Сломанный мир

Пролог

Прошла уже пара дней с тех пор, как я покинула Севрид. Сбежала, поджав хвост, как жалкая трусливая псина, способная только скулить. Это чувство — вязкое, тягучее — гложет меня изнутри. А временами и вовсе хочется выть — от тоски по утраченному дому. Но мне нельзя возвращаться.

Неторопливо перебираю лапами по тонкому настилу из жухлых листьев и редкой травы. Лес не похож на привычный мне. Тут суше и куда прохладнее, особенно в ночную пору. Шерсть, конечно, греет, но... Лето ли это вообще? В Севриде сейчас жарко, солнечно, а в этом мире, Бринстоке, даже зеленая листва не выглядит сочной.

Деревья здесь другие: скудные кроны, вытянутые голые стволы, покрытые грубой серой корой. Попадаются и знакомые хвойные виды. И все равно не родные мне леса Зефрала — чащи там гуще, да и живности куда больше водится.

Я закрываю глаза и глубоко вдыхаю. Нос улавливает десятки смешавшихся запахов. Воздух, истосковавшийся по дождю, переполнен следами лесных обитателей. А значит, выследить зайца и сегодня не составит труда. Кажется, эти проныры существуют в любом из миров.

И, кстати, не только они. Время от времени я слышу шорохи и ощущаю взгляды волчьих «сородичей». Гостю на своей территории они совсем не рады. Тем не менее стая наблюдает лишь издали, не рискуя приближаться. Боятся меня как огня. Правильно боятся.

Мысль о собственном превосходстве растекается внутри сладким медом. Я даже фыркаю от удовольствия. Но вдоволь предаться самолюбованию не выходит: ухо дергается, уловив нечто непонятное. Тепло в душе сменяется тревогой, и я замираю, прислушиваясь.

Гул нарастает пугающе быстро. Земля подо мной начинает дрожать. Череда глухих ударов становится все отчетливей, и я вдруг различаю в ней лязг металла.

Догадка приходит мгновенно. Срываюсь с места и что есть мочи несусь к источнику звука. Я не могу ошибаться! Это должна быть она — та самая железная дорога, о которой рассказывал Фо!

Цепкие ветви кустов царапают морду и бока, но я не останавливаюсь. Пересекаю заросший холм и вылетаю на прогалину как раз в тот миг, когда огромная механическая змея выныривает из-за деревьев. Она стремительно приближается, а поравнявшись со мной, с оглушающим свистом несется мимо.

Прижимаю уши, щурюсь от поднявшегося ветра и шума. Впервые в жизни я вижу поезд! Вагоны мелькают так быстро, что я едва успеваю различать в окнах человеческие фигуры. Сердце бешено колотится от восторга, а в теле просыпается звериный порыв — помчаться вместе с цепочкой железных громадин. Но мне ни за что не угнаться за ними!

С трудом сдерживаю этот инстинкт: переступаю с лапы на лапу, тихо поскуливаю. Взгляд все прикован к поезду. Даже когда тот скрывается из виду, я смотрю ему вслед до тех пор, пока последний стук колес не смолкает.

Что ж, все, что мне нужно — идти за ним.

Я не знаю, куда приведет эта дорога, но, потянувшись и стряхнув с шерсти мусор, бодрой рысью пускаюсь вдоль двух бесконечных железных полос.

Глава 1. Ты мне нравишься

— Не за то тебя «монстром» звали! Явно не за то! — перекрикивая музыку, ухмыляется Короткостриженный и забирает пустой бокал.

Я заставляю себя усмехнуться. Когда уже этот дурень заткнется, а?

Имя этого почти лысого парня я не запомнил. Он вышел из игры первым, с какой-то стати назначил себя судьей и теперь дожидался исхода, не забывая благовременно подливать участникам пиво и вкидывать свои бесценные комментарии. В общем, раздражал с самого начала. А как узнал мою фамилию, так совсем бесить стал.

«Церрада? Тот самый демон Церрада?!» — воодушевленно вопил он. Надо было видеть, как распахнулись и заблестели его оленьи глаза, и как огромный рот сначала растянулся в несуразно широкой улыбке, а потом с удовольствием вывалил почти весь список моих школьных прозвищ.

Я сделал вид, что не понимаю, о чем речь, но оказалось, наш рефери закончил ту же школу и застал всю череду происшествий, где так или иначе светилось мое имя.

— Так жаль, что ты старше! — Короткостриженный пододвигает доверху наполненный бокал Гейлу, моему последнему конкуренту, и мечтательно выдыхает: — Учились бы вместе — сто пудов были бы королями школы! От девчонок отбоя бы не было!

— Меня вообще-то боялись, — напоминаю я сухо.

— Да брось! Все знают, что это выдумки! — отмахивается он. — Но разговоров-то было! Что ты в дракона превращаешься! В неуязвимого демона! Предметы взглядом испепеляешь!

Каждый пункт он подкрепляет выразительными жестами. Выбывшие участники неотрывно следят за его руками, а потом как-то по-новому, оценивающе пялятся на меня — словно пили весь вечер с кем-то другим. Гейл и вовсе громко икает, разливая часть пива.

— Будь у меня такая слава — я бы свой шанс не упустил! — Короткостриженный ставит передо мной новый бокал и хитро подмигивает: — Лили ведь поэтому на тебя и запала, я прав? Прав?

Какой, к черту, шанс… Эксперт хренов.

Он смотрит щенячьим взглядом, ожидая подтверждения. Улыбка от уха до уха так и подбивает сорваться на грубость, но я молча хватаю бокал и осушаю залпом. Жаль, пивом не погасить то, что бурлит внутри и жаждет вспыхнуть снаружи.

— О-о-о! Или поэтому! — хохочет Короткостриженный.

— Да ты реально монстр! — подхватывает Гейл, вперившись в меня окосевшими глазками.

Монстр. Снова.

Я стискиваю зубы. И вдруг чувствую хруст. На стенке бокала появилась тонкая трещина. Холод бьет по спине: я не сжимал его так сильно. Линия ползет дальше, медленно, будто кто-то царапает стекло изнутри.

Проклятье…

Отставляю бокал подальше и вскакиваю.

— Я все. Гейл победил.

— Ты чего, Алан? Ты же лидируешь! — окрикивает Короткостриженный. Но я пробираюсь сквозь танцующую толпу, стараясь ни с кем не пересечься взглядом.

Едва вечеринка глохнет за дверью уборной, я упираюсь ладонями в раковину, подаюсь к зеркалу — и только тогда выдыхаю. Умываюсь. Снова приближаю лицо к отражению. Придерживая отросшую челку, поворачиваю голову то влево, то вправо и всматриваюсь — будто жду подвоха. Но радужки обычные, серые, никакого свечения нет.

Зажмуриваюсь и стою так, пока пульс не выравнивается.

Все хорошо. Ничего не случилось.

Я выпрямляюсь и возвращаюсь в гостиную. Вечеринка обрушивается подобно лавине. Музыка не просто оглушает — гудит в груди, давит, погружает в себя целиком, заставляя тело содрогаться от мощных басов. Я протискиваюсь между людьми, опасаясь чересчур размашистого танца, и морщусь от крикливых разговоров и звонкого смеха.

Замечаю Гейла: он в одиночку повторяет несуразные движения, пытаясь уловить ритм, хотя едва ли может твердо стоять. Чуть в стороне мои недавние приятели вовсю наслаждаются женским вниманием. Особенно старается Короткостриженный — уже тянет свою даму на второй этаж, а та хихикает и, кажется, совсем не возражает.

Еще и везучий…

Наконец добираюсь до стола, уставленного стаканами и остатками закусок, и устало падаю на диван. Устраиваюсь поудобнее и прямо из горла пригубливаю новую бутылку, найденную в ящике под столом. Среди бокалов безошибочно нахожу тот самый — с трещиной, сдвинутый в кучу перед уходом, чтобы не бросался в глаза.

Вообще-то я рассчитывал на победу. И не уступил бы Гейлу, если бы не Короткостриженный. Интересно, веселился бы он так же, узри воочию «демона», про которого брюзжал весь вечер? А ведь я и правда испугался, что узрит. Обошлось. Только настроение теперь поганое. Надеюсь, Лил натанцевалась вдоволь.

Делаю еще пару глотков, разыскивая Лили на танцполе.

Она весело хохочет в глубине зала, шутливо сталкиваясь бедрами с подругами и выписывая известные только им па. Темные волны ее волос то и дело взлетают, обнажая смуглую кожу, и гипнотически падают обратно. Я невольно залипаю в этом безмятежном танце. Вдруг, поймав мой взгляд, Лили делает особенно обольстительный круг бедрами, проводя по ним руками, ведет плечом и манит к себе. В голубых глазах блестит знакомая озорная чертовщинка.

Лил…

Делаю еще глоток.

Знала бы она, как хочется принять это приглашение. Поддаться. Приблизиться — и забыться. Не в музыке, не в танце. В ней. В плавных изгибах ее тела. Убрать пряди с загорелой кожи. Прильнуть к ней. И касаться. Касаться... Пока не остановит. Или…

Я склоняюсь, медленно выдыхаю. Прячусь скорее от собственных мыслей, а не самой Лили. Напряжение отпускает не сразу, но я беру себя в руки. И, когда наши взгляды вновь пересекаются, быстрым движением глаз и головы указываю на выход. Лил мрачнеет и несогласно мотает головой.

Тогда я выставляю перед собой руку, горлышком бутылки указываю на запястье, где, по обыкновению, носят часы. Лили сводит брови, надувает губы. Но я невозмутимо оставляю недопитое пиво и ухожу, наконец, подальше от оглушающих звуков.

Несколько быстрых шагов по ступеням, и я останавливаюсь посреди садовой дорожки. Поднимаю голову и глубоко, с наслаждением вбираю в себя ночной воздух.

«Надо же», — удивляюсь я, наблюдая за Лазурной звездой, что рябью проплывает надо мной. Обычно голова не кружится — алкоголь просто не успевает подействовать.

Сдерживаемая стенами музыка на секунду становится громче и вновь притихает под хлопок входной двери. Я беспокойно оборачиваюсь, но, завидев Лил, расслабляюсь.

— Иногда ты такой зануда, Алан! — сердито бросает она, на ходу накидывая куртку и вызволяя кудри из-под воротника.

— Не хочу, чтоб нам влетело от твоего отца.

На самом деле Томас вряд ли сильно разозлится, если мы задержимся. Он человек не строгий, уступчивый, особенно с дочерью. Но почему-то сказать так проще, чем признаться, что я устал от хаоса звуков и общества новых знакомых. А Лили, если дать ей волю, протанцует хоть до утра и все равно не насытится.

— Мог хотя бы потанцевать со мной напоследок, — ворчит Лил, глядя исподлобья и складывая руки на груди.

— Танцы с пантерами опасны для жизни, знаешь ли.

Мне нравится ощущение алкогольной истомы, пусть и ускользающее. Я даже расплываюсь в улыбке, как…

— Дурак!

Не успеваю уклониться и тут же получаю несерьезный, но вполне ощутимый удар в бок. И чего злится? Это ведь был комплимент.

— Лил, не дуйся. Ты правда была хороша... Я почти сломался, — произношу примирительно, с удовольствием прокручивая в памяти ее финальный пируэт.

Лили вздыхает, потупив взгляд в землю. Свет от окна ложится на ее лицо, и я успеваю отметить, как секундная печаль сменяется мягкой улыбкой.

— Прогуляемся или на такси? — вдруг спрашивает она, поднимая глаза.

— Прогуляемся.

Трястись в такси не хочется — пройтись и подышать воздухом звучит куда приятнее. К тому же, пусть мы и на окраине, до дома Линделов не так далеко: за полчаса доберемся.

Засовываю ладони в карманы джинсов. Лил тут же ловко пропускает свою руку под моей, натягивая рукав толстовки. Кошусь на плененный локоть, но не возмущаюсь, ведь Лили как раз пошатывается на каблуках.

— Неплохая была вечеринка, да?

— Ага.

Не разделяю ее задора. Отдыхать в подобных местах мне все еще сложно: до сих пор боюсь утратить контроль над эмоциями и кого-нибудь покалечить. Правда, становиться затворником тоже не хочу. Лил знает о моих терзаниях, вот и пользуется — одну-то ее Томас так поздно не отпустит. А тут два аргумента сразу: Лили отрывается с подругами, а я создаю видимость нормального человека и развенчиваю старые слухи. Причем весьма успешно.

Вообще «демоном» и «монстром» меня уже почти не называют. Сегодняшний вечер, пожалуй, исключение. Да и он подтверждает, что сверстники больше не сторонятся меня, не трусят заговорить лишний раз. А наличие такой обаятельной девушки и вовсе убеждает людей, что я ничем от них не отличаюсь.

Как я и хотел, да?

Вот только казаться нормальным и быть таковым — не одно и то же.

Гоню прочь тоскливые мысли и сосредотачиваюсь на дороге. В вышине ярко мерцает Лазурная звезда, а луна затерялась где-то в рваных облаках и не спешит показываться. Ночь плотно окутала улицу. Фонарей здесь немного, а редкий свет из окон засидевшихся допоздна не вносит и малой лепты в борьбу с мраком.

Молча мы идем недолго: Лил не выносит тишины и начинает делиться впечатлениями. Я слушаю без интереса. Иногда поддакиваю, задаю несложные вопросы для поддержания беседы, но удерживать внимание на разговоре не выходит.

Отчего-то не покидает ощущение, что есть кто-то еще на этой безлюдной улице. Словно за нами наблюдают, прикрываясь темнотой. Разок даже почудилось, как беззвучная тень прошмыгнула меж домов, но, присмотревшись, я так никого и не заметил. Только назойливая тревога усилилась, и теперь я внимательно вглядываюсь в каждый двор, вслушиваюсь в одинокие звуки шагов и голос Лили.

Странно, не замечал раньше склонности к паранойе. Наверное, послевкусие вечеринки.

— Алан, ты слушаешь?

— Прости, задумался.

— Я спрашивала, сходим ли мы на вечеринку к Руби. Она отмечает день рождения в следующую субботу.

— Что за Руби?

— Черт, Алан! Мы же познакомились с ней сегодня! — почти стонет от недовольства Лили. — Блондинка в синем платье. Помнишь? Она хотела поболтать с тобой, но ты предпочел весь вечер напиваться с парнями.

— Звучит как упрек.

Сомневаюсь, что Лил расстроило мое нежелание общаться с той девчонкой. Скорее дуется, что не уделил должного внимания ей самой. Но мы здесь одни, так что:

— Найди парня и таскай по вечеринкам его. Это так утомляет...

— Зачем? Мне ты нравишься, — улыбается Лили.

Я обреченно вздыхаю. Ни на секунду не задумалась. Раздражает.

— Ладно тебе. Можем не ходить, раз ты так не...

— Тише, — резко прерываю Лил, хватая ее за руку и останавливаясь.

Вовсе я не параноик. Не нравится мне то, что ждет нас впереди. Ох, не нравится...

— Что… м-м-м…

Затыкаю рот Лили и тяну ее назад. Мгновение спустя она затихает, увидев то же самое, и без возражений отступает мне за спину.

Темный силуэт с глазами, светящимися желтым, медленно проявляется в свете фонаря. Эта тварь мне незнакома — в Бринстоке таких нет. Сложением точно кошка, но вдвое крупнее тигра. Угольная кожа будто закована в чешуйчатую броню и сливается с ночью. Вдоль позвоночника бугрятся костяные шипы, а в центре лба, чуть ниже треугольных ушей, торчит рог. Хвоста не видно. Лапы беззвучно ступают по асфальту, сверкая острыми, как лезвия, когтями. Жуть охватывает меня, когда я вижу пару торчащих вниз клыков и черный, слюнявый язык, лениво облизывающий пасть.

Метрах в семи от нас тварь останавливается, изучает пристальным взглядом. Кажется, с ней застывает и время. Ужас сковывает тело. Дыхание замирает. Спина покрывается холодным потом. В тишине, налившейся невыносимой тяжестью, я слышу лишь, как бешено стучит в висках разом взлетевший пульс. Паника. У меня начинается паника.

Ясно одно — сожрет, если ничего не сделать. Но что я могу? Бежать? От такого монстра не оторваться: в два счета окажется рядом. Напугать? Одно неверное действие будет стоить жизни.

И не только моей — Лили.

— Не высовывайся. И будь готова бежать, — процеживаю сквозь зубы, не отводя взгляда от зверя. Лил молчит, но я чувствую, как сжимается толстовка на моей спине.

Лишь бы получилось. Хоть раз. Давай, проклятый огонь — хоть раз окажись полезным!

Тварь скалится и рычит, когда искры срываются с ладоней и вспыхивают оранжевым пламенем. В тот же миг оно взмывает вверх, расчерчивая пространство высокой стеной. Жар обдает лицо, руки дрожат, но я не двигаюсь, сосредоточенный на подчинении буйной стихии. Только бы удержать ее. Я должен отпугнуть зверя. Должен…

Но тварь вдруг срывается с места. Пламя озаряет клыки в раззявленной пасти, скользит бликами по желтым глазам. Одним прыжком она преодолевает обжигающий барьер. Лили визжит, с силой дергает меня назад, и мы падаем. Длинные лезвия когтей свистят там, где только что была моя голова.

Без пищи и контроля пламя оседает и гаснет, оставляя едкий запах гари. В ушах снова только стук сердца и низкое, холодящее душу рычание. Огромная тень, словно сама тьма, нависает над нами, а мы смиренно лежим на асфальте, готовясь принять неизбежное.

Нет! Я не хочу умирать вот так, став чьей-то закуской!

Импульс внутри. Вспышка. Я в отчаянии швыряю в морду раскаленный шар и вскакиваю. Тварь взбешенно ревет, пятится, трясет головой, пытаясь смахнуть с глаз пепел и искры, сгребает их лапой. В окнах по всей улице то и дело вспыхивает свет, появляются лица: видимо, шум разбудил жильцов.

— Бежим!

Я рывком ставлю Лили на ноги и тяну прочь. Мы мчимся к ближайшему дому, пересекаем лужайку, взлетаем на крыльцо и в тот же миг неистово барабаним по двери, моля о спасении. Свет в окне — для нас как маяк последней надежды, угасающей с каждой секундой.

Оглядываюсь. Тварь оправилась после подлой атаки и готова метнуться к нам в любую секунду. Я не знаю, что предпринять. Мысли скачут в лихорадке, и я делаю единственное, в чем вижу хоть толику смысла: толкаю Лили на узкую террасу, давая ей еще одну попытку к бегству. Хотя бы ей.

Вот только Лил вцепляется в меня такой мертвой хваткой, что едва рожденный план сразу проваливается.

Проклятье!

Тварь срывается с места, отталкивается мощными лапами, взмывает в воздух и вытягивается в роковом прыжке. Я разворачиваюсь и всем телом придавливаю Лили к двери, отгораживая от удара. Спасти хотя бы ее…

— Не смотри, — умоляю я, прижимая макушку Лил к груди, и зажмуриваюсь.

На крыше что-то гремит. В тот миг, когда когти и зубы вот-вот должны были пронзить мою спину, тварь вдруг взвизгивает и отлетает в сторону. Не отпуская Лили, я поворачиваюсь вполоборота и пытаюсь понять, что произошло.

Тварь мечется по двору и ревет так, будто испытывает невыносимую боль. Ум твердит: вот он, шанс — беги! Но я, словно не веря, что до сих пор жив, не могу сделать и шага. Руки сами отпускают Лил и безвольно падают. Все, на что я способен — в оцепенении слушать эти звериные стенания и следить за его круговертью.

Напрочь забыв о нас, тварь выкатывается обратно на дорогу. Она разворачивается к свету фонаря, и я наконец вижу причину страшной муки — нечто серое и лохматое висит на ее шее. Этот зверь странно, как-то не по-звериному, вцепился в тварь всеми лапами. Тело подтянуто к морде плотным комом, пасть жадно сдавливает чешуйчатое горло. Он разжимает зубы только затем, чтобы сомкнуть их вновь, вырывая куски плоти и вызывая новый душераздирающий вой. И лишь теперь я признаю в нем волка.

Тварь бьется о землю, пытается сорвать врага лапами, но волк слишком проворен. Он уворачивается, отлепляется и тут же впивается вновь. Безумие охватывает тварь настолько, что когти-лезвия вонзаются в собственную шею, раздирая рану еще сильнее и оставляя следы на мохнатом боку противника.

Истошный визг пронзает улицу. Волк падает. На миг мне кажется, его песенка спета и сейчас тварь нещадно разорвет наглеца, но едва достигнув земли, волк вскакивает и отпрыгивает от размашистых когтей.

Оба замирают, смотрят настороженно, выжидают. Волк дышит тяжело, часто, но держится хорошо. А каждый вдох твари сопровождается хлюпаньем. Кровь сочится из раны, окрашивая асфальт крупными алыми пятнами. Лапы дрожат, из горла то и дело вырывается удушливый кашель. Неуклюже и валко она порывается к волку первой, но ступив лишь раз, останавливается. Тварь хрипит, покачивается, грузно валится набок и затихает.

Я в потрясении наблюдаю, как медленно оседает облако пыли, поднятое ее тушей. Не помню, в какой момент снова взял Лили за руку, но сейчас, крепко стиснув ее ладонь, чувствую, как она трясется от страха. Да я и сам не понимаю, точно ли все закончилось. Волк все еще стоит на месте, глядя на поверженного врага. Он сипло пыхтит и временами болезненно сглатывает.

«Тебе тоже сильно досталось», — думаю я, немного отойдя от шока.

Словно услышав, он поворачивает голову. Свет фонаря отражается блеском в умных зеленых глазах. Волк облизывает окровавленную морду, а потом вдруг разворачивается и скрывается в темноте, оставляя за собой дорожку алых капель.

Лили тянет меня вниз, бессильно сползая вдоль двери, и начинает рыдать в голос. А затем открывается и сама дверь.

***

Кто бы мог подумать, что обычная вечеринка завершится таким кошмаром. До сих пор не верится. Я чуть не умер сегодня, да?

Закрываю глаза. Делаю глубокий вдох. Как же я выжат.

— Тяжелый день? — интересуется водитель.

Похоже, вид у меня и правда жалкий.

— Можно и так сказать, — отвечаю устало.

Голос звучит отстраненно даже для меня. Отворачиваюсь к окну. Говорить не тянет: уж слишком много впечатлений для одного вечера. К счастью, водитель понятливый — навязываться не стал.

Взгляд слепо скользит по фасадам и вывескам. А в памяти — рваная кинопленка: вечеринка, тварь, волк, тварь, Лили рыдает. И снова — тварь, волк, крыльцо, Лили, «спасительная» дверь… Все случилось так быстро. Но кадры растягиваются, как в тумане. И мельтешат дальше: вой сирен, свет фар, поток чужих лиц и голосов.

От госпитализации мы отказались — отделались шоком, синяками и ссадинами. Но душной комнаты в участке не избежали. Суета смешалась с усталостью, запахом пота, дешевым кофе и неестественной холодностью Лил. Успокоительное выжгло из нее все эмоции. Она отвечала сухо, подробно, без дрожи и пауз, словно зачитывала выученное на зубок руководство по уходу за азалией.

Чуть позже Томас — отец Лили и когда-то мой опекун — забрал ее домой. Он выглядел обеспокоенным, но расспросами не донимал. Спросил только, целы ли мы, и предложил переночевать у них.

Томас давно считает меня семьей, переживает не меньше чем за дочь. Но даже годы, прожитые вместе с Линделами, не сделали нас настолько близкими, чтобы я без раздумий принимал его заботу. В этот раз я тоже отказался — сказал, что мне нужно лишь несколько часов спокойного сна в своей постели.

Кое-что меня все же тревожит. В наших показаниях не было ни слова о пламени, но на дороге могли остаться обожженные следы; хуже — если кто-то заснял меня. Стену огня вряд ли видели: она быстро потухла. А вот шар вполне мог попасть в объектив. Или в чью-то память. Конечно, мало ли что в темноте почудилось, но…

Медленно выдыхаю.

В который раз эта проклятая сила приносит больше проблем, чем пользы.

Мне было почти пятнадцать, когда мой мир раскололся на «до» и «после». Все началось с обычной ссоры. А закончилось...

В носу свербит.

И сразу вспоминается вкус той горечи, что оставляла гарь. Запах расходился по всей спальне. Сорванная штора лежала бесформенной массой среди осколков и пепла. Он оседал на пол хлопьями. Точно мертвый снег. В глазах матери застыл ужас. В голове разом все смолкло. Только звенели эхом слова, въевшиеся в самую суть моего естества: «Ты не мой сын… Ты монстр».

В тот день гнев стал материальным. Стоило мне хоть немного вспылить, как рядом что-то трещало, билось, вспыхивало. Я стал живой угрозой, причиняющей боль даже тем, кем дорожил.

Лил…

К счастью, на ее руке не осталось шрамов. Они отпечатались во мне — виной за случайность. Нелепую, ужасную случайность, когда я резко обернулся на раздражающий оклик.

Свет встречных фар бьет в глаза, и я жмурюсь. Пламенный уголек неприятно ерзает внутри. Душно.

«Ты не мой сын… Ты монстр».

Настоящим приговором стал первый пожар в школе.

Тогда ни я, ни одноклассник, посмевший поглумиться над моей семьей, не представляли, во что выльется наша драка. А класс взрывался. Буквально. Стекла хрустели и шли паутиной, искрила проводка, мебель тлела и дымилась. Воздух словно выжали от влаги и превратили в раскаленный металл.

Паренек отделался на удивление легко: разбитым носом и несерьезными ожогами. Правда, шарахался от меня, как от психа, уверяя всех, что я ненормальный, неуязвимый, с «глазами демона из самой преисподней». Ему не верили. Пока еще. Но «демон Церрада» сразу прижился.

Пальцы сжимаются.

Из раза в раз я вцеплялся в край парты и, закрыв глаза, отчаянно считал вдохи, пока свечение в радужках не угасало. Но «совпадения» все равно происходили. Из-за меня в классах менялись окна, загоралась куртка обидчика или вспыхивала машина навязчивого ухажера Лили. Шепотки за спиной становились громче, а стена одиночества — выше.

Томас настаивал на домашнем обучении. Он почти умолял. И был прав. Но сдаться — означало признать, что я монстр. И мы нашли иное решение. Я предпочел глотать таблетки, чтобы глушить эмоции, и старался не реагировать, когда все внутри желало взорваться. Понадобилось целых три года, чтобы научиться осознанно вызывать пламя и запирать его внутри.

«…Ты монстр».

Брови нервно дергаются. Я прислушиваюсь к шелесту шин. Выдыхаю.

Тот парень вскоре после драки сам сменил школу. Но чаще такие проблемы улаживал мой опекун, с которым мне невероятно повезло.

Томас Линдел тоже обладал силой неприсущей этому миру. Только был скорее колдуном или алхимиком. Магией в чистом виде он почти не пользовался, зато создавал поистине удивительные зелья. Его успокоительное работало, в то время как аптечные таблетки совсем не задерживались в моей крови. Творениям Томаса часто не находилось аналогов. Например, он делал снадобья, искажающие память: парочка капель — и свидетель моего срыва получал смутный образ измененного воспоминания или терял его полностью.

Вот только сейчас не та ситуация. В любую минуту моя жизнь рискует стать еще хреновей.

Нельзя стереть из памяти десятков людей труп неизвестной зверюги. Нельзя удалить фото и видео, которые наверняка разлетелись по сети. И если мое пламя засветится в интернете, Томас не поможет. Одно дело — пожар от «случайной сигареты». И совсем другое — парень, швыряющийся огненными шарами на камеру.

Быть нормальным? Похоже, это несбыточная мечта.

— Приехали.

Открываю сонные глаза. Машина тормозит у тротуара напротив небольшого дома с высокой мансардой. Я расплачиваюсь, благодарю за поездку. Водитель желает доброй ночи и уезжает.

Ноги сами несут меня к дому. По краю дорожки из-под плитняка пробились сорняки. Газон зарос. Обычно на двор я смотрю только, когда Лили или неравнодушные соседи пытаются пристыдить за его вид. Но внимание цепляется за ерунду, лишь бы не разматывать клубок мыслей. Почему, например, у меня нет подсветки у входа? Надо сделать. Или перестать возвращаться среди ночи.

Правда, сейчас почти утро. Тусклый свет уже пробивается сквозь облака. И его хватает, чтобы даже без лампочек разглядеть лежащую на крыльце собаку. А может…

Серьезно?!

Я останавливаюсь перед ступенями, не рискуя подходить ближе. Зверь поднимает голову и смотрит на меня. Под ребрами сжимается жгучий ком — я узнаю эти умные глаза. Волк. Тот самый.

Лишь сейчас понимаю, что волк в городе, пусть и на окраине, удивляет не меньше, чем кошка-монстр посреди улицы. А теперь он еще и у моей двери. Не похоже на простую случайность.

Как он вообще добрался сюда? Все время шел за мной? Нет. Он оказался здесь раньше. Тогда как узнал, где я живу?

С каждой секундой вопросов становится все больше. А вот сил на поиски ответов не осталось. Ладно. Все нормально. Просто волк, спасший мне жизнь, наведался в гости. Не похоже, чтобы он пришел навредить.

— И чего же ты ждешь на моем крыльце?

Волк, не вставая, отодвигается от двери, освобождая проход. Из груди зверя вырывается едва слышный стон. Он несколько раз сглатывает и выжидающе смотрит на меня.

Отбрасываю мелькнувшую было мысль о ветеринаре. Это опрометчиво, но еще одну серию объяснений мне не вынести. Поэтому я осторожно вынимаю ключи из кармана и открываю дверь. Волк встает и, как только проем становится достаточно широким, неторопливо, по-хозяйски проходит внутрь.

— А, да, конечно, заходи. Чувствуй себя как дома, — произношу я, следуя за ним.

Включаю свет, захлопываю дверь, бросаю связку ключей на тумбочку. Волк улегся на полу гостиной и теперь следит за мной. Снимаю кроссовки, перекладываю телефон в карман джинсов, оставляю толстовку на спинке дивана. Наконец, подхожу ближе и осматриваю гостя.

Шерсть спуталась, слиплась от грязи и крови. Морда сплошь в бурых пятнах. На боку четыре пореза. На месте схватки они казались глубже и длиннее. Я даже сомневался, выживет ли он. Рад, что обошлось.

И все же ветеринар бы не помешал. Раны неглубокие, но их стоит обработать, возможно, зашить. Вряд ли дома найдется все необходимое. Да и не врач я. Первая помощь дикому зверю — затея рискованная.

Задерживаю взгляд на пасти.

Быть добычей — сомнительное удовольствие. Мне не понравилось.

Смотрю на израненный бок. Возвращаюсь к глазам. Странным таким. Безмятежным.

Впрочем, изображать овечку уже поздно.

Прежде всего несу тарелку с водой. Волк долго обнюхивает, макает кончик носа в воду, облизывает его — и только тогда принимается жадно лакать.

— Вот и славно.

Вскоре возвращаюсь с кастрюлей горячей воды и хлопковыми полотенцами, сажусь напротив своего «пациента». Увидь кто-нибудь меня со стороны — отправил бы к психиатру. Но вопреки опасениям волк спокоен: он закончил постную трапезу и теперь с интересом следит за моими действиями.

— Я промою раны и приведу тебя в порядок, — зачем-то объясняю ему, смачивая и отжимая полотенце. — Будет неприятно. Потерпи, ладно? И, пожалуйста, не откусывай мне руки.

Волк фыркает, отворачивается и закрывает глаза, словно говорит: «Так и быть». На секунду я теряюсь. И вдруг понимаю: страх ушел — то ли после всего пережитого, то ли от осмысленности зверя.

Аккуратно размачиваю и промокаю один из порезов. Стараюсь не давить, постоянно слежу за реакцией волка. К счастью, он не проявляет агрессии, и я быстро убираю подсохшую кровь с краев. Однако на следующем порезе тихое рычание заставляет меня отпрянуть. Голова волка отвернута, но стоит лишь коснуться раны, и звук повторяется.

— Ну уж прости. Я предупреждал.

Откидываю в сторону использованное полотенце и окунаю в воду свежее.

— По-хорошему, все это надо бы продезинфицировать. Твое счастье, что спирта или крепкого алкоголя у меня нет. Плесни я его — ты бы от боли взбесил…ась, — осекаюсь я, с изумлением отмечая: это вовсе не «волк».

— Так ты девочка.

Неловко. Я был убежден, что имею дело с самцом, эдаким вожаком, бесстрашно бросающимся на врага. И теперь кажется нелепым признавать: роль храброго рыцаря оказалась женской.

Выводя меня из ступора, волчица поворачивает морду и медленно кладет ее на пол. Затем сильнее заваливается на спину, обнажая израненный бок. Это что, жест доверия?

— Так намного удобнее. Спасибо.

Возвращаюсь к ранениям. Разлинованный бок иногда подрагивает под руками, но волчица позволяет касаться даже там, где порезы глубже. Каждый раз ловлю себя на улыбке, когда полощу полотенце, а ее ухо дергается и поворачивается на звук воды.

— Давай-ка теперь приведем в порядок мордочку.

Я говорю непринужденно, словно со старым другом, и все же нервничаю, протягивая руку к морде. Волчица следит за мной из-под полуприкрытых век и позволяет смывать засохшую кровь с шерсти над носом, с шеи и челюсти.

Закончив, я отстраняюсь и упираюсь ладонью в пол. Моя пациентка тоже оживляется: перекатывается на живот, встряхивается и поднимает на меня внимательный взгляд.

— И вовсе ты не страшная, да, девочка? — тянусь к ней снова.

Теплый розовый язык скользит по коже. Я улыбаюсь. Ободренный, легонько почесываю пальцами мохнатый лоб. И тут же получаю расплату за смелость: острые клыки вонзаются мне в предплечье.

Боль пронзает руку, мгновенно растекаясь к плечу и пальцам. Я судорожно вдыхаю в немом крике, и в ужасе гляжу на волчицу. А в ее глазах читается ликование. Да такое, точно оно людское, а не звериное. Довольна! Она явно довольна, что обманула меня!

Челюсти сжимаются сильнее. Я жмурюсь, изо всех сил пытаясь не заорать. В памяти невольно возникает образ твари с изуродованной шеей. Становится жутко. Это ведь волчица перегрызла ей глотку. Еще вопрос — кто из них настоящий монстр.

Проклятье!

Паника накатывает, как тогда на темной улице. Я почти взываю к своей силе и готов пожертвовать рукой, лишь бы вырваться, но челюсти вдруг разжимаются сами собой. Мгновенно выдергиваю руку и отшатываюсь от пасти.

Алые ручейки резво сбегают по горящей коже, усеивая пол мелкими пятнами. Зажимаю укус полотенцем и сердито гляжу на обидчицу. Кажется, она не собирается нападать. Хотя теперь я в этом не уверен. Смотрит так, словно чего-то ждет.

— Чего ты хочешь? — спрашиваю, уже не сомневаясь, что волчица понимает.

Она переводит взгляд с моего предплечья на свой живот, прижимает уши и повторяет, возбужденно скуля. Я хмурюсь, разгадав ее просьбу, и все же убираю полотенце. Кровь тут же заливает прокус, но я успеваю заметить: рана начала затягиваться. Не тратя драгоценного времени, пододвигаюсь и вытягиваю изувеченную руку к волчице. Она затихает и перестает елозить.

Капли крови одна за другой заполняют дорожки порезов. Плутовка цапнула так, чтобы кровь шла как следует. Мне даже не приходится сжимать-разжимать кулак, так что я быстро прохожусь по всем четырем полосам и, закончив, оборачиваю руку чистым полотенцем.

Возможно, внешне я кажусь сдержанным и отчужденным, но внутри отчаянно пытаюсь остудить нахлынувшую злобу.

— Довольна? — спрашиваю я, отодвигаясь подальше.

Волчица склоняет морду и прикрывает глаза, словно соглашаясь, чем злит меня еще сильнее. Она не просто обманула — использовала. Как же унизительно.

У меня не остается сомнений: она с самого начала знала, кто я такой, еще там, на темной улице. Может, поэтому и ввязалась в бой? Но что ей с того? Что это за странный зверь такой?!

Дурная ночь.

Когда жжение от укуса стихает, я убираю ткань и стираю подсохшие бурые пятна со здоровой кожи. Больше не переживая за свою безопасность, в последний раз смачиваю полотенце и очищаю шерсть от остатков крови. Затем, стараясь не замечать подлую обманщицу, бегло протираю пол — стираю следы нашего «общения»; выбрасываю полотенца, споласкиваю посуду. Наконец решаю: на сегодня лимит впечатлений исчерпан. Направляюсь прямиком в спальню и ледяным тоном бросаю гостье:

— Мне нужно выспаться. Не шуми. И не вздумай лезть на диван.

— Предлагаешь мне спать на полу?

Вздрагиваю и застываю на месте.

Видимо, я ошибался, полагая, что удивить меня уже нечем. Поворачиваюсь на звук голоса — и цепенею окончательно.

Там, где минуту назад лежала волчица, теперь стоит девушка. Невысокая. Юная. Вполне себе человеческая. И — абсолютно голая. Лишь темные, растрепанные волосы едва прикрывают грудь. Впрочем, незнакомка не пытается заслониться и не просит меня отвернуться, словно нагота ее ничуть не смущает. Я в полной растерянности: не знаю, как реагировать, поэтому просто пялюсь на нее. Кажется, даже забываю моргать.

Девушка скрещивает руки под грудью и, перенеся вес с одной ноги на другую, нарушает затянувшуюся паузу:

— Я, конечно, понимаю, что волк может спать и на голой земле, но эта форма меня порядком утомила за последние дни. Поэтому не мог бы ты быть более гостеприимным?

— Ч-чего?

— Хватит таращиться на меня, как на призрака! И предложи мне что-то поуютнее ковра на полу.

— У меня нет ковра, — бормочу в ответ.

Она недовольно сводит густые брови вместе. В презрительном взгляде смутно узнается та самая волчица. Я еще раз осматриваю девицу напротив, разыскивая следы порезов на боку, но бледная кожа оказывается безупречно ровной. Только под грудью, ближе к сердцу, замечаю тонкую линию, похожую на давний шрам. А затем осознаю всю двусмысленность ситуации и резко разворачиваюсь.

— Кхм... — В горле пересыхает. — Там на диване толстовка. Надень, пожалуйста.

Щеки обдает жаром. Ладони предательски влажнеют. И даже…

Так, Алан. Успокойся. Соберись. Хотя бы вид сделай.

За спиной слышится задумчивое мычание, следом какая-то возня: кажется, девушка выполняет просьбу. Пока она копошится, я дышу медленно, утихомиривая воображение и возвращая способность мыслить здраво.

— Как тебя зовут? — спрашиваю, когда все стихает.

— Зови меня Клеа. И ты можешь повернуться, — произносит она застенчиво.

Я озадачен. Какая странная смена настроения. Куда делась недавняя надменность? В ней чувство стыда проснулось, что ли?

Разворачиваюсь.

— Извини, не подумала, что могу смутить тебя своим видом, — поясняет Клеа, виновато опуская глаза и поджимая и без того тонкие губы. Видимо, ей правда стало неловко.

Пока гостья робко присаживается на край дивана, я думаю лишь о том, как хорошо, что толстовка ей велика и закрывает все необходимое. Не хотелось бы снова терять самообладание.

Клеа сжимает край сползающего рукава и поднимает взгляд. На ее круглом лице растягивается широкая улыбка, окончательно сбивающая меня с толку.

— Но ты бы видел свое лицо! — заявляет она и давится от хохота.

Во мне снова вскипает злость. Сразу вспоминаю, что эта особа и есть та хитрая волчица, что подло цапнула меня за руку и в чьих глазах еще недавно плясали огоньки тщеславия. Так какое, к черту, смущение?! Она уже мне не нравится.

— Не вижу ничего смешного, — строго отрезаю я.

Клеа смолкает. Несколько секунд изучает меня, потом вскакивает с дивана и быстро подходит. Расстояние тает так стремительно, что я невольно отступаю:

— Ты чего делаешь?

Она приближается почти вплотную, задирает подбородок и с нездоровым любопытством смотрит мне в глаза. Я отклоняюсь назад и замираю. Такая спонтанная близость напрягает и поражает одновременно. Конечно, это не первый раз, когда нарушают мое личное пространство. Неловкости случались и раньше, но со столь нахальной манерой поведения я сталкиваюсь впервые. Даже Лили со всей своей кокетливостью и привилегиями не позволяет себе подобных вольностей.

Все же я выше Клеа на голову, и лишь поэтому сохраняю относительное спокойствие, но ровно до тех пор, пока она, прищурившись, не тянется на носках. Я останавливаю ее, хватая за плечи и отодвигая.

Волчица удивленно хлопает ресницами и пару секунд смотрит непонимающе. Затем, будто что-то осознав, задерживает взгляд на моих губах и тихо усмехается.

— Серые, как моя шерсть. Твои глаза. — Клеа улыбается, возвращая взор к предмету своего интереса. — Хотела рассмотреть поближе. Человеческим зрением. — Затем, на удивление ловко, она выскальзывает из моих рук и отходит, ехидно подмечая: — Похоже, у тебя все еще нет возлюбленной, раз ты так отчаянно бережешь свой поцелуй.

Стискиваю зубы. Эта загадочная девица раздражает все сильнее. Как-то уж слишком много вещей ей известно.

— Это не твое дело, — отвечаю я излишне грубо и пытаюсь взять ситуацию под контроль: — Будь добра, объясни, кто ты? Откуда знаешь о моих способностях? И что за зверюга на нас напала?

По лицу волчицы не ясно, задел ли ее мой резкий тон. Вместо ответа она поворачивается ко мне спиной и направляется обратно к дивану. Потом просто разваливается на нем, непринужденно потягиваясь и широко зевая. Край толстовки задирается, бесстыдно оголяя ноги до грани приличия. Прекрасно.

— Спать хочу, — заявляет Клеа, проигнорировав меня.

Она издевается?

Медленный вдох, чтобы не взорваться. Эмоции меня сегодня подводят. Так нормального разговора не выйдет. Да и не похоже, что сейчас добьюсь от нее хоть чего-то ценного. Я закатываю глаза и устало говорю:

— Хорошо, позже поговорим. Можешь спать здесь. Подожди, принесу одеяло и подушку.

Иду в спальню. Несмотря на кучу вопросов, на которые, кажется, теперь могу получить ответы, в одном я с Клеа согласен — спать хочется. Уже светает, а я все еще не в постели, хотя буквально валюсь с ног.

Нахожу легкое одеяло в шкафу, беру одну из подушек с кровати и плетусь обратно. В гостиной царит тишина. Приблизившись к дивану, вижу, что за время моего отсутствия Клеа перевернулась на бок и уснула, положив руку под голову.

Ровное дыхание, безмятежное лицо. Темные, отливающие пеплом волосы распластались по дивану, стройные ножки слегка согнулись в коленях. В моей толстовке это создание выглядит хрупким и таким безобидным. Словно вовсе не опасная волчица лежит передо мной, а просто девчонка. Я даже нахожу ее милой, и недавняя злость испаряется, теряя всякий смысл.

Кладу подушку к ее ногам и накрываю одеялом.

— Серые... как моя шерсть... — бормочет Клеа сквозь сон, когда поправляю одеяло у подбородка.

— Ясно, — тихо произношу я.

Хотя мне ничего не ясно.

***

Как же давно я не спала так сладко! Мя-а-а-гонько!

Я с наслаждением потягиваюсь, отчего что-то в районе ног валится на пол. Сажусь и замечаю у дивана подушку, а следом понимаю, что лежала накрытая одеялом. Не могу вспомнить, когда оно появилось, похоже, заснула еще до возвращения Алана. Кстати, долго ли я спала? А он уже проснулся?

Осматриваю помещение, словно впервые очутилась внутри. Вчера дом этого человека не вызывал у меня особого интереса, гораздо увлекательнее было подтвердить свои догадки на его счет. Теперь же я могу рассмотреть все в деталях.

Комната светлая и просторная, но обставлена скупо. Помимо странного дивана, на который меня так не хотели пускать, рядом со мной ютится низкий стол из темного дерева. Напротив, у самой стены, расположился длинный комод с ящиками, из того же материала и такой же невысокий. На нем большая черная плита прямоугольной формы на единственной широкой ноге. А чуть в стороне нечто похожее на пилястру и два непонятных рогалика с цветными вставками. Не представляю, что это за вещи такие и как они называются. Может местные произведения искусства?

Дальняя часть зала оснащена кухонной мебелью с зоной для готовки. Она лишь условно отделяется от места моего ночлега узкой высокой стойкой, подле которой три круглых сиденья возвышаются на длинных опорах. Похожие прилавки встречались мне только в питейных заведениях, и присутствие подобной мебели в жилом доме кажется совершенно неуместным.

Вообще все здесь выглядит до невозможного сумбурным и унылым: никакой роскоши, ни картин в рельефных рамах, ни изящных скульптур и гобеленов, лишь голые однотонные стены, пестрые портьеры вдоль окон и скудная наполненность. Честно сказать, разочарована. Он что, нищий?

Еще некоторое время придирчиво разглядываю интерьер, пытаясь понять почему бытовое помещение так тесно соседствует с гостиной и не спала ли я на самом деле в кухне. А затем окончательно примиряюсь с мыслью, что обитель моего нового знакомого далеко не королевские покои, но все лучше, чем лес, где и расслабиться-то толком нельзя.

Что ж, похоже жизнь в Бринстоке будет в корне отличаться от привычных мне устоев. Однако различия в жилищах разных миров, пожалуй, не столь существенны как то, что происходит снаружи.

Кроме поездов, вчера я видела еще и удивительные повозки на колесах. Они двигались сами, без упряжных животных. О подобных повозках я никогда не слышала ни от родителей, ни от Фо, и меня здорово сбило с толку, когда эти двое залезли в одну из таких. В городе так много запахов, что уловить нужный след оказалось непросто.

Я закрываю глаза и вдыхаю. Будучи человеком, не могу похвастаться таким же острым обонянием, но все-таки улавливаю едкий запах одежды на своем теле. Пахнет так, словно накануне шаманы проводили в ней один из своих обрядов с благовониями. И как только умудрилась заснуть в этом.

Почему-то в волчьем обличии вонь от одеяния не казалась мне такой ужасной, как сейчас. Тогда я была сконцентрирована на личном аромате человека, старалась игнорировать все прочее, а после смены облика не обратила внимания на странный душок, но теперь мне хочется побыстрее избавиться от столь неприятной вещи и хорошенько отмыться.

Выскальзываю из-под одеяла и направляюсь к небольшому закутку справа от кухни. Кажется, где-то здесь Алан скрылся, перед тем как меня одолел сон. Да и энергетический фон сгущается именно там.

За поворотом обнаруживается единственная дверь. Требовательно стучу костяшками по полотну и внимательно прислушиваюсь к тишине по ту сторону. Терпеливо выждав где-то полминуты, стучусь повторно и опять вслушиваюсь, после чего, так и не получив ответа, решаю просто зайти. Вот только двухметровая панель, преграждающая мне путь, ни в какую не желает отворяться, неважно тяну я ее или толкаю.

Разочарованно подумываю, что комната заперта на засов изнутри, ведь нигде не вижу замочной скважины. И все же, для верности, дергаю за ручку еще раз, приложив чуть больше усилий, чем прежде. Под нажимом та вдруг идет вниз, раздается едва уловимый щелчок, и я испуганно одергиваю руку. Напоминающий волну металлический рычаг сразу возвращается на место.

Сломала? Нет, не похоже.

С каким-то щемящим в груди предвкушением, я вновь берусь за блестящую рукоять и осторожно тяну к полу. Волна поворачивается, внутри полотна опять что-то негромко щелкает, а дверь поддается и послушно следует за тянущей ее рукой. В проеме образуется щель, но я завороженно смотрю, как скошенный язычок столь простого механизма то появляется, то исчезает, когда еще несколько раз нажимаю на рычаг, неизменно взлетающий наверх, стоит мне отпустить его.

Любопытно. Врезной замок и ручки-рычаги не были для меня чем-то невиданным. Однако в Севриде в дверях либо вовсе не было запорного приспособления, либо они закрывались аналогичным способом на ключ. Примитивные варианты с одной лишь поворотной задвижкой всегда казались мне ненадежными, и встречались, как правило, среди бедняков, которые так защищали свои дворы, сараи или дома от непрошенных гостей. Похожая защелка здесь тоже была: маленькая завертка с внутренней стороны двери при повороте полностью обездвиживала нажимной механизм рычага.

Наигравшись с занятным замком, я довольно хмыкаю и возвращаюсь мыслями к первоначальной задаче. На долю секунды сомневаюсь, стоит ли вот так входить без позволения. Однако быстро понимаю, что не смогу смиренно ждать, когда хозяин дома обо мне вспомнит, поэтому решительно распахиваю дверь и прохожу внутрь.

Сквозь плотные плохо задернутые шторы в комнату прорывается яркий солнечный свет, рисуя такую же простую обстановку, как и в гостиной: незамысловатый шкаф вдоль стены у входа, широкая кровать у стены, а у самого окна — длинный письменный стол и кресло на причудливой ноге, напоминающей толстые паучьи лапы.

Пожалуй, основная часть содержимого всей комнаты сосредоточена на столе. Мое внимание сразу привлекают несколько прямоугольных плит разных размеров. Самая большая почти вплотную придвинута к стене и похожа на ту, что находится в гостиной. Вторая, чуть меньше, покоится в стороне на наклонной подставке и загораживает гору из беспорядочно сваленных книг, стопки торчащих из под них бумаг, инструментов для письма и еще массы непонятных мне вещей, накрывающих всю эту кучу или разбросанных рядом.

Плитка в центре стола совсем другая — узкая с рядами ровных квадратных и прямоугольных клавиш, усеянных мелкими символами. А вот четвертую, размером с ладонь, я уже видела раньше, когда Алан перекладывал ее из кармана моего нынешнего одеяния в карман брюк. Эта плитка лежит на самом краю, ближе к кровати.

Оценивая постель, я невольно завидую — она кажется намного удобнее дивана. Цель моих поисков устроилась на ней прямо поверх одеяла в той же самой одежде, что и вчера. Видимо, тоже заснул сразу, как добрался сюда.

Подхожу к кровати и приседаю напротив, так что мое лицо оказывается на одном уровне с головой спящего Алана. Темные растрепанные волосы закрывают часть его лба и бровей, полоски которых иногда слегка подрагивают, как и веки под ними. Энергия, плотным коконом окружающая своего владельца, вьется беспокойно, рывками. Ему снится что-то тревожное?

— Эй, просыпайся! Уже день, — зову я, тыкая пальцем в теплую щеку.

Алан хмурится, ловит мою руку, и приоткрывает глаза. Несколько секунд он смотрит на меня стеклянным взглядом, потом отпускает удерживаемое запястье и, перевернувшись набок, демонстрирует мне затылок.

— Дай поспать. Сказал же, что хочу выспаться, — долетает до меня сонный голос.

— Тогда тебе, как минимум, стоило запереть дверь.

— Согласен, — и не пытается спорить он. — Будь добра, свали отсюда.

Чего?! Я не ослышалась? Свалить? И зачем только твою шкуру спасала, неблагодарный! Сейчас ты у меня живо проснешься!

Полная злости и решимости, я обхожу кровать, забираюсь на нее с другой стороны и устраиваюсь напротив Алана. Растревоженный моими действиями, тот вновь недовольно открывает глаза.

— Не боишься, что воспользуюсь твоей слабостью, пока ты тут беспечно сопишь? — интересуюсь я с вызовом.

— У тебя что, совсем страха нет? — спрашивает он. — Или это твое хобби — забираться в постель к незнакомцам?

Ответ приводит меня в замешательство. Не уверена, что точно улавливаю смысл второй фразы, ведь не вполне понимаю значение слова «хобби». Но важно другое — вчера Алан так нервничал, когда я слишком приблизилась, а сейчас не поддался провокации, не запаниковал и даже попытался дать отпор. Догадался, кто я?

— Тебя я точно не боюсь, — отвечаю после небольшой заминки. — И ты вовсе не незнакомец, Алан. Я уже запомнила твой запах.

Он удивленно поднимает бровь.

— Не помню, чтобы представлялся тебе.

— У волков слух не хуже обоняния, — туманно поясняю я, подпирая голову рукой. — Но, кстати, мне даже не надо быть волком, чтобы ощутить вонь от этого.

Показательно оттягиваю вперед ткань на своей груди. Алан наблюдает за моим действием, сонно моргая.

— В общем, я бы хотела помыться и надеть что-нибудь чистое. Тебе бы тоже не помешало, — подмечаю я, так как одежда на нем пахнет точно так же.

Его взгляд как-то сразу проясняется. Теперь Алан смотрит пристально, словно оценивает меня заново, а потом прищуривается и уточняет:

— Ты предлагаешь мне принять душ вместе с тобой?

Он произносит это так, будто сам не верит собственным словам. И мне не нравится его сомнение — не понимаю, с чем именно оно связано. Я ведь даже не знаю, что такое «душ», могу лишь предположить, что это нечто, относящееся к мытью. Он что, надеется, что я буду его мыть и ублажать своим видом?

Я резко сажусь и на всякий случай измеряю наглеца презрительным взглядом. Алан жмурится и отворачивается от солнечного света, неожиданно добравшегося до его глаз.

— Вот уж не думала, что нарвусь на развратника.

— Да кто бы говорил...

Уже открываю рот, чтобы возразить, понимая, что он намекает на мой внешний вид накануне. Но тут Алан тяжело переворачивается на спину и накрывает глаза предплечьем. Я вдруг задумываюсь, что, возможно, переборщила с активностью и мой новый знакомый действительно чувствует себя неважно.

— С тобой все в порядке? — спрашиваю я.

— Клеа, просто дай мне еще немного поспать. Можешь делать, что хочешь. Ванная там. — Он, не глядя, указывает второй рукой на не примеченную мной дверь у входа. — Одежду поищи в шкафу, в левой части. И постарайся не шуметь, хорошо?

— Ладно, — соглашаюсь я и послушно оставляю Алана на кровати одного.

Отыскав в шкафу вещи, которые меня более или менее устроили, направляюсь с ними прямиком в ванную комнату и тут же сталкиваюсь с проблемой. Там оказывается темно, словно в погребе. Окон внутри помещения нет. Мрак разбавляет лишь свет из спальни, блекло очерчивающий силуэты предметов. Но не оставлять же мне дверь открытой.

С досадой оборачиваюсь, чтобы все-таки побеспокоить Алана и спросить совета, как вдруг взгляд цепляется за светлое пятно на стене рядом с дверной рамой. Пятно оказывается небольшой квадратной клавишей в обрамлении. Точно! Такой же Алан воспользовался, когда мы вошли в дом!

Нажатие сопровождается клацающим звуком, и умывальня озаряется ярким светом с потолка. Мысленно восхищаюсь устройством освещения и торжествующе прохожу внутрь. Тихонько закрываю за собой дверь, поворачиваю уже знакомую защелку и на всякий случай дергаю ручку, проверяя замок. Только после этого осматриваюсь.

Взгляд сразу падает на полку из металлических прутьев, нагруженную полотенцами, с крючками снизу. Недолго думая, освобождаю руки от одежды, распределяя вещи по крючкам. Затем переключаю внимание на остальное пространство, пытаясь разобраться, как здесь все устроено.

Некоторое время я изучаю емкости с густыми жидкостями, пахнущими словно океан или снежные горы. Выбрав аромат горного воздуха, выдавливаю каплю белого цвета и протираю ее меж пальцев. Субстанция размазывается, оставляя мерцающий след на коже. Прикоснувшись языком к кончику пальца, окончательно убеждаюсь, что имею дело с местным мылом. Что ж, с этим все ясно.

Отставив флакон в сторону, перехожу к следующей части. Нигде в Севриде я не встречала похожих ванных комнат. Идея попросить хозяина дома объяснить мне, как тут все устроено, кажется хорошей в теории и совсем несвоевременной на практике. Впрочем, думаю, что способна разобраться во всем сама.

И не ошибаюсь. Покрутив разные рычажки, я быстро понимаю, как подается вода и регулируется температура. А водопад, хлынувший из широкого диска у потолка, приводит меня в настоящий восторг, и вся эта система кажется невероятной.

«Смотрю, ты прекрасно осваиваешься в новом мире», — вдруг слышу у себя в голове.

По телу пробегает ласковая согревающая волна. Я улыбаюсь.

«Фо! Рада, что ты вернулся!»

«Извини, что не сразу. Потребовалось слишком много сил для твоего восстановления. Не будь такой безрассудной в будущем».

Даже если Фо сейчас вздумает почитать мне нотации, я не против. У меня давно не было возможности насладиться теплом его мыслей, так что пусть ворчит.

«Не вмешайся я, этот птенчик никогда бы уже не расправил своих крыльев, — мягко отвечаю внутреннему собеседнику. — Кроме того, думаю, его кровь тебе здорово помогла, а заодно подтвердила мои догадки!»

«Безусловно помогла. Но тебе не стоило вступать в бой в одиночку. Будь осторожнее, Клеа. Ты не бессмертна», — мысли Фо звучат в моей голове беспристрастно, но все равно заставляют почувствовать себя виноватой.

«Знаю я. Но у меня не было времени на раздумья», — посылаю ему ответ, обволакивая слова теплом.

Фо больше не отчитывает меня, и я с облегчением беру паузу в беседе, вернувшись к своей недавней цели. Снимаю с себя одежду и, оставив ее на полу, забираюсь в ванну.

На самом деле я немного лукавлю. У меня была возможность перевоплотиться в человека, ведь я начала наблюдать за этой парочкой еще до появления литарды. Однако стоило Алану пустить в ход свои силы, и я решила, что он просто непутевый маг. А к ним я симпатии не испытываю, и спасать невезучего колдуна совсем не планировала. Разве могла я предположить, что феникс Бринстока окажется мужчиной, да еще таким беспомощным? И все же засомневалась, когда увидела взгляд, полный огня.

«Видел его глаза? — интересуюсь я, подбирая комфортную температуру воды. — Пустые, как у кролика».

«Возможно искра в нем еще не вспыхнула. Хочешь помочь ему пробудиться?»

Я с удовольствием массирую голову, блаженно прикрывая веки и вдыхая мыльный аромат. Вчера мной двигали своего рода одержимость узнать суть одаренного парня и отчасти личная ненависть к противнику. Но я и правда еще не задумывалась, какой дорогой следовать дальше.

«А знаешь, это может оказаться увлекательным. Тем более, что у нас и так нет никаких планов. Как считаешь?»

«Решать тебе».

Неторопливо смываю пену, обдумывая идею остаться здесь. Когда я шла в Бринсток, моей единственной целью было спастись. Я и подумать не могла, что столкнусь с фениксом, да еще так неожиданно быстро. Но приведет ли решение остаться с ним рядом к чему-то хорошему? Или же я вовсе не назову эту встречу везением в будущем?

Кстати, о везении.

«Фо, та литарда была бесхвостой. Нам так или иначе пришлось бы разбираться с ней, ведь она наверняка шла за мной, но немного сбилась с цели».

«Поэтому и прошу быть осторожнее. Вчера вас удачно перепутали. Но напади она на тебя в открытую, этого разговора могло бы уже не случиться».

В глубокой задумчивости намыливаю и растираю тело. Фо прав, без его поддержки, пришлось бы несладко. Появление Алана дало мне в руки настоящий козырь. В ином случае ищейка не позволила бы так просто вцепиться в свое горло. Литарды быстры и безжалостны, они отличные охотники и практически лишены слабых мест. Идеальное живое оружие. И раз такого зверя отправили за мной, отец был прав — меня боятся и хотят убить.

Я выключаю воду, стягиваю полотенце с полки и выбираюсь из ванны. Надев мягкие брюки, завязываю их на талии и подгибаю слишком длинные штанины. Затем облачаюсь в сорочку, похожую на ту, что сейчас на Алане. Пропахшее одеяние оставляю на одном из крючков и выхожу в комнату. Алан никак не реагирует на звуки двери и моих шагов. Спит. Так и остался лежать на спине, только рука сползла наверх, потянув волосы и открыв лоб. Сейчас его сон кажется спокойным.

Так же безмятежно и ровно вокруг него струятся потоки энергии феникса. Я не могла ощутить и увидеть их будучи волком, но приметила сразу, едва обратилась в человека. Да и как не заметить такую мощную ауру? Прятать силы Алан или не умеет, или не считает нужным и намеренно демонстрирует свой завидный резерв. Как бы то ни было, с прискорбием должна признать: потенциал у этого птенчика куда больше возможностей Фо.

Уныло смотрю на умиротворенный вид Алана и вдруг серьезно задумываюсь, а не приютиться ли где-нибудь сбоку? Так хочется укрыться в его ласковой энергии, чтобы почувствовать чужое тепло и хоть как-то приглушить нахлынувшее одиночество.

Вот только Алан наверняка истолкует все неправильно и опошлит мою внезапную тоску по живому теплу. Поэтому я отгоняю прочь свою минутную слабость: нет смысла сожалеть о том, чего уже не исправить. Тихо выхожу из комнаты и медленно окидываю взглядом кухню.

Что же мне делать, пока он спит?

***

Просыпаюсь от звонка мобильного и, разлепив сонные глаза, встречаюсь с полумраком комнаты. Выходит, я проспал весь день. Зато теперь чувствую себя куда лучше, чем после прошлого пробуждения. Телефон продолжает назойливо дребезжать на поверхности стола. Перекатившись на кровати, я тянусь за ним, а затем, прислонив экран к уху, снова откидываюсь на спину.

— Алло.

— Почему так долго? Я уже начала волноваться! — с ходу ворчит Лил. Похоже, она уже пришла в себя.

— Я спал.

— Разбудила, да? — виновато спрашивает Лили.

— Нестрашно. Давно пора было встать. — Вспоминаю про свою гостью, которая больше меня не тревожила. Интересно, Клеа все еще ждет или уже давно покинула мой дом?

— Ты не болен? Может, стоило поехать в больницу? Просто уже вечер, а от тебя нет никаких вестей...

— Лил, все в порядке. Я лег только под утро, вот и проспал весь день, — спешу успокоить ее. — Ты сама как?

— Мне тоже плохо спалось, кошмары снились, — печально отвечает Лили.

— Понимаю…

Провожу рукой по волосам, сгребая пряди со лба, и держу их так в отстраненной задумчивости. После всего пережитого неудивительно, что Лил одолевали жуткие сны. Я и сам готовился к отдыху, наполненному обрывками минувшего дня. Однако подсознание сочло градус моего душевного накала недостаточно высоким, и после краткого напоминания о монстре, беспощадно погрузило в свой персональный ад.

Вот уже несколько лет мне не дает покоя один и тот же кошмар. Сначала он приходил почти каждую ночь, мучил и истощал меня морально. Теперь мне счастливится не видеть его неделями, а то и целый месяц. Но сон неизбежно возвращается. Яркими красками, звуками, даже запахами и ощущениями он каждый раз безжалостно воссоздает прошлое и бесцеремонно окунает в точно вычерченное во всех деталях воспоминание. Воспоминание, которое я так не хочу помнить, но не имею возможности забыть, — день, когда глава семейства Церрада покинул мир живых…

— Но сейчас уже все хорошо, — бодро заверяет девичий голос в трубке. — Ты знаешь, мы теперь знаменитости.

— В каком смысле? — напрягаюсь я, мгновенно отогнав тягостные мысли.

— По новостным каналам весь день трещат про того зверя. Там фигурируют наши имена, говорят, что ребята, то есть мы, могут считать эту дату вторым днем рождения.

— Вот как…

Новость меня не радует. Не люблю лишнего внимания. Надеюсь, никому в голову не придет брать у меня интервью или что-то вроде того.

— Да, а еще в сети выложили несколько видео, где зверь прыгает на нас, а потом на него вылетает волк и заставляет корчиться эту тварь в конвульсиях. Представляешь, он спрыгнул с крыши прямо над нами. Представляешь, как нам повезло! — воодушевленно тараторит Лили. — В темноте не разобрать деталей, но у нашего спасителя уже целая фан-база собралась. Кто-то даже уверяет, что видел волка в городе. И прозвище ему дали — Сумеречный страж.

— Поня-а-тно, — тяну я, прикидывая насколько Клеа подходит это звание. По мне, так она скорее охотник, чем страж, хотя какая разница. Есть кое-что, что волнует меня немного больше: не попало ли в ролики пламя? Вероятность мала, но сам факт ее существования не дает мне спокойно лежать, и я сажусь.

— По поводу этих видео...

— Не волнуйся. Думаю, никто не знает, — Лили сразу понимает, что именно меня тревожит, ее голос звучит ободряюще. — По крайней мере я не встречала никаких упоминаний о фаер-шоу. Вот если бы ты на крыльце отбиваться начал, точно возникли бы вопросы.

— Да уж, — облегченно потираю рукой затылок, а потом серьезно спрашиваю: — Томас говорил что-нибудь об этой твари?

— Нет. Он не знает, что это за существо, и поэтому немного взволнован, — тон Лили полон тревоги. — Папа считает, что зверь из другой реальности, но не знает, откуда именно. В Ярринсталле таких нет.

Я догадывался, что тварь не из Бринстока. С тех пор как Томас раскрыл мою истинную природу и убедил, что он сам из другого мира, я готов поверить во многое. Появление существа, чуждого этой реальности, беспокоит и меня. Тварь могла прийти не одна, и проход в ее родной мир все еще может быть открытым. Немного жаль, что не в Ярринсталл… Впрочем, отыскать и закрыть портал я все равно не могу.

— Понятно. — Я бросаю быстрый взгляд на вечерний двор в окне и опускаю ноги с постели. — Думаю, стоит обсудить это завтра всем вместе. А пока постарайся ни о чем не переживать. Отдыхай. Ты вчера многого натерпелась.

— Алан... — вдруг робко зовет Лили и замолкает.

Меня напрягает нерешительность в ее голосе.

— Что такое?

— Мне было так страшно вчера, — признается Лили. — Я думала, мы умрем там... в тот момент... — каждое слово дается ей с большим трудом, кажется, еще немного и она расплачется, если уже не в слезах.

— Лил, ты чего? Все уже позади, — тепло подбадриваю ее и мягко улыбаюсь в трубку, пусть даже она этого не видит, но потом тоже решаю признаться: — Знаешь, я ведь чувствовал какую-то угрозу, но не воспринял… Впредь постараюсь быть внимательнее и больше не подвергать тебя опасности. А если не выйдет, сделаю все, чтобы ты была в порядке.

— Даже станешь моим парнем? — шмыгая носом, тихо спрашивает Лили.

Прикрываю глаза в негодовании. Некоторые навязчивые идеи в голове Лил, похоже, не меняются ни при каких обстоятельствах. Когда уже она прекратит доставать меня этим вопросом?! И все же, раз к ней вернулась потребность злить меня этой темой, то Лили действительно приходит в норму.

— Не знаю, как это связано, но если вдруг возникнет жизненная необходимость, то обещаю рассмотреть и такой вариант, — сухо сообщаю я, решив-таки проявить немного учтивости к ее чувствам и ситуации.

— Смотри, тебя никто за язык не тянул, — негромко смеется Лили.

Я добродушно хмыкаю.

— Спасибо, что закрыл меня собой на крыльце, — вновь тихо произносит она. — Я очень ценю это.

— Если честно, это было не лучшее решение, — похоже, пришла моя очередь вспоминать собственную беспомощность.

— И все же, я рада, что ты до последнего оставался рядом.

Слова вылетают из трубки с такой теплой грустью, что я невольно вспоминаю лицо подруги, освещенное окнами коттеджа. Гадкое чувство, мелькнувшее тогда в моей душе, напоминает о себе снова. Но в следующий миг Лил, как и тогда, берет эмоции под контроль и просит обычным голосом:

— Приходи к нам завтра, часов в десять. Папа тоже хотел обсудить с тобой случившееся.

— Хорошо, буду к десяти.

Мы прощаемся и завершаем звонок. Мысли рвутся закружиться беспорядочным хороводом, но я пытаюсь собрать и уложить их в хоть какое-то подобие структуры.

Несомненно, хорошая новость в том, что магия осталась незамеченной. В раскрытии имен я также не вижу ничего ужасного, кроме того, что обо мне родится новая байка среди старых знакомых. Это неприятно и может вылиться в последствия. Но больше всего меня тревожит волнение Томаса. Вероятно, он думает о том же, что и я. Вчера волчица мне не ответила, но подозреваю, что она может что-то знать об этом звере. Обо мне же ей известно.

Кстати, что значило «я уже запомнила твой запах»?

Невольно тяну к носу ткань футболки, вспомнив недавнее недовольство гостьи. Пахнет дымом обычных сигарет и возможно кальяном. Я бы и внимания не обратил на этот шлейф вечеринки, не укажи она на него. А вот на дверь стоило обратить внимание…

Какой же я все-таки болван. Видно, привык жить один. Даже не подумал, что девчонка может ко мне вломиться. И все же не поцеловала. Хотя о правиле феникса ей точно известно, да и возможность была хорошая. Я потому и подумал сразу, что не интересен ей, и успокоился, пока Клеа не начала на грудь свою указывать и про душ говорить. Заставила же понервничать. Сама разлеглась передо мной, а в итоге развратником выставила. Да и ладно, кажется, она мне не угроза.

Понимая, что Клеа наверняка уже устала ждать моего пробуждения, я быстро принимаю душ и надеваю свежую одежду. Напоследок по привычке заглядываю в зеркало — убедиться, что с глазами все в порядке. Стоит мне выйти за дверь, как из гостиной до меня доносятся звуки телевизора и полный отчаяния возглас:

— Что ж ты такая глупая! Не ходи туда!

Напряженная музыка, дает понять, что «ей» действительно не стоит лезть в это «туда». Тихонько миную короткий коридор и двигаюсь к кухне. Клеа не замечает моего появления, поэтому, подперев боком барную стойку, я молча наблюдаю, как та увлеченно смотрит какой-то мрачный фильм, сидя прямо на полу в метре от экрана. Одно ее колено притянуто к груди и обвито руками, голова выдвинута вперед, а глаза широко раскрыты в ожидании.

В следующий момент под громкий пугающий звук в телевизоре возникает монстр, героиня фильма визжит и бросается в бегство. Клеа даже не вздрагивает — наоборот, заметно расслабляется, вытягивает ногу и откидывается назад, упираясь руками в пол.

— Ну, вот. Я же тебе говорила... — произносит она разочарованно и вдруг, замечая меня, поворачивает голову: — О! Ты проснулся!

Я киваю. Сейчас я чувствую себя немного виноватым за то, что заставил ее ждать весь день. Наверное, стоит извиниться.

— Прости, невежливо было с моей стороны... — неловко начинаю я свое раскаяние, но не успеваю закончить фразу.

— Есть хочу! — заявляет волчица, глядя на меня полными надежды глазами.

Я теряюсь от такой внезапности. Сложно будет с ней говорить, если подобная манера вести беседу является обычной. Вчера она тоже меня игнорировала.

— В холодильнике разве ничего не нашлось? — спрашиваю с сомнением, ведь даже близко не представляю его содержимого. В последнее время почти не готовил, предпочитая заказывать еду и перекусывать в городе.

— Ты про этот белый шкаф? — тычет пальцем в холодильник Клеа.

— Ну, да, — удивляюсь я.

— Там была пара фруктов, какие-то бутылки и другие непонятные мне вещи. — Она отводит глаза в сторону, словно ей некомфортно рассказывать о самовольном обыске моего холодильника. — Фрукты я съела. Но этого мало. Я очень голодна.

В телевизоре вдруг стихают монотонные диалоги героев и под таинственную мелодию начинают идти титры. Волчица оборачивается к экрану и печально произносит:

— И эта пропала...

Ее поведение наталкивает меня на мысль, что Клеа впервые видит телевизор, и не только его. Хмурясь, отправляюсь к холодильнику, продолжая развивать в голове эту идею. Похоже, пора начинать допрос.

— Клеа, скажи, ты же не из этого мира? — спрашиваю я, дергая белую дверцу.

— Да, Бринсток новый для меня мир.

Зависаю у холодильника, изучая невидящим взглядом его содержимое. Я догадывался, что монстр пришел из другой реальности, но почему-то — хотя это кажется вполне логичным — совсем не ожидал, что и моя гостья окажется чужеземкой. Теперь она видится еще более загадочной, чем прежде.

— И откуда же ты тогда?

— Да какая разница! Накорми меня уже! Я устала ждать.

Волчица явно начинает раздражаться. Если так пойдет и дальше, у меня вряд ли получится разговорить ее.

— Придется подождать еще немного, — заключаю я, захлопывая полупустую камеру холодильника. — Закажем пиццу.

Клеа поднимается с пола и перемещается на диван, где заворачивается в одеяло, словно в кокон, всем своим видом показывая, насколько она недовольна.

— Ты как ребенок, — усмехаюсь я. — Не умрешь за двадцать минут.

Клеа одаривает меня леденящим душу взглядом.

— Не могу того же сказать о тебе.

Тут же вспоминаю ощущение острых зубов на своей руке. По коже пробегают неприятные мурашки. Не думаю, что Клеа может сожрать меня, но припугнуть у нее вышло.

Предпочтя не будить в собеседнице зверя, усаживаюсь на один из стульев у стойки и быстро заказываю пару пицц в приложении телефона. Дожидаться еды в молчании я не хочу, поэтому с того же телефона переключаю канал на музыкальный и убавляю громкость. Клеа удивленно смотрит в телевизор, не понимая, куда пропал только начавшийся фильм.

— Так удобнее разговаривать, — поясняю ей как можно спокойнее, дав понять, что произошедшее моих рук дело. Однако я не спешу заводить диалог, просто наблюдаю за поведением гостьи.

Клеа сердито вжимается в спинку дивана. Какое-то время она скептически наблюдает за танцорами на экране их молчит. Затем, похоже, теряет к ним всякий интерес и, продолжая следить за картинкой в клипе, сама обращается ко мне:

— Севрид. Мир, из которого я пришла сюда.

— Не слышал о таком раньше, — признаюсь я. — Может у него есть и другое название?

— Нет. Что тебе известно о мирах Земли? — строго спрашивает Клеа.

— То, что существует несколько реальностей, которые существенно отличаются друг от друга временными периодами развития и населяются разными видами существ, — припоминаю я рассказы Томаса. — Насколько мне известно, их четыре и Севрида среди них не было.

— А что ты знаешь о разломах реальностей? — продолжает интересоваться Клеа, не отрываясь от экрана. Она расспрашивает в столь требовательной манере, что невольно ощущаю себя студентом на экзамене. Досадно, ведь это я планировал задавать вопросы.

— Немногое. — Я делаю небольшую паузу, пытаясь остудить возникшее раздражение. — Они могут возникать сами по себе или создаваться искусственно существами...

— Такими, как ты, феникс Бринстока, — заканчивает за меня Клеа, поворачивая голову.

— Верно.

Я не отвожу от нее взгляда. Она, в свою очередь, тоже наблюдает за мной. Мне все еще неясны ее мотивы, и я не представляю, какая роль отведена мне в планах Клеа, поэтому спрашиваю первое, что приходит на ум:

— Ты хочешь попасть в другой мир?

Она качает головой.

— Мне не важно, в каком из миров я нахожусь, если это не Севрид. Но у тебя и не выйдет перенести меня куда-то еще, — ухмыляется Клеа.

— Это реально напрягает, — хмурюсь я. — Ты так много знаешь обо мне, но сама не спешишь отвечать на вопросы. Не считаешь это нечестным?

— Нет. Зачем говорить о том, о чем я не хочу? — Она возвращает взор к экрану. — Что это такое?

— Ты про телевизор?

— Те-ле-ви-зор, — медленно, словно примеряя, повторяет название Клеа. — Эти картинки внутри как живые. Не понимаю... Это местная магия?

— В каком-то смысле, — соглашаюсь с ее предположением. Наука и технический прогресс подарили человечеству немало удивительных вещей, но большинство людей и близко не представляет, как устроены изнутри уже привычные им чудеса. Так почему бы, и правда, не назвать их магией? — Но это не то, о чем бы мне хотелось говорить сейчас, — хитро сообщаю я, пытаясь воззвать к совести своей гостьи.

Клеа пристально смотрит на меня исподлобья. Но я не собираюсь отступать и тоже сверлю ее взглядом. Так в полном молчании под приглушенный телевизионный фон мы словно ведем настоящую битву. В какой-то момент наша игра в гляделки и уж очень серьезный вид противницы кажутся мне настолько нелепыми, что я едва сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться. И вот, когда краешек губ уже предательски ползет вверх, Клеа все-таки сдается и отводит глаза.

— Ладно. Что ты хочешь знать? — неохотно произносит она.

— Что за существо напало на нас вчера? — сходу беру быка за рога. — Было похоже, что ты встречала таких раньше.

— В моем мире они зовутся литардами, — выдохнув, начинает объяснять Клеа. — Дикие литарды — опасные хищники, но куда более безобидны чем те, которых вывел человек. Ты встретил прирученного зверя. Люди отрезают им хвосты, чтобы отличать от дикого вида. Хотя внешне они похожи, чешуя ручных литард гораздо прочнее и сравнима с драконьей, поэтому они почти неуязвимы.

— Драконья чешуя? Поэтому стена пламени его не напугала… — кажется, только сейчас я начинаю осознавать всю бесполезность предпринятых мной действий.

Брови Клеа резко взлетают.

— Напугала? Ха! — Она даже не пытается скрыть насколько абсурдными ей кажутся мои умозаключения, отчего чувствую себя еще более уязвленным.

— А что не так? — почти огрызаюсь я. — Все животные, как правило, боятся огня.

— Вот только тут ты просчитался. Литарды звереют от пламени, — поясняет Клеа, явно веселясь. — Своей огненной стеной ты дал сигнал к атаке.

Чего? Выходит, я сам непреднамеренно спровоцировал тварь и чуть не поплатился за это нашими жизнями? Тогда, если бы я не использовал свои силы, она бы вела себя иначе и, возможно, даже не напала бы на нас?

— Вы бы не ушли от нее живыми без нужных команд. — Клеа словно угадывает мои мысли. — Но именно твоя глупость сыграла вам на руку. Скорее всего эта литарда увязалась за мной, но я бы не стала ввязываться в бой, не покажи ты своих способностей.

— Погоди-ка, то есть не окажись я фениксом, ты бы оставила нас на съедение этой твари?

— Конечно. Это ведь закон природы. Сильные нападают на слабых, особенно, когда голодны, — равнодушно пожимает плечами волчица.

Я в шоке. Смотрю на нее и не могу поверить в то, что сейчас услышал. Сумеречный страж, говорите? Ага, страж, как же! Благородными помыслами тут и не пахнет! Она и пальцем не пошевелит без повода!

— Разумеется, я бы действовала иначе, будь ты простым человеком, — продолжает Клеа, завидев мою реакцию. — Вот скажи, ты бы бросился спасать незнакомых тебе людей без причины, зная, что рискуешь расстаться с собственной жизнью?

Вопрос приводит меня в смятение. В один момент мне даже становится совестно за мысли, только что проносившиеся в голове. Я опускаю взгляд и, тупо уставившись в носки собственных ног, честно отвечаю скорее себе, чем ей:

— Не знаю.

Вчера я был готов защитить Лили любой ценой, но она важный и дорогой мне человек. Поступил бы я также, будь на нашем месте кто-то другой, а мне бы досталась роль наблюдателя? Нет, не могу с полной уверенностью сказать, что ринулся бы на защиту случайных жертв, понимая, что шансы даже не равны.

Волчица же ввязалась в бой, причем попав совсем не в свою весовую категорию, а могла бы просто пройти мимо. Однако слышать, что без своего дара ты всего лишь ужин для голодного хищника, безумно неприятно.

— Так зачем я тебе понадобился настолько, что ты рискнула поиграть со смертью? — спрашиваю после затянувшегося молчания.

Клеа откидывается на спинку дивана и закрывает глаза. Сначала я терпеливо жду, но потом начинаю подозревать, что она не планирует ничего говорить.

— Окей. Тогда почему ты покинула свой мир, и кто провел тебя сюда?

— Меня там больше ничего не держит, — получаю незамедлительный ответ, но лишь на первую часть, и тот довольно расплывчатый.

Волчица выпрямляется и, продолжая кутаться в одеяло, разворачивается ко мне. Несколько секунд Клеа смотрит на меня с сомнением, словно решает говорить или нет.

— Хочешь знать, почему я перегрызла за тебя горло? — неожиданно возвращается она к предыдущей теме. От такой постановки вопроса по спине пробегает холодок, но я заставляю себя утвердительно кивнуть.

— А что, если я скажу, что тоже феникс и решила спасти своего неразумного «братца»? — спрашивает она, прищурившись.

Разочарованно закатываю глаза. Одно дело уходить от ответа и совсем другое так нагло врать.

— Ты не можешь быть фениксом, — твердо заявляю я.

— Это еще почему? — оскорбляется Клеа.

— Будь ты им на самом деле, тебе бы не потребовалась моя кровь для регенерации. Кроме того, на твоем теле есть шрам, на животе прямо под грудью. У фениксов не может быть шрамов.

— Вот как... А ты неплохо меня рассмотрел. — Она отводит взгляд. — Понравилась?

Мои глаза расширяются. Эй, нет! Стоп! Какого черта разговор принимает подобный оборот?!

Нервно провожу рукой по все еще влажным волосам, шумно выдыхая. Волчица прикусывает губу и отворачивается.

— И какой ответ ты хочешь услышать? А главное, зачем? — Не понимаю, что на нее нашло. Пытается сменить тему, раз уличили во лжи?

— Забудь. Просто вырвалось, — отрывисто бросает она, не спеша смотреть на меня вновь.

— Слушай, давай разберемся сразу, — решаю взять инициативу в свои руки и на корню уничтожить возможные недопонимания. — Я не ожидал увидеть у себя в доме голую девушку и, естественно, был весьма... э... впечатлен. Но я никак тебя не оценивал. Это в принципе было невозможно, учитывая обстоятельства. К тому же ты вела себя так, словно для тебя это обычное дело — расхаживать нагишом перед другими. А теперь, когда я уже воспринял происходящее как должное, ты вдруг начинаешь задавать неуместные вопросы, смущая нас обоих. Для чего?

— Я уже ответила. Просто вырвалось, — недовольно повторяет Клеа.

Наш разговор прерывается звуком дверного звонка. Волчица вздрагивает и резко поворачивает голову. На ее лице смесь испуга и непонимания, но видя, что я остаюсь спокоен, она тоже постепенно расслабляется.

— Еду привезли, — поясняю, поднимаясь со стула, и направляюсь к двери.

На самом деле я даже рад, что доставка появилась именно в этот момент. Надеюсь, Клеа поймет мой взгляд на случившееся, и пауза поможет нам обоим отвлечься от ненужных мыслей. Поэтому я не спеша забираю у курьера заказ, обмениваюсь любезностями и даже решаю оставить чаевые.

Вернувшись в гостиную, вижу, что Клеа наполовину выбралась из своего одеяльного укрытия и теперь с большим любопытством следит за коробками в моих руках. Она провожает их взглядом также, как это делают домашние животные, жаждущие получить угощение от хозяев. Забавно. Оставляю коробки на журнальном столике прямо перед ней и следую на кухню к холодильнику в поисках напитков.

— Вкусно пахнет, — отмечает Клеа и тут же спрашивает: — Я могу открыть?

— Конечно. Разорви белую наклейку и откинь крышку наверх, — на всякий случай поясняю я и тянусь было к бутылке яблочного сидра, но останавливаюсь, чтобы спросить: — Клеа, а сколько тебе лет?

— По чим ме-кам? — интересуется она уже набитым ртом.

Шустрая какая.

— По человеческим, — уточняю через плечо, заранее разыскивая безалкогольные варианты. Сдается мне, что пить ей еще рано.

— Смнацад, — получаю жеваный, но вполне понятный ответ.

Достаю банку газировки и слабенького лаймового пива и возвращаюсь к Клеа, которая, кажется, не теряла времени зря — в коробке уже не хватает пары кусков.

— А тебе сколько? — интересуется она, дожевывая вторую порцию. Вместо ответа протягиваю ей холодную банку. Клеа берет ее и с любопытством вертит в руках.

— А мне уже можно, — говорю я и плюхаюсь на диван рядом с ней.

Волчица реагирует на мое действие неодобрительно и немного отстраняется. Но, как только я открываю пиво, и банка издает характерный шипящий звук, Клеа тут же забывает обо мне. Она переключает внимание на банку в своих руках и пробует ее открыть. С первой же попытки у нее получается.

Громкий пшик приводит Клеа в восторг, глаза загораются в предвкушении, и она воодушевленно наблюдает как темная жидкость выплескивается из банки и растекается по бортику. Клеа нетерпеливо приближает лицо к отверстию, но тут же отшатывается, потирая раздраженный газом нос.

Она бросает озадаченный взгляд на банку, из которой я как раз делаю первые глотки, затем вновь насуплено смотрит на свою и ставит ее на стол.

— Я буду это, — требовательно заявляет Клеа, тыча пальцем в пиво.

— Нет. Детей я спаивать не собираюсь.

Я наклоняюсь к столу и вынимаю из коробки кусок пиццы. Одной рукой выходит коряво: сырные нити никак не желают смиренно отпускать его на съедение.

— Это ты меня ребенком назвал? — возмущается волчица. — Я достаточно взрослая! Да я... Я мудрее тебя буду!

— М-м-м... А ведешь себя как ребенок, — спокойно парирую я и откусываю пиццу.

Клеа обиженно надувает щеки.

— Я не знаю, что это за жидкость. Она странная.

— Она вкусная. Ты ведь даже не попробовала.

Клеа нервно ерзает на месте, то рассматривая банку перед собой, то поглядывая в сторону моей.

— Она шипит и искрится. Но ты пьешь что-то другое. Это подозрительно.

— Думаешь, я пытаюсь отравить тебя? — удивляюсь я, дожевав кусок пиццы.

— Нет... Но…

Она замолкает, едва начав говорить. Похоже у Клеа нет весомых аргументов для отказа, и просто новый неизвестный напиток не внушает ей доверия.

— Смотри. — Беру со стола банку и делаю пару хороших глотков, после чего снова протягиваю ее Клеа. — Видишь, я все еще жив, невредим и даже не поморщился, — констатирую я, пытаясь проявить максимальное дружелюбие, на которое только способен.

Волчица неуверенно тянется к банке с газировкой и едва касается моих пальцев. В тот же миг странная бодрящая волна жара проносится по всему телу, будто меня поражает электрический разряд. Я машинально одергиваю разжавшуюся ладонь, чуть не выбивая газировку из рук Клеа.

— Ты чего?

А я и сам не понимаю, что только что произошло.

Подобное тепло внутри я испытываю, когда использую свои способности. И мне казалось, я научился достаточно хорошо контролировать их Но сейчас моя сила будто проснулась сама по себе, на миг встрепенулась и снова угасла. Недолго думая, решаю повторить эксперимент и осторожно накрываю ладонью кисть Клеа, однако в этот раз не ощущаю ничего, кроме тепла ее кожи.

— Да что ты делаешь? — Волчица возмущенно убирает руку и отодвигается. — Чего там тебе можно было?

— Алкоголь, — отвечаю растерянно.

— А-а-а-а... — понимающе тянет Клеа, посмотрев на банку пива. — Что, так быстро в голову ударил? Какой-то ты хилый феникс.

Она язвит, явно намекая, что для человека с невероятной регенерацией я слишком быстро теряю ясность ума. Только вот с выпитого мной количества и обычный человек вряд ли опьянеет. Но, похоже, в ее голове сложилась иная картина.

— Нет, просто я почувствовал кое-что странное, когда коснулся тебя, — говорю я неуклюже, все еще погруженный в свои мысли в поисках объяснения случившемуся.

— То есть все-таки понравилась? — ехидно усмехается Клеа.

Чего она там напридумывать успела?

— Дело не в этом.

— Да ладно, не могу осуждать тебя. — Тон ее голоса меняется на снисходительный. — Сложно устоять перед дочерью Богини.

— Какой еще Богини? О чем ты вообще?

Клеа с самодовольным видом, наконец, пробует газировку.

— Даже на языке шипит, но правда вкусная, — вслух делает выводы она, глядя на банку и не обращая на меня никакого внимания.

— Эй, не игнорируй меня.

— А? Ты что-то сказал? — новоявленное божество во втором поколении невинно смотрит мне прямо в глаза.

Я опять начинаю терять терпение. Она прикалывается или правда не слышала? В любом случае ее стиль общения порядком утомляет.

— Какой еще Богини? — повторяю я, пытаясь сохранить спокойствие.

— В Севриде мою маму считают Богиней, принесшей в мир спасительный свет. Так что, я, — Клеа вдруг замолкает, выпрямляется, расправляет плечи и гордо заявляет: — дочь Богини!

— И чего тогда тебе дома не сиделось, раз у вас там целый культ… — ворчу я и делаю глоток, пытаюсь усвоить только что полученную информацию.

Лицо Клеа омрачается. Стеклянный взгляд упирается в стол, а голова, поникши, клонится вниз, отчего прядь волос выбивается из-за уха. Клеа молча возвращает ее на место, и я отмечаю, что впервые вижу волчицу грустной.

— Меня там больше ничего не держит, — тихо повторяет она недавний ответ. — Мама погибла, защищая меня. А потом и папа пожертвовал собой...

Волчица нервно постукивает пальцем по банке, неотрывно всматриваясь в столешницу.

— Мне жаль, — негромко выдавливаю я. Отчасти мне понятна ее боль, ведь и сам в каком-то смысле сирота.

— Но, раз твоих родителей считали Богами, разве твоя жизнь в Севриде не должна была сложиться более чем хорошо?

Клеа с силой сжимает в руке банку, отчего та теряет прежний вид и на поверхности со скрежетом образуются вмятины. Газировка вырывается наружу, обливая стол и руку своей освободительницы.

— Люди странные существа. — В печальной задумчивости Клеа оставляет банку на столе и подносит мокрую руку к губам. Я молча наблюдаю, как неторопливо волчица обсасывает мокрые участки кожи, после чего философски продолжает:

— Одних сами возносят на пьедестал, называя Богами, а других считают творением Дьявола.

— Тебя? — догадываюсь я.

— Да. С недавних пор для Севрида я самый страшный монстр.

Я смотрю на нее настороженно. Клеа произнесла последние слова так, словно желала убедить в их правдивости. И чувство тревоги, охватившее меня, усиливается, стоит ей выпрямиться и повернуться. В глазах волчицы беснуется уже знакомый мне огонек, губы растягиваются в коварной улыбке, от вида которой по спине пробегают мурашки, а Клеа произносит тягучим елейным голосом:

— Но ты можешь не бояться меня. Ты мне нравишься.

Вот только меня это вообще не успокаивает.

Весь вид Клеа словно кричит об обратном. От ее интонаций сердце уходит в пятки. Будто она не пытается меня успокоить, а преследует прямо противоположную цель. Мне становится не по себе. Я начинаю подозревать, что приютил у себя психопатку с маниакальными наклонностями. Отчего-то даже не хочется знать, за что на эту девчонку взъелся целый мир.

— Вот теперь ты меня реально пугаешь, — взволнованно признаюсь ей, отвернувшись к экрану. Возможно, только что я совершил огромную ошибку, озвучив свои мысли.

— Правда? — искренне удивляется Клеа. — В самом деле получилось страшно? Хм... А папа всегда говорил, что у меня совсем не выходит пугать людей, — размышляет она вслух.

— Ты сейчас шутишь? — бросаю на нее ошалелый взгляд. — Ты на мне потренироваться решила, что ли?

— Ну-у-у... Хорошо же вышло! — весело задирает нос Клеа.

Я оставляю пиво на столе и заваливаюсь на диван, запрокидывая голову на мягкое изголовье. Кажется, у меня начинается истерика. Хорошо вышло? Да, пожалуй. В придачу к собственным кошмарам теперь прибавится и образ волчицы со зловещей улыбкой и вкрадчивым голосом. От одного только воспоминания по телу вновь пробегают мурашки.

— Знаешь, отец был настоящим мастером, в любого мог вселить ужас, — как ни в чем не бывало хвастается Клеа. — Даже мама иногда не понимала, серьезен он или это просто образ для публики.

Похоже, отец Клеа был тем еще актером. И, разумеется, у него могли быть на то веские причины. Но вот дочь точно ведет себя так из развлечения. Однако, если допустить, что вся их семейка — оборотни, то такая игра может оказаться лишь способом самоутверждения, и вполне вероятно, существуют забавы пострашнее. Пожалуй, я снова рано расслабился.

— Так все, что ты говорила про Богинь и монстров, было частью спектакля? — уточняю я, пытаясь не думать, как еще могут развлекаться оборотни.

— Вовсе нет. Я не врала тебе, ни о родителях, ни о том, что в Севриде мне не рады. Просто немного увлеклась ролью монстра. Ты так забавно нервничаешь.

Открываю голову от дивана, чтобы видеть Клеа. Она беззаботно тянется за куском пиццы с улыбкой на лице.

Никак не могу понять ее. Говорит, что не врет, но прикидывается фениксом, заявляет, что нормально быть ужином для литарды, и разыгрывает ужастик, да так достойно, что кинопремию вручить не жалко. Все наше общение больше походит на развлекательное шоу, а не серьезный разговор. Поэтому я решаю проявить больше настойчивости:

— Ты так и не объяснила, зачем помогла нам? Какая тебе выгода?

— Я же сказала — спасала неразумного феникса, — отмахивается Клеа и с удовольствием засовывает пиццу в рот.

— Зачем? — не успокаиваюсь я.

Волчица косится в мою сторону, не прекращая жевать. Я гляжу на нее как можно строже, давая понять, что не отстану, пока не получу ответ.

— Да нет никакой особой причины, — заявляет она, проглотив еду. — Просто мне стало любопытно. Никогда раньше не слышала, чтобы феникс был мужчиной, вот и решила убедиться. Так что, можешь гордиться — ты в своем роде уникален.

Я не реагирую на ее любезное замечание. Факт собственной уникальности не особо мне льстит, и гораздо важнее уловить связи во всей этой истории, чего у меня пока никак не выходит сделать.

— Хорошо, допустим это так. Но откуда у тебя такие познания и интерес к фениксам? Только не надо снова убеждать меня, что ты такая же, как я, — предупреждаю Клеа.

— Как скажешь, — равнодушно отвечает она и откусывает пиццу, а, прожевав, поясняет: — Моя мама была фениксом. Такое объяснение тебя устроит?

Устроит? Теперь она решила поторговаться? Наклоняюсь вперед и, уперев локоть в колено, задумчиво опускаю подбородок на руку.

— Богиня и феникс? Складно выходит, — не скрывая скепсиса, произношу я, хотя данная версия звучит убедительнее прежней.

— Потому и Богиня, что феникс, — кивает Клеа и тянется за следующим куском. А аппетит у нее, к слову, что надо — зверский.

— Еще и оборотень в придачу, да? Занятная выходит комбинация, — добиваю с сарказмом.

— Нет, — возмущенно мотает головой она. — Мама человек. Вот папа волк. Но ни я, ни отец не оборотни, — в ее голосе отчетливо слышатся нотки презрения к моей теории. — Он волк, обретший форму человека. А для меня это вообще две равные ипостаси.

— Разве это не одно и тоже? — спрашиваю я, а сам думаю, что семейка у нее еще более странная, чем в моих предположениях.

— Конечно, нет! — оскорбляется Клеа. — Обращение оборотней зависит от циклов луны, к тому же они практически теряют рассудок, став зверем. Я же могу менять обличие, когда пожелаю, и ход моих мыслей не изменится. Ты же видел меня волком, и мы неплохо понимали друг друга.

— Да, пожалуй, ты была очень красноречива. Почти как человек.

Я потираю запястье, вспомнив наш вчерашний «диалог». Клеа нервно выдыхает.

— Извинений ждешь? — предполагает она.

— А есть вероятность?

На самом деле, я не рассчитываю услышать извинение за укус. Обиднее то, что Клеа вынудила долго возиться с ней, заставляя думать, что имею дело со странным, но все же просто волком.

— Ты не использовал этот метод лечения сам. А мне хотелось убедиться в тебе.

— Могла бы пораньше стать человеком и спросить, — не соглашаюсь с ее аргументами.

— Не могла, — возражает она серьезно. — Пока раны не затянулись, не выходило вернуться в человеческий облик. Сил много потратила.

Я удивленно смотрю на нее:

— Этот процесс настолько энергозатратный?

Клеа отпивает из банки и, кивая, облизывает губы.

— Я сильно вымоталась вчера. Мало того, что досталось в бою, так еще и за тобой побегать пришлось. Это, между прочим, было непросто, учитывая мои раны, массу запахов вокруг, людей, — она важно выделяет последнее, поднимая указательный палец, — и ваши быстрые повозки. Неудивительно, что так быстро заснула.

— Так ты реально ходила за нами всю ночь, — озвучиваю свои мысли. А ведь я уже думал об этом, когда гадал, как волчица очутилась у моих дверей.

— В какой-то момент, я упустила вас, — досадует Клеа. — Мне пришлось вернуться назад, чтобы отыскать твой запах снова. Но я снова потеряла след, поэтому просто брела в надежде наткнуться на него снова. Уже было отчаялась и свернула в лес...

— Лес? — перебиваю я, но в ту же секунду уточняю: — Может ты имеешь в виду парк?

— Не знаю, «лес», «парк», «сад», как не назови, похоже, не так давно ты был в этом месте. Именно там я вновь ощутила твой запах. — она смотрит на меня так, словно ожидает подтверждения, и когда я задумчиво киваю, понимая про какое место она должно быть говорит, продолжает:

— В общем мне повезло, потому как дальше я спокойно добралась сюда и стала ждать твоего возвращения.

— Я мог и не прийти вчера, — вспоминаю вдруг предложение Томаса.

— Неважно вчера или сегодня, я была уверена, что дождусь, — улыбается мне Клеа и со знанием дела сообщает: — Ты живешь один, гостей не особо жалуешь, да и твоя вчерашняя спутница не часто здесь бывает. Так что даже останься ты с ней на какое-то время, рано или поздно ты бы пришел. Ведь здесь твое убежище.

Последние слова заставляют внутри что-то екнуть. Как точно она подобрала их.

— Звучит так, словно ты следишь за мной не первый день, — поражаюсь ее осведомленности. Девчонка довольно хмыкает. А я, сопоставив все услышанное, все-таки убеждаюсь в том, что не могла она шпионить больше одного вечера. Затем вдруг вспоминаю еще кое-что и не могу сдержать любопытства:

— Днем ты говорила, что запомнила мой запах и не считаешь незнакомцем. Хочешь сказать, по запаху человека можно узнать его личность?

Клеа разворачивается ко мне, прислонившись плечом к спинке дивана. В ее мягком взгляде смешиваются спокойствие и едва уловимая тоска. Я начинаю подозревать, что задал глупый вопрос.

— Могу лишь проанализировать факты и сделать предположения, не более, — говорит она лениво, но в следующее мгновение оживляется: — Или наоборот! Например, я считала, что та девушка твоя пара, до тех пор, пока не попала в дом. И позже, уже благодаря твоему поведению, убедилась, что вас не связывают романтические отношения.

Волчица все время хитро поглядывает на меня, но я молчу и никак не реагирую на провокацию. Не собираюсь подтверждать или опровергать ее выводы на эту тему — обсуждение с ней личной жизни в мои планы не входит.

— То есть запах дает мне лишь отпечаток происходящего, позволяет составить некоторую картину, которая, при получении новой информации, может меняться, — объясняет Клеа, не прекращая и дальше наблюдать за мной. — Но также он является уникальным для каждого человека Поэтому, зная твой личный аромат, я могу сказать, что знаю тебя и не перепутаю ни с кем другим.

Я ухмыляюсь. Какая наивная логика.

— Клеа, это все не означает, что ты знаешь меня. Чтобы заявлять подобное, мало уметь найти человека, нужно знать его характер, привычки, предпочтения. За один день всего этого узнать невозможно, — поясняю разочарованно. — Я спрашивал тебя про личность, а не про то, сможешь ли ты отличить одного человека от другого.

Похоже, мои слова ее расстроили. Клеа чуть сжимает рукой одеяло, которое все еще окружает ее, словно гнездо.

— Тогда расскажи мне о себе, — произносит она и делает паузу, поднимая глаза. — Будет и правда странно жить с незнакомцем под одной крышей.

Открываю было рот, но так ничего и не произношу. Несколько секунд я тупо смотрю на свою гостью, пытаюсь осознать, верно ли расслышал ее.

— К чему это ты клонишь? — наконец спрашиваю я, подозрительно щуря глаза и сдвигая брови. Она что, уже решила прописаться здесь? Могла бы сначала и мое мнение узнать!

— Так ты единственный незнакомец, — она делает акцент на последнем слове, — которого я знаю, и мне некуда больше пойти. Ты ведь не выгонишь беззащитную девушку на улицу? — невинно интересуется Клеа.

Вот зараза!

Накрываю глаза ладонью, и изо всех сил пытаюсь не выругаться. Нет. Исключено! Я и Лил-то не разрешаю здесь оставаться, а уж непонятной девице с сомнительной историей, репутацией монстра и неясными мотивами в придачу, позволить жить в своем доме точно не могу.

Медленно провожу ладонью вниз к подбородку, размышляя, как поступить.

— Ты не можешь остаться, — выдохнув, произношу я твердо и сразу отмечаю, как лицо Клеа искажается в недовольной гримасе. — Я, конечно, благодарен за спасение, но, как ты отметила ранее, я живу один. Поэтому тебе придется поискать другое место.

— Что, просто выгонишь меня вон? — надменно спрашивает она.

Вновь Клеа смотрит на меня, как на букашку, того и гляди прожжет глазами насквозь. Под таким пристальным взглядом я начинаю чувствовать себя очень неуютно, а потому отворачиваюсь и негромко поясняю:

— Сегодня останешься здесь. Утром пойдешь со мной. Думаю, моего друга могут заинтересовать твои рассказы про Севрид и фениксов. Если не станешь выдумывать сказки и твою информацию сочтут полезной, решим, что с тобой делать дальше.

— Я уже решила. Я остаюсь здесь.

Ее настойчивость не на шутку злит меня. Не могу позволить себе метать молнии с такой же выразительностью во взгляде. Да вот только я тоже тот еще упрямец, особенно, когда дело касается личных границ.

— Похоже, ты не услышала меня. Я. Живу. Один.

Ей следует сразу понять, что не выйдет давить на жалость или манипулировать мной. Раз уж Клеа человек, не стану возиться с ней так же как с неразумным животным. Кем бы там она ни являлась, оборотнем или дочерью Богини, я проявил уже достаточно терпения и гостеприимства.

Девчонка смотрит обиженным диким зверем, разве что не скалится, но ничего не говорит. Атмосфера становится слишком напряженной. Я поднимаюсь и, прихватив свое пиво, выхожу из-за стола.

— Думаю, хватит разговоров на сегодня, — подвожу итог, огибая диван и направляясь в прихожую. Клеа не провожает меня взглядом, демонстративно отвернувшись к экрану. Оборачивается она лишь на звон ключей, когда, уже готовый к выходу, я поднимаю связку с тумбочки.

— Куда ты? — спрашивает она встревоженно.

— Прогуляюсь.

— Я с тобой, — тут же вскакивает Клеа и вдруг с досадой опускает взгляд на свои босые ноги.

— Нет, останешься дома, — возражаю я, отпирая замок. — Еда у тебя есть, одеяло и подушка тоже. Можешь не ждать, буду поздно.

— Алан, подожди... А ну стой! — слышится вслед сначала умоляющий, а затем раздраженный звонкий голос, который гаснет за захлопнувшейся дверью, и сменяется глухим ударом по ее полотну и неразборчивым возмущенным гулом.

Не оглядываясь, я в спешке миную двор и под светом фонарей сворачиваю на тротуар. Сейчас мне очень нужно поразмыслить в одиночестве. Вчерашние события и разговор с волчицей подкинули много пищи для ума. Хотелось бы выудить у нее еще больше информации, но разговор неожиданно свернул не в то русло.

Уже стемнело, и на улице практически нет людей. Я сбавляю шаг и несколько раз размеренно втягиваю воздух, выравнивая дыхание. Выглядит так, будто сбежал. Надеюсь, Клеа не разнесет дом в ярости и не сбежит сама, пока меня нет.

Не знаю, насколько стоит верить ее словам, но все же эта девчонка и напавший на нас монстр — первое живое напоминание о существовании других миров, с тех пор как познакомился с Томасом. Прежде мне доводилось лишь слушать его рассказы и листать немногочисленные книги, тексты которых я не понимал. А теперь лично столкнулся с чем-то столь же необъяснимым, как мое собственное существование, и не могу толком понять, радует меня этот факт или пугает.

«Она знает о фениксах. Она тоже другая. Оборотень, да? — размышляю, находя глазами луну в небе. — Неполная...»

Еще некоторое время продолжаю смотреть на упитанный месяц, потягивая лаймовое пиво и неторопливо шагая по пешеходной дорожке. Понятия не имею есть ли разница между оборотнями и этой волчицей. В этом мире они всего лишь выдумка. А вот девочка-волчица в моей гостиной настоящая.

Добравшись до перекрестка, перехожу дорогу и сворачиваю к парку, к тому самому, который упоминала Клеа в своем рассказе. Она не ошиблась, я действительно был здесь накануне вечеринки, и в целом частый гость этого места. Парк довольно большой и заросший, как дикий лес, по ночам тут редко можно кого-то встретить.

Знакомой дорогой я пробираюсь все дальше в гущу, пока не выхожу к прогалине. На краю лужайки лежит ствол старого дерева, с вывернутыми к небу корнями. Кора его давно потрескалась, а местами облезла и осыпалась.

Подхожу и устраиваюсь на дереве как на скамье, вытягивая ноги и оставляя банку в траве. Закрыв глаза, разыскиваю в глубине себя спящее пламя и велю ему показаться. Теплая волна сразу окутывает все тело, охотно зажигая в раскрытой ладони горячий, но совсем не обжигающий огонь. Рыжие язычки пламени ластятся к руке: то отрываются искрами, дергаясь кверху, то притихают, робко прибиваясь к коже.

Теперь я уверен — это то же самое ощущение, что и в момент, когда коснулся пальцев Клеа. Но что спровоцировало тот внезапный всплеск? С тех пор как я научился контролировать себя, силы никогда не вырывались бессознательно. Мои эмоции и желания тут явно не причем. Значит, дело в другом.

Неужто причина в волчице? Тогда почему это случилось лишь раз? Ведь раньше она прикасалась к моей щеке, и я держал ее руку. А если в самом моменте, то почему эксперимент провалился?

Проклятье!

Со злостью сжав кулак, гашу свой маленький костер. Огненная стихия считывает мое настроение и несогласно трепещет внутри, но все же подчиняется, успокаивается и затихает где-то в глубине.

Я задираю голову и с досадой смотрю в небо. Наверное, не стоило быть таким категоричным с Клеа, мог же просто сменить тему о жилье и вернуться к вопросу завтра.

Неохотно признаю, что буду расстроен, если, придя домой, не застану своей гостьи. Вспышка способностей в момент касания не кажется мне простым совпадением. Девчонка явно чего-то не договаривает. Но даже если она тоже не представляет, что за странный импульс энергии прошелся по моему телу, все равно не исключено, что Клеа может разбираться в фениксах. Или больше — знать, как от них избавиться...

Внезапное предположение отзывается в груди странным щемящим чувством, состоящим из помеси слабой надежды и глубокого сожаления о собственной недальновидности. Еще раз мысленно побранив себя, а заодно и весь белый свет, я обреченно склоняюсь над землей, потупив взгляд. Запускаю пальцы в волосы и отчаянно взъерошиваю непослушные пряди.

Вдруг именно эта иномирная девица — мой долгожданный ключ к освобождению от дурной силы? Что, если Клеа просто исчезнет, не дав никаких ответов?

Оставив в покое взлохмаченную шевелюру, я разгибаюсь и теперь уже задумчиво гляжу в невидимую даль перед собой.

Нет, никуда она не денется. Волчица сама пришла в мой дом. Даже захотела остаться. Наверняка ей что-то нужно от меня.

Глава 2. Поговори со мной

«Тебе стоит думать, прежде чем открывать рот».

«Дерзить мне вздумал?»

Не в настроении я выслушивать упреки. Один поганец уже достаточно его подпортил. Мало того, что ждала весь день пока этот хилый феникс отоспится, так теперь он еще и смылся, бросил одну и заперел, как в клетке.

«Только упрямством ты ничего не достигнешь. Он не из тех, кого просто убедить, используя лишь темперамент. Ему нужны аргументы и веские причины. А тебе — больше почтения к старшим».

Меня переполняет злость. Я издаю недовольный рык и сжимаю кулаки.

«Хватит строить из себя мудреца! — Фо только подливает масла в костер моей ярости. — Ты тоже не особо обдумываешь свои действия!»

Столкновение энергий в момент касания наших пальцев повергло меня в шок не меньше, чем Алана. Вот только если я быстро сообразила, что случившееся — проделки моего скрытого друга, то он, похоже, понятия не имеет, что произошло.

«Мы просто поздоровались», — доносятся до меня сухие интонации.

«Из-за вас мне пришлось думать, как выкручиваться. Он же ясно дал понять, что не верит мне и ничего о вас не знает».

На смену ярости приходит разочарование. Скованным шагом я возвращаюсь в гостиную и поднимаю с пола скомканное одеяло. Стащила его, когда порывалась пойти на улицу с Аланом.

«Это была не моя инициатива», — сообщает голос в голове.

«О, значит, нас решили поприветствовать...»

Опускаясь на диван, раздумываю над словами Фо. Надо бы разузнать, как давно Алан обрел свою силу. Похоже, пользоваться ей он все-таки не умеет, потому и не прячет. А феникса не слышит и подавно. Слишком уж слабая у них связь.

«Фо, ты знаешь его феникса?»

«Нет, мы никогда не встречались с фениксом Бринстока, — отвечает он и сладко добавляет вслед: — Но даже в полусне она обжигающе прекрасна. Жаль, что так и не представилась мне. Загадочная натура».

«Она? Э-э-э… А у вас разве есть пол?»

Я в замешательстве. Мне казалось, что о фениксах мне известно практически все, однако только что Фо заставил усомниться в этом. Пусть я и обращаюсь к нему в мужском роде, но всегда полагала, что фениксы бесполые существа.

«И да, и нет, — еще больше интригует Фо. — Но, Клеа, это же было очевидно, раз он мужчина».

«Совсем не очевидно», — не соглашаюсь с ним.

«Хорошо, я объясню. Выбирая себе сосуд, мы выбираем прежде всего энергию, которая откликается нам, и принимаем противоположную ей, как свою форму. Мы дополняем друг друга. Это помогает сохранять внутреннее равновесие сил. Мне по душе женская энергия человека».

Словно в доказательство своих слов воля Фо обволакивает мою кожу горячей пеленой, и некоторое время я чувствую себя как в теплом коконе. Это теплота настолько уютная, что я невольно огорчаюсь, когда невидимая оболочка тает.

«Но ты же не выбирал меня. Выходит, родись я мальчиком, не оказал бы мне такой чести?» — Я ежусь от внезапно нахлынувшего холода комнаты и накидываю одеяло на плечи. С теплом феникса ему, конечно, не сравниться, но контраст температур смягчить поможет.

«Воля твоей матери для меня неоспорима. Твой пол не имел бы значения. Сама знаешь, насколько все непросто между нами. К тому же, даже будучи женщиной, ты не полностью соответствуешь моим личным ожиданиям, и все же я принимаю тебя. Ты — часть Ланы и также часть меня».

Ложусь на бок и обнимаю подушку, что была воткнута в угол дивана. Да, все и правда не так просто, как рассудил Алан. Тот самый шрам на животе никогда не позволит мне позабыть о боли и безмерной любви своей матери.

— Она всегда была такой решительной, — произношу вслух, отрешенно глядя в мерцающие картинки телевизора.

«У тебя этого тоже не отнять, так же как и безрассудства отца», — отмечает Фо.

«И вовсе он не безрассуден», — думаю грустно, но ничего ему не отвечаю.

Под завораживающую музыку у меня перед глазами разыгрывается целая история, словно вырванная из реальности часть чьей-то жизни. В одном из городов Зефрала, государства, в котором я провела большую часть своей жизни, мне приходилось бывать на представлении местных лицедеев. Их игра и в самом деле впечатляла, однако она не идет ни в какое сравнение с тем, что я вижу сейчас.

Люди, декорации, свет, музыка и слова вместе создают нечто настолько живое и наполненное настроением, что на время можно забыться и просто существовать там, в моменте истории, которая никогда не была и не будет твоей. Но почему-то абсолютно все кажется неважным, словно этот сюжет и есть твое настоящее «сейчас».

Звучат финальные аккорды, история завершается, и вновь меня поглощают мысли о родителях. В попытке избавиться от ностальгии, переключаюсь на Алана и вдруг осознаю одну любопытную деталь.

«Фо, скажи, а на ваш выбор как-то влияют имена людей?» — спрашиваю я, хотя сама с сомнением отношусь к собственной идее.

«О! Так ты, наконец, обратила внимание, что их имена похожи?» — слышу его торжествующий голос.

«Так я права?» — срывается к нему торопливая мысль.

«Нет, — усмехается Фо. — Простое совпадение».

«Вот как...»

Что ж, даже если случайность, все равно удивительно: имя этого юноши — часть полного имени моей мамы — Аланамель. Может поэтому мне так необъяснимо хочется быть рядом с ним? Ведь вчера именно возмущенно выкрикнутое имя привлекло мое внимание. Что-то необъяснимо отозвалось в душе в тот миг.

«Не могла я пройти мимо феникса, еще и с таким родным именем. Похоже на судьбу...» — тепло улыбаюсь я.

«Думал, ты не веришь в судьбу», — насмешливо напоминает мне Фо.

Показательно фыркаю и отворачиваюсь на другой бок, перемещая подушку под голову и закрывая глаза. Как заставить телевизор молчать, я не знаю. Не поняла даже, как он ожил сегодня, поэтому просто слушаю приглушенные мелодии у себя за спиной. Поначалу они мешают, и пару раз я подумываю занять кровать Алана, но со временем все меньше обращаю к ним свое внимание. Наконец звуки и мысли в моем сознании притупляются, и я погружаюсь в сон.

***

Алан не особо любезно вытаскивает меня из автомобиля, но я почти не придаю этому значения. Я все еще нахожусь под впечатлением от поездки и теперь знаю, как называются чудные повозки, бегущие сами! Мое воодушевление сейчас даже больше, чем в день, когда увидела поезд. Одно дело наблюдать за ними снаружи и совсем другое ехать внутри!

Владелец автомобиля почему-то занервничал, когда я, не в силах усидеть на месте, в восторге метнулась вперед меж двух кресел рассматривать дорогу и встречные повозки. Алан тоже ворчал. Даже после, когда, смирившись с его запретом лезть в первый ряд, я забралась с ногами на сиденье и, встав на колени, стала наблюдать за движением в заднее стекло.

Затем в одной из повозок, проезжающих мимо, я увидела, как собака, высунув голову наружу, ловит пастью встречные потоки воздуха, и захотела тоже ощутить ветер, но, к моему разочарованию, мне не позволили открыть окно. К концу нашей поездки Алан был очень раздражен. Он несколько раз извинился за мое поведение перед извозчиком и, кажется, вовсе начал терять терпение, когда я не смогла самостоятельно справиться с дверью и ему пришлось помогать мне выбраться из автомобиля.

Вновь очутившись на улице, я неловко переминаюсь с ноги на ногу, с сожалением провожая взглядом удаляющуюся чудо-повозку. Теплые пальцы вдруг обвивают мое запястье и тянут за собой. Происходит это так неожиданно, что я не успеваю развернуться и спотыкаюсь. Тело теряет равновесие, стремительно летит вперед и врезается в твердую спину перед собой, чем тут же вызывает реакцию ее владельца.

— Клеа, ты невыносима, — слышится сверху обреченный выдох.

Я выпрямляюсь и отступаю от Алана.

— Ты потянул слишком сильно, и эта обувь мне велика, — недовольно подмечаю факты.

На самом деле он не в настроении и бурчит с самого утра. Но не моя вина, что ночной гуляка приперся домой намного позже рассвета и, как следствие, не выспался. Я бы тоже встала не с той ноги, будь мой сон короче пяти часов.

Алан игнорирует мои объяснения и молча ведет за собой сквозь ограду прямиком к двухэтажному зданию. Постройки этой части города не похожи на дом феникса. Они не отличаются разнообразием и больше походят на вытянутые ящики из камня и стекла. Одинаковые серые стены замощены крупными оконными рамами, второй ярус отделен от первого несложным геометрическим рисунком и обустроен длинными балконами, а крыши пологие, почти без уклона.

Мы поднимаемся по короткой лестнице в пару ступеней. Алан наконец отпускает мою руку и тычет пальцем в кружочек в рамке на стене. Внутри раздается звук, похожий на тот, что прозвучал вчера, когда принесли еду. А немного погодя, дверь отворяется, и в щели показывается светящееся лицо загорелой брюнетки, в которой я признаю недавнюю спутницу Алана.

— Привет, — выпаливает она радостно. Однако тут же мрачнеет, стоит ей заметить меня.

— Доброе утро, — дружелюбно отвечаю я, опережая Алана, и лучезарно улыбаюсь.

Пока он тоже приветствует подругу, та оценивающе окидывает меня взглядом с головы до ног и лишь сильнее хмурится.

— А это кто? — осторожно спрашивает она, возвращая взгляд к Алану.

— Сумеречный страж, — безразлично произносит он, и мы обе непонимающе смотрим на него.

— Позже объясню, — сердито заверяет Алан, но тут же смягчается: — Впустишь нас?

— А... Да, — растерянно отвечает хозяйка дома, отходя в сторону и позволяя пройти.

Алан небрежно подталкивает меня вперед, отчего я почти вваливаюсь внутрь. Я недовольно выдыхаю, но сдерживаюсь от комментария. Мне начинает надоедать этот агрессивный лад. Так и подмывает сказать Алану пару нелестных слов. Неужели все еще злится из-за желания поселиться у него? Или это мое хорошее настроение его так бесит?

— Отец скоро спустится, — сообщает девушка, пока я, восстанавливая душевное равновесие, с удовольствием стягиваю с ног неудобную обувь.

Эти потертые кроссовки, — еще одно новое слово узнала! — Алан дал мне, порывшись в своих старых вещах. Они меньше тех, что носит сам феникс, но все равно сильно мне велики. И пока я воюю со шнурками, затянутыми насколько было возможно, чтобы хоть как-то компенсировать разницу в размерах, подруга Алана не перестает наблюдать за мной. Она очень старается сохранять спокойствие, но делает уж слишком много мелких ненужных движений, выдающих тревогу.

— Алан, может ты нас представишь? — наконец просит она. Девушка натянуто улыбается мне, поднявшей голову на голос, и переводит угрюмый взгляд на Алана: — И заодно расскажешь, почему на ней твоя одежда.

— Обязательно расскажу. Но давай дождемся Томаса, — отвечает он уже спокойно. — А пока знакомьтесь. Это Клеа, — указывает он в мою сторону, — а это...

— Лил. Я знаю.

Алан удивляется, а вот владелица имени выглядит очень недовольной и сразу поправляет:

— Вообще-то, так меня зовет только Алан. Для остальных я Лилия или Лили.

— О, хорошо. Если это так важно, буду звать тебя Лили, — тут же заверяю я. — Рада знакомству.

— Взаимно, — сдержано отвечает она.

— Раз уж формальности соблюдены, может быть покинем прихожую? — предлагает Алан.

— Конечно. Вы завтракали? — проявляет неожиданное гостеприимство Лили.

— Не откажусь от чашки кофе, — сообщает ей Алан, разминая шею наклонами головы.

Поначалу такой ответ меня озадачивает, ведь в Севриде кофейные деревья можно встретить лишь в садах аристократии и далеко не в каждой стране. Однако в Бринстоке получить порцию бодрости за счет чудесного напитка, похоже, гораздо проще.

— Пф... Он тебе не поможет, — насмешливо подмечаю я.

Не могу больше сдерживаться, когда он так отвратительно ведет себя со мной сегодня. Алан делает вид, что не слышит, зато Лили явно напрягается и поочередно переводит угрюмый взгляд с меня на него и обратно.

— Клеа, а ты что-нибудь хочешь? — спрашивает она скорее из вежливости.

Отрицательно мотаю головой. Пока ночной гуляка пребывал в поисках обуви для меня, я опустошила треть второй коробки с едой. Холодная лепешка оказалась не такой вкусной, как свежая, еще теплая, зато голод теперь не мучает.

— Тогда проходите в гостиную, — велит Лили нам обоим, а потом смотрит только на Алана. — Я принесу, — сообщает она сухо, и, развернувшись, торопливо пропадает в длинном коридоре за лестницей.

— Пойдем, — бросает мне вмиг помрачневший Алан и, не дожидаясь никаких реакций с моей стороны, сворачивает в ближайшую комнату.

Я пребываю в легком недоумении от показавшегося мне натянутым общения друзей. Или все же любовников? Кто они там друг другу, до сих пор не понимаю. Алана явно беспокоит настроение Лили, но спрашивать об этом я не решаюсь и просто послушно следую за ним.

Просторное помещение, в котором мы оказываемся, чуть ли не вдвое больше гостиной, где мне довелось провести последнюю пару ночей. Из огромных окон льется много света, и, в отличие от дома феникса, здесь есть чем полюбоваться. Стены заполнены вычурными книжными полками, массивными полотнами с изображением дивных букетов или солнечных пейзажей. Замысловатые узоры на полу напоминают ветви деревьев, а центр зала уставлен красивой мебелью с изящными ножками и резным декором. В подобной комнате действительно не стыдно принимать гостей. Похоже, семья Лили состоятельна.

— Неплохо, — комментирую увиденное, проводя пальцами по подлокотнику ближайшего кресла.

Алан молча располагается на диване. Недолго думая, я тоже удобно устраиваюсь в кресле рядом, забравшись в него с ногами. Алан сопровождает мои действия неодобрительным взглядом исподлобья.

— Сядь нормально, — просит он.

— Мне нормально, спасибо, — отзываюсь я, уже не особо пытаясь сохранять спокойный тон. Не моя вина, что все кругом не в настроении.

— Ладно, твое дело, какое впечатление производить, — выдыхает Алан и отворачивается, принимаясь изучать живопись на картинах.

Похоже, он уважает этого Томаса, раз переживает о репутации человека, которого привел с собой. Вот только я не напрашивалась в гости, а потому еще посмотрим, кто на кого должен произвести впечатление. С чего бы мне вообще с ним разговаривать?

Стоит лишь подумать об этом, как в комнате возникает Лили с небольшой чашкой на блюдце, а сразу за ней следует высокий статный мужчина лет сорока-сорока пяти. На фоне роскошной комнаты они выглядят непримечательно из-за простой однотонной одежды. Впрочем, их вид не особо отличается от образов большинства людей, которых я успела увидеть в городе.

Сразу улавливаю сходство между вошедшими. У обоих смуглая кожа, родственные черты лица и вьющиеся почти черные волосы, правда у мужчины в них заметно проглядывает седина. А вот цвет глаз разный. Глаза Томаса обладают теплым ореховым оттенком, в то время как у Лили они голубые, и в контрасте с кожей выглядят очень колоритно, придавая девушке некоторый шарм. Будь мы в Севриде, незнающие вполне могли бы принять ее за былую принцессу Зефрала.

Лили, так же как хилый феникс, смотрит на меня укоризненно, но, ничего не говоря, проходит к дивану. Она оставляет чашку на низком столе и с равнодушным видом присаживается рядом с Аланом. Тот тихо ее благодарит, при этом поглядывает на Лили с осторожностью, словно проверяет, не сменился ли гнев на милость.

— Здравствуй, Алан. И вы, юная леди, — почтительно приветствует Томас. Я удивляюсь такой любезности, отчего слегка наклоняю голову набок, с подозрением всматриваясь в его лицо, прежде чем ответить.

Не уверена, какое обращение применимо здесь к людям старшего возраста и какое положение в обществе занимает этот человек. Алан со всеми общается как с равными, без уважительных приставок и подчеркивания статусов. Однако интуиция подсказывает, что Томас — необычная фигура. И он назвал меня «леди».

— Доброе утро, сэр, — с тем же почтением здороваюсь я.

Томас доброжелательно улыбается, проходит в другой конец комнаты и не спеша опускается в кресло как раз напротив меня. Диван, где сидят Лили и Алан, оказывается сбоку, и нас с Томасом разделяет лишь длинный низкий стол с вазой, полной свежих цветов, и одинокой чашкой кофе.

— Алан, представишь нашу гостью? — спрашивает Томас, не прекращая изучать меня.

— Да, — тут же отзывается Алан и замолкает.

Ловлю на себе его выжидающий взгляд, но сразу отворачиваюсь к картине с изображением солнечного берега. Не собираюсь я брать на себя роль рассказчика. Сам меня сюда привел, пусть сам и разбирается.

Поняв, что говорить я не стану, Алан размеренно набирает в грудь воздух.

— Что ж… Ее зовут Клеа. По крайней мере так она представилась. Клеа пришла ко мне позавчера, как раз после произошедшего, — начинает он свою историю.

Я не вслушиваюсь в слова, а то и дело посматриваю на Томаса, пытаясь понять, что с ним не так. Фо отчего-то оживился и беспокойно колеблет энергию внутри. Однако я не могу найти причину его поведения: чем больше смотрю на человека напротив, тем меньше подозрительного нахожу.

«Да что с тобой?» — наконец, спрашиваю я, не выдержав щекочущей теплоты, и отвожу глаза в сторону.

«Я знаю его!» — ошеломляет меня внутренний голос.

Я хмурюсь.

«Как это знаешь? Откуда?»

«Это же Том! Том Линдел! Жених Ланы!» — еще больше шокирует меня Фо.

«Какой еще жених? Ты о чем?»

Ничего не понимая, вновь поднимаю глаза на так называемого Тома, и обнаруживаю, что тот глядит на меня с еще большим интересом, чем прежде. И не он один, Лили и Алан наблюдают так же внимательно. Морщусь от досады. Фо настолько огорошил своим заявлением, что я совсем забыла, что не одна.

«Аланамель должна была выйти замуж в Одее, но твой отец не дал этому произойти. Думаю, Том может стать другом и тебе. Я помню его намного моложе, но уверен, что это он. Спроси сама!» — слышу настойчивое трещание в голове, от которого брови неумолимо ползут вверх, а затем настороженный вопрос Лили заставляет меня опомниться.

— Что это с ней? — тихо спрашивает она у Алана.

— Да знал бы я... — также опасливо отвечает он.

Опускаю голову и закрываю глаза, окунаясь в спасительную темноту. Мне нужно срочно разобраться с обезумевшими мыслями.

Томас и Том Линдел. Имена совпадают, вряд ли Фо ошибся. Одея — страна в Ярринсталле, место, где родилась мама. Если Томас оттуда, значит здесь он маг. Вероятно, и там тоже, раз планировал жениться на маме. Пусть Фо и назвал его «другом», я магам не доверяю. Феникс вообще не дал мне никаких объяснений, так стоит ли искать подтверждение его словам? Мне совсем не нравится, что пребывание в этом мире так запутывается. Еще не поздно просто исчезнуть, не заводя новых связей с людьми из чужого прошлого.

Но все же…

— Клеа, с вами все в порядке? — снова слышу обеспокоенный голос, на этот раз Томаса, и открываю глаза. Однако смотрю вовсе не на него.

— Алан, на чем ты остановился?

Если этот человек, действительно мамин друг, то он сможет подтвердить мои слова. А значит, тебе придется поверить мне, хилый феникс.

***

— А ты разве не слушала? — спрашиваю я задумчиво.

Поведение Клеа буквально только что казалось очень странным. Поначалу я думал, что она так реагирует на мой рассказ. А когда замолчал, и выражения ее лица не перестали необъяснимо меняться, возникло подозрение, что у Клеа попросту не все дома. Не знаю, что творилось с этой девчонкой еще пару минут назад, но теперь она внезапно выглядит очень серьезной. От ее ясного взгляда, полного решимости, становится слегка не по себе.

— Я отвлеклась, — спокойно сообщает Клеа, — нужно было кое-что обдумать. Но теперь я могу рассказать о себе сама.

— Что ж, Алан, давай дадим слово, нашей гостье, — мягко просит меня Томас и обращается к Клеа: — Мы уже успели узнать, что ты попала к нам из другой реальности и способна превращаться в волка. А также, что именно ты спасла моих детей от смерти. За что я сердечно благодарю тебя.

От слов «моих детей» все внутри сжимается. Я тянусь к чашке на столе, чтобы занять себя и избавиться от возникшего чувства неловкости. Клеа, на мгновенье приподнявшая брови на той же самой фразе, согласно кивает, принимая благодарность, и Томас продолжает:

— Так же Алан рассказал, что ты, очевидно, догадывалась о его способностях и укусила с целью залечить свои раны.

— Я не была уверена маг он или настоящий феникс, — уточняет Клеа, — поэтому прибегла к такой мере.

— И что же было после того, как ты убедилась? — интересуется Томас.

Лили подозрительно косится в мою сторону, когда, вспомнив эффектное явление волчицы в иной ипостаси, я немного нервно глотаю горячий кофе и обжигаю язык. И все же надеюсь, что больше ничего не выдает моего волнения, по крайней мере я очень стараюсь его не выказывать. Может даже к лучшему, что эта часть рассказа досталась не мне.

Между тем, Клеа уже вовсю включилась в повествование.

— Как только раны затянулись, я смогла обратиться в человека. Алан любезно предложил мне свою одежду и после пары бесед решил привести сюда, — говорит она так, словно вещает о погоде или о том, что ела на завтрак.

— Ты что, была голой? — осознает Лили и в ужасе глядит на меня, а не на волчицу.

Я безразлично киваю, но избегаю смотреть подруге в глаза. Пока я молча допиваю свой кофе, Лили громко выдыхает. Так и знал, что разозлится.

— И почему этот факт удивляет тебя больше, чем то, что я могу стать волком? — разочарованно спрашивает Клеа.

— Просто однажды я рассказывал Лили про волка, похожего на тебя. Знал одного раньше, — вдруг поясняет Томас.

Я впиваюсь взглядом в бывшего опекуна. Мне он ничего подобного не говорил. Лил тоже никогда не упоминала волков-оборотней. Даже обидно. Будь я в курсе, возможно, не был бы столь шокирован при встрече с Клеа.

— Скажите, а как звали того волка? Возможно, я тоже знаю его, — вновь подает голос девчонка.

— Это маловероятно. Он умер задолго до твоего рождения, — сообщает Томас, грустно улыбнувшись.

— И все же, — не сдается Клеа, — вы можете оказаться не правы, Том Линдел. Это же ваше имя?

Мы все приковываем к ней заинтересованные взгляды. Я не припомню, чтобы кто-то из нас упоминал в разговорах фамилию Томаса и Лили. Впрочем, своего имени я волчице тоже не назвал. Услышала и запомнила раньше?

— Верно, — подтверждает Томас. — И, к сожалению, я уверен, что тот волк погиб.

Несмотря на твердость, с которой он произносит эти слова, я отмечаю, что улыбка окончательно покинула его лицо, а глаза наполнились печалью. Клеа в другом конце комнаты шумно фыркает, заставляя меня повернуться. Ее веки опущены, но это не мешает Клеа неторопливо спустить ноги с кресла и расправить плечи. Невольно удивляюсь, с какой грацией и непринужденностью у нее это выходит.

— Вы ошибаетесь, — уверенно заявляет Клеа, держа спину ровно и едва склонив подбородок, словно дива из высшего света. В раскрывшихся глазах блестят уже знакомые мне хитрые огоньки. — Мои родители не погибли в Ярринсталле, они прожили еще много лет в мире под названием Севрид.

Томас хмурит лоб, а мы с Лили переглядываемся. Неужели, родители этой девчонки и впрямь родом из Ярринсталла, так же как Линделы? И может ли быть, что Томас знал их?

— И кто же твои родители?

— Знакомы ли вам имена Шерл и Аланамель Вартиз? Я их дочь, Клеарлин Вартиз.

В одно мгновение Томас меняется в лице и крепко сжимает подлокотник кресла. Лили с тревогой смотрит на отца. Я же, не сразу, но соображаю, что имя Аланамель мне тоже знакомо. Затем вспоминаю, рассказ Клеа о своей матери, и ответ приходит сам собой.

Аланамель — имя одного из двух фениксов, с которыми Томас был знаком в своей молодости. Он говорил о ней редко и действительно упоминал, что та погибла еще в юности. Выходит, отец Лили и родители Клеа в самом деле были знакомы. Невероятно.

— Это невозможно... Я сам видел, как Лану и того волка погребло под лавой... — бормочет он.

Что еще за мутная история с лавой?

Возвращаю давно опустевшую чашку в блюдце на столе и смотрю на Лили, силясь понять, известно ли ей что-то. Лил выглядит задумчивой, но никак не удивленной. Похоже, она, и правда, осведомлена куда больше. А мне не дает покоя вопрос: как феникс может погибнуть в лаве? Томас долгие годы был уверен в этом. Странно. Меня никакое пламя не обжигает. Конечно, лава, пусть и горячая, — не огонь… И все равно странно.

— Как они выжили? — в отчаянии наконец спрашивает Томас.

— Также, как мы с вами существуем сейчас не в своем мире. Мама открыла портал.

Томас бессильно откидывается на спинку кресла и запрокидывает голову.

— Пап! — тут же вскакивает обеспокоенная Лили, но он поднимает руку, останавливая ее.

— Все в порядке, — говорит Томас и вдруг начинает смеяться.

Все трое — Клеа, Лили и я, — наблюдаем за ним с недоумением, но никто не рискует прервать.

— Так вот почему мы не обнаружили останков! Я и подумать о таком не мог! Лана не была сильна в магическом искусстве и сколько ни билась, ни разу не создавала портал, — отсмеявшись, весело произносит Томас, глядя на волчицу. — Так значит, эти безумцы выжили и даже обзавелись дочерью. Я рад.

Клеа чуть улыбается ему и на миг, по-лисьи, довольно щурится.

— А ты пошла в отца, совсем не похожа на мать, — подмечает Томас. — Что же ты делаешь в Бринстоке? Они тоже здесь?

С тревогой гляжу на Клеа, так как уже в курсе, что родителей она потеряла. Однако вопреки моим ожиданиям, драмы не случается. Клеа по-прежнему держит спину ровно, вежливо улыбается, а взгляд источает теплоту.

— Их больше нет ни в одном из миров, — отвечает она. — Но благодаря им, я все еще могу наслаждаться жизнью!

Кажется, я перестаю дышать.

Широкая улыбка, светящиеся от счастья глаза, голос, звенящий, как ясное утро, и ее слова — Клеа вдруг напоминает мне... солнце. Так странно. Образ сам собой всплывает в памяти: ласковое летнее солнышко из детства, так любимое мною раньше, до которого я так мечтал дотянуться. Слепящее, живое, играющее с моими глазами, наполненное манящим переливающимся светом, заставляющее радоваться вместе с ним просто тому, что оно есть.

Тепло воспоминаний приятно разливается по телу, и я не в силах отвести взор от той, что их вызволила. Боюсь даже моргать, чтобы не спугнуть мимолетного ощущения столь простого детского счастья. Но уже в следующий миг приходит непонимание: я вспоминаю печаль, с которой накануне моя гостья рассказывала об участи своих родителей. Почему же сейчас Клеа выглядит такой беспечной? Зря я сочувствовал ей. Она вовсе не горюет. Как и думал, часть ее историй — просто спектакль.

— Вот как. Жаль, а я уж понадеялся встретиться вновь, — с досадой произносит Томас. — Но все же я рад твоим словам. Похоже, они очень любили тебя. Как давно ты одна? И что делаешь здесь, в Бринстоке?

— А почему вы покинули Ярринсталл? — интересуется Клеа в своей обычной манере, не отвечать на поставленный вопрос.

— Это родной мир Ханны, моей покойной супруги, — отвечает Томас. — На самом деле, я не планировал покидать Ярринсталл навсегда, но, к сожалению, после внезапной смерти Ханны, мы с Лили застряли в Бринстоке. Лана рассказывала тебе о ней?

Клеа задумывается и отводит глаза в сторону, словно решает задачу в уме.

— Ха-ан-на... — тянет она медленно и хмурится, вновь возвращая взгляд к Томасу. — Они не особо ладили, несмотря на то, что обе были фениксами. Возможно, из-за вашей помолвки с моей матерью?

— Какой еще помолвки? — напряженно спрашивает Лили у отца. — Ты не планировал жениться на маме?

Лил… Хотелось бы мне сейчас угомонить ее, результат-то уже такой как есть, и с кем у Томаса когда-то намечалась свадьба — роли давно не играет. Однако, видя воинственность Лили, подавляю желание вмешаться. Тем более, что снова ни черта не понимаю в происходящем. Я словно смотрю сериал с закрученным сюжетом, причем далеко не сначала, и половина персонажей мне незнакома.

— Этот брак был взаимовыгоден нашим семьям. Тогда нас особо не спрашивали, хотим ли мы жениться, — спокойно поясняет дочери Томас.

Кажется, такое объяснение Лили устраивает, но теперь она с мрачным видом рассматривает Клеа. Вот уж не думал, что подобное выведет ее из себя. Хотя возможно, если бы речь шла о помолвке Томаса с любой другой женщиной, а не с Аланамель, реакция Лил была бы куда сдержанней. Но, видимо, Клеа и все с ней связанное, ей совсем не по душе.

Я искренне надеялся, что напряжение, с которым она встретила нас в дверях, сойдет на нет, как только незваная гостья расскажет о себе и ситуация прояснится. Думал, Лили поймет, что у нее нет повода для беспокойной ревности. Но кто же знал, что причиной ее тревог стану не только я, но и отец.

— Как-то жестоко, не иметь выбора, — решаю все-таки высказаться о договорных браках.

— Выбор есть всегда, — тут же не соглашается со мной Клеа. — Вопрос лишь в том, хватит ли смелости его сделать.

— Лучше и не скажешь, — поддерживает Томас, хитро блеснув глазами и улыбнувшись девчонке так, словно точно знает, причину ее убеждения. А в целом, догадаться, о чем он думает, не сложно — брака-то не случилось. — Так почему твой выбор пал на Бринсток, юная леди? - дружелюбно интересуется он.

Волчица, разыгрывающая эту самую «леди» всю последнюю часть беседы, похоже, устала ее изображать. Клеа закидывает ногу на ногу так, что край одной подвернутой штанины разворачивается и скрывает стопу до самых пальцев. Наплевав на осанку, Клеа отклоняется к спинке кресла, надувает щеки и, насупив густые брови, отворачивается.

— Мне было все равно, куда бежать, — бурчит она себе под нос. — Как можно дальше от Севрида — единственное, о чем я думала, когда проходила в портал.

— А разве ты попала сюда не сквозь разлом? И эта тварь за тобой следом? — удивляюсь я, так как всегда разделял эти два понятия, предполагая, что разлом образуется сам, а портал создает феникс.

— Какая разница? Дыра между мирами, как ее не назови, — равнодушно пожимает плечами Клеа.

Томас отчего-то довольно хмыкает, а потом обращается к ней, полный энтузиазма:

— Позволь спросить, помимо природы отца, ты унаследовала и силы матери после ее смерти?

Я громко выдыхаю и тут же ловлю на себе вопросительные взгляды.

— Нет. Она не феникс. Я уверен, — устало поясняю свою реакцию.

— Из-за шрама под грудью так решил? — скептически подняв бровь, уточняет Клеа.

Вижу, как Лили опять напрягается и похоже едва сдерживается, чтобы не отвесить комментарий. Недолго думая, кладу свою ладонь поверх ее, слегка сжимая и спутывая наши пальцы. Лили удивленно поворачивает ко мне голову.

— Успокойся уже, — прошу я, хотя сам начинаю нервничать под строгим взглядом ее отца. Клеа же смотрит на нас с нескрываемым любопытством.

— Никак не пойму, что у вас за отношения, — говорит она, чуть склонив голову на бок.

До сих пор я пресекал попытки волчицы разузнать что-либо о моей личной жизни. Но сейчас посылаю ей убийственный взгляд и выпускаю руку Лили.

— Тебя они точно не касаются.

Клеа хмыкает, явно сделав какие-то выводы. Спасибо, хоть Томас тактично не высказывается на это счет.

— И да, я говорю про шрам, про твою неспособность к регенерации и про отсутствие иных причин полагать, что ты феникс, — холодно возвращаюсь к нити разговора.

— Какой же ты глупый, — презрительно бросает мне Клеа и, повернувшись к Томасу, твердо заявляет:

— Унаследовала.

Ну, что за вздор! К чему весь этот театр? Кого она хочет обмануть? Все в этой комнате осведомлены о природе и способностях фениксов не меньше меня.

— Ты исключение, что ли? — спрашиваю с вызовом.

— Я дочь волка и Богини. Конечно, я выбиваюсь из общих правил.

— Хорошо, докажи.

Я решаю вывести ее на чистую воду. Даже интересно, как теперь она выкрутится. Но то, как хитро сверкают глаза волчицы после моего предложения, почему-то настораживает.

— А разве ты не чувствовал искр между нами вчера? — вкрадчиво спрашивает Клеа, подавшись вперед.

Мне начинает казаться, что ей доставляет удовольствие глумиться над Лили, которая из-за двусмысленности фразы наверняка нафантазирует то, чего и близко не было. Но с буйством девичьих чувств разберусь позже. Сейчас куда важнее другое — выходит, разряд энергии почувствовал не только я?

По коже пробегают мурашки. Может ли быть, что она правда феникс? Нет, не поверю, пока сам не увижу!

— Докажи, — повторяю я твердо. — Покажи свое пламя.

Клеа выпрямляется и лениво вытягивает перед собой руку. Не торопясь, она отворачивает рукав к локтю, а затем долго, с презрением, смотрит на меня.

— Это все?

Она опускает веки, и на раскрытой ладони загорается небольшой огненный сгусток. От волнения сердце в груди замирает, а затем начинает биться отчетливо и гулко, словно откликнувшаяся внутри сила подхватывает его ритм. Рыжие языки пламени крошечными змейками обвивают запястье Клеа и скользят к локтю. Я открываю рот в немом изумлении. Да как такое возможно?!

Смотрю на Томаса — может я чего-то не знаю о фениксах? Но тот наблюдает за огненным танцем в руке Клеа с не меньшим удивлением.

— Но Алан прав — это невозможно! — выпаливает Томас. — Все, что он перечислил... Ты действительно феникс, а не маг?

— Огня в руке и глазах недостаточно? — вздыхает Клеа, собирая пламя в ладони. Оно угасает, но рыжие отблески в зеленых радужках не исчезают. — Что же мне сделать, чтобы убедить вас… — Она задумчиво постукивает указательным пальцем по уголку рта и предлагает: — Может продемонстрировать крылья и полет? — Потом вдруг, обведя нас своим пылающим взглядом, которого у магов быть просто не может, предупреждает: — С порталами возиться не стану, слишком трудоемкое занятие. Последний я не смогла закрыть полностью, поэтому литарда прошла следом. Так что, отчасти я ответственна за охоту на вас.

Она не извиняется, но глаза в сторону отводит. Только мне уже не особо важно, кто впустил монстра в наш мир и насколько виноватой считает себя Клеа. Она обманула меня! Снова! Волчица, человек, теперь еще и феникс — это «три в одном» с трудом укладывается в голове, но отрицать существование такого фантастического «комбо» я больше не могу.

— Почему вчера огонь не показала? — спрашиваю я, с трудом мирясь с происходящим.

Клеа пожимает плечами.

— Так ты сам просил не настаивать на том, что я феникс. Я и не настаивала.

— Клеа, а эта тварь… Почему она шла за тобой? — вдруг задает вопрос Томас, голос его звучит обеспокоенно. — Ты от чего-то бежишь?

— От себя. — В глазах волчицы больше не пляшет беспокойный огонь, наоборот, она отрешенно глядит в пол, и что-то мертвенно холодное прорывается из глубины ее взгляда. — Точнее, от той версии себя, которая существует в понимании севридцев, — уточняет она. — По мнению некоторых, я угрожаю благополучию Севрида, и меня стоит убить. Вот и натравили литард.

А вот этого я не знал. Клеа называла себя «монстром», но после разыгранного представления, я не воспринял ее всерьез. Может зря?

— И чего же такого ты совершила, что пришлось сбегать в другой мир? — Лили озвучивает тот самый вопрос, который я не осмелился задать вчера. А Лил не побоялась. Она вообще не выглядит больше расстроенной или сердитой, скорее просто серьезной и явно заинтересованной.

— Ничего особенного... — Клеа мельком смотрит на Лили и вновь прячет глаза. — Но... Можно, мы не будем говорить об этом?

Впервые волчица не игнорирует вопрос, а просит не развивать тему. На ее лице снова то же выражение печали и скорби, как тогда, когда она рассказывала мне о родителях. Вот только я ей больше не верю. А Лили явно ведется.

— Похоже, тебе больно это обсуждать, — с сочувствием произносит Лил.

Клеа утвердительно кивает.

— У вас не должно быть поводов для беспокойства. Это лишь игра злых языков, вышедшая за рамки. Все, чего я хочу — просто жить.

Она поднимает голову и смотрит на Лили с такой отчаянной надеждой, что даже я на мгновение проникаюсь. Конечно же слова Клеа трогают Лил, ее лицо сразу смягчается. Мне же хочется закатить глаза от абсурдности этой сцены, и все-таки я рад, что напряжение между ними спало.

— Тебе же некуда пойти, верно? — спрашивает Лил участливо.

— Я хотела остановиться у Алана на некоторое время, но кажется, ему совсем не по нраву такая идея, — смущенно делится с ней Клеа, продолжая поражать меня своей актерской игрой.

Лили как-то недобро косится, заставляя недоумевать. Это что еще за осуждающий взгляд? Да ты же первая будешь не в восторге, если я у себя девушку поселю.

— Догадываюсь, как грубо он отказал тебе в этом, — меж тем говорит Лили и обращается к отцу: — Пап, мы же не можем бросить Клеа на улице. Думаю, старая комната Алана идеально ей подойдет.

— Конечно, — вежливо улыбается Томас. — Я и сам хотел предложить такой вариант. Рад, что ты проявила инициативу. Думаю, сейчас мы достаточно поговорили и сможем продолжить беседу позже. Помоги нашей гостье освоиться здесь.

— Хорошо. — Лили поднимается с места и зовет Клеа: — Пойдем, покажу твою комнату. И найдем тебе более подходящую одежду.

Волчица оживляется, послушно вскакивает с кресла. Как и с утра, она полна энтузиазма и нетерпения.

— Алан, а ты останься. Нужно кое-что обсудить, — останавливает меня Томас, и я, едва поднявшись, обреченно опускаюсь обратно. Его холодный и строгий тон не предвещает ничего хорошего.

— И ко мне потом зайди. Мне тоже есть что сказать, — уже на выходе просит Лил и, не дождавшись ответа, уводит Клеа из гостиной.

Медленно вдыхаю. Ощущение такое, словно меня собираются отчитывать все кому не лень. Я закрываю глаза, пытаясь вернуться к внутреннему равновесию, и ожидаю услышать что угодно, но точно не то, что произносит Томас в следующий миг:

— Элоиза звонила вчера.

Стискиваю зубы.

— И чего она хотела? — выдавливаю из себя, все еще погруженный в темноту.

— Услышала о тебе и Лили в новостях. Спрашивала, все ли с тобой в порядке.

— О, в ней вдруг проснулся материнский инстинкт? — злобно усмехаюсь я.

— Знаешь, что бы ни происходило в прошлом, ты все равно остаешься ее ребенком. Она переживает за тебя. — Томас вновь говорит с присущей ему мягкостью и заботой, но это не помогает добиться должного эффекта.

— Переживает? — Я впиваюсь взглядом в своего опекуна. — Чего же она мне не позвонила, раз так волнуется?

— Алан, не будь подростком. Пойми, ей до сих пор тяжело даже просто говорить о тебе, — корит меня Томас. — Но она все же пытается хоть как-то участвовать в твоей жизни.

— Участвовать? Ха! — Я откидываюсь на спинку дивана и скрещиваю руки на груди. — Да я не видел ее ни разу с того самого дня, даже голоса ни разу не слышал. Так какой реакции ты от меня ждешь? Я должен порадоваться, что эта женщина вдруг проявила ко мне интерес?

— Все, о чем я прошу, — быть немного мягкосердечней, — поясняет Томас, отчего кровь во мне вскипает лишь сильнее. — Элоиза на самом деле беспокоится, она любезно пригласила нас всех на чай в поместье Церрада.

Я запрокидываю голову и направляю взгляд в потолок с хрустальной люстрой в центре, пытаясь остудить вспыхнувшую злость и немного подумать. Домой зовет? С чего бы? Восемь лет ей было практически плевать на мое существование, а теперь, видите ли, приспичило попить чая вместе. Она реально думает, что прибегу по первому же зову?

— Отказываюсь, — отрезаю я, выпрямляясь. — Если уж она вздумала наладить отношения, пусть делает это сама, а не через посредников.

— Ты тоже можешь проявить инициативу и сделать первый шаг. Разве не хочется восстановить семейные узы? — не сдается Томас.

«Хочется поскорее закончить бесполезный разговор».

Я едва сдерживаюсь, чтобы не произнести это вслух. И все же медлю с ответом.

Поначалу мне было невыносимо тяжело принять, что мама в прямом смысле отреклась от меня. Долгое время я ждал ее прощения, надеялся, что все наладится. Но ничего не менялось. Тот период, когда я так отчаянно нуждался в ней, уже прошел. Из самого важного человека в моей жизни Элоиза Церрада давно превратилась в чужую женщину. Все, что осталось в памяти о ней, — чувства глубокой обиды и несправедливости, и я не готов ворошить этот улей эмоций снова.

— Не вижу причин, что-то менять. Это все, что ты хотел обсудить?

Томас вздыхает, но больше не пытается воззвать к моей совести. Будучи моим опекуном до совершеннолетия, он как никто другой знаком с непреклонностью характера своего «сына». Когда-то ему уже не удалось отговорить меня от посещения школы или переезда в собственное жилье, и сейчас Томас тоже понимает: переубедить меня вряд ли получится.

— Есть ли у тебя мысли о произошедшем вчера? Что скажешь об этой девочке? Думаешь, она здесь случайно? — задает он сразу несколько вопросов.

— Я не особо ей верю. Меня удивляло, что она слишком много знает обо мне. Теперь понимаю, откуда. Но все, что она говорила о себе, больше походит на бредовые сказки. Возможно, все ее рассказы про Севрид — вранье. К слову, ты никогда не упоминал этого мира.

— Я никогда не слышал о нем, — подтверждает Томас. — Но мне известно далеко не все на свете.

Киваю, допуская вариант существования Севрида. Так или иначе, других миров я тоже никогда не видел.

— Причина ее появления здесь тоже странная, — продолжаю делиться своими соображениями. — Чего такого страшного мог сделать один феникс-оборотень, чтобы до смерти перепугать целый мир? Вряд ли кто-то без повода отправит в погоню подобного монстра. А вчера Клеа так и сказала: эта тварь, — литарда, — охотилась на нее.

Томас задумчиво постукивает пальцами по деревянному подлокотнику.

— Фениксы — единственные существа, которым под силу сохранять баланс между реальностями. Но они же могут легко разрушить его. Если брать в расчет этот факт, то любой феникс опасен, — произносит он, глядя в пустоту перед собой. — Любопытно то, что в каждом мире существует одно и то же пророчество. Везде оно звучит по-разному, но суть одна — однажды явится феникс, не похожий на прежних, способный уничтожить все миры.

— И в Севриде уверены, что Клеа тот самый феникс? — задаю вопрос больше себе, чем Томасу.

Если подумать, она определенно необычный экземпляр. Вспомнить хотя бы шрам или взять во внимание то, что Клеа оборотень. Но я ведь ни черта не знаю о других фениксах. Что вообще считать непохожестью? Клеа ведь и про меня сказала, что я уникален, так как прежде мужчин-фениксов не встречалось. Это достаточное отличие?

— Может, это не она, а я непохожий на других. Я ведь парень, — озвучиваю свое внезапное предположение. — Правда феникс из меня неважный, крыльев и полета продемонстрировать не смогу. Про порталы вообще молчу… — с досадой припоминаю слова Клеа, приведенные в качестве аргумента. Я, конечно, никогда не рвался быть фениксом, но прежде мне и не приходилось никому уступать в своих способностях.

А вот Томаса отчего-то веселит мой поникший вид.

— Думаю, ни один из вас не способен воплотить пророчество, — усмехается он. — Свой уровень ты знаешь сам. Что до Клеа, сил на закрытие портала ей может и не хватило, но научить тебя пользоваться ими она, похоже, способна. И кто знает, может объединив усилия, вы откроете еще один. Почему бы вам не попрактиковаться вместе?

Перспектива тренировок с девочкой-волчицей меня не вдохновляет. Дело даже не в том, что я не доверяю Клеа, — мне не хочется осваивать силу феникса в принципе. Томас знает об этом, также как я знаю, что он все еще грезит вернуться домой. Его забота обо мне всегда подпитывалась этим желанием, и я не имею права не отплатить. Поэтому выдыхаю и с сомнением спрашиваю:

— Что, прямо в городе?

— Конечно, нет. В городе слишком много глаз. Советую все же обдумать чаепитие.

Я хмурюсь от того, что Томас вновь упоминает приглашение матери. Еще больше меня раздражает то, что его слова не лишены смысла. Поместье действительно идеально подошло бы для тренировок: в удалении от нашего городка, окруженное огромными безлюдными территориями, укрытыми лесом. Вот только меня туда совсем не тянет.

— Это не единственное подходящее место, — возражаю я, отводя взгляд. — К тому же не известно, захочет ли Клеа помочь.

— Что ж, пойди и спроси у нее сам, — предлагает Томас, поднимаясь с кресла. — Знаешь, еще вчера я был очень обеспокоен произошедшим. Но сейчас думаю, тебе крупно повезло, что Клеа попала именно в Бринсток, и вы столкнулись, пусть и при таких нерадужных обстоятельствах. У тебя появился реальный шанс разобраться во всем. Не упусти его. А теперь прошу меня простить — дела.

Томас двигается к выходу, и я тоже наконец поднимаюсь. В коридоре я нерешительно останавливаюсь у лестницы, помня просьбу Лили, а он без промедления проходит в прихожую. Я не спешу идти к девчонкам, предпочтя сначала проводить Томаса, который уже берется за ручку двери, но вдруг оборачивается.

— Алан, есть еще кое-что, — обращается ко мне он. — Хочу попросить тебя как отец. Пожалуйста, будь честен с моей Лилией.

— Но я всегда... — опешив, начинаю было возражать я, но он не дает мне договорить.

— Я знаю, знаю. И все же, не тешь ее напрасными надеждами, если что-то вдруг изменится, — просит Томас как-то меланхолично.

Совсем не понимаю, к чему эта внезапная просьба. Лили в курсе, какие чувства я к ней испытываю и не испытываю. Поэтому сначала я просто хмурюсь — вряд ли что-то может внезапно измениться в моем отношении к Лил, — но потом поддаюсь выжидательному взгляду опекуна.

— Хорошо, — негромко соглашаюсь я, хоть и не вижу в этом смысла.

Томас же, удовлетворенный ответом, прощается и уходит, оставляя меня с мыслями наедине. Еще некоторое время я медлю, прежде чем развернуться и отправиться в новоиспеченное женское общежитие.

Комната Лил находится сразу за первой дверью на втором этаже. Следом за ней гостевая, до переезда служившая скромной обителью мне, и куда с сегодняшнего дня поселят Клеа. По другую сторону коридора — спальня Томаса и его рабочий кабинет. Скорее всего, надумай я заночевать у Линделов теперь, мне предложат комнату на первом этаже рядом с кухней. Раньше там жила гувернантка, пока Лили еще занималась на дому.

Поднимаюсь по ступеням с чувством тоски по чему-то безвозвратно ушедшему. Кажется, я скучаю по дням, когда Лил бесцеремонно врывалась ко мне с новостями, едва я заходил к себе и не успевал закрыть дверь. Или когда со злостью барабанила в стену, если я отказывался смотреть с ней фильм. И даже по тем редким вечерам, когда после ужина мне было лень подниматься, и я оставался порисовать прямо в гостиной. Лили под надзором гувернантки с усердием выписывала что-то в тетради своим ровным почерком, а закончив, бежала подглядывать в мои каракули. Будто у нее был шанс.

Ухмыляюсь забавному воспоминанию и стучусь. Тут же слышу бодрый голос Лил:

— Заходи, не заперто.

Ручка послушно поворачивается, и я осторожно протискиваюсь в образовавшийся проем, помня, что распахнув дверь шире, рискую зацепить тумбочку и уронить все то ценное содержимое, за порчу которого Лили меня уроет.

— Папа ушел? — интересуется она, оборачивая голову.

— Да.

Лил сидит на кровати, свесив ноги, а напротив, возле высокого окна стоит ее новая соседка. Вместо моей одежды на Клеа теперь бледно-голубое платье. Оно пришлось ей как раз по фигуре, разве что в груди свободное и подол длинноват из-за невысокого роста. Можно было бы сказать, что платье ей идет, но светлая кожа Клеа приобрела в нем слишком болезненный оттенок, став почти фарфоровой.

— Не твой цвет, — сообщаю я, проходя вперед.

Под осуждающими взглядами обеих приземляю свою пятую точку рядом с Лили, и тут же получаю от нее тычок в плечо.

— Эй! — Я недовольно потираю место удара. — Просто сказал, что думаю.

— Лучше б ты сказал мне вчера, что у тебя гости, — ворчит Лил.

— Когда ты звонила, я не был уверен, что она еще дома, — оправдываюсь я и обращаюсь к Клеа: — Думал, ты сбежишь, если не той ночью, то этой точно.

— Вообще-то на диване спать удобнее, чем на сырой земле, — говорит волчица, явно со знанием дела.

Лили морщится:

— Ты оставил ее в гостиной? У тебя же есть еще одна полноценная комната.

Ну, вот чего она опять на меня взъелась? Сдались ей эти манеры гостеприимства. Не было у меня ни времени, ни желания строить из себя заботливого домохозяина. И вообще, диван тоже удобный, сам там засыпал неоднократно.

— Еще комната? — между тем удивляется Клеа. — Где?

— Мансарда с выходом на террасу, — поясняет ей Лил.

— Там наверняка пыльно и грязно. Она же не используется, — подмечаю я в надежде хоть чуть-чуть оправдаться в глазах подруги.

— Тер-ра-а-а-са, — сладко тянет Клеа, мечтательно закатывая глаза. — Там, наверное, здорово смотреть на звезды и встречать рассветы.

Я даже не скрываю своего скепсиса. Какие, к черту, звезды и рассветы?! Теперь она еще и поэтичная барышня, размышляющая о вечном и прекрасном? Ох… Может, Клеа просто двинутая? То дикая и наглая, то смотрит и говорит так, что мурашки по коже, а теперь вдруг романтичная до одури. Понятия не имею, чего ждать от нее дальше. И все больше сомневаюсь, что хочу у нее чему-либо учиться.

— А можно мне все-таки остаться у Алана дома? — с надеждой просит она.

— Нет, — хором отвечаем мы с Лили.

Клеа обиженно надувает щеки.

— Поверь, тебе будет намного комфортнее здесь, — мягко произносит Лили. — Тем более, Алан давно отвык жить с кем-то еще.

Клеа одаривает Лил не самым лестным взглядом. Потом таким же недовольным выражением награждает и меня. Хм... Романтики и след простыл.

— Какой смысл мне оставаться там, где нет тебя?

Я удивленно поднимаю брови.

— Чтобы не спать на улице, например.

Теперь, когда Клеа предложили крышу над головой, я думал, мы больше не вернемся к теме жилья. Это напрягает. Надеюсь, за желанием быть ближе ко мне кроется лишь интерес к фениксу, а иначе мне ее заранее жаль.

— Почему ты так хочешь остаться там? — хмурится Лили. — Алан часто у нас бывает, вы и здесь будете видеться.

Клеа пристально смотрит на Лил, которая отвечает тем же, словно вступая с ней в немой поединок. Обстановка накаляется, но я не вмешиваюсь и просто жду окончания их молчаливой дуэли. Себе дороже лезть в женские разборки.

Наконец волчица возвращает взгляд ко мне и глубоко вдыхает.

— Ты тоже считаешь, что мне лучше остаться здесь, хилый феникс?

«Разумеется, я так считаю! — проносится в голове. — И почему опять «хилый»?!»

Это обращение, которое прежде я пропускал мимо ушей, сейчас очень задевает. Все потому, что Клеа теперь не девушка-оборотень, много знающая про фениксов, а самый настоящий их представитель. Причем более удачный.

— Неужели вчера я выразился недостаточно ясно? — спрашиваю как можно спокойнее. Клеа недовольно фыркает, но пока она не нашлась, что возразить, я спешу сменить тему: — Никак не могу понять, почему ты раньше не проявляла своих способностей. Ни в бою, ни в доме, нигде...

— В волчьем обличии моя связь с Фо слишком слабая, поэтому и восстановление проходит медленнее.

— Связь с чем? — не понимаю я.

— Не с чем, а с кем, — оскорбляется волчица. — Фо — феникс моей матери.

— Ты дала имя своим способностям? — удивляется Лили.

Клеа возмущенно складывает руки на груди:

— Что значит «дала»? Он так представился мне. Это его имя.

— Хочешь сказать, что ты и феникс — две разные существа? — спрашиваю я, потрясенный своей догадкой.

— Конечно. Ты разве не знал, что у них есть личность?

— Нет.

Я оторопело гляжу в одну точку.

Томас никогда не упоминал, что феникс — живое существо. Я привык думать, что это нечто вроде суперсилы со своими нюансами, не более. А теперь выходит, что во мне уже много лет живет какая-то сущность? Но ведь у меня не было ни малейших оснований для подобного предположения.

Хотя, если подумать, вчерашний всплеск энергии никак не был связан с моей волей или настроением. А раз феникс независимая личность, то, вероятно, он и стал инициатором случившегося. Тогда почему до появления волчицы не случалось ничего похожего?

Меня охватывает чувство досады.

— Значит то, что произошло вчера... — начинаю я, но Лили перебивает, нервно интересуясь:

— Да что случилось у вас вчера?

— Почувствовал разыгравшийся огонь внутри, когда коснулся ее руки.

Я с опаской смотрю на Лил. И, похоже, ей хватает благоразумия истолковать мои слова верно, без додумывания и поиска метафорических смыслов. Я уже мысленно выдыхаю, как Клеа вдруг отмечает:

— Для меня это было не менее будоражащее чувство.

Она задумчиво почесывает пальцем щеку, а я таращусь на нее во все глаза и не верю собственным ушам.

— Тогда почему сразу не сказала, что почувствовала то же самое? — оторопело выпаливаю я.

— Черт! — все-таки не выдерживает Лили. — Вы хоть представляете, как все это звучит со стороны? — почти стонет она, в отчаянии опуская голову и накрывает лицо ладонями.

— Кажется, ты перечитала романов, — резко отвечает ей Клеа. — Меня, конечно, забавляют твои реакции, но ты выглядишь глупо.

Лил вскидывает голову и зло впивается в нее взглядом. Клеа остается невозмутимой. Она глядит на Лили с отвращением, так, словно перед ней жалкое насекомое, а не человек. Тут уже не выдерживаю я:

— Тебе стоит извиниться.

Клеа переводит взгляд, и мороз, поселившийся в ее глазах, пробирает меня до костей. Надменность, с которой волчица смотрит на нас обоих, просто поражает. Насколько же высокомерна эта севридская принцесса?

— Может просто избавишь ее от ревности раз и навсегда? — с вызовом предлагает она.

— Как-нибудь сам разберусь, — процеживаю сквозь зубы, уловив ее вполне недвусмысленный намек.

— Да уж разберись! А то, боюсь, твою воздыхательницу удар хватит от новости, что мы лежали в одной кровати и обсуждали, не пойти ли вместе в душ, — язвит волчица, адресовав финальные слова Лили. Ухмылка Клеа становится еще шире, когда она замечает, как лицо Лил багровеет от возмущения.

Вот же паршивка! На миг прикрываю глаза и медленно вдыхаю, чтобы не выругаться вслух. Что за бред она несет?

— Чего-чего? — Лил смотрит на меня в болезненном изумлении. — Она же несерьезно?

Хочу провалиться сквозь землю. Но сначала придушить эту мелкую гадину.

— Клеа, ты ведешь себя отвратительно. Не переворачивай все так, как тебе удобно, — требую я.

Мой яростный взгляд в этот миг, видимо, настолько выразителен, что девчонка поначалу теряется, встретив его. Но смятение длится недолго — почти сразу Клеа берет себя в руки и вновь принимает воинствующий вид.

— Знаешь, ты интересен мне лишь как феникс, — заявляет Клеа. — По началу это было весело, но ее бесконечная ревность раздражает. Так что будь добр, угомони свою подружку, если хочешь узнать, как услышать голос своей спутницы.

Прежде чем я осознаю, о какой «спутнице» речь, Клеа отходит от окна и, минуя нас с Лили, устремляется к выходу.

— Буду ждать внизу, — бросает она через плечо, уже на пороге. — Разберись побыстрее, хочу поскорее увидеть комнату с террасой.

И мы остаемся вдвоем в неловком молчании.

— Прости. Она права, я вела себя слишком глупо, — после долгой паузы виновато произносит Лили.

— Лил... Твоя ревность не только ее напрягает. — Я устремляю взгляд к носкам своих ног. — На самом деле, нет ничего, что могло бы ее вызвать, но...

Поворачиваю голову к Лили. Она сидит поникшая и тоже грустно смотрит в пол перед собой. Темные волнистые локоны скрывают часть огорченного лица, но печаль ничуть не портит его красоты. Лил невероятно хороша собой. Я понимаю это. И совру, если скажу, что не желаю ее. Но… Лили та, кто знает меня лучше, чем кто-либо. Она та, чьи чувства я так боюсь ранить.

И все же Томас прав — мне стоит быть честным.

— Почему я вообще должен оправдываться перед тобой? — заканчиваю я.

***

Далеко не всегда я был объектом внимания Лили. Сначала она робко присматривалась ко мне, долго не решалась подойти к так внезапно возникшему в ее жизни «брату». Хотя братом я был ей лишь формально, скорее по идеологии, которую пытался привить нам Томас. На бумагах я оставался все тем же Аланом Церрада, и не имел никакого отношения к семейству Линдел, лишь косвенную связь с Ханной, матерью Лили, чью силу я неожиданно унаследовал.

Никто не знает, что тогда произошло, но незадолго до того, как во мне пробудилась огненная энергия, Ханна внезапно исчезла. В тот же день моего отца не стало. Мать возненавидела меня и перестала считать своим сыном. Я остался один. Рушил, ломал привычный мне мир собственными руками, не понимая, почему это происходит и как остановить бурлящий внутри хаос. Томас оказался единственным человеком, сумевшим успокоить и объяснить, что же со мной случилось. Он добровольно взял меня под свое крыло и увез в Милгорд.

Поначалу его одиннадцатилетняя дочь боялась меня. И не удивительно. Лично я считал себя настоящим чудовищем, а Томаса психом, который, даже осознавая на какой риск идет, все равно поселил меня в своем доме. И первые дни там казались сущим адом: все вокруг билось, ломалось, падало, бесконтрольно вспыхивало и воспламенялось. Потушить вызванный мной огонь было трудно, заставить его исчезнуть усилием воли — почти невозможно. Конечно, вскоре я понял, что стекла и мебель трещали, а пламя разгоралось в моменты, когда меня одолевали сильные чувства. Пришлось стать более внимательным и сдержанным в эмоциях. В итоге я старался вообще ни с кем не контактировать и отчаянно пытался подавить любое проявление сил феникса, видя в них настоящее проклятие.

Лили, к слову, также не отличалась общительностью. В тот период и ей приходилось несладко. Не так давно она вместе с отцом очутилась в чужой реальности, и не успев толком освоиться, потеряла маму. Томас видел схожие проблемы в переживаниях своих «детей» и постоянно пытался расшевелить, подружить нас, полагая, что так мы быстрее придем в норму. Но, что бы он не предпринимал, Лил и я оставались друг другу чужими.

Примерно год мы просто сосуществовали. Моя «младшая сестренка» осторожничала, адаптируясь к сменившийся реальности, и молча наблюдала за мной. Я, в свою очередь, не питал к девочке вообще никакого интереса. Да и не было у нас причин проводить время вместе, даже учились мы раздельно. Лили занималась с преподавателем дома, а я, под чутким контролем Томаса, продолжал ходить в школу и лишь изредка составлял ей компанию в домашних занятиях.

Но постепенно, оторванная от общества девочка, начала задавать мне вопросы о школе и одноклассниках. Тогда я не разделял ее жажды общения со сверстниками и отделывался сухими короткими ответами. Так уж вышло, что я стал одиночкой: отдалился от былых приятелей и утратил всякий интерес к совместным занятиям. А Лили напротив — мечтала ходить в школу и завести друзей. В итоге Томас внял непрекращающимся мольбам дочери и в четырнадцать лет отдал ее в подготовительный колледж, по сути, в старшую школу с уклоном в естественные науки.

Лили была счастлива, полна энтузиазма, а от переизбытка эмоций навязывалась мне вечерами и воодушевленно рассказывала о новых событиях и своих достижениях. Поначалу меня напрягал такой расклад, но позже я начал находить наши беседы приятными и даже расслабляющими. По крайней мере, ее болтовня выдергивала меня из круговорота бесконечных гнетущих мыслей.

Постепенно я привык к тому, что она вечно трется рядом. Мы стали значительно ближе, больше времени проводили вместе: смотрели фильмы по вечерам, играли в видеоигры, иногда даже гуляли. Уже тогда она начала вытаскивать меня на встречи с новыми друзьями. Сначала такие авантюры вызывали во мне только стресс, но позже я увидел в них ключ к нормальному общению со сверстниками.

Лил обладала удивительной харизмой и дружелюбием, она очень легко и естественно располагала к себе людей. Просто находясь рядом с ней, я и сам чувствовал себя свободнее, проще. Отношение ко мне переставало строиться на слухах о школьных пожарах и лишалось предрассудков. Пусть в шумной компании мне всегда приходилось быть осторожным, я больше не чувствовал себя изгоем. И Томас, так сильно переживавший за свою неугомонную дочь, отпускал ее практически куда угодно, зная, что я смогу держать под контролем и Лил, и себя.

Вот только если все это время я старался воспринимать Лил как сестру и быть хорошим братом, то она смотрела на меня иначе. Я не мог не отметить возникшего в ней смущения и неоднозначных взглядов в мою сторону. Однажды она даже набралась смелости и спросила, не хочу ли я стать ее парнем.

Будь на моем месте кто-то другой, наверняка бы и раздумывать не стал — Лили превратилась в действительно очень милую, симпатичную девушку. Я же искренне надеялся, что Лил никогда не спросит об этом, и упорно делал вид, что не замечаю проснувшихся в ней чувств.

Причиной категоричного отказа ей стало не звание «сестры» и не юный возраст. Вообще, Лил была не первой и не последней, кому я не дал даже шанса.

На тот момент мне было уже семнадцать. Внешне я больше походил на отца, чем не на мать, но с генами мне явно повезло. Несмотря на вечную угрюмость и репутацию «демона» — или благодаря ей, как уверял Короткостириженный — девчонки все равно интересовались мной.

Как всякий нормальный подросток, я тоже испытывал влечение к противоположному полу. Я вполне мог засмотреться на девичьи прелести, мечтал прикоснуться к мягким формам и изгибам их тел. Порой я по-настоящему завидовал одноклассникам, когда те хвастались близостью с подругами и свободно проявляли чувства на людях.

Однако я сознательно держал дистанцию с девушками. Во-первых, просто не видел смысла в отношениях. Желания желаниями, но мое сердце нисколько не трепетало при слове «любовь», и обременять себя ей я не собирался. Любовь — абсолютно бестолковое чувство. Оно только мешает, затуманивает восприятие мира и заставляет творить глупости, лишая объективности. А я не хотел привязываться к кому-либо настолько, чтобы утратить ясность своего взгляда на жизнь.

Вторая причина, почему я не заводил отношений, руководствуясь даже обыкновенным влечением, и которая так жутко бесит меня до сих пор, — банальная особенность фениксов. Долгое время я отказывался верить в эту чушь, считая, что Томас подшучивает надо мной, рассказывая о «поцелуе вечной любви»: якобы феникс на всю жизнь привязывается к тому, кто получит его первый поцелуй.

Звучит, конечно, как розовые сопли для девочек, но проверять эту легенду я так и не решился. Единственное, что подтверждало данную фантастическую теорию — слова Томаса о «безграничной любви» его жены Ханны, с которой я знаком не был. Точнее, все по тем же словам, однажды мы виделись, но я совершенно ее не помню. А к риску раз и навсегда потерять голову я до сих пор не готов, поэтому в женском обществе всегда остаюсь настороже — мало ли, кому что в голову взбредет.

В отличие от всех прочих девчонок, Лили знала об особенности феникса, но никогда не пыталась воспользоваться моей слабостью. Когда я честно сказал ей, что не заинтересован в отношениях в принципе, она сильно расстроилась. Но, будучи оптимисткой, Лил пообещала изменить мое мнение о любви. Не желая огорчать ее еще больше, я беспечно ответил, что она может попытаться, о чем позже еще не раз пожалел. Эта идея так крепко засела в ее кудрявой голове, что время от времени я снова и снова слышал один и тот же вопрос: «Будешь моим парнем?» — и неизменно отвечал отказом.

Время шло. На восемнадцатый день рождения мне неожиданно достался небольшой дом на окраине Милгорда. Единственный случай, после гибели отца, когда мама решила отметиться в моей нынешней жизни. Переживания, которые, казалось, уже стихли и не имели больше власти, вдруг ожили с новой силой. Именно тогда начались мои кошмары.

Ночь от ночи незнакомый голос с упоением выносил один и тот же приговор. Спальню родителей мгновенно наполняли жар и истошные вопли отца. Фабио Церрада метался по комнате в бесполезных попытках погасить пламя, охватившее его тело. А я сидел на полу возле лежащей без сознания матери, не отпускал ее, умоляя не умирать. И ничего в этом сне не менялось: я все также не мог заставить себя помочь отцу. Не хотел. Ненавидел его всей душей и ждал в страхе, когда тот превратится в пепел. И снова видел обезумевшие от ужаса глаза мамы, снова искренне не понимал, почему она отстраняется, почему так отчаянно не дает приблизиться к ней, почему кричит и швыряет все, что попадается под руку, почему зовет меня «монстром».

Я думал, что сойду с ума. Чудесные настойки Томаса сокращали частоту снов, но не избавляли от кошмаров полностью. Воспоминания терзали меня во сне, а после изводили наяву. Я снова был переполнен обидой и ненавистью к своей матери, опять замкнулся в себе и пытался глушить нахлынувшие эмоции, чтобы не спалить все вокруг.

Я никогда не спрашивал у опекуна, был ли этот дом ее личной инициативой, или просто частью изначальных договоренностей. В любом случае подарок казался мне издевкой, попыткой откупиться от ненужного сына. За все прошедшее годы мама так ни разу и не встретилась со мной. Даже оформлением бумаг по передаче собственности Томас занимался сам. Меня Элоиза ни видеть, ни слышать не желала.

Интересно, эту женщину хоть немного мучила совесть? Мне бы хотелось, чтобы мучила...

В итоге дом принес мне скорее боль, чем радость. Я совсем не горел желанием жить в нем, однако понимал, что оставаться у Линделов и дальше неправильно. Томас пытался убедить меня в обратном, но официальное опекунство закончилось, и было бы странно продолжить существовать за чужой счет. Кроме того, в деньгах, как оказалось, я тоже не нуждался. Помимо жилья в день совершеннолетия мне перешла часть сбережений семейства Церрада, которых вполне хватало, чтобы оплатить дальнейшую учебу на несколько лет вперед и не обременять себя подработкой на этот срок.

Пожалуй, за мое безбедное существование благодарить стоит уже отца. Именно его род из поколения в поколение преумножал фамильное состояние. Однако ни при его жизни, ни сейчас я не тяготею к семейному бизнесу. Не думаю, что из меня бы вышел достойный приемник. Перенять все дела отца я бы точно не смог. Но и теперь, когда волен сам определять свое будущее, не особо вижу смысл в происходящем вокруг. Я по-прежнему не знаю, чему хочу посвятить свою жизнь.

Еще до переезда Лили отметила мое угнетенное состояние и всячески пыталась подбодрить. До тех пор, пока я окончательно не съехал, она, хоть и раздражала порой своей назойливой поддержкой, но действительно отвлекала и помогала мне обуздать скопившуюся злобу. Но вот стоило остаться с собой один на один, как ситуация усугубилась.

Сила, которую годами я подавлял и пытался игнорировать, словно взбунтовалась. Внутри меня кипела уже даже не злость, а ярость, так и норовящая вырваться на волю обжигающим диким пламенем. И временами у нее получалось. В своем новом доме я подпалил немало вещей и несколько раз чуть не устроил пожар. В какой-то момент я даже поддался панике, осознав, что не в силах усмирить свои эмоции и огненное буйство. От всего этого хаоса в голове и реальности, я вдруг почувствовал себя очень измотанным и потерянным.

В один из таких дней я поделился своей усталостью от происходящего с Лили, заглянувшей ко мне после колледжа. Я не особо рассчитывал на помощь, скорее ждал от нее утешения, но к моему удивлению, не получил даже банальных слов поддержки. Выслушав мое нытье, Лил разозлилась и предложила взглянуть на все иначе.

— Алан! Ты феникс, нравится тебе это или нет! Как долго еще ты будешь отрицать в себе то, что уже давно стало частью тебя? Может пора начать жить дальше и взять под контроль эти силы?

Я даже опешил тогда от ее решительного тона. Никогда прежде Лили так жестко не высказывалась по поводу моего нежелания быть фениксом. И под «контролем» она явно понимала не то, что я успешно пытался делать все эти годы.

— Эта задача не так проста... — немного подумав, ответил я. В душе все еще ощущалась тяжесть и нежелание мириться с озвученной правдой.

— Уверена, что шаг за шагом, у тебя получится. Просто начни уже двигаться вперед, — с этими словами Лили устроилась на диване рядом, примкнув к моему боку, и, выдохнув, откинула голову мне на руку, лежащую вдоль изголовья. Я не стал возмущаться и останавливать ее. Мне почему-то было очень спокойно и уютно от того, что Лил вот так сидела рядом, веря в меня и подбадривая.

Тогда я действительно был слишком зациклен на прошлом и видел силу феникса только с проблемной стороны. К тому же, я все время считал, что не позволяя огню вырываться на волю и отгораживаясь ото всех, тем самым сохраняю их в безопасности. Но ведь феникс — не только огонь, и я точно знал, какие надежды возлагал на меня Томас.

— Лил, ты когда-нибудь хотела вернуться домой? — спросил я, слегка приобняв Лили рукой, на которой покоилась ее голова, и позволив устроиться еще удобнее на моем плече.

— Честно? Я не вижу особой разницы. В каком-то смысле, оба мира стали мне домом, — ответила она, немного помедлив. — Но вот магия... По ней я скучаю.

— Наверняка, порталы — сложная штука, — задумчиво произнес я.

— О, похоже ты уже серьезно настроен на будущее! — лучезарно улыбнулась Лили, запрокинув голову и встретившись со мной взглядом.

— К-хм... Не настолько, — я отвернулся и попытался отстраниться, поняв, насколько близко находилось ее лицо к моему. Уж слишком беспечно я повел себя, слишком расслабился.

— Не прогоняй меня, — вцепилась в мою одежду Лили, едва я начал освобождать свою руку. — Пожалуйста, позволь мне быть рядом!

— Лил...

— Я не жду от тебя чего-то в ответ, и обещаю, что не буду лезть к тебе с поцелуями.

— Дуреха. Только зря тратишь время, — я тоскливо потрепал ее по голове. — Серьезно, просто найди себе парня. Не думаю, что это будет сложно.

Лили вновь резко вскинула голову и отчаянно выдала:

— Но мне нравишься ты! И, если меня не будет рядом, ты ведь останешься совсем один!

— И что? Планируешь всю жизнь ходить за мной по пятам? Я ведь могу никогда не оценить тебя в полной мере.

Иногда мне бывало противно от собственных слов. Я не давал Лили никакой конкретики, хотя понимал, что не испытываю к ней ничего особенного. Почему вообще сразу не пресек ее желания влюбить в себя? Может в глубине души хотел, чтобы у нее получилось? Или, действительно, не был готов остаться в одиночестве?

Я и сейчас этого не понимаю.

— Не в твоей власти запретить мне чувствовать. Надеюсь, однажды ты посмотришь на меня иначе, — она мягко улыбнулась и снова откинула голову мне на плечо.

— Не могу ничего обещать.

— Расслабься, я знаю. Давай посмотрим что-нибудь...

Неоспоримо то, что Лили привносила в мою жизнь чувство спокойствия. Я позволил ей даже немного больше, чем просто быть рядом. Практически все знакомые считали нас парой, и я никогда не отрицал этого. Такое положение вещей безумно радовало Лили, меня же избавляло от лишнего женского внимания. Но по факту за последние четыре года, наши отношения не сдвинулись с мертвой точки.

Хотя попытки были. Порой моя «девушка» слишком вживалась в роль и провоцировала на нечто большее, чем просто приятная компания: кокетничала, заигрывала, а иногда откровенно соблазняла. Я не одобрял, но не мог упрекать ее за это. Лили взрослела, и ее желания менялись, однако пересечь определенную черту я тоже не мог. Подобное лишь добавило бы сумятицы в мою голову.

В этом же я заверял Томаса, который не раз беседовал со мной о дочери и ее влюбленности. Какое-то время мы оба полагали, что Лили переболеет моей персоной и переключит внимание на кого-то еще. Однако позже, поняв, что дело гиблое, он говорил со мной уже куда строже и настоятельно просил определиться.

А я не хотел делать Лили больно. Хоть и отказывал ей уже много раз, но все мои «нет» для нас обоих звучали как «пока еще нет». Вот только кому из нас я оставлял надежду — ей или себе?

Похоже, пришло время во всем разобраться.

— Почему я должен оправдываться, если ничего тебе не обещал? — спрашиваю снова, когда не получаю от Лили ответа.

Она продолжает насуплено молчать.

— Лил, ты можешь спросить меня, хочу ли я быть твоим парнем? — провоцирую ее, задавая новый вопрос.

Лили отворачивается.

— Не хочу.

— Почему?

— Я и так знаю ответ, но сейчас не хочу его слышать, — выдавливает из себя она.

Ложусь на спину, чем заставляю Лил мельком оглянуться.

— А я вот не знаю, — говорю, задумчиво глядя в потолок. — И чем больше думаю, тем больше сомневаюсь в том, что не хочу этого.

Какое-то время мы оба снова молчим. Потом я поворачиваю голову, пытаясь понять, о чем сейчас думает Лили. Наши взгляды пересекаются, она открывает было рот, собираясь что-то сказать, но передумывает и отворачивается.

— Ты никогда не приводил к себе девушек, и даже мне не разрешал остаться... — после небольшой паузы все же произносит Лил. — Я испугалась.

— Вообще-то я впустил к себе волка, — уточняю поднимаясь.

— Безумец.

— Есть такое, — киваю я, а в следующий момент притягиваю ее к себе, заключая в объятие и утыкаясь лицом в ее плечо.

Лили вздрагивает от неожиданности и напрягается от горячего дыхания на своей коже. Затем я чувствую, как постепенно она расслабляется в моей хватке. Прикрываю глаза, наслаждаясь охватившим меня чувством тепла и безмятежности.

— Это значит — «да»? — слышится над ухом ее неуверенный голос.

— Ты не задавала вопроса.

— Алан, не придуривайся, — ворчит Лили в своей обычной манере.

Вдыхаю приятный аромат ее кожи.

— Не стану врать, мне правда нравится, когда ты рядом. Но по-прежнему не могу сказать, что люблю.

Я поднимаю голову и отстраняюсь. Лил больше не отводит от меня взгляда, позволяя заглянуть в свои ясные голубые глаза.

— Дашь мне еще немного времени? — интересуюсь я.

Лили склоняет голову набок и подозрительно щурится, сводя брови к центру.

— Подожди. Сначала ты говоришь, что сомневаешься, а потом просишь оставить все как есть?

— Похоже, я неверно выразился. — Опускаю взгляд, отмечая, как Лил несколько раз нервно постукивает пальцами по ткани покрывала. — Я сомневаюсь не в чувствах к тебе. Как и сказал, тут ничего не изменилось...

— Тогда в чем ты не уверен? — резко перебивает меня Лили.

Ее внезапная агрессия немного пугает. Лил гордо выпрямилась, но выглядит очень напряженной, а смотрит так, что я невольно избегаю ее взгляда, едва его встретив.

— В том, можем ли мы на самом деле стать парой. Вот, над чем я хочу подумать, — неторопливо и без лишних эмоций поясняю свои слова.

— Не понимаю, — произносит она после короткого раздумья.

— Лил, я не хочу и дальше тебя мучить. Надо было давно сказать «хватит», но я все боялся сделать тебе больно. А теперь это все слишком затянулось.

Мое отношение к Лили нельзя назвать любовью. Я вижу в ней скорее друга или ту же сестру. И в целом, все же могу представить ее своей настоящей девушкой. Это несложно, ведь мы, итак, довольно много времени проводим вместе. Вопрос в том, а нужно ли мне обременять себя отношениями? Кажется, я и так привязан к Лил больше, чем следует.

— Так ты хочешь отказать мне?

Лили ждет ответа, и весь ее вид говорит, что она морально готовится услышать нечто плохое. Атмосфера в комнате начинает угнетающе давить, отчего мне даже хочется взвыть. Что ж за день-то такой! Можно я просто свалю отсюда, ничего не объясняя?

— Лил... — Я накрываю кисть ее руки своей, также как в гостиной, пытаясь успокоить. Но в этот раз трюк не срабатывает: Лили тут же высвобождает пальцы из-под моей ладони.

— Ли-и-ил, — зову ее снова так, словно прошу извинения. И понимаю, что только что прокололся.

Она поджимает губы, которые тут же начинают едва заметно вздрагивать, брови сдвигаются в печальном изгибе, а глаза наполняются влажным блеском.

— Черт... Лил, пожалуйста, прекрати, — хмурюсь я, подавляя панику, вызванную такой реакцией. — Я не отказываю тебе сейчас!

— Алан, я не понимаю, чего ты хочешь, — почти всхлипывает Лили, но слезы все еще сдерживает. — Что ты имеешь в виду?

В который раз делаю глубокий вдох и на пару секунд закрываю глаза. Затем сквозь предательски сдавленное горло произношу:

— Перестань надеяться, что я влюблюсь в тебя. — Здесь я делаю паузу. Мне, правда, сложно говорить подобное, но я хочу быть с ней честным. — Тогда, возможно, мне будет проще решиться стать твоим настоящим парнем.

***

Я покидаю комнату уже на взводе. Эта девчонка здорово меня подбешивает! Правда что ли конкурентку во мне видит? Лестно, конечно, но на кой он мне сдался? Да из такого упрямого осла даже подручного не сделаешь! Еще и решать за меня вздумал, индюк!

А-а-а-а! Как же они оба меня раздражают!

«Похоже, ты не в духе», — отмечает Фо.

Как масла в огонь плеснул. Вот так и подмывает и на него сорваться.

«Просто недовольна сложившимися обстоятельствами», — отмахиваюсь я и двигаюсь в направлении гостиной комнаты, где мы беседовали вчетвером некоторое время назад.

Оказавшись внутри, не раздумывая пытаюсь расположиться в том же самом кресле. Из-за платья устроиться на сиденьи с ногами не выходит: юбка не особо широкая и не дает достаточной свободы для удобной позы. Поэтому, немного поерзав в попытках комфортно обосноваться, еще больше раздраженная, решаю наконец переместиться на диванчик. Там я вытягиваю ноги и, подложив одну из декоративных подушек под спину, упираюсь лопатками в резной подлокотник.

Затем пытаюсь снизить градус своего негодования, переключив внимание не оформление комнаты. Еще раз неторопливо пробегаюсь взглядом по картинам на стенах, рассматриваю узоры на полу, изучаю стеклянный стол. В итоге отворачиваюсь к спинке дивана и начинаю повторять рисунок на его обивке, неторопливо проводя по ткани пальцем.

Занятие действительно меня успокаивает. Кроме того, есть что-то знакомое в этих завитках. Словно я сейчас дома, а этот диван один из тех, что украшали покои родителей. Мебель в них всегда казалась мне особенной, королевской, и отличалась от привычной в Зефрале. Даже в столице, Йокканде, невозможно было отыскать ничего подобного. Помнится, отец говорил, что заказывал ее по своим собственным эскизам, а что-то даже сделал сам.

Вспомнив этот занятный факт, я поворачиваю голову к подлокотнику и пытаюсь сопоставить схожесть резьбы на нем. Изгибы и форма отличаются, однако некоторые характерные линии выглядят как варианты одного и того же вида декора. Любопытно.

«Фо, тебе не кажется, что этот диван словно из дворца?» — делюсь своими наблюдениями с фениксом.

«Скорее уж из Одэи, родины твоей матери», — отвечает он.

Я удивленно поднимаю брови.

«Из Ярринсталла? Хочешь сказать, Том и Ханна приволокли гарнитур из другого мира, так что ли?»

«Очень вероятно. Думаю, в этом доме полно подобных вещей».

Интересненько. Выходит, Ханна прекрасно обращалась с порталами между мирами, раз они даже мебель решили протащить. Или она не думала о возможных в результате дополнительных разломах? Не могла же она не знать о них, правда?

«Они могли кучу дыр оставить за собой», — я встревоженно вскакиваю, принимая сидячее положение, и снова пробегаюсь глазами по комнате. Теперь я осматриваюсь куда детальнее, останавливая взгляд на более мелких вещах: небольшой вазе с цветами на столе, безделушках и книгах на навесной полке, которая, кстати, декорирована аналогично креслам и дивану.

Одна из книг на ней привлекает мое внимание. В отличие от других, она выглядит сильно потрепанной, но отсюда не могу разобрать название на корешке.

Поднимаюсь и подхожу к полке. Золотистая надпись на темно-зеленом переплете стерлась несущественно, но я все равно не могу ее прочесть. Этот язык мне незнаком.

«Фиора», — проносится в моей голове.

«Что это значит?» — спрашиваю у феникса, потянувшись за заветной книгой.

«Не знаю. Я просто прочел», — безразлично отвечает Фо.

Довольно увесистый фолиант. На мрачной зеленой обложке золотым выгравирована та же самая надпись, что и на корешке, а чуть ниже изображен причудливый цветок. Наугад открываю страницы где-то в середине и вижу много замысловатых символов, рисунков растений и надписей на незнакомом языке, аккуратно выведенных чернилами на пожелтевших от времени листах.

— Что смотришь? — неожиданно раздается у меня за спиной.

Я вздрагиваю, чуть не выронив книгу.

— Ты меня напугал, — отзываюсь, бросая взгляд на Алана в дверях, и возвращаюсь к загадочному фолианту. — Похоже на учебник по ботанике, но не уверена. Не понимаю, что здесь написано.

Пока я задумчиво перелистываю страницы с картинками разных видов растений, Алан подходит и заглядывает в открывшийся разворот.

— Почти угадала. Справочник природной магии.

— Магический справочник? — Я с еще большим интересом рассматриваю книгу, наверняка созданную в другом мире.

А в целом, это ожидаемо: Линделы же маги.

— О, оказывается и тебя можно удивить, — отмечает Алан.

Конечно. Меня поражает, что подобные вещи хранятся у всех на виду. А он сам-то представляет, с кем дружбу водит?

Я поднимаю недовольный взгляд, однако мое желание гневно ляпнуть что-либо в ответ быстро исчезает. Только что он точно пытался съязвить, но на лице не отразилось ни тени усмешки. Я бы даже решила, что Алан выглядит безразличным ко всему на свете, если бы не тоска в серых как дождь глазах. А настроение-то у хилого феникса сейчас не самое лучшее.

— Похоже, проблему ты не решил, — делаю вывод вслух и, захлопнув книгу, возвращаю ее на полку.

— Лили больше не станет докучать тебе сценами ревности. И я надеюсь, вы найдете общий язык, — сухо произносит Алан.

— Зачем мне искать с ней общий язык? — также сухо интересуюсь я, продолжая исследовать полку.

Тянусь за небольшой статуэткой девушки с венком на голове. На деле она оказывается тяжелее, чем представлялось. Я поворачиваюсь к свету от окна и верчу резную фигурку в руках, пытаясь понять, из какого материала та сделана. По прозрачности весьма походит на цветное стекло, но по весу больше смахивает на камень. Напоминает работы отца.

— Почему бы вам не подружиться, раз уж тебя согласились приютить в этом доме, — предлагает Алан. Краем глаза отмечаю, как он опирается боком о спинку кресла, в котором ранее сидел Том, и равнодушно наблюдает за моим занятием. А кресло-то совсем не сдвинулось от приложенного веса, похоже, тоже тяжеленное.

— Сказала же, что не останусь здесь. И если мы поговорили со всеми, кем ты планировал, можем возвращаться, — заявляю я, ставя статуэтку на место.

— Нет. Ты остаешься здесь.

В последний миг, раздраженная его упрямством, делаю неаккуратное движение рукой, и каменная дева, покачнувшись, летит вниз. Я инстинктивно отскакиваю, когда фигурка с глухим треском разбивается о пол, раскалываясь пополам. Алан тут же выпрямляется, оторвавшись от кресла, и оторопело смотрит на разлетевшиеся осколки.

— Ну вот, из-за тебя и эта девушка теперь разбита, — печально констатирую я.

— Не сваливай на меня свою криворукость.

Говорит сдержанно, даже не возмущается. И все же я отмечаю, как он напрягается и ненадолго меняется в лице. Похоже смысл моей фразы до него все-таки доходит и, кажется, попадает в точку. Чувствую, что только что одержала маленькую победу.

— У тебя плохо получается скрывать свои эмоции, — приседаю и подбираю осколки с пола. — Не пробовал поделиться ими с кем-нибудь?

— Не рассчитывай, что начну изливать тебе душу, — практически без раздумий произносит Алан, вновь принимая безупречно-безразличный вид.

— А я и не имела в виду себя, — сообщаю поднимаясь. — Твоя внутренняя спутница может разделить с тобой любые переживания. Ведь вы, — демонстративно соединяю у него перед глазами два осколка, — две части единого целого.

Я опускаю руки ниже и задумчиво смотрю на совмещенные кусочки. Если просто склеить, останется трещина, что значительно испортит внешний вид фигурки.

— Ты о фениксе? — оживляется Алан. Теперь он выглядит заинтересованным. — С чего взяла, что это она? Ты слышишь моего феникса также как своего?

— Нет. Мне Фо сказал. Общаться с ней могут только он и ты, — отвечаю я, немного приврав. Наши сущности, находясь в человеческом теле, не способны запросто говорить друг с другом, для этого им требуется контакт или разрешение своих носителей. У Фо не вышло разговорить местного феникса при встрече, и больше он не пытался начать с ней диалог. Но Алан всего этого не знает, поэтому, не удержавшись, я ухмыляюсь и добавляю:

— А хотя нет. Только он.

Алан шутки не оценивает. Он смотрит на меня холодно, причем теперь мне непонятно, насколько он сердит. Я даже начинаю чувствовать себя глупо оттого, что он просто молчит и никак не реагирует на колкость. А ведь стоило бы.

— Зачем ты это делаешь? — не выдерживаю я.

— Делаю что?

— Глушишь свои чувства. Не верю, что мои слова тебя ничуть не задевают! — поясняю разочарованно. Я искренне не понимаю, почему Алан так себя ведет.

— Если буду реагировать на каждое обидное слово в свой адрес, то не смогу контролировать пламя, и все вокруг превратится в огненный хаос, — тут же получаю четкий ответ, который сначала удивляет и озадачивает, а затем вызывает негодование.

Что за чушь он несет? Когда я не в духе, действительно, могу жечь все вокруг без разбора. Но даже так — пламя всегда послушно. Нужно довести меня до крайней степени безумия, чтобы не ведала, что творю, и не сумела бы остановить свою силу. Должно быть, его связь с фениксом очень слабая, раз Алан считает, что способен управлять огнем лишь так, наступая себе на горло. Они друг друга явно не понимают.

— И как успехи? — интересуюсь с вызовом и протягиваю ему ладони с каменными осколками. — Продемонстрируешь мне чудеса своего эмоционального контроля? Восстанови статуэтку.

— Смирись, ты ее сломала. Сила феникса тут бесполезна.

Алан смотрит на меня как на дуру, не меньше. Но ничего другого я и не ожидала.

— Ничего ты не понимаешь в силах феникса, — фыркаю я, вновь смыкая осколки в руках.

Маленький притихший уголек внутри вспыхивает, и все тело наполняется теплом. Я не позволяю пламени вырваться, а направляю набирающий силу жар к частям статуэтки в руках. Тонким полупрозрачным слоем мой огонь окутывает осколки с двух сторон и сливается в центре.

Сжимаю две части фигурки немного сильнее, ощущая, как жар проникает в структуру камня, смешиваясь с ней и скрепляя осколки подобно клею. Когда стык становится плотным, я расслабляю кисти и терпеливо наблюдаю, как пламя забивает трещину, окончательно стягивая половинки в единую цельную форму и возвращая ей былой вид.

Довольная результатом, отпускаю энергию феникса обратно, и, перехватив статуэтку в правую руку, победно демонстрирую ее явно обалдевшему Алану. Примерно так же он выглядел, когда впервые узрел меня человеком.

— Что ты там говорил про бесполезность? — махая статуэткой у него перед носом, озорно интересуюсь я.

Алан как завороженный следит за покачивающейся из стороны в сторону девушкой с венком, а затем под мое возмущенное, но не сильно, «эй!» вырывает у меня фигурку.

— Как это? — непонимающе бормочет он.

Все еще не веря собственным глазам, Алан вертит каменную деву в руках, пытаясь отыскать линию стыка, трясет статуэтку, проверяя, не отвалится ли верхушка, и пытается разделить, потянув в разные стороны. В конце концов он сдается и в замешательстве смотрит на меня.

— Ты использовала какую-то магию?

Качаю головой:

— Просто сомкнула материю, также как при закрытии портала.

Алан вновь глядит на статуэтку в руках. Грусть вдруг ясно отпечатывается на его лице.

— Научишь меня? — с надеждой в голосе просит он, поднимая вопрошающий взгляд.

— Отдашь мне комнату с террасой? — не теряюсь я. Глупо же не использовать козыри, когда они есть.

— Нет.

Он с хмурым видом подходит к полке. Однако едва показавшаяся злость быстро сходит на нет, и Алан вновь закрывается в кокон безразличия.

— Клеа, мне, правда, не помешала бы твоя помощь. Но это не значит, что я стану плясать под твою дудку. — Он возвращает фигурку на отведенное место и поворачивается. — Можешь не оставаться здесь, если хочешь, но к себе я тебя больше не пущу.

— Сама решу, где оставаться! Мне не нужно твое разрешение! — почти рычу я, от досады едва не сжимая руки в кулаки.

— Еще как нужно, если речь о моем доме.

Его спокойный тон все больше выводит меня из себя. Смотрю в унылые как пасмурный день глаза и мысленно перебираю в уме ругательства, которыми так хочется обласкать упрямца. Еще немного и ненастная промозглость станет почти ощутимой. Вчерашний Алан нравился мне куда больше, по крайней мере он был живым и располагал к общению. А этот… Я даже жалею, что не позволила литарде сожрать его.

— Так тебе нужна моя помощь или нет? — процеживаю сквозь зубы.

— Если собираешься шантажировать помощью, брось эту затею сразу, — вновь четко произносит Алан. — Мое решение не изменится.

Коварно улыбаюсь и чуть прищуриваю глаза.

— Я ведь могу просто исчезнуть. Думаешь, сам разберешься во всем?

— До сих пор получалось.

— Лепить шарики и возводить стеночки из огня? Это твой потолок, хилый феникс? — открыто насмехаюсь над тем, что он предпринял в бою с литардой. Не могу удержать себя от очередного укола, слишком уж велико сейчас мое желание задеть.

И в этот раз у меня получается. Броня напускного спокойствия дает трещину. Алан шумно набирает грудью воздух, черты лица приобретают жесткость, брови грозно нависают над веками, и я буквально ощущаю тяжесть его пронзительного яростного взгляда.

Кажется, что воздух вокруг накаляется. Алан не выпускает огонь на свободу, но температура вокруг него неумолимо растет, и то, что я, наконец, вижу в его глазах, приводит меня в восторг. Вот они! Язычки светлого пламени гипнотизирующие танцуют в серых радужках, наполняя взгляд мистическим светом. Пожалуй, только ради этого зрелища стоило его разозлить!

— Как же ты хорош в гневе! — восхищаюсь его видом и растягиваюсь в блаженной улыбке. Давненько я не видела фениксов со стороны.

Алан вдруг резко отворачивается к креслу и замирает, вцепившись рукой в изголовье. Жара в помещении стихает, но, прежде чем температура окончательно нормализуется, я слышу:

«Вот же дрянь! Из-за недосыпа совсем крыша едет...»

— Это ты меня только что «дрянью» назвал? — вырывается изо рта прежде, чем я успеваю сообразить, в чем подвох.

Алан разворачивается. В первые секунды он выглядит ошарашенным, его глаза уже пришли в норму и сейчас широко распахнуты от изумления. Меня же охватывает ужас от пришедшего вдруг понимания, что, несомненно, отражается на лице. В следующий миг Алан подозрительно щурится и вдруг уверенно направляется ко мне. Я в растерянности отступаю назад.

— И как давно ты лезешь ко мне в голову?! — рявкает он.

— Я не…

Впервые за все время наших разговоров я не нахожу что ответить. Алан продолжает теснить меня, и неожиданно понимаю, что отступать больше некуда: спина прислоняется к прохладной поверхности стены. Мгновение спустя широкая ладонь крепко сжимает мое горло. Я машинально вцепляюсь в руку внезапного противника и пытаюсь освободиться.

— Не смей читать мои мысли! — угрожает Алан.

— Это не я... — хрипло оправдываюсь сквозь сдавленное горло. — Это ты!

Он смотрит недоверчиво, и лишь когда я начинаю кашлять и жадно хватать ртом воздух, освобождает, наконец, мою шею.

— Объясни, — требует Алан, опуская руку.

Даже не извинился, паршивец!

Показательно кашляю и потираю шею, акцентируя внимание на том, что мне вообще-то больно было и он, негодяй такой, повел себя излишне грубо. Алан на секунду задерживает взгляд на пострадавшем горле, но затем вновь возвращает взор к лицу и продолжает сохранять суровый вид.

— Клеа, я жду.

Ему что, вообще плевать? Чуть не задушил меня, а теперь ведет себя так, словно это я нашкодила. Обидно. К тому же, чувствую себя уязвленной ведь, честно говоря, понятия не имею, почему вдруг услышала его мысли.

Пока я пытаюсь сформулировать хоть какое-то внятное объяснение, в коридоре слышится шум, и через мгновение в дверях гостиной появляется Лили. Алан отвлекается, оборачиваясь на звук шагов, чем я тут же не применю воспользоваться и юрко смещаюсь к дивану.

— У вас все нормально? Кажется, ты кричал, — произносит Лили, обращаясь к Алану. Она выглядит встревоженной, а лицо выдает усталость — припухшее, изможденное. Наверняка ревела из-за хилого феникса.

— Мы немного повздорили, — коротко поясняет ей Алан, недобрым взглядом косясь в мою сторону.

Тем временем я уже пытаюсь устроиться на диване в позе «лотоса». Из-за сковывающего подола платья ничего не выходит, и я просто плюхаюсь на попу, сведя коленки вместе. Надо будет подобрать наряд поудобнее.

— Клеа, я все еще жду объяснения, — напоминает Алан.

Нервно вздыхаю. Вот заладил! Какой же он зануда все-таки. Мне бы самой понять, что к чему. Хотя, не могу не отметить, что с появлением подруги он как-то поостыл. Ведет себя намного спокойнее, причем по-настоящему спокойнее. Даже не пытается прожечь во мне дыры взглядом.

— Погоди. Мне нужно мнение эксперта, — важно сообщаю я и закрываю глаза, отгораживаясь от внешнего мира.

— Что у вас случилось? — слышу приближающийся голос Лили.

— Алан решил поделиться со мной некоторыми мыслями на мой счет, — немедленно отвечаю ей. — И мне они не понравились.

— Опять ты перевираешь! — ворчит Алан. — Ты поняла все неправильно!

— Да без разницы, — отмахиваюсь я. — Я хочу разобраться, как ты это сделал, так что, будьте добры, помолчите минутку.

— В каком смысле, как? — удивляется Лили уже совсем рядом. И раз она сразу не поняла, о чем речь, выходит, прежде Алан не страдал ментальной болтливостью и, вероятнее всего, дело тут в наших огненных друзьях.

Больше не отвлекаясь на посторонние звуки, очищаю голову от лишнего и отправляю фениксу один единственный вопрос:

«И что же это было?»

«Ты сейчас о чем?» — не понимает Фо.

«Разве ты не слышал недавно голос Алана также, как мой сейчас?» — уточняю я, но меня удивляет, что он тоже не понял сразу, о чем речь. Странно.

«Хм… Так вот почему он захотел придушить тебя... Теперь понятно, — неторопливо рассуждает феникс. — Но я слышу лишь то, что слышишь ты своими ушами. И не могу слышать то, о чем ты думаешь, если мысль предназначается не мне», — получаю туманный ответ.

«Да причем тут мои мысли? Я слышала его, как тебя сейчас! Разве такое возможно?»

«Я ничего не заметил».

Да как так?

«Но раз ты утверждаешь, что получила от него мысленное сообщение, видимо, возможно», — еще больше озадачивает меня Фо.

«Что значит, «видимо»?! Кто из нас должен лучше знать, как все устроено?»

Его ответы все сильнее поражают меня.

«Никогда не знаешь, какой потенциал у человека, — продолжает философствовать феникс. — Люди вообще удивительные существа. Иногда вы делаете что-то, даже не представляя, как, а потом не можете этого повторить».

«Да понимаю я, что он сделал это неосознанно и ничего не понял! — не успокаиваюсь я. — Но как он передал мысль мне? Не своему фениксу, а мне?!»

«Клеа, ты вроде умная девочка. Подумай, если я могу общаться с фениксами других носителей, то почему бы носителям не делать то же самое по тому же принципу, раз уж они могут?»

«Хм... Но я не могу. По крайней мере, раньше не могла».

Невольно вспоминаю о маме. Не помню, чтобы она практиковала или просто упоминала телепатию, да и вряд ли общалась подобным образом с Ханной, ведь слышать голос Фо мама начала уже в Севриде.

«Или не пыталась», — подсказывает феникс.

А? Он намекает, что я могу разговаривать с Аланом без слов? С ума сойти! Почему я не знала об этом? Надо немедленно попробовать!

Должно быть, принцип сообщения тот же, что при беседе с самим фениксом, а значит все, что мне нужно — облечь мысли в энергию пламени и отправить их адресату. Не совсем понятно, как выполнить второе действие, если не ощущаешь объект назначения мысли. С Фо у меня постоянная связь, о которой чаще всего я даже не задумываюсь. Она как нервная система человеческого тела: работает всегда, и необязательно знать, как именно.

Открываю глаза, возвращаясь в реальный мир, и обнаруживаю напротив себя Алана и Лили, которые внимательно следят за моей «медитацией». Лили сразу оживляется, как только видит, что я пришла в себя. Похоже, ей не терпится узнать, что будет дальше. Алан стоит все с тем же хмурым видом, что и пару минут назад, выжидательно скрестив на груди руки.

— И? — интересуется он немедленно.

Вместо ответа я чуть прищуриваюсь, концентрируюсь на его глазах, хватаю свою энергию внутри и с выражением мысленно выпаливаю:

«Ты самый занудный феникс, который мне встречался!»

Я рассчитывала, по реакции Алана сразу понять, услышал он меня или нет, но тот или не подает виду, или попросту не получил моего сообщения. Зато в следующее мгновение я испуганно дергаюсь от разрывающего голову заливистого хохота. Резко опускаю подбородок, зажмуриваюсь и обхватываю ладонями свою черепушку, плотно зажимая виски и уши. Действия эти скорее рефлекторные и не несут за собой никакого эффекта, а потому феникс продолжает безжалостно уничтожать мой мозг своим громыхающим смехом. Каждый звук болезненно откликается внутри головы, все больше наращивая общее напряжение всего тела, отчего мне начинает становиться дурно.

«Прекрати!» — воплю я то ли мысленно, то ли вслух, хотя плевать как, лишь бы не выносить более этой пытки. Вот не мог про себя поржать, изверг?!

«Что такое, Клеа? Я больше нравлюсь тебе скучным?» — феникс все еще подхихикивает, и, кажется, очень довольным собой.

«Я не тебе это говорила!» — зло огрызаюсь на него. Получается, попытка с треском провалилась, и мое сообщение услышал лишь Фо.

Дождавшись, когда хохот феникса окончательно заглохнет, я медленно отнимаю ладони от головы и вновь открываю глаза. Лили и Алан теперь таращатся на меня с полным недоумением на лицах. Могу их понять, я бы тоже странно просматривала на человека, который неожиданно начал биться в необъяснимых конвульсиях. Спасибо, Фо, удружил! Моя репутация и так все еще под вопросом, так теперь еще и это!

— Ты в порядке? — осторожно подает голос Лили.

— В порядке, — коротко киваю я и с постной миной на лице интересуюсь у Алана. — Ты же не слышал, да?

— Конечно, слышал, — отзывается он, вселяя в меня капельку надежды на успех. — Да ты орала так, будто тебя пытали.

А, нет.

Кажется, меня только что морально раздавили. Все-таки вслух выкрикнула. И надежда моя сдохла, едва начав трепыхаться.

Может, дело все же в контакте? Но Алан ведь не касался меня в тот момент, когда отправил мне мысль. Думай, Клеа, думай! Что ты упускаешь? Температура? Аура? Злость?

— Так я услышу сегодня что-то вразумительное? — выводит меня из минутной задумчивости голос Алана.

Его очередное напоминание раздражает с новой силой. Хорошо, сейчас скажу тебе много чего вразумительного!

Переполненная негодованием я позволяю этому чувству вырваться наружу, создавая перед собой аномально жаркую зону. Я не переживаю за мебель или за ребят, тепло не причинит им вреда без моего желания, но хилый феникс все же предусмотрительно отклоняется назад и тянет подругу в том же направлении, заставляя меня усмехнуться. Лили изумленно охает, а Алан встречается со мной взглядом и неотрывно смотрит в такие же, как недавно у него самого, объятые пламенем глаза.

Что ж, картина восстановлена. Начнем!

«Индюк! Самодовольный хряк! Кролик безмозглый! Гусь ощипанный! Свинья неблагодарная!» — надрываюсь я, перебирая все, что приходит на ум и отправляя слова предполагаемому адресату.

В этот раз Фо молчит. Впрочем, Алан тоже. Он просто некоторое время хмуро наблюдает за моей молчаливой яростью и наконец интересуется:

— Ты меня проклинаешь, что ли?

— Услышал?! — обрадовано восклицаю я, моментально приводя в норму температуру в комнате, и уже предвкушаю сладостное чувство триумфа.

— Нет. Догадался.

Что?! Разочарованно обрушиваюсь спиной на обивку, бессильно запрокидывая голову назад. Вновь моя попытка потерпела крах. А ведь, кажется, я учла все моменты.

— Э... А может, вы объясните мне, что это только что было? — робко просит Лили, поглядывая то на меня, то на Алана.

— Эксперимент, не увенчавшийся успехом, — констатирую полным безысходности голосом, при этом бесцельно таращась в потолок гостиной. — И нет у меня никакого объяснения, Алан. Просто ты чертов телепат.

— Чего? — хором спрашивают оба.

Выпрямляюсь, спуская ноги на пол, и смотрю на Лили. На Алана мне почему-то сейчас смотреть совсем не хочется, стыдно немного из-за своей неосведомленности.

— Похоже твой дорогой Алан может кое-что, что мне не подвластно. И я понятия не имею, как он это делает, — честно признаюсь я и уныло подпираю голову ладонью.

Лили испуганно поворачивается к объекту обсуждения и смотрит на него во все глаза:

— Ты что, читаешь мысли?

— Нет, — сдержанно отвечает тот.

— Ну, вкладывать их в чужую голову точно можешь, в этом мы уже убедились, — подмечаю я, все еще с кислой миной на лице.

— То есть ты реально слышала, о чем он думает? — уточняет у меня Лили.

— Ага.

— И раньше с тобой такого не происходило?

— Нет.

— А ты уверена, что это не ты читаешь мысли, а он передает их тебе? — не успокаивается она.

— Уверена. Я бы заметила.

— Офигеть! — восторженно восклицает Лили. — Впервые сталкиваюсь с телепатией! Алан, а раньше ты тоже мысли передавал?

— Без понятия.

Такой безразличный ответ заставляет меня, наконец, взглянуть на Алана. Он хмуро смотрит в сторону и явно обдумывает что-то серьезное.

— Одного не могу понять, — произношу я и делаю паузу, привлекая его внимание. — Раз ты можешь делать подобные вещи, пусть и случайно, почему ни разу не слышал своего феникса?

Алан лишь мельком как-то странно смотрит на меня и вновь отводит глаза.

— Без понятия, — повторяет он.

Похоже, настала моя очередь хмуриться. Чего-то ты явно не договариваешь, хилый феникс.

***

Когда я говорил Лили, что всерьез рассмотрю вечное предложение стать ее парнем, если возникнет такая необходимость, и представить не мог, что случится это уже на следующий день. А может оно и к лучшему — неопределенность не тянется вечно. Но я снова попросил время, чтобы все взвесить, и сделал это скорее для нее. Как ни парадоксально, нам не стать ближе, пока Лил ждет от меня ответных чувств.

Да, это эгоистично, может я даже снимаю с себя ответственность, но хочу, чтобы она точно знала, на что соглашается. Не желаю больше создавать бесполезных иллюзий в ее голове. В ином случае буду чувствовать себя настоящей скотиной, тогда уж лучше просто отказаться.

Однако наша затянувшаяся мелодрама волнует меня куда меньше, чем волчица с ее внезапным фениксизмом и странными способностями. До сих пор в голове не укладывается, что она тоже феникс, что может склеивать материю и каким-то образом слышит, о чем я думаю. Похоже, я действительно ничего не знаю о фениксах.

На этой тоскливой ноте мне приходится прервать свои размышления, так как я добрался до конечной точки маршрута, а именно одной из цветочных лавок Линделов. Глаза сами собой останавливаются на зеленой вывеске, где тонкими золотыми буквами выведено название — «Фиора», — и изображен точно такой же цветок, что и на книге, которую пару часов назад листала в гостиной Клеа.

Стеклянная дверь отворяется и под звонкий перебор колокольчиков из магазинчика вываливается парень, держа в руках пестрый букет внушительных размеров. Я отхожу в сторону, освобождая ему путь, и с сомнением провожаю взглядом столь пышное приобретение. Не понимаю, к чему такие масштабы?

Затем подхожу ко входу в лавку и тяну дверь на себя, та легко поддается, а над головой вновь раздается беспорядочный звон. Едва ступив внутрь, сразу же ощущаю пьянящее буйство цветочных ароматов. Растения буквально захватили пространство внутри: стены, пол, полки, декоративные стремянки, — все сплошь устелено зеленью и бутонами разных видов и форм. Атмосфера в этом цветочном магазине всегда завораживающая, уже с порога словно попадаешь в сказочное место, где каждая мелочь радует глаз. Вдали зала помимо бесконечных горшков с растениями расположен прилавок с витринами, в которых поблескивают разноцветные флаконы и бутылочки разных калибров. Именно к нему я и направляюсь.

На звон колокольчиков из подсобки высовывается сначала белокурая голова, а затем и вся невысокая полноватая женская фигура в зеленом фартуке, натыкается глазами на меня, добродушно улыбается, здоровается и громко сообщает в подсобку:

— Том, Алан пришел.

Женщина пропадает за дверью, а через несколько секунд оттуда появляется сам Томас Линдел в таком же зеленом фартуке, как и у Софии, работницы лавки.

— Я думал, ты проведешь с девочками больше времени, — немного удивляется он. — Все в порядке?

— Вполне, — отвечаю устало, утро переговоров меня изрядно измотало. — Мне нужна твоя особая настойка.

— А говоришь, что все в порядке, — обеспокоенно смотрит на меня Томас и подходит к одной из витрин. — Я думал, ты был взвинчен из-за темы нашей беседы, но выходит, дело не только в этом. Снова кошмары?

Он поднимает стеклянную дверцу прилавка и запускает руку внутрь отсека с бутылочками.

— Да. И не только. Я на время потерял контроль сегодня, — неохотно признаюсь я.

Томас замирает, поднимая глаза.

— Что ты сделал? — с тревогой в голосе спрашивает он.

— Все целы, и я ничего не поджег, — спешу заверить его в том, что люди, дом и имущество не пострадали от вспышки моего гнева. — Просто был слишком зол и в какой-то момент выпустил слишком много энергии наружу.

Томас вздыхает и возвращается к поиску нужного средства. Я наблюдаю, как он отодвигает пару склянок, достает неприметную бутылочку из темного фиолетового стекла и аккуратно закрывает дверцу витрины.

— Я добавил в состав цветы пиона и лаванды, — сообщает он, так словно я должен понимать, какую роль сыграют эти новые ингредиенты во всем ансамбле. Тем не менее я одобрительно киваю, забираю оставленную передо мной бутылочку и прячу во внутренний карман толстовки.

— Спасибо, — благодарю его и, немного помедлив, все же спрашиваю: — Ты знал, что феникс — живое разумное существо?

— Алан, я не сомневаюсь в твоей разумности, — усмехается Томас.

— Не смешно. Я говорю не о себе, а о том, что внутри меня, — о самом фениксе.

Томас на секунду поднимает брови, а затем сводит их к переносице.

— С чего ты это взял?

— Клеа утверждает, что общается со своим фениксом, и у него даже есть имя.

— Ханна ничего такого мне не рассказывала, — замечает он. — Но, если вспомнить поведение этой девочки сегодня и то, как порой задумывалась моя жена, думаю, такое вполне возможно.

— Но со мной ничего такого не происходило…

Я резко замолкаю и опускаю взгляд к рядам склянок в витрине. На самом деле теперь я не уверен, что никогда прежде не слышал феникса. Так же как и в обратном.

— Не стоит так переживать из-за всего, чего ты не можешь, — говорит вдруг Томас, и я возвращаюсь глазами к нему. — Если ты так не хочешь быть фениксом, возможно, в этом больше нет необходимости, и вместо тебя Клеарлин вернет меня домой, — мягко заканчивает он и тепло улыбается.

Смешно. Будто эта сила покинет меня сама за ненадобностью. В его словах я вижу лишь противоречие, которое не могу не озвучить без издевательской ухмылки:

— Сам же недавно говорил, что мне стоит у нее поучиться.

— А еще я говорил, что это твой шанс во всем разобраться, в том числе в самом себе. Подумай и реши: чего хочешь ты сам?

Чего хочу я? Хм...

«Поговори со мной», — мысленно прошу я, обращаясь к своему внутреннему нечто и с волнением ожидаю ответа. Однако ничего так и не происходит.

— Я подумаю над этим. Спасибо за советы и настойку, — обращаюсь к Томасу и разворачиваюсь к выходу. — Пойду попробую новый состав в действии.

— О, уверен, он вас не разочарует! — заверяет меня хозяин лавки в присущей торговцу манере.

Я весело хмыкаю и, попрощавшись, покидаю цветочный магазинчик.

Глава 3. Ты ошибаешься

До дома я добираюсь без приключений. И надеюсь, что ни у одного живого существа сегодня нет на меня никаких планов. Лично у меня план один — принять настойки и завалиться спать. Пожалуй, даже телефон вырублю, чтобы не беспокоили.

Как всегда, бросив ключи на тумбочку у входа, я быстро разуваюсь и сразу иду на кухню. Достаю из ящика столовую ложку, а из навесного шкафа чистый стакан и набираю воды. Затем шарюсь во внутреннем кармане толстовки и выуживаю темно-фиолетовый флакон.

Какое-то время я тупо держу его в руке, разглядывая почти непрозрачное стекло, а мыслями вновь возвращаюсь к фигурке из дома Линделов. В голове снова прокручиваются события сегодняшнего дня: мое искреннее изумление, когда осколки слились воедино, и неприкрытая злоба от того, что Клеа удалось задеть меня за живое. Кажется, самооценка у дочки богини зашкаливает, к тому же упертая она до невозможности. Признаюсь, я даже удивился, когда она вдруг отступилась от идеи оккупировать мой дом и решила остаться у Лили. Но мне же проще.

Наконец, я возвращаюсь в текущий момент, открываю флакон, наполняю ложку вязкой коричневой субстанцией, что больше походит на мед, нежели на жидкость, и отправляю в рот. Не знаю, как пион и лаванда изменили качество смеси, но вкуса они точно не улучшили. Лицо перекашивает от горечи, и я поспешно хватаю стакан, чтобы скорее запить ядреную травяную настойку.

Уф… Какая ж гадость, все-таки. Но лишь бы работала.

От вкушения прекрасного снадобья в горле становится мягко и тепло, как от крепкого алкоголя. Однако эффект этот — краткосрочный, как и действие самой настойки. Все, что попадает в организм феникса, будь то лекарства или спиртное, воспринимается как яд и быстро нейтрализуется. Очень удобно, кстати, — сколько бы я не выпил, никогда не напиваюсь в хлам. Поэтому спорить со мной на предмет выдержки никому не советую. И по той же причине сейчас нужно побыстрее отправиться спать.

Я торопливо ополаскиваю стакан и ложку, возвращаю все на места. Настойку убираю в один из верхних шкафов, после чего сразу направляюсь в спальню, попутно освобождая себя от толстовки и футболки. Бросаю их на стул у кровати и достаю из кармана джинсов смартфон. Мельком смотрю на время, — сейчас только три часа дня, — зажимаю кнопку выключения и кладу смартфон на стол. Затем стягиваю с себя джинсы вместе с носками, отправляю их к прочей одежде, и наконец ныряю под одеяло.

За то короткое время, что потребовалось для перемещения с кухни в кровать, мое сознание немного притупилось, а руки и ноги заметно потяжелели. Я успеваю подумать, что толком ничего не ел сегодня, но едва щека касается подушки, как все мысли исчезают, тело расслабляется, и я проваливаюсь в сон, растворяясь в атмосфере блаженства и уюта.

Мне так хорошо и спокойно. Я поднимаю голову и сквозь пальцы любуюсь солнцем. Оно не обжигает, лишь поражает своей ослепительной яркостью, такой, что невозможно долго созерцать его без слез. Но переливы света так завораживают. Золотистые лучи, щекоча, словно проникают под самую кожу и наполняют необъяснимой радостью. Я невольно улыбаюсь. А потом вдруг вижу широкую улыбку напротив.

Клеа звонко смеется, щуря озорные глаза. Затем их цвет меняется с зеленого на небесно-голубой. Волосы собираются в волны и приобретают золотисто-рыжий оттенок. Черты лица искажаются до неузнаваемости. Не меняется только улыбка, она остается такой же широкой и теплой, но смотрит на меня уже не волчица.

Словно поймав фокус камеры, картинка становится четче и наполняется деталями. Позади незнакомки прорисовывается карусель и разноцветные гирлянды, ясное небо и то самое солнце. Теперь я слышу глухой гомон вокруг и веселую мелодию аттракциона. Женщина наклоняется и шутливо нажимает пальцем на мой нос.

«Мой солнечный мальчик, — мягко произносит она, — ты знаешь, что ты особенный?»

И вот она вновь широко улыбается, а все вокруг начинает медленно плыть и растворяться в пелене белого света, звуки глохнут и стихают совсем.

Я открываю глаза в полной темноте, лишь тусклый свет от фонаря проникает сквозь шторы, очерчивая жирную полосу на полу и стене. В тишине слышу, как взволнованно колотится сердце. Образ рыжеволосой незнакомки все еще стоит у меня перед глазами, а в голове существует лишь один вопрос: кто она?

Я в замешательстве. Не могу понять, это плод моей фантазии или вытащенное из подсознания давнее воспоминание. Сколько мне было? Семь или восемь, когда родители отвели меня в парк развлечений. Я хорошо помню эту карусель и специфичную музыку. А вот женщину припомнить не могу, но ее образ и слова во сне были настолько четкими, словно эта сцена действительно происходила раньше.

Вдруг меня посещает одна любопытная догадка, которую тут же хочется проверить. Я тянусь за телефоном, включаю и начинаю строчить сообщение Лили. После отправки над текстом моей просьбы отображается время 23:42. Едва успеваю задуматься, много это или нет, как приходит короткий ответ:

«Завтра».

Наверное, они уже легли спать. Что ж, придется утолить любопытство утром. Только собираюсь отложить телефон в сторону, как он жужжит, и всплывает новое сообщение:

«А зачем тебе ее фото?»

«Хочу кое-что проверить», — туманно отвечаю я, но не вдаюсь в подробности. Благо Лили не пристает с допросом и сообщения больше не приходят.

Еще некоторое время я продолжаю валяться в кровати, размышляя, чем бы заняться. Режим дня окончательно сбился, но ждать вечера, чтобы нормализовать его, у меня попросту не было сил. Сейчас сна ни в одном глазу, и чувствую я себя в разы лучше, а главное спокойно. Настойка Томаса никогда не подводит — всегда позволяет быстро утихомирить душевные переживания и очистить голову от лишнего.

Кстати, впредь, мне стоит быть осторожнее с Клеа в плане эмоций. Сам не понимаю, почему так сильно вспылил. Нужно будет извиниться перед ней завтра. Хотя пока мне не особо хочется сталкиваться с Лили, поэтому не уверен, что встретимся мы именно завтра. Возможно, затворнический день с самим собой будет лучшим решением — мыслей для размышлений у меня полным-полно.

Наконец-то я поднимаюсь с кровати. Не включая света, натягиваю на себя утренние джинсы. Достаю из шкафа свежую футболку и носки, а грязную одежду со стула беру в охапку и закидываю в стиральную машину в ванной. Прежде чем выйти, мельком смотрю на себя в зеркало, акцентируя внимание на глазах. Отражение встречает меня пофигистичным взглядом без каких-либо признаков ярости и пылающего пламени. Вот и хорошо.

Покинув ванную комнату, я неспешно иду в гостиную и уже собираюсь было плюхнуться на диван, пощелкать каналы по телику, но вспоминаю сегодняшние распри из-за мансарды с террасой. Кажется, за все лето я ни разу туда не поднимался, а надо бы проверить ее на наличие мусора.

Ноги сами несут меня в прихожую, где я отыскиваю пару тапок. Конечно, можно дождаться утра, но какая разница, заняться все равно толком нечем. В отсутствие учебы, мой день наполнен только тренировками контроля в парке, остальное время тратится на компьютерные игры или спонтанные наброски, а иногда просмотр фильмов и вечеринки с Лили. Однако это мой последний беззаботный год. Следующим летом я заканчиваю учебу, а значит, пора серьезно задуматься о будущем, в частности о работе, с которой, к слову, я пока так и не определился.

Я прохожу мимо гостевого санузла к неприметной лестнице, скрытой от глаз в глубине коридора. Если не знать о ней, то обнаружить подъем можно лишь подойдя ближе. Видимо, Клеа не особо шастала по углам. Ступени поскрипывают под ногами, пока я поднимаюсь на мансарду. Темная дверь легко поддается, и я вхожу. Даже не пытаюсь отыскать выключатель на стене — лунного света из панорамных окон достаточно, чтобы различить силуэты мебели и ни на что не наткнуться.

Меня интересует терраса, а не сама комната, поэтому сразу направляюсь к окнам и распахиваю одну из створок. В комнату проникает ночная прохлада: едва ощутимый ветерок ласково скользит по коже и сразу стихает. Выхожу на крышу и осматриваю бетонную площадку. Обычно ветер задувает мусор в виде листьев и сломанных веток, но сегодня здесь на удивление чисто. Лето, хоть и не баловало сильным зноем, но и бурной непогодой не отличалось.

Останавливаюсь у перил и неторопливо окидываю взглядом окрестности. Жить на окраине совсем не плохо: кроме соседских крыш и изгородей, ничего не отвлекает взор от уходящего к горизонту заросшего склона и темной полоски леса далеко вдали, что дрожащей линией разделяет землю и бескрайнее небо.

Я опускаюсь прямо на холодный бетон и задираю голову. Ночь такая ясная, что на темном полтне ярко мерцает россыпь звезд, особенно выделяются Северная и Лазурная. Закрываю глаза и с наслаждением вдыхаю воздух с привкусом травы — словно делаю глоток бескрайней свободы. Кажется, весь мир сейчас лежит у моих ног. Давненько я так не сидел.

— Так и знала, что приберег это место для себя! — внезапно раздается у меня за спиной. К собственному удивлению, я даже не вздрагиваю от неожиданности.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю, поворачивая голову в сторону гостьи, и сразу отворачиваюсь. Опять она без одежды, чтоб ее…

— Пришла полюбоваться видом с твоей террасы, — как ни в чем не бывало отвечает Клеа. — Звезды сегодня такие яркие!

По наитию снова поднимаю глаза к небу, обращая взор к далеким сияющим точкам, и обреченно вздыхаю. Пока в грудь набирается новая порция воздуха, обдумываю, как бы по-быстрому спровадить волчицу обратно к Линделам. Но мысли обрываются, а тело замирает, когда к спине прижимается нечто мягкое и теплое.

— Вот эта моя любимая, — с нежностью сообщает Клеа практически в ухо, а ее рука вытягивается вперед, указывая на Лазурную звезду.

— Кхм… Тебе не стоит так прижиматься ко мне, особенно без одежды, — выдавливаю я, изо всех сил пытаясь сохранить самообладание.

— И почему тебя так смущает мой внешний вид? — бурчит она, отодвигаясь.

— Странно, что тебя он не смущает, — ворчу в ответ.

— А должен?

Вопрос приводит в недоумение.

— Ну, как бы… Ты не одна. И ты голая, — мямлю я, подбирая слова, до конца так и не понимая: ей действительно плевать или это часть какой-то коварной женской игры?

— И что?

Клеа остается невозмутимой. Даже кажется, что сейчас она стоит у меня за спиной, скрестив руки на груди, так же как при нашем знакомстве. И, судя по реакции, ее правда мало волнует своя нагота.

— Не знаю, как в твоем мире, но здесь люди обычно одеваются, когда собираются куда-то идти, — тактично замечаю я.

— Неудобно тряпки в зубах тащить, — парирует она без тени смущения. — Я не запомнила дорогу, поэтому могла найти это место только по запаху.

— Тебе вообще не стоило сюда приходить. Думал, мы договорились… — начинаю выражать недовольство ее ночным визитом, но Клеа перебивает:

— Дай свою сорочку, — требует она.

Сорочку? Футболку, что ли?

Похоже, спровадить ее побыстрее не выйдет. Ладно, пусть слушать меня не стала, но капля здравомыслия в этой голове все же есть, что уже неплохо.

Молча стягиваю с себя широкую футболку и, не оборачиваясь, протягиваю Клеа.

— Так зачем пришла? Звезды над всем городом одинаковые, — бросаю через плечо, все еще не понимая, чего ей на самом деле надо.

— Хочу кое-что прояснить, — отвечает она, опускаясь рядом со мной.

Я ожидал, что Клеа оденется, и мы нормально поговорим, видя друг друга. Но когда мою спину щекочут ее волосы и всем весом наваливается прохладная спина, ставится ясно, как сильно я ошибся. Клеа словно решила сделать меня своим креслом, даже откидывает голову мне на плечо, как на спинку. Но больше всего поражает не это — между нами нет никакой ткани.

— Клеа, где футболка? — осторожно интересуюсь я, встревоженный сложившейся ситуацией. Пожалуй, все стало только хуже.

— Ты думал, я сяду голая прямо на землю? — невинно предполагает она.

Оставляю вопрос без ответа. Если честно, у меня нет желания говорить с ней дальше. Все недавно обретенное спокойствие сейчас под угрозой исчезновения, а так называемое шестое чувство подсказывает, что пора валить.

— Я немного расспросила Лили о твоем прошлом, — произносит Клеа, когда я уже порываюсь встать, но ее заявление заставляет меня остановиться.

— Зачем? — хмурюсь я.

— Твое поведение днем показалось мне странным. Хотела понять, что ты скрываешь и почему. Подумала, что сам вряд ли захочешь рассказывать, поэтому осталась там, в надежде выведать немного информации у твоей подружки.

— Кроме сил феникса скрывать мне нечего, а о них тебе и так известно.

Я стараюсь реагировать как можно безразличнее, но ее интерес к моему прошлому мне категорически не нравится.

— Мне жаль, что так вышло с твоим отцом, — говорит она, будто не слышит, и внутри мгновенно все сжимается.

— Давай закроем эту тему, — резко обрываю я.

— Но тебе не нужно винить себя…

— Клеа, я не буду обсуждать это, — перебиваю уже жестче, с давлением в голосе. Интересно, как много Лили успела растрепать ей?

— Но ведь именно вина мешает вашей с фениксом связи! И насколько я поняла из рассказа, это был несчастный случай. Ты же не знал, что ты…

— Хватит!

Клеа охает и валится туда, где секунду назад сидела ее опора. А я отхожу, мельком глянув назад: Клеа уже сидит, притянув колени к груди, и недовольно потирает ушибленный локоть.

— Можно было поаккуратнее! — возмущается она.

— Ты ж феникс — быстро заживет, — откликаюсь я без малейшей тени сочувствия.

— Скажешь это моему трупу, когда сломаю шею по твоей вине!

— Не преувеличивай.

Я прекрасно понимаю, почему она упомянула именно шею, ведь даже извиниться планировал. Но сейчас это будет вообще не к месту, тем более что я, вроде как, опять злодей в ее глазах. И все же не бесчувственная тварь.

— Тут и твоя вина есть. Не слушаешь, что тебе говорят, и лезешь, куда не просят, — поясняю я, сердито очерчивая взглядом линию горизонта.

— А кто сам попросит лезть туда, где больнее всего? — возражает Клеа, причем настолько серьезно и уверенно, словно точно знает причины моего поведения.

— Узнала немного обо мне — и решила, что все понимаешь? — усмехаюсь я, не скрывая иронии.

— Нет.

Судя по всему она поднялась и сейчас стоит прямо за спиной.

— Но недавно ты просил помочь тебе освоить силу феникса, — продолжает Клеа, — и могу сказать, что ты ошибаешься, когда ограничиваешь себя в эмоциях, пусть даже негативных. Ты словно тушишь угли, вместо того чтобы раздувать пламя. И чувство вины явно мешает тебе прийти к взаимопониманию с фениксом.

Смотря что считать ошибкой. Долгое время я отчаянно не желал мириться с судьбой и старательно тушил эти самые угли, ведь давно понял, что чем меньше эмоциональный отклик, тем тише пожар внутри и тем проще держать под контролем неуправляемую стихию. Даже когда Лили убедила меня, что я способен справиться со своей силой, мне все равно не хотелось будить ее полностью.

Воспоминания о трагичном дне в поместье Церрада до сих пор преследуют меня в кошмарах. Я до сих пор как наяву слышу во снах молящий плач и крики матери, бессильно распластанную на полу, истошный вопль сгорающего заживо отца, что мечется в отчаянии по комнате, не в силах прекратить свою агонию, и сладкий дурманящий голос, от которого каждый раз меня неизменно бросает в дрожь.

Иногда я сомневался, слышал ли его на самом деле. До сих пор до конца не уверен, что не сошел тогда с ума, хоть и предполагаю теперь, что тот голос принадлежал фениксу. Честно говоря, я был даже рад, когда она не ответила мне в лавке Томаса. Не стоит ее будить. Мне и так порой приходится непросто.

— Похоже, это ты ошибаешься, — произношу холодно. — Я прекрасно понимаю, что моя сила дремлет из-за приглушенных эмоций. И я вовсе не виню себя за смерть отца. Он был тем еще подонком. Но раз уж ты все равно не отвяжешься, скажу…

Я разворачиваюсь. Клеа и правда была прямо у меня за спиной, а сейчас стоит напротив, все также в чем мать родила. Глаза давно привыкли к темноте и тусклому лунному свету, поэтому я вполне четко вижу ее лицо и все тело.

— Я хотел убить его. — Мой голос звучит безразлично, но в то же время я медленно прогуливаюсь жадным взглядом по обнаженным плечам и груди, скольжу по животу к бедрам Клеа. Потом возвращаюсь к ее испуганным глазам и, насмешливо приподняв уголки губ, добавляю: — И сделал это.

Клеа смотрит на меня широко распахнутыми глазами, но не произносит ни слова. Надо отдать ей должное: во взгляде нет страха, она не поддается панике, скорее просто пребывает в шоке и непонимании.

Однако такой эффект меня не устраивает. Пусть ощутит реальную угрозу.

— Надеюсь, ты выяснила достаточно, — медленно произношу я, делая шаг к ней. — Потому что сейчас…

Клеа напрягается, в тревоге сводит брови, но остается на месте. Зря.

— …я очень голоден, — продолжаю с нажимом, не сводя с нее хищного взгляда и подступаясь так близко, что наши тела почти соприкасаются. Такого натиска она уже не выдерживает, дергается назад, но не успевает отстраниться. В одно мгновенье я сгребаю ее за плечи и крепко прижимаю к себе. Сдавленный вскрик, и упругая грудь врезается мне в корпус, а лоб утыкается в ключицу.

От тесного контакта в теле тут же просыпается желание. Становится жарко. И пока моя пленница тщетно пытается вырваться, упираясь руками мне в ребра, я приближаю лицо к ее уху настолько, чтобы тяжелое дыхание непременно достигало кожи. Клеа замирает, а я медленно, отдельными фразами, почти шепчу:

— Поэтому натягивай футболку. И спускайся в дом. Пока я не передумал.

Я отпускаю ее, разворачиваюсь и, не позволяя себе оглянуться, скрываюсь за дверью мансарды.

Как же все-таки хорошо, что эффект успокоительной настойки еще не иссяк! Сдается, я мог повести себя гораздо хуже. Мне и сейчас-то было сложно держать себя в руках и не поддаться соблазну. Надеюсь, эта девчонка осознает и усвоит урок.

В каком-то смысле Клеа очень повезло нарваться в этом мире на вполне безопасного меня, так упорно избегающего женского общества. Но ведь и я не железный. Особенно когда передо мной с завидной частотой щеголяет неплохая такая обнаженная фигурка. Да еще и провоцирует, не знаю уж, осознанно или нет. Да любой на моем месте уже бы не только слюнки пустил, а перешел бы непосредственно к дегустации. Кстати, о дегустации, есть-то реально охота, с утра во рту ни крошки.

Как-то сам собой я переключаюсь на мысли о еде и, перебирая в голове возможные варианты готовки и доставки, даже не замечаю, как снова оказываюсь в гостиной. Зажигаю свет и некоторое время прислушиваюсь, ожидая появления Клеа. Но она не спешит спускаться следом. Возможно, до сих пор переваривает произошедшее на крыше. Может и вовсе не появится. Да и фиг с ней!

Больше не откладывая, я двигаюсь к холодильнику в надежде нашарить там хоть что-то съестное, однако кроме сидра, пива, газировки и пары куриных яиц, в нем ничего не обнаруживается. Мда, выбор не велик.

Вынимаю яйца из контейнера, ставлю сковороду на плиту, отправляю в нее по паре белков и желтков и выставляю на сенсорной панели «семерку». Немного соли, специи, и пока яичница готовится, разыскиваю в шкафах что-нибудь еще. Как назло, нет ни круп, ни макарон. Лишь почти пустая коробка шоколадных шариков для завтрака. Досадно. Но ничего не поделаешь, раз уж я не любитель супермаркетов. Молока, конечно, тоже нет, что, в принципе, не мешает мне уплетать шарики всухомятку.

И вот когда я с удовольствием хрумкаю обогащенным витаминами сухим завтраком, дожидаясь готовности основного блюда, в гостиную робко заходит Клеа. Последовала моему совету и надела футболку, что не может не радовать. Все еще коротковато, но лучше, чем ничего, по крайней мере смогу меньше отвлекаться на грязные мыслишки.

— А я уж думал, не придешь, — сообщаю ей в перерыве между партиями отправляемых в рот шариков.

Похоже, моя провокация возымела должный эффект. Клеа благоразумно прячется за стойкой, забирается на высокий стул так, чтобы расположиться напротив, но лишить глаза любого соблазна. Она провожает взглядом очередную порцию шариков и наблюдает, как я с хрустом ее пережевываю.

— Так ты еду имел в виду, — бесцветно замечает Клеа, глядя теперь на сковороду, откуда уже доносятся шкворчащее шипение и аппетитный запах. — И в дом разрешил спуститься, хоть говорил, что больше не пустишь.

— Дуру из себя не строй, — я неторопливо отставляю коробку и выключаю плиту. — Ты не так мала, чтоб не понять, о чем шла речь. Да и, как вижу, прекрасно все поняла.

Не намерен я подыгрывать нелепым выдумкам. Ее поведение и так весь день меня подбешивало, да так, что в итоге не сдержался. Нельзя снова отдавать ей контроль над ситуацией. Ей нужно понять, что помыкать мной не выйдет.

— Лучше бы тебе согласиться с моей версией, — холодно заявляет Клеа, заставляя меня взглянуть на нее с удивлением.

Она сидит, опершись щекой о ладонь. Лицо по-прежнему ничего не выражает, словно Клеа не особо и волнует, который из вариантов событий настоящий. Тогда зачем вообще настаивать на какой-то там версии?

— Иначе расскажу Лили, как бесстыдно ты меня лапал, — с откровенным презрением добавляет она, встретив мой вопросительный взгляд.

Ах, вот оно что! Шантаж, значит. Нехорошо, конечно, получится, но не трагедия.

— Вообще-то могу лапать, кого захочу. Мы с Лили не встречаемся.

Я прячу большие пальцы в карманы джинсов и опираюсь поясницей о столешницу, перенося вес на одну ногу. Клеа в смятении следит за движением моих рук, затем бегло скользит глазами по обнаженному торсу и резко уводит взгляд в сторону. Не могу удержаться и едва слышно хмыкаю, когда замечаю румянец на ее щеках.

— В любом случае, не смей снова так делать. Больше не посмотрю, что ты феникс, — сквозь зубы предупреждает Клеа, отвернувшись к стене.

— Угрожаешь, что ли? — не верю я. — Уже забыла, что стало с моим отцом?

— Алан, — она делает паузу и вновь поворачивается ко мне. От столь разгневанного взгляда мне сразу становится не по себе. — А ты сам не забыл, кто перегрыз литарде глотку, спасая твое щуплое тельце? Думаешь, это первое существо, лишившееся жизни по моей воле?

На секунду я теряюсь, но потом серьезно возражаю:

— Это другое.

Клеа волк. И для нее естественно охотится. Я даже не сомневался, что периодически она убивает зверушек, чтобы подкрепиться, также как все хищники. Но я человек. И моей жертвой вполне осознанно стала не куница или перепелка, а такой же человек. Неужели ее это совсем не настораживает?

— Уверен? Разве у тебя не было причины так поступить? У всего есть причина, — твердо произносит Клеа.

Причина… Конечно, была причина. По сути, решение волчицы спасти наши с Лили жизни мало чем отличается от моего поступка. Вот только последствия разные.

Я убираю челку со лба, потираю шею у затылка, а затем тяжело выдыхаю.

— Какой бы ни была причина, она не оправдывает содеянного, — говорю я, находя ладонью опору на столешнице.

— Так мне что, теперь рыдать над каждой придушенной белкой? — продолжает наседать Клеа. — Может, пора простить себе эту смерть?

Что ж она никак не успокоится! С каждой фразой давит все сильнее, да так, что внутри словно затягивается крепкий узел, мешающий дышать.

Мне жаль отца. Действительно жаль. Пусть он был не самым лучшим человеком и заставлял мать страдать, но, так или иначе, в моей памяти еще хранятся отрывки из вполне счастливого детства: где мы вместе играем в футбол; где он учит меня кататься на велосипеде, радуется и хвалит, когда у меня получается; или то самое воспоминание, в котором мы всей семьей веселимся в парке развлечений.

Но дело вовсе не в самобичевании. Даже знай я тогда, что мое отчаянное желание убить исполнится, то все равно не смог бы просто смотреть, как этот изверг, зовущийся моим отцом, безжалостно избивает свою жену. И мне больно от того, что в глазах матери я намного хуже тираничного мужа, что именно меня Элоиза считает чудовищем.

— Мне не за что себя прощать. Он сам виноват в таком исходе, — отвечаю я твердо, однако слова все равно даются тяжело.

— Тогда какого дьявола, ты не позволяешь ей проснуться?! — рявкает Клеа и в возбуждении вскакивает на стуле.

Брови сами ползут вверх. Вот это экспрессия… Может ей тоже настоечки хлебнуть? А ведь все мои старания коту под хвост. Сам вот-вот потеряю душевное равновесие. Надо заканчивать этот дрянной разговор.

Так ничего и не ответив, я отворачиваюсь к плите, открываю шкаф и достаю оттуда тарелку. Затем выдвигаю ящик с приборами и, вооружившись вилкой, ловко стаскиваю яичницу со сковороды. Клеа все это время терпеливо ждет.

— Думаю, тебе пора уходить, — наконец небрежно бросаю за спину, деля яичницу на части.

— Если ты не скажешь, в чем дело, я не смогу помочь, — звучит расстроенный голос Клеа. — Скажи… ты ведь уже слышал феникса раньше, да?

А ведь не врет. Правда помочь хочет.

— Слушай… — прекращаю возиться с яичницей. — Поверь. Не надо ее будить, — я стараюсь говорить как можно спокойнее, но голос все равно предательски дрожит. — Она чудовище.

***

— Я не ослышалась? Ты сказал «чудовище»?

Алан не отвечает. Он стоит ко мне спиной, голова опущена, и я не вижу лица. Зато в обзор попадает его свободная рука, лежащая поверх столешницы — ладонь собирается в кулак и крепко сжимается. Не понимаю, он злится?

Ну, так я тоже зла!

— Да как ты можешь говорить так о той, что сочла тебя достойным распоряжаться своей мощью? Почему ты не ценишь столь щедрый подарок?! Заставляешь ее томиться в ожидании! Ты сам чудовище!

Я не в силах сдержать возмущения. Слова вырываются с таким пафосом и страстью, будто это меня несправедливо сковали и заперли гнить в темнице. Да как он может так поступать со своим фениксом?!

— Не просил я таких подарков…

Голос звучит как-то странно. Все еще не понимаю, что происходит с Аланом. Но и желания разбираться у меня больше нет. Раз достучаться до него не выходит, попробую расшевелить иначе. Он ведь толком ничего не знает о фениксах. Так пора бы просветить.

— То, что ты делаешь — преступление. Хочешь или нет, ты уже феникс. Так что хватит жалеть себя и отлынивать от обязанностей.

— Никому я ничего не должен, — говорит он устало. — Единственное обещание, которое я дал — вернуть Томаса и Лили домой. Только поэтому и начал осваивать эту проклятую силу. Но…

Алан поворачивается и своим видом сбивает меня с толку. Что это за выражение лица такое жалостливое? Да с такой надеждой на меня даже кролики перед смертью не смотрят.

— Ты же можешь сделать это за меня? — почти умоляет он. — Тогда мне больше не придется быть фениксом.

Я открываю рот, но не знаю, что сказать. Его просьба и пояснение оказались очень неожиданными. Мы смотрим друг на друга в молчании, и мне вдруг становится очевидно, как отчаянно Алан хочет верить в свои слова. Так много боли отражается в этих серых глазах, что у самой в груди все необъяснимо сжимается.

«Помоги. Ты ведь хотела помочь», — проносится в голове, и я, вздрогнув, прихожу в себя.

Опять он это сделал. Какой же удивительный феникс. И даже не представляет, насколько может превзойти нынешнюю меня.

— Не тебе стоит просить о помощи, — грустно вздыхаю я и, встряхнувшись, бодро спрыгиваю со стула. — Пойдем, покажу тебе кое-что.

Алан хмурится, когда я оглядываюсь и замираю в ожидании, еще пару секунд он колеблется, но потом откладывает вилку и идет следом.

— Снова на крышу? — с подозрением спрашивает он, когда мы сворачиваем к лестнице.

— Да, — коротко отвечаю ему, не давая больше никаких пояснений.

И вот мы вернулись к тому, с чего начался сегодняшний вечер. Я выхожу на террасу первой и сразу поднимаю взгляд к небу. Тепло улыбаюсь, когда нахожу мою маленькую звезду, окруженную ярким синим свечением, и возвращаюсь к Алану, что уже стоит рядом.

— Ты ведь не боишься высоты? — воодушевленно интересуюсь я.

— Не особо. Так что ты хотела показать?

Он насторожен и явно не в восторге от происходящего.

Вот и отлично. Пока тот пребывает в неведении относительно моих планов, я в два коротких шага приближаюсь и обвиваю руками его торс. Алан тут же упирается мне в плечи в попытке отстраниться, но, к своему удивлению, не может этого сделать. Сила феникса уже струится вокруг, вспыхивая и искрясь, придавая моей хватке твердости.

— Держись крепче, — усмехнувшись, советую я.

— Да что за… — начинает было ничего не понимающий Алан, но не успевает договорить.

Тонкий слой пламени покрывает мое тело. Широкие огненные крылья вспыхивают за спиной, озаряя террасу трепещущим светом. Они берут размах и одним мощным рывком, прямо с места, поднимают нас в воздух.

Кольцо моих рук скользит вверх по телу хилого феникса, упираясь в подмышки и давая почувствовать вес. Лишенный опоры Алан вцепляется в меня с такой силой, что я невольно морщусь от боли и легкого удушья.

— Расслабься, ты же мне так все ребра переломаешь! — почти стону ему в ухо.

Он не реагирует. Алан смотрит вниз, на быстро отдаляющиеся крыши домов, и, кажется, даже не слышит. Но через несколько секунд делает усилие и поворачивает ко мне перепуганное лицо. Свет от окружающего нас пламени отражается в его обезумевших от страха глазах и придает взгляду столько драматизма, что я еле сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться.

— Успокойся, я не уроню тебя, — говорю ему, замирая в воздухе, и озираюсь.

Мы уже достаточно высоко. Теперь надо определиться с направлением. Я всматриваюсь в темноту, выискивая среди рассыпанных по небу звезд ориентир. Вот он, нужный узор. Отлично.

— Куда мы летим? — робко интересуется Алан перед тем, как я вновь срываюсь с места.

— Закрывать портал, — отвечаю, тяжело дыша. — Это и твоя работа, раз уж ты феникс Бринстока.

Алан все еще сжимает меня так, словно от этого зависит его жизнь. Честно говоря, было бы куда легче тащить его, если бы он перестал держаться вовсе. Но похоже, он не воспринял мои слова всерьез, и винить его за это я не в праве. Дело тут скорее в рефлексе, чем в логике или уме. Может Алан даже не осознает, как крепко вцепился в меня.

Впереди уже виднеется железная дорога и лес, в котором я бесцельно бродила на протяжении нескольких дней. Лететь не так далеко, однако не уверена, что смогу долго терпеть свои оковы.

— Так ты не станешь мне помогать? — обреченно спрашивает Алан. По-видимому, он уже оправился от шока, смирился, что бежать в текущем положении некуда, и потому решил засыпать меня вопросами. Быстро адаптируется. Вообще, молодец — даже не закричал, когда взлетали.

— Я помогаю, — коротко отвечаю ему.

Мое тело вытянуто в направлении полета, словно я плыву. Алан висит на мне, прижимаясь одной только грудью, а ноги болтаются в воздухе. Он выше меня, и даже тот факт, что я вытягиваю руки, чтобы сместить свой балласт вниз, не дает мне полноценного обзора. Одна из его рук так сильно давит на шею, что я не выдерживаю:

— Можешь взяться ниже?

Алан послушно перехватывается иначе, но так неуклюже, что я теряю равновесие, и порыв ветра резко кидает нас в сторону. Сразу вернуться в исходное положение у меня не выходит. Происходящее настолько раздражает, что я решаю немедленно разобраться с проблемой.

Несколько мощных взмахов, и крылья складываются вдоль тела. Одним быстрым движением я переворачиваюсь на спину, с силой перекидывая хилого феникса наверх, так, что теперь он буквально ложится на меня в воздухе. Алан охает и врезается подбородком мне в скулу. Хорошо не в глаз…

— Обхвати меня ногами и убери, наконец, руки с шеи! — недовольно командую я, вновь расправляя крылья.

Алан что-то неразборчиво бурчит, отворачивается, но указания выполняет. Я чувствую, как он сжимает мои ноги своими, и стараюсь не думать о том, какая часть тела прислонилась к бедру. Совсем неловко становится, когда его рука, пройдя под огненными крыльями, обхватывает меня чуть выше талии, а вторая на ощупь пытается спустить задравшуюся сорочку.

Чертов Алан! Наверняка, я не придала бы столько значения всем этим деталям, если бы не его недавняя выходка на террасе.

«Клеа, а вы не слишком торопитесь? Знакомы всего ничего, а уже такие жаркие объятия», — подтрунивает меня феникс.

И этот туда же.

«Заткнись», — зло кидаю ему в ответ и вновь решительно перекручиваюсь в воздухе.

Тело Алана провисает под собственной тяжестью и отклеивается от меня. Дышать становится легче. К тому же его голова, наконец, поравнялась с моей — глядеть поверх плеча куда удобнее. Теперь можно полностью сосредоточиться на дороге.

Пару минут мы летим молча. Алан все время глядит вниз, иногда ненадолго закрывает глаза. Только когда полет замедляется и мы идем на снижение, он вновь поворачивается и с явным недоумением смотрит на меня

— Что? — спрашиваю сама, так и не дождавшись ни слова.

— Ты с адекватностью дружишь вообще?

— В каком смысле?

— В прямом. По-твоему, нормально тащить человека в лес среди ночи, без подходящей одежды, обуви или хотя бы согласия? Причем сама выглядишь так, словно из лечебницы сбежала, — выдает целый набор аргументов Алан. — Это подло. Ты уже не в первый раз злоупотребляешь моим доверием. Кстати, с тебя новые тапки! Я не собираюсь искать по всему городу потерянные.

Я выслушиваю его причитания, но ничего не отвечаю. Не думаю, что знай он мои планы заранее, то сразу бы радостно согласился и с нетерпением побежал одеваться соответствующе.

Уже у самых верхушек деревьев я меняю положение тела на вертикальное, плавно опуская нас вниз. Алан освобождает мои ноги, но продолжает сжимать талию до тех пор, пока не касается земли.

— Здесь прохладно, — отмечает он, оглядываясь по сторонам, как только я выпускаю его.

Его нытье начинает раздражать. Замерзающий феникс, в моем понимании, явление абсурдное. За столько лет мог бы и научиться поддерживать тепло вокруг себя.

— Могу вернуть футболку, — безразлично сообщаю я. Вроде бы так он называл сорочку.

Крылья за спиной вспыхивают и, разлетаясь искрами, тают в темноте. В меркнущем свете я вижу, как Алан с серьезным видом поворачивается ко мне.

— Не надо.

А после наступает тишина. Пока я просто спокойно стою, позволяя глазам привыкнуть к естественному ночному свету, Алан озирается, то и дело переминаясь с ноги на ногу и потирая предплечья, видимо, в попытке согреться.

— Так, где цель нашей вылазки? — спрашивает он.

— Уверен, что внимательно осмотрелся?

Не то чтобы меня удивляет, что Алан сразу не обнаружил разлом, просто уж очень хочется, чтобы сам распознал его.

— Хоть, намекни, что искать.

— То, что выбивается из общей картины, — подсказываю я.

— Да ничего ж не видно толком, деревья как деревья, кусты как кусты… — ворчит Алан, разглядывая все вокруг себя, и вдруг замирает. — Что за хрень…

Он делает несколько шагов влево и останавливается. Я довольно улыбаюсь и следую за ним. Что ж, хилый феникс не безнадежен.

— Как ты вообще увидела его с такой высоты? — искренне удивляется Алан.

Он с любопытством осматривает край пространства, окруженного тусклым переливающимся контуром. Дыра между мирами похожа на вошедший в землю эллипс. Он тянется к небу примерно на три метра и составляет около двух в ширину. По обе стороны портала простирается лес. Но лес разный. В темноте нестыковку в растительности легко упустить, но внезапно оборванные стволы деревьев выдают границу сразу.

Алан обходит портал, заглядывая с другой стороны. Тут же его силуэт наполовину пропадает из виду, скрытый отображением Севрида.

— Пройти можно с любой стороны, — поясняю я, хотя, он наверняка и сам уже это понял. — Давай вернемся к цели нашего визита сюда. Помнишь, как я соединила разбитую фигурку? С разломом тоже самое — нужно смешать свою энергию с материей границы и стянуть к центру до полного слияния.

— А ты точно домой вернуться не хочешь? — вдруг спрашивает Алан, выглядывая из-за дыры.

Он меня слушал вообще?

— Жить хочу больше, — отвечаю ему, а сама с тоской кидаю взгляд вглубь родной чащобы.

Едва я позволяю себе поддаться ностальгии, как замечаю две пары желтых огней, блеснувших в лунном свете Севридского леса. Осознание пронзает меня, как молния. Но вместо того чтобы застыть в ужасе, я срываюсь с места. Без лишних слов хватаю Алана за руку и рывком тащу прочь от портала.

Он даже не сопротивляется, ошеломленный моими действиями, лишь взволнованно спрашивает прямо на ходу:

— Что случилось?

Я не успеваю ответить.

Тень пролетает над головами, и прямо перед нами, грациозно приземлившись, разворачивается одна из литард. Вторая преграждает путь сзади, заставляя нас остановиться. Угрожающий оскал искажает их хищные морды. Литарды шипят, но не нападают.

— Вот же черт, — тихо ругается Алан, придвигаясь ближе. — Надо валить.

Воспоминания о прошлой встрече с литардой все еще очень свежи, но, на удивление, Алан не трясется от страха, как в прошлый раз. Он крепко, почти до боли, сжимает мою руку. Пусть внешне он сохраняет спокойствие, мы оба понимаем — ситуация далеко не в нашу пользу.

Присутствие Алана сейчас сильно ограничивает меня в действиях: взлететь с ним на перевес не выйдет, литарды слишком близко и успеют среагировать. В случае побега, они как минимум бросятся в погоню, в худшем случае атакуют без команды. Лучшим вариантом сейчас мне видится отвлечь существ и дать хилому фениксу сбежать раньше, чем объявится их командир, а уж потом разобраться с самими ищейками. Только для этого необходимо увеличить дистанцию.

— Медленно шагай влево, — прошу Алана, выпуская его руку, и тот без лишних вопросов делает шаг в нужном направлении. Я ступаю следом, но разворачиваюсь боком так, чтобы Алан оказался за моей спиной и можно было видеть обе хищные морды. Твари также осторожно разворачиваются в сторону нашего движения и недовольно рычат. Их определенно злит, что добыча желает ускользнуть, а напасть им пока не позволено.

— Я-то гадаю, чего мои котятки всполошились? А это ее Высочество сама в гости пожаловала. Вот так подарок, — слышится из темноты знакомый насмешливый голос, который в одночасье губит мой и без того хлипкий план.

Позади одной из литард проявляется силуэт невысокого мужчины крепкого телосложения, в котором я признаю капитана личной охраны королевы Зефрала. Помнится, после ее смерти полтора года назад, он добровольно покинул свой пост и исчез.

— Отзови их, Бронт. Я просто закрою портал, и мы уйдем. Я не планирую возвращаться, — пытаюсь воззвать к здравому смыслу своего старого знакомого.

— Видишь ли, Клеарлин… Я не могу тебя отпустить, — Бронт становится меж двух рычащих тварей и неспешно движется к нам. Я не перестаю отступать, подталкивая замешкавшегося на секунду Алана. — Но обещаю не трогать парнишку, если не станешь все усложнять.

«Клеа, нужно уходить! Немедленно!» — подгоняет меня Фо.

Понимаю, что нужно. И мне вполне хватит скорости улизнуть в одиночку, но Алан лишает меня маневренности. Кроме того, если я брошу его, то хилый феникс — точно труп. Литарды наверняка уже поняли, что фениксов здесь два. А вот капитан пока об этом не знает.

Я останавливаюсь. Бронт тоже прекращает движение, ожидая ответа.

— Сначала дай ему уйти, — прошу я своего палача. В голове есть четкое понимание, что если сейчас избавлюсь от Алана, то не придется беспокоиться о его безопасности, да и руки мои будут развязаны куда больше. А уж расставаться со жизнью я пока не намерена.

— Не тупи, никого он не отпустит. Просто взлети и унеси нас, — шепчет мне Алан и тянет за собой.

— Не выйдет. Убирайся отсюда, живо! — также шепотом огрызаюсь я и вырываю у него свою руку.

— Дура! Думаешь, я спокойно позволю этим монстрам разорвать тебя? — он с силой дергает меня к себе и делает еще пару шагов в сторону, на что литарды реагируют раздраженным рычанием. И тут я даже с ними солидарна.

— Парниш, послушай девчонку, не помирай за зря, — советует капитан, предупреждающе доставая из-за спины арбалет.

А вот это уже очень плохо. Ситуация только что резко ухудшилась, и теперь я нервничаю не на шутку.

Под наблюдением своего хозяина литарды все это время стояли на месте, не смея приблизится без разрешения. Благодаря тому, что Алан так упорно тянул меня за собой, дистанция между нами и монстрами увеличилась еще немного. Расстояние по-прежнему кажется недостаточным, но выбора у меня нет, придется рискнуть. Вот только меткость Бронта не стоит сбрасывать со счетов.

«Фо, фантомы! Отвлекли их!» — немедленно ставлю задачу фениксу.

«Сделаю все возможное», — получаю мгновенный ответ.

— Бежать надо, когда говорят, — зло рявкаю я, разворачиваясь и вцепляясь в Алана.

Огромное количество энергии вырывается наружу, заставляя все вокруг ослепительно вспыхнуть. Алан жмурится, литарды неистово ревут, и я слышу громогласную команду Бронта:

— Шарх!

Отзываясь на сигнал к атаке, твари тут же срываются с места, но поздно — крылья уже расправлены, даже щит стоит.

— Осторожно! — слышу испуганный возглас Алана, который вдруг плотнее прижимается ко мне и зачем-то пытается развернуть нас воздухе.

Буквально за секунды мы оказываемся у верхушек деревьев, но уже в полете одна из литард успевает-таки располосовать мне левую ногу, отчего я вскрикиваю от боли. На глазах сами собой проступают слезы, мешая нормально видеть. Однако движение моей энергии и огненные вспышки снизу говорят о том, что Фо уже начал свое представление.

«Поторопись! Я не смогу задержать их надолго», — подгоняет меня феникс.

Я мешкаю лишь мгновенье, чтобы перевести дух и вернуть себе обзор, но и его хватает, чтобы с громким свистом в плечо хилого феникса прилетела стрела.

— Угхм… — давится болью Алан. Пальцы раненой руки разжимаются, она падает и повисает вдоль тела. Другая напротив сжимается крепче, чем раньше.

Не могу скрыть своего удивления и даже начинаю паниковать, когда обнаруживаю, что еще одна стрела торчит у Алана в боку. Созданный мной щит оказался полностью бесполезен против арбалета Бронта. Я не рассчитывала, что сумею таким способом задержать литард, но вот защититься от обстрела действительно планировала.

Больше не тратя времени напрасно, полностью концентрируюсь на полете. Сердце колотится так быстро, что слышно только ветер и собственный пульс в ушах. Риск, на который я пошла, оказался неоправданно высоким. Осознание того, что наша вылазка едва не стоила Алану жизни, приводит меня в ужас. Не прощу себе, если он умрет здесь по моей вине.

Мы стремительно отдаляемся от врагов и как только оказываемся на расстоянии нескольких километров, я снова опускаюсь в лес. Мне жизненно необходимо убедиться, что с хилым фениксом все будет нормально.

— Ты чего творишь? Уноси нас отсюда немедленно! — задыхаясь, требует Алан, не понимая, почему мы снижаемся.

— Их надо вытащить, — поясняю я, аккуратно приземляясь. — Там может быть яд.

Как только израненная нога принимает на себя вес тела, новая волна боли заставляет меня взвыть. Колено самопроизвольно сгибается, и я падаю. Алан подхватывает меня здоровой рукой, замедляя приземление и осторожно опуская на землю, сам при этом морщится от собственной боли.

— Сиди, — говорит он и, покачиваясь, выпрямляется. Из его тела по-прежнему, торчат стрелы: одна в правом плече, вторая ниже — в боку со стороны спины. Наверное, Алан получил ее, когда взлетали, поэтому и пытался развернуть нас, хотел меня закрыть.

— Тупица! Зачем полез? Сказала же, убираться! — от досады я не могу даже сказать «спасибо» и просто кричу на него.

Алан не отвечает. Зажмурив глаза и шумно втягивая воздух, он со стоном вытаскивает древко с наконечником из предплечья, и, тяжело дыша, наваливается здоровым боком на ближайшее дерево. Дрожащей рукой Алан отбрасывает стрелу в сторону и сползает вдоль ствола, прикрывая глаза.

— По ходу, ты права, — говорит он между прерывистыми вдохами, — похоже на яд… что-то мне хреново…

Меня настигает новая волна паники. Я вскакиваю. Сжав зубы от боли в ноге, хромаю к рассевшемуся под деревом Алану и наклоняюсь ко второй стреле.

— Не смей засыпать! — требую я, боясь, что он потеряет сознание, и, взявшись за древко, резким движением вырываю его из тела Алана. Он дергается и вскрикивает, искажая лицо в гримасе.

— Блять, больно! — орет Алан, поворачиваясь ко мне и одаривая злобным взглядом.

Я невозмутимо выбрасываю стрелу и опускаюсь рядом. Из мест ранения уже вовсю сочится кровь. Алые ручейки, стекающие по руке, даже не думают останавливаться, да и дыра от первой стрелы едва ли начала затягиваться.

— Сконцентрируй свою энергию на ранах, должно ускорить регенерацию, — даю указания хилому фениксу, а сама подношу окруженную огнем ладонь к его боку, пытаясь прижечь прокол и остановить кровь. От этого действия Алан снова кривится от боли и здоровой рукой отнимает мои пальцы от раны.

— Сама чего не лечишься? — кивает он в сторону разодранной ноги. — Кровушкой поделиться?

— Обойдусь, — недовольно бурчу в ответ. Я тут вообще-то беспокоюсь, помочь пытаюсь, а он смеется. — Это просто порезы. Я быстро все исправлю.

Прижигаю глубокие алые полосы на ноге и пускаю в ход энергию так, как только что советовала Алану. Параллельно прислушиваюсь к собственным ощущениям: мои фантомы почти выдохлись, я вот-вот утрачу с ними связь.

«Они уже близко?» — спрашиваю у феникса.

«Да, через несколько минут будут тут», — отвечает Фо и озвучивает то, что мне и так прекрасно известно:

«Ты же понимаешь, что они теперь не оставят нас в покое?»

Конечно, понимаю.

Я быстро заканчиваю разбираться с собственным исцелением. От порезов на ноге не осталось ни малейшего следа, если не считать красных разводов на ровной гладкой коже. Бросив взгляд на Алана, отмечаю, что его раны все еще на месте, но кровь вроде бы остановилась. Должно быть, из-за яда регенерация не так хорошо справляется с задачей, однако процесс все-таки пошел. Что ж, похоже, можно не волноваться за его жизнь.

— Тебе придется побыть здесь в одиночестве какое-то время, — сообщаю ему, поднимаясь на ноги. — Мне надо разобраться с этими тварями.

Алан вскидывает голову и смотрит на меня, как на безумную:

— Ты че несешь? Совсем крышей поехала? Тащи нас домой!

— Просто посиди тут смирно и не вмешивайся, — прошу я, игнорируя его выпад в сторону моей вменяемости, и начинаю отходить в направлении, откуда вот-вот должны появиться литарды.

— Да о чем ты говоришь?

Алан делает попытку подняться, только ноги его совсем не слушаются, и, потеряв равновесие, вновь сползает по стволу дерева. Он ругается и кричит мне вслед что-то еще, но я больше не слушаю его.

Из глубины леса доносится рычание. Они уже почти здесь. Я продолжаю идти вперед и начинаю считать. Семь. Шесть. Пять. Окружаю себя пламенем. Четыре. Три. Два. Крылья берут размах. Один. Срываюсь с места и поднимаюсь в воздух.

В тот же миг из-за деревьев под яростный рев почти кубарем выкатывается дуэт литарды и огромного огненного волка, созданного Фо. Сразу за ними показывается вторая тварь, но фантома с ней больше нет. Зато сама литарда выглядит несколько иначе: под черными чешуйками ее кожи словно протекает лава, очерчивая рисунок и рельеф всего тела. Плохо — теперь она стала немного проворнее.

— Поглотила остатки моего фантома, значит, — произношу вслух и опускаюсь на крепкую ветку прямо над сцепившимися в схватке животными, которые со всей дури врезаются в ствол подо мной, заставляя его трещать. Я легко отталкиваюсь ногами и, помогая себе крыльями, перескакиваю на соседнее дерево, одновременно подпитывая огненного зверя энергией. Пусть подержит свою противницу еще немного.

Свободная литарда тут же находит меня взглядом. Ее глаза тоже претерпели изменения: холодный желтый свет приобрел теплые красные оттенки, сделав их похожими на раскаленные угли. Она срывается с места и, в попытке достать меня, быстро и ловко взбирается по стволу, отчего тот трещит и кренится под весом зверя, но я соскакиваю с ветки прежде, чем дерево вместе с массивной тушей летит вниз.

Однако литарда не желает сдаваться так просто, оттолкнувшись от ствола, она прыгает еще выше, вытягиваясь в моем направлении. Я уклоняюсь от атаки и отлетаю в сторону. Едва приземлившись на землю, хищница возмущенно ревет и вновь делает рывок, но теперь использует не ближайшее дерево, а мечется от одного к другому, стремительно набирая высоту, и прыгает прямиком ко мне.

— Опасная, — восторженно отмечаю вслед падающей зверюге, у которой опять не выходит добраться до цели, но попытка кажется мне очень достойной. Хоть я и ненавижу этих существ всей душой, но даже в подобной ситуации не могу не восхищаться красотой и грацией ее прыжков. Наверное, дело в звериных генах.

«Будь серьезней! Заканчивай уже играться с ними», — недовольно подгоняет Фо. Похоже, он совсем не видит логики в моих действиях.

«Не ворчи, я расчищаю местность. Смотри, как просторно стало», — обращаю его внимание на кучу поломанных в округе деревьев, а тем временем перемещаюсь в новое место, позволяя литарде повалить еще несколько стволов.

«Давай просто сожжем все. И пепла не останется», — предлагает феникс.

«Знаешь же, что в огне не сдохнут», — ворчу ему в ответ.

«Зато просторно станет».

Ладно, ладно. Буду серьезней. Тем более, что скоро здесь появится Бронт, а у меня появилась к нему парочка вопросов. Не хочу, чтобы нас отвлекали в беседе. На мгновенье бросаю взгляд в сторону, туда, где сейчас должен находиться Алан, но не могу быстро найти его фигуру глазами. Надеюсь, что он не наделает глупостей. Хорошо, что литарды пока не проявляют к нему интереса.

Я перемещаюсь в центр расчищенной территории и нависаю прямо над противницей. Ей больше никак не достать меня, ведь деревья вокруг поломаны — оттолкнуться не от чего. Все передвижения литарды видны мне как на ладони. С безумными горящими как раскаленные угли глазами она мечется по земле, рычит, шипит и даже пускает из пасти пену.

— Моя очередь водить, — хитро улыбаюсь я, а спустя мгновение, срываюсь с места.

***

Очередная попытка подняться на ноги не увенчалась успехом, и мой зад вновь встретился с твердой холодной землей, а кора больно врезалась в спину. Не помню, чтобы хоть раз чувствовал себя настолько паршиво. Силы буквально покинули тело, дрожащее в данный момент от нахлынувшего озноба. При этом места ранений продолжают адски печь, и я все еще не могу поднять правую руку. Вдобавок никак не могу сфокусировать взгляд, все плывет перед глазами, отчего держать их открытыми долго становится невыносимым — начинает мутить.

Безумно хочется сейчас не двигаться и просто полежать, еще лучше — вернуться к себе в постель и накрыться теплым одеялом. Вот только человек, которому под силу осуществить мою скромную мечту, явно решил самоубиться. В подобном раскладе плачевный конец ожидает не только ее: даже если регенерация приведет меня в адекватное состояние, а севридские твари по какой-то причине не сожрут, то нужно будет еще выбраться из леса. Но без Клеа эта задача кажется почти невыполнимой.

Почти.

Если немного подумать, зачем вообще останавливать эту чокнутую, раз уж ей так хочется умереть сегодня? Не лучше ли о себе подумать? И так уже перегнул с рыцарством, учитывая, что девчонка мне никто и если исчезнет, — плакать не стану. Пожалуй, реально стоило послушаться и сбежать, а не подставляться под стрелы. И где, спрашивается, мой мозг был в тот момент? Проявил, называется, благородство, вот — валяюсь теперь беспомощной раскорякой. Красавчик, ничего не скажешь.

И все же, похоже, Клеа искренне переживала за мое состояние. Странная девчонка или глупая. Мою жизнь ценит, а свою на кон ставит? Сбежали бы и дело с концом. Что она вообще против этих тварей может? Или может? Тогда бы пораньше включала свой режим «разборок».

В очередной раз открываю глаза, пытаясь сконцентрировать взгляд в одном месте, и тут же натыкаюсь на кружащих в деревьях литарду и огромного огненного волка. Удивительная вещь, этот зверь из огня выглядит вполне материальным: двигается как живой, наносит реальные удары и получает их в ответ. Но в отличие от литарды, волк, похоже, не испытывает боли и в целом не издает звуков, когда противник впивается в него когтями и зубами, даже не рычит в атаке.

Впечатляет. Не знал, что фениксы могут создавать существ, да еще и управлять ими на расстоянии. Или, что более вероятно, волк двигается сам по себе. И похоже, обладает лимитом жизни. Точно помню двоих, когда мы взлетали, но до сюда добрался только один. Причем, судя по потоку энергии, который я недавно ощутил, Клеа дала отсрочку своему второму творению.

Интересно, а мне такое под силу? Стоп. О чем я вообще думаю? Все, что мне нужно — выжить, вернуться домой, забыть этот вечер, как страшный сон, и тихо-мирно жить дальше...

Из-за мельтешения звериной схватки мне вновь резко захотелось проститься с и без того небогатым содержимым желудка. Я спешно закрываю глаза и наклоняю голову вбок, стараясь при этом дышать глубже. Надо побыстрее привести себя в норму, иначе даже на побег шансов не останется.

Как ранее советовала Клеа, я сосредотачиваюсь на месте выстрела снизу и, дотянувшись до теплого сгустка внутри себя, направляю его энергию к ране. Дыру от стрелы сначала обжигающе обдает жаром, заставляя все тело напрячься, но постепенно ощущение меняется на вполне терпимое, а затем боль заметно притупляется и вскоре сходит на нет. Вся операция занимает от силы пару минут, в течение которых я периодически посматриваю за происходящим вокруг и по реву литард пытаюсь оценить ситуацию.

Даже после окончания лечебной процедуры пейзаж ночного леса в огненных отблесках продолжает неустойчиво колебаться, никак не желая замереть. Однако дышу я теперь свободнее, да и телу стало заметно легче. Литарда и волк за это время переместились вглубь леса справа от меня, а судя по яростному рыку и треску и грохоту падающих деревьев слева, где-то там сейчас Клеа занимается второй тварью.

Надо поспешить. А то ведь, правда, помрет.

Повторяю целительную операцию на ране в плече. С ней приходится повозиться чуть дольше, но приложенные усилия того стоят. По итогу рука возвращает свою подвижность, дикий озноб отпускает, а голова словно трезвеет, картинка перед глазами больше не дрожит. Хоть помутнение и слабость все еще ощутимы, но, наконец я могу подняться на ноги.

Едва это происходит, как мне тут же приходится прятаться за деревом, на которое только что опирался. Взбешенная литарда вырвалась из лап огненного зверя и стремиться теперь в мою сторону, но судя по траектории, спешит она не ко мне. Следом, поодаль, бежит волк. Пламя, из которого создан зверь, стало блеклым и утратило плотность. Теперь он еще больше походит на призрака. Видимо время этого творения на исходе.

Быстро прикинув в голове, что Клеа придется не сладко, если за ней будут гоняться сразу две литарды, и ее смерть в данных обстоятельствах все-таки невыгодна, я нахожу глазами волка и, руководствуясь исключительно интуицией, пытаюсь влить в него немного своей силы. Не уверен, что это сработает, но думать и рассуждать особо некогда. По крайней мере я чувствую, как пробегающие в теле потоки энергии устремляются вовне и куда-то направляются. Надеюсь, что к цели.

Почти утративший материальную оболочку волк, тут же становится менее прозрачным и даже слегка прибавляет в размере. Довольная улыбка касается лица, однако вдоволь насладиться своей маленькой победой я не успеваю. Литарда резко останавливается и смотрит в мою сторону. Желтые огни бегло рыщут в темноте и находят. Я выглядывал из-за дерева, как говорится, всего одним глазком, но отчетливо понимаю, что даже так был замечен. Два прыжка — и я труп.

Литарда уже порывается к моему укрытию, однако огненный зверь сокращает дистанцию и преграждает ей путь. Мой волк, — могу же теперь так его называть? — сбивает тварь с ног и впивается клыками в чешуйчатую шею, отчего та визжит и пытается отбросить противника. Я же, не вникая в развитие их битвы и не тратя драгоценное время, со всех ног несусь прочь, подальше от монстров.

Бежать по лесу в одних носках то еще удовольствие: камни, ветки и прочие неровности земли неприятно впиваются в стопы, отчего я то и дело спотыкаюсь и корчусь от боли. В темноте в принципе сложно разобрать, что творится, и не только под ногами. В выборе направления я руководствуюсь только звуком рева второй литарды. Поначалу ее разъяренное рычание является единственным ориентиром, но чем ближе и громче оно становится, тем больше мягких огненных отсветов маячит впереди.

Наконец, глазам открывается внушительный участок леса со сплошь поваленными деревьями. Дуэт, что я оставил позади, тоже ломал и крушил все вокруг, однако это место выглядит так, словно здесь безжалостно прошелся торнадо. Не сразу понимаю, что ревущее посреди руин существо и есть литарда. Она, как демонический персонаж компьютерной игры, покрыта темным угольным слоем снаружи и светится изнутри сквозь рисунок чешуи.

Кошка высоко подпрыгивает и озлобленно ревет, когда огненная цепь, сковывающая заднюю лапу, натягивается и резко прерывает прыжок. Я сразу пытаюсь найти Клеа, но ничего не вижу там, куда только что стремилась литарда. Зато сбоку к монстру летит новая плеть из раскаленных звеньев. Она обвивает переднюю лапу, с силой дергает и разворачивает зверя, не позволяя ему приземлиться нормально и вынуждая рухнуть на бок.

На другом конце цепи я обнаруживаю волчицу. Клеа, окруженная оболочкой пламени, сидит на корточках на одном из поваленных деревьев и что-то делает с оковами. Когда она выпрямляется, вижу, что конец цепи крепится к торчащему из земли крюку, который тоже создан из плотного огня и, похоже, выполняет роль анкера или якоря.

Клеа наблюдает, как литарда поднимается, и в момент, когда зверюга, несмотря на сильно ограниченный диапазон движений, вновь порывается к ней, моментально материализует крылья и с какой-то нереальной скоростью устремляется вверх.

Это ускорение абсолютно несравнимо с нашим недавним полетом. Между точками А и Б я успеваю лишь моргнуть, а Клеа бодро перекрутиться в воздухе и накинуть на противника новую возникшую буквально из ниоткуда цепь. Сковав вторую переднюю лапу, она резко тянет литарду в противоположную сторону, в этот раз опрокидывая на спину.

Еще один крюк по воле Клеа вырастает среди поваленных крон и запирает звенья огненной цепи. Зверь бьется в истерике, дрыгает последней свободной лапой и вертит мордой, разбрасывая слюнявую пену, но вырваться из оков не может.

Никогда бы не подумал, что эта хрупкая девчонка способна навалять такой громадине, а ведь литарда сейчас очень далека от доминирования. Клеа буквально уложила ее на лопатки и растянула когтистые лапы как на плахе.

Меж тем девушка зависает в воздухе прямо над литардой, чем вызывает ее дикое негодование. А потом происходит нечто еще более странное: часть поваленных вокруг деревьев, как в фантастических фильмах, распадается на мелкие щепки, взмывающие в воздух. Они собираются перед Клеа и образуют нечто вроде сферы. Исходящая от скопления щепок волна энергии эхом отзывается внутри моего тела.

Я не понимаю, что именно сейчас происходит, зато осознаю, что фениксу происходящее не нравится. На действия Клеа он реагирует чересчур уж бурно. Невидимая сила словно сдавливает мне горло, и приходится сделать несколько жадных вдохов, прежде чем удается угомонить рвущееся наружу возмущение и задышать нормально.

Щепки в сфере окутываются пламенем и мельчают, сжимаясь в плотный шар. Огонь, покрывающий Клеа, напротив стихает, оставляя лишь тоненькую оболочку света. Но, следуя лучшим традициям кинематографа, длинные волосы развеваются в невидимых потоках ветра, а освещенное шаром лицо выглядит сосредоточенным и одновременно решительным.

Клеа запускает ладонь внутрь кружащей перед ней массы, и пылающие частички древесины тотчас выстраиваются, повторяя направление руки, словно становятся ее продолжением. Постепенно они складываются в плотную остроконечную форму. После нескольких секунд непрекращающихся метаморфоз, пламя гаснет, и я понимаю, что в кисть Клеа вложен длинный меч, широким изогнутым лезвием напоминающий кухонный нож.

Так. Ладно волки и цепи из огня, — это я еще могу понять. Но меч из деревьев? Причем на вид вполне себе реальный меч, совсем не деревянный и даже не огненный.

У меня сразу возникают сомнения в ясности собственного мышления. Но материальность оружия подтверждается, когда, обхватив рукоять двумя руками, Клеа со всей дури вонзает лезвие в шею литарде.

Она предусмотрительно не суется под клыки даже после удара, и опускается ногами на тушу, только когда та перестает трепыхаться и затихает, но меча из рук не выпускает. Найдя в нем опору, Клеа склоняет голову к эфесу, и глубоко дышит, как после хорошей пробежки или тренировки в зале.

Огненные ручейки под чешуей литарды один за другим гаснут, а остатки искр поднимаются в воздух. Цепи, сковывающие монстра, разлетаются на части и тоже затухают. Все вокруг темнеет, даже слабое пламя, обволакивающее тело Клеа, тускнеет и почти исчезает. Лес вновь погружается в ночную темень.

Становится тихо настолько, что, кажется, физически можно услышать, как вокруг движутся остатки потоков энергии феникса. В этом энергетическом шуме, я неожиданно ощущаю еще одну стремительно приближающуюся волну, про которую уже успел позабыть.

Где-то справа вдали маячит свет огненного волка, а уже совсем рядом треск веток выдает приближение второй литарды. Едва кошачий силуэт становится различимым, я, не раздумывая, пускаюсь в бегство. Почему-то ноги несут меня совсем не в сторону той, что минуту назад разобралась с такой же тварью. Я просто мчюсь куда-то вперед. Неважно куда.

Впервые за ночь меня по-настоящему охватывает дикое чувство страха. Как и в свою первую встречу с литардой, я понимаю, что мне не сбежать от нее, но инстинкт выживания не желает мириться с неизбежным.

С такой скоростью, как сейчас, я никогда прежде не бегал. После моего внезапного рывка не привыкшие к подобным нагрузкам легкие быстро выходят из строя. С каждым новым вдохом все внутри неприятно обжигает, а из-за раздраженного горла хочется кашлять.

Бежать в таком темпе долго не получится. Я задыхаюсь, а силы уже на исходе. Именно в такие моменты обычно совершаешь ошибку, спотыкаешься, падаешь и встречаешься со своей участью лицом к лицу. Однако в моем случае, спотыкаться не требовалось — участь настигла меня самостоятельно.

Едва коснувшись спины, когти литарды оставляют на ней свой размашистый след, каким-то чудом не вонзаясь глубоко. Не могу удержаться и вскрикиваю, правда, скорее от ужаса, чем от боли. Паника накатывает волной. Мысли путаются. Каждая секунда начинает растягиваться и казаться вечностью. Единственное мое оружие бесполезно против этой твари, а в голову не приходит никаких идей.

Если только...

Не прекращая бега, я выпускаю наружу внушительную порцию своей силы и в полуобороте швыряю огненную вспышку за спину, прямо в морду литарды. Мысленно пытаюсь придать высвобожденной энергии форму волка, рассчитывая в большей степени на удачу, так как совсем не представляю, выйдет ли сотворить живого огненного зверя.

В результате зарево выходит настолько ярким, что слепит глаза и мне, не успевшему отвернуться. На долю секунды я теряюсь в пространстве, утрачиваю равновесие и, не сумев его восстановить, растягиваюсь на животе. Все внутри сжимается и замирает. Я зажмуриваю глаза, готовясь к неизбежному. Теперь точно конец. Никакой волк меня уже не спасет.

Чувствую, как вместе со вспышкой угасает пламя моей надежды. Но вопреки ожиданиям, яростный рев прерывается коротким мощным свистом. Разодранную спину окатывает теплой жидкостью, сверху что-то валится и больно придавливает ноги. Спустя мгновение, совсем рядом слышится грохот, явно вызванный падением грузной туши зверя. А потом все, кроме тяжелого дыхания надо мной, затихает, и я понимаю, что вновь обязан жизнью севридской волчице.

— Кажется, я просила... ничего не предпринимать... От тебя требовалось просто... тихо сидеть и... зализывать раны, — слышится прерывистое ворчание, но, благодаря ему, мне становится заметно легче осознать, что кошмарный побег действительно закончился.

— Я... переживал, — выдавливаю из себя в ответ. Мои легкие тоже еще не пришли в норму после гонки со смертью. Как только мне удается высвободить ноги, сразу приподнимаюсь и разворачиваюсь, чтобы увидеть детали произошедшего, и тут же испуганно шарахаюсь назад.

Рогатая кошачья голова внушительных размеров валяется у меня в ногах. Свет от стоящей неподалеку Клеа, позволяет во всей красе рассмотреть разинутую пасть с опасным набором острых зубов, а застывший в желтых глазах взгляд леденит душу. Я, конечно, предполагал увидеть труп, но не был готов к тому, что массивное тело литарды будет лежать поодаль, отделенное ровным срезом на шее, из которого ручьями сочится кровь.

— Эй, — Клеа подходит ближе и втыкает меч в землю. — Долго валяться будешь?

Я, потрясенный столь мерзким и пугающим зрелищем, осторожно поворачиваю голову к ней. Добрая половина лица, волосы, руки и моя футболка — все перепачкано кровью. При этом волчица ведет себя как ни в чем не бывало. Не сказал бы, что я трус. Но сейчас мне настолько не по себе, что хочется орать. Клеа же зачем-то наклоняется и тянет ко мне руку, отчего я непроизвольно в ужасе отскакиваю прочь, насколько это возможно в полулежащем состоянии.

— У-у-у... — тянет она и опускает ладонь. — И вот этот человек пытался внушить мне, что он хладнокровный убийца.

— Не издевайся, — оскорбляюсь я, усилием воли беря себя в руки. — Я за всю жизнь столько кровищи не видел.

Клеа хмыкает.

— Мог и не увидеть, но, к счастью, бегаешь быстро.

Она больше не делает попыток помочь мне подняться, вместо этого поворачивает голову в направлении начала забега и внимательно всматривается в лес. Рука напряженно стискивает рукоять меча, а оболочка пламени становится плотнее и ярче.

— Что-то приближается. Вставай уже, — распоряжается Клеа со всей строгостью, и у меня даже ни мелькает мысли не подчиниться.

Все переживания от произошедшего тут же испаряются. Быстренько исполнив указание, я отряхиваю прилипшие к телу листья и, стараясь не смотреть на обезглавленную литарду, тоже принимаюсь вглядываться вдаль.

Наверное, не появись в моей жизни Клеа, никогда бы не пришлось узнать, что в моменты повышенной концентрации могу ощущать энергию феникса вокруг. К примеру, сейчас самым кричащим источником, помимо меня самого, является сама Клеа. Кажется даже, что погаси она пламя, я все равно почувствую скрытую в ней силу. И совершенно неясно, почему не мог сделать этого раньше. Но кроме нас двоих сейчас есть еще один слабый источник, с энергией, в точности как у меня.

— Расслабься, это не враг, — сообщаю я, успокаивающе кладя руку на плечо Клеа. И точно, в темноте, там, куда устремлены наши взгляды, возникает огонек. По мере приближения он увеличивается в размере и приобретает очертания бредущего к нам зверя.

— Погоди, это же мой волк. Но я уверена, что он погас... — говорит Клеа в замешательстве.

— Видимо, теперь это полностью мой питомец, — заключаю я со скромной гордостью. — Твоего огня в нем не осталось.

— И как это он стал «твоим»? — не понимает Клеа. Из-за разницы в росте в разговоре со мной ей приходится немного задирать подбородок, и в текущей ситуации этот факт добавляет мне авторитетности. По моему собственному мнению, конечно.

— Так я решил немного помочь тебе и продлил его существование своим огнем, — важно объясняю, что же произошло с ее творением, а потом уныло добавляю:

— Правда, не учел, что после этого литарда на меня сагрится.

Сначала Клеа смотрит на меня, как на идиота. Потом ее ноздри раздуваются от злости при вдохе, а челюсть стискивается плотнее.

— Я, значит, пытаюсь сохранить тебе жизнь, а ты сам в мертвецы напрашиваешься?! Может помочь, раз так не терпится? — с вызовом спрашивает она, направляя острое лезвие к моему горлу.

— Валяй, — отвечаю я так дерзко, что сам себе удивляюсь.

Стоило бы испугаться или как минимум напрячься от ее действия. Разъяренная и вся в крови, она действительно вселяет ужас, но кажется, мне становится ясен ее характер девочки-волчицы. Нравится ей, когда боятся и подчиняются, но будь ей правда плевать, не спасала бы меня снова.

Клеа медлит, возмущенно надувает щеки и еще раз шумно втягивает воздух, после чего опускает меч и возвращает взгляд к волку. Некоторое время она молчит, наблюдая как приближается огненный зверь.

— Я удивлена. Для человека, способного создавать лишь примитивные формы, ты сотворил нечто невероятное, — наконец произносит Клеа. — И все же, это скорее исключение. Не получись у тебя, мы бы уже не разговаривали. Глупый поступок.

Она вытягивает руку, чтобы потрепать за бок подходящего к нам волка. Как раз это действие сейчас кажется мне глупым. Но огонь под ее пальцами ведет себя словно реальная шерсть, что сразу пробуждает во мне любопытство, поэтому, когда двухметровый зверь останавливается и ложится напротив, тоже тяну ладонь к его огромной морде.

Волк заметно потускнел с нашей последней встречи и снова больше смахивает на призрака, тем более что мое пламя и так почему-то выглядит светлее, чем тот огонь, что создает Клеа. Как и ожидалось, пальцы не проходят внутрь зверя, а сталкиваются с его материальной оболочкой, погружаясь в языки пламени как в настоящую шерсть, но ощущение совсем иное. Словно огонь покрывает поверхность плотного воздушного шара, и не огонь это вовсе, а теплая приятная вода.

— Эта литарда спешила к тебе, — вполне спокойно говорю я, мотнув головой в сторону трупа. — Хотел увеличить твои шансы на выживание. — И обращаюсь уже к волку: — Что бы она ни говорила мне, ты все равно молодец.

Клеа фыркает, а я с удовольствием тянусь выше и чешу своего волка за ухом. Зверь не издает никаких звуков, но подается мордой навстречу, прикрывает глаза и начинает махать огромным хвостом, раскидывая искры и вызывая у меня улыбку. Полюбовавшись им еще какое-то время, я, наконец, мысленно велю волку скрыться также, как обычно поступаю с пламенем в руке, и тот послушно исчезает, растворяясь в воздухе и сливаясь с силой внутри. А после обнаруживаю на себе заинтересованный взгляд.

— Что? — спрашиваю с опаской. — Я опять сделал какую-то глупость?

— Уже второй раз вижу, как тепло ты улыбаешься волку, но с людьми делаешь это скорее из вежливости. Немного странно, — подмечает Клеа. — Больше любишь животных?

— Даже не знаю, — я серьезно задумываюсь на пару секунд. — Скорее всегда хотел завести собаку.

Волчица вдруг вся надувается от возмущения, и я не сразу понимаю, что именно в моем ответе могло ее разозлить.

— Вот не надо... Не сравнивал я тебя с собакой! — заявляю я, как только до меня доходит, чего она должно быть взъерепенилась. А Клеа неожиданно выдает:

— Вот так просто?! Чего раньше не сказал? Я могу быть волком большую часть времени. Даже разрешу чесать меня за ухом, если позволишь спать на кровати, еще лучше, если отдашь мансарду. Там тоже есть кровать. Я видела...

— Эй, стоп, стоп, стоп! — торможу не на шутку разошедшуюся волчицу, у которой аж глаза загорелись от собственной идеи.

Клеа недовольно умолкает.

Вот не понимаю, она совсем дура? Решила, что в качестве собачонки пущу к себе жить? Как будто у меня получится забыть, что она человек, а не зверь.

— Я, кажется, уже спрашивал сегодня, но спрошу снова: как у тебя с адекватностью?

В целом меня не особо заботит ответ. То, что у нее дурь в голове, мне уже ясно. Ведет себя как избалованное дитя. Но у меня еще теплится надежда на то, что она осознает абсурдность своего предложения.

— По-моему, прекрасно! Видишь, как удобно выходит: хотел завести питомца, а тут я, такое сокровище, сама тебя нашла! — оптимистично заявляет Клеа, заставляя меня закрыть лицо ладонью и опустить голову. — Правда, я поумнее собаки буду, поэтому не рассчитывай меня выдрессировать. Команды дурацкие выполнять не стану, — тараторит она, — но, раз у меня будет возможность наблюдать за тобой только в волчьем обличии, так и быть, потерплю.

— Да на кой черт за мной наблюдать?! Я что, подопытный кролик?! — не выдержав, выпаливаю я в гневе. — Чего ты докопалась? Сказал нет, значит нет! И думать забудь! И вообще, разве это сейчас важно?!

Восторг на лице Клеа моментально испаряется, уступая место сначала удивлению, а затем беспокойству. На переносице проявляется хмурая складка, и взгляд утрачивает былой задор, становясь серьезным.

— Успокойся. Если Бронт увидит тебя таким — убьет, не раздумывая, — говорит она сухо, и я, угомонившись по одному поводу, теперь мысленно ругаю себя за несдержанность по другому.

Мне не нужно зеркало, чтобы понять, что сейчас в собственных глазах танцует пламя. Эта девчонка второй раз заставляет меня забыться и дать волю эмоциям. Плохо. Я даже не замечаю, как теряю контроль.

— Ты хотела разобраться с литардами. Разобралась. Давай уже вернемся в город, — смиренно предлагаю я, зажмуриваясь и пытаясь сбросить внутреннее напряжение.

— Не могу. Фо говорит, Бронт совсем рядом, а у меня есть к нему вопрос.

— Настолько важный, что готова встретиться с ним снова? — поднимаю на нее непонимающий взгляд.

Клеа кивает. По выражению лица и практически мольбе в глазах видно, что ей движет не простое любопытство, а нечто очень значимое. И все же мне хочется ее отговорить. Дело вовсе не в моем эгоистичном желании поскорее убраться из леса. Сама идея не кажется мне безопасной.

— Он же убить тебя хочет, — еще раз пытаюсь вразумить волчицу, когда та поднимает меч и начинает идти куда-то прочь от обезглавленной туши. Я стараюсь говорить с Клеа так, как разговаривал бы с Лили, задумай она рискованное дело: с искренней заботой и участием.

— Я не собираюсь умирать сегодня, — улыбается Клеа, притормозив и обернувшись к плетущемуся позади мне. — Но... — она опускает глаза и свободной рукой заправляет выбившуюся прядь за ухо, улыбка становится грустной и сходит с лица. — Можешь в этот раз послушать меня и не высовываться? Ты сильно рискуешь.

Мне и самому не особо хочется сознательно подвергаться опасности. Учитывая, что Клеа сотворила с литардами, нет причин переживать за нее. Пожалуй, это Бронту стоит волноваться. Однако свежие воспоминания о стрелах не дают мне полной уверенности в превосходстве ее сил.

— Хорошо. Раз обещаешь не умирать, — немного помедлив, соглашаюсь я. — Поосторожней со стрелами. Я ведь не смогу исполнить роль щита.

Клеа, чуть улыбнувшись, хмыкает и отворачивается, снова отрывает от земли огромный меч, который опускает каждый раз, когда останавливается, и движется дальше в чащу. Я тут же спешу за ней.

— Кстати, этот меч... Видел, как ты его создавала, но не понял, что ты сделала, — возможно сейчас совсем не время, но любопытство не дает мне покоя.

Клеа тормозит так резко, что я чуть не врезаюсь в нее.

— Что ты почувствовал в тот момент? — интересуется она, не поворачиваясь. — Было... больно?

— Не то чтобы больно. Неприятно. Фениксу явно не нравилось происходящее.

— Извини. Мне стоило спросить у тебя разрешения.

Она явно считает себя виноватой, вот только я не понимаю в чем. Еще тогда реакция моих внутренних сил показалась мне странной, но Клеа никак ее не объяснила, собственно, как и создание меча из деревьев.

— Так что ты сделала? — продолжаю выпытывать я.

— Потом расскажу, ладно? — просит она. — Не ходи дальше. Жди здесь.

Вместо ответа я обреченно выдыхаю и остаюсь на месте наблюдать, как удаляется светящаяся фигура. Некоторое время после я честно стою и жду, залечиваю раны, хожу из стороны в сторону, останавливаюсь, подпираю дерево, всматриваюсь вглубь леса, но никак не могу избавиться от чувства тревоги. Наконец я понимаю, что больше не в силах выдерживать пытки неизвестности.

Прости, Клеа. Кажется, я снова нарушаю твою просьбу.

***

Крошечная огненная пташка, сопровождающая Бронта, гаснет, как только тот проходит мимо. Капитан замирает и тут же напряженно сжимает в руке свой арбалет, другой тянется к кинжалу на поясе. Огонь, окружавший меня ранее, сейчас не горит, чтобы не привлечь его внимание раньше времени, и как только моя цель останавливается, я начинаю действовать.

— Меня ищешь? — интересуюсь, выскользнув из укрытия и подставив острие меча к шее Бронта, при этом крепко сжимаю рукоять двумя руками. Длина моего клинка создает хорошую дистанцию между нами: достать меня коротким оружием затруднительно, а за стрелами я слежу теперь внимательнее вдвойне. Одна уже точно заряжена в арбалет.

— Ты еще глупее, чем я думал, — усмехается Бронт. — Мало того, что домой сунулась, так еще и не бежишь.

Он не поддается на провокацию, не верит, что убью, по-прежнему оставаясь наготове. И все же поворачивает голову в мою сторону с осторожностью, после чего издевательски продолжает:

— Кажется, понял. Твоему пареньку стрелы пришлись не по вкусу?

— Где ты их взял? — едва вспомнив, как плохо было Алану накануне, я с трудом сдерживаю нахлынувший порыв гнева. Однако выдать врагу свое раздражение — все равно, что допустить ошибку в бою.

— Поняла, что непростые, да? Убери-ка меч, может тогда и расскажу, — хитро предлагает Бронт.

— Арбалет и нож в сторону, может тогда пощаду тебя, — парирую я, отчасти перенимая его интонации.

— Как же ты несговорчива, принцесса. Вся в отца, — ворчит капитан, неторопливо отнимая руку от ножа. — Никогда он мне не нравился. А ведь заверил всех, что и носа не сунешь обратно в Севрид.

Слова пронзают меня словно молния. Кажется, даже сердце замирает на секунду дольше обычного.

— Он жив? — спрашиваю в изумлении. Я не смела даже надеяться, что покрывающего мой побег отца, оставят в живых. Мысленно уже простилась с ним, предполагая, больше мы никогда не сможем встретиться. Но что, если его отправили в темницу и терзают изнурительными пытками, пока я пытаюсь обрести новое место в жизни?

«Не позволяй сбить себя с толку», — слышится встревоженный голос Фо.

Правильно, сейчас мне нужна максимальная внимательность. Не время для эмоций.

— Да что ему будет? — ехидно отвечает бывший командир. — Правитель он хороший. С дочуркой только не повезло.

В самом конце фразы Бронт резко отклоняется назад и в сторону, подальше от угрожающего жизни клинка, и разворачивает корпус, вытягивая руку с арбалетом в моем направлении. Впрочем, как и ожидалось.

Огонь мгновенно покрывает все тело плотным слоем, клинок меняет свою плоскость, разворачиваясь широкой частью ко взгляду, и также источает пламя — вверх и вниз по толщине лезвия, образуя своеобразный барьер. Уклониться от выстрела было бы логичнее, но Алан смог оправиться от них, поэтому я уверена, что щит, созданный природой двух миров, выдержит.

Щелчок арбалета, короткий свист, и древко застревает в стене огня, пройдя сквозь нее лишь на треть. Стрела вспыхивает алым и быстро сгорает, роняя пепел на землю. Даже наконечника не остается.

Застряла. И все же прошла, значит тоже смешанной природы, как и мое оружие, создана фениксом в чужом мире. Кем-то сильнее меня. Неудивительно, что хилый феникс поначалу встать не мог.

— Где ты взял эти стрелы? Кто их создатель? — требую ответа и уверенно напираю на Бронта, заставив его почти прижаться спиной к широкому дереву. Сверкающее лезвие вновь устремляется к шее и не дает перезарядить арбалет.

Теперь, в свете собственного огня, я могу рассмотреть Бронта лучше. В моих воспоминаниях он всегда был облачен в благородную форму дворцовой стражи, а сейчас больше походит на разбойника или охотника. Темно-серые штаны заправлены в грубые поношенные сапоги. Сверху пестрая сорочка из плотной ткани с кожаными полуперчатками до локтя. На широком тряпичном поясе, затянутом в тугой узел, закреплены ножны для кинжала, небольшая фляга и кошель. Из-за плеча выглядывает колчан, удерживаемый перекинутым через грудь ремнем и начиненный еще парой стрел.

За полтора года, что мы не виделись, изменилась не только одежда. Темные слепленные волосы Бронта давно следует вымыть и остричь, даже у хилого феникса они короче, а ему бы тоже не помешало посетить цирюльника. Но лицо Алана хотя бы не скрывается под спутанными зарослями усов и бороды.

Бронт не делает резких движений, не тянется к кинжалу, но и расставаться с арбалетом не спешит. Карие, почти черные, глаза несколько секунд изучают приставленный к горлу меч, а затем поднимаются и продолжают издевательски наблюдать за мной. Рот снова растягивается в усмешке. Такими темпами убью его раньше, чем тот что-то расскажет.

— Отвечай, — требую я, теряя терпение.

— Забавно, Клеарлин. Даже Боги хотят тебя убить! — произносит он с каким-то чрезмерным восторгом. — А знаешь, что самое смешное? Это ведь стрелы твоей матери.

Он разражается хохотом, а я цепенею.

«Скажи, что он врет», — прошу у феникса, не веря, что мама создала стрелы, чтобы убить меня.

Я понимаю, что будь они работой моего огненного друга, тот признал бы их сразу. Однако внутренний собеседник медлит с ответом, и невольно я поддаюсь тревоге.

«Фо?» — в надежде зову его снова.

«Не мое творение», — наконец отзывается феникс. — «Когда мы только явились в Севрид, Лана отдавала военачальнику пять стрел, которые случайно принесла с собой из Ярринсталла. Мы использовали их для победы над тардосами. Похоже, собрали после битвы».

Напряжение сразу отпускает меня. Если бы Фо рассказал об этом раньше, мне не пришлось бы искать стрелка, чтобы получить ответ. И все же про создателя феникс ничего не упомянул. Но главное, что другие его сородичи тоже не желают мне смерти.

Все это время Бронт хохочет, но неотрывно следит за моей реакцией на сказанное. Видно, он улавливает мои сомнения, так как вдруг умолкает, отклоняется назад вплотную к дереву и на сей раз ныряет вниз. Буквально за секунду он бросает арбалет на землю, ловко сокращает дистанцию и под паническое «Клеа!» в голове силой вырывает меч из моих рук.

Я толком не понимаю, как такое произошло, но можно сказать, мы поменялись ролями. Обезоружив меня, капитан тут же занимает атакующую позицию. Воспользоваться крыльями, чтобы удрать, мне мешает собственный клинок, красующийся теперь над плечом в непосредственной близости к горлу.

— Ты очень плоха в ближнем бою, — сухо констатирует Бронт, приближая лезвие к коже и чуть проводя по ней.

Легкое жжение на шее сообщает о только что полученном порезе, а довольная рожа капитана дает понять, что тот уже мысленно празднует победу.

— Я могу сжечь тебя прямо сейчас, — угрожаю ему, хотя на самом деле мне страшно.

И становится еще страшнее, когда вояка перехватывает меч одной рукой, а второй вынимает кинжал. Острие ножа проминает футболку, упирается в оболочку из пламени меж ребер и замирает.

— Я успею забрать тебя с собой, — равнодушно сообщает Бронт. И явно не шутит.

«Можешь разрушить меч?» — спрашиваю феникса, пытаясь понять, как выйти из сложившейся ситуации. Кинжал меня не пугает, а вот сконцентрированная мощь материи этого мира может нанести серьезные повреждения. Понимает ли это Бронт?

«Сил не хватит на полное разрушение. А если извлеку из него свою часть, он станет для тебя еще опасней, чем сейчас.»

— Тебе стоило подохнуть в тот раз, — со злостью произносит капитан и сильнее надавливает на кинжал. Я сразу отступаю, но клинок успевает оставить на шее новый обжигающий разрез.

— Не было бы такой суматохи в мире, — продолжает Бронт, медленно двигаясь вслед за мной, — и наша Богиня Аланамель была бы сейчас жива.

— Моя жизнь — дар и воля твоей Богини, — напоминаю я.

— Ты не заслуживаешь ее дара! — орет он и пытается вогнать нож мне в живот. Лезвие скользит по огненной оболочке и срывается в сторону, разрывая лишь ткань футболки. В тот же миг клинок меча немного отклоняется от шеи, и я отскакиваю в противоположную сторону.

Капитан отбрасывает бесполезный кинжал и крепко хватается за меч двумя руками. Он медленно наступает, потом вдруг рывком уходит вниз и быстрым круговым разворотом глубоко рассекает клинком мою правую ногу точно под коленом. Я падаю и, отчаянно пытаясь не кричать, отползаю прочь.

— Куда это ты собралась? — озлоблено шипит сверху Бронт.

Голова кружится. Руки дрожат, когда я на них опираюсь. Нога ниже колена быстро немеет, но мне все равно очень больно. Меч действует также как стрелы, попавшие в Алана: жгучий яд чужого мира медленно растекается по всему телу. А энергия, направленная к ране, только замедляет распространение этой отравы.

«Взлетай, пока еще можешь!» — велит Фо.

Верно. Крылья. Мне нужны крылья...

Тяжелый сапог с силой впечатывает меня в землю, сбивая дыхание.

«Сожги его!» — требую я, кряхтя и корчась от боли.

— Отвали от нее, мразь! — слышится рядом еще один разъяренный голос.

Алан?

«Стой!» — тут же командую я, перехватывая уже стремящуюся во вне энергию и преобразуя поток пламени в острые шипы.

Снаряды летят к Бронту и неуклонно достигают цели. Даже двух. Навалившаяся на меня тяжесть от веса капитана пропадает вместе с его сместившимся телом. Зато в поле зрения появляется новое: Алан отгораживает меня от противника, принимая на себя основной удар.

Надо сказать, Бронту чертовски везет, он получает несколько ранений, но вполне может стоять, двигаться и держать в руках меч. Алану моя огненная техника повреждений не наносит, хотя некоторую боль он наверняка испытывает. И все же Алан, пусть и хилый, но феникс, да и намерения навредить ему у меня не было.

Я бы и Бронта предпочла не трогать, а отправить восвояси. Надеялась, что из-за былой преданности матери он прислушается ко мне — ведь прежде мы не были врагами. Как же я просчиталась. Стоило лишь упомянуть, что мама спасла меня ценой своей жизни, как тот рассвирепел. Видимо, после смерти Богини в сердце капитана зародилась лютая ненависть ко мне.

Мое огненное сияние пропало, но я ощущаю, как горячая энергия струится вокруг раны. Фо сам залечивает ногу. Сохранить мне жизнь — основная задача его договора. Думаю, он сжег бы Бронта и без моей просьбы, если бы не видел иного выхода. Вообще для обычного человека убить меня — не самая простая задача, но с таким оружием вполне выполнимая. Хороший вышел меч.

И почему, спрашивается, я не подумала, что его можно попросту отобрать? Я ведь действительно не особо хороша в битве на мечах. Не стоило мне ждать легкой победы в противостоянии с бывалым воином. И на что только надеялась? Надо было как с литардами — заковать и обезоружить. Впрочем, поздно рассуждать. Алану нужно помочь.

Я пытаюсь собрать себя с земли и хоть как-то подняться. Стараниями феникса рана немного уменьшилась, но разрез все еще глубокий. Лодыжка окончательно онемела и я совсем не чувствую пальцев. Решив повременить с подъемом, я просто сажусь и наблюдаю за происходящим.

Перед глазами маячит спина Алана, изрядно раскрашенная запекшейся кровью литарды. Бронт, не зная, кто налетел на него с криком и помешал возмездию, предусмотрительно отступил. Он предупреждающе направляет меч на нового противника, а рассмотрев его, в замешательстве бормочет:

— Что за черт... Я же попал в тебя дважды. Почему ты не сдох?

— Потому что, ты сильно ошибся, и тебе была нужна не она, — заявляет Алан.

— Чего ты несешь, сопляк?!

Вот-вот, о чем это хилый феникс щебечет?

— В вашем мире считают, что Клеа феникс из пророчества, да? Вот только вы ошибаетесь. — говорит он с полной уверенностью, а потом, гордо расправив плечи и подняв подбородок, заявляет: — Я тот, кто может разрушить все миры!

Мне очень хочется высказаться по поводу столь эпичной тирады, но Алан продолжает меня удивлять: повсюду в радиусе около двадцати метров, словно в подтверждение сказанного, ярко вспыхивает и подобно фонтанам прямо из земли начинает бить огонь. Буквально за секунды вокруг нас возводятся высокие стены из пламени, заключая нашу троицу в кольцо.

Зрелище, конечно, эффектное, но бестолковое.

И все же капитан занервничал. Он кидает на меня озлобленный взгляд, но быстро сообразив, что я не при делах, вновь возвращает его к Алану.

— Послушай, парень, — обращается Бронт к моему защитнику, — кажется, это ты ошибаешься. Мне плевать, кто ты, и на сраное пророчество твое тоже плевать. Я просто хочу прикончить эту сучку.

— Издеваешься? — больше не могу сдерживать своего негодования и, вцепившись в Алана, пытаюсь подняться вновь. Он чуть подается ко мне от нежданно повисшего на нем груза, но тут же выпрямляется и рывком освобождает руку. Я же, едва успев оторваться от земли, с громким оханьем опять лечу вниз.

Вот, зараза! И ведь даже не взглянул в мою сторону.

«Он дает тебе время восстановиться. Встанешь сейчас с ним рядом, и Бронт сможет достать тебя. Смышленый», — озвучивает свои мысли Фо, почувствовав, как внутри меня уже раздувается обида.

— То есть судьбы миров тебя не заботят? — продолжает Алан, разыгрывая удивление. — Тогда, где Клеа перешла тебе дорогу?

— Эта тварь лишила жизни собственную мать, — с остервенением в голосе отвечает Бронт. — Самого дорогого мне человека. Женщину, которую я любил! И я не успокоюсь, пока эта мерзавка дышит!

Кажется, ярость наполняет каждую клеточку моего тела. Хочется стать волком и самолично разорвать капитана на куски. Как он смеет говорить подобное?!

— Замолчи! Или я оставлю от тебя только пепел! — почти рычу ему в ответ, прожигая глазами. — С каждым словом ты уменьшаешь свои шансы вернуться домой.

Вдруг я отмечаю, что огненный круг ведет себя нестабильно. Пламя колеблется: то поднимается выше, то почти затухает у земли. И, посмотрев на Алана, понимаю — творится что-то не ладное. Он выглядит взволнованным и одновременно потерянным, даже опрометчиво опустил глаза, точно забыв о существовании Бронта.

Это он так на мои слова отреагировал? Видимо права была, что если сожгу человека у него на глазах — еще больше травмирую его душу. Раз от одной только идеи он впал в ступор, ситуация с отцом до сих пор сильно тревожит его.

— Благородную из себя строишь? — меж тем усмехается капитан, тоже заметив, что Алан словно не слышит ничего вокруг. — Я тут кое-что понял, пока беседовал с вами. Плевать, где и как я умру, но только после вас.

На мгновение я ловлю на себе полный коварства взгляд Бронта. Затем он мечется вперед, замахиваясь мечом, прямиком на оцепеневшего Алана.

«Не смей!» — грохочет в голове голос, но поздно.

Фо, ты успел хорошо меня узнать, а значит понимаешь, что посмею. Я исчерпала почти всю энергию уже тогда, в сражении с литардами, но не позволю, кому-то еще погибнуть из-за меня. Все свои физические силы я вкладываю в один единственный рывок, чтобы всем весом и оставшейся мощью феникса столкнуть Алана с места. Лезвие меча скользит где-то под ребрами, и после удара о землю я ощущаю острую сковывающую боль в животе.

Дыхание перехватывает. Взгляд мутнеет, сознание притупляется. Не могу понять, связан ли жар под ребрами с силой Фо или это последствия самого ранения. Тело становится вдруг слишком тяжелым, словно меня прижимает к земле невидимым грузом, и я не могу пошевелиться.

Хочется кричать от мучительного бессилия, но изо рта не вырывается ни единого звука. Зато кричит кто-то другой — истошно, нестерпимо. С неимоверным усилием я приоткрываю глаза и хоть на долю секунды пытаюсь сфокусировать взгляд.

Огонь заполонил всю округу, подобрался даже к опавшей листве рядом со мной. Я не вижу почти ничего кроме бушующего пламени и лишь смутно различаю человеческую фигуру, катающуюся по земле неподалеку.

— Не надо, — одними губами прошу феникса. — Алан смотрит...

«Умолкни», — огрызается Фо.

А мне вдруг становится очень холодно и страшно. Глаза медленно закрываются, и я проваливаюсь в темноту. Где-то вдали слышится голос Алана, но я не разбираю слов. Гудящая тишина стирает все звуки.

***

О чем он говорит? Клеа убила свою мать? Человека, которого он любил?

Ответ противника на вопрос заставляет меня вспомнить нечто настолько неприятное, что я напрочь забываю, где и в какой ситуации нахожусь. Ощущение дежавю всецело овладевает моим разумом, слова и картинки из прошлого, одна за другой всплывают в памяти яркими вспышками, и только неожиданно сильный толчок, сбивающий с места, заставляет опомниться.

В следующую секунду, занося оружие для удара на меня летит Бронт. Двуручник не самый быстрый в атаке меч, и мне удается отскочить в сторону. Тогда я замечаю Клеа, неподвижно лежащую на земле. В голове словно что-то щелкает. Ощущение дежавю возвращается, но в этот раз становится по-настоящему страшно. Как тогда, когда мать обессиленная лежала в спальне на полу, а отец орал и продолжал избивать ее, и я злился настолько, что мое чувство обрело материальную форму.

Все тело мгновенно покрывается огнем. Кольцо, окружавшее нас, вспыхивает в разы сильнее и выше. Языки пламени ползут по листве и траве, перекидываются на кору деревьев, стремительно заполняя все пространство внутри. Я встречаюсь взглядом с мечником, готовым к следующему удару. То, что видится в его глазах, мне настолько не нравится, что я окончательно теряю власть над собой. Напрасно он посчитал меня легкой мишенью.

Попытка нанести мне урон оказывается для Бронта фатальной. Повинуясь инстинктивному чувству, я ловлю широкое лезвие рукой, останавливая удар. Огонь, окружавший ладонь, срабатывает как доспех и не пропускает меч дальше. Я крепко сжимаю клинок, чтобы противник не выдернул его и не смог продолжить атаку. Бешеный поток энергии вместе со всей моей ненавистью вырывается наружу и стремится по лезвию прямиком к мужчине.

— Гори в аду, — как приговор, произношу я прямо перед тем, как меч трещит и разлетается на осколки. В глазах Бронта отражается испуг, и он вспыхивает, как зажженная спичка. Из его горла вырывается душераздирающий вопль. Мужчина бросается было ко мне, но я с силой отталкиваю его прочь, опрокидывая на землю, после чего всякая цель оставляет сознание Бронта, всецело предавая агонии. И он катается в истерике у меня под ногами, издавая жуткие нечеловеческие крики. Прямо как отец.

Стою и молча наблюдаю за этим зрелищем. Уголки губ сами собой ползут вверх. Внутри разливается приятное тепло, как будто фениксу по вкусу происходящее, и он безмолвно ликует, упиваясь своей усладой.

Или же это я сам с удовольствием превращаю все в пепел? Ведь ту, что на протяжении восьми лет внушала мне страх, в этот раз я не слышал.

«Умолкни», — вдруг ясно звучит строгий незнакомый мне голос.

Я озираюсь, пытаясь найти его обладателя. Но рядом никого нет. Только тело девушки, лежащее неподалеку.

Точно. Клеа.

Меня словно окатывает ледяной водой, а на деле бьет жестокой реальностью.

— Клеа, что с тобой? Ты ранена? Открой глаза! Клеа! Не смей умирать! — льется из меня потоком, пока я мчусь к ней, пытаюсь приподнять ее голову и перевернуть Клеа на спину.

«Будь же аккуратнее», — вновь звучит недовольный голос, как оказалось, прямо в голове.

— Кто ты? Феникс? — спрашиваю я, одновременно пытаясь хоть немного собраться.

Футболка, которую я отдал Клеа, оказывается разорвана вдоль живота и насквозь пропитана кровью, из-за чего не сразу могу рассмотреть границы ранения. А когда осознаю масштаб проблемы, меня охватывает ужас.

«Так ты слышишь меня? Плохо. Значит, она уже на грани», — подтверждает мои опасения голос.

Нет, нет и нет! Не надо больше, пожалуйста! Число мертвецов сегодня уже давно перевалило за лимит моего восприятия. А когда беседую с чем-то неосязаемым, создается впечатление, что с самой смертью разговариваю. Аж мурашки по спине пробегают.

— Она умрет? — проглатывая ком в горле, обращаюсь я в пустоту.

«Поможешь мне, и ее шансы возрастут», — получаю уклончивый ответ.

Я смотрю на свои трясущиеся ладони. Только сейчас осознаю, что огненная оболочка все еще обволакивает тело. Гляжу по сторонам — ну, и пепелище я устроил! Вместо листвы и растительности сейчас лишь голая земля, укрытая слоем пепла. Стволы ближайших деревьев сильно прогорели, некоторые опасно накренились и сцепились верхушками с соседними, а одно и вовсе рухнуло с треском, когда я поднял глаза.

Усилием воли гашу окружающий меня слой пламени, а затем делаю глубокий вдох, заставляя подчиниться остальной огонь. Он нехотя успокаивается и опускается ниже. Пока пламя не угасло совсем, я вскакиваю и иду туда, где столкнулся с Бронтом.

Едва взглянув на внушительную гору пепла, оставшуюся от его тела, я сразу отворачиваюсь. Не могу сейчас осуждать себя или размышлять о правильности своего поступка. Вообще не хочу думать об этом.

Осмотрев землю рядом с останками, нахожу и поднимаю крупный осколок меча, уничтоженного мной. Понятия не имею, почему как дурак схватился за лезвие и уж тем более, как разбил его. В тот момент я всей душой ненавидел противника и отчего-то был абсолютно уверен в собственной неуязвимости.

Сжав осколок в ладони, возвращаюсь к Клеа. Последние язычки пламени угасают вдалеке, а ближайшие я стягиваю к себе в небольшой костер для света. Свободной рукой приподнимаю изрезанный перед футболки наверх, открывая рану.

«Тронешь ее — отправишься вслед за Бронтом», — предупреждает голос.

Как будто сейчас время для грязных мыслей. К тому же я все это уже видел, как минимум дважды.

Ничего не отвечаю и отворачиваю край футболки еще выше к груди. Стиснув зубы, с силой сжимаю в кулаке осколок меча, неприятно вонзающегося в плоть, и подношу руку к животу Клеа. Алые капельки практически сразу устремляются в и без того сочащуюся кровью рану.

Для ускорения процесса разрезаю вторую ладонь. Временами я перехватываю лезвие из одной руки в другую, обновляя порезы, чтобы кровоток не прекращался. Вскоре вижу, как разрез на животе сужается и становится немного короче. Рана затягивается, но слишком уж медленно.

И тут я вспоминаю, что Клеа говорила про закрытие портала. Если применю тот же метод к человеку, сработает? Стоит попытаться.

Тянусь к задремавшей энергии внутри себя и направляю ее к кисти левой руки. Прижимаю ладонь к краю раны и выпускаю немного силы наружу. Я пытаюсь представить, как мой энергетический поток перемешивается с клетками оборванных тканей и сливает их воедино. Но отняв руку, не вижу никакого результата.

«Лучше забери яд своего мира из ее тела», — советует голос.

— О чем ты? — не понимаю, про какой яд он говорит. — Хотя плевать, что нужно сделать?

«Можешь почувствовать энергию Бринстока?» — спрашивает феникс.

— Не уверен.

«Побывай ты в чужом мире, сразу бы ее отличил. Как бы объяснить понятнее...» — задумывается Фо, кажется так Клеа называла его.

— Портал в Севрид. Я мог бы... — начинаю делиться с ним своим внезапным озарением, но осекаюсь, понимая, что понятия не имею, как найти разлом.

«Нет на это времени. Пока ты слышишь мой голос, ее жизнь все еще в опасности. Просто попробуй понять, из чего сделан меч, и вытащи это из Клеа», — инструктирует меня феникс.

Честно говоря, понятней не стало. Я смотрю на окровавленный осколок в своей ладони и не понимаю, что именно должен делать. Зажигаю огонь, обволакиваю им кусок меча и прислушиваюсь к собственным ощущениям, может так хоть что-то прояснится. Вот только кроме нагретого металла в руке, ничего необычного не чувствую. Если вспомнить, то изначально это даже не металл, а древесина. Дерево из нее вытащить, что ли? Ерунда какая-то.

Я начинаю злиться из-за собственной бестолковости. Делаю новый порез на второй руке и оставляю кровоточить над животом Клеа. Потом смотрю на ее побелевшее лишенное эмоций лицо и злюсь еще больше. Осколок трещит в сжатой ладони.

— Черт! — в сердцах выпаливаю я и хвастаюсь окровавленной рукой за голову, сжимая волосы.

Мне нужна передышка. Глубоко вдыхаю парящий вокруг запах гари. При этом воздух, на удивление, не сухой, — наполненный влагой сочной листвы и нотками лесных ароматов, огонь смог лишь притупить их. Закрываю глаза. Хочется абстрагироваться от всего, выключить панику и злость, ни о чем не думать и не шевелиться.

Случается иногда такое уютное ощущение, когда тело словно невесомое, и кажется, что любое движение способно нарушить его покой, поэтому замираешь и до последнего оттягиваешь этот момент. Вот сейчас я как раз ловлю такое состояние.

Я практически перестаю ощущать тело и гораздо четче воспринимаю циркулирующий поток своей энергии, а рядом чувствую слабый источник сил Клеа. Без давящего физического напряжения, разум тоже расслабляется и просто наблюдает. Именно тогда я понимаю, о чем говорил Фо.

Все, что меня окружает, тоже начинает восприниматься как энергия. Она спокойно струится вокруг, заполняя пространство своей безмятежностью. Подобно воде в озере, в которое я нырнул, сначала вызвав возмущение, а потом напрочь забыл, что окружен течением. Но теперь осознал, что вода была всегда и смог почувствовать ее.

Открываю глаза и смотрю на осколок. Он не выглядит как-то особенно, но если пространство вокруг воспринимать как воду, то меч отдаленно похож на лед — твердый и ломкий.

Поняв, что мне нужно найти, тут же выбрасываю осколок и склоняюсь над Клеа. Кладу обе ладони на живот и направляю свою энергию внутрь ее тела. Она издает болезненный стон, отчего я обеспокоенно поднимаю глаза к ее лицу. Клеа по-прежнему без сознания, только веки сомкнулись плотнее, а брови напряженно сдвинулись.

«Продолжай, ты все делаешь верно. Иначе не достать», — успокаивает меня феникс, почуяв мое сомнение.

Снова концентрируюсь на ране. Приглядевшись, я даже различаю течение жизни Клеа, тусклое и слабое, так отличающееся от мощного и яркого потока сил феникса. Они смешиваются по всему ее телу, но в одном месте почему-то четко разделяются. Там, где находится шрам.

Успеваю подумать, что это довольно странно, но мысль ускользает, так как внезапно я идентифицирую собственный поток и обнаруживаю то, что искал. Частички так называемого «льда» в большом количестве расползаются прямо от раны, еще один ядовитый очаг обнаруживается в левой ноге ниже колена.

Я окружаю их своей энергией и, отдирая от потоков тела Клеа, тяну яд наружу. Она вновь стонет. На этот раз из закрытых глаз даже катятся слезы. Но когда мой поток покидает ее тело, лицо сразу же расслабляется. Я отрываю ладони от раны и отбрасываю извлеченный сгусток энергии прочь. Через мгновение он вспыхивает с громким хлопком и пропадает, поглощенный мировым «океаном».

«Молодец», — слышится тихий голос Фо.

Рана начинает активно затягиваться и без моей помощи. Но я все равно подбираю кусок меча и наполняю ее своей кровью, иногда подсушивая участки кожи на животе. Вскоре ничего кроме засохшей крови уже не напоминает о тяжелом ранении. Лицо Клеа больше не кажется таким бледным, и тело стало теплее.

— Когда она придет в себя? — задаю я вопрос, чувствуя облегчение, но в ответ тишина. Похоже, не могу больше слышать ее феникса. Что ж, это хорошо, опасность действительно миновала.

Опускаю завернутую футболку на место, и сажусь рядом с Клеа напротив костра. Листья и ветки под ним давно прогорели, но он продолжает пылать лишь от моего на то желания. Чувствую себя очень измотанным и устало всматриваюсь в пламя невидящим взглядом. Голова снова наполняется тоннами мыслей. Но мне некому задать возникшие вопросы. Не знаю, сколько времени Клеа будет в отключке, и неизвестно, когда теперь окажусь дома. И мобильника у меня с собой нет...

Лили будет волноваться.

Глава 4. Я знаю тебя

Оставаться один на один со своей совестью не самое приятное занятие. Я по-настоящему ненавижу взвешивать свои поступки, размышляя верно ли поступил. Прекрасно понимаю, что убил человека, и понимаю, что не сделай этого, сейчас бы в лесу лежало два человеческих трупа вместо одного.

Но никакое обстоятельство или оправдание не отменит факт убийства. И факт того, что я ни капли не жалел Бронта. Эти эмоции сильно меня беспокоят. Может Элоиза права, и я бессердечный монстр?

Или все дело в фениксе? Не будь я им, может и не решился бы на убийство так просто. Эта проклятая сила сродни наркотику. Манит своей мощью и приносит боль после. Восемь лет я пытался держать ее взаперти, использовал лишь малую толику спящей энергии, но сегодня позволил ей поглотить меня, и почувствовал себя чуть ли не Богом.

Не могу не отметить еще кое-чего. Сегодня сила феникса была как никогда податлива, многие вещи выходили интуитивно. И если раньше мой арсенал умений ограничивался парой-тройкой примитивных фокусов, то эта ночь серьезно прокачала мои способности. Все эти потоки энергий, я раньше не чувствовал, не видел и уж тем более не мог повлиять на них.

А может причина в ней?

Я поворачиваю голову к Клеа и задумчиво рассматриваю. Появление девочки-волчицы за пару дней успело навести шума в моей тихой мирной жизни. С тех пор как она стала человеком, мне очень сложно оставаться спокойным. Она как помеха в чистой радиоволне и как непрошенный катализатор в химической реакции.

Поначалу я полагал, что Клеа просто раздражает меня, но если задуматься, то возмущение, которое испытываю каждый раз, находясь с ней рядом, в первую очередь исходит от феникса. Он словно намеренно подпитывает мои эмоции и заставляет терять контроль, в желании вырваться на свободу. Даже сейчас, когда огненная энергия волчицы очень слабая, я ощущаю некоторое беспокойство своей силы.

Клеа прерывает мои размышления. Она вдруг начинает дышать учащенно и как-то тяжело. На лице, перепачканном кровью, появляется мучительное выражение.

Обеспокоенно кладу ладонь на ее лоб, проверяя температуру. Странно, у нее действительно жар. Я думал, что после исцеления ранений, она будет просто спать, восстанавливая физические ресурсы. Уверен, что вытащил весь яд. Неужели ей все еще больно? Феникс не справляется?

Клеа мычит, издает всхлипывающие звуки и начинает плакать. Слезы катятся к вискам, а губы дрожат.

— Мам... Нет... Нет... Мама... — не открывая глаз, бормочет она в бреду.

Похоже, дело тут не в физической боли. Я беру ее за руку, чтобы успокоить. Клеа крепко впивается в мою ладонь холодными пальцами и вновь жалостливо повторяет:

— Мама...

Мне становится как-то не по себе. Весьма неоднозначное впечатление складывается, когда тебя держит за руку девушка, но при этом зовет маму. Я, конечно, понимаю, что она меня сейчас не узнает, но ситуация все равно идиотская.

— Клеа, все хорошо. Все в порядке, — говорю ей, свободной рукой поглаживая по голове. Так и быть, сыграю свою роль в этом сценарии.

От моих действий или нет, но она затихает. Мышцы лица заметно расслабляются, а пальцы разжимаются, выпуская ладонь из плена. Но дыхание все еще рваное, на лбу проступила испарина. И вновь проскакивает невнятное бормотание.

Не могу оставить ее лежать вот так. Мне же лучше, если придет в чувства побыстрее. Поэтому, пропустив одну руку под шеей Клеа, а вторую под коленями, аккуратно поднимаю и усаживаюсь вместе с ней под ближайшим уцелевшим деревом. Уперевшись спиной в шершавый ствол, укладываю голову Клеа у себя на плече и обхватываю, чтобы не упала.

Она дрожит. Уж не знаю, от холода или кошмара, но колотит ее жестко. Я решаю попытаться отогреть волчицу своим огнем и окружаю нас двоих энергией феникса. Потоки едва видимого пламени обвиваются вокруг тел, заключая в своеобразный кокон. Все выходит на удивление быстро и просто.

Уже начало светать. Оставленный ранее костер больше не кажется нужным, и я гашу его легким усилием воли. Остается только тонкая, почти прозрачная оболочка, приятное ощущение от которой, — словно погрузился в горячую ванну, — вскоре дает свои плоды. Дыхание Клеа успокаивается, приобретая ровный ритм, тело почти перестает трястись, а сама она, наконец, заканчивает бредить и умолкает.

В тишине и тепле я и сам заметно расслабляюсь. Даже закрываю глаза в надежде отогнать дурные мысли и немного подремать. Ведь тоже изрядно вымотался.

***

Когда прихожу в сознание, не сразу понимаю, где я и что происходит. Солнечный свет пробивается сквозь листья и слепит глаза с непривычки. Несколько раз сонно моргаю. Кажется, я посреди леса, но мне тепло и уютно, как под одеялом. Поворачиваю голову и чуть не вскакиваю от неожиданности, когда понимаю, что нахожусь в объятиях Алана.

Хилый феникс мирно сопит, слегка задрав подбородок и прислонившись затылком к коре дерева. Спит, но я чувствую, как вокруг нас струятся теплые течения его энергии. Интересно. Когда он успел этому научиться? Помнится, ныл совсем недавно, что ему холодно в лесу. Это практика с фантомным волком так повлияла на его способности?

Понемногу в моей голове восстанавливаются картины недавних событий. Я встревоженно хватаюсь рукой за живот и опускаю глаза на разорванную, перепачканную кровью и землей футболку. Кажется, все в порядке. По крайней мере, я точно цела. Но, что вообще произошло?

Моя беспокойная возня будит Алана. Он недовольно щурится, тянется рукой к лицу и потирает веки, но продолжает придерживать меня за предплечье.

— Ты в порядке? — взволнованно спрашиваю, едва он поворачивает ко мне голову.

— Думаю, это был мой вопрос, — удивленно моргает Алан. — Это ж ты, чуть на тот свет не отправилась, хотя обещала так не делать.

Я стыдливо отвожу взгляд в сторону.

— Если б ты не влез, я бы с ним разобралась, — бурчу себе под нос.

— Не похоже было, что ты контролируешь ситуацию, — скептически отзывается он.

— Я почти сожгла его, но не стала из-за тебя. Решила, что если сделаю так у тебя на глазах, то лишь увеличу пропасть между тобой и фениксом, — пытаюсь пояснить ему ход своих мыслей.

— Как великодушно, — подмечает Алан с насмешливым равнодушием и убирает от меня руку. — Но тут ты права. Гораздо эффективнее позволить мне сжечь его самому.

Я резко поднимаю глаза и непонимающе таращусь на него. В моих последних воспоминаниях Бронт, охваченный пламенем, катался по земле, издавая дикие животные крики, и я была уверена, что это дело рук Фо. Феникс даже злился на меня, когда просила прекратить. И Алан выглядит уж слишком спокойным для того, кто накануне сжег человека. Должно быть, он так шутит.

— Раз уж очнулась, может встанешь? — вдруг предлагает он.

— А... Да, конечно, — растерянно отвечаю я и немедленно поднимаюсь, в процессе отдавив Алану ногу и заставив поморщится. Тело как деревянное, слушается неохотно. Должно быть, восстановление еще не завершилось, а значит, и комментариев Фо какое-то время я не услышу. Возможно, к лучшему.

Алан тоже поднимается, а я осматриваюсь.

Пепелище передо мной внушительное. Земля почернела, деревья и кусты обуглились. Прожженные стволы переломились под тяжестью крон и накренились. Наткнувшись глазами на особо плотную гору пепла, понимаю, что это и есть все, что осталось от бывшего капитана. Сердце сжимается. Вроде и враг, но и совсем чужим не был.

— Хочешь сказать, что это все устроил ты?

— Я сам не в восторге, — сообщает Алан у меня за спиной. — Только выбора особо не было.

Неожиданно тепло от окружавшей меня энергии пропадает. Тело тут же неприятно обдает прохладой, и оно вытягивается словно струна, а кожа покрывается пупырышками. Меня даже передергивает в судороге от такого резкого контраста температур.

— Можешь оставить? — прошу я. — Тут холодно.

— Сама грейся, ты же пришла в себя. И верни нас в город поскорее, — ворчит в ответ Алан.

О, тардосовы когти!

Я вся сжимаюсь, поднимаю плечи и опускаю подбородок. Собираю ладошки одну в другой, пряча пальцы внутрь, и подношу к лицу, выдыхая в них теплый воздух. В то же время пытаюсь дотянуться до силы внутри, но феникс, как и ожидалось, не откликается на зов.

— Не могу, — нехотя заключаю я. — Энергия еще не восстановилась. Фо меня не слушает.

— Ты сейчас прикалываешься? — не верит мне Алан.

— Если это означает шутить, то нет, я не шучу.

Он сводит брови и пристально смотрит на меня. Я перекатываюсь ступнями назад-вперед, поджимая озябшие пальцы ног, и впервые за долгое время жалею об отсутствии одежды и обуви.

Алан медлит. Еще немного поколебавшись, он произносит короткое ругательство и наконец возвращает окружавший меня поток энергии на место. Я блаженно выдыхаю, вновь ощущая приятное тепло.

— Серьезно не можешь использовать силу?

— А ты серьезно сжег Бронта? — задаю встречный вопрос. — Это точно был ты, а не Фо?

— Кажется, ты издеваешься надо мной. — Алан настроен совсем не дружелюбно. — Какой мне смысл врать? Это не то, чем стоило бы хвастаться.

— Меня просто удивляет, что ты не трясешься от ужаса, как при виде обезглавленной литарды, и не проклинаешь все на свете в муках совести, — делюсь с ним своими соображениями.

— А это как-то поможет мне попасть домой?

Он смотрит так, словно я несу полную чушь.

— Я вообще-то за тебя переживаю! — обиженно повышаю на него голос и, надув щеки, показательно отворачиваюсь.

— Я так понимаю, создать крылья ты тоже не можешь?

Похоже, извиняться он не планирует.

— Правильно понимаешь, — огрызаюсь за спину.

— Вот же гадство...

А затем раздается треск.

Поворачиваюсь посмотреть, что произошло. Алан снова сидит на земле, согнув ноги в коленях и подтянув их ближе к груди. В руках он крутит сухую толстую ветку, которая прямо у меня на глазах с хрустом ломается посередине, хотя хилый феникс не прилагает для этого никаких физических усилий.

— И почему ты так зол? — интересуюсь я, понимая, что и мне, и ветке досталось не просто так.

Алан поднимает сердитый взгляд. Огонь едва заметно переливается в радужках его глаз.

— Может быть, потому что я нахожусь хрен знает где без связи с цивилизацией? — недовольно предполагает Алан. — Или потому, что совершил преступление? А может, просто не понимаю, какого черта со мной происходит и почему я здесь? — на одном дыхании выпаливает он, с каждым словом набирая громкость и эмоциональность, отчего обломки в его руках опять трещат. Он опускает взгляд к ним, отбрасывает растеребленные деревяшки прочь, затем делает вдох и, глядя куда-то вдаль, уже более спокойно заканчивает:

— Все это мне не нравится.

На мгновение мне становится его немного жаль. Как тогда, когда попросил помочь с порталом. По сути, я втянула его в неприятности, не спрашивая. Так же как феникс в прошлом сделал свой выбор, не узнав, хочет ли Алан быть его носителем.

— Я не думала, что наша вылазка закончится так, — оправдываюсь я, неловко потирая шею.

Просить прощения язык так и не поворачивается. За причиненную боль при создании меча я уже извинялась ранее, а этот паршивец так и не соизволил покаяться в своем грубом поведении. Так что обойдется.

— Сколько времени ты не сможешь использовать силу? — спрашивает Алан, продолжая смотреть в невидимую точку перед собой.

— Физически я почти в норме, но так как мы в чужом для Фо мире, ему потребуется еще около суток, чтобы восполнить запас энергии до расходного минимума, — разъясняю ему положение дел.

— Сутки... Идти пешком до окраины города примерно столько же, если я верно прикидываю расстояние, — вслух размышляет Алан. — Может мне самому попробовать?

— Попробовать что?

— Создать крылья и полететь. Думаю, сейчас это реально, — говорит он, разглядывая свои ладони.

Я хмурюсь. Подхожу и опускаюсь на колени напротив него. Обхватив лицо Алана, поднимаю его голову и заглядываю в недоумевающие глаза. Пламя гипнотизирующе танцует внутри, но это лишь эмоции, с которыми он не может совладать. Той самой искры, что означает единение с фениксом, в них по-прежнему нет.

— У тебя не выйдет, — заключаю я и опускаю руки, опережая его попытку освободиться.

— Почему?

— Я тоже вижу изменения в поведении твоей энергии, но ты все еще не принимаешь ее. Крылья — не просто огонь, они как душа феникса. Нужно доверие, чтобы обнажить перед кем-то душу.

— Тогда почему у меня такое ощущение, словно меня провели по рейд-боссам и прокачали несколько уровней за раз? — спрашивает Алан.

— Чего?

— Неважно, — вздыхает он и поднимается. — Можешь определить в какой стороне город?

Встаю, отряхиваю колени от земли и смотрю по сторонам. По звездам мне было бы проще, придется хорошенько напрячь свою память. Сначала оцениваю положение солнца, прикидывая какая сейчас часть дня, потом осматриваю растительность, определяя направление ее роста.

— Если ничего не путаю, там, — указываю на выжженный участок леса, — должна быть железная дорога. Как раз вдоль нее, я и брела пару дней назад. Город где-то левее, но не могу сказать насколько.

Алан задумчиво смотрит в указанном мной направлении.

— Только я обнаружила поезд гораздо ближе к станции, поэтому не уверена, что точно упремся в нее, если просто пойдем в ту сторону, — уточняю на всякий случай.

— Ладно, пошли, — командует Алан и начинает шагать по пепелищу. — Надеюсь, пути не сворачивают.

— Подожди, стой, — спешу вслед за ним.

Алан останавливается.

— Что еще? — вяло спрашивает он, разворачиваясь.

— Надо найти меч, нельзя оставлять его здесь. Это слишком мощное оружие.

— Я сломал его, — равнодушно сообщает Алан.

— Как это сломал? Ты шутишь? — не верю я собственным ушам.

Видя мои сомнения, Алан делает несколько шагов в сторону, наклоняется и копошится в укрытой пеплом земле. Потом выпрямляется и произносит:

— Вот, смотри.

В его руках поблескивает несколько кусочков гладкого металла. Брови сами собой лезут на лоб, когда признаю в этих обломках свое творение. Я подбегаю к Алану и выхватываю осколки. Сомнений не остается, это точно он — мой меч. Энергия Фо все еще вплетена в частички его материи.

— Как ты это сделал? — спрашиваю я, поднимая глаза в изумлении.

— Не уверен, что смогу объяснить, — пожимает плечами Алан. — Само собой вышло.

— Ты пугаешь меня, — честно признаюсь ему, а заодно и себе. — Может ты только прикидываешься неумехой?

— До вчерашнего дня я так не мог и надеялся получить от тебя какие-нибудь объяснения.

Еще раз осматриваю выжженную вокруг землю, останавливаюсь на «останках» Бронта и снова возвращаюсь к осколкам в руках. Фо говорил, что не может разрушить меч. Почти весь свой внутренний ресурс я потратила на создание оружия, для его разрушения мне попросту не хватало сил.

Выходит, все это правда сделал Алан.

— Слишком невероятно, чтобы проверить, — озвучиваю свои мысли. — Ты должен очень хорошо управляться с фениксом, чтобы влиять на материю мира. Но раз сам не знаешь, что сделал, предполагаю, что инициатива исходила изнутри и ты все еще не слышишь ее.

— Не слышу, — подтверждает Алан.

— Расскажи мне все, что случилось, за время моего сна, — прошу я.

— Давай, по пути поговорим, — предлагает он, — не хочу проторчать в лесу лишние сутки.

Сначала я соглашаюсь, но когда Алан начинает идти в выбранном направлении, опять одергиваю его:

— Подожди, портал все еще открыт!

— Ну уж нет! Я не попрусь искать его сейчас, — тут же отзывается Алан и намеренно ускоряет шаг.

Выбрасываю бесполезные теперь осколки и тороплюсь за ним. Приходится перейти на бег, чтобы нагнать.

— Но мы же за этим и пришли сюда, — пытаюсь переубедить его, поравнявшись.

— Пока ты без сил, соваться туда как минимум неразумно. Достаточно уже одного психа с монстрами. Кто знает, что еще оттуда вылезет, — остается непреклонным Алан. — Кстати…

Он немного сбавляет темп.

— А? — вопросительно смотрю на него, продолжая семенить рядом. Даже с такой скоростью на каждый его шаг, мне приходится делать по два.

— Ты правда убила свою мать? — неуверенно спрашивает Алан, украдкой взглянув на меня.

Останавливаюсь.

— Неправда.

Вопрос застает меня врасплох, заставляя вспомнить о несправедливости жизни и почувствовать себя бессильной перед ней. Мне становится так больно, словно все случилось только вчера. И эта боль тотчас сжимает все внутри, перехватывая дыхание.

— Можешь не верить, — проговариваю я, с трудом давя подступивший к горлу ком, — но я бы никогда... я... не смогла бы... Она... сама...

Слезы предательски застилают глаза и катятся по щекам. Я быстро смахиваю их и отворачиваюсь, пряча лицо от приближающегося Алана.

— Прости, — раздается сверху виноватый голос. — Успокойся. Я тебе верю.

Но от его слов становится только хуже. Я всхлипываю и продолжаю вытирать переполненные слезами глаза. А Алан, больше ничего не говоря, робко притягивает меня к себе и успокаивающе проводит рукой по волосам.

Несколько минут мы так и стоим: он молча утешает меня, а я реву, не в силах взять себя в руки. Наконец, у меня получается справиться с внезапно нахлынувшей рекой слез, и я осторожно отстраняюсь от Алана.

— Успокоилась? — спрашивает он, отпуская и позволяя мне отступить.

Неловко киваю, не смея смотреть на него. Мне жутко неудобно и очень стыдно, оттого что так внезапно разревелась. Наверное, теперь считает меня странной. Но когда я все-таки решаюсь поднять глаза, Алан сам отворачивается.

— Пошли, — зовет он, возобновляя шаг.

И я послушно плетусь за ним следом.

***

— Похоже, феникс действительно решил взять все в свои руки, когда ты выпал из реальности, — предполагаю я, выслушав рассказ Алана. — Что-то вроде экстренной ситуации.

— А литарды, по-твоему, не были экстренной ситуацией? Я чудом жив остался, — не спешит соглашаться он с моей теорией.

— Феникс может действовать самостоятельно, лишь когда ты уступаешь ему первенство. В это время ты продолжаешь понимать все, что происходит, но твое сознание отходит на второй план. Иными словами, он контролирует тебя, а не ты его.

Я осторожно пробираюсь вперед, придерживая ветви кустарника, в который мы зачем-то влезли. Алан не захотел идти в обход, посчитав, что потратим время впустую, и ломанулся прямо сквозь высокие спутанные заросли. Не скажу, что в восторге от его решения, но, по крайней мере, такое обилие кустов обнадеживает — лес сходит на нет.

— То есть он захватил мой разум? Как-то жутко, — Алан отгибает несколько веток перед собой и наклоняется под одной особо крупной, что преграждает путь его голове.

— Зато действенно, особенно в твоем случае, — спокойно прохожу следом тот же участок в полный рост. — Но всегда помни, что ты главный, — предостерегаю я, — сознание феникса может поглотить твое собственное.

— Тогда почему со мной все еще разговариваешь ты, а не твой феникс? Пока валялась при смерти, он вполне мог воспользоваться своим шансом, разве нет?

— Так ведь он был фениксом моей мамы. Думаю, Фо относится ко мне как к дочери или что-то вроде того. Он ни за что меня не обидит, — с улыбкой отвечаю я и тут же серьезно предупреждаю: — Но тебе может так не повезти.

— За столько лет можно было не раз найти подходящий момент. Видимо, захватывать мир в моем теле ему не интересно, — возражает Алан.

Опять улыбаюсь. Меня радует, что он защищает своего феникса. Так постепенно они сблизятся и, наконец, начнут слышать друг друга. Все-таки странно, что этого не случилось до сих пор. Надо признать, моя задумка с порталом, пусть не так, как я планировала, но расшевелила-таки их сонное королевство.

— Когда твое сознание отходит на второй план, эмоции, которые испытываешь, принадлежат тебе или фениксу? — задает новый вопрос Алан.

— Тебе, конечно, — удивляюсь я и с любопытством смотрю ему в затылок. — Фениксы достаточно равнодушны в таких ситуациях, редко что-то чувствуют сами. Даже если чувствуют, можешь только предполагать, что именно. А почему спрашиваешь?

— Да так, — увиливает он от ответа.

Как-то подозрительно.

— Просто вчера мне было очень страшно, вот и задумался, был ли он тогда также напуган, — признается Алан, развевая мои секундные сомнения.

— Насчет страха, не знаю. Но в целом чувства у них точно есть, как и характер. Знал бы ты, как Фо любит лекции почитать, вечно лезет со своими нравоучениями и советами, — перехожу я на недовольное бурчание.

Алан издает то ли хмыкающий, то ли хрюкающий звук.

— Чего ты? — не понимаю его реакции.

— Наверняка заботится о тебе, а ты ворчишь.

— Ага, заботится, как же! Позлить меня любит просто, — возражаю я. — Знаешь же, что твои эмоции усиливают феникса? Так вот не только. В каком-то смысле фениксы наслаждаются человеческими чувствами, особенно яркими эмоциями, такими как гнев, ярость, восторг или эйфория. Поэтому частенько подталкивают к их проявлению.

— А любовь? — спрашивает Алан, бегло обернув голову.

— Что любовь?

— К ней тоже подталкивают? Чувство с яркими эмоциями.

— С яркими, — соглашаюсь я. — И она меняет все между вами безвозвратно.

— В каком смысле?

Похоже, он ничего толком и не знает о фениксах. Только поверхностно о силе и возможностях. Повезло ему, что хоть про поцелуй в курсе, но о причине явно не ведает.

— Чувство любви позволяет раскрыть весь потенциал феникса в тебе. Если обычные эмоции объединяют вас в плане доверия и увеличивают возможности, то любовь сливает энергии полностью. Вот тогда ты как раз начинаешь ощущать чувства самого феникса, как свои.

— А разве это плохо?

— Рискуешь не справиться с ними. Например, если утратишь возлюбленного. Феникс не позволит тебе прекратить любить, будешь сходить с ума от боли, что разрушительно скажется на вашем мире. И на тебе, разумеется, — заканчиваю лениво погружать его в теорию и напоследок решаю дать рекомендацию: — Так что убедись, во взаимности, прежде чем целовать кого-то.

— Зачем вообще нужно это дурацкое правило... — ворчит Алан, не переставая продираться сквозь заросли. — Что, если поцелуй не имеет никакого отношения к любви?

А вот и он — самый ожидаемый вопрос.

— Как раз в поцелуях вся соль, — отмечаю я важно и монотонно продолжаю просвещать своего неразумного ученика: — Любовь изначально только твое чувство. Сам по себе феникс не умеет любить. Он вообще многие чувства не понимает, у тебя им учится. И поцелуй для него — своего рода сигнал. Ты как бы сообщаешь: «Вот он, тот самый человек, ради которого я готов на все». И феникс принимает это за истину, укрепляет твой выбор своей силой. А после ваши чувства уже невозможно разделить, так что...

— Погоди. — Лицо Алана внезапно проясняется, и он застывает на месте, отчего мне тоже приходится остановиться. — В чем, собственно, тогда проблема? Раз я не чувствую любви при поцелуе, и феникс это знает, то ничего и не произойдет.

— Ты слушаешь, что я говорю? — недовольно оттягиваю ветку прямо перед собой и резко отпускаю. Она летит вперед и со смачным звуком хлещет Алана по пояснице, заставляя его подпрыгнуть и мгновенно развернуться.

— Фениксы. Не. Умеют. Любить! — повторяю основную загвоздку правила, пока тот сердито потирает спину. — Поцеловал — значит, сам того не осознавая, признал, что человек тебе дорог. Феникс так считает, и в момент поцелуя подпитывает связь между тобой и твоим избранником. Даже если не думал раньше, что любишь, после слияния энергий теплые чувства все равно проснутся.

Алан хмурится.

— Ну, и бредятина. Выходит, бесконечная любовь феникса — простая зависимость, и только, — делает вывод он. — Неужели они не понимают, что люди не всегда целуют тех, кого любят?

— Люди не всегда являются творцами мира, — спокойно возражаю я.

Лицо хилого феникса принимает обреченно-кислый вид.

— Какими еще творцами?

— А как ты думаешь, почему в каждом мире есть свой феникс? — задаю встречный вопрос и некоторое время жду, но, так как он лишь пожимает плечами и не высказывает предположений, вздохнув, отвечаю сама:

— Потому что однажды он отдал все силы на его сотворение, а потом переродился в живом существе.

Насупленные брови Алана немного приподнимаются от удивления или даже испуга, а затем медленно ползут вниз, но до конца не расслабляются. При этом Алан неотрывно смотрит на меня, наверное, снова не верит.

— Хватит уже. — Мне не по себе от столь пристального взгляда. — Может, пойдем? Или дальше планируешь мной любоваться?

— Просто все, что говоришь, звучит нереально. Сложно представить, что существо внутри меня создало этот мир, — признается он, неспешно разворачивается и продирается дальше сквозь спутанные ветви.

— Но это так. Все, что тебя окружает, состоит из энергии феникса. В каком-то смысле он и есть этот мир.

— И тогда я еще больше не понимаю...

— Чего именно? — спрашиваю устало.

— Если феникс настолько древнее существо, почему он не видит очевидной разницы между понятиями любви и влечения? Зачем вообще нужна эта связь и носитель в целом?

— Я тоже многих вещей не понимаю. Например, почему мы не могли пойти в обход… — бурчу себе под нос, ловя на ходу отпущенную Аланом ветку. Но когда тот, повернув голову, косо смотрит на меня, отвечаю серьезно:

— Могу сказать только, что феникс вполне способен существовать и сам по себе, но лишь человек дает ему весь спектр возможных эмоций, — терпеливо объясняю я. — Переродившись, феникс утрачивает все эти твои «очевидные понятия» и заново учится испытывать чувства. Он сохраняет некоторые полученные прежде умозаключения о своем мире, на которых зиждутся принципы его поведения. Также он изначально обладает огромной силой и способностью считывать энергии. Обычно именно по «вкусу» энергии феникс выбирает себе носителя. Но то, каким он станет, во многом зависит уже от тебя. И, честно говоря, меня беспокоит, как ты с ним обращаешься. То есть, с ней.

Я уже жду очередного несогласия или ворчания, но вместо этого слышу еще одно признание:

— Не хочу я быть фениксом.

Не сказать, что новость сильно меня удивляет. Я и сама уже догадалась. Алан ведь не просто так сдерживает свою силу. Бестолковый. Как будто она пропадет, если спрятать. А когда попросил открыть вместо него портал для Линделов, последние сомнения развеялись окончательно.

Но для меня быть фениксом также естественно, как дышать, поэтому неприятие Алана к собственной силе мне непонятно. И пока обдумываю, что же сказать, отмечаю навязчивый треск, возникший у нас под ногами. Алан часто глядит вниз, но ступает намного реже, чем раздается хруст веток, выдающий его нервозность. Неуверенные шаги становятся медленнее, словно хилый феникс колеблется.

— От него можно избавиться? — вдруг тихо спрашивает он.

— Разве что умереть, — без раздумий отвечаю я.

Алан вздрагивает, замирает на мгновенье и произносит едва различимое:

— Понятно.

Дальше мы идем в тишине. Алан больше ни о чем не расспрашивает. Видно, не такого ответа ждал. Даже жаль его немного. Не до конца ясно, почему он так однобоко судит о фениксах, но само несогласие Алана с отметиной, которой его клеймила жизнь, не чуждо и мне. Я ведь тоже бегу от такого клейма.

Постепенно оживленный хруст под ногами стихает, и я отмечаю только легкую зыбь в потоках окружающей нас энергии. А потом и вовсе перестаю отслеживать настроение Алана, все больше погружаясь в собственные размышления о том, кем была рождена, какие надежды возлагала на меня мама, и в кого в итоге я превратилась.

— Нет тут никакой железной дороги.

Я непонимающе моргаю и спешу заглянуть вперед, чтобы понять, почему Алан сделал такой вывод. Но его широкая спины заслоняет обзор и не дает мне ничего рассмотреть. Потеснив Алана в сторону, я протискиваюсь между его фигурой и кустарником. Колючки царапают кожу, оставляя неприятные следы, и я невольно морщусь. Тут же оцениваю нанесенный предплечью ущерб, а после, наконец, взглянув перед собой, вновь изумленно моргаю.

— О! — восклицаю я. — Похоже на озеро.

— Оно и есть, — подтверждает Алан. — И, кажется, теперь я знаю, где мы.

Последняя фраза звучит как-то обреченно, но мне не понятно, что именно его расстраивает. Хорошо же: мы вышли на знакомое место и теперь можем сориентироваться точнее. Или дело в том, что я сильно ошиблась, и мы шли совсем в другом направлении?

— Что-то не так с этим озером? — Я рассматриваю открывшиеся взору заросший берег и сам водоем, по другую сторону которого, отмечаю что-то вроде причала или мостика. — Похоже, рядом живут люди. Это же хорошо, нет?

— Наверное.

Алан выглядит совсем не радостно: лицо каменное, челюсти сильно сжаты, так что нервозность считывается словно текст крупными буквами. Он смотрит вдаль, что-то мучительно обдумывая, потом резко поворачивает голову и бегло оглядывает меня с головы до ног.

— А ты можешь стать волком? — вдруг спрашивает он, но тут же сам себя поправляет: — Хотя нет, так будет еще хуже...

— А-а? — растерянно тяну я, не улавливая, что за маятник создает колебания в его голове.

— Пойдем, надо хотя бы кровь смыть, — командует Алан, и, ничего не объясняя, спускается к берегу.

Идея в целом неплохая: немного привести себя в порядок не помешает. Я бы и поплавать не прочь, раз уж к водоему вышли. Но, сдается мне, не станет он ждать, когда я вдоволь накупаюсь.

— Не расскажешь, почему ты так нервничаешь? — делаю попытку выяснить причину его внезапных волнений.

— Нет.

— Серьезно? До сих пор мне не доверяешь? — Я надуваю щеки. — Разве мы не друзья?

В этот момент уже привычная грубая почва под ногами сменяется мягким ковром из сочной травы. Моим стопам становится настолько хорошо, что я моментально забываю о своем вопросе, об Алане и его неизвестных тревогах, и в блаженстве замираю на месте, с наслаждением прикрывая веки. Будь у меня сейчас хвост, завиляла б им от счастья.

— Думаешь, можно стать друзьями за пару дней? Нам с Лили год понадобился, только чтобы начать разговаривать нормально, — разрушает мое наваждение удаляющийся голос.

— Не сильно-то вы продвинулись с тех пор, — язвлю в ответ и медленно открываю глаза, сразу различая высокую фигуру уже значительно впереди.

Неохотно двигаюсь следом, почти перехожу на бег, чтобы нагнать его. Алан не останавливаться и не оглядывается, в попытке подождать или убедиться, что я не отстала.

— В ходьбе ты более расторопный.

— Твой феникс, случаем не проснулся? Бесить меня начинаешь, — огрызается Алан, беря немного левее и продолжая идти теперь вдоль берега.

— А он тут причем? По-моему, ты просто ни с чего бесишься.

Говорю, а сама отмечаю, что окружающая меня энергия действительно ведет себя чересчур волнительно. Потоки стали более хаотичными, они то и дело резко меняют направление и сильно отклоняются от тела.

Да в самом деле! Что с ним происходит, раз даже фениксу так неспокойно?

— Возможно, — неожиданно соглашается со мной Алан, и я, не веря, поднимаю глаза к его измученному лицу. — Скорее всего, дело не в тебе. Мне просто нужно собраться с мыслями.

Хватаю его за руку, заставляя остановиться. Надоело мне играть в угадайку.

— Что это за место? — спрашиваю требовательно, вперив взгляд во взъерошенного Алана. — Не отстану, пока не скажешь.

Он молчит. Рассеянный взгляд то уходит вдаль, то цепляется за пучки высокой травы и теряется в них. Еще какое-то время Алан мнется на месте, не зная куда себя деть, и наконец, больше не увиливая, произносит:

— Мы во владениях семейства Церрада.

— Хорошо, и что же с ними не так? — все еще не вижу связи я.

— Мы направляемся к дому, в котором прошло мое детство, — неохотно поясняет он.

Вот это поворот.

— А случаем, не там ты... — предполагаю я осторожно.

— Да, — обрывает меня Алан, понимая, что именно мне хотелось уточнить.

— Так можем не ходить туда, если не хочешь. Давай отмоемся и пойдем искать поезд. Ты ведь сможешь теперь правильно сориентироваться, так что, нам совсем необязательно там показываться, — торопливо предлагаю вернуться к изначальному плану.

Алан качает головой.

— Станция далеко отсюда, другой транспорт здесь тоже не часто встретишь, это частная территория. И в любом случае денег на поездку до города у нас нет. Так что, — он мягко освобождает свое запястье, а потом сжимает мою ладонь в своей, — будет лучше пойти туда и связаться с Томасом.

Пару секунд я ошеломленно гляжу на наши сцепленные руки, после чего адресую Алану вопросительное выражение лица.

— Мне так спокойнее, — немного смущается тот, встретив мой взгляд, и, отвернувшись, добавляет: — Ты же просила доверия.

Издаю что-то вроде «угу», и следую за ним дальше вдоль берега. По крайней мере теперь мне не приходится постоянно гнаться за своим «другом». В итоге Алан даже замедляется и подстраивается под удобный мне темп.

Прежде я редко держала кого-то за руку, если не считать родителей. Друзей у меня никогда особо не было, да и, казалось, ни к чему они. Мне всегда хватало семьи. Норт, мама, папа — их было достаточно, пока один за другим они не начали покидать меня, оставляя зияющую пустоту в душе.

По сравнению с моей ладонь Алана кажется такой горячей. Тепло его руки дарит необъяснимое спокойствие. Я представляю, в каком смятении он должно быть пребывает сейчас, что очень нуждается в поддержке, но удивляюсь, что и сама совсем не хочу отпускать его. Будто, если сделаю это, вновь останусь в одиночестве.

Задумавшись, я не замечаю, как мы добираемся до мостика, что был виден раньше с противоположного берега. Как и предполагала, Алан оказывается против купания, поэтому я просто ненадолго опускаю ноги в воду, умываю лицо, протираю шею и руки, а потом помогаю ему смыть засохшую кровь со спины.

Внешне кажется, что Алан успокоился и смог угомонить свою нервозность. Однако, помимо хаотичной энергии феникса вокруг, плохое настроение выдает еще и огонь, то и дело вспыхивающий в серых радужках.

Закончив с обмыванием, Алан сходит с мостика и призывно раскрывает ладонь. Я вверяю ему свою руку, и мы ступаем на заросшую тропу, ведущую куда-то вглубь леса. Чем сильнее мы удаляемся от озера, тем реже становятся кусты и деревья. Вскоре тропинка выводит нас на широкую серую полосу, похожую на те, по которым ездят автомобили в городе. Мы движемся прямо по ней, и спустя какое-то время среди деревьев мелькает крыша, а вскоре предстает само здание внушительных размеров, окруженное садом и кованой оградой.

— Ничего себе, — восхищаюсь я масштабам дома высотой в несколько ярусов. — И чего ты живешь в своей лачуге, когда тут почти дворец?

— Элоиза ненавидит меня. Лили не сказала? Думал, она растрепала тебе все, что могла.

— Элоиза?

– Моя мать, — уточняет Алан.

Он ее по имени зовет? Любопытно.

— Я про отца-то еле выпытала, — уверяю его, — про мать Лили говорила только то, что вы очень давно не общались.

— Вот как… А я уж было расстроился, что меня так запросто предали.

Пройдя мимо массивных ворот, мы останавливаемся около узкой калитки. Она оказывается открытой, и мы беспрепятственно попадаем во двор. Я сразу отмечаю разницу с городом и некоторую схожесть с садами дворца в Йокканде. Растительность выглядит ухоженной, а расположение деревьев, клумб и кустарников подчинено четкой задумке садовника. Особенно по душе мне приходится беседка, сверху до низу укрытая ползущим плющом — такой у нас тоже растет и в моменты цветения выглядит изумительно.

Выложенная разноцветными плиточками дорожка ведет прямиком к трехэтажному дому, который по декору ни сравнится ни с чем, что встречалось мне в Бринстоке ранее. Рассмотреть в деталях изысканную лепнину на светлом фасаде и крыльце не удается: Алан отпускает мою руку и отходит в сторону.

Я прослеживаю направление его взгляда и замечаю необычную площадку с ярко-желтой конструкцией в центре, напоминающей лежащее колесо. Чуть левее разноцветные столбики складываются в причудливые лестницы и примыкают к большему синему желобу, направленному к земле под крутым углом. А правее, на таких же столбах, покачиваются качели, в которых сидит белокурая девочка в легком розовом платьице, увлеченная чтением. Она отрывается от пухлой книги и с интересом глядит на Алана, когда тот приближается.

— Привет, — обращается к ней Алан и дружелюбно спрашивает: — Не рано тебе читать такие книжки?

Девочка молчит, продолжая разглядывать его. Алан тоже внимательно всматривается в симпатичное круглое личико.

— А ты... — неуверенно произносит он и тянется к ней.

— Не трогай ее!

Истеричный вопль со стороны крыльца раздается так неожиданно, что я вздрагиваю, а Алан так и застывает с поднятой рукой.

— Летти, живо сюда! — распоряжается светловолосая дама, к которой теперь прикован мой растерянный взгляд. Лицо ее красное от ярости, хотя кажется, она не столько зла, сколько напугана.

Девочка ловко соскальзывает с сиденья и, минуя Алана, послушно бежит к крыльцу, обеими ручками прижимая к груди толстую книгу. Женщина сразу отправляет малышку в дом и, как только та скрывается за дверью, впивается в Алана холодным взглядом.

— Почему не предупредил, что приедешь? — дрожащим от напряжения голосом спрашивает она.

— По-твоему, так нужно встречать сына после долгой разлуки? — в тон ее взгляду отзывается Алан, неторопливо возвращаясь ко мне. — Сама же звала. Так почему не рада?

О, так это и есть Элоиза?

Я начинаю искать сходства между ними. Вот только кроме цвета глаз, роста и нелюбезного настроя больше ничего общего не нахожу.

Мать Алана в самом деле высокая. Должно быть, чуть ниже его самого. Светлые волосы убраны наверх в несложную, но элегантную прическу, сама она облачена в сдержанное темно-синее платье, подчеркивающее достоинства фигуры. Этот наряд совершенно не похож на те, которыми забит шкаф Лили. Тесная, длинная юбка расширяется книзу, узкие рукава плотно закрывают руки, а высокий ворот поднят к самому горлу. Даже без мрачного выражения на лице, мама Алана напоминает мне строгого надзирателя, любая оплошность или нарушение правил которого не сулят ничего хорошего.

— Нужно было сообщить мне, — не отреагировав на укол в свою сторону, осуждающе произносит она, не отрывая взгляда от сына.

Алан останавливается в шаге от меня и поднимает подбородок.

— И что бы изменилось? — спрашивает он, глядя матери прямо в глаза. — Скрывала бы дальше, что у меня есть сестра?

Лицо Элоизы становится бледным как простыня. Похоже, Алан если и не попал в точку, то явно оказался к ней очень близок.

— Недолго же ты горевала по любимому мужу, — продолжает он свысока. — Сколько ей? Шесть? Семь?

Элоиза нервно поджимает губы и едва касается рукой колонны у входа, словно ища в ней опору. Властная женщина, какой она представилась мне минуту назад, сейчас с большим трудом выдерживает пристальный взгляд сына. Она делает судорожный вдох, как будто готовится к битве, и сдержанно отвечает:

— Почти восемь. У вас один отец.

Глаза Алана мгновенно расширяются, дыхание замирает, и на несколько секунд он вовсе перестает дышать. Затем в радужках вспыхивают недобрые огоньки, он резко сводит брови вместе, глубоко и шумно наполняет грудь воздухом и порывается к крыльцу.

— Стой, — также резко преграждаю ему путь. — Я мало чего понимаю, но тебе нужно успокоиться.

Алан переводит на меня озлобленный взгляд.

— Отойди, — грубо приказывает он.

— Нет. Ты сейчас явно не в себе, — отказываюсь подчиняться я.

— Конечно, я не в себе! — как раненный волк, огрызается Алан. Глаза его блестят от огня и ярости. — Она же вычеркнула меня из своей жизни. Но у тебя не было права отбирать у меня семью! — ревет он, снова глядя поверх моего плеча.

Незримая волна энергии неприятно прорывается сквозь тело и уносится дальше. Я в тревоге оглядываюсь. Элоиза испуганно смотрит в нашу сторону, но, похоже, она в порядке. Однако я более чем уверена — пронзительный крик сына достиг ее во всех смыслах.

Воспользовавшись этим секундным замешательством, Алан порывается вперед, тесня меня в сторону. Я успеваю вцепиться в него и вновь пытаюсь удержать на месте.

Количество энергии во вне значительно возросло, и теперь она беспорядочно вьется вокруг нас, принимая свою видимую форму. Я внезапно вспоминаю, как Алан набросился на меня в гостиной у Линделов, а потом предсмертные вопли Бронта, и мне становится жутко. Не представляю, чего стоит ожидать от него сейчас.

— Не делай глупостей, — умоляю задыхающегося от гнева Алана. — Пожалуйста, — одной рукой я в отчаянии обхватываю его под локтем, а второй нахожу ладонь и крепко сжимаю ее. — Дай ей хотя бы шанс объясниться.

Алан переводит взгляд на руку, на которой я буквально вишу, и медленно поднимает глаза к моему лицу.

— Интересное у тебя доверие, — говорит вдруг он, сбивая с толку. — Ты, что думаешь, я убью ее, что ли?

— А нет? Нет значит, да? Не собирался? — бормочу я, совсем растерявшись, но хватки бдительно не ослабляю. Пусть что хочет думает, у меня есть основания так считать.

Алан разочарованно выдыхает, прикрывая глаза и задирая подбородок к небу. Он делает несколько глубоких вдохов, и хаотичный танец пламени стихает. Взмахом головы Алан откидывает в сторону длинную челку и вновь смотрит на мать, все еще застывшую в страхе. Но говорит он не ей, а мне:

— Да отпусти уже, — негромко, но все еще немного раздраженно просит он.

Я недоверчиво заглядываю ему в глаза. Убедившись, что в них больше нет ничего кроме естественного серого цвета и хилый феникс действительно сумел обуздать свои эмоции, освобождаю его руку и отодвигаюсь.

— Я не пришел бы сюда, не сложись так обстоятельства. Но теперь вряд ли уйду, пока ты не ответишь на мои вопросы, — говорит Алан, обращаясь на сей раз к Элоизе.

Та все еще пребывает в шоке и выглядит потерянной, но заставляет себя собраться и ответить дрожащим голосом:

— Я бы очень хотела, чтобы ты никогда не возвращался. Надеюсь, ты сможешь понять меня.

Что-то я совсем запуталась. По недавним словам Алана, она сама звала его, а сейчас утверждает, что не желает его здесь видеть.

— Так объясни, — между тем требует Алан.

Но Элоиза не спешит комментировать свое заявление. Она бегло осматривает нас с головы до ног, задержав обеспокоенный взгляд на мне и моем рваном одеянии.

— Не знаю, что произошло, но думаю, сначала вам стоит принять душ и сменить одежду. Заходите, — приглашает она, отворяя входную дверь, — я распоряжусь, чтобы все подготовили. А после... — обращенный к Алану взгляд становится серьезным, — поговорим.

Алан не спорит.

— Хорошо, — соглашается он и сразу направляется к крыльцу. Мне остается лишь последовать его примеру.

Напряжение все еще витает в воздухе, и повлиять на сложившуюся ситуацию я не в силах. Решение взять паузу кажется мне единственно правильным. Надеюсь, вспыльчивый феникс продемонстрирует свое умение подавлять мощные эмоциональные порывы — он ведь этим и занимался последние несколько лет. Странно, что сегодня у него так плохо выходит.

***

Кто бы мог подумать, что мое недавнее желание полностью погрузиться в воду все же исполнится. Когда милая тетушка, которую ко мне приставила «госпожа Элоиза», поинтересовалась, предпочитаю я душ или ванну, ни секунды не сомневаясь, я выбрала второй вариант, и теперь с удовольствием вытягиваю ножки в горячей водичке.

Что такое душ, до сих пор до конца не уверена. Однако сопоставив слова Алана, полученные в ответ на мое желание помыться, и систему рычагов в его ванной комнате, полагаю, что мое предположение верно и водопад из множества струй они и называют душем.

Когда я дразнила Лили колким предложением Алана сходить в душ вместе, не особо задумывалась над значением этой фразы. Мне было просто понятно, что это какое-то неприличное «вместе». Но сейчас, лежа в просторной ванне, в которой, к слову, спокойно поместятся двое, считаю, что у хилого феникса вообще нереально принимать ее вдвоем, слишком уж тесно. А душ — под него вместе тоже встать не выйдет.

Так что явно не про мытье речь шла. Значит, он все-таки развратник. Если вспомнить, Алан этого и не отрицал, просто переключил внимание на мою наготу.

Учитывая нашу с отцом природу, я всегда знала, как выглядит голый человек, будь то мужчина или женщина, поэтому никогда не придавала обнаженному телу какого-то особого значения. Думаю, даже если бы хилый феникс сам стоял передо мной без одежды, не стала бы акцентировать на этом внимания. Но хоть я и не вижу ничего особенного в голом теле, его оно, видимо, волнует.

Может, Лили переживает не напрасно, и я, правда, привлекаю Алана?

Вспоминаю, как он прижал меня к себе на террасе, и сразу хочется провалиться сквозь землю, но вместо этого ухожу под воду с головой. Мне до сих пор не ясно, что за противоречивое чувство я испытала тогда. Было страшно и хотелось вырваться, также как в тот раз, когда один мерзкий тип решил, что может безнаказанно распускать свои руки. Думала, что больше не допущу подобного, сразу же пресеку любую попытку. Вот только не смогла. Тепло тела Алана казалось таким приятным. А еще мурашки от горячего дыхания на шее и ухе... Брррр!..

Резко выныриваю из воды и жадно вбираю в легкие воздух. Брызги в большом количестве летят на пол и образуют лужицу на крупных квадратах песчаного цвета, из которых он выстелен.

Почему-то от воспоминаний той сцены мне становится жутко неловко, так, что я вся сжимаюсь, подтягиваю колени к груди и обвиваю их руками. Немедленно хочу выбросить все мысли о ночной террасе и этом паршивце из головы, вот только, как назло, энергия феникса Алана вдруг становится ощутимой, заставляя меня сжаться еще сильнее в понимании того, что он где-то очень близко.

Секунду спустя, раздается негромкий скрип, и, вопреки моим тревожным ожиданиям, в комнату входит не Алан, а его новоявленная сестра со стопкой свернутых тканей в руках. Она аккуратно прикрывает за собой дверь и тихим неторопливым шагом пересекает просторную комнату, направляясь к стулу рядом с моей ванной.

— Мама разрешила мне принести тебе одежду, — поясняет девочка, укладывая вещи на сиденье.

— Понятно. Наверное, твоя мама очень строгая, — отзываюсь я, продолжая наблюдать за ее действиями с немалым облегчением. Скорее всего хилый феникс просто в одной из ближайших комнат, и я зря запаниковала. Да и не с чего.

Девочка поднимает глаза и без капли стеснения рассматривает меня.

— Мама добрая. Просто переживает, что брат может навредить мне.

Интересный ребенок. Странный. Она так спокойно объясняет мне поведение своей матери и так взросло размышляет. И не скажешь, что ей только семь-восемь. Чем-то напоминает меня в детстве.

— Как тебя зовут? — спрашиваю я дружелюбно.

— Летиция.

— Красивое имя, — улыбаюсь ей и представляюсь сама: — Я Клеарлин. Хочешь дружить со мной?

Летиция медленно кивает, а потом неожиданно отходит к туалетному столику, с задумчивым видом что-то высматривает среди флаконов и, прихватив один из них, быстро возвращается.

— Вот этот шампунь. — Она протягивает мне небольшую бутылочку такого же розового цвета, как ее платье. — Вымой волосы им. Алану понравится запах.

Сначала я лишь озадачено смотрю на непонятные символы и изображение спелых ягод на бутылочке, но затем принимаю рекомендованное ей средство.

— Откуда ты знаешь, что нравится твоему брату?

— Мне нравится, значит, ему тоже понравится, — невозмутимо поясняет Летиция, пожимая плечами.

— А-а-а, — понимающе тяну я. У этой девочки просто железные аргументы. — Так это жидкое мыло называется шампунь?

— Ты не знаешь таких простых вещей? — удивляется она, наблюдая, как я открываю полученный флакон. Аромат лесных ягод и пряностей тут же заполняет пространство, едва крышка поднимается. В голове сразу проскальзывает мысль, что неплохо было бы поесть.

— Хочешь открою тебе секрет? — хитро улыбаюсь девочке.

Летиция снова кивает. Я маню ее к себе, призывая склонить белокурую голову, и когда она это делает, заговорщически сообщаю:

— На самом деле я волшебница и пришла сюда из другого мира.

Девочка разочарованно вздыхает и выпрямляется, очень напоминая мне поведение Алана накануне.

— Ты что, мне не веришь? — наигранно обижаюсь и надуваю щеки я, обидеться на нее по-настоящему у меня вряд ли получится. — Твой брат, между прочим, тоже волшебник.

— Не обманывай меня, ты не волшебница, — уверенно произносит Летиция, и в моей голове тут же звучит утверждение Алана, что я не могу быть фениксом. Вот, точно родственники, даже интонации у них одинаковые.

— А я думала, все маленькие девочки верят в магию, — говорю ей, набирая шампунь в ладонь и оставляя флакон на широком бортике ванны.

— Она только в сказках есть. Мне не нравятся сказки, они совсем не похожи на реальную жизнь, — слушаю я, закрыв глаза и вспенив мыло в волосах, а Летиция продолжает, — Ширана говорит, что магии нет. Вы не можете быть волшебниками.

— Это твоя подруга? Откуда ей знать наверняка? Она может ошибаться, — ухмыляюсь я, продолжая массировать пальцами голову.

— Нет, она точно знает. Она говорит, что тебе следовало сразу понять, что в этом мире нет магии, и не кусать Алана напрасно.

Мне не послышалось?

Я медленно опускаю руки и поворачиваю к ней голову. Девочка остается такой же невозмутимой, и, когда встречает мой растерянный взгляд, невинно интересуется:

— Ты правда его укусила? Зачем?

— Летиция, а кто такая Ширана? — напряженно спрашиваю я. У меня нет никаких предположений, откуда этой юной особе известен сей факт.

— Феникс, — спокойно отвечает девочка. — Алан же здесь из-за нее? Ширана давно его ждет.

Я сглатываю слюну, внезапно образовавшуюся во рту, и пытаюсь переварить услышанное. Только сейчас до меня доходит, что энергия, которую я по ошибке приняла за силы Алана, на самом деле исходит от белокурой девочки, стоящей передо мной. И это явление кажется настолько абсурдным, что совершенно не ясно, что думать и как к нему относиться.

Ни о чем подобном я никогда раньше не слышала, и спросить об этом феномене Фо тоже пока не имею возможности. Зато мне сразу становится ясно, почему за столько лет у Алана не выходило выстроить общения с фениксом. Вопрос в том, как он сумел разделить его с сестрой? Почему такое вообще возможно?!

— Думаю, он даже не в курсе, что она здесь, — тихо произношу я, отвернувшись и уставившись в воду невидящим взглядом. — Он точно будет в шоке...

— А разве он здесь не поэтому? Раньше мама никогда не звала Алана домой, сколько бы я ни просила, — продолжает говорить Летиция, грустно вздыхая в конце.

— А когда ты узнала, что у тебя есть брат?

— Всегда знала, — отвечает она и, сместив предназначенную мне одежду, присаживается на край стула. — Мама не любит говорить про Алана, но Ширана постоянно рассказывает о том, что с ним происходит, и какой он. Я хорошо его знаю.

— То есть ты в курсе всего, что он делает? — уточняю я.

— Да. Это же я открыла вам калитку. Если бы мама узнала, не разрешила бы встретить вас, — хитро улыбается Летиция. — А что вы делали ночью? — вдруг задает вопрос она и недовольно кривит лицом. — Мне снились кошмары, но Ширана говорила, что вы веселились. Сегодня она очень довольна Аланом.

Веселились? Хм... Ночь-то жуткая была, какое уж там веселье. Может я что-то пропустила, пока была без сознания? Стоп. А этот извращуга точно мне все рассказал? Не опустил ли, случаем, какие-то моменты?

— А чем именно она так довольна? — я решаю выяснить как можно больше, в моей голове поселились недобрые сомнения, и неплохо было бы их развеять.

Летиция отвечает не сразу. Она сидит некоторое время с задумчивым видом, глядя в одну точку, а потом смотрит на меня и произносит:

— Я не совсем понимаю. Она говорит, что Алан сильно разозлился на какого-то дядю и поэтому разрешил ей поиграть с ним. Но я не понимаю, зачем играть с теми, кто тебя злит?

— И правда, — отрешенно соглашаюсь с ней, на мгновение мне даже становится стыдно за свои нелепые подозрения. Однако мысли быстро переключаются на обдумывание того, чему именно радовался его феникс: минутной свободе или расправе?

— Ширане нравится играть вместе с Аланом, она всегда переживает за него, — продолжает девочка. — Недавно мне снились жуткие монстры, которые бежали за мной. Во сне я бросала в них огонь, но он не причинял им вреда. А когда проснулась от ужаса, в моей комнате начинался настоящий пожар! Я так испугалась! И мама тоже.

Похоже, ей даже снится то, что происходит с ее братом.

— То есть когда Алан выпускает пламя, ты тоже создаешь его?

Девочка отрицательно мотает головой.

— Я не умею делать такое. Ширана сказала, что Алан сильно переживал той ночью, но она не могла помочь ему. Она попробовала защитить его, но вместо этого огонь зажегся в моей комнате. Поэтому, спасибо, — благодарит Летиция и опускает глаза. — Ширана говорит, если бы не ты, мы оба могли умереть.

— Оба? Но тебе же ничего не угрожало, — я с тревогой наблюдаю за ее внезапной отстраненностью. Впервые за весь разговор она не смотрит на меня и выглядит печальной.

— Если с братом что-то случится, Ширана сразу уйдет. А если разъединить нас неправильно, то я умру. В этом мы немного похожи. Ты ведь тоже не можешь жить без феникса, да? — спрашивает девочка, поднимая голову и опять встречая мой растерянный взгляд.

Ранее Алан помогал Фо в моем исцелении и видел, как сплетены наши энергии, однако даже словом не обмолвился о шраме. Не знаю, понял ли он хоть что-то из увиденного, но его феникс точно в курсе про договор, которому следует Фо. А раз Летиция говорит, что мы похожи...

— Значит, твой брат заключил контракт с фениксом? — задаю ей вопрос, скорее риторический. — Но почему он не знает об этом, и как она разделилась?

— Ширана не рассказывает мне об этом. Только повторяет, что нам нельзя касаться друг друга, ведь если он допустит ошибку, я могу умереть.

Она вновь опускает глаза в пол и немного покачивает свисающими со стула ногами вперед-назад.

— Но если он не заберет ее... я тоже скоро исчезну...

— Исчезнешь? Почему? — не понимаю я.

Девочка перестает болтать ногами и улыбается, хитро, даже коварно, что совершенно не вяжется с ее видом секунду назад и немного пугает.

— Потому что она слишком слаба для меня, — произносит Летиция в абсолютно иной манере и поворачивает голову. На меня смотрят такие же, как у брата, пылающие огни в серых глазах.

— Она становится все большей помехой в моей связи с Аланом, в ней даже огонь пробуждается, — продолжает говорить девочка чужими интонациями. — Но ей не потянуть всей моей силы, ее сознание слишком слабое. Поэтому Алану стоит исправить свою ошибку раньше, чем она превратится в безмозглую человеческую куклу.

— А что тогда будет с ним? — буквально заставляю себя задать вопрос, мне не по себе от несочетаемости детской внешности и вкрадчивого слащавого голоса.

— Ничего, просто избавится от меня, как и хотел, — равнодушно отвечает Ширана и снова улыбается. — А вот сестрица уже никогда не будет прежней.

Улыбка медленно исчезает, огонь в глазах тухнет, и на мгновение лицо девочки становится спокойным. Затем Летиция моргает и испуганно смотрит на меня.

— Клеарлин... Он ведь заберет Ширану? — чуть не плача спрашивает она.

— Не переживай. Уверена, твой брат сделает все, чтобы спасти тебя, — пытаюсь успокоить девочку. В отличие от меня у нее действительно есть шанс стать обычным человеком. Но я понятия не имею, что для этого должен сделать Алан.

Поскорее бы Фо вернулся.

***

Невозможно выразить всего, что чувствую, вновь оказавшись в семейном поместье. Ту часть жизни, что я провел здесь, вполне можно было бы назвать счастливой порой и сейчас предаваться приятным воспоминаниям из детства, но одно событие напрочь перечеркивает все то хорошее, что хранится в моей памяти. А потому в голову лезут больше негативные факты из прошлого, такие как постоянные ссоры родителей, обиды или наказания за проступки, отчего находиться в стенах родного дома становится по-настоящему тяжело.

Удивительно, что Элоиза все еще хранит вещи отца. Я уверен: одежда, предложенная мне на смену перепачканным джинсам, точно принадлежала ему. Даже странно, что за столько лет у этого дома не появился новый хозяин.

В строгой светлой рубашке я немного утонул, хоть рукава и пришлись впору. По росту я явно догнал отца, но вот в ширине плеч и объемах сильно уступаю. Брюки даже не стал примерять, прикинув, что без ремня они точно сползут, поэтому влез в те же джинсы и лишь сменил носки: после прогулки по лесу мои не подлежат восстановлению.

Я все делал быстро — душ, переодевание, спуск по лестнице и путь в кабинет, где мы договорились встретиться с матерью для разговора. Наверное, после напряженной ночи в лесу стоило бы взять передышку, чтобы в голове уложились все недавние события, но хочется поскорее во всем разобраться: возникновение кровной сестры не дает мне думать о чем-то еще. К тому же, феникс тоже слишком суетится, доставляя немалый дискомфорт, однако лишь благодаря ему, я все еще не валюсь с ног от усталости, и, несмотря на моральное истощение, тело чувствует себя вполне бодрым.

Стучу. Не дожидаясь ответа, отворяю дверь в отцовский кабинет и прохожу внутрь под пристальным взглядом женщины, которая родила меня, воспитывала и, кажется, даже любила, а потом выбросила, как испорченную игрушку.

— Ты стал так похож на Фабио, — с ностальгией в голосе отмечает Элоиза, опуская на блюдце фарфоровую чашку, что держала в руке.

— Не сравнивай меня с этим ничтожеством, — угрюмо прошу я. Понимаю, что она говорит о внешности, но предпочел бы не иметь никаких сходств с ним вовсе.

Элоиза хмурится, плавно прислоняется к спинке обитого бархатом кресла и поднимает подбородок.

— Фабио твой отец. Будь добр, проявить уважение к памяти о нем, — пытается осадить меня она.

Волна возмущения стремительно растекается по венам, поднимаясь к сжатому горлу. Кажется, пламя в глазах вот-вот вспыхнет вновь, выдавая всю бурю эмоций, что я с таким трудом пытаюсь усмирить.

— Он чуть не лишил тебя жизни, а ты просишь проявить к нему уважение?

— Из вас двоих... — Элоиза замолкает и смотрит на меня снизу вверх, но с таким видом, словно собирается вынести приговор, — убийца здесь только ты, — заканчивает она.

Слово «убийца» режет по живому. В случае с отцом я понятия не имел, что происходит, и отчасти поэтому не испытываю вины, но вот Бронта отправил на тот свет вполне сознательно. Ей об этом, конечно, неизвестно, однако муки совести, которые я отогнал на время, сейчас принимаются терзать меня как полагается.

Элоиза не сводит с меня глаз, оценивая реакцию, поэтому скрыть возникшую в душе нервозность мне не удается. Надо собраться. Знал же, что разговор предстоит сложный.

— Не стану извиняться, за то, что ты все еще можешь пить чай в моей компании, — как можно сдержаннее отмечаю я, подходя к столу, и опускаюсь в кресло напротив. — Думаю, Томас выдумал этот предлог, и звала ты меня не потому, что соскучилась. Давай сразу перейдем к сути — что тебе нужно?

Я наблюдаю, как вместо ответа Элоиза молча наполняет еще одну чашку. Движения ее рук такие плавные и изящные, словно она пытается произвести впечатление на дорогого гостя. И даже зная, что каждое из них, просто отточенная годами привычка, все равно наслаждаюсь тем, как не спеша она бесшумно опускает чайник обратно на круглый поднос с ручками и бережно пододвигает ко мне порцию свежего чая.

— Прежде всего, я уже сообщила Тому, что ты здесь. Он был крайне удивлен и приедет за вами через пару часов. А пока мы действительно можем насладиться чаепитием, — спокойно сообщает Элоиза, выпрямляясь в кресле. — Но ты прав, у меня была другая причина позвать тебя домой.

Она отворачивается к окну, давая мне возможность рассмотреть профиль ее лица. Да, время наложило на него свой тонкий отпечаток, но не лишило обаяния. Она все так же красива, и даже теперь, спустя годы, её внешность вызывает у меня невольное восхищение.

Элоиза Церрада всегда притягивала взгляды и очаровывала своим изяществом. Еще в детстве я понимал — моя мама очень красива. И чем старше становился, тем яснее осознавал причину безудержной ревности отца, вспыхивающей всякий раз, стоило матери выйти в свет. Был ли у него реальный повод для подозрений? Не знаю. Но одно могу сказать точно — сам он святым точно не был.

Кажется, лет в двенадцать, отец перестал относиться ко мне, как к ребенку, решив, что пора отдалить меня от материнской опеки и привить немного «мужского воспитания». Так я получил ответы на многие мальчишечьи вопросы, что начали будоражить юношеское сознание. А со временем пришло понимание: Фабио Церрада — человек, гнилой во всех смыслах.

— Все дело в Летиции, — вдруг произносит Элоиза, и я вздрагиваю, так как засмотрелся на нее и успел задуматься. — Твоя сестра — причина, по которой я просила тебя приехать, — продолжает она, вглядываясь вглубь сада. — И причина, по которой мне пришлось отказаться от тебя.

— Что ты имеешь в виду? — не понимаю ее загадок.

Элоиза вновь поворачивается ко мне.

— Все это время ты считал, что я ненавижу тебя, не так ли? — спрашивает она, но я лишь равнодушно смотрю в ответ — ей и так это известно. Элоиза тяжело выдыхает и, набрав новую порцию воздуха, произносит с тоской:

— Я очень любила Фабио. Несмотря ни на что.

Зачем напоминать об этом? Даже в четырнадцать мне было ясно, что из-за своих глупых чувств мать не замечает очевидных вещей, или сознательно закрывает на все глаза. Она упорно делала вид, что все прекрасно, даже когда трещины в их браке становились пропастью. К слову, воспоминания именно об этих неприятных моментах не давали мне покоя последние полчаса. Вот только я уже не подросток. И мне больше не страшно озвучивать свое мнение об отношениях родителей.

— Зря я надеялся, что однажды моя мать включит голову и уйдет от того эгоистичного говнюка, что видел в ней лишь трофей и тешил самолюбие, выставляя напоказ свое ценное приобретение, — быстро, на одном дыхании, выпаливаю то, что хотелось донести до нее еще тогда, после чего подаюсь вперед, протягивая руку к чаю перед собой.

Едва пальцы смыкаются на фарфоровой ручке, как чашка вздрагивает от резкого движения стола. Чай выплескивается, заливает блюдце, оставляя темное пятно на скатерти, и мою кисть. Но обжигает меня не чай, а смачная пощечина разгневанной Элоизы.

Я оставляю чашку, склоняю голову и стискиваю зубы от злости, изо всех сил пытаясь не сорваться и одновременно удивляясь ее смелости.

— С огнем играешь, — как можно сдержаннее предупреждаю я, старательно подавляя внутри свою бурю.

— Я просила тебя проявить уважение, — строго повторяет Элоиза, и, судя по звукам, опускается обратно в кресло. — Фабио не был идеальным мужем, это правда. Но я любила его, и по-настоящему ненавидела тебя после той ночи.

Она умолкает. Однако я не спешу поднимать голову из любопытства. Каждое ее слово отдается в груди болезненным эхом, и я рад, что из-за отросшей челки Элоиза не может сейчас видеть моего взгляда. Не хочу снова предстать перед ней неконтролируемым чудищем.

— Дело не в моей ненависти или страхе, — наконец продолжает она. — Скорее всего ты тоже не понимал, что произошло тогда, и просто пытался защитить меня. Наверняка ты был напуган...

То есть она все-таки осознает это?

Лучше б и дальше утверждала, что ненавидит, ведь так еще больнее. Обида словно стальные тиски сжимает грудь, лишая ее воздуха. Мне становится сложно дышать. Горло сдавливает, плечи и шея ноют от напряжения, а в висках пульсирует кровь, отбивая глухой, мучительный ритм.

— И почему же тогда, ты шарахалась от меня, как от монстра? — спрашиваю я, осторожно поднимая к ней взгляд полный огня.

Элоиза не вздрагивает, но ужас словно маска застывает на лице. Именно такой я не хотел видеть ее снова.

— Вот же... — резко отворачиваюсь, — ты и сейчас смотришь так же...

В голове всплывает недавняя картинка: Клеа в лесу, такая несчастная, ее плечи содрагаются от рыданий после моего вопроса о матери, и она прячет лицо, пытаясь скрыть свои слезы. А теперь мне самому хочется разреветься, ведь родная мать все еще считает, что я способен причинить ей вред. Впрочем, волчица думает так же…

— Я не выбирал быть таким и никогда не желал тебе зла, — произношу я в отчаянии.

Не знаю, зачем пытаюсь объяснить ей что-то.

— Прости, но твой вид пугает. Я ничего не могу поделать с этим, — неуклюже переминая слова, признается Элоиза. — Недавно Летти тоже напугала меня. Ее глаза стали точно такими же… как твои сейчас.

Сердце на мгновение словно замирает.

В каком смысле, как мои сейчас?!

— О чем ты?

Я впиваюсь в Элоизу непонимающим взглядом. Она торопливо отворачивается, избегая его, словно боясь обжечься.

— Помнишь, как ты увидел меня лежащей в крови? Ты не знал, что я беременна и решил, что Фабио меня ранил. Это не совсем так. В тот вечер я сообщила ему о ребенке, но он отреагировал не так, как я ожидала. Фабио не мог поверить, что Летиция его дочь, стал обвинять в измене, кричать и... бить...

Элоиза останавливается, переводя дух. Я не горю желанием вникать в детали — мне до сих пор в красках снится финальный эпизод той ночи, а я бы предпочел навсегда стереть его из памяти. Но вот причины произошедшего тогда я никогда не знал, и списывал все на алкоголь, которым разило от отца за метр. Неудачное же время она выбрала для таких новостей.

— Когда ты вошел в комнату, Фабио уже несколько раз ударил меня в живот, так что началось кровотечение, — продолжает рассказ Элоиза. — Помню, как ты накинулся на него. Но в какой-то момент я потеряла сознание и пришла в себя, когда твой отец уже метался по комнате, охваченный огнем. Я не понимала, что происходит... — она снова умолкает, дрожащей рукой тянется к чашке и делает глоток. Ей тоже тяжело даются страшные воспоминания.

— Просто скажи, что имела в виду, когда говорила о сестре, — предлагаю ей поскорее закончить эту пытку. — Я сам знаю, что было дальше.

— Нет. Ты знаешь не все.

— Тогда переходи сразу к сути.

— Как раз подошла к ней, — кивает Элоиза, опустив чашку и мельком взглянув на меня. — Когда ты бросился ко мне и умолял жить, то коснулся моей крови. Должно быть, ты поранился в перепалке с Фабио, и наша кровь смешалась. Так ты велел фениксу сохранить Летиции жизнь.

— Но я не делал ничего подобного.

Я хмурюсь, припоминая, что действительно рассек ладонь об угол тумбочки, когда отец со всей дури оттолкнул меня прочь.

— Видишь ли, моей жизни ничего не угрожало, а ты без конца твердил: «живи», «не умирай», — и после того, как кровь смешалась, феникс воспринял твою мольбу как приказ, которого нельзя ослушаться, — поясняет Элоиза и, набравшись смелости, смотрит на меня. — Феникс должен был полностью перейти к твоей сестре, но я испугалась и оттолкнула тебя. А потом услышала голос в голове, который велел мне больше не прикасаться к тебе, если хочу сохранить жизнь себе и ребенку.

Так вот почему феникс словно ожил внутри. Чем ближе к дому я подходил, тем больше жизни чувстовал в его силе и тем лучше пламя понимало мои желания, словно наконец услышало их. Выходит, феникс разделился между нами. Но кое-чего я не могу понять.

— Ты же ударила меня. И все еще жива.

Элоиза уже открывает рот, чтобы объясниться, но я опережаю ее:

— Он только в Летиции, да? Поэтому ты так паниковала. Теперь ясно, почему меня так тянуло к ней во дворе, — рассуждаю вслух. — Но, неужели ты считаешь, что я был неспособен понять? Обязательно было избавляться от меня?

Элоиза заметно нервничает, и долго не решается сказать что-либо. Она поджимает губы, закрывает глаза на мгновение и прерывисто вдыхает, словно собираясь с духом.

— Алан.. прошу, прости, — наконец вырвается виноватая просьба.

В душу словно впиваются иглы, когда она произносит мое имя. Кажется, прошла целая вечность с тех пор, как я слышал его из этих уст в последний раз.

— Мне нелегко далось это решение. Но я не видела иного выхода. Я хотела исключить любую случайность. И я... я, правда, боялась тебя. Даже когда ты снова стал нормальным. Пойми… Фабио был мертв. От него даже тела не осталось! И этот голос. Он твердил, не прекращая, что ты опасен. Поэтому, когда Том предложил забрать тебя, я согласилась.

— Подожди... Томас знает все, о чем ты сейчас рассказала мне? И про сестру тоже? — не желаю верить собственной догадке.

— Не злись на него. Я попросила его молчать о существовании Летиции. Не хотела, чтобы у тебя были хоть какие-то причины вернуться домой.

Я бессильно склоняю голову, накрывая лицо ладонью, и упираюсь локтем в ногу чуть выше колена. Сквозь пальцы гляжу невидящим взглядом на цветастые узоры ковра под ногами и судорожно дышу из-за сдавленного болью горла.

Значит, все это время мой опекун знал, что я не единственный ребенок. Знал, что феникс живое существо. И, вероятнее всего, понимал, почему мне так трудно укротить эту силу. Он убедил и заставил поверить, что Элоиза бросила меня, потому что ненавидит и винит в смерти отца. Он даже сделал вид, что удивлен, когда я заговорил о сущности феникса. Он соврал. Томас с самого начала лгал.

Становится невыносимо душно, и я оттягиваю ворот рубашки. Все это слишком для меня... Слишком много лжи.

— Алан, мне очень жаль... — извиняется Элоиза, но я резко поднимаю ладонь, останавливая ее.

Сожаления не отмотают время назад и не вернут утраченного доверия.

— Она умрет, если коснется меня? — тихо спрашиваю я, опуская руку и продолжая смотреть в пол.

— Вероятность такого исхода очень велика.

— Тогда, что я тут делаю? — почти шепчу я, сам не понимая, кому адресован вопрос.

— Я думала, что, разделив вас, дам обоим возможность жить спокойно, — произносит Элоиза, и, кажется, я слышу нотки раскаяния в ее голосе. — Том обещал заботиться о тебе, как о собственном сыне, и объяснить, что с тобой происходит. А Летти... — Она тяжело вздыхает. — Я была счастлива, что Летиция росла обычной девочкой. Да, она развивалась быстрее других детей и знала вещи, которые не может знать ребенок ее возраста, но никаких других способностей у нее никогда не было. Кроме той, что она всегда может сказать, чем ты занят, что ел на завтрак и как прошел твой день.

Ух, ты. То есть моя сестренка не только знает обо мне, но еще и всю жизнь за мной шпионит. Внезапно. Я все больше и больше чувствую себя лабораторной мышью в чьем-то эксперименте.

— Но после происшествия, в которое ты попал вместе с дочерью Тома, все изменилось.

Убираю ладонь от лица и чуть приподнимаю голову.

— Глаза? — догадываюсь я, вспомнив, чем сестра напугала ее.

— Не только, — качает головой Элоиза, снова избегая моего взгляда. — В ту ночь Летти устроила пожар в своей спальне. А на следующий день начала появляться она — Ширана.

Хаос внутри замирает.

«Твое имя?» — тут же понимаю я и чувствую, как буйное пламя тут же откликается и трепещет внутри. Надо же, мне впервые ответили.

— Иногда в глазах твоей сестры стал загораться огонь. Как у тебя сейчас, — продолжает Элоиза. — И в это время, она не была Летицией.

«Но всегда помни, что ты главный. Его сознание может поглотить тебя», — всплывает в памяти предостережение Клеа.

Выпрямляюсь.

— Она говорила, чего хочет? — с тревогой спрашиваю я.

— Алан, прошу, забери ее! — умоляет Элоиза. — Если оставить все как есть, то скоро Летти перестанет быть Летти.

Ее голос дрожит. Она и сама вся дрожит. А когда на секунду поворачивается ко мне, я вижу в глазах блеск от подступающей влаги.

Только слез мне не хватало…

— Успокойся, — сердито прошу ее. — Что говорил тебе феникс? Что изменилось?

— Ширана говорила что-то про весы, — отвечает Элоиза немного сдержаннее, — что чаша больше не склоняется в твою сторону, и скоро она покинет тебя. — Трясущейся рукой она промокает уголки век салфеткой. — Сознание Летиции изначально не пережило бы полного перехода. Можно сказать, ей повезло, что процесс прервался. Но феникс не может нарушить приказ, поэтому дает тебе шанс самому все исправить.

— Как?

Элоиза мотает головой.

— Не знаю. Знаю только, что, если ошибешься… — Она поворачивает голову к окну и, отрешенно глядя на улицу, судорожно выдыхает: — Тоже убьешь ее.

Я в растерянности. Меня буквально загоняют в угол без права голоса. Есть ли у меня вообще выбор? Не уверен. Вряд ли я смогу просто дожидаться исхода, а потом жить как ни в чем не бывало, зная, что мог изменить ход событий. Да я уже виню себя за то, что отказывался ехать сюда.

И все же, перспектива стать палачом собственной сестры неимоверно пугает. Я понятия не имею, как забрать феникса. Также как передал? А вдруг нет? Нужно точно знать, убьет ли Летицию мое прикосновение. Кажется, потребуется консультация самого феникса. Но мой мозг сейчас с трудом воспринимает и усваивает все новые и новые факты. Я слишком измотан морально.

Поднимаюсь и выхожу из-за стола. Элоиза беспокойно вскакивает следом:

— Куда ты?

— Мне нужен перерыв. Я безумно устал, — отвечаю ей и направляюсь к двери. Звучу я и правда измученно. — Не против, если займу до утра свою комнату?

— Значит, ты поможешь своей сестре? — слышу полный надежды вопрос в спину. — Умоляю.

Останавливаюсь прямо перед дверью.

— А ты действительно в отчаянии, — негромко произношу я. — Не смей винить меня, если ничего не выйдет. Считай, что такова твоя кара.

Поворачиваю ручку и уже на пороге слышу всхлипывание.

— Сын... пожалуйста, прости меня... — почти шепчет Элоиза.

Но я не могу ничего ответить и молча выхожу из кабинета, оставляя ее рыдать в одиночестве, а уже там, за дверью, сам сглатываю подкативший к горлу ком.

Не понимаю, жаль мне эту женщину или нет. За годы, проведенные вдали от Элоизы, я успел свыкнуться с мыслью, что не нужен ей, что мы друг другу чужие. Смирился. Привык. Перестал ждать. А теперь… В один миг мои убеждения утратили свой вес. Она все еще моя мать. Она все обьяснила, но…

Я медленно выдыхаю.

Давно я не чувствовал себя настолько потерянным.

Вся моя жизнь оказалась пронизана ложью. А я ведь почти поверил, что все налаживается. Я верил Томасу. Я настолько привязался к нему, что стал забывать, как сильно может ранить предательство близких. Все же, никому нельзя доверять. Никому.

Отхожу от двери и тут же останавливаюсь у лестницы, ведущей на второй этаж. Не знаю, куда идти. Не знаю, чего хочу. Внутри меня бурлит энергетический хаос феникса и кипят собственные обида и злость. Они клубятся под кожей болезненной смесью, душа меня и отчаянно желая вырваться, но я не могу им этого позволить. Боюсь, поместье попросту не переживет моего психоза.

А ведь я, черт возми, хочу!

О, как я хочу психануть и выпустить пар! Закричать, ударить по стене, дать этим чувствам хоть какой-то выход.

— Алан! Вот ты где!

Я рассеянно поворачиваю голову.

Клеа, облаченная в легкое изумрудное платье с широкой юбкой по колено и воздушными рукавами, прикрывающими лишь плечи, торопливо спускается по лестнице. Она шустро перебирает босыми ногами по ступеням, а следом за ней, пытаясь не отстать, семенит белокурая девчушка. Я неотрывно слежу за своей младшей сестрой, и как только Летиция замечает мой взгляд, резко замирает, испуганно хватаясь за подол платья Клеа.

— Что такое? — поворачивается к ней волчица, встряхивая мокрыми взъерошенными волосами.

— Он страшный, — почти неслышно шепчет Летиция, но я различаю слова и сразу отворачиваюсь.

Я даже не подумал, что могу напугать Летти. Она ведь всю жизнь провела с фениксом. Досадно. Но как ни пытаюсь, сейчас мне огня в глазах не погасить.

— Страшный? — удивленно переспрашивает Клеа и замолкает. Уверен, в следующую секунду она разглядывает меня, после чего подозрительно спрашивает:

— А чего это ты отворачиваешься, хилый феникс?

Как же она достала с этим «хилым фениксом»! Даже после того, как с того света ее вытащил, продолжает так называть. Бесит не на шутку. Хотя плевать. Не до нее сейчас.

— Летти, пожалуйста, не надо меня бояться, — прошу у девочки со всей искренностью. — Мои глаза сейчас выглядят странно, но я не причиню тебе вреда.

Осторожно поворачиваю голову, чтобы узнать, услышана ли моя просьба. Сестренка кажется зажатой, настороженно поглядывает в мою сторону, продолжая крепко сжимать ткань платья Клеа, и ничего не говорит. Зато волчица решает нарушить затянувшуюся тишину:

— Нам бы поговорить.

— О чем? — устало откликаюсь я, все еще рассматривая сестру. Вся в Элоизу, вырастет настоящей красавицей. Если вырастет.

— О твоем фениксе и сестре. Думаю, я нашла причину твоего нестабильного настроения и плохих навыков. Кое-что необычное обнаружилось...

— Я уже знаю, что часть феникса в Летиции, — прерываю я Клеа и переключаю внимание на нее: — Твой уже вернулся? Мне бы не помешал совет.

— Еще нет, — с досадой отвечает она. — Так ты уже в курсе про Ширану? Думала, эта новость шокирует тебя, но, кажется, ты реагируешь намного лучше, чем я ожидала.

Тяжело вдыхаю и выдыхаю, снова прокручивая в голове полученную от матери информацию. Вообще-то, я действительно шокирован. Просто абстрагироваться от реальности, сейчас кажется лучшим вариантом. Не знаю, что мне делать, но не могу признаться в этом при сестре.

— Надо укрепить вашу связь, — вдруг произносит Летиция, заставляя нас удивленно повернуть к ней головы. Девочка все еще с опаской поглядывает мне в лицо, но уже не держится за подол платья своей новой знакомой. — Ширана говорит, тебе нужно выражать больше чувств, и ей хочется ощутить что-то новое... — продолжает сестра с задумчивым видом, кажется, даже позабыв о моем пугающем облике. Затем она словно что-то осознает, вновь концентрирует внимание на мне и с воодушевлением произносит:

— Летать! Она хочет летать с тобой! Но ты не доверяешь ей и сдерживаешь себя.

Мать упоминала, что благодаря фениксу сестра может знать, что и когда я делаю, но неужели и все происходящее в моей голове, для нее тоже не тайна?

— Не говори мне, что в курсе, о чем я только что думал... — умоляюще прошу я.

Летиция торопливо отступает ближе к волчице.

— Ты думал слишком громко, — виновато отвечает девочка и прячется за спиной Клеа, а та разворачивается к ней, насколько позволяет корпус, восклицая:

— О! Так ты тоже его слышишь?!

— Ширана говорит, это из-за особой способности Алана, — бормочет Летиция, снова вцепившись в ее платье и уткнувшись лицом ей в бок.

— Особой способности? Так дело не в фениксе, — размышляет вслух Клеа, поглаживая Летти по голове.

Вот же дерьмо!.. Совсем забыл, что у меня открылась эта бестолковая, непонятно как работающая способность! Даже если предположить, что меня слышат только фениксы, Летиция сейчас тоже феникс. Мне следует быть осторожнее. Черт знает, какая мысль вырвется...

— Клеа, — собравшись с духом, обращаюсь к волчице, — может быть, ты знаешь, как вытащить из нее феникса?

— Хм... — хмурится она. — По идее, нужно отделить энергии друг от друга. Но насколько поняла, они связаны договором, что существенно усложняет задачу. Вероятность успешного разделения большей частью зависит от него. Я предпочла бы узнать тонкости у Фо, но, возможно, — Клеа многозначительно посматривает то на Летицию, то на меня, — Ширана сама все объяснит.

— Ясно, — вздыхаю я. Не хотелось бы мне делать сестру посредником в решении данного вопроса, но сам с фениксом говорить по-прежнему не могу. Точнее, насколько понял в разговоре с матерью, меня слышат, а вот словесных ответов я не получаю.

— Летти, — мягко зову девочку, но выходит как-то нервно, — ты сказала, что нужно укрепить связь, можешь спросить у Шираны, зачем и что делать потом?

— В смысле «зачем»? — влезает Клеа, глядя на меня как на тупоголового. — Ты бы сам куда пошел: туда, где ждут и принимают, или, где не рады и знать не хотят?

— О чем ты? — ворчу я, хотя предполагаю, что речь о моем нежелании быть фениксом. Клеа подтверждает догадку:

— В отличие от тебя твоя сестра принимает сущность внутри себя.

— Алан... — робко подает голос Летиция, оторвавшись от Клеа. — Ширана не хочет ничего объяснять, пока ты не согласишься принять ее.

Что за бред? Такое ощущение, что меня снова водят за нос. Сделай то, не знаю, что, точнее знаю, но не скажу, пока не сделаешь то, чего хочу. Все фениксы такие шантажисты, или только мне подфартило?

Лишь в последние годы я немного смирился со своей силой. Но мое отношение к ней в корне никогда не менялось, так с чего бы я резко начал радоваться, что выбор пал на меня?

— Отлично! — зло восклицаю я, не в силах больше сдерживаться.

По стеклу висящей на стене картины пробегает длинная трещина. Кожа вспыхивает, и мое тело целиком заключается в пока еще тонкую огненную оболочку. Клеа чуть приподнимает брови и плотнее загораживает собой Летицию, которая и сама с визгом прячется за ней. Я же не собираюсь успокаивать сестру или пояснять, что она в безопасности. Мне самому сейчас так не кажется.

— Как только твой Фо объявится, выясни у него все, что сможешь, — немедленно ставлю задачу Клеа. У нас тут, к счастью, не один феникс имеется. Однако и сам не хочу усугублять ситуацию, поэтому резко разворачиваюсь спиной к собеседницам и быстро двигаюсь в сторону прихожей. Честно говоря, в данный момент нам с Шираной нужно одно и то же.

— Куда собрался в таком виде? — беспокойно порывается за мной волчица, но замирает в нерешительности, когда я оборачиваюсь и гневно впиваюсь в нее глазами.

— Выражать гребаные чувства, — сквозь зубы рычу ей в ответ и замечаю сбоку встревоженную Элоизу с опухшим лицом. Наверное, забеспокоилась, услышав мой возглас и визг дочери. Раздосадованный тем, что вновь выгляжу чудовищем, я спешно отворачиваюсь и порываюсь к выходу.

Пока я торопливо обуваюсь в отцовские ботинки, которые, как и предполагал, нашел в шкафу прихожей, в коридоре появляется женщина из прислуги. Завидев меня, она испуганно охает и, перекрестившись, убегает прочь, чем бесит меня еще сильнее. Поэтому, едва затянув шнурки, я вылетаю на улицу словно дикий зверь, вырвавшийся из клетки.

***

Нельзя. Не время. Не сейчас. Успокойся. Держи себя в руках. Я постоянно откладываю свои переживания, потому что никогда не знаю, как сильно они отразятся на внешнем мире. Но в данный момент... Станет ли мне легче, если превращу фамильное поместье в горы пепла?

Огненная энергия в нетерпении бурлит внутри.

— Что, так хочется на волю? — со злой насмешкой спрашиваю вслух. — Ошиблась ты с выбором. Хочешь, чтобы я принял тебя? Но ведь все это дерьмо происходит со мной как раз из-за тебя.

Беспокойный феникс неожиданно стихает, отчего я испытываю такое облегчение, словно только что скинул часть неподъемной ноши. Но длится эффект мнимой легкости недолго. Мир перед глазами неожиданно плывет и темнеет, по телу пробегает волна реально обжигающего жара. А в следующий миг меня скручивает пополам от резкой колющей боли под ребрами, я вскрикиваю и, теряя равновесие, заваливаюсь на растущий рядом бук.

Также внезапно все проходит: боль прекращается, огонь перестает обжигать, а зрение проясняется. Я постепенно восстанавливаю сбитое дыхание и осторожно выпрямляюсь, на всякий случай, придерживаясь рукой за дерево. Внутри снова оживает неугомонный хаос.

Я удивлен. Никогда прежде феникс не причинял мне физической боли, сейчас же, даже слой огня на коже вызвал неприятные ощущения. Так наша связь трещит по швам? Или ее просто задели мои слова?

— Хочешь сделать мне больно? Ну, будь по-твоему… — кричу я, позволяя злости взять верх и решая следовать сценарию феникса.

Размахиваю кулаком и со всей дури бью в крепкий древесный ствол, только что служивший мне опорой. Костяшки громко хрустят, а кора под ними крошится. Стиснув зубы, возвращаю кулак к себе, осторожно раскрываю ладонь и сквозь тонкий слой пламени отстраненно осматриваю тыльную сторону разбитой кисти.

— Ненавижу тебя, — отчаянно выдавливаю я, глотая подступивший ком. — Из-за тебя моя жизнь — сплошное вранье. Из-за твоей проклятой силы, я вынужден быть один. И это ты, именно ты сделала из меня убийцу!

Еще один яростный удар. Такой, что в воздухе материализуется настоящий шлейф искр. В месте, куда впечатывается мой кулак, кора начинает дымиться, а когда я отнимаю его, вижу на стволе темный опаленный след. В этот раз вышло куда больнее. Всю руку до самого плеча дико ломит. Сильнее всего ноет запястье, а пальцы онемели и совсем не слушаются, когда пытаюсь разогнуть их. Сами собой к глазам подступают слезы.

Я думал, что от одолевающей меня злости как минимум устрою пожар, похлеще ночного. Намеренно ушел к лесу, чтобы никому не навредить, но физическая боль заставляет меня осознать всю свою ничтожность и беспомощность перед обстоятельствами, пробуждая совсем иные чувства. Я как этот кулак — снова и снова разбивающийся о каменную кору. И никто — ни феникс, ни Элоиза, ни даже Томас, — не посчитал нужным спросить: вижу ли я смысл в этих ударах, и стоило ли сажать передо мной дерево?

Обида и разочарование полностью берут верх над недавним гневом. Все, что душило меня последние несколько часов и даже лет, вырывается наружу, накрывая, как лавина. Ноги подкашиваются от внезапно накатившей слабости, я падаю на колени и бессильно опускаюсь на землю. Слезы застилают глаза, а из горла вырываются уже настоящие рыдания.

Пока я вою в голос, мысленно проклиная феникса и жалея себя, огненная сущность заботливо затягивает поврежденные суставы. Она ведет себя спокойно, словно понимая мою боль и давая возможность выплакаться. Но как только мои рыдания сходят на нет, вновь напоминает о себе, создавая внутри новое возмущение, точно не может оставить меня в покое.

— Не знаю, почему из миллиардов людей ты выбрала именно меня, — обреченно бормочу вслух. — Я не согласен с этим, но... — энергия замирает, будто внимательно слушает каждое слово, — если моя сестра будет жить, обещаю попытаться пересмотреть свое отношение к тебе. Сохрани ей жизнь, и я дам тебе шанс.

Закрываю глаза, прислушиваясь к внутренним ощущениям. Огненный поток струится по телу ровно, но иногда колеблется, сильно сбиваясь с пути. Сомневается?

— Ты же творец мира! Так докажи, что это не пустые слова! — продолжаю наседать на феникса. — Если Летиция умрет, то все восемь лет ты прождала зря. Я не прощу этого.

Прежде у нас никогда не было диалога, ведь я и не догадывался, что сила внутри меня живая. Проявление феникса всегда подчинялось логике: испытываю сильные негативные эмоции — готовься тушить пламя, в хорошем расположении духа — огнем и не пахнет. Сначала я просто пытался контролировать это явление, а уже позже научился вызывать силу по собственному желанию. Но, начиная с минувшей ночи, феникс все больше проявлял самовольство и не желал прекращать активность. Угомонить его становилось все труднее.

Впервые я почувствовал энергетический хаос, когда Клеа создавала меч. Отлично помню, возникшее тогда возмущение, и с тех пор что-то постоянно происходит внутри. Это ощущение очень ново для меня, я толком не успел еще к нему привыкнуть, оттого особенно странным кажется, что сейчас энергия, как обычно, затаилась где-то глубоко. Не понимаю, она согласна на мои условия или наоборот.

— Эй, — мысленно тянусь к ней и пытаюсь расшевелить, — так мы договорились?

Теплая волна разливается по телу, ласково укрывая невидимым одеялом. Удивительно, насколько это чувство приятно и отличается от обычной огненной оболочки. Мышцы вдруг обретают легкость, а веки тяжелеют, поддаваясь зову дремы. Сон манит меня, сладкий, настойчивый. И я совсем не против поспать — отдых пошел бы мне на пользу. Но точно не в лесу.

— Я понял, прекращай, — сонно прошу феникса, и тот послушно прячется в своей норе. Внезапная свежесть вечернего воздуха моментально бодрит ум, рассеивая остатки наваждения.

Теперь, когда мысли немного пришли в порядок, а груз эмоций стал немного легче, я чувствую себя гораздо лучше. С фениксом мы вроде бы тоже договорились, да и травмированная рука уже в порядке. Пожалуй, можно вернуться в дом.

Пока я бреду обратно, в голове снова и снова прокручиваются образы: последние мгновения жизни Бронта, неподвижное окровавленное тело Клеа и громадная голова литарды у моих ног. Казалось бы тревога должна отступить, ведь Ширана точно услышала меня. Но дело не только в судьбе сестры. Мне в самом деле страшно быть полноценным фениксом. Боюсь, что вместе с возможностями открываются двери в не самые светлые уголки жизни, а мне совсем не хочется, чтобы ночи, подобные минувшей, стали привычными.

Едва зайдя за ограду, примечаю во дворе знакомый автомобиль и сразу понимаю — Томас уже здесь. Отнюдь не самая приятная новость. Не представляю, как теперь относится к нему. Мы хоть и не говорили с ним по душам, как настоящие отец и сын, но все же я считал его другом.

Все еще раздумывая, как отвечать и реагировать, я прохожу внутрь, и уже в коридоре понимаю, что в гостиной происходит какая-то перепалка. По мере того как приближаюсь к комнате, до меня долетают обрывки фраз Томаса: «и только потом делать», «точно, как твой отец». А захожу я уже под ответное возмущение волчицы:

— А ты отца не тронь! Он не в ответе за мои действия!

Взъерошенная Клеа сверкает глазами полными ярости. Того и гляди накинется на моего опекуна, стоящего напротив всего в паре шагов от нее.

— Да кто его трогает? — сдержанно отвечает Томас, недовольно сводя брови. Он всегда старается держать себя с достоинством. — Я к тому, что характер тебе тоже не от матери достался. Лана была смелой, но не безрассудной.

— Я не безрассудная! Откуда мне было знать, что так выйдет? — с явной обидой в голосе продолжает защищаться волчица.

— Хватит уже! — вдруг вскакивает с дивана Лили, которую я сначала не заметил.

И зачем Томас взял ее с собой? Хотя, скорее, сама увязалась.

— Прекращайте этот балаган! — требует она и обращается к распаленной Клеа: — Папа прав, ты вполне, и не смей отрицать, вполне могла предположить, чего можно ожидать от портала. Но Алан не из твоего мира. Он элементарно не готов к таким потрясениям.

Лил вдруг замечает меня в дверном проеме.

— Ему своих проблем хватает... — заканчивает она, встречая мой взгляд. Неуловимая смесь чувств мелькает на ее напряженном лице. В конечном итоге оно смягчается, и Лил обеспокоенно спрашивает:

— Ты в порядке?

Я отвечаю медленным морганием и легким кивком. В это время Томас и Клеа тоже оборачиваются в направлении ее взгляда.

— Вот! — восклицает волчица, махнув рукой в мою сторону. — Видите? Все с ним хорошо! Жив, здоров и даже не светится больше как факел!

— Алан... — обращается ко мне Томас, игнорируя возгласы Клеа. Он выглядит растерянным и явно мается с выбором подходящих слов. — Я собирался рассказать тебе. Вчера. Но ты слишком бурно отреагировал на предложение Элоизы.

Я напрягаюсь, чувствуя, как оставленная его предательством рана открывается вновь. Да, слезы неплохо снимают накал, и внутри больше нет той слепой злости. Но боль и разочарование никуда не делись.

— Думаешь, расскажи ты мне на день раньше, я бы чувствовал себя менее обманутым? — произношу я равнодушно, но голос, кажется, выдает мою обиду.

— Конечно, нет, — соглашается Томас, на миг опуская взгляд. — Но я дал слово твоей матери, что ничего не скажу без веской причины. Мы поступили так из лучших побуждений.

— Лучших или удобных? — обрушиваюсь я с укором. — Я был достаточно взрослым, чтобы понять, не считаешь? Ты же сумел объяснить мне, во что я превратился. — Томас тихо вздыхает, а я перевожу холодный взгляд на Лили и строго, словно отчитывая, обращаюсь к ней: — И меня давно не нужно оберегать от всего вокруг. — Клеа довольно хмыкает, и тут же получает свою порцию пристыжения: — Но и тащить неизвестно куда без согласия тоже не нужно.

Волчица корчит недовольную рожицу и встает в позу, складывая руки на груди, но не рвется в бой, как делала это прежде. Томас выглядит огорченным и безмолвно мнется на месте, а Лили смотрит глазами, полными сожаления.

— Ты знала про Летицию? — спрашиваю у нее, искренне надеясь на отрицательный ответ, и словно сбрасываю непомерную ношу с плеч, когда Лил произносит:

— Папа рассказал по дороге сюда.

Хорошо. У меня все еще есть друг, которому можно довериться.

— Ты вернулся? — слышится прямо за спиной. Резко оборачиваюсь. Элоиза настороженно разглядывает мое лицо, а затем слабо улыбается: — Рада, что ты успокоился. Комната уже готова.

— Я думал, мы вместе вернемся в город, — хмурится Томас, пока я отступаю в сторону, позволяя Элоизе пройти в гостиную.

— Не могу оставить сестру, пока ее жизнь под угрозой из-за меня. Кстати, есть новости? — обращаюсь к Клеа.

— Нет. Все еще тишина.

Кажется, волчица и сама опечалена этим фактом. Насколько понял, она успела неплохо поладить с моей младшей сестрой.

— Что ж, тогда я хотел бы передохнуть, — устало выдыхаю я и сухо обращаюсь к Линделам: — Возвращайтесь в Милгорд без нас. Клеа, как феникс, может оказаться полезной, поэтому тоже останется. Это же не проблема? — спрашиваю у Элоизы.

— Конечно, нет! — подтверждает она. — И вам тоже не обязательно уезжать прямо сейчас. Оставайтесь, если нет срочных дел в городе. Места в доме достаточно, да и ужин почти готов.

— Тогда я остаюсь, — тут же выпаливает Лили.

— Как знаешь, — равнодушно пожимаю плечами я и уже на выходе в коридор настоятельно прошу: — И пожалуйста, не трогайте меня до утра. Ужинать не буду.

Интересно, что я не видел Летиции вместе со всеми. Время не позднее, даже ребенку рано укладываться спать. Возможно, Элоиза решила, что разборки и рассказы о минувшей ночи не для детских ушей и отправила ее в комнату раньше.

Кстати, а не зря ли я так уверенно попросил свою прежнюю комнату? Она вполне могла перейти к Летти. Но Элоиза не возражала.

Поднявшись по лестнице, сворачиваю направо и прохожу в самый конец коридора к угловой комнате дома. Пальцы ложатся на знакомую металлическую ручку. Я поворачиваю ее, вхожу и тут же замираю, с изумлением осматривая былые владения.

Передо мной — застывшее прошлое.

Здесь абсолютно ничего не изменилось. Вещи лежат так, как я их бросил, когда собирал самое необходимое для переезда: на столе зияет пустота от увезенного компьютера, — его я забрал с собой, — рядом настольная лампа, ворох карандашей и маркеров, кривые стопки книг и изрисованных листов. Открытый настежь шкаф по-прежнему полон подростковой одежды. На стене все те же плакаты, разве что выцвели немного, огромный телик, раскиданные диски на комоде, приставка на полу. Такое впечатление, что я ушел только вчера и с момента моего отъезда сюда никто не заходил.

Ладно Элоиза хранит вещи мужа, могу понять. Но моя комната, напоминающая место преступления, кажется перебором. Не удивлюсь, если даже шторы и постельное белье на кровати те же, что и в мой последний день пребывания здесь, хотя наверняка этого сказать не могу.

Однако я нигде не вижу пыли, которая неизбежно бы покрыла все толстым слоем за время моего отсутствия. Подхожу к столу и провожу пальцами по поверхности, убеждаясь, что уборку тут проводили недавно, и, судя по состоянию вещей, делали это регулярно.

Вспомнив кое-что, решаю проверить свою теорию: делаю шаг к двуспальной кровати, которая раньше казалась мне фантастически большой, убираю одну из подушек и лезу рукой в щель между матрасом и подголовником. Пальцы сразу нащупывают искомое, и я вытягиваю из тайника честно стыренный у отца журнал с соблазнительной полуголой девицей на обложке.

— Да она точно крышей поехала, — подвожу я итог.

Постель сто процентов заправляли, да хотя бы сегодня к моему приходу, и так плохо припрятанная эротика просто не могла не попасться под руку. Значит, журнал, как и все вещи вокруг, положили обратно, в то же самое место, и кто знает, сколько раз это происходило ранее. Так странно, прятал я его вроде как восемь лет назад, но стыдно мне почему-то сейчас.

И поведение Элоизы меня всерьез беспокоит. В разговоре она вела себя адекватно, но после увиденного я больше не уверен, что прошлое не оставило разрушительных следов на ее психике.

Кладу вызволенный журнал на стол, а сам плюхаюсь на спину поперек кровати, свешивая ноги. Взгляд упирается в белый двухъярусный потолок. Какое-то время я лежу так, вглядываясь в его ровную поверхность и обдумывая, не совершил ли ошибку, давая фениксу обещание.

От размышлений меня отвлекает стук в дверь. Я никак не реагирую, продолжаю неподвижно лежать, ожидая, что гость уйдет. Но вскоре до ушей доносится скрип, и я резко сажусь. Черт. Кажется, привычка жить одному играет со мной злую шутку.

— Прости... я тебя разбудила? — корчит виноватую рожицу Лили.

— Нет.

Вопреки моей просьбе Лил не только побеспокоила, но и проскользнула внутрь, а услышав ответ, и вовсе прикрыла за собой дверь.

— Не ругайся, — просит она, ловя мой неодобрительный взгляд. — Я бы спать не смогла, толком не поговорив с тобой.

Лили делает несколько шагов ко мне. Я встревоженно поднимаюсь и прислоняюсь к столу, загораживая ту его часть, где оставил сокровище пикантного содержания.

— Я не особо хочу разговаривать.

Нащупав журнал, переворачиваю его обложкой вниз и отодвигая к кипе другой литературы. Наверняка это выглядит по-идиотски, и, конечно, мое действие не ускользает от глаз Лил. Она с интересом вытягивается, пытаясь заглянуть мне за спину.

— Что там?

— Не знаю, — вру я, напуская на себя безразличный вид, — книга какая-то. Мешала, вот и подвинул. Тут жуткий беспорядок, как видишь.

Поддавшись на мою провокацию, Лил принимается вертеть головой, осматриваясь.

— У тебя была шикарная комната, — подмечает она, развернувшись к раскрытому шкафу и проходя вглубь спальни. — Такая же большая, как мои покои в Одэе. А ведь мой отец лорд! — вдохновенно произносит Лили, оглядываясь и улыбаясь.

Она редко хвастается своим статусом в родном мире, и в другой ситуации я бы не упустил возможности подразнить ее на тему «сапожника без сапог», но сейчас одно лишь упоминание Томаса сразу портит настроение.

— Лил, ты можешь посмотреть здесь все завтра. У меня, правда, нет желания разговаривать, — говорю я, мягко намекая, что ей лучше уйти.

— И ты всю ночь будешь переживать в одиночестве? — спрашивает она уже без тени улыбки.

— Со мной все в порядке.

Кажется, я и себя пытаюсь в этом убедить. Но получается неважно. Лили подходит ближе, останавливаясь в шаге от меня.

— Алан, — с неожиданной серьезностью произносит она. — Я знаю тебя. И то, как ты сбежал из гостиной, словно от призрака, и спрятался здесь, подтверждает, что не в порядке. Так может скажешь, в чем причина?

— Мне страшно, — вырывается прежде, чем успеваю подумать, а стоит ли. Лили, пожалуй, единственный человек, которого заботит, что творится у меня в душе, и я действительно благодарен за это. Но порой ее проницательность оказывается совсем некстати. Как сейчас.

— Дело же не только в сестре, да? — Лил отходит к кровати и забирается туда, где я валялся пару минут назад. Ясно, уходить она не планирует.

— Не только, — подтверждаю я обреченно.

Лили пригласительно хлопает ладошкой по покрывалу рядом с собой. Жест вроде бы дружеский, а воспринимается очень двусмысленно. Я сразу отгоняю шальную мысль, но усаживаюсь подальше, на край кровати, предусмотрительно оставляя одну ногу на полу.

— Рассказывай, — тут же просит Лил.

— Прошлой ночью Клеа безжалостно зарубила двух литард, а я убил человека. — Я заметно нервничаю и делаю паузу, прежде чем уточнить: — Сжег его.

Лили не удивляется.

— Клеа сказала, что у вас не было выбора. Вы ведь могли погибнуть. Ты просто защищался.

— Так и есть. Но, Лил... кое-что меня очень пугает. — Я отворачиваюсь и опускаю взгляд. — Все было не так, как с отцом. Я реально хотел его сжечь. И мне нравилось смотреть, как он горит.

Лили молчит, а я не решаюсь спросить или поднять глаза, чтобы понять ее реакцию. Не рассчитываю, что она примет мое признание спокойно. Утром, когда спрашивал у Клеа про эмоции, та очень напряглась. Тогда я предпочел соврать и не рассказывать, что испытал, сжигая Бронта. Однако врать сейчас не имеет смысла — несмотря на утерянный контроль над фениксом, чувства триумфа и наслаждения точно были моими.

— Наверняка этому должно быть объяснение, — произносит Лил, но звучит не особо уверенно.

— Например, что я поехавший маньяк? — грустно шучу я.

Однако Лили совсем не оценивает шутку и, кажется, злится:

— Не говори ерунды! Ты не маньяк. И будь ты психом, тебя бы вряд ли пугала собственная неадекватность.

— Мне бы твою уверенность... — бормочу я, облокачиваясь на колено и опуская голову на руку. Лоб и глаза накрываю ладонью.

— Может это влияние феникса? — предполагает Лили.

— Я тоже об этом думал, — соглашаюсь с ней. — Но, если феникс пробуждает во мне подобные чувства, так еще хуже. Сейчас я владею лишь половиной его силы, а близость ко второй уже сводит меня с ума. Что если, слив их воедино, не смогу его контролировать?

— Хм... К сожалению, некоторые вещи нельзя знать заранее. Но одну я знаю.

Ее теплая рука мягко сжимает и осторожно отводит мою ладонь от лица. Пока я не видел, Лили придвинулась ближе, опустилась на колени, и подалась вперед, выгнув спину. Мой взгляд сразу натыкается на декольте, вызывающе выглядывающее из выреза майки, и округлые бедра, обтянутые тесными бриджами. От такого зрелища нечто горячее вмиг растекается по животу и устремляется вниз, превращаясь в каменное напряжение в зоне паха.

Я нервно поднимаю голову, стараясь цепляться глазами за что угодно, кроме Лил, и вдруг обнаруживаю ее лицо в непозволительной близости: томный взгляд, влажный блеск на приоткрытых губах. Во рту пересыхает. Я резко отшатываюсь и отодвигаюсь.

— Лил, какого хрена?!

Она довольно усмехается.

— Вот! — восклицает Лили, садясь, как прежде. — Сколько не пытаюсь, ты не сдаешься! Если уж решил что-то, будешь упрямо следовать своим убеждениям. Твоему фениксу придется очень постараться, чтобы сломить их.

— Толку-то от них, — бурчу я, наблюдая явную трещину в этих своих убеждениях, но Лили об этом знать не стоит. — Кое в чем мне уже придется сдаться без боя. Чтобы забрать вторую половину феникса, надо окончательно смириться с нашим совместным существованием.

— Сдаваться не всегда плохо, — задумчиво произносит Лили, которой неожиданно надоедает сидеть. Она решает лечь на бок: вытягивается вдоль кровати и подпирает голову рукой, вероятно, уже не думая ни о каком подтексте и просто ведя себя, как обычно. А вот я отворачиваюсь, спускаю обе ноги на пол и желаю провалиться на месте, потому что теперь не могу игнорировать прекрасные изгибы ее тела.

Остыть. Мне надо срочно остыть.

— Может оказаться так, что ты зря упрямился и на самом деле все не так страшно, как представлялось, — делится соображениями Лили, пока я медленно и глубоко вдыхаю. — Возможно, ты даже почувствуешь себя свободнее и перестанешь видеть в фениксе только минусы.

— А как же маниакальные наклонности? — спрашиваю я. — Сколько б плюсов не прибавилось, в мои планы не входило превращение своей жизни в крематорий.

Она отвечает не сразу.

— По крайней мере, теперь ты знаешь, чего ожидать, и в следующий раз будешь начеку. Нет, — осекается Лили. — Надеюсь, следующего раза не случится.

У меня такой уверенности нет. Пусть сегодня я старался быть на равных в общении с фениксом, но Ширана не перестает пугать меня. Я все еще помню сладкий голос, затуманивший мой разум, когда переполненный ненависти к отцу я кричал, что убью его.

«Убить? Раз ты так хочешь...» — вдохновенно пронеслось тогда в моей голове. Ширана не спрашивала, не сомневалась, просто исполнила мое гневное желание, уцепилась за выпавшую возможность. И тогда, также как с Бронтом, я уступил ей.

— Мне вот наоборот кажется, что фениксы и смерть неотделимы, и мое безумие — первый шаг в пропасть. Да взять хотя бы Клеа! Видела бы ты, как хладнокровно она расправилась с литардами. Не было там ни грана жалости, — я не хочу питать иллюзий, лучше уж заранее быть готовым ко всему, тем более что стоило мне упомянуть смерть и фениксов, как огненная энергия напомнила о себе коротким возмущением в теле.

— Да мне бы тоже эту тварь жалко не было. Как вспомню — в дрожь бросает, — с отвращением произносит Лили.

Задумываюсь. Пожалуй, тут я действительно могу быть не прав. Когда имеешь дело с диким зверем, вопрос стоит ребром — либо ты, либо он. С человеком же можно договориться. И возможно, Клеа как раз прекрасно понимает это, поэтому не прикончила Бронта сразу. А значит, шанс, что я не стану безумным маньяком, все-таки есть.

Углубившись в размышления, я не придаю значения суетливым движениям за спиной и удивляюсь, когда руки Лил вдруг обвивают мои плечи и грудь.

— Прекрати уже грузиться, — просит Лили, прижимаясь так, что я ощущаю ребрами, как она дышит. — Ты справишься с ним, я уверена. Фениксы не выбирают слабых.

Эти слова меня действительно приободряют. К тому же в объятиях Лили так уютно, что не хочется ее отталкивать. Я позволяю себе прикрыть глаза, и все мысли вдруг отходят на второй план. Я слышу сладкий аромат духов, чувствую жар тела Лил и мурашки, пробегающие по коже каждый раз, когда она, вдыхая, вжимается в мою спину. Стыдно признавать, но я нуждаюсь в этой близости. Нуждаюсь хоть в каком-то утешении. Лили поглаживает меня по плечу, и я наконец расслабляюсь. Почти так же, как в ласковом «укутывании» Шираны. Но огонь феникса не сравнится с теплом человеческой души и тела. Именно такого тепла я давно жажду, и Лил готова дать мне его сполна.

— Спасибо. Я рад, что ты пришла, — тихо признаюсь я.

Лили довольно хмыкает и выпускает меня на свободу. Я медленно открываю глаза и с интересом смотрю на нее. Новые ощущения, значит, да, Ширана?

— Намного лучше, чем накручивать себя в одиночестве, правда? — бодро спрашивает Лил, усаживаясь рядом.

— Пожалуй, — чуть улыбаюсь в ответ.

— Класс! Вижу, настроение улучшилось! — сияет Лили. — И раз мне больше не о чем волноваться, то я ухожу! — Она поднимается и поправляет задравшуюся майку. — Может, мне еще удастся увидеть твою сестренку сегодня. Летиция кажется милой девочкой, хочу подружиться с ней, — не перестает говорить Лил, направляясь к выходу.

— Подожди! — вскакиваю я и, обняв ее сзади, удерживаю на месте. — Не уходи.

— Тебя тревожит что-то еще? — беспокойно спрашивает Лил, кладя свою руку поверх моей.

— Знаешь… — Я зарываюсь носом в копну черных волос, вбирая запах ее шампуня. — Я так устал бороться с собой.

— Говорю же, сдаваться необязательно пло... хо…

Лили осекается, когда я сильнее прижимаюсь к ней и, запустив ладонь под майку, провожу кончиками пальцев по гладкой коже. Ее рука тут же крепко сжимает мою, пытаясь остановить.

— Алан, что происходит?

Все ее тело напрягается от моих прикосновений. Я так плотно прислоняюсь к ее бедрам, что Лил просто не может не почувствовать силу моего желания. И все же наклоняю голову, чтобы прошептать:

— Хочу сдаться тебе.

Внутри меня бурлит похоть и энергия феникса. Она вырывается наружу, окружая нас теплой оболочкой. Я совсем не против, что Ширана решила немного помочь мне в обольщении, к тому же, эффект не заставляет себя ждать: под влиянием потоков тепла Лили расслабляется и безвольно опускает руку.

Прежде я не занимался подобными вещами, поэтому действую по наитию. Поглаживаю ладонью ее живот, постепенно поднимаясь выше. Убираю волосы со смуглого плеча, нежно припадаю губами к открывшейся шее. Затем возвращаю руку вниз, но теперь вожу пальцами у границы бридж. Лил отклоняет голову вбок, закрывает глаза, приоткрывает рот и начинает жадно втягивать воздух, задыхаясь от моих ласк.

— Стой, — вдруг просит она, словно бормочет сквозь сон, и вяло пытается поймать мою руку. Я игнорирую просьбу, продолжая исследовать ее тело.

— Отпусти, — снова взывает ко мне Лили, делая еще одну слабую попытку освободиться. Но опять ничего не выходит. Я наконец сжимаю ее грудь и проникаю пальцами под ткань бридж. Лил резко дергается в сторону, едва не ударяя меня плечом по носу, и уже в панике, переходя на крик, требует:

— Отпусти меня!

Замираю в недоумении. Почему? Разве я сделал что-то не так? Она сама столько раз пыталась соблазнить меня, и вот теперь, когда я решил поддаться влечению, просит остановиться. Нечестно. Или, наоборот, честно?

— Алан, пожалуйста, — выводит меня из секундного ступора молящий голос.

Разжимаю руки. Лил тут же отодвигается, покидая пространство моего согревающего кокона. Покачиваясь, она делает несколько шагов к двери и в нерешительности останавливается на полпути. Лили не оборачивается, стоит, то ли сомневаясь в своем выборе, то ли просто приходя в себя, но через несколько мгновений вновь идет к выходу.

Совершенно потерянный и разбитый, я опускаюсь обратно на кровать. Велю фениксу утихнуть и опускаю голову. Как же унизительно. Не хочу наблюдать, как Лил уходит. Не хочу слышать ее тихих удаляющихся шагов и щелчка дверного замка…

Секунду. Какой, нафиг, замок?

Я вскидываю голову.

Лили все еще здесь: прислонилась к стене возле двери, теперь уже точно закрытой, и нервно теребит край своей майки. Наши взгляды пересекаются, и она сразу отворачивается, заливаясь краской.

Ничего себе! Я и подумать не мог, что Лил может быть настолько милой! Никогда не видел ее такой робкой и смутившейся. Теперь еще сильнее желаю сжать ее в объятьях и никуда не отпускать. Вот только, не знаю, что должен сделать дальше, чтобы не спугнуть, поэтому просто молча пожираю Лили взглядом.

А она украдкой поглядывает на меня, каждый раз отводя глаза, стоит им встретится с моими. Один раз взгляд задерживается чуть дольше, и, рассмотрев меня с головы до ног, Лил неуверенно произносит:

— Эта рубашка... тебе не идет.

Она отворачивается, а я не могу сдержать смешка. Мое настроение переворачивается на сто восемьдесят градусов.

— Ли-и-ил, — тепло и протяжно зову я, а поймав на себе ее взгляд, отклоняюсь назад, опираюсь на расставленные руки и хитро спрашиваю:

— Мне снять ее?

Лили прикусывает губу и снова отводит глаза.

— Дурак, — бросает она.

— Серьезно, хватит играть в гляделки. Иди ко мне, — почти шепчу я, умоляя и требуя одновременно.

Лил послушно отталкивается от стены, но приближается так неторопливо, что я начинаю терять терпение. Стоит ей оказаться рядом, как я резко выпрямляюсь, хватаю ее за бедра и рывком усаживаю к себе на колени. Вскрикнув от неожиданности, Лил хватается за мои плечи, чтобы не свалиться.

— Кажется, феникс, правда, плохо на тебя влияет, — отмечает она, переведя дух. — Грязно играешь.

— Что ты имеешь в виду?

— Ауру, которой ты меня одурманил, — обиженно отвечает Лили.

— Но ведь было приятно?

Я смело провожу указательным пальцем по ее плечу, цепляя бретельки майки и белья, спускаю их почти до локтя. Затем проделываю то же самое со вторым плечом и, наконец, оттягиваю ткань на вырезе, обнажая округлую грудь в полупрозрачных черных чашечках. Лил больше не сопротивляется, просто наблюдает за мной.

— Нет. — Я поднимаю голову, чтобы заглянуть ей в лицо. — Так намного приятнее, — ласково отвечает она и, улыбаясь, зарывается пальцами в моих волосах.

Глава 5. Помоги мне

Настоящее блаженство безмятежно спать в мягкой кровати. И настоящий ад просыпаться, вскакивая с бешеными глазами, от благой ругани у себя в голове.

«Жить надоело?! Бестолочь полоумная! Зачем тебе мозг, если ты им не пользуешься? Угораздило же связаться с такой безалаберной девчонкой! Ты хоть понимаешь, что была на грани? Еле с того света вытащили?!» — надрывается Фо, что есть мочи.

Не представляю, с каким кислым лицом я сейчас сижу в кровати, выслушивая оценку своих умственных способностей и сожалея о прерванном сне. Знала, что он неизбежно отругает меня, но что за изверг так будит, еще и ни свет ни заря?

«Так не вытаскивал бы, — тоскливо отвечаю фениксу, плюхаясь обратно на подушку. — Я бы не расстроилась», — и тут даже не вру: сложно расстроиться, когда ты труп.

«Чушь не неси! Я заново перерождаться не собираюсь! Раз так не терпится сдохнуть, найди себе приемника! Один кровавый ритуал и можешь спать вечно».

А он реально зол.

«Думала, ты меня из чувства долга спасаешь, а оказывается — из эгоизма».

«Сложно спасать того, кто не хочет быть спасенным».

«Я хочу жить», — возражаю фениксу и, слегка помедлив, отправляю еще одну порцию мыслей: «Но, Фо, разве это жизнь? Сплошная иллюзия. Без тебя меня нет».

«Снова чушь. Что за нелепые суждения? Неужто из-за девочки сама решила впасть в унынье?» — он продолжает ворчать, но температура его тона заметно снизилась.

Смотрю в высокий потолок, потирая сонные глаза. Так и есть, ситуация с Летицией заставила меня задуматься о себе самой. Я ведь нахожусь в очень похожей ситуации, с той лишь разницей, что без феникса моя жизнь точно оборвется. Вроде бы и существую, но не понимаю, зачем.

«Как думаешь, у нее есть шанс?» — спрашиваю Фо, о себе мне говорить не хочется.

«Если так сказал его феникс — есть», — получаю немедленный ответ.

«Не нравится мне эта Ширана... — делюсь с ним своим впечатлением. — Я надеялась, она расскажет Алану, что делать, раз уж Летиция может ее слышать, но Ширана не захотела».

«Он уже знает достаточно. Желание феникса остаться с Аланом — не просто прихоть. Ширана все еще следует договору, пытаясь сохранить девочке жизнь. Я не знаю деталей их соглашения, но когда договор будет признан исполненным, учитывая обстоятельства, феникс перейдет по более крепкой связи».

Я снова сажусь, понимая, что теперь точно не смогу уснуть.

«То есть Алан просто должен сказать, что договор исполнен и все?» — мне с трудом верится, что вопрос решается настолько легко.

«Касание запустит прервавшийся процесс перехода, и, если Алан справится со своей задачей, то да, просто сказать это — будет достаточно. В ином случае девочке придется несладко», — туманно отвечает феникс.

«А подробнее?» — угрюмо интересуюсь я. Меня начинает злить, что и Фо не особо спешит проливать свет на ситуацию и лишь нагоняет таинственности.

«В худшем случае ее сознание умрет, а тело перейдет к фениксу, в лучшем — ей будет так больно, что тело не выдержит, и она умрет от мук», — поясняет он.

— И чем же это лучше?! — я так шокирована, что выражаю свое негодование голосом. Фо точно понимает значение слова «лучше»?

«А разве люди не мечтают умереть в здравом уме? — невинно спрашивает феникс. — Во втором случае, она сохранит свое сознание до самой смерти».

«Издеваешься? Оба варианта ужасны!» — злюсь я на логику Фо.

«Первый все-таки хуже, — не соглашается мой огненный друг. — Бесконтрольный феникс превратит мир в хаос. Так что, девочке действительно лучше умереть полностью, тогда Ширане придется заснуть на некоторое время, прежде чем она сможет переродиться вновь».

Где-то с минуту мучительно обдумываю сказанное Фо, вспоминаю наш разговор с Аланом на кухне и прихожу к очень неприятному выводу.

«Неужели, нет способа спасти Летицию, если он не справится с условием?» — спрашиваю я, почти отчаявшись.

«В теории есть, — неохотно отвечает Фо. — После завершения договора энергии девочки и Шираны перестанут составлять единый поток, и старший феникс может разорвать их связь насильно, полностью разделив и вытащив чужую энергию из девочки. Но делать это нужно быстро и без ошибок».

Меня пробирает дрожь. Я прикасаюсь к месту прямо под грудью, где расположен мой единственный шрам. И где-то там же под ребрами душа собирается в плотный ком, стягивающий все внутри, словно ткань ночной рубашки в моей сжимающейся ладони. Так вот почему он сразу не предложил такой вариант. Я как никто другой знаю, как больно разрывать нити жизненной энергии. Однако, даже этот способ вернее, чем слепо положиться на хилого феникса.

«Фо, ты точно старше Шираны. Разорви их связь вместо Алана», — почти умоляю я, но феникс сразу пресекает мою идею:

«Клеа, я не могу рисковать тобой, поэтому не стану вмешиваться, — холодно заявляет Фо. — Ты знаешь, что понадобится колоссальное количество энергии, чтобы посметь перечить воле другого феникса. А большую часть своих сил, я уже трачу на тебя».

Разочарованно вздыхаю.

«Настолько не веришь в него?»

«Предпочла бы не рисковать. Сам же видел, этот дурень не желает быть фениксом...» — печально отвечаю ему.

«Так может Алану проще умереть?»

«Кажется, это ты несешь чушь».

«Разве? — усмехается феникс. — Но ведь этот договор так похож на наш. Сама посуди: кровавый ритуал и жертва. Только в качестве жертвы пришелся отец. А будь это жизненная энергия Алана, вопроса о совместимости поднимать бы не пришлось».

«Никто не умрет, — строго отзываюсь я. — Пока такой вариант возможен, я не стану озвучивать Алану твои мрачные умозаключения. Лучше помоги мне показать ему хорошую сторону фениксов».

Фо хмыкает и замолкает. Я же пытаюсь вместе с одеялом отбросить гнетущие мысли и спускаю ноги на пол. Поднявшись, сразу стаскиваю с себя ночную рубашку и направляюсь к стулу, где вчера оставила выданную мне одежду.

Долго мучаюсь с застежками верхней части белья. Таких корсетов для груди в Севриде не носят. Первый раз надеть эту штуку мне помогала Лили, второй — Летиция. Сейчас, без посторонней помощи, попасть крючком в петлю у себя за спиной, мне кажется почти невыполнимой задачей. А когда у меня наконец-то выходит, удовлетворенно выдыхаю, так, словно одержала победу в неравном бою.

Дальше перехожу к платью. Тут, к моему счастью, все куда проще: плоские круглые продырявленные камушки пришиты спереди от горловины до пояса на одной стороне и продеваются в прорези на другой. В некоторых знакомых мне странах тоже встречаются подобные застежки в одежде, только вместо камушков из тесьмы скручиваются узелки и просовываются в нашитые напротив петли, поэтому с платьем я разбираюсь быстро.

Остается привести в порядок волосы. По-хорошему надо найти для них щетку или гребень, но я спешу, и потому просто разбираю спутанные пряди пальцами, ненадолго остановившись напротив высокого зеркала на стене.

Конечно, еще раннее утро, и вероятно Алан будет недоволен пробуждению, но мне не терпится поведать о том, что я выяснила, обсудить возможные варианты и сопутствующие риски и вместе подумать, как увеличить шансы на успех. Поэтому в коридор третьего этажа я почти что вылетаю и без сомнений устремляюсь к лестнице. Нужная мне комната должна находиться в самом углу второго яруса. Я запомнила, ведь вчера за ужином Лили узнавала у госпожи Элоизы, где можно проведать Алана.

Спустившись на этаж, сворачиваю влево и быстро иду по длинному коридору. Но замедляю шаг, когда слышу щелчок и скрип, исходящий как раз от входа в предполагаемую комнату, а потом и вовсе останавливаюсь, так как из нее показывается темноволосая девичья фигура, аккуратно прикрывающая за собой дверь.

— Лили? — удивляюсь я.

Девушка, явно не ожидавшая встретить кого-либо, вздрагивает от вопроса и испуганно смотрит на меня.

— Клеа... Ты чего так рано? Не спится? — спрашивает она отрывисто, невзначай поправляя волосы и плотно прилегающий к телу кусок ткани, больше похожий на белье, чем на верхнюю одежду. Движения Лили немного неуклюжие и дерганые, такие же как в день нашего знакомства. Нервничает, хоть и пытается не передавать это голосом.

— Фо разбудил меня. Собираюсь рассказать Алану, что удалось разузнать, — поясняю я, продолжая наблюдать за неловкостью Лили, и спрашиваю в лоб. — А ты? Ночевала у него?

Лили отводит взгляд, потом хмурится, мучительно вдыхает и, снова глядя на меня, говорит:

— Думаю, нет смысла отпираться. Да, я спала здесь.

Ответ меня не радует. Утреннее беспокойство возрастает так резко, что в груди что-то екает и снова сжимается в болезненном напряжении.

— Целовались? — задаю вопрос, прожигая Лили строгим взглядом.

Ей тоже не нравится моя реакция. Девушка подозрительно щурит глаза, а потом, приняв уверенную позу, с вызовом спрашивает:

— А с чего мне перед тобой отчитываться? Это наше личное дело.

Зря она так.

Не получив желанного ответа, больше не в силах сохранять спокойствие, я в миг свирепею от нахлынувшей злости и бросаюсь прямиком к Лили. Та в испуге отступает к стене и в защите выставляет руки вперед, но оттолкнув ее в сторону, я прорываюсь к двери, поворачиваю ручку и толкаю полотно внутрь: спрошу у Алана сама, раз эта овца не хочет отвечать.

В комнату я вваливаюсь, как раз в тот момент, когда ее владелец едва успевает натянуть на себя нижнее белье. Алан, абсолютно не ожидавший столь внезапного вторжения, глядит на меня во все глаза.

— Стучать не учили? — недовольно ворчит он, оправившись от шока, и не дожидаясь ответа, наклоняется за брюками. Я же обвожу комнату взглядом, отмечая раскиданные повсюду вещи, останавливаюсь на смятой постели, а потом задерживаюсь и на брошенной рядом рубашке. У меня больше не остается сомнений — эти двое явно не за разговорами провели минувшую ночь.

В следующий миг, очухавшаяся Лили хватает меня под локоть и тянет наружу, попутно бросая Алану:

— Прости, я сейчас уведу ее!

Как бы не так! Я подкрепляю свою устойчивость силами Фо, так что попытки Лили сдвинуть меня с места оказываются бесполезными.

— Целовал ее? — строго спрашиваю у Алана.

Он застегивает штаны и выпрямляется.

— Тебе-то что?

— Идиот! — прикрикиваю на него. В глазах вспыхивает дикий огонь. В порыве ярости я грубо отпихиваю мешающуюся Лили, отчего та, не удержавшись, плюхается на пол.

— Эй! — возмущенно восклицает Алан.

— В губы целовал ее?! — отчаянно рычу я, не обращая внимания на болезненные вздохи Лили и его недовольство. — Отвечай!

Алан злобно смотрит мне в глаза, но постепенно его гнев гаснет, оставляя лишь серьезность во взгляде.

— Нет, — произносит он сухо. — Я не настолько туп, чтобы не подумать о последствиях.

От сердца отлегло. Я с облегчением закрываю глаза, успокаивая бушующее в них пламя. Беспокойное напряжение спадает, но мне все еще жутко от тех мыслей, которые лезли в голову буквально только что.

— Хорошо... Сотвори ты подобную глупость, твоей сестре уже ничего не помогло бы, — поясняю я, еще раз мельком взглянув на Алана, потом оборачиваюсь к сидящей на полу коридора Лили, и протягиваю ей руку, чтобы помочь подняться. Лили берется за ладонь и встает, но продолжает насуплено смотреть на меня.

— Могла бы объяснить, зачем спрашиваешь, а не врываться, как бешеная, — обижается она.

— Извини, вспылила. Переживаю за Летицию, — отвечаю я, но вины перед Лили совершенно не чувствую. Скорее уж перед Аланом немного неудобно, смутила его своим появлением.

— Ты что-то выяснила? — спрашивает его голос за спиной.

Разворачиваюсь. Алан приближается к нам, на ходу разбираясь с застежками рубахи. К моему удивлению, он выглядит спокойным. Пожалуй, даже слишком.

— Я вообще-то за тем и пришла, — отвечаю угрюмо.

— Хорошо, — кивает он и, поравнявшись с нами, толкает к выходу сначала меня, а затем и Лили.

— Сначала еда, — объясняет Алан, глядя в наши непонимающие лица. — За завтраком расскажешь.

— Тебя еда волнует больше сестры? — возмущаюсь я, но все же следую за ним, уже резво шагающим по коридору. Лили идет рядом и осуждающе косится в мою сторону.

— Он же совсем ничего не ел вчера, — объясняет она. — Конечно, он голодный.

— Настолько, что сам ответить не может? Последние силы за ночь израсходовал, бедняжка, — язвлю в ответ на пояснение.

«Зависть плохое чувство, дорогуша», — тут же поучительно реагирует феникс.

«Совсем спятил?» — искренне удивляюсь я, но Фо меня игнорирует.

А вот Лили корчится и надувает щеки. Алан же разворачивается, и я, отвлекшаяся на девушку, врезаюсь прямиком ему в грудь. Отступаю, с досадой потирая пострадавший от столкновения нос, в гневе задираю голову, но встречаюсь с таким суровым взглядом, что сразу забываю о собственной злости.

— Мне не плевать на сестру, — произносит Алан. — Но вот моему желудку правда плевать. Причем настолько, что я почти захлебываюсь слюной от одного твоего запаха.

Словно в подтверждение из его живота доносится громкое урчание, и смотрит он так, точно реально планирует перекусить мной. Мурашки по спине пробегают. Я торопливо собираю волосы вместе с одной стороны, обхватывая получившийся хвост двумя руками, и неуклюже отступаю еще дальше.

Ягодный аромат шампуня, который выбрала Летиция, утверждая, что брату тот точно придется по вкусу, в действительности оказался очень стойким. И я никак не ожидала, что запах вызовет у Алана аппетит. А в данный момент он выглядит как хищник, готовый вцепиться в свою жертву.

— Короче, померший от голода, я сестре точно не помогу, — смягчившись, вдруг заключает Алан и прекращает сверлить меня взглядом. — В последние пару дней у меня сложные отношения с едой. Или желания нет, или возможности...

Больше, не говоря ни слова, он отворачивается и ступает на лестницу, у которой мы как раз остановились. Лили, одарив меня враждебным взглядом, проносится мимо и спускается следом. Немного помедлив, тоже иду вниз.

Я все еще пытаюсь осознать произошедшее. Этот хилый феникс меня жутко злит сейчас, и в то же время вызывает уважение. Алан никак не отреагировал на издевку в свой адрес и повернул все так, что мне аж неудобно стало за собственное поведение. На место меня поставил? Он-то? А ведь мельком даже напомнил отца, нагнав жути.

Каждый из нас, похоже, пребывал в своих мыслях, так как до кухни мы добирались в полном молчании. Помещение пустовало — в это время немногочисленный персонал поместья все еще спит. Однако этот факт ни капли не смутил Алана, и теперь он с энтузиазмом роется в белом охлаждающем шкафу и без лишней помощи находит всю необходимую для трапезы утварь. Хотя чему я удивляюсь, он же у себя дома.

В отличие от Лили, я не рвусь помогать и не участвую в приготовлении пищи, просто наблюдаю за хлопотами этих двоих, удобно устроившись за широким столом. В какой-то момент мне становится тошно от созерцания чрезмерной заботы Лили. Впрочем, печется она не только о драгоценном Алане, меня также неоднократно не забывает спросить о вкусовых предпочтениях. Впервые я задумываюсь над тем, что это черта ее характера, а не только одержимость возлюбленным.

Когда основные блюда оказываются поглощены, Алан просит Лили убрать лишнее со стола, а сам принимается разливать по чашкам свежезаваренный чай и наконец-то интересуется, что нового поведал мне Фо. Я пересказываю все варианты развития событий, не упуская красочных примеров феникса о судьбе девочки в результате провала. Теорию о том, как стоило бы действовать в случае неудачи, решаю умолчать, — кроме Фо, рядом нет фениксов способных осуществить ее. Смерть самого Алана, как способ спасти Летицию, я не рассматриваю вовсе, и потому о нем тоже не заикаюсь.

— Бедная девочка, — с болью в голосе произносит Лили, как только я умолкаю.

Все время моего рассказа она складывала посуду в кухонную ванну для мытья, но внимательно слушала, и после оглашения неудачных концовок, вернулась за стол не на шутку напуганная. Похоже, Лили не представляла всю серьезность ситуации до этого момента. Алан же поначалу воспринимал меня спокойно, но к концу повествования тоже стал немного напряженным.

— Как я пойму, что преимущество за мной?

— Это может знать только феникс, — огорчаю я.

Алан задумчиво утыкается взглядом в стол.

— Значит, стоит всегда быть готовым к плохому финалу, — произносит он после нескольких секунд молчания.

Стискиваю зубы.

«Видишь, он и сам в себе не уверен!»

«Не думаешь, что людям свойственно бояться совершать ошибки, особенно, когда они непоправимы? Люди слишком переживают из-за ненужных вещей», — пытается успокоить меня Фо, и вдруг спрашивает: «Вот что тебе с того, что она умрет?»

Не могу дать четкое описание широкому спектру эмоций, что одновременно смешиваются у меня душе, но в порыве этого сильного чувства я вскакиваю, хлопаю ладонью по столу и отчаянно восклицаю:

— Нет! Ты должен сделать все, чтобы этого не случилось!

Алан смотрит на меня удивленно, а Лили испуганно и слегка рассеянно.

— Сядь, — осторожно просит хилый феникс. — Я не собираюсь отправлять сестру на тот свет. Нужно подумать, как свести риски к минимуму.

Пока я опускаюсь обратно на стул, он задумчиво подпирает голову рукой.

— Насколько можно верить словам феникса, если они не являются частью договора, да и не слова вовсе? — туманно спрашивает Алан.

— А насколько можно верить словам человека?

— Откуда мне знать, может фениксы никогда не врут, — уточняет он.

— Все врут, — не задумываясь, отмахиваюсь я.

Алан становится еще мрачнее.

— Тогда можно ли внести изменения в договор, раз уж его исполнение не завершилось? Скажем, попросить Ширану вернуться ко мне или обозначить временной срок? — не сдается он, подбирая подходящий вариант.

«Что скажешь?» — обращаюсь к своему пламенному другу.

«Пусть процесс не завершился, но договоренность, скрепленная кровью, уже существует. Условия нельзя изменить», — поясняет тот.

— Нет, не выйдет, — печально передаю краткий ответ.

Алан откидывается на спинку стула.

— Я кое-чего до сих пор не понимаю, — произносит он. — Ты говоришь, что касание должно запустить переход энергии. Тогда как Летиция может перетягивать чашу весов на себя, раз я никогда не прикасался к ней? Не стыкуется.

А ведь он прав. Я не задумывалась над этим и просто приняла как факт. Но разве уровень энергии мог возрасти, если она никуда не перемещалась?

«Фо, объясни», — прошу я.

«Не путай связь и энергию. Неважно, как поделена энергия между ними. Важно, кто из них больше готов принять ее», — преподавательским тоном вещает феникс.

Недовольно фыркаю, немного злясь на собственную несообразительность, и передаю Алану полученные разъяснения. Затем обращаю его внимание на Лили, которую после плотного завтрака настолько сильно клонило в сон, что она так и уснула, положив голову на стол и пристроив руку вместо подушки.

— Ты ей вообще поспать не дал, изверг? Чего она такая дохлая? — интересуюсь я, морально вдавливая Алана взглядом в пол.

— А, это... — тянет он в ответ, едва взглянув на подругу. — Скажу ей, что перепутал чашки.

В который раз хилый феникс удивляет меня. Вроде бы это все тот же Алан, пытающийся держать эмоции под контролем, но сейчас я не чувствую в нем фальши. Он подается вперед, упирается локтями в столешницу и складывает кисти рук в замок перед собой. Пронзительный взгляд устремляется прямо ко мне.

— Лучше скажи, кто же из вас мне врет? — просит он, и я опять его не понимаю.

«Все врут», — загадочно вторит мне Фо.

Сказать, что в чем-то соврала, наверное, будет не совсем верным. Я лишь умолчала о еще парочке вариантов. Но Алан подозревает во вранье не только меня, значит, дело в другом.

«Что ты имеешь в виду?» — решаю обратиться сначала к фениксу.

«Что говорю, то и имею в виду. Ни больше, ни меньше, — отвечает Фо. — А вот о чем думает юный король Бринстока, мне не ведомо».

Пф-ф... Тоже мне король.

Однако стоит вновь взглянуть на хилого феникса, и убежденность в собственных суждениях медленно тает. Алан сидит за другим концом стола такой уверенный, властный и терпеливо ожидает, когда я сознаюсь в неведомой мне лжи. Теперь он напоминает мне не отца, а одного очень неприятного человека, что в самом деле когда-то мнил себя королем.

Того самовлюбленного дурня я невзлюбила с первой нашей встречи и до сих пор испытываю неподдельное отвращение. Но эти двое кажутся похожими лишь поначалу. Во взгляде Алана я не вижу презрения или высокомерия, присущего избалованным отпрыскам знатных семей. Он глядит спокойно, твердо осознавая собственную правоту.

— Я не знаю, что ты хочешь услышать, — наконец признаюсь я, отогнав неприятные мысли о прошлом. — И не понимаю, что тут вообще происходит, — снова пытаюсь переключить его внимание на другой занятный момент и смотрю теперь на сладко посапывающую между нами Лили.

Меня все еще волнует, что она ни с того ни с сего крепко спит посреди кухни, причем, кажется, по воле своего же возлюбленного. Впрочем, Алан с самого утра ведет себя необычно. Я думала, что за эти несколько дней успела понять его характер, выявила некоторые слабости и особенности, наподобие рыцарского долга. Такие обычно дам в беде не бросают — то под стрелу по дурости подставятся, то под меч. Но сегодня Алан словно решил сыграть в разбойника и показать совсем иную свою сторону. В некоторой степени его поведение даже интригует.

— Правда, не знаешь? — прищуривается Алан, а потом, когда я как можно честнее мотаю головой, откидывается обратно на спинку стула.

— Так почему она спит? — спрашиваю у него, повинуясь не отпускающему любопытству.

— Томас предполагал, что моя встреча с матерью выдастся непростой, поэтому привез с собой успокоительную настойку. На меня она действует недолго, и лишь в достаточно большой дозировке. Но обычному человеку и меньшее количество заменяет хорошее снотворное.

— Значит, все-таки намеренно... И к чему такие серьезные меры? — никак не могу уяснить я.

— Не волнуйся, с ней все в порядке. Просто Лил может быть слишком... навязчивой, — выдыхает Алан, глядя на Лили. — А мне сейчас совсем не до нее, только отвлекать будет.

«Да и как теперь вести себя с ней, я пока тоже не знаю», — доносится до меня уже в голове.

Интересно. А ведь я не отметила никаких проблем в их общении. Хотя и не пыталась. Чуть сузив глаза, внимательно изучаю задумчивое выражение его лица. Что же он испытывает? Это грусть? Сожаление? Нет, что-то другое.

— К-хм... — прочищаю горло, привлекая внимание Алана. — Может отнесешь ее наверх, пока у жильцов вопросов не возникло?

Он не возражает, просто неторопливо поднимается из-за стола, аккуратно отодвигает стул со спящей Лили, придерживая ее, потом поудобнее берется за туловище и ноги и на удивление легко поднимает свою подругу в воздух.

— Я быстро. Жди здесь, — обращается он ко мне. — Вернусь — будем разбираться, что к чему.

Я на секунду прикрываю глаза в знак согласия, и Алан, получив мой беззвучный ответ, покидает кухню, унося спящую красавицу в более подходящую ей обстановку. Как только они пропадают из виду, прислоняюсь к спинке стула и запрокидываю голову.

«Зачем он сближался с ней, если теперь винит себя?» — задаю вопрос фениксу, не особо рассчитывая на вразумительный ответ.

«Откуда мне знать, что у него в голове? Лучше думай о себе и радуйся, что на тебя не смотрит, как на объект вожделения», — ворчит Фо.

Куча логических цепочек хаотично выстраиваются в уме после его слов, в конце концов приводя меня к одной единственной мысли, болью отдающейся в сердце. Закрываю глаза и глубоко вдыхаю.

«Я так скучаю по Норту...» — с тоской думаю я.

Феникс молчит.

«Может, Алан тоже чем-то пожертвовал, и теперь эта жертва его угнетает?» — предполагает он, пытаясь сменить тему.

«Может...» — равнодушно соглашаюсь с ним.

Букет из собственных вины и сожалений, напрочь вытесняет желание разбираться в чувствах хилого феникса. Знай я раньше, что придется расстаться с Нортом вот так, ни за что бы не позволила разлучить нас.[1] Приятные и болезненные воспоминания, чередуясь, яркими вспышками проявляются в памяти, и я погружаюсь в них так глубоко, что едва не упускаю момент возвращения Алана.

— В твой чай я точно ничего не добавлял, — произносит тот, наблюдая как я, встрепенулась после осознания, что слышу рядом шаги, выпрямилась и теперь рассеянно осматриваюсь, словно резко вышла из глубокого сна.

— Я не спала. Задумалась.

— О чем? — интересуется Алан, опустившись на сиденье и слегка наклонившись вперед. Он выбрал место, где раньше сидела Лили, но развернул и придвинул стул значительно ближе ко мне.

— О твоих словах про ложь, — лукавлю в ответ, отклоняясь назад и отмечая, что сокращение дистанции меня напрягает. Конечно, я сама настаивала на доверительном отношении, но в данный момент не расположена погружать хилого феникса в свое прошлое или впускать в личное пространство.

Несколько секунд Алан не сводит с меня пристального взгляда.

— А вот теперь ты точно врешь, — наконец заявляет он и выпрямляется. — Но как знаешь. Главное, помоги мне разобраться с треклятым фениксом.

Такая формулировка не приводит меня в восторг, однако я благодарна, что Алан даже не пытается лезть в душу, поэтому охотно переключаюсь на просьбу:

— С чем именно?

— Смотри, — он складывает руки на столе перед собой. — Мы знаем, что излишняя энергия феникса губительно скажется на моей сестре. И ты утверждаешь, что, коснувшись Летиции, я запущу процесс перехода энергии, который прервался много лет назад, так?

— Да, — подтверждаю я. — Поэтому договор надо обязательно завершить.

— Но, насколько я понял, договор направлен на сохранение жизни Летти.

— После прикосновения энергия неизбежно придет в движение, — начинаю пересказывать ему то, что вещает мне Фо. — Ваш договор был заключен с ошибкой, но процесс перехода является его неотъемлемой частью. Как бы феникс ни желал защитить девочку, игнорировать этот аспект не выйдет.

— Хорошо. Тогда после завершения договора энергия может либо вернуться ко мне целиком, либо продолжить перемещаться в тело сестры, — продолжает размышлять Алан. — Но если с прикосновением и энергией мне более или менее все ясно, то что насчет опасности, угрожающей Летиции на данный момент?

Хмурюсь, не понимая, куда он клонит.

— Так Ширана же может поглотить ее разум, если ничего не предпринять, — напоминаю ему ситуацию.

— А точно ли может, раз она следует договору? — вдруг спрашивает Алан, подаваясь вперед и заставляя меня застыть с открытым ртом.

«Не может», — подтверждает Фо.

— Не может... — повторяю я ошеломленно.

— Выходит, единственной угрозой для жизни Летиции был и остаюсь только я, — заключает Алан, удовлетворенно откидываясь на спинку стула.

— Погоди. — Силясь понять ситуацию заново, я утыкаюсь лицом в ладонь, а локтем в стол. — Но как же... я же сама говорила с ней, и была уверена в ее словах...

— Потому я и спросил, могут ли фениксы лгать, а потом уточнил, кто из вас мне врет, — слышится голос Алана. — И раз это не ты, значит Ширана намеренно запугала Элоизу и мою сестру, преследуя совсем иную цель.

— Иную цель? Какие цели вообще могут быть у феникса? — спрашиваю я с сомнением.

— Думал, ты мне скажешь. Из нас двоих ты больше тянешь на эксперта по фениксам.

— Они все разные, — недовольно бурчу я, поднимая голову. — Да я не знаю даже, есть ли у Фо какие-то личные цели. Лишь то, что перерождаться в ближайшее время он не желает, — вспоминаю наш недавний разговор в спальне.

— А феникс может нарушить договор? Ну, или хотеть избавиться от него? Может Ширана устала ждать его исполнения? — предполагает Алан и хочет еще что-то добавить, но я останавливаю.

— Погоди... — прошу его, растягиваясь на стуле, и, прикрыв глаза, внимательно слушаю Фо. Феникс говорит много и долго, так, что даже я устаю от бесконечного монолога. Когда он заканчивает, с сожалением возвращаю взор к Алану.

— Извини, — говорю и на секунду виновато прикусываю нижнюю губу, — кажется, все происходящее — моя вина.

— А? — удивляется он.

— Как бы сказать... Ты ведь не предполагал о существовании Шираны до случая с отцом? — Алан кивает. — Значит, ты стал фениксом незадолго до этого события, и ваша связь на тот момент не сформировалась в полной мере, ты не успел осознать свою новую суть. Поэтому и договор заключился неверно. И, похоже, все это время сила дремала, но появление литарды и второго феникса, вероятно, пробудили ее. Так что, скорее всего ты прав, она хочет освободиться, вернувшись к тебе. Ширана не может нарушить договор, и для нее он как оковы.

На лице Алана явно читается сомнение. Опять не верит? Но Фо дал лишь такое объяснение, и других у меня все равно нет.

— Может сам ее спросишь? — воинственно предлагаю я. — Она точно лучше знает свои желания.

— Пожалуй... — Алан задумчиво медленно перебирает пальцами по столу. — Мне действительно многое нужно спросить. Например, как я стал фениксом.

Он выглядит напряженным, чувствую, как усиливается поток энергии вокруг него. Но есть еще кое-что, на что я не попадусь дважды.

— Летти, ты можешь больше не прятаться, — громко произношу я, заставив Алана удивленно вытянуть шею и начать осматриваться.

Спустя пару секунд из дверного проема осторожно выглядывает детская мордашка, с виноватым видом нашкодившего щенка. Растрепанные непричесанные волосы лишь добавляют им сходства.

— Иди к нам, — зову я, широко улыбаясь. — Поможешь своему глупому брату разобраться в себе!

— Чего это я глупый? — бурчит Алан. — Может прекратишь оскорблять меня без причины? То хилый, то глупый...

— Он не глупый, — встает на его защиту Летиция, не успеваю я и рта раскрыть. Малышка проходит в кухне и неуверенно приближается к нам. Вместо платья на ней теперь длинная ночная рубашка все того же розового цвета, из-под подола которой виднеются тонюсенькие голые ножки и босые стопы.

— Он просто многого не знает, — продолжает Летиция, обходя меня и направляясь к столу.

Она забирается на стул напротив брата, подтягивает коленки к груди, пряча ноги под подол ночнушки, и обхватывает их руками в кольцо.

— Как много ты слышала? — спрашивает Алан, строго глядя на сестру.

Летиция пожимает плечами и уводит взгляд вниз.

— Хочешь, — вновь осторожно поднимает к нему глаза, — поговорить с Шираной? Если она не может мне навредить, я могу попросить ее стать мной...

— Нет, Летти! Это плохо! — восклицаю я так, что Летиция чуть ли не вжимается в сиденье стула. А меня по-настоящему злит ее идея. — Пусть Ширана не причинит тебе вреда, но не позволяй ей такого! Особенно рядом с ним!

— Думаешь, под управлением феникса она может нарочно коснуться меня? — обращается ко мне Алан, но ответ получает от Летиции.

— Ширана говорит, что не будет так делать. Говорит, она не может, — уверяет Летти, глядя на брата: — Только ты можешь. Как на качели. Там ты тоже мог.

— Тогда почему ты не убежала от меня сама? — изумляется Алан.

— Я думала, ты пришел забрать Ширану, — понурив голову, объясняет Летиция. — Мама говорила, что ты все знаешь и поэтому не живешь с нами.

Алан отворачивается и медленно судорожно выдыхает. Наверное, ему сложно спокойно реагировать на подобные заявления, особенно теперь, осознавая, что мог сотворить непоправимое, даже не подозревая об этом.

— Я все равно против, — включаюсь в разговор, рассчитывая вытянуть Алана из пучины самобичевания, пока та не поглотила его полностью. — Летти может просто передать слова Шираны. Твоя сестра в любом случае будет знать, о чем вы говорите.

— Ладно, — соглашается Алан и поворачивается к Летиции. — Спроси у нее, есть ли реальная угроза твоей жизни, или она просто хочет завершить договор?

— Сейчас нет. Ширана говорит, что давно просит тебя вернуться, но ты не понимаешь ее, — практически сразу отвечает Летти.

— Меня попросили об этом лишь раз, день назад, — возражает Алан.

— Нет, она много раз звала тебя. Сложно... — Летиция кривит лицом, кладет голову на колени и в таком положении продолжает объяснять. — У меня больше ее разума. У тебя осталась сила... Она снилась. Ширана говорит, звала тебя во сне.

— Сне о смерти отца? — уточняет Алан, вновь нахмурив брови.

Летти поднимает голову и кивает:

— Да, она говорит о них.

— И как я должен был понять, что это не обычные кошмары? Все просто повторялось в точности из раза в раз, — недовольно бурчит Алан, сжимая кулаки на столе.

Я сразу припоминаю, как будила Алан. Тогда хилому фениксу снилось что-то тревожное, вероятно это и был один из тех жутких снов.

— Момент заключения договора... Ширана его пыталась показать, — произношу я вслух, осознавая возможную логику феникса. — Она могла использовать лишь то, что осталось в твоей памяти, чтобы направить тебя. К тому же во сне сознание человека более уязвимо.

— Да, — подтверждает Летиция, сжавшись, словно ей очень неуютно, и потупив взгляд. — Ширана не могла заговорить с тобой, и повторяла сон, чтобы ты поскорее пришел за ней.

Предполагаю, что девочке неприятно говорить про смерть своего родителя. Наверняка она знает, что если бы не Алан, то могла никогда не появиться на свет, и также знает, что из-за него никогда не сможет познакомиться с отцом. А вот братец совсем не замечает подавленности сестры. Так поглощен своими переживаниями.

— То есть после нескольких неудачных попыток она не поняла, что ее метод не работает? — вздыхает Алан. — Класс! Мой феникс либо тугодум, либо садист…

— Я делала все, на что была способна, — огрызается Летиция не своим голосом.

Она освобождает и опускает ноги, задирает подбородок и подается вперед, в одно мгновение преображаясь из зажатого ребенка, в решительную девчонку, с вызовом глядящую на старшего брата. Тот в свою очередь не выказывает бурного удивления, только сдвигает брови и неотрывно наблюдает за огнем, танцующим в глазах сестры.

— А ты все никак не хотел будить меня, — сквозь зубы процеживает Летти, с обидой глядя на Алана. — Все из-за подлого Зенгу! — выпаливает она, громко ударяя ладошкой по столу.

«Спроси, что связывает ее с Зенгу», — раздается внутри настороженный голос Фо.

«Кто такой Зенгу?»

— Не могла бы ты обращаться с телом моей сестры более бережно, раз уж заняла ее место? — в то же время сухо просит Ширану Алан.

«Алый феникс. Старший из нас».

— Я делаю все, чтобы уберечь ее, — скалится девочка. — Думаешь, процесс перехода прервался случайно? Твоя сестра не родилась бы, не разорви я себя на части!

Так она сама себя разделила? А ведь я так и не узнала ничего об этом феномене, списав все на ошибку в исполнении договора. Но спрашивать Фо сейчас — бесполезно. Он не станет ничего объяснять, его интересует другое.

— Почему ты упомянула Зенгу? — вклиниваюсь в разговор, пока Алан не набросился на Ширану в ответ. Хотя вряд ли он даст волю эмоциям. После появления феникса он стал осторожнее и не сводит глаз с сестры.

— Он поставил печать, едва я выбрала себе человека! — теперь Летиция впивается в меня диким взглядом. — Заставил дремать долгие годы... Посмел вмешаться в моем собственном мире!

Чувствую, как пространство между нами накаляется, выражая недовольство и боль уязвленного феникса. Краешек стола обугливается и начинает дымиться, воздух наполняется запахом гари. Фо мгновенно создает энергетический барьер, не позволяя обжигающим потокам, исходящим от Алана, коснуться меня. Я уже набираю воздух в легкие, чтобы возмутиться, но он опережает меня.

— Остынь, — громогласно приказывает Алан, глядя на взбесившуюся сестренку. — И объясни все по порядку. Не ей. Мне.

В его глазах сейчас тоже пляшут язычки пламени. Энергию, выпущенную Шираной в порыве злости, он спешно собирает вокруг себя и впитывает, нормализуя пространство кухни.

Летиция отворачивается от меня и несколько секунд пристально смотрит брату в лицо. Потом резко наклоняется вперед и протягивает руку к лежащей на столе ладони. Я вздрагиваю, в испуге широко распахивая глаза, а Алан мгновенно убирает руки со стола и отодвигается назад.

— Командовать мной вздумал? — усмехается девочка, опускаясь обратно на стул. — Строишь из себя храбреца, а на деле боишься и совсем не представляешь моих возможностей. Сказала же, что не могу коснуться тебя.

— Откуда мне знать, что это не очередная ложь?

— Попробуй просто поверить, — предлагает Ширана. — Я не враг тебе. Вместе мы можем сделать этот мир лучше или превратить в пыль. Как пожелаешь. Просто поверь и освободи меня от обязательства охранять жизнь этой девчонки.

— Не могу. Ведь ты не гарантируешь, что с Летти ничего не случится после, — отвечает Алан абсолютно спокойно.

Все-таки, умеет брать себя в руки, когда ситуация требует.

Девочка опускает голову и вздыхает:

— Ты прав. Я не могу обещать, что она выживет, если ты не готов принять меня.

— Зенгу и печать, расскажи о них, — вновь пытаюсь узнать подробности, так как Фо не унимается, доставляя мне все больше дискомфорта внутри.

Летиция исподлобья косится в мою сторону, а затем с вызовом спрашивает Алана:

— Мне на ее вопросы отвечать или на твои?

Хмурюсь. Она явно злится, и, кажется, не на него. Неужели я успела ей чем-то насолить?

— Начни с начала, с момента, когда выбрала меня, — просит Алан. — Когда и как я стал фениксом?

Девочка прислоняется к спинке стула.

— Не так давно ты видел тот день. И видел Зенгу, — произносит она, искоса взглянув на меня.

Алан впервые отводит глаза в сторону, что-то обдумывает, сомневается, удивляется и снова сомневается.

— О, — сладко тянет Летиция, — вижу, ты понял. Вокруг было полно интересного, но тебе больше всего нравилось солнце. Я просто не могла не услышать твоего восторга! В тот день все дарили тебе подарки, вот и я решила одарить тебя собственным солнцем.

— Значит, я не преемник Ханны. — Алан возвращает немного рассеянный взгляд к сестре. — Или это была не она?

— Все верно, тогда ты встретил мать Лилии. Она и есть Зенгу, феникс Шадерлина, — подтверждает девочка.

— Ты что, все это время думал, что унаследовал феникса Ханны? Фо узнал бы его сразу, — поражаюсь недогадливости Алана.

— Не только я так считал, — обиженно откликается он. — Ханна пропала как раз накануне смерти отца. Кто же знал, что я стал фениксом гораздо раньше.

— Насколько раньше? — интересуюсь я.

— Это был мой седьмой день рождения, родители решили отметить его в парке развлечений, — в очередной раз удивляет меня Алан. — Я плохо помню тот день. Но выходит, мой сон действительно был воспоминанием.

Летиция улыбается.

— Ты бы помнил и знал, если бы не печать Зенгу. Он посчитал, что ты еще слишком юн, и усыпил меня, — рассказывает Ширана. — Печать ослабла, когда Зенгу покинул Бринсток, и твое отчаяние смогло разбудить часть моих сил. А недавно, будучи на пороге смерти, ты сделал это снова, наконец-то позволив мне позвать тебя другим способом.

«Разве фениксы могут так влиять друг на друга?» — задаю вопрос Фо.

«Младшие частенько буянят. Старшие усмиряют, чтобы те не натворили глупостей. Но возраст сосуда не является основанием для печати. У Зенгу должна была быть другая причина», — поясняет феникс.

— А что сейчас? Печати больше нет? — спрашивает Алан.

— Она все еще действует, но...

— Погоди, почему Зенгу наложил печать? — перебиваю я Ширану. — В чем настоящая причина?

Летиция изучает мою персону, слегка наклонив голову набок. Алан тоже с интересом глядит на меня, но не встревает.

— Вот сама у него и спроси, — предлагает девочка после короткой паузы, причем так, словно делает одолжение. — Он объясняться со мной не стал.

«Ей или твои вопросы не нравятся, или я», — делюсь с фениксом своими наблюдениями.

«Не выдумывай. Она просто не знает мотивов Зенгу», — не соглашается Фо.

Однако мнение феникса не успокаивает. Интонации и манера общения Шираны со мной отличаются от тех, с которыми она обращается к Алану. Даже когда говорит ему что-то со злостью, я не слышу тех ноток презрения, появляющихся в ответе мне.

Пересекаюсь взглядом с Аланом как раз в тот момент, когда решаю, что еще одна подобная фраза, и терпению придет конец. Он пристально смотрит мне в глаза, словно пытается считать мысли в голове, а потом вдруг спрашивает у Шираны:

— Почему тебя так раздражает Клеа? Я буквально ощущаю, как ты бесишься, когда отвечаешь ей.

Бровь чуть дергается вверх. Он что, реально телепат?

— Меня не столько она раздражает, — уточняет Летиция, расправляя плечи и задирая подбородок еще выше, — сколько феникс, посмевший нарушить табу и вернуть ее в мир живых.

А вот теперь я хочу провалиться сквозь землю. Знала, конечно, что Ширана видит меня насквозь, но не думала, что настолько. Не так я планировала рассказывать о себе. Честно говоря, совсем не планировала этого делать…

Боясь представить реакцию Алана на эту новость, я утыкаюсь глазами в квадратные каменные плиты на полу.

«Вот кто ее за язык тянул?!» — сморщившись, словно хлебнула лютой горечи, думаю я.

«Он все равно когда-нибудь узнал бы», — утешает меня Фо.

— И что с того?

Я изумленно вскидываю голову.

— Врачи и без фениксов возвращают людей фактически с того света, — равнодушно произносит Алан. Он вообще не смотрит в мою сторону, и на лице нет ни капли испуга или отвращения.

— Тебя совсем не удивляет, что я уже умирала? — не могу поверить, что он не видит в этом ничего необычного.

— Мне жаль, что это случилось с тобой. Но сейчас же ты живая.

Я все еще в замешательстве, но его слова позволяют мне немного расслабиться.

— Ни один здравомыслящий феникс не станет воскрешать мертвеца, — с укором произносит девочка, кидая воинственный взгляд на Алана.

— Почему? Она же не зомби. Вроде, — чуть сомневается он, бегло оценивая мой внешний вид, отчего я разочарованно закатываю глаза и делаю глубокий вдох.

— А разве ты сам не видел, как слаба ее жизненная энергия? — вдруг вдохновенно спрашивает Ширана, и до меня вдруг доходит, когда и как она все поняла. — Феникс — единственное, что до сих пор удерживает эту девчонку в мире живых!

«Хочешь, я сам поговорю с ней?» — предлагает Фо, но я тоже больше не могу молчать.

— Да, это так. Без Фо мне долго не протянуть, — подтверждаю слова феникса, четко и достаточно громко. Оба взгляда тут же устремляются ко мне. — Но я совершенно точно не оживший труп, а нормальное живое существо со способностью думать и чувствовать. И вообще, разве речь сейчас обо мне? Или, — поворачиваюсь к девочке, — ты сделала с Летицией тоже самое, и теперь не знаешь, как завершить договор, не нарушив его?

— Конечно, нет! Я не совершила бы подобную глупость! — озлобленно шипит на меня Ширана.

— Да что такого ужасного в воскрешении? — подключается к нашему диалогу Алан. — Клеа же почти нормальный человек. В чем проблема?

— Почти? — недовольно смотрю на него я.

— Так ведь оборотень не совсем человек, — заминается Алан.

Не успеваю возмутиться по поводу звания оборотня, как Летиция с неподдельной болью в голосе спрашивает:

— Она может и нормальная, но разве стоит ее жалкое существование жизни феникса?

— О чем ты? — не понимаю ее переживаний, ведь фениксы многократно проживают свои жизни с людьми.

— О том, что твоя смерть поставит точку и на его вечности, — словно гром в ясном небе ошеломляет меня Ширана.

«Как это? Фо, о чем она говорит? Это же ложь?» — в панике засыпаю феникса вопросами.

«Нет, — спокойно отвечает он. — Это правда. Я больше не смогу переродиться».

Наверное, шок на моем лице читается слишком явно, потому что я получаю одновременно два вопроса.

— Он не сказал тебе? — картинно удивляется девочка.

— Ты в порядке? — интересуется встревоженный Алан.

Нет. Не в порядке. Всего пару часов назад я злилась на Фо, когда тот отчитывал меня за халатное отношение к собственной жизни, а сейчас чувство вины буквально сгрызает изнутри. Как же беспечна я была. Эгоистично полагала, что рискую лишь собой, и феникс, покинув мое тело, спустя какое-то время переродится вновь.

«Почему... Фо, ты же...» — не могу четко сформулировать фразы, предназначенные фениксу. Кажется, что мысли дрожат, подобно словам на языке, вырываясь невнятными обрывками.

«Вот только не смей винить себя! — строго велит Фо. — Сохранить тебе жизнь — обоюдное соглашение между твоей матерью и мной. Мы оба прекрасно знали, на что идем».

Но я никак не могу успокоиться. Не осознаю, что происходит вокруг, куда смотрю и что вижу. Совсем не разбираю звуки, что доносятся до моих ушей. Кажется, даже пошевелиться не могу. Или не хочу. Не понимаю. Как не понимаю и того, почему феникс променял свою вечность на столь никчемного человека, как я.

— П-почему? — едва слышно бормочу, глядя в пустоту перед собой. Из-за меня не только погибла мама, Фо тоже обречен...

А мир? Что станет с Ярринсталлом, когда он потеряет своего создателя? Вдруг смерть Фо приведет к хаосу в его мире? Или того хуже, к разрушению. Тогда... Я, что действительно, проклятый феникс? Мне что, никак не избежать этой участи? Я ведь не смогу жить вечно...

«Да возьми же себя в руки!» — злится Фо, прогоняя по телу обжигающую волну, и, больно сжав что-то под ребрами, заставляет согнуться пополам в выдохе. Я сразу же начинаю кашлять, захлебнувшись от рефлекторного резко сделанного вдоха.

— Тебе плохо? Что с тобой? — внезапно оглушает Алан. Я жмурюсь и дергаюсь прочь от звука, одновременно ощущая, как крепкие руки удерживают меня на месте, не позволяя отклонится полностью. Сбитое фениксом дыхание, с каждым приступом кашля, подобно эху, разносит этот и без того болезненный звон в ушах по всей голове.

— Клеа, скажи хоть что-нибудь! — взволнованно продолжает громыхать голос где-то надо мной.

Отворачиваюсь и сильнее зажмуриваюсь. Голова гудит невыносимо.

— Не ори... — умоляюще выдавливаю из себя, одновременно щекой и носом прижимаюсь к плечу. Кашель повторяется еще несколько раз, и спустя некоторое время я начинаю дышать ровно. Замираю, наблюдая как ноющая головная боль тонет в неподвижном спокойствии.

«Ну как? Тебе все еще жаль меня?» — глумится феникс.

Вот гаденыш!

Плотно сжимаю челюсти, подавляя свою злобу. Мысли Фо причиняют дискомфорта ничуть не меньше, чем голос Алана, и феникс прекрасно знает об этом. И все же он прав — жалеть его или горевать о том, чего уже не изменить или еще не произошло, не имеет смысла.

«Умолкни, пожалуйста», — стараюсь ответить сдержанно, но по итогу все равно огрызаюсь.

«Так-то лучше», — удовлетворенно произносит Фо и затихает.

— Клеа? — тем временем осторожно зовет все тот же голос, но звучит уже в нормальном звуковом диапазоне.

Я плавно поднимаю голову и медленно открываю глаза. Свет кажется непривычно ярким, заставляет щуриться, да и фокус ловится не сразу.

Первое, что вижу, встревоженное лицо хилого феникса, нависшее сверху. Все же странные у него нравы. Подстригся бы, а то ни длинно, ни коротко — отростки какие-то вместо волос висят как сосульки.

Поняв, что я пришла в себя и смотрю на него вполне осознанно, Алан выпрямляется. Лицо отдаляется, напряженные хмурые складки над его переносицей разглаживаются, меняя выражение на облегчение, а пряди волос падают обратно на лоб. Рук, сковавших мои предплечья, он так и не разжимает.

— И что это только что было? — интересуется Алан.

— Небольшой внутренний конфликт, — отвечаю я, осознавая, что мы оба почему-то сидим на полу. Алан удивленно приподнимает брови, но меня волнует не он, и я быстро оглядываюсь в поисках девочки.

Летиция перепугано смотрит на меня с высоты своего стула, крепко вцепившись ручками в сиденье. Она снова забралась на него с ногами, поджав их под себя. Настоящая маленькая девочка, а не своенравная Ширана, захватившая власть.

— Кажется, я вас немного напугала. Мне жаль. Уже все в порядке, — слабо улыбаюсь ей. Потом вновь поворачиваю голову к недоумевающему Алану и усмехаюсь: — Забавно, вы нервничаете одинаково. Только, в отличие от стула и зомби, я ощущаю боль.

Еще с секунду он растерянно смотрит, соображая, что я пытаюсь донести, затем разжимает руки и поднимается.

— Ненормальная, — ворчит Алан. — Если б не знал, что внутри тебя еще одна сущность, не сомневался бы, что крышей поехала. Вечно ведешь себя как припадочная.

— Да ты ничуть не лучше, — обиженно огрызаюсь в ответ, поднимаясь следом и поправляя одежду. — И без разговоров в голове творишь необъяснимую дичь: то набрасываешься, как зверь и душишь, то подмешиваешь всякую дрянь в еду. Ширана явно не прогадала! Отличный дуэт психов из вас выйдет!

От обиды я, конечно, немного приукрасила и преувеличила, но, похоже, мне удалось задеть Алана за живое. Он смотрит на меня осуждающе, угрюмо опустив брови, потом и вовсе отводит глаза и напряженно дергает уголком рта. Хотелось бы мне знать, найдется ли у него, что сказать в ответ, но наш обмен любезностями прерывает робкий вопрос Летиции:

— А умирать страшно? Это больно?

Я сразу понимаю, что вопрос адресован именно мне, и поворачиваюсь к вопрошающей неохотно. Девочка выглядит взволнованно, продолжает сжимать сиденье стула и сразу же прячет глаза, стоит мне взглянуть на нее.

Возможно, она уже жалеет, что задала такой смелый вопрос. И, вероятно, знание самого ответа страшит ее так же сильно, как и незнание.

— Рано тебе думать о таких вещах, — строго заявляет Алан.

Он делает шаг в ее сторону, останавливается перед стулом, а затем приседает на корточки, задирая голову, так, что Летиция смотрит на него сверху.

— Летти, послушай. Никто не причинит тебе вреда, — произносит он медленно, делая четкие паузы между словами. Он говорит негромко, вкладывая в голос мягкие теплые нотки, которые я никогда не слышала прежде. — Я обещаю, что заберу Ширану, как только буду готов. И с тобой все будет в порядке. Ты веришь мне?

Девочка глядит на брата очень внимательно и ловит каждое его слово. Когда тот задает вопрос, она, чуть помедлив, кивает и наконец-то отпускает обитое сиденье стула.

— Вот и хорошо, — улыбается Алан, и лицо девочки расцветает следом.

Потом Летиция с интересом отводит глаза в сторону. Брови едва заметно приподнимаются, она бросает на меня удивленный, задумчивый взгляд и возвращает его к брату, по-прежнему сидящему перед ней.

— А могу я поговорить только с тобой? — спрашивает она.

Я хмурюсь. Эта затея не кажется мне здравой. Даже если Ширана не может сама ускорить срок своего заключения в теле девочки, мне все равно боязно бесконтрольно оставлять их одних. Тем более, эта плутовка, явно что-то сказала Летиции, и хотелось бы знать, что именно.

Алан поворачивает голову. Видя мое неодобрение, он поднимается, отходит от сестры и становится рядом, оперевшись о стол. Теперь они оба выжидательно глядят на меня.

— Ну, уж нет, — не соглашаюсь я, хоть Алан не вымолвил еще ни слова, и плюхаюсь обратно на стул, как раз напротив него.

— Ничего плохого не случится, не беспокойся, — заверяет он.

Закидываю одну ногу на другую, усаживаясь поудобнее, поправляю подол платья и скрещиваю руки под грудью.

— Кто знает, что еще выкинет твоя вторая сущность, — остаюсь непреклонна я.

— Ширана больше не сделает ничего без моего позволения.

— С чего это ты взял?

— Сама же сказала, что я главный. Пока ты тут в обмороки падала, я попросил ее скрыться и запретил самовольно высовываться, — так же невозмутимо отвечает Алан.

Надуваю щеки и с сомнением поглядываю то на него, то на совершенно спокойную Летицию. Аргументов, кроме личной неприязни к Ширане, у меня нет. Но не могу же я перечить сама себе, заявляя, что не стоит верить фениксу, когда так старательно убеждала Алана в обратном.

— Хорошо. Подожду в гостиной, — сдаюсь я. Не хотя, поднимаюсь и направляюсь к выходу кухни, всем своим видом показывая, как недовольна их решением.

***

Нервно убираю челку наверх, словно это действие поможет навести порядок в голове. Но стоит мне опустить руку, как волосы моментально возвращаются на лоб.

— А это не перебор? — спрашиваю, все еще с сомнением глядя на бутылку с так называемой водой перед собой. Я уже и не рад, что подтолкнул Ширану к подобной мысли.

— Сам сказал, что она не согласится, — грустно отвечает сестра. Летти тоже рассматривает небольшую пластиковую бутылку, стоящую посреди стола между нами, силясь узреть, что же происходит внутри, но по разочарованному вздоху понимаю, что у нее ничего не выходит.

Я же, на каком-то совсем ином уровне восприятия, вижу, как частицы воды обволакивают и поглощают искорки энергии феникса, удерживающие в себе расслабляющую настойку Томаса. В конечном итоге жидкость остается прозрачной, и никак, кроме как фантастикой, назвать это явление не могу.

Ширана делает все сама, я только наблюдаю за процессом, запоминая ощущения от окружающих меня потоков энергий. Думаю, что теперь, когда они стали видны мне, вполне могу научиться осуществлять такое и без помощи феникса, заимствуя лишь его силу. Где-то в будущем, а сейчас...

Делаю еще один мучительный вдох.

— Мне не нравится эта идея, — все-таки произношу я, когда последние искорки растворяются в водной материи. — Нет, в чем-то Ширана права, мне любопытно, но... Я вижу слишком много «но».

Странно вот так делится соображениями с семилетней сестрой. Каждый раз сомневаюсь, как озвучивать свои мысли, чтобы не ляпнуть лишнего при ребенке, особенно пребывая в полном несогласии с происходящим. Большого труда мне стоило сдержаться, чтобы не выругаться, когда Летти только озвучила предложение Шираны. Надеюсь, она не слышала моих мыслей в тот момент.

Поначалу замысел феникса виделся мне совершенно безумным, хоть и не лишенным смысла. Однако еще более безбашенным оказался озвученный сестрой план по привлечению к задуманному Клеа, после того, как я усомнился в непосредственном согласии волчицы участвовать в первоначальном сценарии.

— Ширана просит довериться ей. Говорит, что так быстрее всего. Не волнуйся, Клеарлин же будет с тобой, — большими оленьими глазами глядит на меня Летиция.

— Неужели, нельзя делать все здесь и без Клеа? — не понимаю я своего феникса. Удивляет эта переменчивость: то не выносит присутствия девочки-волчицы, то она обязательно должна быть рядом во время моей «миссии». Хотя, признаться, при таком раскладе мне будет куда спокойнее, если рядом будет хоть кто-то.

Сестра несогласно мотает головой:

— Ширана считает, что Клеарлин твой ключ к успеху. Эта девушка очень любит фениксов. Она может помочь тебе понять их и полюбить.

Понять? Допускаю. Полюбить? Сомневаюсь, что для меня подобное в принципе возможно: я едва готов мириться даже с фактом захвата моего тела сверхъестественными силами.

Что до Клеа, — девчонка так яро защищала права фениксов и настаивала, что я поступаю жестоко, сдерживая свои эмоции, — пожалуй, она действительно очень ценит этих существ. И шок, вызванный известием об отказе Фо от бессмертия, был слишком сильным. Похоже, у них и правда крепкая связь.

Хорошо, признаю, толк от волчицы будет. Как минимум потому, что она в ладах со своим фениксом. Да и место ей знакомо. Вот только в нем и загвоздка...

Обреченно вздыхаю. Беру бутылку со стола и закручиваю крышку, которую вертел в руке все это время.

— Чувствую, что пожалею об этом, — печально заключаю я и поднимаюсь. Мне стоит поторопиться, пока Лили все еще спит. Она, сто процентов, будет против нашей затеи. А что произойдет после, и думать не хочу. Даже если Летти ей все объяснит, Лил наверняка будет чувствовать себя преданной.

Стоп. Я что, собираюсь поступить как Элоиза? Просто исчезну? Как же мерзко... Вдвойне омерзительно после вчерашнего.

— Алан, — робко окликает меня Летиция.

— Что-то еще хочет сказать? — настороженно спрашиваю я.

— Нет... Просто... — девочка беспокойно елозит на стуле, явно на что-то решаясь. Она поджимает губы, надувает щеки, вдавливает и неуклюже крутит пальцами по поверхности стола, а глаза перескакивают то вниз, то в сторону, не находя себе места.

— Можно... взять твою приставку? — наконец произносит она и украдкой посматривает на меня. — Мама не разрешает.

Ее безобидный вопрос с одной стороны дарит облегчение, что Ширана сказала все, что хотела, а с другой — возвращает к еще одной теме, которая меня не на шутку волнует.

— Почему она не разрешает убирать вещи в моей комнате? — хочу понять, насколько Элоиза поехала крышей.

— Мама говорит, что ты не любишь, когда трогают твои вещи, и как только вернешься, сам все разберешь, — объясняет мне сестра и торопливо добавляет:

— Она не считает тебя монстром. Мама очень ждала тебя.

Хорошая попытка надавить на жалость. Не знаю уж, осознанная или нет. Занятно слышать, что Элоиза надеялась на мое возвращение. Но я по-прежнему не готов простить ее. Сомневаюсь, что вообще смогу. Летиция — совсем другое дело. Для нее эта женщина — заботливая любящая мама, оберегающая и готовая идти на жертвы ради блага своего ребенка. Вряд ли сестра понимает, как мне больно, от поступка Элоизы. Вот почему, я так не хочу причинять подобную боль Лил.

— Забирай все, что нравится, — равнодушно даю свое разрешение девочке. — И скажи матери, чтобы разобрала весь этот хлам. Он мне не нужен.

— Ура! Ты самый лучший брат! — Летиция расплывается в улыбке и хлопает в ладоши от удовольствия.

— Летти, могу и я тебя попросить кое о чем? — прерываю ее веселье.

— О чем? — девочка прекращает хлопки и заинтересованно вытягивает шею вперед.

— Когда будешь объяснять Лили, что случилось, скажи, что мне жаль. Нет, не так... — спотыкаюсь, пытаясь собраться и облечь в слова рой своих спутанных мыслей. Произнести это намного сложнее, чем кажется. — Скажи, что ее... парень... настоящий... эм... засранец. Но он будет рад остаться им, когда вернется. Если, конечно, все еще будет ей нужен...

— Ты хочешь жениться на Лили? — застает меня врасплох вопрос Летиции.

— Жениться? Я? — испуганно переспрашиваю, прикидывая существует ли вообще такая вероятность. — Как-то не думал об этом... не знаю, — растерянно потираю шею и затылок. — Я не загадываю так далеко.

— А разве люди не должны жениться, если спят в одной кровати? — искренне изумляется девочка.

Смотрю на сестру во все глаза — неужели Ширана настолько бестактна, что посвящает ребенка в такие подробности моей личной жизни? Вот что я должен ей сказать?

Но, к счастью, Летиция ответов не ждет. Она задирает подбородок и отклоняет голову назад, упираясь макушкой в спинку стула.

— Лили добрая, — отмечает девочка, улыбаясь. — Она не будет сердиться долго, — уверяет меня Летти, а потом вдруг хмурится:

— Вот Клеарлин страшная. Как ты.

— Я все еще тебя пугаю? — удивляюсь и немного расстраиваюсь ее замечанию. — И Клеа тоже?

Мне казалось, они с волчицей нашли общий язык. Даже Лил отметила чересчур теплое общение между ними за ужином, возможно поэтому подруге самой так хотелось понравиться Летиции. Должно быть, это важно для нее, раз Летти моя младшая сестра.

Девочка между тем сосредоточенно всматривается в верхний ярус кухонных шкафчиков. Сейчас она совсем не похожа на семилетнюю, слишком уж серьезна для ребенка.

— Обычно ты хороший, и Клеарлин тоже хорошая. Но Ширана говорит, вы одинаковые, — Летиция недовольно вздыхает и закрывает глаза. — Не понимаю... Говорит, что-то делает вас страшными...

Честно, пытаюсь отогнать навязчивые мысли о Лили и отыскать в себе что-либо схожее с Клеа. Однако ум считает более логичным сравнивать не меня, а девушек между собой, потому в голову ничего подходящего не приходит, кроме очевидного: владение одинаковой силой, которая порой действительно приводит к страшным последствиям. Все же думаю, феникс не был столь банален и имел в виду нечто иное.

— Не знаю, о чем она, — признаюсь сестре, понимая, что пытаюсь решить непосильную для мозга задачу.

Летиция выпрямляется и теперь глядит на меня с беспокойством.

— Еще Ширана говорит, что Клеарлин может быть доброй, но она не Лили.

Хмуро смотрю на сестру.

— Ты меня только больше запутываешь, — отмечаю я.

— Это не я, — пожимает плечами девочка и не к месту строит забавную рожицу. — Мне нравится Клеарлин, но Ширана говорит... А?.. — замирает она с открытым ртом. — А-а-а! Поняла! — восклицает Летти. Столь быстрая смена реакций и выражений ее лица поражает. В конечном итоге в глазах сестры загораются задорные искорки, и она победно заявляет:

— Она нужна тебе, а ты ей нет!

— Чего? — таращусь на нее с полным отсутствием понимания и долей возмущения. — Не нужна она мне.

— Ширана так сказала, — обиженно надувает щечки девочка и просит:

— Это важно. Запомни.

— Ладно, — не смею с ней спорить, тем более феникс внутри тоже принялся возмущенно суетиться. Вникать и расшифровывать мысли Шираны у меня сейчас нет желания. Поводов понервничать и так хватает, поэтому просто сделаю, как просят — запомню.

— Если это все, то я пойду, — сообщаю сестре, пытаясь избавить себя от продолжения странного разговора. Жду еще пару секунд и отворачиваюсь к двери.

— Скорее возвращайся. Я буду скучать, — долетает в спину детский голосок.

Скучать... Она толком и не знает меня, лишь по рассказам матери и Шираны. А сердце все равно на секунду сжимается. И я бы многое отдал, чтобы обнять эту девчушку. Жаль, что мне уже никогда не увидеть, как она растет рядом. Уверен, что был бы для Летти хорошим братом. Хочу стать им хотя бы теперь.

— Я постараюсь, — заставляю себя улыбнуться, в полуобороте еще раз взглянув на девочку, слезающую со стула, и, не дожидаясь ее, выхожу в коридор.

Мне действительно придется очень постараться, хотя бы в том, чтобы не вызвать у Клеа лишних подозрений. Надо вести себя как можно естественнее.

На ходу делаю пару глубоких вдохов для спокойствия и расслабляю чересчур напряженную руку, сжимающую бутылку с водой. А едва войдя в гостиную, замираю, напрочь забывая о своем настрое и цели.

Клеа лежит поперек дивана, задрав ноги и оперев их о спинку. Юбка платья собралась складками на животе, оголив часть бедер. Руки сложены на груди в замок, а голова запрокинута назад и сильно свисает с дивана, так что длинные волосы рассыпались по полу. Глаза закрыты, но лицо лежащей выражает колоссальную сосредоточенность.

— Кх-кхм... — прочищаю горло, в надежде привлечь внимание.

Клеа недовольно приоткрывает глаза, осматривается и, обнаружив меня, распахивает их полностью.

— Закончили, значит, — резюмирует она, но даже не думает сменить позу.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я, абсолютно не скрывая, что считаю увиденное, мягко говоря, странным.

— Места себе не нахожу, не видишь? — ворчит Клеа, продолжая неподвижно лежать.

Ну, не дура ли?

— Ты поаккуратнее со своими мыслями, я ведь могу обидеться и случайно отгрызть что-нибудь важное, — грозится волчица, не моргая глядя мне в лицо.

Я жмурюсь и ругаюсь про себя. Эта дрянная способность начинает меня откровенно бесить.

Выдыхаю. Открываю глаза.

— Можешь сесть нормально? — прошу ее и на всякий случай добавляю: — Пожалуйста.

Клеа, вопреки моим ожиданиям, разводит руки, упирается ими в пол, затем делает замах одной ногой вперед, отталкивается от дивана второй, стремительно переворачивается в воздухе, сверкая трусами, и выпрямляется, оставаясь уже на ногах. Потом, как ни в чем не бывало разворачивается и плюхается на диван, как положено.

— Выкладывай, о чем вы там секретничали, — требует Клеа.

— Если ты принцесса, как говоришь, то твоя страна, должно быть, была счастлива, когда ты оттуда свалила, — произношу я с чувством глубочайшего разочарования и стыда.

— Нарываешься? — злится она. — Смотрю, тебе так и не терпится встретиться с моими клыками.

— Просто я обескуражен твоим переворотом, — пытаюсь смягчить свою реакцию и сразу же переключаюсь на нужную тему: — Но вообще мне нужна твоя помощь.

— Это в чем же? — все еще недовольно любопытствует Клеа.

Я прохожу в центр комнаты и останавливаюсь рядом с диваном.

— Давай, закроем портал, — предлагаю ей, стараясь не выдать своего волнения.

— Непременно закроем, — соглашается она. — Это же наша обязанность.

— Нет, ты не поняла. Сделаем это прямо сейчас, — уточняю свою просьбу.

Клеа напряженно всматривается в мое лицо, а я стараюсь сохранять равнодушие.

— К чему такая спешка? — спрашивает она подозрительно. — О чем вы говорили с Летицией?

— Да ничего такого, — пожимаю плечами я. — Она хотела взять кое-что из вещей в моей прежней комнате, просила разрешения.

— Я попросила приставку, мама запрещала мне играть в нее. Только если Алан разрешит, — подтверждает подоспевшая так кстати Летти.

Внимание Клеа сразу переключается на девочку, которая, обойдя меня за пару метров, уже бодро взбирается в одно из кресел. Еще мгновение волчица колеблется, а затем взгляд смягчается, и она всем телом устремляется вперед, задавая интересующий ее вопрос:

— А что это такое? — почти шепчет она.

— То-о-очно, ты же не знаешь, — тянет Летиция и тут же принимается описывать загадочное устройство:

— Это такая коробка с играми и джойстиками, — сестра жестами изображает большой прямоугольник и еще пару поменьше. — Надо подключить ее к телевизору, и можно играть одному или вместе.

Клеа непонимающе поворачивает ко мне голову в ожидании пояснений. Я вздыхаю.

— Телевизор помнишь, который ты смотрела, пока я спал? — захожу немного издалека, и она сразу кивает.

— Наверное, ты не обратила внимания, но рядом с ним стояла такая же коробка, которую описывает Летти. — Делаю паузу, наблюдая за Клеа, которая задумчиво хмурится и кривит ртом, поджав нижнюю губу. — Так вот, — продолжаю я, — когда это устройство включено, на экране телевизора показываются не фильмы и передачи, а картинки, которыми ты управляешь с помощью джойстика.

— То есть ты можешь управлять другими людьми этой штукой? — поражается волчица.

— Люди в телевизоре ненастоящие, это просто картинки, — снова вздыхаю я, убирая челку со лба, — но да, ты управляешь человеком или другим существом, если в игре есть персонажи.

— Как куклой, только она ходит по экрану, — вставляет свое уточнение сестра.

— А зачем? — робко спрашивает Клеа.

— Так весело же! Там разное можно делать, — Летиция задумчиво потирает пальцем подбородок. — Загадки разгадывать, собирать предметы, побеждать врагов, — перечисляет девочка. — А можно проходить игру вдвоем или вообще драться друг против друга.

— Зачем драться? — все никак не может осмыслить Клеа. — Это совсем не весело, — насупившись, она отводит взгляд в сторону и утыкается им в пол.

— Это же не настоящие бои, просто соревнование. Ты не получаешь ран или повреждений, — разъясняю я. — Сражается твой персонаж, а ты просто примеряешь на себя его роль во время игры.

— Как артист в театре? — вскидывает голову Клеа.

— Ну... почти, — нехотя соглашаюсь с ее предположением, чем вызываю ее немедленную радость. Знаю, что намного проще наглядно показать, чем продолжать невнятные объяснения, однако сейчас мне жизненно необходимо покинуть дом до пробуждения Лили. Иначе все сильно усложнится.

Сжимаю бутылку в руке.

— Короче, просто поверь, это правда весело, — констатирую я. — Было бы здорово поиграть всем вместе, — смотрю на Летицию, та начинает судорожно кивать и задорно прихлопывать ладошками по коленкам. — Но я боюсь потерять бдительность и задеть ее в ходе игры.

Снова поворачиваюсь к Клеа. Едва тронувшая мое лицо улыбка медленно тает. Встретив сочувствующий взгляд волчицы, я закрываю глаза и, нарочно придавая голосу нотки томной грусти, выдаю:

— Поэтому я хотел бы разобраться со всем как можно скорее. К тому же Ширана считает, что опыт закрытия портала будет мне весьма полезен и может существенно нас сплотить. Говорит, что сам процесс таит в себе целый спектр ощущений...

— И требует невероятное количество сил... — с грустью заканчивает волчица, отклоняясь назад и разваливаясь на диване. — В прошлый раз я смогла уменьшить разлом лишь на треть, — добавляет она тоскливо.

Так Ширана не ошиблась — Клеа не по силам сделать все самой. Что ж, попробую довериться фениксу и в остальном, хоть мне и не по душе этот план.

— Но вдвоем же мы должны справиться, — пытаюсь приободрить Клеа. А та почему-то смотрит так, словно я только что сморозил глупость.

— Разумеется, — подтверждает она с неясными мне нотками неприязни в голосе.

Интересно. Вроде бы ничего плохого не сказал, только Клеа явно выглядит расстроенной.

— Так, может быть, пойдем? — осторожно поторапливаю волчицу.

— Что, прямо сейчас?

— А что, у тебя уже успели появиться планы? — подражаю ее интонации.

Клеа снова внимательно смотрит на меня.

— С места не сдвинусь, пока не объяснишь, зачем тебе так срочно потребовалось закрыть разлом, — сообщает она с непоколебимым видом.

— Так я же сказал — хочу разобраться со всем побыстрее, — удивленно произношу я. — Разлом хороший шанс ускорить ход событий. Тем более мы и так планировали сделать это вчера, — пытаюсь убедить ее снова.

— Звучит правдоподобно, и все так, как говоришь. Только вчера ты и соваться туда не хотел, а сейчас сам торопишь. Подозрительно это, — прямым текстом заявляет Клеа.

Что ж она такая упрямая...

Вот теперь я действительно нервничаю. Крепко стискиваю бутылку, не зная, какой еще аргумент придумать. Перевожу взгляд на сестру, не сильно рассчитывая отыскать у нее поддержки, а больше для того, чтобы избежать пристального взора Клеа, но, когда вижу, как Летиция старательно закручивает лохматые волосы в пучок, пытаясь имитировать прическу матери, меня тут же посещает подходящая мысль.

— Глупо было соваться туда без твоих сил. И нет никакой срочности, — негромко проговариваю я. — Мне просто тошно находиться здесь. К тому же не хочу сталкиваться с Элоизой лишний раз, — конструкция на голове сестры разваливается, и та смотрит на меня осуждающе. — Так что, — продолжаю, отворачиваясь и возвращая взгляд к волчице, — с удовольствием бы убрался отсюда куда угодно. Хотя бы на время.

На самом деле, сказанное, не совсем ложь. Поместье, пусть и напоминает о многом, но не вызывает у меня столь бурных переживаний, как присутствие матери. До вчерашнего дня у меня была относительно четкая позиция в отношении ее персоны, однако новые факты заставили мою уверенность дрогнуть. И нет, я вовсе не готов в одночасье простить ее, до этого все еще очень далеко. Мне потребуется время, чтобы спокойно обдумать, попытаться понять и принять поступки своей матери, а до тех пор, пока не смогу смотреть на ситуацию с холодной головой, предпочел бы держать дистанцию.

Кажется, довод срабатывает, как надо. Я даже вижу нотки сочувствия в глазах Клеа.

— Хорошо, — говорит она негромко, поднимаясь и становясь рядом. — Но прежде позволь дать совет, — продолжает Клеа, едва я успеваю облегченно выдохнуть у себя в мыслях. — Не будь слишком жесток к своей маме, она ведь просто жертва обстоятельств.

— И что, это сразу оправдывает ее? — спрашиваю холодно и резко.

— Нет, но... — заминается Клеа, — любая обида меркнет, когда обижаться становиться не на кого. Позже можешь пожалеть о том, каким бараном ты был.

— Помоги лучше с порталом и фениксом, — ворчу в ответ. — С остальным сам разберусь.

Меня злит, что она опять пытается лезть туда, куда не просят. Пусть даже с благими намерениями. Да и пояснение ее звучит как предостережение. Учитывая, что я все еще мало знаю о фениксах, — слегка напрягает. Надеюсь, это лишь пустые слова и матери ничего не угрожает.

— Так может с ними тоже сам разберешься? — вдруг предлагает Клеа и демонстративно усаживается обратно на диван.

Ну, вот. А ведь только все пошло как надо.

— То есть ты не будешь мне помогать? — осторожно уточняю я.

— Не хочу, — немедленно подтверждает Клеа, гордо задрав подбородок и отвернувшись. — Какой в этом смысл? — рассуждает она. — Только и твердишь: «в это не лезь», «туда не суйся», «здесь я сам могу», «а тут тебя вообще не спрашивали...» Надоело.

— Но ведь это была именно твоя идея. И я не знаю, как закрыть портал. Боюсь, того объяснения, что ты давала раньше, будет недостаточно, — пытаюсь уговорить ее снова. Во что бы то ни стало, нужно, чтобы Клеа пошла со мной к границе миров.

— Видел же, как я соединяла статуэтку. Просто сделаешь то же самое, — отмахивается волчица.

— А если там будут литарды? Что тогда делать? Просто меч создать? — с сарказмом привожу следующий аргумент.

Клеа чуть поворачивает голову и насуплено смотрит на меня исподлобья. Знает прекрасно, что сотворить подобное мне пока не по силам, так же как и удрать от литарды.

— Не злись на него, Клеарлин, — прерывает наши пререкания Летиция своим тоненьким голоском, тут же переключая внимание волчицы на себя. — Алан не хотел тебя обижать. Ему, правда, нужна твоя помощь.

— Она права, — поддерживаю сестру, — я даже не смогу найти то место без тебя.

Клеа фыркает.

— Тогда давай заключим сделку, — вдруг с азартом предлагает она.

— Какую еще сделку? — спрашиваю почти обреченно.

— Помогу тебе с порталом, а ты отдашь мне комнату с террасой, — озвучивает свое условие Клеа.

Снова. Что ж она прицепилась к моей мансарде? Чувствую, как все медленно закипает внутри. Даже спящий огонь невольно встрепенулся.

Опускаю взгляд на бутылку в руке. В данный момент вопрос моего уединенного существования не в приоритете. Однако если я соглашусь без возражений, Клеа точно почует неладное.

— Почему ты так сильно хочешь жить там? У Линделов условия лучше, чем у меня. — Выясню для начала, что так сильно влечет ее в мой дом.

— Из их окон не видна Визар. А вот над твоей террасой она блистает во всей красе, — тепло поясняет Клеа.

— Визар? Это что? — любопытно ерзает Летиция в кресле.

Волчица одаривает девочку сияющим взглядом.

— Это же самая прекрасная звезда на небе! — словно на сцене объявляет она. — С восхитительным синим ореолом! Моя звездочка! — восклицает Клеа и расплывается в сладкой улыбке.

Кажется, я переоценил собственную значимость в глазах севридской принцессы. Думал, из-за меня хочет остаться, ведь поначалу утверждала, что ей интересно наблюдать за мной, казалось даже, нравлюсь ей. А выходит, просто с крыши вид на Лазурную звезду хороший.

— Серьезно? — разочарованно спрашиваю я. — Эту твою звездочку повсюду видно.

— Не скажи, — деловито возражает Клеа, — на улице, возможно. Но в той комнате с террасой, Визар видна даже из окна. К тому же, пейзаж хороший. Поле близко. И лес... — сладко тянет она.

Спорить не стану — окраина есть окраина. Я хоть и не зверь, которого манит природа, но и сам не прочь иногда полюбоваться красивыми видами. К тому же, после нескольких лет проживания в отдаленном семейном поместье, пригород пришелся мне по душе. В центре города слишком суетливо и тесно: здания налеплены в кучу, чуть ли не приклеены друг к другу. Мой район несравнимо тише, спокойнее, на улицах мало людей, а воздуха словно больше, пространство вокруг чувствуется. Не знаю, чем именно руководствовалась Элоиза при выборе места, наличием сил феникса или моими предпочтениями, но с подарком не прогадала — мне действительно нравится тот дом.

— Моя мансарда стоит дороже одной услуги, — озвучиваю свой вердикт.

— И чего же еще ты хочешь?

— Расскажешь мне все, что знаешь о фениксах. И научишь пользоваться их силой, всему, что умеешь сама.

— О, птенчика загнали в угол и заставляют учиться летать? — усмехается Клеа. — Наконец осознал, что лучше быть фениксу другом, чем врагом?

Непросто игнорировать ее издевки, она ведь знает, что выбор у меня не велик. Однако раз в моей жизни опять все идет черти как, то по крайней мере надо постараться урвать максимум пользы от ситуации. Пускать кого-то еще в свою маленькую крепость мне совершенно не хочется, однако сейчас это не столь важно.

— Так ты согласна? — просто спрашиваю в ответ.

Молча и явно без особого желания, Клеа вновь поднимается и бесцеремонно проходит мимо, грубо протаранив своим плечом мое.

— Шевелись. Пока я не передумала, — бросает она, и не оглядываясь устремляется вглубь коридора.

Прежде чем пойти следом, еще раз смотрю на Летицию. Та напряженно провожает Клеа глазами, потом чуть задерживает взгляд на бутылке в моей руке и, подняв взор к моему лицу, тихо произносит:

— Удачи.

— Не переживай, — улыбаюсь сестре. — Я очень скоро заберу Ширану.

Летти улыбается мне в ответ. Эта ее улыбка, как лучик света, вселяет немного больше веры в то, что все получится и я непременно справлюсь с поставленной задачей. И все же, к выходу я иду, не спеша, с тяжелым сердцем, словно направляюсь на собственную казнь. Ведь все, что должно будет последовать дальше, мне крайне не нравится.

Клеа я нахожу уже на улице, и если теперь на мне есть какая-никакая обувь, то она так и вышла во двор босая. Совесть немного гложет меня по этому поводу, но нога у Клеа маленькая, и не уверен, что здесь в принципе отыщется что-либо подходящее ей по размеру, еще и для прогулок по лесу. Пожалуй, платье тоже не соответствует предстоящей задаче, однако времени на поиски походной одежды у нас нет.

Стараясь примирить себя с душевными терзаниями, засовываю бутылку в карман джинсов, проверяю, надежно ли она держится, и поднимаю глаза.

— Зачем это? — Клеа кивает в сторону бутылки.

— Кто знает, как долго провозимся. Вдруг жажда замучает.

— Может тогда и еды захватишь, и одеяло? Мало ли, заночевать придется, — подтрунивает она.

— Уверен, до этого не дойдет, — заверяю я и развожу руки в стороны. — Давай, я готов.

— К чему? — удивляется Клеа, глядя на мое призывно распахнутое объятие.

— Лететь, — отвечаю так же удивленно.

— Ногами пойдешь, — фыркает она и, развернувшись, бодрым шагом направляется прямиком к воротам.

— Но быстрее же выйдет

Я расстроенно опускаю руки и тороплюсь нагнать ее.

Вообще, в отношении полетов мы с Шираной сошлись во мнении. Это чуть ли не единственная способность феникса, которая всегда привлекала меня по-настоящему. Потому я не прочь полетать снова, уже при дневном свете. Ночью я был слишком шокирован происходящим и не смог насладиться процессом, да и оценить обзорные виды в темноте не выдалось возможности.

— Так ты вроде не спешишь, — парирует Клеа, стоит нам поравняться, чем заставляет меня нахмуриться.

— Я тебя как-то обидел? — спрашиваю в лоб. Разговор с ней опять не клеится, и мне не понятно, в чем дело на этот раз.

— Нет.

— Тогда почему пешком? Самой, небось, неудобно босиком.

Отворяю решетчатую калитку и пропускаю Клеа вперед.

— Да, по лесу мне привычнее бродить в волчьем обличии, — подтверждает она, выйдя за ограду. — Но я не хочу тратить столько энергии впустую, тем более идти не так далеко.

— Разве? — спрашиваю с сомнением.

По моим предположениям проход в Севрид находится на приличном расстоянии отсюда, однако не берусь сказать наверняка, особенно учитывая все наши передвижения по земле и воздуху.

— Все еще не чувствуешь, где он? За полдня доберемся.

— Полдня?! — поражаюсь я и отпускаю дверь калитки, которая с грохотом возвращается в свое привычное состояние.

Клеа испуганно оборачивается.

— Ты чего психуешь?

— Я не психую. О доводчике забыл, — отвечаю виновато.

— До... что? — приподнимает брови она.

— Доводчик. Приспособление такое, чтобы двери сами закрывались, если ты этого не сделал, — вкратце поясняю принцип работы устройства.

— Какой все-таки интересный мир... И это без магии... — восхищенно оглядывает изгородь Клеа.

— Тебя такие пустяки удивляют. Даже завидно немного, — говорю, тоже бегло осмотрев ограду и калитку.

— Это потому, что для меня они в новинку. Ты бы в Севриде тоже по сторонам смотрел, разинув рот, — со знанием дела произносит волчица. — Ладно, пойдем, — зовет она, и теперь мы оба движемся вдоль дороги.

Я молча бреду за ней чуть поодаль, не зная, о чем говорить, и просто наблюдаю за потоками вьющейся вокруг ее ног энергии. Похоже, так Клеа пытается компенсировать отсутствие обуви.

— И все же, почему бы не упростить задачу и не переместиться по воздуху? — снова настаиваю на своем недавнем предложении. — Все равно же силы тратишь, а в прошлый раз их расход тебя вообще не смущал.

— Ситуация изменилась. К тому же тогда не рассчитывала, что закроем портал сразу, просто хотела провести небольшую демонстрацию неразумному фениксу, — без раздумий отвечает волчица.

Я полагал, что мы пойдем примерно тем же путем, что и раньше, но Клеа не сворачивает к озеру в нужном месте, а следует прямо, по потрескавшемуся от времени асфальту.

— Ты усваиваешь все довольно быстро, — не перестает говорить она, — так что, если сразу ухватишь суть, то сумеешь закрыть портал даже без моего участия. Но мало ли, что нас там ждет. Можем в самом деле снова нарваться на литард. Лучше подстраховаться.

— Погоди, — нагоняю ее, чтобы видеть лицо Клеа, — так мой феникс сильнее твоего?

Она строит кислую мину.

— Фо сейчас не в лучшей форме. Из-за меня он никогда не восстанавливается полностью, — признается Клеа, видимо, намекая, что вторая жизнь не дается даром. — Но судя по цвету твоего пламени, — неохотно продолжает она, — и той бешеной энергии, что тебя окружает, ты и сейчас превосходишь его по мощи.

Волчица произносит все это без восторга. Меня даже забавляет ее вид: Клеа явно не нравится уступать кому-то, а уж «хилому фениксу» и подавно.

— Так вот чего ты дулась в гостиной. Завидуешь чужим возможностям, — подшучиваю над ней, хотя сам понимаю, что толку от моего потенциала — ноль, ведь пользоваться своей силой я все равно не умею, да особо и не хочу. И все же приятно.

— Вот еще, — фыркает волчица. — Ты далеко не самый сильный феникс. Точно дойдешь до желтого в пиковой форме, но до синего, — она поднимает голову и смотрит в небо, — тебе как до звезд.

— Это что еще за цветовая классификация такая? — Вообще не понимаю, как ее прогноз влияет на мое положение в рейтинге фениксов.

— Цвета пламени. Красный самый холодный, если можно так сказать. Синий самый горячий.

— А зеленый самый химический?

Клеа косо смотрит на меня, словно на недалекого человека, озвучившего очевидную чушь.

— Зеленого нет, — отрезает она.

— Уверен, что какой-то химический элемент точно горит зеленым…

Почти физическим усилием пытаюсь покопаться в собственной голове и выудить оттуда необходимые сведения, но Клеа прерывает мои потуги вопросом:

— Что значит «химический»?

А вот и моя очередь глядеть на нее свысока.

— Вообще химия — это наука, изучающая внутренний состав, свойства и взаимодействия веществ, — важно произношу я. — Все вещества состоят из одного или нескольких элементов. Материалы разного химического состава обладают разными характеристиками и могут менять свойства при взаимодействии с другими элементами или стороннем воздействии на них, например, повышении температуры. Одни соединения прочнее остальных, другие менее горючие или способны менять свой цвет. Но, когда я сказал «химический», то имел в виду не обычные природные материалы, встречающиеся повсеместно, а искусственно созданное соединение, которое горело бы неестественным зеленым цветом. Ведь огонь, как правило, рыжих оттенков.

Все это время Клеа внимательно слушала внезапную справку о нашем мире: один раз она немного повернула голову набок, один раз непонятно хмыкнула, а потом чуть улыбнулась.

— Так ты сейчас говоришь об обычном заряде энергии, — задорно заявляет волчица после окончания моего экскурса.

— Поясни, — прошу заинтересованно. Судя по всему, я не особо ее удивил.

— Погоди, — она останавливается и словно прислушивается к чему-то. Тут же концентрирую внимание на звуках и активно оглядываюсь по сторонам, пытаясь понять, в чем дело. Однако замечаю, что Клеа не осматривает местность, просто стоит молча. Может, с фениксом разговаривает?

— Свернем тут, — сообщает она, только я собираюсь спросить о причине остановки. — Мы начинаем отдаляться от портала.

Больше ничего не говоря, Клеа сходит с дороги, минуя обочину, подходит к заросшему травой краю, резко переходящему во внушительного вида ложбину, и в нерешительности смотрит вниз.

— Могли бы и раньше свернуть, пока спуск не был таким крутым. Куда?! Стой!

Я порываюсь к краю и тяну обратно успевшую присесть и уже спускающую одну ногу вдоль обрыва Клеа. Она поднимается, но тут же недовольно высвобождается из моих рук и отходит на шаг в сторону.

— Давай, сначала я. Потом помогу тебе спуститься.

— Разве я просила? Узнал, что сильнее, и теперь считаешь жалкой? — вдруг враждебно набрасывается волчица.

— И в мыслях не было, — возражаю слегка растерянно. Уж больно обидчивая она сегодня.

Пока Клеа осуждающе прожигает меня взглядом, приближаюсь к краю вплотную и оцениваю ситуацию. Дорога прилично, но не критично, возвышается над оврагом, поэтому недолго думая, приседаю и, уперевшись одной рукой в землю, а второй придерживая бутылку в кармане, спрыгиваю.

Выпрямляюсь и отряхиваю пыльную ладонь. Дорожная полоса оказывается где-то на уровне груди. Учитывая рост Клеа и способ, выбранный ей для спуска, босиком было бы сложно удержаться на ногах, и вероятнее всего она бы просто свалилась или съехала на своей пятой точке, как с горки.

— Можешь опереться на меня и спрыгнуть, я подстрахую, чтобы не упала, — предлагаю стоящей сверху Клеа.

— Издеваешься?

Моего благородного поступка она явно не оценила. Клеа отводит глаза, делает резкий выдох, опуская поставленную в бок руку, а затем без колебаний прыгает ко мне, но берет левее. В то же миг отмечаю небольшой приток в энергии, что постоянно кружит рядом с ее телом, он замедляет приземление, мягко опуская свою хозяйку на траву.

Еще несколько мгновений я продолжаю смотреть на дорогу, где только что возвышалась моя капризная спутница. Когда Клеа выпрямляется и мы оказываемся рядом, плечом к плечу, разворачиваю к ней только голову.

— Ну, и зачем? — разочарованно выдыхаю, совершенно не понимая, с чего она так бесится. — Это так ты силы экономишь?

— На такое я вполне способна, и сил требуется немного, — процеживает Клеа сквозь зубы, поворачивая и поднимая голову вверх ко мне. — Не нуждаюсь в твоей заботе.

А я думал, она хотела подружиться. В какой-то момент казалась мне понимающей, искренне желающей помочь, о доверии просила. Даже сделал было шаг навстречу. Но поведение севридской принцессы в очередной раз дико меня раздражает. И дело тут вовсе не в фениксе. Точнее, не только в нем. Будь выбор за мной, не имел бы никаких общих дел с этой занозой.

— Как знаешь, — холодно произношу я, подавляя внутри порыв злости, и разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов. — Показывай, куда дальше.

Клеа без слов выдвигается прямо к деревьям. У меня больше нет желания разговаривать, поэтому тоже молча иду за ней, стараясь отогнать негативный настрой и временами напрягаясь от треска сухих веток под ногами.

— Все, что существует в мире, состоит из энергии, — вдруг прерывает тишину голос волчицы. Он звучит сухо, но больше не кажется мне враждебным. — Вся энергия этого мира принадлежит твоему фениксу. Свойства элементов, про которые ты говорил, мы называем энергетическими свойствами, а набор характеристик вещества напрямую зависит от типа и количества вложенного в него заряда. За счет изменения его величины феникс может соединять вещества, создавать нечто совершенно новое или преобразовывать обратно в чистую энергию, которой ты владеешь.

Теперь мне становится немного яснее, как она соединила разбитую фигурку в доме Линделов и создала меч из древесины. Ширана проделала примерно тот же трюк с водой, заключив в нее частицы настойки и своей чистой энергии.

— Огонь — самая простая форма ее выражения, — продолжает объяснять Клеа. — Но, по сути, ты способен сотворить все что угодно, если умеешь контролировать внутреннюю и внешнюю составляющие. Даже обидно, что твоя сестра посчитала меня лгуньей, когда я назвала нас с тобой волшебниками. Это ведь и есть магия — взаимодействие минимум двух типов энергий.

— Минимум? То есть существуют и другие типы? — спрашиваю ей в затылок.

— Конечно. Энергии других миров. Соединения с ними выходят намного прочнее и мощнее, правда и на синтез требуется гораздо больше сил. Кроме того, такие преобразования могут доставлять фениксам сильный дискомфорт, — виновато произносит волчица, на миг обернувшись.

— Поэтому спрашивала, было ли мне больно? Ты смешала энергии наших миров, когда создавала меч? — предполагаю я, быстро сопоставив факты и ее волнение.

— Да, когда происходит подобное, ты можешь неважно себя чувствовать или так, словно тебя ранят. Степень ущерба зависит от процента расходуемой силы. К слову, порталы — очень мощная смесь энергий, и феникс не может игнорировать их появление.

Клеа разворачивается, и я останавливаюсь. Ее полно жалости.

— Ты мог этого не осознавать, — произносит она участливо, — но разрыв реальностей невозможно не почувствовать. Только ты и Ширана могут сказать наверняка, когда возник этот портал. Боль, должно быть, была невыносимой.

Боль? Переживал ли я когда-то настолько сильную боль, что нельзя было игнорировать? Странно. Не припомню такого. Может, этот портал появился здесь еще до моего становления фениксом. Погодите-ка...

— Возник? — хмурюсь я от своего осознания. — А разве не ты его открыла?

— Нет, — отзывается Клеа, потупив взгляд. — Разлом уже существовал. Но главное не это, — она вновь поднимает глаза. — Тебе закрыть его намного проще, так как придется задействовать лишь одну чужеродную энергию.

Вот оно что. Значит, дело не только в том, что сил Клеа, возможно, недостаточно для портала, но и в том, что в нем нет составляющей энергии Фо.

— Интересно, — произношу задумчиво. — Тогда, проще всего открыть портал в свой мир, когда находишься в чужом, и в чужой, находясь в собственном?

Волчица с сомнением наклоняет голову.

— Если во втором случае ты подразумеваешь конкретный мир, то есть нюанс, — уточняет она, затем разворачивается и вновь начинает идти, я следую ее примеру, при этом внимательно слушая:

— В целом, ты не ошибся с просьбой помочь тебе открыть портал в Ярринсталл, чтобы отправить Линделов домой. Мне в самом деле будет проще создать разлом в эту реальность, так как я понимаю суть энергии Фо, и без проблем отыщу нужный мир. Ты же можешь ошибиться, и шансы попасть в любой другой в твоем случае одинаковы.

— То есть в свой мир я смогу найти дорогу безошибочно? — тут же спрашиваю я. Эта мысль здорово бы меня успокоила.

— Найдешь. Более того, всегда будешь знать, если что-то не так в твоем собственном мире, даже находясь вне его границ, — добродушно усмехается Клеа.

— Так почему ты решила сбежать в Бринсток, а не в Ярринсталл, разве это не более логично?

— Если бы мне пришлось открывать портал самостоятельно, то выбор, действительно, очевиден. Только... — волчица заминается и делает долгую паузу, — к чему тратить силы, если уже есть существующий разлом, — задорно заканчивает она.

Справедливо, и все-таки странно. Неужели Фо, покинувший свой мир более двадцати лет назад, не захотел бы вернуться домой, когда появилась такая возможность?

— Возможно когда-нибудь я загляну в Ярринсталл. Это же родной мир моих родителей, — вдруг произносит Клеа и добавляет. — Тебе стоит научиться контролировать свои мысли. Иногда я слышу то, чего не стоило бы.

— Что например? — настороженно интересуюсь я, чувствуя, как вся моя нервная система приходит в возбуждение, а в горле пересыхает. Огонь внутри тревожно прокатывается волной по телу и затихает где-то в районе груди.

— Скажешь, что я опять лезу не в свое дело, — ворчит Клеа себе под нос, — но это твои дела сами лезут мне в голову...

— Да говори уже, что услышала, — прошу у нее, неловко откручивая пробку бутылки. Не думаю, что Ширана будет возражать, если я сделаю пару глотков.

— Ты думал о Лили. О том, что не знаешь, как относиться к ней дальше.

Выдыхаю. Что ж, кажется, все не так уж и плохо.

— Только это и все? — уточняю на всякий случай и отпиваю воды из бутылки. Пластик в руке звонко трещит, заставив Клеа оглянуться на звук.

— Если не считать ругани и оскорблений в мой адрес, то да, — отвечает волчица, а после тянет руку и просит: — Дай мне тоже попить.

Не веря собственной удаче, протягиваю ей воду и молча наблюдаю, как та останавливается и утоляет жажду. Сделать это оказалось намного проще, чем я предполагал. Остается лишь суметь закрыть портал.

— Так ты жалеешь о случившемся? — спрашивает Клеа, опустошив добрую треть бутылки.

— Сложный вопрос, — увиливаю от ответа и ее пристального взгляда.

Волчица хмыкает.

— Знаешь, почему Томаса хотели женить на моей матери? — вдруг интересуется она, возвращая мне воду.

— Почему? — вновь мельком гляжу на нее и запихиваю бутылку обратно в карман.

— Фениксы пробуждают в своих партнерах весь их потенциал и наделяют частью собственных сил. Это самый верный способ стать выдающимся магом. Думаю, по той же причине он женился на Ханне.

— Хочешь сказать, что Томас сильный маг? Но в Бринстоке же нет магии... — растерянно произношу я.

— Кажется, ты меня не слышишь, — вздыхает Клеа и зовет:

— Пошли. Буду просвещать тебя по дороге.

А следующие несколько часов мы уходим все дальше в лес, продираясь сквозь спутанные ветви деревьев и кустарников. Клеа вновь дает определение магии, как смешение нескольких видов энергий, и рассказывает мне о том, почему в одном мире она существует, а в другом ее нет вовсе. Кажется, за этот промежуток времени я узнаю о мирах Земли и Томасе больше, чем за всю жизнь рядом с ним.

Бринсток, созданный Шираной, — относительно молодой мир, за порядком в котором мой феникс следил весьма строго, своевременно затягивая разломы и по возможности не впуская чужеземных гостей, тем самым исключая развитие магии.

Ярринсталл возник по воле Фо сразу после Шадерлина, творения Зенгу. В отличие от Шираны Фо и Зенгу, напротив, приветствовали иномирцев, тем самым смешивая энергии своих миров, создавая целые династии волшебников и новые виды существ.

Однако собственный магический потенциал, так Клеа называла энергию мира, в котором родился иномирец, с поколениями ослабевает, и единственным способом быть магом остается только использование чистой энергии феникса.

Судя по всему, Томас и Лили принадлежат именно к одной из таких семей. И для того, чтобы не утратить своего влияния, Линделам был необходим феникс, появление которого пришлось как раз на жизнь Томаса. Так Аланамель Вартиз, мать Клеа, став фениксом, в одночасье превратилась в завидную невесту всех магических династий Ярринсталла. Занятно, что в ее собственной семье не было даже самых слабых магов.

Но что-то у Томаса пошло не по плану. Заручиться «вечной любовью» феникса ему не удалось, и Лану прямо из-под носа жениха увел отец Клеа. Тут, к счастью, волчица в страсти и подробности не вдавалась, видно и сама не знала всех событий, поэтому вкратце пересказывала мне то, что озвучивал ей Фо.

Несмотря на провал Томаса с «приручением» Аланамель, была еще Ханна, в то же время попавшая в Ярринсталл. Вот тут ему крупно повезло — девушка-феникс сама питала к Томасу нежные чувства, что пришлось Линделам очень кстати, если опустить тот факт, что впоследствии они застряли в чужом мире и отец Лили, лишенный постоянной подпитки энергией Зенгу, утратил часть своих возможностей.

Но мне совсем не хочется верить в то, что Лил одержима мной по той же самой причине — просто потому, что я феникс.

Неоднократно я думал о том, как мне повезло, что семья Церрада была знакома с Линделами и в тяжелый для нас период Томас пришел на помощь, став не просто моим опекуном, но и в каком-то смысле наставником. Без его объяснений и чудесных настоек, помогавших мне сохранять спокойствие, я наверняка натворил бы немало дел, не в силах самостоятельно совладать с фениксом внутри себя. Однако теперь понимаю, что был слишком наивен, и все, происходящее со мной после смерти отца, возможно, таило в себе совершенно иной смысл.

Если верить Клеа, то Томас и сейчас способен колдовать, ведь в собственном резерве у него, должен находится как минимум один магический потенциал Ярринсталла. А вероятно и больше, при условии, что династия Линделов происходит не из Бринстока и не утратила до конца энергию родного мира своих предков. Кстати, то же самое касается и Лили. Однако я никогда не замечал за ней каких-либо странных или необъяснимых вещей, которые можно было бы списать на магию, чего не могу сказать об ее отце.

Раньше меня совсем не смущали умения Томаса, ведь тот еще при знакомстве сразу пояснил, что прежде жил в другом, магическом мире, даже вырастил из семечка цветок у меня на глазах в качестве доказательства. Это был единственный раз, когда я видел настоящее волшебство в его исполнении. После того случая мой опекун долго чувствовал себя плохо и повторять фокус отказывался. Но я всегда подозревал, что эффективные настойки «Фиоры» создаются не без участия его дара.

Про фениксов он знал много оттого, что был женат на одном из них. И у меня не возникало сомнений в правдивости его слов: Томас всегда давал все необходимые объяснения, действенные советы и временами рассказывал о прежнем мире или своей жене. Впрочем, и Лили, в меру своих знаний, подтверждала многое из того, что тот говорил.

Единственное, чего они ждали от меня, как феникса, — возможность вернуться домой. Но теперь я начинаю сомневаться и в этом. Вполне вероятным кажется намерение Томаса приручить очередного феникса, в заботе о будущем дочери.

Если подумать, отец Лили никогда не был против наших с ней отношений. Хоть поначалу и прививал нам роли брата и сестры, а после несколько раз просил меня определиться, видя интерес дочери, все же всегда советовал не рубить с плеча, хорошенько подумать, — мол, я еще молод, ничего о жизни не знаю. И продолжал просто наблюдать.

А на днях беспокойно заикнулся о том, чтобы не скрывал от Лил, если что-то в моем отношении к ней изменится. Правда переживал за нее или почуял угрозу провала, раз рядом появился настоящий феникс, способный раскрыть мне все его карты?

И все же, если я был просто частью плана Линделов, тогда почему до сих пор не стал марионеткой в их руках? У Лил было предостаточно шансов «привязать» меня к себе. Но вместо этого она, напротив, обещала так не поступать. Из-за Летиции? Так ведь Лили не знала о разделенном фениксе и существовании сестры. И я склонен верить ее словам, как и чувствам, иначе не вижу смысла годами уперто следовать за мной в надежде на взаимность.

— Ау-у! Ты тут вообще? — машет ладонью перед глазами Клеа.

— Перестань, — немного раздраженно опускаю мельтешащую руку.

— Так что ты думаешь обо всем этом? — спрашивает она, вытягиваясь вперед от любопытства.

— Ничего, — сухо отвечаю ей.

— Да ладно, — Клеа встает в позу с упором на одну ногу и недовольно складывает руки под грудью. — У тебя же на лице все написано! Разочарован, обижен и зол.

Недолго смотрю вдаль стеклянным взглядом, оценивая, насколько та права, затем просто прохожу мимо со словами:

— Зачем тогда спрашиваешь.

— Честно, мне жаль, что твоя подруга разочаровала тебя, — раздается из-за спины, только вот сочувствия в голосе говорящей я не слышу. — Но такова реальность, люди корыстны и эгоистичны. Особенно маги. Лили не исключение.

Разворачиваюсь и рассерженно смотрю на волчицу. Она замедляет шаг, а потом и вовсе останавливается в нерешительности. Я наклоняю голову немного вниз, к ней, и, предупредительно выставив вперед указательный палец, грозно произношу:

— Не наговаривай на Лили. Ты ее не знаешь.

Выражение лица Клеа сразу меняется. Готов поспорить, что она сердится, но потом словно надевает холодную маску равнодушия и серьезно заявляет:

— Я знаю людей. Они именно такие, когда понимают, что перед ними феникс.

— Лил хороший человек. Она всегда знала, кем я являюсь, — возражаю я, спешно подбирая аргументы в защиту. — И к тебе старалась относиться с добротой. Или считаешь, что крышу над головой тебе предложили тоже из корысти? Еще скажи, что Томас из тебя вторую жену запланировал сделать, как узнал, что ты феникс...

— Вполне вероятно, — с тем же серьезным видом соглашается Клеа, и я не могу сдержать своего изумления, так как высказал самое абсурдное, что пришло мне в голову.

— Тебе семнадцать, — напоминаю ей.

— Сносный возраст для брака, не самый ранний. И я феникс. Остальное мало кого волнует, — также невозмутимо продолжает настаивать на своем Клеа. — Не удивлюсь, если у него были планы и на Летицию, на случай твоего неудачного воссоединения с Шираной.

— Да у тебя паранойя, — произношу на выдохе, после секундного ступора с полуоткрытым ртом.

Безумные идеи, порожденные нашей совместной фантазией, шокируют и одновременно пугают меня. Однако я быстро собираюсь и уверяю себя, что Томас не может быть такой расчетливой скотиной, чтобы иметь виды на маленькую девочку. Клеа явно перегибает в своих выдумках.

— Даже если все не так, и я ошибаюсь, — смягчается волчица, возможно вновь услышав мои мысли, — все равно не стоит доверять всем подряд только потому, что сейчас они не делают ничего плохого.

— А тебе? — спрашиваю в достаточно сдержанной манере, но с напором глядя ей прямо в глаза. — Тебе можно доверять?

Клеа удивляется, затем отводит взгляд и надувает щеки.

— Мне-то какой с тебя прок? Сама такая же, — мямлит она.

— Вот этого я не знаю, — есть ли прок. С нашей первой встречи гадаю, чего прилипла ко мне, как пиявка, — рассуждаю вслух. — Лил и Томаса я почти девять лет знаю, тебя — три дня. Может ты сама ничем не лучше Линделов, а может и они не такие плохие, как ты себе надумала.

Она вскидывает голову. Губы дрожат от возмущения, а на лице читается нескрываемая более злость.

— Да тебя почти полжизни обманывали! Важных вещей не договаривали! А ты до сих пор считаешь их прекрасными людьми?! — вспыхивает Клеа.

— Ты просто чересчур подозрительна и слишком недоверчива, вот я о чем, — примирительно поясняю ей свою мысль. — Томас правда разочаровал меня, но вовсе не...

— Нет, не слишком! — перебивает не на шутку взвинченная волчица, а где-то рядом раздается треск деревьев. — Тебе просто повезло родиться в мире без магии! И ты понятия не имеешь, как это — когда все хотят использовать тебя! И что значит...

Клеа не договаривает, просто стискивает зубы и с сжимает кулаки от бессилия, словно внутри нее все кипит, но она не может выразить желаемые эмоции словами. Волчица с таким надрывом пытается доказать свою правоту, что кажется, даже волосы на ее голове становятся дыбом от душевного накала.

Но ведь так и есть. Я в самом деле не представляю, как люди относятся к фениксам, которые не пытаются скрывать факта своего существования. Даже в собственном мире, что уж говорить о соседних магических. Вполне вероятно, что феникс, способный наделить человека мистической силой, — лакомый кусочек для жаждущих. А таких наверняка не мало.

— Пусть так, — соглашаюсь с Клеа. — Все равно, не трогай Лили, — повторно прошу ее, но уже не столь сурово. — Думаю, я в состоянии отличить, кого она во мне видит — человека или феникса.

Волчица снова зло зыркает на меня, фыркает, поднимает руки до уровня головы и картинно раскрывает ладони к небу.

— Ах, да, я и забыла, что лезу не в свое дело. Но как же быть? — театрально причитает она, опускает одну руку и упирается ей в бок, при этом отвернув голову в сторону. — Ты сам просил меня рассказать все, что знаю о фениксах.

От этого маленького представления мои брови сами собой грузно нависают над веками, мышцы щек расслабляются и как кисель сползают вслед за уголками рта, наверняка рисуя постное выражение на лице.

— Суть и так ясна. Можно обойтись без перехода на личности, — настаиваю на своем порядке.

— Хорошо-хорошо... — Клеа без споров опускает вторую руку и, теперь уже глядя на меня, тут же добавляет:

— Если что, я предупреждала.

— Заканчивай, — почти умоляю неугомонную волчицу.

Но та не унимается.

— Ты и так уже обеспечил ей достойное магическое будущее, так что подумай лучше о себе, — советует она с серьезным видом.

— Лучше показывай дорогу, — строго отрезаю я, в надежде завершить обсуждение Лили.

И это срабатывает: Клеа затихает на несколько секунд, надувается, а потом жадно набирает воздух в легкие.

— Не командуй мной! — огрызается она, но все же проходит вперед и целеустремленно семенит прочь. Негромко вздыхаю и следую за ней.

По мере приближения к порталу я все меньше размышляю о Линделах и больше прислушиваюсь к ощущениям, которые меняются вместе с окружающими нас потоками энергий. Чем ближе к их источнику мы подбираемся, тем сильнее чувствуется разница между родной и чужеродной этому миру природой.

Удивительно, как я мог игнорировать ее раньше? Энергия Севрида совершенно не похожа на ту, что исходит от Клеа или ту, что течет по моим венам. Хотя пару дней назад я не смог бы различить и эти две. Поразительно, но близость к разумной составляющей Шираны явно добавила телу новых детекторов, настроенных на тонкие материи.

Ранее Фо упоминал, что побывай я в другом мире, знал бы, что из себя представляет энергия Бринстока. Но даже просто приблизившись к разлому реальностей, осознаю, что теперь в самом деле ни с чем ее не перепутаю. Пусть она и не является копией чистой энергии, наполняющей мое тело, но абсолютно во всем вокруг я нахожу ее отголоски.

В какой-то момент, еще до того, как Клеа останавливается и сообщает мне об этом, отчетливо понимаю, что мы на месте. Я не сразу замечаю переливающуюся канву портала, однако в этот раз чувствую и, кажется, даже слышу вибрацию сталкивающихся энергий, исходящую из проема.

Волчица становится напротив портала, накрывает одну ладонь другой так, словно держит шарик или лепит снежок. Изнутри вырывается яркая вспышка, Клеа раскрывает ладони и подкидывает в воздух стайку маленьких огненных птичек.

Пташки пару мгновений суетятся у нее над головой, описывая короткие круги, а затем гурьбой ныряют в проем между мирами, оставляя за собой едва уловимый шлейф искр, и рассыпаются по сторонам уже за гранью Бринстока.

— Проверяешь, нет ли поблизости литард? — предполагаю я, хотя на самом деле очень хочется сказать: «Как это круто!»

— Да, — подтверждает Клеа. — Круто? — любопытствует она, разворачиваясь к порталу боком. — Это значит, ты впечатлен?

— Немного, — признаюсь неохотно. Не хотелось бы, чтобы она зазнавалась, но и отрицать своего восхищения тоже уже не могу.

— Далеко не все владельцы фениксов умеют создавать разумных фантомов, — гордо сообщает Клеа.

Я почесываю бровь в недолгом размышлении и заключаю:

— Значит, я тоже могу. Мой волк был живым и разумным.

— Вообще-то, его я создала, — возражает Клеа. — Ты просто подпитал. Так что сказать наверняка — можешь или нет, пока нельзя.

— Тогда... объяснишь мне, как их создавать?

— Объясню, — охотно соглашается она, — но не обещаю, что у тебя получится. Все фениксы разные, и их обладатели разные. Я, например, свои мысли другим не навязываю.

Не успеваю возразить, что я тоже их не навязываю, как Клеа объявляет:

— Чисто. Можем заняться порталом. Посмотрим, справишься ли ты с этим.

Она вновь довольно ухмыляется, отворачивается к разлому и подходит вплотную к границе.

— Все достаточно просто, — Клеа разводит руки и растопыривает пальцы. — Цепляешь края своей энергией и тянешь к центру.

Она вдруг оглядывается и вопросительно смотрит на меня.

— Так и будешь там стоять?

— А где я должен быть? — удивляюсь я.

— Сюда иди, — ворчливо требует Клеа. Дожидается, когда я подойду, и командует снова: — Встань за мной. Руки подними так же, за моими.

Послушно становлюсь за ее спиной. Чувствую себя немного глупо, но развожу руки в стороны, имитируя стойку своего учителя.

— Так? — уточняю я чисто для галочки.

— «За», а не «над», — злится Клеа.

Тут же исправляюсь, опустив свой размах ниже, и пытаюсь примериться к положению ее пальцев, чтоб уж совсем не к чему было придраться.

— Что дальше? — интересуюсь, глядя вниз на темно-пепельную макушку, что едва пересекает уровень моих плеч.

Прежде, чем дать ответ, Клеа выпускает наружу приличную порцию своих сил и устремляет их вдоль рук к краям разлома.

— Попробуй проследить за моей энергией, чтобы понять, как правильно зацепить границы, — предлагает она.

Я хмурюсь.

— А в чем смысл, так стоять? Может мне лучше как раз подойти к границе, чтобы понять за что цепляться?

— Вперед, — Клеа неожиданно опускает руки, пряча свою энергию, подныривает под рукавом и оказывается теперь у меня за спиной. — Уверена, ты феникс одаренный, и без меня все освоишь.

— Я же просто спросил, зачем так реагировать? — теперь я тоже опускаю руки, причем не только физически, но и морально. — Знаешь, подстраиваться под твое настроение сегодня очень утомительно.

— Ты не просто спросил, ты усомнился в моем способе обучения, — возражает холодным тоном Клеа, отступая еще на несколько шагов, и никак не комментирует своего переменчивого расположения духа.

— Я разобраться пытаюсь, поэтому задаю вопросы, — произношу примирительно.

Волчица коротко посматривает на меня, и я уже ожидаю, что она смягчится и простит незадачливого ученика, но:

— Вот и разбирайся, — упирается Клеа, отворачиваясь.

Ладно. Черт с тобой. Я вроде и сам не глуп.

Немного обозленный, приближаюсь к границе огромной портальной дыры еще на шаг и переключаю все свое внимание на дребезжащий контур.

Потоки энергий не останавливают своего движения ни на мгновение, словно живые. Течения сплетаются так тесно, что ни визуально, ни ощутимо я не могу четко разделить их. Два мира сливаются гораздо плотнее, чем те же энергии человека и феникса.

Сдается мне, что произнесенное Клеа «просто» никак не подходит к процессу закрытия портала. Только лишь выцепить канву Бринстока из этого бурлящего супа уже видится слабо осуществимой задачей. И все же я пытаюсь.

Подношу ладонь к переливающейся границе и направляю к ней энергию феникса. Первая попытка оказывается безрезультатной: чужеродная сила отталкивает мою, обдавая кожу неприятным покалыванием.

Встряхиваю кисть, вместе и поочередно сгибаю пальцы несколько раз, чтобы вернуть им чувствительность. Вновь приближаю руку к границе, но теперь останавливаюсь на большем расстоянии. Выпускаю энергию и направляю ее так, словно закидываю крючок к внешней границе портала.

Конец моей энергетической нити сразу затягивает в контур, а течение тащит его по границе вверх. Затем натяжение усиливается и «крючок», так и не достигший пика, срывается с контура, смещаясь вниз ближе к центру. И вновь не позволив ему достичь теперь уже нижней границы, портал тянет мой жгут выше и закручивает по спирали к сердцевине. По мере приближения к центру напряжение в руке стремительно нарастает. В конце концов я не выдерживаю и разрываю нить.

В тот же миг меня охватывает странная смесь облегчения и легкой эйфории, которые длятся несколько долгих секунд, но также неожиданно сменяются тяжестью бытия, оставив разум в смятении от моего душевного состояния.

Где-то позади хмыкает Клеа. Не понимаю, веселят ее результаты моих экспериментов или наоборот удивляют. Зато, спустя еще один короткий промежуток времени, я прихожу в себя и осознаю, как именно циркулирует энергия внутри портала. Снова подумав о стойке волчицы, прихожу к выводу, что имеет смысл создать несколько нитей энергии, чтобы стягивать весь контур разом.

Встаю примерно напротив середины портала, развожу руки и выпускаю наружу десять энергетических плетей в разных направлениях. Когда все концы прилипают к границе и начинают двигаться по кругу, пытаюсь стянуть их к центру, сводя руки вместе. Но нити вновь срываются с канвы, попадают внутрь портала и быстро затягиваются в сердцевину.

— Уф-ф... — тяжело выдыхаю я, резко прервав процесс и даже согнувшись от болезненного напряжения, дошедшего до груди.

Руки трясутся в мандраже. Пробую расслабиться и сразу, как и в прошлый раз, дурманящая легкость растекается по телу. Видимо, именно об этом спектре эмоций меня предупреждала Ширана. Должно быть кайфует от таких резких перемен настроения.

— В другую сторону, — слышится из-за спины.

Разгибаюсь, глядя на приближающуюся Клеа. Я не говорю ни слова, просто со злостью смотрю на нее, наконец снизошедшую до помощи, и пытаюсь отдышаться.

Четко установить причину своего гнева у меня не выходит. Вроде бы я и должен злиться на Клеа, но в этот конкретный момент мне плевать на нее, так же как на портал или на решение вырвать жизнь сестры из лап феникса. А в следующий становится настолько грустно, что я едва сдерживаюсь, чтобы не заплакать, но и это желание покидает меня так же стремительно, как настигло.

«Еще не поздно передумать...» — мелькает вымученная мысль.

Тело тяжелеет и кажется тесным, оно словно само себя сдавливает, душит. Но у меня нет желания сопротивляться, бороться с собственной усталостью, делать хоть что-то.

— Ты плывешь по течению, а следовало бы противиться ему, — как в тумане поясняет волчица. Она кладет ладонь на мое плечо, и сразу становится проще дышать. Невидимые оковы рушатся, пронзающие душу сомнения отступают, а опустошение внутри заполняется привычными ощущениями мира.

— Закручивать в противоположную сторону? — осторожно уточняю я, вернувшись к осознанному восприятию реальности.

— Именно, — подтверждает Клеа, отнимая руку. — Но даже так, ты провозишься с ним до утра.

Она обходит меня и вновь становится напротив портала. Я почти не обращаю на нее внимания, осматриваю себя, с недоверием прислушиваюсь к внутренним ощущениям в попытке удостовериться, что со мной все в порядке.

— Тебе нужно захватить границу полностью, а не отдельные точки, — отвлекает меня голос волчицы, заставив поднять к ней голову.

Клеа раскидывает руки по сторонам, выпускает наружу приличную порцию энергии и кажется, делает все то же самое, что и я. Разве что, нити немного толще.

— Я предлагала тебе самый быстрый способ понять — проследить за потоком моей энергии.

— Ладно. — Решительно и без лишних слов становлюсь за своей наставницей, копируя положение кистей рук, и располагая их четко за девичьими. Теперь наша совместная стойка не кажется мне столь нелепой. Однако, прежде чем пустить в ход собственные силы, все же решаю убедиться в одном моменте.

— А тебе не будет больно, если пропущу свою энергию по твоей? — интересуюсь я, помня, как мучилась Клеа, когда доставал яд от меча из ее тела.

— Просто делай, что говорю.

Так и не ответила. Что ж, раз сама настаивает...

Материализую десять новых жгутов и направляю их вплотную к уже натянутым нитям Клеа. Едва коснувшись их, моя энергия легко подстраивается под течение силы чужого феникса и следует за ней.

Как и в предыдущий раз потоки достигают краев разлома и фиксируются, но, как оказалось, Клеа не останавливала энергию в только этих точках. От так называемого «крюка» ее нити устремляются дальше вдоль границы в направлении, противоположному течениям портала, прямиком к соседним местам сцепления и сливаются с ними.

Стоит мне замкнуть контур по периметру, как волчица начинает закручивать созданную нами окантовку. Края портала поддаются неохотно, но все же начинают сужаться, при этом тянут за собой и мою энергию.

Бросаю взгляд на Клеа, пытаясь рассмотреть эмоции на лице. Она не кажется мне слишком напряженной или сдерживающей боль, как я того боялся. Сам также не испытываю каких-либо неприятных ощущений, тем более, что не прикладываю чрезмерных усилий, а просто удерживаю энергию рядом с границей портала. Однако волчица стягивает нити в каком-то отстраненном состоянии, словно пребывая в глубокой задумчивости.

— Или помогай, или уступи место той, что знает, как нужно действовать, — вдруг произносит Клеа и глазом не моргнув. Причем я не сразу понимаю, почему фраза из ее уст звучит иначе, но в очень знакомой манере. Когда же осмысливаю услышанное, до меня быстро доходит, кто в данный момент руководит всем процессом.

— Сам справлюсь, — отвечаю фениксу и концентрируюсь на границе. Тяну нити к центру, так же как это делает Фо. Потоки наших энергий сплетаются еще плотнее. Портал начинает сужаться быстрее и буквально через пару минут сокращает свою ширину сантиметров на пятнадцать, а вот дыхание Клеа становится все более шумным и обрывистым.

Время от времени я с тревогой посматриваю на волчицу и, когда четко отмечаю мучительную гримасу, резко разрываю все энергетические нити и отступаю назад. Лицо Клеа расслабляется, но Фо тут же попрекает меня:

— Ты сам хотел закрыть портал. Продолжай.

— Не поощряю садизм, — возражаю ему, зная, что в боли своих владельцев фениксы могут видеть куда больше плюсов. Только я не желаю быть причиной мук Клеа. В ответ на свое заявление получаю только короткое хмыканье.

Чуть покачнувшись, отхожу еще на несколько шагов. Я не чувствую напряжения в руках или груди, как в свои предыдущие попытки, однако по всему телу пробегают мурашки. А спустя мгновение, понимаю — неумолимой волны переменчивых эмоций избежать не удастся.

Лесную тишину тут же заполняет заливистый смех, что рождается во мне просто так, без причины.

— Послушай, Фо... — окрыленный внезапным порывом смелости, разворачиваюсь к фениксу. — Ты ж Фо? — наклоняюсь и, прищурившись, пытаюсь заглянуть в лицо Клеа, что, как и прежде, стоит перед порталом в Севрид с раскинутыми руками. Она без слов поворачивает ко мне голову и одаривает безразличным взглядом. Я расплываясь в довольной улыбке. — Точно Фо! Так вот, — продолжаю навеселе, словно пьяный, — я все понял! — Заявляю с полной серьезностью, выпрямившись. — Так что ты... то есть вы, — растерянно поправляю сам себя, внезапно подумав, что Фо и Клеа все же разные личности, — это... короче... сам давай... без меня, — нервно машу рукой, вновь переходя на единственное число. — А как силы все... закончу. Сам!

Под конец фразы я теряю равновесие и шлепаюсь на задницу, неприятно встретившись с твердой холодной землей. Бутылка, торчащая из кармана, выскакивает и, побулькивая, откатывается в сторону. Это отрезвляет меня, и я, в смятении от собственного поступка, потрясенно смотрю на Клеа, которая прикрывает глаза и продолжительно выдыхает. Когда ее веки поднимаются вновь, равнодушный взгляд меняет свое выражение на презрительное.

— Бестолочь ты, — произносит она разочарованно и отворачивается. — Нельзя так резко связи обрывать.

— Хочу и обрываю, — дуюсь на нее снизу, как капризный ребенок, и неуклюже поднимаюсь, с досадой потирая ушибленное место.

Я отчего-то очень зол. Так зол, что опавшие листья и сухие ветви вокруг, не прекращая, трещат и похрустывают сами собой, чем лишь сильнее меня раздражают. Психанув, лихо размахиваюсь ногой, целясь по одному из таких скоплений листвы, и случайно запускаю в воздух подвернувшуюся шишку. Она летит в сторону портала и, лишь каким-то чудом миновав голову Клеа, приземляется уже в другом мире.

— Гол! Гол! Го-о-ол! — ору я, прыгая и пританцовывая от радости.

А вот волчица сердито набирает в грудь воздух.

— Неужели так сложно просто делать, о чем просят? — Клеа ворчит себе под нос, но я разбираю все слова и вдруг чувствую себя виноватым. — Так и быть, учитывая твое состояние, я затяну разлом насколько смогу, — немного помолчав, поддерживает она мою недавнюю идею. Говорит теперь громко, так, чтобы наверняка услышал. — Но моих сил на полное закрытие не хватит, поэтому, как угомонишься, попробуешь завершить процесс.

Где-то в глубине сознания я смутно догадываюсь, что причины моего нынешнего поведения кроются не в замечаниях Клеа. И вроде бы я морально готовился к переменам настроения, но явно не представлял масштаба бедствия, ведь то, что происходит со мной сейчас, контролю поддается слишком слабо. Даже прорывающиеся нотки стыда почти не исправляют ситуации, разве что притупляют чрезмерную обидчивость.

— А зачем ты уступила место фениксу, а потом вдруг вернулась? И почему ведешь себя как обычно, а я нет? Или это из-за прерванного потока энергии меня так накрывает? — торопливо заваливаю ее вопросами, пока могу.

— Разумеется из-за прерванного потока, — сухо подтверждает Клеа. — Видишь ли, когда энергию, связанную с тобой, затягивает в воронку, становится тяжело сопротивляться порталу физически. Он пытается выбросить тебя на другую сторону, поэтому пройти сквозь него — действие более естественное, — поясняет она, сосредоточенно глядя вперед. — Если же рвешь связь не постепенно, а резко, как это сделал ты, то получаешь море эмоциональной нестабильности. - Клеа умолкает, но потом, не хотя, признается: — По той же причине, я отказалась помогать тебе ранее: гордыня взыграла. У всего есть цена. Я тоже еще заплачу свою, когда закончу.

Слушаю ее, а сам медленно с блаженством прислоняюсь к одному из широких дубов. Меня вдруг охватило непреодолимое желание видеть свою очаровательную наставницу в анфас, которому я не смог воспротивиться, и теперь, подчинившись ему, внимательно рассматриваю каждую черточку лица волчицы. Восхищаюсь тому, как идеально платье матери сочетается с тоном ее зеленых глаз, ловлю блики живого огня в их радужках, наблюдаю за солнечными лучами, что прорвались сквозь листву и очерчивают на бледных щечках золотые островки света, а потом игриво прячутся в отливающих серебром волосах.

В контрасте с теплыми оттенками солнца воздух в тени вокруг Клеа кажется неестественно холодным, даже хрустальным в своей прозрачности. Высвобожденная в мир сила окутывает свою владелицу мерцающим сиянием, похожим на искрящийся снежный покров морозным утром. Сама девушка, без преувеличения, видится мне ожившей лесной нимфой. Аж дыхание перехватывает от столь изумительной картины.

— А сейчас? — спрашиваю я вкрадчиво, совершенно околдованный мифическим образом. — Опишешь мне свои ощущения? — предлагаю ей и сам себе удивляюсь, потому что звучу как-то чересчур бархатно.

Похоже, Клеа тоже находит мой тон и манеру речи слишком слащавой. Она ненадолго задерживает на мне взгляд и хмурится. Я же, моментально прогнав все волнения, отмечаю, что красавице-фениксу суровость тоже невероятно идет.

— Даже интересно стало — это у тебя такая стадия или подозрения Лили небеспочвенны, и я реально тебя привлекаю? — приятной мелодией разливается девичий голос.

Дурманящая музыкальность и гипнотизирующие движения губ, так и манят ответить утвердительно, ведь других вариантов и быть не может, но как только Клеа замолкает, я внезапно оцениваю ситуацию заново. Ее строгая прямолинейность мгновенно приводит меня в чувства. Я быстро отвожу глаза, с тревогой отмечая, что веду себя крайне недостойно, осмелившись так бесстыдно разглядывать сию царственную особу, а потом и вовсе зажмуриваюсь, пытаясь угомонить свою безмерную тягу к прекрасному.

При всем этом сознание явно чует какой-то подвох и усиленно старается вразумить само себя. Не понимаю, что со мной происходит. Хотя нет, урывками все же понимаю... И в моменты просветления мое текущее состояние бесит куда больше неконтролируемого разглашения собственных мыслей.

Я впадаю в настоящую панику. Подавить бурю случайных чувств и эмоций у меня не выходит, но и пустить все на самотек тоже не могу. Вот честное слово, уж лучше б продолжал злиться или обижаться, чем испытывал столь искаженное восприятие реальности! Меня ведь аж дрожь пробрала от восхищения, того и гляди, начну волчице дифирамбы слагать.

Пока мое внутреннее «я» изо всех сил пытается заткнуть свое неадекватное внешнее проявление, Клеа все ждет ответа. Безумно хочу, но никак не могу проигнорировать ее вопрошающий взгляд, с которым встречаюсь, едва подняв голову.

Сдается мне, что собираюсь ответить на один из тех каверзных женских вопросов, где любой вариант оказывается неверным. Впрочем, раз она все равно обидится, то и разницы, что говорить, нет.

— Не обольщайся, ты сейчас не прекраснее дерева, — с большим усилием воли проговариваю первое, что приходит на ум, и отворачиваюсь.

Вообще-то должен признать — лес вокруг нас тоже роскошен, как никогда. Эстетического удовольствия от скопления могучих стволов дубов и величественных крон сосен я получаю ничуть не меньше, чем от сказочного вида севридской принцессы.

Я совсем не ожидал, что так сильно прочувствую откат от портала, ведь прежде ничто даже близко не влияло на меня подобным образом. Лишь настойки Томаса имели ощутимый расслабляющий эффект, но злоупотреблять ими я предусмотрительно не пытался: готовились они долго, а других средств борьбы с кошмарами и бессонницей у меня не было.

— Чудно, наслаждайся пейзажем молча, пожалуйста. Отвлекаешь, — ласкающим слух голосом просит Клеа, рождая во мне новую волну мурашек.

Похоже, ее совсем не задели мои слова. Наверняка, зная, что сейчас могу нести полный бред, она рассчитывала просто убедиться в адекватности моего состояния. Кажется, тест на вменяемость пройден, но мне жутко не нравится происходящее, поэтому я сосредотачиваюсь исключительно на контроле мыслей и стараюсь не отвлекаться на ощущения. Не желаю проигрывать чувствам, особенно фальшивым.

— Ты так и не ответила, зачем феникс занял твое место?

По-прежнему не осмеливаюсь смотреть на Клеа, и уж тем более вновь просить описать ее собственные ощущения, как бы ни хотелось узнать, насколько они схожи с моими. Однако, когда молчание собеседницы меня утомляет, все же осторожно поднимаю глаза. Волчица ловит теперь уже мой вопрошающий взгляд и корчит недовольное лицо, которое, к счастью, больше не кажется таким уж невероятно прекрасным. Она тоже не пытается юлить или игнорировать меня.

— Мера предосторожности, — коротко бросает Клеа.

— Так и знал, что твой «самый простой способ» чем-то плох. Сказала бы сразу, что больно будет, спрашивал ведь, — расстроенно вздыхаю я, и кажется, это не навязанное из вне чувство, а действительно то, что мне хочется испытывать.

— Все не совсем так, как ты представляешь, — возражает она. — Твоя энергия не проходит сквозь тело, поэтому не вызывает у меня болезненных ощущений. А вот портал в резонансе с ней — неприятная вещь сама по себе, особенно когда наши нити так плотно взаимодействуют. При доминировании сознания Фо, физически процесс переносится намного проще.

— Так те же яйца, только в профиль, — подвожу итог, заставив волчицу озадачиться на несколько секунд и хмыкнуть, как только смысл до нее доходит.

— Нет, в профиль на скорлупе трещин нет, — не соглашается она, и теперь уже я не понимаю ее метафоры. — Резонанс — не совсем боль. Он похож на то, что чувствуешь, когда сопротивляешься течению внутри портала, — пытается объяснить мне Клеа, слегка склоняя голову.

Подмечаю, что она выглядит уставшей. И немудрено. За то недолгое время, пока меня штормило в эмоциональных волнах, портал под ее контролем почти вдвое уменьшился в размерах, и чтобы пройти в него сейчас, мне бы пришлось немного нагнуться.

— Сложно удерживать сразу два фронта: стягивать границы и направлять твою энергию в нужное русло, когда ее так и тянет внутрь, — вяло продолжает разжевывать волчица.

Становится ясно, отчего мои нити так легко следовали по дорожкам энергии другого феникса, и никакого дискомфорта при этом не было. Все же, хоть я и не специалист в порталах, но не стоило ей брать на себя лишних хлопот. Только задачу себе усложнила, что и подтверждает сама в следующий момент.

— С первым я справиться могу, но напряжения от второго без помощи Фо мне не выдержать. - проговаривает Клеа, опуская тяжелеющие веки. Речь ее стала ощутимо медленней. - Нити разорвутся. А всю прелесть последствий ты уже испытал на себе.

Она широко зевает, немного покачивается на месте и лишь тогда открывает глаза.

— Кажется, близится твоя очередь. Мои силы на исходе, — заключает волчица. — Не думала, что так спать захочется.

Ее фразы и поведение заставляют меня резко стать серьезным. Я решаю убедиться, что все идет так, как задумано, и внимательно осматриваю Клеа.

В этот раз полностью игнорирую внешние факторы и всматриваюсь глубже, в поток жизненной энергии, силясь обнаружить в нем то, что могу заметить лишь я — результат нашей с Шираной авантюры. А спустя несколько секунд спокойно обращаюсь к Клеа, в буквальном смысле засыпающей стоя:

— Давай, сменю тебя прямо сейчас. Отдохни немного.

Она и не возражает, без слов одну за другой разрывает тянущиеся к разлому нити. Когда последняя, связывающая их веревочка лопается, волчица опускает руки, покачивается и делает шаг назад. Я машинально подскакиваю к ней, намереваясь не дать упасть, но та удерживает равновесие без лишней помощи. Правда, после, развернувшись, сама хватается за рукав рубашки и обессиленно утыкается лбом куда-то в область моих нижних ребер, словно пытается забодать.

— Дай минутку, нормализую настроение. С проводником быстрее, — бормочет Клеа.

Пока я сопоставляю услышанное с ее действиями ранее и понимаю, что сам и являюсь проводником, она делает глубокий вдох, а потом вдруг крепче стискивает ткань рукава и начинает негромко хихикать. На всякий случай придерживаю ее, потрясываемую смехом, за плечи, что б не свалилась ненароком, и обеспокоенно спрашиваю:

— Ты как?

Мне не особо интересно, что именно вызвало ее смех, причина наверняка кроется в разорванных нитях, и позабавить волчицу могла абсолютно любая вещь. Мне ли не знать. Но я в самом деле переживаю. Особенно теперь, убежденный, что Ширана активировала частички своей энергии, спрятанной в воду, а значит, к отдаче от закрытия портала и обычной усталости, вызванной тратой большого количества сил, сейчас прилагается еще и огромное желание отправиться в царство сна.

Клеа не отвечает, просто продолжает давиться смешками, которые все больше кажутся мне болезненными, впрочем, скоро она успокаивается, затихает и неуклюже шаркает босой ножкой по земле, подталкивая что-то в мою сторону.

— Так подло, — словно сдерживая слезы, произносит волчица, не поднимая головы.

Сквозь копну пепельных волос вижу, как позабытая мной бутылка, булькнув, ударяется о ботинок. Я замираю. Меня сковывает ужас осознания: она догадалась, она поняла, что происходит с ней на самом деле!

До этого момента все, так или иначе, шло по сценарию, задуманному моей огненной сущностью. Пояснять Клеа, почему «так подло» я использовал ее в своих целях, планировалось позже, в его заключительной части. Ширана намеренно выжидала момент, когда резерв сил Клеа почти иссякнет и ментальная связь между ней и Фо померкнет настолько, чтобы феникс не смог предупредить свою владелицу об опасности и скрытые в воде частички настойки сработали эффективнее. Я никак не предполагал, что объясняться с главной героиней плана придется гораздо раньше, потому абсолютно не был готов к такому непредвиденному этапу.

Чувствую, как на лбу проступает холодный пот.

— Клеа, извини... — в панике начинаю я и тут же умолкаю, не представляя, что именно говорить или с чего начать оправдание своего гнусного поступка.

Но в следующий миг необходимость в словах пропадает вовсе. Рука волчицы ослабевает, и ее тело устремляется вниз. Я рефлекторно подхватываю и притягиваю к себе вмиг обмякшую Клеа.

Уснула.

Запрокидываю голову и прикрываю глаза, мысленно благодаря все живое, что разборки откладываются. Глубоко вдыхаю, задерживая воздух внутри, словно собираю в него весь пережитый стресс, и шумно с облегчением выпускаю на волю. Стою так еще несколько секунд, собираясь с духом, затем почти прижимаю подбородок к ключице и вновь гляжу на Клеа.

— Мне правда жаль, — говорю вслух, больше для успокоения своей совести, нежели в надежде быть услышанным.

Приподнимаю ее и тащу в сторону наполовину закрытого портала. Стараюсь следить за тем, чтобы ее ноги не касались земли. Регенерация регенерацией, но не горю желанием выслушивать впоследствии жалобы еще и на халатное отношение.

Чуть медлю перед самим разломом, а потом, пригнувшись, решительно проскакиваю сквозь переливающееся полотно. Портал принимает нас дружелюбно, без каких-либо неприятных или болезненных ощущений, без толики малейшего сопротивления, наоборот, затягивает и выталкивает на другую сторону.

Сам момент пересечения границы напоминает вхождение в водную гладь и выныривание из нее. Вообще все манипуляции с энергиями мира, в который раз, в своей пластичности и свойствах видятся мне похожими на воду. Поначалу казалось даже парадоксальным, что сила феникса выражается не водой, а пламенем. Но обычные люди не могут побаловать себя долговременным контактом с огнем и толком не представляют, какой он. Может быть, поэтому у меня сложилась такая ассоциация, ведь с ним я познакомился гораздо позже воды.

Оказавшись за гранью разлома, я выпрямляюсь и бегло осматриваюсь. Место, в которое мы попали, совсем не идентично своему «отражению». С той стороны, картинка в портале виделась мне как затененный уголок, сейчас же отмечаю, что лес такой повсеместно: более мрачный, с плотным пологом сверху и порослью мха под ногами.

Милгордский лес преимущественно состоит из массивных сосен, дубов и буков, реже лавров и оливы. Как раз из-за последних отец выкупил в нем огромный участок земли, в расчете обустроить сады и наладить поставки сырья для масла, а заодно и лаврового листа. Помню, как после переезда каждый раз не хотел возвращаться в поместье после учебы, но матери здесь нравилось. Со временем я свыкся с чуждой городской среде тишиной, а вскоре оценил и царящее в доме спокойствие, возникшее в связи с частыми отъездами отца. Тот был слишком занят закупкой новых сортов маслин и подолгу отсутствовал.

Лес Севрида другой. Здесь к преобладающим хвойным видам примыкают непривычные мне деревья с изогнутыми от самой земли стволами, с крупными извилистыми ветвями и редкими пучками длинных продолговатых листьев, похожих на траву. Еще на глаза сразу попадается папоротник, или нечто очень его напоминающее. Он намного крупнее тех, что я когда-либо видел: широкий, размашистый, возвышающийся почти на полтора метра, а по длине стебля явно превосходящий эту отметку. Томас наверняка пришел бы в восторг, увидев такой внушительный экземпляр местной флоры.

А вот мне некогда удивляться и рассматривать окружающую природу. Я добираюсь до ближайшей сосны и опускаю Клеа на землю. Сначала подумываю усадить ее, прислонив спиной к дереву, но потом все же решаю аккуратно положить спящую на землю. Мало ли, упадет во сне.

Закончив возиться с волчицей, возвращаюсь к порталу. В последний раз с тоской обвожу взглядом лесной пейзаж по другую сторону, и вновь на душе становится гадко, когда натыкаюсь на лежащую на земле пластиковую бутылку. Не могу сейчас сожалеть или думать о последствиях, просто надеюсь, что Клеа поймет меня. Должна понять.

Больше не тратя время попусту, развожу руки в стороны и уже в четвертый раз приступаю к процессу закрытия портала. Полупрозрачные жгуты разлетаются к канве, цепляются и устремляются по границе к соседним «якорям». Удерживать при этом стопорные точки на месте так же непросто, как и в первые попытки. Чувствую, как они неумолимо начинают смещаться, следуя за течением портала, но успеваю замкнуть контур прежде, чем их сорвет и утащит внутрь.

Выдыхаю. Рукам становится намного легче. Теперь моя сеть крепко держит края портала, и сопротивляться течению в таком положении вовсе не так тяжело, как я предположил из слов волчицы. Даже подумываю, а что, если проигнорировать наставления Клеа, расслабиться и позволить порталу закрутить себя самостоятельно?

Нет, пожалуй, сейчас не лучшее время для экспериментов. Второй попытки у меня попросту может не оказаться. Поэтому, больше не сомневаясь, решительно начинаю заворачивать контур в противоположную течению сторону и стягивать к центру. Граница поддается неохотно. Тут мне приходится действительно напрячься, однако речь не столько о физическом напряжении, сколько о предельной концентрации на действии. Стоит лишь немного отвлечься, как процесс останавливается. Ладно, отдаю должное Клеа, она при всем этом умудрялась еще и отвечать мне.

Из-за полного погружения в свое занятие я потерял чувство времени и не могу сказать даже примерно, как быстро или долго закрывался проход между мирами. Однако по мере сокращения портальной дыры таяли и мои собственные силы. Прихожу в себя лишь когда понимаю, что устал. Одновременно не могу не отметить возникшей в теле легкости, возрастающей с каждой минутой, словно скидываю многолетний груз со своих плеч. Это энергия феникса покидает меня, уступая место сначала давно позабытому ощущению свободы, потом отголоскам беззаботного детства и наконец... внутренней пустоте.

Странно.

Внезапно понимаю, что всегда знал, когда стал другим человеком, чувствовал, как все во мне изменилось, но не придал этому значения. Похоже, я так быстро привык к наполненности огненной энергией, что не воспринял эти изменения как нечто особенное. Сейчас разница стала мне очевидна. И силу, что всей душой ненавидел и от которой рад бы был избавиться, я отпускаю с сожалением и страхом — что, если она больше не вернется ко мне?

Эта боязнь никак не связана с переживаниями за Летицию, и, если верить Ширане, все до частички возвратится ко мне в любом из миров. Тогда почему, я так переживаю? Снова портал голову дурит? Или правда не хочу расставаться со своим даром?

— Что за бред, — зажмуриваюсь и мотаю головой. Я, должно быть, спятил.

«Соберись. Осталось немного», — пытаюсь приободрить сам себя и продолжаю остановившийся процесс.

Еще буквально минута, и разлом будет полностью закрыт. Маленькая точка другого измерения передо мной уже практически незаметна, но именно последние секунды даются мне сложнее всего. Нити истончаются и тянутся с трудом. Энергия слушается плохо, ведь с разумной частью Шираны меня разделяет теперь нечто большее, чем километры расстояний, а она, так или иначе, корректировала все мои действия.

Прилагаю еще порцию волевых усилий, в ходе которых сам неосторожно отрываю несколько нитей, и наконец свершается. Оставшиеся энергетические жгуты падают, и под мой вымученный выдох рассыпаются искрами.

Усталость берет свое. На тяжелых ногах я подхожу к месту, где ранее оставил Клеа, и с ощущением, словно только что закончил хорошую тренировку в зале, почти сваливаюсь на землю напротив спящей. Гляжу на нее, а сам оцениваю свое текущее состояние. Никакой эмоциональной отдачи я вроде бы не чувствую, искаженного восприятия реальности также не отмечаю, должно быть от того, что потратил практически всю силу феникса. А вот подремать немного тоже был бы не против, но в оставшееся время до пробуждения волчицы мне стоит получше обдумать объяснения и аргументы. Хорошо, что такая возможность еще есть.

Или нет...

Клеа тянет руку к лицу, потирает глаз и поворачивается ко мне спиной, подкладывая локоть под голову. Потом вдруг рывком садится, широко распахивая глаза. Она быстро озирается, зрачки растерянно бегают по сторонам, пока наконец в панике не останавливаются на мне. Но даже такая перепуганная, она почему-то не вызывает у меня ни капли сочувствия.

— Не говори, что ты закрыл портал с этой стороны, — вскакивает на ноги взъерошенная волчица и решительно обходит меня, устремляясь к месту, где еще недавно зияла пространственная дыра. — Нет... не может быть, — причитает Клеа.

Оглянувшись, вижу, как та, наклоняясь и глядя под разными углами со всех возможных сторон, безуспешно пытается обнаружить хоть какой-то намек на проход в Бринсток. Удивительно, что с местом, она ни капли не ошибается.

— Не суетись, — раздраженно бросаю за спину, тоже поднимаясь с земли. Делаю это не так бодро, как волчица, тело словно гудит от усталости. — Бесполезно. Ты ничего не найдешь.

— Зачем?! — рявкает Клеа, резко развернувшись, и впивается в меня злющим взглядом. Под ее ногами раздается уже знакомый треск сухих веток, на миг заставивший одну мою бровь чуть приподняться.

— Не думал, что у тебя еще силы остались. И, кстати, не думал, что вырубить феникса так легко, — вместо ответа делюсь своими наблюдениями, рассматривая ее босые ноги. Одновременно понимаю, что моя реакция не такая, как ожидалось, поэтому, так же не поднимая глаз, силой заставляю себя добавить:

— Ты бы не согласилась пойти сюда сама.

— Я доверяла тебе.

— Кто-то пару часов назад втирал мне, что никому не следует доверять, — напоминаю ей свои же нравоучения. Слова вырываются сами, о чем я тут же жалею. Впрочем, длится это недолго.

— Ну, спасибо! Еще раз подтвердил, что люди не нуждаются в моем сострадании! — Волчица начинает нервно метаться из стороны в сторону, не в силах спокойно стоять на одном месте. — Я ведь искренне помочь пыталась, а ты... Ты...

— Так помоги, — вяло вклиниваюсь в ее беспокойный монолог.

Всего за пару минут бодрствования Клеа успела меня утомить. Жертву из себя строит на пустом месте. Подумаешь, обманул бедняжку: уснула в одном мире, проснулась в другом. Ничего ужасного я с ней не сделал. Не померла же, в самом деле. Целая и невредимая. Еще и активная чрезмерно. Раздражает.

Вздремнуть бы сейчас часок-другой.

— Да чтоб тебя! — волчица неожиданно останавливается и так яростно топает ногой, что я прикусываю язык, в испуге закрывая рот после прерванного зевка. — Почему именно Севрид?! — вновь сверлит меня глазами Клеа.

— Если тебе полегчает, я тоже не горел желанием находиться здесь, — сонно признаюсь ей, отметив, что именно пункт назначения злит ее больше всего.

Как следует поразмыслить на тему: «С чего лучше начать оправдывать свой поступок» — я так и не сумел. Еще на той стороне портала думал, что прежде всего нужно будет извиниться. Но теперь мне почему-то совершенно не хочется этого делать, как и пускаться в объяснения. Вот только нутром чую, что должен, а потому тяжело выдыхаю, засовываю большие пальцы рук в карманы, оставляя кисти поверх джинсов и, глядя на скопление зелени за спиной волчицы, начинаю неохотно вещать:

— Не было у меня выбора. Сейчас Летиция может и в безопасности, но пока я нахожусь рядом — печать разрушается, освобождая сознание феникса и часть сил, переданных сестре. Летти может не пережить их полного пробуждения, — краем глаза я отмечаю, как тонкие пальцы Клеа собираются в нервный кулачок. — Поэтому, чтобы наверняка продлить действие печати и дать мне время, Ширана настояла на путешествии в другой мир. А до портала в Севрид — рукой подать, так что решение было очевидным. Зато теперь у меня еще есть шанс принять в себе феникса и научиться...

— Да плевать! — рявкает Клеа, не дослушав и замахнувшись кулаком в землю. — Ты должен был сказать мне про Севрид!

— И ты бы согласилась пойти со мной? — равнодушно интересуюсь я, поднимая глаза к ее лицу.

— Конечно, нет! — выпаливает она, не отводя взгляда.

— Вот именно. А ты нужна мне здесь, — также уверенно произношу я. — Поэтому пришлось пойти на хитрости, и, как подобает наивным дурочкам, принцессочка легко попалась во все расставленные ей ловушки, — подвожу итог бессмысленным возражениям волчицы, не сумев сдержать внезапный порыв необъяснимой надменности. Все-таки портал не пощадил моих чувств и их выражения. Даже опустошенный, не могу вести себя так, как планировал.

Клеа пораженно выдыхает. Некоторое время она стоит молча: то ли пребывает в полном шоке от услышанного, то ли просто обдумывает мои слова и сложившуюся ситуацию в целом. Понятия не имею, какие мысли роятся в ее голове, лишь отмечаю, что на лице то и дело проявляются болезненные эмоции, которым она старательно пытается не дать воли. Я же боюсь лишний раз открывать рот, чтобы не испортить все окончательно.

— Я разочарована. Ты даже не подлец, а настоящий чванливый подонок, — наконец произносит Клеа. Делает это на удивление сдержанно, но в ее глазах сконцентрировано столько обиды, что на мгновение мне становится по-настоящему совестно.

Я отворачиваю голову и обдумываю полученное оскорбление. Мне тоже обидно слышать подобное в свой адрес, не уверен, что правильно понимаю значение этих слов, но общий смысл улавливаю и возразить не могу, ведь действительно поступил с Клеа по-свински, да и сейчас веду себя не лучше. Однако часть меня признавать этого никак не желает и горделиво настаивает на правильности всего происходящего:

— Злись и называй, как хочешь. Все равно уже ничего не изменишь, поэтому просто сдержи свое обещание и помоги мне. Нам нужно сделать все для того, чтобы я смог освоить силу феникса и забрал его у Летиции.

— Нам? — с неподдельным изумлением спрашивает Клеа, и я снова поворачиваюсь к ней. Она сужает глаза и с пронзающим холодом смотрит мне в лицо из-под тяжелых, как громовые тучи, бровей. — Ты что-то путаешь, хилый феникс. Я в твоем плане не участвую.

Такая реакция мне совсем не нравится.

— Я надеялся, ты поймешь. Тебе ведь была небезразлична судьба моей сестры, — напряженно произношу я.

— Жаль ее, но моя голова мне дороже, — не раздумывая, откликается волчица. При этом Клеа вновь начинает суетиться: чуть нагибается вперед, склоняет макушку, поднимает руки к шее и возится под волосами чуть ниже затылка.

— Что ты делаешь?

— Избавляюсь от лишнего. Я и так здесь слишком задержалась, — поясняет она, расстегивая уже вторую, а то и третью пуговицу на спине.

— Погоди, ты что, бросить меня собралась? А как же обещание научить всему, что умеешь сама? Мы же договорились, — пытаюсь образумить севридскую принцессу.

Паника меня отрезвляет. Тут же, забыв про ноющие мышцы, пускаюсь к ней, в надежде любым способом остановить и заставить передумать, но замедляю шаг в нерешительности, когда Клеа, стянув с себя рукава, спускает и платье до пояса. Конечно, ничего нового я не ожидал там увидеть, но не смог не отметить, что наличие белья оставляет совершенно иное впечатление.

— Я бы сдержала слово, будь мы в Бринстоке, — на миг поднимает голову волчица, — но ты, не спросив, затащил меня в Севрид.

Она стаскивает и саму юбку, перешагивает через ткань, освобождая ноги от скомканного подола, и отбрасывает ненужное больше платье в сторону. За это время я приближаюсь к ней на расстояние меньше длины вытянутой руки, и когда Клеа выпрямляется, то с огромным недовольством смотрит на меня, остановившегося напротив.

— Отойди, — требует она.

— Давай, успокоимся, — я наклоняюсь, поднимаю платье и сую его обратно, прижимая ткань к груди Клеа. Она рефлекторно берет мягкий зеленый ком из моих рук. — И поговорим нормально, когда действие портала прекратится, — с трудом заканчиваю свое предложение.

— Не сваливай все на портал, — огрызается Клеа и снова отбрасывает платье, теперь дальше, чем раньше.

Глубоко вдыхаю, чтобы самому успокоиться. Я стараюсь не смотреть на волчицу. Кажется, еще капля, и не смогу себя сдерживать. Но Клеа этого явно не понимает или не желает понимать.

— Ты с самого начала не планировал говорить мне об этом. Так при чем тут портал? — не прекращает возмущаться она. — Не стоило тебе тащить меня сюда без разрешения.

Все. Не могу больше.

— А сама? Хоть раз спросила меня? — теперь уже я впиваюсь в нее взглядом полным гнева. — Да ты такая же эгоистичная тварь! Делаешь все, что вздумается! Жизнь мне спасла? И что с того? — ору я на Клеа. — Теперь имеешь право на место в моем доме? Можешь нравоучения мне читать? Или в лес тащить среди ночи без объяснений?! Вот только с тобой так нельзя, да?

Она не отвечает. Я отворачиваюсь и даю себе время отдышаться, сбрасывая накопившееся напряжение.

— Просто считай, что мы квиты, — предлагаю ей уже более спокойно.

— Нет, — слышится негромкий голос.

А в следующий миг что-то прохладное больно сжимает мою шею. Я не успеваю ничего понять или повернуть голову, потому что еще через мгновенье меня срывает с места и с треском ударяет спиной о что-то твердое.

Не знаю, что именно вызвало этот треск — мои кости или дерево, к которому меня только что знатно приложили. Кожа на спине горит от встречи с грубой поверхностью коры, а пальцы с такой силой впиваются в горло, что я начинаю задыхаться.

— Клеа... — с хрипом выдавливаю из себя, но кашель не позволяет говорить. Цепляюсь за сдавливающую руку, в попытке разжать и оторвать ее от своей шеи, но тщетно. Так же, как в тот раз на крыше, я не могу освободиться от крепкой хватки противницы, и сейчас это не на шутку пугает.

— Советы мои ты все равно не слушаешь, — яростно рычит волчица, с вибрирующими дикими нотками в голосе. Слезы, вызванные кашлем, застилают глаза, и я не могу четко разглядеть фигуру перед собой, но понимаю — с Клеа происходит что-то странное.

— Комнату свою оставь себе, — продолжает наседать она.

Клеа слегка разжимает кисть, возвращая мне доступ к кислороду, но руки не убирает. Я сразу принимаюсь жадно хватать ртом воздух. Пальцы на шее вдруг меняют свое положение, отчего становится совсем жутко, ведь я чувствую, как острые когти упираются в горло и подбородок.

В том, что это именно когти, я не сомневаюсь ни секунды, потому что теперь вижу перед собой преобразившееся лицо Клеа, если его еще можно так назвать. Зеленые глаза сузились в хищном прищуре и словно светятся изнутри, нос вытянулся, покрылся мелкой шерстью и морщинистой рябью, став похожим на угрожающую звериную морду, из пока вполне человеческого рта виднеется пара длинных клыков, а вместо ушных раковин в каше из волос и шерсти к голове уже прижаты настоящие волчьи уши.

Нервно глотаю слюну пересохшей гортанью, боясь шевельнуть головой, и сам собой выпускаю запястье волчицы. Захочет убить — убьет. Я не сумею остановить ее физически. Стоило все же извиниться раньше.

— Послуш... — пытаюсь начать диалог, но когти предупредительно впиваются в кожу. Не оставляя мне выбора, кроме как молча смотреть на продолжающиеся преобразования тела полудевушки-полузверя.

— Обман прощать не стану. И помогать не стану, — скалится Клеа, глядя мне прямо в глаза. Шерсть уже покрыла надбровную дугу и лоб, а челюсть начала деформироваться, все больше коверкая звуки в словах.

Волчица отводит когти, но снова больно стискивает горло и рывком всем своим весом прижимает меня к дереву. Зажмуриваюсь от испуга и с судорожным хрипом выдыхаю, потому что кричать не получается. Охвативший меня ужас, сравним разве что с моментом побега от литарды, когда я осознал, что мой финал неимоверно близок.

И все же желание жить не позволяет мне сдаться так легко. Даже если шансы невелики, я обязан попытаться. Открываю глаза и отчаянно, давясь кашлем, царапая горло, с силой вновь и вновь пытаюсь отпихнуть от себя девушку-оборотня. Конечно, у меня ничего не выходит, но я не прекращаю попыток до тех пор, пока волчица еще раз не впечатывает меня в дерево, при этом блокируя одну мою руку корпусом, а другую перехватывая своей свободной. После чего приближает морду к шее, и от щекочущего хрипящего дыхания около уха по телу пробегает леденящая дрожь, вводящая в полное оцепенение.

— Теперь мы в расчете, — клацая зубами, рычит Клеа жутким нечеловеческим голосом и отступает назад, разжимая свои тиски.

Она отходит на несколько шагов, а я продолжаю неподвижно стоять, рассматривая существо напротив себя. Все тело зверя сплошь покрыто шерстью, на голове больше нет волос, ноги изменились в суставах и стали похожими на лапы, и я отчетливо вижу волчий хвост за спиной. О человеке в этом звере напоминают разве что остатки одежды, но и их существо срывает когтистыми ручищами.

За считанные секунды голова окончательно приобретает животные черты, позвоночник кренится к земле, конечности укорачиваются, принимая вес нового тела, и передо мной предстает самый обычный волк. Зверь встряхивает мордой, волной взъерошивает шерсть по всей длине, пару раз чавкает, переступив с ноги на ногу, останавливается и смотрит на меня.

Я все еще прижимаюсь к дереву, трясясь от страха, и пытаюсь прийти в себя. Клеа не разорвала меня в клочья. Пощадила. И пусть тревога не отступает, я все еще надеюсь, что она просто хотела выплеснуть злость и припугнуть.

— Ты ведь не оставишь меня здесь одного, правда? — спрашиваю дрожащим голосом, глядя зверю в глаза.

А волчица лишь моргает, потом отворачивает голову и убегает прочь. Ее серый силуэт теряется в лесу так быстро, что я едва успеваю осознать случившееся.

«Она нужна тебе. А ты ей нет», — всплывают в памяти слова сестры.

Я бессильно сползаю вдоль ствола широкой сосны и опускаюсь на землю. Спину печет от ссадин, кости болезненно ломят, все тело словно наполнено тяжестью. Но внутри ничего не осталось: ни сил феникса, ни фальшивых эмоций, ни понимания, что делать дальше.