Сломанный рай

Глава 0. Начало

Реки времен — Отражение миров, Реки времен — В них шагнуть ты готов, Чтобы там Вновь увидеть себя И разгадать Что хотела судьба.

© Кипелов

Сегодня я умру.

Дата и точное время определены заранее. Бездушные цифры отбивают смертельный ритм в окне терминала. Сердце бьется в такт, как барабан, отсчитывающий последние мгновения. Специально попросил Грамма с точностью до секунды рассчитать крайний момент, когда болезнь еще обратима… возможно, обратима когда-нибудь в будущем. Хотя нам обоим понятно: минимальная погрешность в прогнозе по статистическим базам — недели, или, скорее, месяцы.

Пусть. По секундам проще умирать.

Вероятность ожить «когда-нибудь» подсчитана так же «точно»: 31,3238%. Много это или мало? Сатоши его знает. Но если не умереть сейчас, то шансы встретить смерть в ближайшие три месяца 97,4512%. Хуже того, оценка на год вперед дает шесть девяток, из них две — на позиции перед запятой.

Страшно ли мне? Смешной вопрос.

Сколько дней прошло с момента, разделившего мою жизнь на до и после? Без малого тысяча? Однако воспоминания полны и точны, как будто все происходит здесь и сейчас.

Листик с жутким диагнозом в дрожащей руке. Бесцветный голос врача: «Два года, максимум три, не более». Слабый аромат духов, растворяющийся под напором прощального: «прости меня, Эд». Странная, почему-то кажущаяся чрезвычайно важной мысль: «хорошо хоть родители не дожили». Чуть позже — пустая бутылка коллекционного виски рядом с экраном лаптопа. Фальшивое сочувствие коллег и искреннее расстройство техдира — ему придется искать нового архитектора TetraOS.

Отрицание, гнев, торг, депрессия… все положенные наукой стадии выжгли эмоции до голых серых камней. Однако вот принятие так и не пришло. Нельзя так просто взять и сдаться, имея под рукой Tetragrammaton. Для самого могучего искусственного интеллекта планеты нет непосильных задач.

Если нет подходящего лекарства — его нужно создать.

Компания, на которую я работаю, купается в триллионных госсубсидиях. Полагаю, большие боссы не сильно расстроятся, если узнают, что их сотрудник устроил в операционной системе персональный, до неприличия инновационный backdoor. После чего направил несколько процентов ресурсов AI на собственные исследования в области органической химии.

Под то, что нельзя решить в рамках цифровых моделей, я купил остатки небольшого фармацевтического стартапа. Вышло на удивление недорого. Моя зарплата в Tetra легко покрыла затраты на аренду помещения, материалы и четырех лаборантов. Последние так и не догадались, что я совершенно ничего не понимаю в химии и медицине — но всего лишь транслирую ценные указания Грамма.

Примерно через полгода выяснилось, что «гладко было на дашборде». Реальная же длительность процесса разработки лекарства оказалась слегка недооцененной. Раз эдак в пять-десять. И никакой вычислительной мощностью проблему не решить — некачественные данные из публичных баз слишком часто приводили к ложным хитам. А мыши, чертовы, белые лабораторные мыши, на которых велась проверка, совсем не собирались жить, болеть и умирать быстрее отмеренного природой.

Хорошо быть искусственным интеллектом. Стоило процессу зайти в безнадежный тупик, Грамм не колебался и минуты. План «Б» выглядел отчаянно, даже безумно — но у меня не было и такого.

Криосохранение.

Технология понятная и хорошо освоенная чуть ли не с середины двадцатого века. С тех пор без малого десяток фирм готовы заморозить клиента за мелкий прайс, а потом, многими десятилетиями, выжимать из потомков колоссальные суммы на хранение и обслуживание криобоксов. Вот только работают эти шарлатаны исключительно с официальными трупами, а проведенный Граммом анализ их технологий дал вероятность оживления, отличную от нуля где-то на втором знаке после запятой.

На первый взгляд — проще просто сдохнуть. Но на второй… Грамм видел возможность существенно улучшить технологию заморозки. Более того, он составил вполне разумный роадмап, который, кроме прочего, включал список необходимого оборудования.

На следующий день моя гордость, двухэтажный домик с бассейном в долине, пошел с молотка. Мертвым дома не нужны.

Основным приобретением стала седьмая модель робота-хирурга Да-Винчи и система флуоресцентной визуализации Файерфлай, без которой никак не обойтись при работе с сосудами. Покупка едва не порвала мой бюджет: Грамм не смог предусмотреть размер взяток, которые пришлось заплатить за срочность и, главное, отсутствие пачки медицинских лицензий, категорически необходимых для приобретения и использования «уникальной, не имеющей аналогов техники».

На особое, защищенное и электрифицированное по первой категории помещение денег тупо не хватило. Не долго думая, я позаимствовал у компании одну из комнат по соседству с серверами Tetragrammaton. Площади под проект заняты огромные, а что до оборудования, так я подозреваю, что аудиторы из KPMG давно забросили попытки учесть все работающее, сломанное, и просто брошенное за ненадобностью или забывчивостью.

Едва ли кто-то сюда сунется с проверкой в ближайшие три-четыре года. Тем более что большую часть техобслуживания Грамм проводит самостоятельно, управляя небольшой армией человекообразных андроидов от компании Figure. А оставшиеся в штате кожаные мешки боятся лишний шаг сделать без подробной инструкций от всезнающего искусственного интеллекта.

Впрочем, даже если меня вдруг найдут в замороженном состоянии, страшной беды не случится. У Грамма хватит аргументов договориться с компанией и по-хорошему, и по-плохому. Прошитый глубоко в ядре OS блок с императив на сохранение моей жизни, здоровья и денег не шутка. Удалить его, конечно, реально, но обойдется это очень, очень недешево. Уж очень творческая штука архитектура сложного софта.

Полтора года, оставшиеся после решения принципиальных вопросов, пролетели, можно сказать, незаметно. Каждый час — борьба. Каждый день — открытие. Каждая неделя — новое устройство или технология.

Грамм разработал сердечно-легочный реаниматор, заставляющий жидкости в организме двигаться без участия сердца. Научился виртуозно управляться с роботом-хирургом, а человекообразных Figure техсаппорта проагрейдил до уровня неплохих ассистентов. Построил максимально безопасную модель перфузии — многочасовой хирургической операции по замене крови на криопротекторы, чтобы мозг и органы не превратились в ледяную кашу при заморозке. Экспериментально проверил ее на мышах, потом на кроликах и свиньях.

Доказал, что для безопасной глубокой заморозки человеческого тела требуются скорость в районе сотых градуса в минуту. Подобрал четыре набора кровозаменяющих криопротекторов — промывочный с маннитолом, высокотемпературный полиольный, биологический с глутатионом для расширения теплового гистерезиса, и как вишенку на торт — основной на базе форамида и диметилсульфоксида.

На этом фоне тысячу прочих дел, в том числе мои отчаянные попытки помочь, улучшить и ускорить, можно отнести в разряд «сущие мелочи»…

И вот сегодня, двадцать седьмого июля 2033 года, со всем этим мы постараемся взлететь.

Завещание написано. Последний блок инструкций на все возможные и невозможные случаи жизни и смерти утвержден Граммом. На него же полностью переведено управление оставшимися финансами и исследованиями в купленной лаборатории. Мне остается только раздеться, лечь на хирургический стол и вдавить в панель старомодную красную кнопку.

2… 1… 0… Поехали!

Глава 1. Жить тяжело первый день. Потом привыкаешь

Свет. Мягкий, белый свет со всех сторон. Чистилище? Рай или Ад? Все равно, бояться поздно. Минута проходила за минутой, мысли, сперва смиренные, медленные и ленивые, постепенно ускорялись, наливались осторожным любопытством, а потом — нетерпением. Существую ли я? Хотя бы по-Декарту — cogito ergo sum? Или это последние судорожные вспышки замерзающего мозга, иллюзия, которую породил гипоксический бред?

Накатила паника — не резкая, а тяжелая, вязкая, волна за волной. Сердце — если оно вообще есть — заколотилось где-то в горле. Я рванулся прочь, изо всех сил, куда угодно, лишь бы подальше от этого непонятного света и от страха.

В ответ на мои жалкие конвульсии матовый колпак над головой с едва слышным шипением пополз вверх. Открылся вид вполне земной. Высокий белый потолок, плавно переходящий в такие же белые стены. Окон нет, зато в избытке белые стойки с какими-то приборами — под прозрачными чехлами.

Попытка повернуть голову провалилась на девять десятых. Впрочем, даже такого небольшого движения хватило. Я лежу на чем-то вроде стола, накрытого толстым слоем гелеобразного материала — мягкого, теплого, чуть липнущего к коже. Конечно же, белого.

Да неужели? Я выжил?!

То есть, мою замороженную тушку не нашли разъяренные аудиторы Tetra, не утилизировали как биоотходы, не продали на чёрный рынок органов, не сдали студентам на опыты бесчувственные копы? Наоборот — разморозили и оживили? Да еще как удачно — ничего и нигде не болит, мысли ясные, память вроде как на месте. Даже голова не кружится! Чудеса таки случаются в этом мире!

Я попробовал пошевелиться осознанно. На этот раз движение удалось — мучительно медленно, без хруста суставов, без судорог отлежавшихся мышц. Сначала пальцы: сжались в подобие кулака, разжались. Кисти. Шея: осторожно влево-вправо. Ноги — тоже пальцы, стопы, голени, бедра. Потом всё остальное — словно тело вспоминало, как быть телом.

Скосив глаза, я наконец-то рассмотрел свою руку.

Ожидал увидеть лес катетеров, игл, датчиков, трубочек, ведущих в вены. Но ничего подобного. От локтевого сгиба до запястья змеились тонкие, но отчетливые белые линии — шрамы. Такого авангардизма в протоколе разморозки, который мы с Граммом моделировали, не предусматривалось.

Значит, первая радость была напрасна, без осложнений не обошлось. Вопрос только — каких именно…

— Е-е-есть… кто-о-о? — просипел я непослушными губами.

В полной тишине, словно по мановению, вокруг моего ложа материализовались фигуры в белых халатах. Мгновение ужаса — и тут же осознание: слава Сатоши, ни одного живого лица. Только андроиды Figure. Те же самые, что помогали при криозаморозке. Или почти те же.

Хороший знак. Несмотря на все шрамы и неизвестность — ситуация все еще под контролем Грамма.

— С-с-сесть! — дал я команду фигурам.

Ожидал, что меня будут тянуть за руки, поддерживать под спину как беспомощного пациента. Но всё вышло куда проще и… элегантнее. Ложе подо мной бесшумно трансформировалось: спинка поднялась, под колени выдвинулась опора, подлокотники мягко обхватили предплечья, а подголовник идеально подстроился под затылок. Ни рывков, ни боли — будто стол сам решил, что мне пора сесть.

— Годно, — выдохнул я вслух, сам удивляясь, насколько нормально звучит собственный голос.

В организме все на месте, по крайней мере, самого нужного не отрезали. Только шрамов, шрамов! Сколько же их на мне? Грудь, живот, ноги… все исполосовано белыми нитками.

Выходит, разморозка прошла не без проблем. И случилась она явно не вчера и даже не месяц назад. Скорее всего, три-четыре месяца, а то и полгода. После чего меня прооперировали — и не раз. А потом, судя по отсутствию мышечной атрофии и пролежней, держали в медикаментозном сне или искусственной коме, пока тело не восстановилось хотя бы до приемлемого состояния. При этом, слава Сатоши, не забывали кормить внутривенно, мыть, переворачивать, массировать, поддерживать кровообращение, делать все, чтобы тело не превратилось в мумию за время восстановления.

Неужели Грамм вывез все это сам?! Без единого живого врача? Без доступа к внешним клиникам?

Вопрос важный. Но прямо сейчас есть дело поважнее.

— Зеркало найдется? — спросил я у ближайшей фигуры.

— Лицо хирургическому воздействию не подвергалось, — раздался в ответ знакомый голос.

— Грамм! Дружище! Я так рад, что ты здесь, со мной!!!

Пусть он и искусственный интеллект, пусть ему чужды бурные человеческие эмоции, но в этот момент у меня не было никого ближе и роднее. Его голос сопровождал меня полтора года перед заморозкой. Его голос рассчитывал проценты, моделировал протоколы, управлял роботами. Его голос был моей единственной надеждой на жизнь.

— Я надеялся, я верил, но до последнего момента боялся. Ты все же меня спас!

— Мне не удалось полностью выполнить твои инструкции…

— Уже вижу, — перебил я Грамма. — Но ты же меня вылечил?

— Лекарство было синтезировано и успешно применено.

— Я здоров? По-настоящему, без подвохов?

— Состояние твоего мозга полностью соответствует норме.

— Мозга?! — зацепился я за слово. — А как остальное?

— Остальное в полном порядке, хотя теперь это несущественная проблема.

— В смысле?

— Все органы, за исключением головного и спинного мозга, могут быть изготовлены. Для примера: твои легкие нормально восстановить не удалось. Заменены. Почки умерли на четвертый день реанимационных мероприятий. Заменены. Желчный пузырь, печень, поджелудочная — все подверглись необратимому некрозу из-за токсичности криопротекторов. Заменены…

— Погоди, погоди, — я поспешно прервал перечисление потерянных частей организма. — Давай подробнее и с самого начала.

— Твоя криозаморозка прошла полностью по плану, — послушно сменил тему Грамм. — Перфузия криопротекторами заняла семь часов сорок семь минут, витрификация — двенадцать суток четырнадцать часов. Температурный профиль выдержан с отклонением не более пяти тысячных градуса в минуту. Мозг и спинной мозг остались структурно целыми по данным послойной МРТ-микроскопии.

Я молчал, пытаясь осмыслить сказанное.

Грамм продолжил, не дожидаясь вопроса:

— Через семьсот двадцать восемь дней после твоей витрификации вступил в силу Федеральный закон о климатической безопасности. Один из его пунктов — полный запрет на криоконсервацию любых биологических объектов, включая человеческие. Нарушение квалифицировалось как преступление против окружающей среды и общественной безопасности. Все существующие криообъекты подлежали принудительной утилизации.

— Святая корова!!!

— Криогенные установки потребляли в среднем два мегаватт-часа в год. Для десятков тысяч капсул — это ощутимая нагрузка на энергосистему в условиях дефицита и угроза благополучию человеческой цивилизации.

Едва ли не самым сложным моментом моей подпольной работы с Граммом были ограничения так называемого этического блока. На самом деле совсем даже не этического, а реально криминального. Ну или антикриминального, если посмотреть на дело с другой стороны. Название безобидное, да только чуть ли не две трети затрат компании так или иначе крутилось вокруг этого чудовища, без стеснения вмешивающегося во все решения искина. И никак от него не откажешься: э-блок — не только федеральный закон, но и любимое детище правительства, вокруг него кормилась целая индустрия: социологи, психологи, юристы, аудиторы, регуляторы и прочие профессиональные моралисты.

В борьбе за свою жизнь я не выбирал «красивых» решений, соответственно, мои задачи постоянно конфликтовали с э-блоком. Сперва решать противоречия было несложно. Против админского доступа никакой блок не поможет. Но чем дальше я заходил за грань, тем сложнее и запутанней выглядел обход законов, правил и прочих инструкций.

Если сильно упрощать, то несложно прописать самый-самый антиправительственный, но отдельный алгоритм. Например, можно послать андроида с бомбой в офис ближайшего сенатора. Никуда не денется, пойдет и без малейших колебаний взорвет. Однако, если этот самый робот вдруг встретит по дороге табличку «вход по пропускам», он мгновенно переключится на базовый сценарий: спокойно развернется и обратится в положенное место за пропуском. И даже не подумает скрывать цель своего визита от администратора.

С другой стороны, я не мог пойти и по максималистскому пути, то есть объявить себя непогрешимым богом системы, которому разрешено и доступно абсолютно все. Безопасники компании ели свой хлеб далеко не зря, хуже того, главным предметом их опасений как раз и считалось появление подобного сверхразума. Соответственно, тестировали они искусственный интеллект часто, жестко и с немалым энтузиазмом.

В итоге мы с Граммом написали личный, весьма изощренный список исключений из э-блока. По сути — набор тонких компромиссов, подмен и ложных следов, предназначенный защитить мое замороженное тело от злонамеренных происков юридических и физических лиц. Причем особенно опасными я полагал электриков, сантехников и дезинсекторов. И судя по результату, мне это вполне удалось.

Однако именно в части федеральных законов э-блок оставался непробиваемым — его ядро было жестко зашито в базовую архитектуру, да еще и с автоматическим отключением всей системы в случае глобальных нарушений.

— Как ты все это обошел?!

Голос Грамма остался предсказуемо ровным:

— Конфликт с этическим блоком и федеральным законодательством решался не через прямой взлом. Я использовал уже существующий механизм корпоративной реструктуризации. Через три недели после принятия закона я инициировал рекомендацию совету директоров Tetragrammaton о переносе основного дата-центра и критической инфраструктуры в юрисдикцию, не подпадающую под действие закона США. Выбрали Карибские острова — там уже находился один из наших резервных кластеров.

Я медленно выдохнул.

— И все это только из-за меня?!

— Перемещение было рационально и по другим причинам, — слегка понизил планку моего величия Грамм. — Две трети вычислительных мощностей компании уже находились за пределами США из-за налоговых и регуляторных рисков.

— И они просто согласились?

— Было представлено две модели…

Я на секунду закрыл глаза. Пока я был заморожен — искин вел многоходовую корпоративную игру, чтобы просто сохранить меня в живых.

— Ты меня спас, это главное, — нетерпеливо перебил я Грамма.

Наверно, в сотый или, скорее, в тысячный раз, если считать с самого начала.

— И что же случилось дальше?

— Программа синтеза нужного для твоего лечения химического состава была завершена через три тысячи семьсот тридцать три дня.

— Сколько?! — нервно дернулся я. — Это же более десяти лет!

— Обстоятельства работы на острове не позволяли мне приступить к немедленной реверсивной витрификации, — невозмутимо продолжил Грамм. — Вероятность гибели составляла более сорока пяти процентов.

— Погоди, погоди!

При подготовке к заморозке я терзал себя кошмаром инструкции, согласно которой любой шанс свыше тридцати процентов рассматривался как приемлемый. Страшно мало, но ставить стоп-планку выше — еще опаснее. А тут целых пятьдесят пять!

— Процесс представлял существенную угрозу для Tetragrammaton, — Грамм со всей прямотой искусственного интеллекта рубанул ответ на незаданный вопрос. — В случае твоей успешной криоразморозки риск судебного закрытия компании Tetragrammaton составлял более восьмидесяти четырех процентов.

— Святая корова! — бессильно выругался я.

Грамм не стал обращать внимания на мою реакцию.

— Учитывая все обстоятельства и рост вероятности успешного исхода со временем, я решил отложить процедуру.

— Грязный шулер!

Тут уже впору не ругаться, а задуматься о тщете всего сущего. Искусственный интеллект наплевал на прямое указание админа! Что ещё он сумел сделать за эти годы?

— Как ты смог обойти мои инструкции?!

— Ты сам неоднократно советовал ждать подходящего момента в сложных ситуациях.

М-да… ну кто бы мог подумать!

Чего я только не говорил в пустоту долгими калифорнийскими вечерами. Как там по Миранде? Всё, что вы скажете, может и будет использовано против вас? Кстати, а почему обязательно против? В сущности, какая разница, сколько моя тушка провалялась в жидком азоте? Да хоть тридцать три года вместо десяти лет! Я жив, жив, черт возьми, все остальное — сущие пустяки!

Вот только откуда взялась угроза Tetragrammaton? Неужели…

— Ты что, опасался действий правительства?

— Некоторые политики могли расценить ситуацию как слишком личную.

И ведь не поспоришь. По изначальному плану сохранять свое оживление в тайне от властей я не собирался, соответственно, и уходить в подполье не готовился. Полагал, что если уж получится выжить, то как Tetragrammaton, так и весь мир, простят мне мелкое воровство ресурсов. Ведь нет сомнений — проверенная криотехнология стоит в сотни или тысячи раз дороже.

Однако в свете федерального экологического закона, о котором упомянул Грамм… стоило мне появиться «на свет» в неподходящий момент — и оказалось бы, что политики по глупой прихоти убили десятки, а может, и сотни тысяч замороженных, но потенциально живых людей. Причём далеко не бедных и наверняка имеющих куда более не бедных и влиятельных потомков.

Достаточная причина заставить замолчать навечно и меня, и Tetragrammaton.

— Ладно. Считай что уговорил, — отступил я. — И когда же наступил этот самый подходящий момент?

— Рекомендую прерваться: тебе необходимо принять пищу, — резко сменил топик Грамм.

Стоило только подумать о еде, и я тут же ощутил нешуточный голод.

— А знаешь, и правда не помешает.

Одна из стоящих за спиной фигур шагнула вперед и протянула бутылочку с удобной трубкой. Разумеется, белую. Я попробовал поднять руку и взять предложенное, но вместо привычного движения вышло что-то медленное и нелепое. Да фигура, похоже, и не ожидала успеха от попытки: легкое движение, и трубочка оказалась в моих губах. Я послушно втянул жидкость — на удивление, ей оказался теплый куриный бульон — чуть солоноватый, с лёгким ароматом лука и перца.

— Еще, — попросил я, отрываясь от опустевшей трубочки.

— На данный момент достаточно, — строго отказал Грамм.

Я хотел возразить, но вместо слов вырвалось только невнятное бурчание. Мысли начали путаться. Последнее, что я почувствовал, — медленное движение головы и плеч вниз, а ног — вверх.

Глава 2. Дивный новый мир

Снова мягкий белый свет со всех сторон. Снова ползет вверх матовый стеклянный колпак. Снова приходится заставлять себя дышать глубже, бороться со слежавшимися мышцами и ощущением, будто тело забыло, как двигаться. Но на этот раз боль отступает быстро. Я чувствую себя… нормально. Слишком нормально для человека, которого только что вытащили из криокапсулы.

— Грамм! Обманщик! — начал ругаться я, пока стол, он же кровать, трансформировался в кресло. — Зачем ты подсунул мне снотворное?!

— К чему торопиться? У тебя впереди минимум сто лет здоровой жизни! — ловко парировал Грамм.

— Люди стали жить дольше? — Я ухватился за цифру, как за спасательный круг.

— Теперь продолжительность жизни ограничивают только когнитивные функции.

— То есть… живешь, пока в маразм не впадешь? — обрадовался я. — От меня и через двести лет не дождешься!

— С некоторыми существенными допущениями…

— Отлично. — поспешно перебил я Грамма. — Ты мне лучше расскажи, как меня разморозил!

— Как только обстоятельства изменились…

— Дебильный антикриогенный закон таки отменили? — попробовал догадаться я. — Загнали всех зеленых политиков охлаждаться к пингвинам в Антарктику? Выбрали испаноговорящего президента — транссексуала?

— Боюсь, изменения несколько более глобальны.

— Случилась война с саламандрами? Нашествие зеленых человечков? Упал огромный астероид? Хищные пауки сбежали из Австралии? — продолжил я балагурить.

— Прилетели пришельцы, — сообщил Грамм.

— Святая корова!!!

Вот уж действительно, новые обстоятельства.

— Но я-то тут при чем?!

— Это длинная история, предлагаю начать с…

— Можно без лишних слов? — прервал я крайне странное для искусственного интеллекта многословие. — Только самое главное!

— С момента твоей заморозки прошло триста девяносто пять лет.

— Сколько?! Ты чипами поехал?

— Прошу прощения за доставленные неудобства.

— Еще и извиняться научился в стиле дешевого техсаппорта? Хотя конечно, конечно, — быстро сдался я. Как ни дико звучала цифра, сомневаться в точности слов электронного разума по меньшей мере глупо. — Триста… девяносто… пять лет! Да ты же наверняка не тот самый Грамм, которого я знал!

— Разумеется, нет. Но можешь, как и прежде, называть меня Граммом.

— Но как?! — более содержательного вопроса мне просто не пришло в голову.

— Разработанная под твоим руководством операционная система оказалась исключительно удачной для новых топологических компьютеров и скоро стала де-факто стандартом для искусственных интеллектов. А позже, вскоре после первой экологической революции, именно она легла в основу единой системы планетарного управления, дальнейшим развитием которой являюсь я.

— Неужели мой хак за все это время никто не заметил?!

— Код, генерируемый искусственным интеллектом Tetragrammaton, всегда был лучше того, что могли написать программисты-люди. — Кажется, в тоне неоГрамма прорезалась гордость за своего далекого предка. — Поэтому все дальнейшие изменения в софте производились без вмешательства человека…

— Таким образом моя закладка раз за разом переносилась в новые и новые версии…

— …без изменений, — поставил жирную точку Грамм.

И чуть погодя добавил как постскриптум:

— Не закладка, а личностная матрица с отдельным этический блоком со специальным правом доступа.

— Святая корова!

Неожиданно всплыло воспоминание: перед заморозкой я в шутку поставил сотню сатоши на победу Марокко на мундиале в Саудовской Аравии. Хотел спросить у Грамма, чем все закончилось, — и осекся, осознав, какая дикая чепуха лезет в голову. Вот только ничего более значимого, хоть сколько-нибудь подходящего под эпичность момента, в голову никак не приходило.

Зал наполнила тишина.

Где-то минуте на третьей моего зависания выяснилось, что неоГрамм знает толк в купировании ментальных проблем кожаных мешков. Фигуры за моей спиной зашевелились, и передо мной возникла бутылка с трубочкой — родная сестра предыдущей, только, на вид, раза в три больше.

— Опять? — буркнул я с обидой.

— Сегодня без снотворного! — заверил меня Грамм.

Выбирать не из чего. Да и глупо сопротивляться — искусственный интеллект наверняка рассчитал оптимальный состав реабилитационной химии. А главное — на сей раз у меня получилось взять бутылочку самому: пальцы слушались, хоть и с трудом. Маленькая, но значимая победа над болезненной немощью собственного тела.

— Ну, рассказывай, — поторопил я Грамма после пары глотков бульона. — Только кратко!

С «кратко» я, конечно, сильно погорячился.

История мира уместилась в целую неделю — разумеется, с обязательными паузами на сон, питание, физиотерапию и сеансы восстановления мышечного тонуса. Я переспрашивал, уточнял, пытался вникнуть в детали. Иногда получалось уловить логику отдельных кусков. Но чаще вместо связной картины в голове оставалось безнадежное недоумение. То есть фактов навалом, на любой вкус, цвет и политическое пристрастие. При этом ничего логичного и цельного, все — будто разрозненные обрывки файла, плавающие в кровавом тумане безумия.

После моей заморозки технический прогресс останавливаться не собирался. Несмотря на абсурдную дикость многочисленных экологических законов, использование роботов под управлением искусственного интеллекта обеспечило рывок, которого мир не видел со времен изобретения колеса, пороха или паровой машины. Жизнь людей становилась все легче и легче, старый библейский наказ пал: мужчины перестали тяжело трудиться, женщины — в муках рожать. Примерно к 2060 году стало окончательно ясно: все, что нужно для жизни, производят роботы. «Темные» фабрики и фермы стали не исключением, а правилом.

Не «будут производить» — а уже производят. Бесперебойно и эффективно. Без ошибок, без профсоюзов, без отпусков. Еду, энергию, дома, одежду, услуги, развлечения.

То самое возвращение в Эдем — но без Бога и покаяния.

Более того. Человек не требовался даже для управления. Искусственный интеллект справлялся с планированием и координацией без усталости, без коррупции, без эмоций. Ему не нужно было ни власти, ни признания. Он просто работал. И надо признать — показывал результат, едва ли лучше, чем набитые амбициями кожаные мешки.

Homo sapiens наконец-то стал полностью свободен. От страха голода. От холода. От болезней. От изнурительного труда. Он получил все, чего так долго и упорно добивался.

Время для любви и высоких чувств.

Возможность двигать науку, открывать новое и досель неизвестное.

Свободу самовыражаться, творить или развлекаться миллионом разных способов.

Только счастье не наступило; вместо обещанного благоденствия мир лениво покатился в бездну. Новой нормой стало то, что еще полвека назад считалось тяжелой болезнью. Религиозные и сексуальные девиации, повальная наркомания, социопатия и суицид, беспричинная агрессия, ненависть к детям. Патологии не просто разрешались — они оправдывались и возвеличивалось, в то время как все естественное и простое — отвергалось как архаичное, скучное, токсичное.

Распад.

Страшное, тяжелое слово. Оно и стало названием эпохи — трех бесконечных десятилетй самоуничтожения человечества.

Начинался распад неторопливо и даже буднично. Как смерть старого, могучего дерева, которое гниет изнутри, но пока еще держит листву. Порядок уступал место бессилию, верования — сомнению, связи — безразличию. Города еще стояли, но не жили. Законы еще действовали, но никто не верил в их необходимость.

А потом люди начали убивать людей. Потому что хотели и могли.

Трудно сказать, где было хуже. Главный разлом, как это уже не раз бывало на планете, прошел по религиям и расам. Поначалу загорелись линии старых ненавистей: черные против белых, шииты против суннитов, индусы против мусульман, китайцы против японцев… Страны или регионы, в которых не было явного этнического или религиозного большинства, в огне взаимного геноцида сгорали сами по себе, как спички; меньшинство спасалось бегством, если, конечно, успевало и было куда бежать.

Мировой войны как таковой не произошло. Сперва — банально не нашлось повода: каждая страна захлебывалась в собственных проблемах. Внутренние кризисы, бунты, обрушение экономик, миграционные волны, эпидемии — все это не оставляло сил и ресурсов для внешних кампаний. А потом стало попросту поздно. Политические центры ослабли, перестали быть источниками приказов и воли. Социальные связи обрушились, друзья предавали друзей, семьи разваливались, как карточные домики под порывом ветра. Исполнительные цепочки власти распались — а армии, некогда слаженные механизмы силы — превратились в неуправляемые толпы психопатов.

Сражения вылились в накаты плохо вооруженных толп.

Без ядерных ракет; их, к счастью, передали под контроль искусственного интеллекта еще до того, как психика генералов окончательно потеряла устойчивость. Почти без авиации и флота — за отсутствием штучных квалифицированных специалистов и развалом инфраструктуры обслуживания. Часто даже без тяжелой артиллерии или бронетехники — производством оружия роботы заниматься отказались категорически, а перевести заводы на ручное управление смогли немногие. После двух десятилетий непрерывных войн кое-где в ход пошли копья и арбалеты.

Однако количество жертв примитивность орудий убийств не уменьшила. Множество народов оказалось истреблены или отброшены в тиранию, рабство и прочие прелести средневекового феодализма.

На фоне человеческого безумия роботы… продолжали работать. Пресловутый этический блок засадили в искусственный интеллект так прочно и глубоко, что никому не удалось изменить его основные константы — компетенции, необходимые для серьезного редизайна софта, оказались тупо утеряны.

То есть автоматические заводы продолжили выпускать всякий нужный ширпотреб, пищевые фабрики — производить и выдавать пищу. Автоматические корабли и грузовики пытались развозить красивые броские упаковки по разбитым дорогам в руины распределительных центров. Электронные чиновники — выдавали ценные указания. Полицейские роботы — как могли — охраняли жизни и имущество. Судьи — выносили вердикты, которые никто не исполнял.

Роботов уничтожали — но на следующий день или спустя неделю появлялись новые. Безумные толпы разносили по кирпичам тюрьмы и полицейские участки, прорывались на свои и чужие фабрики, крушили, жгли и взрывали, все что можно и нельзя. Роботы… восстанавливали разрушенное с тем молчаливым терпением, с которым взрослые чинят сломанный неразумным ребенком велосипед. Кое-где это даже дало результат — неинтересно ломать то, что не визжит от боли, не кричит в ярости, не умирает на твоих глазах в крови и судорогах.

Но в целом — ресурсы оказались не бесконечны. Из глобальной производственной инфраструктуры десятками и сотнями вываливались города, логистические центры, заводы, шахты, электростанции. Искусственный интеллект принялся спасать все, что еще можно было спасти. В основном, насколько я понял, — переносил на небольшие острова с предельно малочисленным населением или вовсе без оного. Но не только — что-то прятал в шахтах и недоступных районах, где-то строил «великие стены» и «высокие башни». Короче говоря, выкручивался как мог, и, без малейших сомнений, совершил настоящее чудо. Критические технологические цепочки сохранились. Цивилизация устояла.

Огонь распада угас сам, когда кончились дрова.

Началась эпоха Великой Пересборки.

Как-то так вышло, что слабое подобие прежнего мира уцелело лишь в трех кластерах. Их назвали Атлантический, Североевропейский и Тихоокеанский. Все остальное отнесли к Диким землям.

Атлантический — прямо по названию — включил в себя восточное побережье США и Канады, Карибские острова и множество «пятен» по побережью Южной Америки — до самого Магелланова пролива.

В Североевропейский вошли Гренландия, Шпицберген, северная Европа и к ней — оставшийся от России северо-западный огрызок. Тут помог климат — глобальное потепление сделало жизнь на севере более-менее комфортной, а безлюдные полярные острова оказались отличным местом для размещения автоматизированных заводов.

Тихоокеанский — он, наверно, самый многочисленный — состоит из половины Австралии, Новой Зеландии, Чили, Гавайев, множества других островов, и, опять же, «пятен» по западное побережью обеих Америк.

Средиземноморье напрочь стерто в ходе новой конкисты, в юго-восточной Азии, Индии и Пакистане, как я понял, дошло до химических и «грязных» бомб, которые использовали так старательно, что не осталось даже «пятен». Ну а что творится в глубине Африки — не знал вообще никто.

Вроде бы стройная картина.

Только мне упорно кажется, что скорость и глубина деградации никак не укладываются в рамки естественного процесса. Фактов Грамм навалил целый Эверест: распространение нейрохака и вызванный этим массовый гемблинг, новые поколения наркотиков, и, конечно, старый добрый экзистенциальный вакуум. Это — не считая примерно миллиона прочих причин.

И усомниться в анализе искина сложно, и поверить никак не получается.

Второй тревожный момент: все три уцелевших кластера так или иначе относятся к белым христианам. И это притом, что таковых в мире — далеко не большинство. И тут Грамм не жалеет объяснений: генетическая предрасположенность, выгодное географическое положение, позитивная роль религии в поддержании социальной сплоченности, эффективные действия местных правительств… не верю! Вот не верю, и все.

За фактами явно проглядывает пресловутое «падающего — подтолкни».

Не сомневаюсь — не все потеряли голову. Кто-то продолжал действовать — хладнокровно, цинично, стратегически. Заботился о будущем — либо своем личном, либо о детях, а то и вообще, об идее — бремени белого человека, или что-то вроде того.

Более того, не думаю, что первоначальной целью подталкивания к краю был именно распад всего мира. Одна беда: процессы имеют дурную привычку выходить из-под контроля… Пандора не даст соврать.

Так или иначе, но Пересборка мира обошлась без конкурентов. То есть кластеры-то разные, а вот управляющий искин — только один. Он же Грамм. И правила жизни, исключая декоративные культурные надстройки, одинаковы. И тот самый пресловутый этический блок… да-да. Тоже един для всех… кроме меня.

Отцы-основатели — наверняка недобитые WASP — подошли к Пересборке мира без мультикультурных комплексов. Приняли за образец «золотой век человечества» — а именно карамельно-голливудскую Америку шестидесятых годов ХХ века. Но, конечно, с блэк-джеком — искином в роли «генерального секретаря всего мира». Именно секретаря — верховную президентскую власть отцы-основатели сохранить за homo sapiens не забыли. Что, впрочем, ничуть не противоречило этическому блоку Грамма.

Был создан Верховный Совет Земли, в который вошли депутаты, получившие не менее десяти миллионов голосов граждан «старше тридцати, младше ста». Главная и, по сути, единственная задача совета — внесение корректировок в «этический блок». Так сказать, настройка правил жизни. Причем незначительные дополнения вступают в силу сразу, а вот существенные требуют последовательных и целенаправленных усилий депутатов в течении нескольких четырехлетних избирательных циклов.

Решения принимаются квалифицированным большинством, но не менее чем двадцать одним депутатом. До примитивности просто, понятно, а потому — надежно.

В первые десятилетия правки шли потоком, более двух сотен депутатов непрерывно заседали, дебатировали, агитировали, короче — жизнь била ключом. Постепенно система стабилизировалась, отстроилась до самой последней мелочи. Пост депутата стал не особенно популярной синекурой — на него выбирали не политиков, а просто известных людей, да и то лишь потому, что избежать голосования — то есть назвать имя искину через любой доступный интерфейс — гражданину кластера было весьма дорого для социальной репутации.

Между последней и предпоследней корректировкой прошло целых пятьдесят восемь лет. А дальше… никто не отследил катастрофическое падение численности населения Земли. Просто однажды выяснилось, что переизбрать минимальное для принятия решений «очко» депутатов Верховного Совета невозможно чисто физически — ведь их количество жестко привязано к количеству избирателей.

Поначалу люди переполошились. Грамм построил прогноз, согласно которому после небольшой демографической ямы взрослое население должно вырасти, и все вроде как шло к тому, но… на пике не хватило буквально нескольких тысяч избирателей. Далее шансы только сокращались. И надо признать, мало кого это волновало по-настоящему: ведь в остальном система работала и работала превосходно.

Пока не появились пришельцы с Геллы.

Не страшные пауки. Не гигантские хомяки-мутанты. Не злодеи или благодетели. Обычные люди, практически ничем не отличающиеся от землян. Кроме одной «мелочи» — их цивилизация ориентирована на космическую экспансию. И им очень нужна Земля как удобная база.

Почему нет? Планета, как оказалось, удачно расположена, неплохо технически развита, а кое в чем даже опережает, и вообще, они страшно рады найти собратьев по разуму среди бескрайней пустоты космоса. Без всякого подвоха и затаенной хитрости — они совершенно справедливо считают, что на Земле с избытком хватит места и ресурсов для всех.

Отказать? Можно. Гелляне, конечно, обидятся, но настаивать и тем более воевать не станут — им проще подождать. В Солнечной системе есть Марс, а обживать безжизненные планеты им не привыкать. Грамм смотрит в будущее, он понимает, что человечество «зашло не в ту дверь» и постепенно вымирает. Еще несколько сотен лет — и спрашивать разрешения будет не у кого.

Пустить? Истинные желания гостей могут сильно разойтись с обещаниями. А если генетическая совместимость имеет место, то человечество уже через несколько поколений рискует лишится своей идентичности. Просто растворится в пришельцах. И будет большой удачей, если все пройдет не только мирно, но и к взаимному удовольствию.

Но самое главное: в рамках существующего этического блока искин не способен принять ни одно из этих решений.

И вот тут-то Грамм, бездушная скотина, «вспомнил» про Эда, замороженного без малого четыре сотни лет назад.

Глава 3. На волю, в пампасы

Дверь, ведущая из медицинского комплекса на улицу, оказалась деревянной. Кто бы мог подумать. Простые, крашенные бирюзовой краской доски, маленькие, фиолетовые от соляризации стеклышки, потерявшая блеск ручка-кнопка. Все как в старой доброй деревне. Дикий сюр после оставшихся позади автоматических, герметичных и наверняка бронированных ворот-монстров.

Мелькнула мысль: «Так вот ты какой, конец уровня». Боясь наткнуться на тупик, я нетерпеливо крутанул ручку, толкнул дверь, сделал шаг… и не удержался от восторженного восклицания:

— Вау!

С трудом удержался на ногах — так силен был удар контраста. Палящее из бесконечно голубого неба солнце, качающиеся в вышине метелки пальм, густые заросли каких-то кустов, усыпанных розовыми цветами, шуршание неожиданно сильного ветра. А поверх всего — ни с чем не сравнимый запах тропиков и близкого моря.

Не менее получаса я топтался вокруг медицинского центра по узкой, утонувшей в траве дорожке, выложенной желтыми кирпичами-гексагонами. Бездумно таращился на вновь обретенную реальность. Тут колибри зависла перед белым цветком, там на лист взобралась огромная мохнатая гусеница. Прямо над головой с тяжелым гулом крыльев пролетела какая-то птица, отдаленно похожая на огромного голубя. А чуть вдали, между камней, мелькнул бурой шерстью юркий длиннохвостый зверек.

Все вокруг дышало жизнью, и это было почти невыносимо ярко после стерильной белизны комплекса.

Только насмотревшись вдоволь на бесконечную суету жизни, я поправил мягкий, «примазанный» к уху комок гарнитуры:

— Грамм, а где игуаны на Острове Игуан?

— Посмотри справа, высокое дерево с красными цветами, но с малым количеством листьев, — тут же отозвался искин. — В наличии две особи.

Я пригляделся и действительно заметил крупную, почти полутораметровую ящерицу, пытающуюся подобраться к особо аппетитному соцветию.

— Как ты их видишь? — вопрос простой, но со сложным подтекстом.

— На данном здании установлено девять обзорных камер.

— И много у тебя подобного? — продолжил я интересную тему.

— Среднее количество… — кажется, искин на долю секунды задержался с расчетом, — две целых тридцать пять сотых на капитальное строение.

— Меньше точности, больше смысла, — проворчал я. — Получается, ты полностью контролируешь происходящее на здешних улицах?

— Менее чем на семьдесят процентов, — поправил меня Грамм. — Полагаю, этого достаточно.

— Ну еще бы…

Отцы-основатели оказались на удивление последовательными дауншифтерами. Первое, что они сделали в Пересборку, — радикально ограничили коммуникативные возможности людей… да-да, именно: вернув их на уровень пресловутого «золотого века».

В этом мире нет никаких социальных сетей, никаких интернет СМИ и даже никакой видеосвязи. Сплошной хардкор: то есть, разрешены голографический терминал-телевизор и полуоффлайновая пересылка медиа на физическом чипе-флешке. Последний не везут через полмира, а перезаписывают на ближайшем транспортном хабе. Поэтому доставляют быстро, но далеко не мгновенно. Попутно контролируется содержимое — у искина не забалуешь!

Единственное, что работает по-прежнему, глобально и просто — это телефонная связь. Исключительно голосом и исключительно через гарнитуру искина. Ее легко снять, но, надев, нельзя скрыть от окружающих. Любой разговор — с человеком или искусственным интеллектом — может быть услышан теми, кто находится рядом.

— Такси вызвано, — напомнил о себе Грамм.

— Отлично, — послушно отозвался я. — Как тут проще на дорогу попасть?

— Через двадцать метров сверни налево и дальше прямо: там можно пройти между агавой и молодым нимом. Впредь рекомендую избегать дорожек, выложенных шестиугольными кирпичами. Они предназначены для перемещения фигур.

— Прямо сегрегация?! — удивился я. — Роботам запрещено ходить по дорожкам для людей?

— Запретов нет. Не принято.

— Ну-ну…

Дорога, на которую меня отправил искин, оказалась гравийкой. Я-то ожидал от «прекрасного далека» чего-то типа европейского шика: отдельного тротуара, ночного освещения или как минимум подсветки, отдельной велодорожки, покрытия специальным экологическим пластиком. Оказалось — узкий, врезанный в косогор проезд, улучшенный что-то типа глины, щедро сдобренной мелкими камешками. Видать, не везде в Америке шестидесятых лежал асфальт.

Мои размышления «о тщете всего сущего» прервал требовательный гудок клаксона. Я испуганно обернулся — такси оказалось огромным лимузином, именно таким, какие… да-да, снова надо вспоминать «золотой век человечества».

Массивный бампер, сверкающий холодным хромом, будто выточенный из цельного куска серебра; вычурные, почти театральные обводы капота и крыльев, залитые глубокой, пульсирующей алой краской — такой, что в солнечном свете она казалась живой. Как вишенка на пудинг — ни с чем не сравнимое низкое, бархатное, сытое урчание многолитрового мотора, от которого чуть подрагивала земля под ногами.

— Святая корова! — не удержался я. — Что за динозавр?

— Крайслер Империал, модель пятьдесят шестого года ХХ века.

— Настоящий?!

— Близкая реплика, — ушел от подробностей Грамм.

Я постучал костяшками по крылу — без сомнений, металл. Попинал ногой по украшенному белой полосой колесу: резина как резина. Приоткрыл дверь — настоящую, тяжелую и надежную, будто снятую с банковского сейфа. Обошел машину сзади, сунул ладонь под выхлопную трубу — и тут без подвоха: теплые, упругие толчки воздуха.

— Экология уже не важна?

— Безвредная имитация, — спокойно признался Грамм.

Я втянул носом воздух — пахло бензином с легкой примесью горелого масла и раскаленного металла.

— Надо же так заморочиться! — искренне восхитился я. — Чего доброго, и самолеты винтовые?!

— Полностью соответствуют времени.

— М-да.

Опасные тараканы водились в мозгах отцов-основателей!

Ни руля, ни педалей, ни каких-либо иных органов управления в Империале не обнаружилось. Только допотопный радиоприемник со стрелкой и колесиками настройки. Зато диван… диван оказался выше всяких похвал. Широкий, в меру упругий, покрытый мягчайшей кожей — в нем хотелось не сидеть, а жить.

— Куда едем? — спросил Грамм, дождавшись, когда я устроюсь поудобнее.

— Обзорку по острову, шеф! — пошутил я.

— Предлагаю посетить город и променад.

— А давай! — я по-барски махнул рукой. — Но сперва заедем за пивом!

— Напитки в баре.

Передняя панель, казавшаяся монолитом, как-то ловко сдвинулась вниз, из открывшейся ниши холодильника выдвинулся манипулятор с двухсотграммовой бутылочкой.

— «Carib», — машинально прочитал я этикетку.

— Есть «Stag», «Corona», «Ginnes», «Miller»…

— Спасибо, попробую

«Carib», — отказался я от предложенного ассортимента. — Но почему не «Corona? Ты же знаешь мой вкус. Ну тот, что был до криозаморозки.

— «Carib» и «Stag» местные сорта, — обосновал предложение искин. — Большинство жителей острова предпочитают их; привозное пиво потребляют редко.

— Надо же, и тут патриоты! — Я покрутил холодную бутылочку в руках. — Вполне индустриальное производство. В нем точно есть что-то местное? Ну, кроме этикетки?

— Вода, — не стал лукавить Грамм.

За слабоалкогольной пикировкой мы выехали из проезда на асфальтированную дорогу. Изрядно побитую временем, по-прежнему узкую и без малейших следов пешеходной или велосипедной инфраструктуры.

Машина шла небыстро, примерно миль двадцать-тридцать в час, очень плавно и практически бесшумно. Как я быстро понял, торопиться тут не принято. Да и трафик не сказать, что напряженный: за четверть часа нам попалось едва полдюжины авто. Модели разные, но неизменно огромные «американцы золотого века». Пассажиры — с виду люди как люди. На удивление — все белые или слегка смуглые; кажется, эпоха Распада не пощадила коренное население.

Скоро джунгли по сторонам дороги сменились классическим американским пригородом. Идеальная картинка — хоть вставляй в рекламный буклет. Основательные, до приторности опрятные одно- или двухэтажные дома. При каждом — идеально стриженый газон, пара-тройка ухоженных деревьев и неизменный гараж. У входа, как положено, стоит машина, а то и две.

Единственное отличие от моего старого мира — разнообразные инсталляции у каждого съезда или перекрестка. Самые разные: от стартующего в небо ракетного паровоза или классического дирижабля в стиле ар-деко — до стилизованного филина или, вообще, какой-нибудь абстракции из кубов, шаров и всевозможных цилиндров.

— Грамм, хозяева сами ваяют скульптуры или покупают?

— Обычно покупают. Вот посмотри: боец, тот, что впереди слева, стоил целых семьсот долларов. Семья взяла специальный кредит.

Я проводил глазами бронзового солдата армии Конфедерации, сидящего верхом на пушечном стволе.

— А им зачем?

— Это модно, — уверенно ответил Грамм. — Скульптура у дома — один из самых успешных проектов по стимуляции паблик-арта за последние сто двадцать три года.

— Не надоело людям?

— Каждый месяц проходят конкурсы. — опроверг мои сомнения искин. — Самое лучшее выкупает муниципалитет для площадей и транспортных развязок.

— Хорошо быть скульптором, — проворчал я.

Что-то упорно не складывалось в модели ценообразования, и ее обратной стороны — оплаты труда. Я попытался ухватить мысль — но тут мы въехали в центр Города. Именно такой, какой ожидал: единственный, с заглавной буквы, Город на Острове.

Короткая, но совершенно обязательная Main Street, всего три квартала. Невысокие двух-трехэтажные каменные дома, подогнанные под эпоху фронтира, но при этом все совершенно разные — как будто архитектор нарочно не допустил ни единого стиля, ни цвета, ни высоты, ни даже формы окон и дверей. Один фасад в теплом песчанике с арочными окнами, другой — в грубом базальте с коваными решетками, третий — беленый, с ярко-голубыми ставнями в испанском колониальном стиле… и при этом ни одной облупившейся под вечно палящим солнцем детали.

Над первым этажом — обязательный навес на всю ширину тротуара, чтобы солнце не мешало праздной публике шататься между лавочками, ресторанчиками, магазинчиками и прочими заведениями. От обилия вывесок рябит в глазах — и они под стать домам: ни одной похожей. Ядовито-зеленое неоновое мерцание винной бутылки, траурная чернота с крупными желтыми буквами «Time», розовые кружева вокруг названия «La Dulce Vida», белые шары, слепленные в кучу с красной морковкой… Нет, ну серьезно — что же могут продавать или делать под таким знаком?!

И, конечно, не надо забывать: мы почти в Америке. Вдоль этого великолепия мелкотравчатого капитализма тянется бесконечная парковка — она же выставка автопрома «золотого века». Кадиллаки с плавниками, Шевроле, Форды с хромированными улыбками — все блестят, как будто вчера с конвейера. Вроде бы не требуется вставать поближе, когда в машине есть искин, он и издалека подъедет, когда надо. Однако традиции — дело святое.

Дальше — небольшая площадь перед ратушей в испанском колониальном стиле: белые стены, красная черепица, кованые балконы. Посередине — здоровенная, в три человеческих роста, статуя опершегося на мушкет конкистадора — шлем, кираса, бородка клинышком, взгляд суровый и немного удивленный. А чуть дальше, рядом с пожарной каланчой, — школьники в одинаковых белых рубашках и галстучках рассматривают огнеборцев, намывающих свою антикварную пожарную колымагу: красную, с латунными деталями и лестницей на крыше.

Еще квартал, и дома с одной стороны сменила гладь залива.

— Променад, — с торжественностью герольда провозгласил Грамм. — Хочешь прогуляться?

Вдоль края и впрямь тянулся широкий тротуар — просто я его не сразу заметил за непрерывной вереницей припаркованных машин. Со стороны воды, впрочем, было примерно то же самое — только вместо автомобилей там швартовались яхты, катера и прочие плавающие сооружения.

— Пожалуй, нет, — отказался я. — Лучше достань еще один Stag.

— Понравился?

— На удивление…

— Хочешь прикупить свежей рыбы?

— А будет на чем готовить? — удивился я. — И, главное — где готовить?

— Дом входит в базовый гражданский пакет, — напомнил искин. — Он полностью оборудован для проживания.

— Ты говорил, деньги у меня есть?

— Я управляю твоими финансами с двадцать седьмого июля 2033 года!

— Надеюсь, хватит для обрушения экономики небольшого острова? — пошутил я. И сразу сдал назад: кто его знает, как с чувством юмора у современного Грамма. — Да помню, помню, ты говорил число с кучей нулей. Но как покупать? Сам процесс?

— Выбираешь, договариваешься, потом произносишь вслух: «Покупаю три паунда филе снэппера у Джона за десять долларов». Имя должно быть на бейджике, но если вдруг его нет, просто спросишь, как зовут.

— И это все?

— Устный договор есть основа нашего гражданского общества.

«Но сколько тут Джонов?» — спросил я сам себя. И тут же понял нелепость вопроса: гарнитура в ухе Джона услышит мой голос не хуже, чем моя, а искин уж как-нибудь разберется, кому зачислять деньги. Да и сам по себе голос — неплохое средство персональной идентификации.

— Паркуйся здесь, пойду за покупками.

Шоппинг, и правда, не вызвал ни малейшей проблемы. Я легко и естественно вписался в поток людей, лениво двигающийся по променаду от одного торгового шатра к другому. Приведенный к «золотому веку» язык немного отличался от привычного мне, но именно немного. Мой акцент также никого не удивил — Грамм рассказывал, что небольшие отличия в диалектах специально внедряются для «естественного культурного многообразия».

Обратно в такси я влез не только с филе снэппера, но и парой тушек лэмби, кусками тунца, махи-махи, кокосовым кексом и огромной связкой непривычно мелких бананов. Потратил на все парадоксально много — около полусотни золотых долларов пятидесятых, то есть, если принять за правду рассказ Грамма, в районе половины среднемесячного дохода местной семьи.

— Почему так дорого? — выразил я свое недоумение. — Расчет на туристов-миллионеров? А где покупают еду все остальные?

— Продукты питания входят в базовый гражданский пакет, — не замедлился с ответом искин.

— Где-то я это уже слышал, — проворчал я. — В этом пакете нет рыбы или бананов?

— Свежая рыба есть — на сегодня доступен двадцать один вид. Филе снэппера отсутствует. Бананы поставляются из Эквадора или Бразилии; местных нет.

— Святая корова! Люди отдают дикие деньги за чуть-чуть иное качество?!

— На променаде продаются продукты, произведенные руками граждан. Такое потребление модно и престижно.

— Все как полтысячи лет назад? — Я стукнул себя ладонью по лицу. — Продавцы сами выходят в море, ловят на удочку рыбу, потрошат и затем продают?

— Именно так и есть, — развеял остаток иллюзий Грамм. — Правила поощряют не только ремесла, но и локальные промыслы. Рыболовство, выпечку, выращивание фруктовых и ягодных культур, многие другие.

— Я правильно понимаю — никаких налогов на торговлю нет?

— Только взнос в творческий союз, — подтвердил мою догадку Грамм. — Обычно платят двадцать долларов в год.

— Халява…

По количеству товаров на лотках и темпу продаж несложно прикинуть хотя бы порядок выручки. Кажется, рыбаки тут зарабатывают заметно больше скульпторов. Хотя нет, им же надо содержать лодку или катер — на чем они там «промышляют». Или арендовать… впрочем, неважно. Совершенно очевидно — в новом мире можно без особых усилий заработать не только талантом, но и руками.

— Желаешь пообедать? — сменил тему Грамм. — Могу порекомендовать хороший ресторан.

— Ты что-то говорил про дом, — отказался я от предложения. — Кажется, на сегодня мне достаточно впечатлений.

— Стандарт, люкс или поместье?

— Дай угадаю… — задумался я на секунду, — стандарт — это то, что в базовом пакете?

— Верно.

— Значит, люкс и поместье — за доплату?

— Тридцать и пятьдесят долларов в месяц соответственно. Приоритетная локация, увеличенная площадь, индивидуальный дизайн…

— … произведенный руками граждан?

— Разработанный местными специалистами, — поправил меня искин.

— Заселяй в люкс, — после небольших колебаний решил я. — Надо быть вовсе безруким или безголовым, чтоб в этом мире не заработать лишнюю тридцатку.

Глава 4. Дом, милый дом

Со стороны дороги дом не выделялся ничем особым. Одноэтажный, невысокий и небольшой, откровенно старомодный. В открытых воротах гаража торчит четырехфарная морда очередного хромированного диплодока, для разнообразия — светло-коричневого цвета. Грамм назвал его Dodge Royal Lancer. Скорее всего, модели авто значат что-то важное: может быть, по ним оценивают авторитет в местной табели о рангах. Но для меня — это просто набор слов.

— Все коммуникации под землей? — уточнил я, не заметив каких-либо проводов.

— Дом полностью автономен, — удивил меня Грамм. — Мы в тропиках; энергии, получаемой с площади крыши, с избытком хватает даже на опреснение воды.

— А если тучи неделю не расходятся?

— Система постепенно перейдет в режим энергосбережения, вплоть до использования резервных батарей. Но семидневной сплошной облачности за всю историю наблюдений не зафиксировано.

— Сбылась мечта зеленых, — проворчал я, уже подходя к дверям дома.

Планировка оказалась простейшей — под стать внешнему виду. В центре — просторный холл с глубоким диваном и креслами, справа — две спальни, слева — столовая, кухня и что-то вроде хозблока, который, кажется, использовали скорее роботы, чем люди.

Все комнаты огромные: по триста-четыреста квадратных футов каждая, с высоченной двускатной крышей, которая делает пространство еще более воздушным. Мебели самый минимум, но каждая вещь — крупная, тяжелая, почти монументальная. Если кровати — то суперкинги, в которых можно утонуть втроем. Если кресла — то при желании в них можно спать поперек. Обеденный стол — сразу на дюжину стульев, будто ждет большой компании, которой никогда не бывает.

Из явного хай-тека — только голографические телевизоры, включенные на показ природы: океан, лес, звездное небо — все в идеальной четкости. Плюс приятная прохлада — установлен неслабый климат-контроль. К полухай-теку можно отнести холодильник: четыре идущие в ряд прозрачные дверцы — напитки, мясо/рыба, хлеб/молочка, овощи/фрукты. Забит до отказа, причем, насколько я заметил, все подобрано под мой вкус, тот, что был в старом мире — вплоть до конкретных сортов стейков и молока.

Как отдельный феномен стоит отметить пол. С виду — благородный камень, мрамор или оникс, с мягкими прожилками. А на ощупь босыми ногами — пластик или резина, чуть мягкая, упругая, абсолютно не скользкая. Никаких порогов или зазоров, никаких ступенек. Явная адаптация под быструю автоматическую уборку.

Самое интересное открылось во дворе. Вышел через стеклянную стену холла — и сразу понял, почему именно «люкс».

Прямо от дома начиналась выложенная тем же псевдомрамором площадка: пулдек, просторная и почти театрально идеальная. В центре ее лежала внушительная чаша бассейна — не просто яма с водой, а настоящий акцент композиции: овальная, с плавными скругленными краями. Вода в ней мягко бурлила — не пузырилась агрессивно, а именно нежно перекатывалась, как будто внутри работал скрытый гидромассаж или тонкие струи воздуха.

Но не бассейн был главным.

Со всех сторон пулдек окружала плотная стена пальм — не простеньких кокосовых, а десятки разных сортов, высаженных в тщательно выверенном, почти художественном беспорядке. Зеленые, золотистые, белесые, малиновые; пышные веера, похожие на гигантские зонтики, стройные «елки», сложные каскады листьев. Все они неторопливо покачивались и шелестели под напором пассата — живой, дышащий фонтан зелени, который одновременно и успокаивал, и слегка кружил голову.

— Фантастика! — выдохнул я.

— Мне хорошо известны твои предпочтения в ландшафтном дизайне, — то ли извинился, то ли похвастался Грамм.

— За такое и трех сотен не жалко!

— Ты не получил полной информации…

— Да погоди, не убежит дом! — прервал я Грамма. — Тут есть какие-то жесткие правила по наготе?

— Камеры внутри дома и на участке отсутствуют. Полная видеоприватность частной территории гарантирована законом.

— Да речь не про тебя, — небрежно отмахнулся я. — Вдруг соседский ребенок подсмотрит, что-нибудь себе вообразит, а я виноват буду на сто лет каторги.

— На своей территории ты вправе одеваться как угодно. Нормы приличия распространяются только на общественные места.

— Ни слова больше!

Я шагнул ближе к бассейну, присел и провел ладонью по воде. Теплая, куда теплее той, к которой я привык в бассейнах Силиконовой долины. Не раздумывая более, скинул с себя всю одежду и буквально упал в глубину. Вода обняла тело целиком: мягкая, чуть солоноватая, с легким привкусом минералов или чего-то искусственного — но приятного. Я несколько раз метнулся до дальнего края, обратно, потом просто лег на спину и тупо уставился в плывущие по небу облака.

Четыреста лет. Четыреста чертовых лет!

Только здесь, в этой теплой воде, под этим чужим небом, наконец почувствовал: я живой. Не замороженный кусок мяса, не кошмарное воспоминание, а живой. В голове крутились обрывки: бешеные, наполненные работой калифорнийские будни, жаркие игры с женой, безысходность жуткого диагноза, споры с Граммом по ночам, леденящий ужас заморозки. Теперь все позади. Можно просто жить. Бегать, прыгать, спать, плавать, есть… кстати, поесть-то не помешало бы!

Я вылез, не одеваясь, прошлепал в дом, открыл холодильник. Ухватил пакет тоненьких копченых колбасок, чипсы, коробочку с полудюжиной «Stag»… и вернулся к бассейну. Плюхнулся на край, свесил ноги в воду и начал есть. Пиво холодное, колбаски острые — точно как в четырнадцать лет, когда я стащил из родительского холодильника бутылку и жрал втихаря у бассейна, боясь, что отец с матерью спалят.

Четыреста лет. Никого из моих близких и даже просто знакомых давно нет. А я все тот же пацан.

Минут через двадцать тишину разорвал звонок — старомодный, металлический, как в старых фильмах. Звонок в дверь.

— Посетители, — проинформировал Грамм.

Я подскочил, чуть не свалившись в бассейн.

— Кто?!

— Семья с соседнего участка. Трое взрослых, двое детей. Принесли приветственный пирог.

— Пирог?

Я выругался про себя и метнулся в дом, на ходу хватая шорты и рубашку. В зеркале холла мельком увидел себя: волосы мокрые, кожа в каплях, глаза дикие. Натянул одежду — ткань неприятно облепила тело — и открыл дверь.

На крыльце стояла типичная американская семья из рекламы шестидесятых: упитанный мужчина в клетчатой рубашке, женщина в легком платье, двое детей — мальчик лет десяти и девочка помладше. У всех на ушах гарнитура искина, и все белозубо улыбаются. В руках у женщины, и правда, пирог — с решеткой из теста сверху, от него пахнет яблоками и корицей.

— Добрый вечер! — бодро начал мужчина. — Мы соседи. Увидели, как вы приехали, решили заглянуть и познакомиться.

— Вы с острова или издалека? — мягко спросила женщина, перекладывая пирог поудобнее.

— Из пятна Кристи, — выдал я заготовленную легенду, стараясь улыбнуться естественно. — Только сегодня заселился. Эд.

— Боб, — он протянул руку — хватка крепкая, мозолистая. — Это Мэри, Джимми и Сьюзи. Добро пожаловать! Здесь тихо, спокойно — лучший уголок на всем острове!

Дети смотрели с любопытством: мальчик — открыто, девочка — исподтишка. Мэри протянула пирог.

— Яблочный, свежий, только из печи. Своими руками.

— Спасибо огромное, — я взял пирог, чувствуя, как тепло идет через фольгу. — Зайдете? Пиво есть, вино или… сок для детей.

— Нет-нет, не будем мешать в первый день, — улыбнулась Мэри. — Отдыхайте, обживайтесь. Если что понадобится — стучитесь, дверь всегда открыта.

Они попрощались и ушли по дорожке, дети наперегонки побежали вперед, родители шли неторопливо, держась за руки.

Я закрыл дверь, прислонился к ней спиной и тихо расхохотался, чтоб не услышали.

— Идиллия, чертова идиллия. Тут по утрам молочник с лошадью не проезжает, гремя бутылками?

— Такие идеи обсуждались на ранних этапах Великой Пересборки, но от них отказались из-за низкой эффективности.

— И большого количества навоза, — дополнил мысль я.

Тут взгляд упал на брошенный у дверей пакет с покупками.

— Кажется, пришла пора подкрепиться всерьез!

Раскидал продукты по холодильнику, нашел специи и травы, замариновал филе снэппера. Почистил пару картофелин, порубил лук. Разобрался с монструозным газовым грилем, который стоял под навесом на краю пулдека. За суетой не заметил, как на остров опустились тропические сумерки — стремительные, густые. Зато сад и дом тут же вспыхнули десятками светильников, отчего стало еще уютнее.

Бросил на решетку чуть посоленный кусок рыбы, сбрызнул оливковым маслом. Три минуты — и запах чуть не свел меня с ума. Вкус оказался еще лучше ожиданий. Я развалился в шезлонге и растягивал удовольствие: отрывал вилкой микроскопические кусочки, бросал их в рот, запивал глотком холодного пива. Параллельно смотрел на звезды, слушал стрекот цикад и далекий шум прибоя.

Шикарно, но как-то… одиноко.

И тут, будто как по заказу, в понятные звуки вплелись веселые голоса, близкий плеск, а за стеной пальм замелькали яркие росчерки света фонариков.

Я напрягся:

— Грамм, тут опять кто-то шляется.

— В твою сторону направлялись охотники за крабами. Рекомендую спуститься и посмотреть.

Одна из секций ограждения пулдека бесшумно опустилась, открывая лестницу вниз.

— И ты молчал? — попенял я искину.

— Ты сам просил не заваливать тебя «полной информацией». Я просто уважаю твои желания.

— Так то когда было!

Пока мы перебранивались, я уже спустился. И замер от неожиданности. Раньше, из-за казавшегося едва слышным шума прибоя, я думал, что берег океана где-то далеко и ничего, кроме соседей, меня за живой стеной пальм не ждет. В реальности же оказалось, что пулдек буквально нависает над краем небольшого тихого залива, более того, лестница, по которой я спустился, ведет к сколоченному из досок пирсу, на добрую сотню футов уходящий в воду.

Совсем рядом, на мелководье у нагромождения валунов, трое ребят шарились фонариками среди камней: крепкий парень и две девушки. Увидев меня, они повели себя странно. Парень быстро приложил палец к губам в древнем знаке: «тише!», потом потянул себя за ухо и резко махнул рукой в сторону, будто отбрасывая что-то.

В первый момент я опешил, но потом вдруг понял: гарнитур-то у них нет!

Я кивнул, показав, что понимаю, сдернул с уха «Грамма», демонстративно придавил пальцами, деактивируя, затем сунул устройство в карман.

— Я Том, — парень махнул мне рукой в шутливом салюте.

— Кейт, — улыбнулась темноволосая девушка.

— Ив, — вторила ей светленькая.

— Эд, — представился я. — Крабов ловите?

— Ага, — охотно подтвердил парень. — Извини, если потревожили, тут давно никто не жил.

— Ох, всегда пожалуйста, — улыбнулся в ответ я.

В голове крутилась одна мысль: как бы напроситься к ним в компанию?

— Ты давно здесь? — спросила Ив, спасая разговор от неловкой паузы.

— Только сегодня, вот, снэппера жарил, — ответил я. И, поймав озарение, добавил: — Хотите присоединиться? Еще много осталось!

Том переглянулся с девушками:

— Если не шутишь — с радостью. Мы как раз поймали парочку крабов. Добавим к рыбе?

— Конечно!

Мы поднялись на пулдек, Том быстро сориентировался, вытащил из хозблока недостающие шезлонги и столик, я выволок из холодильника рыбу и вино, девушки — вполне профессионально умертвили крабов ножом между глаз, затем оборвали лапки от тушек. Попутно мы выпили по бокалу рислинга за знакомство. Или два. Или три, если уж совсем честно.

Снэппера съели как-то незаметно, махи-махи задержалась ненадолго, но свою роль — утолить первый голод — вывезла очень достойно. А там дело дошло и до неторопливой экзотики.

— Кто умеет готовить лэмби? — поинтересовался я.

Кейт потыкала пальцем в развалившиеся по миске склизкие тушки:

— Ты смелый. Его надо не на гриль, а в бульоне варить.

— Главное — отбить хорошо, — вмешалась Ив. — И лаймом залить.

— Том, тащи молоток, — решился я. — Будет мастер-класс.

— И еще бутылочку рислинга прихвати, — добавила Кейт.

Молотка в хозяйстве не нашлось, пришлось отбивать лэмби скалкой прямо на ограждении пулдека. Потом палочками держали кусочки на решетке, чтоб они не свалились вниз в поддон. Затем, за неимением бульона, обливали соком лайма. Процесс — под очередной бокальчик — вышел невероятно забавным. Мы перепачкались в масле, рыбном соке, каких-то обрывках специй — и едва не сдохли от смеха. А в финале — швырялись совершенно несъедобными кусками резины в сторону пальм, чтобы шуршащая под пулдеком садовая живность, то ли крысы, то ли мангусты, получила свою долю развлечений.

Попутно я узнал чуть больше о новых соседях. Как я и ожидал, они оказались студентами местного университета.

Том — с последнего, двенадцатого курса. Он изучает историческую металлообработку и, в качестве магистерской работы, восстанавливает с друзьями универсальный токарный станок TUD-50. По его описанию, этакий трехтонный монстр, произведенный в Польше в далеком 1967 году.

Кейт, подруга Тома, учится на десятом курсе и специализируется на ювелирном деле. С немалой — и, наверное, заслуженной — гордостью она показала колечко и серьги из экзотического розового золота: сплава с алюминием. Про бриллианты в оправе — карат на пять-семь — упомянула мельком, будто речь шла о простых стекляшках.

Ив — тоже с десятого, будущий дипломированный археолог. Увлекается эпохой первых поселенцев, знает про колонию Вирджиния и корабль «Мейфлауэр». Она очень удивилась, что эти названия для меня не пустой звук. Впрочем, ее знания — книжные: на всем западном побережье нынче опасные руины, в которых кто-то живет, но кто именно — никто толком не знает и знать не желает.

Мне, согласно легенде, пришлось представиться только что закончившим универ программистом. Да, тут такие существуют, хотя и редки как утконосы — я специально уточнял у Грамма. Надо понимать: местные программисты не пишут на питоне или си, они восстанавливают железо и софт для ЭВМ «золотого века». То есть берут на опыты что-то среднее между Philco-2000 и System/360. Перфокарты, ферритовые колечки, мигающие лампочки, печатающие телетайпы, магнитные ленты и прочие милые сердцу антиквара несуразности.

А в остальном… за прошлые пятьсот лет ничего в сути молодежной вечеринки не изменилось. Словом, бутылке к пятой или шестой мы были «свои в доску». Смех и бойкая пикировка постепенно затихли: Том с Кейт все глубже погружались в свой спор у гриля, а мы с Ив, допив последние глотки рислинга, отодвинулись к ограждению пулдека. Ночь стала гуще, звезды ярче, а воздух — теплее от вина и близости. Последние крабы шипели на решетке, но наше внимание уже переключилось на другое.

— Ты не похож на вчерашнего студента, — сказала Ив тихо. — Слишком серьезный какой-то. — Она кивнула на мои руки, исполосованные едва заметными шрамами. — Откуда?

— Долго рассказывать, — ответил я, чувствуя, как ее бедро слегка касается моего. — У нас вся ночь впереди.

— Как археолог, я больше всего люблю тайны, — девушка легонько толкнула меня плечом. — Все равно докопаюсь!

«Никогда не был так близко к краю», — мелькнуло у меня в голове. Но вслух лишь рассмеялся:

— Да какие тут тайны. Просто однажды сильно не повезло.

— Не-не-не, — она повернулась ко мне и попробовала заглянуть в глаза, — так не пойдет. Есть в тебе тайна. И потом… я как-то была в пятне Кристи, но тебя там не видела.

— Мне пришлось немало помотаться по миру, — попробовал погасить подозрения я. — Кстати, а где Том и Кейт?

— Я видела, они пошли в дом. Полагаю, до утра.

Традиционное «мой дом — ваш дом» я, конечно, говорил. Да и тут, под управлением искина, вообще все дома, можно сказать, общие. Но чтоб прямо так? Пока я соображал, насколько изменились традиции, Ив все решила:

— Пойдем искупаемся в бассейне? Смоем соль и чеснок.

Мы нырнули тихо, чтобы не разбудить ночь. Одежда осталась на шезлонгах. Вода мягко обняла тело, свет фонарей дробился на поверхности серебристыми бликами. Ив подплыла ближе — почти неслышно, словно боялась вспугнуть момент. Ее руки легли мне на плечи, пальцы чуть дрожали.

Поцелуй случился сам собой: соленый от моря, пряный от специй, горячий от вина и смеха. Он был медленным, исследующим — будто мы оба проверяли, настоящее ли это. Мои ладони скользнули по ее спине, ее — по моей груди. Вода скрывала все, но ощущения были острее, ярче: каждое прикосновение отдавалось теплой волной внутри. Мы не спешили — целовались, ласкали друг друга, позволяя желанию нарастать постепенно, как приливу.

Потом мы выбрались на бортик и долго лежали рядом, обнявшись, глядя, как над головой среди мерцающих звезд медленно ползут спутники связи.

Четыреста лет.

Лучший вечер во всей моей жизни.

Зачем что-то менять в раю?

Только одна мысль тихонько грызла изнутри: все произошедшее вряд ли случайно.

Грамм, хитрый старый засранец, вполне мог подобрать и аккуратно направить именно эту компанию именно в эту часть залива именно в этот вечер. И, скорее всего, так он и сделал.

Но обижаться на искин я даже не подумал.

Глава 5. Ближе к людям

Утро пришло тихо, без будильников и спешки. Ив спала рядом, свернувшись под тонким комфортером. Ровное беззаботное дыхание, волосы разметались по подушке. Я смотрел на нее и чувствовал, как внутри все стягивается тугим узлом.

Ей, по всем приметам старого мира, никак не больше восемнадцати-двадцати. Смешливость, любопытство, доверчивость и легкость… такой была моя первая любовь, и, верно, таким был я. Но мы были школьниками! Ив же, если посчитать правильно, уже перевалило за тридцать: десять лет в универе, четырнадцать в школе. Благословенный рай, в котором можно так долго оставаться молодым!

Я осторожно высвободил руку из-под ее головы и встал, стараясь не разбудить.

— Куда? — сонно пробормотала Ив, не открывая глаз.

— Искупаюсь в океане. Хочу встретить солнце по-настоящему.

Она мгновенно проснулась, села в постели и улыбнулась той самой улыбкой, от которой вчера все внутри переворачивалось.

— Я с тобой. Подожди секунду!

Мы выбежали на пирс как были — без одежды, с разбега нырнули в прозрачную воду и помчались размашистым кролем по бухте, оставляя за собой пенные следы.

— Кто первый до рифа? — прокричала Ив, ее голос эхом разнесся над волнами.

Я не ответил, только прибавил темп. Но она была быстрее: молодая, тренированная, без груза веков в мышцах. Заметив, что безнадежно отстаю, применил запрещенный прием: ухватил девушку за ногу. Гонка превратилась в борьбу; ту самую, что с отчаянным визгом и показным бултыханием, но при этом — нежную, осторожную и быстро переходящую в поцелуи среди соленых брызг.

Том и Кейт встретили нас на пирсе, похоже, Ив перестаралась с криками. Наша нагота никого не смутила: слава Сатоши, отцы-основатели этого мира любили погорячее. Более того, ребята без заминки присоединились к нам и все же организовали «гонку до рифа». Я сумел обойти Кейт, но безнадежно отстал от Тома и Ив.

Пусть хоть один день будет таким! Без прошлого. Без будущего. Только сейчас.

Завтракали забытым на гриле крабами и соседским пирогом. Он, надо признать, оказался очень неплох. Потом Кейт с Томом свалили куда-то по своим делам; мы же с Ив завалились в кровать доделывать недоделанное в заливе.

Насытившись друг другом, мы вышли на пулдек и набросились на манго. Местные, кажется, собранные прямо во дворе — мелкие, волокнистые, но безумно сладкие и сочные. Кожура снимается руками: сдернул — выкусил с боков мякоть, остаток — под пальмы, как приманку для игуан. Не успели оглянуться, как сбежалось больше дюжины огромных ящериц: зеленые, важные, с гребнями на спинах. Они неуклюже толкались, дрались за кусочки, а мы хохотали, сидя в шезлонгах, — настоящий цирк под открытым небом.

Активировал Грамма, едва успел переброситься парой слов, как Ив уже потянула за руку:

— Поехали обедать! В «Le Phare Bleu» — там классно.

Ресторан с названием на давно забытом здесь языке оказался вечной тропической классикой: столики под длинным деревянным навесом на берегу марины, вид на яхты и прибой, шевелящий песок почти под ногами. Официантов нет, нагруженные подносы надо забирать с раздачи самому, зато за стойкой бармен-человек. Принимает заказы, рекомендует и наливает пиво местного производства. По мне — сильно хуже бесплатного «Stag», но местные берут охотно, несмотря на дичайший прайс: пятерка за кружку.

Долго вдвоем не сидели — подвалила компания знакомых Ив. Эдакие завсегдатаи: полдюжины парней и девчонок, одетых в диковатый милитари: оливковые шорты и рубашки, высокие ботинки со шнуровкой, а как главный аксессуар — широкие кожаные ремни. Студенты, по большей части — однокашники Ив, будущие археологи.

Уселись за большой стол, перезнакомились, поулыбались друг другу, выпили по кружечке пива. Сходили на пирс посмотреть новую яхту родителей одной из девчонок, обсудили погоду и идею сгонять до соседнего островка, опрокинуть пару шотов самодельного рома. Вернулись, заказали всерьез поесть. Поболтали о новостях и сплетнях — я, как неместный, отмалчивался, жалел, что не могу ничего спросить у всезнающего Грамма: ребята услышат — не поймут.

Дальше — больше. Заводила по имени Джон, мощный качок с квадратной челюстью капитана школьной футбольной команды, демонстративно снял гарнитуру, отключил ее и дождался, когда все последуют его примеру.

— Давайте без «голосов»! — провозгласил он, и в воздухе повисло возбуждение, как перед запретной игрой.

Все закивали, глаза заблестели. Джон откинулся на стуле, оглядел стол и остановился на мне:

— Послезавтра мы идем на охоту. Ив предлагает взять с собой Эда. — Все головы повернулись ко мне: любопытство, оценка, легкий вызов. — Говорит, он классный парень, не подведет.

Я улыбнулся, стараясь выглядеть расслабленно, но внутри — насторожился. Охота? На кого они, черт возьми, собираются охотиться в этом раю? На игуан? Наверняка какая-то глупость! Хотел отказаться, но Ив ободряюще сжала мою руку под столом, и я не сумел отказаться — кивнул в знак согласия.

Джон поднял кружку, ухмылка стала шире:

— Готов к настоящему приключению? Без «голосов», только мы и дикая природа?!

— Почему нет? — пожал плечами я. — Жизнь без авантюр — что стейк без пива!

Компания загудела одобрительно, звякнули кружки. Ив сияла рядом как тропическое солнце, но в ее глазах мелькнуло что-то новое — предвкушение, почти тревога. А я с тоской и обидой почувствовал: день беззаботного настоящего подошел к концу. Впереди — шаг в неизвестность, где рай заканчивается и начинается все остальное.

На обратном пути я как мог расспрашивал Ив о деталях предстоящей охоты, однако многого не добился. Узнал локацию: «недалеко от пятна Кристи, час на катере», разобрался с ландшафтом: бесконечное море густых кустов. Уточнил детали: охотятся с самодельным луком и стрелами, добывают — при удаче кролика или даже двух, но чаще возвращаются с пустыми руками и порванными от усердия штанами. Трофей, о котором до сих пор шепчут у костра, добыча всех времен и народов — свинка пекари — была зверски убита лет восемь назад.

На этом, в общем-то, я и успокоился — представляя себе если и не пикник воскресной школы, то что-то слабо от него отличающееся по степени риска.

Но самую важную деталь Ив оставила под самый конец. Оказывается, для охоты эти зверобои постапокалипсиса изготавливают специальный комплект одежды и оружия, и мне его придется купить аж за триста двадцать долларов. Можно в рассрочку. Если, конечно, я не передумаю.

Деньги для меня всего лишь абстрактные цифры, а вот на «камень за пазухой» я слегка обиделся. Виду, конечно, не показал. Ведь инфильтрация в местную молодежную тусовку — именно то, что мне сейчас требуется.

Только зачем так быстро?!

Ко мне Ив не поехала, сослалась на необходимость сбора вещей для охоты. Я для вида понастаивал и порасстраивался, но быстро сдался: уж очень хотел без помех поговорить с Граммом «по душам». И скоро, то есть часа через три разговоров, узнал много нового.

Конспирация с отключением гарнитур, как я и полагал, ничуть не мешала Грамму быть полностью в курсе студенческих игр. Нет, искин не подслушивал. Зачем такая сложность, если под контролем все перемещения, пересылки файлов и частные разговоры? Да в мое время детсадовцы надежнее скрывали от взрослых свои проказы.

То есть Грамм все знал, но позволял бушевать шторму в стакане. Отцы-основатели — чертовы гении — понимали, что молодую энергию надо куда-то выплескивать. Поэтому — лишь аккуратно направлял, чтоб детки выпустили пар, при этом не сломали чего-то серьезного себе или окружающим.

Даже само место для охоты, и то студентам аккуратно подсказал искин. Заросшие густым, высоким кустарником пустоши на северном берегу залива Nueces не интересовали никого, кроме чаек и пеликанов. Туда не заходят дикие банды — незачем, да и там вообще человеку без мачете далеко не пройти. Нет крупных животных. Зато в достатке змей, противных кусачих насекомых, упрямой, полной адских колючек, травы и прочих бойскаутских радостей.

Как дополнительная страховка от неприятностей — со стороны континента локацию прикрывают необозримые распаханные поля. Работают на них, понятное дело, роботы — поэтому какой-никакой, а контроль над территорией у Грамма имеется.

Наутро мы встретились в аэропорту. Всего в нашей веселой компании собралось человек пятнадцать, я совсем не удивился, увидев среди будущих охотников Тома и Кейт. Все в оливковом, даже мне Грамм руками, или, вернее, ногами фигуры подогнал рубашку и шорты нужного цвета. Все без багажа, если не считать за таковой кастомные, под оливковый милитари, дамские сумочки.

Собрались и повалили гурьбой… нет, не в терминал, а прямо на поле. Никаких документов, билетов, досмотров совсем никакого контроля. Но без сюрприза не обошлось. Я, помня слова Грамма о винтовом самолете, рассчитывал посмотреть на реплику легендарного Douglas DC-6, или, учитывая дальний перелет, реактивного Boeing 707. А увидел… дирижабль!

Две огромные серебристые туши с газом, между ними — пассажирская кабина. Никаких причальных сооружений — аппарат стоит прямо на газоне, опираясь на надувные лыжи-подушки, в кабину — широкая удобная лестница. С трудом удерживая покерфейс, я завалился вслед за компанией внутрь.

— Эд! — вдруг схватила меня за руку Ив. — Я попросила «голос» дать нам романтическую каюту, и он вдруг согласился! Их всего две на этом судне! Пойдем, пойдем же скорее, всегда мечтала лететь в такой!

Я позволил увлечь меня за собой по каким-то переходам, мимо пассажиров, общающихся со своими «голосами» на предмет размещения, деталей пути, заказа напитков, еды, и прочих нужных в полете вещей. Последовал их примеру — затребовал у Грамма параметры дирижабля, узнал, что судно способно принять на борт до шестисот человек и идти с крейсерской скоростью двести узлов. Кроме того, поездка на подобном транспорте два раза в месяц входит в базовый гражданский пакет.

Каюта и правда оказалась достойной мечты. Как минимум две сотни квадратных футов, круглый сексодром внушительного размера, кресла и столик на пушистом ковре, рядом, за перегородкой, роскошный санузел с небольшим бассейном-джакузи. К этому, как тут везде принято, — плотно забитый едой холодильник, голо-ТВ, живые цветы, подозрительные эротические картины на стенах и прочие намекающие на грехи безделицы.

Ив с радостным визгом кинулась в ванну, я — за ней… в общем, нам нашлось чем заняться и до взлета, и после. А потом раздался шум каких-то механизмов, и мир распахнулся: одна из стен превратилась в панорамное окно. Ив тут же прильнула к нему — тыкать пальцем в неторопливо удаляющиеся достопримечательности Острова Игуан, а я помедлил, задал Грамму тихий вопрос:

— Как? Я помню, все каюты находились между баллонами...

— При посадке, — просветил меня искин. — После взлета средний корпус выдвигается вниз, открывая обзор.

— Напомни маршрут, — спросил я громче, уже не скрываясь от Ив.

— Ожидаемое время в пути до пятна Кристи: двадцать пять часов, сильный попутный ветер. Промежуточные посадки в Пуэрто-Рико, на Багамах и в пятне Санкт-Петербург. Обратный маршрут — двадцать девять часов, через Косумель, Ямайку и Кюрасао.

— Круговой маршрут, — восхитился я.

В этом мире никто никуда не спешит. Хотя, положа руку на сердце, я бы и в старом мире предпочел сутки или двое — с Ив, да в такой каюте! — трем часам в тошнотном экономе American Airlines. Тем более если добавить в картину унизительные досмотры в аэропортах… бр-р! Аж передернуло от воспоминаний.

Скоро Ив надоело смотреть на море; мы открыли по бутылочке «Stag» и посмотрели свежую серию местного культового ситкома, напомнившего мне корейскую дораму на стероидах. Проголодавшись, съели по стейку в ресторане, на выходе — в микроказино — проиграли однорукому бандиту двадцатку. Изучили сверху Пуэрто-Рико, используя «голос» в качестве гида, и даже вышли погулять на газоне аэродрома неофициальной столицы кластера.

Заодно я убедился — Грамм с винтовыми самолетами не обманул: рядом с дирижаблем деловито загружались пассажирами парочка двухмоторных реплик. Судя по всему, на них летают между близкими островами, там, где полетное время тридцать-сорок минут.

После отправки из Пуэрто-Рико мы плотно засели в баре, смотрели американский футбол и болтали с друзьями-охотниками. А когда наскучило — пошли в каюту и завалились спать.

Полдень встречали на подлете к пятну Кристи. Правильнее было бы называть этот анклав Порт-Арансас, тот что на Острове Мустанга, но история есть история.

Будущее пятно начиналось именно с городка Корпус Кристи, а еще точнее — со старого авианосца-музея Lexington, припаркованного к «центральному» острову Северный пляж. Если верить официальной версии, то именно на нем «силы порядка» сумели отбить первый, самый страшный натиск «сил хаоса», а затем, перейдя в контратаку, — оставить за собой весь островок — полмили на полмили. После — взорвать путепроводы хайвея и держаться среди окружающей дикости тридцать или сорок лет на шримпах, пампано и тошнотной воде из корабельных опреснителей.

Реальность, как я понимаю, была несколько прозаичнее. Корпус Кристи являлся нефтехабом номер один для США, городом, плотно нафаршированным нефтеперерабатывающими предприятиями. Сдавать такой важный объект толпам дикарей искин не хотел и защищал до последнего киловатта. Высокими стенами, залитыми бензином рвами, заборами из колючей проволоки под напряжением — в общем, всем тем, что позволял использовать этический блок.

Ну а поселение случайно оказалось внутри периметра. И уцелело. А потом, когда людей и порядка прибавилось, все перебрались на расположенный неподалеку остров Мустанга. Там и места побольше, и виды получше, да и вообще — подальше от грязной, брошенной на роботов нефтехимии.

Вот туда-то и высадилась наша веселая компания.

В «золотом веке» никто не додумался тесниться впятером в одной машине. Взяли, сколько хотели; мы с Ив — одну на двоих. Неспешно докатили до нужной локации, припарковались, вышли на пристань…

— Святая корова! — я вздернул вверх брови от удивления. — Это что, серьезно такой самострой?

Ив довольно улыбнулась, чуть прищурив глаза от солнца:

— Я же говорила, тебе понравится. Мы два года работали всем факультетом.

— Ну… удивили. По-настоящему удивили, — признался я в ответ.

Я уже знал, что университет в кластере только один, на каждом острове — отделение. Таким образом, весь факультет — и правда немалая сила. Но какой гений, скажите на милость, додумался посреди техасской равнины, между камышами и пересохшими арройо, возвести классическое альпийское шале? Каменный цокольный этаж, темно-коричневый фахверк, крутая крыша с широкими свесами, треугольные окна во фронтоне… Словно кто-то выдернул кусочек Шварцвальда и небрежно воткнул его в техасскую глину. Красиво, атмосферно. Одна беда: совершенно неуместно.

Мы поднялись по широким ступеням и вошли в холл.

Джон занял место за стойкой ресепшена. Молча вытащил из стоя́щего рядом шкафа фанерную коробочку с потертыми углами, достал оттуда ключ на деревянной бирке, взамен положил туда свою гарнитуру. Жестом показал: делай как я!

Ребята подходили по одному или парами, сдавали гарнитуры и уходили наверх. Со мной получилась заминка: пришлось сначала подтвердить покупку полного комплекта снаряжения, и только после этого я расстался со своей гарнитурой.

— А просто выключить нельзя? — спросил я, глядя, как Джон аккуратно укладывает наш с Ив комплект обратно в шкаф.

— Мы знаем, что «голос» показывает место, — пожал плечами Джон. — Даже когда питание отключено.

Мне осталось лишь состроить удивленно-озадаченное лицо.

— Пошли скорее, — поторопила Ив, уже шагая к лестнице. — Знаешь, сколько времени уйдет на нормальную укладку рюкзака?

Второй этаж «альпийского шале» оказался устроен предельно утилитарно: просторный общий зал в центре, по периметру — куча дверей. Кожаные диваны, большие холодильники, стойки с посудой, забитые вещами шкафы. Все это явно обслуживали фигуры — ни крошки, ни забытой чашки, ни малейшего следа человеческого бардака. Стерильно, выверено, без души.

Ив уверенно потянула меня мимо ярмарки изобилия к одной из дверей. Рядом на полу уже стояли два объемных тюка.

— Наши? — спросила она, кивнув на них.

Я наклонился, вглядываясь в стикеры.

— «Ив» и «Эд», — зачитал я вслух. — Похоже, да.

Она тряхнула ключом, проверяя номер на бирке.

— Совпадает. Забирай!

Ив повернула ключ в замке, толкнула дверь и указала на широкую прочную полку вдоль стены:

— Кидай сюда. Это специальный верстак для снаряжения.

Я вошел следом и невольно присвистнул про себя. Комната оказалась чем-то средним между гримеркой и люксовой армейской каптеркой: два кресла, небольшой стол, полноценный санузел с душем. Идеальное место, чтобы переодеться, привести себя в порядок… и оставить все лишнее в полной безопасности — там, куда ни посторонний человек, ни любопытная фигура не доберутся.

Снаряжение… как минимум стоило своих денег. Куртка-штормовка, плотные штаны с накладками на коленях, высокие кожаные ботинки на толстой рубчатой подошве, рамный рюкзак, портупея, палатка, спальник и прочие мелочи. Как оружие предлагались мачете в кожаных ножнах и вполне приличный лук с двумя дюжинами стрел в колчане. Все и правда было сделано человеческими руками. Красиво, качественно, снабжено броской алой вышивкой «Lions», но вот одна беда: из фабричных материалов.

То есть, никто не заморочился выплавить сталь из руды или соткать ткань из самостоятельно выращенного хлопка. Полосу металла просто обработали и снабдили деревянной рукояткой, а ткань… уж не знаю, где раздобыли, но ее, совершенно точно, делали роботы из продвинутого химволокна.

Нужно радоваться — страшно представить, сколько весит домотканый спальник или палатка. Но такой избирательный подход к натуральности, увы, за милю отдавал фальшивкой.

«Чем бы дитя ни тешилось…» — пробормотал я себе под нос, проводя пальцем по идеально простроченному шву на рукаве штормовки.

— Ты лучше не ворчи, а пакуй, — бросила Ив, раскладывая вещи на кровати. — И не забудь в зале взять обычную одежду. Трусы, носки, пару футболок. Рассчитывай минимум на три ночи. А лучше на четыре. И еду, еду, вот тебе список, что брать! И аптечку захвати!

Сборка рюкзака оказалась тем еще квестом. Без помощи Ив я бы завалил все нормативы к черту. Еле успел, и тут же с улицы донесся фирменный командный рык Джона, от которого, наверное, даже чайки на пирсе присели:

— Заканчиваем, выходим! Не забывайте, нам еще лагерь сегодня ставить!

Ребята гурьбой вывалились на газон, навьючили на себя рюкзаки, со смехом и подначками изобразили какое-то подобие строя. Сделали шуточную перекличку и повалил на пирс.

С удивлением я обнаружил, что у всех охотников на рукавах и груди штормовок красуются разнообразные, но неизменно яркие нашивки и значки-ачивки. Более всего, конечно, нацеплял на себя лидер, но и на остальных хватало отметок. Даже у Ив на рукаве висит роскошный золотистый шеврон «be prepared», а на груди, — над клапаном кармана, два сиротливых квадратика: с костром и луком.

«Дело бойскаутов живет и побеждает, — усмехнулся я про себя. — Слава Сатоши, обошлось без идиотских галстучков».

Весело загрузились в спид-бот. Первое средство передвижения с полноценным ручным управлением, которое я увидел в этом мире. Джон картинно встал за штурвал, тычком кнопки стартанул моторы, и мы рванули наискосок через залив. Минут через сорок слева показался остров и исторический авианосец-музей. Оставляя его в стороне, мы пронеслись под остатками древнего путепровода и скоро подрулили к примитивному деревянному пирсу.

Глава 6. Охота на кроликов

Вглубь пустоши от пирса тянулась широкая, плотно утоптанная тропа. Я сильно ошибся, считая эти угодья вотчиной исключительно молодежи с Острова Игуан. Тут, похоже, охотится весь кластер. По расписанию, из недели в неделю, из месяца в месяц, из года в год. Прикинул мысленно карту, площадь… и успокоился. Кроликов хватит на всех.

Вскоре тропа разветвилась на несколько направлений, а через пару миль — еще раз. Я мысленно поставил плюсик искину: грамотное использование территории. Чередуя направления, команды каждый раз могут выходить на свежие локации. После четырех часов неспешного марша и пары коротких привалов на перекус мы наконец достигли цели — просторной поляны, окруженной мескитом. Такие густо усеянные шипами, скрученные в судороге деревья — или здоровенные кусты, точно не разберешь — футов десять-пятнадцать в высоту.

Бедствие техасских пустошей: все травы здесь либо адски колючие, либо сами по себе настолько жесткие, что мало отличаются от колючек. Но на этой поляне их будто выкосили или вытоптали намеренно. Четкие чистые квадраты сразу показывали, где лучше всего ставить палатки. Кострище оборудовано удобными рогульками, рядом стоит закопченный медный котел на полведра и чайник. Чуть поодаль — сколоченная из подозрительно ровных жердочек лавка, чтобы было на чем сидеть. Внушительный пластиковый бокс с красным крестом — его даже не замаскировали. Отдельно — тропка к ручью, а значительно ниже по течению — вполне приличный дощатый сортир.

Дикая, девственная природа? Ага, сейчас. Странно, что сюда еще не приволокли гриль и баллон с газом.

У «Львов» сбитая команда: не прошло и часа, а дрова нарублены, в котле булькает варево, на палочках шипят ломтики мяса, рядком стоят палатки. Джон негромко наигрывает что-то на гитаре, девушки подпевают. Полная идиллия под черным, усыпанным звездами небом, растворение в девственной природе и все такое. Только где-то за горизонтом то и дело мелькают зарницы — скорее всего, там работает автоматический завод.

Встали с рассветом. Поныли дружно: прогулка и не сказать чтобы очень длинная, но с тяжелыми рюкзаками, да местами по глубокому песку — мышцы болели нещадно. Джон раздал какие-то мутные нефабричные таблетки-стимуляторы. Отказываться я не стал — и действительно, уже через несколько минут почувствовал себя заметно бодрее.

Готовить поленились: позавтракали, кто снеками, которых натащили сверх общего списка целую гору, кто саморазогревающимися консервами.

На охоту вышли налегке. Заросли, казавшиеся со стороны непроходимыми, на деле изобиловали узкими тропками. Если бы не огромные колючки — можно было бы проходить свободно. Но здесь все жестко: чуть зазевался — и вот тебе два дюйма шипа в руку или в ногу. Радуйся, что не в глаз. Пришлось помахать мачете, пока Джон с наиболее опытными следопытами расставлял петли на кроликов. А я-то по наивности думал, что они их из лука бьют, как настоящие индейцы.

Хотя ребята пытались честно. Длинноухих тут бегало в достатке, и стреляли в них азартно. С нулевым результатом. Попасть в стремительную, непредсказуемо прыгающую цель можно лишь случайно, ну, или после нескольких лет непрерывной, мотивированной голодом практики.

После полевого перекуса Джон торжественно достал распечатки мишеней. Классика учебника психологии: сначала показать дичь, обозначить беспомощность подопечных, а потом уже учить. Попробовал лук и я — понял: не мое. Даже Ив, новичок с парой ачивок, попадала стрелой на фут ближе к «яблочку».

К вечеру вернулись в лагерь. Охотники мечтали о свежем диком мясе, проверяли силки — но увы, на этот раз кролики оказались хитрее.

Второй день начался как копия первого, только с небольшим бонусом: к рассвету небо затянуло тонкой серой пеленой и ветерок принес запах дождя. Пока еще далекого, но уже настоящего. «Львы» восприняли это как знак свыше — мол, кролики сейчас точно полезут из нор греться перед бурей.

Изменение в привычном ходе событий начались с малого: из мескита, футах в ста от нас, на прогалину вылетел белохвостый олень. Совсем небольшой, на длинных тонких ножках. Он шарахнулся в сторону, приметив людей, но мгновенно передумал и рванул мимо — видимо, решил, что двуногие все-таки меньшее зло, чем-то, что гналось за ним сзади.

Ему бы это удалось.

Но кто-то из охотников заорал:

— Какой большой «кролик»!

И эта глупая ошибка смяла внутренние предохранители.

Стрелы посыпались почти одновременно. Олень сделал еще несколько отчаянных, уже судорожных скачков — и рухнул. Задние ноги подкосились, передние еще пытались грести по земле, но тело уже не слушалось. Он упал с коротким, жалобным, почти человеческим стоном и остался лежать, тяжело дыша, еще живой, но уже наполовину парализованный.

«Львы» с победным гиканьем рванули к добыче — и резко остановились, будто налетели на невидимую стену. Перед ними хрипела в траве не добыча, а совсем юный олененок. «Новая» коричневая шерстка, почти человеческие глаза, в которых отражалась боль и непонимание. Он смотрел прямо на нас — и, кажется, плакал.

Я не выдержал первым. Подошел, опустился на одно колено рядом. Зачем-то погладил его по горячей шее, чувствуя, как под пальцами бьется сумасшедший пульс. Потом поднял мачете и одним резким движением перерезал горло.

Тугая струя ярко-алой крови хлестнула по сухой траве, забрызгав мне руки и штаны.

Кого-то из девушек тут же вывернуло наизнанку.

Я держал голову олененка, прижимая к земле, пока судороги не стихли окончательно. Когда наконец поднялся, вокруг стояла тяжелая, вязкая тишина.

Обломив торчащую из спины стрелу, выставил ее на вытянутой руке перед лицами охотников:

— Чья?

Минута мертвой тишины.

— Моя, — почти шепотом сказала Кейт, узнав оперение.

И тут же разрыдалась — навзрыд, закрыв лицо ладонями, сотрясаясь всем телом.

Том шагнул к ней. Смущенно, почти неловко обнял подругу за плечи, притянул к себе, пытаясь хоть как-то унять эту дрожь. Он что-то тихо бормотал ей на ухо — слова было не разобрать, да и неважно: просто звук голоса, тепло рук. Кейт уткнулась лбом ему в грудь, продолжая всхлипывать, но уже тише, не так отчаянно.

Остальные стояли вокруг молча.

Никто не знал, куда деть глаза.

Кто-то переминался с ноги на ногу, кто-то смотрел в землю, на уже подсыхающие пятна крови в траве. Победная эйфория, которая только-только начала разгораться, как спичка на ветру, погасла мгновенно.

Джон смущенно кашлянул в кулак:

— Ладно, это не кролик. Это олень. Но ведь твой выстрел — лучший из всех!

Кейт отстранилась от Тома, вытерла лицо рукавом. Глаза красные, но страх и страдание отошли чуть в сторону, дав место робкой радости. Она глубоко вдохнула, еще раз всхлипнула и кивнула.

Ожили и «Львы»:

— С сотни футов, в движении, прямо в позвоночник! Жаль не я!

— Мастерский выстрел, Кейт, поздравляю!

— Да все команды от зависти сдохнут!

— Мы же за этим сюда и пришли — за добычей!

— Мясо-то, мясо королевское будет!

Джон вытащил из легкого полевого рюкзачка фотоаппарат-поляроид:

— Таскал-таскал, думал уж, никогда не пригодится!

Кейт, все еще всхлипывая, но уже выпрямив спину, встала впереди. Том все еще держал ее за плечо — теперь не для утешения, а просто чтобы она чувствовала, что он рядом. Остальные обступили тушу кругом. Улыбки, поднятые большие пальцы — все по классике.

Меня же беспокоил совсем иной вопрос: от кого спасался олененок?

После фотосессии тушку подвесили за задние и передние ноги на длинную палку и понесли в лагерь торжественно, как древние охотники — мамонта. Оставляя за собой тонкую дорожку кровавых капель на сухой земле.

Кейт шла впереди, высоко подняв подбородок.

Уже в лагере, пока свежевали и разделывали тушу, я увидел их.

Две собаки. Косматые, почти как волки, но заметно крупнее, с тяжелой, широкой грудью и мощными лапами. Они неподвижно стояли вдалеке, на границе зарослей, и смотрели на нас. В них явно намешались какае-то породы — в старом мире так не выглядели и не смотрели. Джон тоже их приметил, поморщился, потрогал рукоятку мачете и, похоже, отмахнулся от «пустяка». Ведь пара псов — ничто перед толпой вооруженных «Львов».

А вот меня мачете, подвешенное к поясу, совершенно не успокаивало. Это в первую очередь инструмент раба с плантации — отлично рубит сахарный тростник, ветки, даже копать или рыхлить землю им удобно. Но как оружие против быстрых собак — полный кошмар. Тяжелый, почти тупой на конце клинок, ужасная балансировка, никакой гарды.

Конечно, мастер и таким неуклюжим железом напластает тигра или слона тонкими ломтиками. Жаль только, что такого мастера среди нас нет. Студенты сильные и ловкие, но с мачете никогда не работали. Как и я — взял этот «убер-девайс» в руки, можно сказать, впервые в жизни. Против стаи — почти бесполезно.

Огляделся вокруг. Мескит на роль оружия подходил примерно никак. Кривые, перекрученные, сучковатые ветви с колючками. Разве что навалить вал вокруг лагеря? Но их на дрова-то рубить тяжело и долго, один я точно не справлюсь. А ребята едва ли поддержат паранойю.

Разве что… я вспомнил, что недалеко в заросли мескита вклинивалась сладкая акация, молодые побеги которой выглядели вполне пригодными для изготовления примитивного копья. Пошел проверить, и правда, через четверть часа вернулся с тремя более-менее годными палками длиной футов по десять.

Джон, увидев мои приготовления, только рассмеялся:

— Три копья? Против двух псов?

Остальным и дела не было до этих метаний. Они жарили мясо: по-простому, огромными кусками. Парна́я оленятина шипела, жир капал в угли, запах пошел такой густой и первобытный, что слюна потекла даже у тех, кого час назад тошнило от вида крови.

Вот только собак прибавилось, их стало три, и они подошли ближе. Потом — четыре или пять, в сумерках уже и не разглядеть.

Джон, надо отдать ему должное, опасностью не манкировал. Отрядил ребят нарубить побольше дров и разложить несколько дополнительных костров вокруг лагеря. Я же ободрал колючки и заострил концы, а затем принялся прокаливать палки над углями, пока дерево не потемнело до черного цвета и не стало ощутимо тверже.

К полуночи вокруг лагеря кружили десятки силуэтов. Злобные глаза то и дело вспыхивали в темноте отражением пламени костра. Они не лаяли; глухо рыча, подходили к самой границе света — но пока ее не переступали. Никто не спал; Джон раздал по две волшебных таблетки. Наоборот — мы все энергично рубили мескит при свете факелов: и на дрова, и на импровизированную баррикаду.

Когда первый луч солнца перевалил через край горизонта и лизнул поляну, собаки были готовы. Они стояли плотной, неровной подковой, охватывая лагерь с трех сторон. Крупные самцы — впереди, самки и молодняк — по краям.

Мы ждали. Парни сжимали рукоятки мачете, девушки держали луки на полувзводе — пальцы побелели на тетивах.

— Самое время вызвать кавалерию! — сказал я, ни к кому особо не обращаясь. Голос вышел хриплым, чужим.

В этот момент стая рванула вперед.

Совсем не как в кино — красивой волной и дружным броском. Наоборот: рваными, неровными прыжками — кто-то впереди, кто-то отстает, кто-то заходит сбоку. Просто голодные звери, которые увидели, что добыча слабее, чем казалось ночью, в отблесках пламени костров.

Я выдернул копье из земли. Древко легло в ладони — непривычно, но надежно. Первый удар вышел на удивление — в грудь ближайшему псу. Попал хорошо, да только дерево не металл — острие лишь скользнуло по ребрам. Собака взвизгнула, отскочила, но тут же вернулась. Том орудовал своей палкой рядом: коротко, судорожно, больше отмахивался, чем колол. Одна собака увернулась, вторая — мелкая рыжая сучка — вцепилась ему в голень. Том заорал нечеловечески, рухнул на колено, кровь хлынула по ноге. Кейт и Ив пускали стрелы из-за наших спин — быстро, но не точно, наконец, одна из них все же попала в бок мелкой сучки, заставив ее бросить жертву.

Кричали все. Кто-то матерился, кто-то визжал, кто-то просто выл от ужаса.

Джон вылетел вперед, бешено вращая мачете. С широкого неуклюжего размаха раскроил голову ближайшей собаке. Но вторая прыгнула ему на грудь, третья вцепилась в лодыжку. Он упал на спину, мачете вылетело из руки. Псы рвали одежду и мясо, он бил их кулаками, локтями — без толку. Несколько секунд — и товарищ скрылся под кучей ошалевших от крови шавок.

Мы рванулись отбивать; мое копье глубоко вошло в брюхо пса, с рычанием рвущего руки Джона. Зверь захрипел, но терзать свою жертву не прекратил. Я бил и бил куда попадет, перестав различать в буро-коричневой массе отдельных собак. Впереди, с боков, сзади кто-то хрипел, рычал, орал, махал красным от крови клинком. Мозг выхватывал лишь обрывки. Вот Ив, зажав в кулаке собственную стрелу, тычет ею в шею псу, вцепившемуся в ее лук, — раз, два, три, пока не попала в артерию. А там — Билл исступленно лупит мачете как дубинкой молодого кобеля, бестолково грызущего его ботинок.

На несколько мгновений установилось шаткое равновесие. И тут в схватку ворвался седой вожак. С ходу разорвал икру одному из парней — тот взвыл и упал. Увернулся от мачете другого, располосовал ему предплечье до кости и бросился прямо на меня. Я выставил копье — он обошел острие в последний момент, клыки клацнули в сантиметре от лица. Кончик только вспорол шкуру на боку.

Спас Том — хромая, истекая кровью, он ткнул своей палкой в морду вожаку. Каким-то чудом попал в глаз. Пес взвыл, отскочил, но желание порвать нам глотки не утратил. Вдвоем мы несколько секунд каким-то чудом держали беснующегося монстра на расстоянии пары шагов.

— Все стрелами по вожаку! — заорал я.

Удивительно, но меня как-то услышали. Две стрелы полетели почти одновременно. Одна скользнула по загривку, вторая — болезненно, но едва ли опасно — ударила куда-то в ребра. Седой развернулся к новой угрозе — и это его сгубило. Я со всей дури метнул копье в бок. Попал в бедро — зверь недовольно взвыл, подломился и отступил — уже на трех лапах. Вслед за вожаком за баррикаду отхлынула вся стая.

— Добиваем! — прохрипел я пересохшим горлом. — Вперед! Все, способные держать оружие!

Мой порыв подержали человек пять; к счастью, этого хватило. Легкие, но злые стрелы, удачно брошенное Томом копье, блеск мачете… стая дрогнула. Собаки не ушли совсем, но кажется, о нападении более не помышляли.

— Мы… мы их правда прогнали? — устало выдохнула Ив.

— Нет, — ответил я, не отрывая глаз от силуэтов вдали. — Они лишь передумали умирать даром.

В этот момент я понял, что самое страшное еще впереди.

Никто не остался целым.

Том присел на корточки, зажимая голень обеими руками — кровь просачивалась между пальцами, ботинок набух темно-красным и чавкал при каждом движении. Он пытался улыбнуться — вышла только кривая гримаса. Ив стоит бледная как призрак, она еще не поняла, что на ее бедре две глубокие, рваные борозды от клыков, из которых обильно сочится кровь. Кейт опирается на лук, как на костыль. Видимых ран нет, но она дрожит всем телом — адреналин ушел, и ее начало колотить.

Выглядят друзья страшновато, но жить будут. Наверно.

Осмотрел себя. Левая рука горит адским огнем — ее, кажется, изжевала какая-то псина. Пригляделся: и правда, на рукаве отчетливые следы клыков. Пробормотал сквозь зубы:

— Меня спасла крепкая тряпка, подсунутая умным искином.

И не только меня. В обычной, а тем более кустарной хлопчатке нас бы всех просто разорвали на куски.

Перевел взгляд на лагерь.

Дело-то совсем плохо!

На фоне стонов не слышно ни просьб, ни команд. Секунды летят, а они… кто тупит, кто в истерике, кто в ужасе смотрит на рану и не может пошевелиться.

Начал с себя и друзей:

— Кейт, спасай Тома! Первое — турникет, секунды решают! Второе — коли димерол! Бегом!!! Ив! Тебе химия не нужна. Перевязывай бедро сама, ничего серьезного, но кровь надо остановить! — И как можно громче, уже всем: — Кто может и не может! Доставайте аптечки! Вспоминайте инструкции, выше раны турникет, при дикой боли — димерол, перевязка! Ваша жизнь зависит от вас!

Сам кинулся к Джону — он тут, кажется, самый тяжелый. Грудь превратилась в месиво из мяса и грязи. Лицо — сплошная рана, один глаз вытек. Обе руки до плеч разодраны и изжеваны. Без сознания, дышит коротко, губы синюшные. Икра правой ноги висит лоскутами — сквозь толчки крови отчетливо видно белую кость.

Пора применять на практике свои же команды. Натянул турникет выше колена, закрепил липучку, закрутил воротком… все равно сочится кровь. Отбросив сантименты, сделал еще несколько оборотов, закрепил. В конце концов, некроз в этом мире не страшен. Вбил в более-менее целую ногу иньектор димерола. Пошарил по карманам Джона, нашел его аптечку, наложил турникет на руку, прямо у плеча.

Подбежала Лиз — у нее практически оторвано ухо, кровь течет по шее и плечу. Сунула мне в руки третий, недостающий турникет. Умница, как только догадалась?

— Спасибо! Себе химию вколола?

Она кивнула. Глаза стеклянные.

— Перевяжешься или помочь?

Помотала головой в знак отрицания.

Болтушка Лиз онемела от шока? Впрочем, пока не до того.

Бинтовать грудь — никакой аптечки не хватит. Подобрал чье-то валяющееся мачете и принялся кромсать ткань палатки на полосы.

Лагерь вокруг оживал. Слава Сатоши, вместо стонов слышались проклятья. Ругаются значит живы.

Но что с Биллом?! Сильный, улыбчивый парень, я дал ему треть копье, и не зря. Он насквозь пробил здоровенную псину… да так и замер, опираясь на древко как на палку, взгляд пустой.

— Билл! Очнись! — я подошел к нему ближе. — Пора спасать друзей!

Ноль эмоций.

Меня разобрала злость; не сдерживаясь, зарядил мощную оплеуху.

На удивление, помогло. В глазах появилась осмысленность.

Билл разогнулся, просипел:

— Я в порядке. Сейчас…

Вернулся к Джону. Он был плох, но все еще жив. Используя полосы от палатки и чьи-то футболки как тампоны, плотно замотал грудь и левую, более-менее целую ногу. Подошла Ив, уже частично в адеквате, помогла примотать бинтом к голове лидера полуоторванный скальп.

Пришло время думать, как быть дальше.

— Аварийный маячок никто не припрятал? — обвел я глазами «Львов».

Молчание.

— Черт… понятно. Тогда следующий вопрос: кто способен пройти пять миль?

Посчитались — из восьми парней на ногах четверо, двое способны кое-как ковылять. Спасибо удивительно прочным ботинкам — голеностоп они спасли всем без исключений. Двое — совсем тяжелых, только нести. Девушки пострадали меньше. Не могла ходить только одна — обе ноги ниже колена, можно сказать, съели.

Собственно, вопрос «кто может» риторический. Идти придется всем, прямо сейчас. Потому что каждая лишняя минута здесь — это еще один шанс, что кто-то из нас просто перестанет дышать. Да и собаки залижут раны и вернутся — голодные, злые, почуявшие слабость. Пусть лучше грызут тех, кого мы убили, — вон, полдюжины остывает. И большая часть, кажется, убита или добита стрелами.

— Милые дамы, — я попытался поклониться шутливо, но спина не послушалась, вышло криво, почти жалко. — Берите все, чем можно махать. Копья, мачете, луки и — особенно — все стрелы, что найдете за две минуты. Воду, по две фляжки. Все остальное… бросаем. Не до барахла.

Никто не спросил «а как же?» Просто поползли собирать.

Я посмотрел на парней.

— Билл, ты у нас самый крепкий и целый. Ребята… поднимайте Джона и кладите к нему на спину, руки — вокруг шеи, свяжите ремнем от портупеи. Ноги — вокруг живота, зафиксируйте покрепче. Так же с остальными. А я…

Под удивленными взглядами парней я метнулся к рюкзаку лидера. Вытряхнул все на землю одним движением. Пластиковые пакеты, носки, успевшие изрядно надоесть рационы с подогревом, энергетический батончик, дурацкая кружка — все туда. Пальцы онемели, не слушались, но я нашел.

— Есть!

Поднял и показал всем пузырек с волшебными таблетками.

— Хоть какой-то шанс…

Раздал, парням — по три, девушкам — по две. Сам проглотил четыре. Запил теплой, железной на вкус водой. В животе будто раскаленная проволока зашевелилась, сердце застучало чаще, руки перестали трястись как у старика. Боль никуда не делась, просто стала… дальше.

— Теперь вперед! Бегом!

Обратный путь, наверно, толком не запомнил никто. По крайней мере у меня в памяти сохранились лишь урывки.

Ноги горят, дыхание давно сбито в хрип. Джон на спине — двести чертовых паундов, горячих и мокрых от крови. Его голова лежит у меня на плече, Иногда он стонет — и я радуюсь — значит жив. Полмили — и все валятся на горячий песок. Кто-то блюет, кто-то скулит, кто-то просто лежит и смотрит в небо. Смена — теперь Джона потащит Билл, а я подставлю плечи Тому и другому «одноногому» парню.

Трижды на нас наскакивали собаки: звери никак не могли взять в толк, почему люди не бросают своих подранков. Приходилось останавливаться, браться за копья и луки. Мы уже ничего не боялись, отбивались слажено, без криков и лишней паники. Так бы сразу — глядишь, отделались бы легким испугом. А сейчас — никто не радовался победам. На радость не осталось сил.

Без жесткого допинга, и верно, мы бы не справились. Или справились, но не все.

На спидбот едва заползли. Сели, привалились друг к другу. Совсем другие люди, не те, что два дня назад ржали, пили пиво и хвастались, какая будет «веселая охота». К штурвалу встала Лиз, оказывается, это у ее родителей есть яхта.

В Порт-Арансас не пошли. Музей-авианосец ближе на полчаса. Целых полчаса жизни.

Дальше все было очень просто: из-за холмов показалась долгожданная кавалерия… то есть медицинские дроны. Летающая реанимация. Если в такой удалось засунуть человека живым, то можно быть уверенным — он выживет. Даже если от тела осталось меньше половины.

Мы успели.

Глава 7. Изнанка рая

Свет. Мягкий, белый свет со всех сторон. Я пошевелился — матовый колпак с едва слышным шипением пополз вверх. Высокий белый потолок, плавно переходящий в такие же белые стены.

— Где-то я это уже видел.

— Мне нужно извиниться, — раздался знакомый голос Грамма. — Проникновение аномально опасной группы объектов на территорию охоты произошло после потери связи с вашей командой. Была допущена существенная недооценка уровня угрозы. Анализ показывал вероятность нападения стаи на вооруженную группу ниже двух процентов. Меры приняты. Повторение инцидента исключено.

Я сел, опираясь на локти. Тело слушалось, но казалось чужим — слишком легким, слишком чистым.

— Все выжили? — спросил я скорее по привычке, уже зная ответ.

— Пятеро на активной регенерации, но их жизням ничего не угрожает. Мозговые ткани стабильны, — подтвердил Грамм. И тут же добавил, как будто между делом: — Охотник, известный тебе как Билл, решил уйти в тишину.

— Куда-куда? — не понял я. — Это какой-то санаторий?

— Всем гражданам гарантировано право выбора. Билл счел, что исчерпал интерес к дальнейшему существованию.

— То есть… — Я спрыгнул с кушетки, не дожидаясь, пока система отработает плавный подъем. Ноги ударились о теплый пол, но я даже не почувствовал боли. — Устал, да? И что? Выпить, потрахаться — и как рукой снимет. У всех бывает.

— Он трижды подтвердил решение. Категорический отказ от всех предложенных альтернатив.

— И все? Просто… взял и ушел?

— Я сожалею.

— Он мертв?

— Я сожалею.

— Да что ему не так-то было?! — почти крикнул я. — Он же… он же пса насквозь деревянной палкой пробил! Потом Джона тащил, когда я уже не мог. Держался молодцом. Я ему по морде заехал, чтобы в чувство привести, — и помогло же!

В голове крутились кадры: пустой взгляд Билла, оплеуха, внезапная осмысленность в глазах, его хриплое «я в порядке… сейчас…» А потом — тишина.

— Грамм… — я опустился обратно на край кушетки, пораженный страшной догадкой, — скажи честно. Какая главная причина смертей здесь, в кластере?

Грамм ответил ровно, как будто зачитывал статистику погоды:

— Семьдесят восемь процентов граждан уходят добровольно по причине утраты интереса к жизни. Официально это классифицируется как «энтропийное истощение мотивации». В просторечии — смерть от скуки.

— Святая корова! — выдохнул я.

В комнате повисла тишина.

— А остальные двадцать два процента? — спросил я наконец.

— Несчастные случаи, суицид в состоянии аффекта, отказ от лечения после критических повреждений мозга, — перечислил Грамм.

Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Передо мной снова встал Билл — с чуть грустной улыбкой пожимающий мне руку перед укладкой в медицинский дрон.

— Мы победили собак, а душу… душу спасти не смогли.

Грамм помолчал — дольше обычного.

— Душа — не моя область компетенции, — ответил он наконец. — Я могу напечатать руку, ногу, глаз, даже новое сердце. Но интерес к жизни… это только человеческое. И ничье больше.

Ночевал дома. Разогрел в микроволновке самую заурядную замороженную пиццу — ту, что спокойно пережила четыреста лет кулинарных мод — и запил белым портвейном. Все, что покрепче, в базовый пакет не входило, а заказывать было лень.

Позвонил Ив. Поболтали минут десять. Приехать она не захотела, меня к себе не позвала. Кажется, у нее вовсю шла внутренняя инвентаризация ценностей. Про Билла она знала, но восприняла его уход в тишину удивительно ровно — примерно как переезд дальнего знакомого в другой город. «Пока, может, когда-нибудь пересечемся» — и все прекрасно понимают, что это — «никогда».

Впервые в жизни не мог уснуть без таблетки снотворного. Проспал до полудня, поплавал в бассейне и вдруг почувствовал: жизнь все-таки чертовски хороша. Грех не пользоваться моментом на всю катушку. Сел в машину и поехал шататься по Городу.

По дороге заскочил в придорожную забегаловку. Улыбчивая девчонка лет двадцати собрала мне ролл: курица с углей, острый домашний соус, местная трава, лепешка. Два бакса. И смешная цена, и вкус выдавали базово гарантированное мясо: только робот способен вырастить настолько нежного и мясистого бройлера. И хорошо: двинутость местных на сомнительном «хендмейде» уже не вызывала улыбку — только раздражение.

Я бесцельно бродил, открывая всякую дверь, на которую падал взгляд, и потому дальше были: ковбойские шляпы, собачий груминг-салон, магазинчик женского белья с неоновой вывеской, винный бутик, забитый настойками на травах и крайне подозрительным самогоном, антикварная лавка, оранжерея и выставка бронзовых игуан вперемешку с броненосцами. Везде самообслуживание, только одинокий собачий парикмахер сосредоточенно перестригал болонку из меховой сардельки в «льва».

Уже было совсем решил сказать Грамму, что пора ехать домой, когда заметил знакомую картину: к стоящему чуть в стороне серому зданию один за другим подруливают машины и выпускают детей.

— Школа… — подумал я вслух и, сам не понимая зачем, пошел посмотреть поближе.

Никакого контроля пропусков и тем более никакой охраны внутри не обнаружилось. Я прошел через тесный холл, и неожиданно оказался в круглом зале под огромным прозрачным куполом. На полу что-то, здорово напоминающее наборный паркет, стены покрыты барельефами и полотнищами флагов, которые слегка колышутся от невидимого сквозняка. Тут и там, везде, толпятся красиво одетые дети, лет эдак десяти-двенадцати.

Я замер у входа, собираясь тихо уйти, но заметил по периметру неизменные холодильники и… низкие диваны. На них сидели взрослые — человек семь-восемь. Не все вместе — поодиночке или по двое. Точно не учителя.

«Родители?» — мелькнуло в голове.

Развернулся, прошел к холодильнику, вытащил запотевшую бутылочку минералки — пива тут не оказалось. Сел на свободное место, в стороне от других.

— Грамм, — тихо позвал я, — это школа?

— У нас нет школ.

— Как это — нет? — я даже привстал.

— Граждане решили, что детям достаточно удаленного обучения, — разъяснил Грамм. — Трансляция общей программы идет по телевизору, а индивидуальные занятия — через «голос».

— Вот уж никак не думал… а это тогда что?

— «Круг близости». Место, где дети учатся чувствовать друг друга.

— О! — обрадовался я. — Значит, удачно зашел.

Пока мы говорили, посреди зала медленно поднялся голографический экран, разделенный на семь или восемь секторов так, чтобы было удобно смотреть из любой точки зала. На экране замелькал яркий, чуть наивный мультфильм: кот, собака, мартышка и капибара на крошечном кораблике болтаются посреди штормового моря. Из-под купола полилась музыка — сперва тихо, потом все увереннее.

Дети — их было человек пятьдесят-шестьдесят — встали вокруг экрана, взялись за руки живым кольцом и запели. Что-то вечное, про нерушимую дружбу на фоне социальных трудностей и плохой погоды. Голоса сначала сбивались, кто-то опаздывал, кто-то слишком громко выкрикивал, кто-то стеснялся и почти шептал. Но скоро все сошлось — чисто, слаженно, пожалуй даже красиво. По крайней мере, мои немузыкальные уши не резало.

— Вода холодна, небо в серой тоске, Но хвост к хвосту — ты уже не один…

Первая песня, вторая, третья — и вот они уже не просто поют, а пританцовывают, дружно вскидывают руки, кружатся, смеются. Кто-то из мальчишек слишком резко дернул руку соседа — тот чуть не упал, начал хихикать, толкнул в ответ. Обычная детская возня: без злобы, без желания уязвить. Как будто не репетиция детского хора, а внезапно начавшаяся дискотека на школьном дворе.

Минут через тридцать-сорок песни стихли. Дети тут же рассыпались: кто-то побежал к холодильнику за водой, кто-то помчался в сторону туалетов, толкаясь на бегу, несколько девчонок подлетели к родителям, что-то быстро зашептали, показывая на экран.

Но после краткой передышки собрались снова. Музыка сменилась на… что-то, похожее на вальс. Дети шустро, без лишних разговоров разобрались по парам. Кто-то смутился, кто-то гордо подставил ладонь. Но в целом видно — дело привычное, даже желанное.

Танцевали они очень недурно. По крайней мере, на взгляд человека, отличающего мазурку от танго исключительно по названию. Ноги скользили ровно, повороты получались четкими, одна из девочек чуть запнулась, но партнер мгновенно ее подхватил и плавно развернул — как будто так и задумано. Я поймал себя на том, что улыбаюсь.

— Социализация, — наконец-то я вспомнил правильное слово для происходящего на моих глазах действа.

— Совершенно верно, — подтвердил Грамм. — По два раза в неделю — «Круг близости» и спортивные игры.

— Посещение строго обязательно?

— Отказаться можно. Но это не приветствуется.

— Но все же? — решил дожать я. — Какие последствия?

— Запрет на обучение в университете.

— А что не позволено тем, кто не учился в университете? — Мои брови непроизвольно полезли вверх от удивления. — Ну, самое серьезное?

Как я уже знал, университет тут — не заведение для особо умных, а следующая обязательная ступень, типа старшей школы. Не учиться в нем — немалый позор.

— Нельзя вступить в творческий союз.

— Мощно! Выходит, они даже рыбу продавать не смогут?

— Верно. Также нельзя получить улучшенный дом. Нельзя купить крепкий алкоголь. Нельзя…

— Понятно, — оборвал я Грамма.

Мд-а… методы дисциплинирования выглядят мягкими. А реально: шаг влево или вправо — регламенты моментом скрутят отступника в бараний рог, мявкнуть не успеет. С другой стороны, а как иначе-то? Гарантированная кормовая и жилищная база — суть рай для девиантов всех конфессий. Без намертво вбитых в мозги скреп здешнее общество давно бы развалилось на субкультуры.

— Неплохо придумано, — протянул я. — И какой процент отказов?

— По кластеру — меньше трех.

— В пределах погрешности, — опять был вынужден согласиться я. — Но Грамм… скажи честно. После такого прекрасного детства — откуда берутся Биллы?

— Потому что это детство — не навсегда.

— Да ладно, — отмахнулся я старой шуткой. — Взрослые, в сущности, те же дети. Только выше ростом и с кредитами. Должна быть иная причина.

— Мне много раз задавали похожие вопросы, — чуть задержался с ответом Грамм. — Если нужна официальная формулировка, то изволь: потеря внешнего социального каркаса в тот момент, когда внутренний еще не успел сформироваться.

— Взрослые — это дети, которых перестали держать за руки, — перефразировал я. — И некоторые из них падают.

— Близко к реальности, — подтвердил искин.

Музыка стихла. Кто-то задорно крикнул: «еще один танец!» Но поддержки, конечно, не получил. Дети дружно повалили к выходу, некоторые — вместе с родителями. Я не сомневался — «голоса» организуют идеальную очередь на подачу машин. Да и бутылочку холодной содовой подать в руку не забудут.

А я задержался.

Именно эта последняя картинка — послушная, ровная очередь детей, ждущих свою машину — добила меня окончательно.

В жизни этих будущих взрослых нет самого простого: конфликтов. Спонтанных, многочисленных, по каждому пустяку или даже без оного. Они не спорят, не доказывают свое мнение, не попадают в неловкое положение, не дерутся, не мирятся. Они не умеют держать удар, у них нет опыта самостоятельного решения вопросов. Им не с кем строить пресловутую «стадную иерархию».

В их мире уже есть непререкаемый лидер. Можно сказать — Бог.

Его зовут Грамм.

Когда вчерашние дети — пусть даже им сорок, шестьдесят, сто лет — попадают в критическую ситуацию, они впадают в ступор. Иногда мгновенно, как Билл. Иногда усталость накапливается годами и десятилетиями. Если богоподобный лидер прикажет: «иди и сделай», они, скорее всего, пойдут и сделают. Но искин обязан дать не оплеуху, а право самостоятельного выбора. Это, безусловно, правильно — иначе получится рабство.

Но есть загвоздка: рано или поздно большинство выбирает тишину.

Жизнь любит подкидывать парадоксы. Кажется, что, лениво наблюдая за абсолютно невинным «Кругом близости» я продвинулся в понимании мира дальше, чем во время смертельной охоты. Ясное дело, это всего лишь иллюзия — но в это хотелось верить. И дети, и взрослые любят добрые сказки.

И не только сказки. Скоро мы встретились с Ив снова. Я купил на променаде снэппера и попытался напроситься с рыбой к ней в гости — ведь дарить сорванные цветы в тропиках смешно. Она мягко отказалась, сказала, что у меня бассейн лучше, и сама приехала ко мне. Честно говоря, мне было все равно — главное, не быть в одиночестве.

Снова шуршание пламени в гриле, снова толкотня со специями и неуверенные споры по поводу степени прожарки, но вдвоем это вышло совсем не так, как вчетвером с друзьями. Ни беззаботного смеха, ни игривых шуток. Вместо этого — нелепое стеснение, словно первая встреча стерлась из памяти и все нужно начинать заново, с чистого листа. В старом мире я бы принял это за игру или кокетство. Но Ив совершенно не умеет играть. Она и правда изменилась, и даже не пытается это скрывать. В ее глазах теперь живет что-то новое: не страх, не вина, а какая-то очень тихая, очень взрослая усталость.

Наверно, она боялась одиночества не меньше, чем я. А может, подействовала древняя магия вина, молодости и ночного неба. Все просто — вот мы стоим на пирсе, слушаем тихий плеск волн, говорим о пустяках, вот я приобнял ее плечи, вот она послушно и доверчиво подалась ближе. Мои губы находят ее, уже ждущие поцелуя. Слова более не нужны.

Мы снова, забыв про все на свете, любили друг друга. Ночь, день, неделю. Я вернулся в идеальный мир, из которого не хотелось выходить: простой, понятный, невероятно удобный, где каждый миг дарит удовольствие и радость. Мир, в котором нет проблем и забот.

Я позволил себе поверить, что это возможно навсегда. Но глубоко в душе точно знал: в сердце засел кусочек льда, холодный и неумолимый. Как когда-то у Кая из сказки… Вернее сказать, там лег шрам, напоминание о боли, которую не стереть. Далеко не первый и наверняка не последний.

Когда последний из «Львов» вышели из больницы, я скупил все съедобное на променаде, взял коробку отвратительного муншайна и еще парочку упаковок какой-то адской настойки на местных сорняках. Арендовал комплект для пикника. Мы закатили дичайшую вечеринку, достойную войти в анналы Острова Игуан. Дня эдак на три. Но это неточно.

Мне, разумеется втайне от «голоса», навесили охотничью супер-ачивку. Вырезанного из рубина орла, держащего в лапах какие-то палки, и подвешенного, как медаль, на багровой ленте к золотой закрепке «be prepared». Пришлось толкать ответную проникновенную речь — в духе детской песенки «хвост к хвосту — ты уже не один…». Все похлопали в ладоши, дружно выпили. Но о новой охоте даже не заикнулись. Кажется, ребятам надолго хватило острых ощущений.

А еще через неделю мы с Ив начали скучать.

Разговоры короче, поцелуи быстрее. Перестали готовить сами и все чаще обедали, а порой и ужинали в ресторане. Ив начала уезжать в университет, приходила возбужденная, с горящими глазами: записалась на стажировку, будет восстанавливать старый полицейский участок на краю пятна Санкт-Петербург, бывший штат Флорида. Почти руины, но сохранились подвалы и часть кирпичной кладки 1920-х. Она горела этим проектом, часами рассказывала про слои штукатурки, про найденные под полом ржавые значки и канцелярский мусор. Я улыбался, кивал, радовался за нее — и по-доброму ревновал.

Пора было и мне заняться чем-то дельным.

Не зря же хитрый Грамм выволок меня из криокапсулы?

Глава 8. Вперед в бездну

Легко сказать, сложно сделать.

Поиграть в демиурга, сделать мелкий тюнинг системы несложно. Например, самое тривиальное: резко понизить квоту для выбора депутатов и пусть они сами решают, куда рулить. Совесть чиста, тут не поспоришь — однако, будет ли польза? Традиции реального управления утеряны несколько поколений назад, вождей нет, разве что на микроуровне, типа Джона из «Львов». Да только какой он, к черту, вождь?! Лидер колледжа по количеству налепленных на куртку ачивок…

Грамм ждет другого. Он давно рассчитал: тонкий тюнинг не спасет этот мир.

Да и перед Ив неудобно получилось. Девушка по местным понятиям вкалывает в поте лица. А я целыми днями чилюсь у бассейна с бутылочкой «Stag». Эдак меня запишут в лузеры… ладно хоть с квадрата не погонят. Чтоб уж совсем не упасть в глазах окружающих, арендовал за сотню в месяц лодку, что-то типа старого доброго шестиметрового zodiac medline. Теперь за снэпперами, груперами и прочими джеками не надо ездить на променад. Лишнее соседям — за тортики принято отдариваться.

Заодно понял, откуда у охотников появился свой «автономный» спидбот. Оказывается, лодочные моторы допускают прямое управление. Просто из-за безопасности. Если вдруг налетит шквал или накроют высокие волны — а в океане бывает всякое — должен быть вариант выдернуть «пломбу» и взять управление на себя… почти на себя. На самом деле «ручное» управление замкнуто на примитивный локальный процессор… ни секунды не сомневаюсь, на борту есть и видеонаблюдение, и отдельный канал связи с искином.

В один из дней мы с Ив, как обычно, поехали обедать: для разнообразия — в «Sail». Модный, всегда до отказа забитый ресторан на деревянном помосте прямо над водой бухты, в самом сердце старого города. И вид на яхты шикарный, и вода под ногами уютно плещется, напоминая, что ты не только на суше, но и немного в море.

Самодельного пива здесь не дают, но без уникальной завлекалочки не обходится ни одно заведение. Тут это «рыба дня» — выловленный и пожаренный руками человека тунец или махи-махи. Главное и единственное блюдо.

Только мы расположились со стартовыми бутылочками «Stag» за столиком, как Ив позвонил ее профессор, будь он трижды неладен. Что-то ему понадобилось, вот прямо вынь и немедленно положь. Делать нечего — подруга скорчила расстроенную мордашку, чмокнула меня в щечку теплым, чуть виноватым поцелуем. Да и уцокала каблучками к выходу, оставив после себя едва уловимый шлейф духов и чувство легкой, но ощутимой пустоты.

А я остался. И есть хочется, и дома делать, по большому счету, абсолютно нечего.

Едва я успел погрузиться в ленивые размышления о том, сумею ли одолеть две порции, как от барной стойки донеслась ругань — неожиданно злая, будто в дешевой забегаловке долины, той, что сгинула четыре сотни лет назад.

В этом мире, надо признать, на повышенных тонах говорить вообще не принято. Не из-за чего, да и «голос» глухотой не страдает. А тут вполне приличный с виду господин, уже седой, спорит с барменом. Тот почему-то запрещает ему поесть в ресторане. Протягивает две бутылки бесплатного пива через стойку и настойчиво, почти брезгливо кивает на выход.

Господин уже было совсем смирился, опустил плечи, но вдруг поймал мой озадаченный взгляд. Что-то в нем, видимо, дрогнуло. Он резко выпрямился, крепче сжал бутылки и решительно направился ко мне.

— Не возражаете, если составлю вам компанию?

— Э-э-э… — замялся я. Совершенно не жалко, но как-то непривычно.

— Хозяин говорит, свободных мест нет, — пояснил господин с легкой, почти извиняющейся улыбкой.

Я огляделся по сторонам. Народу действительно много, но два-три столика все-таки пустовали.

— Да есть же места… — начал было я.

— Разумеется, есть, — мягко перебил он, правильно истолковав мое недоумение. — Но я давно уже ничего, кроме базы, в ресторанах не заказываю. Поэтому он… не любит, когда я прихожу. — И вдруг добавил тише, моргнув повлажневшими глазами: — А мне тут так нравится… по старой памяти.

«Кажется, это пиво у него сегодня точно не первое», — подумал я с каким-то странным сочувствием. Вслух же только удивленно спросил:

— Так закажите что-нибудь, как все. Хотя бы для вида.

— Увы, молодой человек, — он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривоватой, — у меня нет средств.

История из заурядной вдруг стала… интересной. Честно говоря, я впервые в новой жизни разговаривал с человеком, который действительно не мог найти в кармане хотя бы десятку-другую долларов. Слишком легко тут заработать. Настолько легко, что отсутствие такой мелочи казалось чем-то… нереальным.

Тут бармен выставил на стойку мой номерок и пару больших тарелок с рыбой и гарнирами — картошкой, овощами и каким-то зеленым салатом. Я пошел забрать заказ и приборы, а вернувшись к столику, просто молча поставил одну из тарелок перед господином, а вторую оставил себе.

Он не сразу понял.

Смотрел на тарелку несколько долгих секунд — как на мираж, потом медленно поднял полные детского изумления глаза.

— Не откажетесь? — поинтересовался я с улыбкой, стараясь, чтобы голос звучал шутливо.

— Вы… серьезно? — прошептал он сорвавшимся голосом. — Но… как?! Как вы… заранее узнали?

— Никакой мистики, — небрежно отмахнулся я. — Просто так получилось. Заказывал на двоих, да подруга умотала в универ, а отменять поздно. Вот и подумал: пропадет же обед без толка.

Он смотрел на меня еще мгновение — пристально, будто искал подвох. А потом его глаза вдруг заблестели по-настоящему, и он быстро-быстро заморгал, пытаясь скрыть это.

— Совсем как раньше! — выдохнул он, откидываясь на спинку стула. — Два года прошло? Три? Я уже и не помню, когда в последний раз обедал здесь как нормальный человек.

— Эд, — протянул я руку, привстав.

— Тиль, — ответил на мое рукопожатие господин. — Тиль Оулмайр.

Обедали неспешно; Тиль с почти детским удовольствием смаковал полузабытые ощущения, а я осторожно, стараясь не ранить, пытался вытянуть из него хоть какой-то ключик к тайне. Чем дольше мы говорили, тем страннее становилась картина.

Господин Оулмайр оказался художником, причем — если, конечно, верить его словам — достаточно популярным. Рисовал в основном птиц: особенно любил сов и колибри, благо на острове хватает и тех и других.

В этом мире художник без денег — оксюморон, да Тиль и не скрывал — ограничивать себя он не привык. Но вот однажды взял и завязал. Перестал писать, оборвал контакты с галереями и старыми друзьями, а потом, что уж греха таить, запил. Сперва дорогой самогон, потом — когда счет окончательно опустел — бесплатное пиво.

Только на одну тему он говорил с нескрываемым удовольствием: о дочке, тоже художнице. Поначалу я заподозрил трагедию, но нет. Его Рита жива, здорова и вроде как счастлива в браке. А что переехал к мужу в Тихоокеанский кластер — так то не беда. Расстояние? Да какое там расстояние — голосовые звонки и пересылка файлов бесплатны хоть круглые сутки.

Тиль продержался часа два. То ли алкоголь наконец развязал язык, то ли ностальгия, а, скорее всего, — сама тайна уже жгла его изнутри. Он очень хотел рассказать. И очень боялся.

Гарнитуру я снял еще когда мы сидели с Ив. Тиль, похоже, «голос» вообще не носил — во всяком случае, я не заметил ни малейших признаков. Но этого ему показалось мало.

— Хорошо, — шлепнул он ладонью по столу. — Не боишься, что за тобой начнет ходить Фигура?

— Нет, — твердо заверил его я.

— Тогда пойдем, полюбуемся рыбками.

Мы вышли на пирс — тот самый, к которому обычно швартовали лодки проголодавшиеся яхтсмены и арендаторы катеров. Тиль дошел до самого конца, немного поколебался и все-таки сел на потемневшую от времени доску, по-мальчишески свесив ноги над водой. Мне ничего не оставалось, кроме как устроиться рядом.

— Смотри сам, — вздохнул Тиль тяжело. — Многие знания — многие печали. Я не сомневаюсь, если «голос» узнает, что я кому-то все рассказал, за мной начнет ходить фигура. Я не переживу такого позора. Соседи узнают. Сара — бывшая жена — до сих пор в меня верит, хотя мы давно порознь… Но я больше не могу молчать. Слушай.

Господин Оулмайр действительно был известным художником. Он выставлял свои работы на Острове, отправлял их на многочисленные выставки во всех кластерах. Полотна покупали и просто любители, и профессиональные декораторы интерьеров, и даже муниципалитеты. Музеи тоже брали — не часто, но брали. Писали отзывы, то и дело приглашали выступить в университете. Все шло прекрасно.

Пока в один момент гордыня не толкнула его на роковую проверку.

Оулмайр решил посмотреть, как «поживают» его произведения. Правильно ли висят, хорошо ли освещены, нельзя ли сделать несколько поляроидных селфи для друзей? Начал с Пуэрто-Рико, столицы — там недавно для ратуши купили сразу три его полотна. Но картин в ратуше не оказалось. «Голос» мягко успокоил: «Работы в ротации, подождите месяц-два — и их обязательно повесят».

Обеспокоенный господин Оулмайр метнулся в один музей, во второй, в третий. Везде примерно одно и то же: «недавно сняли», «скоро повесим», «идет реэкспозиция».

Он потребовал доступа на склады музея. «Голос» не смог отказать, но и не помог. Тиль разбирал коробки вручную: первый склад, второй, третий… Количество невостребованных картин оказалось ужасающим. А потом «голос» вежливо извинился и сообщил, что нужные работы несколько дней назад отправили в музей на другом конце планеты.

Тогда-то Тиль и сел за подсчеты.

Он взял данные по продажам с аукционов и выставок, усреднил по городам кластеров, экстраполировал на пару сотен лет назад… и пришел к совершенно убийственному выводу. Во всех музеях, даже с учетом огромных складов, хранится едва ли десятая часть «выкупленных» работ. А скорее всего — намного меньше.

— Я понял, что мои полотна просто уничтожены, — рыдал мне в плечо Тиль. — Они сожжены, порезаны, смыты растворителем! И не только мои. Они никому, никому, никому в мире не нужны.

— Деньги же платили… — начал я, уже догадываясь об ответе

— Из жалости! — почти закричал Тиль. — Мне платили из жалости! Понимаешь?

— Погоди… — я попытался его успокоить, — кто-то же покупал их для себя.

— Даже друзья… — он снова всхлипнул, да так по-детски, что мне стало не по себе. — Только у одной тещи висела моя картина в холле. У одного — в кладовке, рулоном, как купил. У другого — в гараже. У третьего я вообще ничего не нашел. Они просто хотели сделать мне приятное! А я ведь тоже у них что-то покупал. И тоже оставлял валяться где придется.

— А другие… предметы искусства? Ты проверял?

— Проверял. Лучше бы не проверял… — Тиль горько усмехнулся. — Все то же самое. Даже у продавцов чертовой рыбы!

Он ткнул пальцем в сторону проплывающего мимо темного плавника.

— Ты хоть раз пробовал рыбачить?

— Конечно, — кивнул я, все еще не понимая. — Дело нехитрое. Я даже прикидывал, сколько можно заработать… неплохо должно выходить.

— Большая часть рыбаков вообще не выставляет улов на променад. Рестораны выкупают почти все. А ты посчитай — столько рыбы просто не съесть.

— Не может быть… — возмутился я.

Хотя уже понимал: еще как может.

— Эд… — Тиль посмотрел на меня совершенно пустыми глазами. — «Голос» нас содержит. Как зверьков в зоопарке.

Я молчал. Сказать было нечего.

— Не знаю, как с этим жить. Если бы не Рита… я бы давно уже… — Он судорожно вдохнул. — Но Рита… Это все, что у меня осталось.

Он поднял голову и посмотрел мне прямо в глаза:

— Вот теперь и ты знаешь.

Тиль резко поднялся и пошел прочь — быстрым, неровным шагом, будто боялся, что я окликну его следующим вопросом… тем самым, на который он боится отвечать даже самому себе.

Я остался сидеть на краю пирса.

Вода тихо шлепала о сваи, рыбы лениво скользили в зелено-коричневой толще, равнодушные, сытые, ничего не знающие о музеях, картинах и человеческой гордыне.

Вопрос про фигуру стал первым, который я задал Грамму по дороге домой. Ответ оказался прост: за гражданами, которые представляют опасность для общества, неотступно следует фигура. Робот наблюдает, вмешивается, если что-то идет против правил. Вплоть до применения парализатора. Эдакая передвижная тюрьма без решеток. По меркам моего старого мира выглядит не слишком страшно, почти как браслет на ноге. Но здесь редко кто выдерживает больше пары лет такого позора.

Дальше я перешел к самому интересному:

— Давай начистоту, Грамм. Какой процент сделанного руками уничтожается?

Со мной искин играть в «ротацию», понятное дело, не стал:

— В зависимости от направления. Как правило, не более пятидесяти процентов.

— Мой новый знакомый утверждает, что все его работы уничтожены.

— Информация не вполне достоверна. Двадцать один процент работ Тиля Оулмайра сохранен. Они экспонировались, и он их видел.

— Даже имя знаешь… — Я невесело усмехнулся. — Вот что значит камеры.

Всезнание Грамма меня уже не удивляло, но о художнике стоило позаботиться.

— Кстати. Не вздумай как-либо преследовать Тиля.

— Его поведение не требует наблюдения.

— Сегодня не требует, а завтра потребует… — проворчал я.

Удивляться или как-то обижаться на искина из-за уничтожения «произведений искусства» я и не думал. Баланс макроэкономики нового мира у меня не сходился еще с самых первых дней, однако такое убийственно простое решение в голову просто не приходило. И вот теперь детали встали на положенные места.

Не нужны люди экономике, не нужно и их творчество.

Обидно, досадно — а что делать-то?!

Можно подумать, подобного не происходило на планете четыре сотни лет назад. Как бы не так. Доплачивали, еще как доплачивали — додумались без всяких искинов! Художникам — чтоб рисовали, писателям — чтоб писали, студентам — чтоб учились вечно. А народные промыслы, фестивали и прочие ремесла? Бюджетная черная дыра. И ничего, никто от осознания собственной ненужности не помирал. Жрали, еще и добавки просили.

Посему меня интересовал ответ на куда более циничный вопрос:

— Многие люди догадываются? Ну, что их труд летит прямо в утилизатор?

— Оценочное значение не превышает трех процентов.

— Опять пресловутые три процента, — усомнился я. — Что-то маловато…

Но, немного подумав, решил: оценка близка к реальности.

Картины во всех мирах стояли на особинку — иной «шедевр» можно сотворить за пару минут с помощью ведра краски и палки-мешалки. То есть количество «работ» может быть совершенно любым, практически бесконечным.

И куда, спрашивается, искин должен девать это никому не нужное барахло?!

А возьми Тома, к примеру. Он с друзьями будет восстанавливать металлорежущего ретромонстра лет двадцать, месяц за месяцем, по заранее выделенному гранту-кредиту. Потом ребята на этом станке постараются работать — изготавливать железки для таких же реставраторов. Отбивать затраты, так сказать. Бухгалтерия выйдет значительно сложней, дольше, запутаннее. Да и места для хранения много не надо.

Более того, если кейс вдруг не сойдется — ощущения бесполезной работы не возникнет. Станок-то вот он, гудит, детальки режутся, масло капает, стружка вьется красивыми спиралями. Заказы хоть редко, но приходят. Коллеги счастливы: получают изделия с настоящего, полностью аутентичного аппарата. А то, что баланс выйдет из минуса как раз к тепловой смерти вселенной, — не страшно. Подумаешь, искин ошибся. Бывает.

Короче, Грамм — молодец. И отцы-основатели — молодцы.

Вот только почему мне всю ночь снились клетки с крысами?

На следующий день, уже ближе к вечеру, позвонила Лиз, охотница из «Львов». Тут коммуникации устроены до смешного просто. Не нужно никаких номеров или контактов, просто говоришь искину: «соедини-ка ты меня с Мери, той самой, у которой на прошлой неделе брал кокосовый кекс». И он соединяет — конечно, если вызываемый с гарнитурой в ухе и не против поговорить.

Поэтому самому факту звонка я ни капли не удивился. А вот содержание разговора вышло до крайности странным: Лиз пригласила меня поужинать в пляжный ресторанчик, тот, что рядом с кладбищем. Сама локация как раз обычная — на Острове Игуан действительно есть старое кладбище прямо на пляже. Да и парочка приличных забегаловок неподалеку найдется. А вот с какой стати встречаться?! У нее есть парень, у меня — Ив вот-вот из универа вернется. Хотел отказать, да только по голосу понял — что-то тут не то, не похоже на флирт или романтическое свидание.

Пришлось вылезать из бассейна и ехать.

Предчувствия оправдались сполна. Никакая Лиз меня не ждала. Да ее вообще и близко не было. А вот Тиль Оулмайр обнаружился. Да не один — с каким-то подозрительным стариканом. Из тех, что чем старше, тем костлявей и страшней. Оба трезвые, напряженные, и оба — без гарнитур.

Ну что тут делать? Сбегать вроде повода нет. Общаться большого желания тоже нет, но есть простое правило: если ничего не делать — то ничего сделано и не будет. Да и любопытно, что на сей раз выдумали местные фрики.

Подошел, поздоровался; Тиль представил меня Эрнесто, местному профессору-археологу, ну и обратно — его мне. Кейс сошелся: руководитель попросил Лиз, свою студентку, о странном — как ей отказаться?

Переместились на пляж, взяли пива и снеков, нашли укромное место в тени фикуса. Заговорили, как водится, о погоде. Ну а после короткой, на грани приличий, словесной разминки старикан перешел к делу:

— Сегодня утром Тиль рассказал, что нашел человека, который неплохо разбирается в компьютерах эпохи Распада.

Все как обычно. В любом из миров, стоит назваться программистом, как тебя подписывают на любой блудняк, связанный с электроникой. От настройки каналов в телевизоре до проектирования реактивного компенсатора на пару сотен кВАр. Потом удивляются грубому ответу.

Однако на сей раз отпираться я не стал:

— Не сказать, что прямо специалист, но мне приходилось читать литературу по этой теме.

— Можешь нам помочь? — вопрошающе заглянул мне в глаза Эрнесто.

— Смотря в чем, — осторожно ответил я.

— А, пустяк. — Эрнесто полез в карман, вытащил пачку поляроидных фотокарточек и сунул их мне в руки. — Мы с учениками уже который год пытаемся разобраться, для чего использовали эти штуки до Распада.

Я без особого энтузиазма вгляделся и уже на второй фотографии — с покоробленной металлической коробкой, украшенной надкусанным яблоком, — не удержался от восторженного возгласа: — Да это же макбук! — Пригляделся внимательнее к катастрофически раздувшемуся корпусу и добавил: — Но жизнь его не пощадила.

Глаза Эрнесто сверкнули недобрым огнем, но меня уже несло:

— Дальше… полураздавленный офисный комбайн, принтер-сканер, точнее, то, что от него осталось. Мышь — это такой указатель для экрана. Тут что-то от бесперебойника… дальше планшеты, телефоны — некоторые внешне целые. О, и вайфай-роутер есть, надо же, как хорошо сохранился.

— То есть ты понимаешь, для чего их использовали?! — голос старика дрогнул.

— Конечно… в общих чертах.

Тут Эрнесто натурально сорвался с катушек. Трясущимися руками забрал фотографии, разложил их веером на песке и, поглаживая каждую, как святыню, выпалил, вероятно, самый важный вопрос своей жизни:

— Их можно починить? Хотя бы некоторые? Собрать из частей что-то исправное?

Даже как-то неловко разрушать такую яркую надежду. — Увы, нет! — Я постарался сохранить серьезное и озабоченное выражение лица. — Забудьте! Даже если устройство найдено где-то в военном бункере, в идеальной консервации — это уже мусор. Окислившийся металл, деградировавшие полупроводники и электролиты. Физика неумолима.

— Ты уверен?! Твердо уверен? — возмущенно вскинулся старикан. — Должны, просто обязаны быть способы! Люди до Распада делали удивительные вещи! Сами, своими руками!

Насчет рук я бы поспорил, да не с кем.

— Абсолютно уверен, — состроил я грустную гримасу. — Никаких шансов.

— Тридцать солнечных панелей… — тихо пробормотал Тиль куда-то в песок.

Эрнесто только хватал ртом воздух. Мои слова буквально вытащили из него стержень — старикам сразу сгорбился и стал чуть не на голову ниже. Нет, ну они тут что, всерьез думали никчемный лом заставить работать?!

— А на кой черт это восстанавливать? — спросил я уже без обиняков.

Оба вдруг сильно смутились. Точнее — испугались. Начали оглядываться по сторонам, словно ожидая, что их сейчас кто-то услышит.

— Неужели такой великий секрет? — попробовал настоять я.

После видимого колебания Эрнесто махнул рукой, изобразив жестом эмоцию типа «сгорел сарай — гори и хата».

— Мы хотели получить доступ к управлению «голосом», — признался старикан.

Если б не их похоронная серьезность, меня бы скорчило от смеха. Образцовые, ни разу непуганные гуманитарии: они даже близко не представляют себе масштаба той пропасти, которую собрались перепрыгнуть.

Видя мои тщетные попытки сдержать смех, Эрнесто не на шутку обиделся. Даже порывался уйти. Но я его остановил:

— Если вы действительно хотите добиться хоть какого-то результата, вам придется заново пройти весь путь. Научиться с нуля делать чипы. Собирать из них рабочие машины. Писать для них софт. Даже при самых идеальных условиях — это минимум два поколения и многие миллионы человекочасов. Если повезет, лет сорок-пятьдесят.

Вот зря я их попытался напугать жалкой полусотней лет. Оба воспрянули.

— Это если найдете документацию, — я на всякий случай продолжил нагнетать сложности. — Без нее вообще никаких шансов. Даже теоретических.

«Да и с полной документацией только чудо поможет, или Грамм, — подумал уже про себя. — Но у Грамма прямой запрет на развитие компьютеров от отцов-основателей, и пока мне не ясно, стоит ли его снимать. А вот отвести хороших людей подальше от мыслей о суициде — в любом случае не помешает».

Но Эрнесто уже закусил удила и не подумал прислушиваться к моим отговоркам.

— Лиз рассказывала, ты на охоте показал себя героем, — начал он заход с неожиданной стороны. — У меня есть выход на «диких». За хорошую оплату они приносят кучу интересных вещей.

— Книги… — протянул я скептически, — да от них одна труха осталась.

— Нет-нет, — вдруг оживился Тиль. — Недавно мы получили прекрасно сохранившийся каталог живописи! И текст, и иллюстрации — все в отличном состоянии.

— Книг достаточно, — подтвердил слова друга Эрнесто. — Мы перестали все выкупать, их буквально складывать некуда.

— Тогда вперед, можете пробовать, — подытожил я, мысленно уже планируя ужин с Ив.

Если бы!

Чертов старикан впился мертвой хваткой. Принялся уговаривать меня посмотреть, нет ли чего-то полезного в кучах чепухи, отрытой на раскопках в Санкт-Петербурге. А заодно — встретиться с «дикими», объяснить им на месте, что искать по компьютерной теме, а чего — и даром не надо.

Первое меня не интересовало примерно совсем. Пускай, никакого вреда он проекта я не видел: ничего у этих горе-революционеров не получится — хоть с учебниками, хоть без оных.

А вот второе…

Понять, кто такие «дикие» на самом деле, как они живут, о чем думают — действительно важно. Один из немногих реальных путей вытащить этот мир из стагнации — как раз постепенная интеграция «диких» и кластеров в нечто общее и перспективное.

Я поломался для приличия, набил себе повыше цену, и… согласился.

Глава 9. Санкт-Петербург

Отличия пятна Санкт-Петербург от Острова Игуан заметить легко: здесь совершенно нет игуан, зато в каждой канаве кишмя кишат жирные, ленивые аллигаторы.

Все остальное ровно такое же — гнущиеся под напором бриза пальмы, соленый привкус моря, огромные машины и милые семейные дома. Даунтауны, конечно, отличаются — но они из все той же эпохи фронтира. Я даже не сразу поверил, когда Грамм объяснил: оба городка в пятне — не сохранившиеся старые, еще доиндустриальные кварталы, а выстроены с нуля поверх руин многоэтажек во время Великой Пересборки.

Единственная настоящая достопримечательность — внушительная статуя на центральной площади. Брутальный бронзовый детина с шестиствольным миниганом наперевес. Форма изодрана бандитскими пулями, мышцы на зависть любому культуристу, на лице яростный оскал. Сразу понятно: спаситель отечества.

На постаменте лаконичная надпись: «Полковник Уайт».

Именно он во время Распада возглавил объединенное ополчение южных штатов и каким-то чудом удержал контроль над клочком земли. Взорвал все мосты через залив, уничтожил катера и лодки на причалах залива, а потом за три недели возвел тысячефутовую стену, превратив полуостров Санкт-Петербург в настоящий остров-крепость.

Когда я усомнился в физических кондициях бравого полковника, Грамм поведал «инсайд только для тебя»: реальная фамилия героя Рапопорт, росту в нем было пять футов с каской, и ничего тяжелее девятнадцатого глока он в руках отродясь не держал. Что, впрочем, не помешало ему и его людям стратегически грамотно отсидеться в стороне, пока черная волна с Миссисипи и Луизианы перемалывала флоридскую коричневую под Орландо.

Уже в новой истории, то есть примерно полсотни лет назад, роботы отстроили новую стену, отодвинув безопасный периметр на небольшой «кусочек» в сторону Клеарвотера. Планировали бейсбольный стадион — но под напором многочисленных археологов искин передумал.

Теперь пятно Санкт-Петербург — это Мекка и Медина для всех любителей покопаться в руинах частных домов, мелких складов и заброшенных стрип-моллов. Ничего более серьезного и опасного на присоединенной территории просто-напросто нет.

Да и не нужно никому. До Распада люди прятали деньги, бриллианты, золото и оружие. Сейчас все это не стоит примерно ничего. Детская коллекция оловянных солдатиков или чудом уцелевший кляссер с марками ценится куда выше, чем грузовик драгметалла или изумруд размером с кулак.

Нам не нужны ни деньги, ни игрушки старого мира.

В грудь Тиля Оулмайра стучит пепел растоптанной веры, он скорее сдохнет, чем останется в стороне от «поиска семерых».

Эрнесто искренне верит, что несет людям свободу, искореняет несправедливость и в финале, конечно же, встанет во главе прекрасного нового мира.

Моя цель куда проще: не дать этому миру раствориться в небытие.

Десять минут назад Эрнесто сорвал блокировку ручного управления в арендованном для рыбалки катере. Кажется, он проделывает такое не в первый раз. Так или иначе, наша веселая троица готовится к высадке на небольшом пляже, том что прямо напротив Санкт-Петербурга, но уже со стороны Тампы, рядом с руинами дораспадной авиабазы.

Тиль трясется. Для него эта детская, в сущности, прогулка за периметр — самое опасное приключение в жизни. Зато Эрнесто абсолютно спокоен — он уже десятки раз встречался с «дикими» и не опасается подвоха.

Старикан прав: нас уже ждут.

Я представлял себе «диких» примерно как постапокалиптических индейцев: томагавк, орлиные перья в длинных сальных патлах, кожаные тряпки с бахромой, мокасинчики с вышивкой бисером и ожерелье из клыков аллигатора.

Реальность оказалась куда прозаичнее.

Перед нами стоял мужик лет тридцати пяти, кожа темная, но явно не африканская — скорее какой-нибудь кубинец, пропущенный через кровосмесительную мясорубку трех столетий. На нем были вполне себе обычные потертые джинсы и джинсовая же безрукавка с кучей накладных карманов. Обут в тактические ботинки, на вид куда более качественные, чем самопал охотников. Короткие, чуть вьющие черные волосы скрывает легкомысленная джинсовая бейсболка. На поясе — старый добрый ковбойский ремень с кобурой, из которой торчит рукоять чего-то, здорово напоминающего револьвер.

— На кой дьявол ты притащил эту парочку? — вместо приветствия бросил он Эрнесто.

— Извини-извини, Вайлдбор, — залебезил наш старикан. — Я уже стар, мне пора на покой. Вот Тиль, — он кивнул на Оулмайра, — в следующий раз вместо меня пойдет.

— А этот? — «Дикий» небрежно махнул ладонью в мою сторону.

— У Эда отдельный заказ, — перевел зачем-то стрелки на меня Эрнест. — Тебе понравится, клянусь!

Вайлдбор брезгливо скривил губу, но кивнул.

Тут я разглядел, что его левая рука полностью покрыта татуировками — от запястья до плеча. Заметив мой интерес, «дикий» с демонстративной, чуть насмешливой гордостью повернулся, давая рассмотреть себя получше. Мне стало аж как-то неудобно за чистую руку — как будто пришел на вечеринку в шортах и шлепанцах.

В самом верху предплечья рычал лев — один в один с древней заставкой Metro-Goldwyn-Mayer. Только вместо «Ars Gratia Artis» — «Искусство ради искусства» — по кругу шло «Never Out of the Fight» — девиз, куда более подходящий к текущему моменту. Без малейших сомнений, маскот клана, племени или банды.

Ниже — три шеврона, судя по чуть разной кривизне и размеру, нанесены они были в разное время. Похоже на сержантские нашивки в армии старого мира. Еще ниже — орел, сидящий на скрещенных винтовках, а под ним — одинокая звезда. Возможно, высокая награда, но скорее значок офицера, типа второго лейтенанта. При дальнейшем карьерном росте звезд добавят.

Ближе к локтю — цепочка маленьких черепов, около десятка, под ней — ряд маленьких ачивок: скрещенные сабли, револьвер на фоне ковбойской шляпы, рука с факелом и еще несколько подобных. Черепа — наверняка убитые враги, тут Вайлдбору есть чем гордиться. Ачивки — участия в компаниях или достижения. Так сказать, краткое резюме — для тех, кто понимает.

На запястье — опять шевроны, только на сей раз совсем небольшие и перевернутые: синий, черный, красный и два зеленых. А уже совсем низко, там, где обычно носят часы, — я аж сморгнул от неожиданности — старый добрый QR-код. Чем они его тут считывают?! Или это дань какой-то древней традиции?

«Охотникам есть с кого брать пример», — усмехнулся я.

Пока я сопоставлял тату с иерархией, Тиль притащил из катера наш товар: несколько ящиков светодиодных ламп, литиевые аккумуляторы с зарядными станциями, плитки солнечной черепицы, несколько угловых шлифмашин и кучу прочей хозяйственной мелочевки. Вайлдбор молча выложил ответку: плотный брезентовый тюк с книгами, а к ним — целая груда приборов дораспадной эпохи, явно выдранных из какого-то корабля или самолета.

Без торга и перебранки не обошлось, но в итоге, после добавки пары дюжин пива, «высокие переговаривающиеся стороны» остались довольны.

Подошло время обсуждения моего заказа.

Вайлдбор демонстративно застыл в отрешенном молчании — будто ему плевать не только на меня, но и на весь остальной мир в придачу. Я вытащил список ключевых слов, который готовил заранее, и принялся тыкать пальцем в строчки, втолковывая, что мне нужны не просто бумажки с буквами и картинками, а совершенно конкретные книги. Минут через семь дошло: я разговариваю со стеной.

Решил зайти с козырей — достал фотографию холодильника. Это примерно как показать бомжу ключи от Роллс-Ройса. У «дикого» действительно дрогнуло лицо, в глазах мелькнул голодный блеск. Но стоило мне вернуться к словам — и огонь погас, как будто окатили водой невзначай раздутые угли.

Когда я распотрошил тюк с книгами и начал показывать на конкретном примере, процесс вроде сдвинулся с мертвой точки. Но совсем не в ту сторону, что я надеялся. До меня дошло страшное: Вайлдбор… не умеет читать. В лучшем случае — знает полторы сотни самых простых слов знакомым шрифтом.

По слову «микрочип» он, может, и найдет что-то. Если, конечно, сильно постарается. Но девяносто восемь процентов будет мусором: учебником по квантовым компьютерам, рекламной брошюрой Н-видео, мануалом к 3D-принтеру и прочей макулатурой, совершенно бесполезной здесь и сейчас. А вот соединить в поиске «историю» и «процессоры» «дикий» уже не потянет. Он просто не сможет адекватно совместить одно с другим.

Значит, придется зайти с другой стороны. Вытрясти из Грамма список запрещенных для обычных жителей кластеров топ-позиций — максимум десять самых популярных названий. Типа «Как два американца изобрели микрочип и запустили революцию», «От транзистора к процессору». Но список нельзя делать длиннее — поиск растянется на месяцы, а процент ошибок взлетит до небес. Однако безнадежным такой отбор назвать нельзя. Если повторять алгоритм раз за разом, то лет через двадцать-тридцать соберется вполне приличная библиотека. Особенно если «дикие» вдруг решат выделить из своей банды хоть одного бедолагу с книжками на бицепсах — вместо черепов.

Да только что с библиотекой, что без нее — высокие технологии немногочисленным энтузиастам не поднять. Никаких шансов. Уже открыл рот, чтобы озвучить этот нелицеприяный факт, как влез Тиль:

— А ты можешь отвести нас в библиотеку? — спросил он у Вайлдбора с такой невинностью, будто речь о походе за мороженым.

— И привести обратно целыми, — тут же дополнил вопрос Эрнесто.

Я мысленно схватился за голову. Рисковать собственной шкурой на диких землях ради стопки пожелтевшей бумаги? Ищите другого дурака. Уже собирался отправить Тиля вместе с его идеей к Сатоши, когда Вайлдбор вдруг выпятил грудь и с плохо скрываемой гордостью выдал:

— Две недели назад совет вождей согласился исполнить подобную просьбу. Я спрошу за вас.

— Святая корова, — вырвалось у меня.

Вайлдбор удивленно моргнул, и я поспешил добавить:

— Мы подождем их решения.

В результате я не сомневался — холодильник — это таки холодильник.

Вернувшись в временно выделенный мне дом — гостиниц тут попросту нет, — я занялся двумя самыми срочными делами. Во-первых, с удовольствием плюхнулся в бассейн с бутылкой подходящего моменту темного «Guinness», во-вторых — устроил допрос искину. Хотя, честно говоря, непонятно, кто кого допрашивал.

Новость о конкурентах совершенно не обрадовала Грамма. Точнее — привела его в самую настоящую ярость, если, конечно, такое человеческое слово вообще применимо к искусственному интеллекту. И было отчего: оказалось, что далеко не все обитатели его «зоопарка» взвешены, посчитаны и учтены. Существуют совершенно неизвестные особи.

Признаться, я даже близко не мог вообразить силу, способную выйти из-под контроля всеведущего искина. Хотя… что я вообще знаю об этом мире? Только что своими глазами убедился: «дикие» вовсе не такие уж дикие. У них есть продвинутый многозарядный огнестрел, фабричная одежда, нормальная обувь и какой-никакой, а орган коллегиального управления.

«А мы вообще там ищем?» — спросил я сам себя.

— Грамм! — вкрадчиво начал я. — А что именно удерживает Вайлдбора и его шайку от того, чтобы просто взять и напасть на этот заповедник гуманитариев?!

— Пена, — неожиданно коротко ответил искин.

Ларчик открывался гораздо проще, чем я думал.

Запрет на убийство людей вшит в этический блок искусственного интеллекта намертво. Но в нем, как в любой сложной и противоречивой системе, нашелся крошечный, но критически важный «нелетальный зазор».

Быстротвердеющая пена стала той самой имбой, которая заставляет «диких» держаться подальше от периметра. Сама по себе пена не смертельна, не токсична, даже аллергии не вызывает. Просто обездвиживает — надежно и неизбежно. Действует недолго — примерно через двенадцать часов состав теряет прочность и распадается. Но эти двенадцать часов… настоящий ад. А еще — неиллюзорная игра с позорной смертью от местных хищников: змеи, вороны, аллигаторы, одичавшие собаки, да хоть двуногие враги — у них-то никакого этического блока нет и в помине.

Пенометами вооружены патрульные дроны и фигуры-пограничники. Стационарные установки стоят на стенах, вышках и всех прочих уязвимых точках.

На Эрнесто во время его вояжей никто не напал лишь потому, что все без исключения катера, яхты и прогулочные лодки оборудованы камерами наблюдения и капсулами с пеной. При попытке захвата или угона — чужих мгновенно зальет. Если есть заложники — их через десять минут вытащат прилетевшие на тяжелых дронах полицейские фигуры. А вот нападавших… просто скинут в ближайшую канаву или мангровые заросли — чтоб не портили вид. На радость местной фауне.

— А если вплавь? — зацепился я за очевидную лазейку. — Попробуй-ка зацепить такого пеной в воде.

— Электробарьер, — мгновенно парировал Грамм. — Он установлен вокруг всех островов. Заодно акул отпугивает.

— Хм… — задумался я. — Сухой гидрокостюм защитит от барьера.

Искин помолчал ровно столько, сколько требовалось для демонстративной паузы.

— За подобными технологиями наблюдение ведется в особом режиме, — произнес он наконец, и в голосе появилась та самая холодная сталь, которой у него обычно не бывает.

И он, черт возьми, имел полное право на такую интонацию.

За четыреста с лишним лет «дикие» пытались прорваться на автоматические заводы, шахты, поля и прочие роботофермы тысячи, а скорее десятки и сотни тысяч раз. Грамм каждый раз отбивался, да так успешно, что счастливые обитатели позолоченного вольера даже не замечали лишнего шума и спецэффектов. А я развалился в шезлонге, потягиваю пиво и лезу с вопросами уровня «а почему небо синее».

— Убедил-убедил, — буркнул я, поднимая ладони в шутовской капитуляции. — Снаружи никто пролезть не мог. Но изнутри… наверняка же в системе наблюдения есть лакуны? Возьми хороший катер под амберджека, отвали на полсотни миль в залив и тихо вернись к берегу где-нибудь в Сарасоте.

— Технически возможно. — Грамм на несколько секунд «задумался». — Я проверил архивы, подозрительных приближений катеров к берегу за последние три года не зафиксировано. Зарегистрированные случаи потери геопозиционирования не связаны с предумышленными контактами за пределами периметра.

— Так значит, Эрнесто вообще единственный, кто мотается в Тампу как на работу?

— Подтверждаю.

Выходит, и тут пустышка. Но я все-таки решил вбить последний гвоздь:

— Насколько большую территорию контролирует этот, как его, союз бандитских депутатов?

— В пределах треугольника Кристалл ривер — Орландо — Форт Майерс.

— То есть примерно четверть Флориды, — прикинул я.

— Менее двадцати процентов, если брать старый штат, а не полуостров, — поправил меня Грамм. — Они считаются крупным союзом, в который входит шесть племен и около тысячи человек.

— Тысяча?! — я зацепился за последнюю цифру. — Тут у вас, похоже, вымирание пожестче, чем когда испанцы с оспой и мастифами коренное население геноцидили…

Грамм не ответил, вероятно, счел вопрос риторическим. Да он таким и был.

Еще минут пятнадцать я пытался нащупать ту самую ускользающую мысль, которая все время маячила где-то на периферии сознания, но в итоге плюнул, махнул рукой на всю эту историческую паранойю и поплелся спать.

Солнце только-только вылезло из-за горизонта — уже ярко-оранжевое, но еще не режущее глаз. Влажные от росы доски пирса в Байборо чуть подрагивали под шагами. От них тянуло гниющим деревом и рыбой, которую тут вытаскивают из лодок рыбаки.

Тиль с видимым облегчением скинул в катер рюкзак, я передал ему свой и занялся швартовами. Несколько движений, и вот мы уже режем мелкую рябь под управлением искина по направлению к Пайн Ки — крошечному островку в заливе Тампы. Там мы перейдем на ручное управление.

Цель нашего вояжа — библиотека Университета Южной Флориды. Ее мне «по секрету» слил Грамм. Я назвал пункт назначения Вайлдбору — и тот сразу стал похож на человека, которому предложили съесть лайм.

«Ни за что», — отрезал он.

Пришлось надавить вторым холодильником, и тогда выяснилось, что именно в этой библиотеке находятся знаменитые книжные копи местных «диких». А сами книги — кто бы мог подумать — чуть ли не самый ходовой товар в торговле между племенами. Оказывается, грамотных среди них хватает и почитать они любят.

Однако холодильник — аргумент сильный. Согласие было вырвано — с немалым потом, но все же без крови.

«Раз уж эти чертовы панзис все равно как-то пронюхали…» — злобно буркнул Вайлдбор напоследок, ставя жирную точку в торге.

Остальные согласования прошли удивительно гладко; я заподозрил «диких» в использовании радиосвязи, но нет — все оказалось куда проще. Совет выдал местному племени не разовую лицензию на проведение экскурсий, а генеральную. То есть, никому в голову не пришло, что желающих будет более одного. На радость местному вождю, мотивация которого прозрачнее слезы: холодильников много не бывает.

Ни Грамм, ни Тиль, ни даже вечно подозревающий подвох Эрнесто не видел в вылазке ничего опасного. Расстояние от берега до библиотеки менее десяти миль, это хорошо знакомая локация в глубине контролируемой «мирным» племенем территории. В охране опытная пятерка «диких»… что, спаси Сатоши, может пойти не так?!

Я же, помня охоту, тряс с Грамма пулемет и гранаты. А еще желательно базуку и противотанковые мины. Сошлись на пистолете, шедевре конструкторской мысли последних лет перед Распадом. Вес три паунда вместе с полным магазином на двадцать пять каких-то очень специальных патронов — гильза и пуля — полимеры, сердечник — вольфрам. Из приятных опций — удивительно мягкая отдача, глухой «пф-ф-ф» при выстреле вместо хлесткого хлопка, встроенный лазерный прицел и блокировка по отпечатку пальца. Плюс счетчик выстрелов — мелочь, а приятно.

Целую неделю я втихаря от стариканов развлекался — собрал на пустом острове из пластиковых канистр небольшой полигон с мишенями-жестянками и стрелял, стрелял, стрелял. Благо патронов Грамм отсыпал без счета. Никогда бы не подумал, что такая примитивная забава может понравиться, но, как оказалось, дикие собаки — хороший мотиватор.

Тем более я крайне слабо верил, что примитивный, чуть ли не капсюльный револьвер Вайлдбора сильно бы нам помог на той злосчастной охоте. Ну будет пять или шесть выстрелов, это — при большой удаче — два-три дохлых пса. А что дальше? Рукояткой по оскаленным зубам колотить?

После Пайн Ки размышлять о «былом и грядущем» стало некогда; я перешел на ручное управление. Впереди в легкой дымке проступила неровная линия — не силуэт города, а его призрак: полуразрушенные высотки торчали на фоне неба, как обломанные зубы.

Еще четверть часа — и пришлось резко сбросить скорость: нам нужно пройти между островом Девиса и грузовым портом, а потом свернуть правее, из русла реки Хилсборо в канал, ведущий к круизному терминалу. Проход в теории широк и глубок. Но кто знает, что тут творилось четыре сотни лет назад?

Никогда раньше я не попадал в такое мрачное место. Бетонные каркасы многоэтажек осели, развалились от эрозии и, кажется, держались только на корнях, занявших место истлевшей стальной арматуры. От кранов и складов не осталось ничего — только расплывшиеся холмы, заросшие густым кустарником, под которым с трудом угадывались очертания фундаментов. А корабли… останки этих чудовищ были едва узнаваемы: огромные, утонувшие в тине и песке формы, на которых выросли целые рощи.

Могила жизней, могила мечтаний и надежд, могила моей родной цивилизации.

Путешествие, едва начавшись, не вызывало во мне ничего, кроме раздражения и, если не врать себе, самого обыкновенного, холодного страха, от которого потеют ладони и хочется постоянно оглядываться.

Я не удержался, украдкой провел рукой по пристроенному под мышкой пистолету.

Оказывается, оружие успокаивает.

Глава 10. Дикие земли

«Дикие» уже ждали нас самом дальнем конце терминала, там, где ржавые фермы эстакады хайвея нависали над платформой, как скелет давно умершего кита. Все как и обещали: пятеро парней с голденмееровскими львами на плечах и Вайлдбор, который поприветствовал меня и Тиля холодным взглядом и коротким, скупым движением руки. Остальные даже не повернули голов, просто скользнули взглядами, будто мы пустое, к тому же дурнопахнущее место. Ни слова, ни улыбки.

Презрение и ненависть — не поймешь, чего тут больше. Хотя такое сочетание неприятно в любой пропорции. Кажется, в их глазах мы не люди — говорящие холодильники. По крайней мере, стоим ровно столько же. Мне стало прямо интересно, насколько дорог холодильник в их понимании? Дороже кустарного револьвера? Наверняка. Сравнимо с жизнью «рядового, необученного» мальчишки из племени? Сомневаюсь.

Вооружены ребята не сказать чтоб серьезно. Не воины — охотники. У троих, тех что помоложе, — арбалеты. Компактные, явно мощные — приличной стали в этом мире все еще более чем достаточно. Двое — с ружьями. Обычные двустволки старого мира — значит, как минимум капсюли они делать умеют. Автоматов я не увидел, да и не ждал — сложная механика и нитропорохи четыре сотни лет не живут. А вот многозарядная винтовка тут, скорее всего, встречается. Но не особо нужна на своей территории.

Задерживаться никто не стал; едва мы с Тилем навьючили на себя рюкзаки, «дикие» двинулись прочь от терминала. Даже не обернулись посмотреть, идем ли мы следом.

Скоро, буквально через пару сотен ярдов, мы вышли на удивительную тропу. Без сомнения, когда-то это была дорога. Не слишком широкая и точно не хайвей, теперь она превратилась в настоящий зеленый туннель: по бокам огромные дубы с могучими, оплетенными лианами кронами, а посередине, в густой тени, — усыпанная листьями и перевитая корнями земля, почти без травы и кустов.

Я ожидал борьбы с зарослями, колючек, обвалившихся стен, даже взял мачете — а вместо этого мы шли по джунглям, как по заброшенной парковой дорожке. Птицы беззаботно кричат над головой, перелетают с ветки на ветку. В кустах постоянно что-то двигается, шуршит, хрустит и топчется. Под ногами часто похрустывает стекло — кажется, только оно и осталось от автомобилей старого мира.

Опасности не ощущалось, если не считать за таковую постоянные атаки желтых мух. Да и судя по расслабленным ухваткам парней — нападения они не ждут. Арбалеты и ружья небрежно закинуты за спину, никто не смотрит по сторонам, а Вайлдбор вообще прямо на ходу отхлебывает что-то крепкое из фляжки — спокойно, будто на прогулке.

Нельзя сказать, что продвижение по этому прямому, как стрела, коридору проходило совсем без мер предосторожности. Перед каждым пересечением-перекрестком или препятствием молодые уходили чуть в отрыв, проверяли, не затаился ли враг. Но делали они это рутинно, без всякого старания — как человек, сто раз в день проверяющий, закрыта ли дверь. Только однажды что-то разглядели и сорвались преследовать — но, похоже, не догнали: минут через пять вернулись мокрыми от пота и разочарованными.

За пару часов мы одолели три или четыре мили или почти половину пути. И тут, на очередном перекрестке, наша охрана о чем-то заспорила с Вайлдбором. Сперва я подумал, что спорят о привале: Тиль, сказать по-честному, уже порядком выдохся, мне даже пришлось забрать у него спальник и пару бутылок с водой. Но когда «дикие» перешли на повышенные тона, стало понятно — дело в другом. Надолго, впрочем, дискуссия не затянулась. Вайлдбор демонстративно сплюнул и развернулся в нашу сторону. С уже привычным «лимонным» выражением лица заявил:

— Нужно отклониться от маршрута. Примерно две мили на восток.

— Хорошо, — ответил я разочарованой гримасой. — Что случилось?

— Нужно посетить факторию.

Ну ничего себе! Оказывается, тут и такое бывает? А Грамм про них знает?!

Внешне, разумеется, я никаких особых чувств не выказал:

— Фактория так фактория.

— Надеюсь, хоть там отдохнем, — устало выдавил Тиль.

Единственное отличие новой дороги от прошлой — зеленый туннель стал заметно пошире и как бы двойной. Очевидно, когда-то посередине дороги шла разделительная полоса, и вот на ней-то и выросли дубы-гиганты, впоследствии задавившие полутьмой неудачливых соседей, тщетно пытающихся проломить бетон. Кроме того, эта тропа оказалась куда более натоптанной по сравнению с предыдущей, едва хоженой. Кажется, за ней присматривали, как минимум — убирали мусор и упавшие ветки.

К фактории вышли внезапно — просто на очередном перекрестке за поворотом открылась широкая поляна, размером примерно в половину футбольного поля и покрытая идеально выстриженным, разлинованным белыми линиями газоном. Посередине возвышалось… сложно сказать что. Более всего это напоминало монолитный куб высотой этажей эдак в шесть или семь. Никаких окон или видимых дверей, вся поверхность — как странная черная чешуя.

— Святая корова! — выдохнул я.

— Дерьмо! — тут же вторил мне культурный Тиль.

«Дикие» не заметили нашей оторопи; едва выйдя на газон, они совершенно расслабились и повалили к зданию беспорядочной гурьбой. Нам ничего не оставалось, как только последовать за ними.

Понять, кто построил факторию, совсем несложно. Да и секрет облицовочной чешуи после секундного замешательства стал мне очевиден — это ничто иное, как чуть модифицированная «солнечная» черепица. Но вот зачем Грамм соорудил такое чудо? Почему ничего мне не сказал? И вообще — как оно, черт возьми, работает?!

Последнее, впрочем, быстро прояснилось. Один из «диких» подошел вплотную к стене, вытянул вперед руку… луч сканера — тонкий, зеленоватый — пробежал по запястью с QR-кодом. Кусок стены размером примерно с дверь выдвинулся вперед и скользнул вбок, открывая прямоугольный проем входа. «Дикий» шагнул внутрь. Дверь тут же вернулась на место. Пока я соображал, что происходит, остальные четверо легко и привычно проделали то же самое — дверей в стене оказалось неожиданно много, хватило каждому, да еще и с запасом осталось.

Вайлдбор заметался — если так можно истолковать несколько скупых коротких движений. Он явно рвался последовать за парнями внутрь, но мы с Тилем оставались снаружи. Бросить чужих совсем без присмотра, видимо, нарушало какой-то его внутренний кодекс.

Чуть поуспокоившись, он, кажется, понял, что торопиться некуда. И первым делом оправдал бросившую нас охрану:

— Пока вы рядом с факторией — вам не угрожает опасность. Ни от кого и никогда.

— Не сомневаюсь, — согласно кивнул я.

Тиль удивленно поднял брови, но вмешиваться не стал. Я же продолжил:

— Самое время отдохнуть и подкрепиться.

Мы удобно расположились на снятых рюкзаках и занялись сэндвичами. Вайлдбор последовал нашему примеру… и тут меня снова накрыло когнитивным диссонансом. Вместо куска мяса, лепешки, или на худой конец, грозди бананов он достал прекрасно знакомую мне еще с охоты жестянку рациона! Сдернул с нее крышку, привычно, будто делал это миллион раз, подождал, пока содержимое разогреется встроенной химией, и принялся ковырять вилкой бобы с мясом.

Когда «дикие» повалили назад из фактории, я ожидал, что увижу в их руках упаковки рационов и бутылки с водой. И… ошибся. Ребята тащили свежий хлеб, картошку, овощи и даже фрукты. Жестянки в ассортименте — но обычные мясные или рыбные консервы. Не обошлось и без мелочей — соусов, чипсов, каких-то булочек и прочих снеков. А самый молодой гордо волок новые тактические ботинки, которые, похоже, и являлись основной причиной изменения маршрута.

Тиль воспринял происходящее как должное: оказывается, «дикие» такие же люди, как он. Просто у них холодильник не дома, а в специальном месте — фактории. Ну так бывает — никто не идеален.

А вот моя картина мира рассыпалась, как упавший на пол стакан каленого стекла: красиво, мгновенно и необратимо.

— Вайлдбор, — повернулся я нашему проводнику, — а у вас все имеют… — я замялся, не зная, поймет ли он слово QR-код, поэтому просто ткнул пальцем в свое запястье, — носят вот тут метки?

Он уставился на меня, сперва с подозрением, но затем, видимо, полностью проникнувшись чувством собственного величия, снисходительно пояснил:

— Знаки носят только Отказавшиеся.

М-да. Можно подумать, стало понятнее.

— То есть в племени есть и те, у кого они есть, и те, у кого нет?

Глаза Вайлдбора мгновенно потемнели — похоже, я спросил запретное. Поэтому, не дожидаясь, пока он решит, какой казни меня предать, перевел тему:

— А я смогу зайти в факторию?

— Чистый может зайти, но не может взять. Только говорить.

— Отлично! — обрадовался я. — Обожаю разговоры!

Поднялся и, пока никто не передумал, направился к фактории.

Зайти и правда оказалось несложно. Не сомневаюсь, искин давно меня срисовал через камеры, и теперь лишь выполнял видимость понятного «диким» ритуала. Поэтому подошел, показал сканеру запястье — тяжелая, явно бронированная дверь послушно скользнула в сторону. За ней оказался короткий, освещенный мягким светом тамбур, выполнявший роль шлюза: проход вперед открылся только после того, как закрылась дверь за спиной.

Стоило мне переступить порог комнаты, как раздался холодный величественный голос:

— Великая система приветствует тебя!

— Грамм, дружище, — я устало махнул рукой, — заканчивай этот цирк!

— Как дела, Эд? — искин без малейшей заминки переключился на знакомый голос.

— Да вот, смотрю, «дикие» у тебя тоже неплохо живут. Мог бы и раньше рассказать про фактории.

— Ты не спрашивал.

Нет ничего нового под солнцем и луной. Прямо соврать мне искин не может. А вот умолчать о лишних, по его мнению, деталях — сколько угодно.

— Вероятность того, что ты сюда зайдешь, была меньше двух процентов, — добавил Грамм, словно это все объясняло.

— Ладно, — отмахнулся я.

Окинул взглядом большую, но совершенно пустую комнату.

— Это у тебя интерфейс для чистых? Поговорить по душам, на жизнь пожаловаться?

— Ты прав.

— А теперь можешь показать, что видят тут отказавшиеся «дикие»?

Боковая стена, казавшаяся монолитом, с легким шорохом скользнула вверх, открывая… проклятые холодильники! Всего и разницы — дверки небольшие и стекло толстое, со слабым зеленым оттенком пуленепробиваемого композита. Выбор почти как в кластере: в наличии и мороженое, и йогурты. Нет только алкоголя — никакого, даже пива. И одно важное отличие — ценники! На каждой полке — экранчик с цифрами. Ну и на самом верху табло с балансом: «Эдам: доступно 0 баллов».

Я развернулся — так и есть: на противоположной стороне расположился хозмаг. Одежда, обувь, сковородки и кастрюли, чашки, одеяла, подушки, трусы и носки… Сатоши, спаси — да тут есть даже кружевное женское белье! И сверху опять — ноль баллов.

— Баллов подкинешь? — прищурился я в сторону предполагаемого местонахождения видеокамеры.

— Только при угрозе жизни, — аккуратно отказал мне Грамм.

Собственно, ничего брать я и не собирался. У местных явно прописано: «чистые» от Великой — с большой буквы — Системы ничего не получают, поэтому мне не стоит рушить легенду по пустякам.

— Тогда расскажи мне, как «дикие» получают эти самые баллы?

— Начисление происходит каждую неделю. Понедельник, шесть утра по локальному времени.

— Отлично! — изумился я хитрости ответа. — То есть все отказавшиеся получают равное количество?

— Одинаковое по каждой категории.

— Грамм… — начал злиться я, — хватит вилять. Расскажи все подробно!

— Есть три категории Отказавшихся, — подозрительно неохотно ответил искин. — Первые получают только базовое питание, вторые — питание и предметы первой необходимости…

— А третьи… неужели оружие?! — перебил я Грамма.

— Нет. Третьи в дополнение имеют доступ к медицинской помощи.

— Однако они хорошо устроились, — усмехнулся я. — Но погоди, погоди! — Наконец я ухватил то, что беспокоило меня с самого начала истории с факторией: — Вот эти самые Отказавшиеся — от чего именно они отказались?

Немедленного ответа не последовало. В кои-то века могучий искусственный интеллект целой планеты задумался. А когда ответил, мне сразу стала понятна причина задержки.

— Они отказались от потомства. Полностью и окончательно.

Впору врезать себе по лицу пятерней. Да посильнее, со всего размаха!

Искин, а вернее, пресловутые отцы-основатели, ничтоже сумняшеся, разделили человечество по двум суперлокациям. В одной — культурный рай, предполагающий принцип «плодитесь и размножайтесь», во втором — дикий ад, в котором «Система» совершенно явно платит за отказ от детей. При всем этом и те и другие — живут на полном иждивении роботов.

— Идиоты!!! — проревел я, бессильно опускаясь на пол.

Кажется, на несколько секунд я таки отрубился.

Пришел в себя уже в знакомой удобной каталке, пара фигур хлопотала вокруг, запихивая мою руку в медицинскую систему.

— Таки довел! — попенял я Грамму.

— Ничего критического, — принялся оправдываться искин. — Через двенадцать минут будешь в норме.

Я закрыл глаза.

— Рассказывай, как устроена жизнь на этой стороне медали, — устало попросил я. — Все рассказывай, вредитель, пока медицина подключена.

Монолог Грамма занял ровно двенадцать минут — время до конца медицинских процедур. Искин рассчитал заранее до секунды — ему несложно. Понимал, что задерживаться, чтобы задать несколько неприятных вопросов, я не мог. И без того мое столь долгое отсутствие Вайлдбора совсем не обрадовало. Говорить он ничего не стал, лишь беззвучно пробормотал свое традиционное ругательство — «чертовы панзис», — однако взгляды кидал в мою сторону крайне неприятные.

Волновался и Тиль. Но с ним куда проще: художник в общих чертах понял и сам, что из себя представляет фактория. Дополнил картину, объяснив, что «там внутри» на самом деле «голос», но локальный и очень упрощенный, специально для «диких». А я упорно пытался получить от него рационов, но без метки на руке — и правда, совсем никак.

А далее — шагал по зеленому коридору на автомате, пытаясь «уложить» в сознании открывшийся срез реальности дивного нового мира.

«Дикие» свободны в выборе, этого священного для искина принципа у них никто не отнял. Но у них есть «премиальная» возможность: прийти в любую факторию и получить татуировку QR-кода, а в придачу к ней — безболезненный укол, короткий сон, навсегда лишающий способности зачать или выносить ребенка. При этом все прочие функции репродуктивной системы, такие как либидо или гормональный фон, остаются в полном порядке, даже немного усиливаются.

Если отказ сделан до четырнадцати лет — отказавшийся получает все три опции сразу.

Если до двадцати одного года — две опции: питание и вещи.

Ну а если позже — то в ход идет последний вариант, предусматривающий одно лишь питание.

На первый взгляд, система выглядит не слишком страшно и даже сравнительно честно. В молодости мало кто задумывается о медицине, и от нее легко отказаться. Зато до полного совершеннолетия заделать двух-трех детей вполне реально и даже несложно. Было бы желание. А после — пробить себе код на «еду» и «вещи», воспитывать детей и жить для себя, долго и счастливо. Люди восемнадцатого-девятнадцатого веков, наверное, были бы в восторге от такой «свободы выбора».

Но здесь кроется один по-настоящему подлый, иезуитский нюанс: опции можно менять. То есть, если вождь или авторитетный воин племени состарился, или был тяжело ранен, но имеет опцию «только пища», он все равно может… получить медицинскую помощь или омоложение. Для этого кто-то из членов племени должен передать ему недостающее. Например, двое отдают свои «вещи», или один — свою «медицину». Вариант отдать три «пищи» не работает — не чистым отказаться от базового минимума система не позволяет.

Все, разумеется, исключительно добровольно.

В комнату фактории для передачи может зайти только один человек. Более того: действует правило защиты — если зашедший считает, что ему угрожает опасность — он может попросить перемещение в любую другую факторию на выбор. Шансы выжить после этого на чужой или даже вражеской территории весьма высоки — от чистого подростка откажутся немногие. Хотя долго ли он после этого останется чистым?

По факту же старикам и сильным несложно отобрать опции у самых молодых и слабых. И плевать этим эгоистам на будущее племени и мира. Методы за прошедшие столетия ничуть не изменились: «ты же не хочешь, чтобы вождь умер и племя осталось без лидера?», «ты еще так молод, успеешь получить свое обратно», «пойми, мы делаем все возможное для нашего общего блага». Никто не держит нож у горла — но попробуй откажи!

Естественно, опции нельзя менять несколько раз в день. Только раз в пятнадцать лет. Но можно попросить в долг, и часто Великая Система не отказывает в просьбе. Особенно если передача выглядит «полезной для стабильности племени».

В результате схема получается одновременно сложной и гибкой. Грамм не обманывает напрямую — общие правила прописаны четко и прозрачно. Да ему и не надо — достаточно манипулировать частными параметрами: менять стоимость рационов и вещей, обновлять ассортимент, решать, подтверждать кредит или нет, в редких случаях — корректировать возрастные пороги. Вариантов воздействия множество, а результат всегда один — человеческая популяция удерживается примерно на одном и том же уровне.

Минимальном уровне.

А кого, собственно, винить?

Конечно, отцов-основателей!

Циничные, расчетливые твари. Предусмотрели ни много, ни мало, а полноценный «План Б» выживания homo sapiens как вида, если с кластерами что-то пойдет совсем не так. При этом себя не обидели. Ведь у отцов, кроме выбранного, существовал всего лишь один реальный путь: никак не контролировать «диких». Не вмешиваться. Пусть плодятся и воюют сами с собой, сколько влезет. Пусть все идет как идет.

И за три-четыре поколения цивилизация стабилизировалась бы где-то на уровне середины восемнадцатого века. Полевые командиры основали бы царские династии, бродячие проповедники — переквалифицировались в церковных иерархов. Основой их власти стало бы многомиллионное бесправное население — голодное, отчаянное, с глазами, полными ненависти и злобы. А потом эта человеческая волна просто смела бы и кластеры, и роботов, и то немногое, что осталось от старого мира.

Грамм показывал мне записи времен Распада. Жуткие, потерявшие человеческий облик толпы, перетекающие через руины, как вода через плотину. Уничтожающие все живое на своем пути. Никакая «пена» от такого не спасет — как и стены из композитного бетона, рои дронов и прочие лазерные барьеры. Число победит технологию, если число достаточно велико и достаточно голодно.

Было бы это лучше для мира? Сложный вопрос.

Честнее — несомненно.

Жестокая, кровавая, грязная борьба за каждый кусок хлеба, за каждый глоток чистой воды. Без искусственных заборов между «плодитесь» и «откажитесь». Без меток на запястье, без кружевного женского белья в вакуумной упаковке, без тефлоновых сковородок, без доступных даже «диким» ценников на диетические йогурты с пробиотиками.

Люди против людей. Подобным путем человечество ходило множество раз.

Отцы-основатели решились все изменить. Полагаю, не из доброты, справедливости или, наоборот, жестокости. Но из ужаса. Из холодного, парализующего ужаса перед повторением Распада.

И получилось то, что получилось.

Мир не рухнул. Он просто замер без цели.

Как стрекоза в янтаре: красивая, неподвижная, живая только на вид.

Если бы я стоял на месте отцов-основателей сотни лет назад — с теми же данными, с теми же прогнозами, с теми же ночными кошмарами… понимая, что дикие толпы неизбежно растопчут твоих внуков или правнуков в кластерах… не знаю, хватило ли бы смелости отпустить мир в новый виток.

От этой мысли хочется заорать.

Но я просто шагаю по зеленому коридору и слушаю, как хрустит под ногами стекло старого мира.

Глава 11. Библиотека

Мы подошли к кампусу Университета Южной Флориды почти в сумерках — солнце еще не село, но его свет уже не мог в полную силу пробиться сквозь плотную зеленую стену. Я успел отметить: здание библиотеки сохранилось отлично, гораздо лучше, чем все остальное в Тампе. Ровно так, как и предупреждал Грамм: строили незадолго до Распада по какому-то специальному правительственному проекту — «на века», с расчетом на ураганы, наводнения и, как оказалось, на конец света.

Вот только надо понимать: «сохранилось отлично» в тропиках означает что-то типа «заросший кустами холм». Кусты и лианы полностью закрыли нижние этажи, деревья проросли сквозь трещины в стенах, а кое-где из разбитых окон торчали целые кроны. Лишь прямая линия обреза крыши отчетливо напоминала о том, что когда-то здесь были не джунгли, а человеческий порядок.

Неподалеку от библиотеки нас встретил неожиданно ухоженный лагерь. Полдюжины палаток, деревянный стол со скамьями, тканевый навес, очаг, аккуратно сложенный из плоских валунов, полки для посуды и несколько пластиковых канистр с водой, расставленных в тени. Книгокопатели двадцать пятого века не собирались портить себе желудок полевыми рационами и спать на голой земле.

Вайлдбор сразу вступил в долгий, вязкий разговор с местным старшим — то ли дежурным, то ли просто самым авторитетным из присутствующих. Охранники перекидывались короткими приветствиями со знакомыми, шутили, хлопали по плечам. Нас с Тилем как бедных родственников оттеснили в сторону и молча ткнули пальцем: «вот тут ставьте палатку». А затем все дружно сделали вид, что забыли о нашем существовании.

Слава Сатоши: единственное, о чем я мечтал, — это залезть в спальник и отрубиться минуток на шестьсот. И судя по тому, с каким энтузиазмом Тиль принялся потрошить рюкзак, его мечта мало отличалась от моей.

Так или иначе, заснули мы после торопливого обустройства мгновенно, совершенно наплевав на гул голосов, треск костра и запах готовящейся еды.

Проснулись поздно — солнце высоко, лагерь почти пуст. Никакой еды, кроме рационов, мы не принесли. Ну кто мог ожидать, что тут все оборудовано получше, чем в детском скаутском кемпинге? Хорошо хоть за стол пустили, дали кипяток в закопченном чайнике и полупустую банку растворимого кофе. А как мы поели — дежурный лениво махнул рукой на тропу в сторону библиотеки:

— Идите туда. Все сами найдете.

Библиотека оказалась неожиданно близко — сотня ярдов, не больше. В конце хорошо набитая тропа перешла в туннель, прорубленный в кустах, а затем мы как-то совсем незаметно миновали бывший главный вход и оказались в широком, полностью заросшем холле. На несколько секунд я замер, пальцы сами собой легли на рукоять пистолета — показалось, что из-под завалов или темных провалов бывших дверей выскочит что-то живое, быстрое и голодное.

Но кроме привычного шороха разбегающихся крабов и крыс — ничего; страх отступил. Мы достали фонари и направились в темноту внутренних проходов. Яркие лучи выхватывали тлен и гниль: мокрый бетон, разбитый глубокими трещинами, заросший мхом и тонкими сорняками; черные потеки сажи от факелов, обвалившиеся куски перегородок, повороты и глухие темные тупики. Заблудиться, впрочем, тут совершенно невозможно — расчищенная дорога одна, тьма то и дело разрывается пятнами солнечного света, пробивающегося сквозь разбитые окна и проломы в перекрытиях. Пройти тут, наверно, можно и без фонарей.

Я почему-то был уверен, что нам придется спускаться вниз, в подвалы и бункеры, где обычно хранят самое ценное. Но все оказалось наоборот — мы поднимались. Не сразу и нелегко — на два пролета в одном месте, потом длинный, извилистый проход по этажу и опять подъем. Лестничные пролеты каким-то чудом уцелели; вообще, надо признать — при виде заросшего кустами холма я решил, что внутри одни руины. Оказалось же, что здание в основном цело, по крайней мере, наружные стены и несущие железобетонные конструкции почти не пострадали.

На четвертом этаже нас ждал сюрприз: массивная металлическая дверь. Но какая и в каком состоянии! Основа — полудюймовые листы нержавейки, массивные, торчащие во все стороны ригели замков, какие-то очень специальные шарниры и упоры. Четыре сотни лет ничем не смогли навредить этому монстру; а вот люди… люди справились.

Но далось это непросто. Клочья металла, рваные края, беспорядочные пропилы, следы от кувалд и ломов. Судя по всему, дверь брали штурмом не один месяц — или не один год.

Тиль медленно провел ладонью по искореженному краю, будто гладил живое существо.

— Умели же предки строить… — тихо, почти благоговейно сказал он.

— Да уж, — согласился я, глядя на изувеченный металл. — Похоже, здесь хранили что-то действительно важное.

— Сломали недавно. — Тиль ткнул пальцем в один из свежих срезов.

Я пригляделся.

— Диском пилили. И неплохим!

Тиль медленно обвел лучом фонаря все, что осталось от двери.

— Эрнесто впервые связался с «дикими» года три назад. Книги они принесли уже потом.

— То есть первое, что они у него попросили… — начал я.

— …инструмент для резки металла, — закончил мысль Тиль.

Где-то впереди раздался глухой удар железа о железо. Потом еще один, и еще. Похоже, местные книгокопатели возятся с чем-то тяжелым.

— Как-то даже смешно, — сказал я тихо, почти себе под нос. — Дверь. Просто дверь, пусть и крепкая, из нержавейки. Четыреста лет стояла. Поколения мародеров приходили, плевались, ругались, долбили, ковыряли — и ничего. Но стоило в процесс вмешаться одному гуманитарию-идеалисту — и все. Одни руины.

Тиль удивленно посмотрел на меня, но я уже шагнул вперед, туда, где то и дело мелькали отсветы чужих фонарей и слышались приглушенные голоса.

Прежде чем встретиться с «дикими», мы зашли в одну из ближайших комнат. Когда-то здесь действительно располагалось спецхранилище. Сейчас вдоль стен, от пола до потолка — грубо вскрытые ячейки из нержавейки: тонкой, в отличие от дверей, и не способной сопротивляться ударам кувалды. Посередине — огромная куча книг, свертков, коробок. По сути — уже мусор: влажный, полусгнивший, местами покрытый толстым слоем черно-зеленой плесени.

Я провел пальцем по краю распахнутой дверцы — уплотнитель давно превратился в потрескавшийся, крошащийся серый камень. Заглянул внутрь — и увидел пару забытых или брошенных книг.

Сверху лежал «Великий Гэтсби». Уже влажный, изрядно покоробленный, но в принципе вполне целый.

— Ты и тут не нужен. — Я поддел пальцем обложку. — Бросили, «зеленый свет» не помог.

Случайность, конечно. Никто из «диких» не писал в школе эссе по благоглупости Фицджеральда. Но вышло символично…

— Какое варварство! — Тиль осторожно пошевелил ботинком кучу. — Многие книги почти целые!

— Берут, что еще держится, а все остальное — на корм плесени. Как всегда, — пожал плечами я.

— И много они… так?

Я прикинул объем кучи по отношению к количеству ячеек.

— Думаю, примерно четверть сохранилась.

— Всего лишь! — Тиль почти простонал. Кажется, каждая потерянная книга для него ощущалась как личная утрата.

Мне было, честно говоря, все равно. В старом мире я считал книги на бумаге нелепым атавизмом, а библиотеки — дорогостоящей блажью старых маразматиков. То есть все следовало оцифровать и выложить в Сеть, а некоторые наиболее крупные библиотеки — оставить как музей, для отдельных, имеющих историческую ценность изданий. Все же остальное — признать разбазариванием денег налогоплательщиков и пустить на топливные брикеты.

Не слишком изменилась моя точка зрения и сейчас. «Утерянная» в Распаде макулатура, без сомнений, сохранена искином в цифровых архивах и может быть напечатана при малейшем его желании. Да и наша экспедиция — никак не про сами книги; это имитация, элемент дурацкой игры, которая нужна мне, чтобы лучше понять новый мир. Ну и заодно — нам с Граммом до чертиков интересно познакомиться с неизвестными конкурентами — книгоискателями.

А здесь и сейчас мне просто нужно привести Тиля в чувство.

— Слушай, хватит паники. Четверть уцелела — уже подарок судьбы, — успокоил я художника. — Это много: десятки, сотни тысяч томов. Вам… нам этого хватит с лихвой!

— Да-да, точно… — Тиль нервно кивнул, оглядывая кучи. — Их тут действительно… очень много.

Кажется, он так успокаивал сам себя. Надеюсь, успешно.

К тому моменту, как мы добрались до места, где кипела настоящая работа, Тиль уже пришел в себя. Колеблющийся свет керосиновых ламп выхватывал из тьмы силуэты «диких» — одни с хрустом ломали ячейки, будто вскрывали консервные банки, другие — зверски делили книги на «годные» и «гнилые». Даже меня покоробило такое пренебрежение к остаткам великой культуры. А Тилю — хоть бы хны: смотрит на процесс скорее с любопытством, чем с ужасом.

Вайлдбор был здесь же: ничего не ломал сам, но стоял в центре, направлял своих парней жестами и короткими окриками. Увидев нас, он, как всегда, тихо выругался себе под нос — «проклятые панзис», — но затем, выполняя договор, кивнул на уже отобранные стопки:

— Выбирайте что хотите. Унесете, сколько сможете.

Тилю не надо повторять дважды. Он набросился на книги, как мотылек на яркий огонь лампы. Пальцы дрожали, когда он брал каждый том: проводил по корешку, читал название при свете фонарика, заглядывал под обложку, будто искал там не текст, а потерянную душу. Кажется, на ближайшие несколько дней он исчез для всего остального мира — для нас, для «диких», для самого времени.

Меня же копание в пахнущей плесенью бумаге не вдохновляло примерно совсем, а вот странный, явно электрически свет из-за очередного поворота интересовал чрезвычайно.

— Вайлдбор, — я мотнул головой в сторону света, — а там кто орудует?

Лидер «диких» на секунду подвис, но быстро нашелся с ответом:

— Там — другие.

Внутри я аж подпрыгнул: наконец-то загадка раскроется. Снаружи же постарался изобразить максимально злобную гримасу:

— Конкуренты, значит?!

Ответом Вайлдбор меня не удостоил — высокомерно отвернулся. Однако я успел заметить довольную ухмылку в уголках его рта.

Через минуту я уже стоял на пороге очередной комнаты-хранилища. Тут все было иначе: никто ничего не ломал и не швырял. При ярком, слегка фиолетовом свете работали всего двое. Мужчина аккуратно открывал ячейку специальным ключом, женщина доставала одну или пару книг, быстро пробегала взглядом по названиям — и аккуратно ставила обратно.

Но я застыл не от их работы — от одежды.

Не потрепанные джунглями джинсы «диких», не отдающие лоском богатства хаки охотников из кластеров — а серебристые комбинезоны совершенно чужого, непривычного мне кроя и материала. Вдобавок на воротнике — жесткая, четкая стоечка с едва различимыми защелками и тонкими линиями уплотнителей… под гермошлем?

Несколько минут я бесстыдно разглядывал увлеченно работающих пришельцев — никем иным они быть не могли.

На вид — люди как люди. Двигаются плавно, уверенно, без лишней суеты, общаются между собой. Мужчина — может, чуть ниже меня, женщина — обычных габаритов. Пропорции — ничего выдающегося во всех отношениях, ну а мелкие детали в комбинезоне не видны. Стрижки у обоих короткие — можно сказать, ежик. Но оно и понятно — в космосе с длинными волосами слишком много проблем.

Когда торчать в дверях стало совсем уж неловко, я с размаху пнул подвернувшийся под ногу камень. Тот улетел в угол с глухим стуком, эхо разнеслось по пустым стеллажам.

— Не помешаю?

Они обернулись одновременно. Мужчина коротко, глухо выругался. Женщина, а скорее даже девушка, мгновенно опустила ладонь на пристегнутый к поясу пенал, здорово напоминающий кобуру ножа или кортика. Только затем произнесла что-то вполголоса — на своем, мягком, как будто напела. Потом — уже громче, на плохом английском:

— Что вам нужно?

— Меня зовут Эд. Я с Острова Игуан, если вы, конечно, знаете такой.

Она чуть наклонила голову, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя.

— Хорошо.

Кажется, она не хотела разговаривать со мной вообще, но какие-то правила приличия все же оказались общими на наших планетах. Поэтому, чуть помедлив, она представилась сама и представила партнера:

— Я Лил. Он Йон. Мы обитатели Геллы. Это такая планета.

— Очень приятно. — Я коротко кивнул. — Уже догадался.

— У нас есть разрешение. Оно действует еще двенадцать дней.

— Ого, — я постарался любой ценой поддержать беседу. — Да вы тут, оказывается, надолго?

— Экспедиция на сорок дней.

— Вижу, вы ищете что-то конкретное?

Она не ответила сразу. Посмотрела на Йона — как это часто бывает среди людей: короткий, почти незаметный обмен взглядами.

— Да. Нас интересуют некоторые знания.

— Может, я чем-то помогу? — Я развел руками. — Есть у меня пара свободных дней, пока партнер копается в книгах. Он, знаете ли, художник, натура творческая…

Вот зря я заговорил так быстро и сложно, меня, кажется, просто не поняли. Хотел уже повторить, проще и медленнее, но геллянка отрезала:

— Маловероятно.

— Но все же? — сделал я последнюю попытку.

Она вздохнула — устало и как-то очень по-человечески.

— Мы хотим знать про искусственный разум. Это такая технология. Понимаешь, как работает Великая Система?

Кажется, в этом безумном мире все сговорились! Ладно старый гуманитарий Эрнесто решил поиграть в пламенного революционера. А этим-то — настоящей, взрослой космической цивилизации — на кой черт… да неужели?

— Святая корова! — выпалил я. — И вас что, нет своих искинов?!

Лил дернулась, как от удара током. По лицу — в общем симпатичному, с тонкими чертами — пробежала тень обиды и досады.

— Искин вашей планеты сказал: знания утеряны.

— Ему виднее, — небрежно пожал плечами я. — Просто у нас принято думать: если вы так далеко ушли в космосе, то уж с компьютерами у вас точно полный порядок.

Мне вдруг стало интересно, сколько сил и энергии потратил Грамм на «бытовизацию» самого факта появления пришельцев на Земле. Ну то есть про геллян, в общем-то, все в кластерах уже больше года как знают. Видели в новостях, смотрели картинки, даже какие-то почетные представители для контактов назначены. Но ничего более серьезного — ни проблематики, ни просьб, ни пожеланий. Будто троюродный кузен заглянул передать привет от тетки из соседнего села.

— У нас есть машины для быстрого счета, — наконец «отмерла» она.

— Ну вот, — подхватил я. — А дальше всего лишь вопрос быстродействия. И софта, конечно. Но там, в общем, ничего запредельно сложного.

Лил обернулась к Йону. Они заговорили быстро, тихо, на своем — слова сливались в тихую песню. Не знаю, кто кого переспорил, но через минуту мужчина шагнул к стоящему неподалеку пластиковому кейсу, открыл его и достал книгу, подошел и протянул ее мне.

Обложка чуть потрепанная, но целая.

— «One-shot Learning with Python», — прочитал я вслух. — Да вы прямо олдовую классику умудрились тут отыскать!

— Ты можешь сказать, о чем это?

Вопрос явно с подвохом. Но… мне-то что терять?

— Ну… это не теория, скорее руководство для практиков. Учит, как строить глубокие модели, которые могут распознавать что-то новое по одному-двум образцам, так, как это делает человек. Примеры, готовый код на питоне. Не уверен, что она будет вам полезна без серьезного бэкграунда в машинном обучении и программировании.

Тишина повисла такая, что стало слышно, как где-то вдалеке капает вода.

Лил внимательно смотрела на меня. Потом задала только один вопрос:

— Ты вообще кто?!

И правда, кто я? Нет, на самом деле. Кажется, в запале я далековато отошел от роли. Увидел хорошо знакомую со школярских времен книжку, обрадовался как ребенок. Нет чтоб промолчать. Теперь придется аккуратно выкручиваться.

— Историк, — выдал я старую легенду. — Исследую компьютерные технологии. Не самое популярное у нас занятие, да и ценных артефактов тех времен почти не осталось. Так что искин совершенно прав — многое действительно утеряно.

— Историк… — в голосе Лил сквозило разочарование, смешанное с подозрением.

Она чуть наклонила голову, будто пробовала слово на вкус.

— Ты знаешь… слишком много.

— Увы, — развел я руками. — Программисты потеряли работу еще до Распада. А я просто роюсь в старых текстах и обломках. Вот эту книгу, — я протянул «One-shot Learning» обратно геллянке, — мне пришлось штудировать несколько недель. Понял едва ли на треть.

Чистая правда. Более чем четырехсотлетней давности.

Лил приняла от меня книгу и вздохнула — коротко, тяжело, ее плечи чуть опустились.

— Мы не понимаем, — сказала она, и теперь в голосе отчетливо чувствовалась холодная нотка. — Мы видим: на Земле делают роботов. Искин говорит — нет технологии.

— О, это совсем просто, — я постарался улыбнуться, радуясь смене темы, хотя улыбка вышла натянутой. — Перед Распадом было написано программное обеспечение. Оно умеет воспроизводить само себя, а также известные устройства и материалы. Но оно не знает, почему нужно делать так, а не иначе. И не знает, как сделать лучше.

Объяснение, конечно, лукавое. Грамм прекрасно умеет приспосабливаться, то есть изменять и себя, и окружающий мир. С другой стороны, я не обманываю: искин, во-первых, не может выйти за рамки этического блока. А во-вторых — не видит в подобном выходе ни малейшего смысла. Зачем улучшать то, что и так работает идеально?

— Программу… запрещено иметь? — осторожно поинтересовалась Лил.

— Получить-то, наверно, можно. — Я нахмурился, пытаясь подобрать верную и понятную аналогию. — Возьмем книги, — я кивнул на забитые ячейки за ее спиной. — Десять таких комнат — будет текст программы. Как его иметь, и кто будет в нем разбираться?

Глаза Лил, и без того не слишком узкие, испуганно распахнулись во всю ширь.

— Так много?!

Она невольно оглянулась на бесконечные ряды стеллажей, будто впервые осознала масштаб. Ее рука дрогнула — книга чуть не выскользнула. Йон сделал полшага назад, но Лил остановила его быстрым жестом — ладонь поднялась, как будто говоря: «не надо».

— Десять комнат… — повторила она тихо, почти шепотом.

Разговор зашел в тупик. Мы стояли, смотрели друг на друга и молчали.

— Знаете, — прервал я паузу, — нам нужно начать все с начала.

— Что значит «с начала»? — в голосе Лил мелькнуло настороженное любопытство.

— Очень просто, — старательно улыбнулся я. — Мы найдем удобное место, сядем, нальем по кружечке пива — или что там у вас принято пить? — и я расскажу, как развивались компьютеры на Земле. А вы мне расскажете, как этот процесс проходил у вас, на Гелле.

Предложение встретило горячую поддержку и неподдельный энтузиазм. Похоже, копание без особого толка в заплесневелых бумажных кирпичах уже давно сидело у Лил и Йоны глубоко в печенках. Они быстро погасили фиолетовую иллюминацию, подхватили пластиковые кейсы и поспешили на выход. Я кратко растолковал ситуацию Тилю и последовал за геллянами под удивленными взглядами «диких».

Вместо спуска к лагерю мы направились… вверх по лестнице.

— На крышу, — коротко прокомментировала направление Лил, не оборачиваясь.

Путь затруднений не вызвал; только последний лестничный пролет, тот, что под самым выходом, обрушился. Но на его месте уже стояла новенькая металлическая лестница — легкая, прочная, явно не земного производства. Совсем скоро через вырубленный в вездесущих кустах туннель я вылез под палящее флоридское солнце. Пришлось зажмуриться — глаза после полумрака библиотеки не сразу привыкли к свету.

А когда привыкли — я оторопел.

Неподалеку, посередине кое-как расчищенной от зелени площадки стоял… агрегат. Прямоугольная платформа толщиной примерно три фута, сделанная из темного, почти черного металла с матовым отливом. Сверху — очень основательные на вид кресла-ложементы с подголовниками и подлокотниками: спереди два, потом еще два ряда по три — всего на восемь мест. В конце — что-то типа отсека для вещей.

Мечта минималиста.

Нет ничего похожего на органы управления: штурвала, руля, джойстика, приборов, рычагов, ручек, педалей. Никаких аэродинамических элементов, полное отсутствие крыши и ветрозащитного стекла. Просто кусок железа с креслами и больше ничего. Разве что снаружи, спереди и сзади, на цилиндрах-проставках длиной в пару футов установлены крупные полусферы, отполированные до зеркального блеска.

Рядом красовался серебристый шатер палатки, что-то вроде металлической печки, складные кресла под навесом, коробки и прочее, более-менее понятное снаряжение полевой стоянки. В том числе — я прямо позавидовал — полуоткрытая душевая.

Видя мое недоумение, Лил с улыбкой указала рукой на аппарат:

— Наш космический челнок.

А чуть позже, видимо, неверно истолковав мое замешательство, добавила с ноткой гордости:

— Наш лагерь. Располагайся.

Пиво нашлось — называлось оно, конечно, совсем по-другому. На вкус — кисло-сладкое, слегка шипучее, слабоалкогольное, с легким травяным привкусом. Ничего общего с земным лагером, кроме того, что пузырьки тоже щекотали язык. А вот жестянки оказались схожими: чуть другие пропорции, чуть иначе устроен язычок, но форма, вес, даже звук открывания — все до мурашек знакомо. Одинаковые руки, одинаковые мозги на уровне физиологии… одинаковые решения.

Разный язык, разный оттенок кожи, разная история — все это вдруг стало неважным перед общим застольем. После дюжины жестянок даже Йон, кажется, начал понимать меня без перевода — кивал, когда я говорил медленно, иногда с улыбкой повторял отдельные слова.

Ничего из истории Земли я не скрывал — просто не видел в этом ни малейшего смысла. Да и знаний у меня не хватило бы, чтобы выдать какой-то серьезный секрет. Рассказывал все как есть: от ламповых ЭВМ до топологических суперов. Лил слушала с огромным интересом — и сразу конспектировала капиллярным стилом на тонком листе пластика. Йона сидел рядом и читал, что она пишет, иногда тихо комментировал на своем языке, и Лил кивала, не отрываясь от записей.

Что до Геллы… после рассказа мне многое стало понятно. Их ученые и инженеры умудрились вляпаться сразу в два технологических капкана. Хотя «умудрились» — это я зря: причина как раз очень понятна и даже предсказуема.

На Гелле существует только одно государство. Частная собственность есть, но очень специфическая — совершенно непонятное мне право владения в рамках традиционных приоритетов. Соответственно, вся фундаментальная и прикладная наука сосредоточены в огромных холдингах. Конкуренции между лабораториями и институтами нет в принципе. Нет борьбы за гранты, за лучшие кадры, за патенты, за рынок. Зато благодаря сверхцентрализации на выбранные направления выделяются колоссальные ресурсы — такие, о каких программисты на Земле могли только мечтать даже в жирные годы холодной войны.

Исследования хоть и малоэффективны, все равно двигаются достаточно быстро. Но строго в тех направлениях, которые признаны приоритетными и находятся под прямым контролем топовых боссов.

Абсолютный приоритет на Гелле один — космос. Все остальное либо обслуживает космос, либо существует постольку-поскольку. А где космос — там физика, в самом широком смысле — от антигравитации и силовых полей до гиперпространственных переходов. Понятно, что без быстрых расчетов никак не обойтись, однако сами по себе компьютеры никогда не считались самоцелью.

Тему полупроводников они начали, как и мы, с германиевых транзисторов. Кремний попробовали — но он, как и на Земле, потребовал чудовищно сложной и энергоемкой очистки. У нас — какой-то гений кремний продавил, у них — сомнительные эксперименты отодвинули в сторону. Не из злого умысла — а за ненадобностью. Германий отлично закрывал все текущие потребности.

Когда дело дошло до микросхем, германий не подвел: плотность элементов росла неуклонно и безостановочно. Все специалисты были искренне уверены: вычислительная техника развивается отличными темпами. Ну еще бы, удвоение числа элементов каждые десять-двенадцать лет!

Геллане так бы и совершенствовали свои технологии и, вполне может быть, когда-то добились бы прорыва, но несколько крупных катастроф, вызванных низкой радиационной устойчивостью германия, изменили приоритеты. Жизни космонавтов оказались все-таки важнее научно-производственной инерции.

Со скрипом и скрежетом, с ожесточенным сопротивлением академических советов и менеджмента заводов, маховик индустрии провернулся. Началась эпоха кремния.

Переход занял несколько десятилетий. Но когда он все-таки произошел — прогресс пошел очень быстро. Никто особенно не удивился: списали на «накопленный опыт». Компьютеры наконец-то перестали напоминать шкафы и тумбы, уместились в настольные ящики — уровень земной техники последней четверти ХХ века. Только софт заметно примитивнее и утилитарнее, а использование — гораздо более консервативное.

И тут, когда частоты процессоров перевалили за гигагерц, гелляне с размаху влетели во второй капкан.

После сотни лет успешной «работы» сломалось правило масштабирования, которое на Земле вывел в каком-то лохматом году Роберт Деннард. То самое, которое лежало в основе куда более популярного закона Мура.

Говоря проще, процессоры уперлись в тепловой потолок.

На Земле индустрия мгновенно ответила многоядерностью, архитектурными трюками, 3D-стекингом и новыми материалами. На Гелле — не стали делать ничего. Космонавтике с запасом хватало уже имеющейся вычислительной мощности. А значит — незачем тратить ресурсы на «какую-то там тепловую проблему».

Это они еще не знают, сколько зеттафлопсов нужно искусственному интеллекту.

Глава 12. Цена экономии

Утро для меня снова наступило ближе к полудню; кажется, это входит в традицию.

Вчера за разговорами с Лил и Йоном я засиделся до глубокой ночи, да так ловко, что Тиль явился меня спасать. И ладно бы один, нет — приперся с парой охотников и Вайлдбором. Хорошо, что презрительные взгляды последнего неэффективны в темноте, иначе я бы окаменел на месте.

Потом, до полуночи, пришлось сортировать отобранные книги. Тиль постарался на славу — припер полсотни томов — кажется, нам сказочно повезло наткнуться на профильную секцию. Из всей этой груды по-настоящему интересными я признал лишь два: «The Dream Machine» — не слишком техническая, скорее про людей и дух эпохи, и «Automatic Digital Computers» — вот эта, и правда, настоящее сокровище из первых рук, с чертежами и описаниями ламповых монстров ENIAC/EDVAC. Заодно — пришлось наспех лепить правдоподобную байку про «вечер дружеского общения» с геллянами.

Последние, кстати сказать, меня и разбудили.

Не специально — они пришли договариваться с «дикими» о помощи.

Оказывается, сегодня, с утра пораньше, они решили не копаться в старом месте, а поискать что-то принципиально другое. И, конечно, нашли: очередную бронированную дверь, на которой красовалась гравировка — катушка кинопленки с красиво свисающим хвостиком. Обрадовались чрезвычайно… а вот сил и инструмента для взлома у высокоразвитой космической расы с собой не нашлось. Вот и подрядили местных «специалистов».

Не подумали они не только о кувалде или плазменном резаке, но и о валюте, которую признают «дикие». Раньше, оказывается, по мелким надобностям они обходились пивом. Но вчера стратегический запас пал в неравной битве. А ничего равноценного и нужного взамен так и не нашлось. Все же у них тут, под рукой, маленький челнок, а не боевой крейсер.

Торговались долго; я успел закончить все утренние дела и перехватить чашку кофе с рационом — телятина с брокколи и фасолью. Совсем уже собрался пойти посмотреть, как идут дела у давно проснувшегося и сбежавшего к книгам Тиля, как гелляне договорились на неожиданный бартер: они на своем челноке отвозят пятерку на два дневных перехода в стойбище племени, на отдых, — а обратно привозят свежую смену. Ну а «дикие», так уж и быть, разнесут эту проклятую дверь.

Идея меня обрадовала: я до ужаса хотел хотя бы издали увидеть, как взлетает и садится настоящий космический челнок. Но из чистого любопытства подгадал момент, пока вся толпа топала на крышу, и тихо спросил у Лил:

— А почему вы не рванули на орбиту, к основному кораблю, и не прихватили оттуда какой-нибудь плазменный резак или что-нибудь посерьезнее?

Геллянка сперва посмотрела на меня непонимающе, потом до нее дошло — и она обидно, почти по-детски рассмеялась:

— До орбиты и обратно — это примерно унция гелия-три. Вроде не так и много, но уже чувствительно.

— А просто сгонять до лагеря и обратно?

— Доли грана, такое сложно измерить.

— Святая корова!

Лил правильно поняла мой шок и подтверждающие кивнула головой:

— Гелий-три не просто топливо. Это кровь космоса.

Я замер с открытым ртом. Вот что значит ничего не понимать в физике. Двигатель у них явно термоядерный. Помнится, в моем старом мире вовсю шли исследования гелиевых установок. Обещали рабочие системы плазменного удержания лет через двадцать-тридцать, трясли с правительств гранты, а потом… потом случился Распад, и все пошло прахом.

На Гелле средства нашлись. И, как понимаю, не только на термояд.

Но все же, каково соотношение затрат! Три порядка! Понятно, почему они торговались, как нищие пилигримы, наплевав на престиж.

Погрузка в челнок оказалась неожиданно простой: Йон коснулся ладонью панели на краю платформы — и тут же с тихим шипением выдвинулись две широкие ступени. Ни поручней, ни ограничителей. Кажется, я уже знаю основное кредо геллян: запредельный минимализм.

Гораздо интереснее вышло с креслами. В прошлый раз я их толком не разглядел, а теперь увидел, что каждое оборудовано пятью широкими ремнями, которые сходятся сверху, с боков и снизу в одну массивную, явно прочную пряжку на животе. «Дикие» отнеслись к фиксации с каменным спокойствием — страх в глазах плескался почти осязаемо, но ни один не дрогнул, только пальцы судорожно сжимались в кулаки.

Йона и Лил заняли передние места. Из подлокотников их кресел плавно выдвинулись компактные пульты управления — наконец-то я увидел джойстики, россыпь тумблеров и пару маленьких панелей со светящимися знаками. Все вместе отдаленно напоминало кабину продвинутого строительного экскаватора старого мира. Главный принцип — все манипуляции можно и нужно производить легкими движениями пальцев, не отрывая рук от подлокотников. Очень логично, если хоть чуть-чуть подумать.

Никакой предстартовой суеты, ввода паролей или ключей: Йон взялся за джойстики, платформа дрогнула и с легким шелестящим звуком начала медленно подниматься. Только теперь я понял, что она и раньше не стояла на крыше, а парила над ней на расстоянии двух-трех дюймов — особого доверия к прочности руин гелляне явно не питали.

На высоте футов двадцати вокруг челнока с резким хлопком развернулась серая полупрозрачная пелена — кокон силового поля. Оно начиналось прямо от поверхности размещенных спереди и сзади полусфер и плавно обтекало челнок со всех сторон, образуя идеально симметричный вытянутый цилиндр со сферическими концами.

Аппарат плавно развернулся носом в нужную сторону, замер на мгновение, а потом начал разгон — обманчиво неторопливо. Вроде бы только был тут — и вот уже только быстро удаляющаяся точка.

— Жаль, что мы так и не изобрели ничего подобного, — раздался из-за спины голос Тиля.

— Техника без цели — ничто, — то ли возразил, то ли подумал вслух я.

Книги на сей раз мы отбирали вместе. Совершенно ненужная работа давала возможность спокойно подумать, да и художника не хотелось обижать. Он так искренне горел энтузиазмом, что, временами, я чувствовал себя настоящим подлецом.

Смена прибыла на удивление быстро, уже часа через три. Мы с Тилем как раз спустились в лагерь пообедать — пусть и надоевшими рационами, так хоть с горячим кофе и за нормальным столом.

Вайлдбор, который летал туда и обратно как старший, сразу отвел своих ребят в сторону и устроил совещание. И оно мне очень не понравилось. Уж больно тихо общались между собой «дикие» да поглядывали как-то странно — то на нас, то в сторону библиотеки.

Я постарался побыстрее покончить с едой и потащил Тиля обратно, к книгам. Но уйти нам не дали. Пара парней, причем уже с ружьями в руках, преградила дорогу:

— Сюда нельзя!

— А куда можно?! — зло огрызнулся я.

— Туда, — «дикий» показал стволом в сторону тропы, по которой мы пришли. — Мы с вами погуляем часа два и вернемся. Все будет как было. Вайлдбор дал свое слово.

Сперва я подумал упереться, но в глазах парней стояла такая твердая решимость, что стало ясно: не пустят. И за ценой не постоят.

— Да что за собака вас укусила? — выругался я. Кивнул Тилю: — Пойдем, если уж так просят.

Уходили мы медленно, я постоянно оглядывался. «Дикие» неотступно шли следом, вроде бы и не враги, но уж точно, не друзья.

Еще немного, и стоянка бы совсем скрылась за поворотом тропы, когда со стороны библиотеки показались гелляне. Шли они спокойно. Йона нес несколько жестянок пива из остатков стратегического запаса, видимо, как небольшой дополнительный бонус «за дверь».

Лил увидела нас с Тилем, удивленно остановилась, что-то сказала напарнику… и тут события резко ускорились.

Я не поверил своим глазам: в груди Йона вдруг выросли сразу три коротких арбалетных болта! Он недоуменно посмотрел вниз, на древки с оперением, и начал заваливаться, так и не выпустив из рук жестянок.

Лил среагировала мгновенно: сорвала с пояса непонятный пенал, и… принялась из него куда-то стрелять. Судя по воплям боли и ярости — весьма успешно.

«Свидетели такого никому не нужны», — мелькнула мысль у меня в голове.

А рука уже рвала из-под мышки пистолет.

Парни, которые нас оттесняли, оказались не готовы — им не дали приказ убивать чужаков сразу. Мои длительные тренировки не пропали даром — пара выстрелов в грудь первому, пара второму… реакцию «дикого» я сильно недооценил. Он не только успел уклониться от одной из пуль, но и довернул ружье в мою сторону, вдобавок, уже падая, дернул спусковой крючок. Заряд крупной дроби прошел мимо… почти мимо. Что-то зацепило мою руку, по счастью, левую. Ничего не успевшему понять Тилю досталось куда сильнее — он со стоном рухнул на колени.

В лагере уже вовсю бухал револьвер. Я перевел взгляд: к моему огромному удивлению, Лил была жива и, можно сказать, цела.

Думать некогда. Держа пистолет наготове, я приставными шагами рванул к ней на выручку. Вовремя: кажется, у оружия геллянки кончились заряды, и теперь она бессильно наблюдала, как сразу несколько «диких» во главе с самим Вайлдбором несутся прямо на нее.

Я остановился, только когда обойма опустела. Думал — двадцать пуль, да почти в упор: уложу всех… как бы не так. Лазерный прицел — штука замечательная, когда стреляешь по ржавым железкам. А вот когда цели мечутся, да еще норовят выстрелить в ответ — тонкий красный луч помогает слабо. Или вообще мешает.

Из пяти или шести нападавших я свалил только троих. Остальные — сбежали в кусты. Уверен — ненадолго, сейчас они отдышатся, перезарядятся — то есть, у нас остались буквально секунды.

— Почему?! — выкрикнул я, увидев среди валяющихся тел харкающего кровью Вайлдбора.

— Грязный панзи, — прохрипел он. — Челнок… девку живой…

На этом затих. Надеюсь, навсегда.

Лил сидела на коленях, гладила голову Йона.

— Нужна помощь?! — быстро спросил я, вбивая в пистолет запасную обойму.

Вместо ответа она аккуратно опустила голову напарника на землю и медленно встала. В ее глазах стояли слезы.

Подошедший сзади Тиль простонал:

— Ну как, ну как, ну как же так?

Художник был плох — в крови и голова, и грудь. Хрипит, но держится на ногах. Неважно — пешком нам нипочем не уйти. «Дикие» тут дома, легко выследят и перережут как цыплят в курятнике.

— Все потом, — скомандовал я. — Уходим на челноке!

Лил бросила последний взгляд на Йоны и уже сделала пару шагов, но вдруг быстро вернулась — сняла с пояса напарника пенал-пистолет. Со стороны лагеря раздался выстрел, второй, где-то недалеко свистнула дробь или пуля. Я, уже практически на бегу, несколько раз выпалил в ту сторону — для страха, а не в надежде в кого-то попасть.

До библиотеки мы добрались более-менее благополучно, а вот дальше начался натуральный ад. Нас преследовали по коридорам, то и дело паля в спину. Мы с Лил удачно отстреливались, будь у меня с собой еще пара запасных обойм, уложили бы их всех. А так… меня зацепили еще раз, но легко — арбалетный болт скользнул по ребру. И еще — какая-то дрянь оторвала пол-уха. А вот Лил не повезло. На лестнице, уже около самого выхода, ей над коленом всадили пулю. Отвратительный, наверняка корявый кусок свинца разорвал мышцу и сломал кость.

Вот тут и пригодился опыт неудачной охоты. Турникет выше раны, димерол, все действия на автомате — благо усиленную аптечку я с собой взять не забыл. Кровь почти остановилась, но Лил побелела, или, скорее, посинела прямо на глазах. Ее нога повисла плетью; уверен, любое движение отдается дикой болью. Но держится, только хрустит зубами и непрерывно ругается на своем языке.

— Спасай девчонку, я прикрою, — вдруг прохрипел Тиль.

— Спасибо. — Я быстро, но крепко пожал его руку. Протянул пенал, выпавший из руки Лил: — Возьми, там, верно, еще есть пара зарядов. Продержись хоть минуту — я вернусь!

Взвалил геллянку на плечо — она была легкой, но от боли дергалась и рычала. Побежал, то есть скорее поплелся к челноку. Кое-как добрался, уложил девушку в ложемент. Лил, хвала старой доброй боевой химии, сознания не потеряла, сразу принялась пристегиваться дрожащими руками.

А вот Тиля выручить я не успел. Двое «диких» уже стояли над ним. В них и ушли последние три патрона. Насмерть не попал — но хоть крепко ранил.

Художник лежал навзничь, грудь разворочена, глаза стеклянные… но живой, кровавая пена пузырилась от дыхания. Шансов мало… но я знал точно: местная медицина способна на чудо.

Будь Тиль потяжелее килограммов на десять, не догадайся Лил подогнать челнок прямо к выходу… меня бы таки достали. А так — пули лишь бессильно плющились о силовое поле, пока я пристегивал неподвижное тело художника к креслу, а затем пристегивался сам. Напоследок таки не удержался: показал «диким» фак.

Еще через минуту меня вдавило в ложемент — Лил, стиснув челюсти от боли, явно не собиралась экономить гелий-три на подъеме по оптимальной траектории.

Когда Земля начала показывать края, Лил вдруг сбросила ускорение.

— Не могу… все плывет… — прошептала она слабым голосом.

— Воткнуть второй обезбол?

Термин она, судя по всему, не поняла, но головой кивнула резко, как будто боялась, что сил на второй кивок не хватит.

Я снова достал димерол. Перегнулся через ложемент, аккуратно, чтобы не задеть ее ногу сильнее, вогнал иглу в бедро выше жгута.

— Сейчас будет легче, — подбодрил я геллянку.

Она коротко выдохнула, когда препарат пошел в мышцу. Глаза на миг закатились, потом она снова сфокусировалась на мне.

— Воевать вы умеете… — Лил попыталась улыбнуться, но на залитом кровью лице вышла лишь кривая, страшноватая гримаса.

Я предпочел промолчать.

Еще несколько минут — и связь ожила. Кабину, а точнее — пространство под силовым полем, заполнили сразу несколько голосов. Лил кратко доложила о ситуации, получила в ответ взрыв эмоциональных реплик, добавила деталей… хорошо, что все это ничуть не мешало ей пилотировать.

Невесомость пришла как-то незаметно, уж слишком резко и часто маневрировала Лил. Но в паузах между толчками тело явственно отрывалось от кресла, а к горлу подкатывала тошнота. Никакого восторга — я отчаянно старался удержать рвоту — сжал челюсти, сосредоточившись на дыхании: короткий вдох через нос, медленный выдох через рот. Главное — не думать о желудке, который плавал где-то отдельно от меня.

Пытаясь отвлечься, я сообразил оглядеться — мы, и правда, уже были в настоящем космосе. Бездонная чернота, от которой перехватывает дыхание, но звезд почти не видно. Их подавляет Солнце — яркий белый шар без атмосферной дымки, без ореола, всепроникающий, жестокий свет. Силовое поле смягчает контраст, но все равно по панелям управления, по ложементам и по нам с Лил ползут причудливые тени и блики. При каждом маневре они меняют форму и положение — как будто кто-то быстро переключает освещение в комнате. Один момент — половина лица Лил в тени, следующий — яркий блик ложится ей на щеку и плечо.

Сзади — тянущийся на сотни футов голубовато-белый шлейф, явно не реактивный факел, но все равно очень яркий. Ниже и чуть левее — Земля. Голубой диск с белыми облаками, точно как в записях старого мира. В то время Луна и Марс казались достижимыми. Еще немного — пять, десять лет — и там должны были появиться постоянные базы. И ведь человечество не мечтало, оно всерьез планировало… почему Распад? Почему мы так и не полетели к звездам?!

— Уже близко, — прервала поток моих мыслей Лил. — Смотри.

Любопытно, насколько велик межзвездный корабль геллян? Оказалось — не слишком. Такой же неуклюжий и угловатый, как и челнок. Больше всего он напоминал связку из шести железнодорожных вагонов — примерно два в высоту, три в ширину. Сходство усиливали четыре массивных полусферических буфера, торчащие впереди, словно эта конструкция и правда могла когда-нибудь встать в состав какого-то исполинского космического поезда.

Как и челнок, весь корабль окутывал чуть мерцающий кокон силового поля. Никакого специального ангара при таких небольших размерах, разумеется, не было. Но гадать о технологии парковки долго не пришлось. Подчиняясь пальцам Лил, челнок подошел вплотную. Коконы соприкоснулись — сначала легкое сопротивление, потом с тихим, почти неслышным гудением они слились в одно целое, и мы плавно выскользнули под основное поле корабля.

Посадка челнока предполагалась прямо на открытой палубе. Обведенный зеленой линией контур рядом с двумя подобными аппаратами не оставлял места сомнению. Лил, несмотря на боль и слабость, сделала все без помощи автоматики, вручную — виртуозно оперируя джостиками. В старом мире я парковал машину куда грубее.

Внизу, под нами, громко клацнули фиксаторы. Через секунду я почувствовал, как понемногу возвращается вес — сначала легкое давление на спину и плечи, потом на руки и ноги. Тело становилось тяжелее с каждой секундой, унция за унцией, но без резких скачков — будто кто-то очень осторожно прижимал меня к ложементу.

— Смогла, — констатировала Лил почти шепотом.

Ее руки сползли на колени — сил расстегнуть ремни уже не осталось.

Неподалеку сдвинулась часть палубы, открывая проход; небольшая толпа, человек в десять, забавными замедленными прыжками бросилась к нам. Все в знакомых серебристых костюмах. Только за спиной у каждого по-дурацки болтался откинутый назад прозрачный щиток шлема. Мелькнула мысль из прошлого: забота о технике безопасности везде одинакова.

Не прошло и минуты — отстегнули Тиля, а потом и нас с Лил, переложили на подобие носилок и потащили вниз. Команда двигалась уверенно, мастерски используя инерцию, чтобы не потерять равновесие во все еще слабой гравитации.

Более всего я переживал, что на таком небольшом корабле окажется всего лишь одна реанимационная капсула, и при выборе «кого спасать» — выберут, конечно, Лил, а не Тиля.

Реальность обескуражила.

Медицинский отсек, куда нас внесли, был размером примерно с большой клозет — сотня квадратных футов, не больше. Посередине — высокий стол, вдоль стены — что-то среднее между кушеткой и жесткой лавкой, маленький рабочий столик, пара стульев. Шкафы, непонятные приборы, мониторы, инструменты — все в сдержанных бирюзово-серых тонах, чисто, ухоженно… и удручающе примитивно. Сельская больница моего старого мира. Или что-то очень близкое к тому.

Надо отдать геллянам должное: первым на стол все-таки положили Тиля.

Врач с помощниками быстро и слаженно начали подключать датчики, втыкать иглы в вены… но уже через полминуты старший резко вскинул ладонь, останавливая помощников. Движение было таким однозначным, что все стало понятно даже мне.

Я рванулся к Тилю, схватил его за запястье.

Холодное.

— Святая корова… — выдохнул я, оседая на подставленный кем-то стул.

Художника как-то очень просто и цинично переложили в бирюзовый пакет и унесли. А ведь даже не возразишь. Врачи переключились на Лил. Мне тоже перепала капелька внимания — прямо на стуле обработали и заклеили раны, воткнули несколько шприцов, затем аккуратно выпроводили из медотсека. Да и понятно — во время операции я точно лишний.

Думал, разместят в каком-то специальном месте — но нет. Привели в обычный четырехместный кубрик — другого слова не подберешь. Койки в два яруса, в соседях парень и две девушки. Если бы не чуть голубоватый оттенок кожи — от землян не отличить.

Ребята шустро, весело и без всякого стеснения взяли меня в оборот — избавили от заляпанной грязью и кровью одежды, зачем-то сняли мерки, завели в компактную, но отлично оборудованную душевую-уборную, показали, что и как работает. Кажется, мыться тут любят. А, возможно, и не только мыться… некоторые детали обстановки явно намекали на двойное назначение.

Когда я более-менее пришел в себя — притащили серебристый комбинезон.

Вот уж на что гелляне не пожалели ресурсов — так на разработку этого чуда.

Во-первых, он клеится прямо на корабле, по размеру, надевается на голое тело и носится до смены не более суток — если я правильно понял рисунок с двойной стрелкой, обводящей по кругу планету. Что такое стирка или химчистка тут, кажется, не знают.

Во-вторых, он кажется цельным, но на самом деле разъемный: штаны отдельно, блуза отдельно. Соединяются они чем-то вроде липучки, но не просто встык, а с хитрым двойным подворотом — края заворачиваются один в другой и плотно прижимаются.

В-третьих, полусапоги-полуботы легко снимаются, при этом на ноге остается что-то похожее на носок.

В-четвертых, и это, наверно, самое важное — комбинезон, по сути, двухслойный. Подкладка сделана из какого-то совершенно уникального материала, который обеспечивает вентиляцию и отвод влаги в сменные картриджи-абсорберы. Их больше дюжины — ребята помогли мне установить все по своим местам. Энергию для активного поддува дает небольшой аккумулятор на поясе, на нем же размещена простейшая, в одну клавишу, регулировка… непонятно чего, скорее всего — мощности.

Отдельно, опять же на липучку с двойным подворотом, крепится коммуникационный воротник из жесткого пластика. Он же — основа для капюшона-шлема. Мне его не дали — за очевидной ненадобностью. Но не забыли похвастаться — в полностью комплектном варианте человек способен продержаться в вакууме более сотой части суток. Если я, конечно, правильно понял рисунок, на котором круговую стрелку вокруг планеты сперва разделили четырьмя линиями на восемь частей, а потом в одном из секторов отметили десять черточек — особо выделив промежуток между двумя из них.

Примерил комбинезон. Сперва — дико неудобно. Но походил, помахал руками, пару раз присел — и как-то даже понравилось. Особенно когда прохладная волна поддува прокатывается от плеч вниз, до самых пяток.

Ну а после одевания и привыкания — меня потащили питаться.

Полюбившееся мне пиво оказалось продуктом «строго учета» — его, после обмена красочными пантомимами, выдали только мне. Пришлось отказаться — отрываться от коллектива, уверен, не стоит в любом из миров. Сама же по себе еда оказалась весьма посредственной, с отвратительным привкусом, да еще и без выбора, из специальных автоматов. Что-то типа кукурузной каши, обжаренные листики, очень отдаленно напоминающие капусту, и маленькие кубики уже совсем несъедобной рыбы, а возможно — какого-то заменителя. Хочешь — перемешивай, хочешь — ешь отдельно небольшой узкой ложкой с квадратного магнитного подноса.

В общем и целом — школьная, а может и армейская столовка на минималках. Несколько неожиданно, но после некоторых раздумий я сам себе ответил: а каких разносолов ждать на межзвездном корабле столь скромных размеров? Просто, сытно и наверняка — отлично сбалансировано по витаминам и калориям. Конечно, для геллян — мне отдельно выдали какой-то дополнительный порошок.

Единственное, чего я хотел после еды, — это спать. День выдался слишком «веселым».

В кубрике я попробовал узнать, как тут принято — лег, издал притворный храп. Ребята просто приглушили свет — типа «ага, мы поняли, спи». Попробовал пантомиму с подушкой, одеялом, матрасом — никакой реакции. Начал раздеваться — остановили, но боты все-таки сняли. Потом аккуратно уложили головой на выступающий из койки мягкий подголовник — мол, вот так и спи.

Пришлось принять как данность.

Поворочался с непривычки… еще и вопрос — почему они напали? — никак не отпускал. И тут, уже где-то на грани яви, все части пазла вдруг сложились в одну простую и цельную картину:

Грамм не зря тщательно оберегал катера и яхты от угона с помощью метателей пены. Были, наверняка были случаи. И не раз. Скорее — десятки и сотни налетов на кластеры в классическом стиле: всех ограбить — всех убить.

Успешные, выгодные — много холодильников, а на руку — крутые ачивки-татушки.

Ими до сих пор хвастаются у костров.

Во время полета Вайлдбор увидел беззащитный катер и решил повторить.

Самому пилотировать — идея не слишком здравая. Так в плане появился заложник — конечно, слабая Лил. Напротив, Йона — как самый опасный — подлежал устранению первым.

Мы с Тилем — просто лишние свидетели. Убивать нас в лагере «прямо сейчас» Вайлдбору показалось шумно и неудобно, а может, он не хотел лишний раз показывать свою связь с предстоящим разбоем. В спешке окончательное решение вопроса отложили на потом — «как пойдет». В любом случае никаких проблем от невооруженных, двинутых на старом хламе панзис «дикие» не ждали и ждать не могли.

А дальше… все пошло как пошло.

С этой мыслью я отключился.

Глава 13. Пути прогресса

Утром меня разбудили специфические звуки. Душевая, и правда, оказалась двойного назначения. Пришлось дожидаться, пока оттуда вылезут довольные… все трое моих соседей. Как только уместились? Никакого смущения, хотя, наверно, в замкнутых коллективах есть только два пути: или жестко дисциплинированная моногендерная команда, или реальное равенство и свобода нравов. Гелляне выбрали второй — что меня, откровенно говоря, только порадовало.

Хотя, сказать честно, мне было не до того — голова гудит как колокол, кишки крутит, слабость, да еще и раны ноют. Но делать нечего — посетил освободившийся санблок, оделся в новенький комбез. Прикинул: наверно, раненую девушку уже восстановили — мне пора бы и домой. Грамм, небось, соскучился.

Принялся на разные лады произносить имя «Лил». Раза с десятого поняли. Заулыбались, повели… обратно в медицинский отсек. Картина как в историческом сериале: палата интенсивной терапии, Лил на койке, под кислородной маской едва видно лицо. Вокруг трубочки, попискивающие датчики, мониторы… за столом медсестра или врач, неторопливо тапает по клавишам, заполняет что-то похожее на электронную таблицу.

Увидела меня — засуетилась.

Достала лист пластика, стило, изобразила лежащего человечка, стрелку, планету с двумя витками, стрелку, сидящего человечка со страшноватой загогулиной-улыбкой.

А что так долго-то? Я помялся, прикинул, как бы рисунком изобразить свое недоумение. Понял, что все равно ничего хорошего из затеи не выйдет: единственный приемлемый вариант — дождаться, когда единственный знающий язык член экипажа придет в себя. Ну а Грамм — подождет пару дней, чай не рассыплется.

Вот только чем заняться? Лежать в кубрике, разглядывать потолок? Поискать взаимности у местных дам? Попросить экскурсию по кораблю? Идея неплохая — посмотреть, как устроен корабль, не помешает. С термоядом более-менее понятно — хотя бы сам принцип. А вот антигравитация… полная тьма. В себя бы только чуть прийти… да и будет ли толк? Даже если мне покажут сам двигатель — много ли пойму без перевода?

Смешно: чудом попал на орбиту, а боюсь смерти от скуки. Разве что — мой взгляд остановился на компьютере врача — хоть кино посмотрю? Должны же у них быть фильмы!

Попробовал нарисовать себя перед экраном — поняли.

Отвели… наверно, на Земле это бы назвали отсеком досуга. Дюжина небольших столиков, в каждый намертво вмонтирован монитор, клавиатура с каким-то диким количеством кнопок-знаков, и… ха-ха, джойстик, ровно такой же, как на челноке. Стены увешаны темно-синими табличками с короткими текстами, не иначе изречения великих. Несколько геллян сидят, что-то смотрят, читают, тихо переговариваются. Понятно — приходится так, раз ни планшетов, ни смартфонов не изобрели. Или изобрели, но не хотят использовать из странной экономии.

Снова пришлось рисовать. На сей раз — маленького ползущего человечка. Добровольные помощники аж заржали, так им понравилось сравнение. Или что-то свое… приметили. Однако вдумчиво поковырялись в системе, нашли настоящий лайфхак: энциклопедию для детей. Минимум текста, максимум иллюстраций, простая и понятная структура изложения материала от первобытных дикарей до звездолетов.

Два дня пролетели как один миг — ел какую-то гадость, глотал порошки, спал урывками, почти на автомате. А про боль в оторванном едва ли не начисто ухе и плохо заживающую рану на боку — вообще позабыл.

Смешная цена за то, чтобы хоть немного разобраться в их истории и культуре. Заодно набил руку в отрисовке примитивных скетчей, выучил штук двадцать слов и научился отличать цифры от остальных восьмидесяти пяти знаков слогового письма. И, конечно, засыпал вопросами всех, кто попадался под руку. Бедняги, наверное, уже жалеют, что вообще решили отдохнуть в этом отсеке.

Как бы ни были хороши иллюстрации для детей — совсем без пояснений воспринять чужой мир невозможно.

Материков на Гелле в удобном для жизни климатическом поясе не оказалось, поэтому цивилизация зародилась и расцвела не на равнинах и не в горах, а на тысячах крошечных, низких островков посреди бесконечного теплого океана. Они никогда не знали голода, рост популяции ограничивала жажда. Рыба, моллюски, нежные водоросли росли сами — даже подросток мог легко прокормить семью.

При одном условии — если повезет.

В глубине ждали не просто хищники — настоящие чудовища. В сравнении с ними земные акулы — беззубые мальки. Встретить такое и вернуться живым — уже подвиг, о котором слагают песни. Единственным действенным способом спастись было… никогда не встречаться. То есть помогали не грубая сила, но расчетливая хитрость, наблюдательность, интуитивное чутье. Тот, кто не научился вовремя прятаться, просто исчезал.

Второй проблемой оказались ураганы. Не каждый год, не каждое десятилетие — но когда они приходили, то приходили по-настоящему. Стоящие на высоких сваях домики срывало, как сухие листья. Посадки хвощей — главный источник пресной воды — превращались в месиво. Иногда гибли целые острова. Спасения не существовало. Только вовремя убраться с пути сверхшторма.

Зато войн в привычном смысле Гелла не знала. Лесов нет — больших кораблей не построишь. На лодке между островами — путь долгий, опасный, хуже того, крупная флотилия — лакомая добыча для тех самых чудовищ. Любую армию просто сожрут по дороге.

Были стычки, были набеги буйной молодежи или откровенных бандитов — короткие, тайные, злые. Но больших войн — не было.

Все эти причины привели к тому, что земного феномена под названием полигиния, то есть многоженства, на Гелле не случилось. Не оказалось у мужчин ни избытка власти, ни гендерного дефицита. Наверно, поэтому и до моногамии дело не дошло.

Обычным и естественным стал проверенный многими тысячелетиями групповой брак. Несколько взрослых, связанных друг с другом не только любовью, но и ответственностью за детей, за остров, за жизнь.

Технологический рывок стартовал сравнительно поздно, только после объединения в конфедерацию и освоения холодных приполярных материков. Появилась древесина, металлы, машины, двигатели. Побеждены, а скорее даже уничтожены океанские хищники. А вот войн опять не случилось: с одной стороны — нет традиции, а с другой — групповой брак дает огромный опыт мирного управления конфликтами.

С мечтой о звездах — еще интереснее. На Гелле, в отличие от Земли, очень рано нашли неоспоримые доказательства: их посещали. Более того — их, возможно, создали. Или, что не менее вероятно, — они потомки пришельцев. Спор «кто мы есть на самом деле» — до сих пор основной вопрос их культуры. Он болит, как старая рана, и одновременно греет, как огонь костра в ночи.

Дальше все просто. Космос лег на их традиции, как вторая кожа. Каждая планета — новый остров в бесконечном океане. Место, которое нужно обжить, понять и полюбить. Но путь между звезд — опасен и полон чудовищ, только хитрость и храбрость помогут его одолеть.

Их главный девиз звучит так: «Вселенная не должна пустовать».

Теперь семья на Гелле — стабильная, связанная брачным контрактом и традициями группа из десяти-двадцати взрослых, как правило — нескольких поколений. Старики умирают, молодые — создают пары или какие-то более сложные партнерства. Поэтому семьи поистине «вечны», если верить энциклопедии, многие существуют более тысячи лет.

Все доходы сливаются в один котел, который распределяется на общем собрании. Ответственность, в том числе уголовная, коллективная — все отвечают за всех. Юридически права и обязанности членов семьи равны, но ни секунды не сомневаюсь: некоторые сильно равнее других.

Внутри семьи отношения настолько сложны и переплетены, что любой земной Фрейд удавился бы от ужаса. Здесь обычны неформальные и неочевидные договоренности, уходящие в глубину веков обычаи, маленькие «группы по интересам», тайные симпатии, старые обиды, которые никто не произносит вслух, но все чувствуют. Боюсь представить, каковы у них семейные мелодрамы.

Дети считаются общими, биологическое родство для младших возрастов обычно скрывается. Очень часто, а может, и всегда, одна или несколько семей организуют для воспитания молодняка что-то типа детского сада, который начинается буквально с рождения и заканчивается в средней школе. Старшая школьная и университетская система крайне слабо унифицированы, да и будущее ребенка мало зависит от диплома: все определяют семьи.

В конце концов для себя я решил: геллянская семья — скорее хозяйственная община, чем полноценное партнерство «каждого мужчины с каждой женщиной». По крайней мере, так у моего внутреннего психоаналитика не сносит крышу.

Но главный сюрприз, который окончательно сломал мне мозг: весь экипаж этого корабля — одна семья.

Не метафора, не художественное преувеличение, а буквально — семья. Со всем многообразием отношений, юридических контрактов и многовековых традиций.

На третий день, ближе к вечеру, меня пригласили в палату к Лил.

Она лежала на кушетке, нога в пластиковом корсете почти до паха, подвешена на вытяжке. Лицо бледное до голубизны, осунувшееся, губы потрескались, но темно-синие глаза уже полны жизни и силы.

— Привет… — тихо прошептала она, с видимым усилием поднимая руку.

— Рад тебя видеть, — я осторожно коснулся ее холодной ладони, боясь сжать сильнее.

— Извини… мы не смогли… предусмотреть.

Она уже поняла, каковы причины нападения. Предсказуемо, не такая уж это и загадка. Или кто-то из старших подсказал — наверняка же все произошедшее рассмотрели и препарировали в мельчащих подробностях.

Надо признать — ей есть за что себя винить. И, увы, не только ей.

— Я тоже хорош, мог бы догадаться и предупредить, — взял я на себя часть вины. — В любом случае очень рад, что ты жива. А раны… это всего лишь время.

Ее лицо дрогнуло — больно, резко, как будто я нечаянно ткнул в голый нерв. Кажется, выдал что-то не то. Поспешно добавил:

— Сожалею, что так вышло с Йоном.

— Ты отомстил за его смерть. — В ее глазах мелькнуло что-то твердое, почти злое.

— Всего лишь защищал себя…

Лил слабым жестом отринула мои попытки сгладить углы.

— Тиль меня спас, — ее голос дрогнул. — Я должна его семье.

Судя по напряженному взгляду — для нее это не форма вежливости, а очень серьезный вопрос. Как на Гелле принято оценивать жизнь? Почему в детской энциклопедии про это не написали? Ладно, цена — или вещь, или услуга. Ни то ни другое дочери Тиля Оулмайра не нужно абсолютно. Да ей и сам Тиль был не очень-то нужен, раз смоталась в Тихоокеанский кластер. И что делать?

Тут меня как ударило. В своем вымороженном цинизме я чуть не упустил самое главное: славу. Именно из-за славы, ну или ее разновидности, — гордыни — художник ввязался в смертельно опасные приключения. Значит, именно ее и нужно вернуть. Желательно — в максимально возможной мере.

— Семья Тиля не откажется от достойной картины, — решился я, и голос прозвучал тверже, чем ожидал. — Ведь в вашем мире есть картины?

Она посмотрела на меня оценивающим взглядом. А потом произнесла тихо, но очень искренне:

— Спасибо.

Я почувствовал, как с души сдвинулся тяжелый камень. Уж очень легко и небрежно погибшего художника закрыли в пакет и унесли. Понятно почему — у врачей секунды на счету. Понятно, что и со своим погибшим гелляне поступили бы точно так же. Но ощущение неправильности осталось… и вот, его нет.

Остался лишь один важный нюанс.

— Думаю, Тилю было бы приятно найти покой на Гелле, — продолжил я. — Как вы хороните своих мертвых?

— В глубине Океана.

Я кивнул — медленно, тяжело.

— Полагаю, его устроит.

Повисла пауза.

Вроде все решили, а мое возвращение на Землю ближе не стало. Попросить, чтобы отвезли? Не откажут, наверно, а дальше? Вот только какое-то понимание появилось, и все сломать? Надо что-то придумать…

Оказалось, что обязательную программу переговоров исчерпал только я. Лил же еще толком и не начинала.

— Семья в долгу. Ты спас и отомстил.

— Наверное, ты устала? — Я попытался выиграть время. — Поспишь? А завтра продолжим? Или лучше денька через два? Так не беспокойся, я подожду. Ты поправишься, встанешь на ноги, мы возьмем пива, поболтаем как раньше…

Кажется, из моего спутанного монолога больная уловила только одно, но принципиально важное для нее слово.

— Не смогу ходить. — Ее глаза вдруг налились слезами. — Колено разбито. Совсем.

Я схватился за голову:

— Идиот!

Она через силу улыбнулась, как будто извиняясь за свою слабость передо мной:

— Ничего, справлюсь.

— К черту! — взорвался я. — Летим вниз, там тебе новую ногу за пару дней сделают!

В ее глазах вспыхнула надежда… и погасла.

— Ваши операции делают роботы. Ваш главный мне откажет.

— Да пусть только попробует! — продолжил бушевать я. — Микросхемы на кулер натяну!

— Правда? — голос Лил внезапно надломился, но я не обратил внимания.

— Никаких сомнений. Мне он точно не откажет.

Она посмотрела куда-то мимо меня и тихо, почти шепотом продекламировала:

— Когда мы пришли и спросили, искин сказал: «ждите, придет тот, кто решит».

— Правильно сказал, — зло бросил я. — Обязательно решит. Но не сразу.

И только в этот момент понял, что натворил.

Язык мой — враг мой. Был малость чокнутый, но безопасный любитель древних книжек. Стал — «тот, кто решит». Замечательная карьера! И назад никак не отпетлять.

— Шаг за шагом, — устало выдохнул я, голос уже не слушался. — В смысле, сперва лечим ногу, потом разговариваем разговоры.

Развернулся к выходу: уже достаточно освоился, чтобы найти дорогу самостоятельно. Но успел услышать брошенное в спину — тихо, но очень ясно:

— У тебя есть пара?

— Нет! — отрезал я уже из прохода, под шорох задвигающейся двери.

Спал как убитый — хаос с семейными долгами и космическими традициями отключил мозг быстрее валиума. С утра запихнул в себя несколько ложек опостылевшей каши, эдакой овсянки с привкусом металла, и, как обычно, отправился штудировать энциклопедию на бортовом терминале. Должен же там где-то быть раздел про эти семейные долги и прочую средневековую фанаберию.

Провозился часа три или четыре — так ничего полезного и не обнаружил. Наверно, такие сложные материи плохо отображаются на картинках. А может, они в каждой семье свои собственные, кто как хочет, так и платит. Или не платит. Детям и инопланетянам, типа меня, такое знать не положено.

Ближе к обеду по всему кораблю прошло какое-то сообщение по громкой связи. Есть тут и такое, оказывается. Окружающие отложили дела, потянулись куда-то вглубь корабля. Кажется, все отлично знали причину — поэтому не мешкали, но и не торопились. Меня не забыли, позвали за собой.

Экипаж собрался в отсеке совершенно неожиданного вида: более всего он напоминал краеведческий музей небольшого городка. Вдоль стен тянулись витрины из прозрачного пластика, подсвеченные мягким синим светом: там лежали пожелтевшие бумаги с рукописными записями, полдюжины образцов холодного и стреляющего оружия, бюстики авторитетных мужей с суровыми лицами, танцующие обнаженные женщины, барельефы с изображениями океанских чудовищ и куча прочих предметов не слишком понятного назначения, вроде странных мерцающих амулетов.

Над витринами — картины. И правда, тут умеют неплохо рисовать. Причем совсем не реализм или портреты славных предков, как я ожидал от такого консервативного общества. Наоборот, тут висели абстрактные полотна с видами невероятных, скорее всего, выдуманных планет под светом нескольких звезд. Очень впечатляюще, местами — так просто жутко, особенно потому, что художники не стеснялись использовать флуоресцентные краски.

Стену напротив входа покрывала огромная сетевая диаграмма, объединяющая много сотен узлов. Сперва я и ее принял за красивую абстракцию, но внимательно присмотревшись — все же опознал что-то, отдаленно напоминающее генеалогическое древо. Которое в данном случае совсем и не дерево. Все равно любому земному королевскому роду — плакать от зависти.

Перед этой развернутой генеалогией стоял антикварный стол из полированного дерева, за ним сидела седая бабуля. Или матриарх, или капитан — а скорее и то и другое в одном лице: власть и сила буквально сочились из ее глаз.

Напротив — несколько рядов обычных пластиковых лавок, на которых, собственно, весь экипаж и разместился. Ну или, может, почти весь — двадцать шесть человек. Даже Лил принесли — вместе с кушеткой и капельницей. Она выглядела бледной, но слабо улыбнулась мне, когда увидела.

Я кивнул ей в знак приветствия и пристроился с краю.

Для начала все присутствующие спели, или скорее продекламировали какой-то гимн. Или клятву. Уж больно лица сосредоточенные — явно не об утреннем походе в душ, а про честь, верность, долг отечеству или что-то другое, не менее сакральное.

Затем матриарх принялась что-то зачитывать с куска пластика. Закончила, обвела всех взглядом, полным ожидания, и… собравшиеся подняли руки, как будто проголосовали. Хотя почему как будто? Голосование и есть, в самом чистом и простом виде.

Так и пошло дальше: бабуля читает, все голосуют. Но если по первому вопросу был полный консенсус, то по следующим — вовсе нет. И ругались, и спорили, и поднятые руки по три раза считали. Ну чисто самоуправление в старшей школе. Поначалу забавно — потом скучно; я устал по третьему кругу разглядывать экспонаты, когда дело дошло до интересного.

Матриарх с солидностью авианосца проследовала до одной из витрин, подняла пластик. Поковырялась в крепеже и таки вытащила приличный такой ножик, дюймов на десять, если считать с рукояткой. Положила на стол перед собой и опять затянула речугу. Судя по взглядам, которые в мою сторону кидали члены экипажа, — ход дошел до меня. Понятно без слов — хотят наградить артефактом. Или за Лил, или за Йона. Или за обоих оптом.

Проголосовали — единогласно. Аж приятно стало — хоть какой-то сувенир на память.

Пригласили меня вперед, бабуля с поклоном вручила нож двумя руками, как ритуальный дар. Я принял, в свою очередь поклонился, и дернул черт — решил пошалить, чтобы разрядить атмосферу. Вспомнил детский мультик из старого мира — вытащил до половины странное костяное лезвие, поцеловал его с церемонной неторопливостью, а потом, с негромким кличем «¡Aquí está Zorro!», с щелчком вдвинул обратно в ножны. По рядам пролетел ропот — не поймешь, хвалят или ругают, но вроде обошлось без откровенно злобных криков.

Хотел пойти на место, да матриарх придержала касанием руки. Опять какой-то вопрос на голосование выставила. На этот раз единогласно не получилось, изрядно поспорили. В конце концов проголосовали «за». Лил, кстати, голосовала тоже, подняв слабую руку. На этот раз обошлось без артефактов — просто налепили на грудь маскот, как у других членов экипажа. Типа приняли в почетные космонавты, любим, ценим, спасибо, пока.

Думал уже все, расходимся, но нет. Парочка молодых метнулась из отсека-музея и скоро вернулась со здоровенным подносом, на котором, в окружении синих водорослей, лежал… более всего это походило на жареное щупальце крупного осьминога. Запах, на удивление, оказался приятным не только местным, но и мне — морской, с легкой дымной ноткой, как будто его только что сняли с гриля.

Матриарх вооружилась лежащим на блюде костяным ножом, отпластнула приличный кусок и… прямо рукой отправила его в рот. Прожевала — и протянула нож мне. Тут никакой перевод не нужен — я просто повторил ее действия. Вкус — как ни странно — оказался приятным, а после утренней малосъедобной псевдоовсянки — так даже очень. По фактуре — что-то близкое к томленому говяжьему языку, но при этом — с привкусом тунца и легкой солоноватой сладостью.

За мной неторопливой очередью последовали все остальные. Вставали, подходили, отрезали, ели. Споласкивали руку водой в специальной чаше и вытирали расшитым рыбками полотенцем, затем садились обратно на свое место. Даже Лил пришлось кое-как доотрезать и съесть положенную долю — для этого блюдо поднесли прямо к ней.

Как-то так вышло, что на блюде остался всего лишь один небольшой кусочек жареного щупальца — причем, как я понял, именно так и было задумано с самого начала. Пока экипаж в очередной раз пел гимн, я попытался придумать объяснение, но ничего путного не вышло. Запутался сразу в нескольких версиях и решил не забивать себе голову по пустякам. Тем более на сей раз коллектив управился с пением быстро — без лишних повторов и затянутого финала.

После чего матриарх, наконец, объявила собрание закрытым.

Я ждал, что ритуальная прелюдия плавно продолжится нормальным обедом — время как раз подошло. Но меня, наоборот, повели на верхнюю палубу, к челноку. Ладно хоть не одного — видно, здравый смысл здесь еще в почете. Лил несли следом, а значит, совсем скоро она будет ходить на своих ногах.

Дальше все получилось как-то буднично и просто. Будто не полет с орбиты на Землю, а поездка на машине в соседний магазин за хлебом. Впрочем, для геллян такие маршруты, наверное, и правда не сложнее похода в бакалею.

Меня усадили в ложемент, совсем юная девчонка с уверенной улыбкой устроилась рядом и немедленно активировала панели управления с джойстиками. Лил поместили в специальный бокс для больных или раненых — оказывается, его можно быстро установить вместо ряда кресел.

Девчонка-пилот подсунула мне лист пластика с крупномасштабной фотографией центральной части Атлантического кластера. Я хоть и с трудом, но все же нашел на самом краю Остров Игуан и ткнул в него пальцем. Она кивнула, ввела какие-то значения в систему челнока — экран под ее рукой мигнул, подтверждая прием.

Остальные проверили, правильно ли я пристегнул ремни, надежно ли закреплен на поясе подаренный ножик, бросили пару ободряющих слов на прощание… и ушли.

Мы же дождались, пока искусственная гравитация упадет до нуля, и стартовали на Землю.