Слова, которых нет между нами

Глава 1

Запах. Он прожигал не только землю, оставляя после себя лишь пепелище, но и выедал глаза.

«Ваши достижения искупят ваши преступления перед империей...»

Луг, который недавно был пищей для диких животных, стал вечной спальней его товарищей.

То копье разило с мощью огра и острым, как стрелы эльфов. Старый копейщик стоял в авангарде. Один. Пространство перед ним пустовало. Не потому, что солдат не было вовсе, а потому, что этот клочок земли принадлежал ему одному. Сотня людей могла бы здесь встать плечом к плечу, но никто не смел ступить на него: старик держал его так, будто был не человеком, а целой армией.

«Вы не имеете права ступить ни шагу назад! С нами воля императора, и она приведет нас к победе!»

Его старые морщинистые смуглые руки крепко сжимали копье — не дрожа, не зная сомнений. Ни один из толпы приговоренных к смерти не смог даже коснуться вражеского генерала.

«В АТАКУ! ЗА ИМПЕРИЮ!»

Крик потонул в лязге и хрипах. Он бежал — не потому что верил в победу, а потому что за спиной была смерть, а впереди — призрачный шанс на нее же, но с достоинством. Копье старика описало дугу, и мир вокруг него схлопнулся в одно движение: сталь, вспышка, тишина внутри рева битвы.

Ронан увидел небо. Серое, безразличное, будто самому небу было все равно, кто под ним умрет.

А потом — свист. Тонкий, почти нежный звук, чужой этому полю смерти.

Взрыв грянул раньше, чем копье достигло цели.

Парень рванулся с кровати, но цепи, державшие его, загремели визгливым лязгом, напоминая…

«Это сон… это сон. Я жив. Жив, словно купленная скотина.»

Стеклянные капли холодного пота стекали по оголенной спине. Его бросило в дрожь, а руки онемели и покрылись мурашками. Волосы на теле встали дыбом.

Комната заливалась солнечным светом. Зной разлился повсюду, и спасали от него только холодные каменные стены и металлические наручники, которые парень прикладывал к голове, чтобы охладиться. Деревянный настил был фактурным, дешевым.

В дверь постучали — торопливо и неловко. Он узнал этот стук: так стучала одна из молодых служанок.

Зашла девушка в белом, похожем на мешок, одеянии. Все тело ее было окутано тканью. Виднелись только карие глаза да смуглые руки, в которых были глиняный кувшин и мешок, на вид намного легче кувшина.

Она положила их на пол и что-то произнесла на пустынном:

— Хаста воша хабра, ондэ зимва зан вош ла бивар ондэ ла ламдар. Нэлум фель толмар зан вош сурам.

Ронан смотрел на нее исподлобья, на блеск ее глаз. Он перебирал пальцами звенья, готовый защищаться в любой момент.

«Зачем меня тут держат? Который день сухари да вода — для солдата империи это слишком щедро. Таких, как я, уже гноят в шахтах, если не убили раньше».

Девушка развернулась и вышла из комнаты, закрыв за собой дверь.

Ронан поднялся с койки — сделав пару шагов, цепь натянулась.

«Вот же чертовы дикари, лучше бы убили, чем так издеваться. Поставила так далеко, чтобы я помучился».

Он лег на пол и вытянулся в струну. Парень пытался ухватить мешок пальцами ног, но ткань все ускользала. Ногу уже начало сводить, но наконец мешок попал между пальцев.

— Есть, — с улыбкой выдохнул Ронан.

Развязав мешок, он увидел сухари из белого хлеба — уже успевшие надоесть, но голодать он не хотел. Набив полный рот хлебом, он с каждым укусом слышал хруст, будто ел песок.

Ронан сел на пол и вытянулся снова, теперь тянувшись к кувшину. Пить хотелось так, что во рту стоял привкус пыли. Палец ноги коснулся глиняного бока — почти ухватил, — но ногу тут же свело судорогой, и вместо того чтобы подтянуть кувшин ближе, он толкнул его.

Горлышко звякнуло о пол и обломилось от основания.

Вода хлынула наружу тонкой, быстро расползающейся лужей.

«Нет. Нет, нет, нет!»

Он рванулся вперед, насколько позволяла цепь, и толкнул кувшин к себе — неловко, локтем, лишь бы поставить его. Когда он наконец подтянул его к себе, воды в кувшине осталось едва ли половина.

Ронан пил жадно, взахлеб, не обращая внимание на острые углы у горлышка — и в один из глотков острый край рассек губу. Он зашипел, прижал пальцы к ранке, пытаясь остановить тонкую струйку крови, а сам все равно продолжал пить — вода была важнее.

Опустошив кувшин, он откинулся на койку, обливая себя остатками воды, стекавшими по подбородку и груди. Прохлада отрезвляла. Он лег, прижал холодный наручник ко лбу и закрыл глаза.

…

Стук ударил в дверь так, что она едва не слетела с петель — не то что прежний, робкий и неуверенный стук служанки. Ронан вскинулся, инстинктивно потянувшись рукой к цепи, будто она могла стать оружием.

Дверь распахнулась без промедления.

Вошедший мужчина совершенно не походил на дворецкого, каким его представлял себе Ронан — если бы вообще задумывался о таких вещах раньше. Ливрея сидела на нем так, будто ее натянули на быка: плечи распирали ткань, шея — толще, чем у иного вояки, которых Ронан видел на поле боя.

Ходил он бесшумно для своих габаритов, что настораживало еще больше, чем сама его массивность.

— Не дергайся, — произнес мужчина на чистом имперском, без малейшего акцента.

«Знает наш язык. Занятно».

Ронан молча смотрел, как незнакомец подходит ближе, опускается на корточки перед ним и, не спрашивая разрешения, берется за замок наручников. Пальцы у мужчины были толстыми, но двигались с неожиданной точностью — щелк, и один браслет разжался.

— Успокойся, — повторил он, не поднимая взгляда, будто разговаривал с норовистой лошадью. — Я просто снимаю цепь. Дергаться незачем.

«Может, еще и хорошим мальчиком назовешь? И с ручки покормишь заодно», — мысленно огрызнулся Ронан, но вслух не произнес ни слова — не видел смысла тратить дыхание на человека, который явно не ждал ответа.

Второй браслет щелкнул следом. Металл наконец соскользнул с запястий, и Ронан невольно потер кожу — красную, стертую там, где кандалы натирали ее днями напролет.

— Поднимайся, — бросил дворецкий, не оборачиваясь, и снял с плеча кусок ткани, протянув его Ронану. — Укройся.

Ронан завернулся в нее так, что снаружи осталась торчать только голова да пыльные стопы. Уже у самого порога он невольно обернулся на окно своей комнаты — узкое, забранное толстой железной решеткой, вбитой прямо в камень.

Коридор снаружи поражал совсем другим размахом: панорамные проемы без единой решетки, без стекла — просто открытый камень, вырезанный тонкой ажурной резьбой, сквозь которую лился свет и горячий воздух пустыни. Пол под ногами был теплым, будто солнце прогревало его весь день напролет.

«Значит, решетки — это только для меня. Остальным, выходит, доверяют больше, чем беглому псу», — усмехнулся про себя Ронан, шагая следом за широкой спиной дворецкого.

«Второй этаж. Похоже на летний имперский дворец. Кто же, черт побери, меня купил?»

Навстречу попались две служанки.

Дворецкий коснулся груди раскрытой ладонью и протянул руку в их сторону:

— Нирам. Фарум ла видар вош.

Служанки повторили тот же жест, коснувшись груди:

— Нирам. Фарум ла видар вош нэвен.

А затем их взгляды упали на Ронана.

Обе застыли на миг, будто увидели беглого каторжника прямо посреди коридора. Ронан, стараясь выглядеть безобиднее, растянул губы в неуклюжей улыбке, от напряжения рана треснула. Он поднял ладонь и выдавил:

— Привет.

Служанки коротко поклонились и поспешили прочь так быстро, что подолы их одежд взметнулись.

«Кажется, я их напугал. Даже боюсь представить, что со мной сделает эта гора, — покосился он на широкую спину дворецкого впереди, — если я сделаю неправильный шаг».

Дворецкий вдруг хмыкнул:

— Немного пугающе выглядишь для человека, который хочет, чтобы его не боялись.

Ронан невольно вскинул бровь. «Не думал, что этот булыжник умеет шутить», — мысленно отметил он, чуть ослабив хватку на настороженности, которую держал с самого пробуждения. Раз громила способен на иронию — может, он не так уж жаждет крови вражеского солдата, как можно было ожидать.

— Нам сюда, — сказал дворецкий и толкнул тяжелую дверь.

За ней открылась просторная ванная комната — куда роскошнее всего, что Ронан видел за свою жизнь, не говоря уже о последних неделях в цепях.

— Тебе нужно помыться и одеться подобающе, — произнес дворецкий, окидывая его взглядом с ног до головы, — перед зейрой.

Ронан начал раздеваться. Тело его было испещрено шрамами — где-то тонкими, резаными, где-то грубыми, вздувшимися после ожогов. Дворецкий, глянув на все это, слегка прищурился.

— Неужели все рыцари империи так уродуются на службе?

«Лучше промолчать, что я приговоренный», — мелькнула мысль у Ронана. Вслух он ответил спокойно, почти равнодушно:

— Нет. Я обычный наемник. Еще подростком старался заработать как мог, а у человека, который берется за все — даже за то, что ему не по силам, — шрамов всегда хватает.

Дворецкий промолчал. Ронан еще раз окинул его взглядом, разделся и зашел в керамическую комнату. Там он увидел такие же глиняные кувшины и тряпки и понял, что помыться по-нормальному тут вряд ли получится — не как в империи.

«Тут что, все на всем экономят?»

Ронан кое-как помылся и вышел к дворецкому.

— Ну что, Гора, дашь одежду или так и завернешь меня в тряпье?

Дворецкий отлепился от стены, на которую опирался, и указал на ванну, от которой поднимался густой пар.

— Ныряй туда.

Ронан посмотрел и округлил глаза, даже присвистнул от удивления. В воде плавали какие-то травы, щепки и ягоды.

— Я знал, что пустынные — дикари, но не думал, что они еще и варят людей в отваре.

Он снова покосился на дворецкого — выражение лица у того осталось прежним, но глаза явно говорили, что Ронан перегнул палку.

— Живо, — тихо, но с явной угрозой в голосе бросил дворецкий.

Ронан поднял руки, будто сдается, и подошел к ванне. Оттуда шел аромат трав, пряностей и чего-то сладкого — видимо, от тех самых незнакомых ягод.

Он забрался внутрь. Вода оказалась теплой, приятной — настолько, что он на миг забыл, что находится посреди жаркой пустыни.

— И зачем все это? — спросил он.

Дворецкий чуть приподнял уголок губ.

— Чтобы зейра не почувствовала вонь необразованного наемника империи.

Ронан развалился в ванне.

— И сколько мне тут вариться, как мясо?

— Около получаса, — ответил дворецкий. — А пока схожу за одеянием для тебя.

Он вышел, закрыв за собой дверь.

Ронан лежал в ароматной воде, пока внизу потрескивали дрова, поддерживающие тепло.

«Зачем я им? Не похоже, чтобы я был им неприятен — иначе как объяснить все это. Но тогда для чего им солдат? Может, из меня хотят сделать прислугу. Или — развлечение? Слышал я, как имперская знать покупала пленников других народов, чтобы те развлекали их, будто звери в цирке. М-да, информации — кот наплакал. Но почему именно сейчас, когда я вроде явно дал понять, что не сломлен? Не станут же делать из меня птичку в золотой клетке».

Ронан все лежал и лежал, начиная задремывать — то ли от трав, то ли от того, что впервые за долгое время позволил себе расслабиться. Дверь отворилась, и вошел дворецкий. Он положил одежду и полотенца на комод.

— Вылезай.

— Не-е, Гора, дай мне еще немного времени понежиться. Это оказалось куда лучше, чем я предполагал. А пока — ответь на пару вопросов.

Ронан вдруг поймал себя на странном чувстве благодарности к этому человеку. Впервые за долгое время рядом с ним оказался кто-то, с кем можно было пошутить — и, кажется, быть понятым. Он решил спросить его имя.

— Какой у тебя вопрос? — спросил дворецкий.

— Простой. Мне неловко постоянно звать тебя Горой — такое чувство, будто я тебя оскорбляю. Так как тебя зовут?

— Гурдан, — сказал дворецкий, наконец назвав себя. — Это значит «большой». Или «гора» — как тебе привычнее.

Он чуть улыбнулся, будто сам находил в этом что-то забавное.

— Занятно, правда? В очередной раз доказывает: мы все, оказывается, похожи — что здесь, что у вас в империи. Даже имена норовим давать по одному и тому же принципу.

От этих слов и улыбки Ронана передернуло. Он отвернулся, машинально поглаживая щетину, отросшую за недели в кандалах.

«Ага, похожи. Наверно, смешно говорить о сходстве тому, кто сидит на холме, пока весь остальной мир тонет в наводнении».

Он не заметил, как Гурдан подошел ближе, пока тот не коснулся его плеча. Ронан вздрогнул от неожиданности и резко вскинул руку, метя пальцами прямо в глаза дворецкого — и замер в последний момент, когда до него дошло выражение лица Гурдана. То ли печаль, то ли разочарование застыло в его чертах.

— Чего ты хотел? — сипло спросил Ронан, опуская руку.

— Из вежливости узнать ваше имя, — спокойно ответил Гурдан. — Но, кажется, мой интерес пропал.

Глава 2

…

Ронан шел следом за массивной спиной Гурдана, скользя взглядом по каждому повороту коридора, по каждому прохожему, попавшемуся навстречу. Привычка считывать пути отступления въелась в него крепче, чем усталость.

Спустившись на первый этаж, они направились к отдельному зданию через сад. Десятки южных растений, каких Ронан никогда прежде не видел, теснились вдоль дорожек. В самом центре сада стоял фонтан — а в нем возвышалась статуя рыцаря с копьем, на наконечнике которого замер бронзовый филин.

Проходя мимо, Ронан заметил слабое сияние у самого основания водяных струй.

«Магический механизм на рунах. Занятно».

Он хмыкнул про себя: империя считала дикарей необразованными, а у них рунная магия питает садовый фонтан. Но мысли тут же вернулись к Гурдану. Ронан скользнул взглядом по его широкой спине — черной, монументальной на фоне слепящего света, — и ощутил тень укола в груди. Зачем он так с ним? Дворецкий проявил искренность, а в ответ получил привычный оскал загнаной скотины. Ронан отвел взгляд и быстро опустил глаза в землю, не желая встретиться с тем разочарованным взглядом снова.

Впереди, за садом, показался высокий дворец из светлого камня — куда богаче дома прислуги, но с той же ажурной резьбой на окнах. У входа застыли двое стражников, и при виде Гурдана оба чуть склонили головы, пропуская без единого слова.

«Значит, вот куда меня ведут. Не темница, не казарма — что-то хуже».

Ронан невольно замедлил шаг, разглядывая фасад. Что-то в этом месте казалось важным — не по размеру, а по тому, с каким почтением обходились с ним стражники, привыкшие, судя по всему, никого сюда просто так не пускать.

Войдя в центральный зал, они поднялись на четвертый этаж и направились вглубь дворца. Впереди показались массивные резные врата.

И тут, в полной тишине, раздался голос — тот самый, который Ронан после случившегося в ванной уже не рассчитывал услышать снова.

— Входя внутрь, повторяйте мои движения и слова, — произнес Гурдан, остановившись у самых врат. — Ваша жизнь в руках зейры.

Ронан замер на мгновение, не ожидав, что Гурдан вообще заговорит с ним после того, как он едва не заехал ему пальцами в глаза. А тем более — что заговорит, чтобы помочь.

«Зейра... — Ронан мысленно повторил незнакомое слово, но так и не смог зацепиться за его смысл. — Их титулы для меня — пустой звук. Знал бы я хоть, что оно значит».

Он окинул взглядом коридор позади — колонны, резьбу, золото, разлитое повсюду светом ламп. Ничего из виденного не укладывалось в его понимание о бедной пустынной стране, которую империя годами теснила войной.

«Такое богатство — не для простых дворян. У нас в империи так живет только сам император. Неужели меня и правда ведут к их правителю?»

Врата разошлись бесшумно, и Ронан вошел в зал следом за Гурданом.

Помещение оказалось просторным — по бокам тянулись длинные столы, а в дальнем конце возвышался пьедестал, завешанный слоями шелковых полотен. Плотные занавески на окнах процеживали солнечный свет, окрашивая воздух зала в приглушенные, теплые оттенки — где багровый, где золотистый.

На пьедестале стояли два трона. На них восседали две женщины — старшая и совсем юная.

Их одеяния, как и у служанок, напоминали простые мешки — но обилие открытых частей тела, унизанных золотыми украшениями, превращало простоту наряда в нечто нарочито изысканное. Нижнюю часть тела обеих скрывала полупрозрачная черная ткань, в тон их темным волосам.

Две пары голубых глаз смотрели на Ронана в упор.

«Нет у правителя пустыни жены — да и сам он не женщина. Тогда кто эти двое?»

По очертаниям силуэтов легко читалось: одна — женщина в возрасте, другая — совсем девушка. Девушка сидела по правую руку от старшей, но ее трон, в отличие от соседнего, явно был скроен точно по ее меркам. Трон же самой женщины казался слишком велик для нее — будто предназначался для кого-то другого, кого здесь давно не было.

Гурдан склонил голову — не низко, ровно настолько, чтобы обозначить почтение, не унижение. Его правая ладонь легла на грудь, задержалась на удар сердца, а затем медленно сжалась в кулак. Он вытянул этот кулак вперед, к возвышению с тронами, и разжал пальцы, показывая пустую раскрытую ладонь.

— Нирам, зейра. Ми сенар тендар зан вош, — произнес он ровным, отработанным годами голосом.

Ронан застыл на мгновение, не понимая ни слова, но безошибочно считывая суть жеста: сердце — сила — покорность. Он вспомнил слова Гурдана у самых врат: повторяйте мои движения и слова.

«Ладно. Раз жить хочется — сыграю в их игру».

Он неловко повторил жест — рука легла на грудь чуть скованно, кулак сжался слишком резко, будто на тренировочной площадке, а не в тронном зале. Слова дались еще хуже: пустынные звуки ломались у него во рту, скользили мимо нужных мест, превращая ритуальную фразу в неуклюжий, почти комичный набор слогов.

Где-то за пьедесталом тихо курился благовониями жаровня — тонкая нить дыма поднималась к потолку, смешиваясь с цветными полосами света из-за занавесей. Даже воздух здесь, казалось, был выстроен так, чтобы подавлять волю входящего.

Старшая женщина на троне слегка приподняла бровь — не то удивление, не то сдержанное веселье промелькнуло в ее взгляде и тут же исчезло, спрятанное за маской равнодушия.

Девушка же не скрывала ничего.

Ронан поймал на себе ее взгляд — прямой, ледяной, полный такой откровенной ненависти, что на мгновение забыл, зачем вообще поднял руку к груди. Голубые глаза, которые у матери казались просто цветом, у дочери превратились в оружие.

«Она смотрит на меня, будто я лично воткнул нож ей в спину. А я даже имени ее не знаю».

Девушка что-то резко произнесла на пустынном — коротко, зло, явно не адресованное Ронану напрямую, а скорее матери или Гурдану. Тон не требовал перевода.

Гурдан на миг замер, а затем, не поворачивая головы, тихо произнес на имперском, почти не разжимая губ:

— Она спросила, зачем в ее доме имперская собака.

Старшая женщина подняла руку, и дочь замолчала — резко, как обрывается натянутая струна. Взгляд девушки, однако, остался прикован к Ронану, не смягчившись ни на градус.

— Нирам, — произнесла старшая женщина, глядя на Ронана. Голос был ровным, тяжелым от старательно сдерживаемых эмоций. — Ми хоста ту зан ондар вента-э доминус эн.

Гурдан перевел, не дожидаясь паузы:

— Зейра приветствует тебя. Она говорит: она выкупила тебя, чтобы узнать правду о гибели своего господина.

Ронан почувствовал, как что-то внутри него сжалось.

«Господин?! Какой еще господин? Нет, не время сейчас не помнить. Вспоминай! Про кого она хочет услышать…»

Он не помнил сна — только то, что осталось после него: обрывки чувств, страх, грохот, ощущение неминуемой смерти. Ни лиц, ни ясной картины — только то, как это было пережито телом, а не увидено глазами.

«Даже если мне что-то и снилось — какое это доказательство? Сон — не свидетельство. А то, что было наяву... я толком не смотрел по сторонам. Двигался на одних инстинктах — бежал, падал, уворачивался. Глаза видели что-то, но разум не успевал складывать это в картину».

Он вспомнил статую в саду — рыцаря с копьем, филина на наконечнике.

«Тот вражеский генерал, копейщик... Неужели тот самый старик, что едва не отправил меня на тот свет?»

— Я был на поле в тот день, — сказал он вслух, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Но что именно там произошло — не могу сказать наверняка. Помню страх. Помню, что почти умер. Лиц не разглядывал — было не до того.

Гурдан перевел. Женщина на троне слушала, не отводя взгляда, пальцы на подлокотнике чуть сжались — единственная трещина в ее самообладании.

— Спроси его, — произнесла она снова на пустынном, и Гурдан тут же перевел, — были ли на вашей стороне маги.

Ронан покачал головой — медленно, не желая казаться увереннее, чем был на самом деле.

— Не знаю точно. Все было в тумане — и в буквальном смысле, от пыли и дыма, и в смысле того, что творилось у меня в голове. Я не видел, кто был рядом со мной, не то что кто стоял в тылу. Если там и был маг — я его не запомнил. Может, и не видел вовсе.

Девушка резко произнесла что-то на пустынном — тише, чем раньше, но острее:

— Скажи ей, что он лжет. Удобно ничего не помнить, когда сам едва не сдох от его же копья.

Гурдан перевел и это, слово в слово, без смягчения.

— Мне не за что оправдывать твоего отца, — ответил Ронан, глядя прямо на нее, хотя знал, что без перевода она не поймет ни звука. — Он забрал в тот день весь мой отряд, голыми руками и одним копьем. Но врать мне тоже незачем.

Гурдан перевел.

Женщина на троне долго молчала, глядя на Ронана так, будто пыталась разглядеть в нем что-то за пределами слов. Где-то снаружи, за занавесями, донесся приглушенный птичий крик — единственный звук, нарушивший тишину зала.

Ронан почувствовал, как эта тишина давит сильнее любого вопроса. Он понимал: сейчас решается не просто разговор — решается, оставят ли его в живых, или он снова окажется никому не нужным грузом, от которого проще избавиться. Стоило дать ей хоть что-то — хоть крупицу правды, которая покажет, что он ценен живым, а не мертвым.

«Взрыв. Я точно помню — был взрыв».

— Одно я помню точно, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, весомо — как товар, который стоит того, чтобы его придержали. — Взрыв. Не удар копья — взрыв. Свист перед ним, тонкий, будто что-то рассекало воздух за миг до удара. А потом — грохот, и я уже летел, а не бежал.

Гурдан перевел. Женщина чуть подалась вперед на троне — впервые за весь разговор ее сдержанность дала явную трещину.

— Откуда он взялся? — спросила она через Гурдана. — Кто из магов был рядом с тобой в тот момент?

— Магов на нашей стороне не было, — ответил Ронан, покачав головой. — Штрафной батальон — кому там магов давать. Мы были просто телами, которые бросают в бой, чтобы задержать врага хоть на несколько минут.

Он замолчал на мгновение. Мысль, которая крутилась в голове с того самого утра, как он очнулся в цепях, теперь, произнесенная наполовину вслух, вдруг обрела форму — острую, неудобную, такую, что захотелось придержать ее при себе.

— Но такая сила огня... — сказал он все же, взвешивая каждое слово, — разве это могло быть чем-то, кроме магии?

«Сотня приговоренных против мастера ауры. Бред какой-то. Мы изначально шли на смерть — не на бой, а на убой. Кому вообще понадобилось бросать нас именно туда, именно тогда?»

Дальше этой мысли он не пошел — во всяком случае, вслух. Не время делиться догадками с людьми, которые пока решают, жить ему или нет.

Гурдан перевел его слова. Женщина на троне медленно откинулась на спинку, взгляд ее ушел куда-то вдаль — не на Ронана, а сквозь него, будто она обдумывала что-то, о чем не собиралась говорить вслух.

Дочь, до этого молчавшая, вдруг подалась вперед, глядя не на Ронана, а на мать — резко, требовательно, как будто ее собственное молчание длилось на пределе терпения.

Кайра резко повернулась к матери.

— Тевар анар, — бросила она на пустынном, голос сорвался на середине фразы. — Используй контракт. Сейчас.

Зейра качнула головой, и в ее взгляде на миг мелькнуло что-то похожее на отвращение к самой себе.

— Нет. Я не могу так поступить с человеком.

Но Кайра уже вцепилась в руку матери обеими ладонями — не жестом мольбы, а хваткой утопающего. Глаза ее блестели, полные слез, которые она явно отказывалась проливать.

Зейра медленно подняла свободную руку, вытянув ее в сторону Ронана.

Гурдан шевельнулся — едва заметно, будто хотел встать между ними, но так и не сдвинулся с места. Взгляд его выдавал все: он не хотел этого. Не желал видеть, как контракт делает то, для чего был создан. Но отказать он не посмел — не тогда, когда увидел, как Кайра держится на грани, готовая разрыдаться прямо здесь, перед троном.

— Эн тевар ту, невар. Толвар фарит, — произнесла зейра, глядя прямо на Ронана.

Я приказываю тебе, раб. Говори правду.

Ронан не понял ни слова.

В его голове не было и тени мысли о том, что от него требуется, — а значит, не было и мысли подчиниться.

Грудь взорвалась болью изнутри, будто кто-то раскаленной рукой сжал сердце. Ронан упал на колени, хватаясь за грудь, чувствуя, как ребра словно вминаются внутрь. Руки и ноги дергались сами по себе, не подчиняясь ни одной команде разума.

«Рабский контракт?! Надо было понять раньше — я же все это время был в цепях. Просто так меня бы не отпустили».

Гурдан понял мгновенно: Ронан не выполняет приказ не из упрямства — он его попросту не понял.

Гурдан быстро шагнул вперед и опустился рядом с Ронаном, схватив его за плечи — крепко, почти до боли, будто пытался удержать его в сознании одной лишь хваткой.

— Скажи правду! — рявкнул он на имперском, встряхивая Ронана. Он замялся на долю секунды, осознав, что не знает, как назвать его по имени — просто «эй ты» звучало бы нелепо посреди такой ситуации, а имени этого имперского пса ему никто не называл. — Слышишь меня? Говори правду!

Но Ронан не слышал. Тонкий, пронзительный писк встал стеной в ушах, забивая все звуки, кроме собственного пульса, грохочущего где-то в висках. Слюна текла по подбородку, он не мог даже сжать челюсти.

Гурдан быстро сказал что-то зейре — коротко, требовательно, не отпуская хватки на плечах Ронана.

Зейра дрогнула, начала опускать руку — но Кайра снова вцепилась в ее запястье, удерживая. Их взгляды встретились: в глазах матери читалось явное отвращение к тому, что происходит, — но слезы дочери не позволяли ей остановиться.

Ронан смотрел на них снизу вверх, сквозь пелену боли, и вдруг с ледяной ясностью понял: нож у его горла был все эти дни куда ближе, чем ему казалось.

Его взгляд встретился со взглядом Кайры — полным, тяжелым, взглядом девушки, потерявшей отца.

«Что она приказала? Может, они с самого начала хотели моей смерти... Нет — не похоже. Ни Гурдану, ни ей самой не нравится то, что сейчас происходит. Тогда чего они ждут? Что я должен сказать?»

И тут на последней мысленной фразе, хватка боли становилась слабее — будто контракт откликался не на слова, а на саму попытку понять их. Часть приказа, теперь Ронан это чувствовал, была связана именно с речью — но что именно нужно было произнести, разобрать он не мог: звон в ушах все еще глушил голос Гурдана до неразборчивого гула.

Наугад, из последних сил, Ронан выдавил:

— Я... сказал полную правду.

Боль оборвалась мгновенно — будто ее никогда и не было.

Гурдан перевёл женщинам слова Ронана.

Обе оцепенели.

Кайра отпустила руки матери — её собственные всё ещё дрожали, дрожь прошла по всему телу. Будто не выдержав, она вдруг разрыдалась и пошла прочь из зала, закрывая лицо руками. Ронан проводил её взглядом, и после того как двери за ней закрылись, в зале надолго повисло молчание.

Боль в теле всё ещё не отпускала. Ронан попытался встать, и Гурдан протянул руку, чтобы помочь, но Ронан рывком выдернул своё плечо из хватки дворецкого. Поднявшись сам, он попытался выровнять дыхание — оно никак не восстанавливалось, рваное, хриплое.

Он посмотрел на зейру. Её лицо, окутанное грустью, резануло по нему острее любого ножа.

«Сама же хотела узнать правду. Не хотела бы — не активировала рабский контракт».

Ронан скользил взглядом по залу, избегая их опечаленных лиц — но избежать этого, казалось, было невозможно.

«Раз так — будь что будет».

— Хотите правды? Так вот, — Ронан выпрямил спину, хотя одышка всё ещё сбивала слова. — Будь у меня шанс, я бы при первой возможности убил этого дикаря с палкой сам. Но, как мы видим...

Он посмотрел на Гурдана — тот стоял, явно не желая переводить дальше.

— Ты чего застыл? Тебя же сюда позвали переводить дословно. — Ронан набрал полную грудь воздуха и почти выкрикнул: — Так переводи, каменнолицый!

Он закашлялся, согнувшись, и, отдышавшись, продолжил:

— Но, как мы видим, господин ваш умер раньше меня — и с этим уже ничего не поделать. А хотя нет, можно: раз я рыцарь империи, чего меня бояться? Убейте. Вам ведь это, кажется, даётся легко.

Зейра слушала всё, что переводил Гурдан, но её взгляд не менялся.

Сейлара поднялась с трона. Спустилась вниз медленно, нарочито — хотя рост её оказался ниже, чем у Ронана, расстояние между ними всё равно осталось велико, будто сама эта дистанция была частью языка, на котором говорил её дом.

— Джаван, ту хоста тендар зан вош анар, — произнесла она на сахрани, глядя прямо на него. Голос её звучал ровно, без властности, что слышалась минуту назад. — Ла бивар анар, ту хах эсер либер.

Гурдан перевёл, чуть помедлив:

— Она говорит: юноша, вы можете выкупить себя. Ей не нужен раб. Вы отработаете свою цену в этом доме — и станете свободным человеком.

Ронан всё так же стоял с прямой спиной, но теперь, из-за того что зейра спустилась, ему пришлось смотреть на неё сверху вниз.

— Для чего вам это? — произнёс он, чуть ли не скрипя зубами.

Сейлара смотрела на Ронана, после перевела взгляд на Гурдана и улыбнулась, словно гордилась своими словами.

— Она говорит: муж её был бы рад, если бы она всегда судила человека по его поступкам лично, а не отвергала его, даже не дав попробовать.

Парень смотрел на всё это безобразие. Это великодушие больше выглядело для него как еда со стеклом для собаки.

«В империи так же — покажи преступнику доброту, а потом удивляйся, что он сбежал и всадил тебе нож в спину».

— Я для вас враг, и вроде мы все это понимаем, — сказал Ронан. — Но даже если вы меня отпустите, это ничего не изменит для вашего королевства. Раб или свободный — какая разница. Стоит мне выйти за ворота, как я перестану быть вашим слугой и снова стану тем, кем был на поле боя, — вражеским рыцарем империи. А таким тут не место — живым уж точно.

Зейра услышала перевод Гурдана и кивнула Ронану.

— Юноша, ты прав. Свобода не сотрёт клеймо врага с твоего лица. Но тебе нужны три вещи, которые, возможно, дадут тебе помилование.

— Интересно, и что же это за вещи, которые не станут балластом на виселице, а дадут мне крылья?

Сейлара, услышав перевод, подошла к одному из столов и села на него.

— Первое и ключевое: ты должен получить слово принца, что он делает тебя жителем королевства. Но для этого, — она заложила ногу на ногу, — тебе нужно моё покровительство. А чтобы получить его, тебе понадобятся три вещи.

— И какие же?

— Первое — ты выкупишь себя. Перестанешь быть рабом, станешь работником с жалованием, платящим свой долг трудом, а не цепями. Второе — покажешь, что ты полезен, а не просто лишний рот в этом доме. И третье...

— А третье условие какое?

— Язык, — сказала она просто. — Пока ты не заговоришь на нашем языке, ты останешься чужаком в этих стенах, кем бы ты ни стал по документам.

Глава 3

Кайра толкнула тяжелую дверь тренировочного зала — единственного места во дворце, куда она могла прийти, не боясь, что ее здесь найдут раньше, чем она будет готова к этому.

Внутри пахло пылью и застарелым потом, въевшимся в камень за долгие годы. Трещины и царапины покрывали стены — следы бесчисленных ударов копья, каждый из которых оставил свой шрам на камне, как летопись, которую никто, кроме нее, теперь не мог прочитать. Отец бил здесь по мишеням до тех пор, пока пот не начинал застилать глаза, а руки не переставали слушаться — она помнила это с детства, помнила звук металла о камень, помнила, как пряталась в дверях, чтобы посмотреть хоть краем глаза.

Она опустилась на колени в центре зала — там, где камень был вытерт особенно гладко, — и поднесла запястье к глазам.

Татуировка светилась мягким белым светом, как делала всегда, когда на нее падал взгляд владелицы. Магический браслет — не браслет вовсе, а знак, передаваемый из поколения в поколение, впечатанный в кожу ребенка в день, когда он впервые показывал искру собственной силы. На запястье Кайры был выведен герб ее рода: копье, летящее по незримому следу филина, и саламандра, обвитая огненными кольцами маны, застывшая в вечном, безопасном плену собственной стихии.

«Это наш герб, — сказал ей однажды отец, положив свою широкую ладонь поверх ее маленькой руки, еще до того, как татуировка обрела нынешнюю четкость линий. — Он — символ мудрости нашего рода. Наши принципы живут не в камне и не в золоте, Кайра. Они живут в детях».

Она сжала кулак, глядя, как саламандра на коже словно дрогнула от движения сухожилий.

«Живут в детях. Тогда почему я чувствую, что все, что от тебя осталось, — это гнев, который я не знаю, куда деть?»

Руки Кайры задрожали — точно так же, как дрожали руки матери, когда она вцепилась в ее запястье там, в зале.

«Этот бледный мужчина с кровавыми волосами. Как и вся его империя — лжет даже себе».

Мысль о пленнике вплыла сама, незваная, и вместе с ней — образ, который она не могла отогнать: его лицо, искаженное болью контракта, и то, как он все равно нашел способ выкрутиться, обмануть даже магию, созданную, чтобы вырывать правду силой.

«Он обманул саму магию души. Кто способен на такое, если не...»

Она не заметила, как губы сами начали складывать слова — тихо, почти шепотом, слова, которые она знала с детства не разумом, а телом, как знают колыбельную.

— Ондар...

Прошу...

Она сжала кулак крепче, ногти впились в ладонь.

«Империя лжет себе, империя верит в собственную ложь».

— Атеш ту нендар сенар эн...

Огонь, что питает мою душу...

Она не заметила, как в груди стало жарко — не переносно, а буквально, будто под кожей разгорался уголь.

«И этот солдат — он обманул даже собственную душу. Он...»

— Толвар тепар ту ондар зан хостис эн!

Воплоти свое тепло и порази врагов моих!

«Он опасен».

Она не знала, что он сделает, окажись у него хоть шанс, — а значит, должна была сделать первый шаг сама.

Она не заметила, как собственная душа взяла управление над губами прежде, чем разум успел осознать произносимое.

За ее спиной с тихим гулом вспыхнула мана — беспорядочная, рваная, полыхающая так же бурно, как чувства, что рвались внутри нее.

Волна жара прошла по залу прежде, чем Кайра успела осознать, что натворила.

Огонь лизнул стены — те самые, исцарапанные ударами отцовского копья, испещренные вмятинами и трещинами, которые она разглядывала минуту назад. Камень трескался с сухим, коротким хрустом, целые пласты откалывались и осыпались на пол пылью. Мишени вспыхнули и обуглились за секунды. Даже вытертое временем и тренировками пятно на полу, где отец годами занимал одну и ту же стойку, теперь покрылось паутиной новых, чужих трещин — ее трещин, не его.

Боль накатила следом за осознанием, резкая, будто ее саму что-то ударило под ребра.

Дверь зала распахнулась. В проеме появилась охрана — двое стражников с обнаженными клинками, готовых к бою, но при виде источника всплеска замерли.

— Молодая госпожа! Вы... с вами все в порядке?

Пыль наконец осела.

Кайра медленно подняла взгляд на то, что осталось от зала.

Все, что принадлежало отцу — каждая вмятина, каждый след его труда, каждое напоминание о том, каким он был при жизни, — исчезло, стертое ее же собственным гневом.

Стражники бросились к ней, один подхватил ее под руки, пытаясь поднять с колен — заботливо, но неумолимо, как поднимают того, кто может навредить себе снова.

— Нет! — вырвался из нее крик, дикий, ломающийся. — Нееет!

Она рвалась из их рук, тянулась обратно к обугленным стенам, будто еще можно было вернуть то, что уже превратилось в пепел.

…

Первые дни после зала она почти не выходила из комнаты. Потом начала выходить — но в тренировочный зал не заходила. Туда зашел кто-то из дворецких, расчистил пепел, вывез обугленные останки мишеней, и теперь там было просто пусто — чисто, аккуратно, мертво. Кайра знала это только потому, что Нила сказала. Сама она в ту сторону коридора не ходила.

Прошло несколько недель.

Жизнь в доме продолжалась вокруг нее с той же аккуратной настойчивостью, с какой продолжается всегда — не потому что так надо, а потому что просто не умеет останавливаться.

Солнце окрасило комнату в бирюзовый цвет. Воздух был прохладным, под потолком светились надписи. Кайра встала, потянулась и надела несколько черных тяжелых браслетов. Она начала делать зарядку — вставала на носки и опускалась обратно.

«Запомни, Кайра: ноги — это второе сердце. Твои мышцы качают кровь, как сердце».

После она стала растягивать торс, наклоняясь и поворачивая тело.

«Дальше, Кайра, идет тело — вся сила в нем. Оно должно быть крепким, как стена, и гибким, как червяк».

«Папа, фуууу…»

«Ха-ха-ха, прости меня, доченька».

Она остановилась.

Стояла посреди комнаты, руки опущены, и несколько секунд просто дышала — пока смех в памяти не затих сам по себе.

В дверь постучали.

— Зайдите.

— Госпожа, ванная готова. Завтрак через час.

— Спасибо, Нила.

Горничная вышла, закрыв за собой дверь.

Кайра доразмяла шею и руки и пошла в ванную комнату, прихватив с собой книгу. Раздевшись, она прошла в мыльню. Там она вымылась густой жидкостью, вспенивавшейся тысячами мелких пузырьков. Сполоснувшись, она завязала волосы красной лентой.

Она легла в горячую воду и закрыла глаза. Лепестки цветов прилипали к коже — мать всегда добавляла их сама, по старой привычке, хотя Кайра давно была не ребенком. Сегодня она была рада этому.

Книга лежала на краю ванны — «Любовь между нами». Она взяла ее в руки и раскрыла на середине.

Потом вспомнила, что забыла маску.

Она подняла руку и потянула нить маны — тонкую, почти нитяную, требующую такой концентрации, что пар от горячей воды вдруг показался холоднее. Дыхание замерло на выдохе. Нить обвилась вокруг флакона, чуть дрогнула — и флакон медленно, с усилием, поплыл к ней по воздуху. Холодный пот на виске Кайра вытерла тыльной стороной ладони.

Три секунды на один флакон. Заклинанием это было бы мгновенно.

Она нанесла маску и снова открыла книгу.

…

На столе ждал завтрак. Голубые листья салата пахли перцем — резче, чем обычно, или ей так казалось. Она поела быстро, почти не чувствуя вкуса, и оделась.

Кайра оделась и накрасилась. Выйдя из комнаты, она направилась на урок магии рун.

Проходя залом, где убирались дворецкие, она почти не смотрела по сторонам — до тех пор, пока не увидела имперца.

Он стоял на коленях и мыл пол. Один из старших дворецких подошел и сказал:

— Белокожий, ты не моешь полы, ты растираешь грязь. Дай сюда, покажу.

Он взял тряпку и показал, что вести ее нужно не как щетку — туда-сюда, — а плавно, от одного края к другому, собирая грязь перед собой.

Имперец молча наблюдал, пока дворецкий не выпрямился и не протянул ему тряпку обратно.

Он снова опустился на колени и полностью повторил движения старшего.

Он посмотрел на дворецкого — тот кивнул.

— Правильно, — сказал дворецкий и, указав пальцем на все пространство зала, добавил: — А теперь так же весь зал.

«Несколько недель он старается работать. Пусть мама и сказала, что теперь он будет служить здесь, но чему вообще можно научить военную машину?» — огрызнулась про себя Кайра и пошла дальше на занятие.

Урок магии рун проходил в западном крыле дворца — в круглом зале без окон, где свет исходил не от солнца, а от рунных узоров, вплетенных прямо в стены. Учителя звали Фарад — придворный маг, обслуживающий рунную сеть всего дворца: от фонтана в саду до охранных печатей на воротах. Он был немолод, но двигался резко, порывисто, будто внутри него постоянно кипела энергия, которой не хватало выхода. Седые волосы он собирал в тугой узел, а предплечья — от кисти до локтя — покрывали шрамы, побелевшие от старости: следы неудачных экспериментов с рунами, о которых он никогда не рассказывал подробно.

— Империя, — говорил он в тот день, чертя в воздухе светящуюся линию, — веками пытается свести рунное искусство к оружию. Взрыв, разрушение, смерть. Они не понимают — а может, и не хотят понимать, — что руна прежде всего дает жизнь. Свет. Тепло. Воду в песке. Вот что делает нас сильнее их — не то, что мы можем убить, а то, что мы можем создать.

Он подошел к стене и провел пальцем по одному из узоров — тот отозвался мягким голубоватым свечением, разлившимся по камню, будто под кожей стены побежала кровь света.

— Смотри. Эта руна держит воздух в зале свежим, даже без окон. Простая просьба, обращенная к самому воздуху: двигайся, очищайся, не застаивайся. Она не требует жертв, не просит крови. Только уважения и точности. Империя же на моей памяти ни разу не создала руну, которая бы просто согревала дом или очищала воду, не превратив ее попутно в чье-то оружие.

Кайра подняла взгляд от восковой таблички.

— А почему у них не получается так, как у нас? — спросила она. — Ведь маны в империи не меньше.

Фарад фыркнул, будто вопрос его позабавил и одновременно разозлил.

— Дело не в мане, девочка. Дело в том, как ты смотришь на руну. Для нас каждый знак — это разговор с миром, просьба, а не приказ. Мы просим огонь согреть, просим воду напоить. Империя не просит — она берет. Их маги вырезают руны, как вырезают клеймо на скоте: грубо, силой, не спрашивая согласия у самой сути вещей. — Он провел рукой по одному из старых шрамов на предплечье. — Вот этим меня наградила молодость и глупая вера в то, что можно выучить их методику и приспособить под наши цели. Не вышло. Едва без руки не остался. Оттого их работа и получается такой... нестабильной. Взрывной. В прямом смысле слова.

Кайра замерла на мгновение, вспомнив рассказ имперца в тронном зале — свист, взрыв, огонь, которого, по его словам, не должно было быть.

— А может ли империя создать взрыв такой силы, что мастер ауры не почувствует его заранее? — спросила она осторожно, стараясь, чтобы голос не выдал слишком много.

Фарад задумался, отложив мел.

— Настоящий мастер руны чувствует чужую ману за милю, как чувствует ветер перед бурей. Твой отец был одним из сильнейших в этом деле — я сам видел, как он предугадывал атаку заклинанием еще до того, как противник заканчивал жест. Если он не почувствовал ничего — это значит, либо это была не рунная магия вовсе, либо... — он не договорил, покачал головой, — либо кто-то очень постарался, чтобы скрыть след. А это уже не ремесло, девочка. Это заговор. Причем такой, что требует немалых знаний — скрыть ману от мастера его уровня не под силу обычному подрывнику.

Слово повисло в воздухе тяжелее, чем Кайра ожидала. Она хотела спросить еще, но Фарад уже сменил тему, кивнув на ее табличку:

— Продолжай линию. Ты отвлеклась, и руна начала съезжать — видишь, край дрожит, будто сомневается в себе. Руна не терпит сомнений, Кайра. Она либо есть, либо ее нет.

Кайра послушалась, выравнивая линию заново, но мысль о заговоре осталась гвоздем где-то на краю сознания, не дающим покоя до самого конца занятия.

Урок закончился ближе к полудню. Кайра вышла из зала и, вместо того чтобы сразу вернуться к себе, решила пройтись подольше — через галерею, выходящую на тренировочный плац. Полуденное солнце било прямо в лицо, заставляя щуриться, а горячий воздух дрожал над раскаленными плитами двора маревом, размывающим очертания фигур внизу.

Там, у дальней стены, она заметила знакомую фигуру.

Имперец размахивал куском доски, держа ее обеими руками, будто клинок — резко, снизу вверх, потом наискось, снова и снова, повторяя одну и ту же связку движений с упрямым, почти механическим постоянством. Дыхание его сбивалось, рубаха насквозь промокла от пота и прилипла к спине, а волосы намокли настолько, что в свете полуденного солнца казались не мокрыми, а темно-красными, будто пропитанными кровью. Со стороны это выглядело почти нелепо — взрослый мужчина, размахивающий гнилой доской посреди раскаленного двора, — но было в этом упорстве что-то, от чего Кайра не могла отвести взгляд дольше, чем ей хотелось бы признавать.

Фарад, оказавшийся неподалеку — он как раз проверял одну из охранных рун у входа на плац, ведя пальцем по едва заметному узору, — проследил за взглядом Кайры и невольно поморщился.

— Не нравится мне это, — тихо произнес он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Держать вражеского солдата во дворце, да еще позволять ему тренироваться, пусть и с деревяшкой. Пусть даже под присмотром. Дом твоего отца и так у принца на языке — а тут еще это. Дай слуге меч, пусть и деревянный, и рано или поздно он вспомнит, для чего руки созданы. Не к добру, помяни мое слово.

Кайра ничего не ответила, лишь плотнее сжала губы, чувствуя, как тревога Фарада тихо оседает поверх ее собственной, уже привычной неприязни.

Кайра нахмурилась, наблюдая за ним чуть дольше, чем собиралась, — а затем заметила еще одну знакомую фигуру этажом выше, на балконе второго яруса. Гурдан стоял, облокотившись на перила, и тоже смотрел вниз, на плац.

«Надо поздороваться», — подумала она и поднялась по лестнице.

Подойдя, Кайра приложила ладонь к груди и протянула руку в его сторону.

— Приветствую вас, дядюшка.

Гурдан повторил тот же жест.

— Приветствую тебя, Кайра.

Она заметила, что он улыбается, глядя вниз, на плац, — на того самого вражеского солдата.

— Зачем вы наблюдаете за тем, кто убил отца? — спросила она резче, чем хотела.

Улыбка сползла с лица Гурдана. Несколько секунд он молча смотрел на парня внизу, а затем повернулся к Кайре.

— Кайра, иногда невозможно оторвать взгляд от людей, которые вкладывают все сердце в то, чтобы достичь мастерства. — Он на мгновение замолчал, снова обернувшись на имперца, который уже еле держал деревянный «меч» непослушными от усталости руками. — Так же тянул взгляд и Мазир.

Кайра оцепенела.

— Как вы, дядя, можете сравнивать его с папой? С вашим погибшим другом? Этот гордец даже близко не стоит рядом с талантом и милосердием отца.

Гурдан повернулся к ней и невесело усмехнулся.

— Гордец? Этот имперец, как бы ему ни было противно, выполняет любую работу, которую ему поручают. А от того что ему тошно сидеть без дела в свободное время, он нашел гнилой кусок доски и тренируется с ним, будто это меч.

Кайра ничего не ответила. Развернувшись, она ушла к себе в комнату.

Там она переоделась в ночную рубашку и легла в постель, надеясь уснуть быстрее, чтобы отогнать мысли прочь. Но мысли вцепились в душу и грызли ее так упорно, что сон не шел.

В дверь снова постучали.

Кайра хотела крикнуть «нельзя», но не успела — дверь уже открылась. В темноте она не сразу разглядела, кто вошел.

— Кайра, ты спишь?

Это был голос матери. Кайра не ответила, крепче зажмурив глаза, но веки предательски дрожали.

Сейлара присела на край кровати и положила ладонь на плечо дочери — будто чувствовала, что та не спит.

— Мы давно не виделись и не разговаривали толком. Как ты?

Она провела рукой по ноге Кайры, поглаживая ее сквозь одеяло.

— Ты злишься, что я дала этому юноше работу и шанс на свободу. Но будь у Мазира выбор — он был бы разочарован, поступи я иначе.

Кайра сжала зубы и, не выдержав, села на постели.

— Нет. Он был бы рад, что мы отомстили.

Но блестящие голубые глаза матери и медленное покачивание головой говорили об обратном.

— Нет, Кайра. Он не был бы этому рад, и ты знаешь это лучше, чем кто-либо.

Кайра смотрела на мать — руки ее дрожали, а по щекам заструились серебристые дорожки слез.

— Да, я знаю, знаю, что он не был бы этому рад. Но как мне жить, зная, что один из его убийц здесь, в этом доме, рядом с нами? Как, скажи мне? Скажи, мама!

Она закрыла лицо руками, вытирая слезы.

Сейлара обняла ее, гладя по волосам.

— Я не знаю, доченька. Мы можем только стараться не разочаровать папу.

Волосы Кайры начали намокать и блестеть — теперь уже от слез матери, капавших сверху.

Кайра вцепилась в нее обеими руками и, дрожащим шепотом, почти беззвучно, произнесла:

— Прости, мама. Прости, что заставила тебя тогда. Я скучаю по папе. Очень скучаю.

— Я тоже...