Слово мастера

Глава 1

Шлифовальный круг — штука простая и понятная. Карборундовое колесо, ось, кожух. Если работать по правилам, он живёт долго и не задаёт вопросов. А если не по правилам — задаёт один, последний.

Я этот станок знал лет восемь. Старый, КАЗАЛ-3М, ровесник перестройки. Не самый удобный, не самый точный, но свой. Утром я проверял подшипники, ставил круг, гонял на холостых полминуты — слушал. По звуку понятно, не треснул ли. Не звенел, не подвывал — значит, можно работать.

В то утро он не звенел.

Половина девятого. Группа второго курса, восемь обормотов и одна девочка, Машенька, которая шла на красный диплом и хотела всё знать сама. Я показывал, как держать заготовку — наклон, нажим, прохождение по плоскости.

— Сергеич, а если вот так? — это Витёк, любитель экспериментов. Держал деталь под углом, который мне сразу не понравился.

— Витёк, если вот так — деталь улетит тебе в глаз. Ты этого хочешь?

— Не-а.

— Тогда вот так.

Я взял у него заготовку, показал ещё раз. Дал обратно. Он повторил правильно. Хорошо. Способный пацан, только нетерпеливый.

— Кто следующий?

Машенька шагнула вперёд. Серьёзная, как маленький академик. Я отвёл её на полшага в сторону, чтобы стояла правильно. Остальные сгрудились вокруг — поглазеть. Витёк прямо напротив круга, метрах в двух. Я хотел ему сказать «отойди подальше», но не успел.

Круг хлопнул.

Не разорвался — именно хлопнул, как будто внутри что-то сдетонировало. Я видел эту трещину раньше? Микро, по ободу? Не видел. Слушал утром — не звенел. А вот теперь хлопнул.

Дальше время сделало странную штуку. Растянулось. Я увидел осколки в воздухе — три или четыре куска карборунда, каждый со скоростью пули. Один шёл прямо в Витька. Второй — в Машеньку, ниже плеча.

Я успел.

Толкнул Витька в грудь — он упал назад, на стол с тисками. Развернулся к Машеньке, обнял за плечи, прижал к себе, развернул спиной к станку. Закрыл собой.

Удары. Один, два, три. В спину. В рёбра. Куда-то под лопатку, и это было плохо.

Я ещё стоял. Машенька подо мной плакала и пыталась вырваться. Витёк орал что-то с пола. Я услышал — как сквозь воду — «Сергеич, ты целый?». Хотел ответить «целый, целый, успокойтесь». Но воздух не шёл.

Колени подогнулись.

Я опустился на пол медленно, аккуратно, чтобы не уронить Машеньку. Прислонился к стойке станка. В груди была какая-то горячая, плохая штука, и она росла.

Машенька, оказывается, уже не плакала. Она кричала. И Витёк кричал. И ещё кто-то побежал в коридор.

- Успел, — подумал я.

Они все были живы. Я их видел. Восемь пацанов и Машенька. Целые. Перепуганные, орущие, но целые.

Хорошо.

И тогда что-то странное произошло. Я посмотрел на станок. На обломок круга, торчащий из кожуха. И вдруг услышал его.

Не звук. Что-то другое.

Как будто старый круг прощался. Восемь лет вместе, и вот — всё. Он отработал. Он сделал, что должен был — убил меня, потому что треснул, потому что я его не заметил. И ему было… не жалко, нет. Спокойно. Так заканчивается работа.

Я не понял, откуда у меня в голове слово. Оно само пришло. Старое слово, незнакомое, но абсолютно правильное.

Имя.

У круга было имя. Я его не знал восемь лет, а сейчас знал.

— Серый, — сказал я. Или не сказал. Подумал. Уже не понять.

И всё.

Очнулся я от того, что кто-то на меня смотрел. Знаете это чувство — спишь, и вдруг ё-моё, в комнате не один. Только тут была не комната.

Камень над головой. Низкий, шершавый, в копоти. Пахло как в подвале у деда — сырость, дым, что-то ещё, не разобрать. Голова болела так, словно ею забивали гвозди.

Я скосил глаза.

У входа сидел пацан лет десяти. В шкурах. С каменным ножом в руке. Смотрел на меня как на воскресшего покойника — то есть, в общем, не сильно ошибался.

— Ёшкин кот, — выругался я.

Пацан вздрогнул и прижался к стене. Нож выставил вперёд. Я медленно поднял ладони.

— Тихо, тихо. Я свой. Ну, в смысле, не свой, конечно, но не враг. Понимаешь? Не-враг.

Он не понимал. Естественно. Но и не убежал — уже хорошо. Я попробовал сесть. Получилось плохо. Боль ударила в висок и куда-то под рёбра, я зашипел. Пацан напрягся, но не двинулся.

Так. Спокойно, Сергеич. Спокойно. Соображаем.

Я в пещере. Это не больница. И это не цех. Если бы меня вынесли из цеха и положили под капельницу, надо мной был бы белый потолок и медсёстры. А над мной потолок каменный, и медсестра в шкуре с ножом.

Значит, не вынесли.

Я аккуратно ощупал себя. Куртка цела. Майка под ней цела. Рёбра — ноют, но целые. Спина — ноет сильно, но тоже на месте. Если бы у меня в спине торчали обломки шлифовального круга, я бы не сидел и не разговаривал. Значит, не торчат.

Я что, выжил?

Я опустил взгляд на пол. Каменный, в каких-то шкурах. Рядом со мной лежал мой телефон — экран в трещинах, очевидно мёртвый. Ключи. Зажигалка. Складник, мой любимый, с деревянной рукоятью.

Это всё было моё. Это всё было из цеха.

А пещера была не моя.

Пацан внимательно следил за тем, как я перебираю вещи. Особенно его заинтересовала зажигалка. Когда я её взял, он сделал такое лицо, будто я схватился за гранату.

— Это? — я показал её ему. — Не бойся.

Я щёлкнул колёсиком. Огонёк вспыхнул.

Пацан подпрыгнул, ударился затылком о стену, выронил нож и завопил что-то на незнакомом языке. Громко так, с переливами.

Я погасил зажигалку, поднял ладони ещё выше.

— Извини. Извини, я не подумал.

Снаружи раздался топот. В пещеру ввалилось ещё трое — мужик с копьём, женщина и какая-то старуха. Все в шкурах. Все смотрели на меня одинаково — как смотрят на собаку, которая зашла в дом и непонятно, кусается она или нет.

Я снова поднял руки. Получалось плохо — больно. Но я постарался.

— Здравствуйте, — сказал я. — Меня зовут Дмитрий. Я не знаю, как я тут оказался.

Они молчали. Мужик с копьём что-то процедил сквозь зубы. Женщина бросилась к пацану, обняла его, начала ощупывать — цел ли. Старуха стояла позади всех и смотрела на меня так, как будто видела не меня, а что-то за моей спиной.

И от этого её взгляда мне стало по-настоящему не по себе.

Пацан выбрался из объятий женщины и что-то быстро ей зашептал. Показал на зажигалку. Потом на свою руку — на повязке которой, я только сейчас заметил, было что-то бурое.

Кровь. Запекшаяся.

Я вспомнил.

Не сразу — медленно, как из-под воды. Я был… где-то. В каком-то лесу или поляне. Не помнил, как туда попал. Помнил только, что пацан лежал на земле и плакал, и из руки у него хлестало, и я… что я сделал?

Я промыл рану. Водой. С золой из костра.

И — вот это было странно — я там, в полусознании, увидел что-то в ране. Какие-то твари. Маленькие, серые, копошащиеся. Я их смыл. Они… как будто завизжали? И исчезли.

Я тогда подумал — бред. Шок. Сейчас сижу и думаю — может, всё-таки не бред.

Старуха продолжала смотреть. Я наконец поднял на неё глаза.

— Кто вы? — спросил я. — Где я?

Она склонила голову набок. Что-то сказала — отрывисто, негромко. Не мне — мужику с копьём. Тот хмуро кивнул, опустил копьё, шагнул ко мне.

Я напрягся. Но он не стал нападать. Просто наклонился, взял меня под мышку и помог сесть прямее. Подложил какую-то скатанную шкуру под спину.

Аккуратно. Бережно почти.

— Спасибо, — сказал я. — Спасибо, мужик. Не знаю, что ты сказал, но спасибо.

Он ничего не ответил. Отошёл к выходу, встал там — копьё в руке, спина прямая. На страже.

Я не понял пока, кого он сторожит. Меня от них или их от меня.

Женщина увела пацана. Старуха ещё немного постояла, посмотрела на меня — тем же странным взглядом, в который не хотелось встречаться, — и тоже вышла.

Я остался один с мужиком на пороге. И с тяжёлым подозрением, что во сне такое не снится.

Голова болела. Спина ныла. Я очень хотел пить.

Где-то снаружи, за каменной стенкой, кричал в небо какой-то птицей кто-то незнакомый.

Утро обещало быть очень, очень интересным.

Глава 2

Мужик с копьём оказался терпеливым. Он простоял у входа, по моим ощущениям, час, а может, и два — я задремал и не уследил. Просыпался от боли в спине, видел его силуэт против света, понимал, что не приснилось, и снова закрывал глаза.

В третий раз я проснулся от того, что в пещеру вошли.

Их было четверо. Тот же мужик с копьём — оказывается, выходил и вернулся. Старуха, которая смотрела на меня странно. Ещё один мужик — крепкий, постарше, с седой бородой и такой осанкой, что и без короны было понятно: главный. И женщина — лет сорока, худая, но не от голода, а от породы. В её ушах висели какие-то костяшки, перевязанные жилами. На лбу — линия охры.

Шаманка, подумал я. Или ведьма. Или как тут это называется.

Главный остановился в трёх шагах от меня и долго рассматривал. Не враждебно. Скорее как смотрят на странную находку — медленно, со всех сторон. Я ему позволил. Лежал, не дёргался, держал руки на виду.

Он что-то сказал. Я понял интонацию — вопросительную.

— Не понимаю, — сказал я. И на всякий случай улыбнулся. Получилось криво, потому что губы потрескались, но я постарался.

Главный посмотрел на ведьму. Та шагнула вперёд, опустилась рядом на корточки и взяла меня за подбородок. Без церемоний. Повернула голову вправо, потом влево. Посмотрела в глаза.

И у меня по спине пошёл холод.

Не потому, что её взгляд был угрожающим — наоборот, очень спокойным. А потому, что я понял: она во мне что-то видит. Что-то, чего нет ни у главного, ни у мужика с копьём. И ей это не нравится, но и не пугает. Она просто… отмечает.

Как мастер отмечает деталь со скрытым дефектом. Не годен в основное производство, но интересный экземпляр, надо подумать.

Она отпустила мой подбородок и что-то сказала главному. Коротко. Тот хмыкнул. Сказал в ответ ещё короче. Они обменялись парой реплик — спокойно, без эмоций, как взрослые при ребёнке. Я лежал и думал: вот сейчас решат, что со мной делать.

Из-за плеча главного появился пацан. Тот самый — с зажигалкой и каменным ножом. Подёргал главного за руку, что-то быстро зашептал. Показал на свою повязку, потом на меня, потом снова на повязку.

Главный наклонился к нему. Слушал. Потом задал вопрос. Пацан ответил длинно, со всеми жестами. Дошёл до момента — я понял по жестам, — как я лил воду с золой на рану. Изобразил, как твари вылетели. Изобразил собственное удивление. Изобразил, видимо, всю картину со своей детской точки зрения.

Главный поднял брови. Посмотрел на ведьму. Та пожала плечами и снова сказала что-то короткое. Главный кивнул.

Потом он повернулся ко мне.

— Гарр, — сказал он, тыча себя пальцем в грудь.

Хорошо. Это я понял.

— Дмитрий, — ответил я и тоже ткнул себя в грудь. Получилось слабовато, но он понял.

— Дми-три, — повторил он. С усилием. Видимо, для него это было как мне произнести что-нибудь монгольское.

— Можно проще, — сказал я. — Дима.

— Ди-ма, — повторил он. — Ди-ма?

— Ди-ма, — подтвердил я.

Он кивнул. Указал на ведьму:

— Ула.

— Ула.

Указал на мужика с копьём:

— Бракк.

— Бракк.

Указал на пацана, который выглядывал из-за его плеча:

— Кирр.

— Кирр.

И снова на себя:

— Гарр.

Я повторил все имена в правильном порядке. Гарр медленно кивнул. Вроде бы остался доволен. По крайней мере, не убил.

Из-за спины Гарра вылез ещё один человек, которого я раньше не заметил — старуха. Не Ула, другая. Седая, худая, с лицом, на котором было одно длинное недовольство. Она протиснулась вперёд, посмотрела на меня и сказала что-то Гарру.

Я не понял ни слова, но интонация была однозначная. Я слышал такую интонацию от соседки бабы Раи, когда у нас в подъезде кто-то ставил велосипед не туда, куда баба Рая считала правильным. Это была интонация «гнать его в три шеи, я предупреждала».

Гарр устало посмотрел на старуху. Сказал что-то. Видимо, что-то вроде «помолчи, я думаю». Старуха сжала губы, отступила на шаг, но взгляд от меня не отвела. И в этом её взгляде я для себя сразу решил: вот эта меня живым не хочет. И не передумает.

Замечательно. У меня тут уже есть личный враг. Утро действительно интересное.

Гарр думал ещё минуту. Потом наклонился, что-то сказал Бракку. Бракк кивнул, развернулся и вышел. Через пару минут вернулся с куском вяленого мяса и небольшим сосудом — что-то вроде кожаного бурдюка. Поставил всё это рядом со мной.

Гарр показал на мясо. На бурдюк. На меня. И сделал жест — ешь, пей.

— Спасибо, — сказал я и потянулся к воде. Руки слушались плохо. Я отхлебнул — вода была прохладная и пахла чем-то вроде дыма. Очень вкусно. Я и не понял, насколько хотел пить, пока не почувствовал.

Гарр смотрел, как я пью. Не торопил.

Когда я наконец отнял бурдюк от губ, он что-то спросил. Я снова не понял. Развёл руками.

Тогда он подошёл ближе и опустился на корточки рядом. Посмотрел в глаза. И сделал странный жест — провёл рукой вокруг себя, описывая круг, и потом ткнул пальцем мне в грудь.

Откуда ты, понял я. Откуда здесь взялся.

— А вот это, мужик, — сказал я ему медленно и грустно, — я тебе пока никак не объясню. Сам не знаю.

Я развёл руками — пустой жест, мол, не понимаю. Он понял. Кивнул. Без удивления, без разочарования — просто принял. Видимо, и не ожидал ничего другого.

Потом он поднялся и сделал жест Бракку. Тот шагнул ко мне.

Я напрягся, но Бракк не стал нападать. Он наклонился и помог мне сесть. Точнее, привести себя в более-менее сидячее положение, прислонившись к стене. От движения внутри что-то ёкнуло, и я зашипел сквозь зубы. Бракк подождал, пока я отдышусь. Лицо у него было непроницаемое, но движения — аккуратные. Так аккуратные бывают у человека, который знает, что такое раненое тело.

Охотник, подумал я. Охотник и, наверное, отец. Слишком ловко обращается с тем, что может сломаться.

Когда я устроился сидя, Гарр снова посмотрел на меня. Долго. Я смотрел в ответ. И постепенно, разглядывая его, начал что-то понимать.

Он не был стариком. Лет сорок пять, может, пятьдесят. По нашим меркам — крепкий мужик в самом соку. Но по местным меркам — я подозревал — почти старик. Лицо у него было обветренное, в глубоких морщинах. Шрам через бровь. Костяная подвеска на шее. И что-то в самом взгляде — тяжёлое спокойствие человека, который много раз решал, кому жить, а кому нет.

Я был для него — задача. И он её решал.

— Слушай, — сказал я тихо, скорее самому себе. — Я не знаю, как я тут оказался. Я нормальный мужик, никаких пакостей делать не собираюсь. Просто дай немного оклематься, и я постараюсь быть полезным. Ладно?

Он, конечно, не понял. Но что-то в моей интонации, видимо, его устроило. Он кивнул. Не мне — каким-то своим мыслям. Поднялся. Сказал Уле что-то.

Ула шагнула ко мне, опустилась на корточки и положила ладонь мне на лоб. Ладонь была сухая, прохладная и пахла травами. Она закрыла глаза. Я тоже не дышал. По спине у меня снова шёл холод, но я уже понимал, что это не от страха — это от того, что она делает.

Она слушала.

Не сердце. Не дыхание. Что-то другое.

Я не понимал, что именно, но кожей чувствовал — слушает.

Это длилось секунд пять. Потом она открыла глаза, убрала руку, поднялась и что-то сказала Гарру. Очень коротко. Я расслышал только одно слово — что-то вроде «пусть», или похожее.

Гарр кивнул в третий раз. Решил.

Он повернулся к старухе-врагу и сказал ей что-то длинное и спокойное. Та сжала губы ещё сильнее, развернулась и вышла из пещеры. Не побеждённая — отложившая бой на потом.

Гарр посмотрел на меня и сказал короткую фразу. Я разобрал только своё имя — Ди-ма. И что-то про костёр. Слово «огонь» я узнал по жесту — он показал на едва тлеющие угли в углу пещеры.

— У костра, — догадался я. — Жить у костра.

Он кивнул и вышел. За ним вышла Ула, бросив на меня ещё один свой странный взгляд — внимательный, оценивающий, ни добрый, ни злой. Просто отмечающий. Бракк остался.

Кирр тоже остался.

Пацан стоял в углу пещеры и смотрел на меня большими глазами. Когда взрослые вышли, он подошёл на пару шагов ближе. Молча. Просто смотрел.

— Ну привет, — сказал я ему. — Спасибо, что заступился.

Он, конечно, не понял слов. Но интонацию понял. И впервые за всё это время — улыбнулся. Робко, одним углом рта. И тут же спрятал улыбку, как будто застеснялся.

Я тоже улыбнулся в ответ.

В пещере стало чуть теплее.

Меня перенесли к костру ближе к вечеру. Это было то ещё путешествие — Бракк и ещё один мужик, помоложе, тащили меня на каких-то жердях со шкурой между ними. Я лежал и старался не стонать, чтобы их не смущать. Получалось плохо, но они вели себя так, будто ничего не слышали. Хорошие мужики, подумал я. Воспитанные.

Когда вышли на свет, я впервые увидел, где нахожусь.

Это была не одна пещера, а целое стойбище под скальным навесом. Несколько кострищ — одно большое в центре, остальные поменьше. Шкуры, развешанные между жердями, как стены. Запахи — дыма, шкур, варёного мяса, чего-то ещё, незнакомого. Народу — человек тридцать, наверное. Женщины у костров, дети между ног у женщин, мужики чинят какие-то снасти.

И все они на меня смотрели.

Я заметил, как разом замолчали разговоры. Как женщина у ближнего костра остановила движение руки, в которой держала какую-то палку. Как мальчишка лет пяти, увидев меня, спрятался за подол матери и оттуда выглядывал одним глазом.

Я был для них — событие. Очень редкое и очень странное.

Меня положили у большого костра. Не вплотную — на полтора шага от огня. Подложили под спину свёрнутую шкуру. Бракк сказал мне что-то и махнул рукой в сторону женщин — мол, сейчас покормят. И отошёл к Гарру, который стоял в стороне и разговаривал с двумя мужиками постарше.

Я остался лежать и смотреть.

Ко мне подошла та женщина, которая была в пещере утром — мать Кирра. Её, как я потом узнал, звали Ранна. Принесла миску — деревянная плошка, грубо вырезанная. В миске — что-то вроде густой похлёбки. Она поставила её рядом со мной, сказала что-то и ушла, не дожидаясь благодарности.

Я взял миску. Пах горячий, мясной, с травами. Я попробовал — оказалось вкусно. Очень вкусно. Я не понял до этого момента, насколько голоден.

Ел я медленно. Старался не показывать, что готов проглотить миску в три глотка. Достоинство всё-таки. Я тут гость, хоть и поневоле.

Пока я ел, рядом сел Кирр. Тоже с миской. Просто сел — ни о чём не спрашивая. Иногда поглядывал на меня. Я поглядывал на него. Молчали.

Это было странно хорошо.

Когда я доел, Кирр заметил, что я кончил, и тут же встал. Забрал у меня миску и понёс к женщинам. Через минуту вернулся уже с пустыми руками. Сел обратно. Посмотрел на меня выжидательно.

— Чего? — спросил я.

Он что-то показал жестами. Я не сразу понял. Потом дошло — он спрашивает, не нужно ли мне ещё чего-нибудь.

— Не, не надо. Спасибо, Кирр.

Он кивнул и остался сидеть.

Я лежал, смотрел на огонь. Где-то на другом конце стойбища смеялась женщина, и ей вторила другая. Кричали дети. Один из мужиков точил что-то на камне, и звук был знакомый — шорк, шорк, — почти как наждачка по детали. У меня в груди что-то ёкнуло.

Я подумал о цеху. О том, что меня там, наверное, уже хоронили. Или вот-вот будут. Что мать узнала. Что отец узнал. Что Машеньке с Витьком сейчас, должно быть, очень плохо.

Прости, мать. Я не нарочно.

И тут же — вторая мысль, спокойная и неудобная:

А кто, собственно, сказал, что меня там хоронят? Может, я там жив. Может, лежу в реанимации, в коме, и всё это — бред умирающего мозга. Восемь минут красочного сна, который кажется месяцем.

Может быть. Только зачем тогда у меня всё так складно? И болит так настоящее? И мясо такое вкусное?

Нет, подумал я. Это не сон. Это что-то другое.

И, что хуже всего, кажется, я тут надолго.

Кирр рядом завозился и, не глядя на меня, прислонился спиной к свёрнутой шкуре, которая поддерживала мою спину. Тихонько. Будто невзначай.

Хорошо. Не сторожит — просто сидит рядом. Уже легче.

Я закрыл глаза. Огонь грел лицо. За спиной — каменный навес, и я даже не знал, как он называется на их языке. И на моём, наверное, тоже не знал. Слова «каменный навес палеолитической стоянки» в моём словаре не было.

Зато было слово «дом».

Хотя нет. Дом — это было где-то ещё.

Здесь был — костёр.

Сойдёт пока.

Я задремал. Сквозь дрёму услышал, как Кирр что-то тихо напевает себе под нос — то ли песенку, то ли просто бубнит. Услышал, как старуха-враг проходит мимо и шипит что-то в мою сторону. Услышал, как Гарр негромко говорит с Улой где-то у дальнего костра.

Утро действительно было интересным.

День — тоже.

Завтра, скорее всего, будет интереснее.

Но это — завтра.

А сегодня — костёр, миска похлёбки, и пацан, который сел спиной к моей шкуре. Этого пока хватает.

Глава 3

Язык я учил долго.

Первые дни я только лежал у костра, копил силы и пытался не помереть от воспаления чего-нибудь важного. Ула меняла мне повязки — оказалось, у меня всё-таки была одна нехорошая ссадина под лопаткой, видимо, при падении приложился. Она прикладывала какие-то травы, что-то бурчала себе под нос и уходила. Я пытался запоминать её слова, но они забывались быстрее, чем я их слышал.

Бракк приходил утром и вечером. Молча приносил еду. Молча уходил. Я в какой-то момент решил, что он немой, но потом услышал, как он разговаривает с другим мужиком — оказалось, нет, просто экономный. На лишнее звуки не тратил.

Кирр, наоборот, тратил их за двоих.

Этот пацан был ходячим словарём. Он садился рядом, тыкал пальцем в любую попавшуюся вещь и называл её. Сначала просто называл — раз, два, три, ждал, повторю ли я. Потом начал усложнять: показывал на ту же вещь и делал вопросительное лицо. Я говорил название — он расцветал как лампочка. Если ошибался — поправлял, серьёзно так, по-учительски.

— Огонь, — говорил он, тыча в костёр. — Огонь.

— Огонь, — повторял я.

— Дай. Огонь, дай.

— Дай огонь.

— Хочу. Огонь, дай, хочу.

— Хочу огонь дать. Хочу дать огонь. Слушай, у вас тут падежи есть вообще?

Кирр кивал серьёзно. Как будто понимал. Хотя, конечно, не понимал ни слова.

К концу первой недели я уже говорил простыми словами. К концу второй — складывал короткие фразы. И тут начал замечать странное.

Я учился слишком быстро.

Когда-то в техникуме у нас был предмет — английский. Я его еле сдал на тройку. Когда-то после техникума я пытался выучить немного китайский — для понтов, в основном. Сдался через месяц, не запомнив даже как сказать «здравствуйте». А тут — две недели, и я уже понимаю половину разговоров у костра.

Это не объяснялось.

Я списывал на стресс. На то, что у меня просто нет выбора, кроме как впитывать. На то, что местный язык — простой, у них даже глаголов нормальных нет, всё через жесты и интонацию. Объяснений было много. Все они были немного враньё.

Но я не стал об этом задумываться. Не до того было.

К третьей неделе я уже мог ходить. Не сильно — от навеса до ручья и обратно. Но достаточно, чтобы перестать быть бесполезным мешком у костра.

И вот тут я начал косячить по-серьёзному.

Первый раз — на четвёртый день, как встал. Я сидел у общего костра, ел кусок жареного мяса. Хороший такой кусок, я уже привык к их вкусу — пряный, в каких-то травах. Ел с удовольствием. Доел, бросил кость в сторону.

И тут от меня шарахнулись все, кто сидел рядом.

Серьёзно. Орра — это здешняя главная по кухне, толстая такая, добрая женщина, — отскочила от меня, как от прокажённого. Старуха-Ирга — это, как я уже знал, ту самую недоброжелательницу звали Ирга, — заорала на меня так, что у меня уши заложило. Гана, ещё одна старуха, тихая и добрая, подошла, отвесила мне подзатыльник и забрала кость.

— Что? — спросил я. — Что я не так сделал?

Орра что-то тараторила. Ирга шипела. Я понимал одно слово из пяти.

Пришёл Кирр. У него к этому моменту уже была официальная должность — переводчик с дурака. Он посмотрел на ситуацию, посмотрел на меня и медленно, словно объяснял слабоумному ребёнку, сказал:

— Огонь. Первый. Кусок.

— Что — огонь, первый, кусок?

— Огонь. Первый кусок. Огню.

Я тупо смотрел на него.

Кирр вздохнул так глубоко, как будто ему пятьдесят лет и он устал от моей тупости. Подобрал с земли маленький кусочек хлеба — у них был такой, пресный, из каких-то жареных корней — и бросил его в костёр. Огонь облизнулся.

— Огню. Первый кусок.

Дошло. Перед едой полагается бросить крошку в огонь. Кормить огонь. И только потом ешь сам.

— Понял, — сказал я. — Прости, я не знал. Извини, костёр.

Огонь, кажется, не обиделся. По крайней мере, бросать кусочек я с тех пор не забывал.

Ну, забывал, конечно. Но всё реже.

Второй косяк был хуже.

Я пришёл к шкуре, за которой жила Ранна с Кирром, чтобы передать Ранне какую-то ерунду — то ли костяную иглу, которую она у меня просила, то ли ещё что. Шкура была опущена — у них шкуры на жердях работали как двери. Я остановился у входа, увидел Ранну внутри и крикнул через шкуру:

— Ранна! Я тут принёс!

Ранна вышла белая как мел.

Ну, насколько может быть белой загорелая женщина в шкурах. Но у неё реально побледнело лицо. Она схватила меня за рукав и затащила внутрь, под шкуру. Тут же высунулась обратно, что-то быстро сказала пацану, который шёл мимо, — тот побежал. И вернулась ко мне.

Заговорила быстро. Я разобрал слова «нельзя», «дверь», «дух», «беда».

Через минуту прибежала Ула. Послушала Ранну. Посмотрела на меня. Вздохнула.

— Сядь, — сказала она мне.

Я сел.

Ула опустилась рядом. И на медленном, как для глухого, языке объяснила.

Через порог не разговаривают. Никогда. Голос через порог — это приглашение. Для злых духов. Они идут на голос и заходят туда, где человек живёт. Это самое старое правило.

— Я не знал, — сказал я. — Прости. Извини, дом. Извини, дух.

Ула посмотрела на меня внимательно. Потом сделала странную штуку. Достала из мешочка на поясе горсточку какого-то пепла, насыпала на порог Ранниной шкуры и провела сверху ладонью.

— Очистила. На этот раз.

— Спасибо.

Она посмотрела на меня ещё внимательнее. И тихо, так, чтобы Ранна не слышала, спросила:

— Ты их видишь?

— Кого?

— Духов.

Я открыл рот. Закрыл.

Я понимал, что это важный момент. И я понимал, что соврать ей не получится — она увидит. Она всё-таки шаманка, и я по её взгляду понимал, что она уже знает ответ.

— Не знаю, — сказал я честно. — Иногда — кажется. Только я думал, что это после удара по голове. Бред.

Ула медленно кивнула. Так медленно, как кивают, когда складывают в голове кусочки.

— Не бред, — сказала она. — Молчи. Расскажешь — потом. Когда я скажу.

И ушла.

Я остался сидеть в Ранниной хижине. Она смотрела на меня и явно что-то соображала. Не враждебно — задумчиво. Я улыбнулся ей, как улыбаются, когда хотят разрядить ситуацию. Она не улыбнулась в ответ. Дала мне костяную иглу, которую я принёс, и сделала жест — иди.

Я вышел. Через дверь. Молча.

Косяков было ещё штук пять, наверное. Я наступил левой ногой в чей-то след — это было плохо. Я плюнул в сторону, не подумав о том, что там стояли женщины с водой — это было совсем плохо. Я взял в левую руку миску, когда Орра мне её подавала — это было настолько плохо, что Орра отказалась со мной потом разговаривать два дня.

Левая рука — для грязного, объяснил мне Кирр терпеливо. Едят правой. Подают правой. Гладят детей правой. Левой — моешь, отгоняешь мух, чешешь, куда надо.

— А если левша? — спросил я.

— Что такое — левша?

— Если у человека левая рука главная. От рождения. Бывают такие.

Кирр серьёзно подумал.

— Не бывает, — сказал он. — У всех правая.

Я подумал, что у них тут какая-то очень удобная статистика. Видимо, левшей перевоспитывают с рождения. Или просто незаметно вышибают из племени.

Зато к этому моменту я уже знал большинство имён.

Гарр — вождь. Это понятно.

Ула — шаманка. Это тоже понятно.

Бракк — главный охотник. Старший мужик после Гарра.

Ранна — его жена. Кирр — их сын.

Гана — старуха, тихая и добрая. Она ни на кого не злилась и подзатыльники раздавала с любовью.

Ирга — старуха-враг. Я её, видимо, обречён был раздражать до самой её смерти. Или моей. Что наступит раньше.

Орра — главная по кухне. Толстая, добрая, ворчливая. С первой минуты называла меня «тощим» и пыталась накормить.

Инна — главная по шкурам. Молчаливая, серьёзная, с натруженными руками. Я видел, как она работает — целый день, с утра до вечера, со скребком в руках. Спина — каменная. Руки — каменные. И всё равно к вечеру массировала запястья.

Морр — молодой воин. Здоровый, как шкаф, с лицом, на котором было написано «я ничего не понимаю, но мне очень не нравится». При виде меня морщился. Со мной не разговаривал.

И ещё были люди — десятка два, наверное. Их имена я ещё путал. Тарр, Дарг, Рун — мужики помоложе Бракка. Йорра — женщина с чёрными ладонями, всегда. Она оказалась той, кто работает с глиной. Лепит и обжигает. И ещё несколько молодых охотников, и старики, и дети.

И девушка.

Девушку звали Айна.

Её я впервые увидел на пятый день, когда смог сидеть прямо. Она прошла мимо костра с какой-то корзинкой, ничего на меня не обращая. Я успел заметить только косу до пояса, прямую спину и движение плеч — как у человека, который знает себе цену. И всё.

И тут же кто-то рядом тихонько присвистнул — Тарр, кажется.

— Что? — спросил я Кирра.

— Айна, — сказал он гордо. — Дочь.

— Чья дочь?

Кирр посмотрел на меня как на дурака.

— Гарра.

Понятно. Понятно, почему присвистнул Тарр. Понятно, почему я её не видел до этого — её, наверное, оберегали. И понятно, почему я её больше не увидел в ближайшие дни. Видимо, дочерям вождей не положено крутиться рядом с подозрительными чужаками.

Хорошо. Я не настаивал.

Хотя коса была очень красивая.

К концу третьей недели я уже мог нормально ходить и помогать по мелочи. Воды принести. Дров наломать. Кости пацанам отдать — у них тут была такая игра, кидать костяшки. Я подсел один раз, проиграл всё, что было, ушёл с мыслью «надо тренироваться».

И в один из таких дней я подошёл к Борчу.

Борч у них был оружейник. То есть он не делал оружие в том смысле, в каком я понимаю — он точил наконечники. Каменные. Из обсидиана и кремня. Это была профессия отдельная, важная, уважаемая. Без хороших наконечников охоты не будет, без охоты не будет жизни.

Я сел недалеко от Борча на третий день, как смог нормально передвигаться. Просто сел и смотрел. Он мне ничего не сказал — буркнул что-то, не отрывая глаз от работы. Я понял как «не мешай». Не мешал.

Смотрел.

Борч был мужик лет сорока, с жилистыми руками и очень внимательными глазами. Он сидел перед кучей кремнёвых заготовок, брал одну, прикладывал к ней костяной отбойник и бил. От заготовки откалывались тонкие пластинки — отщепы. Из удачных отщепов получались наконечники. Из неудачных — мусор.

Я просидел рядом с ним половину дня. Считал.

К вечеру у меня в голове сложилась картина.

Из десяти заготовок у Борча получалось три-четыре хороших отщепа. Остальные шесть-семь — в брак. Не катастрофа — катастрофой это было бы по нашим меркам в производстве, где брак больше десяти процентов уже скандал. По местным меркам — нормально. Так все работают. Так работали всегда.

Но я смотрел и видел — почему он бракует.

Он держал заготовку в левой руке. Сам — на правой. Левая дрожала. Не от усталости, а от того, что неудобно — заготовка скользкая, не на чём её упереть, рука должна одновременно держать и подставлять под нужным углом. Угол гулял. Чуть-чуть. Но из-за этого гуляния каждый второй удар уходил не туда.

Я смотрел на это и видел свой токарный станок. Где я первокурсникам всегда повторяю: первое правило — фиксация заготовки. Никакая обработка, никакой инструмент не дадут точности, если деталь скачет. Перед резцом стоит зажим. Перед фрезой — тиски. Перед сверлом — оправка.

У Борча тисков не было. И не могло быть. Но кое-что простое — было.

Я походил вокруг. Подобрал у костра подходящий деревянный кусок — обломок от ствола, лежал без дела. Взял свой складник, обрезал угол. Получилась деревянная штука с углом примерно в шестьдесят градусов и рёбрышком внизу. Простейший упор.

Потом — взял уголёк от костра. Подошёл к Борчу.

Борч поднял на меня глаза. Хмуро.

— Чужак. Что тебе.

— Покажу штуку. Можно?

Он подумал. Кивнул. Скептически — но кивнул. Видимо, любопытно стало.

Я опустился рядом. Положил перед ним деревяшку.

— Сюда, — сказал я. — Ставь камень — сюда. На упор. Не держи рукой. Прижимай — да. Но не держи угол. Угол — он.

Я показал, как заготовка ложится на упор. Угол получался сам собой — деревяшка его держала.

Борч посмотрел на упор. Посмотрел на меня. Посмотрел на заготовку.

— Не пробовал, — сказал он.

— Попробуй.

Он положил кремнёвый кусок на упор. Прижал. Замахнулся отбойником.

— Подожди, — сказал я. — Ещё одно.

Я взял уголёк. И на отбойнике — на той стороне, которой он бил, — поставил точку. Жирную. Чёрную.

— Бей сюда, — сказал я. — Не серединой. Точкой. Куда метка — туда и удар.

— А зачем?

— Точность. Удар — там, где метка. Не уйдёт. Ты замахиваешься, смотришь на метку — попадаешь в одно место. Без метки — попадёшь куда придётся.

Борч долго смотрел на меня.

— Откуда знаешь?

— Я мастер, — сказал я. — В другом месте. Я учил людей точить. Не камень — железо. Но принцип один.

— Что — мастер.

— Тот, кто учит руки. Который знает, как держать. Как бить. Как точить, чтобы выходило ровно.

Он подумал. Потом наклонился к заготовке. Прижал её к упору. Замахнулся.

И ударил — точно по метке.

Отщеп отлетел. Длинный, ровный, как литой.

Борч посмотрел на отщеп. На меня. На упор.

Молча взял следующую заготовку. Положил. Прижал. Ударил.

Отщеп. Ровный.

Третья. Четвёртая. Пятая.

Из пяти — четыре хороших. По старому счёту получилось бы два.

Борч отложил отбойник. Посмотрел на меня.

— Сядь, — сказал он. — Сядь рядом.

Я сел.

Он ничего больше не сказал. Просто работал. До конца дня. Я сидел рядом. Иногда поправлял ему упор, когда тот сдвигался. Иногда подкладывал новую заготовку. Молча.

К вечеру у Борча была горка хороших отщепов — раза в три выше обычной.

И когда солнце село, он наконец положил отбойник, посмотрел на эту горку и хмыкнул.

— Чужак, — сказал он. — Завтра тоже приходи.

— Приду.

Он кивнул. Поднялся. И, проходя мимо костра, где сидел Гарр, что-то ему сказал — коротко, не останавливаясь.

Я не расслышал слов. Но Гарр поднял глаза, посмотрел в мою сторону, медленно кивнул и вернулся к разговору.

В этот вечер Орра мне положила добавки — не дожидаясь, пока я попрошу.

Поздно ночью, уже у своего места у костра, я вдруг поймал себя на том, что улыбаюсь.

Не сильно. Едва-едва. Уголками рта.

Я лежал на шкуре, смотрел на угли — большой костёр уже почти прогорел, остались красные точки — и думал.

Я сегодня кое-что сделал.

Не подвиг. Не геройство. Просто — показал мужику, как удобнее точить камень. Совсем простую штуку, которую и без меня кто-нибудь бы придумал, лет через сто. Или через триста. Деревянный упор, метка на отбойнике. Тьфу, мелочь.

Но Борч завтра пойдёт работать с этим упором. А послезавтра — пойдёт. И его сын когда-нибудь, может быть, будет работать так же. И так оно и пойдёт — пока в племени помнят, кто это придумал, или пока не забудут.

И мяса у племени будет чуть больше. И копья будут точнее. И, может быть, кто-то когда-то не умрёт от того, что его наконечник в нужный момент не уйдёт криво.

Это была не великая мысль. Но это была спокойная мысль. И она грела.

Я закрыл глаза. И в дрёме увидел свой токарный цех. Витька с заготовкой под неправильным углом. Машеньку с её серьёзным лицом. Своего старого мастера, который меня учил тридцать лет назад — он уже умер, но руки у меня остались от него.

Вы там не волнуйтесь, мужики, подумал я. Я тут не пропаду. Тут тоже надо кого-то учить.

И заснул.

В костре негромко треснул уголёк. Уголёк, у которого, кажется, тоже было какое-то имя — но я ещё не научился его слышать.

Пока — не научился.

Глава 4

С Борчом мы работали ещё три дня. Я приходил утром, садился рядом, и мы точили. К концу третьего дня Борч сделал мне подарок — маленький нож из хорошего отщепа. Не для боя — для быта. Резать шкуру, резать мясо, чинить ремешки. Обычный рабочий нож.

Но для меня это был подарок.

Он его молча вложил мне в руку, посмотрел мне в глаза, кивнул и снова взялся за работу. Я тоже молча кивнул. Никаких «спасибо, что вы, я не могу» — так не принято. Дали — взял.

С этого дня я носил на поясе местный нож.

И, честно говоря, чувствовал себя увереннее. Не потому, что нож. А потому, что теперь у меня было что-то, что не с той стороны. Не из цеха, не из кармана. Отсюда.

На четвёртое утро я вышел из-под навеса и наткнулся на Бракка.

Он стоял у выхода со связкой копий. Копья были короткие, лёгкие — не боевые, охотничьи. Смотрел он на меня внимательно.

— Пойдёшь, — сказал он.

Не спросил. Просто констатировал.

— Куда?

— С нами. Смотреть.

Я оценил ситуацию. С одной стороны — я не охотник, и в лесу мне делать нечего. С другой стороны — Бракк не приглашает, он говорит. И, кажется, это тест.

— Пойду.

Он кивнул. И протянул мне копьё.

Я взял. Копьё было лёгкое, ладное, наконечник — свежий, точёный. С меткой Борча. Древко тёплое, гладкое, отполированное чужими руками.

— Ты уже брал в руки? — спросил Бракк.

— Копьё?

— Да.

— Нет.

Он вздохнул. Не осуждающе — устало.

— Плохо. Ну ничего. Идёшь смотреть. Не идёшь охотиться.

— Понял.

Он развернулся и пошёл. Я за ним. По дороге к нам присоединились ещё двое — Тарр и молодой парень, которого я знал плохо. Кажется, Дарг. Оба с копьями, оба лёгкие как кошки. Тарр посмотрел на меня, ухмыльнулся, ничего не сказал.

Мы вышли из-под навеса и пошли по тропе в лес.

Про лес я думал, что понимаю его. У меня была дача. У меня был отец, который брал меня в лес за грибами лет с шести. Я знал, где растёт подберёзовик, где — маслёнок. Я умел разжечь костёр из сырых веток. Я считал, что с лесом мы на «ты».

Оказалось, что нет.

Тот лес, в который я ходил за грибами, был парком с тропинками и пивными бутылками по обочинам. А тут — тут был настоящий лес. Такой, каким он должен быть, если по нему не ходят каждые выходные тысячи человек.

Он дышал.

Каждый звук — куда-то в спину, и не понять, кто там. Каждая ветка — треск. Каждый треск — что-то живое в двадцати шагах уже собрало вещи и переехало. Пахло сыростью, прелой листвой, грибами и ещё чем-то, животным. Тяжёлым.

Бракк шёл впереди. Тарр и Дарг — по бокам. Я — в середине, как ценный груз, который нужно охранять, чтобы не потерялся.

Бракк оборачивался каждые пятнадцать шагов и делал мне жест — тише.

Я старался.

Ставил ногу так, как он показал — с внешней стороны стопы, катить внутрь. Не наступать на всю ступню разом. Не наступать пяткой первой.

Всё равно я громыхал как трактор.

Бракк смотрел на меня грустно. Тарр — весело. Дарг — никак; он вообще ни на что не смотрел, кроме леса.

К полудню я понял три вещи.

Первая: лес я не знаю. Совсем. Тот, что я раньше называл лесом — это парк с тропинками. Настоящий лес ходит сам по себе, шевелится, дышит и явно не рад гостям.

Вторая: следы я тоже не вижу. Бракк показывал — вот тут заяц прошёл, вот тут ещё один. Я честно пялился. Видел листья, грязь и палки. Зайцев не видел, даже мысленно.

Третья: я громкий. Каждый шаг — ветка. Каждая ветка — треск. Каждый треск — заяц в пяти километрах от нас собирает чемоданы.

Бракк не злился. Это удивляло больше всего. Я бы на его месте уже орал. А он молчал, и иногда показывал — поставь ногу так. Согни колено. Не дыши.

Я ставил. Сгибал. Не дышал.

Заяц всё равно убегал.

К обеду мы вышли на маленькую поляну — Бракк ей махнул рукой, значит, тут будем отдыхать. Сели. Тарр вытащил из-за пазухи вяленое мясо, разделил на всех. Я жевал и молчал. Не потому, что нечего было сказать — просто в лесу разговоры не приветствовались.

Тарр посмотрел на меня, потом на Бракка. Улыбнулся.

— Он рвёт лес, — сказал он тихо. — Как медведь.

Бракк не улыбнулся.

— Учится, — сказал он.

— А научится?

— Может, и научится. Ноги-то есть. Уши тоже.

— Уши работают?

Бракк повернулся ко мне. Задал вопрос — прямо и серьёзно.

— Ди-ма. Ты слышишь?

— Что слышу?

— Всё. Что вокруг.

Я прислушался. Услышал шелест листьев. Скрип какой-то ветки. Птицу далеко.

— Слышу.

— Что слышишь?

— Листья. Ветка. Птица.

— Какая птица?

Я растерялся.

— Не знаю. Птица.

Тарр беззвучно засмеялся. Бракк не засмеялся. Он посмотрел на меня внимательно.

— Иволга, — сказал он. — В той стороне. Далеко.

— А как ты знаешь?

— Слушаю.

Он замолчал. Я тоже замолчал. И слушал. Слушал по-настоящему — так, как никогда раньше не слушал.

И вдруг я услышал больше.

Не разом — по слоям. Сначала — верхний слой, который я и так слышал: листья, ветка, ветер. Потом — уровень глубже: птица дальше, там же вода, ещё какая-то птица ближе. Потом — совсем тихий уровень: маленькие шорохи, лёгкие шаги какой-то живности. И под всем этим — что-то ещё. Не звук. Что-то похожее на дыхание. Медленное. Большое.

Лес дышал. Реально, физически, я это слышал.

Меня продрало ознобом.

Бракк смотрел на меня. По-моему, он видел, что со мной что-то происходит.

— Ди-ма, — сказал он тихо. — Не бойся. Слушай спокойно.

— Оно живое, — сказал я.

— Оно всегда было живое. Ты просто не слышал.

Я не знал, что на это ответить. Просто сидел и слушал, как лес дышит.

Через минуту Бракк встал.

— Пошли. Слушай — на ходу. Не забывай.

Мы пошли.

Я всё равно громыхал. Но, кажется, чуть меньше.

Заяц выскочил из-под ног у Дарга — Дарг за ним нырнул, махнул копьём, промазал. Заяц запетлял. Бракк бросил своё копьё — оно вошло в бок зайцу с такой точностью, будто заяц сам подставился. Тарр восхищённо цыкнул.

Я стоял столбом. Даже копьё не поднял. Пока сообразил — всё уже закончилось.

— Ох ты, — сказал я. — Быстро.

Бракк подошёл к зайцу, вытащил копьё, положил в мешок. Посмотрел на меня.

— Ты видел?

— Видел. Слишком быстро.

— Быстро — потому что видел. Не быстро — потому что не видел.

Я подумал над этим. По-моему, это была глубокая мысль.

— В следующий раз буду быстрее.

— В следующий раз ты не будешь. Медленно будешь. Долго. Год.

— Понял.

— Не быть охотником не стыдно, — сказал он. — Стыдно — портить другим охоту.

Это был лучший урок дня.

Мы ходили ещё часа три. Второго зайца поймал Тарр — уже медленнее, я успел увидеть весь процесс. Дарг подстрелил какую-то птицу — я даже не понял, какую. Мне никого не поручили. Я ходил, слушал, смотрел, старался.

К вечеру я устал так, как не уставал никогда. Ноги гудели. Спина ныла. Голова была пустая как ведро.

Но что-то во мне изменилось.

Я шёл по лесу и, если честно, начинал его чуть-чуть понимать. Не как охотник, конечно — куда мне. Но как человек, который перестал думать, что лес — это картинка. Лес был пространством, живым, огромным, с миллионом дыханий, и каждое дыхание что-то значило.

Это было полезное знание.

Не для сегодня. Для потом.

Когда мы подходили к стойбищу, уже темнело. Бракк остановился на тропе, обернулся ко всем.

— Место, — сказал он.

Тарр и Дарг одновременно повернулись назад, в сторону поляны, где мы обедали, и кивнули.

— Вернёмся, — сказал Дарг.

Я не понял. Посмотрел на Кирра — то есть, тьфу, Кирра тут не было. На Тарра.

— Что вы делаете?

Тарр объяснил.

Уходя из места, где долго были, надо обернуться. Кивнуть. Сказать про себя «вернусь». Иначе дух места обидится. И в следующий раз не пустит.

— Как — не пустит?

— По-разному. Заплутаешь. Или зверь уйдёт. Или ногу подвернёшь. Мест много. Мест обиженных тоже много.

Я обернулся. Посмотрел в сторону поляны. Мысленно кивнул. Сказал про себя: «Вернусь».

И вдруг, где-то далеко в лесу, что-то откликнулось. Не звук. Не голос. Просто — ощущение отклика. Как эхо, только тихое.

Я вздрогнул.

Тарр посмотрел на меня внимательно.

— Слышал?

— Кажется.

— Молодец. Быстро научился.

Бракк ничего не сказал. Просто пошёл дальше.

Мы вошли в стойбище уже в сумерках.

У большого костра меня встретил Кирр. Побежал, увидев меня, аж запнулся.

— Живой! — сказал он торжественно.

— А что, могло быть по-другому?

— Ирга говорила — не вернёшься. Сожрут.

— Кто сожрёт?

— Все.

Я рассмеялся. Впервые за день. Смех был кривой, усталый, но настоящий.

— Не сожрали. Может, невкусный.

— Ты не тощий, — сказал Кирр серьёзно. — Тощий, но с мясом.

— Спасибо, друг. Обнадёжил.

Он деловито сопроводил меня к моему месту у костра. Подложил шкуру. Побежал за миской.

Я сел. Потянулся. Спина хрустнула — старая знакомая, ничего необычного.

Ко мне подошёл Тарр с зайцем — тем самым, которого он поймал. Показал.

— Смотри. Тонкий, но жирный. Хорошо.

— Хорошо. А второй чей?

— Бракка. Мой — этот.

— Молодец.

— А ты когда научишься? — он улыбался.

— Через год, Бракк сказал.

Тарр цыкнул одобрительно. Пошёл к своему костру. И тут я увидел, что рядом с моим костром кто-то стоит.

Айна.

Она стояла в двух шагах — с миской в руках. Я её не сразу узнал в сумерках. Только по косе — коса у неё была узнаваемая, тяжёлая, до пояса. Она увидела, что я на неё смотрю, и сделала шаг вперёд.

— Ешь, — сказала она.

Поставила миску на шкуру, где я сидел. И сделала шаг назад.

Я посмотрел на миску. Похлёбка. Хорошая, густая, с кусочками мяса. Пар шёл.

— Спасибо.

Она молчала.

Я поднял на неё глаза. Она стояла — руки на груди, чуть склонив голову. Смотрела на меня. Не изучающе, не насмешливо, не заигрывающе — просто смотрела. Как будто хотела понять, что я такое.

В сумерках я мог рассмотреть только силуэт. Прямая спина. Тонкая талия. Волосы, собранные в косу. И глаза — которые в свете костра стали тёмно-золотыми.

— Ты пошёл в лес, — сказала она. Не спросила — сказала.

— Пошёл.

— С Бракком.

— С Бракком.

— Что видел?

Я подумал. Не про то, что видел глазами — она это и без меня знала. Про то, что я услышал.

— Услышал.

Она посмотрела внимательнее.

— Что услышал?

Я хотел сказать «лес». Но подумал, что это глупо и очевидно. Тогда я хотел сказать что-то более умное. Но ничего умного в голову не пришло.

— Я услышал, что лес — дышит, — сказал я.

Она не отреагировала сразу. Постояла. Потом медленно кивнула. Один раз. Как будто отметила галочку.

— Хорошо, — сказала она.

И ушла.

Я смотрел ей вслед. Она шла — как будто не касалась земли. Я такого никогда не видел раньше. Может, потому, что у нас девушки в кедах или на каблуках, а тут — босиком по земле, и это другое.

А может, потому, что она была Айна.

Я взял миску. Она была ещё горячая. Я ел медленно, смакуя. Похлёбка была отличная. Приготовила её Орра, скорее всего. Но принесла — Айна. Сама. Не послала кого-то. Пришла.

Я ел и думал: это ничего не значит. Это просто похлёбка.

И одновременно думал: это что-то значит. Потому что дочь вождя не носит еду чужаку без причины.

Тарр, сидевший за соседним костром, повернулся ко мне и одним глазом мне подмигнул. Я сделал вид, что не заметил.

Позже, когда я уже лежал и смотрел на угли, ко мне подошёл Бракк. Постоял. Сел рядом. Тоже посмотрел на угли.

— Ди-ма, — сказал он через минуту.

— Что?

— Копьё. Отдай.

Я вспомнил, что копьё у меня ещё за спиной было — я так его и не снял. Стащил. Протянул ему.

Бракк взял. Осмотрел. Провёл пальцем по древку.

— Устало, — сказал он.

Я посмотрел на копьё. По-моему, оно было целое. Никаких трещин, никаких сколов.

— Как — устало?

— Устало. Хочет отдохнуть.

Он вертел копьё в руках. И вдруг я — впервые за день — на секунду увидел.

Не то же самое, что было в цеху. Не то. Тогда я услышал имя. А сейчас я увидел.

По копью — по древку, там, где Бракк держал, — прошла тонкая тень. Не тень от света. Тень чего-то живого. Как будто внутри древка что-то шевельнулось. Или как будто на копьё лёг маленький, тёмный, дремлющий дух.

Копьё было живое. Уставшее, но живое.

Я моргнул. Тень исчезла.

— Тебе виднее, — сказал я хрипло.

Бракк не заметил моей интонации. Он встал.

— Дай ему полежать. Завтра свежее возьми, если пойдёшь.

— А оно устанет — как отдохнёт?

Бракк усмехнулся. Одним углом рта.

— Полежит на солнце. Погреется. Отдохнёт.

Он ушёл со своим копьём и с моим. Я лёг и долго не мог заснуть.

Я вспоминал, как копьё было живым. И как лес дышал. И как что-то откликнулось на моё «вернусь».

И я понимал, что теперь уже не смогу это развидеть.

Что-то во мне сегодня открылось. Не разом — понемногу. Как когда открываешь глаза после долгого сна, и сначала всё расплывается, а потом становится чётко. Только у меня открывались не глаза. Что-то другое.

Я не знал, как это назвать. И знал, что это, наверное, надо назвать.

Пока — рано.

Пока — просто лежать. Просто заснуть. Завтра будет ещё один день.

Завтра я пойду к Инне. У неё руки — как у моего старого мастера в цеху, натруженные, в трещинах. Я вчера смотрел на неё за работой. Она сидела и скребла шкуру часа два. Спина у неё каменная, а к вечеру массирует запястья.

Ей нужна одна штука. Обрезок дерева с насечками. Ерунда — на полчаса работы. А ей это даст пару часов в день. Может, больше.

И это я тоже могу сделать.

Хорошая мысль.

С этой мыслью я и заснул. Лес где-то за навесом дышал спокойно. Копьё Бракка отдыхало. Уголёк в костре, у которого было имя, тихо остывал.

А я — засыпал в племени.

Пока — как гость.

Но уже — не совсем как гость.

Глава 5

К Инне я подошёл утром.

Она сидела на своём месте — под навесом, на шкуре, с большой рабочей шкурой перед собой. Уже начала. В левой руке — угол шкуры, натянутый на колено. В правой — костяной скребок. Плоский, отполированный, с длинным лезвием. Она вела его по шкуре, снимая волос.

Волос сходил не весь. Пучками, полосками. То, что не сошло, надо было проходить ещё раз. И ещё. И ещё.

Я сел напротив. На корточки. Не близко — чтобы не мешать.

Она подняла глаза. Молча.

— Смотрю, — сказал я.

Она кивнула. И продолжила работать.

Я смотрел.

Работа была тяжёлая. Каждый раз, чтобы провести скребком по шкуре, ей приходилось нажимать всем весом. Спина у неё была согнута, но при этом идеально ровно — это была не сутулость, это была рабочая поза мастера. Так сидят на токарном за большой деталью — с прямой спиной, но чуть подавшись вперёд.

Плечи не двигались. Работали только предплечья и кисть.

Каждое движение — секунда. Каждое движение — миллиметр волоса снят. Секунда, миллиметр. Секунда, миллиметр.

Я досчитал до тридцати и остановился.

По моим прикидкам, на одну большую шкуру у неё уходило часов пять чистой работы. Плюс всё, что до и после — вымачивание, растяжка, скатывание. Полный день. И ещё день. И ещё.

Она делала это лет пятнадцать. Я видел её руки. Кожа на пальцах была не как у молодой женщины. Она была как у моего старого мастера, у которого я учился — толстая, в трещинах, с искривлёнными суставами. Профессиональная деформация.

А ведь Инне было лет тридцать. Мне на глаз.

— Инна, — сказал я. — А если я тебе одну штуку покажу?

Она подняла глаза. Медленно.

— Какую штуку.

— Быструю. Полдня твоей работы — за час.

Она посмотрела на меня. Долго. С тем самым выражением, которое я уже видел у Борча — «чужак, а не лезь, куда не понимаешь». Только у Борча это выражение было хмурое, а у Инны — усталое.

— Иди работай сам, — сказала она. — Не мешай.

— Не мешаю. Смотрю.

— Смотри где-нибудь ещё.

— Ладно.

Я встал. Ушёл.

Не обиделся. Понял — сейчас не время. Она в работе. Ей неинтересно, что там придумал чужак.

Я пошёл к куче хвороста, которую вчера натаскали пацаны для костров. Порылся. Нашёл, что искал — толстую сухую ветку от дуба, ровную, длиной с ладонь. Кусок хорошей плотной древесины. То, что надо.

Сел под навес, вытащил свой Борчов нож, начал резать.

Задача была простая. Мне нужна была штука, которая соскребает волос быстрее, чем скребок. Скребок работает по одной линии — режущей кромкой. Если сделать несколько таких кромок рядом, то за одно движение снимется в несколько раз больше.

Наши расчёски работают по этому принципу. Только там зубчики. А мне нужны были не зубчики, а лезвия. Или что-то среднее.

Я вырезал кусок дерева примерно с ладонь длиной. На одной стороне сделал ровный срез — плоский, гладкий. И по этому срезу начал прорезать поперечные насечки. Не глубокие — миллиметра три. Через каждые три-четыре миллиметра. Одна к одной, параллельно.

Получилось что-то вроде большой такой мужской расчёски. Только зубцы у неё были не отдельные — а насечки в общем куске дерева.

Я подумал — надо, чтобы дерево не крошилось. Прошёл ножом по каждой насечке ещё раз, аккуратно. Углубил. Получилось.

Провёл пальцем — чувствуется. Каждая насечка — маленькое лезвие. Не режущее, конечно, но соскребающее — да.

Всё это заняло у меня минут сорок.

Я взял чесалку, встал, пошёл обратно к Инне.

Она подняла на меня глаза, когда я снова сел напротив. Уже более раздражённо.

— Ди-ма. Я сказала — не мешай.

— Не мешаю. Помогаю.

Я положил чесалку на её шкуру. Рядом со скребком.

— Смотри. Один раз проведу. Не понравится — уйду.

Она молчала. Потом коротко кивнула.

Я взял из её рук угол шкуры. Осторожно — она смотрела, я не хотел резких движений. Натянул. И провёл чесалкой по волосяной стороне.

Один раз. Ровно, с давлением, но не сильно.

Волос сошёл — не одной линией, как от скребка. А полосой. Шириной с чесалку. Слитно, ровно, красиво.

Инна не шевельнулась. Но я видел, как у неё чуть-чуть расширились зрачки.

Я провёл ещё раз. Волос сошёл ещё одной полосой. Место, где я провёл первый раз, было почти чистое — оставались только редкие пеньки.

— Хм, — сказала Инна.

Я протянул ей чесалку.

— Пробуй.

Она взяла. Осторожно — как будто чужой инструмент мог укусить. Прижала к шкуре. Провела.

Волос сошёл. Она подождала. Провела ещё раз. Волос сошёл ещё.

Она посмотрела на чесалку. На шкуру. На меня.

— Быстрее, — сказала она.

— Да. Быстрее.

— В сколько раз?

— Не знаю точно. Проверить надо. Раз в пять, наверное. Может, в шесть.

Она задумалась. Провела чесалкой ещё раз, теперь по большому куску. Волос сходил широкой полосой, чисто, ровно.

Я сидел и смотрел, как у Инны на лице очень медленно, буквально по миллиметру, что-то меняется. Скептицизм отступал. Не совсем — не полностью. Но становилось меньше.

— Из чего сделал? — спросила она.

— Дуб. С ветки.

— Долго не проживёт. Затупится.

— Затупится — сделаю новую. Ты сколько скребков за год стачиваешь?

— Три-четыре.

— Значит, три-четыре чесалки в год — тоже переживёшь.

Она хмыкнула. Впервые за всё время. Одним углом рта.

Взяла свой скребок. Отложила в сторону. Взяла чесалку. И начала работать.

Быстро. Ровно.

Первые полосы шкуры, которые она обрабатывала так, у неё уходили минут пятнадцать. Я вообще не ожидал, что она за час доделает всю шкуру. Обычно это заняло бы у неё до вечера.

К обеду шкура была готова.

К обеду у нас появились зрители.

Первой пришла Орра. Она шла мимо со своим извечным ведром, увидела Инну, увидела меня, увидела шкуру, увидела чесалку — остановилась. Наклонилась. Посмотрела.

— Это что.

— Чесалка, — сказала Инна, не отрываясь от работы. — Ди-мина.

— И как?

— Работает.

Орра долго стояла. Смотрела. Потом молча пошла дальше.

Я знал, что дальше будет. У Орры язык не длинный, а не мельница — но новости она разносит без задержек. К вечеру всё племя будет знать, что чужак сделал Инне штуку.

Так и получилось. Только новость обогнала мои ожидания.

Через полчаса подошёл Кирр — с делегацией из трёх пацанов помладше. Все встали рядом, смотрели.

— Работает? — спросил Кирр деловито.

— Работает.

— А мне такую можно?

— Тебе зачем?

— Скребком играть.

— Кирр, скребок — не игрушка.

— Знаю. Чесалку тогда?

Я подумал. У пацанов тут вообще не было игрушек. Совсем. Всё, что они делали — гоняли по стойбищу, дрались, помогали взрослым. Игрушек как таковых не было.

— Сделаю. Не сейчас.

Он кивнул серьёзно и удалился с делегацией. Довольный.

Через час пришла Ранна. Постояла. Посмотрела. Что-то сказала Инне — тихо. Инна коротко ответила.

Ранна ушла.

К этому моменту я уже сидел рядом с Инной и от скуки строгал вторую чесалку — про запас. Мне было хорошо.

И потом пришла Айна.

Я её увидел не сразу. Инна её увидела первой — подняла глаза, поздоровалась коротким кивком. Я обернулся.

Айна стояла в двух шагах. В руках у неё была корзинка с какими-то травами — видимо, шла из леса. Косу она сегодня перекинула через плечо вперёд. Я заметил в косе тонкую костяную заколку — маленькую, беленькую, украшенную резьбой.

Она смотрела на чесалку. Не на меня — на чесалку.

— Работает, — сказала она. Не спросила — сказала.

— Работает, — подтвердил я.

— Инна довольна?

Инна ответила не поднимая глаз:

— Довольна.

— Ты сам сделал?

— Сам.

— За долго?

— За час, наверное.

Айна медленно кивнула. Потом села на корточки — рядом с нами, чуть в стороне. Аккуратно поставила корзинку. И стала смотреть, как Инна работает.

Мне стало неудобно, что я сижу и строгаю запасную чесалку в её присутствии. Хотел встать. Она подняла на меня глаза.

— Сиди, — сказала она. — Работай. Я смотрю.

— Хорошо.

Я сел обратно. Продолжил.

Она смотрела на меня несколько минут. Молча. Не оценивающе. Просто смотрела. Иногда переводила глаза на Инну и её чесалку. Потом обратно на меня.

Мне под её взглядом было странно. Не неприятно — странно. Как будто меня в первый раз оценивают не как задачу, не как чужака, не как «этого странного», а — как мастера. Просто мастера. С руками, которые что-то делают.

Это было новое ощущение.

Она сидела так минут двадцать. Потом поднялась.

— Идти пора, — сказала она. — Мать ждёт.

Она посмотрела на меня. Я смотрел в ответ. Не смог не смотреть.

— Кожа, — сказала она тихо, — потом.

И ушла.

Я не сразу понял, что она сказала. Кожа? Какая кожа?

— Она о свадьбе, — сказала Инна, не поднимая глаз от шкуры. — Наряд у Неи готовят. Из моей шкуры. Айна помогает.

Я перевёл дыхание.

— А что за свадьба?

— Вечером.

Я не знал, что вечером свадьба. Я думал, что вечер как вечер.

— Кто женится?

— Нея. Из наших. За Тарра.

За Тарра. За того самого Тарра, с которым я вчера ходил на охоту, и который мне подмигивал. Ах ты, коза.

— А кто такая Нея?

Инна впервые за весь день оторвалась от работы. Посмотрела на меня.

— Ди-ма. Ты у нас живёшь месяц. Как ты не знаешь, кто такая Нея?

Я честно подумал.

Ну — я не помнил. Может, видел. Может, не видел. Женщин у племени было десятка полтора, и не всех я ещё в лицо запомнил.

— Не знаю. Прости.

Инна вздохнула. Как воспитательница вздыхает по особо тупому ученику.

— Нея — это та, которая приносит воду. Утром. Молодая, черноволосая. Молчаливая.

Я задумался. И вспомнил. Была такая. Действительно, приносила воду. Молодая, черноволосая, лет двадцати, тихая. Я на неё как-то раз посмотрел, поблагодарил — она кивнула и ушла. И я про неё забыл. Она была из тех людей, которые не привлекают внимания просто в силу характера.

— А. Точно.

— И Тарр её берёт. Хорошая свадьба. Праздник будет большой.

Инна снова наклонилась над шкурой.

— Приходи. Все идут.

Свадьба у них была не такая, как у нас. Точнее — совсем не такая.

Никакого «жених и невеста в белом», никакого «дорогие гости, поднимем бокалы», никакой шампанского с надписью. У них было проще и, я бы сказал, честнее.

Вечером племя собралось у большого костра. Всё племя. Даже старики, которые обычно сидели по своим шкурам. Даже дети, которых обычно не пускали к взрослым разговорам. Все.

Большой костёр разложили выше обычного. Дрова пахли смолой — специально для праздника, я потом узнал. К нему приготовили несколько маленьких — вокруг, шагах в пяти. Каждый маленький костёр — для отдельной группы. Женщины со своей стороны. Мужики — со своей. Старики — со своей. Молодёжь — со своей.

Нея сидела у одного маленького костра. В новом. Мать её (я её раньше видел, но не знал имени) сидела рядом. Плюс ещё несколько женщин.

Нея была в новой шкуре — той самой, которую вечером обрабатывала Инна с моей чесалкой. Шкура была светлая, почти белая, тонко выделанная. На плечах — не пришита, а обвязана костяными пуговками. Волосы у Неи были распущены и лежали на плечах длинным чёрным потоком. На лбу — линия белой охры, тонкая, ровная. На щеках — по маленькой красной точке.

Она сидела с прямой спиной и смотрела в огонь.

Тарр сидел у своего маленького костра, среди мужиков. Он был непривычно тихий и торжественный. Волосы у него тоже были расчёсаны — я обычно у него такого не видел. На плечах — новая рубаха. На поясе — новый нож.

Начал вечер Гарр. Он вышел к большому костру и сказал короткую речь. Я разобрал только часть. Что двое становятся одним. Что Род пополняется. Что Огонь и Земля — благословляют. Что Предки — принимают. Что всё это к лучшему.

Все кивали.

После этого Тарр поднялся со своего места и подошёл к Нее. Она встала ему навстречу. Он взял её за руку. Гарр взял горсть пепла из костра и провёл по их сцепленным рукам линию. Ула что-то тихо произнесла — я не разобрал.

И на этом церемония закончилась. Они стали мужем и женой. Всё.

Потом начался праздник.

Заиграла музыка. Ну, «музыка» — сильно сказано. Кто-то из мужиков стал бить в кожаный барабан — простой такой, обтянутый на обручах. Кто-то — постукивать двумя деревяшками, ритмично. Кто-то — свистеть в костяной свисток.

Женщины запели.

Это было — незнакомое. Одна голосила высоко, ровно. Другие подхватывали — низко, гудяще. Слов я не разобрал. Что-то повторяющееся, как заклинание. И — красиво. Действительно красиво.

Потом начали танцевать.

Первыми пошли молодые женщины — Нея среди них. Они образовали круг вокруг большого костра. Пошли по кругу — плавно, медленно, руки над головой. Простые движения. Одинаковые.

Потом к ним начали присоединяться мужики. Тоже кругом — но по внешнему. Мужики двигались резче. Топали. Хлопали в ладоши.

Дети бегали между.

Я сидел в стороне и смотрел. Мне было хорошо. Как в первый раз, когда попадаешь на чужую свадьбу в незнакомой семье и понимаешь, что тут тебя рады видеть, хотя и не совсем знают, кто ты. Меня никто не тянул в круг — понимали, что я тут не свой. Но и не гнали.

И потом ко мне подошла Орра.

Она уже успела принять чего-то местного — у них было хмельное, из перебродившего мёда, и она угощалась активно. Лицо у неё было красное, глаза — блестящие. И она подошла ко мне решительно, взяла за руку и потянула вверх.

— Ди-ма. Идём. В круг.

— Орра, я не умею.

— Пофиг. Все не умеют. Идём.

— Я правда не умею.

— Танцуй ногами, — сказала она, тыча пальцем в мои ноги. — И руками. Танцуй руками. И головой. Всё. Иди.

Она была неумолима. Я сдался.

Она втащила меня в круг. Я оказался среди мужиков — они двигались размашисто, топали, хлопали. Я попытался повторить.

Получилось криво.

Я топал не в такт. Я хлопал не туда. Я двигался в неправильную сторону. Я был как первый парень на деревне, который в первый раз попал в дискотеку. Ну ужас.

Кто-то рядом засмеялся. Я обернулся — Бракк. Он смотрел на меня и — впервые с моего появления — улыбался. Не насмешливо. Тепло.

Тарр, который проходил мимо в круге, хлопнул меня по плечу.

— Ди-ма! Танцуй, Ди-ма!

— Я танцую!

— Танцуй лучше! Не мешай мужикам, коряга!

Я расхохотался. И начал двигаться свободнее. Раз уж всё равно смеются — так пусть смеются. Плохо танцевать я тоже умею.

И тут я увидел её.

Айна.

Она была в кругу женщин. Прямо напротив меня, через костёр. В новой шкуре — не такой яркой, как у Неи, но красивой. Тёмной, с костяной вышивкой. Волосы у неё сегодня были распущены, и я их первый раз видел не в косе. Они падали ей на плечи и на спину, чёрные, тяжёлые, как ночь.

Она смотрела на меня через огонь.

И — впервые — улыбалась.

Не открыто. Не широко. Одним углом рта. Так, как улыбаются, когда наблюдают за чем-то смешным и хотят, чтобы это не было слишком заметно.

Мы посмотрели друг на друга через костёр.

Она — плавно, ровно, как та вода, которую утром носила Нея. Я — как сломанный табурет.

Я улыбнулся ей в ответ.

Она чуть-чуть отвела глаза. Не смущённо. Просто — отметила. И пошла дальше, в танце.

Огонь горел между нами.

Я танцевал ещё минут пять. Потом Орра сжалилась, подтащила меня к краю круга и отпустила. Я вышел, отдышался. Сел на своё место. Кирр подсунулся с миской воды. Я выпил залпом.

— Хорошо танцевал, — сказал Кирр серьёзно.

— Кирр, я танцевал плохо.

— Плохо. Но с сердцем.

— С сердцем, — согласился я. — А иначе я не умею.

Он кивнул. Как будто это была самая мудрая вещь, которую он сегодня слышал.

Я посидел ещё. Смотрел на танцы. Слушал песни. Пил хмельной мёд — его мне тоже принесли, в маленькой миске. Оказался вкусный. Крепкий, но вкусный.

К полуночи танцы стали спокойнее. Все устали. Молодожёны ушли — Тарр увёл Нею в шкуру, которую ему специально поставили. Я в этот момент отвёл глаза, но краем зрения видел, что Гарр их проводил тяжёлым отеческим кивком.

Я тоже поднялся. Пошёл к своему месту у костра — уже почти прогоревшему.

Проходя мимо Гарра, я поймал его взгляд.

Он смотрел на меня внимательно. Долго. Не враждебно — но и не тепло. Изучающе.

Я понял, о чём он думает.

Он думал: чужак, который танцует с моей дочерью через костёр. Пусть даже через костёр. Пусть даже она стояла в кругу женщин, а он — в кругу мужиков. Всё равно — через костёр.

И это было неприятно ему.

Я это увидел. Кивнул ему уважительно — молчаливо. Мол, я вижу, что вы видите, я понимаю. Я не претендую.

Он кивнул в ответ. Так же молча.

Мы поняли друг друга.

Я лёг на своё место. Костёр угасал. Я лежал и смотрел на угли.

И вот тут я поймал себя на том, что улыбаюсь.

Не первый раз за день — на самом деле, я весь вечер улыбался, — но сейчас как-то иначе. Тихо. Про себя. Не для других.

Я улыбался, потому что мне было хорошо.

Реально хорошо. Тепло. Уютно. Понимаешь — сегодня был хороший день. Утром я сделал штуку, которая работает. Днём меня в первый раз оценили как мастера. Вечером я танцевал криво, и надо мной смеялись, но смеялись со мной, а не над мной. И девушка через костёр посмотрела на меня, улыбнулась и не отвернулась.

Хороший день.

Такие дни в жизни бывают редко.

Я подумал о своих. О матери, отце. О Витьке. О Машеньке. Они там сейчас — где? Что с ними?

Прости, мать. Я не нарочно.

Но, знаешь — мне тут не плохо. Совсем не плохо.

Тут — костёр. И миска похлёбки. И пацан, который сидит рядом. И мужик, который дал мне нож. И женщина, которая приняла мою чесалку. И девушка, которая улыбнулась через огонь.

Это ещё не дом. Но это уже что-то большее, чем «где я».

Я не собираюсь тут оставаться. Не собираюсь. Как только пойму, как вернуться — вернусь. Обязательно. Прости, мать.

Но пока — я тут. И пока — тут неплохо.

Пока — сойдёт.

Кирр рядом уже спал. Он сегодня напился хмельного мёда — Ранна ему разрешила, ради праздника, разбавленного, — и вырубился ещё до конца танцев. Ранна забрала его к себе, но потом он проснулся, приполз ко мне, буркнул что-то и снова заснул рядом.

Я не стал его будить. Пусть спит.

Я закрыл глаза.

Где-то далеко в лесу дышал лес. Здесь, у костра, дремали угли. За навесом кто-то тихо смеялся — праздник ещё не закончился, кто-то ещё гулял. Из хижины Тарра раздалось что-то похожее на короткий смех Неи, тут же оборвавшийся. Я улыбнулся угольку, к которому оказался ближе всего.

— С праздником, — сказал я угольку тихо.

Уголёк тихо треснул в ответ. Ко мне уже привыкали.

Я заснул.

И, засыпая, увидел не свой цех, не Витька, не мать. Впервые за месяц — увидел не их.

Я увидел — костёр. И через него — глаза.

Улыбающиеся.

Тёмно-золотые, как в свете огня.

Это был хороший сон.

Летом.

И это было — конец лета. Хотя я тогда ещё этого не знал.

Глава 6

Осень пришла тише, чем я думал.

Не так, как у нас — где ещё вчера август и купаться можно, а через неделю уже дожди и куртка. Тут всё случилось плавно. Просто в какое-то утро я вылез из-под навеса, потянулся, вдохнул — и увидел свой пар. Небольшой, лёгкий. Но было ясно: лето уходит.

Никто по этому поводу не паниковал. Наоборот — всё вошло в такой размеренный ритм, что становилось видно, насколько отработано у племени всё, что связано со сменой сезонов.

Женщины ходили за поздними ягодами и корнями. Возвращались с полными корзинами, ссыпали в кожаные мешки, вязали пучки, вешали сушиться под навесом. Мужики уходили на охоту дальше и на дольше — теперь дичь надо было брать про запас, а не про сегодня. Инна работала со шкурами каждый божий день — снятие первой шкуры моей чесалкой стало нормой, к вечеру у неё в готовности лежало по три-четыре штуки. Йорра, глиняная женщина, что-то там лепила — какие-то новые горшки, я в это не лез. Пацаны бегали, орали, играли в свои палки-кости. Ирга бурчала.

И я тоже вошёл в ритм.

По утрам я шёл к Борчу. Мы точили. Он теперь работал вдвое быстрее — и на брак не сваливалось. Иногда мы говорили. Не о жизни, конечно — Борч не из тех, кто говорит о жизни. О камне, о ветках для древков, о том, как Тарр вчера принёс два оленя и один был битым мясом, потому что охотился из плохой позиции.

После обеда я обычно оказывался у Инны или у Йорры. Или помогал женщинам с корнями — тут я оказался неплохим сортировщиком: у меня в руках корень «съедобно/несъедобно» определялся быстрее, чем у некоторых пацанов. Не потому, что я разбирался в корнях — а потому, что я умел спрашивать. Женщины охотно объясняли, я запоминал.

Вечером — костёр. Кирр рядом. Иногда Тарр присаживался — женился, а всё равно почему-то тянулся к нашему костру. Иногда Ранна. Иногда Айна.

Айна теперь появлялась чаще. Не близко и не подолгу. Пройдёт с корзинкой — задержится на две секунды, глянет как я жую. Пройдёт обратно — ещё раз глянет. Я улыбался. Она — нет. Но что-то у неё в глазах было тёплое.

Ничего между нами не было. Гарр за этим следил.

И это было правильно.

Я к тому моменту уже понял, что вижу духов.

Не постоянно — то есть, я не ходил по стойбищу, окружённый парадом призраков в шкурах. Но время от времени — мельком, углом глаза — что-то отчётливо показывалось. Уголёк, который тихонько тлел в костре и, если посмотреть краем зрения, был не совсем угольком. Скрёб Инны, который в её руках работал десять лет и который был ей уже почти как рука — если поймать его в правильном свете, был виден и внутренний ритм, что-то похожее на дыхание. Или вот старый бурдюк для воды — он висел, и было видно, что он устал. Как я вижу уставшего человека.

Я никому об этом не говорил.

Улу я после того разговора у Ранниной хижины больше об этом не спрашивал. И она — что удивительно — тоже не спрашивала. Пару раз ловил её взгляд — она смотрела на меня внимательно, как будто ждала. Я делал вид, что не замечаю. Она не настаивала.

Видимо, она понимала: сейчас не время. Пусть само дозреет.

Я и сам понимал.

Топор Бракка я увидел утром.

Мы шли к тропе — я в этот день вызвался помочь Бракку и Тарру сходить за жердями для новой рамы под шкуры. Ничего героического: пилой и топором навалить нужное количество молодых деревьев. Женская работа, в общем-то, но мужики иногда её делали — тем более что жерди были нужны хорошие, ровные.

Бракк вышел из-под навеса с топором на плече.

Я на него посмотрел. И на секунду — не долго, вспышкой — увидел.

По топорищу от рукоятки к обуху шёл тонкий узор света. Как будто дерево дышало. Обух — каменный, тяжёлый, потемневший от времени — был как большая усталая голова. Он смотрел на меня. Или, точнее, был обращён ко мне. Он не имел глаз, но обращённость я чувствовал.

Он был устал.

Не сломан, не негоден к работе. Просто — очень много раз ударил. За очень много лет. Он уже видел, как молодыми топорами становятся его младшие братья — и как они изнашиваются раньше, чем он. Он держался. Он был из хорошего камня. Но он устал.

Я поморгал. Обух стал обычным обухом. Мокрым от утренней росы.

— Дима. — Бракк заметил, что я задержался. — Идёшь?

— Иду.

Я пошёл за ним. По дороге всё думал: сказать? Спросить, старый ли у него топор?

Не сказал. Не спросил. Оставил при себе.

Наверное, потому, что понял — тут говорить не о чем. Топор устал, но работать может. Бракк это и без меня знает. Я это увидел, и это моё. Не Бракка.

С этого момента я знал: я вижу. Больше это не было «может, показалось». Это было — есть, и я его вижу.

С Морром я тогда же и разобрался. По-своему.

Это было днём. Морр вернулся с охоты один — уходил втроём с молодыми, но вернулся раньше их и один. С хмурой физиономией. Что случилось — никто не спросил. Морр из тех, кого лучше не трогать, когда у него такая физиономия.

Он свалил свою добычу — небольшого кабана, приличного, но не мировой рекорд — у ног Орры и пошёл к костру. Проходя мимо меня — я в этот момент чинил ремешок на своём поясе, — он остановился.

Посмотрел на меня.

Я поднял глаза.

— Мастер, — сказал он. Это прозвучало не как обращение. Прозвучало как констатация. С небольшим оттенком «что тут вообще делаешь ты, мастер, а не мужик с копьём».

Я мог огрызнуться. Я мог промолчать. Я мог обидеться.

Я не сделал ничего из этого.

— Сижу, — сказал я. Спокойно. Не поднимая интонации.

Морр смотрел на меня ещё пару секунд. Что-то в его лице поменялось — не смягчилось, но, кажется, стало на одно деление осознаннее. Как будто он ожидал одного, а получил другое.

— Сиди, — сказал он. И пошёл дальше.

Я вернулся к ремешку.

Кирр, который сидел рядом и не пропустил ни секунды из этого обмена, немного помолчал. Потом деловито сказал:

— Он тебя не любит.

— Это я заметил.

— Он тебя не понимает.

— Это я тоже заметил.

— Он раньше был первый.

Я поднял глаза. Кирр серьёзно смотрел в огонь.

— В смысле — первый?

— После Бракка. Первый молодой. Кто-то смотрел — на него смотрели. Теперь смотрят и на тебя.

— На меня не смотрят, Кирр.

— Смотрят.

Он произнёс это с такой уверенностью, что я поверил.

Что-то щёлкнуло у меня в голове. Не приятно щёлкнуло — тревожно. Морр был мужик, у которого в племени была своя позиция. Своя гордость. Он не привык, что кто-то со стороны занимает часть его пространства. Даже если этот кто-то — не воин и не претендует. Всё равно.

Я не собирался с ним воевать. Я вообще ни с кем не собирался воевать. Но факт был фактом: моё появление сместило что-то во внутренней геометрии племени. И Морр это чувствовал сильнее других.

Я это принял как данность и продолжил чинить ремешок.

Через два дня Гана умерла.

Умерла тихо. Как жила.

Утром её нашли на своём месте у малого костра, где она обычно спала. Сидела, прислонившись к сложенным шкурам, руки на коленях, голова чуть-чуть склонена набок. Как будто заснула, задумавшись.

Только когда её попытались разбудить — не разбудилась.

Первой её нашла Орра. Она пришла к малому костру раздать утреннюю кашу — в племени у стариков был свой малый костёр, у них там свой ритм, они дольше спят и раньше ложатся. Обычно Гана уже вставала к утру. В это утро — нет.

Орра стояла над ней несколько секунд. Потом поставила миски на землю, встала на колени, потрогала руку.

Прошла мимо меня к Уле — на негнущихся ногах.

Ула вышла из-под навеса, послушала, что говорит Орра, и пошла к малому костру. Пошла быстро, но не бегом. По её спине я не понял, что случилось, — она держала спину как обычно.

Я почувствовал: что-то произошло. Не понял, что. Пошёл следом.

К малому костру уже собирались.

Ула стояла над Ганой. Наклонилась, положила ладонь ей на лоб — так же, как когда-то мне. Только сейчас — прощаясь. Постояла. Выпрямилась. Посмотрела на всех, кто уже подошёл, — Орра, Ранна, Ирга, две другие женщины постарше, дети, я, — и сказала одно слово.

— Ушла.

Все замолчали.

Я никогда не был на подготовке к похоронам. Наши похороны — это когда родители умирают у отца в деревне и мы приезжаем на два дня, всё уже готово, гроб, батюшка, поминки. Или ещё хуже — крематорий, короткий зал, десять минут, урна.

Тут было иначе.

Всё племя останавливалось. Работа, охота, обычные дела — всё отменялось. Только самое необходимое: кто-то следил за огнём в центральном костре, кто-то давал детям еду. Остальные — готовились.

Готовились долго. Весь день.

Мужики пошли за дровами. Не за любыми — за особыми. Бракк объяснил мне, когда я предложил помочь: только дуб и берёза. Никакой смолы. Никакой сосны. Смолистое горит грязно, дым коптит — это оскорбление уходящему. Дуб и берёза горят чисто, дым идёт вверх ровно, как надо.

Я пошёл с ними. Ходили по лесу до полудня. Нашли нужное. Свалили, распилили, притащили. Не как обычные дрова — эти дрова несли на руках, не волокли. Уложили у бывшего малого костра Ганы — на площадке, где костровище раскопали и очистили.

Стало почти квадратное место, шага по три с каждой стороны. Кладка из брёвен пошла сложная — не «навалено», а сложено. Крестом, потом ещё крестом, между брёвнами — прослойки хвороста. Сверху — площадка ровная.

Я работал молча. Бракк объяснял только тогда, когда нужно было. Тарр — тоже. Морр был с нами, работал наравне со всеми, на меня не смотрел. Никто не смотрел друг на друга — все смотрели на работу.

Ощущение было такое, как в цеху, когда делаешь ответственную деталь. Точность, серьёзность, минимум лишних движений.

Только сложнее.

Женщины в это время готовили Гану.

Я туда не заходил — это женское дело. Знал только по обрывкам: её омывали. Одевали в лучшие шкуры — те, что она сама сшила когда-то ещё молодой, и берегла всю жизнь. На лице ей рисовали охрой линии — на лбу, на щеках, у губ. Я видел эти линии потом. Они были тонкие и красивые.

К закату всё было готово.

Гану вынесли к костру.

Её несли на носилках из шкур, натянутых между жердями. Несли Бракк, Тарр, Морр и ещё один охотник постарше — Сарк, кажется. Четверо. Осторожно, как будто она могла проснуться.

Положили на площадку из брёвен. Обложили сверху ещё слоем хвороста — не полностью её накрывая, но окружив.

Всё племя собралось.

Кроме меня, никто не разговаривал. Даже пацаны стояли тихо. Я оказался в задних рядах — не потому, что меня оттуда прогнали. Потому, что я сам понимал: моё место сзади. Я тут был меньше двух месяцев. Все остальные знали Гану всю жизнь. Кто-то — от рождения.

Ула вышла к костру. Развела руки, сказала короткую фразу — что-то о том, что Гана уходит, что её встретят, что кости останутся с Родом.

И начала.

Гарр подошёл первым. Наклонился к Гане, что-то тихо сказал ей на ухо. Не громко. Не для всех. Для неё. Отошёл.

За ним — старики, у которых у одного жены были ровесники Ганы. Каждый подходил, наклонялся, что-то говорил тихо. Уходил.

Потом — Ранна. Постояла, наклонилась, шептала долго. Может, полминуты. Вернулась к Кирру и обняла его за плечо. У Кирра были красные глаза.

Кирр тоже пошёл. Один, без матери. Наклонился к Гане, что-то сказал — я не расслышал, но было слышно, что голос детский, дрогнувший. Отошёл к матери. Прижался.

Потом Инна. Йорра. Тарр — уже с женой Неей, которая сегодня выглядела не молодожёнкой, а серьёзной женщиной в горе. Морр — он шёл не тем шагом, что обычно. Он шёл прямее. Наклонился, сказал что-то короткое, отошёл.

Айна прошла ближе к концу. Наклонилась низко, шептала недолго. Я поймал её лицо в этот момент — оно было спокойное, не заплаканное. Она уже пережила это. Или ещё не начала переживать. Не мог понять.

Ирга шла последней из старших. Тоже подошла, тоже наклонилась, тоже шептала. И, что странно, шептала долго. Дольше, чем говорила своё «пусть» на Совете. Дольше, чем говорила своё «чужак придёт беда» про меня. У Ирги, кажется, тоже был свой мир, в котором Гана была её ровесницей, её сверстницей, с которой они вместе взрослели, старели, ругались и мирились всю жизнь.

Когда Ирга отошла, наступила пауза.

Все, кто хотел, — попрощались.

Оставался я.

Я не понял сразу, что надо мне.

Стоял и смотрел, ждал, что кто-то ещё подойдёт. Никто не подходил. Все посмотрели на меня. Не враждебно — вопросительно. Мол, ну, чего стоишь.

И я тогда понял: я тоже прощаюсь. Меня включают.

Я пошёл.

Ноги вели плохо. Не потому, что боялся. Потому, что не знал, что говорить.

У нас на похоронах говорят — «покойся с миром», «светлая память», «спасибо тебе за всё». У них тут говорят что-то другое, я по обрывкам чужих слов услышал: «передай», «жди», «помни». Просят передать привет своим Предкам. Просят помнить у костров тех, за кем скоро.

У меня Предков в этом мире не было. Мне некого было просить передать привет. И привет мне тоже никто не передавал.

Я стоял над Ганой и понимал, что сказать мне — правда нечего.

Кроме одной вещи.

Я наклонился. Гана лежала спокойная, с той самой лёгкой линией охры на лбу. Морщинки у глаз были такие же, как когда она наотмашь давала мне подзатыльник за плевок в сторону костра. Я стал вспоминать эти подзатыльники — их было четыре, кажется. И каждый — заслуженный.

— Гана, — сказал я тихо, на её языке. — Спасибо, что не выгнала. Я тут… привыкаю. Извини, что не всё выучил.

Замолчал.

Больше сказать было нечего.

Я выпрямился. Отошёл.

Никто ничего мне не сказал. Никто не посмотрел неодобрительно. Гарр стоял, глядя мимо, куда-то на верхушки деревьев. Бракк — вниз, на землю. Только Ула — Ула глянула на меня внимательно. И на её лице было что-то, что я не сразу разобрал.

Одобрение? Не совсем. Скорее — регистрация. Она отметила, что я сказал. И для себя это записала.

Ула подошла к костру.

Достала из мешочка пепла. Того самого, что был у неё за поясом — она мне его показывала, когда очищала порог Ранны. Прошлась по краю площадки, посыпая пепел ровной линией. Обошла вокруг, замкнула круг.

Потом взяла из костра — из основного, центрального костра стойбища — уголёк. Живой уголёк. На большой раковине, как на лопатке.

Подошла к площадке. Встала. Заговорила.

Голос у неё был не тот, что обычно. Обычно она говорила чуть-чуть в нос, немного суховато. Сейчас — глубже. С растяжкой. Каждое слово отдельно, каждое — на своей ноте.

Она произносила имена.

Каждое — торжественно, чётко. Не быстро. С паузой между. Первое имя я не разобрал. Второе — вроде «Уркан». Третье — «Хамба». Дальше — не помню, я перестал считать.

Она называла Предков. Тех, к кому шла Гана. Тех, кто должен был её встретить.

Каждое имя падало в воздух, как капля. И воздух вокруг костра стал плотнее.

Я это увидел.

Не сразу — постепенно. Сначала я подумал, что это от дыма. Дым и правда был. Но потом я понял: не только дым. Что-то ещё.

Тени.

По краю площадки стали видны тени. Высокие. Не мои, не племени, не Улы. Другие. Стоящие.

Они не были прозрачными. Они были — как ощущение. Ты знаешь, что они стоят, — и, если посмотреть краем зрения, они есть. Если в упор — они пропадают. Но краем — стоят.

Я насчитал шесть. Или семь. Не знаю точно.

Все они стояли лицом к площадке. К Гане.

Ждали.

Ула поднесла раковину с угольком к площадке — к хворосту у самой Ганы. Тронула. Хворост принялся сразу. Огонь пошёл вверх — сначала осторожно, потом веером, потом вовсю.

Ула отошла.

Огонь охватил площадку. Всю. Я стоял и смотрел, и, честно говоря, если бы это было в кино, я бы отвёл глаза — я никогда не смотрел, как горят люди. Тут я почему-то не смог отвести.

И тогда я увидел это.

Одна из теней — самая высокая, слева от меня, — сделала шаг вперёд. Не к костру. К Гане. Наклонилась. Положила руку — я почти видел руку, длинную, в шкурах — Гане на плечо. Мягко.

И там осталась.

Я знал, кто это. Не именем. Но — понял. Это был кто-то её. Родной ей. Может, муж, которого я никогда не знал, — говорили, что она вдовела давно. Или отец. Или брат. Кто-то, кто её ждал очень давно.

Он положил руку и сказал что-то — я не слышал, но по движению его плеч понял, что сказал.

Мне стало не страшно. Мне стало торжественно.

Я вдруг понял, что стою и почти не дышу. Не от страха. От того, что я — впервые в жизни — присутствую при чём-то большом.

Не при чуде. Чудо — это когда что-то невозможное случается. А тут случалось что-то, что было настоящее. Всегда было, только я его раньше не видел.

Гана уходила к своим. И её встречали.

И это было — правильно.

Костёр горел долго. Долгие часы.

Я не помню, когда именно я стал не первый раз. Помню только, что стоял, стоял, стоял. И огонь давал жар, и я подставлял ему лицо, и мне это было — хорошо. Не потому, что мне было холодно. Потому, что вокруг стояли, и я стоял, и мы все смотрели, как один из нас уходит.

Я был — с ними. Пусть в задних рядах. Пусть чужак. Но — с ними.

Ирга рядом (она в какой-то момент оказалась справа от меня — я не заметил, как) вдруг ткнула меня локтем в бок. Не сильно. Скорее — по-стариковски, деловито.

— Пиши, — сказала она, не глядя на меня.

— Что писать?

Она посмотрела мельком.

— Тени. У нас редко кто видит с первого раза. Ты видишь. Значит — не совсем чужой. Пиши это себе. Пригодится.

И ушла куда-то по своим делам.

Я стоял и смотрел ей вслед.

Ирга. Ирга сказала.

К рассвету костёр прогорел.

Ула, Гарр и трое стариков остались у костровища всю ночь. Мы, остальные, разошлись — ненадолго, поспать по два-три часа, чтобы утром вернуться.

Я лёг у своего костра. Не спал. Смотрел на угли.

Думал о Гане. О том, что она мне давала подзатыльники. О том, что она никогда не сказала мне ни одного дурного слова, при всём том, что была первой, кто меня встретил у Ранны. О том, что я даже не знал, как её звали её тени.

Думал о своих.

Мама, папа, вы там, наверное, уже отправили меня в землю. Или, может, ещё нет — может, дело затянулось. Ищут, не находят. Или наоборот — быстро оформили, потому что пацаны показали, я в цеху был, круг разорвался, всё видели. Витёк наверняка орал милиции всё, что видел.

Я лежал и думал: там у меня Предков ждут — те же, что и у любого. Дед. Прадед. Кто-то ещё. Я их никогда не знал по-настоящему — дед умер, когда я был маленький, прадеда не застал. Я не знал их имён так, чтобы позвать.

А тут — Гану встретили. Тут её знали.

Тут это важно.

Утром пришли за костями.

Не при мне. Я узнал уже, когда всё делали, — Кирр прибежал, сказал: «Идут к Родовому. Тебе — нельзя. Стой здесь».

Он был серьёзный. Не грустный — деловитый. Пацан который вчера прижимался к матери, сегодня стоял с прямой спиной и объяснял чужаку, куда ему нельзя.

— Понял, — сказал я. — Не пойду.

Я вышел из-под навеса. Встал у тропы, которая уходила в лес. По ней ушло племя. Всё племя — старики, женщины с детьми, охотники. Впереди — Ула, за ней Гарр, за ним трое стариков с чем-то, что они несли аккуратно. Кости. В свёртке из шкуры.

Замыкал Морр. Он шёл в конце, следил, чтобы никто не отстал.

Проходя мимо меня, он не посмотрел. Не сказал.

Но и не покривился. Не хмыкнул. Просто прошёл.

Я стоял у тропы и смотрел, как они уходят.

Ирга, проходя, тоже посмотрела на меня. Прямо. С тем же выражением, что и вчера у костра.

— Стой, — сказала она. — Скоро вернёмся.

И пошла дальше.

Я стоял.

Стоял долго.

Тропа увела всех — сначала последнюю фигурку я ещё видел, потом её проглотила прогалина между сосен, потом — совсем ничего.

Я остался один у навеса. Ну, не совсем один — Йорра осталась (она сегодня была совсем нехороша, за костром сидеть — да, но идти — нет) и ещё двое совсем маленьких пацанов, которых с собой не взяли. Они сидели у догоревшего костровища и не бегали, как обычно. Тихо смотрели на пепел.

Я не пошёл к ним. Не хотел мешать.

Отошёл к своей шкуре у своего костра. Сел.

И подумал.

Я думал — вот. Впервые с того момента, как я тут оказался, я понял, чего у меня нет. У меня нет мёртвых, которые бы меня встречали. У меня нет Предков, которые бы мне клали руку на плечо в дыму. У меня — только тени в спину, из другого мира, где меня, наверное, уже похоронили.

Раньше я об этом не думал. Раньше был занят — выжить, разобраться, что-то делать.

А теперь — думал.

И, что странно, мне было от этого не совсем грустно. Скорее — задумчиво.

Потому что рядом было — племя. Гарр, Бракк, Кирр, Айна, Орра, Инна, даже Морр, даже Ирга. Все они, у которых были свои тени. Все они, которые кого-то уже провожали.

Они меня приняли. Пока — не как своего. Как гостя, которому дали место у костра.

Но, может быть, когда-нибудь.

Когда-нибудь и у меня тут будут те, кто меня встретит.

Пока — рано. Пока — я тут гость. Я это понимал.

Я закрыл глаза.

Костёр рядом был почти прогоревшим. Уголёк — тот самый, с которым я уже поздоровался вчера, — ещё жил. Я его слышал. Он тихонько трещал сам с собой.

— Спи, — сказал я ему тихо. — Всё будет.

Он треснул ещё раз. Вроде согласился.

И тут я услышал — с тропы возвращались.

Первым шёл Кирр — прибежал прямо ко мне, сел рядом. Молча.

Я положил ему руку на плечо. Он не отстранился.

Осень пришла тише, чем я думал. Гана ушла тише, чем я думал.

И — я тоже, кажется, становился чуть-чуть тише.

Не совсем. Не сильно. Но чуть-чуть — да.

Глава 7

Прошла неделя после похорон. Жизнь вернулась в прежнее русло.

Ну, не совсем. Она вернулась туда же, где была, но там, где раньше жила Гана, теперь никто не жил. Её место у малого костра осталось пустым. Никто на него не садился — не потому, что боялись, а потому, что не полагалось. Место старика после его ухода уходит вместе с ним, объяснил мне Кирр. Оно ещё не остыло. Пока — не остыло. Год пройдёт — можно будет.

Ирга после похорон стала — не то чтобы дружелюбнее, а деловитее. Она перестала на меня демонстративно шипеть при каждой встрече. Просто теперь она проходила мимо меня с обычным лицом занятого человека. Иногда — не глядя — коротко бросала что-нибудь вроде «убери в костре, дым идёт» или «принеси воды, обормот». Я приносил. Она кивала. Ничего не менялось внешне, но, кажется, что-то внутри у неё сдвинулось.

Мне это было проще, чем открытая враждебность. С деловитыми старухами я умел ладить с детства — у меня во дворе таких была половина подъезда.

Пацаны стали тише. Кирр стал серьёзнее — не всё время, конечно, только когда вспоминал, что теперь у него нет бабки, которая раздавала подзатыльники. В остальное время он оставался прежним. Даже требовал у меня обещанную для игры чесалку — я ему сделал маленькую, вырезал попроще, на игрушку. Он был доволен.

Айна проходила рядом с моим костром чаще. Иногда — задерживалась на пару минут. Спрашивала о чём-нибудь несущественном — как правильно называется какая-то травка, которую я показывал ей на пальцах; или что за штука у меня в кармане (пришлось объяснять, что такое ключи). Я отвечал. Она слушала. Слово у нас не то чтобы клеилось — но мы разговаривали.

Гарр за этим следил. Не тяжёлым отеческим взглядом — а просто внимательно. Мельком. Ежедневно.

Всё было хорошо. Всё было по-своему стабильно.

И тогда Морр решил, что пора.

Дело было днём. Я сидел у Инны — не работал, а просто оказался рядом. Она чинила мне куртку. Ту самую, в которой меня сюда закинуло, — из моего мира. Она была на удивление живучая, тёплая, но в одном месте прогорела от искры костра, и Инна вызвалась зашить. Я согласился — не потому, что мне сильно было надо (у меня уже была местная безрукавка из шкуры), а потому, что мне нравилось смотреть, как Инна работает. Иголкой из кости она орудовала, как хирург.

Морр появился с луком.

Просто пришёл, встал в трёх шагах от нас, оперся на лук и смотрел. Молчал.

Я знал этот приём. Пацаны на школьном дворе так делают, когда хотят кого-то на разборку вызвать, но не хотят выглядеть первыми, кто начал. Стоят, ждут, пока ты сам обратишь внимание.

Я обратил.

— Морр. Что?

Морр слегка улыбнулся. Не приветливо. Оскалом.

— Стрельба, — сказал он. — Хочу посмотреть.

— На меня? Или на кого?

— На тебя. Говорят, ты в кости хорошо кидаешь.

Я растерялся. Я в кости никого хорошо не кидал. Я один раз проиграл пацанам всё, что было. Но, видимо, кто-то это красочно рассказал.

— Морр, — сказал я, — я в кости плохо кидаю. И из лука — тоже плохо.

— Тогда научу.

Он произнёс это спокойно, но у него в глазах горело что-то. Я понял — это не про меня. Это про него. Ему нужно было переставить меня в племенной иерархии. Обратно на своё место. За те две недели, что я работал с Борчом, за чесалку, за первую охоту — я, оказывается, поднялся выше, чем ему было приятно. И вот он пришёл.

У меня было два варианта. Отказаться — тогда я «размазня», и это будет мне пришито до конца дней. Согласиться — тогда я, скорее всего, оскандалюсь, но по-другому: как честный проигравший.

Проигравший как честный — это лучше, чем размазня. Я это понимал.

— Хорошо, — сказал я. — Пойдём.

Инна не подняла глаз. Продолжала шить. Только пальцы у неё двигались чуть-чуть быстрее.

Про местное стрельбище я к этому моменту уже знал.

Оно было за границей стойбища, шагов сто по тропе на восток, на широкой луговине у реки. Там стояли столбы вкопанные — для мишеней. Мишенями служили пучки соломы, обвязанные шкурой. По разной высоте — для тренировки разных дистанций.

Мы вышли туда, и туда же вышло племя.

Не всё — но многие. Пацаны прибежали первые, конечно. За ними — молодые мужики, не занятые делом. Тарр пришёл — притащил с собой лук. Морр коротко ему кивнул. Тарр стал рядом с ним — не как противник, как секундант. Понятно.

Пришли и женщины. Не все — Инна не пришла, работала со шкурами. Орра пришла, с ней ещё двое. Айна пришла. Айна встала подальше, у боковой стороны луговины, вроде как проходила мимо и остановилась посмотреть. Но осталась.

Пришёл Гарр. Пришёл — не как участник, а как вождь. Просто встал в стороне, недалеко от Айны, и смотрел. Ула — с ним рядом.

Даже Ирга притащилась. Постояла минуту, буркнула что-то себе под нос («Опять мужики придурываются») и осталась смотреть.

Кирр стоял рядом со мной. Как мой секундант — по своей инициативе. Я не спрашивал, он не спрашивал. Мы оба поняли и приняли распределение ролей.

Морр вышел к столбу.

Дистанция была средняя — шагов пятнадцать, наверное. Он натянул лук, положил стрелу, прищурился, отпустил. Стрела свистнула — и вошла в мишень чуть выше центра. Хорошо.

Он ещё раз. Стрела ещё выше — почти в верхний край. Тоже хорошо.

Ещё. Третья ушла чуть в сторону, ниже.

Он опустил лук. Посмотрел на меня.

— Три моих. Твоя очередь.

Я взял лук, который Тарр мне протянул. Не свой — общий, тренировочный. Дерево тяжёлое, тетива жёсткая. Стрелы — три штуки, оперение подранное, для тренировки.

— Кирр, — сказал я тихо, — как держать?

Кирр серьёзно, деловито, вполголоса начал объяснять. Как ставить ноги — ноги ставь ровно, не боком. Локоть держи прямо. Тетиву тяни до уха. Смотри одним глазом.

Я всё это слышал, и одновременно понимал, что ничего не запомню. Никакого мышечного навыка у меня не было. В детстве я разок держал в руках лук — игрушечный, из парка. Стрелы там были с присосками. Тетива тянулась пальцем. Хорошая была игрушка.

Я поднял лук. Прицелился. Натянул.

Тетива была не резинка. Тетива была из жил, и она сопротивлялась. Я потянул сильнее — тетива пошла. Лук выгнулся. Я почувствовал, что рука дрожит.

Отпустил.

Стрела упала в трёх шагах передо мной.

Пацаны сдержанно поржали. Морр улыбнулся уголком рта — но так, чтобы не совсем в лоб. Он был вежливый.

— Ди-ма, — сказал Тарр, — ты её отпустил слишком рано. Держи дольше. Целься.

— Понял.

Я поднял вторую стрелу. Положил. Натянул. Целился долго — так долго, что у меня начала дрожать рука вся. Я отпустил.

Стрела ушла вбок. Далеко вбок — метров на пять от столба.

Пацаны хихикнули ещё раз.

Морр стоял с недвижимой физиономией. Смотрел. Не наслаждался — просто ждал.

— Последняя, — сказал Тарр.

Я поднял третью стрелу. Положил.

И тут что-то произошло.

Я не могу это точно объяснить. Это было секунду — вспышку. Как будто у меня в голове кто-то тихо сказал: «Не тяни до уха. Тяни до угла челюсти. И смотри не на стрелу — смотри на цель. Мимо стрелы. Мимо всего. Только — цель».

Голос был не мой. Но и не чужой. Скорее — как будто я сам себе это сказал, только эта часть меня раньше молчала.

Я не стал спорить.

Опустил тетиву чуть ниже. К углу челюсти. Убрал взгляд со стрелы — посмотрел на мишень. Прямо в её центр. И — не думая — отпустил.

Стрела вылетела быстро. Тетива дёрнула лук. Свист.

И вошла в мишень.

Не в центр — левее и ниже. Но — вошла. В мишень.

Секунда была тихая. Ни пацаны не смеялись, ни Тарр не комментировал, ни Морр не поднимал бровь. Все просто смотрели на мишень.

А в мишени торчала моя стрела.

Кирр рядом со мной прошептал:

— Попал.

— Попал, — согласился я тихо.

Пацаны заорали. Не по-взрослому — по-детски. «Дима попал! Дима попал!» Кто-то похлопал в ладоши. Тарр с виду не обрадовался, но и не расстроился — просто посмотрел на меня внимательно.

Айна на другой стороне луговины улыбнулась. Одним углом рта. Мне.

Морр смотрел на мишень. Долго. Потом медленно повернул голову ко мне.

Что-то в его лице сдвинулось. Не сильно — но заметно.

— Не ожидал, — сказал он. Честно.

— Я тоже, — сказал я. Тоже честно.

Тарр цыкнул одобрительно.

— У тебя из трёх — одна. У Морра из трёх — две. Морр — победил.

— Мор победил, — согласился я.

Морр посмотрел на меня ещё пару секунд. И — что было для меня неожиданно — коротко кивнул. С уважением. Мол, победа была моя, но ты не размазня. Держись.

Я тоже кивнул.

Пацаны продолжали орать: «Ди-ма попал! Ди-ма попал!» Кирр, гордый как в первый день школы, орал вместе с ними. Ирга где-то в стороне бурчала: «Хм. Один раз. Не считается».

И тогда Морр сказал:

— Стрельба — раз. Есть ещё — два.

Я посмотрел на него. У него в глазах горело то же, что и раньше. Стрельбу он засчитал за мою маленькую победу — потому что был честный мужик. Но общего своего первенства уступать не собирался.

— Что — два?

— Борьба.

Пацаны заорали ещё громче. Они любили борьбу.

Тарр посмотрел на Морра. Посмотрел на меня. Посмотрел на Морра.

— Морр. Он не размера. Ты же его положишь как…

— Как надо. Как всех.

— Ди-ма. — Тарр повернулся ко мне. — Не соглашайся. Он тебя положит.

Я подумал.

Ладно. Пойдём разбираться.

Я — обычный мужик. Тридцать два года, метр восемьдесят, восемьдесят пять кило. В армии я не был чемпионом, но и не размазнёй. По жизни я не любил драться, но пару раз в жизни драться приходилось — с соседом, с алкашом в автобусе. Обычная любительская история.

Морр — метр девяносто, сто десять кило, все на костях и мясе. Плечи — как у кузнеца. Он охотник профессиональный, он ходит по лесу с копьём с двенадцати лет. Он и не такое видел.

Победить его я не мог. Мог — красиво проиграть.

Красиво проиграть я согласен был. Позорно упасть после десятой секунды — уже нет. Хотелось хотя бы десять секунд, чтобы Кирр гордился.

— Пойдём, — сказал я.

Кирр отчаянно замотал головой. Тарр вздохнул. Ирга где-то далеко довольно хмыкнула.

Мы вышли на утоптанную площадку рядом со стрельбищем. У них тут была такая — специальная. Круг из вкопанных в землю столбиков, в диаметре метров пять. Внутри круга — борьба. За кругом — всё, ты вышел, проиграл. Плюс — если тебя положили на лопатки, тоже проиграл.

Простые правила. Мне нравятся.

Морр снял рубаху. Мышцы у него были такие, что я подумал: ну, брат, это, конечно, был плохой день, чтобы соглашаться.

Я тоже стянул безрукавку. Мышцы у меня были — обычные мышцы обычного мужика тридцати двух лет. Не позорные, но и не впечатляющие. Хорошо, что было пасмурно и Айна на другой стороне луга не могла толком видеть, что там у меня с прессом. Прессом там было — ничего особенного.

Мы встали в круг. Тарр объявил:

— На пять счётов. Кто вышел из круга — проиграл. Кто лёг на спину — проиграл. Морр, не убивай.

Морр буркнул в ответ что-то невнятное. Наверное, «не буду».

Тарр хлопнул в ладоши.

Я сразу отступил на шаг. Морр сразу сделал шаг вперёд.

У него был план — он был написан у него в глазах. Схватить меня за плечо и корпус, сбить с ног подсечкой, положить на спину. За три секунды. Стандартный приём. Он его делал, вероятно, тысячу раз.

Я его план знал не так, чтобы точно, — но общий контур я угадал. Потому что если ты тяжелее и сильнее — ты будешь ломить в лоб. Тонкости — это когда ты слабее и должен выкручиваться.

Я отступил ещё на шаг. Морр пошёл за мной. Мы кружили по кругу — я по краю, он в двух шагах от центра. Я хотел его вымотать. Уж что-что, а бегать я могу.

Но круг был маленький.

Морр рванул. Я отшагнул вбок — не назад, вбок. Он проскочил чуть мимо. Развернулся. Опять пошёл на меня.

Я снова отшагнул. Он снова проскочил — но уже с меньшим промахом. Он подстраивался.

Пацаны за пределами круга орали. Кто-то за меня, кто-то за Морра — по-моему, чтобы веселее.

На третьей попытке Морр меня схватил.

Ухватил за плечо — сильно, не рывком, а прямым захватом, как клещами. Я почувствовал, как мой сустав, который я в двадцать пять лет вывихнул на футболе, поплыл в старом направлении. Я развернулся под захватом, попытался вывернуться — но Морр моего сустава не отпустил. Он подтянул меня к себе. Я оказался у него в объятиях, лицо в плечо ему, и он пах хвойным лесом и потом одновременно.

Я попробовал упереться руками ему в грудь. Это было — как упереться руками в стенку сарая. Стенка не пошевелилась.

Ноги у него оказались за моими. Подсечка.

Я полетел.

Полёт был не длинный. Земля была рядом. Спина у меня встретилась с землёй, я успел выдохнуть, чтобы не отбить лёгкие. Морр — что было со стороны технично — не свалился на меня всем весом. Он придержал, приземлил меня аккуратно. Потом одной рукой прижал моё плечо к земле, коленом — другое плечо.

Тарр посчитал:

— Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Морр — победил.

Морр отпустил моё плечо. Отпустил колено. Помог мне сесть, схватив меня за запястье и потянув.

Я сел. Поморгал. Осмотрел мир вокруг себя. Мир был всё тот же. Я в нём был чуть-чуть помятый.

— Целый? — спросил Морр.

— Живой, — ответил я.

Он усмехнулся. Не насмешливо. Дружелюбно, что для Морра было прогресс.

Кирр подбежал ко мне, сел рядом. Осмотрел меня, как будто проверял, все ли конечности на месте.

— Пять счётов ты продержался, — сказал он серьёзно. — Это ничего.

— Это очень мало, Кирр.

— Пять счётов, — повторил он твёрдо. — Другие бы упали на первом.

Я не был уверен, что это правда. Но я был благодарен.

Тарр объявил результат:

— Стрельба — Морра. Борьба — Морра. Общая победа — Морра. Но! — он поднял палец. — Стрелой чужак попал. С одной попытки. Из трёх. Это — не мало.

Пацаны заорали. За кого — не понятно, но заорали громко.

Морр посмотрел на меня. Протянул руку — не для рукопожатия, у них тут такого жеста не было, — а просто открытой ладонью, ладонь вниз. Я не сразу сообразил, потом до меня дошло: он мне предлагает встать. По-мужски.

Я взялся за его руку. Он поднял меня одним движением, как будто я был мешок с сухими травами. Я снова оказался на ногах.

Мы стояли лицом к лицу. Он на голову выше. Он на плечо в плечи шире. Он охотник, я — мастер.

— Хороший бой, — сказал он.

— Хороший, — согласился я.

— Ещё раз?

— Морр, если ещё раз — мне вставать нечем будет.

Он засмеялся. По-настоящему засмеялся, коротко и хрипло. Первый раз я слышал его смех.

— Тогда — в другой раз, — сказал он.

— В другой раз.

Он повернулся, пошёл. По дороге — что было для меня новостью — он молча хлопнул меня по плечу. Не сильно, не издевательски. Так, как хлопают по плечу, когда признают.

Я стоял и смотрел ему в спину.

Кирр рядом смотрел, как я стою и смотрю.

— Он тебя признал, — сказал он.

— Кирр, я проиграл.

— Он тебя признал. Ты видел? Он тебя хлопнул. Это — признал.

Ирга проходя мимо тоже хмыкнула. На этот раз — задумчиво.

— Мужики, — буркнула она себе под нос. — Придурки. Но иногда — не совсем.

И пошла к стойбищу.

По дороге назад ко мне подошла Айна.

Не подошла — оказалась рядом. Она шла с корзинкой (когда она успела её взять — не понял) и по пути с луга к стойбищу оказалась в двух шагах от меня. Я, шагая, оказался рядом.

Мы прошли шагов десять молча. Кирр отстал — я его сзади услышал, — специально отстал.

— Плечо болит? — спросила Айна.

— Плечо — да.

— В детстве вывихивал?

— В юности.

Она кивнула. Прошли ещё пять шагов.

— Ты попал стрелой, — сказала она.

— Ага.

— Не первый раз?

— Первый.

Она посмотрела на меня сбоку — быстро, но внимательно. Как будто перепроверила, не хвастаюсь ли.

Я не хвастался. Я и правда первый раз в жизни попал стрелой из настоящего лука с настоящей стрелой в настоящую мишень. И, честно говоря, до сих пор не понимал, как это вышло.

— Интересно, — сказала она.

Прошли ещё десять шагов. Мы уже подходили к стойбищу.

— Айна.

— Что.

— А тебя учили стрелять?

Она посмотрела на меня. Улыбнулась — снова уголком.

— Меня учили всему, — сказала она. — Я дочь вождя.

— И стрелять?

— И стрелять. Плохо, правда. У меня руки для другого.

— Для чего?

Она задумалась. Посмотрела на свою правую ладонь — маленькую, гладкую, с длинными пальцами.

— Для того, чтобы понимать, — сказала она.

И, не дожидаясь моего ответа, свернула к своей хижине.

Я стоял и смотрел ей вслед.

Кирр подошёл сзади. Стал рядом.

— Айна, — сказал он тихо. — Она тебе нравится.

— Кирр.

— Тебе нравится Айна.

— Кирр, отвяжись.

— Она тебе нравится. И ты ей.

Я посмотрел на него. Он смотрел на меня совершенно серьёзно, как приговор объявляющий судья. Серые глаза десятилетнего мальчишки, который в племени знал больше, чем половина взрослых у меня в цеху.

— Кирр, — сказал я. — Никому не говори.

— А я никому и не говорю. Я тебе говорю.

Он развернулся и побежал к костру.

Вечером у моего костра.

Я сидел, потирал плечо. Оно не то чтобы болело — оно уныло ныло, как будто напоминая, что мне не двадцать пять лет и что бросаться в объятья к двухсотфунтовому охотнику — не лучшая идея после определённого возраста.

Ко мне подошёл Гарр.

Я почувствовал его подход — он тень оставлял большую. Поднял глаза.

Он стоял в двух шагах, руки за спиной, смотрел на костёр.

— Не подсядешь? — предложил я.

— Постою.

Я не стал спорить. Гарр стоял, я сидел, огонь горел между нами.

Он молчал минуту. Может, две.

Потом сказал:

— Ты не воин.

— Не воин.

— Но ты не размазня.

Я поднял на него глаза. Он всё смотрел на костёр.

— Спасибо, — сказал я тихо.

— Не благодари. Это факт.

Он ещё постоял. Ещё посмотрел на костёр.

— Морр, — сказал он. — Пусть остынет. Не задирайся с ним. Он у нас один такой.

— Не собираюсь.

— И не проявляй мягкости. Как сегодня — так и веди себя дальше. Согласился — дошёл до конца. Проиграл — поднялся. Это правильно.

— Понял.

Гарр наконец посмотрел на меня. Один короткий, внимательный взгляд.

— Запомнил, — сказал он.

Он развернулся и пошёл.

Я остался сидеть у костра.

Кирр вылез откуда-то (он появлялся у моего костра теперь как из воздуха — стоило мне присесть, как через минуту он уже сидел рядом). Устроился на своём месте у моей шкуры.

— Гарр тебя похвалил, — сказал он.

— Гарр меня не похвалил. Он констатировал.

— «Констатировал» — это как?

— Это когда «похвалил», только по-серьёзному.

Кирр подумал. Кивнул.

— Значит, похвалил. По-серьёзному.

Я улыбнулся.

Кирр правильно понимал слова. Он их вообще правильно понимал.

Я потянулся, спина хрустнула. Уголёк в костре, к которому я уже привык, тихо треснул. Айна за стенкой соседней хижины что-то говорила Ранне — я слышал её голос, не слова, только мелодию. Мелодия была спокойная.

День был хороший.

Плечо ныло. Но не болело.

И это, я подумал, — тоже разница.

Глава 8

Через три дня после состязания похолодало.

Не сильно — не до заморозков, — но воздух ощутимо потяжелел. По утрам у меня из ноздрей шёл пар, и я подтягивал шкуру-безрукавку ближе к шее. Днём ещё держалось тепло, к вечеру — снова холод. Осень входила в свою вторую половину, ту, которая уже не про золотые листья, а про сырость и первые серые дни.

Работа шла. Я по-прежнему делил утро между Борчом и Инной. У Борча теперь было — не преувеличение — почти совсем без брака. Он приноровился к упору, приспособил его под свою левую руку, и оно работало. У Инны шкуры шли одна за одной. Она мне подарила деревянную чесалку получше первой — уже с полированной рабочей поверхностью, с ремешком через ладонь, чтобы не выскальзывала. Молча. Я так же молча взял. Понял: у нас теперь свой обмен.

Кирр стал рядом почти постоянно. Мать иногда его отзывала — «ты бы с матерью тоже посидел, а не с чужим», — но недолго. Ранна и сама не возражала, чтобы Кирр был со мной. Мне кажется, она понимала, что мальчику после смерти Ганы нужно место, куда пойти, и я был это место. Что бы ни решил Гарр или ещё кто, а мужик рядом с пацаном — это правильно.

Айна — не изменилась. Проходила рядом, задерживалась на пару секунд. Один раз я поймал её взгляд, когда она несла воду от ручья. Она посмотрела на меня, я посмотрел в ответ, она первая отвела глаза. Улыбнулась — не мне, а самой себе, как улыбаются, когда вдруг вспоминают что-то приятное. И пошла дальше.

Ничего между нами не было. Всё было впереди.

На третье утро после состязания Бракк подошёл ко мне у Борча.

Я в этот момент точил себе новую иглу — для куртки, той самой, которую Инна мне зашила. Игла сломалась от мороза, и я делал новую сам, чтобы не гонять к Борчу. Он на меня посмотрел, я сказал: «Сам». Он согласился без слов.

Бракк присел рядом. Постоял. Потом сказал:

— Дима. Пойдём в лес.

— Далеко?

— Далеко.

Я поднял на него глаза.

Бракк был другой сегодня. Не сумрачный, но какой-то — сосредоточенный. Тот тип сосредоточенности, что бывает у людей, которые собираются на важное дело. Не на охоту вообще, а на конкретное дело.

— Что нужно? — спросил я.

— Травы. Для Улы. Осенние. Их берут в этот десяток дней.

— И оленя?

— Может, олень попадётся. Может, нет. Главное — травы.

Я задумался. Бракк меня зовёт на серьёзное дело. С травами обычно уходили женщины, изредка с ними шёл кто-то из мужиков — прикрыть. Но если травы «для Улы» и «осенние, только в эти десять дней» — это, вероятно, ритуальные травы. Что-то важное.

Плюс — «далеко». Значит, за границей обычной ходьбы.

— Кто ещё? — спросил я.

— Мы двое.

Двое. Значит, это не обычная вылазка. На обычную мужики уходили втроём-вчетвером. Двое — это доверие.

— Хорошо, — сказал я. — Когда?

— Сейчас.

Собрались мы быстро.

Бракк взял копьё, топор и лёгкий меховой мешок для трав. Мне протянул моё копьё — то самое, лёгкое, охотничье, с меткой Борча на наконечнике. Плюс — я по своей инициативе взял ещё нож. Тот самый, который мне Борч подарил в конце лета. Простой рабочий нож. С обсидиановым лезвием, короткой рукоятью из оленьего рога. Я его теперь всегда носил на поясе — оказалось удобно.

— Ди-ма. — Бракк посмотрел на пояс. — Копьё возьми обеими руками.

— А нож?

— Пусть остаётся. Не помешает. Но — копьё главное.

Я кивнул. Ладно.

Кирр смотрел, как мы собираемся, с завистью. Хотел с нами. Я ему подмигнул:

— В следующий раз.

— В следующий раз я иду?

— Если Бракк возьмёт — идёшь.

— Возьму, — сказал Бракк ровно.

Кирр расцвёл.

Мы вышли из-под навеса. Гарр сидел у большого костра, что-то обсуждал с двумя мужиками постарше. Увидел, что мы уходим, — кивнул Бракку. Бракк кивнул в ответ.

Значит, Гарр знает, куда мы идём. Значит, это не самодеятельность Бракка.

Значит, действительно — серьёзно.

Мы шли часа три.

По той же тропе, что и в мою первую охоту, — на восток, потом чуть на север. Я узнал прогалину, где мы обедали. Мысленно кивнул ей — «здравствуй». Идти было легко. Пасмурно, не жарко.

Бракк молчал, я тоже. Про Гану никто из нас первым не заговорил, и мы оба это чувствовали. У нас в этом лесу было — своё общее.

Я шёл теперь уже увереннее. Ставил ноги как учил Бракк — с внешней стороны стопы. Дышал в ритм шагов. Не шумел так, как раньше. Не то чтобы стал охотником, — но перестал быть медведем.

Бракк на середине пути обернулся и коротко буркнул:

— Хорошо идёшь.

Это была та же самая интонация, что и «зимой не помрёшь с нами». Формальное признание.

Я ничего не ответил. Кивнул.

Мы шли ещё час. Лес постепенно менялся — сосны становились реже, появлялись большие валуны, поросшие мхом. Потом — гряда невысоких скал слева, как бы шеренга. Тропа теперь шла между валунами и скалами, узкая, с частыми поворотами.

— Дима. — Бракк остановился. Показал вперёд. — Отсюда — граница.

— Граница чего?

— Нашей земли.

Я осмотрелся. Ничего заметного. Ни столба, ни рва, ни знака. Просто лес. Просто скалы.

— А как ты знаешь?

Бракк показал на большой валун слева. На нём я разглядел — с большим трудом, потому что мхом заросло, — какой-то знак. Отпечаток руки, кажется. Вырезанный, старый, потемневший.

— Знак Гарра. Его отец здесь ставил. Дальше уже никто не ставил. Дальше — ничьё.

— Ничьё?

— Земля есть. Хозяев — нет. Никто из племён не решился. Тут — травы для Улы. Тут — олень бывает крупный. Тут же — Тоггир иногда шляется.

Я почувствовал, как у меня внутри что-то опустилось.

— Мы пойдём туда, где Тоггир шляется?

— Пойдём. Тоггировы редко здесь бывают. Раз в год, может. Но да — сюда.

— А почему сюда?

Бракк посмотрел на меня. Спокойно.

— Потому что травы для Улы — только здесь. Больше нигде не растут.

— А что за травы?

— Скажу, когда найдём.

Он двинулся дальше. Я — за ним. У меня в затылке щёлкнуло что-то похожее на настороженность. Хочешь-не хочешь, а моё тело реагировало на слово «Тоггир» так же, как в старые времена реагировало на слово «менты» — само собой подтягивалось.

Мы шли ещё полчаса.

Постепенно я стал слышать вокруг больше. Не сразу — постепенно. Это была та же способность, о которой я узнал в первую охоту, только теперь я умел её включать почти по желанию. Лес вокруг перестал быть просто фоном. Каждый шелест — что-то. Каждый треск — что-то. Каждая пауза — тоже что-то.

Я слышал, что вокруг тихо.

Не мёртво. Тихо — по-осеннему, как тихо бывает, когда птицы уже готовятся улетать и говорят меньше. Но — тихо.

Мы вошли в небольшой распадок — низменное место между двух склонов, с ручьём внизу. Бракк показал:

— Там. У воды. Смотри — вот, зелёное, с фиолетовым цветком.

Я увидел. Действительно — какая-то травка, невысокая, с фиолетовыми звёздочками цветков.

— Это?

— Это. Собирай. Не рви — режь ножом, у корня. Осторожно, чтобы не растоптать соседние.

Я вытащил нож. Опустился на колени у ручья. Начал резать. Работа была нудная — травы было не много, и она росла рассеянно, между камнями. Резал каждый кустик отдельно. Складывал в мешок Бракка. Бракк тоже собирал — с другой стороны ручья.

Мы работали молча. Тихо. Лес был вокруг тихий.

И потом я услышал.

Не звук. Тишину.

Тишину, которая наступила раньше, чем должна была бы.

Я поднял голову. Посмотрел на Бракка.

Он тоже поднял голову. И в его лице что-то мгновенно переменилось.

Он поднёс палец к губам. Медленно, не отрывая от меня взгляда, показал пальцем — направо, за мою спину. Потом влево.

И тут же — стрела.

Я даже не увидел, откуда она вылетела. Я услышал свист, короткий, свист-вздох, и Бракк вдруг завалился набок. У него в правом плече торчало древко. Стрела вошла глубоко, до оперения.

— Твою мать, — сказал Бракк спокойно. И упал на колено.

Я вскочил.

Копьё было у меня в руках. Я его схватил, ещё не думая. Развернулся вокруг оси — куда смотреть? Откуда стрела?

Из-за валуна метрах в двадцати справа поднялся человек.

Он был не наш. Это стало ясно сразу — по всему. По коже — темнее, обветреннее. По одежде — другая шкура, другой крой, другая нашивка. По татуировкам на щеках — не такие, как у наших, у него шли поперёк лица три ровные линии, как царапины от когтя. И по лицу — просто по лицу, потому что оно было чужое. Такие лица я в племени за два месяца выучил все, а это не выучил, потому что этого лица тут не было.

Он поднимал лук ещё раз. Стрелу уже накладывал.

Целил в Бракка.

Я заорал. Не какое-то определённое слово — просто заорал, потому что тело так решило. И бросил в него копьё.

Копьё пролетело мимо. Метрах в трёх от него, слева. Но заставило разведчика повернуть голову ко мне.

Он опустил лук. И — стрелу. И полез за пояс. Там у него оказался нож. Длинный, тонкий, обсидиановый. Он вытащил и пошёл на меня.

Из-за другого валуна, слева, поднялся ещё один. У этого было копьё. И тоже — не наше. По длине — короче, по наконечнику — костяной, а не каменный.

Двое. Один с ножом, один с копьём.

У меня не осталось копья.

Я успел это заметить и запомнить. Дальше уже думать было некогда.

Первый был метрах в пятнадцати. Шёл на меня быстро, не бегом, а тем деловитым шагом, каким идут к тому, что уже поймано. У него была уверенность. Он видел — я растерялся. Он видел — у меня нет копья. Он видел — я не боец.

Он был прав. Всё это я и сам понимал.

Второй шёл сзади него, чуть медленнее. Прикрывал.

Бракк за мной хрипел, пытался встать. Не мог. Он был в порядке в том смысле, что жив, — но стрела ушла глубоко, и он потерял много крови очень быстро. Я слышал его дыхание — тяжёлое, с булькающим звуком где-то в груди.

Первый уже был метрах в десяти.

Я отступил на шаг. К валуну за спиной. Прижался к нему лопатками. Дальше отступать было некуда.

Вытащил нож.

Ножом с копейщиком. Отлично. Я сам себе почти рассмеялся — так это было по-дурацки.

Разведчик тоже увидел, что я вытащил нож, и почти улыбнулся. У него был другой нож — длиннее, тоньше, для убийства. У меня — рабочий, короткий, для бытового.

Он был метрах в пяти.

И тут я — не знаю, почему — посмотрел на свой нож.

На тот самый нож. Который мне подарил Борч. Который я носил на поясе с конца лета. Которым я резал шкуру, ремни, мясо, только что резал траву. Который был у меня — почти два месяца — и который я почти не замечал.

Я посмотрел на него — и увидел.

Не то, что видел глазами. Другое. То, что было под глазами.

У ножа было имя.

Он никогда мне его не говорил, потому что мы с ним ещё не были знакомы по-настоящему. Мы были знакомы как хозяин и инструмент. Он на меня работал. Я его носил. Но мы друг друга — не знали.

А сейчас, в эту секунду, у меня не было ничего, кроме него.

И у него — не было ничего, кроме меня.

И у нас появилось имя.

Оно пришло в меня — не словом, а формой. Как ощущение того, каким должен быть звук. Тихий звук. Не молчание — не мёртвая тишина. Тихий звук, как у ножа, который делает своё дело, — короткий вздох в тот момент, когда он входит куда надо. Тихий.

— Тихий, — сказал я вслух. Хрипло. У меня голос уже сел от крика.

И нож в моей руке изменился.

Он не задрожал, не засветился, не разгорелся жаром — ничего такого, что происходит в кино. Он просто — перестал быть куском камня. Он стал собой. Тихий стал Тихим.

Он лёг в мою руку так, как раньше не лежал. Он перестал быть для меня «предметом» — стал продолжением руки. Не в переносном смысле — я в буквальном ощутил его как палец, только длинный и острый. Я знал, где у него кромка. Знал, куда он смотрит. Знал, куда сейчас пойдёт.

Разведчик был уже в трёх шагах.

Он не заметил, что во мне что-то поменялось. Он видел мужика, прижатого к валуну, с ножом-игрушкой в руке. Он замахнулся своим длинным ножом.

Тихий пошёл вперёд раньше, чем я успел решить.

Я не помню, что сделала рука. Я помню только, что она пошла — низом, снизу, под руку разведчика, туда, куда я никогда сам не додумался бы. Под мышку. Внутрь.

Тихий вошёл — с тем самым коротким тихим звуком, о котором я подумал.

Разведчик замер.

У него было — секунды две — время, чтобы понять, что произошло. Он смотрел на меня. Мы стояли лицом к лицу, я и он. Его нож был поднят надо мной, но уже не двигался. Мой — сидел у него под мышкой. Глубоко.

Я увидел его глаза.

Он был живой. И он был человек. Не какой-то там абстрактный «враг», о котором рассказывают у костров, — а мужик лет тридцати, обычный, с татуировкой на щеках и с шаком щетины над губой. Он тоже, наверное, где-то там у себя ел вечером с кем-то. У него, наверное, где-то была своя баба и, может, ребёнок.

Он смотрел на меня и не понимал, как так вышло.

Я тоже не понимал.

Потом у него что-то потухло в глазах. Он не упал сразу — он осел, как оседает мешок. Тихий вышел из-под мышки сам, без моих усилий, — и в руке я почувствовал горячее.

Я поднял глаза. Второй разведчик — с копьём — стоял метрах в шести.

Он увидел всё.

Он посмотрел на своего товарища, который оседал. На меня — с окровавленным ножом. На собственное копьё.

И он что-то оценил в своей голове. Я это почти видел — щёлк, щёлк. И он развернулся и побежал.

Побежал быстро. Профессионально. Через десять секунд его уже не было видно за валунами.

Я остался стоять у скалы. С Тихим в руке. С мёртвым мужиком у ног.

Я не помню, сколько я стоял.

Может быть, минуту. Может — три. Я стоял и смотрел на разведчика, который лежал у меня в шаге. Он ещё чуть-чуть дёргался, потом перестал. Кровь из-под мышки шла густо, пропитывала шкуру. Пахло, кстати. Не так, как я думал, что должна пахнуть кровь. Пахло — тяжёлым, кислым. Реальным.

Я стоял.

За спиной у меня хрипел Бракк. Я слышал его, но не сразу отреагировал. Мне надо было сначала — стоять. Ещё немного стоять.

Потом я развернулся. Медленно. Как в замедленной съёмке.

Бракк был бледный. Он привалился к камню полусидя, и у него из-под шкуры на плече продолжало течь. Стрела всё ещё торчала. Он смотрел на меня — не хмуро, а внимательно.

— Ди-ма, — сказал он тихо, — ты в порядке?

Я посмотрел на свой нож. На свои руки. На разведчика на земле.

— Не знаю, — сказал я. — Наверное.

— Он ушёл?

— Ушёл. Второй.

— Плохо.

— Что делать?

Бракк закашлялся. Из угла рта у него потекло что-то тёмное.

— Домой. Быстро.

Я не буду подробно вспоминать, как мы шли назад.

Это была самая тяжёлая дорога в моей жизни. Бракк не мог идти. Я его нёс — на спине, обхватив под мышками, потом на боку. Он был тяжёлый — крепкий охотник, а не тощий Ди-ма. Стрелу мы вытаскивать не стали — Бракк сказал: если вытащишь, кровь пойдёт быстрее. Пусть сидит.

Мы шли — вернее, я шёл, — часа четыре. Может, пять. Через каждые пятьдесят шагов я останавливался, опускал Бракка на землю, отдыхал. Пил из фляжки, что была у Бракка. Ему тоже давал пить — чуть-чуть, он всё равно не хотел.

Спину сжимало так, что казалось — она сейчас сломается. Ноги подкашивались. Дышал я как загнанный.

К концу пути я уже не соображал, куда иду. Ноги сами несли — тропа была узнаваема. Я запоминал её всё лето. Тело шло к дому, а я — держал Бракка, чтобы он не соскользнул.

На последней миле я услышал впереди голоса. Кто-то бежал нам навстречу.

Тарр. Кирр. Ещё двое.

Они увидели нас — Кирр вскрикнул. Тарр без слов подхватил Бракка с моей стороны, ещё один из мужиков — с другой. Они его подняли и понесли. Кирр остался рядом со мной, взял меня под руку, помог не упасть.

— Дима. Дима. Дима.

— Кирр. Кирр, я его донёс. Я донёс.

— Ты донёс. Идём.

Стойбище я почти не помню, как проходил.

Меня посадили у большого костра. Ула склонилась над Бракком. Ранна стояла рядом с Бракком, серая как земля, и держалась за косяк хижины. Кирр стоял рядом со мной, держал меня за руку.

Мне принесли воды. Я выпил. Мне принесли ещё воды. Я выпил.

— Что произошло? — спросил Гарр.

Я рассказал. Не длинно. Двое, стрела, я, нож. Один убил. Второй убежал. Всё.

Гарр слушал молча. Когда я закончил, он сказал:

— Ты выжил.

— Я выжил.

— И Бракка донёс.

— Донёс.

Гарр посмотрел на Тарра.

— Утром — след. Второй мог позвать своих. Смотрите.

Тарр кивнул.

Ула отошла от Бракка. Подошла ко мне. Взяла у меня из руки чашку с водой — я и не помнил, что её держал. Присела рядом.

— Дима. Он живой.

— Бракк?

— Живой. Кровь я остановила. Стрела — вышла. Он поспит. Утром скажет.

— Слава богу.

— Твоему?

— Всё равно чей. Слава.

Ула улыбнулась одним углом рта. Кивнула. Потом посмотрела на мой нож, который лежал на моём колене — я его так и не убрал. Смотрел на неё, вытянув шею.

Ула сказала:

— Он у тебя новый.

— Он тот же.

— Он у тебя новый.

Я посмотрел на нож. Тихий лежал у меня на коленях, с засохшей кровью на лезвии. Ничем внешне не изменился.

Но она была права. Он был новый. Другой.

— Он получил имя, — сказал я. — Тихий.

Ула кивнула. Задумчиво.

— И ты — заплатил?

— Не знаю. За что?

Она посмотрела мне в глаза.

— Скоро узнаешь, — сказала. — Ложись. Спи. Утром — увидим.

Я лёг у своего костра.

Кирр устроился рядом. Он молчал. Я тоже.

Я думал о разведчике. Обо всём — как он смотрел, как оседал, как из-под мышки шла кровь. Я думал не с ужасом — я думал с удивлением. Я — обычный мужик, тридцать два года — сегодня убил человека.

Не хотелось об этом много думать. Что было — то было.

Но одна мысль во мне засела, и я её не мог отпустить: у него, наверное, где-то есть родня. Его сегодня вечером ждали. И не дождутся. И я — тот, кто не дал ему дойти домой.

Я про своих родителей сегодня думать не хотел. Сегодня и так — тяжело.

Я закрыл глаза.

И где-то в дрёме, засыпая, я услышал — не звук, а ощущение — как Тихий у меня на поясе тихо треснул. Как уголёк в костре. И у меня внутри что-то ещё раз ёкнуло, но я уже уходил в сон, и не мог понять, чему.

Проснулся я утром — от того, что мир был не тот.

Не так, как обычно, когда просыпаешься в незнакомом месте и первую секунду не соображаешь, где ты. Тут я сообразил, где я. Я был в стойбище. У своего костра. Осень, костёр прогорел, вокруг просыпалось племя, где-то ходил Кирр, где-то Орра гремела мисками.

Всё было — как обычно.

И одновременно — не то.

Я не понял сначала, что не так. Полежал минуту. Прислушался — снаружи слышно. Все звуки. Утро как утро.

Потом — стал смотреть.

И понял.

Костёр рядом со мной — тот самый, что я всё лето слушал, и уголёк, к которому я привык, — был просто костром. Просто угольями. Ничего в них не было — кроме тепла и золы.

Я посмотрел на копьё, которое висело на стене хижины Ранны. Просто копьё. Дерево, наконечник.

Посмотрел на топор Бракка, который валялся у входа в хижину — Бракк вчера так его и не убрал. Просто топор. Обух. Древко.

Я подскочил.

Разбудил Кирра — Кирр вскинулся спросонок.

— Дима? Что?

— Ничего. Спи.

Я вышел из-под навеса. Прошёл к тропе. Огляделся.

Лес за стойбищем стоял серый и мокрый — от вчерашнего тумана. Тихий. Просто тихий. Никакого дыхания.

Я послушал. Слои, о которых я узнал в первую охоту, — их не было. Была только поверхность. Только листья, ветер, далёкая птица.

Я не слышал.

И я не видел.

Я сел на землю у тропы. Прислонился к камню.

Мне стало страшно.

Я сам не ожидал, что так страшно. Я думал — я к этому давно привык, что я вижу и слышу больше. Ну, вижу. Ну, слышу. Что с того — не главное же.

Но сейчас, когда я перестал видеть и слышать, — я понял. Я к этому привык, и это стало для меня частью того, кем я стал за эти два месяца. Без этого я — не совсем я.

Я стал — как раньше. Как в цеху. Как в своём мире.

Обычный мужик.

Без всего.

Я сидел долго. У меня в горле стоял ком, как в двенадцать лет, когда я потерял кошелёк с деньгами, которые дал отец на школьный обед. Обидно и страшно, и никому нельзя рассказать.

Я слышал сзади шаги.

Ула.

Она подошла, села рядом. Не сразу заговорила.

— Ушло, — сказала она.

— Ушло.

— Всё?

— Всё.

— Надолго?

Она подумала.

— Неделю. Может, две. Может — три. У всех по-разному.

— А вернётся?

— Обычно возвращается.

— А если — нет?

Она посмотрела на меня спокойно.

— Тогда — нет.

Я молчал.

Ула помолчала тоже. Потом сказала:

— Ты назвал. Я поняла — вчера. И ты — заплатил. Так всегда.

— Всегда — так дорого?

— Первое имя — дорого. Второе — дороже. Третье — жизнь.

Я поднял глаза. У неё лицо было — не строгое, не жалеющее. Просто — знающее.

— А если больше не называть?

— Тогда — не надо.

Она положила руку мне на плечо. Впервые за всё время. Ладонь у неё была тёплая.

— Ди-ма, — сказала она тихо. — Ты нам вчера жизнь спас. И Бракку, и себе, и, может, ещё кому-то. Так что — не жалей. Даже если больно.

Я не ответил.

Она посидела ещё минуту, потом поднялась и ушла.

Я остался сидеть у тропы.

Мир вокруг был обычный. Простой. Такой, каким он был у меня в старой жизни, — только вместо цеха и панельки была тайга и стойбище. Все звуки — на месте. Все запахи — на месте. Просто — без глубины.

Без слоёв.

Я подумал: ладно. Придёт — так придёт. Не придёт — придётся жить и без.

Живут же люди.

Плюс — Бракк живой. Плюс — Кирр сегодня утром меня не разбудил, дал поспать. Плюс — Ула сказала, что вернётся. Ула не врёт.

Я поднялся. Пошёл в стойбище.

Плечо у меня ныло — от того, что вчера тащил Бракка. Ладонь — от того, что вчера держал Тихого. Всё тело было — как после тяжёлого дня в цеху.

Но я шёл.

И вокруг меня был мир — обычный, тихий, серый, осенний.

И даже такой — он был хороший.

Так я себе, во всяком случае, сказал.

И постарался в это поверить.

Глава 9

Бракк оклемался быстрее, чем я ожидал.

На третий день он уже сидел у своего костра, ел варёное с ложкой — левой рукой, потому что правая была намотана в тряпку с мазями. На пятый — вышел под навес, походил по стойбищу. Матерился на боль. Ранна ходила рядом, качала головой.

Ула сказала — стрела прошла удачно, кость не задела. Через месяц — как новый.

Я подошёл к нему на четвёртый день. Он сидел один, смотрел на огонь.

— Как ты? — спросил я.

Он повернулся. Посмотрел на меня долго.

— Живой.

— Значит, хорошо.

— Хорошо, — согласился он.

Я сел рядом. Мы помолчали.

— Ди-ма.

— Что.

— Спасибо, что донёс.

Я не сразу нашёлся, что ответить. У них тут «спасибо» вообще редко говорили — не потому, что были неблагодарные, а потому, что считали лишним. Дела говорят громче слов. Если ты для меня что-то сделал — я это запомнил, и когда-нибудь, если надо, ты меня попросишь, и я сделаю.

Слов не надо.

Но Бракк — сказал.

— Ты бы тоже донёс, — ответил я. Просто. Как есть.

Бракк кивнул. И правда — донёс бы.

Мы посидели молча. Потом он добавил, не глядя на меня:

— Нож у тебя. Дима. Он теперь — не мой.

— Почему?

— Он был Борчов, потом мой у Борча куплен, потом Борчов снова, потом твой. Но теперь — он твой. Совсем. У него имя.

— И что?

— Ничего. Просто — имей в виду.

Он снова посмотрел на огонь. И я понял, что он мне сказал важное — не просто про нож. Про то, что теперь у меня в племени есть вещь, которая — моя. Не подарок. Не одолжение. Моя, потому что у нас с ней есть имя.

Первая моя вещь тут.

Дни пошли странные.

Я работал — как раньше. Утром к Борчу, днём к Инне, вечером у костра. Внешне — ничего не изменилось. Кирр рядом. Айна проходит. Ранна кормит.

Но внутри у меня — было пусто. Не тоскливо, не грустно. Просто — пусто. То место, где я привык слышать лес и видеть вещи, теперь молчало.

Я к этому привык за два месяца. Оказалось — крепко привык.

Больше всего меня напугало первый день, когда я это понял. Дальше — становилось привычно. Я вставал утром — мир был просто мир. Дерево — просто дерево, не «дерево, у которого есть внутренний ритм». Огонь — просто огонь, не «огонь, у которого своё дыхание». Уголёк в костре — просто уголёк. Тарр однажды окликнул меня — я не слышал, что он шёл сзади. Раньше слышал, теперь — нет.

Я не жаловался. Не потому, что был сильный, — а потому, что не имело смысла. Ула сказала — «может, вернётся, может, нет». Мне надо было привыкнуть к варианту, что не вернётся.

И, знаете, что странно? Оказалось — не самое плохое.

Я подумал об этом на третий или четвёртый день. Сидел у Инны, шил сам себе новую петлю на пояс — Тихого надо было носить поудобнее. Работал руками. Смотрел на Инну — она рядом чистила шкуру моей чесалкой. И вдруг подумал: я сейчас — обычный мужик. Такой, каким я был в своей старой жизни. У меня руки. Голова. Глаза. Пара инструментов.

Всё то же самое.

Я в своём старом мире тридцать два года так жил — и не жаловался. А здесь два месяца — и уже без слоёв в мире плохо?

Ну хорошо. Ладно. Значит, поживу пока и без.

Кирр как-то заметил, что я задумчивый. Спросил:

— Ты грустишь?

— Не совсем.

— А что?

— Слепой.

Он посмотрел на мои глаза. Прищурился.

— Ты не слепой. Глаза видят.

— Другое, Кирр. То, что глаза не видят.

Он подумал. И вдруг понял.

— Ты не видишь духов.

— Не вижу.

— Совсем?

— Совсем.

Он серьёзно кивнул. И, что было мило, погладил меня по руке — как гладит взрослый ребёнка, у которого болит зуб.

— Придёт, — сказал он.

— Ула сказала — может, и нет.

— Придёт. Я знаю.

— Откуда?

Он подумал. Пожал плечами.

— Я знаю.

Я улыбнулся. У Кирра была очень удобная логика для этого мира.

Ула пришла ко мне на седьмой день после стычки.

Вечером. Я лежал у своего костра, размышлял ни о чём, смотрел на дым. Огонь у нас всё ещё горел — Кирр за ним следил лучше меня.

Ула подошла тихо. Я её не услышал (я теперь много чего не слышал). Она села рядом. Просто села — без слов. Как сидят у больного, чтобы просто быть.

Я не сразу заговорил.

— Ула.

— Дима.

— Что-то ещё будет?

Она подумала.

— Будет. Не то, что ждёшь.

— А что жду?

— Ждёшь, чтобы вернулось.

— Ну да.

— Оно вернётся. Или не вернётся. Это ты уже слышал.

— Слышал.

— Я не про это пришла.

Я повернул к ней голову. У неё лицо было в отсветах огня — спокойное, с той самой тонкой линией у глаз, которая у них у всех была от солнца и ветра.

— Я пришла рассказать, — сказала она. — Про меня.

Я приподнялся на локте.

— Про тебя?

— Да. Я думала — не рассказывать. А потом подумала — надо. Ты — сейчас… как я тогда.

— Когда?

Она молчала долго.

— Мне было семь лет, — сказала она наконец.

И она рассказала.

Она была девочкой. Обычной. Из нашего же племени — тогда стойбище было в другом месте, они кочевали чаще. Мать её работала со шкурами. Отец был охотник — погиб рано, она его помнит плохо. Бабка её была живая — у Улы её звали Наан. Наан была для маленькой Улы главным человеком в мире.

В семь лет Ула пошла с матерью и другими женщинами к ручью — за водой. Обычное дело. Она подошла к воде, наклонилась.

И увидела.

В воде, чуть глубже, чем должно бы, кто-то смотрел на неё в ответ.

Не рыба. Не отражение. Кто-то — с лицом, но лицо было не человеческое, а другое. Как будто вода собралась в лицо. Оно смотрело на Улу с любопытством. Не злым. Просто с любопытством, как большая собака смотрит на щенка.

Ула замерла.

Мать окликнула её:

— Что стоишь? Черпай.

Ула хотела ответить. Но не смогла. Тот, в воде, всё смотрел, и она не могла отвести глаза.

Мать наклонилась над ручьём, посмотрела туда, куда смотрела Ула, — и никого не увидела. Просто вода. Дно. Камни.

— Ула. Что с тобой.

Ула развернулась и убежала.

Она бежала по тропе до самого стойбища, не оглядываясь. Пришла к Наан, села к ней на колени и заплакала. Наан её обнимала долго. Ничего не спрашивала. Просто гладила по голове.

Вечером Наан её спросила:

— Что увидела у воды?

Ула сказала.

Наан помолчала. Потом сказала:

— Ничего страшного. Это — Хозяин. Он у каждого ручья свой. Он на тебя посмотрел, потому что ты — новая. Раньше — маленькая была, не смотрел. А теперь — увидел.

— Он злой?

— Нет. Он — Хозяин. Он тут живёт.

— Мне бояться?

— Не надо. Ты его увидела — значит, ты умеешь. Мама твоя — не умеет. Я — умею. Ты — умеешь. Так бывает.

— Через одну?

— Через одну.

Ула рассказывала это ровно. Без эмоций. Как будто читала.

Я слушал.

— С тех пор, — сказала она, — я видела их. Всегда. У каждого ручья. У каждой рощи. У каждой ямы. У большого камня — свой. У старого дуба — свой. Не все дружелюбные. Некоторые смотрят и уходят. Некоторые злятся. Некоторые — приходят посмотреть, потому что я к ним пришла.

— И ты стала шаманкой?

— Наан меня учила. Пока была жива. Потом — сама.

— А другие видят?

— Ты. Ирга — немного. Один старый охотник — видит духов зверей, они ему сами приходят. Но все — по-своему. Ты видишь вещи. Ирга — тени умерших, немного, редко. Я — Хозяев. Каждому — своё.

— Почему так?

Она пожала плечами.

— Как рождаешься. Одному — глаза голубые, другому — карие. Одному — быстрые ноги, другому — сильные руки. Одному — своё зрение, другому — другое.

Я задумался.

— А есть, кто ничего не видит?

— Есть. Много таких. Большинство.

— Гарр?

— Гарр — нет. Он не видит. Он — верит.

— А если совсем не видит?

Она посмотрела на меня.

— Все могут. Все — от рождения. Просто у большинства — засыпает. Молчит. Не открывается.

Я замер.

Всё могут. У всех — есть. Просто у большинства — засыпает.

Она это сказала — так просто, как о погоде.

Я тихо сказал:

— В моём мире — у всех спит.

Она посмотрела на меня внимательно.

— В твоём мире?

— Там, откуда я. Там никто не видит. Никто. И, наверное, — я не был исключением. Я тоже не видел. Пока не оказался здесь.

Ула прищурилась.

— А как ты оказался здесь?

Я не знал, как объяснить.

— Я умирал. И в момент, когда умирал… я услышал имя. У одной штуки. Я её назвал. И — оказался тут.

Она долго молчала.

— Значит, — сказала она наконец, — у тебя не спит. Просто — там негде разгореться.

— Наверное.

— Хм.

Она подумала. Посмотрела на меня.

— Тогда — тебе тут будет непросто. Ты видел. Ты назвал. И ты уже не сможешь стать таким, каким был. Даже если зрение уйдёт — ты уже другой.

— Знаю. Уже понял.

Она положила ладонь мне на руку. Впервые она меня трогала — не тогда, когда «слушала», а просто по-человечески.

— Ди-ма. — Голос у неё стал мягче. — Ты хороший человек. Не пугайся. Что было — было. Что будет — увидим. Живи.

— Спасибо, Ула.

Она посидела ещё минуту. Потом поднялась и ушла к своему костру.

Я лежал и смотрел на дым.

Впервые с того утра, когда я проснулся слепым, мне стало не пусто. А как — не знаю. Может — просто спокойно. Оказалось, что я тут не один такой. Что мы — все такие. Что это не проклятие, а обычная штука, которая у меня в родном мире просто не работала.

Я мог с этим жить.

На девятый день пришёл посол Тоггира.

Не полноценный посол — из троих в шкурах, полноправно посланных. Один худой мужик со шрамом на лице, ещё двое сзади. Все с копьями, но копья опущены. Все с татуировкой из трёх поперечных линий — теми самыми, которые я узнал теперь навсегда.

Они дошли до края стойбища и остановились. Не заходили. Ждали, пока к ним выйдут.

Пацаны заорали. Вышел Гарр. С ним — Морр, Тарр, ещё двое молодых. Все с копьями. Формально — не боевая готовность. Но недалеко от неё.

Меня Гарр туда не позвал. Я смотрел издалека, от навеса.

Худой посол говорил недолго. Я не слышал слов — далеко было. Но по жестам увидел: он что-то предлагает. Что-то, что не нравится Гарру. Гарр стоял с прямой спиной, слушал. Не перебивал.

Худой закончил. Ждал ответа.

Гарр сказал одно слово. Одно.

Худой пожал плечами. Сказал ещё что-то. Развернулся и пошёл прочь. Двое за ним.

Гарр стоял, смотрел им в спину, пока они не скрылись за деревьями.

Потом развернулся. Пошёл к большому костру. Все за ним.

Я подошёл — уже к костру. Гарр сидел, смотрел в огонь. Ула сидела рядом.

— Что сказал? — спросил я тихо. Не у Гарра — у Тарра, который стоял рядом.

Тарр посмотрел на меня. Тихо ответил:

— Тоггир хочет дань.

— Какую?

— Шкуры. Мёд. Каждый год — по десяти шкур и десяти мешочков мёда. Плюс — если он попросит охотника нам помочь — мы даём.

— И тогда — он нас не трогает?

— Да.

— А если — нет?

— Если — нет, он нас будет трогать.

Я посмотрел на Гарра. Тот молчал долго. Не глядя ни на кого.

Наконец, он сказал:

— Не дадим. Никогда. Ни шкуры, ни мёда. Ни один охотник наш не пойдёт к нему.

Ула кивнула.

Морр — тоже кивнул. С удовольствием.

Все остальные — молчали, но было видно, что согласны.

Гарр добавил:

— Но. Не отступим. Ждать не будем. Готовимся.

Он посмотрел на Улу.

— Через десять дней — торг. Идём. Смотрим, кто с нами, кто нет.

Она кивнула.

— И собираем к торгу — всё, что есть. Шкуры лучшие. Мёд, что осталось. Иглы. Травы, что Ди-ма и Бракк принесли — они пригодятся, у Улы половина уже готова к сушке.

Я мысленно улыбнулся. Значит, наши с Бракком травы — не пропали. Ула их варит уже.

Гарр повернул голову ко мне.

— Дима.

Я подошёл. Сел напротив него.

— Что.

— Ты пойдёшь с нами. На торг.

Я не сразу нашёл, что ответить.

— Я? Я же не торговец. Я не знаю ваших торгов.

— Ты — глаз. Пойдёшь. Посмотришь. Расскажешь потом, что увидел.

Я посмотрел на него. У Гарра лицо было спокойное. Он сказал это без пафоса — как отдал распоряжение по работе. Пойдёшь. Посмотришь. Скажешь.

— Гарр. Я не вижу сейчас. Ты знаешь.

— Знаю.

— Я — только обычные глаза. Как все.

— Как все — это как раз что нужно. У тебя обычные глаза. Но ты — умеешь смотреть. Иди — смотри.

Я подумал.

Он был прав. Даже без духовного зрения — я умел смотреть на вещи. Умел видеть, кто как работает, что на кого похоже, где брак, где — не брак. Это была моя работа тридцать лет. Смотреть.

И на торге — это будет полезно. Может, даже больше, чем зрение духов. Потому что на торге духи не главные. Главные — люди и вещи.

— Пойду, — сказал я.

Гарр кивнул. И, что было для него много, добавил:

— Спасибо, Дима.

Дальше дни пошли занятые.

Всё стойбище готовилось к торгу. Собирали шкуры — Инна перебирала свой запас, отбирала лучшие. Гладкие, чистые, тонкой выделки, того самого белого и светло-серого тона, что ценился всеми племенами. Штук пятнадцать — самое дорогое, что могло быть у племени.

Йорра готовила глиняные горшочки — не большие, а маленькие, красивые, с восковыми пробками. В них мёд. Тарр с двумя пацанами сходил в дальний бортник, забрал последний осенний мёд — прозрачный, светлый, самый ценный. Разлили по горшочкам.

Ранна с другими женщинами заготавливала костяные иглы — тонкие, острые, разных размеров. Игла считалась хорошим товаром — у Детей Гор игл почти не было, потому что не с кого добыть подходящие кости.

Ула сушила травы. Мои и Бракковы травы. У неё их было три полных мешка. Кроме того — какие-то ещё, свои, из тех, что она держала для лечения. Часть — на торг. Часть — оставить на зиму.

Я помогал везде понемногу. Носил воду. Ходил за дровами. Подсказывал Инне, как удобнее укладывать шкуры для транспортировки (получилось хорошо — она моё предложение с валиком приняла). Йорре помог с обжигом ещё одной партии горшочков — она удивилась, что я в глине разбираюсь. Я коротко сказал: «В моём мире тоже глина есть». Она кивнула — как будто это её вполне устроило.

Бракк уже почти ходил. Ходил медленно, правую руку носил на подвеске из кожи. Он на торг не шёл — не мог. Но провожал нас — точнее, будет провожать.

Морр шёл. Тарр шёл. Гарр шёл сам. Ула шла. Ещё двое старших охотников — Сарк и Рун. И я.

Семь человек.

Ночью перед отходом я сидел у своего костра и думал.

Мне снова было — не пусто. Скорее — задумчиво.

Я думал о том, что за два месяца в этом мире я стал другим. Не в смысле, что «прошёл эволюцию». А в том, что во мне поменялось что-то внутри — та мера, которой я мерю происходящее.

В моём старом мире большой мерой было — «не помереть с голоду», «не поругаться с бабой», «не проспать на работу», «сдать сессию».

Тут мерой было — «племя живёт», «зимы дождаться», «Тоггир не съест».

Разные меры. Но обе — про то же. Про то, чтобы завтра были живы те, кого ты знаешь.

Я подумал о матери. О отце. Впервые за неделю. Они там сейчас — где-то. Или похоронили меня, или ищут, или живут дальше, потому что нашли, что хоронить. Я про это уже думал раньше. Мне снова стало горько — но не так, как раньше. Другим горьким. Не растерянным, а — принявшим.

Я не вернусь. Скорее всего.

И это — не самая плохая мысль. Она стала тише.

Пусть у меня зрения нет — но у меня есть Тихий. У меня есть работа. У меня есть Кирр, который где-то во сне сопит рядом. У меня есть Бракк, который ходит и матерится на боль. У меня есть Айна, которая по утрам проходит мимо с водой и один раз мне улыбнулась.

У меня есть — костёр.

Уголёк в этом костре был просто угольком. Он не разговаривал со мной, как раньше. Но он грел. И этого — на сегодня — было достаточно.

— Спокойной ночи, брат, — сказал я угольку по старой привычке. Хоть и знал, что он не ответит.

Он не ответил.

Но и не отказался.

Я улыбнулся сам себе.

Завтра — торг. Утром выходим. Семь человек. Через горы, через лес, через реку — на большую поляну, где собираются племена.

Я туда шёл — глядеть.

И у меня, кажется, было чем — глядеть.

Глава 10

Дорога на торг заняла три дня.

Мы шли — я потом посчитал — по местным меркам километров шестьдесят. По моим, наверное, столько же. Через две горные гряды, через большой лес, где я в первый раз в жизни услышал волчий вой (далеко, но всё равно поджилки зашевелились), через быструю холодную реку (перешли вброд — вода до колена, но за минуту холода стало выше пояса).

Я тащил свою долю — мешок с иглами и часть шкур. Ноги у меня к вечеру гудели так, что я думал, спать буду стоя. Морр смотрел на меня иногда молча — и, кажется, не без уважения. Он-то шёл ровно, не сбиваясь с шага. Тарр — тоже. У них ходить далеко было в крови.

У меня — не было. Но я шёл.

К концу третьего дня, во второй половине дня, мы поднялись на невысокий гребень и оттуда увидели поляну.

Это была большая, длинная поляна вдоль реки. Метров триста в длину, шагов сто пятьдесят в поперечнике. По одной её стороне бежала мелкая шумная речушка, широкая, каменистая. Посередине поляны стояли три большие сосны — старые, разлапистые, с толстыми стволами. Ветки сходились так, что снизу они образовывали большой общий тенник. Место это, видимо, знали все, и все на него шли столетиями.

К моменту, когда мы спустились, на поляне уже собрался народ.

Не то чтобы много — но заметно. По разным сторонам поляны стояли отдельные лагеря — костры дымили, шкуры под жердями натянуты, товары начали разложены. Я насчитал четыре лагеря. Пятого — тоже разглядел, чуть в стороне от остальных. Одиноко.

Гарр остановился на гребне. Ула, Морр, Тарр, Сарк, Рун — тоже остановились. Все смотрели.

— Дети Гор уже здесь, — сказал Тарр. — Их лагерь ближе всех.

Он показал. Действительно, я разглядел одежду того самого цвета, что и у наших — только с большим количеством белых и жёлтых полос. Дети Гор. Родственники по языку.

— Заводь, — сказал Морр, показывая на другой лагерь. У воды, конечно, — они там всегда селились. Их я по цвету не различил, но у них рядом с лагерем сушились рыбьи сети.

— Белые Люди. — Сарк, старший охотник. Он тычет пальцем в лагерь на противоположной стороне поляны. Там я увидел большие тёмно-бурые шкуры и белые головные уборы. Белые в своих лагерях всегда носили что-то белое на голове — обычай.

— Степняки, — сказал Рун. — Пришли-таки.

Он показал в четвёртый угол. Там я увидел то, чего не видел раньше нигде: коней. Двух коней. Небольших, крепких, лохматых, привязанных к жердям. Кони жевали траву равнодушно. Я стоял на гребне и — впервые за два месяца в этом мире — увидел лошадь.

Хотел бы сказать, что был потрясён. Но, честно говоря, я больше был потрясён тем, что Степняки вообще пришли. По разговорам в племени, они лет пять не появлялись. У них там что-то у себя было — то ли война, то ли болезнь. И вот — пришли.

— И — тот, — сказал Морр. Тихо, но так, что все услышали.

Я перевёл взгляд.

Пятый лагерь стоял отдельно. Дальше от других. Метров в семидесяти от ближайшего. Тоже под шкурами на жердях. Тоже с костром.

Люди в этом лагере тоже были в шкурах. Но других — потемнее. У одного я разглядел, даже с гребня, поперечные полосы татуировок на лице. Мужики — двое, трое, четверо, я насчитал пять. И один — стоял отдельно от них. У самого костра.

Я его пока не мог рассмотреть отчётливо. Далеко. Но фигура была высокая. Очень высокая.

Тоггир.

Мы спустились с гребня.

Гарр вёл. Мы шли за ним, растянувшись цепочкой. Пока мы шли по поляне к нашему будущему лагерю (место у нас было своё, оно передавалось из года в год — недалеко от Детей Гор), от лагеря Детей Гор отделился человек.

Это был старый, крепкий мужик. Ниже Гарра ростом, но плотнее. Седая борода, седая макушка. Лицо — все в морщинах, но глаза яркие, живые. Ходил быстро — быстрее, чем я в его возрасте буду ходить, если доживу.

Он шёл к нам напрямик, руки уже разведены.

— Гарр! — крикнул он ещё шагов за пятнадцать.

Гарр остановился. И — впервые за всё то время, что я его знал, — улыбнулся. Не сдержанно. По-настоящему. С зубами и с морщинами у глаз.

— Таркун.

Они сошлись — обнялись. Крепко, по-настоящему. Постучали друг друга по спине — так, как стучат старые друзья, которые давно не виделись. Что-то заговорили, друг другу в ухо, я не понял. Тарр рядом со мной тихо усмехнулся.

— Каждый год так, — сказал он. — Как молодые пацаны.

— Давно они знакомы?

— С детства. Отец Таркуна и дед Гарра — вместе охотились. Наши племена — родня. Дальняя, но родня.

Они обнимались секунд двадцать. Потом отступили друг от друга, посмотрели друг на друга ещё раз, и Таркун сказал что-то такое, от чего Гарр засмеялся — коротко, хрипло, но засмеялся.

Потом Таркун повернулся к нашей группе. И — я узнал этот взгляд — сразу нашёл среди нас меня.

— А это, — сказал он, показывая на меня пальцем, — тот самый?

— Тот самый, — подтвердил Гарр.

— Хм.

Таркун подошёл ближе. Осмотрел меня с ног до головы. Тот же самый взгляд, что был у Гарра в первый день — оценивающий, спокойный. Только чуть более весёлый.

— Ди-ма, — сказал Гарр. — Таркун. Вождь Детей Гор.

— Здравствуйте, — сказал я.

Таркун поднял одну бровь.

— Он вежливый, — сказал он Гарру.

— Он вежливый.

— И язык знает.

— Знает.

— И у него… — Таркун прищурился. — Кто у тебя за плечом?

Он это сказал легко, как будто спрашивал о какой-то мелочи. Но я почувствовал, что вопрос — не мелкий.

Я посмотрел на него внимательно. Таркун смотрел не мне в глаза — куда-то мне за плечо. Через меня. Как Ула смотрит.

Он тоже был из этих.

— Не знаю, — сказал я честно. — Никого не вижу сейчас.

— Не видишь. А кто-то есть.

Он ещё немного посмотрел мне за плечо. Кивнул своим мыслям. Ничего больше не сказал.

Потом повернулся к Гарру:

— Позже. Идём к моему костру. Успел ты. Хорошо. Есть о чём говорить.

Пока Гарр с Таркуном ушли — обняться и поговорить, — остальные из нас устраивали лагерь. Морр, Тарр, Сарк, Рун — за пятнадцать минут они натянули шкуры на жерди, развели костёр, разложили товар на большой шкуре в передней части лагеря. Я — им помогал, как мог, но моё дело было не главное. Я не знал, где что должно лежать.

Ула отошла сразу. Она пошла — я поймал её взглядом уже метрах в тридцати — к лагерю Детей Гор. Я думал, за Гарром. Оказалось — нет. Она свернула чуть в сторону и сошлась с высокой женщиной в тёмно-серой шкуре. Женщина была ниже Улы на голову, старше — я это видел даже издалека, — с седой прядкой у виска.

Они не обнялись. Не поздоровались. Они просто сели рядом друг с другом на шкуру, которую расстелила женщина, и стали молчать.

Тарр рядом со мной, глядя туда же, буркнул:

— Шаманки.

— Что делают?

— Разговаривают.

— Молча?

— Их — молча.

Я смотрел. Действительно, две женщины сидели у маленького костерка, ничего не говорили, ничего не показывали. Просто были рядом. И у меня было такое ощущение, что между ними, тихо и незаметно, шёл разговор — просто не тот, который я мог слышать.

Круг вождей случился позже — под вечер, когда все лагеря уже установились.

Это был короткий ритуал. Я не совсем всё понял, но общий смысл был такой: все вожди сошлись к трём соснам, встали кругом. Ула, и другие шаманы (у Детей Заводи была тоже шаманка — совсем молодая, красивая), и шаман Белых (мужчина, весь седой) — они провели ритуал. Не длинный — минут пятнадцать. Разожгли общий костёр в самом центре, между тремя соснами. Каждый вождь бросил в этот костёр по горсти чего-то своего — Гарр бросил щепку от нашего домашнего очага. Другие — то же самое.

После этого костёр стал общим — «огонь торга».

Пока он горит — все в мире. Никто ни на кого не поднимет копья. Никто не украдёт. Никто не оскорбит.

Когда прогорит — торг закончен, каждый расходится к себе.

Так у них это делалось.

Тоггир в круге вождей тоже был. Он стоял между Таркуном и вождём Белых. Я его наконец разглядел вблизи.

Он был высокий. Я не преувеличил, когда смотрел с гребня. Ростом почти два метра — на голову выше самого высокого из наших. Худой. Ужасно худой — как будто у него между кожей и костью не было мяса, только сухожилия и жилы. Шкура на нём висела мешком, ремень на поясе — очень туго затянут, чтобы держалась.

Лицо у него было выкрашено охрой. Не как метка — сплошным слоем. Тёмная охра, почти чёрная. Через неё проступали только глаза — глубоко посаженные, тёмные, и рот — узкий, крепко закрытый.

Волосы — очень тонкие косички, штук двадцать. На концах каждой — по маленькой костяной бусинке.

Он был неподвижен.

Не в смысле «стоял смирно». А в смысле, что не шевелился совсем. Не переминался. Не оглядывался. Не моргал даже — это я заметил особо. Просто стоял.

Когда пришло время бросить в костёр свою щепку, он бросил. Одним точным движением. И снова застыл.

От него — от всей его фигуры — исходило что-то, что я не мог понять. Не угроза. Не холод. Просто — пустота. Как будто рядом с человеком стояло место, которого нет.

Я на него старался долго не смотреть.

Торговля началась в тот же вечер.

Не сразу — сначала все поели у своих костров, потом отдохнули. Только к сумеркам — когда уже почти стемнело и все костры разожглись, — люди пошли по лагерям.

Гарр меня отпустил.

— Иди, — сказал он. — Смотри всё. К нашему костру приведут по делу. Я к Таркуну. Ула, — он посмотрел на её место, — она сама решит. Морр за лагерем.

Я пошёл.

По периметру поляны разложились товары. Каждое племя — в своём лагере, но у самого края, чтобы прохожие видели, что у кого.

Я начал с Детей Заводи.

У них было — рыба (копчёная, вяленая, свежая), тростник (прямой, ровный, для стрел), сушёные травы (ими торговали не только они, но у них были — свои, с водной стороны, редкие). Плюс — какие-то украшения из перламутра, которые я вблизи разглядел с интересом. Раковины, обточенные так, что переливались.

Мужик, который сидел у товара, был спокойный, немногословный. Он мне кивнул, я ему кивнул. Я осмотрел, ничего не взял — рыба у нас своя есть, тростник Тарр может собрать сам, а перламутр я не понимал, зачем брать.

Пошёл дальше.

Дети Гор — там были обсидиан (много, разного качества), меха (лисьи, куньи), какая-то охра нескольких оттенков, разные каменные бусы. Обсидиан у них шёл красиво: чёрный, глубокий, идёт для наконечников как надо. Я долго смотрел. Мысленно составил список: если менять — то на что.

Мимо меня прошла девушка Детей Гор с корзинкой. Мельком глянула. Улыбнулась. Молодая, красивая по-своему, черноглазая. Я почему-то в этот момент подумал не о ней, а об Айне. Что она сейчас делает — там, у нас в стойбище? Пасёт стадо, готовит еду, помогает Ранне с младенцем?

Я поймал себя на мысли. Улыбнулся сам себе. Пошёл дальше.

К Степнякам я подошёл почти в темноте.

Их лагерь стоял в стороне ото всех — у самого края поляны, там, где кончалась трава. Кони их я уже видел издалека; вблизи они мне понравились. Мохнатые, спокойные, с большими печальными глазами. Пахли — сильно, но не противно. Живая тёплая скотина.

Товар у Степняков был разложен на большой шкуре у входа в их шатёр (они, единственные из племён, спали не под навесами, а в шатрах — конических, из шкур). Товар был странный.

Много кожи. Много шкур. Много кожаных ремешков — разной толщины и качества. Плюс — костяные штуки, назначения которых я не сразу понял: какие-то плоские пластины с двумя отверстиями каждая. Обточенные, полированные, ровные.

У товара сидел мужик лет сорока. Смуглый, худой, с длинными усами (я тут в первый раз увидел мужика с усами — у наших не росли или их сбривали). Он смотрел на меня спокойно. Кивнул.

— Здравствуй, — сказал я на местном языке.

Он что-то ответил на своём — я не понял. Потом сказал на нашем, с сильным акцентом:

— Здравствуй, чужак.

Я моргнул. Он тоже, значит, знал наш язык.

— Как торгуется? — спросил я.

— Медленно. Все смотрят. Не покупают.

— А что у тебя?

— Смотри сам.

Я стал смотреть.

Шкуры — хорошие. Ремешки — тоже. Костяные пластины — вот эти меня заинтересовали. Я взял одну в руку. Посмотрел. Обе стороны обточены до полировки. Через оба отверстия — прошита кожаная нитка, местами потёртая от долгого использования. Значит — они где-то стояли. Работали.

— Что это? — спросил я.

Степняк посмотрел на меня внимательно.

— Псалии.

— Что?

— Для коней. В рот. Держит удила.

Я кивнул. Понял. Это была деталь узды. Основная деталь той упряжи, которая позволяла управлять лошадью — костяная перемычка, которая проходила через рот с двух сторон, и через неё крепились удила и поводья.

Я держал в руках одну пластину. Смотрел на неё. У степняка, я видел, работала своя цепочка мыслей — он смотрел на меня, и его глаза становились ярче: этот чужак что-то знает про эту штуку?

Я знал.

Но не так, как он думал.

Я не думал о коне. У нас коней не было. Мы бы этих псалиев для коня использовать не могли.

Я думал о собаках. И о северных оленях. Которые у нас, у Гарра, были.

У них были волокуши. У нас была примитивная упряжь — ремень на грудь, ремень назад, шкура волочётся по земле. Один конец на собаке, другой на волокуше. Работает — плохо. Собака тянет шеей, а не грудью. Устает быстро. И олень так же.

А если через нормальную узду — с псалиями (можно и без них, только с ремнём через грудь, но с ними — надёжнее) — и с правильно распределённой тягой…

Я тут же в голове это представил. Дальше пошло само.

— Сколько? — спросил я.

— За что?

— За штуку.

— Тебе — зачем?

Я смотрел на него.

— Не важно. Сколько?

Он подумал. Хитро прищурился.

— Дай — иглу. Одну.

— За пластинку — иглу?

— Да.

Одна костяная игла у нас шла у Детей Гор за две-три обсидиановые заготовки. Я это знал. Значит, псалия шла как костяная игла. Ну, скажем, четверть цены. Это было очень мало.

Он думал, что толкает мне бесполезную для меня штуку. Я ему подсказал бы, но у меня были свои соображения.

— Мне надо — четыре пластины. Значит — четыре иглы.

— Четыре пластины — четыре иглы. Идёт.

— И — покажи мне, как крепится ремень. У вас на конях. Полностью — от узды до седла. Я хочу понимать.

Он снова прищурился.

— Ты знаешь про упряжь?

— Я хочу — знать. Покажи.

Он подумал. Кивнул. Встал, отвёл меня к одному из коней. И — терпеливо, минут двадцать, — показывал. Как узда сидит на голове. Как удила проходят через псалии. Как ремни идут от узды через шею. Как седло крепится. Как повод берётся. Как — если коня в упряжку — идут постромки, распределяют вес.

Я слушал. Всё запоминал. У меня в голове это сходилось.

К концу инструктажа я знал, как связать нормальную упряжь для собаки. Для оленя. Даже, если бы у нас были кони, для коня. Основной принцип я уже понял в начале — тянущее животное должно тянуть грудью, а не шеей. Остальное — были детали.

Мы вернулись к его лагерю. Я вытащил из своего мешочка четыре костяные иглы — тонкие, длинные, наши лучшие. Отдал ему. Он мне — четыре псалия. Обменялись. Он усмехнулся.

— Береги. Хорошие псалии. Из бивня мамонта. Долго прослужат.

Он думал, что я на радостях, ну, дурень.

Я не разубеждал.

Отошёл от него довольный. Псалии сунул в мешочек. Потом — раз уж я тут, — обернулся и подошёл ещё раз.

— Слушай. У вас — соль есть?

— У нас — нет. У Белых.

— Спасибо.

— Иди к Белым. Пока не разошлись.

Я пошёл к Белым.

Лагерь Белых стоял на противоположной стороне поляны. Я через всю поляну прошёл — под тремя соснами, мимо общего костра.

И тут я почувствовал.

Я как раз проходил мимо общего костра. Огонь горел ровно, широким пламенем, вверх шёл дым. Костёр разделял поляну — с одной стороны наш лагерь и Детей Гор, с другой — Заводь, Степняки и Белые. И — Тоггир.

Я всё это время старался в его сторону не смотреть.

А тут — случайно поднял взгляд.

Тоггир стоял у своего лагеря. Он не сидел, как все остальные. Он стоял. У самого костра. Смотрел прямо перед собой.

И смотрел он — на меня.

Прямо в меня. Через костёр — метров тридцать. Через дым, который шёл вверх.

Не ожидал этого. Совсем.

Я замер.

Он не мигал. Не менял выражения лица (насколько его вообще можно было менять — сквозь охру). Просто смотрел.

И тут у меня в затылке — холод.

Не «стало холодно от страха». Другое. Как будто на макушку положили ладонь, и она холодная. Очень холодная. Не ледяная — глубокая. Как будто эта холодная ладонь идёт не сверху, а откуда-то из очень далёкого низа, из чего-то очень пустого, что там, внизу, есть.

Я не мог отвести глаз секунд, наверное, пять. И — так же было не по себе, как никогда в жизни.

Я не боялся. Это точно. Я просто не мог понять, что чувствую.

Потом я всё-таки моргнул. Опустил глаза. Пошёл дальше. Заставил себя.

Когда я через десять шагов снова поднял глаза — Тоггира уже не было у костра. Он куда-то передвинулся. Я его не увидел.

У меня в затылке ещё несколько минут держалось это ощущение. Потом — прошло. Как будто ничего и не было.

Я мысленно себе сказал: «Не выдумывай. Тоггир всех пугает. Ты вот увидел живьём — и, конечно, испугался. Нормальная реакция. Иди дальше».

Пошёл дальше.

У Белых я нашёл, что искал.

Мужик, который сидел у их товара, был не тот, что стоял в круге вождей. Другой — молодой ещё, лет двадцать пять, с холодными светлыми глазами. У Белых у всех были такие глаза — я это заметил. Северные.

Товар у них был — соль, мел, кожаные ремешки крепкой выделки, костяные амулеты. Плюс — какие-то сушёные грибы, которые я не узнал.

Соль лежала в маленьких кожаных мешочках. Мел — в кусках, слегка обточенных.

Я взял в руку кусок мела. Осмотрел. Мягкий, крошится. Классический мел.

— Сколько? — спросил я.

— За что.

Я показал на мешочек соли. И на кусок мела.

— За соль — шкуру, — сказал он. — За мел — три иглы.

Три иглы за кусок мела — это дорого. По их меркам, значит, мел ценился как краска для лица. Не как известь. Значит, никто их не додумался в известь превращать.

— За две шкуры — соли большой мешок и — четыре куска мела. Согласен?

— Согласен.

Он даже не торговался.

Я выдал ему две шкуры. Он мне — маленький мешочек с солью, и четыре крупных куска мела, каждый примерно как мой кулак.

Хорошая сделка.

Он на меня посмотрел, когда я собирал товар.

— Что тебе — мел?

— На лицо, — сказал я. — Красиво.

Он усмехнулся. Не поверил, но и не переспросил.

Я отошёл.

Мел у меня был. Соль была. Псалии были.

Я, кажется, уже собрал то, что хотел.

По дороге назад мне снова пришлось пройти мимо общего костра. Мимо лагеря Тоггира.

На этот раз я старался не смотреть в его сторону. И почти сумел. Но у самого костра я услышал голос — не громкий, тихий. Знакомый. Кто-то говорил на нашем языке.

Я на секунду замедлился.

Голос был — Таркуна.

— Хм, — говорил Таркун, — а откуда у тебя это?

Ответил другой голос. Я его не узнал. Хриплый, немолодой, тоже говорил на нашем языке — с акцентом.

— В горах у нас — много. Не годится ни для чего. Тяжёлое. Не колется. Тупое.

— Действительно тупое. И красное — что за цвет?

— Не знаю. Красное.

— Хм.

Я, проходя, скосил глаза.

Таркун стоял у лагеря Тоггира. С ним — не сам Тоггир, а посредник, тот самый худой мужик со шрамом, что был у нас с ультиматумом. В руках у Таркуна был кусок камня. Крупный — с кулак. Тёмно-серо-бурый.

Я на этот кусок посмотрел мельком.

И — сжало желудок.

По камню шёл проблеск. Тёмно-красный, металлический. Не тот блеск, что у обсидиана — обсидиан блестит мокро, чёрно. Не тот блеск, что у слюды — слюда серебрится плоско. Это был — металлический блеск бурой руды.

Железо.

Я это узнал сразу — как только увидел. В политехе у меня были минералы. Я эту руду видел на образцах в кабинете геологии. Не самая богатая руда — но железная. Точно железная.

Я не остановился. Пошёл дальше как ни в чём не бывало. Не показал даже взглядом, что заметил.

Но внутри у меня всё стучало.

У Тоггира — в горах — железо.

Много ли — я не знал. Один кусок — может, случайность. Но чтобы посредник спокойно говорил «в горах у нас — много» — значит, не случайность. Значит, лежит достаточно, чтобы бросаться в глаза.

Если у Тоггира железо, и он додумается — а он рано или поздно додумается, потому что он не дурак, — до того, как это плавить… у нас будут проблемы.

Не сейчас. Не в этом году. Может, не в следующем. Но — рано или поздно.

Я это положил у себя в голове на отдельную полку. К той полке, куда откладывал вещи, о которых пока никому не говорил.

К нашему костру я вернулся уже в полной темноте. Тарр сидел у товара, ел кусок жареной рыбы (у нас с Заводью тоже был обмен — Рун принёс). Морр стоял с копьём у входа в лагерь.

Гарр вернулся минут через двадцать после меня. Ула — ещё позже, около полуночи, кажется. Она пришла, не сказала никому ни слова, села у костра. Смотрела в огонь.

Я подсел к Гарру, когда он поел.

— Ну, — сказал он, — что видел?

Я подумал, с чего начать. Начал с находок.

Показал ему псалии — объяснил, что это и что с этим можно сделать. Не «сегодня», а «когда вернёмся». Он послушал внимательно. Взял одну пластину в руку, покрутил. Ничего не сказал, но кивнул. Хорошо.

Показал соль и мел. Соль он знал — а вот про мел ему пришлось объяснять. Известь, шкуры, шесть раз быстрее. Он снова кивнул. Тоже без слов.

— Всё?

— Ещё две вещи.

— Говори.

Я на секунду замялся.

— Первое — не уверен. Но. У Тоггира — в горах — железо. Много.

Гарр посмотрел на меня. Он не понимал слова.

— Что такое — железо?

Я задумался, как объяснить.

— Металл. Твёрже камня. Не колется, как обсидиан, — если научиться, из него можно ковать. Копья. Ножи. Даже — щиты. Всё, что вы делаете из камня, — только лучше.

— И у Тоггира это есть.

— Не готовое. Руда. Из руды — надо плавить. Долгий процесс. Но — если он додумается — у него будет большая сила.

Гарр помолчал.

— Скоро додумается?

— Не знаю. Может — никогда. Может — через пять лет. Может — раньше.

— Ты — знаешь, как плавить?

Я подумал.

— Знаю принцип. Практически — не делал. Мы в моём мире это делали большим шумом — специальными печами, большим огнём, много угля. У нас с вами таких печей нет. Но я знаю, как — примерно.

Гарр смотрел на меня внимательно.

— Молчи об этом, — сказал он. — Всем.

— Уже молчу.

— И вторую вещь — тоже?

— Вторую вещь — тоже. Но она — другая.

— Говори.

Я замялся снова. Как это сказать?

— Тоггир. Я на него смотрел — и мне стало холодно. Не от страха. От — другого. Он на меня посмотрел в ответ. И я почувствовал, что рядом с ним стоит что-то… не человеческое. Пустое.

Гарр слушал молча.

— Может, я просто устал, — добавил я. — Первый день. Много впечатлений. Может — обманулся.

— Не обманулся.

— Что?

— Ула сегодня сидела с Наан-младшей — шаманкой Детей Гор. Долго. Она мне потом сказала одно.

— Что?

— Что рядом с Тоггиром — в его тени — стоит кто-то, кого нет.

Я молчал.

Гарр посмотрел на костёр.

— Ты видел то же, что она видела. Ты — не выдумал.

Я не знал, что сказать.

— Гарр, — сказал я тихо. — А что это значит?

— Пока — не знаю. Ула сказала — думать. Мы подумаем.

Он ещё посидел рядом со мной. Потом добавил:

— Не смотри на него больше. Всё, что нужно, — увидел. Утром сворачиваемся. Возвращаемся домой.

Он поднялся, отошёл к своему месту.

Я остался сидеть.

Я лежал у нашего костра — не спал — часа два.

Думал.

Думал о Тоггире. О том, что рядом с ним стоит «кто-то, кого нет». Не понимал, что это значит, но понимал, что это плохо. Плохо на новом уровне — не на том уровне, где просто «есть враг, надо готовиться». А на том, где — что-то ещё, за врагом.

Думал об Айне.

Она сейчас, наверное, спит. Или сидит у костра — она иногда полуночничала. В плечо к матери, глядя в огонь. Я подумал — я к ней вернусь. Через два-три дня. Я расскажу ей про торг. Про кораблей. Про то, как Таркун обнимал Гарра. Про то, что мне у Степняков дали посмотреть на живого коня.

Про Тоггира я ей не расскажу. Потому что зачем.

Думал о матери. О старом мире.

Тихо, недолго. Уже — с спокойствием. Не с болью.

Я — тут. Я — теперь тут.

И у меня — работа. Утром я приду домой. Расскажу Борчу про упряжь. Инне — про мел. Йорре — про идеи с керамикой (там у меня, кстати, тоже что-то забрезжило, но об этом — потом).

Работы будет много.

Я закрыл глаза.

И — сквозь дрёму — услышал.

Не звук. Ощущение.

Уголёк в костре у моего лица — тихо-тихо треснул.

Я замер.

Ещё не веря.

Треснул. Ещё раз. Едва-едва.

Я не открыл глаза. Только очень тихо, себе в бороду, сказал:

— Здорово, брат.

Уголёк не ответил.

Но и — не молчал.

Я улыбнулся в темноту.

Может, и правда возвращается.

Может — не сразу. Но — возвращается.

Я заснул.

За тремя соснами дальше в поляне тихо горел общий костёр торга. Ещё горел. Ещё держал перемирие.

Утром мы уйдём.

Глава 11

Обратно мы шли быстрее.

Наверное, потому, что налегке — тяжёлый товар обменяли, свой унесли, — а может, потому, что ноги знали дорогу. К вечеру второго дня уже спустились с гряды к нашей долине. К стойбищу пришли утром третьего.

Кирр меня увидел первым.

Он выскочил из-под навеса как ошалевший, побежал ко мне через всё стойбище — по прямой, задевая шкуры, роняя чью-то миску, ни на что не обращая внимания. Влетел мне в живот на бегу. Я пошатнулся, обхватил его за плечи.

— Дима! Дима-Дима-Дима.

— Живой, живой, отпусти дышать.

Он не отпустил. Ещё секунд десять держал. Потом отступил, посмотрел на меня — серьёзно, оценивая, все ли конечности на месте. Убедился, что все. Кивнул.

— Что принёс?

— Много, что.

— Мне что-то?

— Тебе — тоже.

Он расцвёл.

Ранна вышла из-под навеса, увидела Бракка (он, кстати, к тому моменту уже нам навстречу шёл — правую руку всё ещё носил на подвязке), поймала его глазами и коротко кивнула ему. Он ей — тоже. Всё в порядке. Живы. Целы.

Айна вышла позже. Она несла воду от ручья — я её увидел, когда она уже пересекала стойбище. Она увидела меня — не остановилась. Замедлилась. Прошла с ведром мимо, на секунду скосила на меня глаза.

— Дима.

— Айна.

Она пошла дальше.

Это было — всё. Всё, что она мне сказала.

И этого — было достаточно.

Первое утро дома я потратил на разложить.

Всё, что принёс с торга, — по полкам. Псалии показал Бракку. Мел — Инне. Соль — Орре, чтобы она не подумала, что я её обворовываю (шучу, но не совсем). Плюс — то, что нам всем досталось по общему обмену: рыба от Заводи, часть костей и кожи от Степняков, обсидиан от Детей Гор.

С Гарром мы утром уже поговорили коротко. Он мне сказал:

— Начинай. Не тяни. У нас — десять дней до ухода на зимнюю стоянку. Успеешь?

— Постараюсь.

— Успевай. Гарантий не даю, но если — что успеешь, то возьмём. Что не успеешь — на потом.

Ясно.

Я начал с упряжи.

Борч, к моему удивлению, к идее отнёсся с интересом. Он с камнем работал, а не с кожей и не с деревом, — но он понимал, что такое хорошая деталь. Я ему показал псалии. Объяснил, что это.

— Хм, — сказал он. — Ты хочешь — из этого — упряжку?

— Не совсем. Упряжка — сложнее. Псалии — только часть. Ещё нужны ремни. Правильно скроенные. Идея вся — тут, — я похлопал себя по груди. — Собака или олень тянет не шеей. Грудью.

— Как это?

— Смотри.

Я взял ветку. Обрисовал ей контур: собака, вид сверху. Показал, куда обычно они ремень цепляли — на шею, вокруг горла. Потом показал, куда надо: под передние лапы, вокруг корпуса, ремень идёт через грудь, петля через плечи, к оглоблям волокуши.

— Тяга — как у мужика, который тащит тяжёлое. Мужик — тянет плечом и грудью. Не горлом. Собака — так же.

Борч молчал. Смотрел на мою схему. Кивнул.

— Понял. Идея простая. Значит, надо — ремни резать и шить упряжь. Это не ко мне. Это — к Ранне.

— Или к Инне.

— Или к Инне.

Мы позвали Бракка. Бракк послушал. Тоже кивнул. У Бракка была собака — Черныш, старый рабочий пёс лет восьми, который таскал волокушу с осени до весны. Пёс сам меня в первые дни знать не хотел, но потом привык — теперь давал себя гладить.

Мы решили — на Черныше и попробуем.

Ранна оказалась мастером в кожевенном деле — я об этом не знал, но она умела резать ремни и шить их прочными узлами. Она села рядом со мной, я ей объяснял, она — резала. Псалии я в упряжку не стал вставлять — Чернышу они, собаке, не нужны, они были для лошадей. Но общий принцип я ей передал.

Три часа мы работали. Ремень через грудь, ремень через плечи, две тонкие петли — одна назад, вторая ещё дальше, к оглоблям. Всё крепится узлами, которые Ранна плела красиво, аккуратно.

К обеду упряжь была готова.

Мы вышли к волокуше — с Ранной, Бракком, Кирром (Кирр, конечно, увязался). Черныш лежал у входа, смотрел на нас лениво.

— Черныш, — позвал я. — Иди сюда. Работа.

Черныш встал, потянулся, зевнул. Собаки Гарра все были дисциплинированные, работать умели. Черныш подошёл. Обнюхал упряжь, что я ему протягивал. Не отпрянул — незнакомая вещь его не пугала. Хороший пёс.

Мы его запрягли.

Я хотел это сделать сам, но Ранна меня отодвинула — мол, не мешай, я умею. Она надела упряжь, застегнула, подтянула. Черныш стоял смирно, ждал. Ремень лёг у него так, как я объяснял: через грудь, через плечи, к оглоблям.

— Готов, — сказала Ранна.

Кирр загрузил на волокушу два круглых полена — не тяжёлых, для пробы.

— Черныш, вперёд.

Черныш пошёл.

Первые два шага он сделал странно — упряжь была новая, ремни на нём сидели непривычно. Он оглянулся на меня — «что это на мне?» Я ему кивнул: «Иди, всё нормально».

Он пошёл дальше. Ещё пять шагов. Ещё десять. Дошёл до конца стойбища, развернулся, пошёл обратно.

Волокуша ехала за ним ровно.

— Ди-ма, — сказал Бракк.

— Что?

— Он не устаёт.

Я посмотрел. Черныш действительно не тянул шеей — он тянул грудью. Его старая упряжь заставляла его в конце дня хрипеть — он приходил уставший, с раскрасневшимися глазами. А эта — сидела иначе. Он шёл ровно, не задыхаясь. Держал темп.

— Он не устаёт, — согласился я. — И ещё — он может тащить тяжелее.

— Сколько?

— В два раза. Может — в три.

Бракк присвистнул.

Ранна улыбнулась.

Черныш вернулся к нам, встал. Кирр начал его гладить. Черныш подставил ему морду с довольным видом.

Мы за день сделали ещё три упряжки — Ранна плела быстро. К вечеру у нас было готово четыре — на трёх собак и на молодого оленя-полукровку, которого Гарр приручил года три назад. С оленем сложнее, но принцип тот же.

Утром весь день племя таскало дрова к месту стоянки. К зимней. По моим прикидкам, за один день с новыми упряжками они успели больше, чем обычно за два.

Гарр подошёл ко мне вечером у моего костра. Молча.

— Работает? — спросил я.

— Работает.

— Хорошо.

— Хорошо.

Он постоял. Развернулся. Ушёл.

Я улыбнулся себе.

Через два дня я подошёл к Инне.

Она сидела у своей рабочей шкуры, чистила её моей чесалкой. Работа шла бегло — но она всё равно уставала. К вечеру растирала запястья.

Я подсел рядом.

— Инна.

— Дима.

— Хочешь — быстрее?

Она подняла на меня глаза. С той самой усталой скептичностью.

— Быстрее — куда?

— Волос снимать. С одной шкуры — вдвое быстрее. Может — втрое.

Она молчала. Потом сказала:

— Ты меня уже учил.

— Учил.

— Опять?

— Опять.

Я показал ей мел.

Она взяла в руку, покрутила. Понюхала. Посмотрела на меня, как на дурня.

— Дима. Это — для краски. Для лица.

— И для этого. Но — не только.

Я объяснил.

Толчёный мел, замоченный в воде, — известь. Известь, нанесённая на шкуру со стороны волоса, — работает как отделитель. Через ночь — волос ослабевает. Отходит от кожи. Утром — чесалкой снимается за один-два прохода.

Инна слушала. Спросила:

— И ты — это как узнал?

— В моём мире. Так делали.

— А если — врёшь?

— Не вру. Давай попробуем. Одну шкуру. Если — не сработает, скажешь, что чужак дурак. Если — сработает, скажешь, что чужак иногда полезен.

Она подумала.

— Ладно.

Я истолок пару кусков мела в мелкую крошку. Замешал с водой в глиняной миске — получилось что-то вроде белой жижи. Инна с сомнением помазала ей шкуру со стороны волоса. Мы отставили в сторону, чтобы за ночь схватилось.

Утром я пришёл первым. Инна пришла на пять минут позже. Мы вместе сняли ткань, которой шкуру прикрыли.

Инна взяла чесалку.

Провела.

Волос сошёл. Не в три-четыре прохода, как обычно. С первого. Пучком, ровно, как срезанный. Шкура открылась чистая.

Инна долго смотрела.

Потом посмотрела на меня.

Потом молча кивнула. Один раз. Второй.

И — впервые с того момента, как я её узнал, — улыбнулась. Не одним углом рта. Всей улыбкой. Уставшей, короткой, но полной.

— Дима.

— Что.

— Ты — полезный.

Я тоже улыбнулся. Ей.

Хотел ответить: «Знаю». Но не стал.

С Оррой было сложнее.

Я подошёл к ней вечером, когда она уже собирала мясо для вяления. У нас в племени вяление шло — вешали куски на жерди над дымом, три дня, потом убирали в мешки. Мясо получалось твёрдое, жёсткое, годное только для варки. Много его не съешь.

Я подсел к Орре с солью.

— Орра.

— Дима. Не мешай.

— На минуту. Смотри.

Она посмотрела на меня. На мешочек соли в моей руке.

— И что?

— Дай — один кусок. Обычный. Я — сделаю с ним. Ты — попробуешь через три дня. Если — не понравится, скажешь: «Дима — дурак». Если понравится — скажешь: «Дима иногда полезен».

Она вздохнула. Как вздыхают на очередную бестолковую идею мужика, который сегодня хочет учить кулинарии.

— Дам. Один. Больше — нет. И — не мешай, когда я работаю.

— Не мешаю.

Я взял кусок мяса — не большой, приличный, обычный. Отнёс к себе. Разложил на плоском камне у своего костра. Втёр в него соль — со всех сторон, хорошо. Оставил на пару часов. Потом — сушил на слабом дыму. Не так, как Орра, — не над горящими углями, а над едва тлеющими, только чтобы дым шёл. Полдня.

Когда закончил — кусок стал плотный, тёмно-красный, с солевым налётом. Пахло вкусно. Как ветчина, если так можно сказать. Я такое в своём мире покупал в магазинах — в виде ломтиков.

Я отрезал маленький кусочек. Попробовал. Мясо было — сочное, солёное, мягкое.

Отлично.

Я оставил его дозревать ещё на пару дней. К третьему дню — вечером — я его срезал, отрезал приличную часть, положил на дощечку.

Понёс Орре.

Она сидела у своего костра. Готовила какую-то похлёбку. Ирга сидела рядом с ней — не помогая, а просто присутствуя. Они болтали ни о чём — как бабы у себя во дворе.

Я подошёл. Поставил дощечку с солониной перед Оррой.

— Попробуй.

Орра посмотрела на дощечку. Взяла кусок — маленький. Понюхала. Осторожно откусила.

Прожевала.

Ирга рядом наклонилась и тоже понюхала. И — не спрашивая — тоже взяла кусок. Тоже откусила.

Обе жевали молча.

Орра проглотила первой.

— Хм.

— Что — хм?

— Вкусно.

Она отломила ещё кусок. Откусила ещё. Прожевала внимательнее. Кивнула.

— Вкусно. И — мягкое. Не то, что я делаю. Моё — твёрдое.

Она отломила третий кусок. Дала Кирру, который к этому моменту, конечно, оказался рядом. Кирр съел, зажмурился, попросил ещё. Она отломила ещё.

Ирга — жевала. Ирга тоже.

Потом сказала:

— Дима.

— Что.

— Из чего — сделано?

— Мясо. Только с солью. И на слабом дыму, а не на сильном.

— Только — соль?

— И — время. Два-три дня.

— Столько же, сколько на вяление.

— Столько же.

Она хмыкнула. Прожевала последний кусок. Посмотрела на меня.

— Ну, ты, — сказала она. — Ну, дал.

Обошлось без «дурень». Даже не «мужик, придурок». Просто — «ну, ты. Ну, дал».

Для Ирги — это была прямая похвала.

Через неделю Орра подошла к Гарру у большого костра. Я в этот момент сидел рядом с Тарром, чинил ему ремешок на копье. Услышал только последние два слова.

— …зимой не помрём.

Гарр поднял голову. Посмотрел на неё. Посмотрел в мою сторону. Ничего не сказал. Только — кивнул.

Орра ушла.

Ирга, которая сидела в двух шагах от них, добавила своё:

— Ну и что. Помирали и без него.

— Помирали, — согласилась Орра, уходя. — А теперь — не будем.

Ирга ничего не ответила. Только — снова прошипела себе под нос.

Я подумал: это она — учится. Она бурчит, но всё меньше. Она — привыкает.

Хорошо.

Дни пошли в подготовке к уходу на зимнюю стоянку.

Мы солили мясо — не всё, конечно, только часть, штук пять-шесть больших мешков. Плюс — обычное вяление шло дальше, никто его не отменял. Ранна плела ещё упряжки — сделала запасные, на новых собак и оленей. Инна выделывала последние осенние шкуры быстро — с моей известью её работа шла как никогда. Йорра лепила и обжигала новые горшки — для соли, для солонины, для мёда, что остался от обмена.

Я — везде понемногу помогал. С Ранной — рассказывал, куда какая петля идёт. С Йоррой — думал, как мы улучшим её обжиг зимой, когда придём на зимнюю стоянку и там будет глина и место для новой печи (у меня уже было — общее представление, как сделать закрытую печь; но об этом — потом). С Инной — рассказывал ещё вариант с известью, для дольней выделки.

И — что самое интересное — я работал не как чужак. Работал как свой.

Никто мне уже не удивлялся, что я что-то знаю. Никто не спрашивал, откуда. Никто не оглядывался, если я подходил.

Меня — приняли. Не как своего родного. Но — как своего.

И тогда я стал замечать: возвращается.

Не сразу. По чуть-чуть.

Первый раз я заметил у Борча. Он точил очередной наконечник — я сидел с ним, работали вместе. Я вдруг увидел — краем глаза, — что вокруг отбойника его есть что-то. Не свет. Не тень. Что-то, что раньше было там, а потом ушло, а теперь — снова начинает быть.

Слабо. Как отзвук.

Я моргнул — исчезло.

Второй раз — у Инны. Она работала с шкурой, чесалкой. Я сидел рядом. И — на секунду — увидел ту же тонкую линию света, что была в первый раз, когда я её увидел с чесалкой в конце лета. Она тогда ярко светилась. Сейчас — тонко, едва.

Тоже моргнул. Исчезла.

Третий раз — уже утром следующего дня. Уголёк в моём костре. Я лежал у него, только просыпался. Услышал — не звук, ощущение — как он тихо-тихо крякнул. Как старик, который расправляет плечи после долгого сна.

Я закрыл глаза. Опять открыл.

Уголёк — тлел. Обычный уголёк.

Но крякнул он — не обычно.

Ула проходила мимо в это утро. Я поднял на неё глаза.

— Возвращается.

Она посмотрела спокойно. Кивнула.

— Знаю. Я это уже несколько дней вижу.

— Как — видишь?

— По тебе. По глазам. Ты — начал слышать снова.

— Ула.

— Что.

— А это надолго?

Она подумала.

— На всю жизнь. Или пока — не назовёшь ещё раз.

— А если — назову?

— Опять — уйдёт. И — дольше. Второй раз — тяжелее.

— А если — третий?

Она посмотрела на меня.

— А ты — не называй третий.

Она пошла дальше. Я остался лежать.

Всю жизнь. Или до следующего Имени.

Хорошо. Мне это подходит. Второе Имя — не в моих планах.

Пока — не в моих планах.

На восьмой день после нашего возвращения с торга мы стали собираться на зимнюю стоянку.

Все — сразу. Всё стойбище.

Разбирали шкуры со стен. Свёртывали. Грузили на волокуши — теперь их у нас было четыре, все на новой упряжи. Собаки — Черныш и три другие — таскали одну за одной. Молодой олень тащил самую тяжёлую. Дети таскали в руках что помельче. Женщины — свои узлы. Мужики — большие мешки с товаром, оружием.

К полудню стойбище опустело.

Осталось — только пепел от последних костров. Пустые каркасы для шкур. Утоптанная земля.

Я стоял в стороне. С мешком.

Тарр рядом со мной — с копьём в руках, следил за периметром — оглянулся:

— Все ушли, Дима. Пошли.

— Иду.

Я — обернулся.

Стойбище я узнавал. Каждый угол. Каждый кустик у входа.

Здесь я лежал в свою первую ночь — вон там, где стоит Ранни навес. Здесь Кирр рассказывал мне про огонь. Здесь Айна прошла с корзинкой и посмотрела на меня в первый раз. Здесь мы точили с Борчом. Здесь я показал Инне чесалку.

Здесь была моя первая осень.

Я обернулся полностью. Посмотрел не только на стойбище — на всю поляну вокруг. На реку. На тропу, которая уходила в лес. На каменный навес, который был нам крышей всё лето.

И — сказал про себя, вслух не сказал:

— Вернусь.

Я это сказал — уже привычно. По привычке. Так же, как я в первый раз сказал под руководством Тарра. Теперь — сам.

И — почувствовал.

Отклик.

Он пришёл — как в первый раз, но яснее. Не как эхо тихого голоса вдалеке. А ближе. Отчётливее.

Где-то у каменного навеса — я увидел его.

Маленький серый дух места. Такой, каким я его и запомнил. Он стоял, сложив руки. Смотрел на меня. И — кивнул мне в ответ. Уверенно, спокойно, по-стариковски.

«Вернёшься. Помню. До весны.»

Он развернулся. Ушёл за навес — растворился в тени.

Я остался стоять.

Ула вышла из леса — она уже шагала к тропе, но задержалась, увидев, что я стою. Посмотрела на меня. На место, где стоял дух. На меня снова.

Она улыбнулась — одним углом рта.

Ничего не сказала. И — не удивилась.

Она знала, что я это умею. Давно уже знала.

— Пошли, Дима, — сказала она. — Впереди — идти долго.

— Иду.

Я развернулся. Пошёл за ней.

По тропе. К зимней стоянке. К моему второму дому.

Или — к моему первому?

Я не знал.

Но шёл я — не как гость.

Я шёл — как свой.

К вечеру мы поднялись к гроту.

Зимняя стоянка была в другом месте, чем летнее стойбище. Не под навесом на равнине — а в скалах у подножия горной гряды. Огромный грот, с высоким сводом, с большим главным залом и с несколькими боковыми ходами. Внутри — сухо, тепло. Даже без огня — теплее, чем снаружи. И — камень со всех сторон, вместо шкурных стен.

Мы весь вечер обустраивались. Разжигали костры (главный — в центре, малые — по углам зала). Разворачивали шкуры на пол. Раскладывали припасы по местам. Мешки с солониной — в дальний холодный угол. Горшки с мёдом — в тот же. Шкуры — в свои ниши.

К ночи всё было — как дом.

Кирр, к моему удивлению, был в восторге. Он бегал по гроту, показывал мне каждый уголок, каждую нишу, каждое место, где он в прошлые зимы что-то делал или ел или спал. У Кирра тут была — своя география.

— Дима, — сказал он торжественно, — вот здесь я — сплю. С мамой. А ты — вот там. Я тебя устрою.

— А где я буду?

— С Борчом. Он тебя пустил.

— А согласился Борч?

— Ну, — сказал Кирр серьёзно, — вроде да.

Я нашёл Борча. Спросил. Он пожал плечами.

— Тебе — куда деваться? Иди со мной.

— Я не помешаю?

— Я один. Помешать некому.

Понятно.

Я сложил свои вещи у Борча — в углу у одной из ниш. Разложил свою шкуру для сна. Разжёг маленький костёр — на две палочки, чтобы не мёрзнуть первую ночь.

Когда я уже ложился, к моему костру пришёл Гарр.

Впервые за всё то время, что я его знал, — сам подошёл.

Он остановился рядом с моим костром. Посмотрел на меня. Я приподнялся, сел на шкуре.

— Что, Гарр?

Он молчал.

Потом сказал — коротко, спокойно:

— Дима. Зимой — не помрёшь с нами.

Я посмотрел на него.

Это была та же самая фраза, которую он мне уже говорил в первый раз, ещё до торга. Когда я показал ему солонину и упряжь. Тогда это был — первый раз. А сейчас — уже второй.

Я понял: он это повторял не потому, что забыл.

Он это повторял, чтобы у меня в голове это лежало правильно.

Первое — было «зимой не помрёшь». Общая фраза. Формальное. Мол, мы тебя приняли, зиму переживёшь.

Второе — «зимой не помрёшь с нами». То же самое, но — с нами.

С нами — это как бы: у нас. Среди нас. Не «в нашем племени», а «среди нас».

Между этими фразами была разница. Маленькая, но была.

Я не сразу нашёл, что ответить.

— Гарр, — сказал я. — Спасибо.

Он кивнул.

— Не благодари. Ты это заработал.

Помолчал.

— Спи, — сказал он. — Утром — рассказывай Йорре про печь. Она — спрашивает.

— Расскажу.

Он ушёл к своему костру.

Я лёг обратно.

Уголёк в моём маленьком костре — тот самый, к которому я уже привык, — тихо крякнул.

— Здорово, брат, — сказал я ему.

Он не ответил.

Но и — не молчал.

Он трещал. Тихо, ровно, по-своему.

Я слышал его — как раньше, до слепоты. Не совсем как раньше. Не с полной ясностью. Но — слышал.

Возвращается.

Ула была права. Возвращается.

Я улыбнулся в темноту.

Где-то в гроте плакал младенец Ранны — тот, что родился летом. Кто-то из женщин его качал, тихо напевал. Голос был знакомый — тёплый, женский, ровный.

Кто-то был у входа в грот — я слышал шаги. Тихие, лёгкие.

Айна.

Я это знал — по походке, по ритму. Она ходила чуть иначе, чем все остальные. Мягче.

Она прошла мимо моего костра — не остановилась. Даже — не глянула. Просто прошла к дальнему углу — где спали женщины Гарра.

Я закрыл глаза.

За стенами грота была тёмная холодная осень. Первые снежинки уже кружились где-то — я это чувствовал по воздуху. Через несколько дней ляжет снег. Через десять — начнёт настоящая зима.

Внутри грота было тепло. Костёр горел. Люди спали. Уголёк — трещал.

А я — был среди них.

Не как гость.

Как — свой.

Ну — почти.

Пока — почти.

Но — уже — не совсем не.

Глава 12

Первую неделю в гроте я привыкал.

К камню над головой — не как в моей первой пещере, где было низко и душно, а к высокому своду, с которого капала иногда вода и на котором чадила копоть от прошлых зим. К эху — грот отзывался на каждый голос, и я всё время слышал, где кто говорит, даже если не разбирал слов. К темноте — потому что в гроте не было солнца, только костры и дым, идущий в отверстие вверху.

Кирр объяснял:

— В прошлом году — было хорошо. Все — здоровы. Никто не помер. Значит, зима хорошая.

— В этом — тоже будет хорошая?

— Не знаю. Ула не сказала.

— А что она говорит?

— Ничего. Готовится.

Это тоже — часть атмосферы. Ула была тише обычного. Всегда неразговорчивая, теперь — почти молчала. Сидела у своего малого костра, что-то толкла в ступе, что-то смешивала, что-то шептала. Иногда её было — как будто нет. Иногда — глаза у неё горели, но не мне и не племени, а куда-то через нас.

Я понимал: Праздник Предков близко. И она готовится к нему всей собой.

Второе утро я потратил на разведку грота.

Ходил, смотрел. Прикидывал, где что стоит, где что можно сделать. Кирр таскался за мной — комментировал.

— Тут — костёр. Тут — Гарр. Тут — Ула. Тут — Инна. Тут — мы с мамой. Тут — Борч. Тут — ты с Борчом.

— А тут что?

— А тут — Йорра. Она — с глиной. Тут — глина.

Я подошёл. Действительно — в углу под навесом небольшого бокового зала стояла целая горка глиняных горшков, сохлись. Часть — целые, часть — с трещинами, часть — просто разбитые куски. Возле — глиняная жижа, лепёшки, инструменты Йорры.

Йорра работала. Я её не сразу увидел — она сидела на корточках у самой стены, лепила что-то. Руки её — я это отметил уже в старом стойбище, но тут вблизи стало ещё яснее — были чёрные до локтя от глины. Полностью. И лицо тоже — в потёках.

— Йорра, — сказал я. — Как получается?

Она подняла глаза. Улыбнулась мне устало.

— Ди-ма. Как обычно.

— Много бракуется?

Она вздохнула.

— Как обычно.

— Сколько — как обычно?

Она подумала.

— Из десяти — три-четыре целых. Ещё три — с трещинами, но использовать можно. Остальное — на кусочки. Обжиг — не всегда идёт.

Я кивнул.

Так и знал. Костровый обжиг всегда даёт большой брак. Огонь неравномерный, температура скачет, воздух подходит то с одной стороны, то с другой. Горшок нагревается неровно, и стенки его трескаются от разницы температуры между внутренней и внешней стороной.

Я подошёл к её костровищу. Посмотрел. Обычная яма — глубокая, в неё Йорра клала свои горшки, накрывала сверху ветками, поджигала. Всё горело часами, потом дотлевало. К вечеру — доставали.

Хорошая женщина. Плохая печь.

— Йорра. А если — сделать по-другому?

— По-другому — как?

— По-другому.

Я на пальцах, на камне около — стал ей рисовать.

Идея у меня была простая. Собственно, ничего гениального — я в старом мире видел, как гончары работают. Печь-муфель. Одна из простейших конструкций, известная тысячи лет.

Смысл: сделать закрытое пространство. Не яму, а свод. Из глины. В два уровня.

Внизу — огонь. Кладёшь дрова, поджигаешь. Огонь горит внутри печи, а не снаружи.

Наверху — камера, куда ставишь горшки. Между огнём и горшками — каменная пластина или глиняная плита с отверстиями. Огонь снизу — горячий воздух через отверстия — идёт к горшкам. Прогревает их равномерно.

С одной стороны — отверстие внизу, поддув. С другой — отверстие вверху, вытяжка. Тяга получается сильная.

Свод — накрывает всё. Дверь — сбоку, из глины же, обмазывается, когда работаешь.

Первый обжиг — самой печи. Прогреть её понемногу, чтобы глина спеклась. Дальше — работать.

Всё это я нарисовал Йорре палочкой на глиняной лепёшке.

Она смотрела долго. Молча.

— Внизу — огонь.

— Да.

— Наверху — горшки.

— Да.

— И — не касаются друг друга.

— Да.

— И — свод.

— Да.

Она подняла на меня глаза.

— А это — работает?

— В моём мире — работает. Брак — не три из десяти. Один из десяти. Может — совсем без брака, если печь хорошая.

— Один из десяти.

— Или ноль.

Она молчала.

Потом сказала:

— Дима. Если — не работает, я тебя — уеду. Совсем.

— Я знаю.

— Если — работает…

— То — что?

— То я тебя — обниму.

Она сказала это серьёзно, без улыбки. Я тоже — серьёзно, без улыбки — кивнул.

— Работает, Йорра. Я — уверен.

Мы работали с ней три дня.

Она — с глиной, у неё в этом руки лучше моих. Я — с идеей и с рисунком. Показывал, где какая толщина. Где какое отверстие. Как высоко свод.

Мы построили — не в гроте (там было тесно), а снаружи, у входа. На большой каменной плите, чтобы дно печи было горячее сверху и не проседало вниз.

Основание — каменное. Плоские камни, плотно уложенные. Сверху — обмазка глиной.

Первый уровень — цилиндрическая часть, из глины. Толщина стенки — три пальца. Диаметром — с большой горшок. Я делал разметку, Йорра лепила.

Пластина между уровнями — самая сложная деталь. Мы её сделали из большого плоского камня, который Йорра нашла на берегу реки. Пробили в нём дыры костяным сверлом (три штуки). Уложили внутрь печи, обмазали глиной по краям, чтобы держалось.

Второй уровень — камера для горшков. Свод сверху — купольная форма, тоже из глины, но толще, чтобы держал тепло. Отверстие в вершине — небольшое, с кулак, для вытяжки.

Отверстие внизу с боку — тоже с кулак, для поддува и для розжига.

Дверь — большой камень, плоский, который вставляется в специально сделанное окошко в стенке верхней камеры. Замазывается по краям глиной перед обжигом.

Через три дня печь стояла. Свежая, серая, ещё сырая внутри.

Мы её сушили сутки — просто оставили стоять, пусть глина отдаёт влагу.

Первый обжиг — самой печи — делали медленно.

Разожгли внутри маленький огонёк — из тонких веточек. Дали ему тлеть. Йорра сидела рядом, следила. Я — тоже. Через час — подкладывали покрупнее. Ещё через час — ещё крупнее. Постепенно температура внутри печи росла, глина сохла, спекалась.

К вечеру дверь мы замазали и — в верхнюю камеру, я ей объяснил, не будем ничего ставить в первый раз. Первый обжиг — только для печи. Не для горшков.

Мы вернулись к ней вечером.

Печь стояла — горячая, но целая. Никаких трещин. Никаких провалов.

Она работала.

Йорра посмотрела на неё. Потом посмотрела на меня.

И — как обещала — обняла.

Крепко. Один раз. Обеими руками, испачканными в глине. У меня осталось на моей рубахе целых два тёмных пятна с её ладоней — сзади, между лопатками.

Потом она отступила, поправила прядь волос, спокойно сказала:

— Работает.

— Работает.

— Спасибо, Дима.

— Не за что.

Она пошла в грот. Я остался у печи.

Смотрел на неё в темноте. Она — светилась изнутри. Не сильно, но — я это видел. Тонкая тёплая линия по краю свода, у отверстия вытяжки. Как будто печь, которая только что стала печью, — впервые дышала.

Я понял — я не только глазами это вижу.

Ко мне вернулось.

Не совсем. Не до конца. Но — вернулось столько, чтобы видеть, как у только что рождённой печи ещё нет полного духа — но уже начинает быть.

Я улыбнулся ей.

— Живи, — сказал.

Она — не ответила. Но и — не молчала. Тихо треснула глина где-то у отверстия. Не от разрушения — от того, что она устраивалась в своём новом теле.

На следующий день Йорра сделала первую партию.

Восемь горшков. Мы их — под моим руководством — очень медленно, постепенно, положили в верхнюю камеру. Розжиг — начали снова с малого огня. Час — тлел. Ещё час — усиливали. Ещё час — вовсю.

К вечеру мы дали печи потухнуть. Пусть остывает медленно — важно, чтобы не резко.

Утром — доставали.

Восемь горшков. Все — целые. Ни одного треснутого. Ни одного с браком.

Восемь из восьми.

Йорра долго на это смотрела.

Потом сказала:

— Такого не бывает.

— Бывает.

— Это — обычно?

— Это — начинается. Дальше — будет лучше. Ты научишься чувствовать, как температура идёт. Как долго держать. Как быстро остывать.

— И — всегда — восемь из восьми?

— Не всегда. Но — почти всегда.

Она посмотрела на меня. На горшки. На печь.

И — впервые за всё то время, что я её знал, — расплакалась.

Тихо, без всхлипов. Просто — слёзы пошли по лицу.

Я растерялся. Не знал, что сказать.

Она сама вытерла глаза грязным от глины запястьем — размазала ещё больше. Улыбнулась.

— Ты не знаешь, Дима, — сказала она. — Ты — не знаешь. Мой муж — он умер год назад. От болезни. Я тогда — думала, всё. Одна с двумя детьми, дочка большая, младшая маленькая. Работать одной — тяжело. Каждый день. Каждый обжиг — треть в брак. Я — думала, я не тяну. Не тяну, Ди-ма. И тут — ты. Пришёл. Показал.

Она снова вытерла глаза.

— Я — теперь тяну.

Я — тоже растерялся. Не нашёлся сразу.

— Йорра, — сказал я. — Ну, ерунда. Это простая штука. Кто-нибудь бы додумался.

— Кто-нибудь. Но — не додумался. А ты — сделал.

Она поднялась. Собрала горшки в шкуру, чтобы отнести в грот, показать всем.

Прежде чем уйти, оглянулась.

— Ди-ма. Я — тебя, наверное, буду теперь долго кормить лишним куском. Ты не отказывайся.

— Не откажусь.

Она пошла.

Я — остался у печи. С горячим внутри и мокрыми пятнами на рубахе.

Йоррины горшки пошли в дело сразу же.

Они были — совершенно другого качества. Стенки — ровные, тонкие. Дно — плотное. Никаких пор. Мы их сразу отдали на солонину — Орра залила ими воском по горлышку, спрятала в холодный угол грота. Соль, которую я привёз с торга, тоже в горшочках. Мёд — в горшочках. Все запасы — в надёжных сосудах.

Печь Йорры за неделю обожгла ещё три партии. Все — почти без брака. Один горшок в первой партии оказался с тоненькой трещиной по горлышку — Йорра его отобрала, сказала, что для сухого пойдёт.

Всё племя ходило посмотреть.

Гарр приходил дважды. Второй раз — с Улой. Оба долго стояли, смотрели, как печь работает. Уходили молча.

Мне тогда стало ясно — они это отметили. Ула к тому же — увидела, как я на печь смотрю. Я забыл, что сейчас я вижу больше. Ула точно видела, что я вижу.

Она мне ничего не сказала. Но, проходя, коротко улыбнулась.

Знала.

Ко второй неделе на зимней стоянке я стал чувствовать, что что-то надвигается.

Не плохое — не так, как в лесу перед стычкой с Тоггировыми. А другое. Как перед сильным дождём, когда воздух густеет и все звери замолкают.

Племя вокруг меня — готовилось. Не говорили о чём именно, но по мелочам я это видел.

Ула перестала выходить к общему костру. Ела у себя, у своего маленького костра в дальнем углу. Молчала. Иногда — днями.

Гарр стал строже. Не сердитее, а сосредоточеннее. Как будто он готовился к важному разговору с кем-то, кто ещё не пришёл.

Женщины откладывали еду. Не для того, чтобы съесть. Для чего-то другого. Ранна ссыпала маленькие горстки орехов в отдельный кожаный мешочек. Инна прятала небольшой отрезок самой красивой шкуры. Орра готовила какую-то отдельную кашу с мёдом, ставила в горшочке, накрывала.

Все это делали тихо, не в общий костёр.

Я спросил у Кирра.

— Что будет?

— Праздник.

— Какой праздник?

Кирр посмотрел на меня. Голос у него стал не как обычно — тише. Уважительнее.

— Праздник Старых, — сказал он.

— Каких старых?

— Старых. Тех, кого нет. Наших. Они — придут.

— Ты видел?

— Раз в жизни — обязательно. Мне уже — можно смотреть. Раньше — прятали, чтобы не смотрел. В этот раз — можно.

Я подумал.

— И — что будет?

— Они придут. Будут сидеть с нами. Ула — откроет им путь. И они — будут есть запах. Будут петь. Будут — смотреть на нас.

— Долго?

— Ночь. Одну ночь. С полуночи до утра.

— Это — страшно?

Он подумал.

— Не страшно. Тревожно. Но — не страшно.

Я кивнул.

Ну, значит, — тревожно. Тревога я уже чувствовал. Значит — правильно.

Потом Кирр посмотрел на меня внимательнее.

— Дима.

— Что.

— Они — тебя тоже увидят.

Я посмотрел на него.

— Меня?

— Ты — тут. С нами. Значит — увидят.

— И что мне делать?

— Я не знаю. Ула — скажет.

Он больше не сказал ничего. Просто сел рядом со мной, стал смотреть на огонь. У него было такое выражение — как у ребёнка, который знает больше, чем взрослые, и делает вид, что не знает.

К концу второй недели я стал замечать, что Айна — рядом чаще, чем обычно.

Не сильно чаще. Не так, чтобы прямо-таки очевидно. Но всё же — заметно.

Ранна попросила её помочь с упряжью — с младенцем у Ранны времени было меньше, чем ей хотелось. Айна — согласилась. И на два дня у нашего рабочего места, где мы плели новые ремни (я — консультировал, Ранна — резала, потом Айна — плела), она оказалась в трёх шагах от меня.

Мы почти не разговаривали. Она — работала, я — консультировал Ранну. Но воздух между нами был — не такой, как раньше. Плотнее. Внимательнее.

На второй день, к вечеру, Ранну увёл к себе Кирр (тот младенец опять что-то захотел). Мы остались с Айной вдвоём.

Она плела молча.

Я — сидел, смотрел, как она плетёт.

Через несколько минут она подняла глаза. Не глядя на меня, спросила:

— Как это — Праздник у вас? Там, где ты был.

Я не сразу нашёлся.

— По-разному.

— Как — по-разному.

— Есть — весёлые. Есть — грустные. Есть — праздники, когда родные приходят и мы едим много.

— А — Предков — тоже празднуете?

— Не так, как у вас. У нас — Предки не приходят. Мы — ходим к ним.

— К ним — куда?

— Туда, где они… лежат. У нас их — в землю.

Она задумалась. Плела.

— И — что?

— Приходим. Кладём еду. Разговариваем — вслух, тихо. Они — не отвечают.

— Никогда?

— Никогда.

Она подумала над этим долго.

— Тогда — как они знают, что ты — пришёл?

— Мы верим — что знают.

— Верите.

— Верим.

Она кивнула. Продолжала плести. Молча.

Потом сказала — тихо, без пафоса:

— Плохо, когда — не отвечают. Скучно им, наверное.

Я подумал об этом. О матери. Об отце. О деде, который умер, когда мне было двенадцать. И мы к нему ходили каждый год на девятое мая. Приносили гвоздики. Молча стояли. Скучно им, наверное, — там, у него, — потому что он лежал один, среди других, которых мы тоже не знаем.

Я посмотрел на Айну.

— Может быть, — сказал я.

Она кивнула.

Мы больше не разговаривали в этот вечер.

На следующий день Кирр меня перехватил у входа в грот.

Он стоял с очень серьёзным лицом. Взял меня за руку. Отвёл в сторону — за большой камень.

— Дима.

— Кирр.

Он подумал. Собрал мысли.

— Ты — что делаешь?

— Ничего. Иду в грот. Есть.

— Не про то. Про Айну.

Я вздохнул.

— Кирр.

— Дима. Ты — дурак? Или — прикидываешься?

Я посмотрел на него сверху вниз. На пацана десяти лет, который в этот момент выглядел на все сорок пять.

— Может — прикидываюсь.

— А может — не надо?

Я не знал, что ответить.

— Кирр. У неё — отец. У меня — здесь нет никого. Это — не так просто.

— Всё — просто. Она — тебе смотрит. Ты — ей смотришь. У нас — так и делается.

— У вас — да. А у нас у меня — с ней говорить надо. Спрашивать.

— Ну — спрашивай.

Я посмотрел на него.

— Я — не готов.

Он подумал. Пожал плечами. Очень по-взрослому пожал.

— Ладно. Не готов. Так и скажи ей. А не молчи.

Он развернулся и пошёл. Я остался стоять за камнем. Думать над словами десятилетнего пацана.

Ну — прав был. Прав был.

Вечером — я её нашёл.

Айна сидела у своего малого костра, недалеко от Гарра. Я не подошёл — сел неподалёку, у стены. Просто оказался в её поле зрения.

Она подняла глаза.

— Дима.

— Айна.

— Что.

Я думал долго, что сказать. Потом сказал первое, что пришло в голову — не подготовленное.

— Ты — у тебя там был мужчина?

Она посмотрела на меня внимательно. Не удивилась. Как будто ждала, что я — с чем-то приду.

— У меня — никого.

— Совсем?

— Совсем.

— Почему?

Она подумала.

— Потому что — я не хотела.

Я помолчал.

— А — почему ты меня спрашивал бы — если у меня там была женщина?

— Я — не спрашивал.

— Спросил бы — если бы спросил.

— Я — да, была. Но — не так, как ты думаешь. Мы — прожили вместе. Она — ушла к другому. Полгода до того, как я — попал сюда.

— Полгода.

— Полгода.

Она кивнула.

— И ты — жалеешь?

Я подумал.

— Нет.

— Нет?

— Нет. Ей — с ним лучше. Значит — правильно.

Она молчала. Плела дальше — она с собой принесла плетение. Пальцы у неё двигались, а взгляд был — не на плетении.

Потом она спросила:

— А — здесь?

— Что — здесь?

— У тебя — здесь есть — женщина?

Я посмотрел на неё.

Она подняла глаза. Смотрела спокойно.

Я не ответил.

Она — тоже не спросила ещё раз. Не настаивала. Не подгоняла.

Мы просто сидели. Я — смотрел на неё. Она — на меня.

Секунды шли.

Ничего не менялось. И — одновременно — что-то менялось.

Потом она — очень тихо — сказала:

— Ладно. Когда — будешь готов.

Отложила плетение. Поднялась. Пошла к дальнему углу, где спали женщины Гарра.

Я — остался у стены.

Уголёк рядом со мной тихо треснул. Знакомо.

Я лёг на шкуру. Уставился в потолок грота, куда уходил дым от общего костра.

Кирр был прав. Дурак или прикидывался.

Скорее — дурак.

Но, кажется, — не безнадёжный.

Ещё есть время.

Я лежал долго.

Думал о ней.

Думал — что сказать ей, когда буду готов. И, главное, — когда я буду готов.

Не сегодня. Точно не сегодня.

Может — не завтра. И не через неделю.

Но — когда-то. Скоро.

Праздник Предков — с той ночи, что о нём говорил Кирр, — я тоже чувствовал приближением. Как что-то, что перестроит всё. Как перед грозой. Как перед экзаменом, к которому — толком не готов, но и подготовиться сильно нельзя.

Что бы там ни случилось на Празднике — после него, я подумал, будет — иначе.

Или — я иначе.

Или — и то и другое.

Я закрыл глаза.

Уголёк рядом со мной ровно горел. Ровно, спокойно.

Ждал вместе со мной.

Ждали — все.

Спать я не хотел, но заснул незаметно — от усталости трёх дней с печью, от разговора с Айной, от того, что вокруг меня уже собиралось что-то большое.

Утром — я проснусь, и до Праздника останется четыре дня.

Утром — начнётся другая часть зимы.

Но это — утром.

А сейчас — я спал.