.

- Это, как любит говорить товарищ Гоша, не решение проблемы, а её откладывание, - пробурчал Пух. – Много у нас мыслей прибавится от этого переснятия?

Однако телефон тоже достал, и мы добрых полчаса только тем и занимались, что щёлкали с разных ракурсов всё, что под руку попадалось. Просто так, на всякий случай. В то, что мы найдём что-то действительно ценное, я как-то не особо верил, но порядок есть порядок. Если когда-нибудь полковнику понадобится хоть одна закорючка из всего этого разнообразия, лучше, чтобы она была у нас зафиксирована.

Так продолжалось, пока мы не дошли до письменного стола.

- Ого, - сказал я Пуху. – Погляди-ка.

Посреди стола лежала огромная чёрная тетрадь. Такие я видел когда-то в фильмах про дореволюционную старину – толстая клеёнчатая обложка, неровно обрезанные страницы, какая-то совсем уж невиданной кривизны разлиновка. При виде тетради в голове сами собой всплывали слова «письмоводство», «нарукавники» и «канцелярская крыса». Тетрадь была роскошной.

- Ух ты, - сказал Пух. – Вот это сила. Он что, туда писал?

Тетрадь была раскрыта, и в ней были записи. Сделанные, как и следовало ожидать, чернилами. Последняя страница была порядочно забрызгана, незавинченная чернильная ручка лежала тут же.

- Нет, он определённо был извращенец, - сказал Пух, рассматривая ручку. – Иметь компьютер, пусть не ахти какой, и делать записи в допотопном гроссбухе! Чернилами, блин! И ручкой! Хорошо, хоть не гусиным пером.

- У каждого свои тараканы, - я пожал плечами. – Могут у человека, тем более у учёного, быть свои маленькие безобидные чудачества? Кто-то коллекционирует ручки, кто-то ими пишет. Кстати, здесь есть свои плюсы. Написанное в бумажной тетради нельзя стереть неосторожным движением мышки, и вирус его никакой не пожрёт.

- Зато текст в компьютере так не изгадишь, - возразил Пух, пытаясь вытереть самое большое чернильное пятно носовым платком. – Блин, засохло всё… Поди теперь разбери, чего он тут понаписал, в своём манускрипте.

Я заглянул в тетрадь. Набрызгано было в самом деле основательно.

- М-м-м… «…наибольший интерес в настоящее время представляет проблема определения периодичности метеоритных потоков третьего типа, так называемых негелиоцентрических. Из-за сравнительно короткого периода регулярных наблюдений, а также большого периода обращения вокруг предполагаемого центра…» Бр-р-р! И этот бред может представлять для кого-то «наибольший интерес»?

- Любой бред для кого-то да притягателен, - невинно пожал плечами Пух. – Вот, например, я лично знаю людей, увлекающихся творчеством группы «Криденс клиарвотер ривайвэл».

- Всякие музыкальные троглодиты, - сказал я, - не зная разницы между Генделем и Бахом, будут тут себе позволять! Предупреждаю – эти личности получат достойный отпор… но потом. Пух, давай делом займёмся, а? Тут ещё вагон всего осматривать.

- Да сколько можно? – возмутился Пух. – Мы уже час тут возимся. И ничего, кроме ошмётков. Объясни мне, что ты хочешь здесь найти?

- Полковник сказал всё изучить, - пожал плечами я. – Вот я и изучаю.

- Так ты на вкус тогда попробуй, - предложил Пух. – Не хочешь? А почему? Не надо вкладывать слишком много смысла в распоряжения начальства, вот что я тебе скажу. К тому же само начальство не слишком тут усердствует. Кинологи уже смылись, Готвальд тем более. Кирюткин с группой сейчас заканчивает работу и тоже уезжает. Если мы не уедем с ними, то обратно будем добираться через весь город своим ходом. Ты так и будешь здесь копаться в этом океане или всё-таки подождём результатов экспертизы?

- Ладно, - сдался я нехотя, - подождём. В конце концов, информации для размышления у нас пока что и так порядочно. Давай ещё в компьютер для порядка заглянем. – Я тронул кнопку питания. Экран подождал и тускло засветился, но возникла на нём не заставка рабочего стола, а жёлтый трафарет с надписью «Enter the password».

- А дед-то не такой уж и нуб, оказывается, - удивился я.

- Вот и хорошо, - обрадовался Пух, - а то бы мы ещё два часа тут ковырялись. Тебе сама Вселенная намекает, что пора делать ноги. – Он открыл входную дверь и крикнул в пустоту лестничного пролёта: - Ива-ан Авде-еич!..

- Ну, что ты орёшь? – ответил снизу спокойный голос полковника. – Я-то ещё не дед, Сипухин, и всё прекрасно слышу. Чего тебе?

- Да мы тут уже закончили… можно сказать.

- Закончили? Хорошо. Собирайтесь тогда – и поехали. Вашу рыжую мы уже упаковали. Да, и захватите мне оттуда Перещепина! Час назад ушёл в ванную отпечатки катать, он что, уснул там, что ли?

Мы быстренько собрались, оторвали Перещепина от разглядывания прыща на носу и выскочили из квартиры. Торопливо оглядываясь по сторонам, я успел бросить взгляд на последние строчки, после которых записи академика обрывались:

«…Таким образом, повторное прохождение Землёй потока Бойлера-Шварца ожидается не позднее ноября 2220 года».

По пути домой, трясясь в служебном «Пазике», я всё ещё был под впечатлением от увиденного. Пух вовсю хорохорился, смешил кирюткинскую бригаду шутками вроде «сейчас в лучших домах Европы модно покрывать стены академиками», но я-то видел, что он тоже далеко не в своей тарелке. Потом Пух выпрыгнул у стоянки такси, а меня бригада Кирюткина довезла до самой Оптики – нужно было досидеть дежурство до утра, когда меня должен была сменить Сева. Было довольно поздно, Ракитин уже клевал носом за своими шлейфами. По-моему, он их так и не допаял. Альки уже не было. Растягиваясь наконец на заждавшемся меня диване, мысленно я продолжал бродить по квартире астронома Патиракиса.

Повидать за это время мне довелось уже всякого. Но такого я ещё не видел никогда. Чтобы вот так – живого человека непонятно каким способом разделать и расбросать по углам? Даже, скажем поэтично – расплескать? Это было выше моего понимания. Во-первых, зачем? И главное – как?

Насчёт «зачем» ещё можно было накидать хотя бы каких-нибудь условно приемлемых версий. Собственно, накидать их мог бы любой четырёхлетний ребёнок, регулярно смотрящий телевизор. Тайная секта каких-нибудь вудуистов-каббалистов. Акция устрашения – хотя непонятно, кого устрашать и в каких таких бизнес-интересах. Банальное алкогольное или наркотическое опьянение – хотя опять же непонятно, как до такой степени заторчавший наркоман попал в квартиру Патиракиса и куда потом из неё делся. Всё это было хотя и сложнопредставимо, но хотя бы не выходило за рамки рационального. А вот насчёт «как»… Если уж сам Кирюткин признался, что ничего не понимает, то каково было нам-то?!

Я разлепил один глаз и посмотрел на дверь, ведущую во внутренний коридор. А всё-таки жаль…

Жаль, что мы - не настоящий спецотдел. Что не могу я сейчас отстегнуть свой верный «люгер», стереть со лба пороховую гарь, достать из пробирки кусочек красного месива и сесть за рукоятки огромной хромированной машины. Такой, чтобы со множеством экранчиков и глазков. Вглядеться в приставший к рукаву волосок с места преступления и торжественно обьявить: дело раскрыто, дорогой товарищ Кирюткин! Нашего астронома враги вероломно сразили из рентгеновского аппарата, переделанного под стрельбу боевыми протонами! Каковые аппараты в стране выпускает только НПО «Ижевскрентгенмаш» под руководством Степан Степаныча Краснобайского, а вот, кстати, и образец его ДНК тут же завалялся! Можно брать злодея тёпленьким! Ура Оптике! Ура МВД Российской Федерации! Лично товарищу Лосеву тоже ура! И мчатся в ночь боевые патрули, и вяжут под белы рученьки банду злодеев, замышлявших, но так и не успевших осуществить зловещее преступление века…

Ничего этого – не будет. И не потому, что не бывает в природе Степан Степанычей Краснобайских, носителей злодейских планов. Как раз таких вот мутных типов у нас полным-полно. А потому что нечем нам будет их, в случае чего, ущучить. Нету у нас хромированной машины с кнопочками и экранчиками. А есть у нас только куча разнообразной непонятной хрени, собранной с бору по сосенке и совершенно нам ненужной. И если встать сейчас и обойти всё тёмное громадное здание, под завязку набитое молчаливыми глыбами ящиков и контейнеров, то из полезного отыщется в нём разве что дрянной микроскоп, предназначенный когда-то для уроков биологии. Да и тем ещё, Максим Борисович, пользоваться надо уметь.

К тому же и «люгера»-то у меня никакого нет…

Я горестно вздохнул и закрыл глаза, подтягивая повыше плед.

Кстати, насчёт рентгена – это мысль. Надо будет её подбросить Готвальду, пусть проверит радиационный фон.

Глава 6

Следующим утром меня растолкал Пух.

- На, читай.

- Чего? Кого? У-е-а-а-а-эх!! Восьми часов ещё нет? – я протяжно зевнул. Привстал на диване, огляделся. В Оптике царила тишина. Время утренней толкотни ещё не настало, только Мошкин да Ксюня строчили чего-то в своих каморках.

- Читай, читай. – Пух сунул мне какую-то бумажку. Лист как лист, формата А4, с двумя абзацами текста. Я наискось пробежал его глазами.

Это оказалась утренняя информашка – сводка случившегося за предыдущий день. Такие информашки в обилии лежали каждый день на столах в РОВД, в отделе по связям с общественностью. Эту хитрую систему придумал Кирюткин. С одной стороны, бумажки символизировали открытость и доступность полицейской деятельности – вот видите, у нас всё на контроле, никто ничего от общественности не скрывает. С другой стороны, журналисты центральной прессы и прочие любители жареного, пару раз смотавшись за листком и потратив на это полдня (в сеть информашки предусмотрительно не вывешивались), как-то сами перестали надоедать занятым людям своими визитами.

У нас эти листки никто не читал – незачем, достойная внимания информация и так просачивалась «сарафанным радио» с пугающей быстротой. И, однако же, Пух нашёл внутри что-то интересное.

Ага, вот оно.

«Вчера, 6го сентября…»

Не понял?!

«Вчера, 6го сентября, в своей квартире на улице Командарма Уборевича был обнаружен без признаков жизни известный учёный-астроном, действительный член Российской Академии наук Ираклис Ираклисович Патиракис. Смерть наступила в результате обширного инфаркта миокарда. МВД РФ выражает глубокие…»

Я ошалело дочитал дежурные строки про соболезнования и воззрился на Пуха.

- Инфаркт миокарда?

- Как видишь.

- Но мы же вот этими самыми глазами…

- Ой, только не надо про глаза. У меня до сих пор вчерашнее в горле стоит.

Я ещё раз прочитал текст и попытался осмыслить происходящее. Происходящее не осмысливалось.

- Пашка, ты хоть что-нибудь понимаешь?

- Ни на грамм.

- И что будем делать?

- Как что? Разбираться сейчас пойдём! Телегу накатаем будь здоров, за такую экспертизу можно и диплом на стол положить. Где этот фигов эскулап?!

- Погоди, погоди, - сказал я, придерживая Пуха за локоть. – Какой эскулап? Какая телега? Ты с кем вообще разбираться собрался?

- С Готвальдом, конечно, с кем же ещё!

- Пух, подумай сам. Я, конечно, не врач и в медицинских тонкостях не силён. Но это за инфаркт не приму даже я, а уж тем более Готвальд, лучший городской эксперт. Ему до такого не додуматься, даже если он выпьет весь спирт из лаборатории, включая метиловый и муравьиный.

- Ты хочешь сказать…

- Я хочу сказать, что это не Готвальд. Следы ведут выше. Тут чувствуется волосатая лапа полковника Кирюткина. В любом случае, информашки пишутся с его ведома.

- Значит, пошли к полковнику!

- Пошли, так пошли. Только подожди десять минут, сейчас Рочев придёт, мне ему смену пересдать надо.

К положенным восьми часам явился Сева, я наскоро расписался в журнале, и мы с Пухом понеслись через два квартала к зданию РОВД. Однако здесь нам не повезло. Весь отдел буквально стоял на ушах: выяснилось, что уже неделю по территории области катается делегация из дружественного штата Мичиган, пожелавшая ознакомиться с работой низовых «пунктов охраны правопорядка». Сегодня она нагрянула к нам. Всему начальству пришлось, конечно, побросать все дела и, приклеив на лица неестественные улыбки, неусыпно таскаться вслед за гостями, дабы мичиганцы по простоте душевной не влезли куда не следует. Когда освободится полковник, никто не брался сказать даже приблизительно. Нам оставалось только нервно грызть ногти, сидя в приёмной. Вся тусовка, по слухам, уехала на Новогрязихинское шоссе – инспектировать систему видеофиксации нарушений.

Ближе к середине дня колонна воющих и лающих машин всё же подчалила к РОВД, однако нам пришлось ещё битый час дожидаться, пока высокие гости вместе со свитой чаёвничали в конференц-зале. Наконец американцы убрались восвояси, и мы, как два рысака, ворвались в кабинет.

Полковник капал в стакан с чаем сердечные капли.

- А-а, Лосев и Сипухин, двое из ларца, - приветствовал он нас. – Кха-хххе, какая гадость… Что это вас, молодцы, так взбудоражило? Хотя догадываюсь. Прочли информашку о Патиракисе?

- Иван Авдеич, - начал я сдержанно. – Информашку мы прочли, это во-первых. А во-вторых, мы вчера как представители Оптики были на осмотре квартиры астронома. И у нас сложилось вполне, назовём это так, определённое впечатление от увиденного. Вам уже представили отчёт экспертизы?

Полковник кивнул, отхлёбывая из стакана.

- И тем не менее, дело астронома закрыто?

- Какое дело? – удивился он. – Дела у нас открываются в случае противоправных деяний в отношении граждан. У вас в руках, Лосев, официальный информационный бюллетень райотдела. К какому виду противоправных деяний вы относите случившийся с человеком инфаркт миокарда?

Я яростно вздохнул.

- Тогда, Иван Авдеевич, как человек и гражданин, я считаю себя обязанным поставить перед вами такой вопрос. – Пух дёргал меня за локоть, но меня было уже не остановить. – На каком основании руководство райотдела замалчивает факт совершения убийства на его территории? И не предпринимает, что очевидно, никаких действий по его раскрытию?!

Пух даже глаза закрыл. Некоторое время стояла тишина.

- Убийство, - наконец прокряхтел полковник, протёр очочки и водрузил их на нос. Рассмотрел меня с особым вниманием. – А с чего вы, собственно говоря, взяли, Лосев, что на Уборевича произошло убийство?

Я немного смутился. Такая постановка вопроса стала для меня некоторой неожиданностью.

- Н-ну, не знаю… Но это же явно не естественная смерть!

- Вот как? – полковник был сама любезность. – Вы, Лосев, очевидно, специально интересовались классификацией естественных смертей? Можете привести их типологию, признаки, основные причины? – Не дождавшись ответа, полковник продолжал. – Не можете. Не можете, а прибегаете ко мне, начинаете на чём-то настаивать, чего-то требовать… Вот вы тут намекали, что имеете «определённое представление» о причинах случившегося. Ну, и каково же оно, это представление? Что оно, собственно говоря, определяет? – Кирюткин выдержал драматическую паузу, картинно вздохнул и придвинул ко мне справку, лежавшую на столе поверх остальных документов. - Ознакомьтесь, Лосев. И вы, Сипухин, тоже.

На бланке судмедэкспертизы почерком Готвальда шло примерно полторы страницы сплошных анатомических терминов, в которых мы с Пухом даже не стали пытаться вникнуть. Мы сразу ткнулись в последний абзац, над которым корявыми печатными буквами – очевидно, для лучшего восприятия начальством – было написано слово «РЕЗЮМЕ».

«Таким образом, с достаточной степенью вероятности установлено отсутствие признаков механического, химического, электрического, термического либо иного воздействия на организм Патиракиса И. И., 63 лет, которое могло бы привести к летальному исходу. Также в исследуемых тканях не обнаружено признаков присутствия каких-либо болезнетворных организмов либо следов их деятельности».

Дальше шла неподражаемо изогнутая подпись Готвальда.

- Вот так, молодые люди, - резюмировал Кирюткин, дохлёбывая чай. – Никакого убийства. Жил себе человек, жил и умер, что случается, заметьте, сплошь и рядом и безо всякого криминала.

- Ничего себе «жил и умер»! – возмутился я. – Это от каких же таких причин?

- А вот это, Лосев, вас не должно волновать, - отрезал Кирюткин. – У меня есть медицинское заключение, из которого ясно следует: считать данную смерть насильственной нет никаких оснований. Поэтому работы для нашего райотдела я здесь не вижу. Вопросы?

- Вопросы как раз есть, - возразил я. – Предположим, экспертиза факт убийства не установила. Это пусть. Но ведь определённый набор обстоятельств у нас имеется? Значит, должна быть и причина, эти обстоятельства породившая?

- Причина, Лосев, есть у всего на свете. И у этого набора обстоятельств в том числе. Согласно принципу детерминизма. Однако позвольте напомнить вам, что установление причин событий, не попадающих в разряд противоправных деяний, не входит в задачи и компетенцию райотдела.

- Ива-ан Авдеич!..

- И слушать не желаю!

- Иван Авдеевич, - это подключился Пух. – Я понимаю, что райотдел не может отвлекаться на посторонние задачи. Устав там, проверки и всё такое… Но мы-то можем? Оптика же не связана должностными инструкциями. И даже наоборот, по сути своей для таких ситуаций и создана. Когда что-то непонятно, не поддаётся анализу… Когда следствие, так сказать, заходит в тупик…

- Следствие как раз и не думало заходить в тупик, -сварливо сказал Кирюткин. – А насчёт «для чего мы созданы» -давайте я не буду вам наступать на больную мозоль и лишний раз напоминать, для чего вы на самом деле были созданы. По большому счёту ради одного: чтобы кто-то неплохо отдыхал сейчас на средиземноморской вилле.

Некоторое время мы с неприязнью сверлили друг друга взглядами.

- Иван Авдеич… - начал было снова я.

- Значит, послушайте, что я вам скажу, горячие финские парни, - перебил полковник. – Я вам головы морочить не буду, а сразу прямо и честно скажу, что я думаю. Про ваши вопросы и про вашу инициативу. А вы сядете и как следует подумаете… над словами человека, который за сорок лет на этой работе на ней уже и собаку съел, и кошку, и крысу и который повидал всё-таки больше, чем пара зелёных юнцов. Договорились? Садитесь тогда.

Мы молча сели.

- Мы с вами пока неплохо срабатывались, - мирно начал Кирюткин. –Было время и оценить, чем мы тут занимаемся, и самим поучаствовать. Напоминать не надо. Так вот за это время преступность по нашему тихому городку – снизилась. Понимаете? По всей стране хоть понемногу, но растёт, а у нас снижается. Меня, конечно, и у начальства за это хвалят, и грамоты всякие суют, и звание очередное грозятся досрочно подкинуть – «за высокие показатели»… я же молчу, что у меня на эти показатели почти два списочных состава пашут. Дело не в этом. А дело в том, что реально всякой дряни на улицах меньше стало. Легче дышится, понимаете? Можно спокойно ходить по улицам, глядя честным людям в лицо. И в этом есть ваша весомая часть и законная заслуга. Так на кой же, извиняюсь, хрен вам сдался этот Патиракис? Он что, маньяк-убийца? Занимайтесь своими привычными делами и плюньте на него. Ну, расквасило какого-то астронома неизвестно чем – подумаешь, невидаль. Да у вас ещё триста дел в работе! Сбитый мотоциклист на Перевальной – что, раскрыт? Драка возле водохранилища? Поджог с хищением на Третьем молокозаводе? Ничего подобного! А ведь распутать эти дела можно, и материалы по ним у вас на столах. Так неужели вам нечем больше заниматься? Вы делаете полезное, нужное дело. За каким бесом вас понесло неизвестно куда?

Жалобно тренькнула ложечка в пустом стакане. Кирюткин понял, что слишком разошёлся, и продолжил уже более спокойным голосом:

- Это я вам обрисовал свою личную точку зрения. Как частного, значится, лица. А как лицо должностное я вам имею сказать следующее. Я не знаю, каково реальное наполнение слова «куратор», над которым тут так остроумно потешался гражданин Готвальд. Но если вы не бросите валять дурака – я это наполнение выясню. Вот в лепёшку разобьюсь, а выясню. У полковника милиции кое-какие возможности для этого есть, можете мне поверить. И уж тогда не обессудьте – сотрудничество у нас будет не на добровольно-доверительных началах, а строго по полученным результатам. Может статься, конечно, такое – мне ответят, что я вам должен читать вслух сказки и поить на ночь тёплым молоком, и этим ограничиться. Возможно. Но возможно и другое – окажется, что я вас имею право прокрутить в фарш и пустить на котлеты в ведомственной столовой. И вот тогда вкалывать вы у меня будете за шестерых, это я вам обещаю. Без возможности выбрать, где, когда и насколько интенсивно. Как, устраивает такой расклад? Это я ещё не говорю про третью возможность. Выяснится вдруг, что давно расформировали вашу чудо-Оптику, числитесь вы на госбалансе ошибочно и незаконно, и вообще сорок человек строевых лоботрясов уже полгода как должны были прибыть к местам несения срочной службы, да только скрылись в неизвестном направлении. За что им сразу полагается тесное общение с милой конторой под названием «военный трибунал». А? Каков будет сюжет?

Мы молчали. Что тут можно было возразить? Сюжет вполне мог иметь место быть, если честно.

- Так что у меня к вам деловое предложение. Я не стану, так сказать, откапывать томагавк войны, а вы бросаете заниматься посторонней ерундой. Понятно? Дело астронома Патиракиса – отставить! Нарушения дисциплины я у себя не потерплю. И предупреждаю: при малейших попытках заняться этим делом самостоятельно мы крупно поссоримся. Если вам захочется тратить личное нерабочее время – это пожалуйста, запретить не имею права. Играйте в сыщиков сколько угодно, могу даже пистолетики вам выдать. Водяные или бумажные. Но! Только в личное, повторяю, время и без привлечения информации, имеющей служебное пользование. Это достаточно понятно?

- Так точно, - сказал я, поднимаясь из кресла. Выполнил уставный разворот и вышел нарочито чётким строевым шагом. Пух последовал за мной.

- Вот старое полено, - выругался Пух, когда мы очутились на улице.

Я молчал.

- Небось когда в первый раз пришёл, то по-другому разливался. Тили-тили, трали-вали… Мир во всём мире… Цветут все цветы… А теперь вон как заговорил. Шаг влево, шаг вправо – расстрел. Ну, не скотина?

Я молчал.

- Хитёр бобёр! Заниматься, говорит, можете. Но только, говорит, в свободное время и без материалов… То есть фактически – хрен вам, а не расследование. Чем ему этот астроном не угодил? Отвалилось бы у него что-нибудь, если бы мы этим делом занимались? Сухарь в погонах…

- С позиций здравого смысла Кирюткин совершенно прав, - процедил я. – Ему выгоднее, чтобы двое молодых работоспособных сотрудников занимались обработкой реальных дел, а не мотались круглые сутки по подворотням со всякой дребеденью.

- Дребеденью? Я не понял, ты за кого вообще, за него или за нас? Только что как раз «реального дела» нас и лишили. Единственного дела за все эти долбаных полгода, которое хотя бы отдалённо напоминает то, чем мы должны заниматься. И сотрудник Лосев вместо того, чтобы возмущаться, доказывать свою правоту или хотя бы поматериться от души, заявляет мне тут про «позиции здравого смысла» и про «обработку реальных дел»? Да этой обработкой у нас сто человек занимается!

- Ну, не сто, - вяло возразил я.

- Пусть не сто… Но до хрена. Что, нельзя было выделить двоих-троих человек на этого Патиракиса? Кому от этого было бы хуже?

- Да не ори ты, - поморщился я. – Развёл панихиду… Если уж нам так приспичит, мы сможем и в нерабочее время астрономом заниматься потихоньку. Опыт какой-никакой, слава богу, есть. Тут дело в другом. Авдеич не потому нас притормозил, что он против астронома лично. Что ему два мешка костей? Просто он не хочет ввязываться в дело, в котором нет ни одной зацепки. Сам посуди: что происходило, как происходило – ничего непонятно. А дело, если всплывёт, получится громкое, и начальство с него просто слезать не будет, а он, соответственно, с нас. Оно ему надо? Оно нам надо? Вот и заартачился. А вот найти бы зацепочку, хоть одну, хоть самую завалящую – и тогда разговор, может, совсем по-другому пошёл бы.

- Это да, это я же не спорю. Зацепочка – это было бы ох как хорошо. Да только где ж её взять…

Я задумчиво поскрёб нарождающуюся щетину.

- А давай знаешь, что? Давай съездим ещё раз на Уборевича. Прямо сейчас возьмём и внаглую съездим, чтобы уж наверняка ни одной мелочи не пропустить.

- Давай, - сказал Пух, оживляясь. – Только сначала к Готвальду заедем, расспросим у него, что да как.

- Вот! Начинаешь мудро мыслить. И к Готвальду съездим, и, может, ещё найдём куда – главное, не сидеть, а действовать. И корягу эту мы в конце концов умоем!

Готвальд как раз полоскал в тазике какой-то внутренний орган, похожий на заляпанную яичницей медузу.

- Здорово, парни, - поприветствовал он нас. – Что, получили пистонов от начальства?

- С чего ты взял, что мы вообще у начальства были? -возразил Пух.

Это дело нехитрое, - Готвальд хмыкнул, окуная руки в полоскательницу. – Посчитаем. Во-первых, с самого начала лета райотдел мотается, как белка в колесе. Тут тебе и сезонный всплеск преступности, и проверка из министерства, и Башмаков этот неуловимый, да ещё и мичиганцев бог прислал. Ну, и вы мотаетесь вместе с райотделом, ясен пень. Все ходят на взводе, чуть хлопнешь дверью – считай, уже наполовину покойник. В общем, напряжение налицо. А вы у нас кто? Вы ж у нас элита! Супер-пуперотдел по исследованию всех и всего! Вас же собирали, чтобы фантазию проявлять, эрудицию там, нетрадиционность мышления… А вы бегаете за малолетней шпаной наравне со всеми. Вас это тем более доставать должно! Умножаем напряжение на два. И тут – бац! Находят труп, разорванный на клочки неизвестно каким способом! Ясно как божий день, что вам тут же захочется показать всё, на что вы способны. Блеснуть, так сказать, талантом. И точно так же ясно, что дела полковник не откроет – формальных причин нет, о чём я лично отослал ему утром докладную записку. Учитывая всё вышесказанное… Случился небольшой локальный конфликт? Я прав?

- Тебе бы, Карлыч, в следователи идти, - подольстился Пух. – Дедукция развита на высшем уровне!

- Какая там дедукция, - вздохнул Готвальд, - сплошная физиология... Однако пришли вы, я подозреваю, не комплименты говорить, а цинично нарушить указания начальства? Расспросить меня, что видел, что думаю… потому что запреты запретами, а дело расследовать ой как хочется, такое оно вкусное и таинственное.

- Впервые на манеже смертельный номер, человек-рентген, - развёл я руками, усаживаясь на стул. – Других слов нет. Так что, есть всё-таки в деле зацепочки?

Готвальд вернул «медузу» в тазик, старательно вытер руки полотенцем.

- Предупреждаю сразу, определённого сказать ничего не могу, - он поставил чайник на электроплитку, не торопясь достал из шкафчика крохотный, но симпатичный сервиз. – А при моём опыте это ой как нечасто бывает. Я за двадцать лет вот этими руками, - он показал, - народу перерезал, как хорошая дивизия СС. И за все двадцать лет не видел ничего подобного. Мало того, не слышал ни от кого и в литературе не встречал… У этого вашего Патиракиса – что? У него все клетки будто распухли мгновенно – в три, в четыре раза, а некоторые ещё и разделиться успели. Само по себе явление обыденное и впоперёк изученное – но в масштабах, меньших примерно в десять миллионов раз. Вот обычная клетка. Её можно заставить усиленно расти и размножаться кучей способов. Пучок лазера, магнитное поле, электрошок, самое банальное повышение температуры… Но! Непродолжительное время и в очень небольших пределах. А чтобы вот так лавинообразно – это нонсенс какой-то. В вашем астрономе такая энергия перераспределилась!.. Им можно было бы, наверное, вспороть небольшой сейф, если перед этим его как-нибудь компактно туда запихать. Внутри разорвано всё, вплоть до капилляров и центрального нервного ствола! Желе просто… Такое иногда случается в организме в микромасштабах – сердечный, скажем, спазм… Но там для подобного случая мобилизуются силы со всего организма. А где, за счёт чего черпалась энергия в вашем случае – увольте. – Готвальд развёл руками. – Мистика чистой воды.

- Энергия… - Пух задумчиво пощипал себя за бровь. -Евгений Карлович, а не могло случиться так: Патиракису кто-то подмешивал в еду взрывчатое вещество, скажем, динамит. Динамит постепенно накапливался в организме, а потом…

- Павлик, у тебя что в школе по химии было? – строго спросил Готвальд.

- Тройка… с плюсом.

- Оно и видно. Поглощённые продукты не накапливаются в организме в первоначальном виде, а распадаются на составные части.

- Вот, тем более! В почках, например, сера накапливалась, в печени – селитра…

- А в мочевом пузыре – древесный уголь? Нет, Павлик. Во-первых, чистых элементов внутри не бывает – в активной среде они сразу образуют разные связанные соединения, чаще всего – малоактивные оксиды. Во-вторых, такое количество посторонних веществ привело бы пациента к медленной и мучительной смерти от отравления задолго до того, как отложенной серы хватило бы хотя бы на новогоднюю хлопушку. И в-третьих, анализы показывают, что в организме астронома не было никаких посторонних веществ. Вполне стандартная картина.

- В организме астронома, - повторил я. – То, что он астроном, никак не может помочь делу? Излучение там всякое космическое, ультрафиолет…

- Уверяю тебя, Макс, что на нас это излучение точно так же действует на улицах, как на них – в обсерваториях. Даже больше, потому что мы работаем днём, а они - ночью. У астронома вообще только один способ получить профессиональную травму…

- Посмотреть в телескоп на солнце! – радостно догадался Пух.

- Вот именно. В лучшем случае ослепнешь, в худшем – дыру в затылке прожжёшь.

- Приятная картина…

- Да уж, приятнее некуда.

- И ни с какими болезнями параллелей не просматривается?

- С болезнями? – Готвальд задумался. – Если вас детали интересуют, то вам к другому специалисту надо, пообразованнее. Я ведь тут больше не по болезням, а по колюще-режущим, огнестрельным, асфиксиям всяким…

- А если нас не детали интересуют, а в целом? – спросил я, почувствовав некоторую неуверенность в интонациях Готвальда.

- В целом… Хм… - Готвальд прошёлся по залу, свалил инструменты в бак, сунул руки под струю воды. – В целом… Если отбросить здравый смысл и применить сугубо формальный подход, то… Знаете, что такое «рак»?

- Что? – удивился я.

- Рак. Болезнь такая. Это, упрощённо говоря, состояние клеток, в котором они перестают подчиняться заложенной в них программе и начинают расти и развиваться, как вздумается. Менять форму, менять функции, резко увеличиваться или уменьшаться в размерах. Так вот с формальной медицинской точки зрения получается, что весь ваш Патиракис – одна сплошная, огромная, за долю секунды образовавшаяся раковая опухоль. Обезображенные клетки, потерявшие свои связи. Вот так вот. Чаю налить, молодые люди?..

По дороге мы долго молчали.

- Вот это номер, - сказал наконец Пух.

Я только скрипнул зубами.

- Получается, что, может быть, его никто и не убивал?

- Получается, - процедил я.

- И зря мы пёрли буром на полковника?

- Ничего мы не зря пёрли! Во-первых, меня ещё никто ни в чём не убедил и ничего не доказал. Рак там или не рак… Или краб… Что это за рак, который такими темпами развивается? А во-вторых, как бы там ни было, но расследовать это дело Кирюткин был обязан! Раз есть сомнения – надо их прояснить! Подумаешь, инструкции не позволяют. Если уж не хотел сам браться, статистику райотделу портить, разрешил бы взяться нам. Мы бы его раскопали, скажешь, нет? Я теперь всё равно землю грызть буду, но до правды доберусь. Даже если по ночам придётся работать, с фонариком! А ну, поехали на Уборевича, нечего здесь рассиживаться!

- Макс, успокойся, мы уже двадцать минут туда едем.

- Да? Чёрт… Где это мы… Ага. Мы в трамвае? А какого лешего мы делаем в трамвае? Пошли отсюда, а то мы ещё полдня ехать будем!

И мы вышли из трамвая и поймали такси.

Квартира Патиракиса всё ещё не была опечатана. Мы без всяких затруднений вошли в неё с помощью смекалки и карманного ножа. Замок протестующе хрустнул, но не устоял. Сдёрнуть бумажку с печатью вообще было секундным делом.

Вещи стояли на своих местах, никто ничего не трогал со вчерашнего дня.

Мы ещё раз тщательно прошли всю квартиру от стенки до стенки, через все углы и закоулки, пытаясь зацепиться хотя бы за что-нибудь необычное или вызывающее подозрения. Необычного, в общем, хватало. Но было ли оно подозрительным? Сотня мелочей бросалась нам в глаза, но нужно было знать хозяина квартиры и его привычки, чтобы понять, какие из этих мелочей не соответствовали обычному жизненному укладу. Вот женский окурок в пепельнице – необычно или нет? Для ответа нужно было знать, была ли в жизни Патиракиса женщина и курила ли она. И так с каждой следующей вещью. Набор линз в холодильнике – необычно? Или их по технологии туда ставят? Куча рентгеновских снимков? Расколотый надвое нубийский божок? Запах корицы? Что должно было показаться нам неправильным, что могло навести на след? Мы не знали. Астроном жил уединённо, так что расспросить о его привычках было некого. Друзей у него, по-видимому, не было, близких родственников – тоже, личности же дальних, если таковые имелись, только предстояло установить. Что до коллег Патиракиса, в изобилии числившихся в записной книжке, вряд ли они были так уж знакомы с его домашним распорядком. Хотя, если ни одна ниточка не отыщется, придётся браться и за них…

Мы безрезультатно сидели на полу третий час, перебирая блокноты и листки, когда Пух швырнул атлас звёздного неба в угол и устало сказал: «Всё. Домой». Я в принципе не возражал. Пусть мы ничего не нашли, но любую мелочь при необходимости могли теперь восстановить по памяти. Напоследок мне пришла в голову ещё одна идея.

- Слушай, Пашка, я знаешь, что подумал? В компьютер мы влезть пока не можем. Но вот большую чёрную тетрадь неплохо бы скопировать.

- Как «скопировать»?

- Самым натуральным образом. Переснять постранично.

- Ты с ума сошёл? Там полтыщи страниц. Я не удивлюсь, если на первой написано что-то вроде «Ура! Мне девять лет, и мне подарили мой первый телескоп».

- Так что с того? Если уж мы взялись за самостоятельное расследование, давай хотя бы вести его тщательно.

- А тетрадь нам чем поможет? Там обычные астрономические наблюдения, я так думаю.

- А если нет?

Пух долго пытался придумать возражение на этот довод и, не найдя, начал с досадливым кряхтением подниматься с пола.

Но поднявшись, он минуту стоял и молча смотрел на стол. Почуяв неладное, поднялся на ноги и я.

Обычный письменный стол. На нём стоит обычная настольная лампа, рядом - обычный домашний компьютер. Перед экраном рассыпана куча листков, исписанных почерком Патиракиса и смятых, потому что вчера на них лежала большая клеёнчатая тетрадь.

Тетради не было.

- Кто мог её забрать? - в двадцатый раз спросил Пух.

Мы ехали в Оптику. Опять в трамвае. В Оптику – потому что на сегодня оставалась ещё куча неоконченных дел, а в трамвае – потому что денег на такси уже не было. Впрочем, это было и к лучшему. Под мерное позвякивание рельсов мы молча таращились в окно и пытались понять, что же означает пропажа заурядной рабочей тетради из квартиры, в которой произошло… пока, в общем, непонятно, что произошло. А главное – в какой момент эта самая кража состоялась.

- Давай вспоминать, - в двадцатый раз ответил я. - Мы втроём вышли последними. Вместе с нами выходил Перещепин, он опечатывал дверь. При нём тетради не было, да и как она могла быть при нём, если за десять секунд до выхода я видел её на столе. А в квартиру с тех пор никто не входил. Ты сам видел, печати на дверях были целыми. Если бы без нас заявлялась следственная группа из области – они бы сняли наши и поставили свои. Что-то не сходится.

- И куда, по-твоему, она могла деваться?

- Как куда? Ясно, что её спёр кто-то. Кто-то, для кого она имела определённое значение.

- Наверняка какой-нибудь анацефал. Какую ценность может представлять дневник старого астронома?

- Питекантроп ты хренов, Павел Валентинович. Для тебя даже черновик Эйнштейна был бы просто набором закорючек. Откуда ты знаешь, какие теории и догадки могли там содержаться? А может, это перевернуло бы наши представления о Вселенной?

- Ага, и напуганные таким поворотом дела альфацентаврийцы посылают на Землю специальную экспедицию, чтобы выкрасть драгоценную рукопись и не допустить землян к господству в Галактике…

- Давай-давай, ржать легко. Ладно, положим, тайны Вселенной здесь ни при чём. Положим, там обычные расчёты, формулы всякие… Но ведь они тоже могут быть кому-то интересны? Любая хрень, как ты сегодня правильно заметил, может быть для кого-то ценной. Нужно только как следует поискать этого «кого-то».

- И для кого, скажите мне на милость, может быть ценной эта фигня?

- Хотя бы для того, кто занимается такими же расчётами и хотел бы сэкономить себе кучу времени. Думаешь, таких мало? Ха-ха. Время одиночек прошло, если хочешь знать. Это триста лет назад были Ньютон, Гаусс и Лейбниц, а остальное – биомасса до горизонта. Сейчас миллион человек пилит гранит науки круглосуточно. Каждая научная проблема решается в сотне институтов тысячей мозгов. Если кто-то и вырывается вперёд, то на полкорпуса и буквально на несколько недель. Если ты первым успел сформулировать какое-нибудь очередное уточнение к шестой трактовке общей теории относительности, значит, молодец, получи кучу грантов, публикацию в «Обсервере» и Нобелевку. А кто опоздал на три дня, тот лох и неудачник. Всё как в бизнесе, даже ещё жёстче. Потому что если твои конфеты не такие вкусные, как на соседнем прилавке, ты их можешь продавать по сниженной цене и по крайней мере потихоньку отбивать затраты, а то и вовсе выйти в плюс. А вот если твоя теория не такая правильная, как у конкурентов, то она даром никому не нужна, и годы твоей жизни летят безвозвратно в мусорное ведро. Поэтому ставки в науке куда выше, чем даже в бизнесе. Почитай как-нибудь на досуге про интриги в исследовательских коллективах, у тебя волосы дыбом станут. Вроде все интеллигентные люди, а нырнёшь поглубже - такие клочки по закоулочкам летят, куда там дону Корлеоне.

- Да ладно, - недоверчиво сказал Пух.

- Как говорят на Кавказе, «мамой клянусь». У тётки сосед по даче, дядя Коля – завлаб где-то в госконторе, кажется, в Рыбхозе. Он такое рассказывает… Не знаешь, когда от него выходишь, плакать или смеяться. Такой гадюшник единомышленников, оказывается, все эти научные коллективы. Так то - рыбное хозяйство! Там громких открытий уже как-то, знаешь, не предвидится. А здесь… Нет, Пух, ты как хочешь, а я уверен – найдётся немало людей, которые за любой листик из квартиры Патиракиса отдали бы очень и очень многое. И заинтересованных в его смерти лиц следует искать именно в его же собственных академических кругах.

- Отличный вывод. Это именно та область, в которой мы с тобой вообще ничего не соображаем. Где мы, а где академически-астрономические круги… И ты серьёзно рассчитываешь, что тебе удастся провести внутри них какой-то поиск?

- Ну, у меня есть пара идей.

- Да? И каких же?

- Потом договорим, - сказал я, заметив, что за всеми этими разговорами мы очутились перед дверями родной Оптики. – Сейчас надо разведать, здесь ли старое полено и в каком оно настроении.

Договорить в тот вечер нам так и не удалось – полено, проворчав, какого-растакого мы шатаемся неизвестно где, послало нас в оцепление на концерт очередной попы, удачно пристроившей свои кости в постели крупного металлургического магната. Вернулись мы измочаленные вконец, всех мыслей в голове было пожрать и поспать, какие уж тут разговоры. А назавтра нас уже поджидали новые события.

Глава 7

Утро для начала порадовало нас очередной головомойкой – на планёрку заглянул Кирюткин и разгромил нас с Пухом плюс попавшегося под руку Геныча за содержание рабочего места в ненадлежащем порядке. Потом досталось Альке – за неуставную стрижку и «общеразлагающий моральный облик», а потом уже получили кто за что все остальные. После этого полковник пообещал выслать нас к чёртовой бабушке на военно-полевые сборы (один на один с природой в течение месяца, только и твоего, что трусы да сапёрная лопатка) и, сочтя посеянные в Оптике хаос и разрушение достаточными, отбыл на ковёр к вышестоящему начальству. Потом слово взял я, как выполняющий обязанности завхоза, и по примеру начальства устроил всем дополнительную взбучку за нелимитное расходование оргматериалов. После чего тоже отбыл. На вахте остался Сева Рочев. Остальные на всякий случай разбежались сами. Пух, однако, разбегаться не стал, а объявил, что у него день инвентаризации и вообще гора важных дел. Это означало, что сразу после того, как за нами захлопнется дверь, он повалится на диван и заснёт как убитый. Я был этому даже рад: втайне я надеялся, что сегодняшний день не принесёт никаких неожиданностей, и Пух сначала отоспится как следует, а потом бросит к чертям свою лаборантофобию и основательно поразмыслит над двумя вещами, а именно: каким образом известный учёный и общественник внезапно превратился в желе и где нам этот вопрос можно будет прояснить, если грядущая экспертиза не даст никаких результатов. А она их, скорее всего, не даст.

Самому поразмыслить надо всем этим у меня не получилось. Весь день пришлось, высунув язык на плечо, мотаться по Фирсановке и выяснять, где ещё успел отметиться до смерти всей Оптике надоевший субъект, форточник Башмаков по кличке Карлсон. Сам Карлсон уже пятый день куковал в городском СИЗО, но следы его бурной деятельности продолжали обнаруживаться по всему городу почти ежечасно. По каждому такому случаю нужно было быстро и неофициально составить небольшой опросничек: что именно из вещей пропало и как это «что-то» выглядело. При этом нужно было избежать двух крайностей: во-первых, не упустить ничего из пропавших вещей, а во-вторых, по возможности пресекать составление рачительными хозяевами списка похищенного в стиле незабвенного гайдаевского Шпака: «три дублёнки, три магнитофона»…

Балансирование между двумя этими полюсами к концу дня полностью вывело меня изо всех душевных и физических кондиций. Поэтому при выходе из квартиры последнего опрошенного я чуть было малодушно не плюнул на список оставшихся дел и не поехал домой отсыпаться. Но гнездившаяся в глубинах души псевдосознательность всё же победила по очкам: обсудить с Пухом дело Патиракиса следовало безотлагательно. Как и в любом другом расследовании, время работало против нас. Трясясь (в который уже раз за последние дни!) через весь город на трамвае, я мысленно представлял, что сделаю с Пухом, если выяснится, что эта скотина продрыхла весь день безо всяких результатов.

В таком настроении, мрачно зевая и отчаянно вращая глазами, я ввалился в Оптику.

Рочева на месте дежурного не было. Но за дальним столом в Большом зале сидел Пух. Я мельком глянул на него и направился к вешалке, но спустя пару секунд замер с рукой, до половины вынутой из рукава. Мозг отказывался переваривать поступившую информацию.

Я сделал два шага назад и снова глянул на Пуха.

Пух был сам не свой. Казалось, в него вселились инопланетные захватчики и теперь осваиваются с управлением. Пух хмурил брови, надувал щёки, пытался придать себе умный вид (то есть это он думал, что то, что у него получается, называется умным видом), поминутно хватался за Гошин «паркер», лежащий поверх стопки чистой бумаги, тут же его в волнении бросал – в общем, проявлял все признаки душевного нездоровья. Слегка удивившись, я перевёл взгляд на соседнее кресло, как на очевидный источник Пуховых эволюций. И замер.

Это чувство почти невозможно описать. Да и незачем: столкнувшись с ним, его ни с чем не перепутаешь. Всё вокруг мгновенно оказывается тусклой чёрно-белой картинкой, криво накаляканной пальцем на покрытом сажей стекле. Но что-то одно – птица, дерево, обрывок музыки – остаётся настоящим, твоим проводником в другой мир, тот, который за стеклом, а застилающий твои глаза морок хочется досадливо смахнуть рукавом. Я смотрел, не отрываясь, на девушку, сидящую с ногами в кресле. С какой обложки, с какого рекламного плаката она сюда выпала? Этот полинезийский разрез глаз, пухлые губы – что они делают здесь, в этот стылый ноябрьский вечер, да уже практически в ночь, на окраине индустриального района, в хмуром бетонном здании на площади Командарма Каледина? Пожалуй, она не была такой уж классической красавицей – в общем понимании этого слова. Но этого было совершенно не нужно.

Мне вдруг захотелось, чтобы Оптики не было. Не было стен, окон, унылой ледяной каши в небе и под ногами. Чтобы это всё по мановению волшебной палочки рухнуло, а за руинами оказался бы пляж, безбрежный и закатно-кремовый, и безумно голубой океан, светящийся изнутри даже ночью. И вид на вулкан Мауна-Кеа. И озеро Ваиау, и гирлянды из плюмерий… Откуда, из каких глубин вдруг всплыли во мне все эти названия? Да я слов таких отроду не знал!

- Лосев… - донёсся до меня откуда-то приглушенный голос.

- Что? – очнулся я.

- У тебя вид дурацкий.

- На свой посмотри, - огрызнулся я. Чёрт, вот это да. Затянуло. Закружило. – Что тут у тебя? Ты чем-нибудь полезным занимаешься вообще?

- Занимаюсь, - вздохнул Пух. – Ты видишь этот цветок персика?

- Ну, вижу. – Странный вопрос. Как будто можно было видеть что-то ещё. Девчонка немилосердно терзала сейчас в руках Пухов носовой платок.

- Полчаса назад пришла в Оптику. По-русски ни му-му, ни полслова. Отвечает на каком-то своём полинезийском наречии, чего хочет – непонятно. Гугл-транслятор бьётся в истерике. Я бы за живым переводчиком, честное слово, съездил бы отсюда хоть в Караганду. Да где его сейчас найдёшь? Ночь на дворе. Не в Ленинскую библиотеку же звонить. Что делать, а?

- Что делать? – мне вдруг стало досадно, что Пух тут, значит, на красоток пялится, а я должен весь день бегать по городу, как дурак, с делом форточника Башмакова. – Я скажу тебе, Павел Валентинович, что делать. Очень просто. Гугл-транслятор тебе не понадобится. Берёшь её за руку, подводишь к двери и говоришь два волшебных слова: «гуд бай». Держу пари, на нашей американизированной планете уже давно не осталось ни одного человека, который бы не знал, что это означает.

- Ты с ума сошёл? – Пух посмотрел на меня, как на ненормального. – За дверь? Её?

- Ты же сам велел поступать так с кирюткинскими «ходоками», - устало сказал я. – Скажешь, нет?

Предыстория появления в Оптике этого термина была довольно долгой. Когда-то, на заре нашего с полковником Кирюткиным «корпоративного сотрудничества», мы стремились максимально дотошно следовать букве закона. То есть если полковнику, к примеру, требовалась наша помощь в оперативной поимке жуликов, отжавших у хлипкого очкарика мобильный телефон, то происшествие чин по чину регистрировалось дежурным в КУСП, передавалась ориентировка патрулям, а уже затем очкарику в частном порядке рекомендовалось обратиться к вот таким-то людям, сидящим вот по такому-то адресу, и решение проблемы пойдёт гораздо веселее. Затем, освоив данный механизм и убедившись в его эффективности, Кирюткин стал слегка манкировать пунктами служебной инструкции: телефон дежурного по Оптике он набирал сразу в процессе выслушивания жалоб потерпевшего. А это, как ни крути, разглашение должностной информации посторонним лицам. Группа оперативного реагирования, во главе с тем же Вовиком Барановым, от таких нововведений была только в плюсе: находясь на действительно важных вызовах, им оставалось только периодически связываться с Оптикой и интересоваться, куда подъехать для оформления подозреваемого. Пух бормотал что-то под нос, но явного неудовольствия не выказывал. Чаша его терпения переполнилась спустя несколько недель – когда беззаботный Кирюткин стал направлять жалобщиков в Оптику вместо регистрации в дежурной части РОВД. В самом деле, зачем лишняя нагрузка на людей и на документооборот? Жалобы несложные, ущерб незначительный, в Оптике уже не дети сидят, сами разберутся. Узнав об этом, Пух взбеленился. На следующий день стены кирюткинского кабинета тряслись от разборок, а сотрудники передавали друг другу особо удачные отрывки и пассажи, доносившиеся сквозь хлипкую дверь.

- Так может, мы и суд здесь устроим частный?! И прокуратуру?!

- Сипухин, держите себя в рамках.

- И ещё к тому же частную тюрьму? По льготным тарифам, в обход основной очереди? Это что за дублирование органов правосудия?

- Правосудия много не бывает. У вас претензии к его количеству?

- У меня претензии к его качеству! Мы не можем выполнять вашу работу! Не можем, не умеем, не обучены! Мы соглашались вам помогать, а не вас замещать!

- До сих пор вы прекрасно справлялись.

- Это не аргумент! Закон для всех один! Закон, который не соблюдается – это не закон, а кистень!

- Павел, я вам запрещаю!..

- Не надо мне запрещать! Сегодня мы жалобы на кражу кошельков выслушиваем, а завтра Сева с Гошей убийц ловить начнут? Не направляйте к нам своих… ходоков! Мы не будем с ними работать!

- Павел!

- Иван Авдеич, вы же знаете, что я прав!

Громыхание за дверями длилось ещё с полчаса, после чего постепенно сошло на нет. Вернувшись в Оптику, Пух строго-настрого наказал заворачивать непрошеных визитёров обратно в дежурную часть. Мы так и сделали: новая идея полковника никому не понравилась. В течение следующей недели Кирюткин всё же пробовал несколько раз подсылать к нам «ходоков», сделав вид, будто разговора с Пухом не происходило вовсе, но после нашего решительного сопротивления визиты прекратились.

И вот, похоже, начались снова.

- «Ходоки» должны быть посланы обратно на север, -сказал я, валясь без сил на диван. – То есть в дежурку. Твои слова?

- Ну, мои, - хмуро ответил Пух.

- Тогда какие вопросы? Не ты ли, суровый и громогласный, вчера распекал Снегиря, что он недостаточно решительно завернул какого-то дядьку с украденным велосипедом? Вот теперь сам действуй. Укрепляй руководящие указания личным примером.

- Я думал, мы сможем сделать одно небольшое исключение…

- И это после всех воплей в кирюткинском кабинете – «ай-яй-яй. бедненький Закон, как его все попирают»? – Я картинно поднял брови. - Вот так попирание и начинается: с одного небольшого исключения. Хвалю, Павел Валентинович, действуйте в том же духе.

- Да знаю я, - огрызнулся Пух. – Сделаешь исключение – завтра к тебе косяком попрут. С Кирюткиным слабину нельзя давать. Но один-то разочек мы можем слегка нарушить правила? Если это может помочь хорошему человеку? Мы же не контейнер урана украсть собираемся. - Пух украдкой скосился на барышню в кресле.

- Я бы, может быть, и согласился закрыть глаза, - томно согласился я из недр дивана, - на вопиющее нарушение начальником отдела собственных указаний… если бы это не было самым бессмысленным нарушением в мире. Скажи мне, Паша, как ты собираешься помочь этому «хорошему человеку»? То есть каким путём выяснить, что ему, собственно говоря, от тебя надо?

Пух застыл с озадаченным выражением на лице.

- По-русски, как ты выяснил, она не говорит. Из нас с тобой тоже полиглоты ещё те. А с помощью жестов и обезьяньих прыжков разбираться в составе административного правонарушения, мягко говоря, не самая лучшая затея. И что мы в таких обстоятельствах можем сделать? Съездим в Домодедово, снимем с самолёта какого-нибудь её земляка? Или скачаем в интернете ускоренные курсы азиатских языков для чайников? Предлагайте, Павел Валентинович, предлагайте!

Пух, казалось, какое-то время всерьёз обдумывал озвученные варианты. Потом наконец понял, что дело плохо, и разочарованно откинулся в кресле. Сердито посопел носом.

- Жалко же, - наконец сказал он. – Человек в полицию пришёл. Может, случилось чего.

- «В полицию», - хмыкнул я. – У нас на дверях вообще-то «Оптика» написано. О том, чем мы тут занимаемся, даже соседи через дорогу не знают. А уж тем более этот «цветок персика». И потом, что у неё могло случиться?

Я критически глянул на ночную гостью.

- Смотри – симпатичная ухоженная девушка. Совершенно неевропейской внешности, совсем не говорит по-русски. Откуда такая могла взяться в… двадцать три семнадцать, в Малой Фирсановке, за десять тысяч километров от пляжа Малибу? Не с неба же упала? Рассуждая логически, есть у нас такое место, и это – общежитие МИСХа на Старокирпичной. Там много иностранных студентов, и четвёртый корпус как раз недавно заселяли. Так? Так. Идём дальше. Что могло произойти в общежитии, заселённом иностранными студентами? Вообще говоря, конечно, всё, что угодно. Понасмотрелся я этих корпусов… да и свой ещё помню прекрасно. Но! Заметь – ссадин и синяков нет, порезов нет, никаких следов крови, тьфу-тьфу, тоже не наблюдается. Значит – что? Значит – утеря или кража. И чего ценного можно украсть у студентки МИСХа? Ключ от «Бентли»? Шкатулку с семейными драгоценностями? Три раза ха-ха. Максимум – ноутбук и косметику из тумбочки. Найти каковые, товарищ Сипухин, у нас шансов ноль целых ноль десятых, о чём вы сами прекрасно знаете. И из-за чего тогда весь этот сыр-бор? Остынь. Всё пройдёт, как с белых яблонь дым. Бывают на свете потери и поважнее, чем кража ноутбука.

- Как-то у тебя всё просто, - с сомнением отозвался Пух. – А если там что-то посерьёзнее? Финансовые аферы? Принуждение, я не знаю, ко вступлению в секту?

- Во-первых, Павел Валентинович, аферы и секты – это уже уголовка. К каковой Кирюткин нас категорически не имеет права подпускать. Это вам не угон велосипеда. А во-вторых, если бы мы даже сошли с ума и решили влезть в расследование таких сложных вещей, то нам вряд ли бы хватило компетенции сделать это даже на своём родном языке. Не говоря уж про какой-то тарабарский. На успех у нас здесь разве что один шанс из тысячи.

- Но ведь один всё-таки есть?

- Да хоть все девятьсот. У тебя есть возможность это выяснить?

- Ну, я бы попытался.

- Ради таких ног и я бы попытался. Но не в этот раз. Пашка, ты не представляешь, до какой степени этот Башмаков меня вымотал. У меня просто руки-ноги отнимаются. Я и так не знаю, хватит ли у меня сил сегодня доползти до дома. А если ещё представить, что придётся сейчас искать какого-нибудь доцента кафедры восточных языков, вытряхивать его из постели, везти сюда, и всё ради сомнительного удовольствия до утра разбирать какую-нибудь бытовую ссору… - Я зажмурился и помотал головой. – Нет, ни за что.

- Так что, отпускать её? – с сожалением спросил Пух.

- Отпускай, отпускай… Да не переживай ты так, может, ничего особенного и не случилось – ну там, отняли пудреницу на улице или что-то в этом роде.

- Уверяю вас, я вполне способна постоять за себя, - сказала девушка.

В воздухе разом повисла гробовая тишина. Некоторое время мы с Пухом, выпучив глаза, переводили взгляды друг с друга на девушку и обратно, а она тем временем продолжала:

- Я, конечно, человек дремучий и о работе родной милиции – пардон, полиции – имею представление исключительно по сериалам. Дукалис там, водочная мафия, вот это всё… Литература, одним словом. Но чтобы в обычном полицейском отделении – и такое! Установление полной биографии субъекта по его внешнему виду! Скажу честно, производит впечатление.

Мы покраснели, как раки.

- И ладно бы ещё Максим Борисович, - продолжала посетительница. (Ого! Мы имя-отчество откуда-то знаем!) – Он зашёл в кабинет, где сидит его коллега и обессилено пытается связать какие-то иностранные слова. Это могло сбить с толку, признаю, хотя и мозгами иногда пошевелить не мешает. Но вы, Павел! За каким бесом вы сказали, как только меня увидели: «Их бин дер сыщик, парле ву франсэ, мэм?» Вы не боялись, что меня хватит удар? Услышать такое в российском отделении полиции, от рядового дежурного!

- А я, между прочим, не рядовой и не дежурный, и вообще, вам тут не полиция, - огрызнулся Пух. – И потом, что я должен был подумать? При вашей-то внешности? Что вас зовут Зина, вы приехали из деревни Пахомово и работаете уборщицей в детском саду номер тридцать восемь?

- А почему бы и нет? – парировала она. – Не вижу ничего странного. У вас что, предубеждение против детсадовских уборщиц? На них не распространяется конвенция ООН о защите прав человека?

- Брэк, - сказал я, утомлённо разводя руками. – Хватит, а?

Честно говоря, в другое время я с удовольствием посмотрел бы, как задиристая незнакомка сделает из Пуха котлету – в моральном смысле слова, конечно. Подобного с Пухом не происходило довольно давно, и, по-моему, хорошая трёпка пошла бы ему только на пользу. Но организм настойчиво давал понять, что сейчас не время для затяжных и эмоциональных зрелищ.

- Зина вы там или не Зина, - сказал я, - нас, гражданка, в конечном счёте не очень интересует. Лично мне всё равно, как вас зовут, пускай даже и Зина. Сейчас дело в другом. Вы пришли сюда, надо полагать, не для того, чтобы препираться с сотрудниками. А значит, у вас есть дело, по которому нам надлежит дать квалифицированный ответ либо оказать помощь…

- Наконец-то, - сказала она. - А я всё гадаю, дойдёт когда-нибудь до этого дела или вы так и будете таращиться на мои ноги, как два ошпаренных омара.

Я никогда в жизни не видел ошпаренного омара, даже на экране, и не нашёлся, что ответить. Вместо этого я тяжело вздохнул, вытащил из ящика типовой бланк заявления, занёс над ним ручку и совсем было приготовился произнести фразу «назовите ваше имя, фамилию и причины обращения», как в дело снова вмешался Пух.

- Стоп-стоп, - сказал он, темнея лицом. – Это что же получается – вы всё это время меня отлично понимали, и, тем не менее, продолжали валять дурака?

- А что мне оставалось делать? – возразила девушка. – Я захожу в райотдел – а там никого нет. Замученный парнишка на входе бормочет что-то про охрану какой-то партийной конференции, про «все на выезде» и про «приходите завтра». На моё возражение, что «завтра» меня не устраивает, он предлагает, раз уж мне так нужно, найти некоего Рочева, который должен дежурить где-то здесь неподалёку. Я пробираюсь через какой-то жуткий заброшенный пустырь – возмутительное дело, между прочим! Неужели нельзя наладить, наконец, уличное освещение? – нахожу полузаброшенный вход в какое-то здание, полчаса брожу по пустым коридорам и наконец попадаю в полутёмный офис. На столе у входа я вижу, слава богу, табличку «дежурный Зубарин». И что же? Его нет, а по офису бродит совершенно посторонний субъект, фальшиво свистит и тырит между делом всякую канцелярскую мелочёвку. (Я тут же вспомнил две пропавших авторучки – одной я особенно дорожил, потому что увёл её с семинара тантрических лингвистов – и гору невесть куда подевавшейся финской бумаги). Что я, по-вашему, должна была делать? Зайти и рассказать всё совершенно постороннему человеку?

- А может, я и был дежурный Зубарин, - пробурчал Пух. – Откуда вам знать?

- Сотрудник Зубарин Ка Эс, - с достоинством сказала незнакомка, - висит в холле на развороте вашей корпоративной стенгазеты, или как там у вас это называется, где его поздравляют с третьим местом в области по велокроссу. Между прочим, велосипед у него подобран так себе. А вот вас, сотрудник Сипухин Пэ Вэ, там же критикуют за расхлябанность в одежде и регулярные опоздания на работу.

Морально аннигилированный Пух встал и без звука проследовал за дверь. Мне даже захотелось его на какое-то время пожалеть, но потом я подумал, что особых повреждений Пухова душевная организация, пожалуй, не понесла. Злее будет.

- Так, - сказал я, когда дверь за Пухом закрылась. – Мы сегодня делом займемся, в конце концов?

- Займёмся, сотрудник Лосев Эм Бэ,- пообещала незнакомка, переложив ногу на ногу (я сглотнул). – Как только проясним один небольшой момент. Мне кажется, или я слышала фразу «вам тут не полиция»? А что мне тогда «тут» и почему меня послали именно сюда?

Было бы, конечно, довольно странным отвечать, что я сам иногда задаю себе эти же вопросы. «Кто мы? Как сюда пришли? Какого хрена мы до сих пор тут сидим?...» Поэтому я собрался с мыслями и осторожно сформулировал как можно более корректно:

- Вообще-то, строго говоря, мы не совсем полиция. А если очень строго говоря, то совсем не полиция. Мы, скажем так, некое государственное учреждение, одной из функций которого, помимо прочего, является помощь полиции в её действиях на благо общественного порядка. Вот.

- Видно, какая помощь, - фыркнула она. – В городе бардак, какой-то домушник завёлся… страшно из дома за хлебом выйти, старушки у подъезда только и обсуждают, кого вчера обнесли да кого завтра могут. А полиции при этом ещё и помогают, оказывается!

- Во-первых, один домушник на весь город – это ещё не «бардак», - возразил я. – А во-вторых, подозреваемый в многочисленных хищениях гражданин Башмаков уже пятый день находится под стражей, и основная заслуга в его поимке, между прочим, принадлежит именно сотруднику Сипухину Пэ Вэ. Которого критикуют и всё такое прочее.

- Да? – удивлённо сказала она. – Ну… здорово тогда. А что ж вы об этом не объявите? По радио там, по телевидению? Люди хоть бояться перестанут. А то реально хорошего дверного замка уже в магазинах не купить, всё расхватано на две недели вперёд.

- А мы и объявим, - сказал я. – Вот только найдём место, где он ворованное прячет. А то объявишь, а через полчаса бац – ни склада, ни подельников, ни концов. Ищи их потом.

- Ну, это ладно, - девушка, явно успокаиваясь, обводила взглядом помещение. – Это допустим. А чего это вы на таких задворках ютитесь? Ни таблички никакой, ничего, «государственное учреждение»… И сотрудников два человека всего, да и те – ни формы, ни удостоверения. Подозрительно как-то это всё, что ни говорите, сотрудник Лосев.

- «Два человека»? А чего ж вы хотели, в полдвенадцатого ночи? – возмутился я. - Вы бы ещё позже пришли. Даже в райотделе в такое время обычно два наряда всего, да и тех забрали сегодня на этот партийный сходняк, вы же слышали. А у нас вообще дежурство уставом не предусмотрено, это так… личная инициатива. Если вам нужен следователь – приходите днём в полицию, а ночью все нормальные люди спят!

- Вообще-то полиция, как мне кажется, должна защищать интересы граждан круглосуточно! – парировала девушка. – Я обычный средний обыватель, и не знаю, кто там по какому расписанию у вас работает. Я в полиции вообще, если хотите знать, в первый раз в жизни. И мне кажется, должно быть так: пришёл гражданин – и его сразу выслушивают и принимают меры, а не ждут, пока там, видите ли, следователи спят!

- Вот достроят робокопа, - заявил я, - на Баковском заводе нанотехнических изделий номер два, и сразу станет так, как вы хотите. Практически мгновенно. Всюду и навсегда. А до тех пор альтернатива у вас простая – или следователь утром, или дежурный ночью. Так что выбирайте, а то я, между прочим, уже домой собирался уходить. Не нравится вам наша Опт… наша организация – приходите завтра утром в РОВД Краснореченского района, следователи Прошин, Фурсенко и Копырин, кабинеты триста два – триста пять. С восьми утра. Милости прошу.

- Я с утра, между прочим, работаю! – возмутилась девушка. – Мне в шесть нужно уже из дома выходить, чтобы до Перово успеть добраться!

- Отпроситесь, - пожал плечами я. – Возьмите отгул.

- У меня программа исследований! У кого я отпрошусь? У культуры бактерий? Попрошу их не размножаться пару часов, пока я тут сбегаю в одно место? – девушка фыркнула.

- Вы же не в ЖЭК пришли, а в полицию, - напомнил я. – Значит, дело у вас всё-таки поважнее, чем какая-то там культура бактерий. И кстати - хорошо, что вспомнили – давайте наконец поговорим о вашем деле. А то время за полночь, а у нас тут какие-то философские беседы. Права полиции, её обязанности… сейчас ещё кодекс начнём цитировать, вспомним Сенеку и Марка Туллия. – Я выразительно постучал ручкой по листку. – Давайте, рассказывайте, что случилось. У вас ведь важное что-то, насколько я понимаю?

- Да как сказать… - Она как-то смутилась, будто до конца не определилась с этим вопросом. – Я, конечно, не очень могу решать, что важно, а что нет, кому-то, может, ваша помощь нужна гораздо срочнее, чем мне. Но, по-моему…

Она покопалась в сумочке, которую выудила из-за кресла, и протянула мне какой-то смятый листок. И закончила:

- По-моему, меня хотят убить.

Буквы плыли у меня перед глазами.

- А по-моему, это всё фигня, - сказал я.

- Что «фигня»? – вежливо уточнила девушка.

- Всё фигня, - сказал я. – Абсолютно.

Перед собой я держал листок с коряво наклеенными на него буквами, вырезанными из газет. Как в кино. Я смотрел на него уже битый час, но толку не было ни на грош. На листке значилось:

Нимедлино уижай ис города или тибя скора убиют

И всё. Ни подписи, ни объяснений. Только в углу была нарисована фломастером большая цифра «1». Но ясности от этого не прибавлялось, потому что нарисовал её я.

На листках с цифрами «2» и «3» значилось:

Сматывайся отцюда или мы тебя разрежым на мелкие кусочки

и

Готовься к смерти тваи кости будут воляться на мусорке ха ха ха

К последней записке были пририсованы череп и кости, а с букв стекала густая гуашная кровь.

Всё.

Мы сидели на разных концах стола и в десятый, наверное, раз произносили по кругу одни и те же слова.

- Я вам ещё раз повторяю, - устало сказал я, пытаясь придать голосу как можно больше убедительности, - что это обычная шутка каких-нибудь ваших друзей или знакомых. Не слишком удачная, согласен. Очень скоро всё разъяснится, все дружно посмеются и забудут, повода для заявления нет, и нечего из-за этого так сильно переживать.

- А я вам ещё раз повторяю, - в десятый же раз упрямо возразила она, - что у меня нет друзей и знакомых, способных на такие шутки. Понимаете? Нет, и всё. У меня вообще, если хотите знать, друзей не так уж много. И мне очень хотелось бы знать, кто – или что – за всем этим скрывается.

- Мне тоже хотелось бы знать, - буркнул я. – Он бы у меня эти бумажки сначала сожрал без хлеба и без соли, а потом…

Под её укоризненным взглядом я не закончил фразу, неопределённо помахал рукой в воздухе и душераздирающе зевнул. Потом с тоской посмотрел на часы и понял, что если прямо сейчас у меня не получится разорвать этот идиотский замкнутый круг, то домой можно будет уже и не ехать, потому что нужно будет сразу же разворачиваться и ехать обратно.

- Послушайте! – сказал я. – Ладно, чёрт с ним! Предположим – вы слышите, только предположим! – что всё это не розыгрыш неизвестных идиотов. Под таким углом…

Я хмуро посмотрел на неё. Чёрт, ну вот как расспрашивать такую? Пригласить бы её сейчас … ну, для начала в кино.

- Или нет, давайте начнём с другого, - резко перестроился я. – Во-первых, как вас всё-таки зовут?

- Если вам нужно сокращённо, то…

- Что значит «сокращённо»? – удивился я. – Нам сейчас нужно будет составить заявление. Для этого нужны ваши полные имя, отчество и фамилия, понимаете?

- Вы не произнесёте, - грустно сказала девушка.

- Это почему же?!

- Потому что я сама не всегда могу. Вот, попробуйте, - она покопалась в сумочке и подала мне паспорт.

Паспорт как паспорт. Гражданина Российской Федерации.

Я взял его и раскрыл на первой странице. Глаза у меня полезли на лоб.

- Рам… Ром… кра… на… тин… тинг… тингв… - произнёс я через минуту, запинаясь. – Тингв… ва… на… Это что вообще такое? Имя?!

- Это первая его часть, - пояснила девушка. – Вторая является указанием родовой принадлежности, у всех членов рода совпадает и в документы обычно не вносится. Но в ней тоже слогов сорок или около того. А вон там ниже – фамилия. Видите?

Я видел. Ещё бы я не видел.

- И как мне всё это… переписывать?

- По слогам, - пожала плечами девушка. – Вы же сами сказали, что нужно полное имя. Вот и занимайтесь.

- По слогам… Это я понимаю, что по слогам. А умещать я его сюда как буду, спрашивается? Да у меня отведённое место закончится раньше, чем я до середины дойду! Мне что, часовщика-гравёра нанимать? Чтобы он буковка к буковке лепил?

- Ну, знаете, уж здесь я совершенно ни при чём. Просили полное – получите полное, теперь не жалуйтесь. Обычное имя у нас на острове, ещё не из самых длинных. И потом, почему у вас такие узкие поля для заполнения? Сюда имя «Вениамин» с трудом поместится, не то, что моё. Неужели нельзя было отступить больше?

- Отступлено больше у нас в графе «предыдущие судимости», - буркнул я. – Надеюсь, уж там-то мне ничего не придётся заполнять?

- Нет, там не придётся, - улыбнулась она. – Я стараюсь остальные графы не нагружать. Раз уж с первыми не повезло.

Я принялся переносить на бланк содержимое первой страницы. Через минуту захотелось высунуть язык. От усердия. Ещё через минуту – подписать «Домашняя работа» и проставить число. Сильны всё-таки в подкорке детские воспоминания.

- И что, дома вас так и называют? – не удержался я в конце концов от вопроса. – Ром-кра-на… и так далее?

- Нет, конечно, - она снова улыбнулась. Я поймал себя на мысли, что готов на что угодно, чтобы она делала это не переставая. – Дома и на работе все зовут меня просто Ромкой. Так что пользуйтесь.

- Понятно. Ромка. – Я снова уткнулся в бумаги. Красивое имя, что ни говори. Вот только ни фига не женское.

- Я понимаю, что оно не совсем женское, - сказала она грустно. (А, ну ещё бы. Нечего пугаться, что она читает мысли, если ей наверняка об этом уже триста раз говорили). Но мне нравится, да я и привыкла уже, за столько-то времени.

- Послушайте… Ромкр… Ромка. – Я снова оторвался от переписывания. – Мы можем, конечно, всё это сейчас оформить, бумага пойдёт по инстанции и так далее. Но неужели вы не понимаете: не бывает такого в наши дни. Чтобы кто-то захотел кого-то беспричинно убить – и перед этим лепил на дверь какие-то дурацкие детские записки с черепом и костями… мы же не в кинокомиксе живём, в самом деле. Просто смиритесь с тем, что это чья-то не слишком удачная шутка. Мы грустно посмеёмся и спокойно разойдёмся по домам. И, может быть, у нас даже получится сегодня немного выспаться.

- Максим Борисович! Я вам в одиннадцатый уже раз повторяю: нет у меня среди знакомых подобных шутников! Решительно! Окончательно! Понимаете? Все мои знакомые -адекватные люди. И кстати, напоминаю, что вы как раз хотели начать с чего-то вроде «допустим, что всё это не шутка», но потом мы куда-то свернули и нить потеряли…

- Ничего мы не теряли, - сказал я с досадой и укусил кончик авторучки. Ручка хрустнула и сломалась. – Если вы хотите, можем вернуться к начатому. Допустим! Допустим, что всё это не шутка. Что всё это всерьёз, что в листках есть вполне определённый смысл и что нам с вами нужно этот смысл уловить и расшифровать. Давайте рассуждать логично, и тогда вы убедитесь, что дело яйца выеденного не стоит… Начнём с простейшего. Чего эти люди могут от вас хотеть? Чего добиваться?

Я встал и прошёлся по залу. Как у нас всё-таки пустынно и тихо ночью.

- Сразу говорю, убить вас хотят вряд ли. Тогда просто не было бы никакого резона вас об этом предупреждать. Прислали по почте посылку, подстерегли в подъезде с кирпичом… Да мало ли вариантов! И всё – «до свиданья, мой любимый город». Дёшево и надёжно. Так что на этот счёт можете особо не переживать. Гораздо интереснее другое. Чего они на самом деле от вас хотят?

- «Они»?

- Они, она, оно… Кто-то. Неважно, кто и сколько, мы пока этого не знаем. Будем для краткости обозначать противную сторону «они».

Я взял с Гошиного стола «шарик-предсказатель», который у него служил прессом для бумаг, и стал легонько подбрасывать его вверх то одной, то другой рукой. Когда пальцы чем-то заняты, у меня почему-то гораздо лучше получается мыслительный процесс. Я долго ломал голову, почему так устроено, пока Пух наконец не посоветовал мне попросту пользоваться явлением вместо того, чтобы ломать над ним голову. Я так и сделал, и одной неразрешимой проблемой в жизни стало меньше.

- Вариантов у «них», собственно говоря, два. Или напугать вас до полусмерти – что им, надо сказать, блестяще удалось, -или заставить предпринять какие-то определённые действия. Скажем, куда-то уехать или кому-то позвонить. Или завести большую злющую собаку. Или купить по дешёвке подствольный гранатомёт. Не знаю. Тысяча вариантов. Вычислить ваши вероятные шаги – и есть сейчас наша задача. Вернее, наша задача – вычислить те ваши шаги, которые показались наиболее вероятными вашим неизвестным доброжелателям.

Я посмотрел на неё. Подбросил шарик до самого вентилятора, небрежно поймал его на конец ботинка.

- Версия номер один отменяется. Пугать вас хотя и легко и приятно, но совершенно бессмысленно. Вы не оперная дива, не воздушная гимнастка и не Магнус Карлсен. Потерять голос или концентрацию не можете, и испуг ваш, кроме морального удовлетворения, никому ничего не принесёт. Хотя-а… Где вы там работаете, в своём Перово?

- В НИИ низких температур.

- Кем?

- Младшим научным сотрудником.

- Да, не слишком впечатляет. Напуганный младший научный сотрудник от ненапуганного в профессиональном плане мало чем отличается. Остаётся такая версия – кому-то нужен ваш отъезд отсюда. Или ваш приезд куда-то. Вот тут мы уже вступаем в область сплошных предположений.

Разошедшись, я бабахнул шариком о лампу на потолке.

- Какие из этого, вообще говоря, могут быть следствия? Во-первых, вы не выйдете на работу…

Я строго (насколько это у меня получилось) посмотрел на ночную гостью. Она всё так же сидела в кресле, подобрав ноги, и исподлобья следила за моими перемещениями.

- Опять работа. Вы уверены, что кто-то не хочет прервать вашу научную деятельность? А ну-ка, быстренько выкладывайте, чем вы там занимаетесь, в своём НИИ? Боевые лазеры, искусственный интеллект, микробчики всякие шаловливые?

- Да ничем мы там не занимаемся, - жалобно сказала она. – Лягушек в жидкий кислород макаем…

- Вот, - сказал я с отвращением. – Сначала лягушек во всякую дрянь, потом овечка Долли, а потом – уран двести тридцать восемь. Так обычно всё и начинается. Ну да ладно. Поверим, что работа здесь ни при чём. Пока.

На самом деле работа в загадочном НИИ сразу заняла в моём мысленном списке первую строчку. Если где-то и нужно было копать, то здесь. Но для порядка следовало добить остальные варианты.

- Переходим ко второму пункту. Где вы живёте?

Она назвала адрес. Егорова, сорок пять.

- Ага, - сказал я, припоминая. – Это такой оранжеватый слегка дом, со скошенной крышей? Там ещё большой офис «Стройтяжбанка» на первом этаже?

- Он самый.

- Дайте я угадаю. Вы живёте на втором этаже и прямо над офисом?

- Почему это? На четвёртом и слегка сбоку.

- Это жалко. Рушится, можно сказать, классический сюжет. А другими какими-нибудь удобствами квартира не обладает? Для потенциальных гангстеров, я имею в виду. Такими, чтобы посторонним людям очень хотелось вас оттуда на время удалить? Предыдущий владелец не жаловался при переезде, что уронил между половиц фамильный бриллиант, да так и не нашёл?

- Предыдущий владелец квартиры жаловался, что дочь сведёт её в могилу. – На мой недоумённый взгляд Ромка пояснила: - Это моя мама была. Она как получила квартиру в восемьдесят третьем, так в ней и прожила благополучно до прошлого года, пока не переехала. И бриллиантов что-то, как мне помнится, за это время не роняла. Разве что по мелочи, так, штуки три-четыре. Но не лезть же из-за них под шкаф, правильно?

- Шутите, - буркнул я. – А я стараюсь, между прочим.

- Я вижу, - утешила она.

- Так вы живёте сейчас одна? – спросил я, в общем, совершенно равнодушным тоном. – Или с кем-нибудь? Семья, например… или кто-то ещё?

- Одна. А что?

- Ничего, спросил исключительно в интересах следствия. То есть если вам придётся куда-то уехать, квартира останется пустой?

- Да. Раньше я ключи оставляла подружкам, если приходилось куда-то уезжать - чтобы в пустующую никто не забрался. Но потом как-то решила, что пусть лучше квартиру один раз аккуратно ограбят, чем мне каждый раз по три дня вычищать грязную посуду, бутылки из-под «мартини» и всякую резиновую шушеру. Так что теперь квартира, если что, пустует, а ключи я оставляю Майе Генриховне.

- Это кто?

- Соседка. Обычная пенсионерка, старенькая уже. Мы с ними всю жизнь друг к другу в гости ходим, а мама и сейчас наведывается, когда в гости приезжает.

- А сейчас она где? Мама, в смысле?

- Там же, где и папа. Название такое сложное, всё время забываю… Со… Са…

- Самоа? – автоматически ляпнул я и тут же прикусил язык.

- Нет, почему? – удивилась Ромка. – Солослово, вот. Это за Одинцово, неподалёку. Папа с тех пор, как приехал в Союз учиться, даже ни разу за МКАД не выезжал. И работу потом нашёл здесь же, и знакомых – таких же домоседов, и квартиру купил через дорогу… Всё в пределах трёх кварталов. А в прошлом году вдруг сказал, что его задолбала научная деятельность, Москва хуже Ханоя, и вообще мегаполисы – это зло, уволился из РАН и купил большой деревенский дом. Теперь он оттуда и не показывается совсем – говорит, каким дураком был всю жизнь. А мама иногда приезжает – меня проведать, по театрам сходить…

- Ага… - я почувствовал, что меня начинает мутить. Полинезийский студент, вырастивший красавицу-дочь, бросающий Академию Наук и перебирающийся наслаждаться пейзажами в Солослово. Что-то во всём этом было ирреальное.

Девушка со странным именем Ромка ещё что-то говорила, но я уже не слушал. Тысяча чертей, думал я расстроено. Как я всё-таки скучно живу. Гоняюсь за жуликами… да, собственно, и не гоняюсь большей частью, а сижу с таблицами за монитором… приношу по мере сил пользу обществу. Маленький трудовой муравей. Ничего не вижу, ничего не знаю, так и сдохну тут в этой Фирсановке. А люди вон полмира объезжают, чтобы найти свой уголок. То место, где хочется быть и куда хочется возвращаться каждый вечер. Где открываешь ставни – и видишь кусок леса, который снился тебе всю жизнь, поворачиваешь голову – и видишь женщину, которая была рождена за много тысяч километров от твоего дома, чтобы однажды стать твоей женой и матерью твоих детей. Вот это действительно было круто. А я? Живу, как ёжик в тумане. Выныривают оттуда смутные образы, в туман же и заныривают. Работа, коллеги, а раньше – учёба и учителя… Что, зачем, для чего – иногда совершенно непонятно. По отдельности понятно, а вот вместе… Не выстраивается цепочка. Утягивается она в густые облака. И не облака даже, а какую-то смутную житейскую хлябь. Под ногами жидко, впереди ничего не видно, и лишь одно лицо полковника Кирюткина маячит где-то в этой каше, и двигаюсь я то ли к нему, то ли от него. Привет, полковник. По бокам клочья какой-то ваты… О-о-о, Максим Борисыч, да это ты уже спишь. Тишина вокруг, и вата лезет отовсюду, закрывает лицо. Теперь это уже не Кирюткин, а кто-то другой… Но кто? Мне бы только рассмотреть, но вата всё гуще… залепляет глаза, нос, трудно дышать… нужно всё-таки рассмотреть… нужно вздохнуть… глубоко вздохнуть, полной грудью… вздохнуть!

Я с судорожным вдохом открыл глаза. Передо мной были засиженные мухами лампы и вентиляторы родного потолка. Я рывком поднялся на диване, заспанно озираясь.

Ёлки-моталки! Это ж сколько я спал?

Ромка у дальней стены с любопытством разглядывала распятую на двух гвоздях гроздь вакуумных подшипников.

- Интересно тут у вас, - сообщила она, услышав, что я заворочался. – Необычно, во всяком случае. На полицию совершенно не похоже. А что это за приборчики?

Я в спешке оглядел детали своего туалета. Стыдно было ужасно. Кобура, первую половину сна врезавшаяся в бок, висела на спинке стула. Ноги были укрыты и подоткнуты чехлом от промнивелира, который обычно в свёрнутом виде выполнял у нас роль подушки, а в развёрнутом – мухогонялки. Ай-яй-яй… Фулл краш. Полный позор, Максим Борисович.

- Это… - пробормотал я, с грохотом выпутываясь из чехла. – Это два дежурства вне очереди товарищу Ракитину, за ненадлежащее хранение вещдоков. Сколько раз ему было сказано… А вообще-то это квадроосные вакуумные подшипники. Редкая штука, очень дорогая, используется в механизмах с повышенной точностью перемещения и в агрессивных средах. Луноходы там всякие, или роботы-минёры, или ещё… забыл, где. Но используется широко, это точно.

Я подошёл к Ромке и снял с гирлянды один из подшипников.

- Видите? Если нажать вот здесь, то внутренняя часть-А будет катиться в одну сторону, а внутренняя часть-Б в другую. – Я показал. – А если нажать вот здесь, а вот здесь придержать, то все три внутренние части вращаются вокруг общего центра. Сам не видел, но говорят, физики рыдают горючими слезами.

- Интересно, - сказала она. Попробовала нажать на подшипник, как было показано, подшипник откликнулся мягкой свистящей трелью. – Но я, честно говоря, в этих штуках мало что понимаю. Вот если бы из биологии что-нибудь или из химии, тогда да. – Она смешно сморщила нос. – А может, не надо с товарищем Ракитиным так сурово? Он же не знал, что я приду и буду тут всё трогать. Пусть висят где висели, а мы сделаем вид, будто меня тут не было. И никто ничего не видел.

Она смотрела на меня, улыбаясь. А я смотрел на неё.

Вдруг оказалось, что мы оба держимся за самый замечательный в мире артефакт – обычный вакуумный подшипник производства Нижнетагильского металлопрокатного завода. Кто бы мог подумать, что у такого незатейливого на вид предмета есть одно могучее недокументированное свойство – мысли и чувства людей, к нему прикасающихся, прекрасно передавались друг другу безо всяких слов. И хотя этих мыслей в голове у меня сейчас скакали и путались целые тысячи, одна из них была совершенно проста и ясна: уже никто, никакая сила в мире не сможет сделать так, будто «её здесь не было». А уж тем более, будто «никто ничего не видел».

И я знал, что Ромка чувствует сейчас эту мою мысль и радуется ей. И видит, что я радуюсь тому, что она радуется. Я совсем уж было собирался подумать (или сказать, сейчас это было одно и то же), что сегодня вечером, может быть, случилось одно из главных событий в моей жизни. Да что там – просто главное событие. Я почти уже мысленно набрал воздух.

Но тут раздался звонок.

Холодея, я выхватил телефон. Это оказался Ракитин. Уже несколько часов, как я должен был принять у него дежурство, но Кирюткин по каким-то неотложным делам вызвал его в глухой дачный посёлок с невнятным названием и номером. Посёлку посчастливилось проводить в эти дни очередной обширный рок-фестиваль, и в связи с этим там то ли перекрыли весь общественный транспорт, то ли наоборот, перекрыли всё, кроме общественного транспорта – сквозь помехи в связи я разобрал только, что Ракитин застрял там надолго и теперь осторожно интересуется, должен ли он тащиться сейчас полсотни километров в Оптику, чтобы принять от меня смену, или же можно будет со спокойной душой отправиться домой, а там «с него зачтётся». Чертыхаясь, я послал Лёньку домой, к чёрту, к дьяволу, в трёхмесячный отпуск за мой счёт и поскорее ткнул «отбой».

Но было, конечно, уже поздно. Что-то неуловимо изменилось в воздухе, и в офисе снова были дежурный Лосев и сотрудница НИИ, пришедшая в полицию с жалобой.

Подшипник, жужжа, закатился под шкаф. Наступила полная тишина.

- Эти листки… - наконец сказала она стеснённо.

- Да, листки, - сказал я, беря бумажки в руки. Чёртовы каракули. Провалиться бы им. Хотя почему, собственно?

- Послушайте… Ромка, - сказал я. – Я понимаю, что сейчас не могу сказать вам ничего определённого. Пока – не могу. Но мне не хотелось бы, чтобы у вас остались неприятные впечатления от визита сюда. Поверьте, ваше дело воспринято достаточно серьёзно. Просто сейчас в нём нет никаких угрожающих признаков. Согласны? Давайте договоримся так: если эти бумажки появятся на дверях снова, или у вас возникнет что-то другое, более конкретное – сразу же свяжитесь со мной. И мы немедленно отреагируем. Хорошо?

Ромка кивнула.

- И я вам обещаю, что пройдёт буквально неделя, максимум две, как вы и думать забудете обо всей этой ерунде.

Конечно, откуда мне было тогда знать, как всё будет на самом деле.

Глава 8

- И ты её отпустил? – с ужасом спросил Пух.

Мы сидели на подоконнике в курилке, и я пересказывал ему свои ночные похождения.

- Ну да.

- Вот это вот… что тут сидело… с ногами… с глазами… в пустой тёмный город?

- А что такого? – удивился я. – Я же тебе рассказывал: если вдруг что-то новое произойдёт, она с нами свяжется. А если не произойдёт – что ж, тем лучше, значит, у человека нормально всё, наша помощь не требуется.

Пух, казалось, не слышал.

- Я правильно тебя понял? – повторил он уже в третий раз, словно не веря звукам собственного голоса. – Вы болтали всю ночь, а потом ты просто сказал «всего хорошего» и закрыл за ней дверь?

- Какую там «всю ночь»? Часа полтора от силы. Ну, закрыл. Ну, дверь. Там реально нашей помощи не требовалось! Все эти угрозы – обычное хулиганство. Или поклонники шалят какие-нибудь «остроумные»… Ничего серьёзного нет, можно не беспокоиться.

Пух не слышал. Он раскачивался, обхватив голову руками и пытаясь стукнуться ею в деревянную раму.

- Лосев, я знал, что ты идиот, - промычал он, не отнимая рук, - но чтобы до такой степени!.. Скажи мне теперь, как ты её собираешься снова искать?

- Да чего ради я буду её искать? – озадаченно спросил я. – Ты что, русский язык не понимаешь? Уговор был такой: если у неё что-то случается, она звонит нам, и только тогда мы начинаем разбираться сами или подключаем полковника – смотря по тяжести ситуации. Всё просто и понятно. Что тебя разобрало так, я не понимаю?

Пух разлепил руки и воззрился на меня.

- Нет, ты не придуриваешься, - сказал он после долгой паузы. – Так придуриваться нельзя. О боги мои…

Он ещё некоторое время просидел в немом недвижении, потом наконец вздохнул и выпрямился.

- Ладно, - сказал он уже другим тоном. – Забыли. Проехали. У нас ещё куча дел неразобранных. Займёмся ими, и надо уже решить наконец, что делать с этим астрономом, а то время идёт, а результатов ни шиша.

Я недоуменно пожал плечами и вышел из курилки с лёгким раздражением. Всё-таки иногда Пуха заносит по совершенно необъяснимым причинам.

Чтобы разобраться с делом Патиракиса, мы решили применить технологию «мозгового штурма средней тяжести». Для этого у нас была вполне отработанная процедура. «Средняя тяжесть» означала, что предмет обсуждения достаточно важен, чтобы позволить чему-то постороннему нас отвлекать. Поэтому, выйдя из Оптики, мы пересекли тихую пыльную площадь и свернули во двор дома напротив. Там находилась очень уютная старая некрашеная лавочка, скрытая от посторонних глаз зарослями шиповника и волчьей ягоды. Старушки здесь не появлялись: лавочка была слишком далеко от ближайших подъездов, и с неё было затруднительно вести предметное наблюдение за подшефной территорией. Молодые мамы с колясками тоже не слишком жаловали внутридворовые тротуары, корявые и покрытые проросшими тополиными корнями. Так что лавочка служила чудесным местом для приватного общения в случаях, когда по разным причинам мы опасались материализации за спиной вездесущего полковника Кирюткина. Пару раз нас это место просто здорово выручало.

Обосновавшись на лавочке и потратив пять минут, чтобы освежить в памяти подробности дела, а заодно ввести в организмы некоторое количество стимулирующей жидкости (американо с двойным молоком в одном случае и ноль пять светлого «Крушовице» в другом), первым номером программы мы положили раз и навсегда разобраться с неопределённостями, смущавшими нас в деле Патиракиса. А их накопилось немало. Что с ним всё-таки произошло? Явилось ли это результатом чьего-либо злого умысла? Можно ли этот вопрос хотя бы теоретически где-то выяснить? Если да, то где? Куда подевалась злосчастная тетрадь? Было ли это исчезновение логически связано с предыдущими событиями? И так далее.

Выписав все эти вопросы на листочке, мы подвели снизу жирную черту и принялись сами же на них отвечать. В результате двухчасовых дебатов, приводить которые полностью здесь не имеет смысла, ситуация свелась к следующим пунктам.

Вводным пунктом номер один мы объявили произошедшее в квартире Патиракиса предумышленным убийством. («Властью, данной мне шизофренией…» -проворчал Пух. «Будешь утверждать, что он сам так разложился?» - возразил я). На том хотя бы основании, что причину смерти астронома не смог установить даже Готвальд, уж чего только на свете не повидавший. Кроме того, если это было не убийство, то нам и делать здесь, собственно говоря, было нечего.

Пунктом номер два мы объявили ничтожными все версии случайной пропажи тетради. Хотя здесь нам пришлось потяжелее. Дело в том, что, логически говоря, какое-нибудь совершенно идиотское совпадение всегда могло иметь место быть. За время нашей работы с Кирюткиным мы сталкивались, и не один раз, с такими невообразимыми сочетаниями обстоятельств, которые у постороннего трезвого человека могли бы вызвать разве что нервно-истерический ржач. «Третья улица Строителей», которую так любят поминать всяческие любители пространственно-временных сдвигов, просто отдыхает. Совершенно недавно лично Геныч имел дело со следующим случаем: поддатый работяга, возвращаясь со смены, нажал в тёмном лифте неправильный этаж и ввалился в чужую квартиру в аккурат в те две минуты, когда соседка отлучилась вынести мусор. Завалившись на благоухающую кровать и пробормотав что-то одобрительное в адрес супруги, наконец-то сподобившейся навести порядок в квартире, мужик с чистой совестью проспал три часа. После чего встал и вышел за куревом – опять же аккурат в те две минуты, пока соседка, всё это время колдовавшая на кухне, выбегала к ларьку за петрушкой для супа. Причём он с ней внизу ещё и радушно поздоровался. Купив сигареты и вернувшись домой, на этот раз по правильному адресу, мужик так и не узнал бы о своём маленьком приключении, если бы муж соседки не обнаружил на супружеском ложе табачные крошки, следы от ботинок и не поднял вселенский хай. Дело дошло до полиции, потом – до нас, и мучился с ним Геныч недели три, пока ценой чудовищных усилий не установил картину произошедшего и не убедил в ней все недоверчивые участвующие стороны.

Так что совсем уж исключать подобное совпадение мы не могли. Пришлось постановить только, что эту вероятность мы считаем малой до пренебрежимой величины.

Дальше пошло проще. С этими двумя вводными дело приобретало совсем другую окраску. Получалось, что в ночь на седьмое сентября кто-то неизвестным способом укокошил видного учёного и общественного деятеля Патиракиса И. И., а уже следующей ночью из его квартиры пропала тетрадь с записями предположительно профессионального характера. Это уже переставало быть похожим на игрушки. Мягко говоря.

Неясным оставался один ключевой момент. Почему пропажа тетради (эпизод номер два) произошла спустя целые сутки после убийства (эпизод номер раз)? Какой в этом был тайный смысл?

- Чтобы нам на это ответить, Максим Борисыч, придётся поломать голову, - заявил Пух, покусывая обломанный стебелёк шиповника. – А может, тетрадь не связана с основным мотивом убийства? Ну, знаешь, просто приятный бонус, вроде заначки в пятьсот баксов, лежащей в серванте. Пришёл ты в дом по другим делам, а её просто увидел и сунул в карман. Хоть и пустячок, но приятно. А основные события, может, разворачивались вовсе в стороне, а?

- Может, и так, - сказал я задумчиво. – Но заначку в пятьсот баксов любой здравомыслящий человек сразу сунет в карман, раз уж она попалась на глаза. Оставить её спокойно лежать, а потом вернуться за ней через сутки, после следственной бригады и описи имущества, зная, какой кипеш поднимется при обнаружении пропажи – это надо быть или человеком без нервов, или совсем уж полным идиотом.

- Вывод?

- Не заначка. Причина убийства.

- Звучит логично, - Пух вздохнул, выплюнул измочаленные останки первой веточки и принялся за вторую. – Но тогда тем более – какой смысл оставлять её на видном месте, под носом у двадцати взбудораженных полицейских, на целые сутки? Забрали бы сразу, и дело с концом.

- О её ценности могли узнать не сразу, - предположил я.

- Значит, в первый раз лезли не за ней, и причина убийства – не тетрадь, - резонно возразил Пух.

Я задумался.

- Эти два события можно увязать, - наконец сказал я, поболтав остатками кофе на дне стаканчика. – Если приглядеться к цепочке «астронома убивают, чтобы забрать тетрадь – через сутки к астроному проникают в дом и забирают тетрадь», то как-то ненавязчиво выплывает небольшая, но странная деталь: во время убийства в дом ещё не проникали.

- Это как так? А как же тогда… вот это всё?

- Не знаю. – Я поднялся со скамейки. – Пора нам собираться, кстати… Не знаю, Паша. Но логически пока что получается только одно: вечером шестого сентября профессор Патиракис был дома один. И в какой-то момент этого вечера оказался нанесён на стены собственного кабинета.

- Охренеть. – Пух тоже встал, заозирался в поисках рюкзака. – Ты сейчас хочешь сказать, что вся виденная нами картина получилась, так сказать, дистанционно?

- И поэтому, - кивнул я, - мне сейчас гораздо страшнее, чем тогда внутри кабинета. Потому что разделанный труп – это просто труп. А вот если появилась технология, с помощью которой эти трупы можно организовывать удалённо, да ещё при этом не оставлять обнаружимых стандартной медицинской экспертизой следов, то… - я помолчал. – Нет, лучше надеяться, что мы где-то ошиблись в выводах.

Мы шли через площадь обратно к Оптике

- Эх, знать бы, что там такого важного содержалось, в этой чёртовой тетради…

- А кто-то, между прочим, вполне мог успеть её переснять. Если бы не поленился «вручную переворачивать полтыщи страниц».

- А ты бы не поленился? Задним-то числом рассуждать легко… Ладно, чего попусту гадать. Вот найдём тетрадку -тогда в неё и заглянем.

- Как будто это так легко.

- Легко – не легко, а придётся искать. Слушай! - оживился Пух. – А не могли в ней содержаться какие-то наводки на того, кто это сделал? В смысле, шлёпнул астронома? Потому её и прибрали. Сначала не сообразили, а потом вспомнили, например.

- Угу, - сказал я. – Так и вижу эту картину: убийца влезает в форточку с пистолетом в руке, а Патиракис спешно строчит в тетради: «Вот он крадётся, мерзавец, задумавший отнять у меня жизнь, рост метр семьдесят – метр семьдесят пять, телосложение худощавое, стрижка короткая, на правой руке татуировка «Катя», на шее шрам в виде полуострова Таймыр…

- Ха-ха, - замогильным голосом сказал Пух. – Смешно.

- Вот именно, смешно. Брось, какие в ней могут быть наводки? Обычные там формулы, расчёты… Интересно другое. Для кого она могла представлять интерес именно своим астрономическим содержимым?

- Для других астрономов, понятно же.

- Вот, значит, здесь нам и нужно будет копать. Потому что с медицинской стороны мы это дело просто не потянем. Для этого мы с тобой, Павел Валентинович, вопиюще не-ком-пе-тен-тны.

- Уговорил. Я тогда сегодня попробую покопаться в базе данных, может, там есть что-нибудь на этого Патиракиса или на его знакомых. А ты, Макс, наверное, займись всё-таки блокнотом с контактами астронома. Перещепин его сдал на склад вещдоков, можно договориться и арендовать его на полчасика. Только давай этим заниматься после смены, а то Кирюткин нам реально устроит… смерть через батумбо. Мы и так уже час болтаем, а рабочее время идёт. Побежали назад, как раз успеем к визиту начальства – пора обеда на носу, полковник что-то повадился чай у нас пить. Говорит, Кирюня его как-то по-особенному заваривает…

И мы побежали и успели. Кирюткин, зайдя в Оптику, подозрительно покосился на нас, но лишних вопросов не задавал и вообще вёл себя благопристойно. До вечера мы спокойно обрабатывали Гошины статмассивы. Вечером же выяснилось, что ответственный за склад вещдоков Сашка Перещепин ухитрился на тёшиной даче сломать об культиватор три плюсневые кости и укатил в травматологию минимум на неделю. Сменивший его лейтенант оказался редкой занудой и выдавать блокнот посторонним без санкции полковника отказался. Посвящать же Кирюткина в свои планы мы пока не хотели. «Не будем дразнить гусей», как выразился по этому поводу Пух. Расследование дела Патиракиса, таким образом, откладывалось на неопределённое время.

Три дня мы блаженствовали за тихой бумажной работой. Но блаженство длилось недолго – уже на четвёртый день неугомонный Кирюткин снова потребовал нашего деятельного участия. Причём на этот раз – в качестве совсем уж вульгарной и неквалифицированной рабочей силы.

Виноват в этом был отчасти я сам. Расслабился… Вечером того самого четвёртого дня я вышел на крыльцо Оптики с кружкой чаю в руке. Настроение было отличным – работа спорилась, воздух был свеж и душист почти по-летнему, закачанный в плеер альбом «Сумароков-Эльстона» оказался забойной вещью. Наверное, поэтому я не сразу среагировал на дефилирующий по району кирюткинский «пазик». Негласная заповедь любого низового работника гласит: при виде начальства смойся с глаз долой. Я же не только не смылся, но ещё и с энтузиазмом помахал «Пазику» кружкой. Машина, чуть подумав, застопорилась и вильнула в мою сторону.

- Вот вас-то мне и надо, - сказал Кирюткин из открывшейся двери. – Привет, Лосев. Хорошо, что ты мне помахал, на мысль меня навёл. Есть работа. В Оптике ещё кто-нибудь живой остался?

- Конечно, остался. Дежурные как минимум. Хайдаров и Ведерникова.

- Ксюня нам не пригодится, а вот Гошу тащи сюда. И сам в машину садись. Да, вот ещё что. Найдётся во всей этой вашей мегасвалке пара обычных лопат?

- Лопат? Были где-то несколько штук. Мы ими мусор весной убирали, они так где-то и пылятся с тех пор.

- Отлично. Лопаты тоже захвати. И живенько, живенько, время не ждёт…

Время у полковника всегда «не ждало».

Через пять минут мы с Гошей, каждый при лопате, катили в «Пазике» куда-то в сторону выезда из города. Вместе с нами в салоне помещался Кирюткин, чем-то страшно довольный, и Вовик Баранов, к которому наручниками был пристёгнут мрачный тип устрашающей наружности. «Закапывать мы его, что ли, будем», мелькнула в голове невольная мысль.

Всё оказалось прозаичнее. Кирюткин, остановив «Пазик» на каком-то пустыре и сойдя с подножки в захламлённые кусты, как Армстронг на поверхность Марса, обрисовал нам с Гошей поле деятельности. Мы сначала отказывались верить своим ушам.

- Вот это вот всё?!

- И не возражать, - твёрдо сказал полковник. – Очистите первым делом этот квадрат от мусора. Потом мы подключим гражданина Кислинского, может, вам удастся избежать лишней работы. Но ничего заранее не обещаю. Вперёд!

Нам с Гошей ничего не оставалось, кроме как с проклятиями и чертыханиями навести относительный порядок на обширном участке земли. По правую руку от нас выросла внушительная гора пустых бутылок и мусорных пакетов, по левую – не менее обширный курган выдернутых корешков, кустиков и прочей растительности. Посреди пустыря возник ровный, хоть нарциссами засевай, оазис ухоженного песчаного грунта.

- Хватит, - остановил нас Кирюткин. – Ваш выход, гражданин Кислинский.

Мрачный Кислинский, без особого труда волоча за собой пристёгнутого Баранова, спустился с подножки, припал к грунту и стал на получетвереньках переползать от одного места на участке к другому, присматриваясь (или принюхиваясь?) к только ему известным приметам. Наконец возле одной из кочек он остановился и уверенно указал:

- Здесь.

- Отлично, - полковник потёр руки. – Теперь, парни, снова ваша очередь. От этой точки – строго перпендикулярно вниз.

- И далеко? – тоскливо спросил Гоша. – В смысле, глубоко?

- До полного моего удовлетворения, - заявил Кирюткин. – Давайте, давайте. Уже смеркаться начинает, я не хочу тут торчать до полной темноты. Энергичнее работаем!

Осатанело разбрасываясь комьями по всей округе и мечтая хотя бы разок попасть в полковника, мы ударно проработали десять минут. Больше не смогли - пришлось отдыхать. Результатом десятиминутки стала яма, доходящая нам почти до пояса. Потом, стянув насквозь взмокшие рубашки и оставшись голыми по пояс, мы углубились ещё примерно на столько же. Выбрасывать землю становилось всё неудобнее.

Ко всему прочему, начал накрапывать дождь.

- Прекрасно, - бормотал Гоша. – Мы и так в земле по уши, а сейчас вообще превратимся хрен знает во что.

Его прогноз сбылся очень быстро. Не прошло и нескольких минут, как редкие капли превратились в струйки, под ногами захлюпало, а податливая прежде земля стала хвататься за лопаты противными липкими комками. Копать сразу стало намного тяжелее.

- Быстрее, парни, - предупредил сверху Кирюткин.

- Стараемся, - с ненавистью процедил я, вонзая лезвие лопаты в тугой неподдающийся ком. В последний момент я сообразил, что это не ком, а Гошин башмак, и успел дёрнуть рукой, уводя удар в сторону. Чиркнув, лезвие соскочило вбок, и ручка лопаты смачно врезала Гоше по уху. Гоша сдавленно ойкнул. – Вот только не видно уже ни фига!!

- Я понимаю, что тяжело, - примирительно сказал голос сверху, - но эта штука нужна мне позарез. Давайте, мальчики, поднажмите, уже немного осталось.

«Мальчики», сцепив зубы, поднажали, и ещё через несколько минут одна из лопат, глухо брякнув, заскребла по чему-то металлическому. Некоторое время мы оконтуривали находку.

- Похоже, оно. – Наклонившись, Гоша вытащил из-под ног немаленьких размеров жестяной ящик. Повертел находку в руках, передал наверх. – Гляньте, Иван Авдеич.

- Оно. – Полковник открыл ящичек и за какие-то доли секунды, казалось, пожрал взглядом всё его содержимое. Торжествующим жестом захлопнул крышку. – Всё, теперь они у меня не отвертятся! Спасибо, парни! Возвращайтесь к себе, завтра увидимся!..

Последние слова донеслись до нас уже издалека. Торопливые шаги добежали до автобуса, лязгнула дверца, и минуту спустя завывающую кирюткинскую колымагу поглотил мерный стук капель всё усиливающегося дождя.

Мы с Гошей посмотрели друг на друга взглядами, не требующими слов. Гоша не сдержался и огласил окрестности длинной сложносочинённой тирадой.

- Полностью согласен, - сказал я, терпеливо дослушав до самого конца. – А теперь давай выбираться отсюда, а то ещё немного – и это будет уже не яма, а джакузи.

Через слово матерясь и непрерывно оскальзываясь, спустя какое-то время мы всё-таки выбрались из непроглядной ямной тьмы наверх.

Наверху было хоть и светлее, но ненамного. Солнце уже село. Сквозь ветки акации проникали блики недоразбитого местными хулиганами фонаря. В этих бликах мы выглядели, как два свежевыкопавшихся зомби.

- Красавцы, - только и сказал я, покачав головой. – Просто красавцы, других слов нет. И что теперь делать будем? Прямо в таком виде и пойдём?

- А как по-другому, - мрачно ответствовал Гоша. – Ты хоть представляешь, в какую сторону идти?

- Куда-то туда. – Я махнул рукой в сторону видневшихся вдали гаражей. За ними угадывались контуры каких-то новостроек, а под ногами в ту же сторону змеилась довольно натоптанная тропка. – Не заблудимся. А ведь мог бы и подвезти, старый пень!

- Кто? Полковник?

- Ну да.

- Ты же видел – он на дело спешил, как на пожар. Ему ещё не хватало нас подвозить.

- Тогда мог бы, я не знаю, хотя бы такси вызвать. Из благодарности.

- Макс, такси вызвать мы и сами в состоянии. Штука в том, что нас сейчас ни в одно такси не пустят.

- Да знаю я… Это я так, чисто побурчать. Дело же не в такси, а в принципе. В том смысле, что можно было просто сделать благодарный жест. Не обязательно вызывать такси. Достаточно было хотя бы вынуть из кармана тёплое яблоко, протянуть его суровой морщинистой рукой… Или там просто отечески похлопать по плечу… Пустить слезу, я не знаю… А не вот это вот «спасибо, пацаны, увидимся». Типа ваш номер шестнадцатый, отработали – и свободны. Чего ты на меня так смотришь? Шучу я, шучу. Шутки у меня такие. Давай двигать понемногу, нам отсюда до Оптики добрых полчаса ходу…

Через сорок пять минут в двери Оптики ввалились два полумёртвых тела. В одежде каждого из нас сидело по два ведра воды.

- Мамочки! – ойкнула Ксюня. – На кого вы похожи!

Гоша, не говоря ни слова, повалился в кресло прямо у входа. По стенам во все стороны ударило струями холодной грязной воды. У меня хватило выдержки дотопать до туалета и уже там ожесточённо содрать с себя тяжёлые, как доспехи латника, пиджак и рубашку. На пол они упали с таким сочным чавком, будто где-то рядом прихлопнули гигантское насекомое.

Следующие десять минут прошли в самозабвенном верчении под струями крутого кипятка. Постепенно становилось легче. Когда я наконец завернул рукоятку душа, из организма почти исчезло ощущение, будто я весь облеплен мокрыми гимнастическими матами. Однако появилось другое ощущение – руки и ноги слушались меня теперь не очень оперативно и как бы нехотя.

- Ох, у меня завтра и болеть всё будет, - пробормотал я и, до половины высунувшись из душа, крикнул: - А есть у кого-нибудь хоть какая-то сухая одежда?

Вопрос вызвал в зале очевидный переполох вкупе с женским подхихикиванием.

- Мешок из-под картошки подойдёт? – наконец отозвался Пух. – Две дырки уже есть, ещё две сделаем.

- Я щас кому-то сделаю две дырки, - гаркнул я, высовываясь из душа, на всякий случай, впрочем, не полностью. - Неужели во всём здании никто не может найти пары тряпок, чтобы переодеться промокшему человеку? Растяпы! Лодыри!

Через какое-то время в коридоре показался Пух.

- И чего так орать? – он сунул мне какой-то свёрток. – Ты же не в ГУМ пришёл, чтоб тебе здесь на каждом крючке по костюму висело. Вот всё, что нашлось, скажи и на этом спасибо.

«Этим» оказались линялая футболка совершенно чудовищных размеров, с логотипом «Нью-Йорк Никс» на спине, и условно-бесполые малярские штаны, забытые здесь, наверное, ещё со времён последнего комсомольского субботника. Впрочем, вещи были сухими и чистыми.

- Другое дело. – Я переоделся и почувствовал, как по телу начинает наконец разливаться блаженное тепло. – Теперь бы ещё чаю бахнуть. Литров пять.

- Организуем. – Пух двинулся в общий зал. Я бодрячком потопал за ним. – А ты пока рассказывай, где это вас так угораздило. Вы что, «Титаник» со дна поднимали?

- Почти. – Я приземлился на диван, благодарно принял от Ксюни кружку с горячим чаем. – О-о-о… Хорошо-о… Нас с Гошей Кирюткин поймал. Прямо здесь, у входа.

- Не «нас», а «вас», - крикнул Гоша из душа. – А ты меня сразу же заложил, нехороший человек.

- Что ж мне, самому было за всех вас отдуваться? Нет уж, дудки. В общем, Кирюткину срочно понадобилось выкопать яму. Там у него по делу Бенедиктовых один из фигурантов раскололся, сказал, что покажет, где зарыли соседские драгоценности и документы. – Я придал голосу ровно столько небрежности, сколько было нужно, чтобы оставить в головах у слушателей полное впечатление: группу братьев Бенедиктовых задержал лично я, а не услышал об этом от Кирюткина за то время, что мы скакали в «Пазике» по колдобинам. - Зарыть-то он зарыл… блин… а раскапывать нам пришлось. Его, сам понимаешь, ни разнаручить нельзя по инструкции, ни тем более что-то заставлять делать. А у Кирюткина сегодня людей – раз, два и нету, один Вовик Баранов, и тот за конвойного. Полковник, естественно, куда? К нам… А тут я на крыльце чай пью. Пришлось помочь, ещё и Гошу с собой захватить. Вот и вся история. – Я вздохнул. – Главное, по материалам дела, закопал он этот ящик минут за пять, ну от силы за семь. Потом обратно в квартиру вернулся, типа за бутылкой бегал. Никто и не заметил ничего. А раскапывали мы его в две лопаты битых полчаса, и это ещё над нами Кирюткин стоял – «плюс сто пятьдесят процентов к эффективности юнита». Во у нас народ здоровый, я поражаюсь. Жаль только, здоровье не туда тратит, куда надо бы.

- Это не народ здоровый, это просто вы с Гошей – задохлики, - заметил Геныч ехидно. – Чего там полчаса возиться было? Да за полчаса я сам до метро докопался бы, честное слово.

- Вот возьми и докопайся, - буркнул я. – Как раз дождь пошёл, знаешь, как тяжело копать было? Да к тому же и не видно почти нифига… Пусть Гоша мне ещё спасибо скажет, что у него по пять пальцев на ногах до сих пор, а не по два. Гош, у тебя же по пять пальцев, я надеюсь? – крикнул я в направлении душа.

Гоша пробулькал что-то неразборчивое, но в целом утвердительное.

- И что дальше? – жадно спросил Пух.

- А ничего. Выкопали мы этот ящик… Кирюткин нам «спасибо» - и по газам. А мы выбрались наружу, два комка глины, друг на друга посмотрели, лопаты в яму пошвыряли – и пошли пешочком сюда.

- Да-а, - покачал головой Пух, - сурово это он с вами.

- Не то слово. Копать - это ещё ладно бы, но вот этот дождь… Всю душу прямо вымотал, честное слово. Слышишь? До сих пор барабанит, как сумасшедший.

- А по-моему, это не дождь барабанит, - сказала вдруг Ксюня, - а кто-то к нам в дверь стучит.

Мы удивлённо замолкли и прислушались.

- Не может быть, - сказал Пух. – В такое время? В такую погоду? Да это ветер, наверное, где-нибудь ветками грохочет.

Но спустя минуту действительно повторился отчётливый стук в дверь.

- Кого это принесло, - потерялся в догадках Геныч.

- Кирюткин небось, - подмигнул мне Пух. – Пришёл сказать белке «спасибо».

- Или ему нужно ещё одну яму выкопать, - подхватил Сева.

- Если это Кирюткин, я прилюдно себе ногу сломаю, но с ним больше не пойду, - пробурчал я. – Нашёл крепостных. Кто там на входе? Откройте, что ли, посмотрим этому кровопийце в глаза.

Хлопнула дверь, и через минуту в дверях зала показалась мокрая насквозь фигура в прилипшем к плечам плаще. Но это был не Кирюткин.

Мы разинули рты. На пороге стояла Ромка.

- Д-д-добрый веч-ч-чер, - простучала зубами она. – Холод-д-дно на улиц-це…

- Вы по делу? – глупо брякнул я.

- Лосев! – возмутилась Алька. – Ты совсем дурак? Не видишь, у человека зуб на зуб не попадает? А ты ему про «дело»!

Она подхватилась с места и поволокла Ромку куда-то к своей каморке:

- Пойдёмте, у меня есть полотенце…

- А я расчёску принесу, - проявил инициативу Геныч.

- А я фен где-то видел.

- А я…

Поднялась невообразимая суета. В поисках полотенца принял участие весь отдел: девчонки – из чисто женской солидарности, остальные – ну, понятно, почему, это же была всё-таки Ромка. А я стоял посреди этой кутерьмы совершенно неподвижно, и к горлу у меня всё выше подступала необъяснимая кипучая злость. Злость на самого себя. На Максима Борисовича Лосева, который ухитряется попадать в неописуемо дурацкие ситуации в самое неподходящее для этого время. Почему все люди как люди, а я стою сейчас посреди отдела, как пугало, в американском баскетбольном балахоне и в малярских штанах? Почему Ромка появилась именно в те полчаса в моей биографии, когда я выгляжу как бомж, не раньше и не позже? А в предыдущий её визит – разве лучше было? Никогда же я не засыпал на работе, тем более на людях, только в тот злосчастный вечер, когда меня так вымотал этот чёртов Башмаков… Почему так? Ну почему?

Я всё ещё предавался самобичеванию, когда в поле моего зрения снова вплыла Ромка. Она была уже в более-менее растёртом и подсушенном состоянии, хотя и растрёпанном, и я почему-то расстроился ещё больше. Ей шло даже это. Рядом с ней я ощущал себя сейчас особенно карикатурной развалиной.

- Максим Борисович, я… к вам. Помните, вы сказали, чтобы я обращалась, если вдруг какие-то новые признаки появятся? Вот, смотрите, - она показала мне экран телефона.

Я с трудом перевёл дух и заставил себя сфокусировать взгляд на экране.

- Что это?

- Это моя дверь сегодня вечером.

На изображении поперёк двери шла крупно выполненная чем-то тёмным надпись. Одно короткое слово.

У Б И Р А Й С Я

Я перевёл взгляд на Ромку. Это стоило мне немалых трудов.

- Когда это появилось?

- Сегодня. Я прихожу с работы, а тут… Я сначала испугалась, боялась даже внутрь заходить. Думаю, а вдруг там кто-то сидит. Но потом решила – куда мне ещё идти, кроме дома? Идти-то некуда. Не век же под дверями куковать! И вошла. Слава богу, никого внутри не оказалось… Я хотела сразу же эту надпись смыть. Не потому, что она меня как-то напугала – хотя и не без этого, наверное, тоже, - а потому, что завтра утром соседи на работу пойдут. И начнутся по подъезду слухи, перешёптывания… Зачем это мне? А потом подумала: нет, надо, наверное, сначала вам рассказать. Вдруг понадобится сфотографировать… это всё… или экспертизу какую-нибудь провести. Я потому и пришла сегодня, чтобы времени не терять. Для экспертизы же иногда каждая минута важна, ведь правильно?

- Правильно. – Я попробовал проглотить обратно противный ком, застрявший в горле, но голос всё равно получился каким-то задушенным и деревянным. – Вы совершенно правильно сделали, Р… Ромка. В экспертизах действительно бывает важен каждый час. Спасибо вам за сотрудничество. И за активную гражданскую позицию. Сейчас наш сотрудник уладит необходимые формальности. – Я прочистил горло. – Ракитин!

- Ну, я, - пробасил где-то Лёнька Ракитин.

- Оторвись от своих контактов, есть дело. Возьмёшь гражданку потерпевшую, сходишь с ней в райотдел. Поможешь ей оформить заявление по статье 1064 – «Порча имущества». Загляни только сначала к криминалистам, возьми Костю Панкратова, или кто там ещё будет, отковыряйте на пробу немного краски, которой эта дрянь нарисована. И проверьте личинку замка, не пробовали ли открыть дверь. Ясно?

- Йес, сэр! – Володька обрадовано подскочил к Ромке, галантно предложил ей локоть. – Пройдёмте?

- Ракитин? – она посмотрела на него, как мне показалось, слегка озадаченно. – А… а вы?

- Я занят. – Я надеялся, что скрип от моих сжимающихся челюстей не слышен по всей Оптике. - К сожалению, в данных обстоятельствах больше ничем помочь не могу. – В мыслях у меня снова всплыли проклятые штаны и футболка, и я едва не начал рыть под собой пальцами ног яму, чтобы провалиться в неё немедленно. – Всего доброго.

По-моему, она хотела ещё что-то сказать. Но потом, увлекаемая Ракитиным, всё же двинулась к двери.

Хлопнул замок. Вдруг оказалось, что все стоят неподвижно и смотрят исключительно на меня.

- Что? – огрызнулся я в адрес всех сразу, уходя к себе за перегородку. Чего они? Нашли себе зрелище, блин.

- Лосев, ты болван, - сказал Пух.

Что-то мне показалось, что молчание в воздухе имело согласный с Пухом оттенок.

Я грохнулся в кресло и с ненавистью содрал с себя проклятую майку. Моя одежда ещё далеко не высохла, но носить эту размалёванную портянку больше не было никаких сил. Провалиться бы ему, бывают же в жизни такие дни.

Утром Пух без объяснений потребовал нового напарника.

- Я с этим… - он ткнул в меня пальцем, - в паре не пойду. Кто на сегодня свободен?

Геныч, старший по сегодняшнему штатному, вчитался в лежащий перед ним список.

- Гаев, - сказал наконец он. – У него сегодня с Кравцовым дежурство в парке должно было быть, но Кравцов заболел. Пойдёшь?

- С удовольствием, - сказал Пух и умотал за дверь, хотя я прекрасно знал, что он не любит ни самого Гаева, ни патрулировать Старогвардейский парк, где всей работы-то было - целый день вспугивать с окраинных скамеек увлёкшиеся парочки или случайных алкашей.

- А ты тогда к Зубарину пойдёшь, - сказал Геныч мне. – У вас сегодня детский праздник в Федосеевке.

К Зубарину, так к Зубарину. Это было даже неплохо. Серьёзный увалень Зубарин хотя и поглядывал на меня весь день с непонятным выражением, но попыток заговорить - или как-то по-другому проявить свои эмоции - не делал. Впрочем, как и всегда в любой другой ситуации. Зубарин не любил излишней суеты. Мы спокойно отстояли смену на Федосеевской аллее, приглядывая за отдыхающими в зоне детских аттракционов и незаметно кивая проходящим мимо патрулям. (Кирюткин во всём, что он делал, любил подстраховку. Оттого и преступность у него за год снизилась на четверть). Потом стало смеркаться, аттракционы опустели, и мы разошлись – Зубарин домой, а я к Оптике, где собирался провернуть ещё одно небольшое интимное дельце. За день под спокойное зубаринское молчание я успел передумать много мыслей, и не все они мне нравились.

Окончив смену, Пух спускался с крыльца.

- А ну-ка, давай побеседуем, - прошипел я, вываливаясь на него из кустов и надёжно фиксируя туловище и правую руку. – Ты что это, козья морда, Максим Борисычем брезгуешь?!

- И-иээххх! – Пух сначала попытался сбросить меня самбистским приёмом, потом треснуть об дерево или угол, но я держался крепко, и лишь тогда он дал себе труд рассмотреть нападавшего. – А-а, это ты…

- Ну, я. – Я отпустил захват и зашагал рядом. – А ну-ка давай, выкладывай. Ты чего скуксился? В чём дело?

- Знаешь что, товарищ Лосев, иди ты в жопу, - заявил Пух неожиданно и, по-моему, совершенно серьёзно. – Это я тебя должен спрашивать, в чём дело. Ты что, грибов обожрался?

- В смысле? – опешил я. Такой встречи я не ожидал.

- В прямом. Ты чего на людей бросаешься?

- На кого я бросаюсь?!

- На кого? А вот подумай.

- Ничего не знаю, Пашка, клянусь.

- Не знаешь? А в чей адрес ты вчера сказал «гражданка потерпевшая»? Лучше бы ты её по лицу ударил, честное слово. Дебил.

Я ошеломленно уставился на него.

- Ты чего?

- Того.

- Да мы всем так говорим! В смысле, всем потерпевшим. Какого хрена?

- «Всем»? – Пух резко остановился, посмотрел на меня. – Ты витамины давно пил, товарищ Лосев? Занялся бы, может, в башке бы просветлело слегка. «Всем» он так говорит. Ладно, в первый раз ты протупил, не барское это дело хватать судьбу за хвост, пока она им перед тобой размахивает – бог с ним, твой выбор. Природная сообразительность – это не каждому дано. Но вчера-то что на тебя накатило, на твой мозг микроскопический, тормоз ты хренов? Ты Ромке сказал во время первого визита обращаться к тебе, если что-нибудь произойдёт?

- Ну, сказал.

- Телефон ей свой оставил?

- Ну, оставил.

- Так на кой… за каким… зачем ей понадобилось приходить в Оптику самой, да ещё по такому дождю? Это тебя не заинтересовало, чурка ты садовая?

- Ну… зачем… - Я попытался сходу выпалить ответ, но вдруг понял, что действительно не вижу на это ни одной толковой причины. – Чтоб фотографию двери показать, например.

- Сразу на телефон она тебе её прислать не могла? И потом, смысл её вообще передавать? Приедет по вызову группа, увидит всё сама, заснимет и обмерит в лучшем виде. К чему лишние телодвижения?

- Тогда, может, чтоб мы ей поверили. Мол, не выдумка и всё такое.

- А мы бы ей не поверили? После первого-то раза с листочками?

Я не нашёлся, что ответить.

- Что ты ко мне пристал? К ней приставай. «Зачем», «на кой»… Откуда я знаю, зачем? Раз пришла, значит, ей надо было. Что ж теперь, выгонять, что ли? Мы для того и работаем, чтобы людям помогать.

Пух смотрел теперь на меня с каким-то жалостливым выражением.

- Если б я тебя не знал, Макс, - сказал наконец он, - я бы подумал, что имею дело с каким-то несусветным сердцеедом и животрахом. Такой, знаешь, Джеймс Бонд и гангста-рэпер в одном флаконе. Каждый день у него куча новых тёлок, ноги ему моет одна, жрать готовит вторая, а за право согревать постель дерутся третья с четвёртой. И он ещё брезгливо их так перебирает пальчиком, мол, не хочу сегодня этих, подайте мне других. Так ведь нет же! Какое там! Всё, что у тебя есть за последний год – это максимум томные взгляды на Краснопёрову, и та уже задолбалась ждать, когда ж ты наконец дозреешь до первого шага. И что же? При всём при этом, когда в твоей жизни появляется девчонка, которая проявляет… почему, кстати, в его, Господи? Почему не в моей? Ведь я же далеко не такой тупой, я бы сразу сумел оценить! - так он ещё и строит из себя Каина и Манфреда. Подите прочь, гражданка потерпевшая, вами сейчас займутся, не отсвечивайте тут. Тьфу! – Пух в сердцах плюнул. – Балбес ты, Лосев, и лузер после этого, вот и всё. Не ходи за мной, видеть тебя не могу. – И он развернулся и скрылся в ближайшем переулке.

Я остался ошеломленно глядеть ему вслед посреди пустынной улицы Гоголя.

Вот так поговорили.

Сказанное Пухом огорошило меня гораздо сильнее, чем появление у человечества неизвестного нам вида оружия. Оружие, пусть и грозное, было пока абстракцией, меня не касающейся. Но вот Пуховы слова…

Я наткнулся на какой-то штакетник. Выяснилось, что я продолжаю куда-то двигаться, не замечая дороги. Пришлось затормозить и сесть прямо на бордюр, обтирая со лба выступивший пот. Под полы пальто задувал зябкий ветер, но я не чувствовал холода. Вокруг была малоизученная мной часть улицы Гоголя, но меня не интересовало моё местоположение. Меня интересовал только один вопрос.

Что, если всё, сказанное Пухом – правда?

Что, если правда?

Никогда ещё ночь не была такой длинной.

Я вернулся домой в пятом часу утра, так и не дав себе ответа на этот вопрос.

Глава 9

На Пуха я решил пока не обращать внимания. Перебесится. Я эту морду знаю. А работать можно пока и порознь. Дел на всех хватает, каждое утро подбрасывает новые; выбирай – не хочу. Через недельку придёт как миленький, никуда не денется. Ишь, чего удумал – меня воспитывать. Вы, мол, Максим Борисыч, с женщинами не умеете обращаться, слепы вы и нечутки-с, вурдалак вы и деревенский увалень. Ага, ага. Посмотрим мы на тебя, товарищ Сипухин, в аналогичной ситуации, на хватку твою и манеры. Сам небось тоже на Краснопёрову поглядываешь, когда думаешь, что никто не видит, плейбой-теоретик. Вот и побегай пока по заданиям в одиночку, проветри голову, авось в неё что-то умное придёт.

Но первые же полчаса понедельничного утра одним лёгким движением спустили мои расчёты и намерения в унитаз. Мы едва успели рассесться по разным концам зала, демонстративно не глядя друг на друга, как в Оптику ворвался Кирюткин. Он был похож на Чёрного всадника Смерти. Только страшнее.

- Лосев, Сипухин, - сказал он, взглядом выискивая нас в утренней толкучке. – Пулей на выход.

- У меня отчёт по Петраковой недоделан, - попытался всё-таки возразить Пух.

- Ведерниковой отдай, она доделает. Пулей, я сказал. Мне нужны вы оба.

Мы удивлённо собрались и выскочили во двор. Там уже стоял служебный кирюткинский «Опель» девятьсот потёртых годов, за рулём улыбался Вовик Баранов. Рядом с ним поместился полковник, нам с Пухом поневоле пришлось втиснуться бок о бок на заднее сиденье.

- Газу, - сказал Кирюткин водителю и повернулся к нам. Машина, вильнув, выбралась на шоссе и начала набирать скорость в крайнем левом ряду, включив мигалку. – А теперь рассказывайте. Медленно и подробно рассказывайте, как вы ковырялись своими неумелыми ручками в деле астронома Патиракиса.

Я похолодел. Такое начало вкупе с упоминанием фамилии Патиракиса ничего хорошего не предвещало. Но Пух, очевидно, был лучше подготовлен к подобным поворотам.

- Иван Авдеич! – он картинно воздел руки. В машине сразу стало ощутимо теснее, и она заколыхалась на трассе, чуть не ободрав борт о какой-то грузовик. – Вы же нам запретили этим делом заниматься!

- Угу, и именно поэтому вы сразу после запрета пошли к Готвальду и полчаса донимали его расспросами, - сказал полковник. – Да ещё и замок в квартире астронома повреждён, кто-то явно пытался пробраться внутрь, но этого я вам пришить пока не могу. Так как?

- Вы же сами говорили, что дело не представляет интереса для следствия, - Пух попытался сбить наступательный темп Кирюткина.

- Говорил, а теперь передумал. Оставьте церемонии. Моральная и дисциплинарная сторона ваших поступков меня сейчас не интересует. Меня интересуют факты. Вы до чего-то успели докопаться?

- Ни до чего особенного, - я решил всё-таки не уклоняться от беседы. – Если вы разговаривали с Готвальдом, то и сами всё знаете. То ли рак, то ли не рак… Туманно, в общем, всё. Он сам ничего понять не может.

- Это я знаю, что не может. Не он один, кстати. Вы мне другое скажите – есть практический результат у ваших действий? Хоть до чего-нибудь, иначе говоря, вы своими кривыми ручонками докопались? Факты? Мотивы, соображения? Хоть что-нибудь?

С минуту я раздумывал, не рассказать ли полковнику об исчезновении тетради из жилища астронома. Но потом решил, что, пожалуй, не стоит. Если Кирюткин об этом уже знает – то и смысла рассказывать нет никакого. А если не знает…

Фактом проникновения в жилище потерпевшего мы резко попортим себе карму. И хотя Кирюткин выглядит пока что готовым закрыть глаза на «дисциплинарную составляющую», кто знает, что взбредёт ему в голову завтра или послезавтра, да хотя бы даже и через пять минут. С другой стороны, расскажи я про тетрадь… Полковник выслушает и скажет: «Ну и что?» Действительно, ну и что? Зацепок-то ведь по-прежнему нет никаких. А рассказами про «дистанционное оружие» мы его только насмешим.

- Ничего у нас нет, - сказал я. – Глухо, как в танке.

- Плохо, - только и сказал полковник.

Он как-то сразу поскучнел, отвернулся и стал смотреть на пролетающие мимо деревья. Скорость колымага развила нешуточную: встречные заправки так и мелькали одна за одной.

- Куда мы так несёмся? – поинтересовался Пух.

- В Москву. На Алексеевскую.

- Зачем?

- А это ты, дорогой Павел Валентинович, обязательно скоро увидишь, - грустно усмехнулся полковник.

Остаток пути прошёл в полном молчании.

- Ого, - сказал Пух уже издали.

Едва мы только свернули на тихую улочку в районе метро «Алексеевская», как уже примерно можно было догадаться, куда именно мы направляемся.

Около одного из новопостроенных высотных домов было черно от людей и от машин. «Пазики» с надписью «полиция», несколько фургонов и микроавтобусов со спутниковыми тарелками на крышах, колыхающаяся толпа у подъезда – всё говорило о том, что случившееся выходит за рамки обычных происшествий.

Не став пробираться сквозь толпу, мы свернули в один из переулков.

- Пройдём дворами, - объяснил Кирюткин. – Все стоят у главного входа, но в подъезде есть служебный коридор.

У задней двери уже успели расположиться трое крепких полицейских. Ознакомившись с документами Кирюткина, нас беспрепятственно пропустили внутрь.

- Фирсановская бригада? Заходите. – В коридоре у входа в одну из квартир нас встречал майор с высокими залысинами и при знаках службы химической защиты. – Вот…

Мы вошли в широкую прихожую, майор опередил нас и распахнул двери в боковую комнату. И мы сразу увидели, что, собственно, «вот».

Первая мысль, которая у меня почему-то мелькнула – «Краснопёрова бы этого не перенесла».

Хотя… почему же? Говорят, что сильные зрелища во второй раз шокируют гораздо меньше, чем в первый. Эффект привыкания. Так что, может быть, Альке и удалось бы удержаться на ногах, глядя на картину, открывшуюся нам сейчас. Хотя надо признать, что и во второй раз эффект был неслабый.

«Покрыть стены академиком», - припомнилось мне.

Интересно, кому не повезло на этот раз? Может, тоже академику? А может быть, даже и астроному?

Я обвёл глазами жилище. Кто бы ни был его хозяин, жил он куда роскошнее, чем Ираклис Ираклисович Патиракис. Солидность угадывалась во всех предметах обстановки, от полированной мебели из морёного дуба до номерного набора вассермановских ручек на массивной малахитовой подставке. (Я называю сейчас только предметы, которые можно было угадать по контурам из-под красных ошмётков). На всём, что стояло, лежало или висело в квартире, лежала печать добротности, основательности и внушительных капиталовложений. Скромняге Патиракису такое и не снилось.

Оперативные службы уже работали в квартире, и долго рассматриваться нам не дали. Уже через минуту в комнату вошёл тот же майор с залысинами и с ним ещё кто-то, одетый в полный костюм биоизоляции.

- Ну, что? – поинтересовался майор.

- Всё то же, - коротко суммировал Кирюткин. – Один в один.

Лицо майора вытянулось.

- Плохо, - только и сказал он. – Зацепок в первом случае, насколько я помню, не нашли никаких?

- Ни малейших.

- Ясно. – Майор поскрёб в затылке. – Тогда мы тут поработаем, а вы осмотритесь пока в остальной части квартиры, только осторожно. Может, что-нибудь и найдёте. А через полчаса здесь будет один дядька из Склифа. Уж он-то нам, думаю, какой-нибудь информации да подкинет.

Памятуя разговор с Готвальдом, я очень сильно засомневался, что «дядька из Склифа» способен будет обрадовать майора водопадами данных. Но возражать ничего не стал и тихо отошёл в сторонку. Там я и заметил нечто, очень меня заинтересовавшее.

- Пух! – позвал я.

- Что?

- А ведь я знаю, кто это.

- Да ну? – поразился он. – Откуда?

- А вот смотри.

Я развернул Пуха в нужную сторону.

Мы стояли у небольшой застеклённой витрины с подсвеченными полками – подсветка включилась, когда я случайно провёл возле стекла рукой. На полках стояли многочисленные кубки, статуэтки и просто абстрактные фигурки из самых разных материалов. Тут были металл, стекло, дерево, кость, яшма и даже, кажется, вулканический туф. На многих из них были таблички с гравировкой или поясняющие надписи. Но не надписи меня сейчас занимали. Я показал Пуху на фотографии, стоявшие между кубками.

- Ага, - сказал Пух. – Вижу.

На фотографиях в обществе сильных мира сего – я узнал тут и политиков, и бизнесменов, и певцов, и нескольких просто «абстрактных медийных персонажей» - был изображён один и тот же невысокий хмурый человечек с белёсыми глазками. В разных костюмах, видах и позах он всегда смотрел в камеру с одним и тем же выражением лица – без улыбки. Логично было предположить, что это и был хозяин квартиры.

- Узнаёшь? – спросил я.

- Нет. Кто это?

- Зибулия.

- Что, правда? – Пух был поражён. – Не может быть!

Я только кивнул.

- Ничего себе… Так вот он, оказывается, какой. Тогда понятно, чего эта толпа внизу собралась.

Самвел Виссарионович Зибулия был известным на всю страну писателем, как ни странно звучит это словосочетание в нашей уже почти ничего не читающей стране. Ещё более невероятным выглядит тот факт, что при этом он был писателем-фантастом. Те, кто хоть немного следят за литературным процессом по эту сторону Атлантики, не дадут соврать: типовой «писатель-фантаст» у нас почти всегда является иллюстрацией к чьей-то злой, но меткой фразе «затяжной прыжок из косноязычия в забвение». Но Самвел Виссарионович был исключением из этой фразы, причём исключением в обоих смыслах. Он и пером владел на удивление сносно, и – что встречается гораздо реже - на нелюбовь читательскую пожаловаться уж никак не мог. Причиной тому в основном была удачно выбранная тема произведений. Пока остальные «менестрели бластеров» выжимали, как бомжи из стеклотары, последние капли смысла из произведений Толкина и Майер, Самвел Зибулия трудился над многотомной эпопеей «Наш Марс» - и с выходом её, как выражаются в казино, «сорвал банк».

На страницах его книг не было ни эльфиек, ни драконов, ни прочих обязательных атрибутов подобного чтива. Там выполняли план, боролись за производительность молибденовых печей, сурово влюблялись, разоблачали происки шпионов из-за Титанового Занавеса, крепили классовую сознательность и снова-таки выполняли и даже местами перевыполняли план. Это были типичные производственные романы пятидесятых годов, только с любовью перенесённые на благодатную инопланетную почву. Пока критики растерянно решали извечный вопрос «пациент идиот или тонко издевается», а коллеги крутили пальцами у виска, публика приняла романы на ура. Их читали и стар, и млад, в учреждениях, на стройках и в школах, да и сам я, чего греха скрывать, иногда любил на сон грядущий прочесть сотню-другую страниц из какого-нибудь зибулиевского опуса.

Возделывание ветвистых пшениц среди марсианских каналов, кроме волны читательского интереса (и, как выяснилось, неплохой квартирки не в самом худшем районе Москвы), принесло писателю ещё один нематериальный, но вполне ощутимый актив. Самвел Виссарионович стал дьявольски популярен. У него появились несколько колонок в медиа и личная радиопередача, прописавшиеся в подъезде репортёры интересовались его мнением о любой происходящей в мире ерунде, а внушительная армия поклонников в трёх блогах подхватывала каждое слово, проистекавшее из уст кумира.

При всём при том популярность Зибулии имела одну приятную особенность. Самвела Виссарионовича практически никто не знал в лицо. Бывает же так, что фамилия вроде на слуху, а как выглядит человек – никто не знает. Вы сможете поручиться, что узнали бы, скажем, Нельсона Манделу, если бы довелось встретить его вживую на улице? А Тинто Брасса? А Сергея Рахманинова? Вот то-то. Этой своей особенностью Самвел Виссарионович широко пользовался, вещая из радиоприёмников и с новостных страниц такую отборную ересь, что человек более публичный, по мнению некоторых критиков-доброхотов, уже давно получил бы за неё по щщам. Впрочем, как полагали те же доброхоты, у Самвела Виссарионовича в этом смысле всё было ещё впереди.

Поэтому ничего удивительного, что мне пришлось объяснять Пуху, что за человек глядит на нас с фотографий в застеклённом шкафу. Я и сам-то знал Зибулию в лицо только потому, что отечественную фантастику ещё со второго класса трепетно любил и от новостей в этой области старался не отставать.

- Однако, - сказал Пух. – Тут тебе и градоначальник, и патриарх, и тут же рядом – панки какие-то, а здесь вообще не разберёшь – не то ролевики, не то садо-мазо клуб. Широких интересов был человек, нечего сказать.

- Во-первых, Сипухин, - сказал Кирюткин, который хотя и стоял по-прежнему спиной к нам в проёме двери, но, как оказалось, ухитрялся участвовать в происходящем, - не ролевики и не садо-мазо клуб, а православная треш-металл группа «Промискуитет апостолов». Стыдно не различать. А во-вторых, и это расстраивает меня гораздо больше, Сипухин, я вижу в ваших логических построениях зияющие дыры размером с дом. Почему «широких интересов был человек»? Из чего следует, что тело, лежащее сейчас на полу – это и есть хозяин квартиры?

Пух шмыгнул носом. Действительно, напрямую это пока ниоткуда не следовало.

- Позор, - резюмировал полковник. – И ведь это ещё лучшие. Ладно уж… На первый раз прощаю. С результатами экспертизы меня ознакомили по телефону ещё в Фирсановке. Он это, он. Но в дальнейшем думайте головой, прежде чем озвучивать свои ценные наблюдения.

Мы пристыжено отошли от витрины. Свет внутри подождал немного и потух.

Следующие двадцать минут мы терпеливо простояли в холле за спиной Кирюткина, заглядывая ему под локти и выпрыгивая поверх плечей, пока нас всех троих не впустили наконец в кабинет.

- Фирсановские, вы всё ещё здесь? – повернулся к нам давешний химзащитный майор. Я сразу же решил, что вряд ли он действительно майор, да и служба химзащиты, готов спорить, имела к нему очень отдалённое отношение. – Отлично. Пока есть немного времени, осмотрите все детали обстановки как следует. Материалы дела Патиракиса нам уже передали, мы ими занимаемся, но, может быть, вы сумеете по памяти что-то общее установить. Проходите, занимайтесь. Да! Руками лучше ничего не трогать.

Кирюткин хмыкнул с оттенком лёгкого неодобрения -сами, мол, с усами, не учи учёных – и вошёл внутрь. Мы последовали за ним. Осматриваясь, я не мог отделаться от чувства лёгкого дежа-вю.

Всё было, как и у злосчастного Патиракиса. Всё те же внутренности мясорубки, старательно размазанные по стенам удобной современной квартиры. Разве что сама квартира была побольше, да шум от дела обещал быть погромче. Вот и вся разница.

Ничего нового нам увиденное не принесло. После беглого осмотра кабинета Кирюткин и Пух разбрелись по разным концам квартиры. А я остался рассматривать стол.

Стол располагался в центре кабинета и был роскошен. Цельная плита благородной норвежской ели, лазерная полировка, сдержанный тёмный лак - это была не просто вещь, это был символ. В центре стола красовался гигантский эппловский моноблок – все платы и устройства компьютера были убраны в тонкий корпус позади тридцатидюймового экрана. Я, конечно, слышал о таких штуках, но увидеть вживую ещё не приходилось. Оно и понятно – стоил моноблок как хороший мотоцикл, а таких размеров, как здесь, и вовсе, наверное, тянул на подержанную иномарку. Но для Зибулии, очевидно, это преградой не являлось.

На корпусе весело помаргивали огоньки: компьютер был включён. Я тронул мышь – и экран засветился ровным матовым светом, обнаруживая открытое окошко с набранным текстом.

«…Шестая Экспедиция состоялась…»

Ух ты!

А ведь, судя по всему, передо мной была заготовка очередного зибулиевского романа!

Несмотря на не самую, мягко говоря, располагающую обстановку, удержаться было невозможно. Я воровато оглянулся и устроился в кресле перед экраном. Щёлкнул мышью, растянул окошко на весь экран: не люблю читать мелкий шрифт.

- Перед нами стоит задача поднять боевой дух наших товарищей, - сурово и решительно сказал Стальский. – Показать, что они не зря пробивались столько времени в наш отдалённый сектор.

А-а, знаю. Аргонийский цикл. Борьба со стихией и всё такое. Читатели с ума сходят.

- Да, - сказал бригадир Петров. - Наш рабочий лозунг, видный из иллюминаторов при подлёте к ракетодрому, покажет нашим сменщикам, а среди них, как вы знаете, будут и иностранные коллеги…

Боже, что за бред. Зачем я это читаю? Нужно вставать и работать.

…Железо пришлось отбраковать изначально – в суровой аргонийской атмосфере оно не выдерживало и суток. Буквы в итоге выполнили из титана – они держались почти с неделю, потом всё равно по одной отрывались, так что приходилось каждый раз для замены снаряжать специальную, по уши экипированную ремонтную бригаду. Но зато можно было быть уверенным, что в любой момент экспедицию с Земли встретит гордо выполненный лозунг:

Трансаргонийской магистрали – нашу рабочую гарантию!

Сдадим туннельный ускоритель к ноябрю 2220 года!

На этом записи обрывались.

Бамм.

Я сам ещё толком не понял, на что именно среагировало моё подсознание, но сигнал тревоги прозвучал совершенно отчётливо.

Бамм.

«К ноябрю 2220 года».

Та же строчка, что и в записях несчастного астронома.

И тоже последняя.

Вот это да.

- Пашка! – позвал я деревянным голосом.

- Чего? – Пух оторвался от просмотра виниловой фонотеки. – Нашёл чего-нибудь?

- Загляни-ка сюда.

Пух подошёл, глянул на экран.

- Силуанский туннель… Рабочая гарантия… Добыча празеодима… Что это за бред?

- Нормальная современная фантастика. Ты дальше читай.

Пух пробежал экран до конца. Вопросительно повернул голову.

- Ну?

- Что «ну»? Не видишь?

- Нет. А что надо увидеть?

- В самом конце. Ноябрь 2220 года.

- Ага. И что?

- Как «что»? Тетрадь Патиракиса помнишь? Где чернилами было в конце набрызгано? Там тоже был именно ноябрь. И именно 2220 года.

На лице Пуха отразилось огромное разочарование.

- И это всё?

- Всё.

- Блииин… Макс, вместо того, чтобы дурака валять, ты занялся бы лучше делом. А то два трупа за неделю, располосованные в шницель, а он тут циферки в книжках вычитывает. Совестно должно быть.

Я возмущённо поднялся из кресла.

- Погоди-ка. Ты что, серьёзно не видишь связи?

- А ты её серьёзно видишь? Две одинаковых закорючки в записях у того и у другого? – уже повод для паники? Так у них оба текста используют одни и те же тридцать три буквы алфавита. Это очередное зловещее совпадение, как я понимаю? Макс, бросай свою нумерологию, ещё раз говорю. У нас дел просто по горло. Займись осмотром имущества, например.

Я непонимающе смотрел на него.

- Пух, какой, к монахам, осмотр имущества? Что тебе даст пересчёт пепельниц? Ты смотри сюда. Вот перед тобой две строки. Это последнее, что написали в жизни два умерших одинаковой странной смертью человека. Совершенно друг с другом не знакомых, заметь. И эти строки совпадают. Тебе это не кажется слегка подозрительным?

- В травматологиях всей страны каждую зиму умирают несколько десятков человек, произнесших перед смертью одну и ту же фразу «долбаный гололёд». И тоже вполне не знакомых друг с другом, - пробурчал Пух. - Здесь ты тоже усматриваешь тайную мистическую связь?

Впрочем, страницу он ещё раз перечитал, на этот раз более внимательно.

- Ну, две тысячи двести двадцатый, - сказал он. – Ну, ноябрь. Подумаешь. Писатель-фантаст может какие угодно даты придумывать. А там, в записях астронома - ты точно помнишь, какие числа были?

- Ближайший, э-э-э, пролёт к Земле, - начал вспоминать я, -кометы… э-э-э… какого-то Бойлера-Шмайлера… или Шварцмана?.. следует ожидать в ноябре 2220 года. Как-то так.

- Вот видишь. Не то Шварцман, не то Кацман, а может, вовсе Зильбершухер. Если ты фамилию не можешь вспомнить, где гарантия, что ты правильно запомнил цифры?

- В цифрах я уверен, - мрачно сказал я.

- Уверен он… Пусть уверен, хорошо. Допустим. А дальше? Одинаковы твои цифры, и что?

- Не знаю, - признался я. – Но ведь подозрительно же.

- Подозрительно ему… Знаешь такое слово «совпадение»? Посмотри в словарике – и марш за работу. А то Кирюткин уже два раза заглядывал, а у нас тут ещё конь не валялся. Что в отчёте писать будем? А, Максим Борисович? Нечего писать. Поэтому отставить хиромантию – и арбайтен, арбайтен!

Возразить было нечего, пришлось подняться и начать изображать видимость «арбайтен». Но работать полноценно я больше не мог. Две строчки преследовали меня весь день. В них что-то было. И было что-то серьёзное, в этом я был уверен.

Домой мы отбыли безо всяких результатов. Во взгляде химического «майора–не майора» при прощании читалась явственная досада о потраченном времени; впрочем, майор был любезен и даже обещал обо всех новостях держать в курсе. Пока мы стояли в вечерних нескончаемых пробках, хмуро думая каждый о своём, в голове у меня неотступно сидели две мысли.

Первая. Цифры я запомнил правильно. Что ни говори, а память на цифры у меня была с самого детства ого-го.

И вторая. Она умещалась в три коротких слова, но слова эти были железобетонными. Титано-молибденовыми, как написал бы фантаст Зибулия.

Это. Не. Совпадение.

Глава 10

Прошло несколько дней. Мы с Пухом работали вместе, как ни в чём не бывало. И когда в конце недели наступили мои законные выходные, я провёл их дома, на диване перед ноутбуком, изредка выбираясь на кухню пожрать. Не было больше нужды тратить свободное время на расследование загадочного дела Патиракиса – да и желания, честно говоря, уже не было. Всё, кончено. Вы нам не верили, товарищ Кирюткин, что взрыв астронома – дело тёмное и непонятное? Получите ещё один, такой же. Получили? Вот и расследуйте. Это теперь ваша головная боль. А нас не трогайте.

Кирюткин, надо отдать ему должное, и не трогал. Не знаю, занимался ли он астрономом – или дело передали кому-нибудь другому? или вообще предпочли всё замять? – и получал ли он обещанные московским майором сведения по «зибулиевскому эпизоду», но нас он, во всяком случае, не беспокоил ни с тем и ни с другим. И слава богу, без того забот хватало.

Скоро золотая осень подошла к концу. С востока пришёл глубокий циклон, горизонт обложило тучами и с неба закапал нескончаемый многосерийный дождь. Пришлось достать из шкафа дождевик и тёплые ботинки, а ещё перед каждым выходом наружу проверять, тщательно ли застёгнуты карманы наплечной сумки. Пару важных документов я так по небрежности уже испортил.

- С-с-собачья погода, - картинно возмущался Пух, глядя в окно. – Неприятно, наверное, под такой дождь в одном плащике попадать. А особенно неприятно, я думаю, если прибежишь, куда хотел, а тебя там в грош не ставят и нафиг посылают…

Я скрипел зубами, но молчал. Реагировать на Пашкины насмешки означало бы, кроме всего прочего, признаться, что эта тема меня хоть сколько-нибудь задевает. А признаваться в этом я упорно не желал. Хотя под внешней моей невозмутимостью скрывалось не сказать, чтобы совсем уж отличное самочувствие.

Каждый раз, когда мы проезжали в кирюткинском «пазике» мимо Ромкиного дома – а он, как назло, стоял в самом центре города, и случалось это чуть ли не каждый день, - я думал о том, что мне сказал Пух. Сказанное им не могло быть правдой – просто потому, что не могло. Ромка, пробирающаяся сквозь дождь ради переброситься парой слов именно с дежурным Лосевым… это даже звучало фантастично. Об этом нечего было и думать, и всё, что мне следовало сделать – как можно раньше выбросить это из головы. Вот так.

Но с выбрасыванием из головы были определённые проблемы. Оказалось, этот процесс не очень-то зависит от моего желания. Я продолжал думать о Ромке каждый день, пока это не стало смахивать на какую-то манию. Хуже всего было то, что ни на один вопрос негде было взять ответов.

Откуда у неё, во-первых, такое необычное имя? Хотя имя – это ладно, «у нас на острове ещё и не такие бывают», ага… Откуда тогда, во-вторых, такой прекрасный, чистый русский язык? Тоже преподавали на острове? Странный остров. Как она попала сюда и для чего? Чем занимается? Где её теперь искать? Чёртов Пух, он предупреждал, что у меня возникнет этот вопрос… Чем закончилась её эпопея с дурацкими газетными вырезками и надписями на дверях? Можно, конечно, позвонить Баранову, он наверняка в курсе. Но если об этом звонке узнает Пух, насмешек станет ещё больше… Кстати, а почему Пух тыкает меня в бок?

Мы с визгом затормозили. Я находился в дежурном «пазике», мы возвращались в Оптику, но остановились почему-то в центре. Сквозь открывшуюся дверь были видны кусты и парковые скульптуры.

- Спасибо, Васильич, это здесь! – крикнул Пух водителю и повернулся ко мне. – Я решил, что ты уже морально дозрел. Кто-то же должен был это решить, раз уж ты сам… Короче, вот. Отдашь ей прямо в руки. Скажешь, очень срочно. – Пух сунул мне какую-то папку, движением живота катапультировал меня на улицу и крикнул: - Поехали!

Двери автобуса захлопнулись, и он тронулся с места.

- Э-э, вы чего?! – только и успел ошалело спросить я.

Бок «пазика» проплыл мимо меня, и за ним открылось светло-жёлтое высотное здание, брызнувшее в меня солнечными зайчиками от балконных стёкол. Я зажмурил глаза, прижимая к себе папку, и так стоял какое-то время, пока сердитое бибиканье не согнало меня с обочины.

Пришлось снова открыть глаза.

«Гагарина, 45».

Офис «Снабстройбанка» на первом этаже.

«А вы живёте, конечно, на втором и прямо сверху?»

«Нет, на четвёртом и чуть сбоку. А что?»

Ну, спасибо, товарищ Сипухин.

Я глянул в папку. Обычная серая картонка, такими уже почти не пользуются. Внутри – одинокий сиротливый бланк казённого вида.

«Постановление об отказе в возбуждении дела об административном правонарушении. Выдано…»

Я машинально пробежал текст до конца. Из него следовало, что никаких признаков противоправной деятельности в отношении заявителя должностными лицами райотдела установлено не было. Внизу стояла подпись Проценко, толстого усатого следователя райотдела, и дата. Дата была четырёхдневной давности.

- Ну, не так чтобы это было очень уж срочно, -пробормотал я и поднял взгляд на дом. И сделал два шага.

На ноги будто нацепили пудовые гири.

Я удивился и сделал ещё два шага. Они дались ещё тяжелее.

- Эй, чувак, - сказал я организму, - ты что, боишься?

Ответ пришёл незамедлительно. Да, я боюсь. И ещё как боюсь. Хотя совсем не понимаю, чего, собственно.

- Давай, - убеждал я сам себя. – Ничего страшного нет. Отдашь папку, развернёшься и уйдёшь.

Но организм решительно отказывался понимать приказы. За словами «развернёшься и уйдёшь» начиналась кромешная непроглядная чернота.

Что делать? Что говорить?

«Извините, что не сумели вам помочь?» Так это не наша вина. Это задача райотдела, а мы так… на подхвате.

«Извините, что был тогда в футболке»?

Ещё того лучше. Какая разница, в чём я был? И почему «извините»? Это наша Оптика, мы никого в неё не зовём, в чём хотим там, в том и ходим. Хоть голыми.

С чего мне вообще нужно за что-то извиняться? Зайдёшь, гордо отдашь папку, повернёшься и…

Вот именно. В этом всё и дело. У меня не было перед глазами никакого «и». Картинка на этом месте обрывалась. Будто не существовало никакого будущего после того, как я сам, по собственной воле отвернусь от Ромкиной двери.

Ну хорошо, сказал голос внутри. Допустим, не отвернёшься. А дальше что?

Дальше видно будет, возразил другой голос. Ты шагай давай.

Я шагал. Постепенно я доковылял до подъезда. Из него неторопливо выдвинулась бабка, завозилась в дверях с тяжёлыми сумками.

Давай же.

На деревянных ногах я приблизился к бабке, помог освободить ремни, зацепившиеся за ручку. - «Спасибо большое, молодой человек!» - Придержал рукой дверь.

Шагнул внутрь.

Второй этаж. Третий.

Навстречу с грохотом пронёсся пацан со скейтом.

Четвёртый.

Что делать? Это то, на чём я остановился. Это то, что на самом деле надо понять. Что делать?

А что, если Пух прав?

А что, если нет?

Светлая дверь, как на фото, но уже без всяких надписей. Кто-то из наших почистил или она сама? Какая разница сейчас. Что говорить-то будешь?

Кнопка звонка.

Что говорить-то будешь?

Что-нибудь. Наберу побольше воздуха, и что-то придёт в голову. Так всегда бывает. Так просто не может не быть.

Дверь открылась. На пороге стояла Ромка.

Дрогнула, узнавая. Полыхнула улыбкой. И всё поплыло, зазвенело, затопило чистым белым сиянием, сметающим на пути все мысли до единой. Исчезло всё – звуки, запахи, остались только полные лёгкие совершенно ненужного теперь воздуха.

Что обычно делают с воздухом?

Вдыхают и выдыхают.

Странно. Почему я не помню, как это делается?

Как сделать сейчас хоть что-нибудь?

Как и зачем?

…Понятия не имею, сколько я так простоял. Наверное, долго. Рано или поздно я, конечно, всё равно очнулся бы и начал сознавать объективную реальность.

Если бы кто-то не втянул меня внутрь.

- Лосев!

По-моему, это моя фамилия. Да, точно. Кто-то меня зовёт. Какие пустяки.

- Лосев!

Глупые люди. Не видят, что ли? Человеку хорошо.

- Ло-сев!!

Белые облака. Снизу, сверху, всюду. Интересно, я иду или уже лечу? Какое странное ощущение…

- Нет, это невозможно. Возьмите кто-нибудь этого мартовского кота и приведите его в чувство. Весь день не работа, а сплошной саботаж. Водой его сполосните, что ли!

- И скормите ему два кило лимонов, - добавляет Алькин ехидный голос.

Смешная Алька. Зачем мне лимоны?

- Иван Авдеич, - это встревает Пух, - Лосеву нездоровится. Давайте я его домой отвезу? А хронометраж по делу Витебского я сам доделаю, там немного осталось.

Хронометраж? Какой хронометраж? Ах да, хронометраж…

- Ну, вези. Адрес знаешь? Тогда давай… Но хронометраж чтоб в десять был у меня!

- Будет, Иван Авдеич.

Голоса исчезают, и окружающая реальность начинает куда-то перемещаться. Меня это ужасно забавляет. Меня всё сейчас забавляет. Нет, немного не так. Всё окружающее вызывает у меня приступы острого безграничного обожания. Именно безграничного – я смотрю на кронштейн покосившейся уличной вывески и умиляюсь гармонии его форм и благородству ржавых пятен на его поверхности. Взгляд мой переходит на плащ стоящего под вывеской человека – и видавший виды потёртый балахон кажется мне верхом изящества и шика. Причём разумом я понимаю, что это именно балахон – но изменить свою восторженную оценку никак не могу. Очень странное ощущение. Не помню, чтобы я его когда-нибудь испытывал. Оно было… восхитительным.

Потом картинка переместилась и зафиксировалась – судя по ней, Пух доставил меня домой и свалил в кресло. Славный парень всё-таки Пух. Хоть и бурчит иногда сверх меры. Но такой уж, видно, у него характер. Надо будет ему Краснопёрову, что ли, теперь уступить. Алька тоже здоровская девчонка, между прочим. И вообще все ребята у нас хорошие…

В поле зрения снова появился Пух. Лицо у него было почему-то сердитое, а в руке колыхался стеклянный чайник с водой. Меня он, что ли, собирается ею облить? Мне становится невыносимо смешно. Не-ет, Пух, ну ты же не такой. Я корчу ему зверскую рожу, и это почему-то сердит его ещё больше – он отводит руку с уже занесённым чайником, мученически закатывает глаза и садится в кресло напротив. Какое-то время я радостно рассматриваю его.

- Н-ну? – говорит он через минуту. – Будем улыбаться или будем говорить?

Я всё так же смотрю на него – как он позже выразился, «взглядом жизнерадостного идиота». Наконец он не выдерживает, крякает и поднимается.

- Ладно, лежи. Пойду за тебя, лоботряса, работать. - Пух выходит в прихожую, с шумом надевает куртку. – Дело Витебского и ещё парочка, будь они неладны. Неделю потом будешь отрабатывать, понял? Дон Жуан хренов. Чтоб пришёл завтра на работу с готовым рассказом на два часа, во всех красках и подробностях! Таким, чтоб я не жалел о своём врождённом благородстве! Ясно?

Мне ясно. Мне вообще всё в мире ясно. Пух сурово смотрит на меня, хмыкает и уходит. Несколько минут я смотрю на потолок и просветлённо вздыхаю. Потом достаю из кармана телефон.

Десять цифр. Я помню их напамять. Палец рисует на экране причудливый иероглиф.

- Привет.

- Привет…

- А меня с работы сегодня выгнали, представляешь?

- Что, вот так сразу и выгнали? – смеётся она.

- Ну, не то чтобы сразу… Отвезли домой, облили водой… «Подогрели, обобрали», ага…Все ругаются, шумят, а я смотрю на них и только улыбаюсь. Ничего не могу, только улыбаться, веришь?

- Верю. Я вообще сегодня на работу не пошла. Решила, прогуливать, так уж с музыкой. В прямом смысле. Пью кофе, слушаю пластинки – сто лет к ним уже не подходила… Не отвечаю на звонки начальства… И внутри от этого прямо так хорошо!

- Что, правда? – у меня в голове тут же проносится тысяча мыслей, каждая из которых приводит к одной и той же. – Слушай… а приезжай тогда ко мне. Прямо сейчас. А?

- Куда? – спрашивает она.

Ах, да. Я знаю её фирсановский адрес, но она не знает моего московского. Называю улицу, дом, подробно объясняю, как проехать.

- Хорошо.

«Хорошо». Чёрт побери, это не просто «хорошо», это здорово! И через час она возникает на пороге – такая же живая, светящаяся, как всегда. Меня снова будто обдувает волной восторженной немоты, сбивает с ног, но это добрая волна, она не причиняет никому вреда, только основательно проволакивает нас по квартире. Теперь, пока я не дозрею до очередной уборки, несколько дней дом будет выглядеть, как яхта после кораблекрушения – но мне на это, честно говоря, глубоко наплевать.

Наконец, мы устраиваемся в глубоком кресле, свесив ноги по разные стороны. Помещаемся мы в нём с трудом, но неудобств никто не замечает. Я не собираюсь никуда отпускать от себя Ромку дальше, чем на метр – если это будет зависеть от меня, то до момента тепловой смерти Вселенной. После того, как к тебе вернулась вторая часть тебя, непонятно как от тебя отделённая и все эти годы неизвестно где скитавшаяся, вдруг снова взять и оказаться одному – это было бы теперь выше моих сил. Странно было думать о том времени, когда придётся встать и выйти, например, за хлебом.

Мы сидим так, пока за окнами не начинает светать. Спать не хочется. Время понемногу возвращается в привычный ритм. На краю сознания появляются шумы, запахи, обрывочные мысли о каких-то посторонних предметах. Особенно явно проявляются запахи. Я вдруг понимаю, что ничего не ел со позавчерашнего дня, когда мы с Пухом наскоро заглотили на дежурстве по паре каких-то подозрительных хот-догов. Боже правый, это было почти двое суток назад!

- А вот пожевать бы сейчас чего-нибудь, - мечтательно заявляет Ромка, не успеваю я додумать фразу.

Ну вот. Я же говорил.

Я лихорадочно соображаю, что в доме имеется из хоть сколько-нибудь пригодного для употребления внутрь. По всему выходит, что не имеется ровным счётом ничего. Я с запоздалым раскаянием вспоминаю когдатошний студенческий зарок: пельмени в доме должны быть всегда! Год или два, кстати, я этот зарок неукоснительно соблюдал, но потом он как-то сошёл на нет. А как бы это сейчас пригодилось… Но не успеваю я отгоревать по неслучившимся пельменям, как хлопает входная дверь. Правильно, я же её за Ромкой так и не закрыл.

- Ага, - раздалось из прихожей. – Попались, голубчики.

Это снова был Пух. В одной руке у него, когда он вошёл в комнату, был Ромкин плащ, в другой – мои джинсы. Я смутно вспомнил, что это всё и многое другое мы оставили грудой в прихожей на полу. Какое-то время Пух обозревает нас, а мы – его.

- Я знал, что так и произойдёт, - наконец заявляет он и вешает плащ на доску для «дартса». Пристраивает туда же джинсы и ещё какие-то тряпки, попутно бурча под нос что-то про «бардак» и про «не терпелось». Наконец, покончив с одеждой, делает в адрес Ромки дурашливо-белогвардейский кивок и представляется: - Павел. Весь к вашим услугам.

- Сотрудник Сипухин Пэ Вэ! – радостно уточняет Ромка. – Который нарушает, преступает и всё такое прочее!

- И делает это, кстати говоря, с превеликим удовольствием, - подтверждает он и удаляется на кухню. – Для достаточно близких знакомых – просто Пух.

- Мы достаточно близко знакомы? – уточняет у меня Ромка, всем своим видом изображая сомнение. Впрочем, она просто дурачится.

- Думаю, уже да. – Я всё-таки не выдерживаю и кричу в направлении кухни: - А чего это ты там такое шуршащее с собой принёс?

- Труп молодого сибирского шуршуна. – Пух орудует на кухне, чем-то шелестит, звякает и через минуту появляется на пороге с двумя огромными бутербродами в руках. – Нате.

- М-м-м! – я благодарно впился в бутерброд. Ромку тоже долго уговаривать не пришлось. Всё-таки Пух – голова.

- Сипухин – это голова, - с трудом промычал я через минуту всё ещё набитым ртом. – Сипухин и Гинденбург – это две головы. Как ты догадался пожрать захватить?

- Тоже мне, бином Ньютона, - хмыкнул он.

Ещё через пять минут всё в мире окончательно встало на свои места. Во Вселенной впервые с Большого взрыва воцарилась наконец гармония, и поправлять или улучшать что-нибудь в существующем порядке вещей было решительно нечего. Я томно икнул.

- А теперь, - Пух всё это время оглядывал нас с ухмылкой, смысл которой я не мог уловить, - если ты считаешь, что можно, наконец, начать наслаждаться жизнью, то должен тебя сильно разочаровать. Только что произошёл твой медовый месяц – да, Максим Борисович, весь. Теперь ты незамедлительно выбираешься из кресла, и мы несёмся на очередной вызов неугомонного полковника Кирюткина. Не знаю, что он тут вообразил, - обратился он к Ромке, - что он богатый наследник, или тайный миллионер, или ещё что-нибудь, но свободного времени у него не так много, как он думает. У него, видите ли, есть начальство, рабочий график и должностные обязанности.

- У меня они тоже есть, - вздыхает Ромка. – А как хочется иногда о них забыть…

- Поэтому у тебя на сборы девяносто секунд, - резюмирует Пух уже снова в мой адрес, - и я жду тебя внизу. За простой такси, между прочим, платишь ты. Так что рекомендую не задерживаться.

- Да что там стряслось-то? – бурчу я, выбираясь из кресла. – Не могли без меня справиться?

- Ты же знаешь справедливость в понимании Кирюткина, -доносится уже из коридора. – Страдать должны все поровну!

Забегая вперёд, настрадаться мне пришлось на славу. Но никакие огорчения мира сегодня не могли меня расстроить. Чмокнув на прощание Ромку (на это ушло гораздо больше отведенных девяноста секунд) и показав ей, где висят ключи, я наскоро натянул джинсы, схватил в охапку куртку и на одной ноге ускакал за дверь. Шнурки пришлось завязывать уже по дороге

- Ты не мог что-нибудь придумать? – возмущённо спросил я у Пуха, пока мы ехали в такси. – Что я заболел, сломал ногу, что меня покусали бешеные пчёлы?

- Я и так тебя отмазывал, сколько мог, - возразил он. – И потом, когда я тебя утром на себе утаскивал из Оптики, у тебя на лице было такое выражение, будто десяток-другой бешеных пчёл тебе пойдёт только на пользу.

Спорить было трудно. Вчерашним утром к работе я был совершенно непригоден.

- Ладно, спасибо и за это, - пробурчал я неловко. – Что там у Кирюткина всё-таки стряслось в такую рань?

- Не знаю, он заранее не докладывает, - вздохнул Пух. – Вот приедем на место, там и увидим.

Глава 11

- Картина произошедшего совершенно ясна, - заявил Гоша.

Кирюткин поднял бровь, но спорить не стал:

- Продолжай, Хайдаров.

- Картина классическая, - повторил Гоша. – Аполлонов, Андрей Алексеевич, тридцать восемь лет, предприниматель. Владелец небольшого автосервиса на улице Электрозаводской. Вчера вечером отмечал с друзьями заключение крупного контракта с поставщиком автозапчастей. Собрались на квартире у одного из знакомых, основательно выпили. Во втором часу ночи начали расходиться по домам. Аполлонов ушёл первым, его никто не провожал – он жил на Обжоровке, никому не по пути. Машину не вызывал, шёл пешком. На Обжоровку дорога идёт в обход: вдоль путей и через железнодорожный мост. Аполлонов решил срезать и пошёл напрямик, через посадку и по путям до гаражного кооператива. Решение для него как знающего местность совершенно логичное, тут все так ходят. Камеры кооператива зафиксировали прохождение гражданина с нетрезвой походкой, периодически падающего на землю. Именно в это время на запасном пути номер три ветром оборвало контактный провод, каковой провод был обнаружен в ноль два сорок пять гражданином Мацегорой, тоже, кстати, срезавшим путь через посадку на Обжоровку. Рядом с проводом находилось не подававшее признаков жизни тело Аполлонова. Очевидно, в момент очередного пьяного падения он ухватился рукой за провод, - Гоша изобразил, - и готово. Поражение электротоком со множественными ожогами кожных покровов, прогноз неясен.

- Хорошо. Дальше.

- Дальше… - Гоша пошевелил пальцем в папке. – На месте успели побывать служащие ближайшего депо, комиссия Транснадзора и инспектор страховой компании. По общему мнению – хотя материалы комиссии будут готовы только дней через пять – вины железной дороги не усматривается. Вызванная на место бригада «скорой» никаких повреждений, кроме характерных следов электроудара, у Аполлонова не зафиксировала – небольшие ссадины и порезы вполне объясняются его предыдущими падениями, да ещё в пьяном виде. Кстати, по словам врачей, у Аполлонова даже имеются теоретические шансы выжить. Исходя из вышесказанного, сержант Сидорцев, проводивший дознание по статье 293 УК РФ «Халатность», в своём отчёте заключает, что имел место быть типичный несчастный случай. Материалы проверки сдать в архив, дела не возбуждать, всем надеяться на мастерство медиков и на счастливую звезду пострадавшего. В общем, всем всё понятно. – Гоша захлопнул папку. – Такова официальная версия этого в высшей степени странного и загадочного дела.

- Это почему же «странного и загадочного»?-поинтересовался Кирюткин. – Если всем всё понятно?

- А потому что если бы всё было так, как в отчёте написано, Иван Авдеич, то мы бы не мёрзли сейчас в такую рань всей Оптикой на этой чёртовой насыпи…

- Это точно, - согласился Авдеич и оглядел нас. Мы, весь наличный состав, сбились в нестройную кучку и, если можно так выразиться, хором дрожали. – Это правильно замечено. Случай перед нами и в самом деле слегка странноват. Всё в нём ясно и понятно, кроме одной небольшой детали. Да и ту мы, скорее всего, пропустили бы, если бы не выпал ночью этот замечательный ноябрьский снежок. – Полковник показал вокруг. – Я бы, конечно, ещё помучил вас задачками на сообразительность, но вижу, что в таком состоянии это будет бесполезной тратой времени. Поэтому переходим прямо к делу. Мы сейчас стоим на насыпи в том самом месте, где обнаружили гражданина Аполлонова. Провод уже обесточили и убрали, можете не бояться… Отсюда прекрасно просматривается тропинка вдоль насыпи до самого гаражного кооператива. И если кто-нибудь внимательный пройдётся взглядом вдоль этой тропинки, то обнаружит метрах в трёхстах от нас на земле большое серое пятно.

- Я, кажется, вижу, - первым отозвался Гоша, прищуренно вглядываясь в указанном направлении. – Овальное такое.

- Вот именно. Состоит оно из утреннего снежка, порядком перемешанного с землёй и травой. А теперь вопрос: с чего это снегу вздумалось так себя вести на такой локально взятой местности?

- Потому что там, - произнёс Гоша, ещё сильнее щурясь, -кто-то неслабо катался по земле, если я отсюда правильно вижу. Взрытые комья, полосы, следы обуви…

- И снова-таки браво, гражданин Хайдаров. Если вы подойдёте поближе, вы увидите – как это увидел я некоторое время назад – следы от пребывания там человека, одного или нескольких. И насколько я могу судить, в одиночку вытоптать пятно такого размера займёт добрых полчаса. Что несколько диссонирует с поведением человека, сонно и вяло бредущего к себе домой в лёгком подпитии.

- Так здесь дрались, что ли? – сообразил Мошкин.

- Вот именно, Владимир. Здесь яростно и упорно боролись за свою жизнь, в прямом смысле этого слова. Поэтому со списанием дела в архив мы пока погодим. Дружно все спускаемся с насыпи… спускаемся, Зубарин, а не сваливаемся… и занимаем места по бокам овального пятна. Разбиваемся на пары, делим его на квадраты… и чтоб через полчаса, ну максимум через час, здесь было всё просеяно до мелкой крошки. Всё! Любые монеты, клочки бумажек, нити одежды – что угодно, что могло бы принадлежать Аполлонову или его, м-м-м, так скажем, оппонентам. Поехали!

- Иван Авдеич!.. – попробовала взмолиться Алька, безнадёжно глядя на снежно-грязевое месиво.

- И без возражений мне, Краснопёрова. Время дорого. Не стоим, двигаемся! Пара, которая первой найдёт хоть что-нибудь, получит право отхлебнуть из моего термоса!

- А там что? – кисло спросил Пух. – Горячий чай или хотя бы что-то посущественнее?

- Вот станешь первым счастливчиком, Сипухин, тогда и сам попробуешь, и остальным расскажешь. Цигель, цигель! Шевелимся! Время идёт!

- Пока станешь этим счастливчиком, можно будет и ласты склеить, - пробормотал Пух, спускаясь с насыпи. – Чего этому Аполлонову дома не сиделось в такую погоду… Дома не мог забухать?

Насчёт «ластов» Пух оказался совершенно прав. Причём не в переносном смысле, а в самом что ни на есть прямом. «Ласты», то есть руки, почти моментально распухли, перестали гнуться, приобрели нежно-фиолетовый оттенок и постоянно примерзали то друг к другу, то к бесформенным земляным комьям. Комья сначала были просто очень холодными, потом начали жечься, как лава, но спустя полчаса все ощущения куда-то подевались, и руки загребали земляную кашу уже совершенно механически, как ковши экскаватора. При этом, как назло, нам совершенно ничего не попадалось. Кроме гаек и костыликов, этого добра тут было навалом.

Ещё через полчаса, когда мы стали медленно превращаться в мумии, первой повезло Ксюне.

- Ура-а! – она подняла над головой что-то мелкое и круглое, как горошина. – Нашла! Термос хочу! Иван Авдеич!

- Да, - оценил он, рассматривая находку, - мужская пуговица, ценная вещь. Молодец, Ведерникова! Заслуженно награждаешься переходным сосудом ёмкостью ноль семьдесят пять! И напарницу зови. Э, Ведерникова, стоп! А ты не мухлюешь мне тут? Это не твоя, случайно, пуговица?

- Иван Авдеич! – возмутилась Ксюня, демонстрируя джинсы со всех сторон. – Вы что! У меня всё на месте!

- Да я вижу, Ведерникова, что на месте. – вздохнул Кирюткин, вызвав приглушённое всхрюкивание в окрестных кустах. – Не вертись так, в гроб ты меня загонишь… Нате вот.

Кирюткин сунул колпачок с дымящейся жидкостью Ксюне, но та не смогла его сразу взять окоченевшими пальцами.

- Э-э, нет. Так дело не пойдёт. Я вижу, вы все тут задубели уже. Краснопёрова, у тебя тоже всё плохо? Понятно. Термос здесь не поможет. Марш быстро обе в «Пазик» греться! А с этими башибузуками сейчас тоже что-нибудь придумаем. -Кирюткин сложил руки лодочкой и крикнул: - Ну-ка, слушаем все сюда!

Раскиданные то здесь, то там по лужайке скрюченные фигуры слегка зашатались и пришли в единообразное движение. Со стороны это выглядело, будто стая зомби услышала где-то вдалеке скрип открывающейся двери.

- Что, молодёжь, не май-месяц на дворе? Начинаете мёрзнуть чуток?

Скрюченные фигуры затряслись в том смысле, что да, есть малость, гражданин начальник.

- Тогда слушай мою команду. Аккуратно оставляете свои квадраты… Аккуратно, я сказал, Хайдаров, не топчи мне там! Выбираетесь наверх, к семафору… Вот так. И – по насыпи, до будки обходчика и обратно, бегом-марш!!

- О-о-о-о!.. – по толпе прокатился обречённый стон.

- Не охай, Сипухин! Ты мне нужен свежий и пластичный. А тобой уже замковые ворота таранить можно. Много ты мне тут накопаешь. Слышали все? До будки и обратно, не филонить! Последний прибежавший убирает в Большом зале вне очереди. Раз-два, раз-два!

…Через полкилометра, когда я перестал думать, что сейчас умру и где взять воздуха, а даже вошёл во вкус и энергичнее заработал локтями, ко мне протолкался Гоша.

- Хорошая идея, - пропыхтел он. – Жаль только, во второй раз не сработает. Ну что ж, спасибо за Альку, хоть кто-то сейчас в тепле сидит.

Если бы можно было на бегу ещё сильнее покраснеть, я бы покраснел. Я был уверен, что никто не заметит моего короткого броска в направлении Ксюниного участка. А пуговицу к джемперу потом можно и новую пришить, всё равно они там разве что для красоты.

- Всегда пожалуйста, - пропыхтел я. – Идея идеей, но нужно реально для Кирюткина чего-нибудь найти, а то мы так до весны снег сквозь пальцы просеивать будем.

- До весны не будем, руки отвалятся, - утешил Гоша и отчалил в сторону. – Терпи, недолго осталось.

Обратно мы прибежали вполне бодрой стайкой кабанчиков. Чёртов Кирюткин и здесь оказался прав: организм успел размяться и разогреться, но не устать, и ещё час-другой на морозе казались задачей хотя и неприятной, но вполне выполнимой.

Часа, впрочем, и не понадобилось. Буквально сразу же с разницей в минуту мы нашли ещё одну пуговицу, на этот раз «честную» (правда, явно старую, всю в ржавчине и в плесени, и Кирюткин огорчённо сунул её в карман), а главное – свеженькую китайскую зажигалку, незаметно примостившуюся за старым позеленевшим пнём.

- Лежит на снегу, - демонстрировал Мошкин свою находку Кирюткину и всем нам, столпившимся вокруг. – А это значит – что?

- Что попала она сюда уже после снегопада, то есть сегодня рано утром, - ответил Кирюткин. – Молодец, Мошкин. И все остальные, хотя и бесполезные пожиратели пиццы, но тоже молодцы. Так, хватит поисков на сегодня! Вряд ли мы ещё что-то найдём, и так утоптали поляну, как стадо слонов. Все в автобус! Васильич, давай по газам – и в отдел! Можешь даже до Оптики протянуть, студенты сегодня заслужили. Выгрузишь их, как мешки картошки, прямо у входа. Так, Лосев и Сипухин, а вы куда? Останьтесь-ка вдвоём. У меня для вас ещё есть небольшое, но важное дело.

- А чего опять Лосев и Сипухин? – возмутился Пух. – Как что, так сразу мы? Мы что, меньше мёрзли, чем остальные?

- Ты гордиться должен, Павел Валентинович, что начальство тебе доверяет, - укорил Кирюткин, стоя на подножке «Пазика». - А ты возмущаешься. Вай-вай-вай, нехорошо… А задание моё будет такое. Съездите-ка в городской морг, отдайте Готвальду вот это, - он вручил мне пластиковый пакетик с моей собственной пуговицей, - и пусть проверит, не с одежды ли Аполлонова эта штучка. А лучше сами проверьте, от этого коновала хрен чего вовремя дождёшься, вечно некогда ему. Проверили – и вместе с пуговицей сразу обратно в отдел, на экспертизу. Понятно? Доступно?

- Иван Авдеич, а почему бы Готвальду попросту не позвонить? – кисло предложил я, прекрасно понимая, каким будет результат сличения моей пуговицы с одеждой Аполлонова. – Чего ездить зря… Он и по телефону нам прекрасно расскажет, какое у него там что.

- Максим, ты в морге когда-нибудь был? – спросил Кирюткин.

- Нет, - удивился я.

- А где он, знаешь?

- В больнице, где-то рядом с хирургией…

- Правильно. А в хирургии у нас что?

- Э-э-э… Операционная? – Кирюткин покачал головой. -Палаты? Больные?

- В хирургии у нас – радиомолчание. Тонкая японская аппаратура, томографы, шмомографы и прочее. Мобилы на входе отбирают и бросают в корзину. У всех, включая персонал. И куда ты ему звонить собираешься?

Я был так потрясён тем, что во втором десятилетии двадцать первого века человеку может быть некуда позвонить, что не нашёлся, что ответить. Пух, впрочем, оказался находчивее.

- А обычная проводная связь? Она-то радиопомех не создаёт. Остались же у них в корпусе какие-нибудь телефоны с советских времён?

- Ты недооцениваешь масштабы паранойи в умах руководства, Сипухин. Вкупе с масштабами технической неграмотности. Всё давно выкорчевано под корень, включая проводку к радиоточкам, заложенную со сталинских времён. Так что звонить Готвальду вы сможете разве что в колокол. Там, кстати, монастырь неподалёку.

Кирюткин нахмурился.

- Так, а что это у нас за беседы? «Может, то, а может, сё»… Указания начальства исполняем беспрекословно и мгновенно! Ну-ка, пулей в больницу, чтобы одна нога здесь, а другая там! У вас ещё, кстати, отчёт по Госплану недоделан. А у Лосева – так ещё и по делу Станишевской. Жду в отделе через час! Пу-лей!

И «Пазик» отъехал, оставив нас одних в луже подтаявшего снега.

- Тьфу, - расстроено ругнулся я вслед удаляющейся ни в чём не повинной колымаге. – Не было печали.

- Ты чего? – удивился Пух.

Я вкратце рассказал ему историю с пуговицей. Выходило, что тащиться в морг нам сейчас придётся совершенно впустую. Но и не тащиться было нельзя – тогда пришлось бы объяснять Кирюткину всю ситуацию и выслушивать в свой адрес много-много не очень лестных эпитетов.

- Ну, ты даёшь, - сказал Пух, дослушав. – Нафига ты её вообще бросал? Пуговицу эту?

- Альку было жалко, - признался я. – Она в паре с Ксюней мерзла. Надо было их обеих отогреть как-то.

- Жалко ему. Жалко у пчёлки знаешь, где? Джентльмен фигов. Вот и тащись теперь на другой конец города безо всякого толку, изображай бурную деятельность. – Пух скривился. - А других вариантов у нас нет. Полковник узнает – живьём съест.

- Что съест, то съест… Ладно, придётся навестить Готвальда, никуда не денешься. Может, оно и к лучшему – заодно узнаем, нет ли просветов по делу Патиракиса.

- Гениально, маэстро!

И мы дотопали до троллейбуса и поехали в морг.

Евгений Карлович Готвальд, главный патологоанатом Четвёртой клинической больницы, встретил нас ленивым полуоткрытием левого глаза. Секундным, не больше, что обычно означало у него крайнюю степень уныния. Кроме того, это означало также, что никаких других знаков внимания в ближайшее время от него не последует.

Туша эскулапа мирно покоилась на оцеллофаненной кушетке. Руки были скрещены на груди. «Хоть поджигайте», -читалось в скорбном взгляде, - «мне всё равно». Готвальд тяжело переживал очередную любовную неудачу.

- Это надолго, - шепнул Пух.

Мы тактично выждали трёхминутную паузу. Потом ещё одну. Никаких изменений не произошло. Можно было, конечно, подождать и посмотреть, насколько способен затянуться на практике готвальдовский траур. Но дело есть дело, где-то в райотделе в ожидании экспертизы рыл копытом землю Кирюткин, и проведение затяжных натурных испытаний в наши планы не входило.

- Евгений Карлович, - кашлянув, осторожно начал я, -пошептаться бы.

Никакой реакции.

- Там к вам Аполлонова утром привезли, током ударенного. Мы на месте происшествия пуговицу нашли. Сличить бы.

Никакой реакции.

- Дело стоит, вся Оптика на морозе мёрзнет, - подключился Пух. – Совсем озверел проклятый Авдеич. Без пуговицы не возвращаться, сказал.

Минута прошла в безмолвии. Наконец Готвальд разлепил губы:

- В реанимации ваша пуговица. Вместе с остальным Аполлоновым. Седьмой этаж, коридор налево. Ко мне-то вы чего пристали?

- Так мы думали, его сюда привезли, - удивился я. -Пятнадцать тысяч вольт всё-таки.

- Привезут ещё, - отозвался Готвальд снова после паузы. Надолго установилась тишина. Совершенно невозможно было понять, говорил он серьёзно или это был такой специфический юмор – «все там будем» и прочее в этом духе.

- Когда? – всё-таки уточнил я через несколько минут.

- Дней через пару, - последовал ответ. – Вы посидите тут, вам его на каталке прикатят, никуда ходить не надо будет.

- То есть шансов у него мало? – подхватил Пух слабенькую нить разговора.

- Шансов у нас всех мало, - замогильным голосом возвестил Готвальд, и снова настала тишина.

- Ты бы, Евгений Карлович, бросал хандрить, - сказал наконец Пух, присаживаясь на соседнюю кушетку. – Нам тут Кирюткин хорошую мысль подбросил, надо бы её обсудить с умным человеком, а ты в астрал уходишь. Брось, ей-богу. Не стоят они того. Новая найдётся, подумаешь, важность какая! Фигня вопрос.

За окном звякнул проезжающий трамвай.

- «Фигня вопрос»… - Готвальд ещё некоторое время лежал с закрытыми глазами, затем, наконец, заворочался и встал. Долго смотрел в окно. – Вы со своим Кирюткиным в гроб меня загоните, честное слово, - наконец пожаловался он. – Что ни день, то у них новая гениальная мысль. И каждый раз – ко мне. Какой глобальный катаклизм на этот раз у вас стрясся? И-э-эх… - Готвальд потянулся. - Дай-ка, Лосев, мне во-он ту бутыль. Осторожно только, она незавинчена.

- Тут у нас появилось такое соображение, - начал Пух, пока Готвальд в три приёма осушал диковинного вида бутылку. – А что, если этот самый Аполлонов не сам ухватился за провод, а ему, скажем так, помогли? Может такое быть?

- А я тут с какого боку? – удивился Готвальд. – Это вы с товарищем Кирюткиным мне должны рассказывать, может ли такое быть. Кто здесь занимается расследованием – я или вы? При каких обстоятельствах возвращался домой потерпевший, какие при этом происходили события…

- События – это дело пятое, - отмахнулся Пух. – События – это мы восстановим. А вот такой вопрос: может ли медицина установить, сам человек ухватился за провод или с чьей-то помощью? С принуждением, в смысле? Ну там, по площади ожога, по его расположению, ещё по каким-то признакам?

- Тот, кто его «принуждал», аккуратненько лежал бы с ним рядом, - буркнул Готвальд. – Ты что же думаешь, товарищ Сипухин, двадцать пять киловольт тебе - шутки, что ли?

- А может, этот «кто-то» был в прорезиненном плаще, -возразил Пух.

- Угу. И в прорезиненных перчатках, и в калошах, и на него каким-то чудом не падал мокрый токопроводящий снег. Нет, Паша. Теоретически это возможно, но на практике… Как можно заставить взрослого, относительно вменяемого человека ухватиться за силовой провод? Уговорить ты его не уговоришь, а если силой – очень большой риск попасть под удар самому. Нерационально. Гораздо проще его дубиной по башке огреть, и всех делов.

- Если дубиной – это сразу видно будет, - рассудил Пух. – Это уже на несчастный случай никак не спишешь. Не годится. А если так – тюкнуть легонько, чтобы только оглушить, а потом к проводу подтащить крючком каким-нибудь и отпустить? И вот тебе ни следов особых, ни лишних подозрений. Шёл человек по лесу, оступился, ухватился – и каюк. Никто не в ответе.

- Это, в общем, может быть, - задумчиво выпятил челюсть Готвальд. – Медицина не запрещает. Но я час назад спустился от вашего Аполлонова, меня хирург приглашал для консультации. И что-то я заметных гематом не припомню у него, таких, чтобы прямо сознание терять. Мелкие синяки и ссадины есть, и даже много, но именно что мелкие. Не танцует твоя версия пока что.

- Человека можно отправить в нокаут и без видимых следов, - упорствовал Пух. – Хороший поставленный удар в, скажем, солнечное сплетение… Болевой шок от, скажем, вывихнутой руки…

- Можно, - утомлённо согласился Готвальд. – Можно и без следов. Но от меня-то ты чего хочешь? Я патологоанатом, а не экстрасенс. Если следов нет – чем я могу помочь?

- Хороший человек всегда может помочь. Хотя бы и просто добрым словом. Вот поговорили вроде бы совсем чуть-чуть, а уже сколько всего в голове прояснилось. Теперь понятно, что нужно сделать и как. Прежде всего - осмотреть одежду Аполлонова на предмет видимых следов от каких-нибудь крюков или верёвок. Дырки, петли, затяжки… А ещё попросить хирурга всё-таки снова потщательнее обследовать тело. В смысле не мёртвое тело, а просто тело. Глядишь, что-то и обнаружится.

- Всё-таки считаешь, что он не сам за провод ухватился? – хмыкнул Готвальд. – Сложненько тебе будет это доказать, даже если и так.

- Ничего, и не такое доказывали, - заверил Пух. – Главное – что? Видеть цель!

- И не видеть препятствий, - кивнул Готвальд. – Ещё вопросы сегодня будут?

- Да, - спохватился я. – Мы же хотели про Патиракиса поговорить.

- А чего о нём говорить? Ничего нового по нему нет.

- Как ничего?

- Вот так – ничего. А что вы на меня так смотрите? Думали, мне тут каждый день мировые медицинские центры телеграммы шлют? «Лучшие учёные бьются над загадкой самовзрывающегося грека»? «Программа исследований продвинулась на шесть с половиной процентов»? Бросьте. Закрыли дело – и концы в воду, какие нафиг исследования, от них только начальству головная боль. Что не так, Лосев?

- Да нет, всё так, - сказал я после паузы. – Понимаю. Обидно просто немного. Такое дело, можно сказать… необычное. Загадочное даже. Тут бы копать и копать, а его бац – и прикрыли. Не по фэн-шую как-то.

- «Не по фэн-шую», нахватался сленга от школьников, -хмыкнул Готвальд. – Вот выбьешься сам в начальство, когда тебя за каждое нераскрытое дело будут жучить, что твою Сашу Грэй, тогда и посмотрим, до фэн-шуя ли тебе будет. Ишь, быстрый какой…

- Макс всё переживает, что гипотезу свою гениальную не может проверить, - подколол Пух. – Тут бы он сразу всех злодеев нашёл и повязал, горотделу только и осталось бы, что кителя под планки готовить, а карманы под премии.

- Что за гипотеза? – уточнил Готвальд.

- Да так… - неохотно сказал я.

- Давай-давай, не скромничай! Дело, можно сказать, полностью раскрыто уже. У следствия в руках такие мощные козыри, что осталось только ордер на арест правильно заполнить!

- Хорош, не зубоскаль, - остановил его Готвальд. – Разошёлся. Так что, Макс, у тебя какая-то своя версия есть насчёт этого киселя?

- Не то, чтобы совсем уж версия… Так, маленькая зацепка, непонятно толком даже, как её проверять. Не зацепка, а просто заноза в памяти, одним словом.

- Ну, так расскажи про свою занозу. Три головы – не одна голова, проговоришь всё вслух – и самому со стороны яснее взглянется, и мы, может, чего-нибудь посоветуем.

- Да я пытался уже… посоветоваться, - буркнул я, покосившись на Пуха. Но Готвальд всё-таки был не Пух, он лишний раз ёрничать не станет. Рассказать, что ли?

- Понимаешь, Евгений Карлыч, - начал я, примостившись на подоконник. – Может, конечно, мне всё это и привиделось. Но! Когда мы осматривали квартиру Патиракиса, у него на столе лежала большая чёрная тетрадь с записями. Астроном туда что-то записывал – долго, несколько лет, судя по её толщине. Когда мы уходили, я случайно взглянул на последнюю страницу в этой тетради. И – опять же случайно -запомнил последнюю запись. Потом тетрадь куда-то девалась, но это неважно. Когда мы через несколько дней приехали на квартиру Зибулии – или Зибулия? Чёрт, всё время забываю, склоняются грузинские фамилии или нет… В общем, мне удалось заглянуть к нему в компьютер. Помните, Зибулию разорвало точно таким же способом? Так вот, в компьютере у него была эта же фраза. И именно на ней записи точно так же обрывались.

- Ух ты, - задумчиво сказал Готвальд. – А может, совпадение?

- Вот и Пашка так говорит, - с,казал я с отвращением. – А я голову готов заложить, что это не совпадение ни разу. И мало того! Тетрадь астронома куда-то задевалась – это ладно. С этим тарарамом не установишь уже, куда, зачем и почему. Но записи в зибулиевском компьютере! Мы когда уходили, на экране что-то открылось, типа консоли удалённого доступа, и курсорчик всю фразу стёр подчистую! Это тоже совпадение, да?

- А чего ж ты мне об этом не рассказывал? – удивился Пух.

- А ты бы мне поверил? Я тебя еле уговорил на экран взглянуть, ты всё рвался, как бешеный слон, отпечатки с кабинета снимать. Толку теперь от твоих отпечатков.

- Интересно, - сказал Готвальд. – А фразу эту ты запомнил?

- Ещё бы.

- И что за фраза?

Я посмотрел на Готвальда – он стоял, опёршись на стол, голова спокойно полунаклонена вперёд, как бывает, когда внимательно слушают, синий отсвет от незавинченной горелки тихонько прыгал по тёмной небритой щеке, - и произнёс:

- «В ноябре две тысячи двести двадцатого года…»

Всё померкло.

Следующие пять секунд для меня превратились в одну сплошную липкую массу, которую сначала спрессовали в брикет жвачки, а потом растянули на невообразимо длинное расстояние.

Вот как это бывает.

Звенящее стекло.

Толчки чего-то липкого и горячего в лицо, в шею, в руки.

Мгновенная волна онемения по всему телу.

Глухие удары по затылку, плечам, потом под колени – это я последовательно сшибал собой сначала хлипкую межкомнатную перегородку, потом неудачно стоявшую посреди соседнего помещения табуретку.

Наверное, так чувствует себя человек, у которого в руках разорвалась граната. Или даже мина.

Правда, люди, имевшие дело с миной, вряд ли когда-нибудь об этом расскажут. Но мы с Пухом всё ещё были живы и даже относительно целы. Потому что взорвалась всё-таки не граната.

Евгений Карлович Готвальд.

Так секунду назад назывался тот слой красной дряни, который покрывал сейчас с ног до головы нас и остальную обстановку кабинета.

В ушах отдавалось эхо какого-то грохота или звона – странно, потому что сейчас вокруг стояла невероятная, могильная тишина.

Я, пошатываясь, встал и подошёл к проделанному мной проёму в стене. С другой стороны кабинета поднимался с коленей Пух. Мы остолбенело смотрели на всё это. Секунду, другую, десять секунд. Тридцать. Остолбенение не проходило. Наконец где-то бахнула, завизжав, дверь.

Пух разлепил губы и сказал одно только слово:

- Бежим.

И мы побежали. Ох, как мы побежали! Мы рванули, как стая гончих в финальном забеге. Весь немаленький коридор нулевого этажа мы промчали, по-моему, секунды за три. За поворотом был ещё один коридорчик, в конце которого светил прямоугольным пятном выход во двор. Уже в его середине я вдруг дёрнул Пуха за руку:

- Стой!

- Чего? – он рванулся. – Быстрее давай!

- Да стой ты!

Я затормозил у окна, повернул Пуха лицом к свету, сунул ему под нос свой рукав:

- Видишь?

Пух присмотрелся и покачал головой. Рукав был весь тёмным. На нём была кровь и ещё какие-то ошмётки.

- Твою мать… Я тоже такой?

- Со спины – весь. Тормозим. Нельзя нам в таком виде во двор.

- Тогда – сюда. – Мгновенно сориентировавшись, Пух распахнул какую-то дверцу в боковой стене. Вовремя, потому что в конце коридора уже загрохотало дробное эхо чьих-то шагов и послышались голоса.

За дверцей оказался самый банальный больничный туалет. Туалет нам был без надобности. Зато за отдельной невысокой стеночкой обнаружилось странное сооружение: наглухо вмурованный в пол широкий поддон из пожелтевшей эмали. Я смутно вспомнил, что такие же штуки видел в детстве в поликлинике. Кажется, это называлось «помывочная кювета». Не говоря ни слова, мы с Пухом взгромоздились в эту кювету и отвернули оба крана.

Вода была холодная. Просто адски холодная. Но для меня впервые в жизни это не имело никакого значения.

Вертясь под противными скользкими струями, мы торопливо срывали с себя одежду. Отмыть от красной дряни мою куртку, равно как и Пухово пальто, даже приблизительно не представлялось возможным. Поэтому мы просто швырнули их на пол и занялись остальным. Нужно было хотя бы минимально очистить рубашки – на их светлом фоне пятна смотрелись особенно отчётливо. Струи били в уши, в нос, в глаза, вымывая кровь из волос, пуская розовые разводы за воротник и в рукава, но мы не чувствовали холода. Какое там! Нас колотило так, что я два раза чуть не выронил лейку душа.

Наконец стекающая по ботинкам вода перестала выделяться тёмным на фоне поддона, и я завернул кран.

Журча, как целый ливнесток апрельских сосулек, Пух первым выбрался из поддона. Содрал с окна занавеску. Увязал в один узел брошенные на пол куртку и пальто:

- Не до сантиментов. Вернём как-нибудь. Может быть.

И мы осторожно выдвинулись в коридор, а оттуда на улицу.

В больничном дворе было спокойно и пусто. Лишь где-то вдали, у хозяйственного блока, рабочие чинили развороченную теплоцентраль. Никому не было дела до двух странных личностей, выбирающихся скованной походкой по пандусу от дверей нулевого этажа наверх, к проезжей части. Походкой на территории больницы никого не удивишь, а прилипшую к телу одежду различил бы, наверное, разве что очень внимательный следопыт.

Машину мы остановили, не выбирая, первую попавшуюся. Просто встали перед ней, растянув руки. Из-за руля на нас квадратными глазами смотрел веснушчатый парень чуть помладше нас. На крыше машины значились шашечки – такси, значит. Ну что ж, такси-то нам и нужно.

- Улица Гоголя и пулей, - коротко приказал Пух, вваливаясь на переднее сиденье. Я с узлом в обнимку поместился на заднем. Глядя на узел, парень сглотнул, но благоразумно не стал ничего спрашивать, и мы рванули с места, что твой «Лотус».

За несколько минут, что мы вертелись дворами по дороге к Оптике (не уверен, но, по-моему, парень установил на этой дистанции внутрифирсановский олимпийский рекорд!), я умудрился нащупать в стянутой узлом куртке свой бумажник и даже достать его, не особо замаравшись. Протянул парню две бумажки:

- Это за довоз. А это, - добавил к бумажкам ещё одну, - на мойку заедешь, почистишь салон. Я тут мог напачкать немного, протри, пока свежее.

Парень, замирая, взял деньги. Теперь-то мне смешно, когда я вспоминаю эту сцену, но тогда на месте парня мне было бы, пожалуй, не до смеха. Вредная у них всё-таки работа. Нервная.

Мы вышли из машины прямо у Оптики. Таксист рванул с места раньше, чем за мной успела захлопнуться дверца, и с рычанием скрылся за поворотом. Дымная полоса ещё долго висела в неподвижном вечернем воздухе.

- Неплохо он дёрнул, - хмыкнул Пух. – Небось ещё месяц в этом районе показываться не будет.

- Как бы он не стукнул сейчас куда следует, - задумался я. – Мы ещё до дверей дойти не успеем, как ориентировку объявят.

- Объявят и объявят, это уж как повезёт. Что теперь гадать? Действовать будем согласно обстоятельствам. Пошли, надо сейчас мимо наших как-то проскочить.

Показав Мошкину на входе язык и сунув ему для отвлечения внимания свежий «Спорт-экспресс», мы быстренько проскользнули в общий зал. Нам повезло - сейчас там почти никого не было. Человека четыре у дальней стены разбирали какую-то хрень да Алька сидела за компом, как всегда, полностью увлечённая происходящим на экране.

Пряча пакеты за спиной, мы прошли через зал в кладовку с разными швабрами и тряпками. Там после сентябрьского «дождевого прихода» Ромки мы держали по комплекту чистой сухой одежды. Так, на всякий идиотский случай.

- Видишь, - сказал я, энергично переодеваясь. – Ты бурчал, а она и пригодилась. – «Снаряд», «в одну воронку»…

- Честное слово, лучше бы не пригождалась, - глухо сказал Пух.

Я на секунду замер.

- Это да, - сказал я наконец, глядя на упакованный в занавеску узел. На его боках уже начали проступать тёмные клейкие пятна. Я сглотнул. – Но тут уж случилось, как случилось. Не наша вина.

Пух ничего не ответил. Поминутно выглядывая в коридор, мы наконец привели себя в божеский вид. Затем прокрались на свои места и обессиленно выдохнули – наконец можно было расслабиться. Но Пух продолжал выглядеть мрачнее грозовой тучи. Вздохнул раз, другой, потом третий.

- Не забивай голову, - примирительно сказал я. – Мне тоже очень печально, но помочь мы тут ничем не могли.

- Я не этим сейчас забиваю голову, - всё так же глухо ответил Пух. – Готвальду помочь нельзя, это ясно. А вот кто поможет нам?

- В каком смысле «нам»?

- В самом прямом. Ты хоть понимаешь, в каком положении мы оказались?

- А что с нашим положением не так? – удивился я. – Ну, вымокли немного, ну, замёрзли. Не повод для паники.

- О господи, - покачал Пух головой. – При чём тут «вымокли»? Это меня сейчас волнует меньше всего. Посмотри на произошедшее с точки зрения стороннего наблюдателя. Утром на работу приходит Евгений Готвальд. Он бодр и весел, не проявляет никаких признаков болезни или суицидальных настроений. В середине дня Готвальд заходит к себе в лабораторию, после чего туда же заявляются двое подозрительных субчиков. Через полчаса субчики выскакивают из лаборатории как ошпаренные. А вместо Евгения Готвальда в кабинете обнаруживаются две корзины мелких ошмётков, весело разбросанных по стенам. Какие у тебя сложатся выводы, Максим Борисович, при знакомстве с данной диспозицией?

Я будто с разгону налетел на дверной косяк.

- Но ведь всё же было не так!

- Угу. Бабушке своей расскажешь. Когда она тебе передачку принесёт, года через три. И то как премию за примерное поведение. О том, что это было не так, Макс, на этой планете знают два человека: ты да я, больше никого. И если бы я не видел собственными глазами, что да как там происходило, скажу тебе честно: я бы не поверил ни одному своему слову.

Меня охватила лёгкая слабость. Я нашарил край кресла и присел на него.

- Но нам-то это зачем? Какие у нас могут быть мотивы?

- Это уже дело десятое. Зачем забивать голову мотивами, если есть два человека, кроме которых, в лабораторию никто не заходил? Бери их тёпленькими.

- Наше дело дрянь, - пробормотал я совсем уже упавшим голосом.

- Не то слово. Наше дело настолько дрянь, что я уже всерьёз подумываю, а не взять ли мне прямо сейчас с вешалки чьё-нибудь пальто и не раствориться ли в свежем вечернем воздухе. Я буду скучать по нашей банде… но свобода как-то дороже. Материализуюсь где-нибудь на Алтае, буду сторожить, или грибы собирать, или чинить потихоньку разную автомобильную ерунду…

Пух невидящим взглядом посмотрел в немытое коридорное окно. Вздохнул.

- …Но потом я понимаю, что всё это совершенно бессмысленно. Нас так плотно взяли за помидоры тогда, при организации Оптики, что ежу стало понятно: никуда и ни у кого сбежать в наше время уже не получится. Если система хочет найти человека, она его найдёт. Бегать можно было десять, пусть пять лет назад. Но сейчас… - Пух пожал плечами. – Камеры, базы данных и прочая фигня. Даже дёргаться не стоит.

- Блин, там же у Готвальда тоже наверняка повсюду камеры были, - ужаснулся я.

- Вот как раз там их нет, - покачал головой Пух. – Забыл, что Кирюткин рассказывал? Тотальная электронная паранойя. Ни камер, ни телефонов, ни магнитных замков, ни даже электрокофеварок. Всё, что сложнее лампочки, выкорчевано беспощадной рукой. И в этом, Макс, наша единственная надежда.

- Думаешь, нас не засняли там внутри?

- Практически уверен. А иначе нам сразу труба.

- Что ж, будем надеяться на лучшее. В кои-то веки балбесы, не верящие в технический прогресс, могут принести хоть какую-то пользу. Но это означает, что по делу Патиракиса мы будем изображать глухонемых идиотов?

- Именно так. Выражаясь блатным языком, сядем в глухую несознанку. Не были, не слышали, не видели. Пуговицу показали, как было велено, а дальше не наше дело. Вернулись в Оптику, сидим вот, клепаем отчёты. В этом примерно духе.

- Опасно, - протянул я. – С Кирюткиным в такие игры играть – хуже, чем дёргать тигра за хвост. Можем, конечно, попробовать, раз ничего другого нам не остаётся… Только тогда смотри, Пашка, играй как следует. Не проколись на какой-нибудь мелочи.

- На мелочи? – Пух вздохнул. – Да у меня сейчас руки трясутся, старик Паркинсон бы позавидовал. Видно за километр. А ты – «мелочи»… Ладно, быть посему. Бог не выдаст, свинья не съест. Пошли в зал, нужно изображать бурную деятельность, когда по наши души прискачет этот… нехороший человек.

«Нехороший человек» прискакал очень быстро. Не прошло и получаса, как в дверь влетел Кирюткин и с ходу направился к нам. От его вида вся Оптика притихла.

- Вы у Готвальда были? – спросил Кирюткин отрывисто, останавливаясь перед нами.

- Были, - удивлённо сказал Пух. – Два часа назад, вы же сами просили съездить. Вот, только что вернулись.

- Пуговицу, кстати, он не опознал, - ввернул я совершенно чистосердечно.

- Бог с ней, с пуговицей. Готвальда только что нашли. В том же виде, что и Патиракиса. У себя в кабинете.

- Не может быть! – сказал я.

- Может, может. Собирайтесь быстренько – и на осмотр тела. Может статься, вы его последние живым видели.

- Вот это да, - пробормотал Пух, выбираясь из-за стола. – Я же только что с ним рядом стоял, разговаривал…

Пока мы собирались, полковник постоянно буравил нас взглядом. Я по мере сил старался изображать естественность движений.

- А что, - невинно поинтересовался я, когда мы уже были в дверях, - подозреваемые есть какие-нибудь? Кто-то что-то слышал, кто-то что-то знает?

Мне показалось – или перед ответом полковник сделал крохотную паузу?

- Да видели там двоих, - сказал он неохотно. – Болтались у служебного выхода примерно в подходящее время. Медсестра из инфекционки своих кошек выгуливала неподалёку, она их и приметила. Здоровые, говорит, такие, набыченные… В одних рубашках щеголяли на морозе, видно, машина их где-то ждала. Для опознания маловато, но, может, вспомнит, если увидит.

У меня внутри всё оборвалось. Я-то заметил, как Кирюткин якобы случайным взглядом пробежался по нашей одежде. Хорошо, что я был теперь в пиджаке на футболку, а Пух – в толстом вязаном свитере.

- А где это ваши куртки? - поинтересовался он минутой позже. – Не замёрзнете?

- Так мы же быстро, - пожал плечами Пух. – Замёрзнуть не успеем. Одна нога здесь, другая снова в Оптике. Нам ещё отчёты доделывать, вы же сами сказали.

- Ясно. – Полковник вроде бы переключил внимание на дорожную обстановку. Я обессилено перевёл дух.

«Здоровые», значит. «Набыченные». Побегала бы эта медсестра в мокрой рубашке по ноябрьскому ветру, ещё бы не так набычилась. Что ж, и на этом спасибо госпоже Фортуне. Пух-то ещё ладно, но меня за «здорового» можно принять только очень условно.

Следующие два часа я был как будто погружён в медленный дурной сон. Все вокруг суетились, делали какие-то замеры, собирали образцы, обращались друг к другу с разными вопросами. Я чисто механически во всём этом участвовал, но голову занимала только одна мысль. Что же здесь всё-таки произошло? Теперь, когда пульс не нёсся бешеными скачками, можно было спокойно осмотреться и наконец попытаться понять – каким образом человека можно разорвать на мелкие кусочки? Как это выглядит, мы уже поняли. Но в чём причина? Я осматривался снова и снова, но понимания не приходило. Не было никаких дыр в стенах, которые могли быть пробиты каким-нибудь оружием. Не было следов газа, пороха или чего-то другого хоть сколько-нибудь взрывчатого. Не было следов повреждений вообще. Это всё было знакомо нам и по предыдущим случаям, но теперь картина выглядела особенно тупиковой. Готвальда-то мы видели до последней секунды – совершенно невозможно было представить себе, чтобы в метре от нас, на глазах у двух трезвых взрослых людей можно было как-то незаметно выхватить гранату, или разбить колбу с реактивом, или произвести любое другое действие, которое могло вызвать такой разрушительный эффект. Абсолютно наоборот: он стоял неподвижно, наклонив голову, и раздумывал над фразой, которую я произнёс…

Вот оно.

У меня гулко бухнуло внутри. Снова фраза. Всё дело во фразе, всё-таки в ней одной, и ни в чём другом.

Даже не пытаясь развивать мысль дальше, настолько я был в ней уверен, я отыскал Пуха. Он стоял посреди людской толчеи, потрясённо водя по стенам остановившимся взглядом. Наверное, я выгляжу так же… Его фигура напомнила мне недавний документальный фильм о Лувре, где автор использовал старый, но проверенный трюк: снял статую Давида неподвижной камерой в течение суток, а затем пустил запись с удесятерённой скоростью. Получился интересный эффект: туристы, охранники, экскурсоводы и прочая людская мелюзга слились в один нечёткий фон, а гениальное творение Микеланджело на этом фоне неторопливо плыло в вечность. Мерное движение полос оконного света лишь придавало этой неторопливости глубину. Пух, конечно, по комплекции походил не на Давида, а скорее на его исторического оппонента, но впечатление было очень похожим. Я подавил желание окликнуть его и немедленно поделиться своей догадкой: это могло стать роковой ошибкой, и я начинал догадываться, насколько роковой.

Наконец всё закончилось. Кирюткин, бурча что-то себе под нос, отвёз нас обратно в Оптику, постоял ещё немного над душой, пока мы не доделали обещанные отчёты, и вместе с ними испарился. Я наконец облегчённо выдохнул, снял пиджак и только тогда ощутил, как под ним взмокла спина.

Глава 12

Рабочий день кое-как дополз до конца. Гоша, Алька и почти все остальные шумной компанией отправились на электричку. В Оптике осталась пара особо упоротых трудоголиков и дежурный Селезень. Ну, и мы с Пухом.

Селезень притушил в отделе свет. Воровато оглядываясь, я подошёл к Пашкиному столу.

- Пойдём, потолкуем.

- Куда?

- Да хоть куда. Разницы никакой. Давай в кафешку через дорогу?

- Не-е, стрёмно. Сейчас вечер, там людно будет, не пообщаешься.

- Тогда куда? Здесь не вариант, сам понимаешь.

- Понимаю. М-да, не по улицам же ходить, как пара влюблённых.

Я задумался.

– А кстати, почему бы и не здесь? Только не в зале, конечно. Найдём себе уголок поукромнее на верхних этажах, там всё равно никого нет. Кроме пауков.

- Это мысль, - согласился Пух. Обернулся к дежурному: -Селезень! Эй, Робокряк!

- Чего? – Генка Селезнёв поднял голову от планшета.

- Мы с Лосевым на четвёртый этаж поднимемся… за одной полезной вещью. А ты, если мы через два часа не вернёмся, дуй в свисток и вызывай авральную команду! Ясно?

- На четвёртый этаж? Вас там пожрёт Ктулху. – Селезнёв зевнул, зябко поёжился. –Я и на второй-то недавно зайти не смог, столько паутины понаплетено. А вы – на четвёртый. Зря вы это.

- Ничего, справимся, - заверил Пух. Обернулся ко мне: -Пошли.

На четвёртом этаже было сухо, темно и очень тихо. Мимо смутных громадин каких-то контейнеров и ящиков мы пробрались в самый дальний закоулок, где нас точно никто не мог услышать. Только прислонившись к окну, можно было расслышать, как где-то вдалеке пересвистываются маневровые тепловозы. Паутины тут в самом деле было по колено.

Пух устроился на каком-то ящике.

- У нас большие проблемы, Максим Борисыч, - без предисловий начал он.

- Да, - сказал я. – Поэтому, во-первых, закрой рот.

- Что? – Пух так удивился, что, по-моему, чуть не упал со своего ящика.

- Я не шучу. Закрой рот, можешь даже буквально руками. Молчи. Не произноси ни звука, даже если тебе очень захочется. Прямо с этого момента. Потом я тебе объясню, в чём дело, но пока что просто молчи. О`кей?

По лицу Паши было видно, что вот как раз сейчас ему очень захотелось сказать несколько слов. Но он пересилил себя и только медленно кивнул.

- Отлично. Значит, так… Главное из того, что мы узнали за последние дни. В Москве и окрестностях произошли две… уже три… скажем так, минимум три странных одинаковых смерти. Поскольку последнюю из них мы видели своими глазами, логично предположить, что остальные две проистекали так же. Человека просто разрывает на клочки, мгновенно и беспричинно. Насколько мы можем судить, внятных медицинских объяснений данному явлению пока не найдено. Это – факт номер один.

Пух не сводил с меня выпученных глаз.

- Факт номер два. Каждой из этих смертей по странному совпадению, а может, и не по совпадению предшествовала некая фраза. Готвальд услышал её от меня, Патиракис самолично записал в тетради, что вытекает из сходства почерка, а Зибулия, скорее всего, так же самолично напечатал в текстовом редакторе. Это было последним, что успели сделать в жизни данные личности. Поэтому, - повернулся я к Паше, -чтобы не пополнить их печальные ряды, у меня есть предложение. Никогда, ни под каким видом не произносить эту фразу, по возможности даже её частей. Знаю, что ты скажешь: это тупость и антинаучный шаманизм. А я тебе на это скажу: мне пофиг. У меня пример Готвальда перед глазами, и покрывать собой стены нашей Оптики я не хочу. Поэтому, пока мы не установили связь фразы и… - я неопределённо подвигал пальцами - …происходящего, на её использование налагается решительное табу. Договорились?

Пух осторожно кивнул.

- Обозначим её как «эта фраза», или «фраза с датой», или ещё как-нибудь.

Пух снова в утвердительном смысле потряс головой.

- Вот теперь можем начинать обсуждать.

- А чего тут обсуждать. – Пух осторожно подвигал челюстью, коснулся шеи рукой, как будто молчал несколько месяцев, а не две минуты. – Что-то происходит. Мне ещё вчера было бы смешно от слов про какое-то там бесследное дистанционное оружие. А сегодня не смешно. Сегодня человека разносит в клочья на моих глазах, и причин для этого я не вижу никаких. Пока мы всей Оптикой азартно ловим домушников и безбилетников, за нашими спинами в мире происходит что-то очень серьёзное. Да что там – в нашем городе происходит. Три случая – это уже не никак спишешь на совпадение.

- Тогда вопросы. Что это вообще за фраза? Откуда она взялась, что она означает? Почему трое не связанных между собой людей решили произнести именно её? Что с ними произошло после её произнесения? Поскольку это «что-то» они с собой сделали явно не сами, по крайней мере в случае с Готвальдом – кем или чем это было вызвано? Как это «кто-то или что-то» узнавал, что момент, собственно говоря, настал?

- Узнать момент как раз технически не проблема, - сказал Пух. – Существуют прослушки, всякие там «жучки», есть, в конце концов, хитрые приложения для телефона. Которые, кстати говоря, могут работать круглосуточно и совершенно незаметно.

- Есть маленький нюанс, - возразил я. – Телефона у Готвальда в этот момент не было. Персонал сдаёт все излучающие устройства утром на входе, ты же сам говорил.

- Да, но при нас-то телефоны были, - задумчиво сказал Пух.

- То есть они слушают ещё и нас?

- А кто им запретит? Типа это «ай-яй-яй, нехорошо»? Для тех, кто взрывает людей, это так себе аргумент.

Наступило молчание.

- У нас куча вопросов и ни одного ответа, - пробормотал я.

- Эх, ну почему я не догадался тогда переснять астрономову тетрадь, - кисло сказал Пух.

- Это да. Но тут уж поздно стучать лысиной по паркету. Тетрадь, где бы она ни была, для нас сейчас недоступна.

Мы помолчали, глядя на обступившие нас тёмные ящичные громады. Мысли потекли сами по себе, и в каком-то невесёлом направлении. Если уж говорить честно, «недоступными» для нас сейчас были все места, где мы могли поживиться хоть какой-то информацией. Квартира Зибулии опечатана, и посерьёзнее астрономовской. С московской полицией в игры играть не стоит. Кабинет Готвальда тоже закрыт, и кроме того, в больнице всегда полно народу. Всё, что у нас есть – снимки кабинета Патиракиса дрянного качества… в смысле, снимки дрянного качества, а не кабинет… и пара его же блокнотов в спецхране у Кирюткина. Отсюда слишком много данных не вытащишь. А вытащить их нужно было позарез.

- У меня родилась мысль, - сказал Пух, не открывая глаз. Он удобно расположился на приземистом ящике, опёршись на второй, повыше. – Есть место, где мы ещё не искали. И. где, тем не менее, может содержаться нужная нам информация.

- И где же это место? – недоверчиво спросил я.

- Дома у Патиракиса. Помнишь компьютер у него на столе?

- В компьютер мы сунулись первым делом, - напомнил я. – Там пароль стоит, если ты забыл.

- А вот на это у меня родилась вторая мысль. Не дальше, как пару дней назад Алька вернулась с семинара по криптоанализу. И хвасталась, что там ей запилили на планшет замечательную программу. Которая мало того, что умеет шустро перебирать пароли… так она ещё и предсказывает их на основе личности субъекта. То есть скармливаешь ей, к примеру, «Кристина, 13 лет, волосы рыжие, интересы – биология, любимый поэт – Есенин», и она тебе выдаёт: «для данного субъекта вероятным будет пароль вида romashechka_123, капс – маловероятен, использование юникод-символов – крайне маловероятно, время подбора пароля с заданной вероятностью в 0,99 – 126 секунд, начать подбор?» И ты знаешь, работает.

- Что-то как-то примитивно звучит, - скептически заметил я.

- Это в моём изложении примитивно. А вот когда Алька в зале её демонстрировала… вокруг неё десяток человек прыгал, чтоб на себе программу потестировать, а потом все как один с квадратными глазами побежали пароли менять. А у нас, ты знаешь, народ стреляный, «12345» на доступ к машине ставить не будут. И вот тогда родилась у меня мысль…

Пух потянулся на коробке, заговорщически взглянул на меня.

- Вот с этой бы программой – да наведаться в гости к Патиракису, а?

Я поскрёб затылок.

- Оно бы неплохо. Но есть целых два «но». Во-первых, квартира опечатана.

- Подумаешь, - фыркнул Пух. – Мы туда уже как к себе домой ходим.

- А во-вторых, мы договаривались никого из посторонних сюда не впутывать. А тем более наших. А тем более Альку.

- Да мы просто попросим копию программы, делов-то.

- А если она вся из себя номерная и лицензионная, и на чужой девайс вставать откажется?

- Тогда одолжим планшет целиком на полчасика.

- Паша, - я покачал головой, - это я и называю словом «впутывать». Алька будет знать, что двоим её коллегам внезапно понадобилась профессиональная программа для подбора паролей; знать, в каком временном отрезке она им понадобилась; это я уж не говорю про возможность логирования со стороны самой программы – где, когда и как её применяли. Мы влипнем по уши. Если ты хочешь знать моё мнение, то я резко против.

- Макс, ты, конечно, в целом прав, - сказал Пух, - и даже, прямо скажем, прав стопроцентно, но есть один маленький нюанс. Мы с тобой стали свидетелями странной смерти. И рано или поздно колёсики нашей Фемиды прикатятся к выяснению обстоятельств этой смерти. Скрывать тот факт, что последние свои два часа Готвальд провёл вместе с нами, будет глупо. Это выяснится миллионом способов. И в этом месте у нашего самого гуманного в мире суда возникнет дилемма. Или решить, что «подсудимые Лосев и Сипухин в течение этих двух часов на почве внезапно развившихся неприязненных отношений занимались разделыванием трупа гражданина Готвальда в особо циничной и садистской манере»… что, в общем, прискорбно, но иногда вполне себе случается в этом бренном мире… или признать, что бывают на свете самопроизвольно взрывающиеся патологоанатомы. Признать, заметь, на основе утверждений людей, у которых руки в буквальном смысле по локоть в крови и которые с места происшествия трусливо сбежали… - Пух дал мне оформить в мозгу обрисованную картину и спросил: - У тебя есть сомнения, какую сторону примет обычный среднестатистический районный судья?

- Нам ###дец, - чистосердечно сказал я.

- Вот именно. Поэтому… Мне тоже очень сцыкотно ломиться в опечатанную полицией квартиру. Не думай, что я такой уж прям бесстрашный-бессмертный супергерой. Но альтернатива мне нравится ещё меньше. Или мы доводим это дело до конца – или оно доводит нас.

- Убедил, - сказал я. – К астроному всё-таки придётся лезть. Но тогда получается, что программа вроде Алькиной очень бы нам пригодилась.

- А я тебе про что? Не дрейфь, - Пух поднялся с ящика. – Всё уже схвачено и продумано. Встречаемся завтра… вернее, уже сегодня… в общем, следующей ночью в ноль часов у дома Патиракиса.

Сообщать какие-либо подробности он отказался. Мне осталось надеяться, что за следующие сутки он не натворит глупостей и наш план сработает как надо.

Знать бы ещё, как это – «как надо»…

Ровно через двадцать четыре часа по адресу «Мещёрская, 3» из дождя материализовались две смутные тени. Холодно было ужасно. Шагая через полгорода, я продрог до костей (ни попутку, ни тем более такси ловить было нельзя – лишний свидетель), и поэтому при виде Пуха только простучал зубами:

- Ну к-как т-там т-т-твой ппппппплан?

Пух гордо достал из-за пазухи прямоугольный свёрток. Развернул жестом фокусника:

- Вот!

Я даже стучать зубами забыл:

- Алькин планшет?

- Ну да.

- Где ты его взял?

- У неё в столе, вестимо. Одна хитрым образом изогнутая проволочка… и вуаля. А до завтра мы его вернём.

- Ну, знаешь, - я покачал головой, - и методы же у тебя.

- Команчи встали на тропу войны, - пожал плечами он. – Теперь не время для этических переживаний. Помни, ради чего мы всё это делаем.

- Я-то помню, - вздохнул я. – Пошли уж.

Мы поднялись на пятый этаж. Пух привычным жестом сковырнул бумажку с печатью, как и всего лишь неделю назад. Мы вошли внутрь.

За прошедшее время в квартире ничего не изменилось. Да и измениться не могло. Я с тайной надеждой бросил взгляд на письменный стол: а может, тетрадь благополучно вернулась сама? Так же загадочно, как и исчезла?

- Жди, - буркнул Пух, безошибочно расшифровав мой взгляд. – Чудес не бывает.

Мы обосновались у компьютера. Я пошарил под столом, зашелестел кулерами блок питания, и на экране возник уже знакомый нам жёлтый прямоугольник с надписью «Enter the password».

- Пароль, значит, требуем, - удовлетворённо прокомментировал Пух, доставая планшет. – Ну что ж, получите-распишитесь.

Он нажал на кнопку питания. И…

Такого озадаченного лица у Пуха я не видел никогда.

- Пароль, - упавшим голосом пробормотал он.

Поперёк экрана в его руках светилась такая же надпись, только зелёная:

Enter the password

- Ну да, - сказал я. – Пароль. Вводи давай.

- А я… м-м-м… не знаю, - ещё более упавшим тоном пробормотал Пух.

- В каком смысле? – удивился я. – Ты не знал, что на планшетах тоже бывает пароль? Думал, вот так достанешь его и он заработает?

- Ага.

- И ты его не разузнал перед тем, как воровать планшет?

- Нет, - признался Пух. – Понимаешь, Макс… Алька столько раз при нас на нём работала… и нам давала пользоваться при случае… ну… я совершенно упустил из виду, что есть ещё процедура входа. Алька её как-то без нас производила.

Я смотрел на него, как громом поражённый.

- Паша, - сказал я наконец. – Ты знаешь, что такое Кольская Сверхглубокая?

- Ну.

- Представь, что ты на её дне.

- Ну.

- Берёшь лопату и копаешь от этой точки вниз. Два года подряд. Или даже три. Без остановки. Представил место, где ты теперь?

- Представил.

- Вот примерно в это место ты сейчас упал. В моих глазах. Ты серьёзно? Украсть чужой планшет – и даже не озаботиться паролем к нему?

- Да говорю же тебе… забыл! Просто не подумал! Ну, идиот! Согласен! – в голосе Пуха слышалась вся мука человека, постиравшего в джинсах выигравший лотерейный билет. – Но теперь-то что делать?!

- Слушай, - сказал я очень серьёзно. – А давай Альке позвоним? Спросим…

Пух с подозрением уставился на меня. По-моему, на моём лице всё-таки можно было прочесть, что я изо всех сил стараюсь не ржать.

- Или вот, - сказал я. – Давай знаешь, что? Соединим эти два устройства. И пусть они друг друга ломают! Схватка машинных разумов, а? Как в «Терминаторе» втором. Один другого за грудки – и в стену хрясь! А второй первого…

- Тихо , - сказал Пух, поднимая ладонь.

- Что? – не без труда остановил я полёт фантазии. – Что-то придумал?

- Нет. Кто-то идёт.

Мы замерли. Теперь и я это услышал.

Снизу кто-то поднимался. Не так, как обычно поднимаются жильцы – степенно и уверенно, шурша пакетами, отфыркиваясь и доставая ключи. Нет. Этот кто-то яростно нёсся по этажам, грохоча чем-то в пролётах и ни капли не заботясь о производимом шуме.

- Это к нам, - сказал Пух тихо. – Встань-ка за дверь.

Это, вообще говоря, мог быть кто угодно и к кому угодно, но я ни секунды не сомневался, что Пух прав. Похватав первое, что могло сгодиться за оружие (бросилось в глаза из компактного и увесистого), - Пух насадку для пылесоса, я рожок для обуви, - мы на цыпочках перебежали к двери и встали по бокам от неё. Судя по шуму, нам оставалось секунд пять.

Три.

Одна.

Дверь грохнула и распахнулась от удара ногой.

У нас отпали челюсти. На пороге стояла Алька.

Вид её был ужасен. То есть вид был очень даже ничего – вздымающаяся грудь, волосы вихрем, обрезок водопроводной трубы в руке. Ужасным было другое – выражение глаз, не обещавшее ничего хорошего тому, кто попадётся ей на пути. На дне этих глаз ворочалась сейчас грозовая туча, и туча эта была готова в любой момент выплеснуться наружу.

Бывают моменты, когда скорость мысли опережает любые теоретически возможные пределы. У нас с Пухом была только одна секунда, чтобы оценить обстановку и принять единственно правильное решение. Малейшая ошибка могла обойтись нам слишком дорого.

И каким-то непонятным образом нам это удалось. Не сговариваясь, мы отбросили свои погремушки, и Пух рванул из-под Альки коврик, а я схватил падающее тело за талию и зажал рукой рот.

Следующие три или четыре минуты оценить не сможет никто и никогда. Я просто не представляю, как описать тот набор сложных движений и звуков, которые произвели мы трое, сплетясь в клубок и катаясь по полу в пустой ночной квартире. Альке было намного веселее: она могла колотить руками и ногами по всему, до чего могла дотянуться, не особо утруждая себя подсчётом производимых разрушений. У нас с Пухом была задачка потруднее: мало того, что Альку мы хотели сохранить целой и невредимой – не для себя, так хоть для грядущих поколений – и при этом не получить водопроводной трубой по башке, так ещё и нужно было заботиться, чтобы весь производимый нами тарарам не был слышен соседям. Это были бы полные и бесповоротные кранты всей нашей тщательно хранимой конспирации. Я уже начал было опасаться, что мы не справимся. Но наконец система пришла в более-менее статичное положение, и скорость восприятия времени вернулась в нормальные пределы.

Алька сидела, аккуратно примотанная скотчем к офисному стулу, а мы сидели по бокам от неё и тяжело переводили дух. Я – не отнимая руки, в которую Алька впилась мёртвой хваткой.

- Ты где скотч ухитрился найти? – прохрипел я.

- В чемодане, - прохрипел Пух. Действительно, у обувной полки стоял раскрытый «дипломат» со старыми хозяйственными принадлежностями.

Минуту мы смотрели друг на друга.

- Алька, - сказал я, когда перестало скакать сердце и ко мне вернулось дыхание, - давай сразу договоримся.

В глазах у Альки не было желания договариваться. Там было желание размотаться и врезать мне трубой по башке.

- Я вполне понимаю, - продолжил я, - твоё желание, во-первых, закатать нас обоих в бетон, а во-вторых, потребовать немедленных объяснений. Учитывая обстоятельства, я согласен, что некоторые объяснения нам придётся дать. В тех пределах, конечно, в которых мы сами понимаем текущую ситуацию. Но – с одним условием.

Я поморщился и взялся свободной рукой за бок. Зараза, кажется, ребро сломал.

- Ты нас с Пашкой знаешь не первый день. Мы люди тихие и вменяемые… по крайней мере, большую часть времени. Согласись, вряд ли бы мы устраивали целый спектакль с одной лишь целью – затащить тебя в эту квартиру и как следует повеселиться. – Алька возмущённо дёрнулась на стуле. Лицо Пуха осветилось внезапным озарением. – Тем не менее мы, двое твоих безобидных коллег, сидим ночью во вскрытой квартире, где недавно произошёл, э-э-э, очень серьёзный инцидент, и изо всех сил стараемся не афишировать своего здесь присутствия. Это выглядит очень подозрительно, согласен. Но у нас есть на это свои причины. Мы тебе обо всём расскажем – но только если ты дашь честное рыжее слово, что не будешь крушить мебель, звать на помощь и вообще каким-то образом привлекать к себе внимание. Иначе мы приведём тебя в исходное положение. Договорились?

Алька долго буравила нас взглядом, но в конце концов неохотно кивнула. Я облегчённо отнял руку и сразу же с шипением прижал её к животу: отпечаток зубов на кисти был чётким и очень глубоким.

Минуту Алька сидела молча, медленно вбирая в себя воздух. Я уже приготовился к потоку самых уничижительных эпитетов, которые она имела полное право на нас низвергнуть, но вместо этого услышал:

- Так это вы, сволочи, стащили мой планшет?

Мы с Пухом удивлённо переглянулись.

- Не мы, - сделал я жалкую попытку уклониться.

- Да, как же! А маркер почему меня сюда привёл?

- Маркер?

- Ну, GPS-маячок, - она кивком указала на своё левое запястье, на котором надет был с виду обычный фитнес-браслет, только какого-то странно утолщённого вида. – Или вы думали, я дорогу сюда по хлебным крошкам нашла?

- Как эта штука связана с планшетом? – нахмурился Пух.

- Да уж надёжно связана, - заявила Алька. – Не надо юлить и отвлекаться на второстепенные технические детали. Планшет – ваша с Лосевым работа?

- Наша, - вздохнул я, отодвигаясь и давая Альке обозреть свой любимый планшет, опутанный сейчас проводами. – Только мы его запустить так и не смогли.

- Естественно. Это вам не мотоцикл у сельского клуба угнать. Я бы очень удивилась, если бы его кто-то запустил в ближайшие двадцать восемь тысяч лет. А зачем он вам понадобился, можно поинтересоваться?

- Чтобы войти в эту систему. – Пух кивнул на экран профессорского компьютера. Там до сих пор светилась панель доступа с шестью звёздочками и надписью WRONG PASSWORD.

- Эту? – Алька, прищурившись, несколько секунд изучала панель. – Однофакторную болванку со стандартным алгоритмом, которую забрутфорсить можно с любого тостера? Паша, ты издеваешься?

- А что? – Пух выглядел слегка смущённым.

- Да так, ничего. Не считая того малюсенького факта, что для входа в мой планшет тебе понадобилось бы примерно на восемь порядков больше чистого времени, не считая четырёх систем слежения, ещё четырёх – аутентификации и ещё нескольких лично моих специальных фишечек. Воровать его, чтобы войти в эту древнюю рухлядь – это, я не знаю… Анекдот про «украсть ящик водки, водку вылить, бутылки сдать, а деньги пропить» слышал? То же самое, только вместо ящика водки – вагон «Курвуазье». Ладно, это всё лирика… На кой вам понадобился этот древний сундук? Что в нём внутри такого?

- Расскажем? – Пух исподлобья взглянул на меня.

- Расскажем, - вздохнул я.

- Отвяжите меня уже, - сердито сказала Алька.

- Пардон, - смутился я. В самом-то деле… Мы с Пухом одновременно нырнули под стул и с размаху стукнулись головами. Алька злорадно хмыкнула.

Отдирать злосчастный скотч оказалось не так уж легко. Только через несколько минут мы наконец разделили Альку и стул. Прихожая покрылась ровным слоем липких бесформенных ошмётков.

- А приматывать как-то легче было, - критически заметил Пух.

- Я тебе поюморю, - Алька поднесла кулак к его носу. – А теперь рассказывайте. Внятно, чётко и подробно рассказывайте, что тут у вас происходит. И чтобы без глупостей и купюр. Ясно?

- Ясно. Тогда снова сядь, - сказал я. – Я бы точно сел, если бы знал, что мне сейчас предстоит услышать.

- Не надо меня пугать, - возразила Алька. – У меня здоровая крепкая психика. Устойчивая и лабильная.

- Ага, если я правильно помню, именно из этой квартиры тебя вынесли, как мешок с мукой, меньше месяца назад, -невинно напомнил Пух.

- Так то когда было! И потом, это был исключительный случай. Кирюткин сам сказал, что такой жуткой картины он не видел за всю свою жизнь. И надеется, что не увидит. А чего это вы мне снова об этом напоминаете?

- А потому что, - сказал я. – Потому что, дорогая Алина Львовна, дела у нас обстоят следующим образом…

Когда я закончил, Алька сидела очень тихо. Она вообще старалась не шуметь и не перебивать в последние пять минут моего повествования. И теперь, когда я умолк, она обвела глазами комнату с другим, совершенно новым выражением.

- Всё это продолжается, - прошептала она.

- Да, - печально подтвердил я. – Может быть, даже сейчас. Неизвестно где, неизвестно с кем… Но три случая – это уже система. Где три, там и четыре. Или сто четыре.

- Фигня моя психика, - пробормотала Алька. – Крепкая и лабильная… Ребята, а давайте уйдём отсюда? Мне сейчас так страшно, как никогда в жизни. Даже страшнее, чем в первый раз.

- А мы тебя не держим, - пожал плечами Пух. – Пароль только от планшета скажи – и привет. Мы даже в такси тебя посадим.

- Но сами, уж извини, задержимся, - добавил я. – Ты же теперь понимаешь: единственный шанс докопаться до причины трёх смертей – заглянуть в этот компьютер. А без твоей программы нам никак.

- А если там внутри… ну, эта… фраза с датой? Я правильно поняла, её нужно напечатать, или произнести, или, может быть, даже просто прочесть? Для инициации взрыва?

- Мы не знаем,- серьёзно сказал я. – Знали бы, намного бы спокойнее себя чувствовали. Но придётся рискнуть. Один раз нам уже повезло, правильно? Значит, повезёт и во второй.

- А если нет?

- Вот именно на случай «а если нет» ты и поедешь сейчас домой. И будешь нам названивать каждые десять минут, интересуясь, всё ли в порядке и не выслать ли по этому адресу бригаду санитаров и цистерну суперклея, - хмыкнул Пух невесело.

Помолчав, Алька решительно задрала веснушчатый нос и уселась рядом с Пухом.

- Я участвую, - тоном, не допускающим возражений, заявила она.

- Зачем? – удивился я.

- Затем. Я не знаю, как остальные двое, а Готвальд нормальный мужик был. Языком попусту не болтал, и руки у него откуда надо росли. А ещё он наш коллега был. Делал с нами одно дело, если вы забыли. Нам бы без него с половиной своих эпизодов не справиться. А теперь его кто-то размазывает по стене, а мы в кусты? Ну уж нет. – Алька решительнее угнездилась в кресле, скрестила руки на груди. – И чтобы мы были на равных, вы немедленно мне озвучиваете, что там за фраза была в этой рукописи. Слышали? Сейчас же.

- Мы договаривались, что фразу тебе знать не нужно, -мягко напомнил я. – Суть событий понятна и без неё. А для расследования будет достаточно нас двоих.

- Да, договаривались. А теперь я взяла и передумала. Как девочка, имею право. Фразу, или сейчас здесь будет очень шумно. – Алька потянулась к забытой всеми подставке для обуви. – Во второй раз вы меня так быстро не поймаете.

- Да зачем тебе это?!

- Из принципа. И потом, я всё равно теперь спать спокойно не смогу. А вдруг эта фраза – вывеска на булочной? Или заголовок в пришедшем письме? Или строчка в любимой книжке? Это ж не жизнь будет, а мука. Озвучивай, Макс. На равных – значит, на равных.

Я взглядом спросил совета у Пуха. Он пожал плечами.

- Ладно уж, - сдался я. – Но потом не жалуйся, что это была наша идея.

Я выдрал лист из записной книжки, не без внутреннего усилия накорябал на нём карандашом фразу. Сложил вдвое. И очень напряжённо подал лист Альке.

- Судя по твоему выражению лица, вы всё это не придумали, чтобы меня разыграть, - Алька покосилась на бумажку, всё-таки слегка побледнела, но твёрдо протянула руку. – Давай.

Она пробежала фразу, как в ледяную воду ухнула. В гробовой тишине прошли пять бесконечных секунд. За это время мы с Пухом будто разгрузили по вагону угля.

Ничего не произошло. Ни с кем.

- И это… всё? – Алька подняла глаза.

- Всё, - я развёл руками. – Одно предложение, восемь слов. А ты что думала? Что там заклинание в пять страниц на латыни?

- Что-то вроде этого, - призналась она.

- Теперь ты знаешь столько же, сколько и мы, - сказал Пух. – А раз так, давайте всё же приступать к делу. А то глухая ночь за окном, рассвет уже скоро, а мы на том же месте, что и три часа назад.

Мы обступили стол Патиракиса, сосредоточенно, как хирурги каталку с больным.

- Что вам нужно сломать? – деловито поинтересовалась Алька. – Вот этот системник?

- Не сломать, а получить доступ, - уточнил Пух. – Знаю я вас… кулхацкеров. Скажешь «сломать», вы и сломаете.

- Только без паники. Что вы уже успели сделать?

- Ничего, - признался я. – Даже случайно угадать ещё не пробовали. Может, там пароль типа «четыре ноля»…

- Вряд ли. Думаю, всё же что-то посложнее. Кстати, а что показал мануально-стикерный метод?

- Чего? – ошарашено спросил Пух. – Какой?

Алька озадаченно посмотрела на Пуха, потом на меня. Покачала головой.

- Ну, вы даёте…

И протянула руку за монитор. Секунду пошуршала там, послышался липкий треск – и в руке у Альки оказался жёлтый бумажный прямоугольник с несколькими кривыми буквами на нём.

- В восьмидесяти процентах случаев, - сказала Алька, -пароль можно обнаружить на бумажном носителе в непосредственной близости от рабочего места, как правило, на расстоянии вытянутой руки. Из этих восьмидесяти процентов девять десятых приходятся на нижнюю поверхность клавиатуры или заднюю стенку монитора… Мне интересно, кому вообще в Оптике читают бесплатные курсы прикладного поиска и анализа информации? Очень хорошие, кстати? Вы вообще на происходящее вокруг внимание обращаете?

- Выборочно, - буркнул я. Взял у Альки листик, вгляделся в кривые буквы. – «Сириус». Гм. Пароль, надо сказать, не блещущий сложностью.

- Сейчас попробуем. – Пух подтянул клавиатуру поближе, вбил «сириус» в панель запроса пароля. – Ввод… Нифига.

- С большой буквы, - посоветовал я.

Пух вбил в окошко «Сириус» с большой буквы. Потом капсом. Потом обратным капсом. Потом капсом через одну. Потом капсом через одну, начиная с чётной. Безрезультатно.

- Может, латиницей?.. – предложила Алька.

Пух проделал всё это и в латинском написании. С тем же результатом.

- Наверное, нужно в конце единичку добавить, -предложил я.

- Ну, это уже шаманизм и угадайка, - возмутился Пух. – Почему единичку, а не двойку? Не пятёрку? Не 666? Почему в конце, а не в начале? Нет, мы так до утра гадать будем. Алька, запускай программу. Зачем-то же мы твой планшет воровали, в конце концов.

- А астроном не так уж прост оказался, - хмыкнула Алька, беря в руки планшет и вычерчивая на мёртвом экране сложную геометрическую фигуру.. Экран вспыхнул радостным золотистым светом. – Старая закалка… Так, что тут с портами у этого чудовища? Несколько часов провозимся, я думаю. Если повезёт.

- Стойте-ка, - я поднял руку. Алька, уже вызывавшая интерфейс программы-взломщика, замерла на середине движения. – Старая закалка, говоришь. Что-то у меня такое в памяти отозвалось… Не помню, правда, точно, но…

Я вытащил из кармана телефон и набрал в поисковой строке:

сириус обозначение

И молча вбил в жёлтом прямоугольнике:

Canis majoris

Прямоугольник пискнул и вспыхнул зелёным. По экрану побежали разворачиваться загрузочные строки операционки.

- Ур-р-ра! – завопил Пух. – Заработала!

- Ты что набрал? – удивилась Алька. Я повернул к ней экран телефона. Алька молча хлопнула себя по лбу.

- Всё-таки три головы гораздо лучше, чем две! – заявил Пух гордо.

Я не стал озвучивать мысль о том, что одна из этих трёх голов участвовала в мозговом штурме очень условно. Главное, в конце концов, результат.

Беззащитные внутренности компьютера были теперь перед нами. Ободрённые первым успехом, мы набросились на них, готовые потрошить, хватать и вытаскивать на свет божий любую информацию, которая только может нам пригодиться. Но тут нас ждало разочарование. Даже, прямо скажем, фиаско. Никакой информации в компьютере Патиракиса не содержалось. Вообще.

Нет, тут были, конечно, файлы операционной системы, журнал событий и прочая сисадминская требуха. Но кроме этого, на всём огромном пятитерабайтном пространстве жесткого диска нашлась одна сиротливо жавшаяся в углу рабочего стола папка. В ней содержалась подшивка журнала «Nature» с 1948 года до наших дней. На языке оригинала. И больше ничего.

- Может, тут спрятано что-то? Замаскировано? – удивлённо спросила Алька. Развернула ещё несколько утилит. Ей пришлось потратить двадцать минут, чтобы категорически заявить: никаких скрытых пространств, размонтированных томов, переименованных областей и прочих хакерских сюрпризов в памяти не содержится. Это был честный пустой диск. И этот факт озадачивал нас гораздо сильнее, чем целый ворох каких-нибудь найденных кодов и шифрограмм. Коды ещё хоть как-то можно было бы объяснить…

- Зачем человеку вообще компьютер, - вопросил Пух, -если его не использовать? Хранить, как драгоценность, архив с журналами, которые в любой момент можно просмотреть в онлайн-библиотеке? Да ещё и журналы-то, прямо скажем… ладно бы хоть «Плейбой». Не понимаю.

- А его, может, от «Nature» вставляло покруче, чем от «Плейбоя», - съехидничала Алька.

- Я, кстати, и не сомневаюсь. Но как-то же он должен был вести хотя бы примитивный документооборот? Он же учёный, в конце концов. Расчёты, графики, таблицы, переписка, статьи, рецензии… Где это всё?

- В тетради, - мрачно сказал я.

Пух как-то сразу осёкся и съёжился. Как шарик, из которого выпустили воздух. Мы грустно помолчали.

- В это трудно поверить, - сказал я, - но, видимо, мы имеем дело с человеком, целиком застрявшем во временах коммуналок, пятилеток и арифмометров. Компьютер для него был хотя и модной, но слегка пугающей игрушкой. Всё, что мы ищем, то есть то, что он считал ценным, нужно искать в тетради. А тетради у нас как раз и нет. – Я встал, нажал кнопку питания компьютера, выдернул шнуры из планшета. – На этом, мальчики и девочки, выездное заседание нашего детективного клуба объявляется закрытым.

- То есть информации у нас нет, - пробормотал Пух.

- И не будет, - подтвердил я.

Мы молча собирали вещи. Эх, ну почему никто из нас не обратил более пристального внимания на тетрадь? Она же лежала вот здесь, совсем рядом…

- Я так понимаю, полковника Кирюткина вы деталями своих похождений тревожить не будете? – уточнила Алька.

- Не будем, - подтвердил я. – И тебе не советуем. Ничего из этого хорошего не получится, сама понимаешь.

- То есть мы теперь официально злоумышленники? Статья 205, часть 6 ГК РФ, «Несообщение о преступлении». Год принудительных работ либо лишения свободы.

- Там не обо всех преступлениях умалчивать нельзя, а только о тяжёлых, - отмахнулся Пух. – Типа терроризма.

- Ничего, 277-я для нас вполне подойдёт. «Посягательство на жизнь политического либо общественного деятеля». Никто же не будет спорить, что писатель или членкор Академии наук сойдут за общественных деятелей?

- Статья четырнадцатая того же УК РФ, пункт 1 – определение правонарушения, - устало сказал я. – «Виновно совершенное общественно опасное деяние». Деяние, понимаешь? То есть проявление поведения человека во внешнем мире, всегда предполагающее его сознательную деятельность. Данная философская категория подразумевает существование некоего лица, от имени которого и совершаются деяния. И к которому соответственно можно применить категории «умысла», «вины» и прочие. А вот полковник Кирюткин существование этого лица в данном случае отрицает напрочь. С его точки зрения, мы имеем дело не то с каким-то странным явлением природы, не то вообще случайной самоорганизацией молекул в пространстве. Никто ничего не делал, никто ничего не видел. А раз так, о каком преступлении можно вести речь? Упавший тебе на голову метеорит нельзя привлечь к уголовной ответственности. Поэтому про сокрытие чего-то там можешь забыть. С точки зрения закона мы чисты, как стёклышко.

- Если только успеем смотаться отсюда, - добавил Пух. – Не дай бог кто-то из соседей пожалуется на шумы в опечатанной квартире, задницы у нас будут светиться малиновым в темноте ещё неделю.

Глава 13

Три дня Альки не было ни слышно, ни видно. То есть она сидела, как обычно, в своём закутке, но по клавишам со своим обычным азартом не барабанила и вообще больше помалкивала, сосредоточенно глядя в одну точку и грызя карандаш. Сказать, что мы были заинтригованы – ничего не сказать. Мы просто сгорали от любопытства. Такое поведение было Альке совершенно несвойственно. Но приставать к ней с прямыми вопросами мы не решались – отчасти из-за остатков воспитания (ха-ха), а большей частью из-за того, что все эти три дня соколиный глаз полковника Кирюткина то и дело ласкал жгущим лучом наши нежные затылки. После смерти Готвальда он заглядывал в Оптику чуть ли не чаще, чем к себе в райотдел, все были взвинченными и сидели как на иголках. В такой обстановке пытаться поговорить о чём-нибудь постороннем было бы сущим самоубийством.

Впрочем, Алька сама прервала молчание. Вечером третьего дня она внезапно уселась передо мной прямо на рабочий стол.

- Надо поговорить, - решительно заявила она.

- Надо так надо, - согласился я без энтузиазма, осторожно вытаскивая из-под Альки пачку таблиц и косясь на полковника. – Только где? И когда? Я второй день на работе ночую. А Пух тут уже, по-моему, давно прописался. Кирюткин нас обоих решил со свету сжить.

- Давайте тогда в «МакЧикене» за углом. Поесть-то он вас хоть иногда отпускает?

- Вот именно, что иногда… Но «МакЧикен» не самое удачное место, он и сам там часто перекусывает.

- Тогда придумай что-нибудь. А то я скоро взорвусь от мыслей. Надо ими с кем-нибудь поделиться.

- Ой, только не надо про «взорвусь». Ладно, я попробую Ксюню на него напустить. Он под хорошее настроение с ней полдня может всякие пуэры обсуждать да саусепы. Только бы сама Ксюня в настроении была…

Через десять минут униженной интернет-переписки абонент «777Xunia777» согласился взять на себя нелёгкое бремя забалтывания полковника взамен на немаленькое количество будущих услуг и преференций. «Чёрт с ним», согласился я, печатая в окошке окончательное «ОК». В конце концов, поболтать с Алькой сейчас было важнее. И спустя двадцать минут мы втроём сидели за крохотным столиком в прокуренной забегаловке, располосованной в красно-зелёные корпоративные цвета. Официантка приняла заказ на две пиццы, салат и чайник чаю и удалилась.

- Ну? – потребовал Пух. – У нас полчаса максимум. Появились какие-то мысли?

- Я три дня надо всем этим думаю, - начала Алька. – И знаете, что? Свежие мысли есть. Как я ни кручу всю эту ситуацию перед глазами, почему-то мне каждый раз хочется прийти к одному и тому же выводу.

Алька задумчиво взмахнула в воздухе карандашом.

- Сдаётся мне, что наших… э-э-э… фигурантов – в смысле, астронома, Евгеньева и Зибулию - никто и не собирался убивать.

- В каком смысле? – немедленно взвился я. – То есть это они сами решили на молекулы разложиться?

- Погоди, Макс, не торопись, - поморщилась Алька. – Я имею в виду, что никто специально не целился именно в них. На их месте могли быть посторонние Иванов, Петров или Сидоров. Никто не хотел выкрасть у астронома таблицы с расчётами, а у Зибулии… ну, я не знаю… черновик рукописи «Чебурашка против Черного Императора». Убийцам было всё равно, кто это, понимаете?

- А зачем им тогда, вообще говоря, всё это понадобилось? – изумился Пух.

- Не знаю, - призналась Алька.

- Над чем ты тогда думала эти три дня? – осторожно уточнил я.

- Над маленьким незаметным курсорчиком, который стёр последнюю строчку в рукописи Зибулии.

Мы переглянулись.

- Курсорчик-то ведь был очень неспроста. Кто-то не хотел, чтобы мы увидели этот фрагмент. И чёрная тетрадь пропала, я думаю, именно из-за того, что было написано на её последней странице.

Я задумчиво потёр щетину:

- Может, и так. А нам что с того?

- А вот что. Когда-то в «Теории криминалистики» я прочитала про один любопытный случай. Прочитала и забыла… а сегодня наконец вспомнила, нашла и изучила подробнее. Лет сорок назад где-то в Миннесоте, если коротко, один маньяк задумал отравить воду в городском водопроводе. Долго готовился, основательно… Чтобы его план сработал стопроцентно, заранее раздобыл радиостанцию с частотами городской «скорой». И как-то вечером сыпанул ботулотоксина в цистерну на водонапорной станции. Через какое-то время – звонок в скорую: помогите, острое отравление, адрес такой-то! Наш чувак прыгает за руль и молнией - туда. Заходит, в квартире – дедуля, весь трясётся, синий уже. Он дедуле – по башке, в рот кляп, обмотал простынями – и в шифоньер. «Скорой» открывает самолично: никого не вызывал, простите-извините, ложный вызов, бывает. Врачи уходят, он прыгает в машину, а там уже следующий вызов: студентка загибается, рвота, лихорадка, голос слабеющий, еле-еле слова можно разобрать. Он снова туда… Со студенткой долго морочиться не стал, ножиком по сонной артерии, двери изнутри запер, в окно, по гаражам – и ходу. На третий вызов он уже не успел. Зато успел на четвёртый, пятый и шестой. В итоге, когда вызовы пошли лавиной и на станции всё-таки всполошились, что что-то не так, от момента первого звонка прошло уже больше двух часов. И всё это время токсин продолжал распространяться по трубам. Кипиш поднялся, конечно, невероятный… Дошло до президента, до си-эн-эн, до чёрта лысого. Город в результате оцепили, армия, полиция, нацгвардия, все друг у друга на головах, половина оттаскивает население от кранов, половина ищет отравителя. Найти его, конечно, нашли… Но в морг переехало в итоге не то сорок человек, не то даже сто, подсчёты до сих пор разнятся.

- Вот это да, - сказал Пух, дослушав историю. – Но к нам-то это всё каким боком?

- Самым прямым. Ситуация ничего не напоминает?

- Очень даже напоминает, - сказал я мрачно. – Преступник не замышляет зло ни против кого конкретно. Мало того, он даже не знает, кто и когда будет следующим.

- Именно, - подтвердила Алька. – Он видит только признаки, маркеры своей деятельности. И старается сделать так, чтобы их не увидели другие. Из дома Патиракиса пропала только тетрадь. В компьютере Зибулии курсорчик стёр только последнюю строку с фразой, никаких файлов с гениальными творениями он копировать не стал. Материальные активы преступников не интересовали.

- Хорошенькое дело, - сказал я. – То есть получается, что если бы кто-то вовремя сообразил, что происходит, и задался целью поймать маньяка ещё до наступления глобального трындеца…

- То лучшим способом было бы искать те же признаки, -сообразил Пух. – И попытаться его опередить. Алька, ты просто гений!

Алька скромно потупилась. Пух в порыве энтузиазма обхватил её и чмокнул в щёку.

- Это всё, конечно, замечательно, - сказал я. – Но чтобы искать его таким методом, нам нужно в любом случае успевать на место первыми. А у этого гада со сбором информации всё в порядке. У Патиракиса он побывал сразу после отъезда опергруппы, в писательский комп вломился через час после нашего появления. Мы же не можем месяцами бегать по городу, подбирая трупы и соревнуясь в игре «чьё такси быстрее»?

- Этого и не нужно, - ответила Алька откуда-то изнутри Пуховых объятий. – Макс, ты иногда слишком усложняешь. Всё намного, намного проще. Мой план умещается в одно слово.

- Какое? – спросил я, сбитый с толку.

- Засада.

Алькин план был гениален и прост.

Совершенно необязательно было дожидаться, пока где-то в неизвестной точке страны разнесёт на куски очередного бедолагу. Можно было поступить по-другому. Инсценировать происшествие. И тогда с чистой совестью наблюдать, что будет (и будет ли) происходить.

- У нас может ничего не выйти, - качал головой Пух. – Системе может быть известно, кто и когда станет её следующей жертвой.

- Тогда мы ничего не потеряем, - пожимала плечами Алька. – И окажемся в поисках попросту на том же месте, где и сейчас. Гораздо интереснее, если система всё-таки не знает точных результатов своей деятельности. Возьми случай с Готвальдом. Макс мог при встрече с ним упомянуть кодовую фразу в начале разговора, мог в конце, или вообще не упомянуть, если бы его что-нибудь отвлекло. Помнишь тот день? Вы могли не поехать в больницу, если бы Ксюня не нашла пуговицу. Или Кирюткин мог послать вместо вас кого-то другого. Ты же не хочешь сказать, что все эти мелочи были наперёд просчитаны неким всемогущим и всеведущим злоумышленником? Такого не бывает. А если бывает, то нам лучше сложить лапки и сдаться прямо сейчас… Давайте всё-таки считать, что в нашей Вселенной нет сверхъестественных сил, а есть обычные люди, с руками, ногами и бинарной логикой мышления. Справиться с такими – хотя и трудная, но вполне выполнимая задача. Давайте хотя бы попробуем, ну ёлки, ничем не рискуем же!

И мы решили пробовать.

Для засады был выбран неприметный дом в тихом окраинном районе. Жить «на Фторопласте» считалось непрестижным, весь он представлял собой огромный частный сектор, зажатый между заводских стен на самом дальнем отшибе города, поэтому тут не было ни особого трафика машин, ни людских толп. Через председательшу домового комитета (для меня стало сюрпризом, что такие комитеты ещё существуют) мы раздобыли список домов, по разным причинам пустовавших или сдающихся на длительный срок. Из них нам приглянулся один – подъезды к дому прекрасно просматривались во все стороны, а дверь и рамы пребывали в нужной степени ветхости. Хозяин дома за символическую сумму расстался с ключами, предупредив о возможных набегах соседских мышей, и мы стали готовить свою ловушку.

Прежде всего мы понавешали камер на всех окрестных деревьях и столбах. Камеры были не бог весть что, обычное тайваньское барахло, но нам и не требовалось сейчас студийное качество съёмки. Зато их было много. Внутри дома нам удалось разместить всего пару штук – замаскировать их под что-нибудь неприметное внезапно оказалось для нас непосильной задачей. В качестве компенсации Алька налепила повсюду кучу разных датчиков: от банальных, температуры и движения, до совсем уж экзотических, включая, например, спектрометр. Пух съязвил, что если в доме придёт фантазия объявиться мыслящему арктурианскому ртутно-плазменному вихрю, то уж ему-то нипочём не уйти незамеченным. Алька надулась и объявила, что Пух вполне волен продолжать работу самостоятельно. Пришлось напомнить обоим, что с такой тягой к сотрудничеству проще было сидеть в Оптике, шлёпать отчёты и не высовываться. Они тут же помирились, и Пух нарисовал на полу корявый меловый силуэт «для пущей достоверности».

В одной из комнат (домик был небольшим, и комнат было всего две) мы обустроили фальшивый кабинет. Поставили письменный стол, водрузили на него незапамятных времён «пентиум», купленный на барахолке за цену хорошего гамбургера, и развесили на стенах побольше всяких таблиц и календарей. Получилось вроде бы достоверно.

Когда с производственными работами было покончено, наступила самая ответственная часть плана. Нам предстояло изготовить саму «наживку», на которую должен был клюнуть наш неведомый противник.

Алька предложила действовать опробованным путём и снова разместить «ключевую фразу» в компьютере, подключив его к Сети. Она клялась и божилась Аллахом, Буддой, Лучезарной и прочими известными ей божествами, что подсаженные на компьютер незаметные программы смогут отследить кого угодно, где угодно и сквозь любые прокси и анонимайзеры. Но я наложил на эту идею решительный запрет.

- «Если ты имеешь дробовик, то знай, что ты не один такой на свете», - многозначительно процитировал я. – У нас тут не Олимпиада юных кибернетиков. Хотя я лично тебе доверяю на все сто, но соревноваться в программной оснащённости неизвестно с кем мы не станем. У него в рукаве может оказаться пара запасных козырей. К тому же что толку, если мы его отследим, а он окажется откуда-нибудь из Владивостока? Нет уж, лучше по старинке. Вот место происшествия, вот улики, пускай лезет добывать их сам, если ему так надо.

Поэтому мы попросту написали ключевую фразу на листке в блокноте, оставленном на письменном столе. Осталось только грамотно составить текст, который и станет, собственно говоря, нашей ключевой приманкой.

С текстом мы промучились несколько часов. Перед нами встала классическая задача киношных разведчиков: сообщить ровно столько и ровно тому, кому требуется, при этом не выходя за рамки обычного непримечательного сообщения. Не так-то это, оказывается, просто. В итоге более-менее приемлемый вариант выдал Пух.

- «С прискорбием, э-э-э, сообщаем», - зачитал он, - «что научное сообщество города понесло тяжёлую утрату. От неустановленной болезни скоропостижно скончался известный фирсановский изобретатель, автор… э-э-э… «Вечного календаря» Эльбрус… м-м-м… Дзагоев. Полиция пока не комментирует слухи, распространившиеся в сети об обстоятельствах смерти. Проститься с учёным можно будет в четверг в его доме по адресу… э-э-э… Бородинская, два». Всё. Вот где-то так.

- А что, - оценил я, подумав, - неплохо. Нужные акценты на месте, кому надо, тот поймёт. «Вечный календарь» - это чтобы намекнуть, что покойному мог попасться в процессе работы 2220й год?

- Ну да, - подтвердил Пух. – Можно было и причину смерти слегка прозрачнее указать, но тут уж есть опасность перегнуть. Как бы после таких заметок к нам репортёры из всяких «Медуз» не посыпались.

- Разумно. Ладно, этого достаточно, я думаю. Один вопрос – почему он у тебя там Дзагоев, да ещё и Эльбрус? Почему не Петров какой-нибудь?

- А какая разница? – удивился Пух. – Всё равно никто проверять не будет, Петров он там или Хамалайнен. А у меня Дзагоев – любимый футболист, я с детства за ЦСКА болею.

На том и порешили. Проще всего оказалось организовать появление заметки в СМИ, хотя этого этапа я боялся больше всего. Один из админов городского новостного форума оказался фигурантом дела Башмакова, я даже смутно вспомнил парнишку, который приходил к Кирюткину опознавать украденную особо раритетную печатную машинку. Пообщавшись с ним по телефону в течение двух минут, Пух запросто всё уладил. Парнишка заверил, что нужная нам заметка появится на трёх городских новостных порталах строго в указанное нами время, а в качестве бонуса даже пообещал, что по истечении недели-двух по-тихому уберёт заметки со всех страничек, где они будут опубликованы. Хотя, насколько я смутно помнил из лекций по информационной безопасности, при современном уровне кэширования это было действием совершенно бесполезным.

- Недели нам хватит с головой, - сказал я Пуху и Альке. – Реакция всё равно последует или никогда… или сразу.

Нам оставалось только готовиться и ждать.

Для публикации была выбрана пятница.

Пятницу мы встретили в полной боевой готовности. Заметка наша вышла на городских форумах в середине дня. К этому времени мы с Алькой уже час сидели «на точке» и ждали Пуха, который должен был вот-вот появиться. Я думал воспользоваться моментом и немного вздремнуть, но не тут-то было. Почти половину дня пришлось ухлопать на то, чтобы настроить аппаратуру. Аппаратуры у нас оказалось огромное количество. Выяснилось, что для приёма сигнала с развешанных в доме датчиков нужно какое-то невообразимое количество разной электронной дребедени: антенн, регистраторов, самописцев и прочего. За всем этим Алька укатила с утра на Митинский радиорынок. Я-то думал, что в нашу нанотехнологическую эпоху нужные нам приборы будут выглядеть как несколько флешек, в лучшем случае – небольших коробочек. Поэтому для меня стало небольшим сюрпризом, когда у входа в Оптику притормозила «Газель», и конопатый таджик с Алькиной помощью стал выгружать на землю бесчисленные железные ящики размером от чемодана до сундука. Завершающим аккордом они выволокли вдвоём из недр фургона нечто, напоминающее звукорежиссёрский пульт, со множеством мутных пузатых экранчиков и ростом с молодого бегемота. Я чуть не облился кофе, когда вышел на крыльцо и наткнулся с разгону на этот кибернетический Монблан.

- Алька! – возмутился я. – Это что вообще? Это всё нам нужно? И как мы его с собой потащим?

- Меня не волнует, - заявила Алька. – Вы что думали, датчики в мировую ноосферу будут данные записывать? Эти коробки нужны мне на месте, не дальше, чем в сорока метрах от источника сигнала. А иначе нашу затею можно считать сразу же провалившейся.

- А раньше нельзя было предупредить? – возмущённо спросил я.

- А раньше нельзя было догадаться? – сварливо ответила Алька, и я понял, что с женской логикой лучше не спорить. Пришлось спешно искать в интернете адреса контор по прокату автомобилей потребного нам объёма. Как назло, именно сегодня в них нам помочь ничем не смогли. Все машины крупных габаритов были уже заняты, и мне с грехом пополам удалось урвать только старенький «Фольксваген» за феерическую цену. Пригнавшему его менеджеру я трижды клятвенно пообещал вернуть четырёхколёсного друга единым целым, а не мешком запчастей. Автобусик явно видел в жизни другие времена и страны, и, зайдя внутрь, я тут же понял, какие времена и страны. По-моему, внутри не проветривали со времён последнего Вудстокского фестиваля. Плакат с Джимом Моррисоном на стене был тому лишним подтверждением.

Впрочем, для наших целей автобусик вполне подходил. Мы погрузили в него всё наше барахло, я аккуратненько, не превышая отметки «сорок», довёл старичка до Бородинской, 2-Б, и мы принялись за процесс, который Алька называла «тонкой настройкой».

Практически это заключалось в том, что мы сидели внутри автобуса в наушниках, зажатые со всех сторон железным хламом, Алька крутила разные ручки, а я вздрагивал каждый раз, когда мерное жужжание в ушах вдруг превращалось в резкий треск вспоротой наволочки.

- Александра Львовна, - сказал я всё-таки, когда мои уши в двадцатый раз заложило от внезапного столбнячного звона. – Я не вмешиваюсь в ваши профессиональные манипуляции, но нам действительно нужны вот прямо все эти устройства, которые мы тут так тщательно тестируем? Зачем нам, к примеру, счётчик Гейгера? У меня же сейчас гипофиз закипит от шумов.

- Терпи, казак, атаманом станешь, - рассеянно отвечала Алька, крутя непонятные мне верньеры на допотопном «Магнитронике».

- Нет, серьёзно. На что он здесь должен сработать? На секретное захоронение радиоактивных отходов - в тридцати-то километрах от Кремля? На Плутоний-мэна с планеты Изотопии? На иммигрантов из Чернобыля? На что?

Алька с досадой посмотрела на меня.

- Я немедленно сниму большинство датчиков, дражайший Максим Борисович, если вы мне с уверенностью скажете, кого или чего мы здесь НЕ можем ожидать. Идёт? – Она подождала с минуту и с удовлетворением заключила: - Вот и не умничай. Сам же знаешь: информация лишней не бывает. Перещёлкни лучше вон тот тумблер на диапазон повыше, а то я никак сигнал нашарить не могу.

Я вздохнул и клацнул тумблером. В наушниках снова заревело.

Вскоре явился Пух.

- Здорово, спецагенты! – поприветствовал он нас, вваливаясь на переднее сиденье. Автобус ощутимо накренился. – А почему одеты не по форме? Где чёрные костюмы, чёрные очки, чёрные туфли, чёрные… я не знаю… стринги?

Мы разом подняли головы.

- У прекрасной половины человечества, - уточнил он.

- Сразу видно человека старой закалки, - сказала Алька, снова опуская глаза к приборам. – Сейчас такое уточнение является уже неактуальным.

- Да ладно? – изумился Пух.

- И вообще ты не сечёшь фишку, - сказал я. – Зацени-ка, какой мы автобус отхватили. Это ж просто телепорт в семидесятые. Какие костюмы, бро? Вязаные кофты, драные шорты, ямайские шапочки…

- Феньки, - добавила Алька.

- Фенечки, бусы, бисерные мокасины… А ты сразу – «костюмы». Фу таким быть.

- Понятно, - сказал Пух, осматриваясь. – Дунули уже, дети цветов? О, Джим, здорово, давно не виделись.

- Как можно? – возмутился я.

- Сам ты, - туманно добавила Алька.

- Смотрите мне… Ладно, хватит шуток. Что у нас по наблюдению?

- Связь со всеми датчиками установлена. И почти со всеми камерами.

- Почти?

- Три штуки с задней стороны дома дают нечёткий сигнал. Но мы же не можем припарковаться одновременно и там, и здесь. Приходится выбирать.

- Логично. Ладно, будем надеяться, что нам повезёт. Макс, ты нас перед полковником как-то отмазал?

- Ещё как. Вчера послал на адрес РОВД официальную заявку на выделение охраны для внешкольного лагеря, от имени организации юных баптистов-интернационалистов. Это мне обошлось в десять сникерсов за бланк для соседского пацана, который действительно входит в руководство этой загадочной организации, и бутылку коньяка для Вовика Баранова, чтобы он на заявку поставил нас троих. Так что до завтрашнего вечера мы юридически чисты, как ангелы. Понесённые расходы прошу рассматривать как безвозвратные потери при проведении наступательной операции.

- Возместим за счёт трофеев и репараций, - кивнул Пух. – Молодец. Хвалю. Ну что, мальчики и девочки… всё готово, остаётся ждать.

И мы начали ждать.

Окна автобуса мы завесили вполне хорошо сохранившимися занавесками в весёленький цветочек. Получившегося полумрака хватало, чтобы на экранах допотопных советских мониторов размером с открытку рассматривать силуэты редких прохожих. Сначала мы прямо-таки впивались взглядом в каждую фигуру, попавшую в поле зрения камер, но долго такую концентрацию выдерживать было невозможно, и через час мы довольствовались коротким мазком взгляда по экрану. Прошёл человек мимо – и ладно.

Ещё через час Пух и вовсе попытался захрапеть. Я сердито толкнул его в бок.

- А? Уже утро? – вскинулся он.

- Утро, - буркнул я. – В Лос-Анджелесе. Хватит дрыхнуть, проспишь всё веселье.

Пух зевнул, как крокодил. Посмотрел на часы:

- Двадцать сорок пять! Понятно теперь, почему меня сморило. Это же называется – условный рефлекс. «Спят усталые игрушки, книжки спят»… Проходят времена и поколения, сменяются политические системы, а «Спокойной ночи, малыши!» начинаются всегда в одно и то же…

И тут погас свет.

Сразу во всём микрорайоне.

- …время, - закончил я.

Вот тебе и Хрюша со Степашкой.

- Начинается! Все по местам! – взвыл Пух, хотя все, строго говоря, и так сидели по местам. Алька, последние полчаса сидевшая с полуприкрытыми глазами на большом осциллографе, рывком подпрыгнула, и от этого осциллограф издал странный и очень неприятный звук.

Я взялся за ручки яркости на пульте:

- Аль, что с экранами? Весь верхний ряд не показывает. – Я выкрутил ручку до упора, но безрезультатно. – В чём дело?

- Головой подумай, - буркнула Алька. – В доме свет погас. Что они тебе должны показывать?

- А эти тогда почему светятся? – я показал на группу экранов в углу пульта, на которых хотя и в странно зеленоватых тонах, но сохранялось какое-никакое изображение.

- Потому что эти – инфракрасные. Они не везде стоят, а только на первом этаже. Ох, смотрите! – Альку вдруг перекосило и прямо-таки отбросило от экрана.

Она вжалась спиной в кресло.

- Мама…

У меня вдруг пересохло во рту. Я увидел то же, что и Алька.

На один из экранов, извиваясь, вползла тень.

Бесформенная, щетинистая, огромная.

- Э-э, без паники, - сказал Пух неуверенно и придвинулся к нам.

Все втроём мы смотрели на экран.

В комнате «изобретателя Эльбруса Дзагоева», у письменного стола стояло сейчас нечто без определённых очертаний, с кучей разнообразных щупалец и ворсинок, напоминая вставшую на дыбы гигантскую сороконожку. Зеленоватое мерцание экрана придавало картинке совершенно космическую инфернальность. Я на мгновение почувствовал себя капитаном звёздного крейсера, наблюдающим, как в грузовом отсеке хозяйничает неведомая космическая тварь. Спина мгновенно покрылась испариной. Не самое приятное ощущение, скажу я вам.

И в то же время… В то же время…

Что-то такое знакомое проскальзывало в очертаниях чудовища…

- Ффух, - сказал я внезапно. – Ффффффуууууууух, - и облегчённо вытер пот со лба.

- Что? Что?!?! – вскинулись Пух и Алька.

- Ничего, - сказал я, показывая на экран. – Смотрите сами.

Фигура ещё немного постояла, раскачиваясь, у стола. И вдруг протянула руку к лежащему на нём предмету. Блеснул фонарик.

Иллюзия рассеялась мгновенно.

- Ффффффффффуу-ух!!! – сказали разом Пух и Алька.

- Чтоб ты сдох!

- Да ведь это…

- Всего лишь какой-то хмырь с дредами и кучей фенечек на балахоне, - закончил я. – Но, честно говоря, кирпичей я отложил изрядно.

- Ты отложил? Да мы все отложили! – взвился Пух и схватился за ручку двери. – Сейчас я этого шутника…

- Эй-эй! – я всунул ногу в образовавшуюся щель. – Мы вообще-то здесь для другого. Забыл? Сначала дело. А пачек ему сможешь потом накидать, если желание останется.

- Ещё как останется, - буркнул Пух. – Я ж чуть макароны досрочно природе не вернул!

- Тихо! – прервала нас Алька. – Хватит отвлекаться.

В самом деле. Мы вернулись к экранам.

Теперь у нас была возможность рассмотреть визитёра подробнее.

Стало понятно, чем был вызван так напугавший нас «эффект сороконожки». И куртка, и брюки гостя были покрыты множеством карманчиков, заклёпочек, шнурочков, молний и прочего. Свисая и переплетаясь, вся эта амуниция и создавала внеземной ворсисто-присосочный контур. Из-под капюшона кое-где были видны дреды, руки – в вязаных варежках, на ногах шнурованные ботинки армейского образца.

- Замаскировался, гад, - пробормотал Пух, вглядываясь в изображение. _ Чудовище лохматое… У меня паук когда-то в аквариуме жил, такой же волосатый и противный.

- Этот паук покрупнее будет, - кивнул я.

- А как он появился? –спохватилась Алька. – Пешком или на транспорте? И один ли он вообще?

Я обернулся к ноутбуку, куда дублировалось изображение с камер, и быстренько перемотал запись с одной из них – мне показалось, что она была расположена удачнее остальных. Запустил картинку с самого начала.

- Ага. – Спустя минуту я удовлетворённо развернул ноутбук к друзьям. – Вот оно. Восьмая камера, с отметки один-три-три.

Изображение с восьмой камеры захватывало двор и кусочек улицы, уходящей вдаль. В конце улицы виднелся яркий квадрат, освещённый фонарём – стена трансформаторной будки. Я чуть укрупнил картинку, сместив будку в центр экрана.

- Вижу, - процедил Пух.

На фоне стены появился мотоциклист. Затормозил, соскочил на землю. Огляделся, подобрал что-то с земли, подошёл к воротам будки. Короткий взмах – и мгновенно на месте посёлка разлилось пятно непроглядной тьмы. В этой тьме рядом с будкой зажёгся огненный глаз, двинулся в нашу сторону, на секунду осветив верхушки деревьев и провода возле дома.

- Вот так вот, - вздохнула Алька. – Всё гениальное просто.

- Найди мне картинку, где видно мотоцикл, - попросил её Пух. – И укрупни, насколько возможно.

Для меня все эти двухколёсные уродцы всегда были на одно лицо. В жизни не понимал прелестей мотоцикла – дождь за пазуху, ветер в лицо, низкая устойчивость и нулевая грузоподъёмность. Поэтому я никогда не отличал даже одну марку от другой, что уж говорить про какие-то мелкие технические детали. Но Пух долго всматривался в картинку, хмуря лоб и кривясь. Похоже, видимый на экране силуэт что-то ему говорил.

- Сузуки семьсот пятидесятой серии, - сказал он наконец, вздохнув и выпрямляясь. – Гоняться за ним, тем более по городу, я даже пробовать не стану.

Только тут я начал соображать, что, приготовив ловушку и заманив в неё дичь, мы как-то плохо подумали о том, что будет дальше. А если Паук не захочет добровольно рассказать нам, как и почему он здесь оказался, что тогда? Задержать его? А за что? «В паспорте у него не написано, что он бандит», как было сказано в гениальном фильме по схожему поводу. Вот так незадача…

Пух, похоже, не опускался до такого рода условностей.

- Хватаем его? – кровожадно предложил он. – И потолкуем?

- Полномочий не имеем, - мрачно сказал я.

- Тогда вызовем патруль. Вовик Баранов с бригадой будут тут через пятнадцать минут.

– И что мы ему пришьём? Проникновение в нежилой дом без причинения ущерба? Ему даже штраф вряд ли оформят, так, пальчиком погрозят. К тому же напоминаю, в этот момент мы должны увлечённо охранять слёт юных баптистов в двадцати километрах отсюда.

Мы молча смотрели, как «паук» снуёт по комнате. Пух отчётливо скрежетал зубами. Вот незнакомец нашёл наконец среди бумаг наш поддельный «вечный календарь», сунул его в карман и метнулся к выходу. Хлопнула дверь. Только теперь запоздало пискнул сработавший датчик движения.

- За такие шумы на линии убивать надо, - угрюмо сказала Алька.

- Может, всё-таки попробуем проследить? – предложил я.

- Попробуй, - усмехнулся Пух. – Можешь понадеяться на то, что он будет строго соблюдать предписанную скорость движения, пропускать бабушек на переходах и раз шесть остановится заклеить проколотое колесо. Тогда, возможно, появятся призрачные шансы.

- Пусть призрачные, но всё равно шансы, - упрямо сказал я и потянулся к замку зажигания.

Мимо рвануло, дунуло, обдало рёвом и грохотом и исчезло в конце улицы. Пух с ухмылкой смотрел на меня. Моя рука с ключами всё ещё висела в воздухе.

- М-да, - я спрятал ключи в карман.

- Не расстраивайся, - Пух похлопал меня по плечу. – В этом городе догнать этот мотоцикл может… хм… да, в принципе, никто. В этот раз на кубике просто выпало не наше число, вот и всё. Нужно смириться и искать другие выходы.

Мы уныло поползли вглубь микроавтобуса сматывать провода и упаковывать приборы. Там мы наткнулись на Альку, сидевшую на осциллографе с довольным видом. Взгляд её не отрывался от планшета.

- Чего радуемся? – неприветливо поинтересовался Пух. – Ниточка наша оборвалась, не начавшись.

Алька подняла от экрана улыбающееся лицо

- Как знать, как знать, - сказала она. – Может, на кубике всё выпало не так уж и плохо.

Мы разом повернулись к ней.

- Что ты имеешь в виду? – настороженно спросил Пух.

- Сигар осталось восемь, - радостно сообщила Алька.

- Сигар?

- Ну да. Было девять, а стало восемь.

Я оттащил Пуха в сторонку.

- Я правильно услышал? Сигар?

- Да. Было девять, а стало восемь. Ты что-нибудь понимаешь?

- Ни грамма. – Я перегнулся через кресло и крикнул сквозь завалы осциллографов: - А точно восемь осталось?

- Точно! – донёсся весёлый голос.

Я снова повернулся к Пуху.

- Было девять, стало восемь. Ерунда какая-то. Может, это что-то вроде считалочки? Девять сигар, поев, клевали носом…

- Постой, так там же вроде негритята были.

- Чёрт знает, с этой политкорректностью могли и заменить уже. Паша, мне всё это очень и очень не нравится. Ты помнишь симптомы нервного переутомления? Галлюцинации там были?

Пух поскрёб подбородок.

- Не помню. Галлюцинации вещь универсальная, их от чего хочешь словить можно. Хоть от недосыпа, хоть от авитаминоза. Ты думаешь… - он не договорил.

- Не знаю, - я нервно передёрнул плечами. – Мне не хочется это говорить, но как бы нам сейчас снова не пришлось ловить это тело и везти его в «скорую».

- Вы чего здесь шушукаетесь? – Алька возникла в проходе, протиснулась к нам. – Не верите, что ли? Так я вам покажу. – И она ловко выскочила в дверь и унеслась по направлению к дому.

Мы переглянулись. За Альку начинало становиться всё более тревожно. Но не успели мы приступить к обдумыванию плана действий на этот непредвиденный случай, как Алька уже вернулась. В руках у неё была небольшая деревянная коробочка.

- Рамон Аллонес спешиалли селектед, - гордо сказала она.

Наши лица, наверное, можно было показывать в каком-нибудь учебном пособии для начинающих физиогномистов. За следующую минуту на них успело отразиться бесчисленное множество мыслей и чувств. Мы с Пухом дошли до последнего градуса изумления, смешанного с растерянностью. А на лице у Альки торжество сменилось недоверием, потом разочарованием, а потом и возмущением.

- Та-ак, - сказала она. – Я вижу, данный предмет вам ни о чём не говорит. И в самом деле, зачем я с ним столько мучилась? Зачем вообще в отделе проходят всякие тренинги, проводят разные полезные там лекции, если Лосев и Сипухин живут в собственной альтернативной реальности? Кибербезопасность там всякая, психология там разная… Вы вообще в происходящее в Оптике вникаете хоть иногда?

- Вникаем, - осторожно сказал я.

- Да фига с два. Я вас там ни разу не видела, вечно вы чем-то заняты. А вот если бы вы дали себе труд хотя бы сунуть нос на вводное занятие, то знали бы, что это – не просто коробка сигар, а манок с коэффициентом действия 0,47. Понятно?

Нам ничего не было понятно. Алька возвела очи горе и принялась объяснять с самого начала.

Есть, оказывается, в криминалистике такое понятие – коэффициент манкости. Этим неуклюжим словом измеряется вероятность, с которой в отношении предмета будут совершены противоправные действия. Проще говоря, вероятность, с которой его стащат.

- Пф-ф, тоже мне, коэффициент, - фыркнул Пух. – Да это просто цена, и дело с концом.

Но всё оказалось не так просто. С ценой коэффициент манкости совпадал лишь приблизительно. А иногда даже был в обратной зависимости. Алька объяснила это на простом примере. Если в произвольном месте оставить без присмотра, скажем, бриллиантовое кольцо, то из проходящих мимо ста человек условных десять сунет его в карман. А вот если вместо кольца на столе будет лежать долларовая бумажка, то умыкнувших её будет уже не десять, а тридцать. И это не потому, что бумажка в три раза ценнее кольца – разница в их стоимости очевидна. А потому, что, кроме стоимости, разум оценивает также вероятность, с которой пропажу предмета заметят, и величину усилий, предпринятых по его розыску.

- Там ещё есть куча психологических нюансов, - поясняла Алька. – Например, предмет куда вероятнее украдут, если он будет в наборе себе подобных, чем поодиночке. Скорее из вскрытой упаковки, чем из неразрезанной. Ну, и так далее. Принцип понятен?

- Понятен, - буркнул я. – За купюру меня не будут искать по всей Москве с полицией.

- Вот именно. Коротко и ясно. А за болт на шестнадцать тем более не будут искать, но ты его и сам не возьмёшь, ценности он для тебя не представляет… Так что самые воруемые вещи – средней цены, как ни странно, а не какие-нибудь навороченные драгоценности.

- Всё это очень хорошо, - сказал Пух, дослушав, - но какое отношение это имеет к нам?

- Самое прямое. Одним из самых высоких коэффициентов манкости обладает кубинская сигара, лежащая в открытой початой коробке. Её украдут с вероятностью почти в одну вторую. И, как мы видим, - Алька продемонстрировала коробку в руках, - это и произошло. Было девять сигар, а стало восемь.

- И что? – я решил испить чашу тугодума до конца. – Ты решила снабдить похитителя на дорожку качественным куревом?

Алька некоторое время изучала меня, как редкое ископаемое ракообразное. И, по-моему, решала, не помучить ли меня ещё немного. Но всё-таки решила смилостивиться.

- Мы же не зря настраивали аппаратуру всё утро, - сказала она загадочным тоном и продемонстрировала экран своего планшета. – Теперь на карте города у нас есть милая оранжевая точка. По-моему, ради этого мы и начинали всю нашу затею.

Мы сидели, как громом поражённые.

- Алька, - сказал Пух. – Что бы мы без тебя делали!

- Ехали бы домой и ломали бы головы, с какого конца подойти к протухшему безнадёжному делу, - добавил я. – Алька, ты просто гений!

Алька скромно потупилась.

Повисла неловкая пауза. Нужно было как-то выразить нашу огромную благодарность, но как? Полезть обниматься? Но в микроавтобусе было ужасно тесно, да и выглядело бы это как-то… Просто сказать «Дорогая Алька, спасибо тебе огромное от двух ослов, задницы которых ты прикрываешь, косяки которых ты исправляешь, и которые безмерно рады, что у тебя хватает на всё это таланта и терпения»? Да, но это вроде бы было понятно и без слов…

Первым опомнился Пух.

- А точка-то удаляется!

Мы, кажется, с облегчением оставили нежности на потом и ринулись к планшету.

- Вот она уже где. Этот Паук за пять минут почти полгорода отмахал!

- Никуда он теперь не денется, - уверенно сказал я, заводясь. – Пусть хоть до потери пульса круги наматывает. До самого утра. На хвосте его горит маленький фонарик!

- Вообще-то по тексту там фонарик горит в руке, -поправила Алька, улыбаясь.

- Да? Может быть… А кстати, не исключено, что именно сейчас он как раз действительно горит в руке. Аль! Если Паук решит всё-таки раскурить твою сигару, что с ней произойдёт?

- Меня радует твой гуманизм, - поддел Пух. – В первую очередь ты переживаешь, что произойдёт с сигарой, а не с Пауком.

- Ничего с ним не произойдёт, - отмахнулась Алька. – А с сигарой… Вообще-то на несколько затяжек табака там осталось. Но потом, боюсь, мы останемся без передатчика.

- Тогда поднажмём! – я с энтузиазмом вдавил педаль посильнее. Старичок «Фольксваген» завыл и загрохотал всеми своими частями, а также тем железом, которым мы начинили его утробу. – Наконец-то начинается то, ради чего я шёл в этот долбаный спецотдел! Ночные погони, перестрелки, шпионы и драки! У-лю-лю!

- Давай дальше ночных погонь в этом списке не заходить, -попросил Пух. – Я, наверное, шёл в какой-то другой Спецотдел. Тихий и мирный. Стоишь себе за столом, копаешься скальпелем во внутренностях зелёного гуманоида.

- Ничего себе у тебя понятие о мирности, - покачал я головой. – Скальпель, внутренности… Это вот, наверное, у Альки в мечтах Спецотдел был мирный. Она бы с этими гуманоидами переписывалась бы по какому-нибудь Всегалактическому интернету.

- Мне и обычного хватает, - отмахнулась Алька.

Болтая подобным образом, мы летели по пустым ночным улицам, следуя за оранжевой точкой на экране. И я опять поймал себя на том самом детском чувстве, которое уже появлялось у меня, когда я шёл по посадке к Оптике в первый раз. Чувстве, что весь мир вокруг полон приключениями, просто они наловчились куда-то прятаться, а не машут тебе на каждом углу, как двадцать лет назад. Но нужно только поймать их за ушко – и самый серый будничный день окажется полон тайн, загадок и невероятных происшествий. Я косился на Пуха с Алькой, и мне казалось, что они испытывают то же самое. Во всяком случае, глаза их полыхали азартным блеском, неотрывно глядя на дорогу.

Таким макаром мы перескочили центр, обогнули с юга цепочку промышленных микрорайонов, и я уже готовился вонзиться на полном ходу в свежепостроенную развязку на Нижней Кольцевой, когда Пух заподозрил неладное.

- Э-э, народ, - сказал он, тряся планшет. – А точка-то исчезла.

- Может, у неё заряд кончился? - неуверенно предположил я.

- Батарея передатчика рассчитана на три недели беспрерывной работы, - сказала Алька. – И она была свежая, я проверяла.

- Тогда он мог попросту доехать до цели, - предположил я. – Загнал мотоцикл в гараж или там в паркинг, сигнал и потерялся. Ты заметил, где это произошло?

- Заметил, - сказал Пух. – И вот это удивляет меня больше всего.

Он повернул к нам экран.

- Точка пропала в середине этого длинного отрезка. Там с одной стороны дороги километра полтора тянется сплошная стена трикотажного комбината, а с другой – канава водоотстойника Тринадцатого жилмассива. Нету там ни гаражей, ни паркингов, вообще ничего нет.

- Может, он остановился сделать свои мальчиковые дела? – предположил я. – Заодно и покурить…

- Мальчиковые или девочковые, - вздохнул Пух. Действительно, мы так и не поняли пока, какого пола наш ночной посетитель.

- Пластика у него, во всяком случае, очень мягкая, -задумчиво сказала Алька. – Редкая такая. Как у танцоров или балерин. Ни одного лишнего движения, походка, осанка, всё один к одному.

- Это ты под балахоном рассмотрела? – усомнился Пух.

- Походишь с моё на латину, с детского сада до института, ты такие вещи на автопилоте отмечать будешь. Ладно, не время отвлекаться. Долго нам ещё до этого трикотажного комбината?

- Уже почти на месте, - ответил я, лихо заворачивая в узкий переулок.

Пух был прав – вдоль всей левой стороны дороги тянулась задымленная глухая стена почти в пять метров высотой, нигде не прерываясь ни воротами, ни окошком. Мы проехали всю её до конца, затем, не спеша, вернулись назад.

- Ничего, - растерянно сказала Алька. – А на противоположной стороне?

Но другая сторона улицы была просто узкой полоской травы между дорожным полотном и бетонным откосом сточного коллектора. Коллектор была метров шесть шириной и с метр глубиной, его на мотоцикле не перескочишь. Вся травяная полоса была скошена, а недавно взошедшая луна, пусть и неполная, освещала её с такой тщательностью, что я прекрасно видел лежащую на газоне в пятидесяти метрах от меня мятую сигаретную пачку.

- Спрятаться негде, - пробормотал Пух. – Не в землю же он зарылся.

Мы озадаченно смотрели друг на друга. Опять непредвиденные трудности возникали перед нами в самых неожиданных местах.

- Чудес на свете не бывает, - заявил я. – Или в передатчике всё-таки села хвалёная батарея, или…

- Или? – затаил дыхание Пух.

- Двинемся вдоль стены ещё раз. Медленно, насколько возможно. Аль, поищи в бардачке, там где-то был фонарик. А ты, Паша, с твоим зрением можешь на забор не таращиться, открой лучше карту и поищи поблизости какие-нибудь общедоступные парковки, обследуем потом и их тоже.

Но шарить по парковкам не пришлось. Уже через три минуты Алька издала торжествующий вопль.

- Тише ты! – я тут же подоспел со вторым фонариком. – Что-то нашлось?

На крик из автобуса примчался Пух.

Все вместе, в лучах двух фонариков, мы осматривали находку.

С дороги стена выглядела сплошным монолитом. Кирпичная рябь без окон и дверей, серая и безликая. Но, подойдя поближе, можно было увидеть в стене маленькую полуподвальную дверцу.

Дверца была из обычной фанеры. Проход, который она закрывала, был таким узким, что Пуху наверняка пришлось бы входить в него боком. Что здесь было? Котельная? Старое бомбоубежище? Бог весть. Но дверца была «живая». Врезной замок блестел свежей смазкой, и к дверце вела расчищенная кем-то среди опавших листьев тропа. А главное – на тропе виднелись отчётливые следы мотоциклетных колёс.

- Вот оно, логово Паука, - тихо сказал Пух. – Мы сделали это, гайз.

Алька сердито посмотрела на него.

- Энд чикс, - исправился Пух. – Теперь… Теперь мы можем наведаться сюда в любое удобное для нас время. Прихватив огромную мухобойку, или спрей от насекомых, или чем там ещё положено мочить злобных нехороших пауков. Мы всё-таки сделали это! Фонарик довёл нас, куда надо!

И Пух, изобразив что-то вроде стойки самурая, держащего меч, продекламировал:

Подлетает к пауку, шашку вынимает

И ему на всём скаку голову срубает!

- Поехали, срубатель голов, - тронул я его за плечо. – А то ещё попадёмся на глаза какому-нибудь полуночному шалопаю. Нам нужно попытаться выспаться за то жалкое время, что осталось до утра. А на работе уже будем строить дальнейшие планы.

В превосходном настроении мы повернули домой. По дороге я врубил забытую кем-то в магнитоле аудиокассету (да, я ещё помнил, как ими пользоваться!), и окрестности трикотажного комбината содрогнулись от давным-давно не слышанных строк:

Юриндэ ями нау!

О-уо, юриндэ яминау!!

Глава 14

- Вы же вроде сегодня ещё лагерь баптистов должны были охранять, - удивился Кирюткин, увидев утром наши сияющие физиономии на рабочих местах.

- Так холодно же, - вывернулся я. – Детишки приехали на место, вышел их руководитель, достал градусник и сказал, что при такой температуре разбивать палатки нельзя. Вот, все собрались и уехали.

- Куда уехали? – снова удивился Кирюткин.

- Ну, кто куда. Кто в Германию, а кто в Швецию. По домам, в общем. Они же интернационалисты, – пояснил я с нерушимым выражением лица.

- А руководитель их?

- К себе в Японию. Он японец вообще-то был.

- Странный японец. Он тут в ноябре месяце курортной погоды, что ли, ожидал? Да и прогнозом погоды вроде не так сложно пользоваться… - Кирюткин всё-таки отошёл, недоверчиво покачивая головой.

- Максим Борисович, вас не затруднит в дальнейшем более тщательно продумывать наши легенды? – прошипел Пух из-за соседнего стола, глядя в спину удаляющемуся полковнику. – Руководитель-японец… Спасибо ещё, что хоть не рептилоид…

- Да ладно тебе, - пробормотал я. – Проскочило – и ладно.

На самом деле, конечно, в следующий раз нужно будет придумать что-нибудь поумнее. С Кирюткиным такие штуки, как только что, проходят крайне редко.

- И скажи своему соседу, пусть в бланки бутерброды не заворачивает! – послышался голос Кирюткина уже от выхода.

Я, кажется, сказал «крайне редко»? Да они вообще никогда не проходят, честно говоря.

Доделав текущие дела, мы втроём собрались на «НАТОвской кухоньке». У каждого из нас уже был готов свой план, и нам не терпелось начать действовать.

Самый простой план был у Пуха. Он предложил, не мудрствуя лукаво, вломиться в дверь, а дальше взять за шкирку каждого, кто внутри попадётся под руку, и вчинить ему допрос с пристрастием. (Этот план пришлось забраковать по причине его полной нереалистичности).

Я предложил пойти по проторенному пути и обвесить логово Паука датчиками и камерами, замаскировав их как следует.

- Не сможет же он вечно прятаться, - убеждал я. – Рано или поздно фрагменты лица мы заснимем и склеим, а может, даже зашлёпаем его сразу целиком. А потом – всё как обычно: идентификация в соцсетях, поиск по базам данных… Уж, по крайней мере, в полицейской картотеке его физиономия должна храниться, хотя бы в виде фото на паспорт.

Этот путь был признан нами менее фантастическим, но всё равно трудноосуществимым. В первую очередь по сугубо техническим причинам.

- Мы, конечно, можем вкопать столб напротив его двери и навешать на него этих ваших камер и датчиков, - саркастически комментировал Пух. – Но мне кажется, он начнёт ЧТО-ТО подозревать.

На этом месте мы начинали хохотать и дальнейшую критику уже не дослушивали.

- А если серьёзно, то план имеет место быть, но камеры посреди сточной канавы не спрячешь. Вокруг открытая местность, а ближайшие строения – корпуса очистной станции, до них полкилометра. Если прикинуть, какая техника нужна, чтобы это практически осуществить… В движении, при плохом освещении… - Пух зажмурился. – Не думаю, что земная цивилизация располагает нужным качеством оптики.

Насчёт качества оптики это он зря – как раз я мог бы его просветить, что в плане оптики земная цивилизация шагнула ого-го. Но позволить её себе могли бы, к огромному сожалению, разве что какие-нибудь межгалактические капиталисты, живущие в домах из цельного иридия. Нашей скромной Оптике такая оптика, пардон за каламбур, не светила даже в первом приближении.

Самый реалистичный план выдвинула Алька.

- Не будем пока пытаться туда вломиться, - предложила она. – Будем действовать обходными путями. Попытаемся узнать как можно больше из открытых источников. Что за предприятие находится за стеной? Чем оно занимается? Где можно найти список сотрудников? Какие ещё есть пути проникновения на территорию, не ходят же они на работу через эту крохотную дверь? Узнав список сотрудников, можно пойти дальше – очертить круг их знакомств, связей и так далее. Мне кажется, здесь есть, над чем поработать. Социальная инженерия – наше всё, это почти всегда гораздо эффективнее, чем просто «схватить и допросить».

Это звучало разумно. План был тут же одобрен, и мы уже почти засели за его реализацию. «Почти» - потому что все карты нам спутал подкравшийся полярный зверь, то есть полковник Кирюткин. Рассудив, что мы уже достаточно набездельничали, он завалил нас таким количеством заданий, что до конца дня даже выпить воды у нас получалось не всегда. Пришлось отложить поиски на светлое будущее.

Светлое будущее наступило через два дня, когда у Альки по графику был выходной. Она не стала тратить его на полагавшийся ей отдых, а устроила поисковый штурм прямо на рабочем месте, чтобы оперативно знакомить нас с его результатами. (Мы с Пухом по понятным причинам никуда дёрнуться не могли и мечтать). Всё-таки Алька – человечище, вот что я вам скажу.

- Здание принадлежит ОАО «Среднерусский ткацкий консорциум», - сообщала Алька, задумчиво почёсывая нос. – Сами владельцы ОАО зарегистрированы на Кипре. Мощности бывшего трикотажного комбината были выкуплены ими пять лет назад и сразу же сданы в аренду, причём более чем полусотне арендаторов. Там, кстати, почти квадратный километр территории… Комплекс был раздроблен на множество юридических лиц, часть имущества продана, часть – заложена, в основном неоднократно. Интересно, что я ещё ни разу не натыкалась на конечного арендатора. Только выловишь конец цепочки – кому же принадлежит такой-то цех на данный момент? – и тут бац, ещё один договор субаренды, а там ещё и ещё… И все дробятся, делятся на доли, арендуют эти доли у самих себя и друг у друга… Такое впечатление, что они там не бизнесом занимаются, а играют в какую-то сложную игру.

- Бизнес – и есть сложная игра, - пропыхтел я, таща мимо Альки стопку материалов из архива. – Давай, Александра Львовна, жми их, выводи на чистую воду!

И Алька давала. К концу дня она вычертила огромную схему на полтора листа ватмана, чтобы понять, кто же является фактическим распорядителем имущества бывшего комбината. Но открытых данных для этого было всё-таки слишком мало, а посылать служебные запросы – попросив об этом, к примеру, кого-нибудь из кирюткинских подчинённых – мы пока побаивались. Служебный запрос – штука официальная, крупная рыба может и насторожиться.

- Что-то тут такое проскальзывает, а что – уловить не могу, - задумчиво говорила Алька, глядя на ватман. – Какая-то общность названий… или мне только кажется? «Ля Галошьен», и тут же рядом «Трест РЕЗИНОСНАБ», а вот ещё OOO «Бахилессиус»… Вроде бы ничего похожего, но какое-то оно всё подозрительное.

- Хватит, отдохни, - уговаривал Пух. – И так куча работы сделана. Продолжишь в следующий раз.

- Ага, когда он будет, этот следующий раз… - зевала Алька. – Ладно, товарищи коллеги, они же соучастники. Уезжаю домой, лягу пораньше спать. Я выпросила у Кирюткина ещё один выходной, завтра у меня, между прочим, экзамен по испанскому. Пожелайте мне удачи. Буэна суэрте, амигос! Без меня тут не балуйтесь и ведите себя хорошо. А послезавтра продолжим…

Мы помахали Альке ручкой и продолжили корпеть над бесконечными заданиями полковника Кирюткина. Казалось бы, что могло нам помешать выполнить нехитрый Алькин наказ?

Но, как выяснилось вскоре, «не баловаться и вести себя хорошо» получилось не у всех.

В восемь мы расходились по домам.

- Как думаешь, вычислит Алька Паука? – спросил я Пуха на прощание.

- Алька? Может, и да, - ответил он как-то задумчиво. – С интернетом она обращается неплохо. Но ты же знаешь, не всё в мире можно найти в интернете.

Я взглянул на него. Весь вечер Пух был какой-то тихий и необычно молчаливый. На него не похоже.

- Сходил бы ты куда-нибудь, - посоветовал я ему. – Где людей много. Расслабиться, отвлечься. В театр, на футбол… в баню, в конце концов. А то лица на тебе нет.

- Будет тебе и ванна, - ответил он как-то не очень впопад, -будет тебе и кофе, и какао с чаем… Привет! – он махнул на прощание рукой и направился к остановке троллейбуса.

Я с жалостью смотрел ему вслед. Всё-таки Пашке остро нужно хоть немного отдыха. Да что там говорить, немного отдыха остро нужно нам всем троим.

Глубокой ночью меня разбудил телефонный звонок.

Вообще-то я сова. И засыпаю очень часто уже под утро. Поэтому при знакомстве, делясь номером телефона, я обычно чистосердечно разрешаю: звоните хоть до полуночи. Однако ж, господа, до полуночи – это всё-таки до двадцати четырёх ноль-ноль, а на часах было уже полтретьего. Какого чёрта?..

Усиленно моргая, я нашарил под подушкой трубку и уже собирался рявкнуть в неё что-нибудь стандартное про то, что люди спят, воц-а-фак и так далее. Но в последний момент пятна перед глазами сложились на экране в короткое слово:

ПУХ

Странно. Вообще-то Пашка звонит мне крайне редко. Можно сказать, вообще не звонит. И уж тем более никогда не приходила ему фантазия душевно потрепаться в полтретьего ночи. Поэтому я выдохнул набранный было в лёгкие воздух и просто поинтересовался у трубки:

- Ну?

- Макс, - сказал в трубке абсолютно ровный голос Пуха. – Это я.

- Ну? – не стал я баловать Пуха разнообразием реакций.

- Прости, что разбудил. Я понимаю, что сейчас уже довольно поздно. Или, скорее, довольно рано. Но меня очень интересует ответ на один вопрос.

- Ответ на вопрос? – переспросил я изумлённо. – Очень интересует? Ты знаешь, сколько сейчас времени, Александр Друзь ты хренов?

- Знаю, - терпеливо ответил Пух. – У меня часы на полке. Ноль два тридцать шесть. Так как насчёт вопроса? Ты в состоянии сейчас критически мыслить или нет?

- Допустим, - ответил я осторожно.

- Тогда… Макс, что бы ты делал, если бы тебе понадобилось убедиться, что ты совершенно трезв? Не унюхан, не наколот… в общем, свеж, как огурчик. Чтобы по-научному, а? Не за язык себя подёргать и не по линии ровно пройти, а чтобы стопроцентно и с гарантией?

- Ты издеваешься? – растерянно спросил я.

- Нисколько.

- Тогда в чём дело? Пашка, что-то случилось?

- Пока ничего. Всё совершенно нормально и под полным контролем. – Голос Пуха в трубке был по-прежнему спокоен, и мне вдруг очень-очень захотелось поверить, что всё так и обстоит. Никаких проблем, никаких происшествий. Ну просто нужно человеку в три часа ночи выяснить для справки какой-то пустяк, вот он и позвонил. Из чисто академического интереса. Сейчас всё выясним, разберёмся и завалимся оба спать до утра. Чтобы прийти свежими на работу, пить кофе, разбирать накопившуюся текучку и совсем не вспоминать о ночном пустяке.

Ах, как хочется в это поверить…

Несколько секунд я собирался с мыслями.

- Паша, - сказал я наконец. – Ты сейчас, главное, не делай необдуманных поступков. Вообще резких движений лучше не делай. Отложи тяжёлое, острое, сделай несколько вдохов… успокойся и сконцентрируйся. Ты где сейчас находишься? Кто вокруг тебя? Что они делают?

- Макс, - впервые в голосе Пуха прорезалась эмоция, это была досада, - не надо этого практикума для начинающих психологов. У меня всё действительно в порядке. Я не стою на краю небоскрёба в развевающемся плаще, не примотан скотчем к стулу в полутёмном подвале и не плаваю в ванной с бритвой в локтевом сгибе. В общем, ничего из того, что тебе привиделось. Я сижу у себя дома, понятно? Сижу в кресле с чашкой чаю в руке, и мне страшно до усрачки. Страшно так, что я боюсь сходить на кухню за чайником долить кипятку. И я хочу убедиться, что этот страх – не результат каких-нибудь весёлых порошочков, Хочу знать, что он реально существует, и я существую, и весь мир существует, а не возник вокруг меня два часа назад из-за того, к примеру, что девчонка, продавшая мне в ларьке минералку, забыла помыть руки после грибной вечеринки. Или чего-нибудь в этом роде. Понятно? Я всего лишь хочу знать, что я чист, как стёклышко. Поэтому я и спрашиваю у тебя: как в этом убедиться?

- Ну и задачки у тебя. – Я в задумчивости потёр ладонью щетину. Что бы такое ему посоветовать? Прошлёпал с телефоном в руке в ванную, глянул в зеркало. Глаза красные, волосы всклокочены. Ну и рожа… С другой стороны, чего хотеть от человека в три часа ночи? – Слушай, а ты скороговорки какие-нибудь пробовал произносить?

- Зачем?

- Ну, чтобы убедиться, что язык тебя слушается.

- Пробовал, - признался Пух. – Но что-то, знаешь, эффекта не наблюдаю. То есть скороговорки произносятся, и даже вроде бы слова удаётся вставлять куда надо, но уверенности в собственной адекватности не прибавляется ни на грамм. Даже наоборот. Стоишь, как дурак, в центре квартиры и громко декламируешь про Карла и Клару. Несерьёзно как-то. Что такое, в конце концов, адекватность? Быстро произносить слова и попугая можно научить, он же от этого человеком не станет.

- Мда… А ну, скажи «сиреневенький», - потребовал я.

- «Сиреневенький», - быстро ответил Пух.

- «Во дворе трава»?

- Во дворе трава, на траве дрова. Не руби дрова на траве двора. Карл у Клары украл кораллы. От топота копыт пыль по полю летит.

- Ух ты, - позавидовал я, - честно скажу, был бы я гаишником, ты бы тест у меня прошёл. Слушай! А может, тебе реально ДПСника какого-нибудь найти? С трубочками которые ходят? Выйди на улицу, тормозни первый же патруль. Подышишь ему куда надо – и готово, результат на экране. Четыре ноля, иди спокойно домой спать, дорогой Павел Валентинович.

- Во-первых, где я тебе его найду, ДПСника? – резонно возразил Пух. – В моём-то районе, да в такое время? А во-вторых, они только на алкоголь проверяют, по-моему. А я как раз алкоголя меньше всего опасаюсь. Это я уж не говорю о том, что человек, в три часа ночи гоняющийся за патрулями, чтобы провериться на адекватность, уже своим поведением этот тест слегка проваливает.

- Гм, - сказал я. – Рассуждаешь ты здраво, это надо признать. Но раз уж тебе моего мнения на этот счёт недостаточно… Тогда, - решительно заявил я, - тебе реально нужен тест на посторонние вещества в крови. Такой, знаешь, научный-пренаучный. От солидной-пресолидной лаборатории. Чтобы только посмотрел на него – и все вопросы отпали раз и навсегда.

- Вот это уже ближе, - одобрил Пух.

- Если бы у меня возникла такая надобность, я бы… Я бы… знаешь, что? Пошёл бы в какую-нибудь крутую лабораторию и заказал полный анализ всего, что только можно. Пусть берут кровь, мазки, срез волос… э… да что хотят, пусть берут. И прогоняют на всё, что у них там есть в прейскуранте – хоть на содержание свинца, хоть на родство с Папой римским. Вот такому анализу уже можно было бы верить. Только стоит всё это, наверное, дофигищща…

- Не «наверное», а реально дофигищща, - вздохнул Пух. – Я уже у них на сайте проверял, от цен реально прозрел. Штука в том, что такие анализы – дело небыстрое. Там даже экспресс-вариант нужно три дня ждать, а уж если полный список заказывать – это вся неделя уйдёт, наверное. Не могу я столько ждать, я с ума сойду.

- Да что у тебя там случилось-то?! – возмутился я.

- Я по телефону рассказывать не буду, - отрезал Пух, и по голосу я сразу понял: уговаривать бесполезно.

- Хорошо. Но хотя бы завтра на работе расскажешь?

- Попробую. Если вообще на работу выйду.

- А что, можешь и не выйти? – удивился я.

- Страшно, - коротко ответил Пух, и мы надолго замолчали.

Я энергично растёр себе виски, пытаясь растормошить спящую соображалку. Для начала попытался представить Пуха, которому страшно. Воображение такие вводные жрать отказывалось. Не было ничего такого в мире, что, по моим представлениям, могло бы напугать Пуха. Постучал кулаком по шкафу. Попинал по квартире упавшую с вешалки вязаную шапку. Облил голову холодной водой, пытаясь прогнать дремоту – всё это не отнимая телефона от уха, потому что Пух оставался на связи. Было слышно, как он там пыхтит, чем-то булькает и звякает, бормочет какую-то рифмованную ерунду – тоже, наверное, пытается что-то придумать… хотя что тут придумаешь, если сидишь один в квартире и не уверен даже сам в себе?

- Паша… - сказал я осторожно. – А давай я к тебе сейчас приеду.

- Была такая мысль, - вздохнул Пух. – Но не годится.

- Почему?

- Потому что… Гммм… Как бы тебе это объяснить. Раз уж я слегка сомневаюсь в реальности окружающего мира – то почему я должен делать для тебя исключение? Не сочти за грубость, но глупо будет выглядеть, если проговоришь с тобой всю ночь, душу, можно сказать, вывернешь, а ты фьюить – и в форточку. Не по-человечески как-то.

- Гм. Юморишь, значит.

- Юморю.

- То есть дело серьёзное.

- Ещё как.

Пауза.

- С чем связано хоть, сказать можешь? – спросил я наконец без особой надежды.

- Могу, - неожиданно легко сказал Пух. – С Патиракисом.

И почему я совсем-совсем не удивлён? Просто ни капельки?

- Слушай, - я чувствовал, что разговор катится в какой-то тёмный тупик, и лихорадочно пытался что-нибудь сказать или сделать этакое, неожиданное, чтобы Пуха как-то расшевелить, -а если нас двое будет?

- Что значит «двое»? Ты рехнулся? Двое Лосевых? Или это у меня уже крыша едет?

- Нет, просто двое. Я и ещё кто-нибудь. Это уже сложнее посчитать галлюцинацией, согласись. Я и м-м-м-м… к примеру… Алька.

- Э-э, стоп, какая Алька? – в голосе Пуха вдруг прорезался лёгкий испуг. – Алька – здесь? Ты чего, Лосев? Она-то тут при чём?!

- Она тут прекрасно при чём. С делом Патиракиса она знакома, при ней можно не секретничать. Вытащить её по серьёзному вопросу в три часа ночи - это вообще без проблем. Так что давай, товарищ Сипухин, вытирай пыль, готовь стаканы, мы к тебе сейчас завалимся, - я отнял трубку от уха, не обращая внимания на доносившиеся оттуда возмущённые вопли, и со злорадной ухмылкой нажал на «сброс». Ага! Раскачали мы-таки Пашку. Выбили его, можно сказать, из колеи сомнения и уныния. Сейчас главное – по горячим следам направить его в другую колею, нужную, и там уже дело пойдёт как по маслу. Осталось провернуть небольшой пустяк…

Спустя девятнадцать попыток дозвониться до Альки я готов был признать, что слегка погорячился со своим «вообще без проблем». Алька трубку не брала. Не брала – и всё. И по барабану ей были наши ночные метания и совещания. Может, на телефоне был отключен звук, а может, Алька свирепо и сонно смотрела сейчас на экран, бормоча сквозь зубы «рещайте свои проблемы сами, идиоты-полуночники»; в любом случае, гордая надпись «вызов идёт» была единственным результатом моих стараний. В конце концов я плюнул и принялся натягивать свитер. Придётся ехать к Пуху самому. Чем это кончится – бог знает, но не ехать было нельзя.

Одеваясь, я отправил на адрес Алькиной служебной почты сердитое сообщение:

«Вот выловят нас завтра из речки, будешь жалеть, что не поучаствовала лично».

Отослать? Отослать. Чего уж там… может, и выловят.

Я уже зашнуровывал ботинки, когда в ноутбуке тренькнуло ответное сообщение:

«Лосев! Ты не спишь, что ли???»

Тут же ожил телефон. Не глядя, я снял трубку и мрачно сказал:

- Я звонил девятнадцать раз.

- А я при чём? – послышался Алькин возмущённый голос. – Я музыку слушаю вообще-то. На телефон реагировать не обязана.

- Музыку? – поразился я. – Сейчас?!

- А что? Я так готовлюсь. Мне завтра четыре лабы надо кровь из носу сдать, для допуска. Я и так уже месяц в должниках. Две лабы уже готовы, третья на подходе. А музыка помогает сосредоточиться.

- Это - сосредоточиться? – Я недоверчиво прислушался к грохоту и завыванию на заднем фоне. – Мы точно под музыкой понимаем одно и то же? Ты что слушаешь хоть?

- Каннибал корпс, - гордо сказала Алька и сделала погромче. Меня на полметра отшвырнуло от трубки.

- Ну-ну, - только и сказал я через полминуты, когда звук вернулся к прежнему уровню.

- Что, не нравится?

- Как тебе сказать. Если попытаться максимально точно передать мои ощущения… Сначала я захотел этого не слышать больше никогда-никогда, но потом передумал. Знаешь, я, наверное, всё же в своём завещании попрошу сыграть эту милую песенку во время похорон. Чтобы я точно мог встать и рвануть куда-нибудь кроссом километра на три. Подышу, так сказать, на прощание воздухом. А там и умереть не страшно.

- Дурак, - обиделась Алька.

- Сто процентов. Даже и спорить не пытаюсь. Ты хочешь узнать, зачем я звоню тебе в три часа ночи, или на этой оптимистической ноте мы и закончим разговор?

- Говори уж, - велела Алька. – Что-то срочно понадобилось, как я понимаю. Иначе не звонил бы.

- И снова сто процентов. У меня есть к тебе очень деловое предложение. Ты одеваешься, ловишь машину и срочно едешь в гости к Сипухину Пэ Вэ. Который с ума сойти, как жаждет тебя увидеть. Прямо сейчас.

- Максим, - после паузы произнесла Алька вкрадчиво, -надеюсь, ты не пьян?

- Ого, - сказал я задумчиво. – Это уже рекурсия получается. Ты сомневаешься, не пьян ли я, а я – не пьян ли Пух. Осталось ему усомниться, не принимала ли чего-нибудь ты, и весёленькая ночка нам обеспечена.

- Постой-ка, погоди. Я правильно услышала? Ты сомневаешься, не пьян ли Пух?

- Строго говоря, не совсем я. Скорее это он сам сомневается, - я кратко пересказал Альке недавний наш с Пухом разговор. – Но после пары минут общения я тоже не совсем уверен на этот счёт.

- Ничего себе… Вот это дела. – Алька надолго задумалась. Где-то на фоне комариным писком продолжала дребезжать адская телега КаннибалКорпса. Я прослушал композицию до конца и наконец осторожно спросил:

- О чём думаем?

- А чего тут думать, тут ехать надо, - сказала Алька решительно. – Только Лосев, учти: ты будешь должен мне очень, очень, очень много… - она запнулась, словно не нашла подходящего слова, и наконец удачно закруглила фразу -…всего.

- А чего я-то? – обиженно пробурчал я. – Не для себя стараюсь. А токмо волею пославшего мя Павла Валентиныча, нашего общего друга и вах, какого хорошего человека.

- Давай-давай, общий друг. Встречаемся как можно раньше возле дома «хорошего человека». Ты тоже во всём этом замешан, как я понимаю. Выспаться сегодня мне всё равно не удастся… Господи, почему шило в одном месте у вас двоих, а расхлёбывать всегда мне?!

Хотя у меня в распоряжении был брошенный под подъездом «блюменваген» (кстати, не забыть бы его завтра вернуть в прокат), Альку я обогнать не смог. Всё-таки алчные ночные таксисты – это мощная сила. Можно сказать, эритроциты городских кровеносных систем! Ровно через полчаса, минута в минуту, мы столкнулись нос к носу перед калиткой Пухового дома. Калитка была распахнута. Дверь в дом немедленно открылась, будто всё это время нас ожидали, глядя в дверной глазок.

На пороге стоял Пух.

Мы с Алькой невольно переглянулись. Пух был белее снега. А его лихорадочно блуждающий взгляд сделал бы честь любой дикой собаке. Возможно, даже бешеной.

- Это мы, - на всякий случай сказал я.

- Вижу, - Пух после паузы, но всё-таки распахнул пошире дверь. – Входите.

Потоптавшись в прихожей и произведя минимальный набор движений по повешиванию шапки и пристраиванию ботинок на полку, я безо всяких предисловий повернулся к Пуху:

- Выкладывай. Какого чёрта здесь происходит?

- Я за дверцу ходил, - ответил Пух просто.

- Какую дверцу? – сначала не понял я. – А-а-а…

- Вот именно, за ту самую. В стене забора трикотажной фабрики.

- И что там?

- Вот видишь, дрожу весь. Пятый час уже успокоиться не могу, я уже и бромом пробовал, и коньяком…

- Погоди, - потребовал я. – Давай с самого начала.

И Пух начал сначала.

Эта мысль, оказывается, не оставляла его с той самой минуты, когда наши фонарики обнаружили замаскированный проход в бетонной стене. Со стороны это казалось легким развлечением – высадить хлипкую фанерную дверцу, проникнуть внутрь и познакомиться поближе с загадочным Пауком, дерзким похитителем сигар и объектом, явно имеющим отношение к череде из трёх смертей. Как будет протекать встреча и чем она обернётся, Пух, как человек действия, задумываться себе труда не давал. Его вполне устраивал суворовский принцип «ввязаться в бой, а там посмотрим». Главное, что план выглядел вполне ерундовым делом для одного человека, и поэтому Пух решил нас не то, что не брать, а даже и в известность не ставить. Судя по всему, в нём горело тщеславное желание удивить меня (и Альку) сногсшибательными новостями, когда утром он триумфально вернётся в Оптику.

Так что вчерашним вечером вместо возвращения домой Пух взял фонарик, плоскогубцы, монтировку и материализовался по хорошо известному нам адресу на улице Краснзаводской, возле искомой дверцы. Оглянулся по сторонам.

Помех для блестящего осуществления плана не было никаких.

Дверца задержала Пуха секунды на две. Отставив сдёрнутую с петель фанерку в сторону, он осторожно засунул голову в тёмный проём. Пошарив, клацнул выключателем.

За дверкой был обычный унылый подвал. Голый, бетонный и холодный. Некоторую весёлость ему придавали разве что видневшиеся на стенах разноцветные пучки проводов. Проводов было много. Они разветвлялись, снова сплетались по хитрой схеме и ныряли в проделанные под потолком отверстия. Пол был густо укрыт слоем мусора, а в дальнем углу подвала стоял старый письменный стол. К столу был приставлен мотоцикл. Тот самый.

Пух осторожно осмотрел мотоцикл. Мотоцикл как мотоцикл. Японский. Красивый. Пыльный. Пух завистливо поцокал языком, но трогать ничего не стал. За одним из закоулков в стене обнаружился пролом. По ту сторону пролома был короткий коридорчик, выведший Пуха во второе помещение, по размерам гораздо больше первого. Теннисный корт, по его словам, поместился бы там без особых проблем. Помещение тоже было пустым. Только слой мусора на полу был толще.

- Внутри темно, две дохлых лампочки на всю кубатуру, -объяснял Пух. – Дальней стены не видно почти вообще. Но двери вроде бы в ней виднеются. Я иду по этому мусору, стараюсь не наступать… но как тут не наступать, если его по колено… а эхо грохочет – ну не передать. Каждая консервная банка – как выстрел. Каждая смятая бумажка гремит, как жестяной лист. Ужасно неприятное ощущение. Чувствуешь себя, как партизан в болотах Беларуси. Идёшь медленно, ноги поднимаешь высоко, нифига почти не видно… ещё комаров бы для антуража, и было бы вообще один в один. В общем, пока перебрался через этот зал – прямо вспотел.

Дальше, по словам Пуха, пошло полегче. Третья, а за ней и четвёртая комната были обычных размеров, да и мусора в них было поменьше. Их он прошмыгнул без особого труда. Странности начались позже.

- В пятом зале я застрял. В нём была уже целая куча дверей, куда дальше двигаться, непонятно. А потом, там стояла такая фиговина… вроде станка, но с креслом посредине. Не то бормашина, не то аппарат для МРТ, не то вообще какой-нибудь модуль для космической станции. Я два раза вокруг обошёл – нифига не понял, для чего она. Даже обидно стало. Я же не дурак вроде, и машин перевидал. Я до пятого класса у деда в слесарно-сборочном цеху, можно сказать, ночевал… да и у самого стопка «Популярной механики» с баобаб обхватом, прочитана от корки до корки. Уж холодильник от центрифуги как-нибудь отличу. А тут – ну вообще глухо! Стою, пялюсь на эти экранчики да линзочки, как питекантроп. Думаю, может, это декорация какая-нибудь, мало ли, для фильма? Прихватили сваркой кучу металлолома без разбору, лампочек понавешали, серебрянкой покрасили – и готово? Не-е-е-ет. Чем больше присматриваюсь, тем больше убеждаюсь: это рабочая штуковина, да не просто штуковина, а экстра-класса. Но вот для чего она – не могу понять, хоть убей. Полчаса на осмотр ухлопал…

Пух прервался, чтобы глотнуть воды прямо из носика чайника. За время рассказа он слегка успокоился, даже румянец на щеках появился, но глаза всё равно блестели лихорадочным блеском.

В общем, если опустить дальнейший рассказ, а он вышел довольно пространным, то получалось следующее. Двинувшись дальше, Пух попал в пятую и шестую комнаты, тоже пустые и тоже забросанные мусором. Ничего из валявшегося на полу в подвале Пуху раньше не встречалось, и даже слова для описания он подбирал с трудом. Были там какие-то – кюветы? судки? бачки? – в общем, ёмкости. Были толстые не то шланги, не то рукава, были пластиковые подушки непонятной конфигурации. Мусор был, как бы это выразиться, небытовым. Каким-то научным, что ли. Более точного слова Пух подобрать не смог.

- Я уже тогда начал подумывать, что малость переутомился, - продолжал он. – Решил, пора выбираться на свежий воздух. Подвалу конца-края не видно, тем более последние комнаты начали ветвиться, одну откроешь – в ней ещё пять дверей, дальше заглянешь – там вообще восемь. Паука я тут явно не поймаю, в этом лабиринте. Но чёрт меня дёрнул заглянуть ещё в комнатку-другую. На прощание, так сказать. Подошёл я к первой попавшейся двери, потянул за ручку…

Гора одежды. Вот что ждало Пуха в небольшом помещении с обычный гараж размером. Гора разнообразной женской одежды. На любой вкус. Гермесовские пальто и китайские пуховики, юбки и джинсы, футболки с рукавами и без, десятки наименований белья, иногда весьма затейливого – всё было свалено в один гигантский живописный натюрморт. В задумчивости Пух двинул носком одну из футболок, приподнял полу ближнего к нему плаща. Из кармана выскользнула и рассыпалась по полу горсть мелочи, поверх монет брякнулся мобильный телефон. Пух молча поднял телефон. Провёл пальцем по экрану.

«168 неотвеченных звонков».

- Вот тут мне начало становиться страшно, - признался Пух. – Вернее, даже не тогда, а как только я раздевалку эту увидел. Было в ней что-то такое… ну, непохожее на обычную свалку вещей. На склад секонд-хенда или там на подсобку универмага… Нет. Вещи жили, понимаете? В них можно было угадать комплекты – по вкусу, по размеру… будто их недавно ещё кто-то носил.

- Ух ты. И где же были счастливые обладательницы всей этой роскоши? – съехидничал я.

- В соседней комнате, - глухо сказал Пух.

Я хотел было съязвить и по этому поводу, но осёкся, поймав взгляд Пуха. Пух был в полуобморочном состоянии.

- Это правда? – не поверила Алька.

- Там внутри… ещё одна дверка была. Я взялся за ручку, а сам уже не знаю, тянуть или нет. Постоял минутку, подумал – и всё-таки зашёл. И как водой холодной облили. Свет там горел…

Все они были там. Все, чья одежда лежала в соседней комнате. Девушки. Разные. На любой вкус. Повсюду.

- Они были свалены там, как мусор, - продолжал Пух всё так же глухо. – Как дрова. Как мешки. Одна на одной, безо всякого порядка, в неестественных позах. Будто их насыпали с транспортной ленты. Блин, как вспомню…

- Мёртвые? – ужаснулась Алька.

- Нет, не мёртвые, - покачал головой Пух. – Сначала похоже было, но нет. В каком-то странном полуобморочном состоянии. Я попробовал потормошить нескольких – бесполезно. Не отвечали ни на звук, ни на толчки. Но кожа тёплая, и зрачки на свет пусть и вяло, но реагировали.

- Бесхозный склад голых красоток, – восхитился я. – Вот это, я понимаю, повезло!

Пух обернулся – и от его взгляда мне немедленно захотелось отловить остроту в воздухе и запихать её себе обратно в пищевод.

- Повезло? – медленно повторил он, будто пробуя слово на вкус. – Наверное, повезло.

Он пожевал губу, словно искал подходящее слово. Поднял на меня взгляд.

- Они были живые, Макс. Все, кто был в той комнате. Живые… и очень красивые. Я никогда не видел столько отборных красавиц. Тьфу, слово-то какое плоское – «красавиц»… Там были бриллианты, Макс. Жемчужины. Лучшие из лучших. Знаешь, из разряда «она идёт по улице, а сзади врезаются машины и выпадают из окон зеваки». Только они не шли по улицам. Они лежали в каморке какого-то подвала под трикотажной фабрикой, в каморке, куда я совершенно случайно заглянул. Понимаешь? Как окурки. Как грязные носки. Тебе, может быть, смешно? А я думал, что рехнусь прямо там. Это было… ирреально, понимаешь? Как если бы моя кошка вдруг заговорила или мне бы вздумалось перед твоим носом немного полетать. Это выходило за рамки законов этого мира. Девушки не созданы, чтобы… пускать слюни друг на друга и на бетонный пол. Я будто через окошко в ад заглянул. Сам не помню, как оттуда выскочил. Очнулся уже дома, веришь? Дорога, подъезд, ключи – всё в тумане. Смотрю – сижу на кухне и дрожу. И бутылка в руке. Пустая. Я вторую достал…

Рассказанное Пухом звучало так фантастично и в то же время так обыденно, что я невольно заподозрил его – нет, даже не в «белой горячке», а в каком-то нелепом и бессмысленном розыгрыше. Разве может это всё хотя бы на минуту оказаться правдой? Не снимает ли меня сейчас Алька исподтишка на телефон, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не рассмеяться?

Я скосил глаза на Альку. Она сидела неестественно прямо и застывшим взглядом буравила чайник. Алька прикидываться не умеет. Значит, поверила. Я перевёл взгляд на Пуха и постарался осмотреть его отстранённо и придирчиво, как военврач на медкомиссии.

Нет, Пух не врёт. Провалиться мне, если врёт. Да и незачем ему врать. Да, он возбуждён, смущён, напуган, - всё, что угодно, но говорил он чистую правду или верил в происходящее, как в правду.

Ого-го. Вот это серьёзно. Дело принимает, кажется, совсем недетский оборот.

Глава 15

Мы сидели на диване в ряд и пили чай. Все втроём. Остатки северокавказского пойла, маскировавшегося под коньяк, я вылил в раковину. Пух тяжело вздохнул, но ничего не сказал.

Перед нами висела абстрактная картина в золотых и розовых пятнах. Две или три чашки чаю мы потратили на её молчаливое созерцание. Наконец я сказал:

- Пух, ты понимаешь, что это значит?

- Что? – невесело отозвался Пух.

- У нас из этого дома только два пути.

- «Или в ЗАГС, или к прокурору»?

- Почти. Или всё это тебе привиделось, или нет. Если привиделось – мы тебя должны сдать в дурку, сам понимаешь. Как сознательные граждане и сочувствующие коллеги. Галлюцинации такого масштаба уже не лечатся простой поездкой в Ессентуки, чисто минералочки попить.

- Это я и сам понимаю, - вздохнул он.

- Ну, а если нет… - я зажмурил глаза. – Если нет, то это трындец.

- То есть сдать меня в дурку – это не трындец? -возмутился Пух.

- Нет, Паша. Это грустно, печально, трагично – назови, как хочешь, - но и только. А вот если ты действительно видел то, что видел, то тут такое начнётся…

Я вздохнул и начал загибать пальцы.

- Навскидку. Статья 126 УК РФ – похищение, статья 127 -незаконное лишение свободы. Причинение вреда здоровью – 115-я, плавно переходящая в 112-ю, а то и в 111-ю.

- Восемнадцатый раздел тут под подозрением вообще весь, – добавила Алька.

- Вот именно. А сколько ещё может всплыть дополнительно, если копнуть как следует! 228-я со всеми подпунктами – незаконный оборот наркотиков и прочие прелести.

- С чего вдруг?

- Спорим на сто баксов? – Пух не стал, и я продолжил. – 236я… 239я… Твою ж мать. Да мы проклянём тот день, когда это осиное гнездо разворошили. Паш, ты точно не хочешь в психушке немного посидеть?

- Пошёл ты, - проворчал Пух, и мы снова принялись за чай. И за торт. В холодильнике их нашлось три, и мы уже подбирались к середине второго.

- А ещё, - сказала Алька, облизывая пальцы, - возникнет вопрос, как мы об этом узнали.

- Кстати, да, - я покачал головой. – Нельзя же будет просто прийти в дежурку и написать заяву: вчера, в три часа ночи, прогуливаясь по подвалу на территории чужого частного владения, предварительно совершенно случайно сломав входную дверь, я краем глаза заметил… - Алька фыркнула и подавилась тортом. Пух отечески похлопал её по спине, задержав руку больше положенного. – Возникнут вопросы. Возникнет очень, очень большое количество ужасно неприятных вопросов.

- И я даже знаю, кто их будет задавать, - пробормотал Пух.

Мы, не сговариваясь, вздохнули. Образ карающего ангела с лицом полковника Кирюткина явился нам синхронно всем троим, и на мгновение даже торт в горле стал горьким, как осиновая кора.

- Что ж, это мы сейчас и выясним. – Я поднялся со стула. – Собирайся, поехали.

- Куда?

- Ну, не в Кащенко же сдаваться, «куда»… Едем в ближайшую лабораторию, принимающую анализы круглосуточно. Вроде бы на Матросской, возле кардиоцентра, была такая.

- Ты-то откуда знаешь?

- Да знаю уж, - я туманно помахал рукой. - Давай-давай, торт потом доешь. Ты уж извини, но тут вопрос серьёзный, и ждать некогда. Чтобы сейчас дров не наломать в своих решениях, нам нужно на сто процентов быть уверенными, что тебе действительно где-нибудь по ошибке в шаурму неправильных грибов не положили.

- Шаурма с грибами – это яд. Я такое не ем.

- Я же фигурально. Смысл ты понял. Я думаю, это займёт максимум часа два, а там уж будем думать… горькую думу. Алька, ты с нами?

- Естественно. Что я тут одна делать буду?

- Тогда ты поведёшь. Пашку я за руль не пущу, а меня этот полувековой драндулет раздражает. Хотя драндулет драндулетом, а пару раз за последние дни он нас здорово выручил… Надо будет подумать, не завести ли в Оптике служебную машину, хотя бы плохонькую. Пашка! А есть у нас бюджет для этого? Ах да, ты же сейчас официально недееспособен… Ладно, дождёмся вердикта токсикологов, потом покалякаем. Все собрались? Тогда – поехали! И да встретят нас в конце пути рыцари в белых халатах! Люди с холодными головами, чистыми руками и большой-пребольшой клизмой, которую они поставят тому, кто не ответит на их каверзные вопросы… Шучу. Не задают они никаких вопросов. Они всё на свете уже видели, и их давно ничем не удивишь, разве что у тебя из спины третья нога вырастет, да и то вряд ли. Аль, следи за дорогой, здесь обгон запрещён…

Врач в приёмном отделении Шестого областного кардиоцентра, неотёсанная каменная глыба с первобытно-волосатыми руками, выглядел так, будто его огрели наконец по затылку достаточно большой дубиной.

- Полный анализ? – переспросил он. – И вот на эти все пункты тоже? – в руках он держал заполненный бланк заказа с проставленными во всех возможных местах «галочками».

- Самый полный, - утомлённо согласился Пух в который уже раз. – Наиполнейший.

- Соли кадмия? Лихорадка бэра-бэра? Изотопы тяжёлой воды? Яд древесной квакши? Вы действительно хотите провериться на всё это одновременно?

- Хочу, - заверил Пух.

- Молодой человек. Вы должны отдавать себе отчёт, что значительную часть выполняемых нами тестов мы держим, так сказать, для коллекции. Чтобы иметь право искренне заявлять: мы можем выявить действительно любые вещества. Но это больше маркетинговый ход! За все годы нашего существования к нам никто не обращался, чтобы провериться на наличие в крови яда древесной квакши!

- Значит, дождались, - пожал плечами Пух. – Вот он я, человек, которого вы столько искали. Так вы можете сделать эти анализы или нет?

- Конечно, можем. Но это потребует времени

- Во времени я вас не ограничиваю. Действуйте.

- Но маркер на яд квакши будет лететь к нам из Каира, и это займёт минимум неделю! Заказ, оформление, таможня, ветконтроль… А вот эта часть списка, - он показал, - это вообще предварительный заказ, это может занять от десяти дней до трёх месяцев! Вирусологи не держат в готовом виде подобные вещества, их нужно изготовить, доставить… Вы знаете, во что это вам обойдётся?

- Хорошо, - вмешался я, - сделайте только те варианты тестов, которые у вас есть в наличии. Думаю, этого будет достаточно. В конце концов, пока будет лететь основная часть тестов, боюсь, надобность в них отпадёт естественным путём. Гы-гы… - Алька толкнула меня в бок. - Да и древесная квакша вроде бы ещё не успела распространиться до наших широт. Иначе нам всем, очевидно, конец. Так что – только основную часть тестов, и, пожалуйста, максимально оперативно.

Врач взял бланк заказа и удалился. Но выражение ударенности дубиной с его лица так и не сползло.

Через два часа мы вышли из дверей приёмной и молча забрались в микроавтобус.

- Веди, чего уж там. Теперь можешь, - Алька отдала ключи Пуху. Он без энтузиазма сунул их в карман и перебрался с водительского места в салон. Мы устроились вокруг большого концертного динамика, служившего нам попеременно столом письменным, столом обеденным, столом игральным, а при случае ещё и сейфом для бумаг.

- Да-а, дела, - подал голос Пух.

- Дела, - отозвался я.

- И чего делать будем? По домам теперь?

- Какое «по домам»? – удивился я. – Едем на Краснозаводскую!

- Зачем? Для чего?

- А затем, что теперь уже у меня появляются сомнения в собственной адекватности. И в этот твой склад красоток я поверю, только когда собственными глазами его увижу.

Пух посмотрел на меня, но не сказал ни слова. Достал ключи из кармана, завёлся, и мы тронулись по известному нам уже напамять адресу.

Но там нас поджидал небольшой сюрприз.

- Тупик, - удивлённо сказала Алька. – В смысле, замок.

Пух повернулся ко мне.

- Я один это вижу?

Но я тоже не отрывал глаз от облупленной кирпичной стены. На том месте, где мы ещё три дня назад наблюдали хлипкую фанерную дверцу, теперь красовалась массивная металлическая дверь с тремя замками, намертво врезанная в проём.

- Не понял? – я удивлённо пнул дверь носком ботинка. Но это была ни капли не бутафория: дверь не только не сдвинулась ни на миллиметр, она даже не загудела, как гудит всякая порядочная дверь, когда её пинают. Видно было, что по массе она превосходит нас всех троих, вместе взятых, и пинать её мы можем до второго пришествия.

Минут десять мы смотрели на дверь в состоянии полного отупения.

- Едем домой, - решила Алька. – Хватит на сегодня приключений. Вон уже рассвет начинается. Что делать дальше, будем решать на свежую голову.

За время всего рассказа полковник не проронил ни слова, только смотрел ничего не выражающими глазами.

- И во всё это мне предлагается поверить? – осведомился он, когда я наконец умолк.

- Ну да, - подтвердил я с интонацией жизнерадостного идиота.

Кирюткин закурил, затем выбрался из-за стола, прошёлся по кабинету и остановился у окна, задумчиво глядя во двор и перекатываясь с носков туфель на пятку. На нас, сжавшихся в гостевых креслах, он подчёркнуто не смотрел.

- Давайте уточним, правильно ли я всё понял, - наконец сказал он. – Сотрудник Оптики Сипухин Пэ Вэ… во внеслужебное, впрочем, время, поэтому просто Сипухин Пэ Вэ…совершая приватную поездку на автомобиле, заметил мотоциклиста, осуществляющего движение с явным нарушением ПДД. Последовав за ним с целью предупредить о возможных последствиях несоблюдения скоростного режима… гм-м, м-да… вышеупомянутый Сипухин проехал полгорода и наконец очутился на улице Краснозаводской. Где совершил проникновение на частную охраняемую территорию, сопровождаемое повреждением чужого имущества, и на этой территории обнаружил… то, что обнаружил. Так? – Он по очереди рассмотрел каждого из нас; так Левенгук, должно быть, когда-то рассматривал особо диковинные инфузории. – И я должен принять это за чистую монету? По-моему, кто-то здесь очень сильно считает кого-то идиотом.

Мы молчали, как рыбы.

- Не хотите рассказать, что всё-таки на самом деле происходит? – поинтересовался он через минуту.

Молчание.

- Или мне самому туда съездить?

Гробовое молчание.

- Краснопёрова?

Всё так же молчание.

- И чего вы от меня хотите? – поинтересовался полковник, выждав для драматизма ещё пару минут.

- Иван Авдеич, - глухо сказал я, - там дверь заперта.

- Естественно. Это же фабричный цех, а не ночной клуб.

- Она очень заперта. Стальной лист, внутренние петли, бетонная стена вокруг. Подручными методами не откроешь.

- А я при чём?

- Дайте нам штурмовую бригаду.

- Дать вам - что?! – Кирюткину, наверное, показалось, что он ослышался.

- Штурмовую бригаду. У вас же есть, я по телевизору видел. Для экстренных случаев. Пневматические ножницы, газовый резак, таран и всё остальное.

- Штурмовую бригаду – и безо всяких оснований?

- Почему «без оснований», – пробурчал я. – Пух вот своими глазами видел…

- Ах, глазами? А видел ли он этими прекрасными глазами по своему телевизору такую интересную передачу: полковника МВД вышвыривают с должности без пенсии и выслуги лет, с волчьим билетом в зубах, за штурмовые бригады в центре города? Ась? Вы что, Шерлоки Холмсы доморощенные, белены все хором объелись, что ли?

- Кстати, о белене, - робко подала голос Алька. – У Пуха и справка есть, что он здоров. Вменяем и всё такое.

- Справку и я нарисовать могу. Что я снежный человек, проживаю на Дельте Юпитера и питаюсь розовыми осьминожками. Александра, вы в своём уме? Я увольнение своё этой справкой потом оправдывать буду? Когда меня сначала начальство, а потом пресса распнут за такие фокусы без ордера? Нет, нет и ещё раз нет.

Полковник нервно швырнул окурок в мусорное ведро, но тут же достал и закурил новую сигарету. Несколько раз затянулся и принялся расхаживать вдоль окон, бормоча что-то себе под нос. Мы старались слиться с обивкой кресел, на которых сидели.

Спустя какое-то время полковник, казалось, успокоился. Сел за стол и принялся перебирать какие-то бумаги. Надолго задумался над примятым тёмно-серым листком, потом ещё над одним. Наконец нажал кнопку селектора:

- Баранов.

Из-за дверей явился вечно лохматый Вовик Баранов, лейтенант кирюткинского отдела. Увидел нас, заулыбался, но тут же, уловив настроение шефа, побледнел и вытянулся во фрунт.

- Да, Иван Авдеич.

- Баранов, - Кирюткин потряс перед собой листком. – Кто у нас занимается делом «абибасов»?

- Плотвин занимается, вы же сами знаете, Иван Авдеич.

- Умгу. И на какой оно сейчас стадии?

- Товар завезли, на складах разместили, но на прилавок пока не выбрасывают, - Баранов смущённо переступил с ноги на ногу. – Контрольную закупку сделать не можем, уж простите, Иван Авдеич. Алабяновские затаились, чего-то выжидают.

Про дело «абибасов» я краем уха слышал – кстати, от того же Баранова. Небольшая группа шустрых коммерсантов наладила где-то в уральской глуши выпуск контрафактной одежды и обуви – вид промысла, уже основательно подзаглохший на просторах нашей родины. Хотя качество товара было вполне пристойным и даже западные эксперты не всегда могли с первого раза различить подделку, всю подобную продукцию у нас давно и прочно привыкли именовать «абибасами», по названию легендарных палёных говнодавов из девяностых годов, которые уж не знаю с какого перепою можно было спутать с настоящими.

- Понятно. – Полковник сунул листок обратно в бумаги. – На склад завезли, говоришь?

- Завезли.

- И большая партия?

- Три фуры. Это только за прошлую неделю.

- То есть ущерб уважаемым западным фирмам будет большой?

- Большой, - подтвердил Вовик. – Ещё какой.

- Тогда зайди к Плотвину, пусть напечатает постановление на проведение обыска. Доказательств по делу у него достаточно. И вот ещё: в графе «место проведения» впишешь… Какой там адрес у вашего подвала? – обратился Кирюткин ко мне.

- Краснозаводская, дом шесть, - ответил я, не веря собственным ушам.

- Слышал? Действуй.

- Но Иван Авдеич!.. У Алабяна склад совсем по другому адресу, он же на Витебской…

- Поговори мне! – громыхнул полковник. – А то я не знаю, где у него склад и что на нём лежит… Действуй! – И Баранов моментально испарился.

- Вот так, - полковник снял с полки шкафа очки, которыми никогда не пользовался, и неторопливо протёр их. – Произошла досадная техническая ошибка. Сорок восемь опечаток подряд… и вот уже опергруппа с утра поедет не на Витебскую, а совершенно в другое место. Ну, а что она найдёт в этом месте, это мы поглядим.

- Иван Авдеич! – всплеснула руками Алька. – Так вы нам всё-таки верите?

Кирюткин хмыкнул и вернул очки на место.

- Посмотрите на товарища Сипухина, - сказал он. – Внимательно, внимательно. Вы верите, что весь этот бред он мог самостоятельно придумать?

Мы автоматически посмотрели на Пуха.

- А чего сразу бред? – возмутился он. – Я вам что, сумасшедший, что ли?

- Вот и я говорю, - тихо и кротко заметил Кирюткин, - не сумасшедший же он. А это значит… это значит, что у меня на территории снова происходит какая-то непонятная фигня.

Он встал из -за стола.

- Завтра, в шесть утра. Можете даже присутствовать.

- Обязательно, - обрадованно заверил я.

- Но! Это завтра. А пока сегодня – быстро все на работу! И чтобы там о происходящем – ни звука. Александра, вам всё ещё нужен выпрошенный у меня выходной? Тогда почему вы до сих пор здесь? El examen de español no se aprobará solo! Не отнимайте у меня время, его и так мало. Разбегаемся, быстро, быстро!

У полковника всё происходило «быстро, быстро»…

- Чего он сказал? – спросил я у Альки в коридоре.

- Сказал, что экзамен по испанскому сам себя не сдаст.

- Золотые слова…

Следующим утром, ещё даже не начало рассветать, у нехорошей дверцы собралась небольшая группка людей. Здесь были с десяток бойцов бригады быстрого реагирования, хмурый Кирюткин, наша троица и незнакомый никому из нас мужик, с ног до головы увешанный разной миниатюрной техникой. Откуда взялся мужик, Кирюткин объяснять отказался наотрез. Но скупо обронил, что основное назначение техники – дистанционно определить, есть ли кто-то за стеной. Мужик не спеша подошёл к дверце, опутал её сетью проводов и лампочек, как большой трудолюбивый кибер-паук, чего-то там пощёлкал, поглядел на экранчик у себя на рукаве и важно объявил:

- Акустической активности – ноль, электромагнитной – ноль. Можете начинать.

- Начинаем, - согласился Кирюткин, и тут же вдоль стены, отодвинув электронщика, гуськом двинулись ребята в серой экипировке. На острие выдвинулись двое: у одного из них в руках были гулливерского размера ножницы, другой зажёг язычок пламени на сопле ацетиленовой горелки.

- Акустическая активность – это я понимаю, - прошептала Алька мне на ухо. Мы прятались за багажником кирюткинского «опеля». – Но электромагнитная-то зачем? Они там киборгов за стеной ищут?

- Электромагнитная – это телефоны, рации, часы, - так же шёпотом объяснил я. – Много ты найдёшь сейчас людей, возле которых ничего не излучает и не фонит?

- Мало, - согласилась Алька.

Фигурки в сером прикрылись щитами и попятились. Возле дверей ахнуло и зазвенело, осколки щебня и арматуры забарабанили вокруг. Я выругался – проклятый «опель», качнувшись, чувствительно двинул меня в нос.

- Пошли, ребята! – уже в голос скомандовал Кирюткин. Никого упрашивать не надо было. Все дружной толпой ломанулись в проём, сначала «серые», потом мы.

Штурмовая бригада с гиканьем понеслась вглубь подвала, проскакивая дверь за дверью. Мы следовали за ними быстрым шагом, стараясь не отставать, и шарили по стенам лучами карманных фонариков.

Одно помещение, второе, третье… Мусор грохочет под ногами, дребезжат, хрустят стёкла. Вот здесь должен был стоять квазитомограф, о котором рассказывал Пух. Но комната пуста.

Дальше, дальше…

Помещение, где должна была лежать гора женской одежды. Тоже пусто.

Последняя дверь. Мы заглядываем в неё с некоторым страхом. Внутри уже несколько человек, их фонари чертят на стенах быстрые яркие зигзаги. Вслед за нами в дверь врывается Кирюткин и остальная часть штурмовой группы.

- Всюду пусто! Что у вас? – кричит Кирюткин.

Ему никто не отвечает. Все лучи света сходятся на единственном предмете, стоящем в центре комнаты. Это обычное оцинкованное ведро, с верхом чем-то наполненное. Сначала никто не может разобрать, чем. Слепящие лучи разбиваются о что-то телесного цвета, непонятных ломаных очертаний…

Кирюткин присаживается у ведра, осторожно изучает его содержимое. Осторожно берёт что-то рукой, лучи фонариков тут же скрещиваются на этом «чём-то».

Это кукла. Самая обыкновенная пластмассовая кукла. Может, «Барби», а может, и нет – я не разбираюсь в современной игрушечной индустрии. Кукла без платья, как и все до одной остальные. Их немигающие глаза смотрят в разные стороны.

Ведро голых кукол.

Намёк понятен без слов.

Кирюткин некоторое время молча смотрит на ведро, затем поднимает взгляд на нас. И произносит только одну фразу:

- Один-ноль.

Глава 16

- Я клянусь, они там были, - сказал Пух.

На него жалко было смотреть. Пух сидел на диване, согнувшись и обхватив голову руками, и неотрывно смотрел в одну точку. На лице его было написано всё отчаяние человека, у которого только что рухнула картина мира.

- Я тебе верю, - спокойно сказал я.

- Они там действительно были! – взорвался Пух. – Руку даю, голову на отсечение! Макс, ну скажи честно… Алька! Вы считаете, что я алкоголик, да? Или наркоман? Надолбился до синих чертей, понапридумывал тут… сорок бочек арестантов… Так?

- Я тебе верю, - повторил я. – Ты бы такое придумать не смог. Для тебя это слишком плоско, знаешь ли. И тем более ты не потащил бы нас позориться перед Кирюткиным, даже ради самой распрекрасной и замечательной шутки. Так что для меня лично нет сомнений – то, что ты увидел, там действительно было. Но теперь его там нет, вот в чём штука.

- Нет, - повторил Пух трагично и снова обхватил голову руками.

Помолчав, Алька сказала:

- На этом мы ставим точку, я правильно понимаю? На деле Патиракиса. Все зацепки закончились, наша ловушка не сработала, единственный хвост мы то ли сами по неосторожности спугнули, то ли он догадался, что дело у него швах – в общем, мы имеем на руках то же самое, что и в начале. Глухую стену. А вернее будет сказать, пустой подвал.

- Но-но, без упадничества, - сказал я. – Подумаешь, пустой подвал. В начале дела у нас и его не было. Но это же не помешало нам выйти на этого мотопаука, или как там его, и мы его почти поймали. Что мешает нам повторить этот трюк ещё раз?

- Какой? – Алька фыркнула. – Ещё одну засаду? Он же не дурак совсем, этот ваш мотопаук. Один раз чуть не попался – и сунется в ловушку снова?

- Он совсем не «чуть не попался», - возразил я. – Для него всё выглядело совершенно чисто. Пришёл, потёр следы, ушёл. Мы же себя никак не обнаруживали, правильно? Что ему мешает считать, что он провёл ещё одну блестящую операцию? Раз - Патиракис, два – Зибулия, три – здесь…

- Блестящую? А чего ж они свою базу так поспешно свернули? Нет, мальчики, - решительно заявила Алька, - я считаю, что всё это превращается в авантюру и гонку за призраками. Опять устраивать детские засады, опять ждать неизвестно чего… Это может продлиться бог знает сколько времени. А у полковника Кирюткина тем временем кончается терпение, между прочим. Он и так уже на вас косо поглядывает.

- На нас, - уточнил я. – Ты тоже участвуешь.

- Нет, на этот раз именно на вас. К вашей парочке у него давненько большие вопросы… и не смотрите на меня такими удивлёнными глазами. В Оптике вас последние две недели почти не застанешь, дела по (швейной фабрике и бумкомбинату), которые на вас висят с сентября, практически не двигаются – вы что думаете, вокруг одни слепые? Если это не халтура, то что это? Особенно тебе, Паша, должно быть стыдно. Вспомни, как в самом начале ты Гошу гонял за халатное отношение к делу. А сейчас чем ты сам от него отличаешься?

Алька рывком поднялась с места, закинула сумку на плечо.

- Полковник был совершенно прав, когда запрещал вам заниматься Патиракисом. Толку от этого ноль, а работа вся пошла под откос. Я выхожу из дела, понятно? А если вы решите сами продолжать этот балаган – я сдам вас Кирюткину с потрохами. Мало вам не покажется, это уж будьте уверены.

Не взглянув на нас, Алька вышла в коридор. По пустой Оптике гулко прокатилось эхо хлопнувшей двери.

- Вот так, - кисло сказал я. – «Увы, мой друг, теперь нас только двое».

- Ага, - сказал Пух. – «Но то же в нас стремленье раа-а-аковое»… в смысле, стремление к ракам, как я понимаю. Слушай, может, по пиву возьмём?

- В ж…у пиво, - решительно сказал я. - Пьянство на работе – не метод решения проблем. Ты знаешь, что в профессиональном автоспорте делают с гонщиками, попавшими в серьёзную аварию? Их не отправляют в реабилитационные центры, в санатории, не окружают их кучей психологов со словами «а давайте недельку отдохнём, а потом переосмыслим этот эпизод по-другому». Нет. Их сразу же сажают за руль и отправляют обратно в гонку – чем скорее, тем лучше. Это единственный работающий способ не потерять уверенность в себе и не расклеиться. Поэтому никакого пива не будет, ни на работе, ни после неё. Нам сейчас крепко врезали по фейсу. Хотел бы сказать «судьба врезала», но после ведра с пупсами стало ясно – нифига это не судьба. Наш противник ходит по земле ногами, мыслит головой и носит вполне конкретную фамилию. И чтобы выяснить эту фамилию, нам нужен здравый рассудок и чёткий план. Прямо сейчас.

- У меня есть план, он очень чёткий, - предложил было Пух, но, наткнувшись на мой взгляд, поднял руки кверху: -Молчу, молчу, всё понял, с шутками завязываем.

И мы сели и начали придумывать план.

С ним, правда, получалось не очень здорово.

Мастерить ещё одну засаду, наподобие предыдущей, нам пока не хотелось. Ловушка должна была быть непохожей на все остальные. А с творческим началом у нас в отсутствие Альки было туговато. И потом, Паук мог насторожиться, что такие редкоупоминаемые сочетания, как во фразе-с-точкой, вдруг пошли косяком. Нужно было сделать небольшую паузу. Случай за это время вполне мог предоставить нам какую-нибудь другую возможность ухватить за бок неуловимого Паука.

Поэтому абсолютным большинством голосов была принята резолюция, которую можно было вкратце свести к одной фразе: работать работу, но ухо держать востро.

На этом и порешили. Время приближалось к восьми, в Оптике начинали появляться самые сознательные её сотрудники.

Счастливые люди… У них с восьми только начинался рабочий день. У нас в последнее время всё было наоборот: ночью нас где-то носила нелёгкая, а в Оптику мы приходили додрёмывать и делиться впечатлениями. Параллельная жизнь, конечно, была динамичнее и разнообразнее рабочих будней. Но Алька права: нам действительно следовало подтянуть хвосты, которые у нас накопились по кирюткинским делам.

Этим мы и занимались следующие несколько дней, которые прошли на удивление мирно. Ещё десяток отловленных жуликов, ещё чемодан (ладно, небольшой) возвращённых владельцам мобильных телефонов. В конце недели у Кирюткина созрел замысел очередной глобальной операции: он решил разобраться с авторами гигантских рисованных надписей, которыми были изгажены стены окрестных микрорайонов. Операция была поручена нам троим: мне, Пуху и Альке, чтобы, очевидно, «смыть кровью» позор со штурмом подвала трикотажной фабрики. Мы не возражали: работать было интересно. Мы с Пухом, правда, опасались, что Алька будет слегка дуться на нас по причине недавних разногласий. Но опасения оказались напрасными: против конструктивного сотрудничества она, видимо, ничего не имела. Мы ухлопали порядочно времени, чтобы установить примерный круг малевальщиков, или, как они себя сами называли, «бомберов», и уже готовились к финальной фазе операции, которая включала такие элементы, как поимку с поличным малолетних засранцев и собственноручную оттирку ими стен от следов своей деятельности… как вдруг жизнь снова внесла коррективы в наши планы.

Мы сидели за моим столом, расстелив на всей его поверхности рисованный план микрорайона, и уточняли последние детали. Пух что-то говорил про подробности визуальной войны между «конями» и «мясом», про грядущий матч и приуроченный к нему фанатский перфоманс, но Алька, казалось, не слушала его. Она хмурилась.

- Что? – недоверчиво переспросил Пух. – Мы же вчера всё это одобрили!

- Всё нормально, - заверила Алька, и Пух продолжил. Но через минуту её лоб снова прорезала хмурая морщинка.

- Да что не так-то? – удивился я.

- Я что-то слышу, - внезапно сказала Алька.

Мы замолкли и прислушались.

- Ничего, - сказал Пух наконец. Но Алька только подняла руку, и через минуту мы действительно услышали в тишине какое-то невнятное «ква-ква».

Мы продолжали молчать, и спустя полминуты «ква-ква» повторилось.

- Что бы это могло быть, - озадачился Пух.

Алька вдруг тихо ахнула и бросилась вытаскивать вещи из сумочки.

- Это же звуковой маячок, - бормотала она, выкладывая на столик помаду, гребень, зеркальце и прочую женскую требуху. – Оповещение о датчике движения… Я же сама его ставила… А раз он сработал, то это значит… Это значит… - Она наконец извлекла со дна сумочки планшет, смахнула заставку и дрожащими руками повернула к нам экран. Но после её слов в этом уже не было никакой нужды.

Посреди экрана на карте города горела яркая оранжевая точка. Пояснения были излишни.

- Паук вернулся, - прошептал Пух.

Никакой паники не возникло. Мы словно заранее знали, что это когда-нибудь должно было случиться. Схема микрорайона полетела на пол. Мы обступили планшет, Алька сделала изображение покрупнее.

- Где сейчас датчик? – спросил Пух. – Ни черта не разберу.

- Это, - я прищурился, вглядываясь в уличную сетку, – Гвардейский проспект, два. Теперь четыре. Теперь шесть. Двигается по улице на транспорте.

- Ишь ты, не скурил-таки сигару, - пробормотал Пух. – Как бы нам его ущучить. Очень бы хотелось.

- Есть идея, - сказала Алька. – Гвардейский проспект весь в камерах наружного наблюдения.

- Гм. И что? Это же не наши камеры.

- Как «что»? Подключимся и сможем хотя бы посмотреть на него.

- Мы не в голливудском боевике, - покачал головой Пух. – Только там люди заходят в локальную сеть крупной организации и с полпинка получают доступ ко всему содержимому. Игры в хакеров только в кино хорошо выглядят, в реальности это сотни машиночасов и…

- Здесь, конечно, не Голливуд, - вежливо прервала Алька. – Именно поэтому у нас можно просто зайти на сайт департамента инфраструктуры и выбрать камеру по нужному адресу. Это давно уже бесплатно, удобно и общедоступно. – Её пальцы забегали по клавиатуре. Пух остался стоять с раскрытым ртом.

На экране возникло замечательного качества изображение перекрёстка Гвардейского и улицы Кармазина. Чёткое и устойчивое. Куда там нашему самопальному барахлу, когда-то развешанному на тополях вокруг дома на Фторопласте. Пух подобрал челюсть.

- Ладно, учту, - сказал он наконец. – Так-с… Где тут наше Тараканище?

- Где-то здесь, - я показал на скопление железных коробок, четырёхрядной гусеницей зажатое сейчас на светофоре. -Только как понять, где именно? Датчик китайский, точности никакой, этот оранжевый кружочек накрывает сейчас почти тридцать метров, это плюс-минус полсотни машин.

- Так нам машины и не нужны. Нам нужен мотоцикл.

- А вот мотоциклов я что-то и не вижу, - критически отозвался я.

Мы напряжённо вглядывались в картинку. Зажёгся зелёный, и железное стадо с рёвом потянулось в сторону центра. Мотоциклов действительно не было ни одного. Алька переключила картинку на следующую камеру.

- Ну, и что теперь делать? – озадачился Пух. – Если он в машину пересел, как мы его теперь опознаем? Будем ждать, пока Паук по чистой случайности не окажется на светофоре один?

- Один в час пик на светофоре? Это надо будет ждать не вечера, а ядерной зимы, - буркнул я. – Есть идея получше. Алька, мы это видео можем сейчас как-то записать?

- Естественно, - удивилась Алька.

- Чудесно. Тогда записывай. И качество сделай на максимум. План будет простым до тупизны: пишем картинки со всех камер, мимо которых проезжает датчик. Потом сравниваем картинки – и отсеиваем тех, кто встречается не на каждой. И таким вот образом…

- Таким вот образом, - хмыкнул Пух, - нам придётся наблюдать, пока вся эта толпа не доедет до границы с Беларусью. Но, с другой стороны, лучшего плана всё равно нет? Тогда – вперёд! Алька?

- Уже пишу.

- Отлично.

Какое-то время мы молча следили за точкой на мониторе. За десять минут она доползла до сквера Тютчева, постояла, а потом вдруг засобиралась повернуть направо, на Воронцовскую набережную.

- Э, куда? – забеспокоился Пух. – Алька! На Воронцовке у нас камеры есть?

- Не у нас, а у ГИБДД, - уточнила Алька. – Есть, есть. В центре они сейчас почти везде.

- Тогда ладно… Я сейчас специально за потоком следил – ни одного мотоцикла. Где же он всё-таки прячется? Неужели на «консерву» пересел? Непохоже на настоящего байкера.

- А ты фильм «Чужие» смотрел? – зловещим голосом спросил я. – Может, у нас под трассами специальные ходы сделаны, тайные. Для ФСБ. Ты вроде никого не замечаешь, а на датчиках видно, что кто-то приближается. И как раз когда ты ничего такого не ожидаешь, они из-под земли тебя ка-ак – хрясь!..

- Вот трепло, - восхитился Пух. – «Хрясь»… Сел бы лучше записанные ролики перебирать. Глядишь, сузил бы нам поле поиска.

- Перебирают бабушки крупу в селе, - с достоинством сказал я. – А умные люди для таких случаев имеют программу сканирования изображений. Всё уже запущено, - я кивнул на ноутбук. – Первые два светофора обработаны, совпало тридцать четыре объекта.

- Что-то многовато.

- Ну так дальше ещё кто-то отсеется. Следите пока за датчиком, не отвлекайтесь.

- Ой, он куда-то в здание въехал! – воскликнула Алька. – В жилое! Прямо в середину!

- Что, опять? – пробормотал Пух. – В прошлый раз в стену цеха, теперь – в дом… - Он резво подскочил с кресла и вместе с нами прилип к монитору.

- Что это? – я указал на большой прямоугольник на схеме, в центре которого мерцала сейчас оранжевая точка. – Дом? Магазин?

- Это… Старотульская, 15… Это… - Алька лихорадочно разворачивала сервис «Панорамы». - Это – бизнес-центр «TульSKY плаза». Строение «Б» - концерт-холл на тысячу триста шестьдесят мест. Открыт в прошлом году.

- Твою ж мать… Полторы тысячи человек, - пробормотал Пух. – Работает он сейчас?

Движение пальцев над клавиатурой.

- Вот его сайт. Двадцать минут назад начался международный семинар «Глобальные тенденции развития техносоциального постсообщества». Приглашённый спикер – Вениамин Васильевич Галошин. Свободных мест нет. – На последней фразе Алькин голос слегка просел.

Мы, не отрываясь, смотрели на оранжевую точку. Она уверенно мигала прямо посреди «строения Б». Автомобиль… А может, и микроавтобус или даже грузовик. Бог его знает, с чем внутри… И полный, без единого свободного места конференц-зал…

- Есть камеры? – глухо спросил Пух.

- Это в стороне от дороги, ГИБДДшных нет. Можно поискать камеры общего обзора на соседних зданиях.

- Ищи на соседних. И включи фоном какой-нибудь новостной канал. Лучше федеральный.

- Ну, это ты перегнул, - я покачал головой. – Сразу федеральный канал? Думаешь, у нас вертолёты с репортёрами над каждым перекрёстком висят? Здесь не Чикаго, моя дорогая.

- Чикаго, не Чикаго… Включай давай. Лишний источник информации не повредит.

Я скривился, но нашарил на отдельной вкладке онлайн-трансляцию новостей. Пока что там показывали праздник цветов в Сыктывкаре.

- Я нашла камеру с высотки неподалёку, - отозвалась Алька. – Даже две. С них виден фасад концерт-холла и паркинг по соседству. Никаких разрушений не заметно, фасад блестит и сияет, - голос у Альки заметно повеселел.

- Хм, блестит и сияет… - Пух проверил. – И правда сияет. Но что-то же эта точка там делает? Тысяча чертей! Каналья! Кто может объяснить, что происходит?!

- Поехали. – Я поднялся и снял со спинки стула пиджак.

Пух с Алькой не спорили ни секунды. Бессмысленно пытаться понять поведение старенького китайского датчика, сидя в десяти километрах от него и пялясь на картинку со случайных уличных веб-камер. Быка надо было брать за рога. Тем более, что этот бык, таракан или кто там ещё нам всем уже порядком надоел.

Мы подхватились с мест и проследовали за дверь такой стремительной и слаженной группой, что никому и в голову не пришло поинтересоваться, куда это мы отправляемся. Ну, надо людям, дело у них есть, чего тут непонятного. Сева на входе – так тот даже головы от кроссвордов не поднял.

В который раз я поблагодарил бога, что мы не успели вернуть в прокат старенький «блюменваген». Усевшись на место рядом с водительским, я повернулся к Пуху:

- Надевай жилет. Где-то у нас была пара стареньких «ГоПро», наденешь одну поверх него. У меня будет вторая. Трансляция – на два раздельных канала, каждый отображается здесь на ноутбуке и одновременно пишется в облако. Алька – ты в автобусе, следишь в два глаза за происходящим, обеспечиваешь стабильность связи, если вдруг что - вызываешь сюда всю нашу банду. Вопросы?

- Да щас, - хмыкнула Алька.

- В смысле?!

- В смысле – видео пойдёт в сеть, канал будет стабилен. За связь можете не беспокоиться. Но в автобусе я вас ждать вас не буду. Железо надёжное, трансляция куда надо и так запишется. А три человека внутри – это куда солиднее, чем два. – И Алька, к моему огромному изумлению, извлекла из своего дамского рюкзачка самый настоящий обрез, сделанный из помпового ружья. Посмотрела на меня, спросила в тон: - Вопросы?

Я наткнулся на её неожиданно спокойный и сильный взгляд. Понял, что спорить, в общем-то, бесполезно. И из последних сил попытался перевести всё в шутку:

- Аль, мы же не на войну собираемся.

- Угу. Готвальду скажи. – Алька повыше перехватила ружьё. – Так мы идём или как?

На упоминание Готвальда я не нашёл, что ответить. Да, для патологоанатома всё происходящее, пожалуй, выходило за рамки весёлого приключения.

- Как ты эту бандуру в зал потащишь? – только и спросил я.

- Обыкновенно, - Алька пожала плечами. Разжала пальцы, и обрез проскользнул обратно без малейших усилий, как будто испарившись. Я ошарашено смотрел на совершенно не изменившийся в объёме милый рюкзачок с рожицей на клапане и пушистым зверьком, прицепленным к застёжке-«молнии».

- Там ещё четыре обоймы и две СШГ, - сообщила Алька буднично.

- И базука, - кивнул Пух. – Ладно уж… С тобой, как я понимаю, теперь и не поспоришь. С таким-то арсеналом.

Я заметил, что на «арсенал» он всё-таки косится довольно хмуро. Похоже, в голове у него бродили те же мысли, что и у меня: а не дать ли взбалмошному женскому организму пониже спины, не отобрать ли железяку и не отправить ли… ну, пусть не «на кухню варить борщ», но хотя бы в место, где мы будем за этот организм относительно спокойны? Но Алька перехватила наши взгляды.

- И не думайте, - предупредила она. – Вам и тогда с водопроводной трубой попотеть пришлось. А сейчас я вас вообще не боюсь. Понятно?

- Понятно, - вздохнул я. – Втроём так втроём, чего уж.

Пух крутанул руль, и мы сорвались с места по направлению к Воронцовской набережной.

Несмотря на почтенный возраст, старенький «Фольксваген» выдавал на спидометре вполне внушительные цифры. Жаль только, что в годы его рождения нормальной человеческой подвески ещё не изобрели. На глубоких колдобинах Алька три или четыре раза крепко приложилась о приборную доску, после чего с неудовольствием сказала:

- Куда мы так несёмся? Конференция будет идти ещё четыре часа. Мы туда на велосипедах бы доехать успели.

- Кто знает, планирует ли Паук досидеть до конца, - мрачно изрёк я, и Алька умолкла.

В процессе езды я покопался в сети и нашёл ещё штук пять общедоступных камер, с которых было видно здание бизнес-центра на Старотульской. На трёх из них была даже функция «отмотать обратно», чем я с удовольствием и воспользовался. Погонял изображение туда-сюда и убедился, что ни с какой из сторон в корпус «Б» не влетало никаких легковых, грузовых или прочих транспортных средств. Уффф. Стало быть, Паук просто вошёл в здание своим ходом. С сигарой, надо полагать, в руке.

- Ну, и зря мы тогда испугались, - сказал Пух, когда я поделился вслух своими наблюдениями. – Может, он совсем не со злодейскими целями сюда заявился. Захотелось человеку принять участие в конференции, он и пришёл. Сел, слушает себе спокойно, культурно просвещается. Может, даже записывает чего-нибудь. А мы тут его уже чуть ли не в террористы записали.

- Может, и не зря записали, - упрямо сказала Алька.

- Может, и не зря… Ладно, чего напрасно гадать. На месте увидим.

Но «на месте увидеть» не получилось. Когда мы выгрузились на парковке у «ТульSKY плаза», естественным образом встал вопрос – а дальше-то что? Если раньше оранжевый кружок накрывал полсотни машин, то теперь он накрывал полтысячи разномастных участников конференции, собравшихся в зале. И из этой полутысячи всего один был Пауком, злобным и мерзким, повинным – или причастным – к нескольким смертям… но как узнать, кто он? В лицо мы его ни разу не видели. GPS-маячок, который Алька удачно нацепила ему на хвост, даёт погрешность «плюс-минус корова», с таким разве что танкер в порту искать. И тем не менее нужно было срочно что-то придумать: во второй раз упустить паука мы себе позволить не могли.

Осмотревшись в просторном холле, мы заметили указатель с надписью «конференц-зал» и стрелкой. Устремившись в направлении стрелки, через тридцать метров мы заметили тёмный прямоугольный вход, неплотно завешанный малиновыми портьерами. Из-за портьер доносилось глухое бубнение:

- Очевидно, что парадигма функционирования общества в данном аспекте неявным образом предполагает существование множественных антагонистически направленных векторов…

Алька вынула планшет, сверилась с расположением точки.

- Здесь, - твёрдо сказала она, указывая внутрь зала.

Пух сунул нос за портьеру и через минуту довольно доложил:

- Птичка в клетке. Запасной выход закрыт, выходить все будут через эту дверь.

- И что? – резонно возразил я. – С таким-то масштабом точки? Она накроет человек сто.

- Попросим администрацию выпускать людей небольшими группами. Или, по крайней мере, не очень широким потоком. Сто не сто, а человек до двадцати мы поле поиска сузим. А дальше по ситуации…

Я покачал головой:

- Паук может насторожиться.

- У нас есть другой выход? – возразил Пух, и я умолк. Другого выхода действительно не было.

Мы расселись на свободных стульях по бокам от портьеры и принялись ждать. Из зала продолжало доноситься бормотание лекторов. Оно смешивалось с лёгким кашлем, шарканьем ног, скрипом кресел, другими звуками, обычными для помещений со множеством людей, и в конце концов эта звуковая каша стала напоминать мне монотонный прибой где-нибудь на морском побережье. Прошло десять минут, потом пятнадцать. С удивлением я начал замечать, что засыпаю. Проклятье… Усилием воли сбросив подкравшуюся дремоту, я прислушался к происходящему внутри.

- Таким образом, парадигма не только не исключает взаимно поглощающих элементов контекста, но и, что явно следует из безусловно воспроизводимого опыта…

Нет, не могу. По отдельности слова знакомы, а всё вместе складывается в беспросветную бессмысленную кашу. И наверняка то же самое происходит в голове у всех сидящих в конференц-зале – за исключением тех счастливчиков, что уже спят. Зачем тогда мучить людей? Почему не найдётся честного человека, который во всеуслышанье заявит: это нудное говно мамонта никому не нужно, идите домой, не крадите четыре часа жизни у жён, детей и боулинга. Материалы конференции вам пришлют почтой, можете их сразу сжечь или использовать как удобрение на приусадебном участке. Вот такому докладу наверняка аплодировал бы весь зал. А не вот это душераздирающее зрелище: два зевка, три хлопка… Я сунул нос в зал и проводил взглядом очередного докладчика, который как раз спускался с трибуны. Хлопков было в самом деле вряд ли больше, чем три.

На смену ему уже поднимался из президиума старенький седенький дедушка. Угнездился за трибуной, отпил водички. Белый пух на его голове рос не так, как обычно у стариков – сзади полумесяцем, а начинался почти от самых бровей, из-за чего казалось, что дедуля высунул нос из густого одуванчика. Слава богу, подумал я. Дошёл черёд до старой гвардии. Сейчас общезавершающие речи, потом благодарственное слово, затем напутствие делегатам… Ещё полчаса карамельного маразма, и всё это закончится наконец. Я повернулся поудобнее, прикидывая, удастся ли ещё немного подремать.

- Всё это – полное дерьмо!! – вдруг рявкнул голос откуда-то с небес.

Я даже подскочил на месте.

- ПРРРРРРОФАНАЦИЯ! – добавил голос ещё громче.

Люди в зале начали просыпаться. Некоторые крутили головами по сторонам.

- Я слушаю эту ахинею уже пятый час! Катастрофа! Вы не учёные, а сборище конформистов! Догматиков! Моральных ленивцев! – клеймил голос, и я вдруг с ужасом осознал, что этот звук проистекает из колонок, развешанных по стенам, а значит – в полном соответствии с законами физики – берёт своё начало в микрофоне, размещённом перед докладчиком.

В гигантском изумлении я перевёл взгляд на сцену. Дедуля, который только что чуть ли не ведро песка за собой оставил, выбираясь из президиума, теперь грозно раскачивался над залом, аки коршун, потрясая перед собой скрюченным указательным пальцем. Вид его был так же ужасен, как и речь, а речь и не думала останавливаться.

- Вот вы графиков всяких нарисовали на стене, диаграмм нарисовали, а что под ними? Ноль! Ноль под ними! «Обеспеченность потребителей мобильными устройствами! – что это? Откуда взялся этот коэффициент и что он выражает? Если сегодня у нас на семью в среднем два планшета, а через год будет три планшета, то, значит, будущее человечества через сто лет – это сто планшетов на семью? Так прикажете понимать? Вульгарная экстраполяция – это весь ваш научный арсенал? Игорь Моисеевич, вы же зав математической лаборатории, не позорьте меня. (Игорь Моисеевич, сидевший тут же в президиуме, опустил голову под бурные издевательские аплодисменты). Где широта взглядов? Где дерзость догадок? Где, в конце концов, элементарная осведомлённость о происходящем на переднем крае науки? На котором мы с вами, кстати говоря, находимся? Нету их! Такое впечатление, что за вас, профессора, доклад писал какой-нибудь студент–второкурсник. – Ещё более издевательские аплодисменты. – Тонна воды и никакой конкретики! А между тем сейчас в науке интереснее даже, чем в каком-нибудь тысяча восемьсот девяностом. Только представьте себе! Крестьяне жнут хлеб серпами, бабки при лучинах читают детям сказки про Берендея, как сто лет назад и как тысячу лет назад. Кажется, что время застыло навсегда. Но в этот же момент -вовсю клепаются в затхлых сараях самобеглые коляски на вонючем масле. Какой-то Попов у себя в кабинете тренькает железными шариками, а за семь километров в поле что-то тренькает в ответ. Ферма и Беккерель с удивлением рассматривают фотоплёнки, на которых что-то оставило след сквозь плотную бумагу. Два безумных американца пытаются оторваться от земли на полуразобранной телеге. На противоположной от них стороне планеты калужский учитель физики гадает, что будет, если набить порохом вот эту колокольню. Отовсюду, изо всех щелей робко выглядывает то, что буквально через двадцать лет сметёт привычный уклад жизни на всей земле, вывернет его наизнанку! И тот, кто следит за развитием науки хоть краешком глаза – он знает все эти вещи, он чует в воздухе эту мощь, которая наливается над миром невидимой пружиной! Какой интересной должна была казаться жизнь тем, кто хоть краем интересовался наукой, какие перспективы вырисовываться! А вы? Чем вы бы порадовали нас, Игорь Моисеевич, доведись вам клепать свой доклад в те благословенные времена? Ширится сеть пароконных перевозок? Растёт объём паровых котлов? Тьфу!! – Дед хлопнул стопкой бумаги по трибуне, вызвав волну смеха, визга и улюлюкания.

- Давай, одуван, поддай жару, - шептал я, сжимая в азарте кулаки. Но тот давал жару и без моих подсказок.

- Секция биологии! На вас какое затмение нашло? Что это за горизонты вы нам обрисовали как перспективные направления своей науки? «Зоотерапия как средство реабилитации постдепрессивных состояний»? Кратко говоря, «потрогать слона – это приятно»? Может, и приятно, не спорю. Особенно когда тебе десять лет, как авторам этого доклада. Но вы тему-то конференции видели? «Драйверы развития…» Драйверы! Понимаете? А ваш слон тут при чём? А вы знаете, что два месяца назад коллеги из Торонто преодолели предел Хейфеца? Ещё раз повторяю по буквам: пре-дел Хей-фе-ца! Передвинули на два пункта! Да если вы настоящие биологи – вы должны по улицам бегать, людей за руки хватать и рассказывать, что это значит. А значит это, что нам светит такая биологическая революция, перед которой все эти ваши Эдисоны и Резерфорды бледнеют и чахнут. Вот о чём я должен был сегодня от вас услышать! А вы мало того, что сами узнаёте это от меня, так ещё это всё вам ни о чём не говорит… Материалы подготовлены отвратительно! Поверхностно! Бездарно! И это я ещё не касался секции социальных дисциплин, а там вообще…

Но тут случилось то, что должно было случиться. Кто-то наконец догадался выдернуть из сети шнур, питающий звуковую аппаратуру.

Началась безобразная сцена. Дедуган продолжал выкрикивать свои филиппики в зал, костеря при этом попутно организаторов. Члены президиума бросились его успокаивать. Но дед не унимался и даже, по-моему, запустил в кого-то стаканом с водой. Передние ряды сгрудились вокруг сцены, чтобы лучше слышать и видеть, а задние кричали им, чтобы те расступились – при этом и одни, и другие активно снимали происходящее на телефоны. Отдельные энтузиасты пытались найти шнур, чтобы воткнуть его обратно и продолжить, так сказать, перформанс, другие их отговаривали, уверяя, что лучше от этого уже никому не будет. В общем, обстановка напоминала концерт рок-группы в каком-нибудь захолустном клубе на той пикантной стадии, когда всё спиртное уже выпито, а полиция ещё не приехала.

Алька потянула меня за плечо.

- Точка всё горит, - сказала она негромко. Я вспомнил, для чего мы здесь.

- Двигается она? – я взял у неё планшет.

- Как приклеенная. – Проклятый оранжевый кружочек всё так же горел в центре карты.

- М-да… - Я почесал подбородок. – Стоим у дверей, следим за экраном, других вариантов не вижу.

Мы потолкались у прохода ещё с десяток минут. Гвалт внутри зала всё не утихал, там кого-то не то урезонивали, не то били. В фойе начали подтягиваться кучки любопытствующих из других частей здания. Вдруг сквозь эту жиденькую людскую кашицу решительно протолкались трое в белых халатах и с чемоданом – прибыла бригада «скорой помощи». Чего и следовало ожидать. Из суматошных разрозненных выкриков я понял, что бригаду вызывали тому самому неугомонному деду. То ли его хватил удар, то ли он раскромсал-таки кому-то голову своим гранёным стаканом, а может, и то, и другое сразу – мне это было уже неинтересно, потому что народ резко повалил из зала и наступал пиковый момент нашей операции.

К моей досаде, кто-то всё же открыл запасной выход в дальнем конце помещения, и большая часть народу бесконтрольно хлынула на параллельную улицу. Там был близкий выход к остановкам транспорта и ещё одна парковка. Куда направится Паук? Как его ловить, если он окажется на одном краю зала, а мы на другом? Проталкиваться сквозь тысячную толпу? Не успеем. Разделиться, встать на двух концах? Да, но планшет-то у нас один…

Решение пришло быстро.

- Пух, остаёшься здесь. Я бегу на дальние двери. Алька, а ты – живо на сцену. Становишься где-нибудь повыше, чтобы тебя было видно отовсюду, и следишь за точкой. Как только она сдвинется – покажешь рукой, в какую сторону. Никуда он от нас не денется. Быстро! – Я подтолкнул Альку к сцене, а сам понёсся в дальний угол, натыкаясь в толчее на чьи-то локти и оттаптывая ноги. Пардон, месье. Пардон, мадам. Дело житейское, до свадьбы заживёт. Пуля – дура, а штык – молодец. Боже, какая дичь лезет в голову…

Я добежал до противоположного выхода и обернулся. Меня обтекал людской поток. Алька на сцене застыла с поднятой вверх рукой, не сводя глаз с экрана. На неё никто не обращал внимания. Кроме Пуха - его напряжённая фигура, полускрытая шторой, напоминала не то гладиатора, не то хоккеиста перед вбрасыванием.

Прошло десять секунд.

Алька всё так же стояла, подняв руку.

Двадцать секунд.

Тридцать.

Да что ж такое? Из зала вышли уже почти все участники конференции!

Внутри оставалось не больше двух десятков человек. Каждого из них мы пожирали взглядом, мысленно пытаясь сопоставить с силуэтом Паука. Но Алька всё не давала сигнала.

Пять человек в зале.

Я уже забыл, что мы собирались просто сесть Пауку на хвост – теперь я готов был хватать и «раскалывать по-горячему» любого, на кого укажет двинувшаяся оранжевая точка. Как это будет происходить, для меня скрывалось в совершенном тумане. На передний план, заслонив всё остальное, вышло желание поймать всё-таки нашего загадочного противника, вытащить его за хвост да на яркое солнышко. Это стало какой-то идеей фикс.

Трое.

Двое.

Последний, низенький толстячок, неспешно приближался ко мне. Если бы у меня были когти, они бы, наверное, проросли сейчас сквозь ботинки. Поймав мой взгляд, толстячок почему-то побледнел, ускорился и мышью шмыгнул мимо меня в открытую дверь. Фигурой он совсем не был похож на Паука.

В зале больше никого не было.

Я одним махом взлетел на сцену.

- Аль, ты чего?!

Бледная Алька повернула ко мне экран.

В центре его всё так же горела оранжевая точка.

Я затейливо выругался. На нас налетел Пух:

- Вы чего тут застряли? Тормозной жидкости перепили? Где Паук?

Я молча показал ему экран. Пух глянул и выругался так, что мою попытку нельзя было засчитать даже как разминочную. Сзади послышался недовольный голос:

- Молодые люди, нельзя ли не выражаться? Вы всё-таки не в пивной находитесь!

Я обернулся. У края сцены двое медиков поддерживали сидящего прямо на полу старичка-одуванчика. Один из них водил ваткой с нашатырём под коричневым сморщенным носом, а второй, обернувшись, смотрел на нас с явным неудовольствием.

- Простите, - пробормотал я. Соскочил со сцены и направился в зрительный зал. Только для очистки совести: я и отсюда видел, что спрятаться под сиденьем или как-нибудь по-другому замаскироваться между кресел попросту невозможно.

Но в девятом ряду меня ждал сюрприз.

На одном из кресел в центре ряда что-то лежало. Небольшой свёрток, укрытый чем-то вроде полосатого полотенца. Я откинул полотенце. Под ним оказалась плюшевая игрушка – коричневая горилла в боксёрских перчатках и с широкой ухмылкой во всю морду. В одной из перчаток у неё была зажата свежая красная гвоздика. А в другой – устройство, название которого я даже не сразу вспомнил за давностью лет.

Поляроид. Это был поляроид.

Когда я откинул то, что считал полотенцем – это был капюшон боксёрского халата – поляроид щёлкнул.

Из него медленно выполз белый прямоугольник. На нём начали проявляться три наших удивлённых лица – моё и подоспевших Альки с Пухом.

Какое-то время мы молча смотрели на карточку. Более идиотских, растерянных, озадаченных физиономий невозможно себе было и представить.

Пух выдернул гвоздичку из перчатки, меланхолично понюхал и подытожил общую мысль:

- Если считать с ведром с куклами, то это уже два – ноль.

Глава 17

Это поражение нанесло по нашему моральному состоянию тяжёлый удар. Мы-то полагали, что порхаем вокруг противника незримой бабочкой, опутываем его лёгкими, но прочными сетями, чтобы потом в нужный момент одним решительным ударом поразить запутавшегося оппонента. Что ж, удар вышел на славу – удар лицом в торт.

Мы не только не вычислили, кто скрывался под маской Паука, но и не сумели заметить, что сами стали жертвой манипуляции. Всё наше инкогнито оказалось шито белыми нитками. Можно себе представить, с каким наслаждением Паук наблюдал за нами, с азартом несущимися по городу за оранжевой точкой на экране, как кошка за лазерной указкой. При мысли об этом я скрежетал зубами. Позор был глубоким, как Марианская впадина.

С Пухом и Алькой мы случившееся не обсуждали. Обсуждать было, собственно, нечего. Пух не подавал видимых признаков уныния и оставался таким же шумным и саркастичным, как всегда. Один я замечал в его язвительности новую, горьковатую нотку. А вот Алька переживала наше фиаско тяжелее. Она как-то потускнела, сникла и уже не была тем же неиссякаемым сгустком позитива, что всегда. Работу она продолжала делать так же добросовестно, но даже Кирюткин, заглядывая на редкие чаепития, сокрушённо качал головой: «Что-то вы, барышня, совсем себя загоняли».

В довершение ко всему откуда-то из Скандинавии пригнало очередной фронт, и жить стало решительно невыносимо. К слякоти внутренней добавилась слякоть внешняя. Ледяной ветер на улицах швырял пригоршни снега в лицо сразу со всех направлений, делая бессмысленными и воротник, и зонт; и то, что по такой погоде мы не повесились через неделю, уже свидетельствовало о нашей недюжинной выдержке и силе духа.

К следующим выходным погода, казалось, всё же решила смилостивиться. Ветер стих. Гора дел под нашим суровым натиском существенно подтаяла. И совсем уж вишенкой на торте стало объявление Ромки, что в двух кварталах от нас открывается маленький, но явно уютный ресторанчик португальской кухни.

- Я уже пригласительные достала, - гордо сообщила она. – В воскресенье, на семнадцать тридцать. Так что будь добр выглядеть относительно прилично, а также придумать убедительную причину, почему в это время ты совершенно не будешь иметь возможности находиться на работе.

- Я всегда выгляжу относительно прилично, - возразил я. – Всё дело в подходе к слову «относительно». А что касается работы, можешь не беспокоиться. Если ты зайдёшь за мной лично, то старое полено поскрипит немного, но отказать не сможет. Он к тебе питает слабость, ты же знаешь.

- Ой, да к кому он только не питает слабость, - отмахнулась Ромка, довольно покраснев. Можно было подумать, что наш полковник сердцеед и волочится за всеми юбками без разбору.

Португальская кухня была у Ромки одной из любимых. «Они просто взяли популярные блюда и улучшили их», уверяла она. «Францезинья гораздо вкуснее и сочнее гамбургера, а буйабес просто в подмётки не годится катаплане». Я скептически хмыкал до тех пор, пока Ромка не затащила меня куда-то в дебри Остоженки, где, по её словам, по-настоящему умеют готовить кузиду а португеза. Ужин обошёлся мне в астрономическую даже по меркам окрестных заведений сумму, но, положа руку на сердце, если бы я зарабатывал раз в двадцать больше, то каждый вечер еду бы я заказывал только оттуда.

Так что в воскресенье ближе к обеду я уже сложил дела и стал поглядывать то на часы, то на дверь. Звонить Ромке я не стал: она не любит болтать в дороге. Закрыв глаза, я попытался представить себе зелёный суп, приправленный острыми колбасками. Или, скажем, мясом каракатицы.

- Отвернись к стене, - буркнул Пух. – Своим лицом ты вызываешь в коллективе нездоровые гастрономические фантазии.

- И не подумаю, - возразил я. – Коллектив пока что ничего не заявлял ан масс? Не имей привычки вещать от имени всех. Кроме того, если я отвернусь, ты скажешь, что я вызываю нездоровые гастрономические фантазии затылком.

- Всё-то ты наперёд знаешь, - Пух, кряхтя, переменил позу в кресле. – Злой ты, Лосев, и неженственный. Принеси хоть пожрать оттуда чего-нибудь.

- Это что тебе, институтская столовка? – удивился я. – Это же рес-то-ран! Это такое место, знаешь… Накрахмаленные скатерти… Утончённые запахи… Изысканный джаз… - Гоша с возмущённым стоном метнул в меня с другого конца зала пачкой бумаги. Я ойкнул и пригнулся. – И посреди всего этого великолепия Максим Борисович будет сваливать в пластиковые судочки курицу под соусом пири-пири?? Да есть ли у тебя в жизни что-то святое, человече?!

- Есть. И это святое – именно курица под соусом пири-пири, - ухмыльнулся Пух. – Ладно, погуляйте хотя бы там с Ромкой за нас всех.

- Обязательно, - кивнул я. – Кстати, ей пора бы уже и быть.

- Появится…

Но прошло десять минут, потом ещё десять, и ещё раз десять, а Ромки всё не было.

Я обеспокоенно достал телефон, замялся и всё-таки набрал её номер.

«Абонент не может принять ваш звонок».

- Задерживается, - ответил Пух на мой невысказанный вопрос. – Забыл, какие пробки по воскресеньям?

Пробки – это, конечно, аргумент…

- Она за тобой сюда должна заехать?

- Ну да, прямо с работы, из своего Перово.

- Вот видишь. Пока доберётся, это ещё не один час может пройти. Расслабься.

Но расслабиться я уже не мог.

«Абонент не может принять ваш звонок».

Вот сколько раз я просил вовремя заряжать телефон. Батарея разрядилась, обычное дело.

И всё-таки...

Ладно, барышни – существа ветреные. Дадим Ромке ещё полчаса.

Нечего и говорить, что эти полчаса сразу же потянулись, как полгода. Я сидел, как на иголках, поминутно подпрыгивая и косясь на циферблат. Дотерпеть до тридцатой минуты у меня не хватило сил. Я подхватился с места на двадцать четвёртой.

- Ты куда? – удивился Гоша.

- Пойду пройдусь, - сказал я. – Подышу и всё такое.

- Да едет она, - буркнул Пух со своего места. – Где-то по дороге застряла. – Но в его голосе не было особой уверенности.

Я вышел из Оптики в холодный ноябрьский вечер. Бр-р-р… Солнце быстро садилось. Пока я дошёл до пролома в бетонном заборе, за которым начиналась тропка через посадку до станции, стало совсем темно. Пролом освещался одиноким бледно-оранжевым фонарём. В таком скудном свете чернота пролома была ещё более неприятной, почти отталкивающей. Было в ней что-то от развёрстой пасти. Инфернальное Ничто.

- Никогда больше Ромку одну не отпущу, - бормотал я, продираясь сквозь мечущиеся на ветру ветки и проваливаясь в грязные лужи, подёрнутые тонким льдом. – Это же капец. Не тропа, а полоса препятствий. Как тут ещё маньяк не завёлся, я не знаю…

При мысли о маньяке я неприятно дёрнулся.

Станция встретила меня абсолютной пустотой. Через три минуты на перрон влетела электричка. Хлынувшая из неё толпа разделилась на два рукава – большой потянулся к надземному переходу, ведущему к одинокой троллейбусной остановке, меньший по одному человеку стал спускаться с платформы на тропку, по которой я только что пришёл. Домой, в тепло, к семьям… Ромки среди них не было.

Я ещё раз нетерпеливо набрал её номер.

«Абонент не может принять ваш звонок».

Да что за дьявол.

Я сердито посмотрел на телефон, будто он был в чём-то виноват. Подумал – и набрал номер, который в записной значился как «Ромкин таракан».

- Здравствуйте, Эдуард Валерьевич. Простите, что поздно. Вы Ромку на работе не задерживали?

Связь была отвратительной. Трубка шипела и плевалась, будто таракан жил где-нибудь в стальном бункере в пятидесяти метрах под землёй. Но из этого шипения мне всё же удалось уяснить, что Ромку не то, что никто не задерживал – а наоборот, сегодня лаборатория закрылась раньше, потому что четвёртый автоклав поставили на плановую профилактику, а восьмой так и не вышел на рабочий режим, девочки ужасно радовались свободному дню, а Ромка особенно, все разошлись ещё до двенадцати, а почему вы, собственно, звоните, что случилось?..

Я положил трубку.

Мир вокруг изменился.

Он больше не был тёплым, дружелюбным и многообещающим. Он состоял из ветра и темноты. Темноты холодной и пустой. Бесконечной.

Я торопливо набрал номер. В этот раз – не вызвав его из записной книжки, а тщательно нажав все десять цифр напамять.

«Абонент не может принять ваш звонок».

«Абонент не может принять ваш звонок».

«Абонент не может принять ваш звонок».

- Ну, давай же, - процедил я, глядя на телефон с ненавистью. Будто это было в его силах – дотянуться до другого аппарата, растормошить его, заставить включиться…

На двадцатом звонке я сдался. И набрал было номер Пуха. Но прежде, чем нажать на зелёную кнопку звонка, задумался.

Что я ему скажу? «Ромка не отвечает на звонки»?

Он мне скажет «хватит паниковать» и будет прав. Бывают сотни ситуаций, в которых люди не отвечают на звонки. Телефон можно разрядить, потерять, его могут украсть. То, что человек при этом семь часов как уехал с работы, тоже объяснимо. У человека могут возникнуть тысячи дел. Многие из которых могут быть совершенно неотложными.

Но успокоиться я уже не мог.

Время вдруг встало на дыбы и понеслось какими-то неровными скачками.

Рывок вдоль путей, железнодорожная насыпь, старый тоннель, пронзающий насыпь навылет узкой полосой неразличимой с десятиметровой высоты асфальтовой дороги. Я сбегаю с насыпи на дорогу, спрыгиваю с козырька прямо на середину проезжей части. Дорога давно заброшена и не чинена – после открытия новой объездной весь трафик ушёл туда. Освещение отключено, частые выбоины еле видны в свете телефонного фонарика. Но мне плевать. Это самая короткая дорога к Ромкиному дому. Во мне ещё теплится надежда, что ей что-то понадобилось на старой квартире. Конечно, она собиралась возвращаться с работы прямо в Оптику, но могла же она что-то забыть. Например, зарядное устройство…

Короткий подъём, сонный вечерний квартал, светло-жёлтый дом. Я торопливо набираю подъездный код, прошмыгиваю внутрь, взлетаю на шестой этаж. С размаху дёргаю дверную ручку. Закрыто.

- Ромка!

Кричать и барабанить в закрытую дверь, конечно, малопродуктивное занятие. Но ничего другого мне не остаётся. Да, у меня нет ключей. Очень глупо, согласен. Но я никогда не задумывался об их необходимости. Когда Ромка дома – мне открывает она. А когда её нет – зачем мне ключи?

Бум, бум, бум.

- Ромка!

Сверху прошмыгнул какой-то пацан. Косо глянул на меня, но не поздоровался.

Никого нет. Всё-таки никого нет. Что же делать?

- Эй, парень! Ты Ромку знаешь? – крикнул я вдогонку ему. Но он только загрохотал ступеньками и пулей вылетел из подъездной двери.

Чёрт. Всё очень хреново.

Я вернулся обратно на станцию. На этот раз традиционным путём, чуть более длинным, по широкой освещённой дугообразной аллее, вглядываясь в лица прохожих. Её походку я узнаю за километр, но всё-таки провожаю пристальным взглядом каждую женскую фигуру. Не то. Всё не то.

Снова станция.

К противоположному перрону подходила электричка. Я немного подумал, в три прыжка перескочил через рельсы, запрыгнул в пустой в такое время вагон.

В Москву.

Не знаю, почему я решил, что ожидание будет тянуться, как недавние полчаса в Оптике. Ничего подобного. Время неслось, как стая гончих на ипподроме. Вокзал, станция метро, синий вагон, ещё станция метро – и вот уже я выскакиваю в Перово. До НИИ низких температур триста метров. Казалось, с фирсановского перрона прошло минуты две.

Нечего и говорить, что всё это время я набираю Ромку на телефоне. Бесполезно.

Стараясь унять неровное биение сердца, я торопливо дошагал до проходной. Неприметная будка, шлагбаум, два традиционных мордоворота. Хотя нет, не два. В глубине двора, у ещё одной будки, виднеются целых пятеро. Нет, так сходу не прорваться. В самом деле, целый военный завод.

Я добежал до будки и немного убавил ход. Мордовороты повернули головы в мою сторону. Один из них помедлил и открыл стеклянное окошко:

- Чего тебе?

- Ничего. – Я пожал плечами. Окинул взглядом шлагбаум, стены. Немногочисленные окна в здании поголовно забраны решётками.

- А ничего, так и иди себе. – Окошко захлопывается.

Как для традиционной московской приветливости, это ещё неплохо. Но совет и вправду дельный. На что я, интересно, рассчитывал, несясь сюда? Что у проходной увижу Ромку, которая семь часов не может наговориться с подружкой?

Я глубоко вдыхаю холодный воздух. Нужно собраться с мыслями. Но мыслей в голове нет - один сплошной, заунывный, непрекращающийся сигнал тревоги.

Я оббегаю окрестности нешироким кругом. Потом ещё один круг, побольше - вокруг соседнего квартала. На бегу я пытаюсь обшаривать взглядом внутренности попадающихся кафешек и магазинов. Но где-то внутри я понимаю, что это уже начинается паника. В мёрзлой бесконечной Москве я никого не найду. И я снова ныряю в метро.

Станция. Вагон. Станция. Затихший, непривычно выглядящий без людской толчеи вокзал. По-моему, это последняя электричка до Фирсановки. Да, так и есть. Странно, что я на неё успел, спасибо и за это богу случайностей.

Время перестаёт нестись скачками и снова приобретает неспешный бег. Даже слишком неспешный. Достаю телефон.

- Паша, это я. Собирай всех в Оптике. Да, всех. В ж..пу дежурство – ВСЕХ. Берите фонари, переносной прожектор на складе и идите мне навстречу. Я пойду по тропинке со стороны станции.

Пух произнёс только два слова:

- Ромки нет?

- Нет. – я положил трубку.

Обратно я шёл очень медленно, шаря затухающим лучом фонарика по окрестным кустам. Смысла в этом нет никакого. Последнее, чего можно было ждать от Ромки, это любви к подобного рода розыгрышам. На что я надеюсь? Что она сейчас выскочит из-за придорожного куста с криком «сюрприз»?

Но нужно же человеку хотя бы на что-то надеяться.

Больше надеяться не на что.

Когда из-за деревьев показалась редкая цепь прыгающих огней, я уже вполне успел, как говорят, «дойти до кондиции».

Ребята обступили меня полукругом. Из чащобы выбрался Пух:

- Ты как вообще?

- Никак. – Я задаю ему тот же вопрос, который он пять минут назад задал мне. – Ромки нет?

Я сам понимаю, насколько вопрос бессмысленен и жалок. Если бы она появлялась – я бы об этом уже знал. Пух только молча смотрит на меня. В перекрёстном свете фонарей, всклокоченный, расстёгнутый, с безумным взглядом, я, наверное, со стороны напоминаю загнанного селянами вампира.

- Пойдём. – Пух берёт меня за руку. Я не сопротивляюсь.

По дороге Пух не говорит ни слова. В Оптике всё так же молча заваривает чай, подсовывает мне кружку:

- Пей.

Я неожиданно понимаю, как сильно я замёрз. Принимаю кружку, благодарно киваю Паше – и вдруг меня тошнит прямо в чай. На колени, на клавиатуру, на рабочий стол, одним мощным неудержимым раскатистым спазмом. Я роняю кружку, заваливаюсь боком на стуле. Кто-то успевает подхватить меня под локоть.

- Полотенце! – командует чей-то голос сверху.

И всё завертелось, понеслось неудержимой каруселью. Образы и крики слиплись в одну кучу, и наступила тьма.

Первыми появляются звуки. Я слышу лёгкое прерывистое постукивание. Будто синичка долбит клювом по дну кормушки. Но через полчаса я уже в этом не уверен. Во-первых, звуки слишком неритмичные. А во-вторых, если бы синичка питалась полчаса без перерыва, это была бы уже не синичка, а страус.

Я с трудом раскрываю один глаз.

В Оптике полутьма. То ли утро, то ли вечер. Свет с трудом проникает в окна, но даже эти жалкие остатки до меня не доходят: всё загораживает широкая спина Пуха.

- Проснулся? – Пух, не поворачиваясь ко мне, продолжает печатать на ноутбуке. Ах, вот это что за синичка. – Справа от тебя вода. Выпей немного.

Я протягиваю руку, нашариваю на табуретке стакан приятно прохладной воды. Не обращая внимания на слова про «немного», залпом выпиваю всё. Меня мгновенно прошибает волна мурашек: вода странного химически-лимонного вкуса, будто в неё сыпанули добрую горсть каких-нибудь пилюль. Впрочем, наверняка так и есть.

- Долго я? – осторожно интересуюсь, разлепляя второй глаз.

- Всю ночь. – Пух по-прежнему немногословен. Отчёт требует полной концентрации внимания.

- Где Ромка?

- Никто не знает. Ищем.

- Кто ищет? – пофигу мне на его концентрацию и на отчёты. Пух, судя по всему, чувствует это по интонации.

- Все ищут. – Он наконец поворачивается ко мне. – Наши ищут, Кирюткин ищет. Добровольцы из «группы поиска пропавших» ищут, Алька подключила. Ксюня умолила Кирюткина дать временный доступ к оперативной сводке МВД. Теперь все данные по пропавшим, найденным и неопознанным у нас на столе. Никто без дела не сидит, не переживай.

- Понятно. – Я, кряхтя, пытаюсь выпрямиться. Старенький гостевой диван жалобно скрипит пружинами.

- А ты лежи. – Пух отворачивается к экрану. – Участковый терапевт сказал, два дня постельного режима. Одежду твою мы почистили и спрятали. Так что давай без геройств. Очень мне надо тебя опять через пять минут подбирать где-нибудь на улице и тащить в больницу.

Я заглядываю под одеяло. Пух прав, на мне ни рубашки, ни джинсов.

- Слышь, Медуница, - говорю я. – У тебя пять минут. Или здесь будет моя одежда, или пофигу мне на ваших терапевтов, режим и всё остальное. Я и в трусах уйду, ты меня знаешь.

- Знаю, - со вздохом говорит Пух. – Именно поэтому сегодня на дежурстве я, а не Сева. Во мне, знаешь ли, сто десять килограмм, с ними на спине так просто не побегаешь. Особенно если они активно противодействуют.

- Ты серьёзно, что ли? – изумляюсь я. – Пух! Там Ромка!

- Вот именно. – Пашка оборачивается и серьёзно смотрит на меня. - Ею занимаются. А ты, если упадёшь сейчас в обморок посреди дороги, ей ничем не поможешь. Доктор задолбался перечислять: нервное истощение, переохлаждение, обезвоживание, подозрение на пневмонию… Так что будь добр, не доводи до греха, сядь в уголочке. Отчёт надо сдать через час, нам с Кирюткиным сейчас ссориться нельзя.

Я бормочу маловнятные ругательства и опускаюсь на диван. Но через минуту снова решительно встаю.

- Куда? – нахмурился Пух.

- В туалет, - буркнул я. – Можно, гражданин начальник?

Я гордо и независимо дефилирую в трусах через весь зал, насколько мне это позволяют тошнота в горле и странная слабость в ногах. В конце зала за стеклянной перегородкой – крохотная прихожая, где стоит столик дежурного, а дальше – выход во двор. До выхода всего пять метров, но за столиком сейчас сидят Вадик и Гоша, при виде меня они ухмыляются. Взгляд Пуха ласково жжёт мне затылок.

Я шествую мимо прихожей, не поворачивая головы. Ныряю в маленький коридорчик и в самом деле спокойно захожу в туалет. Жжение в затылке слегка убавляется.

В туалете я делаю то, зачем пришёл. Открываю на полную кран в умывальнике, умываюсь, нарочито громко фыркая. А затем, воровато оглядываясь, лезу под майку. И извлекаю из-под неё бумажник, который нашарил только что под подушкой. Какая-то сердобольная душа вытряхнула в изголовье диванчика всё содержимое моих карманов. Что ж, бумажник мне сейчас очень пригодится.

- Кордонов они понаставили, гады, - бормочу я, снимая с крючка полотенце и обматывая его вокруг пояса. Запихиваю под полотенце бумажник. – Дырку от бублика вы получите, а не Шарапова.

С этими словами я неловко взгромоздился на умывальник, оттуда кое-как достал до окошка под самым потолком. Подтянулся. Окошко было не ахти каким широким, но меня, в общем, должно было пропустить.

Так и вышло. Через минуту возни со щеколдой я неловкой кляксой бухнулся в палисадник уже по другую сторону стены. Свобода!

Встал, отряхнулся. Наметил цель. И спокойной рысцой затрусил по улице. Не обращая внимания на удивлённые взгляды прохожих.

Иногда мне очень хочется найти двух девчонок-близняшек, что стояли на кассе в крохотном магазинчике тем непримечательным ноябрьским утром. Найти и расспросить об ощущениях. Но с другой стороны – какие тут ещё могут быть ощущения? Всё можно представить и так.

Строго говоря, на кассе стояла только одна из них. Вторая неспешно выставляла по линеечке ровные стопки одежды. Брюки, поло, свитера… Когда тренькнул колокольчик у входа, обе вышколено обернулись навстречу покупателю, сияя улыбками. И замерли.

Я поправил полотенце, шмыгнул носом.

- Привет, девчонки. Тут такое дело…

Рука одной из них немедленно потянулась к телефону.

- Не-не-не, всё нормально! У нас тут флешмоб. Игра… в фейсбуке. Нужно выполнять всякие дурацкие задания. Победитель получит очень крупный приз. – Я старался тараторить как можно быстрее и убедительнее. – Следующий этап игры – потратить в ближайшем магазине… э-э-э… пятьдесят восемь тысяч рублей. – Я бросил бумажник на стол. Ва-банк так ва-банк. – Но нужно уложиться в пять минут. Точнее, четыре минуты сорок три секунды. С половиной. Девчонки, помогайте! Я без вас не справлюсь. Вещи нельзя набирать кучей, нужно всё тёплое, неярких цветов и чтобы подходило по размеру. Ну же! Время идёт!

Я прямо физически чувствовал, как в воздухе метались мысли. При появлении странных покупателей инструкция всюду и всегда требует вызывать охрану. Настоящую тревожную кнопку такой полуподвальчик себе вряд ли может позволить, но вот какой-нибудь Рафик с братьями по звонку наверняка подъедет. С другой стороны, бумажник уже лежит полураскрытым на стойке. От него в сторону кассы так и тянутся невидимые флюиды. Пятьдесят восемь тысяч – это наверняка хороший прямой бонус в карманы продавщиц, плюс заметный процент к выполнению месячного плана. В общем, борьба была недолгой.

- Хорошо, играем, - решается одна из них. – С чего начнём? У вас какой обхват груди?

- Не помню, - признаюсь я. - У меня все цифры от спешки в голове перепутались. Давайте так: я показываю на вещь, а вы выбираете более-менее нужный размер и тащите в примерочную. У вас же глаз намётанный, я думаю? Вот и хорошо. Поехали! Вон та куртка… Вон тот свитер… Брюки лыжные, утеплённые… Ботинки… Гольф какой-нибудь… И шапку, шапку не забудьте!

Глаз у девчонок оказался просто огонь. Не прошло и трёх минут, как я стоял перед зеркалом в примерочной полностью экипированным. Всё сидело как влитое. И даже, кажется, неплохо подходило друг к другу.

- Вам тут скидка полагается, - послышался голос той, что была на кассе. – По акции, за покупку на сумму более пятидесяти тысяч. Можете ещё на пятнадцать выбрать что-нибудь бесплатно в отделе обуви.

- Нет времени, - отмахнулся я. – Зачем мне столько обуви? Лучше себе чего-нибудь подберите.

- И всё равно, у вас тут ещё порядочная сумма остаётся, -голос из-за ширмы заметно потеплел.

- Пробейте на всю сумму носков, сложите в пакет и поставьте в сторонку, я потом заберу. – Я наконец зашнуровал ботинок и выскочил из примерочной. – Спасибо, девчонки, выручили. Я побежал!

- Стойте! А что за флешмоб такой? Где можно поучаствовать? – вдруг раздался голос.

Я обернулся уже из дверей. Из-за стенда со спорттоварами молодой крепыш в кожанке смотрел на меня удивлёнными голубыми глазами. В руках у него были борцовские тапочки.

Я на секунду задумался. Как раз в это время через приоткрытую дверь я увидел две фигуры, рыскающие в конце переулка. Мошкин и Рочев.

- А вот у них расспросите, - я кивнул крепышу в их сторону. – Они тоже во флешмобе участвуют, всё подробно расскажут. Только ловите их быстрее, а то видите «Бершку» через дорогу? Если они до неё успеют добежать, то им будет уже не до ваших вопросов.

- Не успеют, - заверил крепыш и двинулся наперерез. Завидев его, Мошкин с Рочевым заметно притормозили.

- Стойте! – крикнул им крепыш, но парочка от этого окрика только занервничала и попятилась.

Я не стал ждать развязки интермедии и бодро потрусил в другую сторону. На меня никто не обратил внимания.

Подкрепившись как следует в ближайшей закусочной (бумажник с остатками мелочи я всё же не стал оставлять на растерзание у кассы), я почувствовал, как силы снова наполняют меня, а мысли становятся яснее. И мысли эти сразу повернулись к главному своему предмету последнего времени, то есть к Ромке. Куда она подевалась? Где её искать? И главное, как? Пух уверяет, что Ксюня подключила к делу Кирюткина. Значит, ищут её серьёзно. Ориентировки патрульным, отслеживание телефона, всё по протоколу. Но отключенный телефон особо не отследишь (хотя бывают варианты), а патрульные… Они, конечно, хорошие ребята в массе своей. Но я слишком близко знал их собачью работу, чтобы надеяться, что в вихре ежедневных происшествий и потоке людей они не выпустят из памяти виденное ими только раз на дрянной распечатке лицо, мелькнувшее, может быть, в течение секунды. На это особых расчётов не было. Всё нужно было брать в свои руки.

Я запахнул поплотнее полы куртки (длинная, тёплая, давно такую хотел, вот и случай представился) и решительно зашагал к Ромкиному дому.

Замок подъезда послушно среагировал на знакомую комбинацию цифр. Но вот двери квартиры оказались по-прежнему закрыты. Я больше для проформы побарабанил в них, потом отошёл в сторонку и задумчиво сел на ступеньки. Если бы дверь была чуть похлипче, можно было бы попробовать высадить её плечом. Но дверь, как назло, была качественной.

Этажом выше кто-то вышел на площадку покурить. Я поднял голову. У окошка стоял бритый дядечка во фланелевом костюме и тапочках на босу ногу, разминая в пальцах дамскую сигарету.

- Вы жильцов из квартиры снизу не видели? – крикнул я ему.

- Нет, - кратко ответствовал дядечка.

- Принёс пакет, нужно расписаться, а мне не открывают, -пожаловался я, для убедительности похлопав себя по пустому карману. – Может, знаете, когда вернутся?

- Нет, - дядечка был всё так же немногословен. Он неспешно докурил, сбросил окурок на мой этаж и так же неспешно удалился.

- Чтоб ты, паскуда, его сожрал и не подавился, - вздохнул я. Подобрал бычок, поднялся на седьмой этаж и аккуратно прилепил его к глазку дядечкиной квартиры, предварительно поплевав. – Или подавился, мне всё равно.

В это время сверху промелькнула лёгкая тень. Будто кто-то пробежал по лестничной площадке, на мгновение закрыв собой этажную лампочку. Но шагов не было слышно – это меня насторожило.

Я затаил дыхание и прислушался. Где-то сверху явно шуршали.

Подхватившись с места, я рванул вверх по лестнице. Без передышки взлетел с седьмого на двенадцатый, но не встретил ни одного человека. Упёрся взглядом в замок на чердачном люке. Что ж такое? Я уже галлюцинациями стал страдать?

Я заглянул в промежуток между лестничными перилами. Где-то внизу снова мелькнула тень.

Да ёлки-палки!

Я ураганом скатился вниз. И готов был поклясться, что за это время нигде не хлопнула ни одна дверь, не тронулся с места ни один из лифтов. Однако в подъезде снова никого не оказалось.

Но ведь кто-то же здесь шумел? Кто-то ходил?

- Я до этой чертовщины докопаюсь, - сквозь зубы пообещал я и вышел на улицу. Попасть в Ромкину квартиру не удалось. Но теперь мне пришла в голову новая идея.

Тополь с тыльной стороны дома был очень старым. И очень некрасивым. Когда-то часть его кроны спилили, место спила дало кривые побеги, которые тоже, в свою очередь, через какое-то время были обрезаны, и ещё более неаккуратно. Теперь дерево напоминало не живое гордое растение, а какой-то рисунок авангардиста, растянутый до двадцатиметровой высоты. Но зато у тополя было достоинство, которое разом затмевало все упомянутые недостатки: он рос ближе всего к стене Ромкиного дома.

- Если б мишки были пчёлами! – сказал я, хватаясь за нижнюю ветку. На голову мне немедленно посыпались жухлые листья и какая-то труха. – То они бы нипочём!..

Без особых проблем удалось докарабкаться только до второго этажа. Дальше начались трудности. Сначала мне перестало хватать для подъёма двух ног. Потом – двух ног и руки. А ещё на этаж выше, цепляясь за ветки всеми четырьмя конечностями, расположенными крест-накрест, я смотрел на развилку перед носом и прицеливался, как бы ухватиться за неё зубами. А ведь преодолена была только половина подъёма. Не бросить ли мне это дело, пока не поздно?

В конце концов я одолел и вторую половину пути. Это далось мне гораздо труднее. Но «дорогу осилит идущий» - и вот я уже раскачиваюсь коалой напротив Ромкиных окон, попутно соображая, какой бы частью тела достать из кармана телефон, чтобы не грохнуться вниз.

Телефон извлечён. Я включил камеру, настроил на максимальное увеличение. Теперь можно попытаться рассмотреть что-то в квартире. Хорошо, что Ромка не задёргивает шторы…

Я машинально отметил, что употребил настоящее время – «задёргивает». А не «задёргивала». При мысли об этом меня вдруг пробрал такой мороз, что я чуть не отпустил сучок, за который держался.

- Я тебе, скотина, поупотребляю, - пробормотал я сам себе, судорожно пытаясь поймать изображение в видоискатель. – Я тебе так посуеверничаю! Всё будет пучком! Пучком, я сказал!..

Наконец я увидел на экране не хаотичное мельтешение, а что-то различимое. Это Ромкина спальня. Насколько я мог судить, в ней всё так же, как оставалось несколько дней назад. Никакого беспорядка нет. Перевожу прицел на кухню – там то же самое. Но самой Ромки нигде не видно.

- Может, в ванной, - предположил я вслух, хотя прекрасно знал, что хвататься за соломинку внезапного чуда – это последнее, что нужно делать при поисках. – Или, может, в кладовке. Варенье перебирает. Вот решил наконец человек подписать все банки с вареньем, увлёкся, сидит, ничего не слышит… Второй день… - Я продолжал бормотать эту чушь, скрипя зубами, уже не зная, чего больше в моей интонации – жалости к самому себе или презрения к трусливому самообману. – Сча-ас, сделаем порезче…

Следующего получаса борьбы с ветром и с камерой мне вполне хватило, чтобы убедиться: Ромки нет ни в ванной, ни в кладовой. Я закоченел, что твой альпинист на Памире, и уже с трудом представлял, каким образом буду спускаться вниз, когда до этого дойдёт. А до этого рано или поздно дойдёт, не сидеть же мне здесь, как Соловью-разбойнику.

Впрочем, на Соловья-разбойника нашёлся свой Илья-муромец.

- Фьюить! – просвистело что-то мимо меня, и по дереву прошла лёгкая дрожь. Брызнули в стороны ломающиеся ветки, снизу глухо чавкнуло.

Я кое-как повернул голову и с изумлением увидел, что из центра лужи прямо подо мной торчит немаленький обломок кирпича. От обломка расходились по луже взволнованные круги.

Кирпичи на деревьях не растут. Чисто теоретически, обломок мог выпасть откуда-нибудь типа вороньего гнезда. Если представить себе достаточно глупую ворону, коллекционирующую кирпичи…

Я поднял голову – и вовремя. Мимо меня пролетел второй обломок, куда убедительнее первого. Можно сказать, и не обломок вовсе, а нормальный полновесный кирпич. Кладочный, М-100. Я едва успел дёрнуться, чтобы не остаться без левой половины туловища. Кирпич глухо ахнул обо что-то внизу, и ветка подо мной, пронзительно затрещав, начала крениться в сторону.

«Четырежды три - двенадцать», - успел грустно подумать я.

Впрочем, меня спасло то, что двенадцать метров вниз – это было по прямой. Ветка же сначала лениво изогнулась, на мгновение замерла на месте, затем описала в воздухе плавную падающую дугу – и швырнулась мной в сторону, как перчаткой с дамской ручки. Я прочертил воздух парящим Волком из «Ну, погоди!», чиркнул животом по деревянному грибку и со всего размаху врезался головой вперёд в детскую песочницу. Слава богу, недавно наполненную.

Через пять минут я начал шевелиться. Ещё через десять – закончил выковыривать песок из глаз, ушей, рта, карманов, носков, из-за пазухи и бог знает откуда ещё. Последним, завершающим штрихом я выколотил песок из многострадального бумажника, которому сегодня досталось больше всех.

- Ну, заяц, погоди, - процедил я, извлекая из кармана целёхонький телефон.

Ещё через пять минут весь наличный состав Оптики стоял перед закрытой на замок дверцей чердачного люка на четырнадцатом этаже.

- Кроме как с крыши, больше камень метнуть было неоткуда, - закончил пояснения я. – Из квартирного окна особо не размахнёшься, это во-первых. Открытую створку окна я бы заметил, это во-вторых. А в-третьих и в-главных, камень мёрзлый, холодный. Он взят где-то снаружи, не из внутренностей квартиры. Скорее всего, это кусок парапета, который вдоль всего края крыши идёт. Вон, даже след от арматурины сбоку.

- Ломаем,- решил Пух.

Я огляделся и заметил у лифтовой шахты пожарный щит. Ага, это то, что нужно. Огнетушитель… Ведро… Вот и оно: длинный мощный багор с железным наконечником.

Пух одобрительно кивнул, моя идея понятна. Но багор у меня отобрал:

- Дай-ка я поработаю. А ты посиди пока в сторонке, для тебя сегодня и так слишком много приключений. Старенький ты уже для такого. Замахнёшься, глядишь, лишний раз, а из тебя песок ка-а-а-ак посыплется…

Ксюня прыснула. Песок в самом деле сыплется из меня постоянно. Хотя я уже как только не чистился. Юмористы, блин.

Пух замахнулся и одним ударом снёс замок к чертям вместе с петлями и здоровым куском жестяной обивки. В образовавшуюся дырку ворвались свет и холодный воздух. Дверь заскрипела и распахнулась наружу.

Мы осторожно выбрались на крышу. Сразу же нашлось место, из которого выломан кирпич: у края разобранной кладки лежат ещё два целеньких, готовых к применению «снаряда». Но самого метателя не видно и следа.

- Ушёл, - заключил Гоша после того, как мы заканчиваем осматривать закоулки. Из закоулков тут, собственно, только десяток кирпичных надстроек вентиляционных шахт, между ними особо не спрячешься. Других выходов на крышу мы не обнаружили.

- Ушёл и ушёл, - согласился Пух. – Может, оно и к лучшему, а то сейчас на один труп было бы больше. Возвращаемся в Оптику… Этого – отогревать и перевязывать, остальные – в патрули попарно до самого утра. Две пары постоянно вокруг этого дома. Найдём мы Ромку, Макс, не переживай. Да, Сева! Сгоняй на склад, возьми сварной, заварите этот люк к чёртовой бабушке. Чтобы ещё кому-нибудь не прилетело.

Я не хочу объяснять Пуху, что вряд ли метатель имел целью кого-то, кроме меня. Мы спускаемся по лестнице гуськом. Лифта дожидаться неохота, к тому же нас восемь человек, могли бы и не поместиться. Проходя мимо Ромкиной двери, я провожу по ней рукой. Если присмотреться, кое-где ещё видна полустёртая надпись «убирайся». Я найду тебя, Ромка, даже если придётся перетряхнуть весь город. Да что там, всю страну. И тех, кто сделал эту надпись, я тоже найду.

Глава 18

Следующий день принёс нам только неутешительные новости. Ромкин телефон нигде не отслеживается. На дорожных камерах в районе своего дома она появилась только раз – в день исчезновения, когда направлялась с утра на работу. Камеры вокруг НИИ низких температур в Перово нам недоступны. Там, как неохотно и скупо выразился Кирюткин, «ведомственная зона», и даже его усилий для заполучения записей оказалось недостаточно. Записи с эскалатора метрополитена внутри станции он всё же сумел достать, и мы до умопомрачения вглядывались в них вторые сутки напролёт.

На мою свободу передвижений больше никто не покушался. Да и смысла сбегать не было никакого: Оптика была самым удобным местом, чтобы следить за ходом поисков. Сюда стекались последние сводки из полиции и «скорой», здесь Алька и Ксюня без устали отсматривали тысячи минут городских веб-камер. Вокзалы, супермаркеты, оживлённые перекрёстки… Я сунулся было им помогать, но толку от меня оказалось мало. Я не мог заставить себя пролистнуть видео, едва скользнув по нему взглядом. У меня холодела спина при мысли о том, что на нём может оказаться Ромка, а я не сумею её разглядеть. Поэтому каждый трёхминутный фрагмент я гонял на экране туда-сюда до умопомрачения, пока девчонки не взбунтовались и не выставили меня из-за компьютера.

- Носи лучше нам бутерброды, мы сами справимся, -сказала Алька извинительным тоном, взглянув на меня. – Не бойся, не пропустим.

- И чаю бы, - добавила Ксюня, не отрываясь от монитора. Вот же чаеманка.

Я пошлёпал на «кухню», как мы называли небольшой уголок, отгороженный прямо в Большом зале. Там стояли штуки три разнокалиберных чайников и огромная микроволновка, в которой можно было, наверное, зажарить кабана. Где Гоша её взял и как донёс, оставалось загадкой, но стопка из восьми пицц плюс две-три тарелки с пастой помещались в ней совершенно свободно. Правда, чудо инженерной мысли жрало столько электроэнергии, что в коридорах притухали лампы.

Не успел я достать разделочную доску, как послышался неуверенный голос Ксюни:

- По-моему, это она.

Все кинулись к её монитору. Я стоял дальше всех, но всё равно успел первым.

- Где?!

Послышался шум – только сейчас коснулась пола разделочная доска.

Ксюня показала в угол монитора, укрупнила изображение:

- Вот.

Укрупнение не слишком-то помогло. Картинка меня удивила: тусклая и нечёткая, она не была похожа на обычно стабильное и качественное изображение ведомственных камер.

- Что это? – спросил Мошкин.

- Где это? – уточнил Гоша.

На картинке был мощный бетонный забор как минимум в два человеческих роста. Над забором едва виднелась крыша богатого дома, окружённая частоколом кипарисов.

- Как меня достали эти заборы, - пробормотал я.

К дому подъехал микроавтобус. Из него вылез рослый пузатый дядька. Осмотрелся, поднёс к уху телефон – и мощные откатные ворота, ставшие заметными только сейчас, приоткрылись ровно настолько, чтобы в них мог протиснуться человек. Пузан нырнул в образовавшуюся щель, вскоре высунулся обратно, взмахнул рукой, и от автобуса в ворота потянулись фигуры. Одна, две… восемь.

- Стоп. – Я резко сжал Ксюнино плечо. Но она и сама уже остановила ролик.

На экране было Ромкино лицо. Или всё-таки нет?

Я вгляделся в стоп-кадр. Тот же рост, те же волосы. Но вот лицо… Ромку трудно спутать с кем-либо, и всё же однозначного ответа я дать не мог.

- Что это за видео?

- Оперативная съёмка. Пришло полчаса назад по каналу Шестого управления.

Шестое управление – это борьба с организованной преступностью. Незаконный оборот наркотиков, нелегальная миграция, работорговля… что из этого отлавливали авторы видео, хотел бы я знать.

- Есть какая-то дополнительная информация?

- Нет, - Ксюня покачала головой. – Макс, ты же знаешь: полковник разрешил нам смотреть видео, но запретил спрашивать, что на нём.

- Я знаю, что это за дом, - внезапно сказал Сева.

- Знаешь? – удивился я. – Откуда?

- По крыше узнал. Она такая чешуйчатая… и позеленевшая… Дракона напоминает. Мы с Кирюткиным летом на двойное убийство ездили в этот дом. Ну, как «в дом»… Скорее «к дому». Внутрь нас не пустили. Он с группой был, а я как бы отдельно, снимал на камеру всех мимо проходящих. Камера в пакете была, конечно.

- Производить оперативно-розыскную видеосъёмку частным лицам запрещено, - зловредным буквоедческим тоном процитировала Алька.

- А ты докажи, что она оперативно-розыскная, -отмахнулся Сева. – Я в штате не состою, корочек и погонов не имею. Гуляю себе с камерой. Снимать на улицах и в общественных местах законом не воспрещается.

- А в пакете тогда зачем? – спросил Гоша. – Гулял бы уж себе открыто.

- Там знаешь, какие мордовороты по периметру стоят? Они бы со мной в юридические дискуссии вступать не стали, там дай бог бы ноги унести. И Кирюткин бы не помог.

- А чего вас внутрь не пустили? – удивлённо спросил Гоша. – Это же убийство, а не кража сковородки. Тем более двойное.

- А они трупы через забор перекинули, и концы в воду. Лежат себе два тела на асфальте. Поди докажи, откуда они тут взялись. Может, сами приковыляли, или с грузовика упали, или вообще с космической станции. Так-то всем всё понятно, но юридически поводов для проникновения в частное владение недостаточно.

- Это же, значит… - начал Гоша.

- … дом пять по улице Карусельной, - закончил за него Пух. В его голосе не было вопроса, только утверждение.

- Именно он, - кивнул Сева. В зале установилась тишина.

Я пожирал экран глазами. Так вот он какой, дом номер пять. Жилище криминального хозяина этих мест, невидимого заправилы половины тех дел, которые мы имеем счастье разгребать у себя в Оптике. Национальность упоминать у наших добропорядочных СМИ стало в последнее время не в чести, но титула «барон» было вполне достаточно, чтобы понять, какого полёта птица перед нами.

- Поэтому и картинка такая? – спросила Алька. – Наблюдение негласное?

- Конечно, негласное, - покачал головой Пух. – Кто ж тебе даст гласное установить.

Интересно, по какому поводу снимали видео на этот раз…

- Запусти дальше, - попросил я Ксюню. Она шевельнула мышкой.

Цепочка из восьми человек втянулась в воротную щель. Замыкающим в цепочке шёл ещё один рослый пузан,в такой же куртке, как у собрата, но другого цвета спортивках. Ворота за ним захлопнулись. Автобус мигнул габаритами и уехал.

Видео прервалось.

Я вернулся к моменту, где в движении можно было смутно поймать лица входивших. Изучил посекундно каждый кадр, потом просмотрел ещё раз с самого начала. Всё-таки не она. Или всё же – она?..

Я выбрался из-за стола. Ряды за моей спиной тут же сомкнулись: всем хотелось рассмотреть картинку поближе. Я тронул Пуха за плечо:

- Пойдём-ка, покурим-ка.

Мы вышли на воздух. Едва дверь за нами захлопнулась, я повернулся к Пашке и яростно спросил:

- Какого хрена Ромка делает в доме у барона?

- Воу, воу, - он поднял руки, - полегче. Мы ещё толком не знаем, она ли это. Спрячь свой пылающий меч, джедай.

- Хорошо, - сказал я, чуть остывая, - возможно, это и не она. Но если она – за каким бесом её туда понесло?

- Вряд ли это её личная фантазия, - буркнул Пух. – По своей воле туда ходят редко, ты же знаешь.

Я умолк, лихорадочно вспоминая все эпизоды, по которым у нас проходил этот дом. А эпизодов этих было немало. Часто уходил оттуда транспорт на юг, в Среднюю Азию, возвращаясь оттуда до крыши гружёным тугими полиэтиленовыми тюками с густым терпким ароматом. Ходил оттуда транспорт и на север, в прибалтийские и финские леса, где цепочки смуглых людей по окольным тропам переправлялись в благодатную сытную Европу. Приезжали в дом серьёзные люди, решать серьёзные свои вопросы. Почти всегда велась в доме большая игра, и далеко не всегда на деньги, но и на услуги, а иногда и на жизни. Нехороший это был дом. У полковника Кирюткина при его упоминании ходили желваки на скулах, но руки были коротки у полковника, да и не только у него. Слишком большие чины были в него вхожи, слишком ловкие юристы возникали как из-под земли при малейшей шумихе, и как-то так получалось, что дом стоял как бы в стороне от всех тех дел, что гремели вокруг него месяцами, а то и годами. А что происходило внутри самого дома, никто достоверно не знал.

- Мне нужно попасть внутрь, - сказал я твёрдо.

- Сдурел? – удивился Пух.

- Нет.

С минуту Пух изучал мою физиономию.

- Тебе кранты, - сказал он наконец. – И думать забудь.

- Нет, - снова покачал головой я. – Мне нужно попасть внутрь, и я туда попаду.

- Если ты думаешь, что полковник снова любезно одолжит тебе свою штурмовую бригаду…

- Мне не нужна штурмовая бригада. Я не идиот, полковник не будет связываться с домом номер пять, даже если у него будет артиллерийский полк. Мне нужен всего лишь ключик.

- Что?

- Маленький серебристый ключик. Который висит сейчас у тебя на шее.

- Ну, знаешь… - Пух поперхнулся. Спешно огляделся по сторонам, проверил ворот рубашки и упрятал цепочку с ключом поглубже. – Ты говори, да не заговаривайся.

- Ключ. – Я протянул руку.

- Нет.

- Ключ, или о нём узнает вся Оптика.

- Лосев, это подло.

- Мне пофигу.

- Это подло и низко. Мы с тобой так не договаривались, Макс. Мы договаривались совсем наоборот. Что об этом ключе будем знать только ты и я.

- Там Ромка, - я покачал головой. – Все договорённости отменяются.

- Да не поможет это тебе, дурья твоя башка! И ей не поможет!

- Как знать, как знать. . Про Аль Капоне слышал? С помощью пистолета и доброго слова можно добиться гораздо большего, чем при помощи одного только доброго слова.

- Да что им твой пистолет? Ты представляешь, сколько там охраны, по ту сторону забора? И у них в руках не хлопалки для мух будут, уж будь уверен.

- Ну так и я не с пустыми руками в гости зайду, правда ведь? – я поднял глаза на Пуха. – И мы оба знаем, до какой степени не с пустыми?

Пух отвёл взгляд. По-моему, он до сих пор не верил, что я говорю серьёзно. А я не шутил. Пусть даже мне придётся пожертвовать Страшной Тайной… но у всего есть цена. А у Ромки цены нет.

Страшная Тайна появилась у нас с Пухом с полгода назад. Вернее, сначала она появилась у одного меня…

В тот вечер провидению было угодно, чтобы на дежурстве я остался в одиночестве. Лёньку Ракитина, буквально только что паявшего свои вечные шлейфы, неожиданно скрутил приступ аппендицита, да такой, что пришлось спешно вызывать «скорую». Захлопнув дверцу полосатого «фордика» и пожелав позеленевшему Ракитину скорейшего выздоровления, я уже прикидывал, как здорово отосплюсь совершенно без помех в пустом Главном зале. К моим услугам были гостевой диванчик, волосатый плед и полное отсутствие дел на ближайшие четыреста минут. Чтобы уж совсем довести градус блаженства до пика, я сунул в духовку заначенную половину грибного пирога. Щёлкнул кнопкой чайника, с досадой вспомнил, что забыл погасить в прихожей свет, обернулся… и замер: в дверях прихожей стоял человек. Просто стоял и смотрел на меня.

Я, конечно, начинающий склеротик и маразматик, и свет забываю потушить довольно часто. Но вот что я помнил совершенно точно – это то, что входную дверь за Ракитиным и бригадой «скорой» я добросовестно запер на два замка.

Человек обвёл взглядом зал и спросил утвердительно:

- Отдел по исследованию корреляционных аномалий?

Совершенно будничным тоном, как спрашивают «где тут у вас вешалка».

Если при появлении человека я слегка подобрался (мало ли, кто мог болтаться ночью в нашем-то районе), то теперь внутри всё просто сжалось в пружинный комок. Никто на этой долбаной планете не знал, что здесь – Отдел по исследованию корреляционных аномалий. Мы сами, чего греха таить, начали это забывать. И вот тебе раз…

- Предположим, что да, - ответил я настороженно.

- Кто здесь начальник? – спросил человек всё так же спокойно.

- Начальник дома и спит. Полдвенадцатого ночи всё-таки, - резонно ответил я.

- А вы?

- Я дежурный.

Человек на несколько секунд задумался.

- Нужен начальник, - вежливо сказал он, наклонив голову.

Что характерно, я ни на секунду не засомневался, что начальник действительно нужен. И что незваный посетитель хочет его видеть не из-за каких-то своих прихотей, а в интересах дела. Не раздумывая, я набрал Пуха и обрисовал ему ситуацию.

Пух, к его чести, не стал долго расспрашивать, а схватил такси и явился по меркам Москвы практически молниеносно. Всё это время человек простоял во дворе, изредка поглядывая на часы. Чёрные ботинки, чёрные брюки, серая рубашка, аккуратная причёска. Совершенно никаких опознавательных примет. Рядом с ним с полупотушенными фарами стояло что-то большое, массивное, гулко пыхтящее на низких оборотах.

По тёмным стенам и кустам дугой мазнули фары, взвизгнули тормоза: примчался Пух. Полусекундной вспышкой такси успело осветить пыхтящий силуэт. Это оказался большой грузовик военного образца, с тентом без окон и с какими-то невиданными мной раньше номерами. От грузовика отделился ночной посетитель и направился к Пуху.

Какое-то время они вполголоса беседовали. Затем Пух достал и показал собеседнику свои документы. После ещё пяти минут беседы тот обернулся к грузовику и махнул рукой.

Вспыхнули фары, заревел двигатель. Сорокатонная махина придвинулась к самому входу в Оптику. Вслед за ней из переулка выдвинулась вторая такая же, встала рядом.

У обеих машин откинулись борта, на землю стали выпрыгивать люди в той же неприметной экипировке, что и у главного. Повинуясь коротким командам, а чаще – скупым жестам, прибывшие развернули бурную деятельность. Мы наблюдали, стоя во дворе.

Прежде всего они в три счёта сделали дырку в стене. Просто взяли и вырезали дверь целиком, а потом ещё разобрали кирпич по бокам, так что получился симпатичный проём два на два. В него внесли несколько тяжёлых металлических ящиков. Затем из фургона показался сварщик с полным набором оборудования, а двое подручных разматывали за ним шланги и волокли баллон с ацетиленом. Вместе они быстренько поставили дверь на место, попутно оснастив её несколькими дополнительными рёбрами жёсткости. После этого они не убрались восвояси, а спустились в подвал, где тут же загрохотало и засверкало. На нашу попытку войти и понаблюдать воочию за происходящим глава чёрно-серой братии только вежливо покачал головой. Спорить мы почему-то не стали.

Долгих два часа спустя сварщик вернулся в машину, потный и измученный. Человек, которого я мысленно окрестил Начальником, исчез минут на пять, потом показался из дверного проёма, поманил нас рукой.

Мы с опаской вошли в прихожую, оттуда – в Большой зал. Здесь вроде бы ничего не изменилось. А вот над ступенями лестницы, ведущей в подвал, клубился сизый дым и воняло чем-то химическим.

Все вместе мы спустились вниз. В еле видном подвальном коридоре Начальник подвёл нас к одной из дверей, за которой, насколько я помню, было что-то вроде кладовки.

- Пробуйте, - кивнул он на дверь.

Пух пнул дверь носком ботинка. Хлипкая на вид, она даже не пошевелилась.

Пух изогнул бровь и приложился к двери покрепче. Тот же результат.

Пух нахмурился и отошёл на два шага назад для разгона.

- Не старайтесь, - сказал Начальник и повернул в замочной скважине ключик. Дверь неспешно поплыла в сторону. Я икнул: сохранив снаружи форму и цвет, внутри дверь оказалась стальной плитой в двадцать сантиметров толщиной.

Мы вошли внутрь. Стены кладовой оказались сплошь обшиты листовой сталью. Но это было не главное. Главное, что кладовой она уже, собственно, не являлась.

Штурмовые винтовки на стенах. Автоматы в пирамидах. Разнокалиберная стреляющая мелочь в специальных гнёздах. Гранаты. Мины. И море боеприпасов – всё новенькое, промасленное, аккуратно сложенное штабелями до самого потолка. Мечта милитариста. Сара Коннор, наверное, поставила бы нашей кладовке высший балл. Одна стена была даже посвящена всяким новомодным примочкам. Лазерные прицелы, приборы ночного видения, тактические минидроны…

В полном остолбенении я осматривал это богатство.

- Подпишите акты, - послышался негромкий голос Начальника.

Пух очумело покрутил головой. Начальник подсунул ему несколько бумажек.

- Скрытый монтаж… Передача на хранение… Ответственность за разглашение государственной и военной тайны…

- Мы же не военные, - вырвалось у меня.

- Трибунал разницы не увидит, - сухо сказал Начальник. – Но надеюсь, у вас не возникнет желания это проверять.

- Не возникнет, - чистосердечно пообещал Пух.

- Кстати, молодой человек, вы тоже распишитесь… - Я поставил закорючки в указанных местах. – На этом всё. Всего доброго. – Он спокойно развернулся и направился к машине.

Мы безмолвно смотрели ему вслед.

- Ну, и зачем это нам? – наконец потрясённо спросил Пух вполголоса.

Но Начальник услышал.

- Когда в этом приходит нужда, - сказал он с той же интонацией, даже не оборачиваясь, - подобные вопросы обычно отпадают сами собой.

Хлопнула дверца, загудели моторы. Оба грузовика тяжело тронулись с места, и вскоре их поглотила ночь.

Пух смотрел на серебристый ключик у себя на ладони.

- Макс, ты же понимаешь, что будет, если обо всём этом узнает наш весёлый дружный коллектив?

- Понимаю, - я покачал головой. – Поэтому давай условимся. Нет, даже не условимся, а поклянёмся. Дадим Страшную-Престрашную клятву, что никогда, ни при каких обстоятельствах события сегодняшней ночи не станут известными никому, кроме нас двоих.

- Принимается, - глухо сказал Пух. Мы скрепили Страшную клятву рукопожатием, и с тех пор никто из нас никогда, даже наедине, не заговаривал о том, что находится за неприметной дверцей подвальной кладовой.

Никогда. До сегодняшнего дня.

Я смотрел Пуху в глаза. Пух шмыгал носом, ковырял ботинком в палисаднике и всячески избегал моего взгляда.

- Макс, в самом-то деле. Бросай свои дурацкие фантазии. Мы же не в Палермо живём и не в Колумбии где-нибудь. У нас не принято палить на улице из гранатомёта.

Я молчал.

- Ты же не можешь просто так проделать дыру в заборе, правильно? Это всё-таки не боевик из семидесятых. Нельзя вламываться в чужой дом с кучей оружия просто потому, что тебе показалось знакомым лицо на мутной видеозаписи.

Я молчал.

- Ты же разумный человек. Там не меньше десятка охранников, и у каждого есть какая-нибудь волына. На их стороне тупо численный перевес. У тебя нет шансов, это же не в «Дум» играть. Здесь код бессмертия не введёшь. Я буду огорчён, если придётся носить тебе на могилку цветочки, а главное – я буду винить в произошедшем того идиота, который дал тебе ключи от оружейки. То есть себя. Поэтому извини, но ключ я тебе не дам.

Я всё так же молчал.

- Макс?

- Если ты мне не выдашь ключ, - сказал я наконец задумчиво, - ты мою задачу всего лишь усложнишь, но не отменишь. Мне придётся угнать какую-нибудь колымагу помассивнее, чтобы наверняка завалить ворота. А внутрь в качестве оружия захватить с собой дрын поувесистее. Дрын против десятка охранников – не бог весть какое оружие, согласен, тут я иллюзий не питаю. Но фишка в том, что математические шансы меня особо не интересуют. Математика тут простая: по эту сторону забора мои шансы равны нулю. По ту сторону забора они от нуля будут отличаться. Вот и всё. На какую именно, пусть сколь угодно малую, величину они будут отличаться – меня не волнует. Это будет в любом случае больше нуля. Понимаешь? Поэтому ты меня не остановишь, и никакой забор в мире меня тоже не остановит. Но вот увеличить мои шансы ты можешь… и уменьшить шансы тех, кто мне попадётся. Ну же, Пух, не будь бякой. Ты же не думаешь, что небо совершенно случайно послало нам полную кладовку оружия, чтобы мы ею так ни разу и не воспользовались?

- Небо послало тебе и голову на плечах, - возразил Пух. – Постарайся также воспользоваться и ею. Предположим, что я дам тебе ключ. Предположим даже, что тебе удастся с его помощью выбраться оттуда живым. С Ромкой, без Ромки… как уж повезёт. А вот что будет потом? Когда из каждого утюга в стране посыплются новости о том, что в Карусельном переулке происходит филиал фильма «Коммандо»? Плюс красочные кадры желтушных каналов – Максим Борисыч с камуфляжной смазкой на бицухе и с базукой на плече? Ты понимаешь вообще, ЧТО после этого начнётся? С тобой, со мной, со всей Оптикой? Можешь представить эту картину?

Я промолчал.

- А я могу. Это будет такой… - Пух потряс руками, подбирая подходящее слово, - тотальный трындец, такой всеобъемлющий, кардинальный, феерический трындец всей нашей организации и каждому из нас в отдельности, что нас надо будет вносить в Палату мер и весов. Именно как эталон трындеца. Потому что ни до нас, ни после нас хуже трындеца уже не будет… Это ты в состоянии уяснить?

Я хмуро обломал веточку с куста ореха. Ободрённый успехом, Пух развивал мысль:

- Это я ещё не говорю о том, что, скорее всего, тебя там тупо укокошат. В первые же полминуты. Ты когда в последний раз автомат в руках держал, Шварценеггер недоделанный? В десятом классе, на уроке НВП? Где у него предохранитель, помнишь, с прикладом не перепутаешь? А там, внутри, толпа народу, для которой ствол – это рабочий инструмент. Как плоскогубцы для электрика или скальпель для хирурга. Ты можешь весь обвешаться оружием, как новогодняя ёлка, но… э-эх, - Пух, не договорив, махнул рукой. – Неужели ты сам этого не понимаешь?

Я понимал. Но сказал только два слова:

- Там Ромка.

Странно, что Пашке приходится объяснять такие простые вещи. Это же элементарно, как фотон света. Ромка там. Я тут. Всё остальное из уравнения отбрасывается за ненужностью.

Пух сидел на лавке, закрыв глаза и обхватив голову руками. Как-то он ухитрился осунуться и даже как будто постареть за последние несколько дней, с удивлением подумал я. А может, это просто неудачно падает свет. Маленькие фотоны света. Свистят они, как пули у виска… Или у радужной оболочки? У чего они там могут свистеть? Боже, ну почему мне в голову лезет такая дичь в самые напряжённые моменты жизни?

Пух наконец пощевелился. Отнял руки от лица, кряхтя, выпрямился, но не полностью, а чуть сутуло, будто держал на плечах невидимый мешок. Вздохнул. И протянул мне разжатую ладонь:

- Держи.

На ладони лежал ключ. Маленький и блестящий.

- Ты сейчас серьёзно? – недоверчиво спросил я.

- Бери. Могу и передумать.

- Спасибо. – Я не двинулся с места.

Ключ всё так же лежал на ладони. Такой крохотный… но почему-то казалось, что держать протянутую руку Пуху очень тяжело.

Я понимал, какой сложный выбор ему сейчас приходится делать. И был благодарен ему за этот выбор. Но просто протянуть руку и взять ключ вдруг тоже оказалось делом невероятно сложным.

Назад дороги не будет. Вы в ответе за тех, кого замочили.

Я сделал коротенькую заминку, потом всё-таки протянул руку за ключом – и вдруг Пух сжал кулак.

- Ты что? – удивился я. – Подарки – не отдарки!

Но Пух смотрел куда-то мимо меня. И белел так стремительно, что я сначала ухватил его за плечо, чтобы удержать от падения, и лишь потом обернулся.

По улице шла Ромка.

Шла так же беззаботно, как обычно. Такая же полыхающая улыбкой. «Как настоящая», мелькнула дурацкая мысль. Дул лёгкий ветер, обнимал её ноги полами короткого пальто, швырялся жёлтыми листьями.

Как будто и не было этих трёх дней непрекращающегося кошмара.

- Привет. – Она подошла к нам, чмокнула меня в щёку. – Вы чего тут торчите? Холодно же.

Мы не отреагировали.

- Между прочим, кто-то уже должен был быть прилично одет. В ресторан в кедах ходят разве что члены королевской семьи. – Она оглядела мой внешний вид, перевела взгляд на Пуха. – Что-то не так? Макс? Паша?

- Ты где была?

Этот хриплый каркающий голос явно не мог принадлежать Пуху. Значит, это произнёс я.

- На работе, - Ромка удивлённо нахмурила брови. – А потом у парикмахера, мы же договаривались.

- Три дня?! – я чувствовал, как меня начинает колотить.

- Ой, только не надо гипербол! – возмутилась она. – Ну подумаешь, девушка зашла в салон красоты и немного там задержалась. Зато смотри, какие мне сделали ноготочки! – Она хвастливо продемонстрировала обе руки. – А ещё напротив была распродажа, и я совершенно на минуточку…

- Ромка, - сказал я, беря её за плечи и разворачивая к себе. И медленно произнёс: - Где. Ты. Была. Всё. Это. Время.

Она виновато потупилась.

- Ты правда сердишься? – спросила она тихо и приткнулась к моему плечу. – Прости, Макс. Я не думала, что ты будешь так переживать. Но сегодня выдался такой удачный день! И я столько всего успела! Нас пораньше отпустили – представляешь, сломался четвёртый автоклав, - и я рассчитывала, что вполне успею забежать в пару мест, а там тоже всё удачно складывалось, так что я подумала, не забежать ли в третье, а ещё этот…

- Стоп, - сказал я.

Ромка непонимающе смотрела на меня. А я смотрел на Пуха. И по его взгляду понял, что он тоже уловил слово, которое меня так насторожило.

Сегодня выдался удачный день.

- Ромка, - сказал я, - надо поговорить.

- Мы уже говорим, - удивилась она.

- Нет. Нам нужно поговорить очень основательно. И лучше – не здесь.

- Тогда давай прямо в «Лиссабоне». – Ромка показала запястье, охваченное изящными часиками. – Осталось двадцать минут, мы как раз успева…

- Нет, - я покачал головой. – «Лиссабона» сегодня не будет. И Оптика нам не очень подходит. Давай вернёмся к тебе домой, там можно будет разобраться во всём досконально.

- Но «Лиссабон»…

- На сегодня отменяется, - решительно сказал я и поднял руку, ловя попутку. Тотчас же к обочине вильнула старенькая синяя «девятка». – Паша, прыгай в машину. Ты тоже будешь нужен при разговоре. Ты же понимаешь, что всё очень серьёзно?

- Ещё как, - сказал Пух с лицом мрачнее грозовой тучи.

До самого дома никто из нас не проронил ни слова.

В подъезд мы Ромку заводили как суперзвезду, скрывающуюся от папарацци. Сначала Пух обшарил все закоулки лестничных маршей на три этажа вверх, вызвал лифт и заглянул в него, высунулся из подъезда и помахал рукой – и только тогда из «девятки» выбрались мы с Ромкой. Быстрым шагом проследовали к дому, не отвечая на приветствия прогуливающихся соседей. И лишь когда за нами захлопнулась входная дверь, я выдохнул с облегчением.

Пух обследовал квартиру – быстро, но очень тщательно.

- Никого, - доложил он через минуту, появляясь из ванной. – И никого не было за всё это время. По крайней мере, с этой стороны чисто.

- Да что происходит-то? – возмутилась Ромка. – Что за шпионские игры, вы можете объяснить?

- Можем, - кивнул я. – И обязательно объясним. Но сначала – одно маленькое условие. Расскажи нам подробно, как ты провела сегодняшний день. – Я ненавязчиво, для Пуха, подчеркнул слово «сегодняшний». – И особенно – сегодняшнее утро.

- Утро? Хм-м… Утром не было ничего особенного. Я проснулась, позавтракала и ушла на работу.

- Нет, так не годится. Проснулась – а во сколько? Позавтракала – а чем? Давай-ка с деталями, и чем детальнее, тем лучше.

- Ну, хорошо. Проснулась я в пять тридцать под мелодию «аппассионата» номер двадцать три фа минор, сочинение Людвига ван Бетховена в исполнении Дениса Леонидовича Мацуева. Включила настенный телевизор марки «LG» с помощью дистанционного пульта, действующего по принципу модуляции инфракрасных лучей. – Чувствовалось, что Ромка решила особо не сдерживаться. – Методом нажатия на четвёртую сверху кнопку перебрала несколько музыкальных каналов, остановилась на новостном. Выслушала подробный разбор выступления наших биатлонистов на этапе в Эстерсунде. Убедилась, что ротация состава и принятие решений в тренерском штабе по-прежнему осуществляются в соответствии с поговоркой «горбатого могила исправит». Во время новостей сделала комплекс упражнений для растяжки задней и боковой поверхности бедра, а также широчайшей мышцы спины. Комплекс, если надо, могу показать.

- Не надо, - сказал я с каменным выражением лица.

- Как хотите… Потом ушла на кухню, где произвела процесс физиологического поглощения нужного количества белков, жиров и углеводов. В номенклатурном наименовании это были: сырок «Три медведя» - сорок граммов, два банана неизвестного сорта, круассан с черничным джемом и чашка кофе «Лавацца крема густо» собственного помола и обжарки.

Пух молча вышел на кухню.

- Потом я оделась. Вернее, так: потом я ме-е-едленно надела чулок на правую ногу…

- Ромка!..

- А потом ещё более ме-е-едленно надела чулок на левую ногу. Сами же просили подробнее. В общем, дальше описывать нет смысла, потому что всё, что я надела, сейчас на мне. А теперь, может быть, мне объяснят, наконец, какого лешего здесь творится? И почему мы вместо похода в ресторан занимаемся какой-то совершенно посторонней ерундой?

Пух появился из кухни и всё так же молча поставил перед Ромкой мусорное ведро.

- Это что? – подозрительно осведомилась она.

- Это круассан и бананы. – Пух натянул хозяйственную резиновую перчатку с широкими отворотами, поморщился, сунул руку в ведро и достал оттуда нечто, напоминающее полуразложившийся огрызок велосипедной камеры. – Вот шкурка от банана. А вот, - он снова пошарил в ведре, - остаток круассана.

На ладони у Пуха был небольшой камешек, подёрнутый нежно-салатовой паутиной плесени. Пух постучал камешком по полу, раздался весёлый барабанный звук.

- А теперь, - сказал он, - включаем телевизор.

Он прижал палец к огоньку в углу экрана, и появившаяся голова диктора тут же затараторила с пулемётной частотой какие-то цифры, даты и названия.

Ромка вслушалась.

- Как – Контиолахти? – недоумённо спросила она. – Вчера же был Эстерсунд!

Пух перещёлкнул канал.

- …И другие новости за вторник, тринадцатое ноября, -сказала миловидная барышня.

- В смысле – за вторник? Сегодня же суббота!

Мы не говорили ни слова.

Ромка отобрала у Пуха пульт, сменила несколько каналов. Потом удивлённо перевела взгляд на ведро. По её лицу вдруг пробежала мысль, и Ромка начала медленно бледнеть. Дрожащей рукой она достала из кармана телефон и вызвала календарь.

- Вторник, - проговорила она непослушными губами. – Тринадцатое ноября.

Она подняла на меня глаза и прошептала:

- Сейчас вторник?

Я с трудом заставил себя кивнуть. Странное оцепенение мешало двинуть хотя бы пальцем.

- Но утром же была суббота?

- Биатлонисты давно переехали из Швеции в Финляндию, -сказал Пух. – «Лиссабон» три дня как открылся, там уже даже сняли со входа шарики. Банановая кожура успела сгнить, круассан засохнуть, а на упаковке сырка просрочен срок годности.

- Я брала его свежим, - пробормотала Ромка. – Но почему я ничего этого не помню?

- Вот именно чтобы выяснить это, - сказал я, - нам и нужен подробный рассказ о каждой мелочи сегодняшнего дня. Ну, скажем так… твоего сегодняшнего. Поэтому давайте-ка расположимся поудобнее, и не мешало бы чем-нибудь согреться. Рассказ, судя по всему, будет долгим.

Ромка угнездилась в кресле и прихлёбывала малиновый чай из толстой глиняной кружки. Пух периодически подливал ей из чайника, но сам этим «ребячеством» баловаться отказывался: перед ним стояла початая бутыль коньяку, которую он нашарил где-то на кухонных антресолях. Мне не лезло в горло ни то, ни другое. Я просто слушал Ромкин рассказ.

- …И тогда я, наконец, вышла из салона, - говорила Ромка. – Времени, конечно, ушло немало, но небольшой запас ещё оставался. Поэтому я буквально одним глазком заглянула в «РДЛП»… и не успела опомниться, как вышла оттуда с тремя кофточками, шарфом и большим пакетом с заколками и бусами.

- Кстати, где всё это? – поинтересовался Пух.

- Вот, - удивлённо показала Ромка на пакет, стоящий в углу. Надо же, за всей этой катавасией мы и не заметили, что было у Ромки в руках и было ли вообще. Я сунулся в пакет, но нашёл там только вышеупомянутые вещи. Хоть здесь без сюрпризов.

- Что такое «РДЛП»? – поинтересовался Пух, наклоняясь к моему уху.

- «Рю де ла Пенза», - пояснил я так же вполголоса. – Гламурный супермаркет всяких женских штучек. Будешь идти рядом со спутницей – зажмурься, ускоряй шаг и переходи на другую сторону дороги. Или просто сразу съешь бумажник.

- Понятно, - вздохнул Пух. – Странное название.

- Потом, - продолжала Ромка, - я поняла, что ехать в Фирсановку на метро, а потом ещё на электричке мне не очень хочется. Какие электрички? Каждая девушка, выходя от парикмахера, весь день чувствует себя богиней, это закон природы. А я-то ещё и на маникюре была! И у меня был с собой пакет покупок от «РДЛП»! Странно ещё, что я шла по улице, а не плыла по воздуху. И тогда я решила вызвать такси. Честное слово, это не дороже похода в спа, а удовольствия иногда бывает гораздо больше.

- Согласен, - кивнул Пух с серьёзным видом. Можно подумать, он что-нибудь понимает в походах в спа.

- Ну вот… Такси приехало очень быстро. Необычное явление для этого времени дня. Правда, все машины у них обычно жёлтые, а эта была чёрная. И водитель… странный какой-то. В капюшоне, дреды торчат, не обернулся, ни полслова не сказал, даже банального «здрасьте». Выслушал адрес – и по газам.

Я хмуро скрипнул зубами.

- Он ещё и вёз как-то… По Москве ещё ничего, а вот уже в Фирсановку въехал не через Киевское шоссе, как обычно, а бог знает какими камышами, через Восточную промзону. Может, пробки объезжал, не знаю… Мы уже почти приехали, когда появилась эта, блин, «скорая помощь».

- Какая «скорая помощь»? - удивился Пух.

- Обыкновенная: древняя и разваленная «Газель». Мы ехали где-то в районе Малого Балканского проезда, а она неслась нам навстречу. И ни на миллиметр не сворачивала. Может, водителю плохо стало, или он там от усталости уснул… Отвернуть нам было некуда, по обеим сторонам дороги кусты, в общем, впилился он нам лоб в лоб, по самые помидоры. Меня тряхнуло прямо до позвоночника. Грохот, огонь, дым… Дальше, честно говоря, ничего не помню. Очнулась – сижу под деревом в куче сухих листьев, на обочине у дороги. Вокруг обломки мелкие разбросаны, железки. Но нет ни нашей машины, ни «скорой». В голове гудит, в ушах звенит… Рядом валяется флакон из-под нашатыря, у меня в руке кусочек ваты зажат. Понятно, думаю, самое интересное я пропустила. Вытащили, значит, меня спасатели, глянули, что особых повреждений нет, и переключились на остальных…

- А повреждений точно нет? – сурово поинтересовался Пух.

- Ни малейших. Прямо удивительно. Пара царапин, пара синяков… Даже пакет невредимый рядом со мной стоял. Посидела я так с полчасика, подышала воздухом, вроде звон в ушах понемногу прошёл. Поднялась осторожно, пакет подхватила и пошла медленно вдоль дороги. Вышла к мукомольному комбинату, там села на троллейбус и через полчаса была уже у Оптики. Всё думала, дура, как бы в «Лиссабон» успеть…

Ромка закрыла глаза и, по-моему, приготовилась зареветь. Пух осторожно погладил её по голове.

- А дальше?

- А дальше – всё. Подхожу к Оптике, а там вы стоите.

Наступила тишина.

Рассказанное Ромкой выглядело так просто и естественно, что у меня невольно возникла мысль: а может, это у нас с Пухом помрачение рассудка? Может, это нам привиделось, что мы трое суток мотались по всем городским закоулкам, разыскивая Ромку, а на самом деле лежим мы сейчас на диване в родной Оптике в состоянии жуткого бодуна, и тела наши шарят руками по столу в поисках опохмелиться?

Я взглянул на Пуха. Он буркнул:

- Чего смотришь? С ума поодиночке сходят. Это только гриппом все вместе болеют.

Слава богу, Пух думал о том же, что и я. Вариант синхронного сумасшествия придётся отмести.

Хотя он бы многое объяснял…

- Макс, помоги-ка мне на кухне, - вдруг сказал Пух. – Там у Ромки ещё одна бутыль на антресолях. Я полезу на табурет, а ты меня поддержишь, если что.

Мы вышли на кухню. Я взял в руки табурет, но на антресоли никто из нас даже не взглянул.

- От «РДЛП» ехать к нам через Восточную промзону? – сказал я. – Если это таксист, то я – Папа Римский. Но это мелочи… Влететь в лобовую с двухтонной «Газелью» - и заработать только пару синяков? Это вообще как согласуется с механикой и физиологией? Может, мы с тобой всё-таки сошли с ума? Что вообще творится?

- Боюсь, что с ума мы всё-таки не сошли, - угрюмо сказал Пух. – Но меня не «Газель» больше всего беспокоит. Ты видел Ромкин локоть? Ты знаешь, что это? То, что она считает синяком, - это здоровая такая гематома от капельницы. Вполне свежая, её не было в то утро, когда Ромка исчезала. Не скажешь, когда это она успела под капельницей побывать? Если, по её словам, она всего лишь прилегла на несколько минут под кустиком?

Мы замолчали. Мозги изо всех сил пытались свести весь тот массив данных, который мы в них запихнули, в одну хотя бы условно непротиворечивую картину, но у них не очень получалось.

- Что-то, Пашка, мне реально тревожно, - сказал я наконец. – Какая-то непонятная хрень происходит вокруг. И это самое «вокруг» всё расширяется. Раньше это были самопропадающие тетради и самовзрывающиеся люди. Теперь это добралось до Ромки. Надписи эти дикие… теперь вот исчезновение на три дня. С полной, я так понимаю, амнезией… Это уже переходит границы всяких шуток. Это уже касается нас. И тех, кто рядом с нами.

- Да, - признал Пух. – Если свести все странности в одну кучу, то эту сову уже ни на один глобус не натянешь.

- Поэтому, - подвёл я черту, - нам нужен план. Нормальный такой план действий, с пунктом А, пунктом Б, запасными вариантами и так далее. И этот план нужен нам как можно скорее, желательно – прямо сегодня. Поэтому собирай волю в кулак, мобилизуй свои скрытые способности… Если хочешь – плесни ещё топлива для мыслительных процессов, но понять, что делать, нам нужно не выходя из этой квартиры. – Я решительно поставил табурет на пол, и при этом, как оказалось, Пуху на ногу. Пух взвыл дурным голосом. – Пардон… Потому что происходящее, Паша, мне очень и очень не нравится!

- Кто кому не нравится? – заглянула на кухню Ромка. – Вы куда подевались вообще? Тоже мне, заговорщики… на антресоли им нужно было заглянуть. Что, при мне не могли посоветоваться?

- Мы мыслим, - важно сказал я, показывая на скачущего по кухне Пуха. – Шаманим, видишь? Вызываем ритуальными плясками духа предков.

- Слышишь, дух предков, ты мне всю мозоль сорвал своим табуретом, - выдавил Пух, немного приостанавливаясь. – Любимую, блин. Теперь кровит, блин. А зелёнки в доме нет?

- Можно скотчем залепить, - с невинным видом посоветовала Ромка.

Пух некоторое время смотрел на неё, как бы собираясь сказать что-то цветистое и сложносочинённое, но в конце концов пересилил себя и только коротко ответил:

- Не пойдёт. Нужна зелёнка.

- Сейчас поищу. – Ромка вышла.

С минуту Пух совершал замедляющиеся прыжки по кухне.

- Это ж надо было так попасть, - шипел он. – Табуретный киллер, блин… Ладно, давай по делу. С таксистом думать особо нечего: нужно ехать в этот Малый Беляшный, или как его там, проезд и там на месте разбираться. А вот с Ромкой… Её уже втянуло в этот водоворот, и за неё я реально опасаюсь. Здесь нужно что-то радикальное… Слушай, а давай её к нам в Оптику отвезём? Вот прямо с концами, на несколько дней? Днём там постоянно толпа, ночью как минимум дежурные, в обиду её не дадут. Освободим ей какую-нибудь комнатку, выкинем оттуда ящики, притащим из зала гостевой диванчик. Нам всяко будет спокойнее. А сами за это время разберёмся со всей остальной чертовщиной. А? Как тебе план?

- Сипухин, - сказал я восхищённо, - а давай я тебя каждый раз табуреткой двигать буду? Насчёт Ромки в Оптике – это гениально, кроме шуток. От своей квартиры ей сейчас лучше оказаться подальше. Но только есть одна небольшая деталь…

Я замолк. Вошла Ромка, держа в руках неизвестно откуда добытый пузырёк зелёнки.

- Держи вот. – Она сунула пузырёк Пуху. – Да что вы как маленькие, честное слово? Конспираторы… Ваш разговор чудесно слышен в самых дальних уголках квартиры. Соседка, Майя Генриховна, называет это «совьетише звукоизоляйтен». На чём вы там остановились? «Есть одна небольшая деталь»? Да, есть одна такая… совсем крошечная. Как я на работу попадать буду, в вашем гениальном плане? Под усиленной охраной? Гоша и Сева в доспехах из кастрюль? Или мне осваивать телепортацию?

- Подумаешь, работа, - отмахнулся Пух. – Неужели ты не можешь, к примеру, заболеть? Какой-нибудь особо заразной формой занзибарской ветрянки? И, чтобы никого не заразить, останешься дома. Пожертвуешь собой, можно сказать, ради коллектива.

- Заболеть-то я могу, - задумалась Ромка. – Теоретически. А вот кто будет выполнять квартальную программу исследований? Гэндальф?

Ромка уселась в углу на стул и некоторое время нас сердито обозревала. Мы виновато поникли. Что было делать с грозной «квартальной программой исследований», мы не знали.

- Очень мило, - бормотала она время от времени, о чём-то думая. Минутная стрелка на настенных часах описывала круг за кругом. Наконец, будто на что-то решившись, Ромка шумно вздохнула.

- Мне, конечно, не нравится, - грозно сказала она, - мысль о том, чтобы послать к чертям научную деятельность и на неопределённое время поселиться под охраной банды орангутанов, захватив с собой только консервы и зубную щётку. К этому, я так понимаю, сводится вся суть плана? Прелестно… Что я скажу Аркадию Романовичу? Кто удержит в режиме всю двухмесячную культуру? В конце концов, как насчёт элементарной рабочей этики? Бросить всё и исчезнуть, не передав дела, не проинструктировав сменщика, да просто не попрощавшись! Я в восторге!

Мы молчали, понурившись.

- Но, с другой стороны… - сказала она, смягчаясь. – Вы лица-то свои видели, когда меня у Оптики встречали? Как будто у вас у каждого дома по три покойника. И с течением вечера вы что-то веселее не становитесь. Что, у меня всё настолько плохо?

Я печально кивнул.

- Я, конечно, не всё услышала… Совьетише звукоизоляйтен всё-таки местами звукоизоляйтен… Но я уловила достаточно, чтобы понять, что положение у вас очень серьёзное. У нас очень серьёзное. А поэтому… поэтому.

Ромка сходила в ванную, вернулась оттуда с зубной щёткой. Взяла в холодильнике банку с консервированным тунцом. И повернулась к нам:

- Я готова.

Мы смотрели на неё, как на ожившую фреску Марии Магдалины.

- Вот это женщина, - восхищённо выдавил из себя Пух.

- Не надо таких уж самопожертвований, - растрогано сказал я. Глаза у меня были на мокром месте. – За нами по пятам всё-таки не гонятся злобные рептилоиды, и у нас есть время нормально собраться. Еда там, одежда… и всё остальное.

- Это хорошо, - просто сказала Ромка и ушла готовиться к отъезду.

- Меня вот другая мысль гложет, - продолжил я вслух. – Павел Валентинович, а как мы отсюда выбираться будем? Чтобы не нарушить, так сказать, инкогнито?

Вопрос был не праздный. Пешком, тем более с вещами, мы до Оптики не доберёмся. «Блюменваген», с которым мы успели сродниться, вчера был сдан обратно в прокат. Во всех остальных вариантах о наших передвижениях будет знать кто-то посторонний. Таксист, водитель попутки, менеджер автошеринга… Для нас это было крайне нежелательным. Мы теперь не доверяли никому, а особенно – людям незнакомым и случайным.

Пух задумался.

- Есть один вариант, - наконец сказал он. – Но вам нужно будет подождать часа три.

- Нам? – уточнил я. – А ты?

- А я смотаюсь в одно место… Не бойся, ничего противозаконного. Надеюсь, вы успеете уложиться в эти три часа, а то знаю я, как барышни собираются в дорогу, только дай им волю: блузочка на утро вторника, блузочка на вечер вторника, блузочка на утро среды, блузочка на вечер среды…

- Иди-иди, - послышался голос из глубины квартиры. – Не надо изображать лесоруба, который носки меняет только с правой ноги на левую. Ты тоже иногда меняешь футболки… во всяком случае, весной на тебе была какая-то другая.

Пух состроил зверскую гримасу и исчез за дверью. Мне осталось только гадать, куда он направился. Не угонит же он машину, в самом деле?

- Между прочим, - раздался голос, - у нас есть целых три часа.

- А как же собраться?

- Да за полчаса минут потом соберёмся, что там собирать вообще? Не на год же я переезжаю.

Собираться в итоге пришлось не за полчаса, а за десять минут. Но никому из нас об этом жалеть не пришлось.

Глава 19

О том, как мы добирались в Оптику, нужно рассказывать отдельно.

По Пуховому звонку я сволок чемоданы вниз, ко входу в подъезд – и остолбенел.

- Вот это да, - непроизвольно вырвалось у меня.

Человека, живущего в Москве, трудно удивить автомобилем. Здесь есть всё. Любые модели серийного автопрома, новинки мировых выставок, дорогущие лимитированные серии от пафосных автокутюрье – всё это давно смешалось в одну безликую хромированно-стеклянную кашу, ползущую по улицам от одного горизонта к другому. Чтобы выделиться в ней, нужны поистине гигантские усилия. Всем давно приелись и гладкие спины бронированных лимузинов, и задранные глушители маскл-каров, и всевозможные боевые раскраски, от леопардовых пятен до политических лозунгов. Всё это было, было и ещё сорок раз было. Ничто больше не способно зажечь на сетчатке вспышку, которая пробежала бы до мозга и зажгла там огонёк хотя бы мимолётного интереса.

Но Пуху, похоже, это удалось.

Не знаю, задумывал ли он именно такой эффект, или это получилось случайно, но его лакированная «Победа» со спиленным верхом вызывала совершенно достоверные и в то же время фантастические ощущения. Будто эти колёса с белыми ободками сейчас подогнутся, колёсные ниши озарятся фиолетовым сиянием, лаковый корпус цвета кофе с молоком поднимется над мостовой, и ракетные дюзы, вспыхнув под днищем, с рёвом вонзят машину с пассажирами куда-то в район Большой Медведицы, чтобы спустя секунду вывалиться из ниоткуда – нет, не через сто километров, а где-нибудь в тысяча девятьсот шестьдесят восьмом году, когда мир сотрясали волны СВ-радиостанций, на предзакатных танцплощадках брюки-дудочки мелькали среди платьев в горошек, а в Коктейль-холле на Горького хитом сезона был только что появившийся напиток «Льды Килиманджаро». Всё это пронеслось у меня в голове буквально за секунду. Ещё с десяток секунд ушёл, чтобы подобрать челюсть, вспомнить, где я нахожусь, и кое-как сковылять со ступенек.

Пух сидел за рулём и с подозрением смотрел на меня.

- Ты крут, чувак, - сказал я только, понимая, что это самое малое из того, что можно выразить словами. И, подумав, добавил: - Элвис бы одобрил.

Пух расцвёл.

- Нормально, в принципе, да? Два года в гараже мудохался, - гордо сообщил он. – Машина дедова, а ключи от сарая он потерял, когда Олимпиаду провожали. Говорит, трезвым не осталось ни одного человека в деревне. «До свида-анья, наш ла-асковы-ый»… ну, и так далее. Так ты говоришь, сойдёт?

Я кивнул, не отводя глаз от машины.

- Просто бомба. А чего ж ты её раньше не показывал?

- Да тут, - замялся Пух, - не всё до конца готово. Пепельницы не лакированы, стрелка спидометра не подобрана в цвет… В общем, есть над чем ещё работать.

Я собрался было решительно выразить своё отношение к важности лакирования пепельниц, но тут из подъезда показалась Ромка. Она расхохоталась и с удовольствием плюхнулась с разбегу на кожаное сиденье рядом с Пухом.

- Хиппи-хиппи-шейк! – сказала она, оглядевшись и принимаясь крутить ручку настройки радиолы. – Где вы такую машинку взяли?

- Где взяли, там больше нет, - важно сказал я. – Пух на коленке склепал, веришь?

- Верю, - сказала Ромка, окидывая Пуха пристальным взглядом. – По нему видно, что руки у него растут откуда надо. В отличие от некоторых. Ну, ты знаешь. Которые ещё три недели назад взялись тёткины часы с кукушкой починить и до сих пор о результатах ни гу-гу.

- Я не виноват, что эта проклятая тварь там заперлась, -пробормотал я. – Хочешь, я ей новые часы лучше подарю? Нормальные, электронные, со всеми прибамбасами? С будильником, календарём и вай-фаем?

- А это мы давай у Паши спросим, - сказала Ромка, поворачиваясь к нему. – Может, ему этот антиквариат на нормальный «Форд-Фокус» обменять? Сигнализация там, автоподогрев, все дела?

Вот всегда она так. Злюка. Я показал ей язык и надулся.

Мы тронулись с места, и через пару минут я понял, что такое «фурор». Мы проезжали перекрёстки, как какой-нибудь гауляйтер Верхней Силезии – все прохожие вскидывали нам навстречу руки в приветственном жесте, единственное различие - теперь в этой руке был зажат смартфон.

- Если мы хотели соблюсти инкогнито, то, надо сказать, это нам блестяще удалось, - саркастически заметил я. – Мы ещё не доедем до Оптики, как окажемся на сотнях, если не на тысячах, страниц во всяких там твиттерах и инстаграмах.

- Да, об этом я не подумал, - признался Пух. - Но уже поздно дёргаться.

Мы въехали во двор Оптики. На пороге болтала компания из семи-восьми человек, в центре стояла Алька. При виде нас компания замолкла и разинула рты.

- Куй железо, не отходя от кассы, - сказал я, толкая Пуха в бок, и выволок чемодан из машины.

Мы с Ромкой гордо прошествовали мимо этой гоголевской композиции. На нас никто даже не отреагировал.

- Ой, а можно покататься?! – первой опомнилась Алька и сбежала вниз по ступенькам. Остальные ринулись за ней.

- Привет, Макс. – Гоша всё-таки задержался, чтобы пожать мне руку, хотя при этом заметно косил в сторону дороги. «Победа» напоминала банку с мёдом, обнаруженную муравьями. – Пух звонил, что вы Ромку нашли? И решили её пока здесь поселить? Это правильно. А мы хотели комнату для неё освободить, рядом с Большим залом, выволокли оттуда несколько ящиков, распаковали… И знаешь, что нашли? Снегоходы! Новенькие, четыре штуки! Теперь вот обсуждаем, то ли зимы ждать покататься, то ли обменять их на что-нибудь подходящее… мотоциклы, например… так зима опять же на носу… короче, патовая ситуация… такие дела… - речь Гоши становилась всё отрывистее, а закос в сторону дороги – выразительнее. – Ну, вы обустраивайтесь тут, а я побежал! – и он с явным облегчением хлопнул меня по плечу и понёсся вприпрыжку к остальным. Оттуда уже слышался смех, визги и взрёвывание мотора.

- Дети, - сказал я с осуждением.

- Сам как будто далеко от них ушёл, - поддела Ромка.

- Недалеко, - признал я. – Но изо всех сил над собой работаю.

В адрес «детей» я бурчал, как выяснилось, зря. Им удалось подготовить для Ромки вполне сносное жильё – если учитывать, конечно, что из исходных материалов у них была только небольшая комната и набор разнокалиберных ящиков. Из этих ящиков они ухитрились сложить все потребные детали обихода: «стол», «стул», «кровать» и даже «прикроватную тумбочку». Обстановка чем-то напоминала не то зимовку полярников, не то грузовой трюм на каравелле Колумба, но в целом всё было терпимо и даже в чём-то романтично.

- Это всё ненадолго, - сказал я извиняющимся тоном. – Мы с Пухом быстренько найдём всех мерзавцев, накажем всех злодеев, и ты сможешь снова переселиться домой. Где уже не придётся переживать, что кто-то обмажет тебе краской дверь… или чего похуже.

- Двери-то меня не особенно волнуют, - вздохнула Ромка. – А вот с работой получилось нехорошо.

- С работой тоже решим, - пообещал я. – Я лично съезжу к твоему шефу и объясню ситуацию.

- Так он и послушает твои объяснения…

Ромка прошлась по своему будущему обиталищу. Заглянула в высоко расположенное окошко, присела на край «кровати», застеленной толстым ворсистым пледом. Слегка поёрзала на ней.

- По-моему, вполне. Не скрипит и не шатается, - объявила она вердикт, вставая и запирая дверь на замок изнутри. – Но нужны натурные испытания. На случай внезапно возникших динамических перегрузок. Кратковременных… а также долговременных.

Важность натурных испытаний оспаривать было нельзя. Кроме того, в самом факте их проведения выявилась лишняя положительная сторона: оказывается, ночевать на работе может быть совсем не так страшно, как об этом рассказывают руководства для начинающих менеджеров.

Утром, пересекая коридор от Ромкиной каморки к Большому залу (было без одной минуты восемь), я наскоро стирал помаду со всех видимых мест, жалел, что негде взять выглаженную рубашку, и думал в целом только об одном: прелесть жизни в том, что никогда не умеешь предсказать, когда тебя ожидает совершенно восхитительная ночь, которой ничто не мешает перейти в такое же восхитительное утро.

Но тут же на планёрке выяснилось, что наступившее утро может быть восхитительным не для всех. Никто со вчерашнего дня не видел ни Пуха, ни Альку. Их телефоны не отвечали.

- Да что за чёрт! – злобно сказал Гоша. Он повторял это уже в десятый или в пятнадцатый раз. – Сначала Ромка, потом эти двое! Что за чертовщина происходит, объяснит мне кто-нибудь?!

Объяснить, естественно, никто ничего не мог. Все собрались в кружок, рассевшись на столах вокруг того места, где обычно сидела Алька. За её ноутбуком колдовал сейчас Зубарин. Подняв голову, он разочаровано сообщил:

- Пусто. Корпоративная почта цела, рабочие файлы нетронуты. Никто не заходил на этот компьютер со вчерашнего вечера. Это то, что я могу утверждать, как администратор. Больше никаких деталей нет, и вряд ли будут. Такая же картина у Паши.

- Твою мать… - Гоша схватил себя за курчавую шевелюру. Отчаянно подёргал, потом повернулся ко мне: - Макс! Ну скажи хоть что-нибудь!

Собственно говоря, «что-нибудь» я уже говорил, и не один раз. После сегодняшнего инцидента пришлось рассказать всем историю исчезновения Ромки – естественно, в самых общих чертах. Упоминать подробности нашего самостоятельного расследования «дела Патиракиса» я пока не хотел. Совершенно непонятно, к чему такой рассказ мог бы привести. Я сказал только, что Ромка появилась, но ничего не помнит из того, что происходило с ней в те три дня, когда её не было. И приставать к ней с этими вопросами я по ряду причин не рекомендую.

- Кто им звонил? – спросил я.

- Да им все звонили! – буркнул Гоша. – Я сам звонил раз пятьдесят! Не отвечают, и всё. Хоть ты тресни.

- Может быть, телефон забарахлил?

- У обоих сразу?

Возразить было нечего. Что-то явно произошло.

Я лихорадочно соображал. Что было бы самым разумным сделать в этой ситуации? Если бы меня не ограничивали никакие моральные и законодательные нормы… а речь бы шла о чистой эффективности… то я попросту собрал бы всю нашу банду, вооружил её чем бог пошлёт из нашей волшебной кладовки, и мы спокойно и методично перевернули бы вверх дном все места, где могли появиться Пух с Алькой. В теории это выглядело не таким уж неосуществимым делом.

Но на практике… Чтобы попасть в кладовку для поисков Пуха, нам нужен был, собственно говоря, Пух. Ключ хранился у него, а сделать дубликат мы как-то не догадались. Это уже ставило «переворачивание вверх дном» под большой вопрос. Да и насчёт «мест, где они могли бы появиться» - таких было, по сути, два: дом и работа. Но на работе мы как раз в этот момент и находились. Оставался дом. Алька с Гошей и всей их волгоградской компанией снимали целиком небольшой частный отель здесь же, в Фирсановке. Четверо, включая Гошу, находились там всю ночь; двое продолжали находиться там и сейчас и утверждали, что никаких следов появления Альки в окрестностях замечено не было. Что же касается Пуха… До его домишки на Северо-Западе добираться отсюда надо было добрых полдня. Но, кроме этого, особых вариантов больше не оставалось.

Я поднялся с места. А не рвануть ли туда всей толпой? Но что-то подсказывало мне, что это будет не лучшим решением. В этом деле и так столько запутанного… появление в нём постороннего фактора в виде тридцати ничего не понимающих, но очень энергичных человек вряд ли сыграет нам на руку.

- Все остаются здесь, - решил я. – Я съезжу в одно место. Ничего не предпринимайте, ждите моего звонка. Если же его не последует… Ну что ж, тогда с чистым сердцем можно будет идти к Кирюткину и объявлять общегородскую тревогу.

- Эй, ты куда? – завопили одновременно все на разные голоса. – А как же мы? А поиски?!

- Спокойствие, только спокойствие, - сказал я твёрдо. – У меня есть план. А хороший план – это половина дела, это вам скажет любой… э-э-э… ну ладно, я пошёл.

Я уже взялся было за дверную ручку, но тут же обернулся.

- Да, кстати, - сказал я по возможности грозным тоном. – Комната Ромки, а также вся территория в радиусе двадцати метров от неё объявляются запретной зоной. За пересечение её границы без уважительной причины… м-м-м… я ещё не придумал, что, но нарушителю от этого должно быть только страшнее.

- Двадцать метров от Ромкиной двери – это ты нам весь коридор перекроешь, - отозвался Сева, сидящий за столиком дежурного. – В туалет мы как ходить должны? Давай хотя бы на пятнадцати сторгуемся.

- Семнадцать с половиной, - милостиво разрешил я и окончательно выскочил за дверь.

Свинство, конечно. Ребята у нас хорошие, и я знал, что, оставшись без информации, они будут переживать. Но, с другой стороны… Кто знает – обладай они всей информацией, может быть, они переживали бы ещё больше.

До Коптево я добрался, наверное, уже около полудня. Сворачивая в неприметный переулок между складскими зданиями, я с замиранием сердца пытался угадать, что меня сейчас ждёт и как мне на это «что-то» реагировать. А если Пух тоже исчез, как Алька? Или хуже того – он дома, откроет мне дверь, посмотрит на меня ясными глазами и спросит «Здравствуйте, вам кого?» Вот это будет номер…

Я ускорил шаг – и тут же будто споткнулся. У калитки Пухового дома стояла «Победа».

Впрочем, не то, чтобы она прямо уж «стояла». Машина будто напрыгнула брюхом на густой бирючиновый куст, потом накренилась на левую сторону и обессилено выпустила колёса с правой. В машине никого не было.

Я осторожно обошёл вокруг. Да, «Победе» изрядно досталось. Видимых повреждений на ней, слава богу, не было. Но салон, ещё вчера такой вызывающе надраенный, был весь засыпан всякой ерундой – кружочками конфетти, скомканными флаерами, корками от апельсинов и прочим. С разорванного плаката на заднем сиденье скалился какой-то татуированный малый с циничной рожей, по-моему, популярный молодёжный певец. Руль был оплетён немыслимыми фенечками, и клок таких же фенечек торчал из бардачка. Я потянул за него. На пол с грохотом высыпались две пустые бутылки из-под «Лакрима Кристи», одна пустая же «Карамбола» и нетронутая «Вдова Клико».

- Ого, - сказал я.

В довершение всего гладкие полированные бока машины были покрыты тонким слоем какой-то сизоватой пыли. Я подцепил её кончиком пальца, слегка растёр. Пыль не стала сворачиваться в комочек, как квартирная или уличная, а разлетелась лёгким облачком, оставив после себя странный химический запах.

«Однако», подумал я и повернулся к дому. И увидел то, от чего все странности с машиной сразу же вылетели из головы: и калитка, и дверь в дом были приоткрыты.

Я мгновенно пригнулся, нырнул в кустарник и как следует огляделся. Вокруг не было ни души.

- Что-то мне это начинает не нравиться, - пробормотал я приевшуюся за последние дни фразу, выломал в недрах бирючины ветку поувесистее и только тогда решился войти в дом. Оттуда не доносилось ни звука.

Я осторожно выставил свой боевой посох вперёд, медленно отклонил им ветхую «антимушиную» занавеску. Сунул голову внутрь. И увидел…

Как раненый олень, продираясь через чащу, оставляет за собой полосы крови и ошмётки шерсти на сучьях, по которым зоркий охотник может выследить и прикончить зверя, - так и Пух, заявившись домой, оставил за собой густой след из рассыпанного конфетти и обрывков серпантина. След тянулся через прихожую, петлял по гостиной и заканчивался на старом диване. Диван был насквозь продавлен громоздившимся сейчас на нём неподвижным телом. Я с замиранием сердца обошёл диван полукругом.

Одежда на Пухе была будто изжёвана каким-то реликтовым крокодилом. На голове у него был праздничный колпак – цветастый бумажный конус, непременный атрибут новогодних утренников и корпоративов. Весь он (Пух, а не колпак, хотя и колпак тоже) был усыпан той же дрянью, что и внутренности машины, и даже гуще. Но ему (Пуху, а не колпаку) не было до этого никакого дела – на лице его было написано выражение такой безмятежности, какая только может быть достигнута экземпляром гомо сапиенса в минуты наивысшего блаженства. Пух дрых.

- Ах ты скотина, - сказал я с чувством гигантского облегчения и ткнул Пуха посохом.

Никакой реакции.

- Вставай давай! – сказал я погромче и ещё раз приложился посохом, на этот раз существеннее.

- М-м-м-м-м, - сказал Пух, не разлепляя томных век. – М-мотодрезина.

- Чего?! – не понял я. – Какая мотодрезина? – Но Пух снова спал.

Не могу выразить, какого размера камень скатился у меня с души. По крайней мере, с этим засранцем было всё в порядке. Я раздёрнул на окне шторы, и яркий луч света ворвался в комнату. Пух забормотал и перевернулся на другой бок. Я злорадно ухмыльнулся.

Тут тишину нарушило какое-то странное бульканье. Я насторожился. В противоположном углу комнаты возникло слабое ритмичное мерцание, оно появлялось и исчезало в унисон с бульканьем.

Я пересёк комнату. В углу стоял аквариум с рыбками. Булькание и мерцание повторилось. Оно исходило из полиэтиленового пакета, завязанного узлом и лежащего на дне аквариума. Я сунул руку в воду, рыбки в испуге шарахнулись во все стороны.

Извлёкши пакет, я отряхнул его прямо на Пуха. Он поморщился, но продолжал упрямо спать. Я развязал пакет. Там оказались два мобильных телефона, которые тут же весело затрезвонили у меня в руках.

- Надёжная какая техника, смотри ты, - сказал я и оставил телефоны разрываться на аквариумной полке. Наличие второго телефона навело меня на мысль. Я внимательнее всмотрелся в следы на полу. Кроме мощного серпантинного потока, ведущего к дивану, можно было различить ручеёк помельче, заворачивающий в боковую комнатку.

Я заглянул туда и немедленно обнаружил там гигантского медведя. Медведь был плюшевый, розовый и мимимишный до слёз. Из-под него местами виднелась Алька. Она спала ещё безмятежнее, чем Пух.

Я только покачал головой. Достал свой телефон, набрал Гошу, сказал «оба здесь, отбой» и сразу положил трубку. Не хотелось слушать возмущённо-радостные вопли, участвовать в объяснениях и пояснениях, главное – что Пух с Алькой нашлись, и с ними всё было в порядке.

Задача номер один была выполнена. Теперь можно было заняться решением остальных задач, менее кардинальных, но тоже важных. Я, например, ужасно хотел жрать. Организм отошёл от состояния стресса и немедленно вспомнил, что последние питательные вещества попадали в него добрые сутки назад.

Но ничего. Мы в гостях у Пуха, а значит, у него в холодильнике как минимум есть торт.

Торт там действительно был. Вернее, там был только он. Но мне и этого было достаточно. Выволокши поднос с тортом из холодильника, я пристроил его на табурет в центре гостиной, достал большую ложку, уселся на пол и стал есть прямо из середины.

Не знаю, что подействовало раньше – невидимые флюиды торта или верещание телефона, ставшее под конец особенно невыносимым. Но Пух потянулся, мучительно зевнул и раскрыл наконец глаза.

Сначала его взгляд сфокусировался на табурете. Потом поле внимания постепенно расширилось, и спустя какое-то время охватило и меня. Пух попытался состроить подобие узнающей гримасы, но тут же снова захрапел.

Я с интересом наблюдал, как выразился бы профессиональный психотерапевт, за борьбой сознательного и подсознательного. Пух морщился, стонал, поводил носом и чмокал губами. Наконец он всё же решительно встал, проследовал на кухню – по-моему, всё-таки не до конца открыв глаза, - вернулся оттуда с ложкой ещё больше моей и опустился на пол с другой стороны торта. Некоторое время мы молча орудовали своими инструментами.

На стук ложек в дверях спальни появилась Алька, всё так же обнимающая медведя. Она сонно улыбнулась нам и попыталась приветственно помахать лапой. Но только это она сделала зря, потому что за лапой обнаружилась, скажем так, скудость Алькиного туалета. Алька ойкнула и унеслась в ванную комнату. Мы синхронно вздохнули и снова продолжили свой нелёгкий труд.

В конце концов мы одержали над тортом убедительную победу. Пух облизал ложку, обозрел оставшийся посреди подноса крохотный кусочек и, пробурчав «ну надо же и Альке хоть что-нибудь оставить», с видимым удовольствием откинулся на диван.

- Хорошо!.. – сказал он, обводя стены затуманенным взглядом. – Кстати, забыл спросить вас, досточтимый сэр: а что это вы тут делаете и который сейчас, собственно говоря, час?

- Приблизительно четырнадцать часов утра, ваша милость, - ответствовал я, поднося к его глазам экран телефона. – Но в окрестностях Гринвичской обсерватории, несомненно, несколько меньше.

Пух взвился в воздух, как косатка, выпрыгивающая из воды. Я даже не уверен, не достал ли он головой до потолка.

- Что?! – завопил он, вытаращив глаза. – Два часа дня?!

- А ты что думал, клаббер ты недоделанный? – ответил я невозмутимо. – Ты во сколько домой вернулся хоть?

Не слушая меня, Пух принялся громадными скачками носиться по комнате, пытаясь собрать необходимые для одевания вещи. Процессу очень мешал тот факт, что вещи, собственно говоря, были уже на нём, а он этого упорно не замечал. В процессе прыгания вперемешку с нечленораздельными воплями Пух озвучивал список вещей, которые сделает с ним полковник Кирюткин за неявку на утреннюю планёрку.

Некоторое время я безмолвно наслаждался созерцанием этого тайфуна. Но потом всё-таки решил смилостивиться.

- Ладно, не прыгай так. На работу сегодня ехать не нужно.

- Как «не нужно»? – Пух остановился и с подозрением посмотрел на меня.

- Очень просто. Гоша замолвил словечко перед Кирюткиным, весь сегодняшний день вы будете числиться в ответственной и крайне необходимой командировке. Так что можешь собираться не торопясь. Алька, ты тоже! – Я повысил голос. – Только пусти Пуха первым в душ, у меня есть для него ещё одно важное дело! Собирайтесь, а я пока, пожалуй, наведу порядок в машине. – Я вышел было из дверей, но напоследок решил поинтересоваться: - Ты где медведя взял?

- Не помню, - сокрушённо признался Пух.

- Выиграл же! – донёсся из душа голос Альки.

- Выиграл? – удивился Пух. – Во что? В покер?

- Не в покер, а в метание топориков!

- Ме-та-ни-е то-пориков?!. – Пух, зажмурясь, схватился за голову. Под его протяжный стон я вышел во двор. Пусть мой моральный облик осудит вся Генеральная Ассамблея ООН, но настроение у меня было превосходное.

Чтобы привести «Победу» в состояние, хотя бы условно близкое ко вчерашнему, понадобилось добрых полчаса. Ещё десять минут я сидел за рулём, умиротворённо полируя ногти. Наконец из дверей показался Пух. Он был уже практически другим человеком – свеж, выбрит, подтянут, одет в чистое и выглаженное. Разве что припухлости под глазами, пожалуй, могли вызвать лёгкое подозрение у стороннего наблюдателя.

- Совсем другой разговор, - сказал я удовлетворённо.

Пух отдал ключи Альке, высунувшейся из дверей, чмокнул её в щёку и уселся в машину. Повернулся ко мне:

- Ну и? Что это за важное «дело», о котором ты говорил?

- Во-первых, я собираюсь прокатиться по городу-герою Москве за рулём вот этого агрегата, - сказал я, поворачивая ключ. С удовольствием прислушался к ровному урчанию из-под капота. – На большой скорости и с откинутым верхом. А во-вторых, мы должны сохранить Ромкину научную карьеру. То есть найти её руководителя и убедительно с ним поговорить.

- Ага… - Пух понимающе поскрёб подбородок. – А я тебе для этого зачем?

- Один бьёт, второй держит, - объяснил я. - Шучу. Двое при разговоре просто выглядят солиднее, чем один. К тому же идея про «забить на работу» была твоя, тебе и отдуваться.

- Ладно… - Пух потянулся, что-то хрустнуло в пояснице. – Это в Перово, что ли? Поехали. Только учти, «на большой скорости» в такое время ты сможешь проехать разве что метров двадцать. Пробиваться туда надо будет до вечера.

- Мы не спешим, - сказал я и оглушительно бибикнул.

Когда мы выбрались из машины у Ромкиного НИИ, уже начинало смеркаться. Поездкой мы были в целом удовлетворены. Количество селфи с нашей машиной уверенно перевалило за четырёхзначное число, и мы уже слегка пресытились показыванием направо и налево «коз», «викторий» и прочих жестов Эффенберга. Надо сказать, народное внимание очень способствует поднятию самооценки.

Но первые же минуты встречи с Ромкиным руководителем эту самооценку низвергли в прах.

- Нет, - сказал он решительно, - нет и нет. Ни за что.

Я почему-то считал, что руководитель окажется этаким мечтательным пухляшом, витающим в мире формул и расчётов. Наверное, этому способствовало имя «Аркадий Романович», в котором мне чудилось что-то высоколобое, рассеянное, дворянско-маниловское… Нет. В реальной жизни Аркадий Романович оказался невысоким смуглым живчиком, с чёрными усами, резкими движениями и очень неприятными колючими глазками. Этими глазками он вперился в нас с Пухом, стоя на другом конце стола и сердито поддёргивая рукава ковбойки. Ничего в нём не было от пухлого интеллигента, а было в нём что-то от мексиканского наркоторговца. Сходство усиливалось доброй сотней пробирок с порошками, расставленных на столе.

- Но у неё особые обстоятельства, - ещё раз взмолился я, повторяя свои аргументы по третьему уже, наверное, кругу. – Она не может сейчас выходить из дому! А уж тем более ездить на работу!

- Это ещё почему?! – в третий же раз вопрошал он. – Она больна? Недееспособна? Находится в больнице или, может быть, в тюрьме?

- Нет, - пробормотал я.

- Тогда что ей мешает появиться на рабочем месте?

Я скрипнул зубами. Рассказывать ему всю предысторию было, очевидно, делом совершенно бессмысленным.

- Она не может. Подробности я не буду разглашать.

- Да как вы не понимаете! – он схватил в руки маленькую пробирочку, стоявшую перед ним. – Мы работаем над делом чрезвычайной важности! Важности не только для нашей лаборатории, но даже, не побоюсь этого слова, для человечества! Вот вы, э-э-э… Павел. Вы можете представить себе организм, у которого никогда ничего не болит?

- Нет, - буркнул Пух. По-моему, последствия сегодняшней ночи всё ещё ощущались где-то на задворках его организма.

- Но тем не менее это реальность! Реальность уже практически сегодняшнего дня! Вот в этой пробирочке, - он встряхнул её содержимое, - вполне может содержаться универсальное, простое, дешёвое лекарство от любых видов боли! А если не в этой, то в какой-то из тех, что мы вытащим из автоклавов завтра, послезавтра, через неделю. У нас заложены громадные серии опытов, выемка идёт строго по графику, нам нельзя терять ни минуты. А тут приходите вы и отнимаете у меня лучшего лаборанта! Да я без Ромки, как без рук! На ней тут всё держится, на её памяти, опыте, интуиции! Мне, если уж хотите знать, предлагали перейти в лабораторию, где есть настоящий действующий фемтоскоп. С наработанными мной материалами – это практически гарантированная Нобелевка. Я отказался! Потому что фемтоскоп – бог знает где, с очередью на два месяца и лимитированным доступом, а Ромка – вот она, у меня, трудится и приближает день получения положительного результата… семимильными шагами. И тут вы заявляете, что этому всему приходит конец! Да вы… Да я вас…

- Мы вас поняли, - сказал я, поспешно поднимая руки. Нервный Аркадий Романович, чего доброго, ещё мог бы запустить в нас какой-то из подручных пробирок. Вон у него их сколько. Ощипывай тогда с себя какую-нибудь зелёную чешую. – Но постарайтесь и вы нас понять…

- Аркадий Романович, - произнёс вдруг Пух. – Давайте поговорим, как деловые люди.

Я недоверчиво скосился на Пуха. После этой фразы в фильмах, в которых участвовали мексиканские наркоторговцы, обычно не происходило ничего хорошего.

- Вы упомянули трудности с доступом к фемтоскопу, -задумчиво продолжал Пух. – Этот прибор, очевидно, очень поспособствовал бы осуществлению вашей научной деятельности. А если мы повлияем на этот процесс? Обеспечим вам возможность работать с прибором… э-э-э… неограниченно? По мере ваших желаний и потребностей?

- Каким образом? – удивлённо спросил Аркадий Романович.

- У нас достаточно широкие, гм, организационные возможности, - туманно ответствовал Пух.

Аркадий Романович, видимо, решил, что его банальным образом водят за нос.

- Молодой человек, - сказал он. – Фемтоскоп – это вам не томограф из районной поликлиники. Таких приборов уже не выпускают. На весь Союз их было десять, и до наших дней в приличном состоянии дожило три. Вокруг каждого из них – кафедра в крупном ВУЗе, и в очереди поработать на нём стоит не только вся кафедра, но и половина всего научного сообщества Москвы. Я знаком с каждым из них поимённо, со всеми регалиями, степенями, связями и знакомствами. Вы хотите сказать, что обладаете достаточным авторитетом, чтобы подвинуть всю цепочку этих… светил? Причём подвинуть в насколько угодно широких границах?

- Предположим, что да, - спокойно заявил Пух. Я под столом пихнул его ногой, но Пух остался непоколебим.

Аркадия Романовича, очевидно, этот ответ склонил к мысли, что он имеет дело с обычными городскими сумасшедшими.

- Что ж, если ваши возможности так широки, - мягко сказал он, - то нам не составит особого труда договориться. Предоставьте мне доступ к фемтоскопу, и тогда я смогу обойтись без крайне нужного мне сотрудника. Так уж и быть. Но помните, - голос его неуловимо изменился и стал напоминать доброго волшебника Э-эха из бессмертного армянского мультфильма, - через шесть дней я вскрываю культуру бактерий, которую сегодня вам демонстрировал. И хотел бы, чтобы у меня под руками в этот момент был надёжный и компетентный помощник. В противном же случае служебные неприятности для нашей общей знакомой я не то, что предвижу, а прямо-таки га-ран-ти-ру-ю. Так ей и передайте. Всего хорошего. - И он выпроводил нас за дверь.

В машине я набросился на Пуха:

- Пашка, ты с ума сошёл?

- А что?

- Ты знаешь, что ты сейчас сделал? Этот таракан теперь Ромке житья не даст. Где ты возьмёшь доступ к… как его там… фемтоскопу? У тебя же нет таких знакомств, правильно? Да ты слово-то такое в первый раз сегодня услышал!

- В первый раз, правильно, - совершенно не смутившись, подтвердил Пух. – И знакомств у меня никаких нет. Но зато у меня есть план.

-Что?!

- План. Надёжный и добротный.

- И в чём он заключается?

Но дальше Пух говорить отказывался наотрез. Я расспрашивал его всю обратную дорогу, пока наконец не плюнул и не решил, что это мне такое наказание от Вселенной. Мгновенная карма. Я ведь тоже утром слинял из Оптики с этими же словами, совершенно никого не посвятив в подробности. А ведь кто-то из ребят, может быть, мучился, переживал…

- О`кей, - сказал я, сдаваясь наконец. – Пусть у тебя есть план. Пусть я о нём пока не знаю. Твоё дело. Но если он не сработает, - я поднёс кулак к Пуховому носу, - тогда берегись.

Уже в потёмках, заскочив наскоро в пиццерию, мы подъехали к Оптике. Рабочий день заканчивался, и внутри было почти пусто. На месте дежурного по-прежнему сидел Сева.

- Слушайте, а вы пожрать с собой привезли чего-нибудь? – оживился он при виде нас, отрываясь от стрелялок на планшете. – А то я сегодня на дежурстве, а в холодильнике полная тайга.

- Ромка в порядке? – поинтересовался я.

- Конечно. Только она спит уже. Весь день с девчонками болтала, а с час назад к себе ушла.

- Это хорошо… Семнадцати-с-половиной-метровую линию никто не пересекал?

- Помилуйте, барин, как можно. Всё под контролем.

- Хвалю! Благодарю за службу! – я наградил Севу верхней пиццей из стопки. – Пошли на кухню, врубай чайник.

Пиццу мы прикончили в два счёта: по одной мы, две штуки Пух. И когда Сева, благодарно что-то проворчав, удалился к себе за столик, я требовательно отставил стакан с недопитым чаем в сторону.

- Ну.

- Что «ну»? – Пух с довольным видом запихивал в пасть остатки теста.

- Излагай свой план. Здесь и немедленно. Иначе в нашем деле станет на один труп больше.

Пух хмыкнул, с удовольствием огладил пузо.

- Вах, баюс, баюс, баюс… Да план простой на самом деле, как три копейки. – Пух посмотрел на меня и, видимо, решил, что я уже «дошёл до кондиции». - Ладно, не будем вас мучить, Максим Борисович. Поднимайте свою тощую задницу и следуйте за мной.

- Далеко?

- Увидишь.

Пух с трудом оторвался от дивана и направился к выходу из зала.

- Ты куда?

- Иди за мной, говорю.

Пришлось подняться за Пухом по тёмной боковой лестнице, по которой никто никогда не ходил. Дойдя до третьего этажа, он свернул куда-то вбок, на площадку, где освещения вообще никакого не было, и я тут же два раза чувствительно наварился о рёбра чего-то острого и жёсткого.

- Ты где там? – сердито спросил я. Пух щёлкнул зажигалкой. В её неровном свете из темноты кое-как проступили громадины ящиков и шкафов. Пух стоял среди них с видом Дедушки Мороза, готовящегося раздавать подарки.

- Мы забрались дальше некуда, - сказал я. – Никто нас здесь не услышит, даже если бы и хотел. Говори давай, наконец.

- А ничего говорить не надо, - Пух с таинственным видом приблизил зажигалку к одному из ящиков. – Тут надо смотреть.

Я вгляделся в пятно желтоватого света. Пятна едва хватало, чтобы осветить небольшой бумажный прямоугольник с неровно нанесёнными фиолетовыми буквами. Товарная наклейка. Буквы прыгали в пламени, с трудом складывались в слова…

- Мама дорогая, - сказал я.

На ящике значилось:

ФЕМТОСКОП СТЕРЕОПАРНЫЙ ПЛАЗМЕННЫЙ

1 ШТ

ГОСТ 171020 – 78

СДЕЛАНО В СССР

Глава 20

- И ты всё это время знал? – спросил я.

- Ну да. Хотя не то, чтобы знал… скорее, хранил где-то в подсознании. Помнишь, когда-то давно, когда всё только начиналось, Алька затеяла большую инвентаризацию? Мы потаскали пару дней ящики с места на место, забабахались и бросили это дело? Вот тогда я наткнулся на эту бандуру. Помню, что удивился незнакомому названию, хотел даже в интернете посмотреть, но потом это всё благополучно выветрилось из головы. А в кабинете у этого таракана вспомнилось.

- Вовремя вспомнилось, ничего не скажешь… - я осмотрел бандуру с помощью фонарика. Она была не такой уж большой: метра полтора на полтора и чуть выше человеческого роста. – И теперь с помощью этой штуки мы сможем выкупить Ромку на волю?

- Погоди радоваться, - пропыхтел Пух, пытаясь сдвинуть ящик с места. Получалось не очень, и я присоединился. – Её ещё извлечь отсюда надо…

Через пять минут мы выдохлись. Странная вещь: чёртов ящик был не таким уж габаритным, я вполне мог дотянуться до его верха рукой. Но при этом мы даже вместе не могли не то, что тронуть ящик с места, но хотя бы приподнять один из его углов. Посветив под ноги, я отчётливо увидел, как под его тяжестью примялись доски пола.

- Ого, - сказал я, отступая назад. - И как мы его выволакивать будем?

- Затащили же его сюда как-то! - пожал плечами Пух. – В конце концов, дело только в количестве приложенных рабочих рук. Египетские фараоны гарантируют.

Мы снова по разу пихнули ящик плечами, скорее из принципа. Совершенно безрезультатно.

- Слушай, - сказал я. – А давай его вскроем!

- Зачем? – подозрительно спросил Пух..

- Просто посмотрим, как он выглядит. Интересно же. И потом, а вдруг он без упаковки будет малость полегче?

Причина была так себе: вряд ли основная масса прибора приходилась на три несчастных фанерки, которыми он был обшит. Но любопытство сгубило не одну кошку, и долго Пуха уговаривать не пришлось. Мы разыскали под ногами какую-то железку, отвалившуюся от старых перил, сунули её в щель между досками, расшатали как следует, потом повторили это ещё в нескольких местах – и спустя какое-то время прибор предстал перед нами в своём первозданном виде, блестя боками в свете двух фонариков.

Больше всего он напоминал огромный чугунный микроскоп. Как будто какие-то пещерные люди, никогда в жизни микроскопа не видевшие, решили слепить его по памяти, но из подручных материалов у них были не глина и песок, а металл и эбонит. Форма прибора была грубой, угловатой, всюду на нём лепились какие-то утолщения, защитные кожухи, рычаги; допотопного вида экраны датчиков были прикручены по углам четырьмя болтами, каждый из которых, наверное, весил больше, чем современный смартфон.

- «Блок генератора плазмы», - прочёл Пух надпись на небольшом ящичке, отсоединяя его от верха станины. – Ой…

Из блока, через вентиляционные прорези в его боках, посыпались мелкие стёклышки.

- Осторожнее, - предупредил я. И тут же ручка «Настройка глубины – тонкая» осталась у меня в руках.

- Слушай, давай пока не трогать его лишний раз, -предложил Пух, отступая на шаг. – А то ещё сломаем чего-нибудь, ну его в баню.

Но когда я сбегал в коридор, нашарил распределительный щиток, включающий верхний свет, и вернулся обратно – оказалось, что это предложение несколько запоздало.

В электрическом свете прибор имел печальный вид. Печальный и странный. С одной стороны, на нём явно работали очень мало, а может быть, не работали вовсе: детали блестели, хром не потускнел, а колёсики регуляторов ещё кое-где были обёрнуты промасленной бумагой. С другой… Почти на каждом узле были видны следы механических повреждений, и в большинстве своём довольно сильных.

- Они что его, с самолёта сбрасывали? – возмутился Пух.

- Причём раз шесть, - уточнил я.

- Нет, серьёзно?

- Откуда я знаю… Понятно одно – свободы Ромке пока что не видать.

- Это почему ещё?

- Ну, ты же собирался её выменять на работающий фемтоскоп, разве не так?

- А может, он и работает, - пробормотал Пух.

- Я не знаю, какие функции выполняли здесь вот эти линзы, - я поддел пальцем несколько осколков, торчащих из фемтоскопного «дула», и они со звоном высыпались наружу, -но сейчас эти функции явно невыполнимы. Миссион, так сказать, импоссибыл. Так что давай присобачивать всё это обратно, на свои места, и спускаемся вниз, думу думать. Как сделать один работающий фемтоскоп из одного неработающего. И не будем пока расстраиваться – это, в конце концов, лучше, чем сделать его вообще из ничего, правильно?

В Большом зале Пух первым делом засел за ноутбук.

- Это мы легко, - провозгласил он, открывая поисковую страницу. – «Починить фемтоскоп».

Я с оттенком сомнения на лице устроился на табурете рядом.

Ошибка. Может быть, вы имели в виду «починить фен»?

- Ну да, - сказал я. – Практически одно и то же.

- Гм, - сказал Пух, убирая из поиска слово «починить». - А если так?

Но и этот заход информации не прибавил. Поисковая машина упорно делала вид, что не подозревает о существовании искомого прибора, выдавая нам только ссылки на самопальные фантастические повести времён царя Гороха.

- Как так? – удивился Пух после почти получаса бесплодных поисков. – Прибор есть, а слова нет?

- Как видишь. Некому было залить чертежи в сеть в блаженной памяти семьдесят восьмом году. Все заняты, наверное, были. – Пух удивлённо обернулся ко мне. – Шутка.

- Однако шутки шутками, а как мы его всё-таки чинить будем?

- По старинке, - я пожал плечами. – Давай рассуждать логически. Его же не рептилоиды с Нибиру нам скинули? Обычный земной прибор. Да, согласен: необычный земной прибор. Но ведь земной? Внутри у него, как ни крути, всё то же самое и по тем же принципам: конденсаторы накапливают, линзы преломляют, шестерёнки передают… Значит, нужен кто-то, кто во всём этом разобрался бы. Только и всего.

- «Только и всего»? – Пух фыркнул. – Нам учительница говорила, что последним, кто разбирался во всех без исключения разделах физики, был Лев Давидович Ландау. А за последние полвека, знаешь ли, ещё пара-тройка абзацев в учебниках всё-таки появилась.

- Нам вряд ли нужны прямо уж все разделы физики, -возразил я. – Не думаю, что у ней там внутре смонтирован ядерный реактор. Простых человеческих знаний на уровне толкового выпускника физмата нам должно быть достаточно. Только где взять такого индивидуума? – Я почесал нос. – Задача…

Я рассеянно скользнул взглядом по тёмному Главному залу. И как-то сам собой взгляд зацепился за Лёньку Ракитина. Вместо сидения в постылой прихожей на положенном дежурному месте, Лёнька закрыл дверь на ключ и самозабвенно дымил канифолью в дальнем от нас углу. Там у него в ящике был сложен запас загадочных «шлейфов», которыми, судя по количеству, он собирался не то обмотать земной шар, не то притянуть к Земле Луну.

Мы обсели Лёнькин столик с двух сторон.

- Чего надо? – удивился он.

Мы осторожно объяснили ему задачу. Но Лёнька только покачал головой: – Я?.. Я – не-е-е… Не знаю, не умею, не могу.

Но потом, видя разочарование на наших лицах, добавил:

- А вот люди такие есть.

- Где?! – вскинулись мы одновременно.

- Искать надо уметь. Эти люди по фейсбукам не сидят, у них и электронная почта-то не в чести. Форумы, имиджборды, фидо… туда нырять надо.

- Фидо? – поразился Пух. – В наше-то время, риалли? Может, нам ещё морзянкой на УКВ в эфир выйти?

- Думаю, не самый плохой вариант был бы, - невозмутимо ответствовал Ракитин. – Пару адресков я вам дам. Пользуюсь иногда. А дальше уж вы сами…

«Адрески», которые подкинул нам Ракитин, повергли нас в пучину техногенного минимализма. Для начала с экрана браузера исчезли все рюшечки. Затем – радужное буйство цветов. Чем дальше мы переходили по ссылкам, тем более простыми и лаконичными становились диалоговые окна, сухим и содержательным – текст в них. Под конец текст разросся на весь экран, и в нём всё чаще стали попадаться формулы и даже латынь.

- Мама дарагая! – бормотал я под нос свою любимую фразу со своим любимым акцентом. – Если сейчас какой-нибудь восьмикласснице показать, что это – тоже интернет, у неё кровью из глаз всю тушь по пояс смоет…

- Этот принцип работает и в обратную сторону, -справедливо заметил Пух. – Ага, вот! Нашёл! Как тебе это?

Страничка форума носила незатейливое название «Разные вещи своими руками».

«Люди!» - гласило верхнее сообщение на странице. «Кто склепает под заказ антропоморфную газонокосилку? Нужны: автономность – от 6 часов; распознавание мелких предметов – от 3 см; работа с GPS вида… передача данных по протоколу типа… преодолевание порога не ниже…» - дальше шли полторы страницы параметров ТЗ.

- Красиво жить не запретишь! – восхитился я. – Антропоморфная газонокосилка! Ещё небось форм-фактор под С3РО, чтоб уж совсем наповал.

«Да не вопрос», - говорилось в следующем же сообщении, и неторопливое обсуждение подробностей уплывало вниз ещё страницы на четыре.

«МУЖИКИ!» - вдруг врывался кто-то снизу заглавными буквами. «Выручайте! Ездил пьяный во дворе, помял джип. Да джип-то хрен с ним… Помял я его об фюзеляж частного вертолёта (работаю у Очень Большого Человека). Приличный такой кусок выдрал. Шефа на месте нет, будет к выходным. КТО-НИБУДЬ!!! Можно починить так, чтобы заметно не было? Деньги не вопрос – джип продам, квартиру продам, жизнь дороже!»

- Во у народа проблемы, - уважительно покачал головой Пух.

«Ну ты, мужик, попал» - значилось в следующем ответе. «Вертолёт – это тебе не стена сарая, раствором не забросаешь. Дыра-то большая? Там внутри шпангоуты всякие, тяги, рёбра жёсткости – задел или мимо прошло?»

«Кажись, задел… И проводов ещё жмут висит оттудова…»

«Ты и ЭЛЕКТРОНИКУ БОРТОВУЮ порушил?? Ну всё, мужик, капец тебе.»

«Б*********!!! Мужики, чего делать-то?!?!?!..»

«Просись к Петровичу», - вступал в разговор следующий собеседник. «У него похожий случай был, у клиента в ангаре катапульта сработала… так после пересборки старый борт от нового отличить не могли. Он, правда, вроде занят сейчас – его просили на Гознаке матрицы перекалибровать, но если тебе реально надо – ты человека уговорить способ найдёшь».

«Блин, спасибо, чувак! А он реально сделает?»

«Если он не сделает – никто не сделает».

После этого диалога в теме несколько дней протекала малозначимая трепотня, которая прерывалась одним коротким сообщением с цветочками, смайликами и множеством восклицательных знаков:

«СДЕЛАЛ!!!!!!!!!!!!!!»

- Многогранная личность, - я взглянул на Пуха. – Рискнём?

- А что нам остаётся? Придётся рискнуть… - вздохнул он.

Я наклонился и вбил вопрос в окошко форума:

«Мужики! А где взять номер этого вашего Петровича? Дело есть».

Ответ, пришедший через три минуты, был довольно неожиданным.

«Номера тут не дают, новичок, что ли? Ты в 146-ю школу подходи, в кабинет труда – там он всегда».

- Не оскудела талантами русская земля, - сказал я, вставая из-за стола. - Придётся завтра ехать… куда? на Беговую. Эх, давненько я в школах не бывал!

Школьный холл встретил нас чистотой, тишиной, хромированными поручнями «вертушки», возле которой никто не дежурил, и обширным задом уборщицы, неторопливо выдвигавшимся нам навстречу из бокового коридора. Шаркала тряпка, работали локти – процесс влажной уборки продвигался по накатанному веками алгоритму, и было ясно, что никакая «механизация», «автоматизация» и прочие фантазии для хлюпиков не ступят на этот порог в ближайшие сорок тысяч лет.

Пух кашлянул. Уборщица подскочила и воззрилась на нас прищуренными глазами.

- Вы кто? Вы к кому?

- Нам бы… Это… - Я вдруг понял, что не знаю ни фамилии, ни имени человека, к которому направляюсь, ни даже его приблизительного внешнего вида.

- К Петровичу? – помогла она.

- Угу, - с облегчением подтвердил я. – К нему, родимому.

- Первый этаж, по коридору и налево. Только смотрите не натопчите, я там вымыла недавно!

Сколько стоять будет Россия, столько звучать над ней будут эти нехитрые вечные слова…

Мы свернули «по коридору и налево» и углубились в тупик, кончившийся дверями с надписью «кабинет труда». Отлично. Шло время урока, и сразу ломиться в кабинет мы постеснялись. Дождаться перерыва было не так уж трудно. Однако время шло, и я поймал себя на том, что не слышу из-за дверей обычного размеренного гула. Наклонившись к замочной скважине, я понял, что кабинет пустой.

- Заглянем? – предложил я и, не дожидаясь ответа, потянул дверную ручку. Дверь легко распахнулась. – Алло! Есть тут кто?

Внутри действительно никого не было. Только на задней парте, не видной в скважину, трудолюбиво жевал бутерброд довольно упитанный подросток в ультрамодной глянцево-бордовой куртке.

- Эй, малыш, где тут Петровича найти? – обратился я к нему.

Подросток на мгновение оторвался от бутерброда.

- А вам зачем? – весьма независимо поинтересовался он и снова откусил изрядный кусок.

Пух за моей спиной немедленно взбеленился и сунулся было в проход, чтобы преподать подрастающему поколению небольшой урок уважительного отношения к старшим. Но я придержал его рукой и решил продемонстрировать преимущество педагогической науки перед грубой силой. Подчёркнуто вежливо я ответил:

- Видишь ли, мы бы хотели попросить его привести в рабочее состояние один небольшой, но очень ценный для нас прибор.

На подростка, казалось, это не произвело ни малейшего впечатления. Он откусил ещё кусок, вдумчиво расправился с ним и только тогда продолжил беседу:

- Какой?

Теперь уже взбеленился я. Нахалу определённо требовалось привить навыки поведения в обществе. Но тогда получилось бы так, что с самого начала прав был Пух, а я оказывался в дураках. Поэтому я сдержался и, вынув из пакета отвалившийся накануне от фемтоскопа блок, продемонстрировал его подростку:

- Вот этот.

Следующая его фраза послала нас с Пухом в глубокий нокдаун.

- О, плазменный модуль от фемтоскопа. Да ещё новый почти. – Подросток засунул в рот остатки бутерброда, достал из рюкзака следующий, с видимым предвкушением развернул. – А чего некомплектный? Где блок разгона?

Мы с Пухом только в онемении таращили глаза. Тогда подросток неторопливо выбрался из-за парты и направился к нам, на ходу стряхивая крошки с джинсов. Джинсы, и так немаленького размера, сидели на нём в облипку. – Дайте-ка глянуть.

- Руки хоть вытри, - я поднял прибор чуть повыше, недоверчиво глядя на него.

- Они у меня чистые, - независимо отозвался он, проведя ладонями по бокам и по месту ниже спины. Отобрал у меня блок, небрежно взвесил в руке и принялся вертеть во все стороны, хмурясь и прицокивая. Что-то ловко подковырнул, и откинулась металлическая крышечка, нами незамеченная.

- Да-а, - бормотал он, косясь неодобрительно в нашу сторону. – Вакуум-камера пробита, синхронизатор в кисель, запальные электроды окислены… Вы его зачем так покорёжили?

- Это не мы! - воскликнул Пух тоном нашкодившего третьеклассника.

- Во-первых, не мы. – Я отобрал у подростка прибор.- А во-вторых, ты нам скажешь, Петрович где?

- Ну, я Петрович, - сказал подросток.

- Не-е, - сказал Пух. – Ты-то, может, и Петрович. Но нам нужен такой Петрович, который разные сложные приборы чинит. Кто там у вас в школе учитель труда?

- Учитель труда у нас Лидия Леонидовна, - спокойно сказал подросток, глядя на Пуха.- В профессиональном плане от Микки-Мауса ничем не отличается, может показать на картинке, где на токарном станке кнопка включения. Мужик, тебе шашечки или ехать? Ты пришёл прибор починить или найти такого Петровича, каким ты его себе представлял? Тогда приходи лет через сорок, я как раз вырасту и сопьюсь. И буду полностью соответствовать. Только мне кажется, прибор для вас сейчас всё-таки важнее. – Он повернулся ко мне, считая тему закрытой. – Неделя работы. А то и полторы.

Я смотрел на подростка, как на разговаривающую мумию.

- Нас неделя не устроит, - сказал я, вспомнив слова Аркадия Романовича про сроки распечатывания автоклавов. – Пять дней – потолок.

- Невозможно, - сразу же сказал подросток. – Видели, сколько там всего поломано? Новый легче будет склепать. Да мне фактически этим и придётся заняться. Вакуума ноль, линзы – заново, разрядники – заново, настройки все посбиты к чёртовой матери… Нет, неделя, не меньше. С плавным переходом в две.

Я долго смотрел на него.

– Нам очень нужно, - сказал я наконец как-то беспомощно.

Наверное, человека взрослого я бы попытался как-то убедить ускорить процесс. Мотивировать, выражаясь современным языком. Но здесь – что я мог ему предложить ценного? Большой-большой блок жвачки? Пятёрку в четверти? Автомобиль «Жигули»?

- Ладно, - вдруг смягчился он. – Я постараюсь. Если вакуум навести на завод отдать… а камеру сгорания готовую поставить… то… ну… может, и получится. Но предупреждаю: вам это будет очень дорого стоить.

- Сколько? – спросил Пух, усмехаясь. Наверное, он тоже подумал сейчас о чём-нибудь вроде большого-большого блока жвачки.

Подросток подумал и назвал сумму. Я ошеломленно свистнул.

- Мальчик, - медленно сказал Пух. – Ты понимаешь вообще, что цифра, которую ты сейчас произнёс – это большие деньги? Это, скажем прямо, очень серьёзные взрослые деньги?

Подросток подошёл к Пуху.

- Дяденьки, - сказал он, тыкая Пуха пальцем в пузо. Это почему-то не казалось ни неуместным, ни смешным. – Давайте договоримся сразу. Ещё раз назовёте меня «мальчик» - и наше сотрудничество закончится, не начавшись. Я вот думаю, вы потеряете от этого больше, чем я. Ваш прибор вам никто больше не починит, кроме ещё двух-трёх человек в стране, и то их ещё найти и уговорить надо. Берут они, кстати, больше, чем я. Так что постарайтесь в дальнейшем обходиться без фамильярности. Это во-первых. А во-вторых, я знаю цену себе и своей работе. А также очень хорошо себе представляю, сколько стоит такое устройство в рабочем состоянии. Поэтому сумму мы обсуждать не будем. Если вы думали, увидев меня, что я работаю за печеньки и за мороженко – мне жаль, но вы не первые, кто ошибались. Дело своё я знаю хорошо, на сделанное даю гарантию и прочее. Поэтому мы можем дискутировать о чём угодно – о сроках, условиях работы, возможностях командировок, привлечении стороннего персонала и так далее – но цена не обсуждается никогда. Понятно?

- Понятно, - сказал Пух, глядя на палец на своём животе. – Но ты так сразу пальцем тоже не тыкай, а то у меня там кнопка самоуничтожения.

Подросток совершенно по-детски отдёрнул палец и глянул на Пуха округлившимися глазами. И тут же понял, как дёшево купился.

- Ладно, один-один, - сказал он через секунду миролюбивым тоном. – Меня, кстати, действительно Петрович зовут. А то многие думают, что псевдоним. Как собирательный образ из каких-нибудь криминальных сериалов, там что ни алкащ в гаражах – так Петрович или Кузьмич.

Мы пожали друг другу руки, церемонно представились. Обменялись телефонами.

- Не думал, что когда-нибудь увижу в пакете запчасть от фемтоскопа, - продолжал он уже нормальным оживлённым мальчишечьим голосом. – Откуда он у вас?

- Пакет? О, это целая история, - заговорщическим тоном сказал Пух, понизив голос. – Тут, знаешь, за углом есть «Пятёрочка». И если подойти к кассиру и назвать правильный пароль…

Петрович глянул на Пуха, скривившись, и тот сдался:

- Ну ладно, пошутить уже нельзя.

- Фемтоскоп у нас просто на складе стоял, - сказал я. -Ненужный и незаметный. А тут вдруг раз – и понадобился.

- Ага, «ненужный», - хмыкнул он. – Ладно, не хотите говорить – дело ваше. Пойду я тогда, пожалуй, сразу займусь вашим плазмоблоком. А то если у нас реально только пять дней, то рассиживаться особо некогда. – Он взял у меня пакет с запчастью. – В субботу жду.

- А где у тебя, - с интересом спросил я, - ну… оборудование там, инструменты? Чем ты работаешь?

- Всё здесь, - Петрович махнул рукой в сторону соседней по коридору двери, - в мастерской.

- А можно глянуть?

- Да пожалуйста. – Петрович отпер дверь вынутым из кармана большущим ключом. – Производственных секретов не держим.

Я заглянул внутрь. В смежном кабинете была действительно обычная школьная мастерская – правда, очень чистенькая и ладная. Токарный станок, сверлильный, фрезеровальный… В небольшом горне сейчас что-то тихо плавилось и булькало. Стенд с динамометрами, тиски… Как-то не верилось, что с помощью этого обычного, в общем-то, оборудования получались те сложные штуки, о которых упоминалось вчера на форуме.

- Петрович, - осторожно спросил я, - а ты правда вертолётную кабину собирал? После сработавшей катапульты?

- Было дело, - спокойно отозвался Петрович, зажимая плазмоблок в струбцину. – Полезли двое срочников из охраны делать селфи… оба пьяные вдрабадан. Один снимал, второй дёргал ручки. И додёргался. В больнице его, конечно, из запчастей собрали, шума особого не было: солдат и солдат, мало ли с ними несчастных случаев. Шёл, поскользнулся, упал… А с вертолётом сложнее, тут на несчастный случай не спишешь. Командиру части светили очень крупные неприятности. А у него сын со мной в одном классе учится… В общем, похватали мы инструменты, резак портативный, на мопед – и туда. Три дня из части не выходили, не спали почти. Жестянщик знакомый был, в конце помогал немного… Ничего так вышло, качественно. – В голосе Петровича зазвучала гордость. – А когда покрасили, так вообще красота, лучше, чем было… Вам, кстати, эту хрень красить после сборки или и так сойдёт?

Из мастерской мы вышли в некотором понятном обалдении.

- Да-а, - сказал Пух, крутя головой. – Разная мне попадалась молодёжь, но чтоб вот такое… Ох, чувствую, не туда наша цивилизация свернула, не туда.

- Как раз куда надо она свернула, - возразил я. – Лучше уж такая цивилизация, чем вот это всё… по подъездам с «ягой» и с колонками.

- А может, Петрович тоже по подъездам с «ягой» и с колонками оттопыривается, - сказал Пух. – Ты же не знаешь наверняка.

- Не-ет, Петрович не такой, - покачал головой я. – Он приходит домой… ставит на винтажном виниле пластинку Шостаковича… и ме-едленно опускается в горячую джакузи с бокалом «Гран-Совиньона» урожая 1985 года в руке. – Мы захохотали, представив эту картину.

- Шутки шутками, - сказал Пух, - а я бы тоже опускался в джакузи с бокалом совиньона, если бы брал за работу такие деньжищи. Где мы монет наскребём, чтобы его услуги оплатить, ты не скажешь? Зарплата у нас нескоро, да и не хватит её, даже если наши обе сложить.

- Найдём, - твёрдо сказал я. – Положимся в этом деле на провидение. Я не верю, что небо нам не поможет раздобыть денег, если речь идёт о Ромке. Может, мы выиграем в лотерею, или найдём клад, или ты окажешься родственником богатого дядюшки из Бомбея… В конце концов, заложу свою однушку.

- Заложишь? – с сомнением спросил Пух. - А выкупать обратно как будешь?

- Как, как… Почек-то у тебя по-прежнему две?

Беседуя подобным образом, мы уже погрузились в машину, когда засветился экран телефона. «Петрович», значилось на нём.

- Странно, - пробормотал я. – Может, мы забыли что-нибудь?

- Алло, Максим? – раздался в трубке голос Петровича. – Я вот тут подумал… Я правильно понял, это ваш личный фемтоскоп? Ну, то есть вы имеете к нему полный доступ и распоряжение?

- Ну да, - удивился я.

- Тогда у меня к вам коммерческое предложение. Я не буду брать с вас озвученную сумму… и даже готов подумать о доплате с моей стороны… если вы мне дадите возможность периодически пользоваться прибором. Хотя бы раз-другой в месяц.

- Хорошо, договорились, - сказал я по возможности ровным тоном и положил трубку.

- Кто это? – поинтересовался Пух.

- Провидение, - вздохнул я, повернул ключ зажигания и нажал на газ.

Глава 21

Прошло ещё несколько дней, отданных рутинной работе в Оптике. Мы в общем и целом разгребли свои «хвосты», так что к концу недели перед нами замаячил выходной, который можно было полностью потратить по собственному усмотрению.

- Отоспимся? – предложил Пух. – Чтобы в понедельник с новыми силами накинуться на работу? Или сгоняем куда-нибудь в бар, побаловать организм парой-тройкой кубиков алкогольных паров?

- Можно бы, - неуверенно сказал я. – Хотя знаешь… Давай-ка съездим в этот Малый Беляшный, или как его там, проезд. Не даёт он мне что-то покоя. Тараканище-то наше где-то ползает, его нам никто на блюдечке не преподнесёт. А других зацепок у нас пока нет. Посмотрим своими глазами на место, где Ромку вёз этот бешеный таксист, может, что в мозгу прояснится.

- О’кей. – В голосе Пуха мне послышалось лёгкое разочарование. Мы в самом деле не отдыхали уже чёртову прорву времени. Но если не заняться этим на выходных, дальше наступит следующая рабочая неделя, и нам снова будет некогда даже вверх глянуть. А уж цену времени мы знали неплохо. – Тогда завтра утром я за тобой заеду. Не проспи только…

Малый Белецкий проезд был прямой, как стрела, дорогой, зажатой между задними дворами мрачных фабрик и складов. Тряслись мы по ней битых полчаса и ничего особенного не обнаружили, кроме настенных надписей разной степени занимательности. Кое-где бетонные блоки заборов были повалены, и за ними виднелись проплешины заброшенных свалок и пустырей. Вскоре мы въехали в парк, одичавший до такой степени, что в десяти метрах от обочины легко могло скрываться стадо диких лосей. Или носорогов.

- Парк Пионерский, - прочёл я в навигаторе. – Тормозни-ка.

Пух остановился. Мы вышли и очутились в чём-то вроде зелёного коридора или тоннеля, прорезанного в плотной стене деревьев. В обе стороны дорога просматривалась километра на два и была совершенно безлюдной.

- Ты чего? – спросил Пух.

- Мы на месте - сказал я.

- С чего вдруг?

- Ромка сказала «отвернуть было некуда, по сторонам дороги кусты». Я ещё подумал – что за кусты такие, сквозь которые отвернуть нельзя? А теперь вижу: сквозь такие заросли на «БелАЗе» не проедешь. – Я подёргал рукой ветку орешника. Заросли в самом деле были могучие. – Это было где-то здесь.

- Ну, здесь. А дальше что?

- Не знаю. – Я вслушался в собственные внутренние ощущения. Ощущения были беспокойными. – Не нравится мне что-то этот «парк Пионерский». Знаешь, что? Запаркуйся где-нибудь неподалёку. Пройдёмся пешочком, поразмыслим в спокойной обстановке.

Пух пожал плечами, но без лишних слов въехал задом в заросли орешника. Как только ветки за ним сомкнулись, машина совершенно пропала из виду.

- Гиблое местечко, - пробормотал я.

- Что теперь? – осведомился Пух, появляясь из кустов.

- Теперь? Понятия не имею, - признался я. – Вся информация, на которую мы могли рассчитывать – это упоминание Малого Белецкого. Сейчас мы на месте, откуда всё начиналось. Теперь у нас есть только мы и наша интуиция.

- Интуиция? Ну ок, - вежливо сказал Пух. – То есть никакого плана у нас нет, мы сюда приехали типа воздухом подышать. В расчёте на чистую интуицию. Ясно-понятно, - он развернулся ко мне спиной и двинулся в глубину туземных джунглей. Даже спиной он ухитрялся демонстрировать предельные сомнения в моих дедуктивных способностях. -Позовёшь, когда наступит озарение, - донеслось через минуту уже откуда-то издалека.

Я поморщился. Пашка, конечно, не отличался особым терпением. Я и сам предпочитал активные действия размазыванию манной каши по столу. Но что делать, если без манной каши не будет никаких активных действий? Иногда бывает действительно нужно выключиться из ежедневной беготни. Сосредоточенно собрать в мозгу все факты в один большой ком – и, не отвлекаясь на постороннее, распутывать понемножку этот ком, нежно тянуть ниточку за ниточкой в разные стороны… Главное – не пропустить момент, когда одна из многочисленных ниточек вдруг перестанет вилять, напряжётся, окрепнет, и вот это уже не ниточка, а струна, у которой есть свой тихий голос, и нужно совсем уж замереть и постараться этот голос услышать, потому что в нём – ответы на все вопросы… Я даже, по-моему, перестал дышать, пытаясь мысленно нащупать эту ниточку, но всё не мог до конца сосредоточиться, потому что мне постоянно мешал какой-то звук.

Звук?

Я сердито вынырнул из размышлений. Да, звук был. Он петлял пунктиром где-то на краю слышимости, то пропадал, то снова появлялся, но совершенно точно не чудился. Я вслушался. Это был беспокойный звук взвывающего мотора и визг тормозов.

- Паша, - позвал я.

- Ну, - отозвался неприветливый голос из орешника.

- Вернись сюда.

Что-то в моём голосе, очевидно, не дало Пуху отпустить в мой адрес очередную колкость. Он довольно резво выбрался на дорогу.

- Уже придумал что-то? – недоверчиво спросил он.

- Слушай, - я поднял палец. Рёв и визг усиливались.

Пух хотел что-то сказать, но передумал. В конце дороги показались вихляющие огни. Два бледных горящих глаза увенчивались яркой жёлтой точкой наверху.

- А вот и такси, - задумчиво сказал я. – Становится интересно.

Пух нервно переступил с ноги на ногу. Как по команде, с другой стороны тоннеля тоже появились огни.

- Полиция? – предположил Пух, вглядываясь в переливчатое синее мерцание.

- «Скорая помощь», - покачал головой я. – Помнишь, что Ромка говорила? - И пихнул его в бок: - Давай-ка исчезнем отсюда.

- С чего вдруг? – пробовал заартачиться он.

- Быстро, быстро!

Мы ретировались в ближайшие заросли, оказавшиеся дикой малиной (прррроклятые колючки! опять!), и уже оттуда наблюдали за происходящим. А наблюдать, надо сказать, было за чем.

Две сумасшедшие молнии сошлись прямо в десяти метрах перед нами. Лязгнуло так, что содрогнулась земля. Нам с Пухом чуть не снесло головы какой-то просвистевшей в воздухе железякой. Из мгновенно образовавшейся груды металлолома взметнулось оранжевое пламя, глухо чахнуло, и тут же всё вокруг заволок густой едкий дым. Нечего было и надеяться, что хоть кто-то мог выжить внутри этого адского месива. Красавчик за рулём «Логана» до последней секунды даже и не подумал сменить полосу движения, храни его аллах. Надо полагать, в раю все ездят по встречке.

Пух рванулся было куда-то вбок, но я протянул руку и удержал его на месте. Чутьё подсказывало мне, что события ещё не закончились.

- Чего ты?.. – Но тут же глаза Пуха стали круглыми, как пятаки.

Раздался скрежет, и из клочьев дыма задним ходом медленно выкатилась «скорая». Её боковая дверка распахнулась, и оттуда выскочили четверо дюжих молодцев в белых халатах. Они рванули к «Логану», и я уж было подумал, что бедолага-водитель, в общем, не так уж неправ, покинув этот мир быстро и безболезненно. Иначе бы ему…

Но парни из «скорой» не обратили на водителя ни малейшего внимания. В два счёта они сковырнули пассажирскую дверку и извлекли из такси девушку в полуобморочном состоянии. Один быстро сунул ей что-то под нос, второй уже закатывал рукав и стучал пальцем по стеклянному шприцу, оставшиеся двое подхватили обмякшее тело на носилки и рысью понеслись обратно к «скорой». Вся сцена заняла вряд ли больше пятнадцати секунд.

Вот так снимается настоящее кино.

Я пытался рассмотреть на «скорой» хотя бы какие-нибудь опознавательные знаки. Бортовой позывной – буква с тремя цифрами – совершенно затёрт то ли от времени, то ли умышленно. Номера забрызганы грязью, но их, кажется, всё-таки можно разобрать… Вдруг Пух изо всей силы стиснул мне локоть. Я чуть не выпрыгнул из штанов.

- Ты что! – я зашипел по возможности беззвучно, но Пух только задвигал побелевшими губами и ткнул пальцем куда-то вбок. Я повернул голову и обмер: в пятидесяти метрах от нас из горящего «логана», живой и невредимый, спокойно и даже как-то вальяжно выбирался Паук.

Сомнений быть не могло: та же одежда, те же дреды, та же мягкая пластика движений. И снова капюшон на голове. Ах, как хотелось высунуться подальше из кустов, чтобы рассмотреть лицо! Но чёртовы клубы дыма всё гуще валили из-под машины, огонь, похоже, уже добрался и до покрышек.

Паук подошёл к двум оставшимся на дороге «санитарам», кажется, что-то у них спросил. Те отрицательно покачали головой. Из-за треска языков пламени я не слышал ни слова. Проклятье! Каким-то кусочком сознания я вспомнил, что в книгах Роулинг герои пользовались штуками под названием «удлинители ушей». Чёртов Пух, заразил меня своим «Гарри Поттером»… Как бы мне сейчас пригодилась парочка таких удлинителей!

Санитары тем временем жестикулировали, как мне показалось, с оттенком возмущения. Паук, стоявший к нам спиной, только пожал плечами, отрицательно мотнул головой, махнул рукой в сторону зарослей и направился к «скорой». Как для такой аварии, удивлённо подумал я, машина очень даже неплохо выглядела. Примятое крыло, косящая фара да несколько царапин вдоль борта. Из чугуна теперь «скорые» делают, что ли?..

Хлопнула дверца, и красно-белая колымага отчалила вдаль – уже почему-то без авиационного рёва двигателя.

Двое оставшихся «санитаров» долго смотрели ей вслед. Потом один из них смачно плюнул под ноги, а второй направился к останкам «логана» - и смело забрался в салон прямо сквозь бушующее пламя. Я прямо физически почувствовал, как волосы привстают у меня на голове.

Следующие тридцать секунд напоминали какой-нибудь дешёвый, но пафосный боевик, прокрученный задом наперёд. Пламя из-под днища резко унялось и втянулось в выхлопную трубу. Дым, будто по волшебству, совершенно иссяк. А главное – машина дрогнула… и постепенно начала втягивать в себя вывалившиеся наружу железяки. Выпрямился съёженный гармошкой капот, встали на место зеркала, с тихим урчанием подтянулся до положенного уровня полуоторванный бампер. Я изо всех сил боролся с желанием ущипнуть себя за руку. Ещё полминуты – и на дороге стояла не первой, может быть, новизны, но вполне пристойная на вид легковушка. Грязная, это да. Но тут же выбравшийся из-за руля водитель достал из багажника канистру, губку и принялся оттирать с кузова ужасную смолистую копоть. Странно, но от простой воды «ужасная смолистая копоть» съёживалась, как сахарная пудра.

Напарник водителя тем временем собирал с обочины мелкие обломки и ошмётки происшествия. Ещё буквально две минуты – и никакой, даже самый тщательный осмотр не обнаружил бы на дороге ни малейших следов столкновения. Стоит себе голубенькая машинка, запускает по листве солнечных зайцев свежевымытыми боками. Мы с Пухом не знали, на что в недоумении смотреть: на дорогу или друг на друга. А «санитары» тем временем вытерли руки, обмахнули испачканную обувь ветошью – и направились прямиком к нам.

То есть это нам в первую паническую секунду показалось, что к нам. Нас они, конечно, видеть не могли. Но струхнули мы изрядно. Я по-пластунски рухнул в огромную кучу опавших листьев, а Пух втиснулся задом в разлапистый куст ежевики и замер там неподвижно. Я даже подумать не успел, что будет, если эти жевжики нас обнаружат. Жевжики, впрочем, прошли мимо, едва не наступив мне на руку. Некоторое время они деловито хрустели сучьями где-то неподалёку, потом кто-то над самым моим ухом в сердцах произнёс:

- Проклятая мигалка. Куда она могла подеваться?

«Так вот что у нас над головами пролетело», - подумал я.

- Может, ну её в пень? – отозвался второй. – Мы по этим буеракам полдня ползать можем.

- Да? А платить за неё кто будет? – огрызнулся первый. – Тут и так запчастей по кустам на две месячных зарплаты. Мигалка уже четвёртая, по-моему. Как авария – так оно всё разлетается по кустам, едрись ты провались. А мне ползай, собирай. Или из своего кармана оплачивай.

- А покрепче это всё нельзя прикручивать? – осведомился второй. – Чтобы не ползать потом?

- Нельзя, - буркнул первый. – Васильич не разрешает. Говорит, достоверность нужна. Он мне даже за солнцезащитный козырёк стекляшек насыпал специальных и пузырёк с гуашью. Чтобы как стукнешься – сразу на коленях осколки и будто кровища, знаешь, как страшно? Я сам в первый раз чуть не обделался с перепугу.

- «Стукнешься», - пробурчал второй. – Ты давай аккуратнее стукайся вообще-то. Я сегодня чуть половину зубов не оставил на торпеде. А в прошлый четверг ты так причалил – я думал, колено в лепёшку раздавило, еле ногу высвободил из-под этого поршня, что в салоне присобачили. До сих пор болит. Нельзя как-то поточнее?

- А ты попробуй сам, - заявил первый. – Знаешь, как тяжело этой колымагой управлять? Там же всё внутри переварено, всё разболтано… Собрано не пойми как... Даёшь поворот – и молишься, чтобы колёса послушались. А тут ещё надо попасть в этот логан, как в тютельку. Десять сантиметров в сторону – и всё, привет. Не скрытые пружины и каучуковый демпфер, а рама и всё по-настоящему. Я каждый раз со лба холодный пот вытираю и молюсь от радости, что жив остался. А ты – «болит», «колено»…

- Что-то ты мне об этом не рассказывал, - удивился второй.

- А тебе бы легче стало, что ли?

Некоторое время оба молчали. Энергично хрустели сучья.

- Я бы тогда прибавки зарплаты попросил, - наконец произнёс второй. – Мы же собой рискуем, получается. А если ты в следующий раз руль недовернёшь? Или просто что-то на ходу отвалится? Нам что тогда, инвалидами ходить всю жизнь? И кто тогда о нас заботиться будет? Васильич? Или это… волосатое создание?

- Я Васильичу уже высказывал, - мрачно сказал первый. – Он меня знаешь, куда послал. Вы мне и так, говорит, по гроб жизни должны, что я вас с вашими биографиями подобрал и кормлю-пою. Иди, говорит, отсюда и не отсвечивай. И что ты ему на это скажешь?

- М-да…

В удручённом молчании оба вяло шуршали листвой. Спустя время второй голос произнёс:

- Слушай! А кто пиропатроны заправлял? Чего дым сегодня был какой-то фиолетовый?

- Ну, я заправлял, - смущённо ответил первый. – А что, заметно было?

- Ты б ещё розовый заправил. Конечно, заметно! Хорошо, что место глухое, никто особо не присматривался. А чёрный вставить нельзя было?

- Чёрный, понимаешь, на складе остался. А топать туда очень не хоте… О! Гляди-ка! Это не она?

Шаги протопали прямо над моей головой. Загремело железо.

- Покажи-ка… Вроде она. Или это от предыдущего раза?

- Да какая разница. Главное, в наличии есть. Прикрутили наверх – и всё пучком. Наконец-то! Теперь – ходу отсюда! А то жрать уже так хочется, прямо сил нет.

«Санитары», матерясь и лязгая своей железякой, протиснулись сквозь подлесок. Хлопнула дверца, взвыл мотор – и сконструированный неведомыми умельцами псевдо-«логан» рванул в сторону кольцевой дороги. А я самоизвлёкся из листвяной кучи и задумчиво воззрился ему вслед. Клубы дыма таяли в лучах закатного солнца. Пух, шипя, выдирался из ежевичного куста.

- Многое стало понятным, - сказал он, отряхиваясь и отфыркиваясь, как пудель. – Мыкола! Ты номэры запамьятав?

- Аякжэ! – сказал я, отдавая ему листок из блокнота с нацарапанными номерами таксиста и «скорой». – Сорок пьять! Звони Альке, и прямо сейчас. Нужно успеть каким угодно способом размотать эту ниточку, пока от неё опять не остались рожки да ножки.

Ровно через час где-то на Митинском радиорынке из рук неизвестного дагестанца в Ксюнину сумочку перекочевала флешка со свежеслитой базой ГИБДД. В обратном направлении проследовала немалая сумма из нашего бутербродного общака. Ещё через девяносто секунд данные с флешки оказались на Алькином ноутбуке.

Терминаторный «логан» отыскался довольно быстро. Все пятнадцать лет своей жизни он мирно числился на балансе Зеленоградского таксопарка номер три. Но в январе этого года был перерегистрирован на частное лицо. Очевидно, таксопарк избавился от выработавшей свой ресурс развалюхи, сбыв её за символические деньги первому желающему. Этими желающими чаще всего становятся свои же сотрудники. Итак, кто он, новый владелец искомого авто? В базе он значился как Марченко Иван Петрович, проживающий по адресу Скотопрогоньевский переулок, дом восемь.

- Скотопрогоньевский переулок, - пробормотал я, разворачивая гугл-карты. – А это не так далеко отсюда.

- Прогуляемся? – с энтузиазмом предложил Пух.

- Ух ты, - сказала Алька за нашими спинами таким голосом, что мы сразу обернулись.

Обнаружились следы «скорой помощи». С ней была история повеселее.

«Газель» с такими регистрационными данными никогда не числилась в экстренных службах города – ни в муниципальных, ни в частных. На заре своей карьеры она честно трудилась в экспедиторской фирме «Муравей ПС». Затем, сменив немало фирм и компаний в совершенно разных сферах, она перешла в частные руки, где её владельцами были в основном граждане юга. Дольше полугода, впрочем, она ни у одного из них не задерживалась. И вот наконец весной была совершена последняя транзакция, в результате которой владельцем «Газели» стал…

- Марченко Иван Петрович собственной персоной, -огласил Пух, наклоняясь над Алькиным плечом и для верности водя по монитору пальцем. – И это совсем не тёзка и не однофамилец. Потому что проживает он…

- Поехали, - я уже снимал с вешалки пальто. - Ниточка всё укорачивается. Нужно успеть.

Дом номер восемь был старой, ещё довоенной постройки трёхэтажной громадиной. Чердачные люки на его наклонной крыше легко заглядывали в окна пятого этажа пристроенной рядом новомодной высотки. Весь он был какой-то неустроенный, лохматый, в тёмных пятнах влаги и мха, с деревянными некрашеными рамами, с покорёженными балконными решётками в дореволюционных вензелях. Люди, его населявшие, сразу представились мне такими же старомодными упрямцами, не желающими признавать новых порядков и будто заселёнными сюда раз и навсегда, как когда-то заселяли Сибирь и Соловки. Ни малейшего следа цивилизации, ни одного кондиционера, ни одной спутниковой антенны не виднелось на фасаде упрямого дома. Довершая картину, дверь подъезда оказалась перекошенной и без домофона.

- Вот и чудненько, - бормотал Пух, протискиваясь внутрь. – Заржавела, зараза… Которая там квартира нам нужна?

- Мог бы и не спрашивать, - покачал головой я. -Присмотрись-ка.

Единственным отголоском новых времён в подъезде были двери квартир. Добротные, надёжные, они сделали бы честь любому банковскому сейфу. Подумав, я решил, что никакой дисгармонии здесь нет – жильцы будто старались отгородиться от внешнего мира и образа жизни. Напрасно, конечно, но лучше уж эфемерная защита, чем никакой. Двенадцать квартир, двенадцать дверей, словно выставленных наружу оборонительных щитов.

Впрочем, не двенадцать. Одиннадцать.

Дверь квартиры номер семь выглядела так, будто последние полвека украшала собой сельский нужник. Три хилых досочки, условно скрепленные десятком ржавых гвоздей, почерневшая латунная ручка. Копеечный китайский замок выглядел тут даже какой-то насмешкой.

Сюда.

Я осмотрел дверь, нахмурился и поднял половичок у входа. В стороны брызнула горсть неприятного вида насекомых.

- Ключ ищешь? – догадался Пух. – Может, сначала позвонить? Вдруг кто-то внутри есть.

- На звонке и двери слой пыли толщиной в палец. Внутри нет никого уже не одну неделю. Но можешь, конечно, попробовать позвонить.

Пух конечно, попробовал – из совершенного упрямства. Никакого ответа.

Пух позвонил ещё раз. Тишина.

- Может, там кто-то всё-таки есть, просто они не слышат, -предположил он.

- Конечно, не слышат, - кивнул я, демонстрируя оборванный провод, ведущий к звонку.

- Тогда, наверное, постучать?

- Постучать - это можно. Только аккура…

Раздался стук и вслед за ним оглушительный грохот. Нас мгновенно окутало облако густой, липкой на вкус, омерзительно пахнущей пыли.

- …ТНО!! – закончил фразу я, когда душераздирающее эхо закончило вопить в подъезде, а из пыли кое-как проступили наши силуэты. – Паша! Ну твою мать! Постучать – это значит лёгким акустическим воздействием обратить на себя внимание! А не разрушить всё нахрен вдребезги пополам!

- Ну, внимание-то мы, во всяком случае, обратили, -пробормотал Пух. Сверху и снизу захлопали двери, в проёмах начали показываться соседские головы. Дольше секунды, впрочем, ни одна голова не задержалась. – А что теперь будем делать?

- Что, что… - Я осветил фонариком внутренности квартиры. Протянул руку, нашарил выключатель. Зажегшейся лампочки на витом шнуре едва хватило, чтобы осветить на полу коридора жалкий труп двери. – Всё, что мог, ты уже сделал. Иван Петрович! Гражданин Марченко! Вы дома? Полиция.

Подождав минуту для очистки совести, мы двинулись внутрь. Очень осторожно. Но осторожности были излишними. Квартира была пуста – настолько, насколько вообще можно себе представить. Не только людей, но и вещей в ней не было абсолютно. Ни малейшего предмета обихода, ни спички, ни булавки. Даже какого-нибудь завалящего прилепленного к стене календарика – и того не было. Только выцветшие обои в ромбик да дощатые полы в три слоя коричневой краски. Пусто. Но в дальней комнате нас ждал сюрприз.

- Ух ты, - вырвалось у Пуха.

На стене висела картина. Очень современного вида, в манере актуального нынче гиперреализма. Не поймёшь, то ли картина, то ли фотография. Городская улица ночью, точнее, какой-то тесный переулок. Дверь в стене, у двери стоят люди. Сверху неоновая вывеска с размытой надписью, похоже на ночной клуб. Кроме картины, в квартире не было больше ничего. Я ещё раз обошёл все комнаты и вернулся к Пуху.

Некоторое время мы стояли молча. Картина выглядела уместно в окружающем интерьере примерно так же, как менеджер-продажник с кейсом среди хиппанов на Вудстокском фестивале.

- Чем дальше я на неё смотрю, - сказал Пух, - тем больше мне кажется, что она здесь неспроста. Это какой-то тайный знак. Вроде послания, понимаешь?

- Понимаю. – Я ещё раз оглядел картину, осторожно взялся за раму и снял её с гвоздя. Повернул задником к свету. С этой стороны за раму был заткнут небольшой бумажный прямоугольник. Я прислонил картину к стене, вытащил прямоугольник и некоторое время молча смотрел на него. Потом протянул Пуху. – И я даже знаю, кому это послание.

На нас смотрели три ошарашенные физиономии. Я, Пух и Алька. Карточка «полароида», снятая в концертном зале «Тульский плаза».

У Пуха отнялась речь. Он взял в руки карточку, как гремучую змею.

- К-какого хрена… Но что… Но как?! – выдавил он через минуту.

Я снова взял карточку. Повертел её в руках. Да, без сомнения, это та же самая. На уголке сохранился кусочек жёлтого скотча. Я прекрасно помнил, как лично клеил карточку жёлтым скотчем к доске над Алькиным столом.

Пух трясся и булькал, словно заткнутый пробкой чайник. Было видно, что он пытается что-то сказать, но у него не получалось.

Я присмотрелся к стене. На том участке, что раньше был скрыт картиной, виднелось небольшое утолщение, и обои в этом месте как-то странно отставали. Я ковырнул утолщение ручкой фонарика. Обои лопнули. На пол упала и со стуком покатилась в угол маленькая коробочка с мигающим огоньком на боку. Я поднял коробочку.

«Motion detector. Made in Taiwan. Fragile! Production data…»

Я выщелкнул из датчика движения батарейку. Хотя смысла в этом, конечно, не было уже никакого. Если где-то его сигнал принимался – а он, конечно, принимался – наше присутствие здесь было зафиксировано в лучшем виде.

Я бросил датчик на пол и задумчиво процедил сквозь зубы:

- Три - ноль.

Глава 22

Последующие дни я помню смутно. На меня будто навалилось какое-то странное оцепенение. Я самоустранился из окружающего, хотя событий вокруг происходила масса. Пух и Алька устроили в Оптике чудовищный тарарам. Подняли из архивов записи со всех наружных камер (я даже не знал, что они у нас есть), восстановили все графики дежурств, выкопали журналы посещений. Какая-то из камер сохранила несколько кадров с размазанным волосатым силуэтом, а Мишка Мошкин даже вроде бы видел монтажника похожего вида, который всё пытался подключить наш офис к какому-то быстрому и выгодному провайдеру. Монтажника он, конечно, развернул взад, но когда это было, вспомнить точно не смог. Может, неделю назад, а может, и месяц. Но не три дня назад. А может, и три, но это не точно.

Суета стояла невообразимая. Вся Оптика металась, как пчёлы в потревоженном улье. Кроме меня. Я сидел в углу и думал, думал… В другое время я и сам бы, наверное, принял активное участие в расспросах Мошкина или сличении размазанных чёрно-белых кадров. А сейчас меня это почти не интересовало. Паук побывал здесь – и какая теперь, в конце концов, разница, как и когда. Это было уже неважным. Важным было другое.

Против нас играл сейчас неведомый противник. Не силы природы, не гомеостатическое, мать его, мироздание, а вполне конкретные личности, с руками, ногами и опционально с длинными патлами. И этот противник уделывал нас сейчас, как бог черепаху.

Во-первых, в плане примитивно-идеологическом. Мы были силами охраны правопорядка, а они – гнусными личностями, забирающимися в дома, взрывающими и похищающими людей. Им полагалось сидеть по тёмным щелям и бояться. Но ни черта они не боялись - ни нас, ни, похоже, каких-либо других разнообразных ведомств нашей необъятной Родины. Это было обидно.

Во-вторых, в плане организационно-техническом. У противника была, судя по всему, отличная материальная база, начиная от финтифлюшек в виде модернизированного такси и вплоть до загадочного излучателя (а может, яда? а может, взрывчатки?), которым они оперировали в своих гнусных целях. Такие вещи на коленке не собираются. У нас же из самых грозных средств борьбы были древний арендованный «фольксваген» и два десятка китайских регистраторов, которые наверняка уже осыпались с тополей на Арктической улице, как осенние листья. Это тоже было обидно.

И в-третьих… Самый швах у нас был в плане инициативы. Мы не знали о противнике практически ничего. Он о нас – судя по последним событиям, практически всё. Мало того, он ничуть не стеснялся этого своего преимущества и даже слегка заигрывал с нами – а вот так вам слабо? А подсказку дать? А уликой перед носом поводить? Это было уже не обидно – это было чертовски унизительно. Я скрипел зубами в своём кресле, но поделать ничего не мог.

Картину я повесил на стену в общем зале, и вместо участия в спорах смотрел на неё до одурения. Она была единственным материальным доказательством существования врага – не считая трёх человек, расфасованных по мешкам в здании городского морга. К тому же, она была явной и недвусмысленной подсказкой. Намёком. Ключом. Осталось понять, к чему именно.

На картине, если подробно, был изображён плохо освещённый кирпичный переулок. Под неоновой вывеской у неприметной двери, напоминающей вход в средней руки клуб, стояли в очереди люди. Вся очередь смотрела через дорогу, на припаркованную под фонарём красную спортивную машину.

Её алое пятно выделялось на фоне сумрачного переулка так кричаще, так вызывающе, что я сразу заподозрил – машина здесь только для отвода глаз. Но отвода глаз от чего? Все остальные детали картины были крайне непримечательны. Ну, очередь. Ну, стены домов. Ну, несколько штук зашторенных окон. Всё это, едва различимое в полутьме переулка, казалось выкрашенным в один мертвенно-синюшный оттенок. Очередь выглядела, как стая зомби, лениво переминающихся с ноги на ногу у своего зомбического логова. Даже у собаки, выглядывающей из мусорного бачка, был какой-то нехороший отблеск глаз. Не стал бы я в такой клуб ходить, не стал бы. Как бишь он называется? На стене у двери табличка. «Гауф». Нет у нас такого клуба и не было никогда.

Может, в Москве?.. Я без особой надежды потянулся к клавиатуре. Нет, клуба «Гауф» не было ни в Москве, ни вообще в России.

Тупик…

День подходил к концу. Я тоскливо вытянулся в кресле, потрещал затёкшими суставами. Взгляд сам собой вернулся к машине. Эх, мне бы такую. Я бы тогда, может, и в сыщиков не играл бы больше. Сел за руль, надавил педаль, глядя обеими глазами в малиновую даль… Без сомнений и терзаний вперёд к намеченной цели. То есть к ближайшей заправке, надо полагать. Куплет дослушал, вышел с двумя вёдрами в руках, напоил родимую лошадку. Потом – ещё куплет, и снова с вёдрами… Нет, Максим Борисыч, нифига ты не романтик.

- Ух ты, какая машина, - послышалось за спиной. – Что за картинка? Откуда?

- Враги подбросили. – Я встал, поздоровался. – Добрый вечер, Карим Фарухович. Картина изъята как вещдок, пока висит здесь. Вдохновляет, так сказать.

- Вдохновляет? Вижу, вижу. И почём сейчас такое вдохновение красного цвета?

- Пустяки, триста двадцать тысяч евро, - вздохнул я. -Одно небольшое неудобство: придётся съездить в Германию или Швецию. К нам «Феррари Ку Гран Слэм IV» пока не поставляется.

- Торопиться не будем, подождём, пока будет поставляться. – Маматкулов, следователь кирюткинского отдела, подмигнул мне ободряюще. - Полковник у вас?

- У нас… Полчаса назад ушёл со Снегирём на склад, свитч они там какой-то ищут. Спускайтесь в подвал, потом направо.

Маматкулов прошёл через зал к запасной лестнице, и я ещё долго слышал, как он грохочет и матерится сначала на ступеньках, потом в непроглядной темноте подвального коридора, натыкаясь на ящики и коробки. Все лампочки экономный Снегирь вывинтил ещё летом. Нормальный, в принципе, мужик Маматкулов. Мы сталкивались с ним пару раз по кирюткинским делам. Умный, цепкий, толковый, но вот что интересно – мне никогда бы не пришло в голову посоветоваться с ним по делу Патиракиса. Даже не знаю, почему. Хотя нет, знаю… Мне всё время казалось, что в этом деле есть какая-то иррациональность, какая-то чертовщинка, которую нельзя взять с нахрапу, а нужно брать с подходом да подковырочкой, как сказал бы товарищ Сухов. А может, товарищ Жеглов. Товарищ же Маматкулов никаких подходов да подковырочек не признавал, а иррациональностей – тем более. Всё на свете для него было раз и навсегда разложено по полочкам, и подход к следовательской работе у него всегда был один – всё, что видишь, схватить, тащить и не пущать. Я бы с таким подходом его к делу злосчастного астронома допускать не стал.

- Вот поэтому у тебя, Максим Борисыч, результаты херня, а Маматкулов – лучший следователь Краснореченского отдела, - сказал я вслух с горечью и снова воззрился на проклятую картину.

Стемнело, Оптика опустела. Даже Кирюткин со Снегирём закончили ковыряться в подвале, нашли наконец свой свитч и довольные утопали в ночь. Теперь на картину падали только косые лучи уличных огней, и в таком освещении она казалась ещё мрачнее, а алое пятно машины – ещё ярче. Флюоресцентной краски они туда добавили, что ли… Ребусники хреновы. Любители шарад. Старик Синицкий и сыновья. Что ж я всё-таки должен тут понять?..

- Ух ты, какая машина, - сказал голос за спиной, и мягкие руки обняли мою шею. – Любуешься?

Ромка. Я вздрогнул так, что сдвинулось кресло. Совсем про неё забыл…

- Мёрзнешь? – она удивлённо отняла руки, обошла кресло вокруг, пристроилась рядом. – Здесь вроде бы не холодно.

- Нет, - признался я честно. – Испугался.

- Чего?

Можно было, конечно, попробовать скрыть плохие новости, но вряд ли это имело смысл. Фальшь Ромка чувствовала за километр.

- Помнишь, мы с Пашкой рассказывали тебе о Пауке?

- Помню.

- Сегодня мы узнали, что он побывал здесь. У нас, в Оптике. Несколько дней назад. Точно сказать, когда, мы не можем, но это стопроцентно он.

- И что? – удивилась Ромка. – Ты его боишься?

- Нет, - теперь удивился я. – Чего его бояться? Это глист с косичками.

- А чего тогда вздрагиваешь?

- Как сказать… Мы же сюда переехали, чтобы тебя от всего этого скрыть. От непонятных надписей, непонятных людей, непонятных поступков. А оказалось, притащили в самый эпицентр. События вокруг дела астронома вполне себе продолжаются, между прочим.

- Ты же рядом. – Ромка пожала плечами, прислонилась боком, вынула из волос заколку.

Наверное, это и называется «магия». Всего три обычных слова – а какой мощной силой они могут наполнить несостоявшегося хроматолога двадцати четырёх лет. «Ты же рядом!» Берегитесь, Бэтмен и Человек-Паук. Когда Ромка в меня так верит, на моём пути лучше не попадаться.

- Интересное какое ощущение. В плечах будто стальная балка появилась, - заявил я. Не вылезая из кресла, попытался принять гордую позу античного олимпийца. – Где там мой каменный диск? Зашвырну-ка я его стадиев на сто! А лучше – на двести!

- Стадий – это сто восемьдесят два метра, - сказала Ромка тоном вредной училки, не вытаскивая, впрочем, пальцев из-под моей рубашки. – А античный диск весил добрых четыре килограмма. Ты его и на полстадия не закинешь. Кто там говорил про глиста с косичками?

- Я самого глиста туда закину, - проворчал я. – Хоть на двести стадиев, хоть на все триста. Пусть только покажется.

- М-м-м, люблю самоуверенных. – Пальцы Ромки становились всё настойчивее. – Кто там говорил про стальную балку? А это только с плечами работает? Требую натурных экспериментов. Мы, кстати, в здании совершенно одни.

- Не совсем. На вахте Мошкин сидит.

- Мы будем делать это не на вахте.

- Тогда вперёд, к натурным экспериментам! У нас всего восемь часов. Мировая наука ждёт нашего отчёта.

- К чёрту мировую науку.

На утреннюю планёрку я опоздал.

Вселенские силы зла, конечно, не смогли простить мне того выражения лица, с которым я на следующее утро вполз в Главный зал под самый конец общего сборища. Небо требовало немедленного отмщения. И отмщение случилось уже к обеду. В дверь ввалился Вовик Баранов и радостно сообщил:

- А у вас тут сейчас пункт помощи переселенцам будет.

- А космодром у нас тут не будет? – возмутился Гоша, сменивший Снегиря на вахте. - Баранов! Ты похмеляйся хотя бы!

Но Баранов не соврал. Это выяснилось уже через десять минут, когда заявился Кирюткин.

- Отгораживаем половину зала, - сразу же скомандовал он. – Всё ненужное сносим за ширму. На свободной половине против каждого рабочего места ставим кресло посетителя. Ярославцев! Ты у нас сетку админишь? На каждую машину – вот эту базу данных. – Кирюткин отдал Севе древний компакт-диск в конвертике. – И чтоб работала как часы. А когда весь этот бедлам закончится, базу грохнуть так, чтоб никакое ЦРУ не восстановило. А диск лучше всего съесть. Ясно?

- Какой-такой бедлам закончится? – уточнил Сева непонятное слово.

- Рочев, - устало сказал Кирюткин. – Ты телевизор смотришь?

- Конечно, - сказал Сева. – Ровно один раз в год. Когда бабушку приезжаю с днём рождения поздравить.

- А если бы смотрел чаще, то глупых вопросов не задавал бы. Ты про Дарьинский разлом знаешь?

- Иван Авдеич, - гордо сказал Сева, - я у Дарьинского разлома вообще-то живу.

- Так вот имей в виду, разлом сегодня утром дошёл до школы.

Сева с трагическим видом упал на стул. Когда довольный эффектом Кирюткин скрылся в коридоре, мы обступили Севу с расспросами, и выяснилось следующее.

Гигантский Дарьинский жилмассив строился на месте не менее гигантской городской свалки, активно отравлявшей воздух окрестностей с незапамятных времён. О том, что строительство это было не самым удачным решением, город узнал довольно неожиданно, когда одной тихой осенней ночью свежепосаженная липовая аллея вкупе с изрядным куском школьного стадиона вдруг стали на несколько метров ближе к центру Земли. Проще говоря, капитально провалились. Спешно организованная комиссия через несколько дней работы дрожащим голосом сообщила, что дальнейшие обрушения, строго говоря, не исключены.

- Сэ-сэ-слои грунта несэ-стабильны, - блеял в телекамеры главный эксперт, судорожно оттягивая ставший вдруг тугим ворот водолазки. – Не проведено зондирование... Продолжается активный процесс слёживания…

Перед остолбеневшими властями замаячила перспектива срочной эвакуации целого микрорайона. Пока мэр пил успокоительное, у самого хитрого из его замов родилась идея: обвал перетрамбовать и засыпать по новой, привлёкши в случае нужды хитрую немецкую технику, а для верности поверху всё залить бетоном, какового у нас в стране завались. Комиссия дала осторожное «добро», и хитрая немецкая техника уже начала понемногу съезжаться в дарьинские дворы. Но возникло неожиданное препятствие. На время проведения работ население дворов полагалось бы куда-нибудь отселить. В целях элементарной безопасности. Но сдвинуть с места такую массу народа одновременно оказалось не так-то легко. Очень у немногих имелась возможность просто съехать ненадолго к знакомым или родственникам. Остальным требовалось предоставить временное жильё, хотя бы какое-нибудь, причём обязательно всем одновременно, и мэрия сбилась с ног, выколачивая места в гостиницах, арендуя пустующие общежития и даже завозя во дворы армейские палатки. Усилия были тщетными: мест катастрофически не хватало. Эвакуация грозила закончиться, не начавшись. Сделав всё же героическую попытку, а через полгода – ещё одну, власть плюнула и ушла в отставку – а проблема осталась.

С тех пор каждый новый градоначальник первым делом брался за эту неподъёмную логистическую задачу. И, забегая наперёд, тем самым значительно сокращал срок своего градоначальствования. Практически это приводило к тому, что две недели кряду все местные инстанции, от ЖЭКа и комитета гражданской обороны до амбулаторий и пожарных, были парализованы толпами людей, бестолково бродивших от двери к двери с одними и теми же вопросами: а нас куда? А нас когда? А нас за что? Ответов на эти вопросы, как водится, никто не знал.

Очевидно, нечто подобное надвигалось на жителей Дарьинки в очередной раз. Тем более пресловутый провал уже подбирался к стенам недавно отремонтированной школы.

- Проклятый рабовладелец теперь решил и нас в эту телегу запрячь, - в качестве резюмирующей фразы пожаловался Сева.

О, как он оказался прав! Вернее, так: о, если бы он оказался прав! Всё оказалось гораздо хуже. «Проклятый рабовладелец» решил запрячь в эту телегу только нас.

Формально он, конечно, снова оказался в дамках. В итоге мы сделали всё гораздо быстрее и эффективнее, чем какие-то там тётки из паспортного стола. Через пять дней перед Кирюткиным лежала полная база данных по жителям интересующих его домов. Состав семьи, график работы и учёбы, список ближайших родственников. Куда и на какое время каждый готов перебраться (вариант А). То же самое, если с вариантом А вдруг жопа (вариант Б). Координаты и телефоны. Запасные координаты и телефоны. Ещё раз то же самое – в отношении начальства, друзей, тёщиной внучатой племянницы и её собачки. Расписки каждого в том, что с вариантом А, вариантом Б и далее по алфавиту он ознакомлен и обязуется действовать по инструкции, дата, подпись. Это был шедевр логистически-бюрократического творчества. С ним даже гаммельнскому крысолову не пришлось бы доставать из кармана свою дудочку, достаточно было бы выйти во дворы, крикнуть: «ну что, поехали?» - и все бы поехали. Но шедевр дался нам дорогой ценой.

Пять дней кряду Оптику штурмовали цыганские толпы самого разного народу. В двери билось натуральное людское море, и каждую песчинку этого моря предстояло прежде всего успокоить. Никто никого через пятнадцать минут грузить в теплушки не собирается, идёт всего лишь предварительный сбор информации, дышите полной грудью, мусье, экскюзе муа. Далее следовало пресечь ростки паранойи от «зачем вам эти данные, вы что, шпион» до «а чего это мы в оптике разговариваем, вы бы ещё на птицефабрике обосновались, гы-гы-гы». И далее в том же духе. Заполнение довольно громоздкой формы без единой помарки – само по себе утомительное занятие, а его нужно было провернуть несколько сот раз в день. Вернее, в сутки, потому что днём наше рабочее время не ограничивалось.

Жизнь превратилась в сплошной тягучий кошмар. А моя – в особенности. Картина до сих пор висела надо мной, и каждая беседа вместо «здрасьте» начиналась с «ух ты, какая машина». Далее следовало от трёх до двадцати уточняющих предложений, и к концу первого же дня я с трудом ворочал языком от механических «да, Феррари», «нет, не моя», «наверное, дорого», «нет, не знаю» и прочего. На что и пожаловался в курилке Пуху во время короткого перерыва.

- Странный человек, - пожал плечами Пух. – Сними её, и дело с концом. Нет картины – нет вопросов.

- Не могу, - признался я. – Упрямство не позволяет.

- Какое упрямство?

- Я же её повесил, чтобы она мне напоминала про дело Патиракиса. Правильно? Мотивировала, так сказать. А теперь я возьму и своими руками её сниму? Признаю поражение? Может, это моё подсознание ищет удобный способ избавиться от неприятных воспоминаний? Посылает мне негативные импульсы?

Пух отхлебнул большой глоток кофе и долго изучал мою физиономию.

- Твоему подсознанию, Макс, - наконец сказал он, -здорово не помешали бы несколько дней нормального человеческого сна. После чего тяга дискутировать с картинами и искать в происходящем какие-то там скрытые импульсы обычно пропадает без следа.

- Я-то знаю, - вздохнул я. – Да где их взять, эти несколько дней?

На этом плодотворная дискуссия закончилась. Мы дохлебали кофе, разбежались по рабочим местам, и карусель завертелась снова.

- Ух ты, какая машина. - Добрый день, проходите, присаживайтесь.

- Ух ты, какая машина. - Добрый день, проходите, присаживайтесь.

- Ух ты, какая машина. – Добрый вечер, проходите…

Так продолжалось четыре дня, и я понемногу начал осатаневать. Но пятый день вдруг принёс неожиданное.

- Ух ты, какая собака!

- Добрый день, проходите… Что? – я изумлённо поднял голову.

Передо мной стоял мальчик лет девяти. Он неотрывно смотрел на картину. Мальчика смущённо тянула за руку молодая издёрганная мамаша.

- Антон, пойдём!

Антон отнял руку – во второй у него была надкусанная груша – и продолжал впитывать картину глазами. Рот его был полуоткрыт, из уголка на свитер и на грушу стекала ниточка слюны.

Я перевёл взгляд с мальчика на мать. Усталая симпатичная женщина чуть старше тридцати. Спортивная куртка второпях наброшена на хорошо сидящее недешёвое офисное платье. Очень похожа на сына, вот прямо каждой чёрточкой. Разве только глаза… Вся безмятежность, положенная на двоих, казалось, перетекла к мальчику, а ей остались только беспокойство и боль.

- Это Антон, - пояснила она извинительно, поймав мой взгляд. – У него…

- Аутизм, - спокойно сказал я. – Это нормально, так бывает.

Мы молча смотрели на мальчика. А он не обращал на нас никакого внимания. Его мысли были сейчас где-то очень далеко. Гораздо дальше, чем мы могли себе представить.

- Антон, дружище, - позвал я, - что ты только что сказал?

Мальчик не ответил, и я уж было подумал, что вопрос скользнул мимо его ушей безо всякого следа, как и всё окружающее. Глупо было обижаться, и я даже не стал спрашивать снова. Но через минуту он негромко сказал:

- Собака. Синяя.

И, подумав, добавил:

- Красиво.

Я лихорадочно шарил глазами по картине. Собака? Синяя? Ну да, вот она, у самого края, жмётся к ногам прохожих, хищно ухмыляется. Синяя? Да в переулке всё синее. Вывеска же светит синим своим кислотным огнём. Синие люди, синие столбы, синие стены… Только машина красная, чёрт бы её побрал. Интересно, кстати, почему она не синяя. А ещё интересно, почему пацан не обратил на неё ни малейшего внимания.

Впрочем, понятно, почему. Он же аутист. Он видит то, чего не видим мы. Не видим или не замечаем. Машина его, значит, не впечатлила, надо же. Но – собака? Почему именно собака?

- Антон… - негромко позвала женщина.

Мальчик постоял ещё немного, заулыбался чему-то своему – и спокойно отошёл.

Я осторожно взлохматил ему шевелюру, заглянул в ящик стола. Где-то тут была шоколадка. Ага, именно что была, Павел Валентинович не дремлет. Чёртов обжора… Я энергично рылся в столе. Надо бы хоть что-нибудь оставить парню на память. Кажется, брелок подойдёт. Но когда я оторвался от ящиков, Антон с мамой уже бесследно исчезли в людской толчее.

Я растерянно озирался, будто только что потерял что-то очень важное. Ещё секунду назад это «что-то» стояло совсем рядом, ждало, пока я обращу на него внимание. Нужно было только чуть-чуть зацепиться…

- Ух ты, какая машина! У вас свободный столик, э-э-э… Максим Лосев? Интересуетесь гонками, правильно?

Я вздохнул. Я подумаю об этом завтра. Если, мать его, доживу.

Ещё через девятнадцать бесконечных часов Пух достал из принтера последний лист отчёта. Подколол его к остальным, составившим внушительную пачку. Вышел на середину офиса и хлопнул этой пачкой об стол. Изо всех сил. Полученной акустической волной можно было повалить рыбацкий домик где-нибудь в Японии.

И коротко сказал:

- Всё.

И это было действительно всё. Каждый, где бы кто ни находился, как по сигналу побросал свои занятия и направился к выходу. Без сборов, без объяснений, без эмоций. Терпенью машины бывает предел. Организм, даже самый железный из железных, требует отдыха. Его можно откладывать, но его нельзя отменить.

Никакой Кирюткин не смог бы сейчас остановить этих людей. В ближайшие два дня в Оптике будет стоять необычная, совершенная, гробовая тишина.

У выхода Пух остановился. Перегнулся через стол дежурного, взял валяющуюся на табурете тетрадь. Перелистнул и тронул за плечо уходящего Мошкина:

- На дежурстве.

Мошкин вздрогнул, как пытающийся сбежать арестант, до последнего надеющийся, что его не заметят в толпе охранников.

Пух развернул Мошкина против течения, подтолкнул к столу дежурного:

- Надо.

Мошкин поник головой. Но спорить не стал.

- Я заменю, - спокойно отозвался я из кресла. Я и не думал собираться и уходить.

- Заменишь? – удивился Пух. – У тебя что, девять жизней? Езжай отдохни, лица на тебе нет.

- Здесь и отдохну, всё нормально, - заверил я и сделал Мошкину освобождающий жест. Обрадованный Мошкин послал мне от избытка чувств нечто вроде воздушного поцелуя и моментально испарился.

- Ну-ну, - покачал головой Пух. – Смотри копыта не отбрось. В холодильнике пицца есть. И пиво… вроде бы.

- Не пропаду, - заверил я. И Пух ушёл, забрав отчёт.

Тишина.

Это то, что мне сейчас нужно.

Я подкреплюсь тем, что найду в холодильнике. А если ничего не найду – схожу в магазин, не страшно. Потом я возьму плед и завалюсь на гостевой диван. И буду спать как бревно – столько, сколько надо, пока организм не восстановит вытянутые из него силы. Я проснусь, когда уже будет шуметь новый день. Проснусь бодрым и свежим. И вот тогда – и только тогда – я повернусь к картине, и вберу её в себя разом, целиком, со всеми её деталями, со всеми загадками и смыслами, и не выпущу из себя до тех пор, пока не пойму, что же я должен на ней увидеть, а главное – почему я должен это увидеть… Мальчик Антон помог мне поверить, что разгадка есть, её можно найти, и она близка.

Я встал, с удовольствием потянулся и выглянул в окно.

Мимо меня по тихой закатной улице Гоголя бежала собака.

Синяя.

Я остолбенело смотрел на неё. А она трусила по своим собачьим делам.

В голове у меня раздался чудовищный грохот. Будто разбили пирамиду из тысячи бильярдных шаров. Эти шары сталкивались сейчас и падали в лузы, и каждой мысли, как шару, сразу находилось место. Кто-то исчез со стола. Кто-то подтолкнул собой другую мысль, затем третью, четвёртую, чтобы вместе, отразившись от всех возможных бортов, вывести в нужную точку пятую, от которой через мгновение отскочит под правильным углом шестая… Всё это продолжалось лишь несколько секунд. Но эти секунды показались мне длиннее, чем все дни, проведённые безвылазно в Оптике.

Всё стало на свои места.

И я завопил и выпрыгнул головой вперёд в окно.

Глава 23

Передать не могу, сколько сил у меня ушло, чтобы поймать эту чёртову тварь. Я гнался за ней четыре квартала. Или пять. Перепрыгивал через гнилые заборы, нырял в какие-то проломы и лазы. Сначала эта с-с-собака не верила, что у меня есть вопросы лично к ней, поглядывала себе по сторонам и мерно трусила дальше. Но потом, когда она поняла, что отставать я не планирую… В жизни не видел трущоб более мерзких, чем те, сквозь которые мы проскочили со скоростью хорошего поезда. Длительной погони я бы, наверное, не выдержал. Гоняться с собаками изначально тухлое занятие, а я ещё был в полуобморочном состоянии после пятисуточной вахты. В общем, мне здорово повезло, когда один из переулков вдруг кончился тупиком. Оппонент понял, что дело пахнет керосином, и обернулся ко мне, наёжив шерсть и скаля зубы. Я выхватил из забора штакетину, а нерабочую руку обмотал курткой. Короткая схватка – и века эволюции всё же победили молодость и задор. Обратно я нёс скулящий и вырывающийся свёрток гораздо медленнее, чем хотел бы, плюс я заработал две очень болючие царапины и укус локтя, но процесс забывается, а результат остаётся. И вот эта тварюка сидит на коврике в углу и посверкивает бесовскими глазами. Сверкай, сверкай. Отсюда не сбежишь, дружочек. Я в изнеможении повалился на диван. А теперь – теперь самая важная часть.

Теперь нужно понять, как тебя расколдовать. Как это всё работает. Хотя нет… Как это всё работает – не нашего ума дело. Над этим люди работали не один год, и поумнее, чем вы, Максим Борисыч. Наша задача попроще. Как это всё включается? «Где у него кнопка», вот в чём вопрос. Какой-то механический рычажок или переключатель искать глупо. Принцип для всех один – универсализм и простота. Готвальду вон никаких рычажков не понадобилось. Слово изрекши… Попробовать, что ли? Я без всякого энтузиазма произнёс вслух «Третье ноября две тысячи двести двадцатого года».

Изменений не произошло. Собакен продолжал шумно пыхтеть и щериться во все свои тридцать два или сколько их там у него. Ну, правильно. Один ключ к разным замкам и не должен подходить. Значит, нужен свой. И где-то он совсем рядом. Если эти гады играют с нами в игры – где-то он должен быть совершенно неподалёку. Чтобы обиднее. Чтобы досаднее. Ладно, в эти ребусы мы тоже умеем играть. Я поёрзал на диване и по старой привычке потянулся за теннисным мячом.

Что-то простое. Что-то знакомое. Наверняка сто раз слышанное. Но – неактуальное, чтоб без лишнего фона, без ложных срабатываний. Классика для понимающих. Тэк-с, подумаем. Чуть отмотаем время назад. Даже не чуть, а прилично так отмотаем. И замрём. Нам нужно слово. Одно только слово, но которое приводит к изменениям… глобальным изменениям… разрушительным, страшным и прекрасным. И это слово… Это слово…

В абсолютной тишине я закрыл глаза, протянул руку в неизвестное – и в неё упал ключ. Совсем простой. Одно слово, семь букв.

Господи, как я раньше-то не догадался.

Не раскрывая глаз, я произнёс ключ.

Подождал немного.

Собацюра решила не дожидаться, пока я решусь, и шершаво лизнула меня в нос.

Я взял её за лохматые щёки и открыл глаза.

И увидел, что ключ сработал. А значит, я нахожусь совершенно в другом мире.

Мире, где всё изменилось. Мире, где много ответов, но и много новых вопросов. Где нужно привыкать бежать изо всех сил, чтобы только остаться на месте, - теперь это почти не было идиомой. Что ж, по крайней мере, теперь у меня в руке есть путеводная нить. Тонкая, но крепкая. И она приведёт меня в самое логово паука… чёрного, мохнатого и зловещего. Но! Тут, откуда ни возьмись, маленький комарик! И в руке его горит… э-э-э… ничего у него в руке пока не горит, но это мы сейчас поправим. Вот! И в руке его горит пирожок с капустой! Жрать ужасно захотелось, надо же. Вроде бы и недалеко до логова паука, но пирожок нужно успеть затоптать. На голодный желудок воевать с пауками как-то не того. Да ёлки-палки, я высплюсь сегодня или нет?! Может, ну его в пень, этого паука, оставим его на завтра, когда подоспеет вся банда? Сдам его им, как на тарелочке. Но я тут же понял, что не дождусь. Вот товарищ Пух не дождался, приманила его зачарованная дверца. Хотелось ему протянуть руку – и взять все готовые ответы, как на тарелочке. И я не дождусь. Просто не смогу заснуть, как ни хотелось бы. До конца клубочка оставались считанные сантиметры, невозможно было удержаться, чтобы не размотать его до самого конца. А они утром пускай придут на готовенькое. Я буду сидеть и рассказывать, а они будут слушать и благоговеть. Пух, и Алька, и все остальные. Может быть, разбудить Ромку, рассказать хотя бы ей? Нет, Максим Борисыч, надо быть выдержанным, как коньяк, а будить людей вообще-то свинство. Завтра и расскажешь. Хватит отвлекаться! Я решительно сдёрнул с вешалки пиджак, наскоро оставил пару сообщений в телеге, достал из холодильника пачку сосисок и выпотрошил её прямо на пол. И вышел за дверь. Навстречу новому дивному миру. «Куда? К королю. Зачем? Поговорить»…

Не скучай, собацюра. Скоро вернусь.

Ах ты чёрт, как больно…

Кажется, это в ноге.

Нет, это в пояснице. И в боку. В боку пуль даже две. А ногу я вообще не чувствую. С ногой нехорошо.

Зато вторую я чувствую ещё как. Она горит огнём, словно её драли когтями бенгальские тигры. Или, допустим, уссурийские.

И ещё свет. Прямо в черепную коробку, в мозг, хотя веки плотно сжаты. Так же, как и рот. Но рот-то понятно, почему сжат – если я его открою, из него польётся кровь.

Дьявол, как нехорошо.

Я пытаюсь пошевелить хоть чем-нибудь.

Тут же налетает огненный вихрь, рвёт за разные места, особенно почему-то за ногу, которую я не чувствую. Парадокс.

Я хватаюсь за умное слово, как сжимают в зубах палку, чтобы заглушить боль. Па-ра-докс. Докс пара. Хм. Docx – это документ. А пара – это двойка. Хреновый, видно, документ… Что ж так болит-то. А главное, почему болит? Всё вроде так хорошо начиналось. Не помню, правда, что именно. И как, и где, и с кем. Но помню, что хорошо. Аууууу… То ли я зову остатки памяти, то ли просто вою, как волк. На луну. Хотя почему, собственно, как волк? Может быть, и как собака. Так, стоп. Собака. Что-то тут было связанное с собакой… Да что ж так болит-то?!

Из подсвеченного изнутри тумана выплывает чьё-то лицо. Это Ромка. Она заплакана и сердита. Странно. Я видел её и заплаканной, и сердитой, но никогда – одновременно. Ромка шевелит губами, но я не могу разобрать ни слова. Снова тигры берутся за дело, и я втягиваюсь внутрь гигантской машины, которая рвёт меня на части.

Наступает провал. Я падаю куда-то внутрь тошнотворного запаха, падаю и не могу остановиться. Но когда в следующий раз из света появляется Ромкино лицо – я нахожу в себе силы и ныряю вверх.

- Очнулся, слава тебе, господи, - слышен чей-то голос, насмешливый и облегчённый сразу. Но, кажется, облегчённый всё-таки больше.

- Пинкертон хренов, - добавляет второй голос. Это Пух.

- Макс, ты слышишь меня? – Ромка опять возникает откуда-то сверху, берёт моё лицо в ладони. Ладони нежны и прохладны. – Максим?

Если она использует полную форму моего имени, обычно это очень серьёзно.

- Слышу. И вижу. – Я делаю попытку потереться щекой о её ладони. Но невидимый молоток с хрустальным лязгом бьёт меня изнутри прямо в темечко. Я роняю голову обратно в источник вони. Теперь я понимаю, что это такое: подушка, пропитанная йодом и ещё чем-то тёмным и липким. А ведь хорошая была подушка. Мы её специально подбирали в цвет для гостевого дивана. Кранты теперь ей. Вот же собака… Я дохожу мысленно до этой фразы – и вдруг всё вспоминаю.

- Пух! – я рывком поднимаюсь с места. В голове будто взрывается газовый баллон, но я стараюсь не обращать на это внимания. – Ты телегу мою получил?

- Ты с дуба рухнул? – Пух состоит из каких-то не очень чётких пятен. Как и всё окружающее. – Какую телегу? Ты знаешь, где ты вообще? В хирургии Второй городской. Из тебя пять пуль вчера вытащили, чучело. Что с тобой было? Ты хоть что-нибудь помнишь?

- Помню. – Я осторожно берусь рукой за голову. – Синус ноля – ноль. Волга впадает в Каспийское море. Нафига я это помню – не знаю, но эти знания не вышибить уже ничем. Так что там с сообщениями? Ты их вообще читал?

- Естественно, я их читал. Их все читали. Вся Оптика, вдоль и поперёк, по десять раз, когда пытались понять, куда ты провалился.

Пух показывает мне экран с моими сообщениями:

- Полвторого ночи. «Ушёл к Доктору Зло». Через пять минут: «Разгадка сидит в офисе». И всё, ни слова больше. Я уже почти доехал до дома, но, наученный горьким опытом, сразу же разворачиваюсь и несусь обратно в Оптику. Телефон твой, естественно, уже не отвечает. В Оптике меня встречают закрытые двери, спящая в своей каморке Ромка и огромная собацюра в Главном зале, которая уже успела сожрать половину фикуса и перегрызть пару патч-кордов. Это и была твоя «разгадка»? Собака прыгает кенгуриными прыжками, рушит всё со столов и не даёт себя поймать. Я в панике. Проснувшаяся Ромка в панике. Ты ей, конечно же, ничего не сказал. Скоро съезжаются все остальные, никто тебя не видел, никто ничего не может объяснить. Отдел буквально стоит на ушах. А в полдевятого утра твой телефон внезапно включается на Ардухова, возле радиорынка. Мы всей толпой несёмся туда и в два счёта вычисляем парочку ханыг, которые как раз ищут, в какой бы ломбард его пристроить. Ханыги видят сорок очень серьёзно настроенных человек, сразу выпадают в минус и указывают место, где они нашли мобилу: за старой котельной на другом конце улицы. Мы рассыпаемся по окрестностям котельной – и о чудо! Вот он, наш герой! Лежит как новенький, в целлофановом мешке, присыпанном листьями. Ещё бы полчаса – и труба. В прямом смысле: труба, тромбон, барабан и что там ещё полагается. Сегодня понедельник, чучело ты гороховое. Ты двое суток уже валяешься под капельницей. А мы все караулим, когда ты наконец придёшь в себя. Кирюткину мы решили пока ничего не говорить. А то… ну, ты представляешь.

Мне только и остаётся, что растерянно покрутить головой.

- Мне кажется, Кирюткин всё давно знает, - сказал наконец я. – Зря вы от него таитесь. Врачи обязаны сообщать об огнестрелах.

- А они и сообщили. Дежурному на линии, лейтенанту Баранову. Который оказался некоторым образом знаком с ситуацией… Не бойся, Вовика мы уговорили. С условием, что ты подробно объяснишь, когда очнёшься, где ты был и что происходит. Кстати, он не единственный, кого это интересует.

Пух, который за это время сумел из нечёткого пятна оформиться в более-менее устойчивое изображение, отодвигается. И тут я понимаю, что он вкладывал в выражение «мы все караулим».

На соседних койках сидит вся Оптика в сборе. На Гоше белый халат, Сева даже где-то раздобыл бахилы. Мошкин с Ракитиным сели на одну кровать и продавили её почти до пола. Все смотрят на меня. Я поперхиваюсь.

- Все… в курсе? – я ошарашено перевожу взгляд с Пуха на Ромку.

- Естественно, - раздаётся голос от входа. На табуретке у входа сидит Алька и многозначительно похлопывает рукой по сумочке у себя на коленях. – Дела у нас серьёзнее некуда. Пришлось посвятить всех остальных.

- Но нам поверили хотя бы? – я всё ещё не могу прийти в себя. – Для постороннего уха эта история должна звучать… эм-м… достаточно фантастично.

- Вот сейчас и объяснишь, - говорит Пух. – Положишь, так сказать, недостающий кирпич в стену.

Я задумываюсь. Рассказать о том, что случилось, конечно, надо. Но как при этом объяснить, что ключевая часть паззла выглядит ещё фантастичнее, чем вся предыстория?

- Ну, хорошо, - решаюсь наконец я. – Рассказываю. Но есть одно условие. До самого конца рассказа ты слушаешь и молчишь. Не перебиваешь, не уточняешь, не вставляешь язвительные комментарии, не пытаешься вызвать психиатрическую бригаду. Просто слушаешь – и всё. О’кей?

- Прямо даже не знаю, ты всё удовольствие от прослушивания хочешь испортить, - заявил Пух. - Ну, о’кей, договорились. Можешь начинать.

- Маленькая формальность, - говорю я. – Мы же во Второй городской, правильно?

- Ну да.

- До Оптики четыре квартала, не так уж далеко. Сделай доброе дело, приведи оттуда собаку, которую я там оставил.

- Эту лохматую тварь? – с возмущением переспрашивает Пух. – Если я её и приведу куда-то, то разве что к живодёру. Она только и делает, что жрёт! Она жрёт чужие завтраки вместе с пакетами и пиццу вместе с коробками. Жрёт ботинки и коврики для мышей. Жрёт…

- Я верю, что жрёт, - прервал я оглашение дальнейшего списка. – Но мне она нужна здесь.

- Зачем?

- Ты обещал не спрашивать, - напомнил я.

Пух тяжело вздохнул, но спорить не стал. Поскрёб подбородок и прошествовал к двери, по пути скорчив недовольную рожу.

- Вот так, - сказал я. – А для всех остальных – небольшая логическая задача.

- Что ещё за задача? – возмутился Гоша. – Ты рассказ обещал!

- Рассказ будет. А задача нужна, чтобы мозги не закисали. Итак…

Представим, что вам нужно придумать пароль. Некое ключевое слово. Можно даже короткую фразу, но одно слово обычно удобнее и универсальнее. К этому паролю есть несколько требований.

Во-первых, он будет восприниматься на слух. То есть никаких подчёркиваний, собак, решёток и прочих восклицательных знаков в нём быть не должно. Простые честные буквы нижнего регистра.

Пароль русскоязычный, это во-вторых.

В-третьих, он должен указывать на определённую тематику, но не относиться к её активному словарю.

- Это как? – удивился Сева.

- Очень просто. Он должен намекать. Если тематика у тебя – «геометрия», то пароль не должен содержать слово «угол», «тангенс», «кривая» и так далее. Потому что если кто-то будет знать, к какой отрасли относится пароль, он может попытаться его просто подобрать в лоб. А вот если ты поставишь паролем слово «штаны», то ни один перебор по тематике «геометрия» за миллион лет ничего не даст. В то время как любой школьник знает, что «пифагоровы штаны во все стороны равны».

- А не проще применить полностью независимый от темы пароль? – поинтересовался Гоша. – Ну там, «трамвай», «феминизм», «гипноз»? И пускай ищут про геометрию до скончания веков.

- Не-ет, - покачал я головой. – Фишка в том, что автор пароля – человек со специфической системой взглядов. Он хочет, чтобы ты не подобрал пароль, но при этом всё время был очень близок. Чтобы узнав разгадку, ты сказал «ну-у, ёлки-моталки, как просто-то было!». Но при этом чтобы сам не догадался никогда.

- И кто же этот специфический человек? – прищурилась Алька. – Мне кажется, я догадываюсь!

- Не-не-не, это не я. И даже не Пух. Так что не отвлекаемся, думаем дальше.

- Я-то думаю…- Алька побарабанила ногтями. – Какие ещё условия?

- Дальше – пароль не должен быть общеупотребимым. То есть не содержать слова, которые могут проскочить в случайном разговоре. Лучше, если это будет какой-нибудь архаизм, или имя давно забытого деятеля культуры, что-нибудь в этом роде. То есть слово, которое тебе безусловно знакомо, но употреблять в повседневной речи ты его не будешь.

- Перфокарта, - сказал Рочев.

- А вот и нет. Сева, пойми важный нюанс. Сама перфокарта, как предмет, безусловно, вышла из употребления. Но слово я такое слышу регулярно. «Ты бы ещё перфокарту притащил!» «Вы что, на перфокарты бэкапились?» Это слово живёт, и живёт активно – именно как символ устарелости.

- Тогда… - сказал, подумав, Снегирь. – Тамагочи. Ваучер. Пасик, который для магнитофона.

- А насчёт деятелей культуры, так их целый вагон, -добавил Гоша, - выбирай любого. Хиль, Бернес, Ободзинский… Тарапунька… Кто сейчас их вспоминает?

- В целом, неплохо, - решил я, подумав. – Принцип мне передать удалось.

- Осталось прилепить это к геометрии, - ехидно сказал Снегирь.

- Да, Геннадий, вы совершенно правы. Осталось самое интересное. Впихнуть слово, удовлетворяющее всем этим условиям, в нужную тему. А тема у нас, - я сделал паузу, выглядящую, как драматическую, но на самом деле я просто пытался сформулировать поточнее,- тема у нас… метаморфозы. Изменение состояния. Качественный скачок. В общем, всё в таком духе.

Наступила тишина.

- Ты это серьёзно? – спросила Алька.

- Абсолютно.

- Да я ни одного слова не могу придумать на эту тему! Не то, чтобы оно ещё было забытым и малоупотребимым!

- И тем не менее попытайся. Сначала это выглядит сложным. Но потом… когда ты вдохнёшь все эти векторы одновременно и попытаешься вслушаться в себя… решение придёт само собой. Я бы даже сказал, оно на поверхности.

- На поверхности?! – возмутилась Ксюня.

- Я же говорю, он наркоман, - послышался голос от дверей. Там стоял вернувшийся Пух с собацюрой на поводке. – Откопал тут где-то залежи хорошей забористой травы и морочит нам головы. Слышали? Вдохнёшь, говорит, все векторы…

- Без сарказма, - напомнил я. - Привёл? Молодец… Что, сдаётесь?

- Конечно, сдаёмся. Мы же не расширяли сознание подручными методами. Ну?

Я с таинственным видом поднял палец. Потянулся к прикроватной тумбочке, на которой стояла тарелка с двумя апельсинами и пачкой галетного печенья. Неловко, одной рукой, кое-как выковырял из пачки печенюху. И помахал в воздухе.

Псину не надо было упрашивать дважды: сорвавшись с места лениво-изящным прыжком, будто поводка и не существовало, лохматая бестия заглотила добычу одним экономным движением челюстей. Вжух – и пусто. Хвост так и заходил по бокам, явно ожидая продолжения. Я притянул собаку к себе, обнял за шею и прошептал в кудлатое ухо одно короткое слово:

- Мутабор.

Даже в домах через дорогу, наверное, было слышно, как завизжала Алька.

Минут через десять тарарам в палате понемногу утих. Все, кто хотел, насмотрелись на собаку, внезапно ставшую синей, нафотографировались с ней, надергались за уши и за хвост, налохматили ей шерсть, чтобы убедиться, что это не краска. Девчонки до сих пор прыгали по кроватям, крича «мутабор! мутабор!», а всклокоченное чудище прыгало вокруг них и меняло цвет с синего на нормальный и обратно чаще, чем дискотечный прожектор. Но основная часть Оптики обсела мою кровать кольцом, ожидая продолжения.

- И как она становится синей? – поинтересовался Пух.

- Не знаю, - признался я. – Механизм для меня совершенно непонятен. Как и для вас. Главное, что я понял, что синяя собака может существовать.

- Ты это понял после картины?

- Не совсем. Поначалу картина мне не давалась. Но потом… Потом пришёл один мальчик, который увидел на ней совсем не то, что видели остальные. Я не сумел тогда его расспросить, но мне повезло: тем же вечером я увидел в окно собаку совершенно несобачьего цвета. Выскочил на улицу, погнался за ней… дальше вы знаете.

- И что ты там такого увидел, на картине? – всё ещё не понимал Снегирь. – Вернее, что увидел этот мальчик?

- Паша, мой телефон у тебя? Спасибо… Вот, - я нашёл снимок картины, развернул и показал её Снегирю. К телефону тут же склонился десяток любопытных голов. – Что ты первым делом видишь?

- Машину, - тут же сказал Снегирь. – «Феррари» какая-то. Красивая.

- Гм. «Феррари». Красивая. И что?

- Так, - пожал плечами Снегирь. – Просто красиво, и всё.

- А что тебя в ней удивляет?

- Да ничего меня в ней не удивляет.

- Вот то-то и оно. Совершенно обычная красивая машина, каких миллион. На каждой второй детской тетради такая машина. Ты стал бы на детскую тетрадь с восторгом смотреть?

- Вряд ли, - ответил Снегирь, - кого сейчас этим удивишь…

- Теперь посмотри на остальную картину. Синяя стена. Синие вывески. Человек в синих джинсах и синей футболке. Удивительно это?

- Само по себе нет, - Снегирь почесал нос. – Чего тут удивительного.

- Синий мусорный бак. Синие велосипеды. Женщина в синем платье. Удивительно?

- Не очень.

- Синяя собака.

- Где?! – Геныч полез разглядывать картину, но тут же убедился: - Да, вот она. Сидит за баком. Синяя… Но собаки же синими не бывают!

- Вот именно! – я сделал драматическую паузу, на этот раз совершенно сознательно, и продолжил: - Мальчик видел то, что видел каждый из нас. Но только он понял, какой предмет на картине на самом деле вызывает удивление… Если б не собака за окном, я бы, может, ещё месяц этого не понял. Или год.

- Так, хорошо, - сказал Сева осторожно. – Собака синяя, это ясно. Но это же картина всё-таки, нет? Собака тут может быть какой угодно, хоть фиолетовой, хоть в крапинку?

- Сева, посмотри на название картины. «Реализм 5005». Автор всех этих подсказок изо всех сил старается дать нам понять одну простую вещь: синие собаки на самом деле могут существовать.

Сева повернул голову в центр палаты, где всё ещё продолжались прыжки. Спорить с очевидным было трудно.

- И почему это так важно?

- А ты вспомни, расследуя какое дело, мы натолкнулись на эту подсказку.

- Дело астронома Патиракиса.

- Который, - продолжил я, - отбросил концы от неведомых причин. И причины эти мы где только не искали. И яды нам мерещились неведомые, и лазеры, и излучатели неведомого поля… и остальная хрень. А разгадка была такой же простой, как у синей собаки. Если ты видишь что-то наяву – значит, это так и есть.

- То есть…

- То есть астроном Патиракис действительно взорвался сам по себе. Просто потому, что рядом с ним произнесли кодовую фразу. Или, будем уж до конца скрупулёзными, потому что эту кодовую фразу он сам записал на странице своей тетради.

- Но это же невозможно.

Вместо ответа я показал Севе на дальнюю кровать. Алька, обнимаясь с собакой, высовывала язык, а Ксюня пыталась их щёлкнуть с ракурса позаковыристее. Псина была ядрёно-купоросного оттенка, но её это совершенно не смущало.

- Это тоже было невозможно. Но, как видишь, наши представления о невозможном придётся пересмотреть.

- Ну, хорошо… - Пух поскрёб щетину, пытаясь переварить весь объём полученной информации. - Ты всё это понял. А дальше?

- А дальше я захотел наведаться к тому, кто стоял за кулисами всех этих событий… Я же тебе так и написал ночью, «ушёл к Доктору Зло». Хотя теперь я понимаю, что надо было не повторять твоих ошибок. Дождаться утра и завалиться к нему всем вместе.

- Надо было. – Пух оглядывает меня с ног до головы, все многочисленные трубки, бинты и капельницы. – Но чего уж теперь… А откуда ты знал, где его искать?

- Это как раз было самым лёгким. – Я отпил воды из стоявшего рядом стакана, обвёл всех взглядом и спросил: - Ну что, рассказывать дальше?

- Да!! – сказали хором все, и я продолжил.

Глава 24

К Доктору Зло я решил наведаться прямо на работу.

Во-первых, всеведущий гугл сразу же подсунул мне адрес его офиса, как только я закончил вбивать в строку поиска имя и фамилию. С домашним адресом наверняка пришлось бы промучиться дольше; к тому же Доктору Зло, по моим представлениям, вообще не пристало иметь такого вульгарного понятия, как «домашний адрес». Настоящий Доктор должен неотлучно ночевать на раскладушке прямо под соплами своей гигантской Ракеты Возмездия, которую он должен ваять днём и ночью в своём тайном подземном логове. Поэтому я не торопясь изучил маршрут, проложенный мне услужливым навигатором до точки «Новософьевский переулок, девять», захватил упомянутый уже пирожок с капустой и вышел из Оптики. Дорога была недалёкой, как раз на один пирожок.

Я нажал кнопку домофона, выслушал механическое «бим-бом» и вежливо сказал чёрной коробочке:

- Добрый вечер.

Домофон отозвался голосом Доктора:

- Господи, Максим, наконец-то! А я уж жду, жду… Входите, мальчик мой, входите.

И я вошёл.

Первая чашка кофе, положим, была восхитительной. Не спорю. Но вторая, последовавшая сразу за ней – это было просто какое-то новое ощущение. Неслыханное. Непробованное. Это было одновременно одеяло, в которое хочется завернуться, водопад, в который хочется прыгнуть, и закат, глядя на который, можно просто закрыть глаза и умереть. С благодарностью к этой жизни, от которой наконец взял всё, что возможно.

- Вениамин Васильевич, - сказал я с закрытыми, как раз таки, глазами. – Ну как вам не стыдно? Вы же только что сломали мне все эти… как их… стереотипы. Хрясь – и пополам, прошу прощения за цитату. Зачем вы так, а?

- Как «так»? И почему сразу «сломал»? – отозвался голос из глубины кабинета. Там жужжал серебристый кофейный аппарат и звякали ложечки. – Кстати, можете называть меня просто ВВ. Знакомым нравится, они говорят, что в этом есть что-то краткое и в то же время значительное… Вас что, не угощали в гостях хорошим кофе?

- Угощали, - согласился я. – Пусть не таким безупречным, но бывало. Кстати, не делайте мне следующую чашечку, я не хочу перебить ощущения от предыдущей… Однако же, Вениамин Васильевич, или, если вам так угодно, ВВ, я к вам пришёл не как дегустатор. Я к вам пришёл как сотрудник спецотдела, выслеживающий опасного преступника. И преступник этот – вы, о чём знаете не хуже меня. Я сейчас с порога должен наставить на вас, фигурально выражаясь, пистолет, или там хотя бы припереть вас к стене какими-нибудь неопровержимыми уликами. А вы… ну, я не знаю. Размахивали бы стулом. Или целились бы в меня из карманного лазера, или просто загробным тоном посвящали бы меня в свои зловещие планы. Впрочем, для этого вам сначала следовало бы привязать меня к циркулярной пиле… А вы? Стыд и позор. Кофе, печенье… Очень вкусное, кстати. Ну, какой из вас злодей?

- Я не волшебник, я только учусь, - сказал ВВ, усмехаясь. Он всё-таки наколдовал третью перемену кофе, на этот раз с жидкостью изжелта-серебристого цвета, и теперь блаженно её смаковал. – Приходилось импровизировать на ходу. И вы ещё скажите, что плохо получилось.

- Получилось мощно, - признал я.

- Вот именно. Мощно! Очень подходящее слово. Это то, что я всегда стараюсь вложить в свои творения – мощь, сила, витальность, называйте как хотите. Она нужна очень незаурядная, чтобы сделанные изменения способны были противостоять случайным мутациям – и не десять, а сто и даже двести лет подряд. Ах да, как я понимаю, именно благодаря этой витальности вы меня и нашли.

- Вы имеете в виду… - я сделал жест рукой, резко разжав пятерню.

- Да, конечно. Sap-фактор не должен был проявляться так заметно. От него ожидалась простая остановка текущих процессов… «stop all processes», собственно, откуда и название. Возможно, так бы и происходило – в проектные сроки. Этого мы не узнаем. Случилось то, что случилось. Два ложных срабатывания подряд – и оба настолько неаккуратные!

- Три, - уточнил я сухо. – Третьим стал наш коллега. Вряд ли вы были знакомы. Так что внесите изменения в свои списки.

- Нет, два, - покачал головой ВВ. – Только два срабатывания были ложными. Или же случайными, называйте, как хотите. Невезучему Евгению Готвальду вы зачитали кодовую фразу сами, вслух, уже прекрасно осознавая – или очень сильно догадываясь – какие последствия это может повлечь. Так что в его гибели вините себя самостоятельно.

- Ни черта я тогда не осознавал, - возразил я. – Откуда мне было знать, как оно действует?

- Когда трёхлетний ребёнок берёт в руки спички, в пожаре будут виноваты не спички. - ВВ пожал плечами и откинулся в кресле, демонстративно сунув коричневый нос в кофейную чашечку.

Воцарилось молчание.

- А вы неплохо осведомлены, - сказал я наконец.

- Ещё бы, - хмыкнул он. – Глупо было бы жить в потёмках.

- Без информации в современном мире никуда? – брякнул я расхожую банальщину.

- Эта сентенция насколько устарела, настолько и неверна. – ВВ отставил чашечку, поднялся, переместился неспешно к окну, глянул наружу. – В современном мире информации больше, чем достаточно. Важна не сама информация, а скорость и точность реакции на неё. Встаньте-ка в центре биржевого зала с сотней тысяч долларов. У вас будет та же информация, что и у остальных брокеров – вся, до циферки, до байтика! – а к концу дня вы будете безнадёжно нищим.

- Неужели? – я постарался, чтобы это прозвучало иронично.

- Да. – ВВ был холоден и безжалостен. – Вы не умеете быстро принимать решения. Лично вы, Максим. Когда ваш… э-э… широкоформатный коллега… Павел Валентинович решил нас посетить, мы не были к этому готовы, признаю. Служба безопасности не уделяла должного внимания второстепенному складу. Но когда мы всё-таки убедились, что у нас побывал непрошенный гость… Через полторы минуты я знал, каким способом вы сели нам на хвост. Через десять минут – кто оборудовал засаду на Арктической. С засадой, кстати, была остроумная идея, поздравляю. Ещё через пятнадцать минут – что вам удалось разглядеть на мониторах в этой засаде. А ещё через час я знал про вашу Оптику всё. Абсолютно всё. Как каждого из вас зовут, откуда вы взялись, почему занимаетесь этим делом. Я знал, что было написано в тетради у астронома, и почему оно было там написано. Бедный Ираклис Ираклисович! Если бы не пристрастие к перьевой ручке и вычислениям в столбик, он бы знал, что комета Бойлера-Кацмана вернётся к Земле на два месяца позже, чем он рассчитывал. Рукописные шестёрки так похожи на восьмёрки! И не было бы всей этой цепочки событий, и не пили бы вы кофе у меня в гостях… М-да. – ВВ выдвинул ящик стола, достал оттуда чёрную клеёнчатую тетрадь и продолжил.

- Ещё шестнадцать часов у меня ушло на эвакуацию. Вы когда-нибудь пробовали организовать перемещение современной лаборатории хотя бы в пределах одного здания? А на другой конец города, да в сжатые сроки, да в полной тайне, да без вреда для протекающих процессов и дорогостоящей аппаратуры? Вопрос, как говорится, риторический. А что за эти шестнадцать часов успели сделать вы?

Я молчал.

- На следующие же сутки по всей этой вашей Оптике висели жучки и датчики. Я хотел знать, как далеко вы уже продвинулись и чем мне угрожаете. – Я было возмущённо дёрнулся, но ВВ упреждающе поднял ладонь. – Через неделю датчики пришлось снять. Выяснилось, что угрожать вы ни мне, ни ещё кому бы то ни было просто не в состоянии. Ни организационно, ни юридически. Так какой смысл был тратить на вас время? Скажите мне по совести, Макс: пускай даже сюда нагрянет сейчас в полном составе всё ваше плюшевое гестапо. Что вы сможете мне сделать? Мне и моей организации? Арестуете – а по какому праву? Потащите в суд – а с какими уликами? Если же нет – к чему тогда вся ваша кипучая деятельность?

Я молчал.

- Вот то-то… Впрочем, за эту неделю вынужденного знакомства я проникся к вам даже определённой симпатией. Ваш отдел несёт в себе правильное начало. Другое дело, что начало это потонуло в нашем чудовищном бюрократическом болоте… В вас есть этакая, знаете, грация щенков. Как они пробуют на зуб хозяйские тапки, как шарахаются от табурета, как цепляются лапой за лапу – одновременно и смешно, и умилительно. Ваши попытки вести самостоятельное расследование вызывали сходные чувства. Я вам даже пытался подыгрывать.

- Да, мы заметили, - буркнул я.

- Что, немного унизительно? Уж извините. Иначе вас было не расшевелить.

Я механически взял с подноса печенье. Вкусное. Но теперь его есть не хотелось.

- Зачем это вам нужно было? Чтобы мы вас нашли?

- Я хотел, чтобы у вас получилось, - серьёзно сказал ВВ. – Ничто так не убивает, как постоянные неудачи. Но вы справились. В конце концов, догадаться, что собаки на самом деле бывают синими, не так-то легко. Нужен некий сдвиг сознания. А вы – смогли.

- Мне в этом помог, - признался я, - один мальчик. Почти случайно.

- Ну и что? Даже случайную помощь нужно уметь распознать и принять. Не умаляйте своих заслуг, Максим. После такой чудесной догадки нужно было ещё суметь протянуть ниточку к причине появления этих собак… то есть ко мне. И вот вы здесь, и пьёте кофе. Да я вами практически горжусь! Стоп-слово вы, как я понимаю, нашли совершенно самостоятельно?

- Да. Это было чуть ли не единственным, до чего я додумался сам.

- Вот и отлично. Люблю, когда находят ответы на поставленные мной загадки. Значит, я правильно очертил путь, по которому нужно проследовать… Кстати, в качестве небольшого бонуса за отгадку. Не желаете опробовать стоп-слово ещё раз?

-В каком смысле?

- В прямом. – ВВ распахнул створку окна, возле которого стоял, приглашающим жестом кивнул наружу. – Только говорите громче. А лучше кричите.

Я удивлённо подошёл к окну. Что там за ним?

Окно выходило в небольшой дворик с коротко подстриженной лужайкой. Со всех сторон лужайку окружал высоченный забор. Внутри вдоль трёх сторон забора в ряд располагались обширные вольеры, в которых, скучая, сидели и лежали сейчас с десяток разнопородных псин.

Я вопросительно глянул на профессора.

- Давайте, давайте, - подбодрил он.

- Гм-м… Не уверен, что не буду выглядеть при этом глупо. – Я перегнулся через подоконник и крикнул во двор:

- Мутабор!

Случившееся поразило меня. Я-то думал, что сюрпризы со стороны профессора закончены… Двор буквально взорвался буйством красок. Каждая собака светилась теперь своим отдельным цветом. И не просто светилась, а затейливо: кто переливался от хвоста к ушам, кто шёл полосами, кто мерцал пятнами, как дискотечный шар. На боку у одной собаки рисунок двигался, повторяя, по-моему, фигурки тетриса. При этом никто из «дисплеев» и ухом не повёл: собаки продолжали чесаться, лизаться и мирно спать, будто произошедшее с ними было самым обычным делом.

- Мы сейчас экспериментируем с флюоресценцией, -пояснил ВВ, наслаждаясь произведённым эффектом. – Очень сокращает продолжительность жизни объекта, особенно почему-то фиолетовый цвет. Но мы с этим боремся. Хотя, о чём я! Это ещё цветочки. Вот чем можно по-настоящему гордиться. – Профессор указал на один из вольеров, в центре которого стоял сейчас простецкий пластмассовый тазик. На дне тазика спал, насколько я мог отсюда увидеть, кто-то вроде лугового ужика.

Ужик, будто почувствовав внимание к своей персоне, пошевелился и сделал несколько кругов по тазику.

- Закройте окно, - вдруг сказал профессор.

- Зачем?

- Делайте, что вам говорят.

Я пожал плечами и захлопнул створку. Мы продолжали следить за ужиком в наступившей кабинетной тишине.

Ужик лениво свился в спираль и поднял головку, как это делает атакующая кобра. Нехотя скользнул взглядом по окнам второго этажа – и остановился на нашем. Хотите верьте, хотите нет – но что-то у меня в этот момент ощутимо пробежало по спине.

Щёлк!

Я с криком отскочил от окна. Удар в стекло был такой силы, что загудела рама. Со стороны улицы к стеклу припечатался ужик с раскрытой пастью, его яростные глазки смотрели на меня, не мигая.

Я почувствовал, что меня колотит. Через несколько секунд ужик сполз по стеклу, всё так же не отводя от меня взгляда.

- Каково? – довольно спросил профессор. Мог бы и не спрашивать. – Не бойтесь, эффект длится недолго. Пока недолго. Тридцать секунд – и это снова мирный червячок, поедающий жуков и обожающий молоко. Смотритель возьмёт его за хвост и отнесёт обратно в вольер.

- За хвост? В вольер? – я всё ещё не мог опомниться.

- Именно. В деактивированном состоянии животное совершенно неопасно.

- Ну, знаете… - Я сел в кресло, отдуваясь и поводя занемевшей вдруг шеей. – Неопасно. Да я теперь спать не смогу спокойно. Пока такие ужики ползают под окнами.

- Не нужно излишней паники. Вам же не придёт в голову орать ключевое слово направо и налево? Кстати, неплохо бы его изменить. На что-нибудь уж вовсе несуразное. А то совпадения, как мы с вами узнали, хоть раз в год, но случаются. – ВВ вернулся в кресло напротив меня с видом актёра, ожидающего аплодисментов.

- Что вы, вообще говоря, «активируете»? Где механизм? Как это работает? – задал я наконец вопрос, мучивший меня весь вечер.

- О, это глубокая тема. – ВВ с удовольствием скрестил пальцы рук. – Я погрузился в неё, можно сказать, случайно. Когда мне, зелёному аспиранту провинциального биофака, на распределении сбросили никого не заинтересовавшую тему. Как сейчас помню: «Особенности аксоно-возвратных барьеров: нейронные дешифраторы и анализаторы». Тогда для меня это звучало тарабарской грамотой. Мог ли я предположить, что через несколько лет это окажется магическим заклинанием, способным вызвать всемогущего Сатану? Аксоно-возвратная связь… как вам объяснить, вы же не специалист… это основной внутриклеточный механизм, отвечающий за формирование нейронных импульсов. То есть, команд для клеток. Сам он, в свою очередь, управляется набором матриц, имеющихся в памяти, - неважно, полученных или врождённых. Напрямую мы влияем на всю эту ерундистику, как правило, в очень небольших пределах. Мы можем приказать своему телу идти – но не можем приказать ему заплакать, хотя возможность плакать в него заложена. Приходится искать обходные пути. Человека можно бить, кричать на него, морить голодом, обдавать ледяной водой – он не проронит ни слезинки. Но стоит показать ему на бумажке сложный набор палочек, складывающийся в символы «жена тебе изменила» или «отец умер» - и изменения будут мгновенны. Тремор, тахикардия, прилив сил или наоборот – их упадок, слёзы, мгновенная седина – и всё это без малейшего внешнего воздействия, вы же не назовёте таковым рисунок линий, вспыхнувший у вас на сетчатке! Ресурсы берутся из самого организма, главное, запустить импульс, их питающий. А что такое импульс, Максим? Это механика, пусть тонкая, но всего лишь механика. Импульсы можно изучать, замерять… а затем – усиливать, имитировать, подменять и далее по списку. Матрицу, то есть группу клеток, отсылающую в мозг сигнал «отец умер», можно перепрошить – и она будет срабатывать не на сочетание символов кириллицы, а на простой запах ромашек. Или на мычание коровы. Это же просто клетки памяти, им всё равно. И тут перед нами открываются такие перспективы…

- Да, - только и сказал я. Перспективы в самом деле были ошеломительные.

- За определёнными символами закреплены определённые образы. Образы тасуются, взаимосочетаются, и вот уже в действие приведены такие силы, о которых вы даже не подозревали. Слышали истории о людях, вдруг приподнявших грузовик, когда кто-то из близких попал под колёса? Это совершенно не выдумки. Организм способен и на это, и на многое другое – любой организм, Максим, и мой, и ваш. Нужно только подёргать за правильные ниточки.

- И вы умеете дёргать? – утвердительно спросил я.

- Уже – умею, - гордо ответил ВВ. – Да, у меня ушло на это сорок пять лет. Но оно того стоило. Сейчас я стою на пороге такого переворота в науке, о котором вы ещё не слыхивали. Третья Промышленная революция покажется вам лёгкой разминкой, тучкой перед грозой – как Февральская перед Октябрьской. Если вы понимаете, о чём я.

- Понимаю, - вздохнул я. – Хотя лучше бы, наверное, не понимал.

- Не вздыхайте так. Перемены – это не всегда к худшему. В сезон ветров умный строит не стену, а ветряную мельницу. Я считаю вас достаточно умным человеком, Максим. Вы не потеряетесь в новом мире. Хотя вам будет тяжело.

- Спасибо. Я верю в масштабность ваших исследований, не сомневайтесь, - я снова вздохнул. – Хотя некоторые моменты меня смущают. Вы же проводите опыты на, пардон, собаках, - а им не покажешь табличку «жена тебе изменила». Даже если они поймут её смысл, то вряд ли сильно расстроятся. Где воздействующий фактор в этой среде? У них же совсем другая система стимулов. Что им за дело, грубо говоря, до слова «мутабор» и откуда они вообще о нём знают?

- Ручками, всё ручками, - вздохнул ВВ. – Сначала это была пересадка мозжечка, над которым поработали микрохирурги. Сейчас достаточно простого переливания обработанной крови. Или же, хм-м, физиологического контакта.

- Ах, контакта, - я задумчиво поскрёб рукой подбородок. – Тогда понятно.

Последние детали начинали складываться. Переливание крови – это вам не пастилка от кашля, его невзначай не пропишешь. И Патиракис, и Зибулия были всё-таки людьми взрослыми и мыслящими, и вряд ли согласились бы на такую серьёзную процедуру без веских на то оснований. Тем более – Готвальд, прожжённый медицинский волк. Ну а если контакты… Тут, как говорится, никто не застрахован.

- Вы о своих коллегах? – ВВ, похоже, расслышал моё бормотание. – О тех знакомых, которые… э-э… пострадали?

- Да, слегка пострадали. – Я поднялся из кресла и снова подошёл к окну. Собачья дискотека в вольерах постепенно затухала. Осталась только парочка малиново-зелёных такс да пудель, по стриженому боку которого всё так же неспешно текли фигурки из тетриса. Я обернулся.

- Вы же понимаете, я не могу не спросить, раз уж сюда пришёл. Зачем? Зачем? Какова цель? Что вам сделали эти три совершенно вам незнакомых человека, для какой надобности их так… располосовали?

- Да не сделали они мне ничего, - досадливо поморщился ВВ. – Я даже, как вы правильно сказали, с ними знаком не был. Произошла ошибка, Максим. Обычное глупое совпадение. Каждый из них по какому-то невероятному стечению обстоятельств привёл в действие триггер, который должен был лежать нетронутым двести лет. Ну, кто заставлял этого старого болвана складывать цифры вручную, чтобы получить именно ноябрь 2220-го? Или писатель этот – на чёрта лысого сдался ему тот ноябрь? Написал бы «декабрь», остался бы жив. Случайность… банальная прихоть судьбы. Вещь, от которой не застрахованы ни разведчики, ни политики, ни учёные. Только и всего.

- Только и всего? Хорошенькое дело. И что это за триггер?

- Вам будет неинтересно.

- Мне уже интересно. Уже три месяца как. И вряд ли в ближайшем будущем перестанет. Так что выкладывайте.

ВВ побарабанил пальцами по подлокотнику, не торопясь с ответом, взял щипчиками кусочек сахару из серебряной сахарницы. Повертел его перед глазами, бросил обратно.

– Что ж… Это была моя персональная ветвь исследований, Максим. Никому не подотчётная, никому не подконтрольная. Кому придёт в голову проверять деятельность директора института? Когда я уставал от повседневных дел, я приходил в небольшую лабораторию позади кабинета и там отдавался моему маленькому хобби. Кажется, у нынешней молодёжи принято называть такие вещи pet-project.

- Ближе к сути, - мрачно сказал я.

- Мы уже рядом. Произнесение вслух триггера «ноябрь две тысячи двести двадцатого года», равно как и его пассивное прочтение или даже – как это сказать в нужной форме – услышивание? - активирует sap-синдром у всех организмов вида гомо сапиенс. Исключением будут носители гена SLC24A5 на коротком плече пятнадцатой хромосомы. То есть светлокожие светловолосые индивиды европеоидного типа.

- А… а зачем? – ошарашено спросил я.

- Да мало ли зачем, - устало вздохнул ВВ. – Мне так захотелось, и так будет.

Прошёл час. А может быть, год. Нет, всё-таки скорее час. Я сидел всё в том же кресле профессорского кабинета и думал. Профессор мне не мешал. Он тихо звякал ложечками где-то на периферии внимания, не покидая меня, но и не приближаясь.

Странное у меня было чувство.

Звук настенных часов стал мягче. Ветер, поднявшийся было перед закатом, снова стих, и заоконные платаны перестали подбрасывать в воздух горсти пожухлой листвы. Свет кабинетного торшера как-то притух и спрятался между веток пыльного фикуса. Реальность будто на шаг отступила от меня, давая понять, что теперь я наедине со своими мыслями.

Наверное, с точки зрения профессора эти мысли были посвящены вещам важным и глобальным. Я должен был бы потрясённо воображать масштабы последствий, ждущих планету через двести лет. Пытаться охватить взглядом всю цепочку костяшек домино, от самых мельчайших, размером с пару витков ДНК, цепляющихся сейчас друг за друга где-то в непредставимых глубинах человеческого организма, до огромных, гигантских, которым предстоит упасть через многие годы – и которые погребут под собой города, континенты, страны… Волна смертей, которую вызовет загадочный sap-синдром – скольких она коснётся? Десять миллиардов человек? Двенадцать? Пятнадцать? Вряд ли меньше. Ещё я, наверное, должен был бы пытаться понять, что побудило ВВ к разработке своего детища. У всего на свете есть причина. Спросить о ней впрямую или попытаться выяснить намёками? Профессор, конечно, не ответит сразу, но вряд ли его хватит надолго. И мне будут предъявлены обоснования широкого диапазона убедительности, от сложных философско-апокалиптических теорий до банального «мы с вьетнамцем однажды в лифте подрались, он забыл, а я нет». И я обязательно должен буду отговаривать ВВ от его планов, и мне будут предъявлены неотразимые в свою пользу аргументы, которые, уж конечно, давно заготовлены, а на мои трепыхательные возражения – ещё более неотразимые контраргументы… Этот разговор, совершись он, должен был бы стать, наверное, самым важным разговором в этом уголке Вселенной – по крайней мере, за последние несколько миллиардов лет.

Но я думал не о Вселенной. Я думал о Ромке.

О том, что вчера она плохо спала. Чёртов наркоторговец Аркадий Романович не удовлетворился фемтоскопом, как обещал, и теперь в Ромкиной клетушке сутками напролёт полыхает экран ноубука, и окошко видеоконференции изрыгает чудовищные биологические термины. Ромка не может бросить свою лабораторию на произвол судьбы и теперь почти всё время проводит на связи, консультируя, корректируя и просто переживая. За последние дни она осунулась и похудела. Правда, в глазах плещется прежний живой огонь, это значит, что дела в лаборатории идут хорошо.

Ещё я думал о том, что всё это зря. Напрасно Ромка помогает лаборатории, напрасно сама лаборатория ищет формулу универсального обезбаливающего. Или что там ещё она ищет… Всё это без толку. Кому нужно лекарство без пациентов? Где смысл всей кипучей человеческой деятельности, если предположить, что через двести лет пользоваться её плодами будет попросту некому? Ах да, кроме горстки избранных… Что сказала бы Ромка, узнав об этом? О том, что какой-то старый хрен отнял смысл жизни у неё, у её будущих детей, у внуков? У правнуков, правда, не отнял: правнуков попросту не будет. До них докатится зловещая волна sap-синдрома, и… и всё. Интересно, скольких это коснётся? Обо всём этом я думал тоже.

А ещё о том, что будет, если я сейчас резко распрямлюсь – настолько резко, насколько смогу, - и в броске переломаю уважаемому профессору шею. Безо всех этих предварительных ласк, типа «а сейчас я и мои сорок слонов споют финальную песню». Просто и быстро. Будет, правда, не очень удобно, слегка мешает угол аквариума, но ничего. Я не ужик, меня стеклом не остановишь. Пускай тут висят хоть пятьдесят видеокамер, а за дверью два батальона до зубов вооружённой охраны – времени у меня хватит. На это - хватит. Вопрос только в том, есть ли в этом смысл. Вирус уже запущен. Если этот свихнувшийся вурдалак не врёт – а он, похоже, не врёт – процесс уже никак не остановить. Разве что есть какая-нибудь волшебная кнопка, нейтрализующая заражение. Во всех фильмах про безумных учёных она есть, и на самом видном месте. Но на это особо рассчитывать не приходится. Вирус есть вирус, это не бульдозер и не ракета, штепсель не выдернешь, батарейку не вынешь. Значит, перелом шеи – решение эффектное, но неэффективное.

Оставалась, правда, небольшая надежда, что профессор попросту врёт. Блефует, так сказать. Но зачем ему это? Кроме того, увидел я тут уже достаточно, чтобы понять: блефом тут и не пахнет. Одуванчику действительно удалось склепать биологическую супербомбу. И часики в ней уже тикают. Осталось каких-то двести лет…

Ну и последний, самый простой вариант. Сейчас я упаду с кровати и проснусь.

Это было бы проще всего. Универсальное решение всех проблем. Больно удариться головой о ножку стула, проснуться… а потом засмеяться, обнять Ромку и пойти с ней куда-нибудь в кино. А это всё забудется, как страшный сон.

- Страшный сон, - повторил я вполголоса и потихоньку ущипнул себя за руку. Нет, не забудется. К огромному сожалению, это не сон.

Ромка… Эх, Ромка, где же ты сейчас.

Профессор всё так же задумчиво смотрел в окно, казалось, совсем не замечая моего присутствия.

- Что это там у вас за склад красоток был? – спросил я исподлобья. – Для пущей эффектности?

- Какой эффектности? Обычный рабочий материал, -удивился ВВ. – Переливание крови, я же вам рассказывал.

- Зачем тогда такие трудности? С рабочим-то материалом? Похищения, риск, вся эта голливудщина… Набрали бы каких-нибудь бомжей у вокзала. Они за поллитра вам печень дадут вырезать, не то, что какое-то паршивое переливание крови. И всё это при полном непротивлении сторон.

- А смысл, простите? Эритроцитная кодификация -удовольствие чудовищно дорогое. Я в него закачаю, в буквальном смысле слова, полмиллиона долларов, а он завтра откинет копыта где-нибудь под забором от лишнего флакона боярышника. Без малейшего вклада в генофонд. Нет, Максим. Каждая капля кодифицированной сыворотки – вещь штучная, как истребитель. Я не могу доверить её кому попало. Я всё-таки не султан Брунея. Кандидаты – вернее, кандидатки – отбирались с максимальным вероятным числом распространений.

- Я вам сейчас нос сломаю, - сказал я хмуро.

- Простите. Если вы немного подумаете, то поймёте, что это был комплимент. У меня в мыслях не было задеть вашу драгоценную Ромкранатинг… в общем, вы поняли. Преклоняюсь перед её бесконечной красотой и бесконечным терпением.

- Преклоняетесь? – от ненависти я прищурился. – Вот прямо как рыцари в средневековых романах? Мысленно снимаете шляпу, встаёте на колено и прикладываетесь к ручке? И при этом – похищаете, содержите в грязном сарае, заражаете какой-то дрянью? Странное преклонение.

- Ничего личного, просто бизнес, - ВВ спокойно выдержал мой взгляд. – Можете передать ей мои извинения. Условия, в которых проходила кодификация, стали для меня, м-м-м, некоторым сюрпризом. Я узнал о этом только во время зачистки лаборатории на Краснозаводской. Но… Не могу сказать, положа руку на сердце, что если бы я узнал об этом раньше, условия были бы кардинально другими. Результат прежде всего, знаете ли. Остальное – по мере остатков времени и желания.

- Ах, «остальное», – я встал, уже не в силах сдерживаться. – Как остановить распространение вируса?

- Никак, - профессор невозмутимо остался сидеть. – Во-первых, это не вирус, а группа изменённых клеток памяти. Их нельзя «остановить», они теперь такая же ваша часть, как рука или нога. А во-вторых, слишком поздно. Пятьдесят две дозы сыворотки нашли своих хозяев, из них сорок девять успешно. Сейчас, я думаю, число носителей sap-синдрома надёжно перевалило за тысячу. Да, Максим Борисович, вот в такое легкомысленное время мы живём… Вы, конечно, можете попытаться найти всю тысячу и навсегда запретить ей общение с противоположным полом. И с непротивоположным тоже. И кровь сдавать. Хотя, по-моему, проще и надёжнее их будет сразу пристрелить. В таком случае – да, вас может ждать успех. Но мне лично эта картина представляется крайне маловероятной. Смиритесь, Максим. Джинн выпущен из бутылки.

Да, похоже, что это всё.

- Сорок девять успешных? То есть на вас где-то числится ещё три трупа?

- Господи, Максим, откуда такие слова? Что за манера сразу видеть всё в самых мрачных красках? Банальная биологическая несовместимость. Три дозы потрачены впустую. Печально, но переносимо. А вы сразу – «трупы»…

- Потратил бы я на вас три дозы… хорошего пластиката, -признался я мечтательно. – В память о Готвальде. Да и об остальных тоже.

- Валяйте, тратьте, - махнул рукой ВВ. – У вас ничего не получится. Ни в организационном плане, напоминаю, ни в юридическом. Где вы, для начала, возьмёте пластикат? Купите на рынке? Найдёте в интернете по объявлению? Дальше. Что, вот так прямо возьмёте и взорвёте старого больного человека? А рука не дрогнет? А моральное обоснование сможете привести такого поступка, чтобы до старости не мучили мальчики кровавые в глазах? А правовое? Вы – бледная немощь, Максим. Лично вы и весь ваш отдел. Вы можете удачно решать кроссвордики, задачки всякие для ума, но там, где делаются настоящие дела – вы пока что никуда не годитесь.

…Шансов на остановку вируса – ноль. Но ведь можно и удовольствие себе доставить под конец?

Я пошарил рукой по столу сзади себя.

Это, кажется, пресс-папье. А вот это – бронзовая фигурка страуса, в хвосте у неё понаделаны отверстия для карандашей. Штука увесистая и угловатая, как раз то, что нужно. Я положил руку на оголовье страуса, ощутил пальцами прохладную полированную поверхность. Чёрт, а ведь профессор прав. Я не смогу. Не смогу заставить себя отдать пальцам нужный приказ. Несколько десятых долей секунды… пока полированная гладь не войдёт в соприкосновение с нежной костью виска, не вомнёт её собой и не продвинется дальше. В горячую мыслящую плоть, в миллионы ежесекундных вспышек и озарений. Какие-то доли секунды. Но они непреодолимы для меня, как световые годы. Я не смогу. Возможно, смог бы, если бы знал, что это не бесцельно.

Но это, увы, бесцельно абсолютно. Цель – это всегда о будущем. А месть – это всегда о прошлом.

Или нет?

Или месть – тоже цель?

Я пробежал пальцами по шее страуса, нервно и решительно, как флейтист перед первыми аккордами симфонии. Маэстро, урежьте марш…

Где-то послышался смех, прогрохотали дробные шаги. Дверь кабинета распахнулась. Командный девичий голос произнёс:

- Дед, ты опять до ночи засиделся?! Ох, выкину я твои пробирки!

- Катенька! – обрадовался ВВ. – Уже заканчиваем, цветочек мой, не сердись. А знаешь, что? Свари нам с Максимом Борисовичем на дорожку по кофейку. Ты же у нас мастерица, а «Гроссланд» - он женские руки любит.

- Ладно уж. – Шаги застучали в угол, и тотчас же там загрохотало, зазвенело. – Ой, ну дед! У тебя тут такой бардак!

- Извини, цветочек. Завтра уберусь, обещаю.

- Да уж, конечно. Годами не убираешься, а завтра вдруг раз – и уберёшься. Вот дождёшься, сама займусь как-нибудь. – В глубине кабинета снова загрохотало, сердито зажужжала кофеварка, потом – снова лязг и грохот, уже более мелодичный. – Вот, держите.

Я по-прежнему стоял, опираясь на край стола и не сводя глаз с профессора. Нежная рука с легкомысленным браслетиком поставила передо мной идеально заваренную чашку кофе. Аромат, казалось, мог растопить айсберг средних размеров.

Я взял чашку и обернулся, пытаясь изобразить приличествующую случаю улыбку.

- Спасибо…

Передо мной стояла девушка среднего роста. В свободных брюках цвета хаки, куртке с капюшоном и целой копной причудливых «дредов» на голове.

Я стоял и смотрел на неё.

Катенька?

Очень долго стоял и просто смотрел.

Замерев.

Какая чудная плавность движений…

Катенька?

Наверное, на моём лице было написано чересчур много. Рука Катеньки быстрым, точным – и ах, каким всё-таки грациозным! – движением скользнула в карман. В ней неуловимо образовался маленький чёрный пистолет очень неприятного вида. Дуло взглянуло прямо на меня.

- Катенька! Уже не надо! – успел крикнуть «дед».

«Что значит – УЖЕ не надо?» - успел удивиться я.

И из дула пистолета вылетели пять яростно жужжащих, горячих и сверкающих пчёл и поселились во мне.

- Банзай! - почему-то крикнул я. А может, и не крикнул. Мир начал заваливаться назад, и пол, вихляя и покачиваясь, ринулся мне навстречу. Ни дальнейшего удара, ни звона всё-таки разбитого аквариума, ни чего-то другого я не почувствовал – всё заслонил безумный, неостановимый, всё убыстряющийся танец пчёл.

Глава 25

- А дальше? – с ужасом спросила Алька.

- А дальше – всё, - пожал плечами я. – Синий пакет, чёрный тоннель, яркий свет впереди. Не было бы никакого «дальше», если бы вы не нашли меня и не притарабанили в спешном порядке сюда. За что я вам, кроме всяких шуток, безумно благодарен.

Некоторое время все молчали.

Первым подал голос, конечно же, Гоша:

- И что теперь? – Пух на заднем плане картинно закатил глаза. - Я понимаю, вопрос ужасно оригинальный. Но надо же придумать, что со всем… этим… делать.

Снова тишина.

- Нужно искать эту тысячу, - наконец сказала Ксюня.

- Ого, - удивился Мошкин. – Это силами сорока-то человек?

- Ничего. Мы организованные, мы справимся.

- К тому времени, как мы справимся, эта тысяча превратится в две. А там и в четыре.

- Тогда нужно привлекать ещё кого-то. Рассказать всё Кирюткину, в конце концов.

- Чашу терпения Кирюткина я бы лично не переполнял, -покачал головой Пух. – Она уже и так по самые края. Ты с ума сошла? Что мы ему расскажем? Что Лосев имел беседу с безумным маньяком-профессором, приговорившим, по его словам, половину человечества к мучительной гибели? И теперь нужно бегать по всей стране, срочно искать и изолировать от общества тысячу человек? Да он нас знаете, куда пошлёт?

- Мы его убедим, - упорствовала Ксюня.

- Ой, - скривился Пух. – Кирюткин может потакать нам в каких-то мелких, не слишком принципиальных вопросах. Иногда. Но здесь… Ты представляешь, что будет, когда хоть краешек этой информации мы попытаемся донести до официальных лиц?

- Да и не в этом даже дело, - сказал я. – Ну, разворотим мы это осиное гнездо. Подымем всех на уши. Заставим искать эту тысячу. Допустим, даже найдём. А дальше что? Вот сидишь ты, такой отутюженный и напомаженный, в ресторане, на романтическом свидании. С Алькой, например.

- А чо сразу с Алькой-то? – возмутилась она.

- Да ладно, все уже знают, - заявил голос из задних рядов. – Совет да морковь. Дальше-то что?

- Ну вот… Сидишь, значит. И тут на третьем бокале вина в зал врывается взъерошенный субъект, с криком «наконец-то мы его нашли» бросается к тебе и начинает убеждать отказаться от некоторых будущих аспектов сегодняшнего свидания, а равно от подобных аспектов всех остальных свиданий в твоей дальнейшей жизни. Из-за своих личных опасений за судьбу человечества. Даже не всего человечества, а некоей его части в далёком временном тумане. Твоя реакция?

- Я его нафиг выкину в окно, - честно признался Пух.

- Вот! И это будет стандартный финал всех ваших поисков, я вам предрекаю. Нечего и пытаться приступать к делу с этой стороны. Найти-то мы их всех можем хоть сегодня, но толку от этого не будет ни на грамм.

- Согласен, - мрачно сказал Гоша.

- Тогда – наши действия?

И снова долгая, мучительная тишина.

- Может быть… - начала, запинаясь, Ксюня. – Если мы представим, что всё стопроцентно так и есть… И речь идёт действительно о будущем человечества… То есть о миллиардах и даже десятках миллиардов жизней. То, может быть, нам действительно… имеет смысл… ну… обезвредить этих людей?

- Браво, Ксюня, - изумлённо сказал я. – ВВ бы тобой гордился. И как ты себе это представляешь? Теоретически, я имею в виду?

- Мы могли бы давать им выбор, - краснея, продолжала Ксюня.

- Отрубить, - развеселился Пух.

- И зашить, - добавила Алька.

- Нет, зачем… Поселить их, к примеру, в закрытой резервации. Чтобы они могли общаться только друг с другом. Не заражать других, понимаете? Там у них могло бы быть всё, что нужно для приличной жизни…

- Кроме смысла, - вставил я.

- А если кто-то из них откажется… Тогда… Это же для блага всей цивилизации, понимаете?!

- Понимаем, - серьёзно сказал я. – «Тогда» - что?

- Тогда… Ну… Убивают же по приговору суда преступников.

- Преступников, - подчеркнул я. – И по приговору суда.

- А чем они лучше? Из-за них погибнут миллионы людей! Миллиарды!

- Не из-за них, а посредством них, - буркнул Пух. – Сами они ни в чём не виноваты.

- Какая разница? Смерть одного – жизнь целой планеты! Нельзя же этого не понимать! Я бы… я бы, например, так и сделала! Я бы дала себя убить! Ради всех! А вы… вы – не понимаете! – Ксюня вскочила, брызнула слезами и кинулась к выходу из палаты, где была поймана Пухом.

- Нельзя так себя накручивать, - гудел Пух, сграбастывая Ксюню в объятия и извлекая свой носовой платок. Ксюня рыдала. – Мы верим, что ты отдала бы себя без остатка за дело, которое считаешь правильным. Ты имеешь на это полное право, как и каждый из нас. Но когда нужно жертвовать не только собой… тут математика не годится, понимаешь?

- Годится, - упрямо рыдала Ксюня сквозь платок в Пухово плечо.

- Вот тебе и плюшевое гестапо, - сказал кто-то с удивлением.

- Ксюня, - сказал я, встав с каталки, кое-как подковыляв ближе и гладя её по спине. – Там, в этой резервации… будут такие же люди, как и мы. Их нельзя просто обшить досками по периметру и забыть. У них будут дети. У детей – внуки. Такие же, как и они. Проблема не рассосётся сама собой. На земле будут существовать две ветви человечества, только одна – за колючей проволокой. Уберменши и унтерменши. Мы такое уже проходили. Ничем хорошим это не кончилось.

Ксюня не ответила. Но по напряжённым подрагиваниям спины я понял, что она всё-таки со мной не согласна.

- Ладно, граждане, - тихо сказал Пух. – Хватит на сегодня. Расходимся по домам, поздно уже. Но завтра в семь ноль-ноль чтобы все как штык на этом же месте. Нет, даже в шесть ноль-ноль. Нам кровь из носу нужно придумать, что делать дальше. ВВ прав – принимать решения нужно очень быстро. Время не остановишь и не купишь. Этого Бэтмена тоже забираем с собой. Вместе с каталкой и вешалкой.

- Это стойка для капельницы, - уточнил я.

- Мне пофиг. Моё пальто висит? Значит, вешалка. Нечего тебе тут оставаться, охрану здесь мы тебе обеспечить не сможем. А в Оптике всяко спокойнее. Мы там в одной комнатушке проём слегка расширили… Внизу дежурные, у Альки в сумочке, если что, восьмиствольная базука. – Алька возмущённо пихнула его кулаком в бок. – Вопросы есть? Вопросов нет. Шесть ноль-ноль, не опаздывать.

«Расширили проём» Геныч и Сева, оказывается, в комнате, соседней с той, где пару недель назад поселилась Ромка. Тактичные какие. Ну, как «расширили»… Попросту говоря, выломали дверь и полметра стены. Лёжа в темноте, я видел сквозь рваный пролом секундные сполохи в коридоре – по стенам проносились косые полосы от фар загулявших мотоциклистов. Не спалось. Я думал, что после всех дневных тревог вырублюсь мгновенно, но сна не было ни в одном глазу. Мысли в голове теснились, но всё какие-то вялые, сбивчивые и тревожные. Их даже обдумывать не хотелось. Так они и бродили там сами по себе. Потом раздался шорох, и на край каталки приземлилась лёгкая тень.

- Чего не спишь? – Ромка чмокнула меня в щёку.

- Думаю. – Я поёрзал, высвобождая руку из-под простыни. – Как там твой бакпосев?

Ромка засмеялась. Она ужасно негодовала, когда я называл её «высокоразвитую культуру бактерий» бакпосевом.

- Нормально, булькает. – Она взъерошила мне волосы. – Ну что, Арчи Гудвин, допрыгался?

- Вы сегодня как сговорились, - проворчал я. – Пинкертон, Бэтмен, теперь этот вот… не знаю даже, кто. Я простой Иван-дурак, понятно? Пошёл туда, не знаю куда… ищи теперь того, не знаю кого.

- Какой ты Иван-дурак? Ты тогда уж Емеля. Лежишь тут себе на печи.

- Ага, Емеля, - капризно сказал я. – У Емели печь хотя бы ездила. А меня тут припарковали эти… двое из ларца. С этой бандуры даже встать самостоятельно тяжело. А очень надо бы. – Я многозначительно скосил глаза на дверь.

- Ах ты бедненький. Давай помогу. – Я привстал, Ромка помогла мне спустить ноги с постели. Обняла за талию, взяла свободной рукой стойку с капельницей. – Вот так. Поехали.

Такой композицией мы доковыляли до конца коридора, я нырнул за дверцу с нарисованным купидоном и остановил её порыв зайти вместе со мной:

- Я ещё не настолько безнадёжен.

Слава богу, длины капельницы хватило. Подумав, я переполз в соседнюю кабину, открыл на максимум воду в душе. Кое-как смыл всю вчерашнюю пыль и копоть. Ромка терпеливо ждала. Сил немного прибавилось, но лишь настолько, чтобы самостоятельно доковылять обратно. На кровать я практически упал. Странно, что днём я скакал таким живчиком. Вот что значит – эмоции.

Я вытянулся во всю длину, стёр со лба капли пота. Сбоку зашуршала простынёй Ромка:

- Давай, двигайся.

- Кровать американская, - предупредил я. – Начинена хитрыми кнопочками и датчиками. Всё, что на ней происходит, пишется и передаётся… не знаю, куда, но скорее всего, в ЦРУ.

- Пусть передаётся. – Ромка выключила свет.

И все мысли, страхи, сомнения сегодняшнего дня провалились в тартарары.

После того, как Ромка закрыла глаза, ей хватило полуминуты, чтобы обмякнуть и затихнуть. А мне по-прежнему не спалось. И теперь я знал, почему.

Отражая лунные лучи, мягко светился контур Ромкиной руки у меня на груди. А на внутренней её стороне прекрасно был виден сейчас небольшой шрамик. Так, даже не шрамик – просто точка.

След от катетера.

Я чуть шевельнулся. Шрамик заблестел отчётливее.

Наверное, пятна бубонной чумы я бы сейчас видел с большей радостью. Бубонную чуму у нас хотя бы иногда можно вылечить.

Это вылечить нельзя.

Где-то глубоко в Ромке сидит зараза, подсаженная козлобородым профессором Галошиным и его помощничками. Зараза, несущая смерть миллионам людей, но прежде всего -самой Ромке. Если кто-то неосторожно произнесёт рядом с ней фразу-триггер – Ромки не станет.

Есть, правда, хорошая новость. Фраза-триггер встречается очень редко. Можно прожить целую счастливую жизнь, так ни разу на неё и не напоровшись.

Есть и другая новость, не такая хорошая. Существует человек, рядом с которым шанс услышать фразу-триггер увеличивается многократно. Этот человек – я.

Я прошёл весь путь расследований по Патиракису и Зибулии. Я лично, пусть и невольно, отправил на тот свет неплохого человека Евгения Готвальда. Готвальда моя совесть с трудом, но переживёт (прости, Карлович). Ромку – нет.

Вся моя жизнь нынешняя крутится вокруг этой фразы и вокруг дела профессора Галошина. Что ж, это можно изменить.

Вся моя жизнь будущая будет похожа на паранойю. Мне предстоит рвать на клочки календари и гороскопы – всюду, где я их увижу. Прерывать собеседников при слове «ноябрь» - даже если они имели в виду прошлогодний. Что ж, к этому можно притерпеться.

А ещё мне нужно будет научиться жить в ожидании. Ожидании, что в любой момент у тебя могут выбить из-под ног табуретку. Несмотря на все твои предосторожности. Просто потому, что так совпало. Вероятности накапливаются. Отличная от нуля вероятность может быть просто песчинкой. Но вместе песчинки ломают верблюжью спину.

Готов ли я?

Интересный мысленный эксперимент. Вы получаете чемодан долларов, виллу в Ницце и таблетку от всех болезней. Но вместе с ними в комплекте идёт вот этот маленький неприятный человечек. Он будет неотлучно сопровождать вас повсюду, где бы вы ни были, и как только вы повстречаете прохожего в зелёной папахе, розовых лосинах и с рыжей бородой - человечек пустит вашей любимой пулю в затылок.

Соглашаетесь?

Да конечно, с радостью, говорите вы. Число рыжебородых обладателей зелёных папах, встреченных вами за всю жизнь, твёрдо равняется нулю. А уж в розовых лосинах… И вы подписываете контракт, радуясь, что есть ещё на свете богатые чудаковатые идиоты.

Через месяц ваша жизнь превращается в ад.

Маленький человечек следует за вами по пятам. Вы ненавидите его с каждой минутой всё острее – его дыхание, ужимки, манеру закидывать ноги на стол и шумно сморкаться по ночам. Вам хочется, чтобы его не было. Но это невозможно, в том-то вся и штука. Он с вами навсегда.

В сущности, он ни в чём не виноват. Он разводит руками, встречаясь с вами взглядом, скалит в улыбке золотые зубы – прости, амиго, работа такая. Но ты не переживай, без розовых лосин ни-ни, сам понимаешь. И проходит ещё какое-то время, когда ты осознаёшь: тебе не нужны эти миллионы, эта Ницца, это конское здоровье. Тебе нужно, чтобы его не было. Но поздно.

И это ещё не самое страшное. Самое страшное – в другом. На любимую теперь смотреть будет хотеться всё реже. А когда ты всё-таки будешь поднимать глаза – вместо улыбки ты будешь видеть огромный знак прицела. Всё более грозный, всё более чёрный, заслоняющий всё остальное.

Ещё через год или через пять ты попытаешься отобрать у человечка пистолет и сам нажмёшь на спуск. Не знаю, кто будет мишенью. Мир к тому времени будет состоять из рыжебородых в папахах и лосинах – не исключено, что сначала ты попытаешься расквитаться с ними.

Не хочу так жить. В мире много хорошего – но ничего из этого «много» не стоит вечного страха.

Конечно, остаётся ещё другой выход. Вместо вечного страха – вечный позор. Бежать. Выдернуть трубку с физраствором, встать с кровати, доковылять до выхода. Махнуть рукой, останавливая попутку – и исчезнуть. Навсегда.

Через какое-то время, пройдя все положенные стадии – или, честнее будет сказать, круги – Ромка успокоится. Почти успокоится. Скорее всего, найдёт себе кого-нибудь – кого-то, не истерзанного изнутри вечным ожиданием беды. И, может быть, даже будет счастлива.

Что ж, можно разбудить её… и узнать её отношение к подобному плану. Думаю, что ответ я знаю и так. Хотелось бы в это верить. Это лестно. Но это означает, что выхода нет.

Я вздохнул. Ромка слабо пошевелилась.

Я крепко обнял её. Прощание должно быть коротким. Прав был ВВ – я не умею принимать критические решения. Но когда-то этому нужно научиться.

Взрыв от Готвальда был дай боже. Тому, кто рядом, должно хватить с запасом. Интересно, я что-нибудь успею почувствовать?

Пора. Труби, трубач.

Я ещё раз глубоко вздохнул, будто хотел разом ощутить все запахи мира. Тронул Ромку за плечо – она вздрогнула и открыла глаза. И медленно, твёрдо и с расстановкой произнёс:

- Я. Не. Хочу. Увидеть. Ноябрь. Две. Тысячи. Двести. Двадцатого. Года.

Сердце бухнуло так, что казалось, оно даже не в горле, а стучит где-то непосредственно в мозгу. Удар. Второй. Третий. Звенящая, невыносимая тишина.

Ромка пошевелилась и сонно сказала:

- Не хочешь видеть – ну и пожалуйста. Ты и доживёшь-то вряд ли. Чего так орать? Я сплю, между прочим.

Я повернул голову, втиснув лицо в подушку и зажав её зубами. Надеюсь, к кровати всё-таки не подключены хитрые американские датчики. И об этих слезах никто, никто, никто никогда не узнает.

Я так и не заснул до самого утра.

Я лежал, глядя в потолок, с мокрым счастливым лицом. Прежних обрывочных мыслей не было и в помине. Мысль была одна – простая, короткая, ясная, огромная, как взошедшая луна. Она поглощала всё остальное, и свет её доносился до самых дальних закутков моего естества.

Как это всё-таки много, как неизмеримо много – три шанса из пятидесяти двух.

- Ты всё-таки потом всё ей рассказал? – спросил Пух.

- Утром, - признался я. – Когда она проснулась. Ужасно хотелось, конечно, растормошить её сразу же. Но был большой риск умереть от, как у них там говорят на профессиональном жаргоне, политравм.

- Ещё бы, - возмутилась Ромка. – Я четвёртые сутки на прямой линии с лабораторией! У нас контрольное вскрытие автоклавов, я ни минуты не могу пропустить! Таращусь без перерыва в экран, всё это время не то что не сплю – даже чаю не могу выпить. Еле смогла на два часа отключиться, пока тебя из больницы перевозили: пригрозила, что уволюсь. От экрана к кровати еле доползла, спать хотелось больше, чем жить. Отрубаюсь… И тут тебя хватают и кричат в ухо про ноябрь какого-то года! Да я любого, кто ещё хоть два слова сказал бы, там же на катетере бы повесила! – Ромка грозно смотрит на меня, но при этом нежно улыбается. Я тоже улыбаюсь. Я же знаю, что она не такая. И ночью всё было совсем по-другому. Но при этом почему-то стараюсь подвинуться в сторонку вместе с кроватью.

- Ясно. – Пух потёр плохо выбритый подбородок, душераздирающе зевнул. – Как я тебя, Ром, понимаю… Ладно, раз все остались живы, тогда поехали.

Вместе они берутся за кровать, выкатывают меня в коридор, и мы торжественно, как флагманский линкор Её Величества, вплываем в большой зал.

Все уже в сборе. Сидят по своим местам нахохлившись, растрёпанные, сонные… Прямо синички с глазами лемуров. Закрывать глаза нельзя – сразу расслабишься и брякнешься с ветки. Мне становится смешно.

- Все на месте? Кого не хватает? – спросил Гоша, салютуя нам рукой с бутербродом.

- Всех хватает! – крикнул Сева, врываясь в дверь и поворачивая за собой ключ. Шесть ноль-ноль. Теперь действительно все в сборе.

- Предлагаю начать обсуждение. – Пух едва подавляет очередной зевок. – На повестке дня у нас сегодня только один вопрос – спасение человечества…ва… а…а-а!!! – он всё-таки зевает, как бегемот, во всю пасть, и заключает: - Всю жизнь мечтал произнести эту фразу!

- Наконец мечта сбылась, - хмыкнул я. – Осталось обсудить мелкие незначительные подробности.

- Да, с подробностями пока неувязка. У кого-нибудь за ночь появились идеи?

- Предлагаю взять штурмом это гнездовище на Путиловской, - решительно рубанул воздух Гоша. – Прийти к этому одуванчику и взять его за бубенчики. Пусть выдаёт нам антисыворотку, или как там эта хрень правильно называется. В жизни не поверю, что он не припас чего-нибудь в этом роде.

- А если не припас? – прищурился Пух.

- Тогда пусть изготавливает! Что мы, спешим куда-то? Двести лет впереди!

- Я не думаю, что он даст нам какую-то антисыворотку, -покачала головой Ксюня, - даже если она у него есть.

- Значит, нужно заставить!

- Для начала, нам даже попасть туда против его воли будет затруднительно, не то, что заставить. – Ксюня спокойно достала откуда-то большие листы бумаги, расстелила их на столе. Как-то она сегодня нетороплива и собрана. Непривычно даже. – Вот снимки территории с дронов. Стационарный пост охраны у ворот. Ещё один – у самого корпуса. Камеры. Высокий мощный забор. Поверх него – провода, возможно, сигнализация, а возможно - высоковольтное заграждение. Отдельно прокопанная линия связи - пока не понятно, с кем, линия выходит за пределы снимка. Я пыталась выявить следы траншеи, снимая в разных режимах под разными углами. Активность дронов была замечена, сразу же из соседнего здания поднялись дроны-перехватчики. Большие, мощные, с пневматическими сетками. Я успела смотаться, но больше снимков не будет. – Ксюня выжидающе взглянула на меня.

- Когда ты успела? – только и спросил я.

Вместо ответа Пух кладёт мне на одеяло один из листов. В углу камера пропечатала координаты и время съёмки. Я молча смотрю на цифры «GMT [+3] 03:31».

- Ты вообще не спала, что ли? – спросил изумлённо Сева.

- Нет, - холодно ответила Ксюня. – Не до сна.

Надо же. Не один я не смог сомкнуть глаз сегодня. Но у Ксюниного бодрствования была совсем другая причина.

- Что предлагаешь делать? – Гоша автоматически подстраивается под Ксюнину деловитость.

- Я считаю, что внутрь соваться нечего. Нужно сосредоточить силы на поиске тех, кто успел стать носителем sap-синдрома. Вот здесь, - Ксюня достаёт из-под листов папочку, - примерный план мероприятий. Список задействованных ведомств, таймлайн, смета. Условия очень жёсткие, но если не медлить, шансы на успех есть.

Ксюня кладёт папочку поверх листов. Папочка не сказать, чтобы толстая, но и не тонкая. Мы молча смотрим на неё. Каждый, кажется, со своими мыслями.

Молчание длится.

- О’кей, принял к сведению, - наконец кисло пробормотал Пух. Оглядел остальных. – Никто ещё не хочет ничего предложить?

- Я хочу предложить, - неожиданно сказала Алька.

Все удивлённо повернулись к ней. Кто-кто, но Алька сроду не была замечена в любви ко всякого рода спецоперациям. Сейчас она сидела, косясь одним глазом на планшет перед собой.

- Я хочу предложить посмотреть новости, - сказала она. Под озадаченными взглядами трёх десятков человек ткнула пультом в настенный экран, парой касаний вывела на него картинку с планшета.

- Новости? – уточнил Пух. – Что, прямо сейчас?

- Новости, - твёрдо сказала Алька. – Именно сейчас.

И сделала погромче.

- …Главное событие прошедшей ночи, - затараторил голос из динамиков. – Чудовищный пожар в Варсонофьевском переулке. Пожару, по свидетельству очевидцев, предшествовал сильный взрыв. Из документов, предоставленных нам мэрией, следует, что в строениях под номерами пять и семь, бывшими эпицентром взрыва, располагались администрация и производственные мощности крупного исследовательского центра. Работы, выполняемые центром, были связаны с заказами из химической и биотехнологической отраслей. Возможно, именно этим объясняется чрезвычайная стойкость пламени, а также его исключительно высокая температура. – Возбуждённого диктора сменили прыгающие кадры, снятые случайным очевидцем на низкобюджетный телефон. Даже по этим кадрам сразу стало ясно, что центру пришли решительные, одномоментные и бесповоротные кранты.

- На месте взрыва образовалась воронка глубиной до пятнадцати метров, - вещал дальше диктор какой-то даже радостной скороговоркой. – Идёт эвакуация близлежащих зданий – пожарные всерьёз опасаются трещин в стенах и фундаментах. Многие конструкции крыш опасно повреждены…

Пух взял у Альки пульт, выключил экран. И произнёс только два слова:

- Все туда.

Оптика взорвалась шумом сдвигаемых стульев. Все хлопали ящиками, хватали с вешалок одежду. Я успел с гордостью подумать, что в сборище балбесов, какими мы были полгода назад, кажется, произошли небольшие изменения. Никто не суетился, не вопил, не задавал лишних вопросов. Каждый знал своё место и свой план действий. У дверей образовался небольшой затор. В этом водовороте обо мне все как-то забыли.

- Эй! – воззвал я. – А как же маломобильные группы населения?! Старики, дети и раненые?

Сначала на мой вопль отчаяния никто не отзывался. Потом из водоворота выпал всклокоченный Пух с баллоном для газового резака на плече.

- Там от тебя толку не будет, - отрубил он. С этим я даже не пытался спорить. – Остаёшься здесь. Будешь нас координировать, если что. Кому-то подмогу, кому-то эвакуацию, кому-то «скорую помощь». Включи и записывай все новостные каналы. Где-то могут проскочить кадры, которые потом из официальных лент пропадают. Оставляем тебе Ромку, она поможет, если нужно. – И Пух выбежал из большого зала, чтобы тут же застрять в заполненной людьми прихожей. – Эй! Кто взял мою шапку?!

- Мы что, остаёмся одни? – Ромка повернулась ко мне.

- И без глупостей! – донеслось оттуда.

Ромка скорчила в сторону прихожей рожицу.

Без глупостей мы всё-таки не обошлись. Заживлять потом пришлось не два ребра, а три. Но во вред делу это не пошло: толку от меня всё равно не было никакого. Только один раз пришлось перенаправить Борьку с Вадей, которые заплутали в незнакомом переулке, да связаться с Алькой, чтобы она переключила передающий канал на камере – ФСБшники уже растягивали по кварталу свои глушилки, и связь лагала безбожно.

К обеду в Оптику по одному стали подтягиваться первые «возвращенцы». Борька с Геной притащили образцы почвы из воронки и тут же засели за спектрометр.

- Жёсткий коктейль, - поделился Боря, не отлипая от крохотного экранчика. – Откуда только такое взялось в центре жилого города? – Но в детали нас посвящать отказался.

Гоша с Кузей и Пухом еле-еле затащили в дверь неподъёмную железяку, пожёванную, на первый взгляд, каким-то гигантским крокодилом. Совершенно невозможно было понять, чем это когда-то было и для чего служило.

- Швеллер номер восемьдесят девять, - продемонстрировал Пух. – Комментарии, как говорится, излишни.

Чуть позже вернулись Алька с Ксюней. На них были костюмы, похожие на рыбацкие, а в руках – по большому сачку.

- Поймали хоть кого-нибудь? – осведомился Пух.

- Нет, - ответила за двоих Алька. Ксюня едва сдерживалась от слёз. – То ли сгорели, то ли разбежались.

- Будем надеяться, что сгорели, - задумчиво заключил Пух. Ксюня гневно сверкнула на него глазами и, кажется, только ценой больших усилий не треснула по спине сачком.

До самого вечера мы сидели перед большим экраном, лишь изредка перебрасываясь парой негромких фраз. Всё, что можно было успеть до выставления кордонов, мы засняли, понюхали, облизнули, соскоблили, оторвали и засыпали в мешки. Теперь оставалось только ждать. На экране специалисты в студии высказывали мнения о причинах пожара, одна картинка с патрульного вертолёта сменяла другую. Но и без картинок было понятно: всё живое в рамках ограды без вариантов обратилось в пар.

Интересовал нас только один вопрос. Кто на момент взрыва находился внутри?

Судя по комментариям новостников, из-за раннего момента взрыва (назывались цифры от пяти утра до пяти ноль трёх) больших жертв среди персонала удалось избежать. Почти все были дома или в дороге. Да, но нас-то интересовал не персонал…

Пух, впрочем, сразу же высказал точку зрения, что значения это никакого для нас иметь не должно.

- Был там ВВ со своей Катенькой, или не было там их, это для нас дело шестнадцатое, - заявил он. – Главное для нас теперь – его клеточная бомба. А эти двое пусть катятся в тартарары.

- Гоша переживает, что некого теперь за бубенчики брать, -усмехнулась Алька.

- Пофигу бубенчики, вот надежда на антивирус накрылась, - вздохнул Гоша.

Ксюня ужаснулась:

- И теперь половина населения Земли наверняка умрёт?!

- Ты не приукрашивай, говори, как есть, - пробормотал Пух. – Это и сейчас уже не половина. А к тому времени… Процентов девяносто пять – девяносто восемь населения, я бы сказал.

- И у нас нет никаких способов этому помешать?

- Может, профессор чего-нибудь неправильно рассчитал. И этот самый его синдром сломается по дороге, - без особой надежды подал голос Мошкин.

- Это тебе не «Лада-Калина», - покачал головой Пух. – Это вряд ли.

Мошкин горестно вздохнул. Из дверей своей комнатушки выглянула Ромка, приветственно помахала всем рукой и проследовала в кухоньку в «зоне НАТО» – готовить ужин.

- Вот у кого выходной, - сказал Мошкин, провожая её глазами, - и совершенно её не волнуют проблемы человечества, беглые учёные, смертельные вирусы и прочая ерунда.

- Вирусы её как раз волнуют, - хмыкнул Пух. – И даже больше, чем нас. Только совершенно с другой стороны.

Я призадумался.

- Всё-таки специально профессор всё взорвал или случайно не ту кнопочку нажал? – озвучил свои размышления Борька. – Ужасно интересно.

- Кто ж теперь скажет, - пробормотал я. Какая-то мысль всё никак не могла оформиться в моей голове.

- Я думаю, что случайно, - сказала Алька. – Учёному – и взорвать многомиллионную лабораторию, в которую труда и таланта вложено побольше, чем в ребёнка? Я бы не смогла.

- А с другой стороны, куда ему деваться? – возразил Гоша. – После вчерашней-то ночи? Все наши предыдущие дела -Патиракис, Зибулия, - это всё было так, подозрения. Предъявить мы профессору ничего не могли. То, что он Максу за рюмочкой кофе рассказывал – так это к делу не пришьёшь. По закону он чист, как ангел. Был. А теперь… После этих пяти пуль всё меняется. Тут не помогут ни чины, ни титулы, ни знакомства. Это – официальное расследование. Скандал, тюрьма… Фиаско научной репутации. – Чувствовалось, что вместо слова «фиаско» Гоша готов был произнести другое, покрепче, и удержался лишь в последний момент. – Чем утром ждать под дверью следственную бригаду, лучше уж тихо смотаться самому. А ещё лучше – громко смотаться. Чтобы концы в воду.

- Это может быть, - признал Пух по некотором размышлении. – Но нас это опять же никаким боком не трогает. Если ВВ решил лечь на дно – здесь мы ему ничем помешать не сможем. Возможности, мягко говоря, не те. А если имело место быть самовозникновение чёрной дыры – то и тем более. Плюнули и забыли. Для нас, как для официального филиала Лиги Спасения Человечества, важным сейчас является только одно. Доступ к антисыворотке, если он и был, потерян навсегда.

Ксюня нетерпеливо поднялась, одёрнула юбку и взяла со стола свою папочку.

- Да погоди ты… «плюшевое гестапо», - поморщился Пух. – Макс, ты чего кривишься? Болит?

- Я думаю, - мрачно ответствовал я.

- Над чем?

- Не над чем, а о ком… Профессор мне как-то сказал, что я не умею принимать сложные решения. Где-то он здорово прав, признаю.

- Да стопроцентно прав, чего уж там, - послышался голос из кухоньки.

Я покосился в сторону голоса и продолжил:

- И вот как-то недавно… совершенно случайно… понадобилось мне обдумать один вопрос. Так, пустяки… просто главный вопрос в жизни, о которого зависит, куда эта жизнь пойдёт, где я буду в ней находиться и чем заниматься. И я подумал, что ответ на него нужно искать очень тщательно, чтобы потом не было мучительно больно… перед такими вот ехидными профессорами.

- Согласен. Ответственный подход, - кивнул Пух. – И как? Нашёл ответ?

- Нашёл, - сказал я. С кряхтением принял сидячее положение (гулко бухнуло в висках), посмотрел на Альку, на Пуха, на Ромку за конфорками, на всех остальных ребят. Славная у нас всё-таки подобралась компания. И обвёл рукой всю Оптику разом:

- Вот он.

- Не понял, - сказал Пух. Судя по взглядам, тем самым выразив общее мнение.

- Сейчас объясню, - спокойно сказал я. – У нас есть мы. Наша банда, молодая, способная и энергичная. У нас есть Оптика. Это не бог весть что, но как стартовая точка – очень и очень прилично. У нас есть финансирование. Есть ведь, Паша? Есть… У нас есть свободное время. И самое главное – у нас теперь есть цель. Есть то, ради чего встаёшь по утрам и с чувством своей нужности бежишь на работу. Один человек сумел за сорок лет проникнуть в тайны клеточной памяти – неужели мы все вместе не сможем повторить его путь?

Все молчали. Молчали и думали. Ещё бы. Моё предложение кого хочешь могло поставить в тупик.

- Он был гений, - неуверенно сказал Геныч.

- Он был трудяга, - возразил я. – Никакому гению мысли не приходят в голову просто так. Они ложатся на уже подготовленную почву… а это труд и время, время и труд. Но времени у нас теперь хоть завались, а труд – что ж, никто не говорил, что будет легко.

- Да, времени у нас хоть отбавляй, - задумчиво согласилась Алька.

- Не успеем мы – продолжат другие. Главное – не опускать руки и не сдаваться.

- Мы ничего не смыслим в биологии, - хмуро сказал Гоша.

- У нас в стае есть грамотные гуси, - ухмыльнулся я и взглядом показал в сторону кухоньки.

- Я?! – вспыхнула Ромка. – Я всего лишь ассистент на кафедре криогенетики! Я во всей остальной биологии разбираюсь только со словарём!

- Нам как раз и нужен кто-то, кто в биологии разбирался бы со словарём, - Пух сурово посмотрел на Ромку. – Медленно и вдумчиво. С сегодняшнего дня, Ромкранатинг… да твою ж мать… вы зачислены в Оптику полноценным сотрудником. И не вздумай возражать. С тараканом твоим я договорюсь.

- Это фиаско, - сказала Ромка, опускаясь на стул. Но не то, чтобы в её голосе было много неудовольствия.

- Назначаешься моим заместителем… с правом стимулирующей порки и воспитательного расстрела, -заключил Пух. – Что ж, другого пути для нас я и не желал бы. Вот и прекрасно! Цели определены, задачи ясны, за работу, товарищи! Откладывать некуда, прямо завтра и начнём. Чтобы в семь ноль-ноль – все на рабочих местах! Нет, даже в шесть ноль-ноль! Так что сейчас – отбой и по домам, раньше ляжешь – раньше встанешь!

- У-у-у! – загудели все.

- Завтра же праздник, – возразил Сева. – День маляра!

- Да? Замечательно! Прямо на работе и отметим. Не отлыниваем, не отлыниваем, лежебоки. Времени мало – до ноября осталось каких-то двести лет!

- Второй Кирюткин, - возмущённо сказала Алька, проходя мимо Пуха, и показала ему язык.

Оптика, негромко переговариваясь, потянулась к выходу.

- А вот и первый, - послышался чей-то сдавленный голос.

Собравшаяся у входа толпа образовала полукруг. В центре его во входном проёме стоял Кирюткин и лучезарно улыбался.

- Опять у вас на входе никого нет, - медовым голосом прокомментировал он. – Ну ничего, за двести-то лет поправим.

- Фиаско, - только и смог прошептать я.

Эпилог

Ромка собиралась дольше всех.

Этого я решительно не мог понять. Чем вообще женщина может заниматься всё утро, многозначительно называя это словом «сборы»? Надеть платье – две минуты. Накрасить губы – ещё полторы. Тридцать секунд, допустим, уходит на застёгивание ремешка часов. Ещё по столько же – на туфли, количеством две. С причёской – тут сложнее (хотя что тут сложного? Раз расчёской, два расчёской, готово), но, предположим, выделим на это ещё минут пять. Чем? Чем можно заниматься во всё остальное время?

Однако ж и Алька уже успела явиться во всей умопомрачительной голубизне нового платья. Уже и Пух утянул своё брюхо в невесть откуда взявшийся смокинг. И я под укоризненным Алькиным взглядом выкинул кеды («да нормально они подходят к пиджаку!») и на бегу начистил туфли. Уже к Ромкиному подъезду подана роскошная кремовая «Победа» и мы, все трое, успели пересказать друг другу последние новости и анекдоты - а Ромки всё не было.

- Половина пятого, - я многозначительно постучал по циферблату.

- Это нормально, - отмахнулась Алька. – Концерт ещё не скоро. Мы всё равно заранее выехали. Ты расскажи лучше, как ////

Я рассказал. Потом Пух рассказал свою версию, расширенную. Потом снова потянулось время.

- Что-то я начинаю вспоминать, как она тогда в сентябре пропала, - сказал я нервно. – Сбегаю-ка я наверх, проверю, что и как.

- Брось, ничего не случится, - отмахнулся Пух. – Некому больше подстерегать красоток у подъездов. Слушай! Давно спросить хотел. Сколько ни вспоминаю про это дело, никак не могу взять в толк. Кто тогда Ромке страшные письма под дверь подсовывал? Не профессор же этим занимался со своей Катенькой. Им просто ни к чему. Тогда кто? И зачем?

- Кто? – я на минуту задумался. – Хм, «кто»… Ну, если пораскинуть мозгами, докопаться не так уж сложно. Но для этого мне нужен гугл. – Я начал выбираться из машины.

- Ты надеешься найти это в гугле? – удивлённо спросила Алька.

- Мне нужен особый гугл, детский, - пояснил я, направляясь к песочнице. Там наполняли лопатами свои грузовики несколько серьезных мужчин лет двух-трёх от роду. Вокруг гоняла на велосипедах ребятня постарше. Одного такого я аккуратно поймал за седло и провёл короткую, но содержательную беседу.

- Ну как? – поинтересовалась Алька, когда я возвращался мимо машины.

- Сейчас, - туманно пообещал я. Подошёл к Ромкиному подъезду, нажал на домофоне три цифры.

- Да? – отозвался звонкий голос.

- Чёрное такси по этому адресу вызывали? – произнёс я низким и внушительным голосом.

- Нет, - отозвался домофон после паузы, но как-то неуверенно.

- Извините. Значит, ошибся квартирой, - сказал я тем же голосом и, довольный результатом, отошёл в сторону.

- И что будет? – заинтересованно спросил Пух. Он даже сдал задом поближе, чтобы лучше слышать.

- Увидишь, - пообещал я и присел на подъездную лавочку.

Через минуту дверь подъезда скрипнула. Наружу высунулся светловолосый паренёк лет двенадцати-тринадцати. Он быстро окинул взглядом двор, не обнаружил искомого, сошёл по ступенькам вниз и продолжил оглядываться, близоруко щурясь.

- Позвольте представить, - сказал я, подходя ближе и беря его за локоть. – Пятница Ростислав, ученик шестого «А». Тайный сочинитель страшных записок и ужасающих надписей. Характер, я полагаю, нордический.

- Чего вы? Эй! – парень дёрнулся и вырвал локоть, который я, впрочем, совершенно не держал. – Пустите!

- Уже пустил. – Я миролюбиво поднял ладони, как траппер при встрече с аборигенами. - Просто хотел показать коллегам, какими бывают настоящие джентльмены.

- Какими – кто? – парень освободился, но убегать пока не спешил.

- Джентльмены, - пояснил я. – Это такое слово, которым обозначают тех, кто с уважением относится к друзьям и с любовью – к женщинам, и способен ради них на поступки невыгодные, а иногда и опасные для самого себя.

- Да знаю я, кто это, - парень воинственно прищурился. – Я тут при чём?

- Ты же не будешь врать, что это совсем-совсем не ты изрисовал двери Ромкиной квартиры всякими гадостями, а ещё подсовывал под дверь записки с черепами? А?

- Врать вообще нехорошо. – ответ парня мне понравился. Он не отрицал своей вины напрямую, и в то же время пасовал нить разговора обратно собеседнику. Давайте, мол, излагайте факты.

Что ж, факты так факты.

- Нет никаких сомнений, - сказал я, - что именно Ростислав Пятница был первым человеком, который заметил возле своего дома то самое Чёрное Такси. Помните детскую считалочку? «Чёрное такси - едет за тобой, чёрное такси – не вернусь домой»… Услышать её можно в любом дворе от Пензы до Магадана, и лет этой считалочке уж побольше, чем Мафусаилу. Но именно этим летом индекс её цитирования вырос лавинообразно. Помнишь, Алька, ты даже обратила на это внимание? А это было неспроста. Где-то нашлось событие, вытолкнувшее её на поверхность. Именно на это время, как мы теперь знаем, пришёлся пик похищений среди одиноких симпатичных барышень, не слишком вовлечённых в социальные сети. Сценарий похищения подразумевал использование якобы случайного такси. Преступники старались действовать очень аккуратно – и всё-таки в информационном поле возник какой-то шум, пусть очень искажённый.

Конечно, вряд ли Ростислав об этом знал… - Я строго посмотрел на него. – Он просто проводил всё свободное время у окна, стараясь уловить момент, когда Объект №1, или как там ещё можно назвать предмет своего тайного обожания, - выйдет из подъезда и отправится в магазин или на работу. – Подросток покраснел, стараясь не дышать. – И вот в один прекрасный день он замечает за тем же занятием неких личностей, явно с предметом обожания незнакомых и явно же питающих к нему не самые дружеские намерения. Ростислав видит шашечки на машине слежения, вспоминает про Чёрное Такси и падает в обморок. Он прекрасно знает, что Такси – знак опасности. Он учетверяет бдительность – и его худшие опасения подтверждаются. Слежка действительно ведётся, и именно за Ромкой. Что делать? Звонить в полицию? Но считалочку не предъявишь в качестве доказательств. А слежка, то есть скрытое бездейственное созерцание, у нас законом не запрещена. Рассказать всё Ромке? Но это значит признаться, что следил за ней… Следил совсем не так, как эти упыри из такси – но ведь следил.

И тут нам на помощь приходит бурная фантазия и прочитанные на переменках детективы. Берём принтер, ножницы, распечатываем несколько грозных бессвязных слов, клеим на листок – готово! Ромка должна испугаться полученного предупреждения и быстренько куда-нибудь исчезнуть. Наверное, у неё есть запасная квартира специально для таких случаев. – Я пристально посмотрел на подростка. Он весь шёл бурыми пятнами. – Я, конечно, не присутствовал при большинстве обрисованных эпизодов, но готов спорить, что так оно и было.

- Это всё гнусные инсинуации, - глухим ломающимся голосом сказал подросток. Мы бессердечно расхохотались.

- Вы всё равно ничего не докажете!

- А нам и не нужно, - чистосердечно сказал я. – Мы просто хотели познакомиться… с человеком, который не будет оставаться в стороне, когда в беде окажется тот, кто ему дорог. Это качество ой как нечасто встречается в людях, между нами говоря. Хотя… Какой нам смысл знакомиться? Сейчас я достану серебристый цилиндрик, и наша встреча для тебя перестанет существовать. – Я даже сделал вид, что потянулся к карману.

В подъезде застучали шаги.

- Ну, Ростислав, пока. У нас, знаешь ли, ещё есть дела. – Я повернулся к распахивающейся двери.

Ромка была ошеломительна. Я нарочно не привожу пошлых деталей вроде цвета помады или покроя платья. Это не имело ровно никакого значения. Перед нами был ангел, спускающийся с небес утолить мирские печали и раздать людям их судьбы. Свиток с судьбами, насколько я мог разглядеть, был от «Гермес».

Я покосился на подростка. Он превратился в мумию, жили на которой сейчас только глаза.

- Как ты его вычислил? – вполголоса спросил Пух, пока Ромка, распространяя волны восхищённой немоты, спускалась со ступенек.

- Да делов-то, - так же вполголоса ответил я. - В первый же день было понятно, что записку написал школьник. Правильнописание, видишь, слегка хромает. Младшие школьники ещё на красивых соседок не заглядываются, старший придумал бы что-нибудь поумнее. Активность Тараканища была строго в первой половине дня – это мы с Алькой ещё тогда проследили. А какой школьник будет постоянно дома в первой половине дня? Только больной. Осталось спросить у гугла, кто из средних школьников в доме болел в середине октября… и вуаля.

- Хитро, - признал Пух.

- Привет, мальчишки, - Ромка подошла к нам, - я не слишком опоздала? А это кто?

- Ростислав. Он состоит в одном важном и тайном клубе, -сказал я. – Я тоже иногда туда наведываюсь. Но ты, извини, знать о нём не должна.

- Интере-есно! – удивилась Ромка, но тут же посмотрела на часы. – Я думаю, мы поговорим об этом клубе позже… а пока мы должны успеть в другой клуб, гораздо менее тайный, но значительно, собака, более дорогой.

- Успеем, - заверил я. – Мне нужны ещё две минуты. Максимум три.

Я взял парня за руку и осторожно отвёл его в сторону. Глаз от Ромки он так и не оторвал.

- Ростик, - начал я как можно более аккуратно. - Тут такое дело. Боливар не вынесет двоих.

- Да я понимаю, - сказал он неожиданно спокойно.

- Ты же ещё, честно говоря, немного мелковат, - стал я развивать успех. – Ни сумки до дому донести, ни хулигану в морду дать. И вообще… Мне тут были объявлены трое детей, дом в Абрау-Дюрсо и лабрадор. Дом с детьми – это ещё туда-сюда, но лабрадора, я боюсь, ты не осилишь. Лабрадор – это вообще хана всему. Так что сам понимаешь – остаться должен только один. И этим одним буду я, уж извини. А ты себе ещё такую найдёшь.

- Такую – вряд ли, - как-то уж совсем не по-детски вздохнул он. Но тут же его лицо озарилось новой мыслью. – Хотя, если у вас будут дети… То лет через пятнадцать-шестнадцать я всё ещё буду жених хоть куда!

- Э! Э! – замахал руками я. – Мы так не договаривались!

- Уже договорились, - твёрдо сказал он сквозь свой блондинистый близорукий прищур. – Считайте, что это мои отступные. За Ромку.

С такой бесцеремонностью в мою жизнь ещё не вторгались. А тем более в жизнь будущую. Я изумлённо осмотрел нахального комбинатора и уже думал было дать ему небольшого вразумляющего леща… но передумал. Вдруг, чёрт его знает, сейчас завязываются отношения с будущим зятем?

Поэтому я только меланхолично похлопал Ростислава Пятницу по спине и тихо сказал:

- Поживём – увидим.

И мы пожили и увидели.

Но это была уже совсем другая история.

КОНЕЦ

Оглавление

Глава 1 1

Глава 2 25

Глава 3 47

Глава 4 65

Глава 5 84

Глава 6 111

Глава 7 128

Глава 8 152

Глава 9 172

Глава 10 184

Глава 11 194

Глава 12 216

Глава 13 236

Глава 14 260

Глава 15 278

Глава 16 289

Глава 17 308

Глава 18 327

Глава 19 352

Глава 20 370

Глава 21 384

Глава 22 397

Глава 23 411

Глава 24 424

Глава 25 441

Эпилог 459