Сломанный меч

Глава 1

Дым застилал глаза, едкий и густой, пахший гарью, жженым деревом и смертью. Воздух замкового двора был тяжелым и горячим, как в кузнечном горне. Каждый вдох обжигал горло. Альбрехт фон Эйзенвальд, второй и последний сын графа Конрада стоял на коленях, опираясь на окровавленный длинный меч. Его латы, некогда сиявшие полированной сталью, были исчерчены ударами, вмятины на нагруднике напоминали уродливые язвы. Под доспехом тело ныло от ушибов и порезов, а правая рука от плеча до кисти горела огнем от удара вражеского молота.

Замок Эйзенвальд — твердыня его рода, что стояла на этой долине более трех сотен лет — умирал. Третий год войны с ублюдками соседями, бароны сговорились, организовали союз, против которого древнему роду Эйзенвальд не суждено было выстоять. Второй месяц осады замка Эйзенвальда грозил закончиться со дня на день. Вершины каменных стен были разрушены, сбиты постоянным огнем катапульт. Сегодня в стене появился третий разлом, сквозь который враги предприняли попытку захватить замок. После тяжелой кровавой рубки, стену удалось удержать, десятки воинов, подданых, друзей, сложили свои головы чтобы продлить агонию гибнущего замка. Брешь удалось завалить, телами врагов и камнем.

Альянс баронов, жадных к чужим богатствам и землям ублюдков. Как стая голодных псов вцепились в шкуру медведя. С той стороны стен раздавались крики и радостный вой, наемники, и прочий сброд, собранный за звонким золотом со всей южной Мезонии, разогревал себя криками готовясь пойти на очередной приступ.

Усталость воинов была не просто физической — она была смертельной, въевшейся в самые кости, в каждую трещину души. Они стояли, израненные и голодные, с пустотой в глазах, из которой уже ушла даже ярость. В опустошенных сердцах осталась лишь тихая, леденящая покорность судьбе. Они уже успели проститься — с павшими сынами, чьи тела устилали камни двора, с отцами, что нашли свой конец на стенах. Они знали, что скоро встретятся с ними там, в загробных чертогах, и эта мысль была не страшна, а почти что утешительна.

Но даже так, смирившись с концом, никто из них не опустил оружия. Пальцы, заскорузлые от крови и усталости, судорожно сжимали рукояти мечей и древки топоров, копий. Они не собирались сдаваться. Их долг был прост и страшен — стоять насмерть. И они были готовы. Готовы сражаться до того самого мгновения, когда тьма окончательно затянет их взоры.

Граф Альбрехт фон Эйзенвальд, последний отпрыск древнего рода, чьи славные предки воевали плечом к плечу с самим Королем-Объединителем, Олафом Святым, и чьи знамена некогда реяли на стенах чужеземных цитаделей, смотрел на этих людей. И сердце его разрывалось от двух противоположных, но одинаково сильных чувств. Он гордился своими людьми, и печалился, что не смог их защитить, вынуждая пасть с мечом в руках, защищая свой дом.

Грохот был страшен, будто сам ад разверзся у подножия замка. Глыба камня, запущенная катапультой, ударила в ворота сметая их с петель, превратив в вихрь щепок и искорёженного железа. Осколки, словно шрапнель, прошили первых защитников, стоявших у входа. На мгновение воцарилась оглушительная тишина, а затем этот вакуум заполнил дикий, торжествующий рёв.

— НАВАЛИСЬ! ЛОМАЙ! НАГРАДА ТОМУ, КТО ПРИНЕСЁТ МНЕ ГОЛОВУ ЭЙЗЕНВАЛЬДА!

Защитники бросились к проёму, пытаясь отчаянно возвести баррикаду из щитов и тел, но было поздно. Волна наёмников, жаждущих крови и золота, хлынула во двор быстрее, чем поднялись первые колья. Они врезались в ряды защитников, и двор замка Эйзенвальд мгновенно превратился в беспощадную бойню.

В самом её сердце был Альбрехт.

Он встречал их не как радушный хозяин, а как демон у входа в ад. Его двуручный клинок, взмыл в воздухе. Это был не меч, а стальная буря. Первого наёмника, вскарабкавшегося на обломки ворот, тяжелый меч рассек от плеча до бедра, с легкостью разрубая грубую кожаную броню, поток темной крови залил землю и стены. Второму он отправил в глотку полосу клинка, вырвав с корнем крик. Меч описывал широкие, смертоносные дуги, отсекая конечности, круша щиты, вырывая из рук врагов оружие вместе с пальцами.

Он двигался, как воплощение самой смерти. Каждый его шаг вперёд оплачивался жизнью атакующего. Клинок, тяжёлый и страшный, в его руках пел песню уничтожения. Он парировал удар алебарды, скручивающим движением вырвал её из рук противника и, развернувшись на пятке, вонзил фламберг в шею рыцаря в латах, пробив кольчугу как бумагу. Кровь хлынула из-под шлема фонтаном.

Но это была песня обречённого. За каждым убитым, стояло двое новых. За двумя – ещё пятеро. Его люди гибли вокруг, сжимаясь в крошечное, окровавленное кольцо. Он видел, как пал старый маршал Барм, пронзённый тремя копьями разом. Видел, как юный оруженосец Лем пытался поднять его знамя, арбалетный болт сбил мальчишку с ног, навеки пригвоздив стяг к земле.

Ярость Альбрехта была слепой, всепоглощающей. Он уже не видел лиц, только мишени. Он прорубал себе дорогу, отступая к центру двора, к тёмному, гладкому валуну – древнему камню, на котором, по легенде, был основан Эйзенвальд.

И тут его настигла расплата.

Удар копья в бедро пронзил плоть и мышцы, заставив его споткнуться. Он обрушил клинок на голову копейщика, раскроив шлем и череп, но следующий удар – тяжёлой булавы – обрушился на его спину. Латы выдержали, но рёбра затрещали. Мир поплыл перед глазами. Он повернулся, пытаясь поднять меч, но чья-то алебарда с грохотом ударила его в нагрудник, отбросив назад.

Он ударился спиной о древний камень и медленно пополз вниз по его шершавой поверхности. Меч с оглушительным лязгом выпал из ослабевших пальцев. Он пытался встать, но тело больше не слушалось. Нога была перебита, в груди пылал огонь, тёплая кровь ручьями стекала по латам, окрашивая тёмный камень в багровый, почти чёрный цвет.

Над ним сомкнулся круг врагов. Он видел их глаза – алчные, осторожные, полные животного страха перед тем, кого они только что одолели. Один из них, рослый детина с секирой, сделал шаг вперёд, чтобы нанести последний удар.

Альбрехт фон Эйзенвальд, последний граф своего рода, поднял голову. Его взгляд, полный немой ненависти и гордого презрения, скользнул по лицам убийц, по пылающему небу своего дома. Не было страха. Только вселенская усталость и леденящая пустота.

— Замок… — прошептал он, и губы его обагрила алая пена. — Я… не… сдержал…

Он не увидел, как секира опустилась. Лишь почувствовал новый, окончательный взрыв агонии, а затем – лишь леденящий холод камня, впитывающего его последнюю жизнь. И в самой глубине затмившегося сознания, в самой тёмной бездне, что-то дрогнуло. Древнее, безразличное и бесконечно голодное. Оно ждало его очень и очень долго.

Тьма. Не просто отсутствие света, а плотная, утробная субстанция, лишенная формы, звука и времени. В ней не было ни падения, ни полета, лишь парение в абсолютном ничто. Сознание Альбрехта было клочком тумана, лишенным памяти о теле, но переполненным одним — всепоглощающей, тлеющей яростью. Он не чувствовал боли от ран, лишь жгучую жажду, которую не утолить ничем, кроме крови врагов. Он видел их лица — искаженные гримасами алчности и страха, видел пылающий замок, и каждый миг агонии проживал заново, снова и снова.

И тогда из тьмы родился Голос. Он не звучал в ушах, ибо их не было. Он возникал прямо в самой ядре его существа, тяжелый, как жернов, и холодный, как вечный лед.

«Ты сдержал клятву. Умер как воин в окружении сотен врагов. Но твой гнев… он не угас. Он слишком ценен, чтобы раствориться в пустоте».

Альбрехт не ответил. Не хотел и не мог. Он был чистой эмоцией, сгустком ненависти.

«Твой мир — лишь песчинка. Твоя война — одна из миллионов. Я предлагаю тебе настоящую битву. Войну без конца, в мирах, где пролитая кровь наполняет моря, а павшие от твоих рук будут исчисляться легионами».

Видения пронзили его бестелесное сознание. Бескрайние выжженные пустоши, усеянные костями невиданных тварей. Осады городов из черного стекла и стали. Лики существ, в чьих глазах горел тот же огонь, что и в его душе — огонь ярости и непримиримой ненависти. Ад. Но ад, где он мог бы рубить, убивать, мстить. Вечно.

«Ты будешь моим Клинком. Моим Чемпионом. Ты будешь взыскивать долги кровью с тех, кто посмел нарушить слово. Твоя ярость станет твоей силой. Твоя ненависть — твоим щитом. Но ты будешь служить Мне. Принеси мне свою клятву, Альбрехт фон Эйзенвальд. Клятву на вечную войну».

Мысль, ясная и четкая, родилась в нем, последний акт воли павшего графа. Он не искал покоя. Не желал забвения. Единственное, что осталось от него — это жажда сражаться. Жажда заставить других испытать ту же боль, что испытывал он.

Мои враги… их будет больше?

«Бесконечно больше».

Я смогу сражаться? Рубить? Заставить их кричать?

«Это станет твоим единственным смыслом».

Не было смирения. Не было благодарности за дарованную жизнь. Было лишь голое, хищное согласие дикого зверя, которому предложили бескрайние охотничьи угодья.

Его ярость, его жажда, его ненависть — все сжалось в единый, раскаленный докрасна ком воли и вырвалось наружу единственным словом, которое стало клятвой, и приговором самому себе:

- Д-а-а!

В тот миг тьма взорвалась светом, но не ослепляющим, а багровым, как запекшаяся кровь. Альбрехт почувствовал, как его душа, пронзенная этим светом, обретает новую форму. Непоколебимую. Грозную. На его груди, в самом центре, вспыхнула и навеки врезалась печать — символ Малтазара, знак нового долга, новой ненависти и новой, бесконечной войны.

Первым пришло осознание земли под спиной. Твердой, холодной, утоптанной. Не сырой соломы в замковом подвале и не мягкой перины. Альбрехт фон Эйзенвальд открыл глаза. Над ним простиралось не багровое от пожаров небо его крепости, а низкий, грязно-серый потолок из облаков, от которого веяло сыростью и тленом.

Он лежал на спине. Движение далось ему с непривычной легкостью. Он поднял руку перед лицом. Та самая рука, что всего мгновение назад не могла удержать вес меча. Та же ладонь, испещренная старыми шрамами и мозолями, та же широкая кость в запястье. Но кожа была странного пепельного оттенка, мертвенно-бледная, будто его кожа никогда не знала солнца. Он провел пальцами по щеке, потом по волосам. Грубая, спутанная прядь, выбивавшаяся из-под остатков кольчуги, была седой. Как и борода, которую он чувствовал на своем лице. Он поседел. Весь.

Он сел. Тело отозвалось не болью, а призрачным эхом былых ран. Старый шрам на ребре ныло знакомой, почти уютной болью, рана на бедре, что должна была быть смертельной, лишь тянула кожу. Шея при вращении головы побаливала, давя тупой болью, пальцы ощутили полоску толстого шрама, опоясывавшего всю шею. Но в остальном... в остальном он чувствовал себя так, словно ему вновь шестнадцать. Мышцы были полны скрытой силы, суставы двигались бесшумно и послушно. Это было странно, неестественно, но отрицать это было невозможно.

Взгляд его упал на то, что осталось от его снаряжения. Рваная, пропитанная потом, кровью и грязью рубаха. Кольчужный хауберк, местами проржавевший до дыр, местами склепанный грубыми, небрежными звеньями. И меч. Его меч. Тот самый «Гнев Предков». Но не величественный фламберг, а обломок. Клинок был переломлен почти пополам, оставив от былой славы лишь четверть своей длины, с грубо обломанным, рваным концом. Ржавчина покрывала его, как парша. Но вес в руке был знакомым, а зазубренный обломок лезвия все еще выглядел смертоносным. Он сжал рукоять, и пальцы сами нашли привычные выемки. Он еще мог отнимать жизни. Этого пока было достаточно.

И тогда его взгляд, наконец, охватил мир вокруг.

Он сидел на небольшом пригорке, поросшем жухлой, серо-бурой травой, похожей на пепел. Воздух был тяжелым и влажным, пах озоном после грозы, смешанным с запахом гнилой древесины и чего-то кислого, металлического. Перед ним расстилалась равнина, уходящая к зубчатому силуэту далеких, черных гор. Но это не были горы его родины. Эти пики были слишком остры, слишком неестественны, словно осколки гигантского хрусталя, вонзившиеся в землю.

Прямо перед ним начинался лес. Вернее, то, что от него осталось. Дохлый, голый лес. Деревья стояли черными, скрюченными когтями, протянутыми к унылому небу. Редкие листья желтели, темнели. Лишь местами на стволах росли громадные, пульсирующие слабым фосфоресцирующим светом грибы, отбрасывая синеватое мерцание на мертвую землю.

Тишина. Ни пения птиц, ни стрекота насекомых. Лишь порывы ветра, скулящего в ветвях-скелетах. Да скрип шатающихся остовов деревьев, отдаленно похожий на рычание дикого зверя.

И самое странное — в его душе был покой. Не умиротворение павшего воина, обретшего покой, а холодная, ясная уверенность. Он помнил все. Каждый удар, каждого павшего от его рук врага, холод камня и тьму. Он помнил Голос. Малтазар. Сделка. Он знал, что это не сон, не предсмертный бред. Это было реальностью, более осязаемой, чем стук его собственного сердца, которого, как он смутно понимал, у него больше не было.

Он принял это. Как принимал приказ короля или необходимость казнить предателя. Это было. С этим нужно было жить. Или, в его случае, продолжать сражаться.

По его воле, в воздухе перед ним возникло нечто. Серая, слегка мерцающая пластина. На ней готическим, строгим шрифтом были выведены слова:

Имя: Альбрехт фон Эйзенвальд.

Титул: Чемпион-Защитник Малтазара.

Ранг Чемпиона: - I.

Статус: «Пограничное Бытие» - Ваша плоть жива, но смерть оставила на ней свой след. Кровь течет медленно, сердце бьется с усилием, холод будет вечным спутником. Ярость в бою может пробудить утраченную человечность.

Благословление:

- Воля Малтазара - Ваша решимость укрепляет плоть. Незначительно повышает все физические параметры, стойкость и регенерацию.

- Дар Знания - Вам открыты основы этого мира. «Новые слова и понятия находят отклик в сознании, как давно забытые».

Проклятия:

- Клеймо Чемпиона - Знак Малтазара на вашей груди является источником силы, умеющие смотреть увидят его.

Способности: Призрачный лагерь.

Цели: достигнуть призрачного лагеря.

Интерфейс. Система. Еще одно доказательство того, что старые законы мироздания для него больше не действовали. Его взгляд задержался на строке «Дар Знания». И тут он осознал — в голове, среди обрывков воспоминаний о битве и родной речи, плавали чужие слова. «Интерфейс», «статус», «регенерация», «способности». Он не знал их, но понимал, как будто слышал их значение давным-давно. Это было так же естественно, как знать, что меч инструмент необходимый для битвы. Еще одна данность нового бытия.

Альбрехт медленно поднялся на ноги, встряхнулся, как пес после драки. Он расстегнул то, что осталось от его кожаного дублета под кольчугой. Подвязал, подправил, в бою ничто не должно отвлекать, мешать наносить удар. На его груди, прямо над сердцем, темнело клеймо. Не шрам, а идеально четкий, словно выжженный изнутри символ, множество косых полосок, закругленных с разных сторон. Знак Малтазара.

Затем его взгляд вновь упал на обломок меча.

И тут, сквозь ледяной покой, пробилось странное, почти кощунственное чувство. Не радость от того, что жив. Его состояние было сомнительной жизнью, и он это знал. Это была острая, дикая, первобытная радость от того, что он может снова держать оружие в руке. Что у него еще есть враги, которых можно уничтожить. Пусть старые остались там, пируют на его костях, он почти, смирился с этим, это было очень легко сделать, так как здесь, он обязательно найден новых врагов. Что его война не закончилась. Она лишь сменила декорации. С большим трудом удалось сдержаться эмоции в узде, радостное рычание так и хотело вырваться из горла, прокричать клич своего рода, показать всем, что он здесь, идите сюда, отведайте моего клинка.

Он повернулся, окидывая взглядом жуткий пейзаж. Куда идти? К Лагерю. Но где он?

Ощущение было смутным, как тяга перелетной птицы к югу. Тянуло куда-то на восток, к более густому лесному массиву, только там можно было расположить и замаскировать скрытый лагерь.

Он сделал первый шаг в сторону леса. Его походка была твердой, уверенной. Седая борода развевалась на ветру, бледное лицо было подобно маске из камня. В одной руке он сжимал свой убитый, ржавый обломок. В душе — ледяной покой и неугасимый огонь ярости.

Он углубился в частокол мертвых деревьев. Синеватый свет грибов бросал зловещие тени. Он шел неспешно, прислушиваясь к неестественной тишине, привыкая к странному ритму своего сердца — медленному, тяжелому, размеренному.

Глава 2

И вот, сквозь шелест сухих ветвей, до него донеслось иное. Замер на месте, едва уши уловили гортанные звуки впереди. Голоса. Нечеловеческие. Грубые, с хриплыми придыханиями, словно говорящие сквозь горсть гравия. Инстинкт, отточенный сотнями засад и ночных вылазок, сработал мгновенно. Даже в самом пылу битвы он никогда не был просто берсеркером, он был командиром, и командир должен видеть поле боя прежде, чем бросит в бой своих людей. А сейчас его «отряд» состоял лишь из него самого и ржавого обломка меча.

Он присел на корточки, его движение было неестественно плавным и бесшумным для его мощного телосложения. Вспомнились долгие часы тренировок в лесах отцовских владений, охота, погони за мародерами, ночные рейды в лагеря непокорных соседей. Даже в полных латах он умел двигаться как тень, если того требовала ситуация. Сейчас, в потрепанной кольчуге, это давалось еще легче.

Он пополз вперед, используя черные стволы деревьев и бугры мертвой земли как укрытие, сливаясь с синеватыми тенями от грибов. С каждым шагом голоса становились четче. И с каждым шагом Дар Знания в его сознании переводил гортанные рыки в понятные слова, вызывая у Альбрехта ледяную волну ненависти.

«— ...розовое мясо! Теплое, вкусное! Живое» — донесся один голос, слюнявый и полный нетерпения.

«— Мы сегодня не будем голодать! Отдели мне ляжку, я первый учуял!» — проворчал другой, более низкий.

«— Мое! Убери когти, Гнилой Зуб! Шкуру сниму с тебя, если тронешь!»

«Орки», странное слово всплыло из омутов памяти. Их было пятеро. Неведомые существа, гротеские отвратительные пародия на людей, их внешний вид не вызвал ничего кроме отвращения и желания погрузить в их плоть свой ржавый клинок. Высокие, под два метра, с жилистыми, перекатывающимися мускулами под темной, словно пропитанной смолой, кожей. Их лица были кошмарной пародией на человеческие — с массивными, выступающими вперед челюстями, из которых торчали кривые, желтые клыки. Глаза, маленькие и раскосые, горели тусклым, хищным огнем. Их одежда состояла из грубо выделанных звериных шкур и потрепанной кожи, сшитых жилами. В руках они сжимали оружие, которое было не чем иным, как ржавыми, бесформенными обрезками металла, насаженными на древки — уродливые топоры и грубые тесаки.

И они столпились вокруг своего трофея. На земле, между ними, лежало тело. Человека. Одежда на нем была изорвана, лицо обезображено, но по контурам было ясно — молодой парень. Один из орков уже приставил свой зазубренный тесак к его бедру, тщательно отмеряя желанный кусок мяса.

В душе Альбрехта что-то переломилось. Холодный покой сменился чем-то иным. Не слепой яростью, а леденящим, сфокусированным гневом. Он смотрел на этих тварей и испытывал физическое отвращение, будто видел копошащихся червей на трупе. И вместе с тем — странную, чистую радость. У него была причина. Веская, праведная причина снова убивать.

Он сделал еще один бесшумный шаг, выбирая позицию для атаки. Но в этот момент ветер переменился и донес его запах до орков.

Тот, что был крупнее и, видимо, вожак, резко поднял свою уродливую голову, широко вздернув ноздри.

«— Чуете?» — прохрипел он. «— Гниль... Железо и старая кость...»

Было уже поздно скрываться. Альбрехт вышел из тени. Позволяя уродцам себя рассмотреть.

На секунду воцарилась тишина. Твари уставились на него с глупым удивлением. Седая борода, бледное лицо, дырявая кольчуга и... обломок меча. Он, должно быть, казался им призраком, древним духом леса. Орков пришелец не впечатлил, болезненно бледный, сутулый оборванец, почти старик человеческой расы, не мог внушать страх сильным охотникам племени.

Первый орк, самый нетерпеливый, с ревом бросился на него, занося свой ржавый топор.

Альбрехт не стал принимать удар. Он сделал короткий, резкий шаг вправо, внутри него наконец-то гулко застучало сердце, наконец проснулось, забилось чаще, гоняя по жилам не кровь, а саму ярость. Обломок меча в его руке нанес колющий удар, короткий и точный, словно клюв хищной птицы. Клинок вошел в горло. Альбрехт тщательно дозировал силу, не позволяя ржавому металлу быстро оборвать жизнь. Он медленно поднимал рукоять вверх, заставляя еще живого выродка, тянуться вверх. Черные руки выпустили топор, открывая беззащитный торс, в который мигом позже, во всю длину лезвия вошел клинок. Резким движением освободил клинок из уже мертвого тела, которое безвольной кучей плоти осело к его ногам.

Остальные опешили лишь на мгновение. С дикими воплями они ринулись на него вместе, пытаясь взять в клещи. Лишь один орк самый тщедушный с кривым копьем в руках, замер на месте, не сводя глаз поверженного товарища.

Альбрехт отступил на шаг, позволяя их собственному импульсу работать против них. Он парировал удар тесака движением запястья, отведя лезвие в сторону, и тут же, используя инерцию, обломком своего меча нанес скользящий удар по руке второго орка. Неглубокий, но болезненный порез, заставивший того вскрикнуть и отпрянуть.

Вожак, самый умный из них, попытался зайти со спины, но Альбрехт был быстрее. Он не стал с ним фехтовать. Он бросился к противнику, подставив под удар древка топора орка свое плечо в кольчуге. Удар пришелся вскользь, и прежде, чем тварь успела опомниться, Альбрехт оказался вплотную к ней. Его левая рука, сильная как щипцы, вцепилась в горло орка, сжимая его, заглушая любой крик. А правой, с обломком меча, он нанес три быстрых, молниеносных удара — в живот, под ребра, в шею. Это не было фехтованием. Это была бойня. Холодная, эффективная и безжалостная.

Тут же отступил в сторону пропуская рядом оголовье тяжелой деревянной дубины. Орк провалился за весом своего оружия, и тут же пропустил два небрежный тычка, ржавой стали по голове. И без того уродливое лицо, превратилось в окровавленное месиво, он взвыл от боли, напрочь забывая, что он находится в бою. Спустя мгновение ржавый клинок прошелся по его горлу, Альбрехт умело отступил в строну, не позволяя ни одной капле вонючей крови упасть на свое тело.

Высоко вскинув над головой тесак, орк хотел разрубить человека от головы до пояса, легкий тычок ноги под колено опорной ноги, смазал удар и заставил неуклюже упасть на колено, мигом позже ржавый клинок срубил склоненную голову врага.

Последний орк, с обезумевшим от страха лицом, уронил копье и тут же побежал. Альбрехт улыбался, бегущий в страхе враг, приятное, греющее сердце зрелище. В несколько прыжков нагнал беглеца, отмечая, что двигается немного быстрее чем в прошлой жизни, тело быстро и четко слушалось его порывов. Клинок перебил позвоночник, орк рухнул, и страшно заорал, всему лесу заявляя о своей агонии и скорой смерти. Тяжелыми последовательными ударами перебивал позвоночник пока орк не затих окончательно.

Тишина снова воцарилась в мертвом лесу, нарушаемая лишь тяжелым, ровным дыханием Альбрехта. Его сердце, наконец, билось так, как должно биться сердце воина — мощно и громко. Он стоял среди пяти тел, с обломком меча, с которого медленно, густо стекала темная, почти черная кровь. Он посмотрел на растерзанное тело человека, затем на убитых орков.

Никакого торжества. Лишь удовлетворение, и капелька гордости от качественно выполненной работы. Он вытер клинок о шкуру одного из орков, смахнув с лица прядь седых волос. Путь к Лагерю только начался. И, судя по всему, он будет усыпан костями.

Альбрехт стоял, переводя дыхание. Эхо битвы затихло в ушах, уступая место звенящей тишине мертвого леса. Он окинул взглядом поверженных тварей. Вблизи они были еще отвратительнее. Их тела, жилистые и кривые, пахли потом, гнилью и медью. Лица, искаженные предсмертными гримасами, напоминали горгулий с соборов его мира, но куда более примитивных и злобных. Он пнул ногой один из ржавых тесаков. Оружие было грубым, как и его владельцы, но кое-что зацепило его взгляд. Он наклонился, разглядывая лезвие. Металл был странным — слишком ровным, с едва заметными следами, будто его не ковали, а… отрезали от чего-то большего. В его мире такую сталь сделать бы не смогли. Это было так же чуждо, как и все вокруг, и вызывало смутную тревогу.

Потом он подошел к телу человека. Молодой парень, почти мальчик. Его тело было испещрено ссадинами и синяками, на запястьях — глубокие кровоточащие раны от веревок. Орки долго гоняли его, как дичь, прежде чем убить. Жестокая, бессмысленная смерть. Альбрехт почувствовал знакомое тяжелое чувство в груди — ту же ярость и горечь, что он испытывал, глядя на тела своих солдат у стен Эйзенвальда. Некоторые вещи не менялись, в каком бы мироздании ты ни оказался.

Его взгляд упал на сапоги парня. Грубая, но прочная кожа, аккуратная прошивка, добротная подошва. Они были узковаты для Альбрехта, но все же куда лучше, чем его собственные изодранные башмаки. Снять их с мертвого тела… неправильно. Но и оставлять добро тлену и падальщикам было глупо. Война учила прагматизму. «Твои ноги должны быть в сухости, тогда они принесут тебя к победе». — мысленно произнес он, не находя других слов для оправдания. Сняв сапоги и надев их, попрыгал, маловаты, потом придется найти другие подходящие к его стопе.

Он оставил тело там, где оно лежало, не в силах совершить погребальный обряд. Враги были рядом, и долгая задержка могла стоить ему жизни. Осмотрев местность, он сделал вывод: раз орки охотились здесь, а их жертва была человеком, значит, поселения одной из рас должны быть неподалеку. В случае с орками — уничтожить. В случае с людьми… посмотреть.

Чувство, тянувшее его вперед, стало отчетливее. Оно исходило из чащи леса, где деревья стояли плотнее, а синеватый свет грибов создавал почти мистический полумрак. Он двинулся в путь, крадучись, как тень, его новые сапоги почти не шумели на мертвой траве.

Пейзаж за околицей леса был испещрен шрамами былых катастроф. Глубокие ямы, похожие на следы гигантских пальцев, воронки, заполненные ржавой водой, и странные, оплавленные участки стекловидной породы. Это не было творением рук человеческих или орчьих. Это было следствием силы, сравнимой лишь с гневом божьим.

На одном из таких оплавленных камней он заметил движение. Приземистая, облезлая тварь, покрытая пятнистой шкурой, с широкой, безволосой пастью, усеянной иглами-зубами, устроилась на возвышении. Она следила за ним умными, холодными глазами, поводя головой. Альбрехт замер, рука снова сжала рукоять обломка. Но зверь лишь облизнулся, поскреб когтем по камню и, фыркнув спрыгнул, с другой стороны, скрылся в сумерках. Он учуял в Альбрехте не добычу, а хищника, возможно, более опасного, чем он сам.

Вскоре Альбрехт вошел в самую гущу леса. Воздух здесь стал еще тяжелее, а тишина — давящей. И тут он увидел его. Камень. Он торчал из земли посреди небольшой поляны, такой же темный и гладкий, как тот, на котором он умер. Тот же материал, та же древняя, безмолвная мощь, исходящая от него. Он знал — это место.

Инструкция, переданная ему Малтазаром вместе с Даром Знания, всплыла в памяти сама собой. Он подошел к камню и, не колеблясь, провел ладонью по острому краю обломка своего меча. Кровь, густая и темная, медленно выступила на его бледной коже. Он прижал рану к холодной поверхности камня.

Мир пропал.

Не было ни вспышки, ни грома. Окружающий лес просто растворился, будто его смыло дождем. Одна реальность сменилась другой в мгновение ока. Теперь он стоял в центре небольшого, ухоженного лагеря. Несколько прочных палаток из непонятного материала, сложенные аккуратные тюки с припасами, небольшой частокол по периметру и, самое главное — тишина. Не мертвая тишина леса, а спокойная, безопасная. Воздух здесь был чист и свеж, без запаха тлена.

Альбрехт фон Эйзенвальд стоял посреди своего Призрачного Лагеря и впервые за долгое время — за всю свою новую жизнь — позволил себе выдохнуть. Не просто перевести дыхание, а отпустить часть того невероятного напряжения, что сковывало его с момента пробуждения. Здесь, в этом странном, отгороженном от ужасов мира уголке, он почувствовал нечто, отдаленно напоминающее покой.

Он медленно прошелся между палатками, касаясь рукой столбов частокола. Это было реально. Это было его. Убежище. База. Точка опоры в этом аду. Ярость, что горела в нем холодным огнем, никуда не делась. Она была его новой частью. Но здесь, в этой тишине, она не бушевала, а тлела, как угли в очаге, экономя жар для будущих битв.

Он посмотрел на свои руки, на старые шрамы, на седые волосы, падающие на лицо. Он был здесь. Жив. Нет, не жив в привычном смысле, но был. И у него была цель. Не просто выживать, а идти вперед. Сражаться. Найти других, кто, как и он, не сломался. И однажды… однажды понять, зачем Малтазар послал его именно сюда, и обратить эту божественную волю себе на пользу.

Он подошел к одной из палаток, где стоял походный стул и небольшой стол. На столе лежала простая глиняная кружка. Он взял ее в руки. Просто держал. Это был первый предмет в этом мире, который не был оружием или частью его доспехов.

Альбрехт сел, поставив обломок меча рядом на землю. Он закрыл глаза, прислушиваясь к тишине лагеря. Путь только начался. Но впервые у него появилось место, куда можно было вернуться. И этого пока было достаточно.

Глава 3

Альбрехт медленно прогуливался по своему новому владению, ощущая под ногами упругую траву, а не хрустящий пепел мертвого леса. Лагерь был небольшим, но продуманным до мелочей, словно его разбила опытная рука квартирмейстера.

Центр жизни располагался рядом с походной кухней — сложенным из камня очагом с железным треножником и котлом. Рядом стояли сундуки, полные небьющейся кухонной утвари: котелков, черпаков, даже запасом соли и сушеными травами в холщовых мешочках. Это место дышало практичностью, обещая горячую пищу после долгого перехода.

Походная кузница привлекла его внимание следующей. Это был навес с мощным каменным горном, небольшой домной, мехами, наковальней и стеллажами с инструментами. Подойдя ближе, Альбрехт с удовольствием касался инструмента. В памяти всплыли суровые уроки отца, графа Конрада. «Рыцарь, не знающий, как выковать себе гвоздь для подковы или выправить погнутый клинок, — не рыцарь, а обуза для своего оруженосца», — говаривал он. Тогда, в отрочестве, Альбрехт считал это унизительной мукой, познавать работу крестьянина. С пролетающими годами не раз менял свое мнение. Сейчас же он с благодарностью вспомнил те дни, проведенные в душной, пропахшей дымом и потом кузнице. Он провел рукой по наковальне, чувствуя ее прохладу. Здесь он мог дать своему обломку новую жизнь или создать нечто большее. Мастеровая, соседний навес, предлагала верстак и инструменты для работы с деревом и кожей — все для починки снаряжения.

Запах сухих трав и остро пахнущих мазей исходил из палатки лекаря. Внутри, среди разложенных связок растений, стоял сундук, доверху набитый склянками, бинтами и глиняными горшками с мазями. Очередное доказательство, что Малтазар готовил его не к одинокой агонии, а к долгой кампании.

Его личная палатка была спартанской, но обустроенной. Пара сундуков, кровать, горка сена и сваленные на него шкуры. Стоял прочный складной стол, на котором лежала пустая, чистая кожаная карта. Пока на ней был отмечен лишь крошечный уголок — та самая поляна с камнем, где он оказался. Рядом — стенд для оружия и доспехов, ждущий своего содержимого.

Склад, выполненный в виде прочной телеги и нескольких пустых сундуков, стоял особняком. Он молчаливо требовал заполнения. Боевыми трофеями, ресурсами, доказательствами его силы. Его пустота была вызовом.

Но сердцем лагеря, его алтарем, был огромный камень в два человеческих роста, стоявший в самом центре, на его вершине красовался грубый знак Малтазара, точно такой как на его груди. В его поверхности была выдолблена аккуратная ниша, а перед ним горели несколько восковых свечей, чье пламя не колыхалось от ветра. В нише лежала книга. Тяжелый фолиант в кожаном переплете без каких-либо опознавательных знаков. Альбрехт открыл ее. Страницы были пусты, но он знал — здесь будут появляться веления Малтазара и сила, что должна сплачивать его будущих воинов — ауры. Пока в книге была заполнена лишь одна страница.

«Аура Спокойного Дыхания»

Ранг: - малая аура.

Эффект: Союзники в радиусе действия не сбивают дыхание в бою. Отдаляет наступление мышечной усталости, позволяя дольше сохранять концентрацию.

В тот же миг он чувствует жгучую боль будто предплечье охватило безжалостное пламя. Альбрехт принял испытание спокойно, не дергался, не шипел, сердце не изменило ритм, тяжелых редких ударов. На коже, выводилось невидимым пером, слово: «Дыхание». Темный шрифт, сквозь который вытекали струйки крови, с последней буквой, взмахнул рукой стряхивая кровь. На предплечье была завершённая и поджившая татуировка. Символы чужого языка, расползались в странный непонятный рисунок, с далека могло показаться что на его руке извивалось насекомое.

Это был зачаток его будущей мощи. Неуклюжий, но прочный, как и все, что он ценил.

И наконец, сама земля лагеря. Она была островком жизни в мире смерти. Чистый, светлый лес с высокими деревьями и густым подлеском окружал поляну в радиусе километра. В ветвях щебетали птицы, в траве шелестели мелкие зверьки — здесь была дичь, но не было хищников. В десяти шагах от палаток неспешно текла река. Ее чистая, холодная вода была идеальна для питья, купания и рыбной ловли.

Альбрехт подошел к реке, опустил руки в воду, ощущая ее живительный холод. Он посмотрел на свое отражение — седое, бледное, испещренное шрамами, но с глазами, в которых снова горел огонь. Не только ярость, но и решимость.

У него был дом. База. Мастерские. И даже своя река. Теперь ему нужны были союзники, чтобы защитить все это, и враги, чтобы оправдать само его существование. Он повернулся спиной к идиллическому пейзажу и направился к камню с Книгой. Пусть отдых будет коротким. Война ждала за границей этого малого рая, и он не собирался заставлять ее долго томиться в одиночестве.

Свежесть Лагеря еще жила в его легких, а в мышцах играла отдыхом и силой. Тело отдохнуло, полнилось энергией, послушно и мощно отвечало на каждый мысленный порыв. Альбрехт провел ладонью по лезвию своего обновленного оружия. Оно было далеко от формы изящного клинка, но теперь это был не просто рваный обломок. Он потратил несколько часов у горна в кузнице Лагеря, выправив клинок, сбив грубые зазубрины и ржавчину, а затем обломив его под углом, превратив в нечто среднее между коротким мечом и громадным, тяжелым кинжалом с длинной рукоятью. Оружие получилось уродливым, но смертоносным в своей простоте — идеальным для рубки и тычков в ближней схватке. С кольчугой удалось сделать меньше — без запасов металла и проволоки можно было лишь развести в стороны порванные кольца, да слегка подправить подол. Доспех по-прежнему зиял дырами, как проказа, но хотя бы не будет цепляться за каждую ветку.

Лагерь растворился за его спиной в клубах белесого тумана, и он снова очутился в давящей тишине мертвого леса. Чувство цели, что вело его ранее, иссякло. Книга на алтаре была пуста, новых велений Малтазара не поступало. Оставалось лишь одно - двигаться вперед и искать. Искать врагов, ресурсы, смысл своего нового существования.

Полдня он блуждал, внимательно впитывая детали этого странного мира. Выжженная земля, кривые деревья, синеватый свет грибов — все это начинало обретать зловещую привычность. И вот, впереди, у подножия склона, он заметил движение. Знакомый силуэт. Приземистая, пятнистая тварь с широкой пастью, которую он видел ранее. Она кралась, прижимаясь к земле, ее внимание было приковано к чему-то в зарослях сухого кустарника. Охотилась.

В Альбрехте что-то дрогнуло. Не голод, не жажда убийства — нечто иное, почти забытое. Азарт. Дорогое сердцу воспоминание: прохладное утро в родовых лесах Эйзенвальда, лошади, фанфары, лай своры. Охота. Спорт благородных. Чистое, отточенное мастерство преследования.

Он замер, оценив направление ветра, и начал свой ход. Его движения были не просто тихими — они были частью пейзажа. Он ступал так, что хруст веточки под его ногой был бы не громче падения листа. Он использовал каждый уступ, каждую тень, каждый ствол, двигаясь по широкой дуге, чтобы подойти к твари с подветренной стороны. Это был не просто бросок, это был расчет, танец хищника, помнящего свои корни.

Он предугадал ее маршрут, ускорившись и затаившись за массивным, полу засохшим деревом с раскидистыми ветвями. Тварь продолжала красться, замирая на каждом шагу, прислушиваясь, но ее чутья не хватало, чтобы понять, что она стала целью другого охотника. Хищник замер у небольшого куста, его массивная башка неподвижно смотрела в верх. На дереве была его добыча. Альбрехт решил не тянуть, ожидая, когда хищник совершит ошибку. Приближался, на расстояние десятка шагов замер, за поваленным стволом дерева. Альбрехт, спокойно дышал открытым ртом, выжидая подходящий момент, его холодные тусклые глаза, не смотрели на монстра лишь на его толстый обрубленный хвост, нельзя чтобы он ощутил на себе чужой взгляд.

Альбрехт вынырнул из-за укрытия, пару шагов, и короткий клинок срубает ухо и скальп с головы монстра, тот успел услышать шаги за спиной и дернуться, избегая смертельного удара. Зверь решил скрыться бегством, прыжок в сторону, он завалился и покатился, потеряв равновесие тела. Задней лапы не было, она была срублена у сгиба колена. Тварь зашипела, понимая бегством жизнь не спасти. Ловкий двуногий не уступал ей в скорости. Громко, зарычав монстр бросился вперед, целясь когтистой лапой в ноги двуногого. Не достал, тут же рванул дальше, пытаясь вгрызться пастью, кровь из раны на голове заливала всю морду, мешая обзору.

Монстр истекал кровью и ярился, пытаясь подороже продать свою жизнь, он понимал, что уже все кончено и бесстрашно бросался на врага. Альбрехт легко уходил от клыков зверя, не забывая отвечать тычками клинка по его морде. Как только выбил второй глаз, тут же заколок беспомощного зверя. Вгоняя клинок в грудь, пронзая сердце. Туша вытянулась на земле, раскидывая перевитые мышцами лапы в стороны. Тварь чем-то походила на медведя, более ловкого, хитрого, невероятной силой и проворством для такого тела.

— Ты... ты ее убил. Без копья. Без ловушки. Просто... так.

Альбрехт медленно поднял голову. Среди голых сучьев сидел парень. Грязный, исхудавший до состояния скелета, обтянутого кожей. Его одеждой были лохмотья, лицо испачкано сажей и следами слез. Глаза, непропорционально большие от страха и голода, смотрели на Альбрехта со смесью благоговейного ужаса и отчаянной надежды.

— Крапчатый Зук, — прошептал парень, как бы отвечая на не заданный вопрос. — Они... они хитрые. Обычно целой охотничьей партией их берут... а ты один.

Альбрехт молча рассматривал его. Нищета. Отчаяние. Таких он видел тысячи у стен своего замка в голодные зимы. Они были обузой. Которую впоследствии пристраивали к делу. Но этот... этот что-то знал. Он назвал эту тварь.

— Слезай, — прорычал Альбрехт, его голос отдавал сталью. — И говори. Кто ты и что делаешь на дереве?

Парень, словно боясь, что его сейчас собьют выстрелом из арбалета, неуклюже стал сползать вниз, цепляясь за кору. Он упал на землю, подобравшись комком у корней дерева.

— Лис, — выдохнул он. — Меня зовут Лис. Я из... я был из Сторожевой Верши. Ее нет больше. Орки... и огры... Я спрятался, а они... всех... — он замолчал, сглотнув ком в горле. — Три дня я тут. Бежал. Они где-то рядом, их лагерь недалеко. А ты... ты кто? Ты из Кузни? Рыцарь?

Альбрехт наклонился, схватил парня ворот рваной рубахи, рывком поставил его на ноги. После отвесил чувствительную затрещину, парень обратно осел на задницу:

- Ау, за что?

- Я Альбрехт фот Эйзенвальд, наследный граф Штёрнхельда и Торкельской долины. Обращайся ко мне подобающе, Сэр Альбрехт. Понятно Крестьянин!

- Да сэр, только не бейте.

Альбрехт смерил его тяжелым, изучающим взглядом, каким окидывал новобранцев в своей дружине. Тощий, как щепка, волосы темные, слипшиеся от грязи и пота. Одежда — одни лохмотья, от которых несло потом, страхом и пылью. Но дело было не в нищете. Дело было в чем-то другом, что резануло Альбрехта куда острее. Парнишка был... неправильный. Услышав, что перед ним граф, он не рухнул на колени, не потупил взор, не пробормотал испуганного «ваша милость». Он уставился на Альбрехта с тем же тупым изумлением, с каким смотрел на убитого ящера. Словно титул «граф» значил для него не больше, чем пение невидимой птицы в мертвом лесу.

Глубокая, тлеющая ярость шевельнулась в Альбрехте. Непонимание. Прежде оно было абстрактным, относящимся к миру в целом. Теперь же оно обрело имя и лицо — Лис. Этот щуплый оборванец был живым воплощением всего чужого и враждебного в этом новом бытии.

— Значит, деревня твоя сожжена? — перешел он на язык фактов, единственный, что, казалось, был здесь понятен. — Веди.

Лис заморгал, но повиновался, заковыляв в нужном направлении. Дорога стала для Альбрехта непрерывным уроком унижения. Он сыпал вопросами, как градом: о землях, о правителях, о соседях. Ответы Лиса были бестолковыми, полными неуверенности низания. «Самый большой град Светлая Кузня! Кто там правит? Не знаю», «Орки вечно голодны, они охотиться на нас и жрут еще живыми», «откуда они пришли, не знаю!»

После очередного пустого и косноязычного ответа терпение Альбрехта лопнуло. Рука сама по себе отвесила, очередной подзатыльник. Лис вскрикнул от неожиданности, едва не растягивая на плотной земле.

- Говори четко, чертов выродок! - проревел Альбрехт. - Язык что ли не ворочается? Я граф! Ты будешь отвечать мне так, как подобает отвечать вассалу!

Лис, потирая затылок, смотрел на него слезящимися глазами, полными не столько обиды, сколько животного страха и полного непонимания. Он не знал, что значит «вассал». Он не знал, как надо «подобать». Зато он понял, что неправильные ответы причиняют боль. И это знание заставляло его цепенеть еще сильнее.

Альбрехт уже давно не чувствовал жалости. Он презирал слабость. Но в его положении пренебрегать даже таким жалким ресурсом было глупо. Этот парень был его первой, пусть и никудышной, собственностью в этом новом мире. И собственность нужно оберегать. Но за просто так? Нет. Все должно иметь цену. Все должно быть скреплено долгом.

Он остановился, заставив Лиса чуть не врезаться в него.

- Слушай, и запоминай на всю свою жалкую жизнь, — голос Альбрехта был тихим, но в его тишине звенела сталь. – Ты слаб, скорее всего сегодня или завтра умрешь, от голода или лап зверя. Я защищу тебя, дам кров, пищу в обмен на верность.

Лис смотрел на него, не в силах даже кивнуть, его сознание затуманилось от изнеможения.

— Ты принесешь мне Клятву, — продолжал Альбрехт. — Клятву верности и служения. Не на словах. На крови. Твоей и моей!

Он обнажил свой укороченный клинок. Лис отшатнулся, в его глазах вспыхнула паника, но бежать у него не было сил.

— Я... я согласен, — прошептал он, его голос сорвался в шепот. Ему было все равно. Смертельная усталость, голод, жажда, который день в бегах, по опасным лесам. Недавняя гибель деревни, со всеми жителя, родственниками, друзьями, почти сломили его.

Альбрехт коротким, точным движением оставил тонкую кровоточащую полосу на своем предплечье. Затем, не церемонясь, схватил худую, грязную руку Лиса и провел лезвием по его ладони. Парнишка вскрикнул от боли.

— Сожми руку, — приказал Альбрехт. Тот повиновался, и темная кровь проступила между его пальцами. Альбрехт прижал свое кровоточащее предплечье к его сжатому кулаку.

— Клянешься ли ты служить мне, Альбрехту фон Эйзенвальду, наследному граф Штерна и Торкеля, как своему господину и защитнику, быть клинком и щитом пока смерть не заберет нас? — его голос гремел под сенью мертвых деревьев, вкладывая в старую, феодальную формулу всю мощь своей воли.

— К... клянусь, — выдавил из себя Лис, дрожа всем телом.

— Кровью скреплено, — произнес Альбрехт, разжимая хватку. — Отныне ты под моей защитой. И на моем попечении. Запомни: за предательство этой клятвы, взыщу с тебя не я, а боги! Ты будешь жалеть и страдать всю оставшуюся вечность.

Он отпустил его. Лис стоял, сжимая окровавленную руку, глядя на Альбрехта не с благодарностью, а с облегчением пленника, которому отложили казнь. Он не понимал до конца, что только что произошло. Но он чувствовал тяжесть этого слова — «клятва». И видел в глазах своего нового господина нечто, что не сулило пощады в случае ее нарушения.

Так, скрепленный кровью и страхом, родился первый и пока единственный стяг в армии Альбрехта — жалкий, испуганный и абсолютно бесполезный в бою Лис. Но это было началом. Первый шаг к тому, чтобы снова стать тем, кем ему суждено быть.

Лагерь встретил их тишиной и покоем. Лис, едва переступив невидимую границу, рухнул на траву, не в силах сделать и шага. Альбрехт, не говоря ни слова, взял его на руки и отнес к одной из лежанок у костра. Который, к слову, был заправлен топливом и ярко пылал, одаривая усталых людей своим теплом. Альбрехт растормошил Лиса, заставил его напиться чистой воды, а затем вручил ему миску с горячей похлебкой, которую сам приготовил у походного очага. Парень ел, жадно и некрасиво, проливая пищу на свою грязную одежду, а потом, уснул прижимая деревянную миску и ложку к груди, сжавшись калачиком.

Глава 4

— Эй! Граф! — крикнул он, забыв всякий пиетет. - Где мы? Это что, магия? Как мы сюда попали? Такого неба... я и не помню, когда такое небо видел!

Альбрехт не ответил. Он наблюдал за этой вспышкой жизни с холодным одобрением. Так лучше. Живой и болтливый вассал полезнее полумертвого. Но его взгляд скользнул по пустым сундукам на складе, и на лице застыла маска легкого презрения. Он, граф фон Эйзенвальд, командир, не может вооружить своего единственного солдата. Стыд, острый и жгучий, кольнул его. Этот оборванец заслуживал хотя бы кривого копья.

— Да! С отцом на дичь ходил. Сусликов, болотных кур... — он потупился. — Только когда орки пришли, я... не успел даже тетиву натянуть. Они слишком быстро ворвались.

— С этого дня будешь успевать, — пообещал Альбрехт без тени эмоций. — Или умрешь. Идем.

На второй день пути, когда Лис уже начал осваиваться к присутствию вечно хмурого воина, начал робко указывать на съедобные коренья, знакомые деревья, и следы зверя, попадающиеся на их пути. Парень был прост как монета, с юного возраста был приобщен к труду, помогал семье. Хотел пройти испытание на охотника, что было престижным в деревне, охотников уважали как защитников небольшого поселения.

Альбрехт внезапно замер, подняв руку. Его ноздри расширились, улавливая запах, которого Лис не чувствовал — едкую смесь пота, немытой шкуры, крови и гнили. Запах орков.

Жестом приказал Лису затаиться и бесшумно подобрался к краю невысокого обрыва. Внизу, по старой, разбитой дороге, плелся убогий караван. Шесть орков. Трое — настоящие воины, на голову выше остальных, с жилистыми, перекатывающимися мускулами под черной кожей. Их грубые лица были искажены вечной злобой, а в руках они сжимали ржавые, но грозные на вид тесаки. Они шли по флангам, покрикивая на вьючных животных, с трудом достигавших своей холкой поясов орков.

— Крадные быки, — прошептал Лис, подползая к Альбрехту и с ужасом глядя на неповоротливых, покрытых бронированной кожей тварей с короткими рогами. — Таскают тяжести... и... — он сглотнул, увидев среди поклажи беспорядочно свешивающиеся из корзин руки и ноги. Мертвые тела. Добыча.

Остальные три орка были мельче и тщедушнее, сгорбленные под тяжестью мешков и узлов. Ни у одного из шести не было и намека на какое-либо оружие, кроме примитивных ремесленных молотков и топоров.

Шесть врагов. Шесть мешков с костями и мышцами, которые нужно сломать. И шесть потенциальных источников столь необходимых ресурсов.

Альбрехт отполз назад, его разум, привыкший к тактике, уже выстраивал план. Местность была идеальной для засады — дорога делала крутой поворот, заваленный обломками скал и высохшими стволами.

— Вот что мы сделаем, — тихо, но властно начал он, обращаясь к бледному Лису. — Ты заберешься на тот уступ, — он указал на каменную гряду справа от дороги. — Будешь молчать. Как только они пройдут мимо тебя, я атакую с фланга, ты поднимешь шум. Кричи, кидай камни! Но не спускайся вниз. Твоя задача — отвлечь их, посеять панику. Понял?

Лис кивнул, его глаза были полны страха, но в них уже не было прежнего ступора. Был приказ. Была цель.

Альбрехт выбрал позицию за массивным, оплавленным черным валуном. Он прислушался к приближающемуся топоту и гортанным крикам. Его рука сжала рукоять его самодельного кинжала. Сердце, уже не тяжелое и ленивое, а горячее и частое, забилось в такт предстоящей резне. Он снова был на своей территории. Он снова был охотником. И его стая, пусть пока и состоящая из одного испуганного щенка, была готова к бою.

Воздух на дороге сгустился, наполненный хриплыми выкриками орков, скрипом поклажи и тяжелым дыханием Крадных быков. Альбрехт замер в своей засаде, слившись с черной скалой. Он не просто ждал — он впитывал эту картину, ощущая, как в жилах разливается знакомое, желанное тепло. Не ярость, не слепой гнев, а холодная, сосредоточенная уверенность хищника, видящего свою добычу. Уничтожение этих тварей было не необходимостью, а наслаждением. Очищением мира от скверны, в котором он стал палачом, и судьей.

Первый воин-орк, самый крупный, поравнялся с его укрытием. В его маленьких глазках, светилась тупая самонадеянность.

Альбрехт вышел из-за валуна не рывком, а словно материализовался из самой тени. Его движение было обманчиво плавным. Орк лишь успел округлить глаза, как укороченный клинок, похожий на клык доисторического зверя, вошел ему под подбородок. Удар был точен и смертелен — не ради зрелищности, а ради экономии сил. Альбрехт провернул клинок и вырвал его, отступая шаг назад, пока тело орка, захлебываясь собственной кровью, грузно оседало на землю.

На мгновение воцарилась тишина, нарушаемая плеском крови на камни. Затем остальные орки опешили, их мозг с трудом обрабатывал случившееся.

И в этот миг сверху, с уступа, раздался пронзительный, истеричный крик. — ЗА МОЮ СЕМЬЮ, УРОДЫ!

Это был Лис. Его голос сорвался на визг, но в нем была отчаянная сила. Вслед за криком посыпались камни. Один из камней удачно угодил орку носильщику по неприкрытому лысому черепу, заставив того взвыть. Другой громко стукнул по броне быка. Эффект был достигнут — паника. Орки засуетились, не понимая, откуда исходит угроза.

Второй воин, со ржавым топором, с ревом бросился на Альбрехта, занося оружие для мощного удара. Альбрехт не стал принимать его. Он сделал короткий шаг вперед, сблизил дистанцию, и его окровавленный клинок, не меняя траектории, вонзился орку в подмышку, в щель между его самодельными доспехами из кожи и кости. Орк взревел от боли, и Альбрехт, навалившись всем весом, повалил его на землю, добив ударом в горло.

Третий воин, видя гибель товарищей, отбросил трусливые мысли и атаковал вместе с одним из носильщиков, вооруженным зазубренным ножом. Они попытались взять Альбрехта в клещи. Это была первая и последняя попытка скоординированной атаки. Альбрехт парировал удар воина, отбросив его тесак в сторону, и тут же, не теряя темпа, развернулся на каблуках. Его левая рука, сжатая в кулак с силой, врезалась в лицо носильщику. Послышался неприятный хруст сминаемого носа. Носильщик отлетел, а Альбрехт, ведомый инерцией, всадил свой клинок в горло ошеломленному воину. После наклонился к стонущему телу, орк прижимал ладони разбитому лицу. Тут уже ударил клинком по лицу, пальцы разлетелись в стороны, орк заверещал сильнее, очередной тычок вогнал лезвие в глаз мгновенно убивая орка.

Остальные два носильщика, видя эту бойню, бросились бежать. Один из них, тот самый, что был подбит камнем Лиса, пошатывался, не сразу сообразил сбросить поклажу на землю. Альбрехт нагнал его без усилий. Удар в спину свалил орка на землю. Второго, самого юркого, нагнал после короткой пробежки, зацепил клинком ногу орка, вскрикнув тот покатился по сухой земле. Не успел он в очередной раз вскочить, как клинок вышел из его груди. Граф выдернул клинок, резким взмахом стряхнул лишнюю кровь.

Спешить было некуда, орк носильщик, раненный им, медленно отползал в сторону. На его спине красовалась большая рубленая рана, не смертельная, Альбрехт умело нанес удар разрубая кожу и часть мышц, обездвиживая врага, ломая его волю к сопротивлению. Темная кровь выливалась из раны, достаточно медленно, будет время его допросить.

Он медленно вернулся к раненому носильщику. Тот ползал по земле, пытаясь уползти, хрипя и бормоча что-то на своем гортанном наречии. Альбрехт поставил ногу ему на рану, придавив к земле.

Орк страшно захрипел, начиная сыпать едва понятными словами, о пощаде молит, наверное.

— Говори, — его голос был спокоен и холоден. — Человеческими словами. Куда путь держали?

Орк, пуская кровавые пузыри, что-то мычал. Дар Знания выхватывал обрывки: «...стойбище... добыча... мясо... железо...»

— В какой деревне добычу брали? — надавил Альбрехт пятой, заставив орка взвыть.

— Вершь... Сторожевая Вершь... — прохрипел тот. — Все забрать... все... потом на... на Поселение Пепельное...

Альбрехт выпрямился. Итак. Они вывозили последнее. И у них были дальнейшие планы. Информация получена. Он взглянул на поверженного орка без ненависти, но и без милосердия. Это был мусор, отход войны. Его клинок разрезал воздух и шею — быстро и эффективно, голова откатилась в сторону.

Тишина снова вернулась в ущелье, теперь пахнущее свежей кровью и смертью. Сверху сполз перепуганный, но ликующий Лис.

— Мы... мы их! Как мы их всех! — Лис задыхался от переполнявших его эмоций.

Альбрехт не ответил. Он стоял среди тел, его грудь равномерно вздымалась, по лицу струился пот, смешанный с брызгами чужой крови. Он чувствовал не усталость, а глубочайшее, чувственное удовлетворение. Каждый хруст кости, каждый предсмертный хрип был музыкой, подтверждающей его право на существование в этом аду. Он был орудием разрушения, и он наслаждался своей идеальной эффективностью.

— Деревня, — произнес он, обрывая восторги Лиса. — Сначала проверим твою Сторожевую Вершь. Мне нужно знать, что они там оставили.

С некоторым усилием успокоил мысли, пора вновь становиться командиром.

Альбрехт молча наблюдал, как Лис, преодолевая отвращение, рылся в поклаже орков. Парень вытащил несколько ржавых тесаков, бесформенные куски металла, похожие на обломки чего-то большего, и грубый инструмент — нечто среднее между зубилом и молотом.

— В хозяйстве сгодится, — пробормотал Лис, сгребая трофеи в кучу.

Затем его взгляд упал на мешки, из которых торчали окоченевшие конечности. Лицо его помертвело. Альбрехт подошел ближе, его лицо, обычно неподвижное, исказила гримаса глубочайшего презрения. Не к мертвым, а к тому, что с ними сделали. Обращаться с телами павших подобным образом было верхом скотства, осквернением самой смерти.

— Надо предать их земле, — проговорил он, и в его голосе зазвучали стальные нотки приказа, привыкшего не встречать возражений. — Пусть обретут покой.

Но Лис вдруг встрепенулся, его глаза округлились от чистого, животного ужаса. — Нет! Ни в коем случае! — его голос сорвался на визгливый шепот. — Нельзя в землю! Только огонь! Только очищение!

Альбрехт нахмурился, его тяжелый взгляд заставил парня съежиться, но не отступить:

— Объяснись. И говори внятно.

— Темные хозяева… — прошипел Лис, озираясь, будто упыри могли появиться из-за любого камня. — Они... они чувствуют свежую смерть. Могут поднять... «скрипунов». Ходячих покойников. Если закопать — они потом вылезут. Или сами восстанут, мертвые всегда встают. Только огонь! Надо жечь, до черного пепла!

- Кто такие хозяева? – скривился Альбрехт.

- Не знаю, мне так отец говорил, но «скрипунов» видел, свежие трупы если их не сжечь, часто восстают и уходят в пустоши, нападая на всех живых кто попадется им на глаза.

Слово «скрипун» и образ, который оно вызывало, отозвались в Альбрехте ледяной дрожью. Это было хуже, чем просто смерть. Это было вечное рабство, осквернение души. Его рыцарская честь восставала против такого кощунства. Но прагматизм воина брал верх. Рисковать, создавая армию мертвецов для врага, было глупо.

Он молча кивнул. Они соорудили грубый погребальный костер из сухих веток мертвого леса, и остатков одежды орков. Альбрехт наблюдал, как языки пламени лижут тела, и в его душе клокотала ярость — не только к оркам, но и к этому миру, где даже мертвые не могли найти покоя.

Не дожидаясь, когда погребальный костер прогорит до пепла, они погрузили трофеи на самого крепкого Крадного быка. Низкорослое, но невероятно широкое и мускулистое животное послушно приняло поклажу. Второго быка Лис взял на поводок — на мясо и шкуру, как он пояснил.

Тронувшись в путь, Альбрехт, сидя в седле на своем новом вьючном животном, оно не было приспособлено под седло, ноги касались земли, но граф не смог удержаться, хотелось вспомнить какого это передвигаться верхом. В итоге нарушил молчание.

— Эти орки. Они давно хозяйничают в этих землях?

Лис, идущий рядом, покачал головой.

— Нет. Пришли с запада, с Перевала Костей, несколько декад назад. До них были только «скрипуны» да голодные твари. А большие города... — он махнул рукой, — им плевать на деревенских.

— Города? — Альбрехт нахмурился. — Ты говорил о Светлой Кузне, кто держит там власть? Воин? Жрец? Совет?

Лис лишь пожал плечами, его знания заканчивались на пороге его сожженной деревни.

— Говорят, там Хранитель. Сильный. С гномами в союзе. А кто он — я не знаю. Для нас он был как... как далекая гора. Есть, и все.

Ответы, вернее, их отсутствие, раздражали Альбрехта. Он привык к четкой иерархии, к вассальной присяге, к известным именам и титулам. Этот мир был похож на болото — вязкое, туманное и полное скрытой гнили. Но в этом хаосе была и возможность. Если власть здесь столь призрачна, ее легче оспорить. Или создать свою.

Он посмотрел на спину Лиса, на его жалкую, оборванную фигуру. Этот парень был его первым, самым ненадежным кирпичиком. Но даже самый хрупкий камень мог стать началом стены. Стены, за которой воцарится тот порядок, который Альбрехт считал единственно верным. Порядок, подчиненный его крепкой воле.

Солнце, блеклое и холодное, начало клониться к зубчатому горизонту, отбрасывая длинные, уродливые тени от мертвых деревьев. До почерневших развалин Сторожевой Верши оставалось меньше часа пути, но Альбрехт принял решение.

— Здесь остановимся. С рассветом войдем в поселок со свежими силами.

Лис, уставший от долгой дороги, лишь кивнул, не смея перечить. В следующий миг знакомый туман окутал их, и они ступили на траву Призрачного Лагеря. Воздух, чистый и спокойный, будто смыл с них грязь и напряжение внешнего мира.

Пока Альбрехт снимал с быка трофеи, Лис, наученный горьким опытом, поспешил к очагу.

— Я... я приготовлю, господин, — робко предложил он.

Альбрехт кивком разрешил, наблюдая, как парень неумело, но старательно возится с котлом. Сам он тем временем принялся разбирать добычу. Ржавые тесаки, бесформенные обломки, грубые инструменты — все это он откладывал в сторону с выражением глубочайшего презрения на лице. Мусор. Годный лишь на переплавку. Но разжигать большой горн не было ни времени, ни смысла — такая работа требовала много сил и дней.

Однако мысль о том, что его единственный воин идет с пустыми руками, терзала его. Рыцарь, неспособный вооружить своего оруженосца, был немыслимым позором. Его взгляд упал на Лиса, который робко потянулся к миске с похлебкой.

— Сделать лук... — проворчал Альбрехт про себя, окидывая взглядом лагерь. — Нет подходящего дерева, нет тетивы, нет перьев для стрел. И даже будь все это... из его рук выйдет лишь детская игрушка.

Он был рыцарем. Его стихия — сталь, огонь и тяжелый молот. Меч — вот единственное достойное оружие. Но для Лиса меч был пока не подъемен, да и без опыта, неумелый сопляк быстрее отрежет себе ногу чем сразит врага. В следующий раз надо будет сделать ему копье!

Альбрехт грубо отшвырнул в сторону особенно уродливый орочий тесак и выбрал из кучи один из наименее ржавых ножей. Лезвие было кривым, с зазубринами, рукоять разболталась.

— Хватит с него и этого, — бросил он, подходя к малой походной печи и разжигая в ней огонь.

Лис, доевший похлебку, смотрел на него широкими глазами. Альбрехт работал молотом не с изяществом придворного оружейника, а с мощью и целеустремленностью полевого кузнеца, привыкшего чинить доспехи на марше. Он расковал лезвие, сбил самые опасные зазубрины, укрепил рукоять, вбив в нее клин из обломка другого кинжала. Это было просто, грубо, но смертоноснее, чем то, что было.

Закрепив рукоять, проверив ее прочность, протянул новобранцу его первое оружие.

— Вот, — голос Альбрехта был лишен одобрения, это был голос, констатирующий факт. — Теперь ты не совсем беззащитен. Не потеряй и не сломай.

Лис взял нож дрожащими руками. Он был тяжелым, неуклюжим, но в его глазах загорелся крошечный огонек — не страха, а чего-то нового. Причастности. Он сжал рукоять, ощущая ее шершавость.

— Спасибо, господин, — прошептал он.

Альбрехт не удостоил это ответом. Он отвернулся, глядя на темнеющее небо Лагеря. Он дал своему вассалу оружие. Первый, самый малый шаг был сделан. Завтра они увидят, что оставили после себя орки. А после... после начнется настоящее дело. Поиск новых соратников, мастеров, воинов, которые пойдут за ним в пекло.

Утро застало их у границы Лагеря. Белесый туман рассеялся, открывая вид на черные, обугленные ребра бывшей Сторожевой Верши. Лис замер на месте, словно вкопанный. По его чумазым щекам беззвучно потекли слезы, оставляя чистые полосы.

— Я... я видел, как они ломают ворота, — прошептал он, не в силах отвести взгляд от пепелища. — Старик Гуннар... он кричал, чтобы я бежал... и я... я...

Альбрехт холодно окинул его взглядом, и его рука легла на рукоять своего укороченного меча. Не угрожающе, а демонстративно, как бы напоминая о весе лежащей на них ответственности.

— Ты бежал один раз, второго не будет. — суровый голос, дохнул своей неотвратимой жестокостью. В нем не было ни укора, ни прощения. Лишь констатация нового порядка вещей. Трусов не терпел никто, особенно Альбрехт.

Они вошли на выжженную территорию. Воздух был густым и сладковато-приторным от запаха гари и смерти. Поселение было уничтожено, выжжено дотла. Повсюду валялись обгорелые бревна, почерневшие камни очагов и груды пепла, в которых угадывались страшные очертания. Посреди этого ада возвышался гигантский костер, наспех сложенный из тел — последний «трофей» орков. Картина была настолько отвратительной, что даже Альбрехт, видавший и не такое, едва сдержал ледяную волну гнева. Это было ни сражение, не война. Это был настоящий геноцид.

Внезапно из-за угла одного из немногих полу обрушившихся домов, из которого еще поднималась дымка, послышался сухой, шелестящий звук. Навстречу им, пошатываясь, выползла фигура. Обугленная, почерневшая плоть местами обнажала кости. Пустые глазницы уставились на них, челюсть с громким, костяным скрежетом беззвучно хлопала. От твари несло смрадом гнилого мяса и пепла.

— С - скрипун... — задрожал Лис, отступая за спину Альбрехта, но надо отдать ему должное в первую очередь он выставил перед собой кинжал.

Альбрехт уверенно стоял, не позоря себя трусливыми суетливыми движения, подумаешь, очередная тварь, которая умрет от его клинка. Он с холодным, почти научным интересом осмотрел существо, подпуская его ближе, изучая его неуклюжие, прерывистые движения. Когда тварь оказалась на расстоянии удара, ее обгорелые руки потянулись к нему, Альбрехт действовал с пугающей сноровкой. Один взмах клинка — короткий, резкий и невероятно точный — и обугленная голова с глухим стуком покатилась по пепелищу. Тело беспомощно рухнуло.

— Слабые, — заключил он, отряхивая лезвие о почерневшее бревно. — Медленная гниль.

Они обыскали развалины. В полуразрушенной кузнице Альбрехт нашел несколько кусков пригодного железа и инструментов, которые пережили огонь. Лис, все еще бледный и молчаливый, привел его к груде камней, что когда-то была его домом.

— Отец... он заначку тут держал, под очагом, — прошептал он, разгребая обломки грязными руками. Вскоре он извлек небольшой, оплавленный по краям железный ларец. Внутри лежало несколько монет странной чеканки и пара мелких самоцветов. — И у соседа... я знаю, где...

Они собрали немного ценностей, но Альбрехт смотрел на них без интереса. Золото не кормило и не защищало. Оно было бесполезно, пока не было сильной руки, способной его удержать, и крепости, где его можно было хранить.

Он стоял среди пепла, его взгляд скользил по руинам, а затем устремился на восток, туда, где, по словам орка, должно было находиться поселение Пепельный Причал.

— Мы идем туда, — объявил он, не оставляя места для обсуждения. — Узнаем, готовят ли орки на них набег. Или... — он бросил взгляд на Лиса, на лице парня читалась решимость. — ...предупредим их.

Глава 5

Второй день пути выдался напряженным. Лис, к удивлению Альбрехта, оказался проворным и знающим проводником. Он вел их по едва заметным тропам, огибая заросли колючего кустарника и ямы, разломы, сокращая часы пути. Видно было, что мальчишка не лгал — к своим пятнадцати годам он прошел хорошую школу выживания, мечта стать охотником была не пустой фантазией.

Когда же впереди, над вершинами холмов, показался знакомый столб дыма, Альбрехт резко ускорился, перейдя на быстрый бег. Лис, однако, тут же запротестовал, едва переводя дух:

— Еще далеко, господин! Добрых два часа ходу!

Но Альбрехт уже не слушал. Он схватил парня за запястье и почти потащил за собой. Лис хрипел, как загнанная лошадь, ноги подкашивались, но Альбрехт не отпускал хватку. Бросить его здесь, в лесу, кишащем тварями, значило подписать ему смертный приговор. Эта мысль раздражала его — не из-за жалости, а из-за непозволительной растраты вложенных усилий. Он уже накормил этого щенка, дал ему кров и оружие. Теперь тот был его инвестицией, и инвестиции требовалось оберегать до поры до времени.

Когда они, достигли окраины леса, открывавшей вид на Пепельный Причал, картина, предстающая перед ними, заставила Альбрехта на мгновение замереть. Не от страха, а от холодного, аналитического интереса. Требовалось решить, как можно помочь людям.

Деревня, стоявшая на изгибе мутной реки, оказалась не беззащитным скоплением хижин. Она была укреплена. Частокол из толстых высоких заостренных бревен, ровным поясом окружал поселение. Врата были обложены камнем, как и часть стен, стоящая лицом к дороге, по углам возвышались сторожевые вышки, с которых летели вниз стрелы. Это был не лагерь, а крепость, пусть и маленькая. В душе Альбрехта шевельнулось нечто, похожее на уважение. Эти люди не просто выживали — они сражались за право жить в этом суровом мире.

Им противостояла орда. Орков было около пяти десятков. Они ревели, сливаясь в оглушительный гул, и шли на приступ, прикрываясь грубыми, но прочными деревянными щитами от града стрел. Некоторые закидывали на стены кошки с веревками, пытаясь взобраться, другие били тараном в ворота. Но центром всего штурма был он, здоровенный, серокожий огр. Существо размером с небольшой дом, его спина и голова были утыканы десятком стрел и парой воткнувшихся в мускулы копий. Он, казалось, не замечал их, сокрушая гигантской, окованной железом дубиной массивные створы ворот. С каждым ударом дерево обреченно трещало и прогибалось.

Альбрехт наблюдал, его глаза сузились. Пятьдесят орков... и один огр. Обороняющиеся огрызались, пяток орков получив стрелы в руки и плечи, отступали, еще столько же лежали под ногами собратьев, но этого было мало. Ворота вот-вот падут. На крышах зданий и башнях располагалось около десятка стрелков, сколько воинов за стенами, готовится принять на копья огра было не разглядеть.

Стрелки били метко и безнаказанно, орки не имели ни луков, ни пращи, действую самым глупым образом, но они могли себе это позволить благодаря количественному превосходству и огру, живой осадной машине. Луки стрелков были слабыми, убивали только при попадании глаза или горло. Иначе орков уже давно перестреляли как уток на утренней охоте.

— Пол сотни, — проговорил он вслух, и в его голосе не было ни трепета, ни неуверенности. Лишь холодная констатация факта, за которой следовал безоговорочный приговор. — Пятьдесят трупов, стоящих на моего пути. Слушай меня, щенок. Твое время пришло!

Альбрехт окинул поле боя взглядом полководца, а не берсерка. Пятьдесят орков, даже с учетом вломившегося в ворота огра, были для него не неодолимой силой, а тактической задачей. Броситься в лобовую атаку значило погубить и себя, и Лиса, не добившись ничего.

— Слушай, — его голос, низкий и властный, прорезал грохот битвы. — Идешь за мной. На расстоянии трех шагов. Не ближе. Не дальше. Твоя задача — прикрывать спину. Ввязываешься в бой, только если тебя атакуют. Понял?

В его словах не было заботы. Лис не был воином, а обузой, которую нужно было контролировать. На то, чтобы сделать из него солдата, требовались годы муштры, которых сейчас не было. Но он был обязан дать своему войну увидеть кровь, пролить ее в бою, это меняет человека, делая из него настоящего волевого воина, если конечно, его не убьют в процессе.

В этот момент огр, разъяренный градом стрел, разбил ворота неуклюжим ударом дубины, тут рукой вцепился в ближайшего орка, притянул к себе кричащее тело, с легкостью откусил ему голову и швырнул окровавленный труп вглубь поселения. Среди орков, рвавшихся внутрь, началась давка — они боялись подходить к своему же союзнику, чья ярость не знала различий между своими и чужими.

Именно этого и ждал Альбрехт. Пусть основная масса орков прорвется внутрь. Пусть там начнется резня. Это была ужасная цена для защитников поселка, но это был и шанс. В узких улочках численное преимущество орков будет не столь критичным, главное — они разделятся. Он не мог уничтожить орду в чистом поле, но мог вырезать ее по частям, как гнилую ветвь, отрубая по маленьким кускам.

Он чувствовал в ногах легкую дрожь после бега, дыхание еще не совсем успокоилось. Это могло помешать в бою, снизив реакцию, силу дара. Пришло время.

Альбрехт выпрямился во весь свой рост. Его движение было не быстрым, а величавым, полным осознанной силы. Он поднес лезвие своего клинка к предплечью, где проступала татуировка-слово «ДЫХАНИЕ», и провел по ней. Кровь проступила по контурам букв, и контуры вспыхнули, насыщаясь багровой кровью.

В тот же миг он ощутил, как на его плечи опустилась незримая тяжесть, словно на него надели доспехи из свинца. В висках закололо, как от начинающейся лихорадки. Это была Цена. Но его лицо осталось каменной маской. Воля, закаленная в десятках битв и закаленная в горниле смерти, не дрогнула. Он словно не заметил давящей тяжести и пульсирующей боли. Была лишь цель. Долг. Необходимость спасти то, что еще можно было спасти. И ярость, холодная и направленная, ждавшая своего выхода.

Дыхание восстановилось слабость ушла из тела. Аура также подействовало на его соратника, из лица Лиса ушла бледность, спина распрямилась, дыхание успокоилось. Они были готовы, пора начинать.

— Теперь, — обернулся он к испуганному Лису, в глазах которого отражались и ужас, и странная надежда. — Мы начинаем нашу битву. За мной!

Мгновение. Именно его и ждал Альбрехт. Последний десяток орков, хвост орды, крича от нетерпения, протискивался в пролом ворот. На несколько критических секунд пространство перед воротами опустело, заваленное телами и залитое кровью. И в эту паузу, в эту брешь, врезалась безмолвная смерть.

Пробежка в несколько сотен метров, от кромки леса растянулась на десятки секунд, окончившись броском дикой кошки. Тяжелый клинок в его руке пел короткую, свистящую песню. Он рубил, нанося точечные выверенные удары. Два орка, стоявшие спиной к нему и смотревшие в пролом ожидая очереди на проход, даже не успели обернуться. Лезвие рассекло им шейные позвонки с таким же усилием, с каким режут туго натянутую веревку. Третий, услышав хлюпающий звук, начал поворачиваться, и клинок вошел ему под нижнюю челюсть, насквозь пронзив череп. Четвертый, пятый, шестой... Это был не бой, а методичное, беззвучное уничтожение. Он был тенью, жнецом, собирающим свою жатву, пока главные силы врага увлеклись грабежом внутри.

Но хаос не мог длиться вечно. Седьмой орк, отставший у ворот, наткнулся на тело упавшего рядом товарища и наконец увидел Альбрехта. Его гортанный вопль замер в горле, когда укороченный клинок, описав короткую дугу, снес ему половину лица. Восьмой и девятый, привлеченные криком, бросились на него почти одновременно, но с небольшой задержкой. Для Альбрехта это было все равно что драться с одним медлительным противником. Он парировал удар первого тесака, отвел его в сторону топор и тут же, используя открывшуюся брешь, всадил свой клинок в горло второму. Затем, не вынимая оружия, рванул на себя, обрушивая тело на первого орка, и добил того, пронзив кольчугу под мышкой.

И тут на него обрушилась настоящая волна. Пятеро орков, поняв, что у них в тылу бушует смерть, развернулись и сгруппировались. Ревя от ярости, они двинулись на него, сжимая в руках топоры и тесаки, старательно прикрываясь обтянутыми кожей щитами.

Тактика изменилась мгновенно. Альбрехт перестал быть охотником и стал скалой. Он сделал шаг назад, затем еще один, выравнивая линию обороны. Его клинок превратился в стальное жало, описывающее перед ним короткие, экономные дуги. Он не атаковал, он парировал, отводил, блокировал. Удар молота легким движением сместил в сторону, топор, встреченный под правильным углом, ушел в землю, открывая своего владельца для контратаки. Он ловил их на ошибках — на излишне широком замахе, на потере равновесия после удара. И каждый такой промах стоил орку жизни или тяжкой раны. Один, увлекшись атакой, получил клинок в глазницу. Другой, споткнувшись о труп, был добит точным уколом в ключицу.

И все это время над полем боя работали свои. Два лучника, оставшиеся на стенах, не поддались панике и не побежали спасать свои дома. Они видели одинокого воина у ворот, сеющего хаос в тылу врага. Их стрелы со свистом впивались в спины и шеи орков, атакующих Альбрехта. Они не убивали сразу — броня и толстая шкура спасали тварей. Но каждая стрела была ударом, отвлекающим, ослабляющим, ломающим строй. Орк, получивший стрелу в плечо, инстинктивно дергался, открываясь. Тот, кого поразили в бедро, хромал и отставал.

Альбрехт, ведя свою смертельную сарабанду, видел все. Его восприятие было обострено до предела. Он не смотрел на лучников, но он чувствовал их работу. И каждый раз, когда враг отвлекался на боль от стрелы, клинок Альбрехта находил свою цель. Это был танец смерти, где он вел, а защитники на стенах — аккомпанировали.

Альбрехт обернулся, отыскивая взглядом Лиса. Парень, бледный как смерть, с искаженным гримасой ужаса и решимости лицом, отчаянно фехтовал с раненым орком. Тот самый, что минуту назад пытался подрубить Альбрехту ноги топором и, промахнувшись, получил за это глубокую рану в бок. Теперь он вымещал злость на мальчишке. Лис отбивался своим грубым ножом, дергано уворачиваясь от неуклюжих ударов ослабевшего от кровопотери противника. Это была не схватка, а отчаянная борьба за выживание.

Альбрехт не вмешивался. Он стоял, наблюдая, как его оруженосец, хрипя от натуги, пропустил удар, получил тычок рукоятью в плечо и, отшатнувшись, наконец-то нашел проем — короткий выпад, удар под мышку, куда не доставала орочья броня из кожи и кости. Орк взревел, и Лис, зажмурившись, всадил нож глубже, пока тварь не рухнула, дергаясь в предсмертных судорогах.

Парень стоял над телом, тяжело дыша, с окровавленным до локтя клинком в трясущейся руке. Он поднял на Альбрехта широко раскрытые глаза, в которых читался шок от содеянного.

Альбрехт медленно кивнул. Всего один раз. В этом жесте не было ни похвалы, ни одобрения. Лишь констатация: первый рубеж взят. Ты доказал, что можешь быть не совсем бесполезен.

— Так держать, — бросил он и шагнул в пролом ворот.

Ад, царящий внутри, был иным. Не полевой бой, а уличная резня. Узкие улочки между обугленными домами были завалены телами — и орков, и людей. Воздух гудел от ярости, боли и звона металла. Орки, прорвавшись внутрь, предались своему естеству — разрушению. Они не просто убивали, они крушили все вокруг, выламывая двери, разбивая утварь, поджигая соломенные крыши. Их гортанные вопли сливались в единый животный рев. Альбрехт видел, как один орк, держа за волосы окровавленную голову, размахивал ею, как трофеем. Другой волок за собой за ногу тело молодой женщины. Ярость, чистая, необузданная, исходила от них волнами.

Но и защитники не сдавались. Охотники, вооруженные копьями, использовали узкие проходы. Они сбивались в небольшие группы и, прикрываясь щитами и дверными косяками, встречали орков стеной копий. Раздавались короткие, хриплые команды: «Навались!», «Коли!». Копья впивались в грудь, в живот, в горло нападавших. Орки падали, но на их место тут же лезли новые, выламывая копья руками, увлекая за собой охотников и разрывая их в клочья в ближнем бою. Это была мясорубка, где каждая сторона собирала свою кровавую дань.

И тут Альбрехт увидел его. В центре самой ожесточенной схватки, у горящего дома, стоял невысокий, широченный в плечах гном. Его борода, заплетенная в сложные косы, была опалена огнем, а в руках он сжимал громадный двуручный топор, который казался невесомым в его мощных руках. Кажется, это был Броги, староста Пепельного Причала.

Орк, размахивающий окровавленным тесаком, бросился на него. Броги не стал уворачиваться. Он сделал короткий шаг навстречу, и его топор описал молниеносную горизонтальную дугу. Лезвие с глухим скрежетом прошло через кольчугу, плоть и кость. Верхняя половина орка с удивленным выражением лица на мгновение задержалась в воздухе, прежде чем рухнуть на землю. Второй орк, пытавшийся зайти сбоку, получил топором в шею — удар был так силен, что далеко отбросил отделенную голову.

Альбрехт, не теряя темпа, врезался в этот хаос. Он не бросался в самую гущу. Он был тенью, хищником, вырезающим края стаи. Трое орков, увлеченных грабежом дома, даже не заметили его подхода. Два точных удара — и двое были мертвы. Третий обернулся на звук и получил клинок в горло. Двое других, услышав гортанные крики умирающих, развернулись, но Альбрехт уже отступил в узкий проулок, заманивая их. Они ринулись за ним и наткнулись на его клинок, один за другим.

Он двигался от одной группы к другой, сокращая численное преимущество врага, сливаясь с дымом и тенями. Он был молотом, бьющим точно по наковальне, которую из себя представляли отчаянные защитники и неукротимый гном-староста. И с каждым павшим орком ярость в его глазах горела все ярче, находя наконец достойную пищу — не хаотичное безумие, а холодное, целенаправленное уничтожение.

Ярость огра была слепой и всесокрушающей, но его силы таяли с каждой струйкой крови, сочившейся из десятков ран. Стрелы торчали из его спины и плеч, как щетина, пара копий глубоко засела в мясе бедра и боку. Но монстр еще держался. Его массивная дубина, больше похожая на ствол дерева, обрушилась на угол дома, откуда доносились приглушенные рыдания и детский плач. Бревна треснули с оглушительным хрустом, и часть крыши обвалилась, подняв облако пыли и искр.

Двое стражей, молодые парни с поседевшими от ужаса лицами, бросились вперед, пытаясь остановить его. Их копья вонзились огру в спину. Огр взревел больше от раздражения, чем от боли, удары были слишком слабыми. Он развернулся с пугающей для своих размеров скоростью. Его огромная рука схватила первого стража, подняла его, как тряпичную куклу, и с диким хрустом сломала ему хребет. Затем монстр поднес тело ко рту и откусил голову, смачно жуя и швыряя окровавленный обрубок в сторону. Второго стража он просто ударил дубиной, отшвырнув его разбитое тело через всю улицу.

Альбрехт наблюдал за этим с ледяным спокойствием. Ярость кипела в нем, но разум был холоден. Он подобрал несколько брошенных тяжелых копий. Взвесил одно в руке, оценивая баланс. Затем его тело, работая как мощная баллиста, послало копье в цель. Оно вонзилось в плечо огра с такой силой, что древко затряслось, войдя глубже, чем любое другое, воткнутое рукой другого мужчины. Огр взревел, выдернул его и сломал будто тонкую сухую ветвь.

Второе копье впилось ему в бедро, третье — в грудь. Каждое попадание было точным и мощным, выбивая из чудовища клоки мяса и жизни. С четвертым, самым тяжелым копьем, Альбрехт пошел в ближний бой. Он рванулся вперед, используя ярость огра и его медлительность, и, вложив в удар всю мощь и вес своего тела, всадил наконечник ему в брюхо. Железо вошло почти на полметра, распарывая внутренности.

Но огр был живуч, как сама смерть. Ослепленный болью и яростью, он все еще был смертельно опасен. Его дубина просвистела в сантиметрах от головы Альбрехта, вынудив того отскочить.

И тут на помощь пришли стражники. Следом, с оглушительным боевым кличем, больше похожим на рев разъяренного медведя, в бой вступил Броги. Его двуручный топор, словно молния, обрушился на ногу огра, перерубив сухожилие. Монстр закачался, ревя от невыносимой боли. В тот же миг двое самых опытных охотников, их лица были искажены гримасой ненависти и горечи, вонзили свои копья огру в бок и в спину, цепляясь за древки, чтобы удержать его.

Огр, отвлеченный со всех сторон, метался, пытаясь достать то одного, то другого. Он тянулся к Борги, но охотники впивались в него, как псы. Он пытался раздавить их дубиной, но гном, припав к земле, отрубил ему пальцы на ноге. Это был танец смерти, где каждый из защитников играл свою роль — отвлекал, изматывал, наносил рану за раной.

Альбрехт, видя, что монстр окончательно потерял концентрацию, сделал решающий бросок. Он не стал метать копье. Он ринулся вперед, его собственный тяжелый клинок сверкнул в задымленном воздухе. Одно точное, мощное движение — и лезвие, словно рассекая гнилое бревно, прошло подмышечную впадину. Отскочил в сторону уклоняясь, от замаха дубины. Тут же насели остальные, продолжая привычный танец, но тяжкая рана сразу дала о себе знать, кровь хлестала, движения огра замедлились, подобрав копье. Альбрехт дождался очередного момента, используя скорость и вес своего тела, вогнал острую железяку под массивный подбородок. Тут же начиная отчаянно давить, с рычанием, переходящим в крик, проталкивал копье дальше пока оно не поразило мозг. Сокрушенный монстр пал.

Тишина, наступившая после, была оглушительной. Прерываемая лишь треском пожаров и стонами раненых. Битва за Пепельный Причал была выиграна. Ценой невероятной крови. Но выиграна!

Глава 6

Последние отголоски битвы сменились не ликованием, а стонами раненых, плачем полным горя от потери любимых и родных, и тяжким кропотливым трудом. Радости не было — была лишь необходимость выжить дальше. Выжившие, не тратя слов, бросились тушить тлеющие избы, вытаскивать раненых из-под завалов и добивать раненых орков.

Альбрехт, ощутив, как с плеч спала незримая тяжесть, едва не пошатнулся. Смертельная усталость накатила волной, затуманив зрение и сделав ноги ватными. Он был близок к тому, чтобы рухнуть рядом с трупом огра, но его воля, закаленная в горниле бесчисленных кампаний, взяла верх над слабостью тела. Он сделал глубокий вдох, выпрямился и, отбросив слабость, направился туда, где был нужен.

Он не был лекарем, но двадцать пять лет военного опыта научили его многому. Он мог отличить смертельную рану от тяжелой, знал, как остановить кровотечение жгутом, как вытащить стрелу, как зашить рваную рану прочной нитью, которую всегда носил с собой. За спиной в небольшой сумке, были нити набор грубых игл, бинты, и мази очищающие раны от грязи, с восстановительным эффектом. Он работал молча и эффективно, его большие, сильные руки были на удивление точны. Он помогал всем подряд, до кого мог дотянуться, кому могла потребоваться его помощь.

Под вечер, когда последние пожары были потушены, все раненые прошли через руки лекарей, во внутреннем дворе воцарилась относительная тишина. Альбрехт сидел на перевернутой бочке, зашивая глубокий порез на плече Лиса. Парень шипел и постанывал, закусив губу, но сидел смирно, не позволяя себе дергаться от острой боли.

— Терпи, — бросил Альбрехт, затягивая узел. — Воин должен уметь переносить боль. Это лишь первая рана, из многих.

В этот момент к ним подошли двое — низкорослый, но широченный Броги, его лицо и доспехи были в крови и саже, и рослый, кряжистый мужчина в прочной кожаной броне. Броги молча протянул Альбрехту большую деревянную кружку, доверху наполненную темным, пахнущим хмелем напитком.

Альбрехт кивком поблагодарил, взял кружку и залпом осушил ее. Холодная влага стала лучшей наградой после долгого дня, боя, полного крови и огня.

— Я — Броги, староста этого поселения, — низким, утробным голосом представился гном. — А это Михаил, наши лучшие охотники сражались под его началом. Мы… мы в долгу перед тобой, воин. Один из моих стрелков, все видел. Как ты в одиночку выкосил полтора десятка этих тварей у наших ворот. Без тебя… — он мрачно покачал головой, — …Пепельный Причал превратился бы в пепел.

Альбрехт медленно поднялся, его взгляд был тяжел и прямолинеен. — Альбрехт фон Эйзенвальд, — отчеканил он, и в его голосе вновь зазвучали стальные нотки власти, не требующие, но предполагающие уважение. — наследный граф Штёрнхальда и Торкельской долины.

Броги, казалось, оценивающе крякнул, титулы людей мало что для него значили. Местный алкаш Фред, в подпитии, постоянно твердит что он высший хранитель Светлой Кузни, требует бесплатной выпивки, а утром, чистит отхожие места, качественно, со всем старанием! Поэтому в этих местах слову незнакомца никто верить не будет, это надо заслужить. Но сила, стоящая за высоким седым воином, была очевидна, и его словам хотелось искренне верить.

— Скажи, чем Пепельный Причал может отблагодарить тебя? — спросил гном. — Золото? Припасы? Кров?

— Мне не нужно твое золото, — отрезал Альбрехт, его взгляд скользнул по все еще дымящимся развалинам. — Мне нужны ресурсы. Железо, сталь, древесина. И кузнец. Хороший кузнец, который будет на меня работать.

Дальше гном тяжело вздохнул, его борода, пропахшая дымом и потом, колыхнулась.

— Железа и дерева мы выделим, — прорычал Броги, — сколько сможем. Но кузнец… С этим туго. Сам видишь, поселение в руинах. Каждый мастер на счету. Отдать тебе нашего — значит оставить своих без копий, наконечников для стрел и топоров перед новой угрозой.

Альбрехт кивнул, не выражая ни разочарования, ни удивления. Он и не рассчитывал, что столь необходимый мастер достанется ему так просто. В этом мире все имело свою цену, и мастерство кузнеца стоило дорого.

— Понимаю, — его голос был ровным и лишенным эмоций. — Припасов будет достаточно.

В этот момент их позвали к столу. Хижина старосты оказалась просторной, но до аскетичности функциональной. Никаких украшений, лишь грубая, добротная мебель. Складывалось впечатление, что Броги использовал свое жилище как продолжение склада: у стен громоздились сундуки, полки ломились под тяжестью инструментов, свитков и непонятных деталей. Пахло деревом, кожей и остывшим металлом.

За столом, сколоченным из толстых досок, царило тягостное молчание. Кроме Альбрехта, Лиса, Броги и Михаила, здесь были еще двое стражей. Гном сидел, угрюмо уставившись в свою кружку, его могучее тело выражало одну сплошную досаду. Он явно считал, что не смог отблагодарить спасителя по заслугам, и это било по его гномьей гордости.

Альбрехт впервые видел представителя расы гномов так близко, не в пылу битвы, а в относительном покое. Он был представителем иной, нечеловеческой расы. И это зрелище впечатляло куда сильнее орков. Широкое, словно вырубленное топором из цельного камня лицо, испещренное шрамами и прожилками, длинная густая борода, опускалась на грудь, ее конец был собран грубым кожаным шнуром. Мощные плечи, на которых тяжелая кольчуга сидела с таким натяжением, будто вот-вот лопнут стальные кольца. Его руки, сжимавшие кружку, были похожи на пару булыжников, превышающих размерами саму пивную кружку, покрытые старой, как бывает у гномов, кожей и сетью мелких ссадин. В его теле, ростом Альбрехту по грудь, была сокрыта невероятная сила. Он с уважением вспоминал как гном, разрубал своим двуручным топором длиной в свой рост, тела орков вместе со щитами, оружием и доспехами.

Внезапно один из охотников, коренастый мужчина с перевязанной головой, робко кашлянул.

— Староста… а я слышал, в Ржавых Пещерах, что в красной долине за рекой, сумасшедший Громдар засел. Говорят, он когда-то лучшие клинки в кузне ковал. Пока… головой не повредился. Теперь он там один, с тенями да призраками прошлого талдычит. Может, он?

Броги мрачно хмыкнул:

— Громдар? Он скорее собственный палец откусит, чем для кого-то молот поднимет. Да и добраться до него — себя на смерть обречь. Дикие места, полные зверя и монстра. Туда, без слаженной группы охотников, никому соваться не следует.

Но Альбрехт уже слушал иначе. Его взгляд, до этого безучастный, заострился. «Лучшие клинки». «Сумасшедший». «Одиночка». Это звучало не как отказ, а как вызов. И вызовы Альбрехт фон Эйзенвальд, умел принимать всегда.

Утро следующего дня застало Альбрехта и Лиса у ворот Пепельного Причала. Несмотря на уговоры Броги и других выживших остаться и отдохнуть, Альбрехт был непреклонен. Его лицо, похожее на каменную маску, не оставляло никаких надежд.

— Пока нечисть бродит по этим землям, ни один камень не может лежать спокойно, — прозвучал его вердикт, не терпящий возражений. — Мое место — в пути!

Броги, понимая, что спорить бесполезно, постарался отблагодарить их иначе. Он распорядился погрузить на их быка, приведенного из Призрачного Лагеря, несколько прочных тюков: слитки добротного железа, пару брусков странного, отливающего синевой металла, о котором Альбрехт ничего не знал, охапки выделанных шкур и тщательно обработанные доски.

Для Лиса также нашлись подходящие дары. Один из лучников подобрал для него крепкий, гибкий лук, подходящий по силе натяжения, и колчан с двумя дюжинами стрел. А на грудь парня надели простой, но прочный кожаный нагрудник — доспех павшего накануне воина, который, как надеялись все, послужит Лису верой и правдой.

Перед самым уходом Броги, отозвав Альбрехта в сторону, поделился тревожными новостями.

— Большая орда пришла с запада, с Пустошей. Они положили глаз на эти долины. Наши охотники неделями вырезали их разведчиков, десятки тварей отправили к праотцам, чтобы выиграть время, подготовиться к бою. Но никто не ожидал, что они пойдут на штурм такими силами, а Огр, охотники клялись, что не видели его раньше.

Затем гном вручил Альбрехту свернутый в трубку пергамент, с красной печатью.

— Если путь твой будет лежать к Светлой Кузне, покажешь это стражникам у ворот. Абы кого туда не пускают. С этой печатью тебя выслушают. А если повезет, сам Хранитель Кузни уделит тебе время.

Альбрехт взял письмо с кивком, мысленно отметив еще одну точку на своей растущей карте интересов. «Хранитель Кузни» — титул, звучит достойно.

Нагруженные тюками, они в молчании добрались до спасительной чащи леса. Как только деревья сомкнулись за их спинами, Альбрехт, не теряя времени, окропил землю кровью. Знакомый багровый туман окутал их, и через миг они стояли в тишине и безопасности Призрачного Лагеря.

Они быстро разобрали добычу, аккуратно рассортировав ресурсы на складе. Альбрехт развернул переданную Броги карту, нарисованную на куске грубой кожи. На ней, уродливыми штрихами, был изображен изгиб реки, скалистый обрыв и вход в нечто, подписанное как «Ржавые Пещеры».

Раскладывая грубые побитые ржавчиной слитки, Альбрехт заметил свечение. На каменном алтаре горели свечи, Малтазар обратил на них свой взор. Замерев напротив книги, рывков открыл ее, потревожив ровное горение свечей вокруг. Тут же перед глазами возникла стальная серая пластина с выгравированными на ней готическими символами обращения:

Спасение невинных душ от неминуемой гибели, достойное чемпиона деяние!

Дарована: малая аура «Ритм».

Малая аура «Ритм», позволяет входить в боевой транс, выводит в пик реакцию, мышление, позволяя на подсознательном уровне координировать свои действия в бою, вместе со всеми соратниками на которых действует аура.

Альбрехт позволил себе порадоваться, выдавив скупую ухмылку. На руке, с легким шипением, приятной воодушевляющей болью, проявлялась новая татуировка, острые хищные символы, захватывали пядь его кожи. Ауры, есть столп на которых держится его сила, позволяющая во время боя выходить за грань отпущенной разумному силы! Чем больше аур будет в его арсенале, тем гибче и опаснее он будет действовать в бою, как и его люди. И ради этой силы, всего лишь, надо рискнуть собой, рискнуть своей жизнью ради других! Альбрехту нравилась воля Малтазара, его бог не требовал от него ничего невозможного, не заставлял переступать через клятвы, поступаться своей честью. Он всего лишь, желал, чтобы Альбрехт не менялся, и делал ровно то, чем занимался всю свою прошлую жизнь!

— Мы идем сюда, — Альбрехт ткнул пальцем в точку на карте. Его голос был ровен, но в глазах горел знакомый Лису огонь, холодная, целеустремленная жажда действия. — Этому лагерю нужен кузнец!

Путь к Ржавым Пещерам пролегал вдоль мутной, темной реки. Вода в ней казалась густой, почти маслянистой, и от нее веяло запахом гнили и окисленного металла. Альбрехт инстинктивно сторонился берега, его боевой опыт подсказывал, что такие места редко бывают безопасными. Он чувствовал скрытую угрозу, исходящую от темных вод.

Чтобы скоротать время и оценить навыки своего оруженосца, Альбрехт указал на знакомую пятнистую тварь, крадущуюся в зарослях — крапчатого Зука.

— Стреляй, — коротко скомандовал он.

Лис, нервно кивнув, натянул тетиву. Его поза была правильной, движения — выверенными. Две стрелы одна за другой вонзились в бок хищника. Но лук, подобранный на скорую руку, был слаб, а наконечники — слишком легкими. Вместо смертельных ран, стрелы лишь застряли в тугих мышцах, причиняя боль, приводя зверя в ярость.

Зук с оглушительным рычанием развернулся и бросился на них, его глаза налились жаждой крови.

Альбрехт встретил атаку с ледяным спокойствием. Он не стал уворачиваться, а сделал шаг навстречу, и его тяжелый клинок рассек воздух. Один точный удар в основание черепа — и хищник рухнул, дергаясь в предсмертных конвульсиях.

— Шкуру и клыки снимешь, — распорядился Альбрехт, вытирая лезвие. — Могут пригодиться.

Позже, с очередного холма, они заметили вдали пару орков, бредущих по старой тропе. Альбрехт жестом приказал затаиться.

— Начнешь ты, — тихо сказал он Лису. — Когда подойду ближе пустишь две стрелы. Дальше нападу я.

Парень, бледнея, но повинуясь, снова натянул лук. Стрела со свистом вонзилась в бедро одного из орков. Тот громко взревел от боли и страха. Вторая стрела чудом разминулась с его головой. Его напарник обернулся, высматривая невидимого врага, в этот миг из зарослей, словно призрак, возник Альбрехт. Его появление было стремительным и беззвучным. Удар клинка, второй орк рухнул, его голова весело покатилась по тропе.

Раненый орк, хромая, попытался бежать, но Альбрехт нагнал его без труда, с силой повалив на землю. Поставил ногу на его грудь, придавив, и приставил окровавленное лезвие к горлу.

— Говори. Чей ты? Где стоит орда? Сколько вас?

Орк, хрипя и пуская пузыри, что-то мычал. «Дар Знания» позволил разобрать в грубом рычание смысл: «...Гракх... Ведет Гракх... Стойбище... там...» Он тыкал грязным пальцем куда-то на запад. На вопрос о численности орк лишь дико закатил глаза.

— Тьма! — прохрипел он с идиотским упоением. — Очень многа-многа-многа! Тьма!

Альбрехт с холодной усмешкой прикончил его. Он получил все, что хотел. Имя вождя, направление. И главное — подтверждение, что орков в долине действительно «тьма», или «многа-многа». Этой смутной, но пугающей информации было пока достаточно.

Он повернул к Лису, который стоял рядом, держа наготове лук со стрелой.

— Орков много, — констатировал Альбрехт, его голос не выражал эмоций. — Целая тьма. Запомни это!

Он бросил последний взгляд на запад, туда, где правил неведомый Гракх, и развернулся к востоку, где в скалах ждали свои тайны Ржавые Пещеры и их сумасшедший обитатель. Охота продолжалась.

Путь вдоль реки растянулся на парочку дней. Пришлось много петлять обходить, и доказывать местной фауне, что они не добыча, а совсем наоборот. Ржавые Пещеры оправдывали свое название. Вход в них зиял в скале подобно почерневшей от времени ране, а из глубины тянуло запахом влажного камня, окисленного металла и чего-то протухшего. Воздух звенел от неестественной тишины.

Альбрехт шел первым, его взгляд, привыкший выискивать засады, сканировал каждую трещину, каждый выступ. И он видел их. Грубые, но смертоносные механизмы, сливающиеся с камнем. Петля из почти невидимой проволоки на тропе, которая должна была затянуться на лодыжке и подвесить жертву вниз головой. Замаскированный под камень рычаг, который, будучи задетым, вероятно, приводил в действие спрятанный арбалет. Каменная плита, неестественно лежащая на склоне, явный признак ловушки обрушивающей на головы камни.

— Иди за мной, точно повторяя мои шаги, — приказал он Лису, не оборачиваясь. Его голос был тихим, но непреклонным.

— Да, — поспешно ответил Лис.

Они двигались медленно, как тени, обходя смертоносные западни. Альбрехт видел в них не просто опасность, а почерк мастера, чей разум, хоть и поврежденный горем, оставался острым и методичным. Уж слишком много было ловушек кругом, для зверя их было слишком много, видимо он защищался от кого-то другого, но нельзя было отрицать опыта мастера, поставившего их.

Внутри пещеры царил полумрак, который рассеивался лишь тусклым сиянием странных мхов, растущих на стенах. Смело прошли вперед, здесь не было ловушек, многочисленные следы намекали, что кто-то в тяжелых сабатонах часто здесь гуляет. Вскоре туннель расширился, превратившись в просторный грот. И здесь, в свете самодельной масляной лампы, они увидели его.

Он сидел на каменной глыбе перед низким горном, сложенным из обломков скалы. Это был гном, но казалось, что его высекли из того же гранита, что и пещеру. Его некогда могучая фигура была ссутулена, борода, сплетенная в давно немытые косы, отливала серым и бурым, как старая ржавчина. Лицо покрывали глубокие морщины, словно трещины на высохшей земле, а в глазах, под нависающими седыми бровями, горел неприкаянный, диковатый огонь. Но его руки — широкие, с короткими мощными пальцами, покрытые старыми ожогами и шрамами, — все еще выглядели сильными. Он что-то бормотал себе под нос, вращая в руках кусок блестящего на фоне огня необработанного металла.

Услышав их шаги, он медленно поднял голову. Его взгляд, острый, спокойный упал на Альбрехта, скользнул по Лису, в нем не было ни страха, ни удивления. Лишь глубокая, вековая усталость и раздражение.

— Уходите, — его голос прозвучал как скрежет камня по камню. — Здесь вас ничего не ждет. Только камни. И тишина.

Глава 7

Альбрехт остановился в нескольких шагах, привычно размещая руку на рукояти своего клинка.

— Я ищу кузнеца по имени Громдар — Произнес Альбрехт, его грубый голос эхом отразился от стен. – Слышал, он должен быть здесь.

Услышав свое имя, гном вздрогнул, словно от прикосновения раскаленного железа. Его пальцы сжали металлический слиток так, что костяшки побелели.

— Громдар давно умер, — зло прохрипел он, отворачиваясь к своему холодному горну. — Остался только старый камень. Камень, который хочет, чтобы его наконец оставили в покое.

Но Альбрехт не двигался с места. Размышляя, достойный мастер, явно не от жизни хорошей сидит в холодной пещере вдали от людей.

— Я помогу тебе отомстить! — тихо сказал граф.

— Месть, - протянул гном, словно смакуя это слова. — Виновные почили страшной смертью более сорока лет назад!

— Покинь мою пещеру человек, - уверенно продолжил гном. – Тебе нечего мне предложить, а заставить меня можешь только силой. Но, мои руки еще могут крепко держать молот.

— Не убуду подымать руку на старого мастера, в этом нет чести. – с вызовом говорил Альбрехт. – Я сколочу отряд воинов, целью которого будет борьба с нечистью, орками и прочими отродьями, которые отравляют жизнь достойным людям.

— Проклятый Мрудни миловал, по молодости не вступил в отряд наемников, и не сделаю этого в старости.

— Ты не понял старик, — голос Альбрехта стал отдавать непреклонным металлом. – Мы не станем зависимы от презренного злата, будем сами решать куда прикладывать усилия, а за порочащие честь предложения, я буду убивать посмевшего их предложить наглеца. Ты Громдар, будешь иметь право спорить со мной, я уважаю старость и мудрость! Старик подумай, твое мастерство пойдет на пользу людям, это гораздо лучше, чем гнить в пещере в печали и одиночестве, до конца своих дней. Дай нам шанс, а позже решишь достойны мы твоего мастерства или нет.

Старый гном тяжело дышал, было видно слова рыцаря его задели, но старик физически не мог легко согласиться на предложение первого встречного проходимца, не позволяла гномья гордость.

— Вон, отседова, мне, мне, надо подумать. – заорал старик.

Альбрехт не шевельнулся, с гордо поднятой головой разглядывая старика, который уже начал ломаться, и в конечном итоге должен принять предложение графа. Альбрехт, с достоинством развернулся на пятках, и уверенным шагом покинул пещеру.

— Мы уходим? – Поинтересовался Лис, когда они оказались на улице.

— Собери хворост, разбей костер, приготовь пищу! – Альбрехт разразился градом приказов, а сам, в спокойствие разместился на поваленном бревне. – Мы будем ждать, старик должен согласиться!

Уговорить Громдара стоило Альбрехту немалых усилий и, что куда важнее, крови. Два дня они с Лисом провели, перенося тяжеленные инструменты, мешки с углем и слитками из пещер в Призрачный Лагерь. Каждый ритуал открытия портала отнимал у Альбрехта силы. К концу второго дня он был бледен, как полотно, и двигался с той замедленной, осторожной плавностью, которая выдавала крайнюю степень истощения. Но он не жаловался. Ради своих людей, граф был готов на многое.

Когда последний ящик с инструментами был аккуратно расставлен под навесом новой, просторной кузницы, которую Альбрехт мысленно уже отдал под хозяйство гнома, Громдар медленно обошел свое новое владение. Его борода, все еще спутанная, уже не казалась такой мрачной. Он потрогал наковальню, проверил ход мехов и, кивнув самому себе, пробормотал:

— Ладно. Сработаемся! Для начала, можно и руду добыть. Знаю я одно место.

Именно он и предложил следующую цель: место к западу, в глубине леса, где в расщелине скалы, залегал пласт качественной железной руды.

— Там, правда, стая Зуков водится, — предупредил гном, хмурясь. — Крупнее тех, что ты бил. Но втроем справимся.

Путь их лежал через холмистую, поросшую чахлым лесом местность. Именно здесь они и наткнулись на первую загадку. Сначала это был одинокий орк-разведчик, мертвый с обломком стрелы в глазу. Меткий выстрел, почти идеальный. Чуть дальше — еще двое, убитые с интервалом в несколько шагов. Один — с метательным ножом в горле, второй — зарезан так, что через горло просматривался хребет, но самое интересное, он даже не успел обнажить оружие.

Альбрехт замер, изучая картину. Лис, умеющий читать следы, указал на едва заметные отпечатки сапог рядом с телами.

— Не наши, господин. И не орчьи. Один человек. Легкий, быстрый.

Альбрехт молча кивнул, его аналитический ум уже работал. Он видел не просто убийства. Он видел почерк. Четкий, методичный, экономичный. Никакой лишней жестокости, только смертельная эффективность, и наказание, или плата. Каждое тело было обезображено одним и тем же способом — отрезаны уши и носы, вырваны большие клыки из нижней челюсти.

— Охотник, — произнес Альбрехт, и в его голосе прозвучало несвойственное ему уважение. — Опытный. Идет по следу крупной группы орков, нам повезло случайно натолкнуться на результаты его трудов.

Гном с улыбкой кинул, ему нравилось видеть мертвые орочьи тела. Старик был вооружен двуручным молотом на длинной ручке, казалось, монструозное оружие превышало его рост, но в могучих руках старика молот вертелся как легкий пруток.

Он не чувствовал угрозы, лишь интерес. Этот незнакомец методично пережевывал орков на их пути, делая их движение безопаснее. И делал это так, как сделал бы сам Альбрехт на его месте — без шума, без пафоса, оставляя после себя лишь молчаливые трупы и ясный сигнал для тех, кто умеет читать: здесь ведется охота на глупую клыкастую добычу.

Громдар, наблюдавший за этим с мрачным одобрением, хрипло проворчал:

— Чистая работа. Руки крепко держат нож.

Альбрехт выпрямился, его усталость будто отступила перед лицом нового вызова.

— Продолжаем движение, — скомандовал он. — Будьте настороже. Нам может посчастливиться встретить очередного мастера.

Они двигались до тех пор, пока последние лучи солнца не угасли за зубчатым горизонтом, окрасив небо в грязно-багровые тона. В этот раз Альбрехт не стал призывать Лагерь. Ему, против обыкновения, захотелось провести ночь в этом мире, почувствовать его дыхание. Он поднял голову, глядя на проступающие в темноте звезды. Они были расположены в непривычных узорах, а по небу медленно плыли две маленькие, тусклые луны, отливавшие зловещим зеленоватым светом. Их сияния едва хватало, чтобы различать очертания деревьев.

— Сегодня ночуем здесь, — объявил он, в его голосе не было места для возражений.

Пока Лис, уже привычно, разводил небольшой, хорошо скрытый костерок в выкопанной ямке в ладонь глубиной, принимался за готовку походной похлебки, Альбрехт устроился на складном походном стуле напротив Громдара. Гном сидел на обломке скалы, неподвижный, как идол, его глаза были прикованы к языкам пламени.

— Расскажи, кузнец, — начал Альбрехт, нарушая тишину. Его голос звучал не как приказ, а как приглашение к долгой, неспешной беседе у огня. — О людях в этих землях. О городах. Что ты знаешь о них?

Громдар медленно перевел взгляд на Альбрехта. Зеленоватый лунный свет падал на его изборожденное морщинами лицо, делая его еще более древним и отрешенным.

— Люди? — хрипло прорычал он. — Они приходят и уходят. Как листья. Одни — сильные, с огнем в глазах, как ты. Другие — сломленные, пустые. Но все они... чужаки… как и мы.

Он помолчал, словно собираясь с мыслями.

— Этот мир... он не рождает. Он собирает. Собирает всех, кому нет места в их мирах. Изгоев, беглецов, проклятых. Или тех, кого сильные мира сего сбрасывают сюда, как мусор, в надежде, что они сгинут. — Гном горько усмехнулся. — Одни называют это чистилищем. Другие — свалкой. А для большинства... это просто Ад. Единственный, что они знают.

— А города? — настаивал Альбрехт. — Я слышал о Светлой Кузне.

— Города... — Громдар снова уставился в огонь. — Это попытки навести порядок в этом хаосе. Островки порядка. Светлая Кузня, Последний Рубеж... Их держат на плаву те, кто сильнее, умнее или удачливее остальных. Но даже они не вечны. Волна хаоса рано или поздно смывает все. Орды, чума, пробуждение древних ужасов из Разломов... Мир пытается стряхнуть нас со своей спины, как блох.

Откуда-то из глубины леса донесся протяжный, леденящий душу вой, за ним — отчаянный, обрывающийся на полуслове крик, похожий на человеческий, но Альбрехт понял, только умер орк! Лис вздрогнул и придвинулся ближе к костру. Альбрехт лишь нахмурился, его рука легла на рукоять меча, но он не сделал ни движения. Ночная охота в таком мраке, под этим зловещим светом, была самоубийством.

— Я видел, как приходили новые, — продолжил Громдар, словно не обращая внимания на звуки. — С неба падали огненные колесницы из металла, каких наши предки и представить не могли. Из тумана выходили воины в доспехах, светящихся, как лунный свет. А наутро от них оставались лишь кучки праха... или новые чудовища, что начинали терзать всех подряд. Этот мир все перемалывает. Одних — в прах. Других — в таких же монстров.

Он посмотрел прямо на Альбрехта, и в его глазах горел отблеск костра.

— Ты думаешь, здесь сможешь чего-то добиться? Смело идти к своей цели. Многие так думали. Их кости удобряют эту землю. Единственный вопрос — сколько ты продержишься. И во что ты превратишься, пока будешь держаться. На старости лет мне будет интересно за тобой посмотреть, и умереть, в итоге, вместе с тобой.

Тишина вокруг костра сгустилась, нарушаемая потрескиванием поленьев и далекими, неясными звуками ночного леса — рыками, шелестом, хрустом. Зеленоватый свет лун придавал всему окружающему нереальный, болезненный оттенок. Альбрехт сидел, впитывая каждое слово. Он смотрел не на гнома, а в темноту, за пределы круга света, словно пытался разглядеть в ней очертания того Ада, в который его забросила воля Малтазара. И в его душе, вместо страха, в ответ поднималась знакомая, холодная сталь — не покорность судьбе, а вызов. Если этот мир — наковальня, то он станет молотом.

Утро в этом мире не приносило утешения. Оно приходило серой, холодной мутью, едва разгоняя мрак, налитый криками ночных тварей. Отряд снялся с лагеря с первыми проблесками света, и Громдар, словно компас, всегда указывающий на железо, уверенно повел их вперед.

Лес вокруг них жил своей жизнью, и эта жизнь была полна разнообразных звуков. Где-то поодаль слышалось яростное рычание и треск ломающихся веток — шла охота. Альбрехт на ходу анализировал звуки, определяя направление и примерное расстояние до схватки. В один момент прямо перед ними, с громким треском, на тропу вывалился огромный Зук — тот самый крупный ящер, о котором предупреждал гном, отряд вторгся на их территорию. Зверь замер в изумлении, увидев трех существ, шедших так тихо, что не спугнули даже птиц. Эта задержка стала для него роковой. Воздух вздрогнул, разорванный молотом Громдара. Удар был коротким, страшным по своей силе. Череп ящера смялся с глухим хрустом, тело мертвым рухнуло на землю.

— Лишний свидетель, — буркнул гном, с любовью протирая грязной ветошью темный метал своего молота.

Вскоре они вышли к месту — обнажению ржавой, почти кровавого оттенка породы, пробивавшейся сквозь скалы словно незаживающая рана.

— Вот она, — удовлетворенно хмыкнул Громдар.

Один короткий ритуал с кровью — и они перенеслись в Лагерь за кирками и мешками. Работа закипела. Альбрехт, несмотря на свой статус, без колебаний вцепился в рукоять тяжелой кирки. Его мощные плечи и спина, привыкшие к весу доспехов, легко справлялись с тяжелой работой. Громдар работал с методичной яростью, его удары были точны и эффективны. Гном знал куда бить чтобы откалывались большие пласты породы. Даже Лис, забыв про усталость, старательно сгружал куски породы в мешки.

Они работали несколько часов подряд, пока не выбрали всю руду, доступную с поверхности. Гном отклонил предложение копать глубже.

— Нам и этого хватит, чтобы сковать оружие доспехи для дюжины воинов, — проворчал он. — Шахту ставить — дело не на один месяц.

До самого позднего вечера они, как муравьи, таскали тяжелые мешки в Лагерь. Наконец, последний мешок был взвален на плечо. Альбрехт уже мысленно предвкушал короткий отдых, глоток прохладной воды из лагерного ручья и возможность дать телу передышку.

В этот момент, нарушая наступившую тишину, до них донеслись звуки. Сначала отдаленные, потом громче и громче. Гортанные, полные злобы крики орков. Их было много. И было ясно — они кого-то преследуют.

Руда упала на землю. В руках воинов как по волшебству возникло оружие. Отряд рванулся на звук, словно стая гончих, пущенная по следу. Крики орков, их угрозы, оскорбления, были их путеводной нитью. Вскоре они наткнулись на первого убитого орка — стрела торчала у него из глазницы, идеально точное попадание.

— Тот самый охотник, — бросил Альбрехт, ускоряя шаг. — Он близко. И у него проблемы.

Его инстинкты кричали, что каждая секунда на счету. Дальше они нашли еще несколько тел, а затем и раненого орка, который пытался доползти до кустов, скрыться в них. Лис, не дожидаясь приказа, выпустил в него стрелу, добив с почти профессиональным хладнокровием.

И вот они выскочили на небольшую поляну. Картина была ясной и безрадостной. В центре, спиной к огромному валуну, стоял высокий, жилистый мужчина с двумя легкими топориками в руках. Его одежда была изорвана, лицо залито кровью и потом, но в глазах горел огонь отчаянной решимости. Семь орков, хихикая и переругиваясь, осторожно окружали его, двое разматывали крепкие веревки — явно собирались взять пленника живьем.

— Это дядька Ралмус! — прошептал Лис, и в его голосе прозвучало одновременно облегчение и ужас. — Первый охотник Сторожевой Верши!

В этот момент Ралмус, улучив миг, сделал молниеносный выпад. Один из его топоров описал короткую дугу и вонзился в горло ближайшему орку. Вторым он успел тяжело ранить другого, прорубив ему ключицу. Но плата за эту атаку была мгновенной. Третий орк, воспользовавшись открывшейся спиной, полоснул охотника по плечу, а четвертый — по ноге. Ралмус с трудом удержался на ногах, его защита рухнула.

Орки, упоенные близостью победы, не видели ничего вокруг. И это стоило им жизни.

Атака Альбрехта была подобна броску хищника из густых кустов. Он врезался в их тыл беззвучно и беспощадно. Его укороченный клинок работал с пугающей эффективностью — первый удар снес голову орку с веревкой, второй, разворотом, распорол печень следующему.

Лис, выжидал, пока соратники врубятся в орков, Альбрех приказал считать до десяти и только потом выпускать стрелы. Она впилась в шею орка, занесшего тесак над головой Альбрехта. Тварь рухнула, захлебываясь кровью

Рядом бушевала настоящая буря по имени Громдар. Несмотря на возраст, гном двигался с мощью и скоростью, которые могли бы посрамить многих молодых воинов. Его тяжелый молот обрушился на орка, пытавшегося зайти Альбрехту сбоку. Удар был настолько силен, что раздался оглушительный хруст ломающихся ребер. Громдар не отставал от графа ни на шаг, прикрывая его фланг и круша все на своем пути с той же методичной эффективностью. Каждый взмах молота убивал или ужасно калечил, превращая тела врагов в стонущие куски мяса. Вековой опыт, позволял точно подбирать момент удара, когда враг не сможет ни уклониться, ни ответить ударом на удар.

Ралмус, увидев неожиданную помощь, собрал последние силы. Истекая кровью, он бросился вперед, его топор нашел спину орка, замершего в нерешительности. Последний из семерых, видя, как его сородичи пали за считанные секунды, попытался бежать, но стрела попала в спину, орк этого словно не заметил, лишь ускорился, следующая стрелка поразила его насмерть, удачно попав под левую лопатку. Позорная смерть от стрелы в спину, Альбрехт с отвращением отвернулся, ему не захотелось смотреть на презренного труса, пусть даже орка.

Тишина, наступившая на поляне, была оглушительной. Ралмус, тяжело дыша, свалился на землю, и уже там пытался перетянуть порезы. Его взгляд, полный боли и непреклонной борьбы за свою жизнь, перешел с Лиса на Альбрехта и Громдара.

— Лисёныш?.. — хрипло выдохнул он. — Жив? Да с такими друзьями?

С поляны, усланной трупами, они двинулись обратно в чащу. Ралмус, истекая кровью, был почти без сознания. Альбрехт, не колеблясь, взвалил могучее тело охотника на плечи, как мешок с зерном, и, окропив землю кровью, шагнул в белесый туман.

Призрачный Лагерь встретил их тишиной и покоем. Ралмуса уложили на походную койку в палатке лекаря. Пока Лис кипятил воду, а Громдар искал крепкие нити и целебные мази, Альбрехт занялся ранами. Его опыт оказался бесценен. Он прижег рваную рану на плече, ловко зашил стянул края пореза на ноге, наложил травы и мази, плотно перевязал все чистыми бинтами. Работали молча, слаженно, как будто делали это всю жизнь.

Когда самое страшное было позади и Ралмус, с хрипами, пришел в себя, в палатке воцарилась тягостная тишина. Охотник смотрел в потолок, его глаза были пусты.

— Я был на охоте... на дальних тропах... — начал он глухо, не глядя ни на кого. — Вернулся... и увидел дым. Сначала подумал — пожар. Потом... потом увидел их. Орков. Они уже уходили, гоня людей как скот… а мой дом... — он сжал кулаки, и по его обветренному лицу прокатилась судорога. — Все. Все сгорело. Жена... сын...

Он замолчал, и в тишине был слышен лишь треск огня в очаге.

Альбрехт наблюдал за ним с холодной, оценивающей отстраненностью. Он видел не горе, а ресурс. Из горя можно было выковать сталь. Жар Ярости — направить в нужное русло.

— Твоя жизнь кончилась в тот день, — непреклонный голос Альбрехта прозвучал в тишине. — Ты стал зверем, бездумно бросающимся на любого врага.

Ралмус медленно перевел на него взгляд, в котором плескалась боль и вопрос.

— Ты будешь служить мне, — продолжил Альбрехт, не упрашивая, а утверждая. — Принесешь Клятву верности. Станешь моим мечом, который будет рубить орков и всю прочую мразь, что заразила эти земли. Твоя месть обретет форму. Твоя смерть — смысл. Это единственный путь, который я тебе предлагаю.

Ралмус смотрел на него несколько долгих секунд. Потом в его глазах, помимо боли, зажегся знакомый Альбрехту огонь — холодный, яростный, лишенный всякой надежды. Уголок его рта дрогнул в подобии улыбки, больше похожей на оскал.

— Ладно, — прохрипел он. — Клянусь. Быть твоим мечом. До конца!

Глава 8

Он попытался подняться для ритуала, но силы оставили его, и он снова рухнул на койку, погрузившись в забытье. Но жизни его уже ничто не угрожало.

Альбрехт вышел из палатки, оставив Лиса присматривать за раненым. Он стоял, глядя на свою маленькую империю — кузницу, склады, палатки. Его отряд стал сильнее. Приобрел не просто бойца, а опытного охотника, чья ярость была теперь скреплена Клятвой. Чувство глубокого, безраздельного удовлетворения наполняло его. Он действовал правильно.

Пока Ралмус будет приходить в себя, Альбрехт решил оставить спешку. Путь к Светлой Кузне можно отложить. Сейчас настало время для созидания.

Он повернулся к Громдару, который укладывал рядом с горном вязанки с сухим топливом.

— Пора, кузнец, — сказал Альбрехт, и в его голосе впервые зазвучали нотки чего-то, отдаленно напоминающего предвкушение. — Пришло время пробудить большой горн. Оружие, доспехи, необходимы нам, хватит ходить по землям полным врагов в тряпках и ржавым оружием в руках.

- О Мрудни, мой проклятый бог, как же давно я мечтал услышать эти слова. – широко улыбнулся мастер-кузнец.

В воздухе запахло дымом и раскаленным металлом. Звуки работающих мехов, и удары тяжелого молота о наковальню растянуться на многие недели.

Месяц в Призрачном Лагере прошел под несмолкаемый аккомпанемент кузнечных работ. Чудес, вопреки возможным надеждам, не случилось. За такой срок было физически невозможно выковать гору оружия и полные доспехи для всех. Работа шла методично, с упорством, достойным самым трудолюбивым гномам.

Сначала вся добытая руда была переплавлялась в грубые, пористые слитки, густо усыпанные шлаком. Эти «полуфабрикаты» даже отдаленно не напоминали сталь. Затем начался долгий и утомительный процесс очистки. Слитки снова отправлялись в горн, раскалялись докрасна, и Альбрехт с Громдаром по очереди били по ним тяжелыми молотами, выбивая из металла примеси и пустоты. С каждым ударом сырье становилось плотнее, прочнее, а от него самого откалывались куски окалины и шлака. Лишь когда на наковальне оставался ровный, звонкий слиток с однородной структурой, Громдар кивал с удовлетворением, и готовый металл отправлялся в бочку с маслом.

Только когда заполнили первый до краев чистейшими, готовыми к ковке слитками, началось настоящее творение.

Альбрехт работал у наковальни в качестве молотобойца. Он скинул потрепанную кольчугу, оставаясь в промокшей от пота рубахе. Его мощные плечи и спина, привыкшие к весу лат, с легкостью выдерживали многочасовую работу. Тяжелый молот в его руках взмывал и опускался с ритмичной, почти механической точностью. Он не знал усталости, не просил отдыха, следуя за бешеным темпом, который задавал Громдар. Между ними возникло странное, почти телепатическое понимание: Громдар лишь поворачивал заготовку клещами и указывал место для удара коротким кивком или взглядом, и Альбрехт безошибочно следовал его безмолвным указаниям.

Лис, вдохновленный их примером, днями напролет качал мехи. Его руки и спина горели от непривычной нагрузки, но он стиснул зубы и работал, зная, что от его усилий зависит жар в горне, а значит — и качество будущего оружия.

Единственным, кто был временно освобожден от кузнечного труда, был Ралмус. Его тело, изувеченное в схватке, еще заживало. Но сидеть без дела он не мог. Он смастерил себе удочку и проводил часы на берегу реки. Его охотничья выдержка творила чудеса — он возвращался с богатым уловом, обеспечивая отряд свежей рыбой, что было желанным разнообразием после походной каши. Более того, оказалось, что Ралмус — искусный повар. Он не просто жарил рыбу на углях, а умело ее мариновал, добавлял собранные в лесу Лагеря травы, готовил наваристую, душистую уху. Его умение превращать простую пищу во вкусную трапезу, невольно поднимало боевой дух всего маленького отряда.

И так день за днем: под мерный стук молотов, шипение раскаленного металла в бочке с маслом и аромат готовящейся еды. Лагерь стал похож не на простое убежище, а на настоящий ремесленный квартал, где ковался не только металл, но и воля будущей армии.

Спустя месяц неустанного труда горн в Призрачном Лагере наконец погас. Результаты их работы лежали на столе в кузнице, поблескивая в спокойном свете этого места.

Новый клинок Альбрехта. Громдар наотрез отказался восстанавливать «Гнев Предков».

— Сломанный клинок мертвый клинок, — мрачно бубнил он. — В нем трещина, что идет глубже металла. Он предаст тебя снова.

Вместо этого из-под его молота родился новый меч. «Наследник Эйзенвальда» — так мысленно назвал его Альбрехт. Он был полутораручным, тяжелым, с широким клинком, сужающимся к острию. В нем не было изящества фламберга, лишь грубая, неоспоримая мощь. Гномья школа читалась во всем: в простоватых, но идеально сбалансированных контурах, в массивной гарде и в невероятной прочности, которую Альбрехт ощущал, сжимая рукоять. Этот клинок не гнулся: он был создан, чтобы рубить и ломать.

Пара одноручных клинков и несколько кинжалов. Запасное оружие для отряда и товар на продажу. Громдар отнесся к их ковке с меньшим пылом, но качество все равно было несравнимо с орочьим железом.

Новые топоры Ралмуса. Старые охотничьи топорики гном с презрением швырнул в угол, где копилось железо на переплавку. Обозвав предыдущего мастера «криволапым псом, который путает молот с бабкиной скалкой». Новый топор был сконструирован с учетом скорости и смертоносности, идеальный инструмент для быстрых, точных атак.

Идею о полных латах пришлось отложить. Вместо этого сосредоточились на кольчугах, усиленных на груди, спине и плечах с накладными стальными пластинами. Альбрехт получил самую тяжелую и прочную кольчугу. Как воину ближнего боя, ему предстояло принимать на себя основной удар. Громдар к всеобщему удивлению, потребовал себе не хуже. Старый гном огрызнулся, что не намерен отсиживаться в тылу, пока его молот не утолит жажду к сокрушенным вражеским черепам. Ралмусу сплели более легкую кольчугу, не сковывающую движений — его стихией была скорость и ловкость. Лису пока оставили его кожаный доспех, лишь укрепив уязвимые участки вплетенными кольчужными кольцами. Юноша благодаря тяжелой ежедневной работе прекрасному сытному питанию, вытягивался в росте каждый день, как и набирал силы в плечах. Гном не желал, уже на следующий день, подгонять снаряжение под новые размеры владельца.

Головы всех защищали простые, но надежные остроконечные шлемы с открытым лицом.

Отряд преобразился. Из группы оборванных выживших, они превратились в хорошо вооруженный, пусть и маленький, боевой отряд. Боевой дух, подкрепленный звоном новой стали, витал в воздухе.

И вот, когда последний клинок был отточен, а снаряжение упаковано, Альбрехт объявил:

— Завтра мы выступаем. К Светлой Кузне. Пора взглянуть как живет оплот безопасности местных земель.

Они покинули Призрачный Лагерь на рассвете. На этот раз их шаг был тверже, а взгляд — увереннее. Впереди лежал большой мир, полный опасностей и возможностей. И они были готовы встретить его, скрепленные сталью и общей целью.

Пять дней в пути пролетели в череде коротких, жестоких стычек. Дорогу им то и дело перегораживали наглые Зуки, или загулявшие отряды орков. Один такой отряд, шестеро головорезов, попались особенно удачно. Пока Альбрехт и Громдар готовились к лобовой атаке, Ралмус и Лис, укрывшись за скалами, устроили настоящий расстрел. Две стрелы, выпущенные почти одновременно, уложили двух орков, не успевших понять, откуда за ними пришла смерть. Третий, метнувшийся в сторону, получил стрелу Лиса в бедро, после добивающий выстрел Ралмуса — в горло. Последние двое, обезумев от страха, были добиты уже в ближнем бою, им не повезло отступить ни в тут сторону, буквально сами выбежали на оружие Альбрехта и Громдара.

Альбрехт, наблюдая за слаженными действиями лучников, чувствовал глубочайшее удовлетворение. Его отряд обретал форму. В нем не было лишних ртов — каждый был мастером своего дела. Громдар — несокрушимая воин и кузнец. Ралмус — меткий глаз и следопыт. Лис — пока еще ученик, но уже способный оказать реальную помощь.

И вот, наконец, они увидели его. Светлая Кузня. Первый настоящий город, который Альбрехт узрел в этом мире. Он не был похож на замки его родины — приземистые, с высокими башнями. Этот город был широким, крепко сбитым, опоясанным каменной стеной высотой в пять метров. По углам высились сторожевые башни, на которых поблескивали на солнце шлемы дозорных. У ворот, окованных полосками темного металла, стоял дозор в прочных, хоть и потрепанных доспехах.

Но больше всего Альбрехта заинтересовали всадники, сновавшие у стен. Их кони «Крагги» были невысокими, но невероятно ширококостными и мускулистыми. Их короткие, мощные ноги, казалось, таили в себе взрывную силу, а взгляд маленьких глаз был полон упрямства и злобы. Но низкий рост, чуть выше пояса взрослого мужчины, перечеркивал желание создать из этих зверей сокрушительную железную конницу.

Подойдя к воротам, они были остановлены стражей. Стандартные вопросы: «Имена? Цель?» Альбрехт молча протянул сверток с печатью Броги. Старший стражник, бегло пробежавшись глазами по тексту, изменился в лице. Его взгляд, скользнув по новым доспехам отряда и суровым лицам, стал почтительным.

— Открыть ворота! Гостям от старосты Пепельного Причала! — скомандовал он, и массивные створы с глухим скрежетом начали расходиться.

Переступив через порог, Альбрехт окинул город оценивающим взглядом. По словам Ралмуса, здесь проживало более десяти тысяч душ — людей и гномов. И город жил, как единый обороняющийся лагерь. Вдоль стен были расставлены сложные метательные машины, баллисты, запасы камней и смолы. Улицы были широкими, чтобы могли пройти отряды, а дома в основном были каменными, с узкими бойницами вместо окон на первых этажах. Казалось, город в любой миг ожидал осады.

Ралмус, шагая рядом, мрачно пояснил:

— Они защищают себя. И только себя. Просто так сотни из города не выйдут. Чтобы помочь тому же Пепельному Причалу или моей Сторожевой Верши, можно было отправить пару сотен бойцов. Уверен, главы города знают о орде, и по каким-то причинам не реагируют на него. Сил опытных хорошо вооруженных сотен достаточно чтобы разогнать клыкастых варваров. Но главы города… они не хотят рисковать, просто так. Легче отсидеться за стенами, пока орды перемалывают мелкие поселения. Сторожевую Верш можно было спасти.

Альбрехт слушал, и в его душе клокотало знакомое чувство — презрение к мелкой, трусливой политике. Эти «правители» видели лишь свои стены, видели порядок на улицах города. Он же видел — поле боя. И он знал, что любая крепость, не ведущая наступательную войну, рано или поздно падет.

Ворота Светлой Кузни захлопнулись за их спинами с оглушительным, окончательным скрежетом. И на несколько долгих мгновений отряд замер, ослепленный не светом, а самим масштабом происходящего.

Они стояли в каменном мешке проходного двора, но за очередной аркой открывался вид на главную улицу. И это был не просто вид. Это был шок от прибытия в другой мир. После месяцев тишины мертвых лесов и бескрайних пустошей, их окружила лавина звуков, запахов и движения. Грохот телег по булыжникам, оглушительная гомонящая толпа, крики разносчиков, звон молотов из кузниц, сливавшийся в один непрерывный промышленный гул. Воздух был густым и тяжелым, пропахшим дымом, человеческим потом, жареным мясом и звоном странных механизмов…

Ралмус и Лис стояли, буквально остолбенев. Их миром были тихие тропы и маленькие поселки. Этот грохочущий, кишащий жизнью Левиафан был для них чужим и пугающим. Даже Громдар, сжимая свой молот, хмуро озирался.

— Многое изменилось... И не в лучшую сторону. Раньше здесь пахло сталью и честным трудом. А теперь... – гнои скривился и сплюнул на мостовую. – А теперь кругом наглые сытые лица, не обременение честью от достойного тяжкого труда.

Альбрехт был единственным, чья осанка не дрогнула. Но и его взгляд, привыкший к тактической оценке местности, метался, пытаясь охватить необъятное. Улицы, переулки, мосты между уровнями города... Это была крепость, и лабиринт из многочисленных улочек.

— Слушайте, — его голос, низкий и властный, прорезал городской гам, заставляя его людей встрепенуться. — Мы не можем болтаться здесь группой. Разделимся. Соберем сведения.

Он повернулся к ним, его глаза сузились, в голове уже крутились варианты действий, которые стоит предпринять прямо сейчас.

– Ралмус. Ты идешь в кварталы мастеровых. Говори с оружейниками, кожевниками. Мастера знают все сплетни, но болтают только со своими. Узнай, что здесь говорят о падении Сторожевой Верши. Почему не помогли. И присматривай себе пару надежных рук, если такие найдутся.

— Громдар. Отправишься на рынок. Изучи цены на припасы. Богатый город или нищий? Уверены люди в завтрашнем дне или паникуют? Ищи лица, а не товар. — Я возьму Лиса и отправлюсь в этот... — он кивнул на вывеску ближайшего заведения, из которого доносился хриплый смех и звон кружек, — «Битую Подкову». Пьяные языки — самые болтливые. Узнаем, кто правит городом, что за ветер дует, в их паруса.

Он посмотрел на каждого, вкладывая во взгляд всю тяжесть приказа.

— К вечеру встречаемся здесь. Не лезьте в драки. Не доверяйте никому. Мы здесь чужие.

Не дожидаясь ответа, Альбрехт развернулся и твердым шагом направился к трактиру, его плащ развевался за ним. Лис, бросив последний испуганный взгляд на удаляющихся Ралмуса и Громдара, поспешил за своим господином, как щенок на поводке.

Громдар фыркнул, нахлобучив капюшон, из-под которого забавно торчала густая седая борода, растворился в рыночной толпе, словно еще один камень в мостовой. Ралмус же, наоборот, выпрямил плечи и двинулся в сторону дымных кварталов кузниц, его охотничьи инстинкты уже сканировали округу в поисках нужного запаха — не зверя, а информации.

Охота началась. И добычей в этот раз была правда о Светлой Кузне.

«Битая Подкова» встретила их волной душного, перебродившего воздуха с оглушительным гамом. Несмотря на разгар дня, заведение было забито под завязку. И что сразу бросилось в глаза Альбрехту, здесь не было ни стражников, ни суровых ветеранов. Сплошные праздные, опухшие от выпивки лица. Пока окрестные деревни вымирали, эти люди думали лишь о том, как заглушить сознание.

В углу, на широком столе, храпело чье-то тело. Альбрехт, не меняясь в лице, грубо взял его за воротник и стащил на пол, освобождая место для себя и Лиса. К ним тут же примчался юркий разносчик. Заказав две порции какой-то подозрительной похлебки и кувшин самого дешевого, кислого вина, Альбрехт принялся изучать обстановку. Его лицо стало мрачным. Они явно ошиблись трактиром — здесь не было тех, у кого можно было бы выведать полезное. Но отступать было поздно.

Еда оказалась отвратительной, даже по сравнению с походной кухней Ралмуса. Вино пахло уксусом. Альбрехт почти не притрагивался к еде, методично сканируя зал. И дождался своего момента.

Полноватый мужчина в дорогих, но мятых одеждах, явно перебравший, пошатываясь возвращался от отхожего места и задел плечистого работягу. Слово за слово, и через мгновение богача уже вовсю «трамбовали» кулаками, под веселые гомон половины завсегдатаев трактира.

Альбрехт уже был рядом. Его рука, перехватила железными пальцами занесенную для удара руку работяги.

- Хватит, - его голос прозвучал негромко, но с такой неоспоримой властью, что мужик, встретившись с его ледяным взглядом, моментально протрезвел, пробормотав извинения и отступил к своему столу. Здесь не было ничего удивительного, Сэр Альбрехт обладал выдающимся ростом, кольчужный доспех, и рукоять клинка на поясе, придавали статуса, и опаски.

С помощью Лиса они подняли пострадавшего, усадили за свой стол и подали ему его же кружку. Тот, едва отдышавшись, принялся захлебываться благодарностями и тут же перешел к жалобам.

- Сволочи! Отбросы! - он вытирал кровь с разбитой губы. - Не знают, с кем связываются! Я приказчик самого советник Элрика! Они еще приползут молить меня о прощении.

Альбрехт молча кивнул, давая ему выговориться. И тот, в благодарность за спасение, обрушил на них словесный поток, в котором проскакивали крупицы ценной информации.

- ...И эти беженцы! - всхлипнул он, осушая очередную кружку кислого пойла. - Постоянно лезут в город! Скоро их будет еще больше! Наши запасы... не бесконечны, самим бы холода пережить. Провизии на всех не хватит. Грибницы не бесконечные, скотины под забой мало! А эти... советники! Ничего не делают! Сидят, ждут, пока проблема сама разбежится, но так не бывает! Лорд Элрик один бьется, как рыба об лед, пытаясь выбить воинов под освоения новых пастбищ, а они... сидят по норам, трусы.

Альбрехт ловил каждое слово. «Советник Элрик». «Советники бездействуют». «Поток беженцев возрастет». «Недостаток продовольствия». Это была не просто пьяная болтовня. Это была первая ниточка, ведущая в самое сердце проблемы Светлой Кузни — трусость и бюрократию, прикрытые маской заботы о «благополучии города». Он обменялся с Лисом кратким взглядом. Охота принесла первую дичь.

К их столику подошел мужчина. Он двигался с небрежной, кошачьей грацией, и Альбрехт мгновенно оценил его: воин. Не солдат, а, скорее, дуэлянт или наемник. Качество одежды, уверенная осанка и наглый, изучающий взгляд, скользнувший по Альбрехту, выдавали в нем человека, привыкшего решать вопросы силой и знающего ей цену.

Новоприбывший уперся взглядом в Хаксия.

— Ну что, толстяк? — его голос был тихим, но резал гул трактира. — Ты обещал вернуть золото еще две декады назад. Я, не вижу ни монеты. Значит, будем решать по-другому. Сейчас я выбью из тебя все дерьмо, а потом пойдем и все что у тебя есть, перепишем на меня.

Хаксий побледнел как полотно, его трясущиеся руки вцепились в край стола. Казалось, он вот-вот потеряет дар речи.

Альбрехт медленно поднял взгляд на наемника. Он вспомнил слова Ралмуса и Громдара: в Кузне нет долгих судов, но есть «ристалище правосудия» — место, где жители города под надзором стражи могли решать спор силой. И вспомнил про бретеров, готовых сражаться за золото. Презренные трусы, сражаются в черте города, с заведомо слабыми противниками, за золото на потеху толпы. А кто будет бить орков, ордой накатывающих на поселения?

— Его долг теперь мой, — произнес Альбрехт, его голос прозвучал ровно и весомо, привлекая внимание наемника. — И его проблемы — тоже. Я исполню твое желание. Но не здесь, и не избиением безоружного.

Бретер тяжело перевел взгляд на Альбрехта, оценивая его ширину плеч, сильные руки, качество кольчуги. Он сразу понял — перед ним не болтун.

— Предлагаешь Ристалище? — ухмыльнулся он. — За этого мешка с костями? Он и десяти монет за свою шкуру не даст.

— Это мое решение, — отрезал Альбрехт. — Если не трусишь, называй время.

Наемник помолчал, еще раз оценивая Альбрехта взглядом профессионала. — В час. У судилища. Оружие на твой выбор. — Он плюнул на пол рядом с ногой Хаксия. — Не явишься, объявлю страже о твоей трусости и попрании законов города.

Глава 9

Когда бретер ушел, Хаксий буквально рухнул перед Альбрехтом на колени, захлебываясь благодарностями. Сквозь слезы и всхлипы он выложил всю подноготную. Его выгнали из службы у советника Элрика. Не просто выгнали — сделали это громко, чтобы все знали: он больше не находится под защитой. Азартные игры, долги. Пока он был «важной персоной», кредиторы боялись трогать его. Теперь же он потерял защиту. Элрик, по сути, подписал толстяку смертный приговор, избавившись от компрометирующего подчиненного, развязав руки его кредиторам.

Альбрехт слушал, и в его глазах загорался холодный огонь. Это была не простая уличная потасовка. Это была первая ниточка, ведущая в грязные политические игры города. Хаксий, толстый слабохарактерный трус, на которого невозможно смотреть без презрения и отвращения. Но он был полезен, своим длинным языком не умеющим держать секреты. Когда Альбрехт выиграет судилище, толстяк расскажет все!

Судилище оказалось не обычной площадкой, а настоящим маленьким амфитеатром. Каменная арена, огороженная невысоким, но прочным забором, была окружена ярусами скамеек для зрителей. Напротив, под навесом, располагались более комфортабельные трибуны для стражи, судей и городской знати. Воздух гудел от возбужденного гула толпы. На арене двое полуголых мужчин, залитые кровью и потом, с тупым упорством избивали друг друга, пока один из них не рухнул без сознания. Толпа взревела от восторга.

Альбрехт стоял у входа на арену, холодным взглядом оценивая обстановку. Он подмечал детали: пол арены усыпан светлым песком, на нем будет хорошо видна кровь, высоту ограждения, реакцию судей на жестокость. Это был не поединок, а бойня для услады черни.

К нему подошел стражник в более опрятной униформе, с пером и книгой в руках — судейский писарь.

— Ты будешь защитником прав Хаксия, сына подзаборной шл… — он заглянул в книгу, — …ну, в общем, того толстяка?

— Я, — Альбрехт кивнул. — Альбрехт фон Эйзенвальд, наследный граф Штёрнхельда и Торкельской долины.

Писарь поднял на него удивленный взгляд, на мгновение задержался на его седых волосах и шрамах, но ничего не прокомментировал, лишь аккуратно записал.

— Правила?

— Бой без доспехов, до смерти. Один клинок, — коротко отрезал Альбрехт. Писарь кивнул и направился к его противнику, тому самому бретеру, который уже разминался, с насмешливой ухмылкой поглядывая в их сторону.

В этот момент толпу у входа на трибуны взволнованно заколыхала, и сквозь нее, как бульдозер, прокладывал себе путь знакомый приземистый силуэт. Громдар, расталкивая возмущенных зевак плечами, сносил все на своем пути, уверенно шел к Альбрехту. Его широкая борода была растрепана, а на лице сияла самая что ни на есть довольная ухмылка.

— Вот так-так, — прохрипел гном, подходя. — Отсидеться в тени не вышло, да? Уже на ристалище. Хе-хе. Другого от тебя я не ожидал!

Альбрехт лишь поднял бровь, вопросительно глядя на него.

— Слушай сюда, каменная башка, — Громдар понизил голос, его глаза блестели. — Победители на этом дерьмовом ристалище — у всех на устах. Народ их любит. А знать — замечает. Это быстрый путь наверх. Покажи им, на что способен настоящий воин, а не эти пьяные забулдыги, — он кивнул на арену, где убирали бессознательное тело побежденного. — Выиграешь, о нас заговорят. И двери кое-каких кабинетов откроются куда быстрее.

Альбрехт медленно кивнул, мысль гнома была верной. Иногда путь к ушам власть имущих лежит не через дипломатию, а через демонстрацию силы там, где они ее ценят — на арене. Он повернулся к арене, его взгляд стал сосредоточенным и острым. Теперь это был не просто поединок за долг жалкого пьяницы. Это была битва за влияние в Светлой Кузне.

Когда Альбрехт сбросил с плеч рубаху и ступил на песок арены, гул толпы на мгновение замер, сменившись изумленным шепотом, а затем и вовсе стих.

Перед ними стоял не просто еще один боец. А само воплощение войны. Высокий, жилистый, его тело, лишенное и грамма лишнего жира, было сплошным переплетением бугрящихся мышц и сухожилий. Но самое жуткое зрелище открывалось взгляду — шрамы. Они покрывали его торс, спину и руки густым, ужасающим «подчерком», каждая линия которого рассказывала историю удара, укола, пореза. Это было тело человека, которого десятки раз пытались разобрать на части. И самое чудовищное — толстый багровый жгут вокруг всей шеи, шрам настолько страшный, что сама мысль о том, как можно было его получить и выжить, повергала в ступор. Казалось, этому человеку не просто перерезали горло — ему отрубали голову. И он стоял здесь, перед ними.

Но дело было не только в физиологии. Вокруг Альбрехта, казалось, сгустился воздух. По арене поползло незримое давление — тяжелая, леденящая аура страха, боли и несгибаемой воли, которая заставляла зрителей на задних рядах невольно отступать. Его манера держаться — не боевая стойка, а просто уверенная поза хищника, знающего, что он — вершина пищевой цепи, — внушала не просто страх, а глубочайшее, инстинктивное почтение.

Бретер, на другой стороне арены неуверенно мялся, смертельно побледнев. Его самоуверенность испарилась, уступив место подступающему ужасу. Он смотрел на шрамы, на эту ужасающую метку на шее, и понимал — он вышел сражаться не с человеком. Он вышел сражаться с самой Смертью. И пути назад не было.

Поединок для Альбрехта был не более чем разминкой. Бретер был хорош — быстр, ловок, его клинок описывал в воздухе хитрые пируэты. Но это была техника фехтовальщика, возможно, убивавшего на дуэлях. Альбрехт же был продуктом войны. Он парировал, отступал, изучая противника, как изучал бы нового зверя. И когда бретер, обманутый его кажущейся пассивностью, взорвался серией смелых выпадов, Альбрехт сделал одно-единственное движение.

Контратака была молниеносной, простой и абсолютно беспощадной. Его клинок не работал на публику, он – убивал. Первый удар отсек руку бретера с зажатым мечом. Второй, почти в том же движении, срубил другую руку, пытавшуюся зажать страшную рану. И третий, завершающий, обрушился на шею. Голова с широко раскрытыми от непонимания глазами покатилась по песку.

Тишина стояла гробовая. Ни криков, ни аплодисментов. Только тяжелое дыхание Альбрехта и звук капающей на песок крови.

Глашатай, бледный как полотно, просипел в свою трубу:

— Суд... свершился! Воля богов... и правосудия... восторжествовала!

И тогда толпу прорвало. Дикий, истеричный рев восторга, смешанного с ужасом. Крестьяне, ремесленники, солдаты — все рукоплескали новому чемпиону, чья жестокость была так созвучна жестокости их мира.

Альбрехт, не обращая внимания на овации, подошел к телу, вытер клинок о штаны поверженного и направился к выходу. Его встретили Громдар с хищной ухмылкой и Лис с лицом, в котором читался восторг, и страх. Хаксий, толстяк, стоял на коленях, рыдая и пытаясь обнять сапоги своего спасителя.

Альбрехт отстранил его жестом. Он даже не взглянул на тело побежденного. Он только что не просто выиграл дело. Он послал всему городу ясное и недвусмысленное сообщение. Светлая Кузня его услышала!

Вечер в «Битой Подкове» был куда более приятным. Теперь за их столиком в углу смотрели не с презрением, а с уважительным страхом. Слухи по Кузне разносились со скоростью лесного пожара. Никто не рисковал бросить лишний взгляд. Даже разносчик, ставя перед ними новые кружки с тем же отвратительным, кислым пойлом, делал это с гордостью, словно за столом данной забегаловки восседал сам хранитель Кузни.

— И из чего они гонят эту жуткую бурду? — пробурчал Громдар, с отвращением отставляя свою кружку. — Похоже, варят из старой кожи и ржавых гвоздей.

Шум и гам вечернего трактира создавали идеальную звуковую завесу. Альбрехт, отпивая напиток маленькими глотками, слушал доклады.

Ралмус, опираясь локтями на стол, говорил тихо и уверенно:

— Мастеровые злы. Они знают, что Верш и Причал можно было спасти. Говорят, воевода Болвар — пустое место. Купил должность. На него работает лишь горстка подхалимов. Остальные офицеры либо трусят, либо связаны по рукам его приказами. Армия есть, но воли нет.

Громдар хмуро кивнул, его пальцы барабанили по столу:

— На рынке то же. Цены растут, народ брюзжит. Говорят, Хранитель Кален — старая развалина. Боится принимать волевые решения, и даже в отхожее место ходит после официального дозволения других членов совета. А Совет... — Гном фыркнул. — Совет, как стая псов: один тащит мясо в свою сторону, другой гавкает, третий поджимает хвост и прячется. Никакого единства. Думают только о своей шкуре и машне.

Альбрехт медленно поводил взглядом по шумному залу, но его мысли были далеко.

— Вывод ясен, — его голос прозвучал тихо, но весомо. — Единой власти нет. Спасительных решений ждать неоткуда. Они не сдвинутся с места, пока орда Гракха не подойдет к самым стенам и не начнет жечь их поля... которых у них нет. — Он бросил взгляд на свою кружку. — Они отсиживаются в своей каменной скорлупе, надеясь, что буря будет вечно обходить их стороной.

Воцарилось молчание, которое нарушал лишь гул трактира. Лис смотрел на своих товарищей, а Ралмус мрачно уставился в стол.

— Значит, мы остаемся одни, — произнес охотник. — Как и были.

— Нет, — возразил Альбрехт, и в его глазах вспыхнул знакомый огонь. — Ситуация иная. Тогда у нас был только Лагерь. Теперь у нас есть точка опоры. — Он обвел взглядом своих соратников. — Город не будут действовать, потому что его голова и сердце, боятся. Значит, мы должны сделать так, чтобы их страх перед бездействием, стал сильнее страха перед действием.

Громдар приподнял седую бровь:

— И как мы это сделаем?

— Мы не будем просить их о помощи, — сказал Альбрехт, и его губы тронула холодная улыбка. — Мы покажем им, что промедление подобно смерти. Мы будем делать их работу. Сделаем все ради выживание оставшихся деревень, а точнее уговорим старост уйти, бросить деревни, и прибыть в кузню. Столько беженцев, и отказать им они не смогут, иначе поднимается бунт.

- Для этого будет достаточно примера, жителей одной деревни - с ухмылкой заметил Громдар. – Они испугаются такого количества ртов, и будут вынуждены отправить войска на защиту.

— Мы станем занозой в совести этого города, — мрачно усмехнулся Ралмус.

— Хуже, — поправил его Альбрехт. — Мы станем их совестью и их мечом, которые они сами боятся обнажить. Мы заставим их действовать принимать нужные решения для выживания людей. И конечно же, будем убивать орков. Ралмус сколько стоят уши орков?

- Комендант дает серебряк, за правое ухо орка или один нос.

- Серебро не будет лишним, главное будет расти наш авторитет, каждый мешок орочьих ушей, будет ложиться тяжким грехом на совесть стражи.

Он отпил последний глоток отвратительного вина и с силой поставил кружку на стол, разливая его содержимое по столу и лицам соратников. Но никто не посмел возмутиться:

- Для начала поговорим с советниками, самыми вменяемыми из них, без поддержки города, наши планы могут быстро прикрыть.

На утро следующего дня их ждало горькое отрезвление.

Особняк советника по снабжению напоминал крепость. Охрана в добротных доспехах и клинками на поясах преградила им путь.

— Советник Флавий не принимает бродяг, — заявил старший, его взгляд скользнул по их снаряжению без интереса.

— Я Альбрехт фот Эйзенвальд, наследный граф Штернхельда и Торкельскай долины. — отчеканил Альбрехт, выпрямившись во весь рост. — По делу, касающемуся безопасности города.

Стражи переглянулись, один из них фыркнул:

— Слышал я про ваше «графство», — усмехнулся другой. — Вчера на ристалище здорово рубились. Но здесь вам не арена. Проходите, не задерживайте других посетителей.

Альбрехт почувствовал, как по лицу Лиса пробежала судорога ярости. За их спинами не было ни единой живой души. Его собственная рука непроизвольно сжалась в кулак. Он видел, как натянулись мышцы на шее Ралмуса. Кровавая резня здесь и сейчас, ничего не даст. С нечеловеческим усилием воли он разжал пальцы, развернулся и молча повел свой отряд прочь. За его спиной послышался сдержанный смех.

В мастерских инженера Торбина их встретили вежливо, но столь же бесполезно. Молодой клерк, не поднимая глаз от пергамента, пробормотал:

— Мастер Торбин занят проектом усиления западной стены. Ваше дело записано. Можете подойти... через… эээ… шестнадцать дней, впишем вас в расписание.

На этот раз выругался уже Громдар, обозвав бюрократов ленивыми пещерными крысами.

Идя к последнему, почти безнадежному адресу — особняку главы гильдий ремесленников Эльзы, отряд пребывал в мрачном, гнетущем молчании. Они были уверены, что их ждет очередной вежливый или не очень отказ.

Особняк Эльзы был скромнее, но дверь охраняли не наемники, а пара крепких мужиков с дубинами. Услышав имя Альбрехта и цель визита, один из них кивнул и скрылся внутри. Через несколько мгновений он вернулся.

— Госпожа Эльза вас примет!

Кабинет Эльзы был другим миром, после унылой бюрократии и откровенной грубости. Воздух здесь пах деревом, воском и сушеными травами. За массивным столом, заваленным не отчетами, а образцами тканей, кожи и странных сплавов, сидела женщина, чей облик заставил Альбрехта на мгновение забыть о ярости. Эльза. Стройная, с осанкой, выдававшей не знатность, а глубинную внутреннюю силу. Ее лицо, с тонкими чертами, хранило следы былой красоты и тяжелой работы, а в густых черных волосах уже серебрилась первая проседь. Но главное — ее глаза. Глаза цвета старого серебра, уставшие, но живые и проницательные.

Альбрехт, не теряя времени на церемонии, обрушил на нее всю тяжесть своих требований. Он говорил о гибели Сторожевой Верши, об отчаянном положении Пепельного Причала, о неминуемой судьбе Каменного Ветви и Тихой Гавани. Он требовал действий, мобилизации армии, удара по орде Гракха, пока не поздно.

Эльза слушала, не перебивая. Ее пальцы сжимали край стола, и Альбрехт видел, как боль искажает ее черты. Когда он закончил, она тяжело вздохнула, и в этом вздохе была вся беспомощность разумного человека в системе, парализованной жадностью и страхом.

— Вы думаете, я не знаю? — ее голос дрогнул. — Вы думаете, я не вижу кошмаров по ночам? Каждый гонец из Причала был для меня ножом в сердце. Но Совет... Болвар, Элрик... они не выпустят армию. Они боятся пустых стен больше, чем полчищ орков за ними. Тут я бессильна.

И тогда Альбрехт, видя ее искреннее отчаяние, сменил тактику. Его голос стал тише, но не менее твердым.

— Если Совет не может спасти людей, может быть, людям стоит спасти себя самим? Найти... безопасное место. Пока еще есть время.

Эльза замерла. Ее взгляд, полный слез секунду назад, внезапно стал острым, задумчивым. Она смотрела на Альбрехта, на его спутников, и, казалось, читала между строк. Она поняла, где может быть безопасное место для сотен беженцев.

— Вы... — она медленно выдохнула, откинувшись в кресле. — Дайте мне время. Десять дней. Я должна подготовить почву. Найти способ... легализовать их появление здесь, в городе. — Она помолчала, ее взгляд стал тяжелым и полным нового смысла. — Но и вы должны сделать для меня нечто. Не за просто так.

Она обвела взглядом их маленький, но грозный отряд.

— Орды Гракха — это стихия. Но у каждой стихии есть сердце. Его должны увидеть жители кузни. Безопасная жизнь отдаляет тревоги и проблемы. Это может переломить ход войны не в поле, а здесь, — она ткнула пальцем в стол. — В этих стенах. Приведите мне огра, желательно живого. И я сделаю так, что ваши беженцы станут не обузой, а последним звоночком, который заставит даже этих ослов в Совете, оторвать сваи задницы от мягких кресел.

В кабинете повисла тишина. Просьба была безумной, почти самоубийственной. Но в глазах Эльзы горела не истеричная надежда, а холодная, уверенная решимость. Она играла в свою игру, и теперь предлагала Альбрехту стать ее оружием.

Подготовка к походу закипела с новой силой. Теперь у них была цель, был срок и цена провала, исчислявшаяся сотнями жизней. Призрачный лагерь превратился в настоящий военный перевалочный пункт.

Громдар пропадал на рынке, скупая все, что могло пригодиться в долгой дороге: прочные веревки, цепи, запасные инструменты для походной кузницы, кожи для ремонта сбруи и амуниции. Его сумки пополнились редкими флюсами и кусками качественной стали — «так, на всякий случай».

Ралмус, как прирожденный охотник, занялся самым ценным — стрелами. Он не покупал готовые, а кропотливо подбирал древки, выверял оперение и самолично насаживал наконечники, привезенные из Кузни. Каждая стрела в его колчане была произведением искусства смертоносности. Параллельно он пополнял свои поварские запасы, скупая у торговцев соль и редкие в этом мире специи, способные превратить жесткое мясо в съедобную пищу.

Но главным приобретением стали люди.

Громдар, вернувшись с рынка, привел за собой жалкую фигуру в потрепанной, грязной рясе. Это был брат Эгилий. Его лицо было бледным и исхудавшим, а в глазах читалась покорность судьбе, доходящая до отрешенности.

— Городу, его бог не нужен, — коротко пояснил гном. — Но он разбирается в травах и может зашить рану не хуже тебя. Говорит, его предки были лекарями, пока не пришли жрецы нового культа.

Эгилий не стал ничего отрицать. Выслушав условия Альбрехта, он без колебаний принес Клятву верности. Для него это был не просто шанс на выживание, а возможность снова быть полезным, а не мишенью для насмешек и побоев.

Второго рекрута нашел Ралмус. Его лицо было мрачным, когда он рассказал о Орэсте. Земляке, ушедшем в город и поступившим на службу в городскую стражу. Прямолинейный, честный до занудства, Орэст нажил себе врагов, отказываясь закрывать глаза на мелкие нарушения и воровство начальства. В итоге его подставили, обвинив в краже, и бросили в казематы.

Выкуп за него оказался неподъемным. Пришлось потратить почти половину общих сбережений отряда, добытых в боях и на ристалище. Ушлый гном умудрился сделать правильную ставку. Бледный, исхудавший, но с несломленным взглядом, Орэст вышел на свободу. Узнав о гибели своей деревни и всех родных, он нашел в себе силы лишь сжать кулаки. Выбора у него не было. Выслушав Альбрехта, он принес Клятву, но не с восторгом, а с холодной, ясной решимостью. Он был опытным бойцом, предпочитающим палицу, копье и щит — идеальный боец первой линии, способный укрепить строй.

Теперь отряд Альбрехта насчитывал шесть человек. Он смотрел на своих людей: седой граф-попаданец, юный ученик, угрюмый охотник, яростный гном-кузнец, тихий лекарь-священник и честный стражник-изгой. Разношерстная банда, скрепленная Клятвой и общей целью.

Глава 10

Покинув стены Светлой Кузни, отряд углубился в чащу, дневной привал Альбрехт решил провести в спокойствии. Вполне возможно за ними следили псы совета. Знакомый белый туман окутал их, перенеся в тишину и покой Призрачного Лагеря. Для новичков это стало шоком.

Орэст, привыкший к грязи, шуму и вечной опасности городских казарм и казематов, замер на месте. Его взгляд скользнул по чистому ручью, аккуратным палаткам и мирно щебечущим в безопасном лесу птицам.

— Удобно... — прошептал он, и в его голосе прозвучало невероятное облегчение. — И безопасно. Как в старых сказках, которые бабка рассказывала.

Брат Эгилий отреагировал иначе. Он стоял, словно громом пораженный, его глаза бегали по небу, деревьям, ручью.

— Это... это невозможно... — бормотал он, крестясь дрожащей рукой. — Господь... он ниспосылает испытания, а не... не убежища! Он требует веры и смирения, а не... комфорта!

Альбрехт, наблюдавший за его метаниями, не выдержал. Он широко развел руки, словно обнимая весь Лагерь.

— Твой бог, священник, веками требовал от тебя любви и покорности. И что ты получил? Побои и голод. А мой бог, — его голос прозвучал с ледяной убежденностью, — Малтазар, даровал мне силу призывать это место. Он дает не испытания, а инструменты. Может, тебе стоит поменять покровителя?

Слова подействовали на Эгилия как удар хлыста. Ступор сменился странной, почти фанатичной решимостью. Он не стал спорить. Он молча кивнул, схватил свою потрепанную сумку и со рвением, которого ему, видимо, не хватало годами, принялся за работу. Он проверил все запасы трав, пересчитал бинты, наточил хирургические инструменты, а затем обошел всю территорию Лагеря, выискивая знакомые растения. И, к удивлению Альбрехта, нашел несколько полезных корешков и листьев, которых раньше здесь не было. Лагерь, казалось, откликался на его нужду.

Позже, прохаживаясь рядом с алтарем, Альбрехт замер. На алтаре горели свечи. Они горели ровным, неестественным пламенем, не колышущимся от ветра. Малтазар хотел его внимания.

Альбрехт открыл Книгу. На странице сияли новые строки, сформулированные с той безжалостной прямотой, что была характерна для его покровителя:

«Испытание: Щит Упрямых»

Задача: Защити жителей трех деревень от ярости орков.

Награда: [Скрыто]

Провал: [Скрыто]

Лицо Альбрехта исказила гримаса глубочайшего, почти физиологического отвращения. «Защити»?! Это слово было для него как красная тряпка для быка. Защита подразумевала пассивность, ожидание удара, отдачу инициативы врагу. В его воинской философии осознанная защита, была первым шагом к неминуемому поражению.

Он с силой захлопнул Книгу, звук эхом прокатился по тихому Лагерю.

— Нет, — прошипел он в пространство, словно обращаясь к самому Малтазару. — Я не буду их защищать. Я найду другой способ. В войне важна инициатива, шанс нанести неожиданный удар. Они не дождутся орды у своих жалких частоколов. Мы вырвем звериные пасти, прежде чем челюсти сомкнуться. Мы не будем держать щит. Мы нанесем удар первыми.

Он повернулся спиной к алтарю, пытаясь побороть приступ злости, и отвращения. Злости на Малтзара, который назвал задание таким трусливым словом. И отвращением к себе как носителю гордого титула Чемпиона-Защитника. Способ достижения цели Альбрехт фон Эйзенвальд выберет сам. В своем привычном стиле, отработанном десятилетиями боевых походов — яростный, неудержимый натиск! И ничего больше!

Четыре дня пути прошли на удивление спокойно. Лес, обычно кишащий опасностями, будто затаился. Они не встретили ни орков, ни хищников — лишь следы и отдаленные крики, заставлявшие настораживаться. Брат Эгилий остался в Призрачном Лагере: его неуклюжесть в лесу и полная бесполезность как бойца, делали его обузой в разведке и на марше.

С холма они наконец увидели Каменную Ветвь. И картина, открывшаяся им, вызвала в душе Альбрехта странную, двойственную реакцию. Поселение кипело деятельностью, как разворошенный муравейник. Все его жители — мужчины, женщины, даже подростки — с отчаянной энергией возводили укрепления. Они таскали бревна, вкапывали частокол, второй по счету из больших толстых бревен, ставили башни для стрелков.

В глазах Альбрехта, видевшего падение десятков крепостей, это были не укрепления. Это были конвульсии умирающего. Жалкая, запоздалая попытка отгородиться от волны дырявой корзиной. Но воля, с которой эти люди работали, заставляла сжиматься его сердце, чем-то похожим на уважение.

Их заметили. С ближайшей вышки протрубили рог, и на них навели несколько луков. Но, разглядев человеческие лица, защитники опустили оружие и жестом пригласили подойти.

Их встретил староста. Мужчина, седой как лунь, с лицом, испещренным морщинами, как высохшая земля. Но его плечи были все еще могучи, спина прямой. Он не бросился к гостям. Он сначала молча, с титаническим усилием, втащил на плече массивное бревно к частоколу, аккуратно уложил его и лишь затем, вытерев пот со лба, подошел к Альбрехту. Его глаза, водянистые глаза, изучали незнакомцев без страха, но с настороженностью.

— Я — Торван, староста Каменной Ветви, — его голос был низким и хриплым, как скрип старого дерева. — Кто вы, с чем пришли?

Альбрехт смотрел на этого старого воина-работягу, на его людей, снующих с бревнами и топорами, и чувствовал, как привычная уверенность покидает его. Как сказать этим людям, готовым сражаться и умирать за свои дома, чтобы они бросили все и бежали? Как убедить их, что их мужество — ничто перед ордой. Эти люди были из того теста, из которого в его мире ковали лучших вассалов — верных, стойких, несгибаемых. Мысль о том, чтобы призвать их к бегству, казалась ему почти оскорбительной. Он не мог найти слов.

Альбрехт смотрел на старого Торвана, на его натруженные руки, вцепившиеся в топор, и понимал: слова о «стратегическом отступлении» здесь не пройдут. Эти люди не думали такими категориями. Они думали о своих детях, спрятанных в домах, о запасах зерна в амбарах, о каждом вкопанном в землю бревне.

— Слушай, старик, — голос Альбрехта потерял привычную сталь, став усталым повидавшим многое путником. — Твоя стена — она для мелкой сволочи. Для гоблинов, для бандюг. Она не станет преградой для орды.

Торван мрачно хмыкнул, указывая подбородком на частокол:

— Мой дед с меньшим от соседей отбивался.

— Твои соседи не ели людей заживо и не таскали с собой огров, — отрезал Альбрехт. — Я видел, что осталось от Сторожевой Верши. Там не дома горели. Там земля провалилась, будто гигантский каблук в грязь наступил. От твоего частокола щепок не останется. На пепельном были каменные стены, сторожевые башни, три десятки опытных охотников, прекрасных лучников, способных стрелять и работать топором. Они отбились страшной ценой, ценой половины сельчан.

Он помолчал, давая старосте осознать.

— В Кузню вас пустят. Не по доброте. За каменными стенами сидят такие же как вы, простые крестьяне, которые хотят сытой спокойно жизни, увидев, что таких как они, в час нужде не впустили в город, обозлятся и могут попробовать скинуть совет.

— Кузня далеко, они нам никогда не помогали. — Торван снова посмотрел на свою недостроенную стену, и в его глазах впервые промелькнуло не упрямство, а отчаяние. — Здесь наш дом. Могилы предков.

— Кости предков давно уже свое отжили — грубо, но беззлобно сказал Альбрехт. — А детям твоим еще жить. Или не жить. Смотри сам. Прятаться за плетнем против дубины размером с избу — не мужество. Это глупое самоубийство, особенно если в нем будут участвовать женщины и дети.

Он шагнул ближе, опустив голос.

— Собирай людей. Скот, зерно, все что на телеги влезет. Остальное — бросай. Жизнь дороже. Мы вас проведем. А там, в Кузне, возьмешь своих парней, присоединишься к гарнизону, и будешь мстить уже с каменной стены, защищающей твою грудь. Мы не бежим, мы побеждаем, спасая людей, давая им шанс выжить.

Торван долго смотрел куда-то в сторону леса, где копошились его люди. Потом тяжело вздохнул, и его могучие плечи, казалось, сгорбились под невидимой тяжестью.

— Ладно, — прохрипел он. — Черт с ним, с домом. Дети не должны гибнуть из-за гордости старших. Давай, помоги с повозками у нас их не так много. Только громко не кричи, а то бабы реветь начнут, последние силы у людей отнимут.

Это был не триумф красноречия. Это была тяжелая, горькая победа здравого смысла над упрямством. Но Альбрехт был доволен. Иногда лучшая речь — это не пафосные тирады, а несколько простых, и очень тяжелых слов правды.

Собрать целое поселение за несколько часов оказалось задачей на грани невозможного. То, что Альбрехт считал простым, «погрузкой скарба», на деле обернулось хаосом. Нехватка телег, отчаянные крики женщин, не желавших бросать нажитое, плач детей и громкие споры, перерастающие в драки — все это создавало оглушительную какофонию. Староста Торван, с лицом, почерневшим от усталости и стресса, метался по деревне, пытаясь навести хоть какой-то порядок. В большинстве случаев на него не решались срываться, видя отчаяние в его глазах. Отряд Альбрехта работал не покладая рук: Громдар и Орэст, Эгилий, сколачивали грубые телеги, Лис помогал увязывать нехитрый скарб, а сам Альбрехт грубой солдатской прямотой заставлял людей принимать жесткие решения — брать только еду, теплые вещи и инструменты, все остальное — бросать.

Именно в этот момент, словно злой рок, появился Ралмус. Он подбежал, весь в пыли и поту, дыша прерывисто и тяжело. Его лицо было бледным, а в глазах читался неподдельный ужас.

— Орки, — выдохнул он, едва переводя дух. — Крупный разведывательный отряд. День пути отсюда, не больше. Идут сюда, прямо на Ветвь. Быстро.

Воздух, казалось, вымер. Крики и споры стихли, сменившись гробовой тишиной. Все понимали: сорваться с места и уйти незаметно теперь невозможно. Неподготовленный обоз с детьми и стариками никогда не оторвется от быстрых, выносливых орков.

Торван, услышав это, схватился за голову. Его крепкая, казавшаяся несгибаемой фигура, на мгновение пошатнулась.

— Частокол... не достроен... а собираться... — он бормотал, и в его голосе звучала паника, граничащая с отчаянием. Он был готов рвать на себе седые волосы.

— Хватит, — голос Альбрехта прозвучал негромко, но с такой железной уверенностью, что заставил старосту вздрогнуть и опустить руки. — Соберись. Твои люди смотрят на тебя. Лидер не имеет права на слабость, только не на их глазах.

Альбрехт повернулся к карте, нарисованной углем на столе в доме Торвана.

— Мы не будем ждать их у полуразрушенной стены, — заявил он, его взгляд стал холодным и расчетливым. — Мы встретим их, как подобает встречать врага на войне. В удобном для нас месте. В засаде. И мы убьем их всех. Они пожалеют, что видят в людях беспомощную добычу.

Торван, все еще бледный, но уже собравшийся, молча кивнул. В его глазах снова зажегся огонь — не надежды, а яростной решимости.

— Я дам тебе семь своих лучших охотников. Все — меткие стрелки. Знают местность как свои пять пальцев.

План был простым, смертельным и единственно верным. Пока женщины и старики под руководством Торвана лихорадочно продолжали сборы, боевая часть отряда Альбрехта проводили последние приготовления к бою. Они пойдут навстречу смерти, чтобы подарить своим шанс на жизнь.

Сборы, несмотря на всю спешку, снова затянулись. Среди женщин поднялся настоящий вой и плач — многие поняли, что охотники и чужаки уходят на верную смерть, чтобы выиграть для них драгоценное время. Над поселением витало ощущение неминуемой гибели.

Альбрехт, видя, как падает дух людей, резко поднял руку, призывая к тишине. Его голос, усиленный волей, прорвал плач и причитания.

— Да, многие из нас не вернутся! — выкрикнул он, безжалостно глядя в глаза обезумевшим женщинам и суровым мужчинам. — Это правда войны! Но каждый наш шаг навстречу врагу, каждая выпущенная стрела и каждый удар клинка — это не шаг к смерти! Это шаг, который вы, — он обвел взглядом всех собравшихся, — делаете к спасению! Благодаря нашему мужеству, и вашему — труду и стойкости, у вас будет шанс! Шанс дойти до стен Кузни и жить! Так что хватит тратить время на слезы! Тратьте его на дела! Для вас настанет день, когда вы будете в безопасности тогда и только тогда вы сможете оплакать павших!

Эффект был мгновенным. Слезы не высохли, но в них появилась ярость. Страх сменился решимостью. Пока отряд Альбрехта и семеро охотников во главе с Ралмусом строились в колонну, Альбрехт почувствовал знакомое жжение на ладони. Слово «ДЫХАНИЕ» вспыхнуло багровым светом на предплечье.

— Все за мной! Не отходить дальше пятнадцати шагов! — скомандовал он и сорвался в экономный бег.

Аура окутала их, и тяжелый бег по пересеченной местности вдруг стал... проще. Дыхание выравнивалось, ноги не так быстро забивались слабостью. Ралмус, и без того быстрый, вел их по едва заметным тропам, а бойцы, подчиненные ритмичному пульсу ауры, без труда держали заданный темп.

Через несколько часов изнурительного марша Ралмус вывел их к идеальному месту для засады — узкому оврагу, где тропа змеилась между каменных глыб. Сверху открывался идеальный обзор для стрелков, а крутые склоны делали фланговый обход почти невозможным.

Альбрехт отменил ауру, экономя силы, и люди, тяжело дыша, но довольные, стали пить воду и натягивать тетивы. В этот момент к ним, бесшумно как тень, подкрался один из охотников Ветви — Марв, низкорослый, жилистый мужчина с глазами-щелочками.

— Видел, — коротко доложил он. — Три-четыре десятка. Идут бодро. Но... сворачивают. Правее. Пройдут мимо.

Проклятье. Идеальная позиция оказывалась бесполезной. Альбрехт окинул взгляд овраг, мысленно отмечая его убийственную геометрию. Терять такое преимущество было преступлением.

— Значит, заманим, — холодно заключил он. — Марв, твоя задача. Возьми лук. Подберись к ним на расстояние выстрела и обстреляй. Но запомни: ты не должен никого ранить! Пусть стрелы воткнутся в землю у их ног, в деревья пролетят над головами. Нужно показать наглость, но не умение. Пусть решат, что имеют дело с парой зазевавшихся дозорных. Их ярость и чувство превосходства, сами приведут их в эту ловушку. Приведи их к нам, а мы их встретим как подобает!

Марв кивнул, его узкие глаза блеснули пониманием. Это была опасная игра, но другого выхода не было. Он бесшумно растворился в зарослях, чтобы спровоцировать орков и навести их на верную гибель.

План сработал. Слишком хорошо. Из чащи донесся яростный орочий рев, смешанный с победными криками. Вскоре показался Марв. Он бежал, спотыкаясь, с двумя вражескими стрелами, торчащими из спины и бедра. Лицо его было искажено болью, но он, шатаясь, выбежал на открытую поляну перед оврагом и, обернувшись, последним усилием всадил свою стрелу в ближайшего орка. Только после этого его тело рухнуло на землю. Он выполнил свою роль до конца.

Орки, обозленные и уверенные в легкой добыче, с ревом высыпали на поляну. Идеальное место, они были точно там, где Альбрехт видел их в своем плане.

— Огонь! — прозвучала команда Альбрехта, холодная и безэмоциональная.

Воздух наполнился смертоносным шелестом. Первый залп со склонов оврага был сокрушительным. Четверо орков рухнули на землю, не успев понять, что происходит. Еще несколько заревело от боли, хватая за торчащие из конечностей стрелы.

Прошло несколько долгих, критических секунд, прежде чем в орочьей массе послышались хриплые команды. Воины в передних рядах подняли свои грубые, обтянутые кожей щиты, образовав подобие черепахи. Дождь стрел ослаб, но не прекратился. Опытные охотники Каменной Ветви, целились в щели между щитами, в незащищенные ноги, продолжали свою смертоносную работу.

Но ответный удар не заставил себя ждать. Орки-лучники, укрывшись за спинами щитоносцев, начали стрелять в ответ. Их тактика была примитивной: резко высунуться, выпустить стрелу и тут же спрятаться. Выстрелы были не такими меткими, но летело густо. Одна из таких стрел, выпущенная наугад, с чавкающим звуком вонзилась в шею одного из охотников. Мужчина беззвучно схватился за горло и рухнул за камни. Второй охотник вскрикнул, когда стрела пробила ему икру, но, стиснув зубы, перевязал рану окровавленным обрывком рубахи и снова взялся за лук.

Под прикрытием щитов и ответного огня основная масса орков, ревя от ярости, устремилась вперед — к подножию каменных осыпей, где укрылись лучники. Они рвались в ближний бой, где их сила и ярость давали бы им подавляющее преимущество. Засада рисковала превратиться в кровавую мясорубку у самых скал.

Воздух накалился до предела. Орки, словно разъяренный прилив, уже почти достигли подножия осыпи. Их щиты, образующие подобие стены, вот-вот должны были разомкнуться для решающего штурма. И в этот миг Альбрехт пролил свою кровь, включая ауру, татуировка со словом «РИТМ» вспыхнула пламенем, разливая по руке жгучую боль.

- В бой! — его голос, низкий и звенящий, он приказывал, вселяя уверенность в своих людей.

Глава 11

Орки ничего не заметили, ни ощутили решающих изменений на поле боя. Они лишь увидели, как из-за глыбы у подножия скалы на них обрушилась сталь и смерть. Но для людей в ауре Альбрехта все преобразилось. Тяжелое дыхание выровнялось, сбивчивое и прерывистое, превратившись в единый, мощный, боевой ритм. Сердца забились в унисон, словно огромный барабан, отбивающий такт предстоящей резни. Страх испарился, уступив место леденящей, абсолютной концентрации.

И этот ритм обрушился на фланг орков.

Громдар вошел в их строй не как обычный воин, а как стихийное бедствие. Его боевой молот, «Говорящий Камень», без пощады обрушился на темную кожу орков. Первый удар пришелся в щит — и щит вместе с рукой, державшей его, превратился в хрустящую массу из дерева и кости. Второй удар, с разворота, вогнал орку в грудь металлический боек молота, и тот отлетел, грузно шлепнувшись и таща за собой еще двоих. Гном не кричал. Он бурчал — низкое, утробное ворчание, похожее на скрежет перемалываемых жерновов, каждое его слово на грубом гномьем языке было ругательством, которое больно ранило слух.

Орест был их щитом. Он не бросался вперед, а стоял, как скала, прикрывая спины Альбрехта и Громдара. Его копье, длинное и острое, мерцало стальным жалом. Короткие, молниеносные выпады, попадали точно в горло, в подмышку, в глазницу любого орка, пытавшегося зайти сбоку. Это была работа снайпера, доведенная до абсолюта — никаких лишних движений, только смерть. Его лицо было каменной маской, но глаза горели холодным огнем возмездия за его сожженную деревню и погубленных товарищей по страже.

И в самом центре этого ада был Альбрехт. Его новый клинок, «Наследник», пел свою ужасную песню. Тяжелый клинок, не знающий сопротивления, рассекал воздух со свистом, обрушиваясь на орочьи щиты, и те трескались пополам. Он рубил по рукам, держащим оружие, и конечности отлетали прочь. Он рубил по головам, скрытым кожаными шапками, и те сминались, разбрызгивая в стороны кровь и мозги. Кровь хлестала фонтанами, заливая его седые волосы, лицо и доспехи, превращая его в багрового демона. Он не наслаждался болью — он наслаждался абсолютным превосходством. Каждый удар был воплощением его воли, доказательством того, что даже в этом аду он — хозяин поля боя. В его глазах горел не безумный огонь берсерка, а холодное, ясное пламя воина, который нашел свое призвание.

А сверху, не умолкая, лился дождь смерти. Охотники Каменной Ветви, ведомые тем же боевым ритмом, пускали стрелы с пугающей точностью. Они били в затылки оркам, пытавшимся окружить Альбрехта, в шеи тем, кто задирал голову с криком.

Орки, еще минуту назад рвавшиеся в бой, оказались в ловушке. С боков неприступные скалы, с которых падал дождь из смертоносных стрел. С фронта — три фигуры, устроившие кровавую баню, чьи движения были так слажены, что казались единым организмом. Их ярость сменилась замешательством, а затем и животным страхом. Они ломали строй, пытаясь отступить, но сталкивались с телами своих же сородичей, напирающих сзади. Крики ярости сменились хрипами агонии и предсмертными воплями. Воздух гудел от звона стали, треска костей, рева гнома и того неумолимого ритма, что вел людей вперед, превращая отряд орков в окровавленное месиво. Это был не бой. Это была симфония уничтожения. И Альбрехт фон Эйзенвальд был его дирижером.

Последние мгновения боя были больше похожи на бойню. Горстка уцелевших орков, охваченная животным ужасом, бросилась прочь от осыпи, к спасительной тени леса. Но бегство их было коротким и безнадежным.

В воздухе им вслед просвистели стрелы. Не густо, как раньше, а точно и расчетливо. Ралмус, которому мало кто мог составить конкуренцию в стрельбе из лука. Точно и уверенно пускал стрелы. Два темных силуэта рухнули на землю, не успев сделать и сорока шагов. Третий, раненный в ногу, захромал, и его добрал Лис. Парень, весь бледный в поту, с трясущимися от напряжения руками, все же натянул тетиву и выпустил свою стрелу. Она вонзилась орку в спину, чуть левее позвоночника. Тварь с хрипом повалилась лицом в пыль. Это была его первая сознательная, хладнокровная добыча. Остальных, пытавшихся подняться или доползти, настигли стрелы других охотников. Никто не ушел.

Наступила звенящая тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием победителей и предсмертными хрипами побежденных. Пришло время тяжелой, мерзкой работы. Раненых орков добивали, не глядя в их ненавидящие глаза. Эгилий, бледный, но собранный, уже полз от одного упавшего охотника к другому, сжимая в руках тюк с чистыми тряпками и пучками сухих трав. Его пальцы, привыкшие к молитвам, уверенно затягивать узлы и останавливать кровь.

— Отрезайте носы! — прорычал Альбрехт, опираясь на окровавленный клинок. Его голос был хриплым от усталости. — Пусть в Кузне знают счет. Пусть увидят, сколько этой нечисти ползает у их стен.

Пока охотники, морщась, выполняли свою кровавую жатву, Громдар и Орэст нашли одного орка, еще державшегося за жизнь — стрела пронзила ему бедро, но не задела артерию. Его притащили к Альбрехту. Допрос был коротким и жестоким. Угроза клинком, холодный взгляд седого великана и боль от грубо вырванной стрелы сделали свое дело. Язык, захлебываясь гортанной речью, выложил пренеприятнейшую новость: с пустошей Запада пришел еще один вожак. Более сильный. С большей ордой. Он убил в поединке старого вожака забирая его орду себе на правах сильного и удачливого вождя.

— Его имя? — спросил Альбрехт, и лезвие его меча коснулось горла орка.

— Гхр… Гхролл… Гролл Черный Топор — просипел орк, и в его глазах читался не только страх, но и суеверный ужас перед этим именем, мигом позже он потерял голову.

Взяв трофеи и получив информацию, отряд двинулся в обратный путь. Это было тяжкое, безрадостное шествие. Даже Альбрехт, чья воля казалась несгибаемой, с трудом волочил ноги. Аура «Ритма» давно отключилась, и ее уход ощущался как физическая боль — тело ныло, мышцы горели огнем, а в висках стучало. За ним, спотыкаясь, брели остальные. Громдар, обычно неутомимый, тяжело опирался на свой молот. Ралмус шел, машинально ощупывая почти пустой колчан. Лис выглядел так, будто весь день махал киркой на каменоломне.

Они добрались до Каменной Ветви глубокой ночью, когда две зеленоватые луны стояли высоко в небе. Но деревня встретила их тишиной и пустотой. Ни огней в окнах, ни стука топоров на частоколе. Лишь брошенные телеги да разбросанный в спешке скарб говорили о том, что люди успели уйти. Ушли, пока они, их защитники, покупали им этот шанс своей кровью и яростью.

Альбрехт остановился на краю пустой деревни, оглядывая темные силуэты домов. В его усталом взгляде не было разочарования. Было лишь холодное, тяжелое понимание. Цена была заплачена. Первый шаг сделан. Но впереди их ждал Гролл Черный Топор и вся его орда.

Ночь они провели в пустом поселке. Было странно и непривычно — спать под крышей, но в полной тишине, без привычного гула жизни за стенами. Утром, едва занялась заря, Альбрехт отправил охотников Каменной Ветви в путь — нести весть и трофеи в Светлую Кузню.

Сам он возвращаться в город не спешил. Цели, данные Малтазаром и собственной волей, выполнены не были. Сидеть же за стенами, втягиваясь в интриги совета, было для него хуже любой каторги.

Пока отряд собирался, к нему подошел один из охотников — коренастый, молчаливый мужчина по имени Вальм. Он стоял, понурив голову, и крутил в руках свою стрелу.

— Господин, — начал он, подбирая слова. — Родичей у меня нет. В Ветвь прибился с караваном полгода назад. Оставаться, уходить со всеми в город не лежит душа. Он посмотрел на Альбрехта, и в его взгляде читалась не просьба, а решимость.

— Ваши люди… они дело делают. Настоящее. Не отсиживаются за стенами Кузни. Возьмите меня в отряд. Клятву любую принесу. Место в строю найду.

Альбрехт окинул его оценивающим взглядом. Мужчина был не молод, но крепко сбит, в плечах широк, взгляд тверд. Руки, привыкшие держать лук, были в ссадинах и мозолях. Не аристократ, не придворный — работяга. Такие в его отряде были нужны.

— Клятву на крови принесешь, — коротко бросил Альбрехт. — И назад пути не будет!

Вальм лишь кивнул. Ритуал был быстрым и деловым. Как только остальные охотники скрылись за поворотом тропы, Альбрехт призвал Призрачный Лагерь. Знакомое чувство легкой слабости от потери крови, и вот уже знакомый белесый туман окутал их, чтобы рассеяться на опушке уютного леса.

Новичок на мгновение застыл, пораженный, но промолчал. Жизнь под светом двух лун научила его не удивляться чудесам, особенно тем, что несут спасение.

Внутри царила деловая суета. Перекусили вчерашней дичью, которую Ралмус разогрел на углях. Эгилий проверял запасы лекарских принадлежностей. А потом все, кто мог держать в руках инструмент, взялись за работу. Отряд рос — требовалось больше места. Они принялись расширять личные палатки бойцов, ставить новый шатер для Вальма рядом с другими.

Альбрехт, скинув кольчугу, сам рубил жерди и натягивал кожу. Физический труд успокаивал ум, отгоняя прочь призраков вчерашней бойни. Он наблюдал, как его люди работают вместе. Громдар что-то деловито прилаживал у своей кузницы, Ралмус с Вальмом, уже обсудив достоинства луков, укрепляли растяжки нового шатра.

И в его остывшем, уставшем сердце, шевельнулось редкое и скупое чувство — удовлетворение. Отряд креп. Прибавлялось не только числом, но и духом. А значит, вскоре можно будет действовать смелее. Решительнее. И заставить этот проклятый мир если не уважать, то хотя бы бояться их.

Этот день они потратили на рутину, необходимую для выживания: чинили снаряжение, сушили одежду, точили клинки. Призрачный Лагерь давал передышку, но война ждала за его пределами.

На следующее утро отряд двинулся к болотному поселку — три дня пути, если верить рассказам охотников. Дорога почти сразу уперлась в стену влажного, гнилостного леса. Воздух стал тяжелым и спертым, пропитанным запахом разложения и цветущей тины. Солнце с трудом пробивалось сквозь плотный полог листвы, окрашивая все в тусклые, болотные тона. Комары и мошкара вились плотными тучами, забираясь под одежду, в уши и нос. Крупного зверя здесь не водилось, но от этого не становилось спокойнее. Тишину леса нарушали странные, склизкие всплески и шелест в густой траве.

Именно здесь они встретили первых ходячих мертвецов. Не грозные скелеты, а жалкие, раздутые болотной водой трупы. Они застряли в трясине по пояс или по грудь, бессмысленно и медленно барахтаясь на месте. Их тела, синевато-белые и облепленные пиявками, служили живым пиршественным столом для туч насекомых и паразитов. Один, услышав шаги, повернул к ним лицо, с которого сползала кожа, обнажая черные орбиты. Из его горла вырвался не крик, а булькающий, влажный хрип. Альбрехт, не меняя выражения лица, подошел и тяжелым клинком раскроил ему череп. Труп медленно затих, погружаясь в жижу, с тихим, чавкающим звуком.

Путь растянулся на пять дней. Болота не хотели их отпускать, цепляясь за сапоги липкой грязью, подставляя под ноги скользкие, подгнившие корни и заманивая на гибельные тропинки, обрывающиеся в черную, бездонную воду.

Когда они наконец добрались до поселка, назвать это теплой встречей было нельзя. «Тихое Болото» стояло на островках посреди трясины, соединенных шаткими мостками из жердей. Само поселение было огорожено частоколом, но не из заостренных бревен, а из переплетенных, живых и мертвых коряг, образующих неприступную, колючую стену. Жители, угрюмые и молчаливые, смотрели на пришельцев с плохо скрытым недоверием.

Их проводили к старосте — костлявому, высохшему человеку с кожей, похожей на потрескавшуюся болотную глину. Его помощники, двое таких же угрюмых мужчин, стояли поодаль, скрестив руки на груди.

Альбрехт, не тратя слов на церемонии, изложил суть: орда, новая угроза, необходимость эвакуации в Светлую Кузню.

Сначала в хижине воцарилась тишина. А потом староста тихо, сдержанно рассмеялся. Его смех подхватили помощники — невеселый, глухой звук, похожий на кваканье болотной жабы.

— В Кузню? — переспросил староста, вытирая выступающую на глазах влагу. — Чтоб сидеть в каменном мешке и ждать, пока орки или голод их не возьмут? У вас, видно, с головами проблемы, чужаки.

Он сделал глоток мутной жидкости из глиняной кружки и мотнул головой в сторону окна, за которым виднелась стена коряг и зыбкая гладь болота.

— Наши стены нас кормят и поят. И защищают лучше, чем их каменные. А если клыкастые прижмут по-настоящему… — он усмехнулся, обнажив редкие желтые зубы. — Мы просто уйдем дальше, вглубь болот. А вы попробуйте, найдите нас там.

— Зовите меня Жор, — отозвался староста, и в его голосе пропели нотки усталого гостеприимства. Смех стих, сменившись пониманием, что перед ним хоть и чужаки, но не враги. — Дорога сюда — не прогулка. Оставайтесь, передохните. А я велю похлебку горячую сварить. С болотным корнем и сушеным мясом.

Отряд, почувствовав, что напряжение спало, с благодарностью принял предложение. Их разместили в пустующем амбаре на краю поселка. Вскоре принесли дымящиеся миски. Похлебка была густой, терпкой и невероятно сытной. Пока они ели, к ним подошел сам Жор, присев на чурбак у входа.

— Вы нам добра желали, вижу, — сказал он, глядя на пламя очага. — Простите за смех. Ваша Кузня… для нас, она давно как сказка. Далекая и немножко глупая, люди там такие же жадные и глупые, удачи вам, не сложите головы попусту.

Когда староста ушел, Альбрехт собрал своих. Он не был тем, кто пренебрегает чужим мнением — гордость дворянина уступала место прагматизму воина.

— Что думаете? — спросил он, обводя взглядом своих людей.

Первым заговорил Ралмус, медленно набивая трубку:

— Они не боятся. И не бредят. Болота — их дом и крепость. Сильнее, чем каменные стены. Гнать их отсюда — все равно что рыбу из воды руками вытаскивать.

Громдар хмыкнул, потирая покусанное комаром ухо:

— Упрямые, как ослы. Но свои права имеют. Тянуть их силой — только время терять. Да и не выйдет.

Лис, все еще впечатленный мрачной мощью этого места, тихо добавил:

— Они и вправду тут как у себя дома. Оркам сюда не пробиться.

Альбрехт выслушал всех, кивая. Спорить и требовать от этих людей было бессмысленно. Они были частью болота, как коряги и трясина. Зато теперь его мысли были полностью обращены к другой цели.

— Значит, оставляем Тихое Болото в покое, — резюмировал он. — Их путь — их выбор. Но Пепельный Причал — другое дело.

Он посмотрел на своих соратников, и в его глазах зажегся знакомый холодный огонь решимости.

— Броге и его люди стоят на реке, на открытом месте. Орки возьмут их, несмотря на каменные стены, как спелое яблоко. Уговаривать, убеждать, заставлять — не важно. Но вытащить их оттуда — наша задача. И выполним мы ее, чего бы нам это ни стоило.

Выбираться из болот оказалось едва ли не труднее, чем идти вглубь. Шесть долгих дней отряд продирался сквозь хлюпающую жижу, обходя зыбучие трясины и отбиваясь от туч гнуса. Лес, казалось, не хотел их отпускать, цепляясь за ноги лианами и подставляя под ступни скользкие, скрытые водой корни.

На третий день пути на них попыталась напасть стая Зуков. Три особи, массивные, по пояс взрослому мужчине, с переваливающейся походкой и челюстями, способными перекусить бедренную кость. Бой был коротким и жестоким. Чудовища, полагающиеся на грубую силу, не смогли ничего противопоставить слаженности отряда. Альбрехт и Громдар приняли основной удар, тогда как стрелы Ралмуса и Лиса нашли уязвимые места на их шеях и в пастях.

— Зубы-то, поглядите, — проворчал Громдар, выдирая один из клыков из челюсти поверженного зверя. — Крепкие, прочные. Обточить — будут лучше иных железных наконечников для стрел.

Шкуры и клыки бережно упаковали. Суровая жизнь учила бережливости.

Когда же они наконец вышли на твердую, сухую землю, все невольно остановились, чтобы вдохнуть полной грудью. Гнилостная сырость болот сменилась запахом хвои и нагретой за день почвы. Позади оставалась стена мрачного леса, а впереди расстилалась редколесная равнина с чахлой травой и старыми воронками. И даже этот пустынный, израненный пейзаж казался им после болот раем.

Возможно, именно это чувство облегчения и сыграло с ними злую шутку. Столько дней, проведенных в постоянном напряжении, ни могли не сказаться. Бдительность притупилась. Даже Ралмус, их первый разведчик, вел отряд по тропе уверенно, но без привычной осторожности, не высматривая за каждым камнем возможную засаду.

На второй день пути показались знакомые стены Пепельного Причала. Но даже на таком расстоянии было видно, что на частоколе царит непривычная суета. Фигуры людей метались по верху, но что они делали — разглядеть не удавалось.

Отряд продолжил движение, медленно приближаясь к воротам. И чем ближе они подходили, тем сильнее Альбрехта охватывало смутное, но настойчивое чувство неладного. Что-то было неправильно. Стражи на стенах вели себя странно. Слишком резко, слишком суетливо. И были они словно закутаны в какие-то темные, небрежно наброшенные одежды.

Щелчок тетивы прозвучал как хлопок бича в настороженной тишине.

Инстинкт, взращенный сотнями сражений, сработал быстрее мысли. Альбрехт рванулся в сторону. Острая боль пронзила плечо, и он услышал характерный звук рвущихся железных колец. Стрела, что должна была вонзиться ему в грудь, лишь распорола кольчугу на левом плече, оставив глубокую, кровоточащую борозду. Еще один шрам для коллекции.

Следующая стрела пришлась о клинок «Наследника» с сухим лязгом, отскочив в сторону. Еще одну Альбрехт едва успел парировать, чувствуя, как вздрагивает рука.

— Медленно назад! К холму! — его голос, резкий и властный, прорезал воздух, не оставляя места для паники.

Отряд, вымуштрованный неделями совместных стычек, послушно начал отход, не нарушая строя. Громдар, ворча, принялся вертеть своим молотом, используя его массивное оголовье как импровизированный щит. Металл звякал, отбивая стрелу за стрелой.

— Становитесь за мной! — крикнул Орэст, выдвигаясь вперед и подставляя свой тяжелый щит. Он не прятался за ним, а смотрел поверх края, стараясь ловить траектории летящих смертей. Дерево щита тут же затрещало под градом ударов, но щит держался.

Стены Причала ожили. Там, где должны были быть люди, теперь маячили уродливые, темнокожие фигуры. Они орали, визжали и хрипло перекрикивались, их грубые голоса несли поток угроз и насмешек. Их луки были такими же убогими, как и они сами — кривые, туго натянутые, а стрелы — неровными. Это не была прицельная стрельба: это был хаотичный обстрел, ливень древесных щепок и костяных наконечников. Но именно эта неумелость и спасала отряд — стрелы летели неточно, позволяя им отступать, прикрываясь оружием и редкими укрытиями.

— Не спешить! Сомкнуться! — подбадривал своих Альбрехт, пятясь назад стараясь прикрыть всех своим мечом. — Смотрим за стрелами!

Их лучники — Ралмус, Лис и Вальм — держались за спинами остальных, пытаясь отвечать. Они стреляли реже, но куда более метко. Одна из стрел Ралмуса вонзилась в шею орка, и тот, с хрипами, кубарем свалился со стены. Другая, выпущенная Вальмом, заставила вопить другого, получившего рану в плечо. Но отвечать им становилось все сложнее.

Щелчок, приглушенный расстоянием, и тихий стон. Ралмус споткнулся и грузно осел на колено. Толстая орочья стрела с костяным наконечником торчала у него в бедре, пробив мышцы насквозь.

— Всем уходить! — сквозь стиснутые зубы выдохнул охотник, его лицо побелело от боли. — Бросьте меня! Я вас прикрою!

Возражений не последовало. Громдар, не проронив ни слова, просто наклонился, подхватил Ралмуса, перекинул его через свободное плечо, как мешок с зерном, и, не переставая отбивать стрелы молотом, продолжил отход.

Под прикрытием ответного огня Лиса и Вальма, под щитом Орэста и клинком Альбрехта, они наконец добрались до спасительного холма. Несколько орчьих стрел, долетевших сюда, воткнулись в склон, не причинив вреда. Первая схватка была проиграна. Отряд смог отойти без непоправимых потерь. Теперь, они знали — Причал пал. И орками командует не просто бездарный орочий вождь, а хитрая тварь, устроившая им западню.

Глава 12

Инстинктивно Альбрехт провел окровавленной рукой по ране на плече, мысленно призывая спасительный туман Призрачного Лагеря. Ничего не произошло. Лишь жгучая боль в ответ — во время боя, в самой гуще опасности, уйти было нельзя. Правила этого мира были неумолимы.

— Врата открылись! — донесся с вершины холма сдавленный крик Вальма. Новобранец не стал прятаться полностью, оставшись наблюдать. — Пехота! Бегут! Один, два, три десятка, не меньше!

Хуже не придумаешь. Альбрехт сжал челюсти до скрежета зубов. Отступать по открытой местности под стрелами и с такой ордой на хвосте — верная смерть. Молить о пощаде? Он, Альбрехт фон Эйзенвальд, скорее сдохнет, стоя на ногах. Если уж суждено погибнуть, то забрав с собой в ад как можно больше клыкастых ублюдков.

— Лучники, на холм! — его голос прозвучал хрипло, но твердо. — Стреляйте на скорость, засыпьте их стрелами! Громдар, в паре со мной! Орэст, прикрывай тыл и фланги!

Громдар, аккуратно опустив бледного Ралмуса на землю, лишь мотнул головой, сжимая рукоять «Говорящего Камня». Орэст, щит которого был утыкан стрелами, как дикобраз, молча встал на указанное место, приняв на плечи всю тяжесть своей роли.

Ралмус, стиснув зубы, сам перетянул рану на бедре тряпкой подложив каким-то жгучий корень, который сунул ему Громдар. Охотник встал на колено, с трудом натянув тетиву своего длинного лука. Руки дрожали от боли и потери крови, но взгляд был ясен. Он не сдавался.

Альбрехт закрыл глаза на мгновение. Окропляя кровью слово ауры, сначала по его правой руке разлилось привычное жгучее тепло — «Спокойное Дыхание». Затем, с усилием, будто раздвигая невидимые стены, он вызвал второе благословение. Слово «РИТМ» на его ладони вспыхнуло багровым огнем, и на плечи ему опустилась невыносимая тяжесть. Голова закружилась, в висках застучало. Теплая струйка крови вытекла из носа, а в глазах помутнело. Сердце сжала ледяная боль, словно его грудь сдавили тисками.

«Ничего... Пустяки...» — пронеслось в голове, привычная мысль-заклинание против слабости. «Мелкое недомогание, и не с таким выходил в бой!»

Он открыл глаза. Мир плыл перед ним, но воли его это не касалось. Он был скалой. Он был щитом.

С вершины холма уже послышался частый лязг тетивы — Лис и Вальм начали свою смертоносную работу. Вскоре Орэст глухо крикнул, приняв на щит первый удар копья подбежавшего орка. Громдар издал боевой клич, и его молот пошел в свою разрушительную пляску.

Альбрехт фон Эйзенвальд, ладонью стер с лица кровь, и следующим резким движением клинка срубил голову ближайшего дико кричащего орка.

Мир для Альбрехта поплыл, будто он смотрел сквозь нагретый воздух над кузнечным горном. Каждый вздох требовал усилия, словно на его груди лежала свинцовая плита. Сердце колотилось, сбиваясь с ритма и отдаваясь ноющей болью в висках. Кровь струилась из носа, заливая губы соленым медным привкусом. Он стоял, держась на ногах лишь волей, но его люди преобразились.

Орэст встретил первого орка не ударом, а щитом. Он не стал блокировать топор — он подставил щит под углом, отвел оружие в сторону, и в тот миг, когда орк потерял равновесие, его копье коротко дернулось вперед. Острие вошло под ключицу, пройдя навылет. Орэст, не вынимая наконечника, рванул древко на себя, сбрасывая тело под ноги набегающей орде, и уже разворачивался ко второму врагу, прикрывая левый фланг Громдара.

Громдар громко сыпал страшными проклятьями на уродливые головы орков. Его молот рвал воздух, сокрушал хрупкие тела врагов, будто вколачивая сваю. Первый удар пришелся орку в согнутую руку с занесенным тесаком. Кость хрустнула, оружие выпало. Не давая, твари вскрикнуть, гном, не меняя стойки, перехватил поудобнее молот и обрушил его оголовье на коленную чашечку второго. Тот рухнул с воплем, и Громдар, наступив ему на грудь, добил ударом в лицо. Никаких широких замахов — только экономичные, смертоносные движения. Следующего орка банально оттолкнул молотом, не было места для размаха, он отлетел на руки собратьев, сбивая их порыв. Мощный взмах молота, смял череп одного, следующий, попытались парировать жестким блоком, кривой тесак сломался, рука хрустнула, а молот, остановился только смяв плечо.

Ралмус, бледный как полотно, стоял на одном колене. Его лук был его жизнью, и спасением. Он не стрелял наугад. Видит, Альбрехт сместился для удара, — стрела Ралмуса впивается орку в шею, заставляя того захлебнуться в судорожной попытке вдохнуть воздуха. Замечает, как на Орэста, навалилось два орка, — следующая стрела вонзается в глаз одному из них. Дыхание Ралмуса было ровным, выстрелы — с паузами, но каждый раз в нужный момент точно поражал врага.

Альбрехт превратился в настоящую бурю. Его «Наследник» рубил, колол, резал. Он парировал, встречал вражеские клинки под углом, заставляя их соскальзывать, и тут же отвечал. Одному орку он разрубил ключицу, и пока тот открывал рот для болезненного крика, повернулся и плашмя ударил лезвием в лицо другому, ломая нос и зубы. Третий попытался ударить его в бок — Альбрехт, чувствуя движение, сделал пол-оборота, пропустил удар мимо себя и всадил свой клинок подмышку противнику, пробивая легкое. Кровь хлынула ему на руку, горячая и липкая. Отступив на полшага, сделал резкий размашистый выпад, ближайшему орку вспороло незащищенную глотку, второй словил меч своим черепом.

Лис и Вальм на холме работали без остановки. Их стрелы редко убивали сразу, но они калечили, отвлекали. Вальм положил стрелу в бедро орка, шедшего на Орэста, — тот споткнулся, и щитоносец тут же добил его. Лис, дрожащей рукой, выпустил стрелу, она впилась орку в предплечье, — и этого мгновения нерешительности хватило Громдару, чтобы раскроить тому череп.

Это не было красивым боем. Это была грязная, кровавая работа. Орки, сначала рвавшиеся в ярости, теперь пятились. Они видели, как их товарищи падают не от величественных ударов, а от точных, быстрых, профессиональных движений. От бойцов, которые не тратили силы зря, не кричали — они просто убивали, одного за другим, без суеты и волнения. И этот методичный, безжалостный разгром был страшнее любой ярости.

Злость схватки сменилась тягучим, кровавым кошмаром. Они убили лишь половину нападавших, но этого хватило. Орки заколебались. Перед ними была груда тел, земля, пропитанная кровью, она стала скользкой жижей, в которой спотыкались даже их цепкие ноги. Воздух гудел от стонов раненых и хрипов умирающих. Слишком много сородичей осталось лежать на земле.

И в этот миг колебаний Альбрехт, изможденный двойной тяжестью аур, пропустил удар. Тупой тесак врезался ему в бок. Кольчуга выдержала, не позволив лезвию проникнуть внутрь, но страшная, тупая боль, от которой перехватило дыхание, пронзила грудь. Ребро. Похоже, сломалось, возможно, не одно. Он отшатнулся, едва удерживая «Наследник», и мир на миг поплыл перед глазами.

Орэст, не обладая выверенным опытом гнома или Альбрехта, допустил роковую ошибку. Он слишком поздно заметил топор, занесенный сбоку. Удар пришелся по шлему. Металл вмялся с оглушительным лязгом. Шлем спас ему жизнь, но не спас от рассечения на лице. Орэст замер на мгновение, его глаза закатились, и он беззвучно рухнул на окровавленную землю, потеряв сознание.

Теперь в строю оставались лишь Громдар, отбивавшийся с яростью загнанного зверя, и лучники на холме. Лис и Вальм, видя, что строй рушится, стреляли уже не прицельно, а на скорость, пытаясь засыпать орков стрелами, отвлечь, дать своим передышку.

И это сработало. Еще пара мгновений, двое орков неудачно зашли на гнома, молот залетел в пояс, самого смелого из них, ломая тазовые кости, его крик заглушил все поле боя, его напарник замешкался, теряя темп. Окровавленный молот уже летел к его лицу, подставленный щит, смяло вместе с рукой, а после свернуло голову. Последние орки дрогнули. Их боевой дух был сломлен. Под летящими стрелами, глядя на непробиваемого гнома и все еще стоящего, хоть и раненого, седого демона, они побежали. В итоге лишь двое самых проворных сумели добежать до врат Причала и скрыться за ними.

Альбрехт, сквозь туман боли и усталости, хрипло скомандовал: — Раненых... на плечи! В лес! Вперед!

Громдар, не тратя слов, бросился к бесчувственному Орэсту, перекинул его через плечо, придерживая одной рукой, уверенно побежал. Альбрехт, стиснув зубы и прижимая руку к сломанному ребру, подхватил под руку едва стоящего на ногах Ралмуса. Лис и Вальм спустились с холма, готовые подставить плечи.

Они отступали, пятясь, не подставляя спины, но погони не последовало. Врата Причала были заперты. Добравшись до спасительной линии деревьев, они, почти падая от изнеможения, углубились в чащу. И только там, в тени древних стволов, Альбрехт, истекая потом от страшной усталости, смог, наконец, вызвать спасительный туман Призрачного Лагеря. Они рухнули в его безопасные пределы, не в силах сделать и шага. Бой был выигран. Цена оказалась терпимой.

Белесый туман рассеялся, выплюнув на поляну Призрачного Лагеря окровавленную, едва дышащую груду тел. Они рухнули на траву, не в силах сделать и шага.

Брат Эгилий, сидевший у костра с книгой в руках, вскочил как ошпаренный. Его лицо на миг исказилось ужасом, но годы жизни в этом аду научили его гасить панику раньше, чем она успевает овладеть разумом. Он не закричал. Он бросился к ним, его глаза уже оценивали масштаб катастрофы.

– Громдар! Ты на ногах! Помоги их перенести! – его голос прозвучал резко и властно, не оставляя места для пререканий. Он уже тянул за собой одеяла из палатки, чтобы подстелить под бесчувственных.

Гном, весь в крови, с развороченным предплечьем и неестественно выпирающей ключицей, лишь кивнул, его лицо было серым от боли и усилия. Он двинулся, хромая, к Альбрехту.

Лис и Вальд не получили серьезных ран, но выглядели едва ли не хуже остальных. Стоило Альбрехту прекратить поддерживать ауры, как по соратникам, вкусившим их действие, ударил откат — в виде страшной, высасывающей душу усталости. Они попадали, не в силах подняться на ноги, лежали глубоко дыша как выброшенные на берег рыбы. Только Громдар имел достаточно сил, выносливости и гномьего упрямства, чтобы противостоять силе отката.

– Сначала… их, – просипел Громдар, указывая подбородком на Альбрехта, Ралмуса и Орэста, которых кое-как уложили на носилки из одеял. – Мои кости… подождут.

Эгилий, уже склонившись над Альбрехтом и ощупывая его ребра, бросил на гнома взгляд, полный ярости и восхищения.

– Твоя ключица сломана. И предплечье нужно зашивать. Сиди, пока я…

– Скажи, как её вправлять, – перебил гном, опускаясь на колоду у костра с тихим стоном. – Я сделаю это сам. Одной рукой. Пока ты возишься с ребрами Графа.

Эгилий понял, что спорить бесполезно. Пока он готовил бальзам и шил рану на бедре Ралмуса, он бросал гному короткие, четкие указания: «Найди ровный выступ… упрись раненным плечом в борт телеги, резкий толчок на себя…».

Громдар, стиснув зубы до хруста, выполнил все. Глухой, влажный хруст заставил лежащего рядом Лиса вздрогнуть. Лицо гнома исказила гримаса, он лишь тяжело дышал, упираясь лбом в прохладный металл своей наковальни.

– Теперь… руку, – выдохнул он, протягивая Эгилию разорванное предплечье.

И пока лекарь накладывал швы на одну плоть и шины на другую, Громдар сидел недвижимо, как одна из гор своих предков. Он был скалой. И пока эта скала не рассыпалась в прах, у отряда был шанс выжить.

Эгилий откинулся на пятки, вытирая окровавленные руки о тряпку. Перед ним, на носилках и подстилках, лежали результаты сегодняшнего ада. Он мысленно, как бухгалтер, подводил страшный итог.

Альбрехт. Два сломанных ребра. Глубокие рваные раны на плече и боку. Кровопотеря значительная. Но самое страшное — это истощение. Не просто усталость, а выжженость на уровне души. Тело упрямого старика отчаянно цеплялась за жизнь, но Эгилий видел в его глазах, даже закрытых, отсвет той бездны, из которой он их вытащил. Неделя, если не больше, полной беспомощности.

Орэст. Сотрясение, которое и близко не описывало тот удар, что он принял на себя. Рассечена бровь, часть щеки, швы держались. Чудо что он выжил. Но сознание ушло глубоко, и неизвестно, когда вернется. Дней пять-семь до вменяемого состояния, втрое больше до боеготовности.

Ралмус. Сквозное ранение бедра. Повезло — артерия цела. Но мышцы повреждены серьезно. Месяц, прежде чем он снова сможет бегать и стрелять также метко.

Лис и Вальд. Отделались чудовищной усталостью, накатившей после отката благословений Альбрехта. Они уже спали мертвым сном у костра, и это было лучшим лекарством.

И… Гном.

Эгилий перевел взгляд на Громдара. Тот сидел, прислонившись к стенке печи, с перевязанным предплечьем и наложенной им же самим под его диктовку шиной на ключице. Гном не спал. Его глаза, яркие и ясные, блуждали по спящему лагерю, оценивая, вычисляя, строя планы починки.

И тут Эгилия охватило не просто уважение. Это было нечто большее — благоговейный ужас перед той силой, что таилась в этом приземистом, могучем теле.

Он… он вышел за пределы, — пронеслось в голове Эгилия. — За пределы того, что может вынести плоть. Любой человек, любой гном с такими ранами и такой кровопотерей должен был бы уже отойти к своим предкам. А он… он не просто жив. Он в сознании. Он контролирует боль. Он думает. Также стоит учесть, что принял на плечи свою ношу отката не меньшую чем другие.

Эгилий вспомнил, как Громдар сам, одной рукой, с лицом, искаженным невыразимой болью, но с идеальной точностью, вправил себе кость. Без крика. Без стона. Лишь с коротким, сдавленным хрипом.

Это не просто стойкость. Это… несокрушимость. Та самая, о которой говорят старые легенды про героев. Тех чья воля способна заставить тело забыть о смерти.

Он подошел к гному, протягивая ему чашку с густым, горьким отваром, притупляющим боль.

— Пей. Ты заслужил отдых больше всех. Громдар медленно взял деревянный кубок, его пальцы сжимали дерево с такой силой, что казалось, она вот-вот треснет. Он сделал большой глоток, поморщился и опустил голову.

— Засада, — хрипло выдохнул он, глядя в землю. — У самых ворот Причала. На стенах были орки, мы не ожидали такого, слишком поздно заметили. Начали осыпать нас стрелами, Ралмус, поймал одну бедром.

Он замолчал, снова поднеся кружку к губам:

— Смогли скрыться за холмом, отступать дальше с раненным на плечах не было смысла. Орки уже бежали, голов тридцать не меньше. Рубились, как одержимые. Они не ожидали, что горстка раненых рискнет сражаться до конца. Они Дрогнули.

Гном мотнул головой в сторону лежащих товарищей:

— Без его воли, мы все легли бы там. Каждый. А отделались... сравнительно малой ценой. — Он снова посмотрел на свои перевязанные раны. — Дорогой, но малой.

Эгилий молча кивнул, глядя на спящего Альбрехта: — Значит, так и выживаем. Ценой его усилий и воли. Я обещаю поставить вас на ноги!

Четвертый день в Призрачном Лагере принес первые признаки жизни. Не спеша, как старые псы, товарищи начали двигаться. Лис и Вальд пришли в себя раньше, помогали по лагерю, и брату Эгилию выхаживать остальных. Ралмус, бледный, но в сознании, сидел у входа в свою палатку и точил стрелы. Орэст все еще лежал, но взгляд его был ясным. Безопасность и покой делали свое дело.

Вечером у костра Альбрехт, все еще бледный и подпирающий бок, окинул взглядом собравшихся. Он поднялся, и его осанка, несмотря на раны, выдавала привычку повелевать.

— Друзья мои, — начал он, и его тихий голос, заставил всех замереть. — Пришла пора отбросить тени, между нами. Я — Альбрехт фон Эйзенвальд, однажды погиб, но мне вернули дар жизни, в обмен на верную службу. Ни королю не императору, а силе куда более древней. Малтазар… даровал мне свою силу не для завоеваний, но для защиты. Чтобы такие, как мы, имели шанс устоять против тьмы этого мира. Иного смысла в своем втором бытии я не вижу.

Он показал на темные знаки на своем предплечье.

— Сила эта говорит на языке крови. Эти знаки — клятвы, данные плотью. Одна дарует дыхание, стойкость в бою и на марше, другая — позволяет слышать ритм битвы прежде, чем враг нанесет удар. Но за эту благодать платят все, кого она коснется. Оттого после сечи вас покидают силы. Я же несу этот груз весь бой.

Эгилий, сидевший поодаль, перекрестился.

— И я чужой здесь. Семь зим прошло с тех пор, как я очнулся в северных руинах. Раньше я существовал под небом, ночной небосвод которого охраняла лишь одна луна. Пути Господни неисповедимы, но этот мир… испытывает мою веру.

Громдар хрипло крякнул, поправляя повязку.

— Более ста лет как, с родичами затерялся в лесах, не знаю благодаря чьей воле мы оказались под чужим небом с двумя лунами. Я долго блуждал, путешествовал, пока не устал от вида чужих могил и не предал огню тела последних родичей. Мир этот злой, он постоянно испытывает и подкидывает неприятности. Он стремится тебя сломать, изменить, не в лучшую стороны. Пока ты не пришел, Альбрехт. Впервые за век я увидел не очередную могилу, а крепость, что можно построить. Я признателен тебе за это.

Воцарилась тишина, полная понимания, не было громких слов — лишь простое признание того, что их пути, такие разные, сошлись в одной точке. И эта точка наделяла из не легкое существование хоть каким-то смыслом.

Глава 13

Прошло еще несколько дней. Раны затягивались, в глазах появлялась привычная твердость. Ранним утром, когда туман еще стелился по земле, Альбрехт и Вальм покинули лагерь. Воля Альбрехта растворила туман на опушке, выпустив их в серый, предрассветный мир, и тут же сомкнулась за спинами.

Они не сделали и десяти шагов, как залегли в промерзлых кустах у края леса. Расчет оказался верен. Хитрый вождь орков не зря считался хитрым — на возвышенности, с которой просматривались подступы к Причалу, темнел небольшой лагерь. Но расчет Альбрехта оказался точнее. Два дозорных, коренастых урода с желтыми клыками, спали мертвым сном у догорающего костра, размякнув от ночной стужи.

Вальм посмотрел на Альбрехта. Тот кивнул. Охотник бесшумно исчез в серой мгле, чтобы через несколько долгих минут возникнуть вновь. На его поясе болтались два окровавленных уха. Он молча показал два пальца — дело сделано.

Больше слов не было. Они двинулись на северо-запад, перейдя на экономный, быстрый шаг бегуна, способного покрывать лиги без отдыха. Пепельный Причал остался в стороне, его частокол виднелся мрачным силуэтом в утренней дымке. Никто не поднял тревоги.

Их путь лежал вглубь захваченных земель. Цель никуда не делась — найти и взять огра. Живым или мертвым.

Три дня они двигались как тени, избегая открытых пространств. Орков было мало, словно Гролл Черный Топор растягивал свои силы, пытаясь контролировать слишком большую территорию. Редкие дозорные группы они обходили стороной, а одну, пяток воинов, нашли спящими в глухом распадке. Вальм и Альбрехт сняли их быстро и тихо, работая под покровом сумерек заточенными клинками. Шума не было.

На четвертый день они нашли то, что искали. Не основное стойбище, но один из его щупальцев — небольшой лагерь, устроенный в мрачном сосновом бору. Пахло дымом, гнилью и немытой плотью. Из грубых шкур, натянутых на жерди, были сколочены навесы. Под ними копошились уродливые, коренастые самки орков, их длинные руки швыряли дрова в костры, а скрипучие голоса покрикивали на выводок юрких, дерущихся между собой детенышей.

Но не это заставило Альбрехта и Вальма затаить дыхание, вжимаясь в сырую землю на опушке.

За грубым заграждением из заостренных кольев виднелись клетки. Сколоченные из толстых ветвей, они были так низки, что внутри можно было только сидеть или лежать, свернувшись. В них сидели люди. Грязные, исхудавшие, с пустыми глазами. Одного, ближнего, орчиха за шиворот вытащила из клетки и, отрубив ему топором кисть, швырнула отрубленное мясо своему щенку. Пленный даже не закричал, лишь захныкал, зажимая культю, с которой выливалась кровь. Его использовали как скот. Как живые консервы.

Вальм резко отвернулся, его плечи напряглись. Альбрехт же не отводил взгляда. Его лицо было каменным, но в глазах, холодных и ясных, бушевала знакомая, старая ярость. Огру придется подождать.

Возвращение в лагерь было быстрым и мрачным. Едва туман сомкнулся за их спинами, Альбрехт, не теряя времени, собрал всех у центрального костра. Его доклад был краток и ошеломителен как удар молота о наковальню посреди ночи. Он описал стойбище орков, самок, щенят и клетки с людьми, не утаив ни одной чудовищной детали.

Когда он закончил, в лагере воцарилась тягостная, густая тишина. Не было криков, не было всплеска ярости. Было хуже — молчаливое, кипящее понимание. Люди, пережившие не одну совместную сечу, уже не бросались в бой сломя голову. Они знали цену возможной ошибки.

Лис не кричал. Он сидел, сжимая рукоять ножа до побеления костяшек, его молодое лицо было искажено немой ненавистью. Вальм и Громдар молча переглядывались, читая в глазах друг друга одно и то же решение. Даже Эгилий, сложив руки, смотрел на Альбрехта с мрачной готовностью.

Первым нарушил тишину Ралмус. Опираясь на костыль, бледнея от боли, увренно стоял на ногах, его голос был ровным и твердым.

— Нога не слушается. Но я сяду на холме и буду стрелять. Мы не можем оставить их там.

Это было не требование, а констатация факта. Общая для всех.

И тут вышел вперед Альбрехт. Его каменное лицо не выражало эмоций.

— Никто и не думает их оставлять, — его голос прозвучал тихо, но с той неоспоримой властностью, что заставляла замолкать любые споры. — Но мы не пойдем туда, как стадо баранов на убой. Ваша ярость понятна. Но сейчас она — враг.

Он обвел взглядом собравшихся, встречая каждый взгляд.

— Мы вырежем этот лагерь. Так, чтобы ни один крик не поднял тревоги. Чтобы Гролл Черный Топор узнал о потере лишь тогда, когда его дозоры не вернутся. Мы спасем наших. Но сделаем это не в порыве, а по всей кровавой науке, что прописана войной. Холодно. Тихо. Точно. Понятно?

Вопрос был риторическим. В лагере не было новичков. Были ветераны, которые ненавидели ждать, но знали — против ярости есть лишь одно лекарство: безупречный план и стальная воля. И то, и другое у Альбрехта было. Они молча кивнули. Гнев никуда не делся, он лишь был отложен в сторону, как точат клинок перед решающим ударом — методично и без суеты.

С приходом ночи Альбрехт выпустил в щель между мирами двух разведчиков — Вальма и Орэста. Лис рвался в бой, но Альбрехт коротко отрезал: «Нет. Нужно хладнокровие, а не горячка». Юноша смолк, уступив не авторитету, а железной логике. Цена ошибки была известна всем — жизни в тех клетках.

Разведчики вернулись затемно, их лица были серьезны, но без тени тревоги. Орэст, его голова все еще туго перетянута повязкой, доложил коротко и по-солдатски:

— Никаких часовых. Воины пьяны, спят мертвецким сном. Самки и щенки бодрствуют дольше, но бдительности не проявляют.

Вальм добавил детали: расположение шалашей, где спали воины, где копошились самки, точное положение загонов.

В палатке Альбрехта при свете огарка на грубом пергаменте вырисовывался план стойбища. План был прост, как и все гениальное — дождаться глухой ночи и резать спящих. Беспечность орков сама подписала им приговор.

— Делимся на три группы, — Альбрехт провел черту углем, разделяя схему.

— Ралмус и Лис — здесь, на каменном выступе. Света от тлеющих костров хватит для стрельбы. Прикрываете. Целитесь в тех, кто поднимется.

Палец ткнул в другую точку.

— Вальм и Громдар — очищаете территорию у загонов. Главное — быстро добраться до пленных и обезопасить их.

Наконец, он указал на противоположный конец лагеря.

— Я и Орэст начинаем первыми с дальней от пленных стороны. Если поднимется шум, — он посмотрел на собравшихся, мы становимся стеной. Забирая весь их гнев на себя. Это даст вам время.

Никаких лишних слов. Никаких воодушевляющих речей. Каждый понимал свою роль и свою цену в этом уравнении. Ярость, кипевшая в них, была теперь не пламенем, а острием клинка, которое предстояло обрушить на врага с ледяным хладнокровием.

Тьма была абсолютной, лишь тлеющие угли костров отбрасывали багровые отсветы на застывшие фигуры орков. Воздух гудел от храпа и хриплого посвистывания. Отряд, словно тени, растворился в ночи.

Лис слышал, как стучит его собственное сердце. Лук в его руках казался игрушечным против этого лагеря. Ралмус, сидя на колене, положил стрелу на тетиву. Его лицо было бесстрастным. Он не видел врагов — лишь цели.

Громдар и Вальм притаились в десятке шагов от частокола небольшие кривые колья по грудь человеку не казались серьезным препятствием. Из-за него доносилось тяжелое, прерывистое дыхание пленных. Гном сжимал рукоять молота. Вальм проверил, свободно ли лежат ножи в ножнах, погладил рукояти любимых топоров. Спокойно без лишней суеты принялись разбирать частокол, создавая себе проход.

С другой стороны. Альбрехт мерил взглядом расстояние до первого шалаша. Орэст стоял за его спиной, в этот раз щит был за спиной, в руках он уверено сжимал свое верное копье. Альбрехт кивнул.

Он шагнул в круг света от углей. Не бесшумно, нет. Его сапог громко хрустнул по мерзлой земле. Спавший у входа орк что-то пробормотал во сне и повернулся на другой бок. Этого хватило.

Клинок «Наследник» описал короткую дугу. Тяжелый, отточенный металл беззвучно вошел в горло орка, перерубив позвоночник. Тело дернулось и замерло. Орэст, не отставая, воткнул свое копье в открытый рот второго, пригвоздив его голову к земле.

Это был сигнал.

С выступа донесся первый, едва слышный щелчок тетивы. Орчиха, сидевшая у костра и что-то жевавшая, внезапно схватилась за шею, в которой торчало перо. Она не успела издать звука.

Альбрехт и Орэст двинулись дальше, как жнецы. Они не маскировались. Альбрехт рубил, спящих с плеча, рассекая ключицы и ребра, отсекая головы, разрубая шеи. Орэст работал копьем — точные, смертоносные уколы в сердце, в подмышку, он точно вгонял металл между ребер. Они шли по лагерю, оставляя за собой лужи крови и обездвиженные трупы.

У загонов Вальм, словно змея, скользнул к двум оркам, прислонившимся к частоколу. Левый получил нож в почку, правый острым лезвием поперек горла. Они осели, захлебываясь собственной кровью. Громдар в это время подошел к клетке. Маленький орчонок, спавший у входа, проснулся от его тяжелых шагов. Гном, не меняя выражения лица, спокойно опустил молот на его голову. Раздался влажный хруст.

Тишину разорвал дикий, пронзительный визг. Одна из самок, выйдя из шалаша, увидела окровавленного Громдара над телом детеныша. Ее крик был похож на скрежет железа по стеклу.

План рухнул.

— Бей! — проревел Альбрехт, и его голос прокатился над стойбищем. Начали метаться к еще спящим телам, орки вяло просыпались, воины с задуманными хмелем мыслями не сразу понимали, что происходит.

Из шалашей начали выползать первые ошалелые, пьяные орки, хватая первое попавшееся оружие. На них с холма падали стрелы. Лис выпустил одну, другую, не целясь, стреляя на подавление. Ралмус бил реже, но метко. Один орк, поднявший топор, рухнул со стрелой в глазу. Другой, бежавший к Альбрехту, захрипел, получив древко в горло.

Громдар и Вальм оказались в ловушке. К ним, на визг самки, бежали трое проснувшихся воинов. Гном встретил первого ударом молота в колено. Кость хрустнула, орк завыл. Вальм в это время отводил удар топором, нож другой руке вошел противнику под ребра.

Альбрехт и Орэст приняли на себя основной удар. Их окружили. Дубина обрушилась на щит Орэста, тот подался назад, но устоял. Альбрехт, действуя в тесноте, делал выпады — острие «Наследника» раз за разом находил глотки, глаза, пах. Это была уже не тайная резня, а кровавая мясорубка в тесноте шалашей, под вой самок и свист стрел.

Но план, даже нарушенный, работал. Все внимание орков было приковано к двум воинам в центре лагеря. Никто не смотрел в сторону загонов.

Громдар, оторвав молот от размозженного черепа, рванулся к клетке. Засов был простым — толстый брус. Гном уперся плечом и с глухим скрежетом высадил его из пазов. Дверь отвалилась.

Вальм, прикрывая ему спину, метнул последний нож в орущего орка и выхватил второй топор. Он видел, как из клетки на них смотрят десятки пар глаз, полных не надежды, а животного страха.

— На выход! — закричал он, но его голос потонул в общем хаосе.

Резня продолжалась.

Альбрехт и Орэст, стоя спина к спине отразили первый слепой яростный натиск. Орки, опьяненные сном и хмелем, неслись на них беспорядочной толпой, и первые же удары «Наследника» и точные уколы копья положили на землю с десяток орков. И тогда в клыкастых взыграл не разум, а животный инстинкт. Их строй, если его можно было так назвать, рассыпался. Они повернулись и бросились врассыпную, в панике удирая в темноту.

Это была роковая ошибка. Альбрехту и Орэсту развязали руки. Они, как опытные охотники, принялись загонять и бить беглецов в спины. «Наследник» рубил с размаху, рассекая позвоночники и подколенные сухожилия. Копье Орэста находило спины, вонзаясь под лопатки. Кровавая жатва, начавшаяся как тихая резня, превратилась в безжалостное преследование.

У загонов случилось непредвиденное. Громдар, узрел, что пленные в ступоре жмутся в глубине клетки, не в силах осознать свое возможное спасение, пришел в ярость.

— А ну, выходи, шваль проклятая! — проревел он, и его мозолистые руки принялись буквально выдергивать обезумевших людей из клетки, швыряя их на землю как мешки.

В этот момент за его спиной вскрикнул Вальм. Из-за угла шалаша выскочил орчишка-подросток и с диким визгом вонзил в ногу охотника самодельное копье с костяным наконечником. Вальм рухнул, но тут же брошенный молот Громдара описал короткую дугу. От удара по голове орчишка лишился половины черепа и отлетел мертвым в сторону.

Громдар оглянулся на Вальма, который, стиснув зубы, уже пытался перетянуть рану на бедре, и его гномья ярость достигла предела. Пленным придется подождать. Сейчас его задачей было не спасать, а убивать. Он развернулся к бегущей в панике орочьей мелюзге — самкам, щенкам, всем, кто попадался на пути — и его окровавленный молот обрушился на них без разбора, без жалости, без различия. Он крошил черепа, ломал кости, превращая все вокруг в кровавое месиво, создавая вокруг себя и раненого товарища зону абсолютной, беспощадной смерти.

Орки не выдержали. Вид двух мясников в центре лагеря и одного разъяренного демона у загонов, выкашивающего всех подряд, сломил их дух. Они не стали сражаться. С визгами ужаса, бросая оружие, побежали прочь в спасительную тьму, оставляя свое стойбище, свои пожитки и своих мертвых на растерзание ночным призракам.

Стойбище затихло. Было зачищено все: палатки, спальники, ящики с припасами. Каждый, кто имел несчастье там остаться, нашел свой конец. Воздух гудел от звенящей тишины, пахнущей железом и смертью.

Они собрались у загонов. Два десятка пленников, тощих, покрытых грязью и язвами, все еще сидели в клетках, не видя, что дверцы распахнуты. Их глаза были пусты, словно выеденные изнутри. Вальм сидел рядом на ящике ему перевязали ногу, его жизнь была вне опасности.

Альбрехт, счищая с «Наследника» черную кровь, шагнул вперед. Его голос прозвучал громко и четко, пытаясь пробить стену страха пленников.

— Вы спасены. Отныне вы свободны. Вы в безопасности под моей защитой…

— Заткнись Альбрехт, — грубо оборвал его Громдар. Гном стоял, опираясь на свой окровавленный молот, его борода была заскорузлой от чужой крови. Он смотрел не на Альбрехта, а на пленных, и его взгляд был тяжелым и знающим. — Ты видишь только клетку. А я вижу, что сломлено внутри. Гляди. — Он мотнул головой в сторону одного из мужчин, на груди которого темнели старые, гноящиеся ожоги. — Их пытали. Унижали. А потом дали понять, что они — просто мясо. Живой запас пищи на черный день. Осознание того, что ты — будущий обед для мерзких выродков, ломает разум быстрее, чем мой молот — череп. Ты даруешь им свободу, которой они уже не могут понять.

Эти слова повисли в воздухе, тяжелые и неоспоримые. Отряд замер в ступоре. Лис смотрел на пленных с новым, для себя пониманием. Ралмус со злостью вложил стрелу в колчан. Даже Альбрехт, всегда знающий, что сказать, как подбодрить не находил слов. Он видел — Громдар не шутил. Он констатировал жуткий факт. Они выиграли бой, но проиграли другую, незримую битву. Они спасли тела, но не души. И это поражение горчило куда сильнее, чем любая физическая рана.

Громдар, сжав зубы от ярости и отчаяния, подошел к первой клетке. Он грубо вытащил оттуда женщину с поседевшими волосами и встряхнул ее.

— Ну? Проснись! — его голос гремел, но в ее пустых глазах не было ни отклика, ни страха. Он плеснул ей в лицо водой из своей фляги. Ледяная влага стекала по щекам, но разум за стеклянным взглядом не пробудился. Она была пустой оболочкой.

Вопрос о том, что с ними делать, даже не стоял. Это были живые мертвецы. Их жизни закончились в тот день, когда они попали в лапы к оркам. С тяжелым камнем на сердце Альбрехт принял решение.

— Оставляем их, — проговорил он тихо, и в его голосе звучала непривычная горечь. — Мы не можем тащить с собой тех, кто уже мертв внутри.

Но Громдар не сдавался. Он подходил к каждому пленнику, вглядывался в их лица, рычал что-то на своем языке, тряс за плечи — искал хоть искру. И нашел.

В углу последней клетки сидела тощая девчушка. Ее лицо было изуродовано безобразными шрамами, но когда гном склонился над ней, в ее глазах вспыхнула не просто жизнь — а ярость. С тихим рычанием она попыталась вцепиться ему в лицо, царапая грубую кожу обломками ногтей.

Гном легко отстранил ее, но вместо гнева на его лице появилось нечто иное. Он прижал ее истощенное, дрожащее тело к своей кольчуге, залитой кровью врагов.

— Тише, дитя, тише… Все кончено. Ты в безопасности, — его голос, всегда грубый, теперь звучал непривычно мягко. Как, как тебя зовут,

Девушка разрыдалась — не тихо, а взахлеб, всем измученным существом. И сквозь всхлипы выдохнула имя, которое, казалось, не произносила целую вечность: — Ли… Лиана…

Сердце гнома, казалось, растаяло. Все их труды, вся пролитая кровь — все это оказалось не зря. Они вытащили из тьмы одну-единственную душу.

— Слушай меня, Лиана, — сказал Громдар, все еще держа ее. — Мы уходим в безопасное место. Туда, где не будет ни орков, ни страха. Но для этого ты должна дать клятву. Ему, — он кивнул на Альбрехта. — Поклянись служить ему, и он станет твоим щитом.

Альбрехт, наблюдавший за сценой, молча кивнул. Его суровое лицо смягчилось. Он видел в этой искалеченной девочке ту самую искру жизни, ради которой все и затевалось.

И Лиана, все еще рыдая, кивнула. Ее голос был хриплым и тихим, но слова клятвы верности Альбрехту прозвучали четко. Она была спасена. Не только телом, но и духом. И в этом был крошечный, но настоящий свет во тьме этого жестокого мира.

Лиану, все еще дрожащую, но уже способную идти, вместе с ранеными Вальмом и Ралмусом отправили в Призрачный Лагерь. Туман сомкнулся за ними, оставив на окровавленной земле лишь самых стойких.

Несмотря на усталость, давившую на плечи тяжелее доспехов, они не могли остановиться. Успех нужно было закрепить. Пока не рассвело, пока орки из основного стана не узнали о судьбе своих родичей, нужно было закончить грязную работу.

Они методично, как могильщики, обшарили стойбище. Громдар, не обращая внимания на собственную усталость и ноющую ключицу, возглавил поиск полезных припасов. Железо — ржавые гвозди, обломки оружия, инструменты — складывали в мешки. Шкуры зверей отбрасывали в одну кучу, человеческие — без слов сносили в центр лагеря и предавали огню. Горький запах горелой плоти смешивался со смрадом свежих потрохов.

Глава 14

Альбрехт, Лис и Орэст занимались своим мрачным учетом. Клинками и ножами они собирали трофеи — уши и носы поверженных орков. Кровавую дань складывали в холщовый мешок. Позже, в Призрачном Лагере, его содержимое пересыпали в небольшую дубовую бочку, залитую ледяной водой из лагерного ручья после закопают в землю подальше от кузни. Холод замедлял тление, вонь, хоть и оставалась, была терпимой.

К рассвету все было кончено. Лагерь орков превратился в безмолвное, залитое кровью пепелище с тлеющими костями. Они стояли среди этого опустошения, покрытые сажей, потом и запекшейся кровью, не чувствуя триумфа. Лишь тяжелое, необходимое удовлетворение от выполненной работы. Даже если орки сюда вернуться, они не найдут здесь ничего полезного, ни провизии не ресурсов, не соплеменников.

Они отошли от пепелища на несколько километров. После, Альбрехт кивком дал знак. Одна за другой, фигуры растворялись в поднимающемся с земли тумане, возвращаясь в единственное место в этом мире, где можно было смыть с себя не только грязь с усталостью, но и отдохнуть разумом, в полной безопасности.

Дни в Призрачном Лагере текли медленно и спокойно. Раны затягивались, а души, опаленные адским пламенем недавней сечи, понемногу оттаивали. Главным лекарством для всех стала Лиана. Проснувшись в первое утро и осознав, что кошмар позади, она долго и безутешно плакала, пока ее не обняла забота всего отряда. Постепенно, под тихие речи Эгилия, под простую, сытную еду от Ралмуса и под молчаливое, но надежное присутствие остальных, лед в ее глазах начал таять. Она позволила брату Эгилию обработать свои старые и новые раны, и это стало последним рубежом — доверием.

В лагере кипела работа. Чинили снаряжение, точили наконечники для стрел, сушили и перетряхивали запасы. Но истинным сердцем этого оживления была кузница Громдара. Старый гном, казалось, черпал силы в огне и металле. Через его наковальню проходило все железное добро отряда: выправлялись кольчуги, закалялись клинки, ковались новые пластины для доспехов.

Он поставил перед собой великую цель — одеть в сталь каждого воина лагеря, и вооружить качественным оружием. Работа эта была титанической, требующей не только мастерства, но и времени. Альбрехт, единственный, кто разбирался в кузнечном мастерстве, помогал, когда находил время, но ему приходилось заниматься стратегией и тренировками. Лис отдувался у мехов, но для тяжелого молота подмастерья был еще слишком тщедушен. И все же, час за часом, Громдар неуклонно двигался к цели.

Венцом его трудов стал нагрудник для Альбрехта. Не грубая болванка, а истинный шедевр гномьего оружейного искусства. Вороненая сталь была отполирована до темного, матового блеска. Подвижные соединения на толстых кожаных ремнях позволяли сгибаться в любом направление и дышать полной грудью. Внутри была подбита легкая, но прочная кольчуга, прикрывающая бока, подмышки и шею. Высокий горжет надежно защищал горло от скользящих ударов. Искусный расчет мастера виделся в одной детали: правая рука оставалась защищенной кольчугой лишь до локтя, оставляя предплечье свободным для кровавых ритуалов активации аур.

В день, когда отряд снова должен был выйти в мир, Громдар торжественно вручил доспех Альбрехту.

- Владей, - буркнул гном, снимая с козел тяжелую конструкцию. — Пусть враги ломают о него клинки и копья. И помни: за каждой заклепкой стоит частица моей воли.

Альбрехт принял доспех. Под тяжестью вороненой стали его плечи расправились. Он примерил его — пластины легли идеально, не стесняя движений. Это была не просто броня. Это была крепость, выкованная в кузнечной жаре, символ несокрушимости их маленького братства. И в суровых глазах Альбрехта на миг вспыхнуло редкое для него чувство — глубочайшее уважение и благодарность.

— Благодарю, мастер, — сказал с почтением и легким поклоном великому мастеру. — В ней, выстою против целой орды.

Они двигались на запад, вглубь выжженных земель, малой группой. Альбрехт, Громдар, Орэст и Лис, остальные восстанавливались от полученных ранений. Местность становилась все более пустынной и неестественной. На сотни метров — ни деревца, лишь потрескавшаяся глина да острые камни странной, угловатой формы, отдаленно напоминавшие обломки гигантских строений, но отличные от любого известного им камня. Скрыться здесь было негде. Каждая их фигура отчеканивалась на фоне блеклого неба, и Альбрехт чувствовал себя на ладони, открытой любому дозорному. Он сжимал зубы, заставляя отряд использовать каждую впадину, каждый редкий выступ. Рисковать стычкой с бандой орков сейчас, когда главная цель — разведка, было бы глупо.

Их единственной отрадой в этом марше был Громдар, а точнее — его новое детище. Тяжелый гномий арбалет, последнюю деталь для которого Громдар вогнал молотом прямо перед выходом, сейчас он покоился в сильных руках кузнеца. И когда на горизонте показалась одинокая фигура орка-следопыта, Громдар испытал свою «адскую машину».

Раздался не звон тетивы, а короткий, гулкий хлопок, словно лопнула туго натянутая кожа. Тяжелый болт, больше похожий на железное шило, исчез в воздухе и появился уже в груди орка, стоявшего в трехстах шагах. Удар был сокрушительным. Болт прошел навылет, оставив в теле уродливую дыру, и вонзился в землю позади. Орк рухнул, даже не успев понять, что его убило.

— С Широким наконечником — еще веселее, — мрачно пояснил Громдар, наблюдая за работой. — Вырезать не придется, но вот где его искать.

Альбрехт смотрел на это с двойственным чувством. С одной стороны, он мысленно возблагодарил гнома — еще один меткий стрелок в отряде стоил десятка бойцов в ближнем бою. С другой, в глубине души шевельнулось старое, дворянское предубеждение: не по-рыцарски это — убивать врага из далека, не глядя в глаза.

«Но какое теперь рыцарство?» — тут же отрезал он сам себя, смотря на пустынные, гибельные земли вокруг. «Мы воюем не с людьми. Мы воюем с чумой. С нечистью, пожирающей земли. Против чумы все средства хороши. Даже если они гулко хлопают и не оставляют врагу шанса на честный поединок».

Он бросил взгляд на могучую спину Громдара с арбалетом за плечом. «И, пожалуй, мне тоже стоит обзавестись такой штукой. На всякий случай».

— Двигаемся дальше, — тихо скомандовал Альбрехт, и группа снова растворилась в унылом пейзаже, оставив позади лишь безухое тело орка.

Еще несколько дней изматывающего пути по выжженным землям, и они добрались до возможной цели. Впереди, в мареве нагретого воздуха, замерли руины. Не древние, а уродливые и недостроенные — котлованы, остовы стен из грубого камня, брошенные каменоломни. И повсюду копошились орки. Их было много. Десятки, видимые глазу, сколько их в руинах остаться только предлагать.

Но главное, что заставило отряд замереть и снова залечь, были два огра, запертые в загоне из гигантских валунов. Твари были ростом под три метра, их кожистые спины покрывали шишковатые наросты, а тупые, уродливые морды с пастью, усеянной торчащими в разные стороны клыками, выражали лишь сонную злобу. Они были вялыми и сытыми, кормили их человеческими телами.

Здесь, среди ям и перепадов высот, было где укрыться. Альбрехт принял решение: отступить в Призрачный Лагерь, переждать день и провести разведку ночью. Они уже разворачивались, стараясь не поднимать пыли, когда спустились в мелкий овраг, неожиданно столкнулись нос к носу с пятеркой орков, тащивших тушу какого-то ящера.

Все замерли на мгновение, оценивая друг друга.

Громдар среагировал первым. Его арбалет с коротким, глухим хлопком выплюнул болт. Первый орк, не успевший поднять голову, рухнул с дырой в груди. Второй, обернувшийся на звук, получил болт в висок. Гном убил двоих одним выстрелом. Мертвые туши тяжело рухнули на камни.

— Вперед! — рыкнул Альбрехт, и он с Орэстом рванулись к врагам.

Оставшиеся три орка на миг остолбенели, завыли от неожиданности и ярости, но было поздно. «Наследник» Альбрехта, описав резкую дугу, снес голову одному и, не сбавляя инерции, угодил в плечо второму. Орэст, прикрываясь щитом, принял на себя удар топора раненого и ответил точным уколом копья под ключицу.

Но один, самый юркий, отпрыгнул назад уходя от тяжелого клинка, визжа, рванул вверх по склону, прочь из оврага.

— Лис! — крикнул Альбрехт, ему не хотелось соревноваться в скорости с орком, у него были стрелки, которые решат неожиданную проблему.

Лис, стоя на краю, выпустил стрелу. Промах. Вторую — снова мимо. Беглец будто чувствовал спиной приближающуюся смерть, петлял как заяц.

Громдар, не спеша, вскинул арбалет, его лицо скривилось в гримасе концентрации. Сложный выстрел, в спину бегущей подвижной цели. Вновь раздался тот самый, негромкий хлопок.

Болт прошел чисто, срезав верхушку черепа орка, как скорлупу с яйца. Труп, не прекращая бега, кувыркнулся вперед по инерции и замер.

В овраге воцарилась тишина, нарушаемая лишь недовольным сопением Орэста, он счел побег орка своей виной, он мог метнуть копье, но поздно об этом подумал. Они переглянулись. План сорвался, но угроза была ликвидирована. Быстро, жестоко и эффективно. И все снова посмотрели на арбалет в руках Громдара с новым, глубочайшим уважением.

Беспечность орков была поразительной. Никаких дозорных цепочек, никакой реакции на короткую, жестокую схватку в овраге. Крики их сородичей не подняли в стане ни малейшей тревоги. Эта беспечность была настолько вопиющей, что группа Альбрехта, почувствовав себя настоящими призраками, действующими среди слепцов, позволили себе очередную наглость. Они вышли на открытое пространство, оттащили тело последнего орка, того, что лишился макушки, и спрятали его в глубокой расщелине. Альбрехт не хотел оставлять на виду трупы, не желая плодить подозрения рядом с большим стойбищем.

Уже в Призрачном Лагере, в атмосфере облегчения, прозвучали редкие, но искренние слова благодарности в адрес Громдара. Его хладнокровие и меткость спасли их от крупных неприятностей.

— Двести девяносто зим, — в ответ на похвалу, буркнул гном, чистя механизм своего арбалета. — Для моего народа это лишь начало старости. Силы еще хватает, взгляд не так остр, но кое-что еще вижу.

Он посмотрел на Альбрехта, который с заметным усилием взводил его арбалет с помощью стремени.

— Вижу, людям мое «дитя» не по зубам в горячке боя. Сделаю еще. Пару. Легче. С механизмом, чтобы тетиву за «ухо» отводить, а не всей тяжестью тела налегать.

Альбрехт, отпуская взведенную тетиву с глухим щелчком, лишь кивнул. Он представил, как Лис и Вальм смогут использовать такое оружие, и мысленно одобрил план.

Пока они перекусывали и чистили оружие, Лиана, как это часто бывало, исчезла в чаще леса, окаймлявшего лагерь. Никто не волновался. В радиусе, который они считали своим, было безопасно, а девушке, видимо, требовалось побыть одной, чтобы по кусочкам собирать свою разбитую душу вдали от чужих глаз.

Ночь сомкнулась над руинами, чернее сажи. Альбрехт и Лис, как две тени, скользили по периметру орочьего стана. Картина, открывшаяся им, была одновременно пугающей и обнадеживающей. Орков было много — несколько сотен, разбросанных между недостроенными стенами и котлованами. Но дисциплины не было и в помине. Лагерь спал мертвецким сном.

Их взгляды притянули огры. Великаны храпели, растянувшись в своем загоне, их животы были плотно набиты мясом. Один из них лежал почти на самих валунах, отделявших его от свободы.

— Одного убьем. Второго… попробуем взять, — тихо проговорил Альбрехт, когда они вернулись в Лагерь. — Вопрос в том, пропустит ли его в наш лагерь сила Малтазара. Придется проверять на практике.

В лагере, несмотря на глубокую ночь, спал лишь один человек — Лиана. Девушка, утомленная дневными тревогами, металась в беспокойном сне, но не просыпалась. Остальные ждали, собравшись у потухающего костра. Громдар проверял зацепы и крючья, припасенные еще в Светлой Кузне. Тяжелые, ржавые цепи лежали грудой, зловеще поблескивая в свете углей.

— Сейчас, — коротко бросил Альбрехт, входя в круг света. — Берем того, что ближе к краю. Громдар, Орэст — на вас цепи. Я займу его внимание. Лис, Вальм — отсекайте подмогу, если явятся. Эгилий, — он кивнул священнику, — Твои руки могут понадобиться. Если что-то пойдет не так.

Ралмус, все еще не способный быстро ходить, остался сторожить Лагерь и спящую Лиану. Остальные, взвалив на плечи тяжелый, звенящий груз, вновь растворились в ночи. Эгилий шел в середине группы, его лицо было серьезно. Он не был воином, но был готов держать светильник или накладывать повязку — его долг был не убивать, но спасать. И в эту ночь это могло пригодиться.

Группа без проблем пробралась к загону, тихо открыли ворота, с ужасом рассматривая гигантские тела огров и кучи человеческих костей, разбросанных по углам. Альбрехт чувствовал, как его люди с трудом сдерживаться, чтобы не изрубить безмятежно спящие тела монстров. Даже брат Эгилий, до побелевших костяшек сжимал деревянную ручку шестопера.

В загоне пахло кровью и гниющим мясом. Громдар, не тратя ни секунды, тремя точными, сокрушительными ударами своего молота, раскроил череп первому огру. Тот лишь дернулся во сне и затих. Но второй, более массивный, почувствовал железный запах крови. Он заворочался, издав низкий, похожий на камнепад, рык.

— Цепи! — хрипло скомандовал Альбрехт.

Орэст и Альбрехт набросили на него тяжелые ржавые звенья, цепи с лязгом обвили его могучие конечности, крючья впились в толстую шкуру. Огр, все еще находящий во власти сна, неуклюже попытался подняться, но Громдар, действуя без лишнего рыцарства, всадил оголовье молота ему в висок. Раздался глухой, костяной щелчок. Великан обмяк, погрузившись в более глубокий сон.

И тут возникла проблема. Бессознательная туша второго огра была неподъемной. Все вместе взятые усилия, не могли оторвать его от земли.

— Упряжь. — сквозь зубы выдохнул Альбрехт, глядя на груду цепей. — Вяжем из цепей и впрягаемся.

Они спешно сплели импровизированные лямки из цепей, связали с кандалами огра, и начали впрягаться. Даже Лис и Вальм, чьей задачей было прикрывать отход, легли в лямки. Без их помощи не могли тронуть огра с места.

И потащили. Неровная, каменистая земля цеплялась за бесформенную тушу. Сапоги скользили, мышцы горели огнем, дыхание сбивалось в хрип. Каждый дюйм давался с невероятным усилием.

Альбрехт, чувствуя, как уходит последние силы, стиснул зубы. По его правой руке разлилось знакомое жгучее тепло. Он активировал «Дыхание».

Их измученные, сбившиеся ритмы дыхания вдруг выровнялись, слившись в один мощный, единый порыв. Усталость не ушла, но отступила, уступив место ровной, неумолимой силе. Дело пошло веселее. Тяжелая туша поползла по камням, оставляя за собой глубокую борозду. Которая в итоге оборвалась, растаяв казалась в самом воздухе.

Измученные, промокшие от пота и обвешанные грязью, они наконец ввалились в Призрачный Лагерь, волоча за собой по траве бесчувственную тушу огра. Отдышавшись, не теряя времени, принялись упаковывать «добычу» надежнее. Громдар с мрачным усердием опутал великана дополнительными цепями, лично заклепав с десяток звеньев, чтобы те не разошлись при всем желание огра.

Утро началось с тонкого, пронзительного крика. Лиана, выйдя из палатки, увидела груду цепей и торчащую из нее уродливую голову огра. Ее лицо исказилось животным ужасом, и она, не помня себя от страха, бросилась прочь в чащу леса. Крик разбудил и огра. Монстр заворчал, его маленькие глазки блеснули голодом и злобой.

Громдар, уже стоявший наготове, привычным движением поднял молот. — Успокоить? — коротко спросил он, глядя на Альбрехта.

— Нет, — Альбрехт остановил его. — Эльзе нужен живой. А твой молот, рано или поздно, превратит его голову в тухлую тыкву.

Брат Эгилий, не говоря ни слова, уже шел в лес, чтобы успокоить Лиану.

— И что же, любоваться на него? — проворчал гном. — Чтобы девчонка с ума сходила, а он тут так нагло рычал?

Выход предложил Орэст, до сих пор молча наблюдавший.

— Закопаем его. По шею. Дышать сможет, двигаться — нет. И смотреть на него не придется, накинем на голову бочку.

Предложение было простым и эффективным. После короткого обсуждения все согласились. В отдаленном углу лагеря, подальше от палаток, они вырыли глубокую яму. Стоя над ней, Альбрехт на мгновение представил, как это должно выглядеть со стороны: группа людей, с серьезными лицами закапывающая живого великана. Война, и жестокость этого мира стирала все границы морали, выковывая из них совершенно новых людей.

С громким шелестом цепей и недовольным рычанием, огра сбросили в яму. Они быстро закидали его землей, оставив на поверхности лишь огромную, покрытую шрамами голову. Монстр бессильно заревел, но был обездвижен. Последним штрихом, накинули дырявую бочку. Теперь огр, находясь в темноте, немного грустно рычал, возможно, боялся темноты. Проблема была решена. Теперь оставалось доставить этот необычный груз Эльзе.

Глава 15

Дни пути к Светлой Кузне слились в одно выматывающее упражнение в терпении. Они шли окольными, самыми глухими тропами, и каждая тень, каждый шорох вдали заставлял отряд замирать. Цель была слишком близка, чтобы рисковать теперь.

Основной проблемой был не голод и не жажда — Призрачный Лагерь решал эти вопросы. Проблемой был их пленник. Огр, запертый в своем персональном аду из цепей и дерева, был источником постоянного напряжения. Он не умолкал. Его низкое, глухое ворчание, переходящее в яростный рев, разносилось по тишине, словно колокол, возвещающий об их местонахождении всем и каждому. По ночам, в безопасности Лагеря, его рыки будили Лиану, и она забивалась в самый дальний угол, обнимая колени, ее глаза снова наливались тем же старым, животным страхом.

Именно в одну из таких ночей Громдар, сидевший у костра и чинивший пряжку на наруч, не выдержал. Он отложил инструмент, тяжело поднялся и подошел к девушке. Он не пытался ее обнять или утешить сладкими словами. Он сел рядом, положил свой молот между ними, как символ, и уставился на огонь.

— Слушай, девочка, — его голос пророкотал, похожий на перекатывание камней. — Этот урод… он шумит, потому что боится. Он в цепях. Он ничего не может. Его сила ничего не стоит. А наша сила… — он ткнул толстым пальцем себе в грудь. — В тишине. В том, чтобы терпеть его вой и все равно тащить его куда надо. Мы его не боимся. Мы его используем. Запомни: когда имеешь дело с хищником, нельзя показывать страх, что ты добыча. Нужно стать охотником. Холодным. Стойким!

Он говорил долго и нудно, сравнивая огров с непрочными скальными породами, а их отряд с прочным гранитом благословленным самим проклятым Мрудни. Его монотонный, лишенный эмоций голос подействовал сильнее обычных уговоров. Лиана не успокоилась, но ее истерика сменилась тихой, сосредоточенной дрожью. Она смотрела на гнома, и в ее глазах, среди страха, прорезалась первая ниточка понимания.

В другие вечера, когда огонь в Лагере был не для тепла, а для света душ, разговоры текли по-иному. Орэст, глядя на звезды, которых в этом мире почти не было видно, рассказывал об устройстве стражи Светлой Кузни — о коррупции, о трусости Боргара, о многих честных воинах, с которыми ему довелось служить. Ралмус, сидя рядом с Лианой, молча показывал ей, как натягивать тетиву, как чувствовать дерево. Он не ждал, что она станет лучницей. Он давал ей в руки ощущение контроля, пусть и иллюзорное.

Альбрехт же был их молчаливым стержнем. Он видел усталость в глазах своих людей, слышал раздражение в их голосах, но видел и то, как они, несмотря ни на что, продолжают нести свой груз. Как Громдар незаметно подкладывает Лиане кусок вяленого мяса получше.

Этот путь не был отмечен громкими битвами. Он был отмечен тихими победами над усталостью, страхом и раздражением.

На шестой день пути Альбрехт решил сойти с маршрута. Старая рана — Пепельный Причал — не давала покоя. Взяв с собой Ралмуса, почти оправившегося от ранения в его движениях сквозила лишь легкая хромота, и Лиса, в котором он все чаще видел потенциал хорошего лазутчика.

Добраться до Причала они так и не смогли. Еще на подступах, Ралмус понял, что что-то не так. Только с их положения он увидел две группы дозорных, орки с луками в руках держали маршруты, на возвышениях деревьях были поставлены дозорные пункты. От прошлой беспечности не осталось и следа. Вместо нее — четкая, профессиональная организация. Ралмус заметил хорошо замаскированные ямы-схроны, где прятались клыкастые бойцы. Появились ловушки, призванные не убить ни покалечить, а подать сигнал. Он вел группу, пытаясь обойти их, но орки не дремали. В итоге они нарвались на засаду.

Последовала короткая, яростная перестрелка. Орки, вооруженные луками, стреляли метко и организованно, пытаясь отсечь их и окружить. Пришлось отступать, отбиваясь, так и не увидев Пепельного причала.

Вечером того же дня, собравшись у костра в Призрачном Лагере, Альбрехт поделился мрачными выводами.

— Я ошибался, — его голос был ровным, но в нем слышалось напряжение. — Мы имеем дело не с ордой дикарей. В регион вошло как минимум несколько независимых племен. Среди которых есть достаточно умный вождь, которые знает толк в ратном деле. Так выставить дозоры, организовать секреты… Я бы сам не смог сделать это лучше.

Орэст, тонкими ломтями нарезал вяленое мясо, он любил, не спеша, по кусочку смаковать соленую еду, он мрачно кивнул:

— Это ценная информация. Но совет в Кузне… они не станут слушать. Предпочтут отсиживаться за стенами, продолжая играть в интриги, пока не станет слишком поздно.

— Стены, — проворчал Громдар, бросая в огонь щепку. — Стены — это камень. А камень можно либо обойти, либо разбить. Умный полководец найдет способ. Если совет не одумается, Светлую Кузню ждут тяжелые времена, и всех ее жителей, никто не избежит горячей встречи с орочей ордой.

Воцарилось тяжелое молчание. Они сделали все, что могли. Но против глупости и страха даже сталь была бессильна. Теперь они шли к Кузне не только с пленным огром, но и с предупреждением о буре, которую никто, кроме них, не желал видеть.

Десять дней пути, все тяготы, что они преодолели остались позади, когда над горизонтом наконец показались знакомые стены Светлой Кузни. Но первое, что они увидели, подойдя ближе, заставило их замедлить шаг.

К северу от главных ворот кипела странная, неестественная активность. Не стройка оборонительных рубежей, а хаотичное месиво людей, телег и жалких лачуг. Воздух гудел от криков, плача детей и звериного ржания. И чем ближе они подходили, тем отчетливее проступали детали, и тем холоднее становились их сердца.

Это был лагерь. Лагерь беженцев. Их беженцев. Тех самых людей из Каменной Ветви и, возможно, других уцелевших деревень, которых они уговаривали, которым обещали спасение за стенами.

Им не открыли ворота.

Их согнали здесь, в открытом поле, отгородив от города частоколом и парой сторожевых вышек, с которых на это море человеческого отчаяния с равнодушием взирали городские стражники. Людям выделили дерево, помогли едой, дали шанс выжить — ровно настолько, чтобы их совесть была чиста, и ровно настолько, чтобы оставить их на растерзание первой же орочьей орде, что решит обойти Кузню.

Альбрехт замер, как громом пораженный. Седовласый воин, видавший виды, стоял, не двигаясь, и смотрел на это зрелище. Сначала в его глазах было лишь недоумение. Потом ледяное понимание. А затем — та самая старая, знакомая, сжигающая дотла ярость, которую он так тщательно сдерживал последние месяцы.

Он не стал кричать. Его рука сама потянулась к рукояти «Наследника». Пальцы сомкнулись на стали с такой силой, что костяшки побелели. Он сделал шаг вперед, к воротам, за которыми виднелась спокойная, нетронутая жизнь города. В его помутневшем взгляде читалась лишь одна, простая и страшная мысль: рубить! Рубить стражу, рубить засовы, рубить этих упитанных, трусливых негодяев в их каменной норе.

— Нет, господин! — первым опомнился Орэст, схватив его за плечо.

— Альбрехт, одумайся! — прошипел Громдар, вставая у него на пути, его низкая, широкая фигура была как скала.

Ралмус и Лис молча сомкнули кольцо, повисая на руках и плечах, не давая ему сделать роковой шаг.

Несколько секунд он боролся сам с собой, дыхание вырывалось из его груди хриплыми, яростными порывами. Он был готов сокрушить все на своем пути. Но упрямая воля его товарищей, их верность, оказалась крепче его гнева.

Ярость отступила, оставив после себя ледяную, бездонную пустоту и жгучий стыд за свою слабость. Он выдохнул, разжал пальцы и отступил на шаг.

— Вы… вы правы. Благодарю. Я… не владел собой.

Он провел рукой по лицу, смахивая несуществующую пыль, и его взгляд снова стал холодным и ясным.

— Хорошо. Уговорили, не будет резни. Сначала — слова. Найдем Эльзу. Узнаем, как такое чудовищное предательство стало возможным. И тогда… тогда решим, что делать с этим гнездом трусов.

Подойдя к воротам Светлой Кузни, отряд остановился в тени частокола, отделявшего лагерь беженцев от города. Ярость все еще клокотала в разуме и сердце, но теперь ей управлял холодный расчет.

— С нас будут судить по одежке, — тихо проговорил Альбрехт, окидывая взглядом своих людей. — Пока наши имена ничего не значат для этих стен, пусть нас хоть по доспехам запомнят.

Громдар, воспользовавшись днями пути, не терял времени даром. Простые, но добротные стальные нагрудники и усиленные кольчужные рубахи теперь лежали на плечах Орэста и Вальма. Доспехи не сияли новизной, но в их надежности и функциональности читалась история многих боев. За широкими поясами у каждого висели качественные, хорошо сбалансированные клинки и кинжалы гномьей работы — без излишеств, качественные, смертоносные инструменты войны. Они выглядели не как наемники-оборванцы, а как ветераны, заслужившие свою броню и оружие в честных битвах.

Сам Альбрехт в своем вороненом нагруднике, украшенном лишь функциональными заклепками и подвижными сочленениями, излучал ту самую несокрушимую уверенность, что отличает настоящего полевого командира от кабинетного военачальника.

— Орэст, Вальм, со мной, — отдал он приказ. — Город должен видеть, что за его стены вошел не бродяга с прихвостнями, а лидер, за которым стоят воины.

Он обернулся к Громдару:

— Твоя голова мне нужна там, старина. Мудрость старого гнома стоит целого отряда в словесных баталиях.

Громдар, с некоторым пренебрежением на него посмотрел, словно прямо сейчас его собирались оторвать от наковальни из-за какого-то незначительного пустяка.

— Бегать по пыльным улицам тенью за тобой? Не для того я прожил триста зим. У меня дела в городе, надо кое с кем встретиться, поговорить, кое-что купить. Тащить этого вонючего огра — одно дело. Терпеть взгляд этих жирных торгашей — другое. Справитесь сами.

Альбрехт не стал настаивать. Упрямство гнома было законом природы. Вместо этого он кивнул Брату Эгилию, который уже стоял рядом с бледной, но собранной Лианой. Ралмус с Лисом первыми вошли в город, и уже собирали важную информацию.

— Вы знаете, что делать, — сказал Альбрехт. — Уши и глаза города порой важнее лишнего меча. Узнайте, что говорят на улицах. О совете, о беженцах, об орках. И… — он бросил взгляд на Лиану, — присмотри за ней.

Эгилий положил руку на плечо девушки.

— Мы найдем нужные травы и нужные слухи. Не беспокойся. Иди и покажи им, что честь еще не вымерла в этим проклятых землях.

Разделившись, они двинулись к воротам. Одна группа — стальной клин, готовый вонзиться в сердце городской бюрократии. Остальные, тени, готовые раствориться в потоках людей, чтобы услышать правду, которую никогда не произнесут вслух в светлых покоях совета.

Эльза сидела за грудами свитков, погруженная в их содержание. На столе дымилась кружка с терпким травяным отваром. Когда Альбрехт и его воины вошли, она подняла взгляд, и в ее глазах мелькнула не усталость, а быстрая, оценивающая искорка. Взгляд скользнул по новым доспехам Орэста и Вальма, задержался на вороненой стали нагрудника Альбрехта, и лишь затем встретился с его глазами.

— Граф Альбрехт фон Эйзенвальд, — произнесла она, и в ее голосе прозвучала не насмешка, а констатация факта, отточенная многолетней практикой политика. — Прошу прощения за беспорядок. Бюрократия — такая же битва, только пахнет пергаментом и чернилами, а не кровью. Прошло уже больше месяца. Я думала, вы сгинули в тех землях. Рада, что ошиблась.

Она отложила перо и сложила руки перед собой. Ее взгляд стал острым, деловым.

— Итак, вы живы, целы, и судя по виду, не теряли времени даром. Что привело вас в мой кабинет? Надеюсь, не только выразить благодарность за наше гостеприимство? Я вижу в ваших глазах, иной огонь.

Альбрехт подошел ближе и злым взглядом окидывая советницу.

— Что привело? — его голос прозвучал низко и звеняще. — Лагерь у ваших стен, госпожа советник! Те самые люди, которых мы вырывали из лап орков ценой своей крови и жизней наших товарищей, томятся в грязи, как скот на убой! Вы обещали им спасение за стенами, а не новый, более изощренный смертный приговор!

Он уперся руками в стол, наклонившись к ней. Его глаза горели холодным пламенем.

— Объясните мне это чудовищное предательство! Или я пойду и найду тех, с кем можно говорить на единственном языке, который, похоже, понимают в этом городе — на языке стали!

Эльза не отшатнулась. Она выдержала его взгляд, и на ее лице не было ни страха, ни оправданий. Была лишь усталая, каменная решимость.

— Вы думаете, я не знаю? — ее голос был тихим, но резким, как шило. — Вы думаете, я не смотрела на лагерь с крепостной стены. Это не предательство, граф. Это — компромисс, вырванный ценой месяцев торгов и угроз. Компромисс с трусами и мерзавцами, которые правят этим советом.

Она медленно поднялась.

— Болвар и Элрик никогда не пустили бы их внутрь. Никогда. Их тактика — отсидеться и надеяться, что беда обойдет стороной. Этот лагерь… это все, что я смогла для них сделать. Еду, лекарства, хоть какую-то защиту от городских стражников, которые по приказу того же Болвара разогнали бы их дубинами.

— А народ? — Альбрехт не отступал, его челюсть была сжата до хруста. — Народ Кузни будет просто смотреть, как за его стенами режут его же сородичей?

— Народу, — холодно отрезала Эльза, — Советники рассказывают сказки. О том, что угроза орков — это выдумки паникеров. Что на границы напали «пара маленьких племен», с которыми армия разберется, «когда придет время». Их разведка, которую они так яростно защищают в Совете, либо лжет, либо слепа. Народ верит. Им удобно верить!

В глазах Альбрехта вспыхнула такая ярость, что он инстинктивно сжал кулаки. Он с силой уперся ладонями в дубовый стол, и массивная столешница с треском прогнулась. Он едва сдержался, чтобы не разнести вдребезги по все в этой комнате.

И в этот момент Эльза перешла в наступление. Ее голос стал жестким и требовательным.

— А вы, граф? Где вы пропадали все эти недели? Я дала вам шанс, доверилась. Где результат? Где мой огр? Или вы только и можете, что ломать мебель в моем кабинете, разгневанные тем, с чем я вынуждена мириться каждый божий день?

Ее слова повисли в воздухе, как обвинение. Она больше не защищалась. Она требовала отчет. Ставя его ярость, перед фактом его же возможного невыполнения долга.

Альбрехт спокойно принял ее натиск. Ярость, еще секунду назад клокотавшая в нем, уступила место ледяному спокойствию. Он выпрямился, отводя руки от стола.

— Огр есть, — его голос прозвучал ровно и негромко, контрастируя с недавним взрывом. — Он ждет в лесу, вдали от любопытных глаз. Я могу передать его вашим доверенным людям в любой момент. Сегодня. Сейчас.

Эльза внимательно посмотрела на него, оценивая. Затем коротко кивнула, словно поставив галочку в ментальном списке. Она открыла ящик стола, достала оттуда тяжелый, туго набитый кошель и бросила его на стол между ними. Раздался характерный, звенящий лязг — не округлых монет, а квадратных пластин.

— Ваша плата, — сказала она. — И мое молчание о ваших методах. О том, где и как вы его добыли, и о его нынешнем… местопребывании, тоже не стоит распространяться.

Альбрехт молча взял кошель, тяжесть которого говорила не только о щедрости, но и о желании Эльзы отблагодарить за тяжелое задание, в Кузне ни одна команда наемников не решилась на такое пойти. Он спрятал в поясной сумке.

— Зачем он вам? — спросил он прямо, глядя ей в глаза.

Уголки губ Эльзы дрогнули в подобии улыбки, лишенной всякой теплоты.

— Я многим вам обязана за возвращение в игру, граф. Но доверять? Еще нет. Некоторые знания… слишком опасны. Просто знайте, что он нужен мне для дела, которое служит спасению этого города, пусть и методами, которые многие не поймут. — Она мотнула головой в сторону, где за стенами заседал совет.

Она снова взялась за перо, явно давая понять, что аудиенция окончена.

— Мои люди найдут вас сами. Не мешайте мне работать. У меня еще есть дела, чтобы хоть как-то удерживать эту разваливающуюся крепость от падения в пропасть.

Закончив с Эльзой, они ненадолго вернулись в Призрачный Лагерь. Оттуда вынесли ту самую, пропитанную смертельным зловонием бочку. Это был их самый весомый аргумент. Альбрехт намеренно шел через город к кварталу стражи, не скрывая свой груз. Вальм и Орэст, с лицами похожими на застывшие каменные маски, с трудом перекатывали тяжелую, источающую смрад бочку по мостовой.

Они вышли на площадь, перед большим зданием управления стражи. У каменного выступа, где восседал сержант-писарь в сопровождении нескольких стражников, толпилась небольшая очередь. Местные решали свои проблемы — кто-то жаловался на соседа, кто-то вносил налог. Двое охотников, стоявших впереди, сдали два рваных, высохших уха орка, получив за них пару серебряных монет.

Альбрехт со своими людьми встал в конец очереди. Он не пробивался вперед, не требовал особого отношения. Он просто стоял, и его молчаливое присутствие, усиленное грозным видом его воинов и зловонной бочкой, само по себе привлекало внимание. Зеваки оборачивались, шептались. Люди в очереди перед ними, нервно поглядывали назад, не решаясь что-то сказать, вонь от бочки шла убойная.

Наконец, их очередь подошла. Сержант, усталый и равнодушный, даже не взглянул на них, протягивая руку.

— Следующий. Сдаешь? Предъявляй трофеи. Жалоба? Излагай.

Альбрехт шагнул вперед. Он не протянул ни ушей, ни монет.

—Я — Альбрехт фон Эйзенвальд, наследный граф Штёрнхельда и Торкельской долины. – после необходимой паузы Альбрехт продолжил. - Мы вернулись из-за стен.

Писарь наконец поднял на него глаза, брови поползли вверх от раздражения.

— И что с того? Мне какое дело, где вы бродяжничаете.

— Мы вернулись с добычей, — голос Альбрехта был громким и четким, это послужило командой.

Он кивнул Орэсту и Вальму. Те с грохотом опрокинули бочку, выливая содержимое на стол сержанта.

Содержимое вывалилось наружу с сочным, отвратительным хлюпаньем. Не пара ушей. Не десяток. Целая гора окровавленной, полуразложившейся плоти. Сотни ушей и носов, слипшихся в один кровавый ком, пополам с костями и волосами. Невыносимое зловоние, до этого лишь намеком витавшее в воздухе, ударило в нос с физической силой. Кто-то из зевак закашлялся, кто-то сдавленно ахнул, женщина в очереди отвернулась, чтобы не блевать.

Сержант вскочил с места, его лицо побелело. Стражники схватились за оружие.

— Что за чертовщина?! — выдохнул он.

Альбрехт стоял, не двигаясь, посреди распространяющегося смрада, его взгляд был прикован к лицу сержанта.

- Это работа моей группы за несколько недель. И это — лишь малая часть той орды, что уже идет к вашим стенам. А теперь считай! Я хочу получить достойную плату за каждое ухо.

Сержант, позеленев, вскочил, смахнув с себя несколько прилипших к одежде ушей.

— Да как вы смеете! Стража! Взять этих наглецов! Они... они покушаются на представителя власти!

Стражники ринулись вперед, но Альбрехт и его люди даже не обнажили оружия, лишь сомкнули строй, встречая их твердыми, холодными взглядами. Возмущенный шум людей и смрад привлекли внимание из главного здания. К группе быстрым, уверенным шагом направился представительный седовласый воин в великолепном, но функциональном доспехе, усыпанном знаками отличия высшего командования стражи. Его лицо, покрытое шрамами, было невозмутимо.

— Что здесь происходит? — его голос, тихий и глухой, тем не менее, заставил всех замереть. Взгляд скользнул по бочке, по бледному сержанту, по Альбрехту и его людям. — Объяснись, сержант!

— Комендант Мардон! — залепетал писарь. — Эти оборванцы напали на меня! Опрокинули эту... эту мерзость! Пытались убить!

Комендант Мардон медленно перевел взгляд на Альбрехта. — Это правда?

— Мы принесли трофеи, как того требует устав города, господин комендант, — холодно и четко ответил Альбрехт. — Ваш сержант отказался их принимать, назвав долг солдата «дерьмом». Мы лишь настояли на соблюдении правил.

Мардон смерил сержанта долгим, тяжелым взглядом. Затем, не говоря ни слова, он резким движением сорвал с его униформы знак стражи.

— Ты больше не служишь в страже, — проронил он, и в его голосе звучала не злость, а ледяное презрение. — Ты опозорил форму. А теперь... — он посмотрел на опрокинутую бочку, — исполни свой последний приказ как горожанин. Встань на колени. И пересчитай! Каждое ухо! Каждый нос! Лично.

Глава 16

Позеленевший экс-сержант, дрожа, опустился на колени в зловонную лужу и, давясь рвотными позывами, начал дрожащими руками разгребать и пересчитывать кровавые трофеи. Комендант Мардон повернулся к Альбрехту.

— Вы получите свою плату сполна. И мое внимание. Пройдемте, — он мотнул головой в сторону здания управления. — Мне нужно услышать все!

Комендант Мардон выслушал Альбрехта, не перебивая. Его лицо, поначалу строгое, с каждым новым словом становилось все мрачнее. Когда граф закончил, описав организованные дозоры, тактику и постоянный приток новых племен, старый воин тяжело откинулся на спинку стула.

— Мои извинения — ничто, но я приношу их, — проговорил Мардон, и в его голосе звучала неподдельная горечь. — За бездействие. За то, что мы, стража, позволили этому случиться. Вина за гибель пограничных деревень лежит на нашей совести. Но я не могу сдвинуть с места даже одну сотню, не получив санкции Болвара. Трое из четырех сотников — его ставленники. Они слепы и глухи ко всему, кроме его приказов.

— И что же? — Альбрехт с трудом сдерживал прорывающуюся ярость. — Вы будете сидеть за этими стенами и смотреть, как орки режут и жрут несчастных у вас на глазах?

Комендант поднялся, его осанка выпрямилась, а взгляд стал острым, как в былые годы.

— Нет. Я и горстка моих ветеранов, тех, кто еще помнит, что такое долг, выйдем за ворота. Мы встанем строем перед этими людьми и будем защищать их до последнего вздоха. Это все, что я могу сделать.

Альбрехт поверил ему. В этом седом воине чувствовалась та же несгибаемая воля, что и в нем самом. Но это был тупик.

— Глупая смерть храброго коменданта не принесет городу ничего, кроме еще одного трупа. Нужно не умирать с честью, а остановить орду на подступах. Если они подойдут к стенам таким числом — штурм будет лишь вопросом времени, мы все будут обречены.

Мардон удивленно взглянул на него.

— Вы полагаете, их настолько много? Я знал о нескольких племенах, но...

— Их много, — жестко перебил Альбрехт. — И это не просто дикари. Среди них есть вожди, разбирающиеся в военном деле. И что страшнее — их орды продолжают пополняться, притягивая как вкусный шмат мяса все новые племена с окрестных земель. Они не идут — они собираются. И цель их сбора — вот этот город.

Комендант замер, осознавая масштаб катастрофы. Затем он резко развернул на столе карту региона и ткнул пальцем в точку к северо-западу от Кузни.

— Есть одно место. Ущелье Разбитых стрел. Там проходила старая дорога. Скалы с двух сторон, проход — не шире двух повозок. Если его перекрыть, можно задержать армию на неделю, а то и больше. Выиграть время.

— Время для чего? — тут же спросил Альбрехт. — Чтобы Болвар успел придумать новое оправдание для бездействия?

— Время, чтобы эвакуировать лагерь, — тихо, но отчетливо произнес Мардон. — Тайно. Ночью. Мои люди смогут организовать людей и провести их через малые ворота в районе старых складов. Болвар не контролирует их — они в ведении Гильдии ремесленников. Эльза должна будет помочь.

— Людей вы и так проведете в город, когда настанет час нужды, — хмуро заметил Альбрехт. — Орков слишком много. Они все через ущелье не пойдут, да и не станут. Я бы на месте их вождя не торопился, собрал все силы в кулак. Они будут методично откусывать от ваших земель по куску, пока Кузня не окажется одинокой скалой в море врагов. Штурм будет лишь финальным штрихом.

Комендант Мардон не стал спорить. Вместо этого он медленно кивнул, его взгляд стал сосредоточенным, уходящим вглубь памяти и опыта.

— Вы правы. Прямое столкновение сейчас, самоубийство. А ожидание, медленная смерть. — Он откинулся на спинку стула, его пальцы принялись барабанить по столу, выбивая неспешный, задумчивый ритм. — Значит, нужно действовать иначе. Не на поле боя, а здесь.

Комендант ткнул пальцем в груду бумаг на столе, символизируя весь городской бюрократический аппарат. Он пристально посмотрел на Альбрехта, оценивая каждую черту его лица, каждый шрам.

— Вы для них — угроза. Дикая, неконтролируемая сила. Болвар боится вас, потому что вы делаете то, чего он не хочет. Элрик презирает, потому что вы не вписываетесь в его расчеты. Но есть и другая сила. Уважение. Оно здесь ценится дороже золота, и его не купишь. Его можно только заслужить.

Мардон обвел рукой свой скромный кабинет.

— Я — старый солдат. Мое слово имеет вес среди таких же, как я, ветеранов. Среди офицеров, которые помнят, что такое долг. Но мой голос в Совете тонет словно в болоте. Ваше же слово... ваше слово может звучать громче, если его произнесут нужные люди.

— Прямое столкновение сейчас, самоубийство. А ожидание, медленная смерть, — Альбрехт хмуро констатировал, и комендант Мардон с ним безоговорочно согласился.

— Значит, бой будет здесь, — старый воин ткнул пальцем не в карту, а в невидимую схему городских интриг. — Болвар крепко держится за власть, потому что его окружают преданные крысы. Но одну из них можно убрать, ослабив его хватку.

Он пристально посмотрел на Альбрехта.

— Есть у него один капитан, Гарис. Пес. Злой, глупый, любит выпить и кичиться своим положением. Он не стратег, не лидер. Он — палач Болвара, его правая рука для грязных дел. И он давно возомнил себя слишком важным и непобедимым.

В глазах Мардона вспыхнул холодный огонь давней ненависти.

— Я не сомневаюсь в вашей победе на дуэли. Но вызвать его прямо не получиться, он в глубине души трус, спрячется за уставом или прикажет страже арестовать вас. Его нужно спровоцировать. Публично. Так, чтобы отказ был бы для него позорнее поражения.

- Подумаю, что можно сделать. - кивнул Альбрехт.

Мардон мрачно кивнул, видя, что Альбрехт улавливает суть:

- Гарис, просиживает штаны, в трактире «Яркая пчела», там хорошее вино, музыка и грабительские цены. Я обеспечу «случайных» свидетелей из числа лояльных мне стражников, чтобы дуэль была зафиксирована по закону. И когда вы убьете этого негодяя... на его место встанет человек, который будет помнить, что у стражи есть долг перед народом, а не только перед кошельком Болвара. Один верный капитан может открыть для нас многие двери.

Это был грязный план. Но в городе, где честь давно продана, а долг забыт, он был единственным работающим оружием.

Как только они оказались за пределами казарм, Альбрехт тихо спросил:

- Орэст, что можешь сказать о коменданте? Ты здесь служил.

Мужчина, неприятно скривился, поправляя на плече лямку со щитом, она постоянно цеплялась за железный наплечник и дергала руку. Громдару придется это исправить:

- Раньше, как только я вступил в стражу, он имел некоторый авторитет, потому что под комендантом ходила полусотня. Сейчас у него забрали почти всех людей, так как в городе и так безопасно, и некоторые его обязанности разобрали другие капитаны. Скорее всего его просто терпят, ждут, когда годы возьмут свое и заменят более сговорчивым человеком. А так да, ему можно доверять, его слово самое крепкое в страже.

Альбрехт не стал задерживаться в городе. Каменные стены Кузни давили на него, и самым безопасным местом для ночлега был и оставался Призрачный Лагерь. По пути к воротам их поджидал невысокий, сухощавый мужчина со знаком гильдии ремесленников на плече.

— Граф? — тихо спросил он. — От мастера Эльзы. Интересуемся, когда можно забрать… живой товар.

— Сейчас, — коротко кивнул Альбрехт. — Следуйте за нами. Только ваши грузчики.

К отряду присоединились Эгилий с Лианой и Лис с Ралмусом, вернувшиеся со своими заданий. Гнома, что было досадной помехой, нигде не было видно. Без его могучей силы задача вытащить огра усложнялась втройне. За ними потянулась небольшая толпа крепких работяг с большой, массивной телегой, запряженной шестеркой низкорослых, мясистых быков.

Дойдя до опушки леса, Альбрехт поднял руку:

— Ждите здесь. Полчаса.

Грузчики недоуменно переглянулись, но беспрекословно остановились. Альбрехт со своими людьми шагнул в чащу, и через несколько десятков шагов знакомый белесый туман поглотил их.

Внутри Лагеря работа закипела немедленно. Все, включая Лиану, которую мягко, но настойчиво привлекли к делу, бросились к месту заточения огра. Пришлось снова браться за лопаты и откапывать тушу. Огр, почувствовав движение, проснулся. Голодный, злой, он заворочался, зарычал, натягивая цепи. Звенья зловеще лязгнули, но выдержали.

Даже с помощью всей команды вытащить его из ямы не получалось. Вес был запредельным.

— Держитесь! — крикнул Альбрехт, и по его правой руке разлилось знакомое жгучее тепло.

Он активировал «Дыхание». Их собственные силы, казалось, умножились. С матами, проклятиями, с натужными хрипами они смогли приподнять обезумевшего великана, который бессильно дрыгал ногами, закованный в сталь. Еще одно нечеловеческое усилие — и Альбрехт, чувствуя, как темнеет в глазах от нагрузки, мысленно приказал силам Лагеря изгнать их.

Мир поплыл. Они рухнули на землю на опушке леса, едва удерживая окованное цепями тело огра между собой. Телега с грузчиками стояла в двадцати шагах. Люди замерли, уставившись на появившихся из ниоткуда людей и тушу огромного связанного цепями огра с открытыми ртами.

— Ваш товар, — хрипло выдохнул Альбрехт, с трудом поднимаясь на ноги и отменяя ауру. Волна усталости тут же накатила на всех, но они устояли, стараясь не показывать слабости.

Грузчики, не теряя времени, бросились к телеге. Работали они слаженно и молча, видно было, что люди бывалые. Вскоре огр, все так же брыкающийся и рычащий, был затянут на телегу и дополнительно прикован к ее мощному ложу, после плотно скрыт шкурами чтобы не привлечь внимание стражи и праздных зевак.

Глава грузчиков подошел к Альбрехту, кивнул на огра и коротко спросил:

— Как содержать, чтобы он остался живым, и не слишком злым?

— Не давать ему уснуть надолго, — отчеканил Альбрехт, вспоминая повадки зверя. — И кормить. Мясом. Много. Иначе с голоду сойдет с ума и начнет грызть цепи. Сами цепи проверяйте почаще.

Мужик кивнул, бросил последний оценивающий взгляд на отряд, развернулся и ушел к телеге. Вскоре она, со страшными скрипам, тронулась с места и медленно покатила в сторону города, увозя с собой их кровавый трофей и часть общего напряжения. Задание для Эльзы было выполнено. Теперь можно было думать о дуэли.

В Призрачном Лагере царила редкая, заслуженная атмосфера покоя. После адского напряжения с огром и действия ауры все были вялы и измотаны, но на щеках уже играл румянец от жара костра и аромата еды. Ралмус, как главный знаток местной фауны, запекал на углях тушку крупной ящерицы, щедро приправляя ее дикими травами. Запах был умопомрачительным.

Альбрехт уже протягивал руку к своей порции, как вдруг замер. Он почувствовал не зов и не звук, а скорее... настойчивое внимание. Тихий зуд на границе восприятия, словно кто-то стучал по стеклу его реальности. Это было похоже на то, как он сам призывал Лагерь, но с другой стороны.

Он отложил еду и поднялся.

— Выхожу, — коротко бросил он, ни к кому конкретно не обращаясь.

Выйдя за пределы Лагеря, он очутился на той же опушке. Как он и предположил, перед ним стоял Громдар. Но не один. У его ног, в грязи и пожухлой траве, лежало бесчувственное тело еще одного гнома. Незнакомец был одет в грязные, порванные одежды, его лицо распухло от недавних побоев, также от него страшно разило, дешевым крепким пойлом за версту.

— Нашел пополнение? — сухо поинтересовался Альбрехт, смотря на это зрелище.

Громдар пожал своими могучими плечами, его лицо было невозмутимо:

— Выловил в канаве на окраине. У городской стены. Лежал, пузыри пускал.

Альбрехт скептически поднял бровь. Было ли это одной из своеобразных гномьих шуток или суровой правдой — оставалось загадкой. Впрочем, какая разница?

— И что с ним делать будем?

— Протрезвеет, поговорим, — буркнул Громдар, хватая своего сородича за шиворот с той же легкостью, с какой человек поднимает пустой мешок. — А пока пусть проспится там, где не сдохнет от собственной блевотины.

Они вернулись в Лагерь. Появление Громдара с его бесчувственной ношей вызвало лишь короткие, понимающие взгляды. Лис подвинулся, давая место у костра. Эгилий, вздохнув, отправился готовить отвары, явно предназначенные для лечения тяжелого похмелья и заживления синяков.

Громдар бросил пьяного гнома в тени у палатки, как бросил бы полено в костер, и без лишних слов устроился у огня, протянув руки к теплу.

— Ну, и где мой кусок ящерицы? — прорычал он, окидывая всех хозяйским взглядом. — Многого достиг сегодня, теперь мне полагается ужин.

Лагерь жил своей жизнью. Один гном вернулся, другого принесли. Завтра со всем разберутся. Сегодня же был вечер покоя, пахнущий жареным мясом и тайнами.

Когда голод был утолен, а по кругу пошла фляга с крепким гномьим элем, никто не торопился расходиться. Пришло время делиться добытой информацией. Начал, как и положено, Громдар.

— Это, — он мотнул головой в сторону храпящего у палатки тела, — Броги. Староста Пепельного Причала. Деревню потерял, люди разбежались и его услуги стали не нужны. Видно, цель в жизни потерял и запил. Очнется, поговорим. Возможно, знает что-то полезное о том, как орки брали Причал.

Он отхлебнул эля и продолжил, перечисляя как по складу:

— Закупил инструменты. Хорошую сталь, уголь, кожу. Теперь могу ковать не только чтобы было, но и чтобы качественно и прочно. Оружие, замки, механизмы для наших затей.

Затем докладывали остальные. Альбрехт слушал молча, не перебивая, впитывая каждую деталь. Ралмус и Лис подтвердили наблюдения о прекрасной организации орочьих дозоров. Орэст добавил, что среди городской стражи зреет недовольство, но ему не хватает лидера, чтобы выплеснуться. Эгилий, гладя по голове притихшую Лиану, рассказал о городских слухах: народ ропщет, глядя на лагерь, но не готов сам брать ответственность, предпочитая роптать дальше и ждать, пока все разрешит воля совета.

Последней заговорила Лиана. Она сбивчиво, путаясь в словах, но с искренним испугом рассказывала, что видела и слышала. О равнодушии горожан, о том, как они смотрят на беженцев за стенами, будто на прокаженных, о странной, всеобщей уверенности, что огромная орда... просто пройдет мимо.

— Они... они все говорят, что город оркам не взять. Что стены слишком высокие. «Что им тут нечего делать»? —прошептала она, и в ее голосе звучало недоумение, смешанное с ужасом. — Как будто... как будто все сговорились не замечать, что земля, уже горит под ногами.

Когда все высказались, Альбрехт медленно подвел итог. Его голос был ровным, уверенным.

— Итак. Картина ясна. Совет надеется отсидеться, выставив своих же людей в качестве авангарда. Народ со скрипом, но верит в сказки о неприступности стен, потому что правда слишком страшна. А орда тем временем не «пройдет мимо». Она собирает силы, чтобы нанести один, сокрушительный удар.

Он обвел взглядом своих людей — гнома, охотников, бывшего стражника, священника и спасенную девочку.

— Наших сил мало, чтобы остановить армию в поле. Но их может хватить, чтобы встряхнуть этот город. Заставить его проснуться. Сначала, уберем одного из псов Болвара, капитана Гариса. – Альбрехт поделился подробностями беседы с комендантом Мардоном.

- Это наш первый шаг. Показать, что есть сила, которая не боится бороться. Остальное... посмотрим.

- А он не заманит нас в ловушку? – Воскликнул Лис.

Альбрехт усмехнувшись, ответил:

- По некоторым людям сразу видно, можно им доверять или нет, капитан Мардон умрет, но сдержит свое слово.

Он посмотрел на темнеющее небо над Лагерем.

— Они надеются, что буря обойдет их стороной. Мы же знаем — буря уже здесь. Мы покажем им бурю, во всей ее красе.

Глава 17

Воцарилось мрачное молчание. План был неприятным, опасным и единственно возможным. Они снова шли на войну. На этот раз — против равнодушия и трусости, притаившихся за каменными стенами.

Утро в Призрачном Лагере было серым и беззвучным, как и всегда. Первым новым звуком стал стон — низкий, прерывистый, полный физической и душевной боли. Его издал Броги.

Гном сидел, вцепившись пальцами в землю, словно боялся, что его унесет ветром. Его тело, крепкое, с широкими плечами и мощными руками, привыкшими к ежедневному тяжелому труду, выглядело сломленным. Лицо было синим от побоев и пьяного забытья, опухшие глаза бессмысленно смотрели в пепелище костра. От него исходило такое смятение и отчаяние, что воздух вокруг словно сгущался.

Громдар наблюдал за ним с противоположной стороны кострища. Его собственное лицо было подобно высеченной из гранита маске, но в глубине маленьких, скрытых под нависшими бровями глаз, бушевала злость. Он видел не просто пьяницу — он видел позор. Позор для всего гномьего рода, для звания старосты, для самого понятия долга.

Внезапно старый кузнец поднялся. Его движения были не быстрыми, но неотвратимыми, как движение ледника. Он подошел к Броги и, не говоря ни слова, с силой вцепился ему в плечо, заставив того подняться на ноги.

— Смотри на меня, сопляк, — прошипел Громдар, и его голос был похож на скрежет камня по камню. — Ты где-то там, в своей выгребной яме, похоронил не только деревню. Ты похоронил себя. И я сейчас выкопаю твой труп и заставлю дышать.

Ярость старика, грубая и безжалостная, обожгла Броги сильнее любого удара. В его потухших глазах мелькнула искра — не понимания, а животной, инстинктивной реакции на агрессию. Он попытался вырваться, слабо, и это лишь сильнее разозлило Громдара.

— Они… они все решили уйти, — хрипло начал Броги, его голос срывался на шепот. — После… после того, как мы похоронили мертвых. Сказали, что в Кузне за стенами безопаснее. Я… я не мог их заставить остаться. Заставить их поверить в наши стены. Не мог спорить, общее решение. Мы все должны были погибнуть… а выжили только благодаря вашим мечам. Чужим мечам!

Последние слова он выкрикнул, и в них прорвалась вся горечь его бессилия. Слезы, мутные и тяжелые, покатились по его щетинистым быстро прячась в спутанной черной бороде. Он плакал, как плачут гномы — беззвучно, содрогаясь всем своим мощным телом, и в этом была страшная, унизительная правда.

Громдар не смягчился. Он наблюдал за этой сценой с холодной, беспощадной ясностью.

Именно в этот момент к ним подошел Альбрехт. Он стоял немного поодаль, его взгляд, холодный и пронзительный, изучал Броги.

— Ты печалишься о домах. А о том, что потерял цель и в итоге, сдался, — голос Альбрехта прозвучал ровно, без жалости. — Деревню можно отстроить заново. Уважение вернуть! Но для этого нужна точка опоры. И решимость идти вперед.

Броги поднял на него грязное лицо:

— Какой опоры? Я… я один. В пепельный вошли орки, я лишился всего.

— Ошибаешься, — отрезал Альбрехт. — Ты не один. И твой пост был не в камнях, а в долге. Долге защищать своих. Этот долг никуда не делся.

Он сделал шаг вперед.

— Мы предлагаем тебе не жалеть себя. Мы предлагаем дело. Твою ярость в бою. Твое ремесло! Все это найдет свое благое применение, и будет приносить пользу. Будет только одна цель: истреблять орков. Всю нечисть, что топчет эти земли. Хочешь? Будешь драться под моим началом. До конца.

Это был не выбор. Это была единственная дорога, которую Броги еще мог увидеть в пути. Не искупление, а смысл. Простой и чудовищный, как заточенный топор. Броги смотрел на него, и в его глазах шла борьба. Стыд и отчаяние медленно гасли, вытесняемые новой, ясной целью. Не надо думать о прошлом. Надо встать и сделать то, что должен был сделать тогда.

Он тяжело поднялся на ноги. Дрожь в руках прекратилась. Он грубо вытер лицо рукавом, смахивая грязь и слезы, и его взгляд, наконец, встретился со взглядом Альбрехта. В нем теперь горела только сухая, решительная злоба.

— Я согласен, — его голос окреп, в нем зазвенела та самая сталь, что когда-то была в его руках, предложенным ножом, он пустил кровь и громко произнес. — Клянусь. Моя секира и моя жизнь, принадлежат Альбрехту фон Эйзенвальду.

Воздух в Лагере словно содрогнулся. Никто не произнес громких слов, не воздел оружия. Просто еще один обездоленный, присягнул на верность багровому знамени, что поднял над этим миром Альбрехт фон Эйзенвальд. В его лице, отряд обрел не просто кузнеца, но нового солдата в своем походе против сил бесконечной тьмы.

Вечер в Светлой Кузне был густым и томным, пахшим дымом очагов, жареным мясом и сладковатым ароматом дешевого вина, привезенного из соседнего города. Квартал, где стоит «Яркая Пчела» мог похвастаться лучшей отделкой, и чистотой улиц, запаха из канализации здесь почти не было. Сюда приходили не просто поесть — здесь заключали сделки, демонстрировали статус и искали знакомств с сильными мира сего.

Альбрехт шел к трактиру, ощущая на себе взгляды. Его свита — Вальм и Орэст — шли по бокам, их позы были выправлены, лица – суровы, как и положено быть бравым бойцам.

Но прежде, чем они достигли резных дверей «Пчелы», их путь преградила группа мужчин в практичных, но качественных одеждах. На их плечах красовались знаки Гильдии инженеров — скрещенные шестерня и ключ.

— Граф фон Эйзенвальд? — обратился к нему седовласый, жилистый мужчина с умными пронзительными глазами. — Простите за наглость. Я — мастер Гендрик, старшина гильдии инженеров.

Альбрехт остановился, дав едва заметный кивок. Он не удивился. Слухи в таком городе, как Кузня, расползались быстрее чумы.

— Ваша слава, граф, бежит впереди вас, — продолжил Гендрик без лести, констатируя факт. — Народ в лагере говорит, что вы единственный, кто не боится смотреть правде в глаза. А правда сейчас — дороже золота. Мы с коллегами ломаем головы, пытаясь кое в чем разобраться, и понять кому можно верить? Шепоткам из-за стен, что кричат о несметной орде, или успокоительным речам Совета, будто это просто «залетное племя», с которым стража легко управится?

Альбрехт смотрел прямо на него. Лгать или приукрашать не было смысла.

— Совет лжет, — слова прозвучали тихо, но с такой железной уверенностью, что инженеры невольно выпрямились. — Это не орда. Это — войско. С умными вождями, с тактикой, и дисциплиной. Они методично собирают силы, чтобы испытать стены Кузни на прочность.

Лица инженеров потемнели. Они не были трусами, но были людьми дела, расчетливыми и прагматичными. Услышать подтверждение своим худшим опасениям от человека, видевшего врага в глаза, возглавившего свой отряд, добывшего больше сотни ушей орков, было горько, и отрезвляюще.

— Благодарю за прямоту, граф, — тяжело вздохнул Гендрик. — Это... проясняет многое. Мы будем готовиться. Своими силами. Нам есть что противопоставить клыкастым ублюдкам.

Он кивнул Альбрехту с новым, уже не просто почтительным, а уважительным вниманием, и группа инженеров расступилась, пропуская их.

Следующей преградой стала дверь «Яркой Пчелы». Атмосфера внутри ударила в лицо — волна тепла, густой гул голосов, звон бокалов и сладковатый дух дорогих благовоний. Здесь все блестело — от начищенной меди люстр, до лоснящихся лиц зажиточных купцов и чиновников.

Альбрехт, не колеблясь, направился к одному из лучших столов в центре зала — большому, резному, с видом на весь трактир. Несколько пар глаз с немым вопросом и негодованием поднялась на него. Он проигнорировал их. Вальм отодвинул стул, и Альбрехт занял место, спиной к стене, лицом ко входу. Орэст и Вальм присели по бокам, как грифоны у трона.

Когда подошел подобострастный слуга, он не рискнул попросить их занять другой столик, Граф слишком демонстративно положил свой меч на стол по правую руку. После сделал заказ — самое дорогое вино в погребе, лучшие мясные блюда, редкие закуски. Он говорил громко, отчетливо, бросая вызов всей этой показной роскоши. Золотые монеты, щедро брошенные на стол, заставили слугу проглотить любые возражения.

Вечер вступал в свои права. Зал постепенно заполнялся самой уважаемой публикой Кузни. Вот за соседним столиком уселся тучный торговец в шелках, бурно обсуждая цены на сталь. В углу несколько молодых щеголей из знатных семейств громко смеялись, попивая вино. В воздухе витало ощущение иллюзорной безопасности, хрупкого мирка, который отказывался видеть угрозу за своими стенами. Альбрехт с людьми сидели за своим столом, не привлекая лишнего внимания. Они пили хорошее вино, закусывали жареной дичью и вели тихие, непримечательные беседы о дорогах и погоде. Выглядели они как обычные зажиточные наемники или мелкие торговцы, способные позволить себе дорогой ужин.

Альбрехт откинулся на спинку удобного кресла, дождавшись пока слуга наполнит его бокал вином, отпил терпкий немного жгучий напиток, для такого момента в самый раз.

Через некоторое время в трактир вошел капитан Гарис в сопровождении двух офицеров стражи. Они громко рассмеялись у входа, окинули зал привычным оценивающим взглядом и устроились за соседним столиком. Гарис дежурно заказал, сразу несколько кувшинов крепкого пива, сразу же принимаясь обсуждать служебные дела, не стесняясь в выражениях.

Гарис выглядело крепким мужчиной, только начавшим вступать в зрелость. Массивное тело, сильные руки, говорили, что не пренебрегал тяжелым трудом, но подвязанное толстым ремнем брюхо намекало на обратное, простоватое лицо было красным, что намекало на излишнюю любовь капитана к алкогольным напиткам.

«...а этому старосте из «камней» сказал прямо: жить вы будите здесь, а работать там. Уже давно канализации восточных кварталов не чистили, вонь страшная стоит, кто-то должен этим заняться! — Гарис громко хвастался, его друзья со значительным видом поддакивали.

Альбрехт не торопился. Он дал капитану и его компании как следует выпить, расслабиться. Только когда их речь стала заметно громче и неразборчивее, Альбрехт кивнул Орэсту.

Орэст, сделав глоток вина, негромко, но четко начал, обращаясь к Вальму:

— Видел сегодня на выезде — дозорные у ворот спали, свернувшись калачиком в будках. Хорошо, что не орки, а я проходил.

Вальм покачал головой, играя свою роль:

— А чего им бдеть? Все равно начальство твердит, что угрозы нет. Одни слова. А если что — первыми драпака дадут.

Орэст мрачно хмыкнул:

— Зато с беженцами у них строгость есть. Требуют взятки за вход, у женщин последние серьги отнимают. Вот где рвение проявляют. Не орков бьют, а с голодных людей последнее снимают.

Вальм вздохнул:

— Настоящих воинов в поле не видно. Сидят по кабакам, хвастаются, кто больше выпьет. А простой народ пусть сам выживает, как может.

Их слова, произнесенные достаточно громко, чтобы быть услышанными за соседним столиком, и во всем трактире, но без вызова, висели в воздухе, как запах надвигающейся грозы.

Гарис вначале не обратил внимания, но постепенно его ухо начало улавливать отдельные фразы. «Дозорные спят... начальство твердит, что угрозы нет... с беженцев последнее снимают...»

Его налившееся кровью лицо стало медленно багроветь. Пьяный мозг цеплялся за знакомые темы — его темы. Один из его товарищей тихо что-то сказал ему, но Гарис грубо отмахнулся. Он уже был достаточно пьян, чтобы принять эти слова на свой счет.

Капитан мотнул головой в сторону их стола и громко, с издевкой, бросил своим товарищам:

— Слышите, какая грязь завелась в приличном заведении? Шепчутся, как тараканы за печкой.

Орэст и Вальм сделали вид, что не слышат, продолжая свой разговор. Но Альбрехт медленно повернул голову и уставился на капитана пустым, безразличным взглядом. Этот взгляд, полный молчаливого презрения, казалось, обжег Гариса сильнее любых слов.

— Ты чего уставился, старый? — уже без тени насмешки, с нарастающей злобой процедил капитан. — Кому-то не нравится, как стража свою работу делает? Есть какие-то претензии?

Альбрехт не спеша отпил из бокала.

— Претензии не к страже. Претензии к тем, кто командует и позволяет ей гнить.

Гарис сильнее побагровел. Он встал, с грохотом отодвинув стол, попадали бокалы разливая напитки.

— Ты намекаешь, что это я?! Ты, бродяга, без имени, смеешь мне указывать?!

Его сослуживцы схватили его за плечи, пытаясь усадить. Один прошипел ему на ухо: «Успокойся, капитан! Он тебя провоцирует!»

Но было поздно. Оскорбление, брошенное в лицо кем-то, кого он считал ниже себя, переполнило чашу. Гарск тряхнул плечами, сбрасывая руки.

— Ладно! Хочешь выяснить, кто тут прав? Выясним! Завтра на рассвете, на плацу. Суд богов. Разберемся, у кого язык острее, а у кого клинок.

Альбрехт медленно кивнул.

— Буду ждать!

Повернувшись спиной к бушевавшему капитану, он снова сделал вид, что поглощен своей трапезой. Ловушка захлопнулась.

На следующее утро все бойцы отряда, включая Эгилия и Лиану, пришли на плац. Никто не хотел пропустить это зрелище.

Перед самым выходом Громдар подошел к Альбрехту и молча протянул ему новый шлем. Тот был сделан из темной стали, с забралом, в котором были прорезаны узкие щели для обзора, выглядел грубым, но надежным и прочным. Шлем крепился к плечевым пластинам толстыми кожаными полосками, что позволяло свободно поворачивать голову. Альбрехт примерил его, и с благодарностью кивнул гному, они двинулись к плацу.

На площади уже собралась толпа. Тысяча, не меньше. Суд богов был редким и кровавым зрелищем.

По пути к арене к ним пристроился хорошо одетый мужчина с неприятной улыбкой.

— Граф, — начал он, понизив голос. — Есть предложение, от которого не отказываются. Откажетесь от поединка — ваш кошель станет тяжелее на пять сотен золотых.

Громдар, не говоря ни слова, тяжело ступил между ним и Альбрехтом и плечом оттеснил проходимца в сторону, попутно наступая тяжелым сабатоном ему на ногу:

— Честь не продается. Прочь с дороги Пес!

Мужчина, вскрикнул едва не упав, тут же скрылся в толпе.

Альбрехт поднялся на каменную арену, возвышавшуюся на два локтя над площадью. Отсюда они были хорошо видны всем зрителям.

Вскоре появился Гарис. Его сопровождало человек десять стражников. Капитан был мрачен и закован в тяжелый латный доспех. В росте он уступал Альбрехту, но был шире в плечах и массивнее. В руках он держал одноручный боевой топор и круглый стальной щит.

Он тяжело ступил на арену, его взгляд из-под полного шлема был полон ненависти. Бой начинался без приветствий!

По сигналу судьи Гарис ринулся в атаку. Он был быстр и силен для своего веса. Его первый удар топором — короткий, рубящий взмах — Альбрехт принял на меч. Глухой лязг стали ошеломил зрителей. Альбрехта отбросило на шаг назад, по клинку прошла судорожная дрожь, а пальцы на руке онемели до локтя.

Такой силы он не ожидал.

С этого момента Альбрехт отбросил все пренебрежение. Он перешел в осторожную оборону, отступая по кругу и изучая противника. Гарис был не просто силен. Он был опытен. Его щит, казалось, сам читал мысли — он легко парировал пробные, отвлекающие удары Альбрехта, заставляя меч соскальзывать с выпуклой поверхности. Топор же постоянно держал Альбрехта в напряжении, описывая короткие, экономные дуги, готовые в любой момент обрушиться на голову или плечо сокрушительным ударом.

Зрители замерли. Со стороны казалось, что седой наемник вот-вот будет сокрушен мощью капитана. Гарис, видя отступление противника и его некоторое замешательство, начал давить. Его атаки стали еще яростнее. Он был хорошим бойцом, но сытая жизнь в городе, отсутствие постоянных тренировок сделала его медленнее, чем он сам думал. Доспех, который раньше сидел идеально, теперь сковывал движения, а дыхание стало тяжелым и свистящим.

Именно в этот момент Альбрехт увидел то, что искал. После очередной мощной, но излишне широкой атаки Гарис на мгновение опустил щит, чтобы восстановить равновесие. Мгновение — это все что ему было нужно.

Альбрехт сделал резкий выпад вперед, вложив в удар всю силу плеч и спины. Его клинок, «Наследник», описал короткую, восходящую дугу и обрушился не на шею и не в подмышку, а прямиком в лицевую часть шлема капитана.

Раздался оглушительный, медный звук. Удар пришелся точно в переносицу. Сталь шлема вминалась внутрь с сухим хрустом. Гарис вздрогнул, его тело на мгновение окаменело, затем он беззвучно рухнул на каменные плиты арены. Топор с грохотом откатился в сторону.

На площади на секунду воцарилась гробовая тишина. А потом ее разорвал оглушительный рев толпы. Крики, одобрительные возгласы, свист. Люди, годами копившие тихую ненависть к зажравшейся страже, выплеснули ее наружу в этом ликующем гуле. Они аплодировали не Альбрехту — они аплодировали смерти того, кто годами отдалялся от народа, видя в нем не долг, а проблему.

Альбрехт стоял над телом, переводя дыхание. Он не испытывал триумфа. Только холодное удовлетворение от выполненной работы. Еще одна ласточка упала. Буря становилась ближе.

Триумф после поединка был коротким. Альбрехт приказал отряду залечь на дно в Призрачном Лагере. Лишнее внимание сейчас было ни к чему, свою часть работы должен сделать комендант Мардон, тихо продвигая лояльных людей на место Гариса и его сторонников.

В Лагере кипела работа. С появлением Броги кузница ожила. Сильные руки бывшего старосты были рождены для молота и наковальни. Вскоре Громдар, довольно посмеиваясь, намекнул Альбрехту, что пора бы «взять три молота» — классическую гномью схему, когда двое подмастерьев бьют по заготовке, а мастер держит и направляет ковку.

Альбрехт, с готовностью согласился. Простая, физическая работа была ему в радость. Она не требовала сложных расчетов или политических интриг, только силу, ритм и точность, которые со временем принесут пользу, усилят его отряд, прочным доспехом и смертоносным оружием.

Несколько дней подряд в лагере стоял непрерывный звон металла. Они выковали и выправили массивную кирасу и закрытый шлем для Броги. Для Альбрехта, Орэста и Вальма, Громдар изготовил тяжелые стальные наручи, надежно прикрывающие руки от запястья до локтя.

Когда основные работы завершились, группа во главе с Альбрехтом отправилась в город — пополнить запасы угля и руды, а заодно послушать новые слухи.

Они не спеша обходили рыночные ряды, закупая необходимое. Воздух был наполнен привычным гулом торга, криками разносчиков, запахами специй и кожи. И вдруг этот привычный шум был разорван.

Через весь рынок, заглушая все звуки, прокатился яростный, низкий рев. Звук, который они слышали слишком часто за последние месяцы. Звук, от которого кровь стыла в жилах даже у самых храбрых.

Рёв огра!

Глава 18

Альбрехт и его люди замерли, обмениваясь быстрыми, непонимающими взглядами. В городе огр, откуда он мог тут взяться? Их руки сами потянулись к рукоятям оружия. Живой огр, которого они с таким трудом доставили Эльзе, должен был находиться в надежном месте. Значит, это был другой.

И он был где-то здесь, в самом сердце Светлой Кузни.

Сжимая в руках оружие, группа во главе с Альбрехтом бросилась на звук. Они свернули за угол и замерли.

Прямо на площади, на импровизированном деревянном помосте, стоял их огр. Могучий, покрытый шрамами великан был опутан цепями с ног до головы, но это не мешало ему яростно вырываться и издавать те самые оглушительные звуки, что эхом раскатывались по округе. А вокруг него, словно укротитель дикого зверя, выхаживала Эльза.

Ее голос, низкий и звонкий, резал толпу острее любого клинка, доносясь отчетливым словом до самых далеких зрителей.

— Смотрите! — ее рука взметнулась в сторону огра. — Смотрите на него! Это не сказка, не страшилка для непослушных детей! Это — реальность, что стоит у наших стен! И таких, как он, там — сотни! Тысячи!

Толпа замерла, завороженная и поглощенная ужасом.

— Совет твердит вам, что это «залетное племя»? — ее губы искривились в горькой усмешке. — Так знайте же! Этот «залетный» монстр был взят в плен горсткой людей по дороге сюда! И знаете, сколько их сородичей полегло, чтобы мы смогли привезти вам это живое доказательство? Сотня! Сотня орков была перебита одним отрядом, просто чтобы проложить себе путь!

В толпе пронесся гул. Сотня орков — число, не укладывавшееся в голове у мирных жителей.

— Они идут, — продолжала Эльза, и в ее голосе зазвучала сталь. — Они идут сюда, к нашим стенам! И когда они придут, совет, возможно, снова прикажет вам «не паниковать». А стража… посмотрите, что сталось с лучшим из ее капитанов! — она мотнула головой в сторону, где несколько дней назад погиб Гарис. — Они не спасут вас. Они размякли растолстели, и не смогут защитить нас от ЧУДОВИЩ!

Огр снова рявкнул, пытаясь сорвать цепи. Люди в страхе отшатнулись.

— Мы еще можем выбрать свою судьбу? — Эльза обвела толпу горящим взглядом. — Ждать, пока эти твари сломают ворота и перережут нас, как скот? Или взять в руки оружие, которое многие из вас ковали своими руками, и показать им, что Светлая Кузня, не просто куча камней! Это — наш дом! И мы будем защищать его сами, если некому больше этого сделать!

Речь достигла своей цели. В глазах людей, еще недавно равнодушных или испуганных, загорелись огоньки ярости и решимости. Эльза не просто пугала их — она давала им врага, которого можно было ненавидеть, и цель, за которую можно было бороться.

Альбрехт наблюдал молча. План Эльзы становился прозрачнее. Теперь оставалось ждать ответа совета, лидеры не могли оставить такую выходку без ответа.

***

Зала Совета Светлой Кузни тонул в вечерних сумерках. За длинным дубовым столом, освещенным дрожащим светом масляных ламп, сидели те, в чьих руках была власть над городом. И царила здесь не мудрость, а тихий, холодный ужас.

Хранитель Кален, бледный как полотно, бессмысленно водил пальцами по резной ручке своего кресла. Его взгляд был пуст и направлен в никуда.

Воевода Болвар, красный от ярости и страха, ходил взад-вперед за своим креслом, сжимая и разжимая кулаки.

— Она… она сошла с ума! — его голос сорвался на визгливый шепот. — Выставлять этого монстра перед быдлом? Сеять панику?! Она нарушает все договоренности! Она ведет город к бунту, против нас!

Советник Элрик, глава гильдии торговцев, сидел, откинувшись на спинку стула, его худое лицо было искажено гримасой отвращения:

— Успокойся, Болвар. Криком делу не поможешь. Факт в том, что после сегодняшнего представления ее популярность взлетела до небес. Весь рынок, вся чернь — за нее. Травить ее открыто — все равно что поджечь бочку с порохом у себя в подвале.

Мастер Торбин, гном-инженер, мрачно бубнил, теребя свою бороду:

— Народ и так ропщет. Убрать ее сейчас — и мы получим бунт голодных и испуганных людей. А с бунтом внутри и ордой снаружи... — он не договорил, лишь многозначительно посмотрел на Болвара.

Флавий, глава снабжения, сухой и аскетичный мужчина, педантично сложил перед собой руки:

— Мятеж в условиях надвигающейся осады равносилен самоубийству. Город не выдержит внутреннего раскола. Народные бунты уничтожат запасы быстрее, чем орки. — Он откашлялся. — Физически устранить ее — невозможно. Значит, нужно... изолировать. И дискредитировать.

Болвар резко остановился:

— Как?! Кричать с каждого угла, что она сумасшедшая? После того, как она показала им живого огра? Они ей скорее поверят, чем нам!

Флавий покачал головой, его движения были экономны и точны:

— Кто сказал, что нужно кричать? Мы — Совет. Мы действуем тихо. Ночью. Ее люди преданы, но их не так много. Мои люди знают где она проведет эту ночь. Отправим отряд, наших... проверенных стражников. Тех, кто не задает вопросов. Возьмут ее, чисто, без шума.

— И что? — просипел Болвар. — Убьем и закопаем? Народ потребует ответов!

— Зачем убивать? — перебил его Флавий. — Мы ее... спрячем. В казематах под цитаделью. Глухо. Надежно. А народу скажем, что она тяжело больна и находится на лечении. А потом... потом, когда первые страсти улягутся, мы будем иногда выводить ее на площадь. Показывать, что с нашей любимой советницей все в порядке. — Его глаза сузились. — Ну, почти все. После нескольких... профилактических сеансов с палачом, ее острый язык, я уверен, станет куда сговорчивее. И она сама расскажет нам все свои планы. И возможно, даже публично отречется от своих безумных речей.

Воцарилась тягостная пауза. Цинизм плана был омерзителен, но он был единственным, что не вело к немедленному взрыву.

— Решено, — тихо, безжизненно произнес Хранитель Кален, так и не подняв глаз. Его слово, пусть и пустое, поставило точку.

Болвар мрачно кивнул.

— Хорошо. Пусть так. Но это решает только одну проблему. У нас их еще две, не менее важных. — Он тяжело опустился в кресло и посмотрел на собравшихся. — Первая: этот проклятый наемник, Альбрехт. Он убрал Гариса и теперь стал героем для черни. Что мы сделаем с ним?

Элрик равнодушно махнул рукой.

— Пока — ничего. Он полезный дурак. Пусть воюет с орками за наши стены. Велика вероятность, что где-нибудь его и прикончат. Сэкономит нам усилия.

— А если не прикончат? — угрюмо спросил Болвар. — Его авторитет растет с каждым днем. Вчера убил капитана, завтра вызовет на суд советника?

— Тогда, — Флавий понизил голос до почти неслышного шепота, — ночью. Арбалетный болт в спину, когда будет возвращаться в свой лагерь. Тело — в сточную канаву. Никто ничего не докажет. Пустим слух о банальном ограблении. С ним разберемся, когда он станет по-настоящему опасен.

Присутствующие молчаливо согласились. План был прост и эффективен.

В этот момент дверь открылась, и один из офицеров Болвара передал ему сверток. Воевода пробежал глазами и усмехнулся.

— Комендант Мардон... скончался. В своей постели. От, старости.

Элрик поднял бровь:

— Удивительно, насколько его смерть своевременна. А я слышал, он активно помогал своему племяннику, Гинмуду, занять пост капитана Четвертой сотни. Семья мальчика внесла щедрый взнос, в казну.

Болвар с раздражением отложил пергамент.

— Да, Мордон увлекся. Слишком нагло продавливал кандидатуру. Нам пришлось... ускорить… его уход на покой. Что ж, Гинмуд теперь наш новый капитан. Молод, амбициозен, и обязан своей должностью нам, а не дяде.

Флавий сухо заметил:

— Главное, чтобы он был управляем. И помнил, кому обязан креслом.

— Будет, — отрезал Болвар. — Теперь он понимает, что в Кузне есть только одна настоящая семья — это Совет. А с остальным разберется наша доблестная стража.

По столу пробежал одобрительный гул. Еще одна проблема решилась сама собой.

— Теперь следующая проблема, — Элрик взял слово. — Чернь. После выходок Эльзы они ропщут сильнее обычного. Нужно показать им, что ее страхи беспочвенны, а Стража сильна и все контролирует, что говорит разведка?

Флавий поддержал его:

— Наши лазутчики донесли: орда действительно большая, но это дикари. Без доспехов, без тактики. Одна опытная сотня наших ветеранов легко разгонит их, как стаю голодных псов. Луки перебьют их на подходе, а копья и мечи добьют остальных.

— Именно, — подхватил Болвар, на лице которого наконец появилось подобие улыбки. — Отправим Первую сотню. Наших лучших воинов. Пусть наглядно продемонстрируют мощь городской стражи. Вернутся с мешками орочьих ушей и десятками пленных. Это успокоит народ и покажет, что совет все делает правильно!

Совещание было окончено. План казался безупречным: героическая вылазка, устранение неугодного коменданта и новый поставленный капитан. Они не знали лишь одного — что Гинмуд, вопреки их расчетам, получил не только должность, но и унаследовал от дяди понятие о чести.

+++

Воздух в Призрачном Лагере был густ от дыма и зноя. Все печи кузницы работали на полную мощь, превращаясь в подобие маленького вулкана. Громдар, Броги и Альбрехт, с которых пот лил ручьями, в три молота обрабатывали раскаленные заготовки, звон металла не умолкал ни на секунду. Они спешно доводили до ума доспехи и оружие для всего отряда, чувствуя, что время работает против них.

Альбрехт, почувствовав, что от копоти и жары уже начинает кружиться голова, решил сменить обстановку.

— Вальм, Орэст, снаряжайтесь, — бросил он, откладывая молот. — Посмотрим город. Нужно проветриться и посмотреть, что там творится.

Город встретил их непривычной суетой. По улицам Светлой Кузни люди сновали, словно разворошенные муравьи. Ремесленники забрасывали работу, торговцы спешно прикрывали лавки. Повсюду слышался тревожный гул голосов, в воздухе витало напряжение.

— Что происходит? — спросил Вальм, озираясь.

— Не знаю, — коротко ответил Альбрехт, но его взгляд стал внимательнее. Он ловил обрывки фраз: «...стража выступила...», «...говорят, видели дым...», «...Эльза говорила правду...».

Их план оставался прежним — навестить Эльзу. Ее особняк находился в спокойном, богатом районе. Но чем ближе они подходили, тем тревожнее становилось на душе. И вот, свернув на нужную улицу, они увидели причину всеобщего смятения.

Особняк советницы был оцеплен плотным кольцом стражников в полном вооружении. Солдаты с суровыми лицами стояли у ворот, не подпуская никого. Окна дома были закрыты, занавешены, у главного входа расположился пост стражи.

Альбрехт не стал замедлять шаг. Не меняя выражения лица, он тут же свернул в ближайший переулок, сделав Вальму и Орэсту едва заметный знак рукой — «не останавливаться, не проявлять интереса».

Они прошли мимо, как случайные прохожие, и лишь углубившись в сеть боковых улочек, Альбрехт остановился.

— Ее взяли, — произнес он тихо, и в его голосе не было ни удивления, ни страха, лишь холодное принятие факта. — Посадили под замок. Совет сыграл на опережение. Теперь там делать нечего. Не стоит демонстрировать свой интерес страже.

Их путь обратно лежал через Главную площадь. И тут их ждало новое зрелище. Казалось, все жители Светлой Кузни собрались здесь. Площадь гудела, как растревоженный улей. Люди были настроены серьезно, в толпе то и дело слышались гневные выкрики, требования к Совету дать ответы. Стражи на площади не было — это было железным правилом: стража никогда не выступала против народа с оружием, предпочитая в такие моменты не провоцировать толпу.

Альбрехт с людьми молча смешались с краем толпы, удовлетворяя свое любопытство. И в этот момент на широком крыльце Дома Совета появилась фигура. Это был Флавий. Невысокий, тощий, морщинистый, он больше походил на замученного тяжелым трудом кладовщика, чем на одного из правителей города. Но когда он начал говорить, его голос, громкий и поставленный, легко парил над площадью, заставляя смолкнуть гул.

— Люди Кузни! Вам нечего бояться! — возвестил он, и в его голосе звучали уверенность и спокойствие. — Рано утром первая сотня, наши лучшие ветераны, покинула казармы и направилась на запад! Они идут, чтобы встретить орков и уничтожить их! Поверьте, стража сделает свое дело! Уже скоро беженцы смогут вернуться в свои деревни, а жители Кузни обретут спокойствие!

Толпа зашумела, впервые за этот день в гуле послышались нотки одобрения и надежды. Альбрехт же, стоя в толпе, лишь холодно усмехнулся про себя. Он-то знал настоящую цену этим громким словам. Совет блефовал, отправляя сотню на убой в надежде усмирить народ. И он понимал, что когда правда всплывет, ярость людей будет уже не остановить.

С площади до казармы коменданта было рукой подать. Подойдя к знакомому входу, Альбрехт коротко пояснил страже цель визита — «встреча с комендантом». Но стражник, немолодой уже воин, лишь покачал головой.

— Комендант Тальк сегодня не принимает, — язвительно бросил он. Альбрехт нахмурился:

— Тальк? Я договаривался с комендантом Мардоном. Страж скорчил скорбное лицо, но в его глазах не было ни капли печали.

— Господина Мардона больше с нами нет.

Слова повисли в воздухе. Альбрехт на секунду опешил, мозг отказывался воспринимать очевидное. Потом реальность обрушилась на него с чудовищной силой. Рука сама потянулась к рукояти «Наследника», пальцы сжались до хруста. По лицу застывшей волной прокатилась слепая ярость.

— Нет... — вырвался у него хриплый шепот, который тут же перешел в оглушительный рев, заставивший содрогнуться даже стражу у входа. — Нет! Вы видели?! Видели, какие ублюдки?! Они убили его! Убили, как пса! Отпустите меня! Прямо сейчас своим мечом очищу эту канаву, вырежу всю гниль под корень!

Орэст и Вальм, не сговариваясь, резко схватили его под плечи. Альбрехт, ослепленный гневом, пытался вырваться, но его рывки были хаотичны, яростны, а также, он не хотел причинять вред своим.

— Господин! Держите себя в руках! — прошипел Орэст ему в ухо, с трудом удерживая мощные руки графа.

— Сейчас мы все здесь сложим головы! — добавил Вальм, всей тяжестью налегая на него.

Их решительность подействовала. Сопротивление Альбрехта стало слабеть, ярость постепенно сменялась леденящим душу холодом. Он почти обмяк в их руках, позволив оттащить себя в сторону, в тень ближайшего переулка. Он тяжело дышал, сжимая кулаки, но взгляд уже был не безумен, а сосредоточен и страшен.

Они уже собирались двинуться в сторону лагеря, когда из соседнего темного проулка к ним вышел человек в доспехах стражи с накинутым на голову капюшоном. Альбрехт, все еще находясь в прострации, даже не вздрогнул, хотя незнакомец мог запросто оказаться убийцей.

— Жаль, что так вышло с комендантом, — тихо и быстро проговорил незнакомец, не показывая лица. — Но он успел выполнить свою часть сделки. Капитан четвертой сотни Гинмуд, вас выслушает.

— Когда и где? — сухим, безжизненным голосом спросил Альбрехт, наконец поднимая на него взгляд.

Путь обратно в Призрачный Лагерь был пройден в гробовом молчании. Альбрехт шагал, не видя ничего вокруг, его разум кипел. Гнев никуда не ушел, он лишь осел на дно души тяжелым, холодным слитком, превратившись в непоколебимую решимость. Игра была объявлена. И теперь ставки стали неизмеримо выше.

Вечер у костра в Призрачном Лагере был тяжелым. Дым от очага, казалось, впитывал в себя горечь и ярость, витавшие в воздухе. Альбрехт, отрешенно глядя на пламя, поделился с собравшимися горькими новостями. У него не было привычки скрывать от своих людей правду, какой бы мрачной она ни была.

— Мардон мертв. Эльзу схватили и, скорее всего, бросили в темницу, — его голос был ровным, но в нем слышалась усталость. — Мы потеряли почти все ниточки, что вели к сильным в Кузне. Остался лишь призрачный шанс на встречу с новым капитаном. Возможно, пришло время менять тактику.

Последнюю фразу он произнес скорее для себя, не уточняя, что именно он задумал. В ответ повисло тягостное молчание. Люди переваривали услышанное. На лицах читалась и печаль, и ужас от циничной жестокости властей.

— Легко они своих топят, — мрачно проворчал Орэст, сжимая точильный камень. — Словно пешек в игре.

— Не пешек, — поправил его Вальм. — Пешку можно пожертвовать с пользой. Их поступок — это как рубить сук, на котором сидишь.

В этот момент слово взял Ралмус. Его лицо, обычно спокойное, было серьезно.

— Наша печаль — не единственная новость сегодня, — охотник бросил в огонь щепку. — Весь день мы с Лисом провели в разведке окрестных лесов. И нашли следы. Свежие. Дозоры орков уже шныряют в двух часах ходьбы от стен. И... — он сделал паузу, — следы большой группы людей. Шли строем, тяжело, как быки, не таясь.

Альбрехт мрачно кивнул:

— Первая сотня. Город отправил их «зачищать» орков. Я сильно сомневаюсь, что они справятся.

— За этим стоит проследить, — в разговор вступил Громдар, не отрываясь от чистки своего доспеха. — Узнать, во что выльется эта затея совета.

— Я схожу, — тут же вызвался Ралмус. — Выйду на рассвете.

— Я с тобой! — тут же вскочил Лис.

Но Ралмус резко покачал головой, его взгляд был тверд и суров.

— Нет. Эта тропа может привести к печальному концу. И если уж кому-то суждено не вернуться, лучше пусть это буду я один. Один след заметить сложнее, чем два. А умирать в одиночку — спокойнее.

Его слова, повисли в воздухе, как приговор. Лис, понимающе сглотнув, опустил голову и молча сел на место. Решение было принято. На рассвете Ралмус уйдет в темноту леса, чтобы узнать судьбу сотни, увидеть будет сопутствовать им удача, или их ожидает крах.

Глава 19

Весь следующий день Альбрехт провел, кружа по Главной площади и прилегающим улочкам. Он сменил доспех на потертую одежду и накинул на плечи рваный плащ с глубоким капюшоном. Конечно, для внимательной стражи он все равно оставался узнаваем — его осанка и рост выдавали его, — но хотя бы не привлекал лишних взглядов случайных прохожих.

Он размышлял, как попасть на прием к новому капитану, но все пути казались тупиковыми. Его пальцы то и дело нащупывали на правой кисти тугую повязку, пропитанную кровью. Частые визиты в Призрачный Лагерь, работа «открывающего двери слуги», требовали платы. Множество мелких, но упорных ранок покрывали его руку. Они болели, не хотели заживать и постоянно сочились, проступая сквозь бинты редкими алыми каплями.

Была в этом и небольшая польза. Чувствуя влажную теплоту крови на коже, он мог в любой момент усилием воли попытаться вызвать портал в Лагерь. Но в самой Кузне, среди толпы, Лагерь не откликался — слишком много посторонних глаз, слишком силен был шум чужой жизни. Однако сейчас, обходя площадь по безлюдным закоулкам в поисках решения, он вдруг с абсолютной ясностью понял: здесь можно.

Никто за ним не следил. Не пытались убить. Это место было тихим и пустынным. И в его крови, вместе с привычной пульсацией, он ощутил не просто возможность, а готовность реальности подчиниться. Это было ново, неожиданно и невероятно полезно.

Едва он успел осознать значение этого открытия, как из-за угла появился незнакомый стражник. Человек вежливо кивнул.

— Капитан Гинмуд ждет. Прошу, следуйте за мной.

Альбрехт следовал за стражником, каждый его нерв был натянут как струна. Взгляд метался по сторонам, выискивая в тенях движение, оценивая каждое окно как возможную позицию для лучника. Он хорошо понимал методы Совета и знал, что они не станут церемониться с тем, кто им мешает.

Вскоре они свернули к неприметному, обшарпанному зданию, больше похожему на развалины — без крыши, с частично обвалившимися стенами. Даже самый отчаянный бездомный не стал бы искать здесь пристанища. Стражник, не замедляя шага, отодвинул в углу груду мусора и ветоши, обнажив потайной люк. Спустившись в подземный коридор, его провожатый зажег лампу и уверенно повел вперед.

Они блуждали по лабиринту около десяти минут, пока не вышли к узкой винтовой лестнице. Поднявшись по ней, они оказались в знакомом Альбрехту здании стражи. Два шага по коридору — и вот они в холле, где стояло еще несколько стражников, но те даже не повернули голов в их сторону. Провожатый молча махнул рукой на одну из дверей. Альбрехт, без колебаний, вошел.

В кабинете за простым столом сидел капитан Гинмуд. Молодой, почти мальчишка, но в его глазах и твердой линии челюсти угадывалось несомненное родство с покойным Мардоном.

Едва дверь закрылась, Гинмуд сдержанно, но с явным раздражением бросил:

— Пока мои люди доставляли вас, вы успели попасть на глаза половине городу. Надеюсь, это того стоило.

Только после этого он жестом пригласил Альбрехта занять кресло перед столом, его лицо выдавало смесь напряжения и любопытства.

Альбрехт занял предложенное кресло, внимательно изучая молодого капитана. Напряжение в комнате витало почти осязаемое.

— Вам, наверное, кажется, что я должен быть вам благодарен за это кресло, — Гинмуд первым нарушил молчание, его голос был сдавленным. — Но поверьте, я бы с радостью от него отказался. Только не такой ценой. Не ценой жизни дяди.

Он с горькой усмешкой покачал головой.

— А он… он всегда славился своим характером. Своей «честью». Всегда держал слово. Даже данное каким-то… проходимцам.

Этот выпад был произнесен с явным вызовом. Гинмуд давал понять, что не в курсе деталей договоренностей с Мардоном и не горит желанием их исполнять.

Альбрехт сохранял спокойствие. Вместо того чтобы оправдываться или давить, он задал прямой вопрос:

— Так зачем вы тогда стали капитаном, Гинмуд?

Парень на мгновение смутился, отведя взгляд.

— Моя семья… мы держим несколько кожевенных мастерских. Они всегда мечтали «продавить» родственника на теплую должность, чтобы выбивать преференции для бизнеса. — Он помялся, и в его голосе прозвучала искренность. — Но меня это никогда не прельщало. А дядя… я его любил и уважал. Как и он, я хотел помогать людям. И не забывать про семью. Получается, я оказался меж двух огней.

Услышав это, Альбрехт едва заметно улыбнулся. В этом юноше была та самая искра, которую он надеялся найти.

— Тогда все просто, капитан, — сказал он мягко, но твердо. — Вам не нужно нарушать клятвы или становиться чьим-то должником. Вам нужно лишь исполнять свой прямой долг. Тот, ради которого и существует стража. Когда придет час нужды и к воротам прибьются обезумевшие от страха люди — впустите их за стены. Защитите тех, кого обязаны защищать. Вот и вся цена за честь вашего дяди.

Гинмуд замер, глядя на Альбрехта. В его глазах исчезло замешательство, уступив место ясности и решимости. Он выпрямился за столом.

— На это я даю свое слово. Как капитан и как племянник Мардона. Я исполню свой долг перед народом.

Больше не было нужды что-либо добавлять. Альбрехт кивнул и вышел из кабинета, оставив молодого капитана наедине с его новой клятвой. Одна ниточка к сердцу города была восстановлена. Теперь все зависело от того, хватит ли Гинмуду духа ее удержать.

Весь день в Призрачном Лагере снова прошел под аккомпанемент молотов. Казалось, даже во сне Альбрехт слышал их нескончаемый стук. Он не понимал, как гномы выдерживают такой ритм неделями, и с утра снова берутся за работу с улыбками на бородатых лицах.

К вечеру он решил, что всем нужна передышка. Ралмус все еще не вернулся с разведки, и пока не будет его доклада, Альбрехт не хотел начинать новых операций. А там, скорее всего, придется идти бить орков — отряд уже засиделся в тылу.

Он вывел всех в город, в дешевый, но душевный трактир. Ели, пили, травили байки, отдыхали, отлично проводили время. Поздней ночью, покидая заведение, все крепко стояли на ногах — никто не позволил себе лишнего. Альбрехт с тихой гордостью смотрел на своих людей: они умели работать, и отдыхать, но долг всегда был превыше всего.

Они неспешно двинулись по кварталу, ведущему к городским воротам. Ночью там шло активное дежурство, и стража по желанию выпускала и впускала всех. Но дойти им так и не удалось.

Из темноты впереди донеслись странные звуки. Сначала приглушенные крики, потом — ясные голоса, молящие о помощи, умоляющие не убивать. Это был не единичный случай, паника разрасталась с разных сторон, происходило что-то страшное.

Это нельзя было оставить без внимания. Но сначала следовало вооружиться — в трактир они ходили с оружием, но без доспехов.

Словно читая его мысли, отряд быстрым шагом свернул в ближайший темный переулок. Убедившись, что вокруг никого нет, Альбрехт сосредоточился. Знакомая жгучая боль в ладони, появление светлого тумана медленно окутало их, и они шагнули в Призрачный Лагерь.

Действовали быстро, без суеты. Привычными движениями натянули кольчуги и латы, шлемы, взяли в руки щиты и проверенное оружие. Через пару минут, превратившись из гуляк в грозный боевой отряд, они были готовы. Еще один шаг — и они снова стояли в темном переулке, но теперь уже облаченные в сталь.

— Посмотрим, что там, — коротко бросил Альбрехт, и группа, как одно целое, бесшумно двинулась на звуки борьбы и отчаяния.

Тишину ночного города разрывали звуки, от которых кровь стыла в жилах. Не гул осады, а тихий, оттого еще более жуткий кошмар: приглушенные крики, металлический лязг, дикие гортанные возгласы и нарастающий гул паники.

Орки решились на штурм.

Они подобрались к стенам с кошачьей хитростью, используя самодельные веревки с крючьями и легкие складные лестницы. Дозорных на участке у ворот, успели бесшумно снять лучники, прежде чем те смогли поднять тревогу. Горстка орков просочилась за стену, как яд, и принялась за свою кровавую работу.

Но их ярость наткнулась на неожиданное препятствие — массивные городские ворота, были наглухо заперты. Укрепленная железом балка, зафиксированная несколькими тяжелыми штырями, стала для разгоряченных дикарей неразрешимой головоломкой. Они яростно били по ней, но прочная конструкция лишь глухо гудела, не поддаваясь. Эта простая преграда на какое-то время застопорила весь штурм, не дав основной массе орков ворваться в город, удерживая их на той стороне врат.

Именно в этот момент Альбрехт и его люди, уже облаченные в доспехи, бежали по направлению к воротам. Они неслись на звуки боя, и вскоре в них полетели первые стрелы. Одиночный лучник, затем его товарищ. Костяные наконечники со знакомым свистом впивались в камни мостовой и в щиты отряда. Часть стены уже была захвачена — орки получили плацдарм и теперь прикрывали своих, штурмующих ворота.

— Арбалеты! — скомандовал Альбрехт, прячась за щитом Орэста, за его спиной стоял Лис, парень быстро накладывал на тетиву стрелу, но выстрелить не успел.

Громдар и Броги, чье зрение было острее человеческого в ночи, мгновенно среагировали. Два почти одновременных сухих щелчка, два коротких свиста — и из темноты на стене донеслись гулкие падения тел. Орочьи лучники умолкли.

Отряд рванул дальше, и тут их взорам открылась картина, от которой закипала кровь. Наглый, здоровенный орк, ухмыляясь, из здания рядом тащил за волосы визжащую женщину, явно намереваясь увести ее с собой в качестве трофея. Он не успел понять, что происходит. Орэст метнулся вперед, и точным ударом пробил горло копьем насквозь. Орк рухнул, выпустив свою добычу, и еще несколько мгновений корчился на окровавленной плитке в попытках остановить руками кровь и разорванного в клочья горла.

Повсюду царил хаос. Люди в ночных одеждах, обезумев от страха, бежали прочь от ворот, натыкаясь друг на друга, с криками налетая на отряд Альбрехта. Они были подобны лесному пожару — неконтролируемые, слепые и опасные в своей панике. И именно против этого потока отчаяния, пришлось теперь пробиваться Альбрехту и его воинам, чтобы добраться до сердца угрозы — до ворот, за которыми бушевала вся орочья ярость, и до тех, кто уже проник внутрь.

Отряд ворвался на площадку перед воротами, и у них захватило дух. С десяток стражников лежали в неестественных позах, их тела исколоты и изрублены. А у самых ворот, освещенные колеблющимся светом догорающих факелов, копошилась полтора десятка орков. Они всей оравой налегали на массивный засов, уже почти сдвинув его с массивных скоб. Среди них нашелся умник, он торопясь доставал последние стержни. Металл скрежетал, и с каждым мгновением огромные створки ворот начинали расходиться, впуская в город багровый свет факелов и жуткий рев орды снаружи.

— Ба-рр-аа! — оглушительно взревел Альбрехт.

Они обрушились на орков с фланга, как лавина. Первым делом Громдар, не сбавляя хода, всадил тяжелый арбалетный болт в спину орущего вожака, крепкого орка с гребнем из разноцветных перьев. Тот рухнул, сраженный насмерть. Засов, оставшийся без защитников, с оглушительным лязгом рухнул на каменные плиты.

Ворота, лишенные балки стали расходиться в сторону.

Началась бойня.

Альбрехт, действуя своим полуторным мечом, бесстрашно рвался вперед. Широкий, размашистый удар с плеча — и орк, не успевший поднять щит, лишился головы и части плеча. Кровь фонтаном хлестнула на нагрудник. Поворот, короткий тычок эфесом в горло второму — хруст хрящей — и тут же мощный рубящий блок, от которого орочий топор отлетел в сторону, раздробив кисть его владельцу.

Орэст, был их щитом. Его латный доспех звенел, принимая на себя удары. Он не атаковал, он держал строй. Его копье мерцало, как жало змеи, — короткие, точные выпады в горло, в глаз, в подмышку любого орка, пытавшегося подобраться к флангам Альбрехта или гномов. Щитом он принимал удары, от которых немела рука, но не отступал ни на шаг.

Вальд, сражаясь с оружием в каждой руке, был вихрем смерти на его правом фланге. Его одноручный меч парировал, а топор — крушил. Он не фехтовал, он работал как мясник: топор обрушивался на ключицу, меч в это же мгновение вонзился в горло следующему противнику. Кровь заливала его наручи, но он лишь отплевывался, с диким оскалом бросаясь на следующего.

Лис, отскакивая за спины тяжелых бойцов, выпускал стрелу за стрелой. Его лук гудел, как разгневанный шершень. Он бил не в тела, защищенные кожей и железками, — он целился в лица, в глаза, в незащищенные шеи. Один орк, уже замахивался на Громдара, рухнули с торчащей стрелой в глазнице.

Но ворота уже распахнулись на пол аршина. Из щели хлынули новые орки. Положение становилось отчаянным.

— Громдар! Броги! Ворота! — заревел Альбрехт, отбивая атаку двух яростных клыкастых воинов.

Гномы поняли без слов. Броги, прикрываясь своим круглым щитом, принял на себя удар копья, которое обломалось при ударе, ответный удар короткого топора разрубил грудину, перепахав торс и брюхо. Громдар, развернув свой двуручный молот, не стал бить по оркам. С коротким рыком, вложив в движение всю свою богатырскую силу, он ударом вогнал молота в плитку стопаря открытие массивной створы. Металл заскрежетал, но створка, с мощным стоном, остановилась, заблокированная титаническим усилием и несокрушимым гномьим железом.

Но вторая створка продолжала медленно открываться под напором орды снаружи. Теперь главный поток врагов хлынул через образовавшуюся щель.

Альбрехт бросился туда. Он встал в проем, его меч рвал воздух, описывая смертоносные дуги. Он рубил всех, кто пытался прорваться. Отрубленные руки, рассеченные черепа, вспоротые животы — он создал перед собой настоящую стену из окровавленных тел и кишок. Но орки лезли и лезли, обезумев от ярости и запаха крови. Их давили свои же, толкая в спины, вперед, под смертоносный клинок.

Со стен, тем временем, продолжали спускаться новые орки, обрушиваясь на отряд с тыла и флангов. Лис был вынужден бросить лук, и схватив свой топор, отбиваться от наседающего противника. Орэст и Вальд, встав спиной к спине, отбивали атаки со всех сторон. Громдар, защищая молот, державший ворота, мог лишь отбиваться тяжелым арбалетом, как дубиной. Броги стоял после Альбрехта морским утесом, наносил сокрушительные удары, вместе с человеком они создавали непреодолимую стальную стены.

Они были почти окружены. Кольцо из злобных, ухмыляющихся рож и сверкающего железа сжималось. Воздух гудел от звона стали, диких криков, хрипов умирающих и тяжелого дыхания тех, кто сражался на последнем издыхании. Они держались, ожидая подкрепления.

Положение стало отчаянным. Волна за волной орки накатывали на крошечный островок сопротивления, окружив его с двух сторон. Стальные клещи сжимались. В этой кромешной аду гномьи доспехи доказали свою ценность сполна. Воины Альбрехта, доверяя прочности своих лат, часто предпочитали принять удар на броню, чтобы взамен нанести свой собственный, смертоносный выпад.

Альбрехт, стоя в проеме ворот, стал главной мишенью. Два орка, действуя с отчаянной слаженностью, одновременно рванули на него, вкладывая в удары всю свою ярость. Оба занесенного копья с грохотом вонзились в его нагрудник. Удары сбили дыхание заставляя отступить на пол шага назад, но гномья сталь выдержала — ни вмятин, ни трещин, только царапины, омытые кровью врагов. Не дав опомниться, он могучим взмахом «Наследника» рассек древко копья, отрубая руки и с шагом вперед почти пополам разрубил второго нападавшего, рассекая бедро третьему.

Круг сжимался. Громдар, не имея возможности использовать свой молот, зажатый в воротах, отшвырнул арбалет и выхватил из-за пояса свой гномий нож — массивный, с широким лезвием, скорее напоминавший короткий, но страшный топор. Им он работал с удивительной ловкостью, отрубая кисти, вскрывая горла и вгоняя клинок под шейные позвонки оркам, пытавшимся его окружить.

Первой серьезной потерей стала рана Лиса. Парень, отбиваясь топором, не уследил за коварным ударом сбоку. Кривой орчий клинок скользнул по его кольчуге, но нашел слабость у подмышки. Лис вскрикнул, пошатнулся, и тут же Орэст и Вальд, сомкнув строй, оттащили его за свои спины, прикрывая щитами. Алая полоса проступила на одежде парня.

Броги, закованный в свой тяжелый доспех с ног до головы, был подобен несокрушимой крепости, полностью покрытой орочьей кровью. Он не уворачивался, он упрямо давил, его щит сбивал с ног врагов тяжелыми ударами, а одноручный топор, занесенный его могучей рукой, рубил без разбора, оставляя на телах ужасные смертельные раны. Он разрубал орочьи щиты, рассекал их самодельные кирасы из кожи и дерева, крошил кости и плоть. Он был кровавым жерновом, медленно перемалывающим все на своем пути.

Силы героев медленно таяли. Кольцо из злобных рож, сверкающих клинков и древков копий уже почти сомкнулось. Альбрехт понял, без дополнительных сил им не выстоять, и активировал ауру «ритма» Он провел по коже лезвием, буквы вспыхнули багровым светом.

Глава 20

Мир изменился.

Движения бойцов стали спокойнее, стало меньше суеты. Их атаки были более точными, скоординированными, смертоносными. Они сражались как единый организм, предугадывая действия друг друга. Мечи, топоры и копья взвыли, создавая страшную песнь истребления. У их ног разливались реки крови, образуя липкие, багровые лужи.

И когда исход битвы, казалось, стал предрешен, в спины оркам со стороны ближайших зданий полетели первые арбалетные болты. Сначала редкие, неточные, словно стрелявшие не решались, сомневались. Но потом их стало больше. На стенах, в самом городе, наконец, зазвучали рога тревоги, крики команд. Город просыпался. Стража, опомнившись от первого шока, начала оказывать сопротивление. Помощь будет, но вот когда?

Аура «Ритма», пульсирующая в крови и воле Альбрехта, сделала свое дело. Его люди вошли в состояние боевого транса. Их движения были лишены суеты, каждое действие — поразить врага, прикрыть товарища, удержать строй — выполнялось с пугающей, бездушной эффективностью. Они не чувствовали усталости, не слышали собственных стонов. Существовал только ритм — мерный такт сердца, дирижирующий этой симфонией смерти.

Площадь перед воротами превратилась в адское месиво. Под ногами сражающихся копились горы трупов — окровавленных, изуродованных тел орков и павших стражников. Защитникам с трудом удавалось найти клочок свободного места, чтобы поставить ногу и перенести вес для удара. Оркам, напиравшим с диким ревом, было еще хуже — они поскальзывались на скользких внутренностях и кровяной жиже, теряли равновесие и, падая, подставляли шеи и головы под смертоносные клинки.

Но у орков был толковый командир. Из-за спин орков полетели крюки на веревках. Они цеплялись не за живых — а за тела павших. Мощными рывками орки вытаскивали трупы своих сородичей из давки, расчищая пространство для свежих бойцов, рвавшихся в бойню.

Несколько крюков полетели и в самих защитников. Один, с глухим стуком, мертво зацепился за массивный наплечник Броги. Веревка натянулась, но прежде, чем кто-либо успел рвануть ее, клинок Альбрехта — «Наследник» — описал короткую, неотразимую дугу. Остро заточенная сталь перерубила пеньковый канат и вместе с ним руку ближайшего орка, с яростным оскалом заносившим на гнома тяжелую одноручную дубину. Воин с оглушительным воплем рухнул, все вокруг заливая кровью из культи.

Феноменальное владение Альбрехта своим тяжелым мечом позволяло ему контролировать пространство перед собой в несколько шагов. Его клинок, казалось, не встречал сопротивления в легких доспехах и плоти орков. Он с легкостью разрубал тела на куски, отшвыривая окровавленные обломки щитов и оружия. Перед ним образовалась настоящая мертвая зона, усеянная частями тел.

И в этот критический момент ситуация на площади резко переломилась. Со стороны города, из переулков и с крыш, гуще засвистели арбалетные болты. Выстрелы были точными, методичными. За несколько мгновений десяток орков, давивших на отряд с тыла, рухнули пораженные в спины и затылки.

Вслед за залпом из улицы, ведущей к казармам, с громоподобным кличем вырвалось несколько десятков стражников. Это были не перепуганные новобранцы, а ветераны, успевшие облачиться в доспехи. Они врубились в тыл и фланги захватчиков, сминая их строй, отсекая от ворот и от стен.

Давление на горстку бойцов Альбрехта мгновенно ослабло. Кольцо окружения разомкнулось, позволяя небольшой, изможденной тяжкой сечей группе, отступить, перевести дыхание. Битва за ворота не была выиграна, но первый, самый страшный натиск был отбит. Ценой невероятных усилий и рек крови они выстояли. Но ненадолго!

Стража, закованная в однотипные латы, работала методично и безжалостно. Короткие клинки и топоры находили щели в орочьих доспехах, и враги один за другим валились на камни, захлебываясь собственной кровью. Еще живые становились добычей железных сапог, безжалостно втаптывавших их в кровавую грязь. Казалось, ситуация стабилизировалась. Врата были почти отбиты.

Альбрехт, чувствуя, как адреналин начинает отступать, устало выдохнул. Его взгляд метнулся к своим. Лис, бледный, сидел прислонившись к стене, зажимая рану. Вальд стоял на колене, тяжело и хрипло дыша. Его шлем был рассечен чудовищным ударом, а лицо залито кровью, стекавшей на доспехи. Еще мгновение — и он без чувств рухнул лицом в груду тел.

— Эгилия! Срочно пошлите за лекарем! — хрипло крикнул Альбрехт, но его слова потонули в новом кошмаре.

— В-А-А-А-Р-Р-Г-Х!

Оглушительный боевой клич, больше похожий на рев разъяренного медведя, прокатился по площади. Он заставил вздрогнуть даже ветеранов. Сердца на мгновение замерли, а потом забились в бешеном ритме, поддавшись древнему страху. Из распахнутой щели ворот, из темноты за стенами, в город ворвались великаны.

Они были на голову, а то и на две, выше самого рослого стража. Их тела скрывали доспехи черные, как сама ночь, грубые, покрытые шипами и белыми символами. В их руках вздымалось чудовищное двуручное оружие — молоты, способные размозжить коня, и тесаки, больше похожие на лемехи плуга.

Первый же удар такого молота смял троих стражников, стоявших щитом к щиту. Костяной хруст, взрыв брызг и кровавого тумана — и на камнях осталась лишь бесформенная масса. Топор одного из великанов описал широкую дугу, расшвыряв еще нескольких человек, как щепки. Ряды оборонявшихся, только что такие монолитные, дрогнули и попятились под этим сокрушительным, неожиданным натиском. Десять, пятнадцать стражников пали за считанные секунды, разрубленные смяты безудержной силой варваров, некоторые, не успев даже понять, что их убило.

Альбрехт замер, чувствуя, как по спине пробегает ледяной холод. Эти черные великаны были не просто новыми врагами. Они были вызовам, пределом, преодолев который будет награда ценой в жизни разумных целого города.

Треск арбалетных болтов о черную сталь прозвучал, как насмешка. Меткие выстрелы опытных стражников, только что косившие обычных орков, были бесполезны. Болты отскакивали от толстых доспехов, оставляя лишь вмятины и выбивая снопы искр. Чудовищные великаны даже не замедлили шаг, их мерный, гулкий топот приближался, словно удары погребального колокола.

С улиц, ведущих к казармам, бежало новое подкрепление — еще два-три десятка ветеранов. Они на ходу застегивали последние ремни на латах, хватаясь за оружие. Но их лица, озаренные заревом пожаров, были бледны. Они видели, во что ввязываются. Видели, как молот одного из великанов в очередной раз обрушился вниз, превращая в кровавую лепешку закованного в сталь человека.

Альбрехт стоял, ощущая тяжесть каждого вдоха. Воздух был густ от запаха крови, гари и испражнений. Рукоять «Наследника» липла к перчатке. Он видел, как дрогнули новые стражники, замедляя бег. Он видел отчаяние в глазах тех, кто уже сражался. И он понял — прямо сейчас, на этом клочке окровавленной мостовой, решится судьба Светлой Кузни.

Не завтра. Не через час. Сейчас!

Исход этой ночи определит, увидит ли город утро — наполненное стенаниями и дымом разграбленного дома, залитое кровью и уставшее от безысходности. Или же его жители смогут открыть глаза, ощутить холодный воздух нового дня и понять, что они все еще живы.

Мысль об этом ударила в виски с силой кузнечного молота. Усталость, боль, ярость — все это спрессовалось в единый, алмазной твердости комок воли. Его взгляд упал на Громдара и Броги, на Орэста, прикрывавшего раненых. На окровавленный шлем Вальда.

Он сделал шаг вперед, навстречу черным великанам. Его аура «Ритма», которую он едва удерживал, вспыхнула с новой силой, но на сей раз это был не просто боевой транс. Это была концентрация. Концентрация всей его воли, всей его сущности Чемпиона-Защитника!

— СТОЯТЬ! — его голос прорвал гул битвы, не крик, а приказ, выбивающий защитников из такой липкой паутины страха. — ЭТОТ ГОРОД НЕ ПАДЕТ!

Он бросал им вызов. Лично. И черные великаны, почуяв не добычу, а настоящего противника, развернулись к нему.

Альбрехт рванулся навстречу черным великанам. Его меч, раскрученный с размаха, обрушился на плечо ближайшего урука, который только что расправился с седым ветераном-стражником. Удар был прямолинейным и сокрушительным. Клинок, не остановленный наплечником, смял металл, перерубил ключицу и с хрустом углубился в грудь, застряв в костях и стали, левая рука орка повисла плетью.

Орк-урук взревел не от боли, а от ярости. Его массивный двуручный тесак, который он легко держал одной рукой, взметнулся в ответ. Альбрехт присел, и лезвие просвистело в сантиметрах от его шлема. Он рванул «Наследника» на себя, сталь с ужасным скрежетом высвободилась, и он тут же нанес ответный удар, целясь в голову. Урук отшатнулся в сторону, и клинок вновь пришелся в уже разрубленное плечо, на этот раз прорубив доспех глубже и застряв вновь, намертво заклинившись.

В этот миг урук, игнорируя страшную рану, сделал шаг вперед. Его пудовый кулак в стальной перчатке, словно таран, обрушился прямо в забрало шлема Альбрехта. Раздался оглушительный удар. Забрало смялось, в глазах зажглись ослепительные искры. Отступив на несколько шагов, он рухнул на одно колено, мир поплыл перед глазами, сознание заволакивала непроглядная тьма.

Добить его урук не успел. Из-за спины Альбрехта метнулось копье Орэста. Удар был точен — острие скользнуло под край шлема и вонзилось в шею великана. Тот захрипел, захлебнувшись кровью, и тяжело рухнул.

Но триумф длился мгновение. Соседний урук, размахнувшись грубой двуручной дубиной, одним ударом снес голову Орэсту. Шлем не спас — черный камень смял металл кость и плоть. Голова отлетела в сторону, а тело безвольно осело.

Гномы, стоявшие чуть в стороне, помогали держать строй страже, не видели гибели Орэста. Они держали строй, их топоры и щиты были стеной. Позволяющей сдержать мощь уруков. Стража, ценой невероятных усилий, сумела свалить одного урука, повалить его на камни и забить ударами топоров. Второго вырвавшегося, из редеющей группы собратьев взяли на копья пронзая в уязвимые места доспех. Еще один великан рухнул, пораженный арбалетным болтом, который нашел единственную уязвимость — узкую щель в забрале и поразил глаз.

Ад у ворот достиг своей кульминации. Простые орки, видя, как гибнут их исполинские сородичи, дрогнули. Одни в ужасе разбежались по темным улицам, другие откатились за стены, поняв, что здесь им уже не поживиться. Но настоящая угроза в виде пяти уруков-великанов, все еще стояла, как черные башни посреди бойни.

Гномы, вмурованные в строй оставшихся стражников, стали его стальным хребтом. Их грубые команды и громовые ругательства на гномьем языке выправляли расстроенные ряды людей, направляли удары, заставляли держаться.

Громдар, видя, как один урук на мгновение отвлекся на выпад храброго стражника, совершил отчаянный бросок. Его трофейный тесак, тяжелый и неудобный, свистнул в воздухе, обрушившись на бедро урука. Удар был страшен — лезвие прорубило мышцы и сталь наполовину, пока не вгрызлось в бедренную кость. Ответный удар чудовища принял на себя Броги, подставив свой верный круглый щит. Удар, который мог бы остановить таран, смял щит, разбрасывая искры и щепки в стороны, сломал руку гному и отбросил его, как тряпичную куклу.

Но Громдар уже действовал. Он всей тяжестью навалился на свой застрявший тесак, повалив ревущего урука на окровавленные камни. Вскочив ему на грудь, гном принялся методично, с размаху, вбивать его забрало в лицо стальной перчаткой. Первый удар смял металл. Второй — хрустнули кости. Третий — и яростный рев оборвался, сменившись предсмертным хрипом.

Не успел Громдар подняться, как на него с рыком обрушился другой урук. В его груди торчало копье стражника, но оно не мешало ему мстить за собрата. Гном успел лишь инстинктивно подставить руку. Огромное лезвие тесака перерубило латную перчатку, отсекая кисть, лезвие пошло дальше, вгрызаясь в наплечник, погрузилось в плоть.

Урук не успел восторжествовать. Броги, стремясь защитить собрата вышел вперед его одноручный топор с размаху ударил великана под колено. Раздался сухой, как сук, треск. Урук с ревом рухнул, и Броги, вскочив на него, принялся с яростью, рожденной от боли и потерь, он видел, что остался один стоять на ногах из всего отряда. Крушить его шлем, пока тот не отдал душу своим отвратительным богам.

Тем временем стража, поддержала порыв гномов. Ценой невероятных потерь — еще десятка жизней — они смяли, повалили и забили топорами еще двух уруков.

Последний из черных великанов, видя гибель своих братьев, попытался отступить. Но пути назад не было. С улиц города, из переулков, хлынула новая сила — не солдаты, а сами жители. Кузнецы с молотами, мясники с топорами, плотники с пилами и просто разъяренные мужики с дубинами и вилами. Они увидели угрозу своим домам и, преодолев страх, пошли в яростную, отчаянную атаку.

Толпа обрушилась на последнего урука, как волна. Его могучие удары выкашивали целые группы людей, но их было слишком много. Его повалили на мостовую, и через мгновение от могучего тела осталась лишь кровавая масса, изрубленная, растерзанная десятками рук. Жители отомстили за свой страх, за свой город.

Наступила тишина. Тишина, нарушаемая лишь стонами раненых, треском догорающих факелов и тяжелым дыханием тех, кто выжил. Победа была за ними. Но цена... цена была ужасна. Площадь перед воротами была завалена телами, воздух был густым от запаха смерти. Они отстояли город, но заплатили за это реками крови и потеряли лучших из защитников города.

Битва закончилась. На смену лязгу стали и боевым кличам пришли другие звуки — приглушенные стоны, отчаянные призывы о помощи, сдержанные рыдания и властные голоса тех, кто пытался навести порядок в этом аду. Жители, сперва робко, а затем все смелее, хлынули на площадь, превращенную в бойню. Они разбирали завалы тел, вытаскивая раненых и безжизненно обмякшие тела погибших, выискивая родственников и знакомых.

Альбрехт очнулся от резкой, раскалывающей голову боли. Его последним воспоминанием был ослепительный удар и звон в ушах. Он лежал на чьих-то плащах, раскинутых прямо на окровавленных камнях. Над ним суетились несколько мастеровых — не лекарей, а кузнецов, чьи сильные руки привыкли к железу.

Проблема была в шлеме. Прочное забрало, спасшее ему жизнь, было смято и вдавлено внутрь. Острые края вонзились в кожу лица, а сам шлем, потеряв форму, намертво зажал голову, словно тисками. При каждой попытке сдвинуть его по живой плоти пробегала волна тошнотворной боли.

— Держись, герой, — хрипел седой кузнец, пытаясь подцепить край шлема заостренными щипцами. — Сейчас... еще немного...

Процесс был долгим и мучительным. Металл скрежетал, с трудом поддаваясь. Альбрехт до треска кожи сжимал кулаки, его тело напряглось в одной сплошной судороге, но он не издал ни звука. Лишь его прерывистое, хриплое дыхание выдавало нечеловеческое усилие воли. Наконец, с отвратительным хрустом и звуком рвущейся плоти, шлем поддался. Его сняли, обнажив изуродованное, залитое кровью лицо с глубокой рваной раной от виска до скулы.

Альбрехт тут же попытался подняться, его взгляд затуманено искал своих людей: «Вальда, Лиса, гномов»...

— Лежи! — грубо, но без злобы приказал один из самодеятельных лекарей, прижимая его за плечо. — Твоим товарищам помогают. Все, кто выжил, получат помощь. А с тобой мы только начинаем работать. Пару десятков швов на лицо нужно наложить, иначе сдохнешь от потери крови.

И пока Альбрехт, стиснув зубы, вынужден был покориться игле и нитке, в городе зрела другая буря.

Жители — те самые ремесленники, торговцы и простые горожане, что своими глазами видели нерасторопность стражи, а также лично пожали ярость черных уруков. Видели цену, которую заплатили за оборону чужаки-наемники и их собственные соседи — не были глупы. Среди них нашлись умные головы. Они складывали факты, как кусочки мозаики.

«Пламенная речь Эльзы о грозящей орде и ее внезапное, подозрительное исчезновение». «Смерть популярного в народе коменданта Мардона, который один пытался что-то делать». «Пропажа первой сотни, в момент великой нужды». «И наконец — ночной штурм, от которого город спасла не стража, а горстка наемников и ярость самого народа».

Картина вырисовывалась однозначная. Виноваты были не орки — они были лишь орудием. Виноваты были те, кто утопил в бюрократии и страусиной политике любую попытку подготовки. Те, кто предпочел отсиживаться за стенами, обрекая окраины на гибель. Те, кто устранял тех, кто пытался предупредить об опасности.

Шепот, сначала робкий, превращался в громкий ропот, а потом и в яростный гул. Толпа, еще недавно разбирающая тела, начала собираться в новую, куда более грозную силу. Горе и ужас переплавлялись в гнев. Требовали ответов. Требовали голов. Требовали Эльзу.

В воздухе запахло не дымом и кровью, а бунтом. И пока Альбрехту зашивали лицо, за стенами этого импровизированного лазарета решалась новая судьба Светлой Кузни — на сей раз в борьбе ее жителей с теми, кто должен был их защищать.

Боль стала его новой реальностью. Острая, жгучая — в лице, под грубыми повязками, наскоро зашитое и оставленное с прорезью для рта. Тупая, ноющая — во всем теле, от сотрясения и невероятного напряжения. Воздух, который он вдыхал, был густым и удушающим коктейлем из запахов — металлической крови, сладковатой смерти, дыма и горелого мяса от костра, куда сносили тела орков.

Он стоял, пошатываясь, и смотрел на площадь, укрытую белыми простынями. Сотни холмиков. Сотни тех, кто вчера еще дышал. Цена за чью-то жадность, трусость и гордыню оказалась невыносимой. Он, прихрамывая, побрел сквозь это молчаливое поле смерти, чувствуя под тонкой подошвой сапога липкую слизь застывшей крови. На нем были только штаны и сапоги. Торс был туго перетянут чистыми, но уже проступающими кровью тряпками. Его доспех, его меч, еще предстояло найти.

Глава 21

Первым он нашел Громдара. Старый гном сидел на ящике перед одним из белых холмиков. Он казался постаревшим на десятки, а то и на сотни лет. Его могучее тело сгорбилось, борода, обычно тщательно заплетенная, была всклокочена и слиплась в огромный ковтун от залившей ее крови. Но самое ужасное было не это.

Правая рука Громдара… ее не было. Там, где должно было быть могучее предплечье и кисть, привыкшая держать молот, теперь был лишь торчащий из рукава окровавленный обрубок, туго перебинтованный на середине предплечья.

Альбрехт замер, не в силах вымолвить слово. Его собственные раны вдруг показались ничтожными.

Громдар не смотрел на него. Его взгляд был прикован к телу под простыней. Рядом, прислонившись спиной к ядру катапульты, сидел Броги. Его лицо было разбито в кровь, одна рука видела в самодельной шине. Но он был жив.

Альбрехт медленно, превозмогая боль, опустился на колени рядом с гномом. Только теперь он увидел, что из-под края простыни виднелся знакомый безголовый силуэт, бедняга Орэст, пал.

- Он погиб достойно, защищая вождя, смелый достойный человек, я горжусь что мог называться его боевым товарищем. – безэмоционально говорил Громдар.

- Мы простимся с ним со всеми почестями, в месте, которое дорого всем нам, поставим камень, выбьем на нем имя нашего брата.

- Остальные отделались ранами, - устало говорил Броге, - Лиса подлатали, но ему надо отлежаться, швы могут разойтись от любого неосторожного вздоха. Вальм, без создания ему разрубили шлем, череп, чудо что он все еще сражается за свою жизнь. От Ралмуса не слуху не духу, но я верю, что он не пропадет!

Из отряда погиб только Орэест. Но эта единственная потеря была словно отрубленная конечность. Оставшиеся в живых были изувечены, искалечены, искажены физически и душевно. Они заплатили страшную цену. И сейчас, в зловещей тишине, наступившей после бойни, эта цена была слишком высокой.

На следующее утро отряд пытался прийти в себя. Лиса и все еще бесчувственного Вальма, перенесли в Призрачный Лагерь под присмотр Эгилия. Гномы, мрачные и молчаливые, отправились к стражникам с целью разыскать свое оружие, частью, чтобы забрать положенные трофеи с павших от их рук орков. Урон, нанесенный их гордости и плоти, требовал хоть какого-то материального возмещения.

Альбрехт, все еще ощущая каждым нервом тупую боль во всем теле, в одиночку отправился искать капитана Гинмуда. Ему нужно было поделиться тяжелым предчувствием, червями, разрывающими спокойствие его души: ночной штурм был лишь пробным ударом, разведкой боем. Самое страшное все еще впереди.

Он вышел на площадь, и замер на полушаге.

На главной части площади, прямо перед дворцом Совета, стоял частокол свежесрубленных бревен. На них, под порывами прохладного утреннего ветра, мерно раскачивались десятки тел. Мужчины в дорогих, но теперь изорванных одеждах. Несколько женщин в шелках. И одного Альбрехт узнал сразу, даже с перекошенным синим лицом и высунутым языком — советник Флавий.

Альбрехт замер, его мозг отказывался верить, но сердце уже с предвкушением стучалось. Он понял, кто удостоился «чести» болтаться на этих веревках. Весь продажный Совет, все те, кто довел город до кровавой бездны.

И тогда сквозь тупую боль, сквозь огонь в зашитом лице, сквозь усталость во всем теле, прорвалось другое чувство. Под грубыми бинтами его лицо стало медленно растягиваться в широкую, неконтролируемую улыбку. Свежие швы натянулись, раны раскрылись, и по его подбородку, потекли тонкие струйки крови.

Ему было плевать на эту боль. Впервые за долгие недели он чувствовал не ярость, не тяжесть долга, а чистое, безудержное, почти детское ликование. Справедливость. Восторжествовала справедливость!

Он смотрел на качающиеся трупы, и видел не смерть, а исцеление. Город, словно живой организм, сбросил с себя гнилые, разлагающие наросты. Очистился. Стал здоровым и единым в своем гневе и воле к жизни.

Энергия, казалось, вернулась к нему в одно мгновение. Боль отступила перед лицом этого торжества. Он, не скрывая улыбки, обливаясь кровью и не обращая на это никакого внимания, быстрым шагом направился к казармам. Теперь его разговор с Гинмудом был еще более срочным. Теперь у них был шанс.

Альбрехт все еще стоял, наблюдая за тем, как горожане с мрачным удовлетворением делятся гуляющими по городу слухами, у кого и сколько было найдено в особняках сундуков с золотом и прочими ценностями. Жадный блеск в глазах, а у других — горькое понимание, какой ценой, их благополучие, оплачивалось все эти годы. Он уже собрался было направиться к казармам — туда, где теперь, вероятно, засел новый командующий обороной Гинмуд. Как окликающий знакомый голос заставил его обернуться.

Это был Ралмус.

Охотник выглядел ужасно. Грязь, запекшаяся кровь и смертельная усталость застыли на его лице. Правая рука бессильно покоилась на импровизированной перевязи. Он внимательно, почти настороженно вглядывался в забинтованное лицо Альбрехта.

— Это ты, господин? — голос Ралмуса был хриплым. — Прости, с твоим новым… одеянием можно ошибиться.

— Это я, Ралмус. — Альбрехт кивнул, и на его лице снова, сквозь боль, появилось что-то похожее на улыбку. — Жаль, что твое возвращение омрачено. Орэст пал. Громдар потерял руку.

Лицо Ралмуса, и без того бледное, стало совсем пепельным. Но его взгляд не отрывался от Альбрехта.

— Господин… у тебя лицо, все в крови. И она продолжает течь. — Он сказал это без эмоций, как констатируя погоду.

— Пустяки. Со мной все в порядке, — отмахнулся Альбрехт, действительно почти не чувствуя боли от недавнего прилива странной эйфории.

— А с головой? — Ралмус спросил прямо, его глаза сузились. — Твое поведение… мне не нравится. Кажется, что ты либо спятил, либо не хочешь замечать, как твое тело разваливается на части.

Эта прямая, лишенная всякого подобострастия оценка на мгновение прорезала дурманящую пелену в сознании Альбрехта. Он молча кивнул, на этот раз более сдержанно, и жестом пригласил Ралмуса отойти в сторону, в тень арочного прохода, подальше от любопытных ушей.

Когда они укрылись от посторонних взглядов, Ралмус, прислонившись к стене, чтобы не упасть, начал свой доклад. Его слова были тихими, отрывистыми и несли в себе холодный ужас, способный погасить любую, даже самую безумную эйфорию.

— Я нашел Первую Сотню, — начал он, и в его голосе прозвучала беспросветная тяжесть. — Вернее, то, что от нее осталось. Это была не битва. Это была охота.

Он замолчал, собираясь с мыслями, его взгляд уставился куда-то в прошлое.

— Сначала все шло по плану капитана. Они шли подобием строя, разведка работала впереди. Но орки их водили за нос. Маленькие отряды показывались на глазах и тут же отскакивали, заманивая все глубже в узкую долину. Сотня, уверенная в своей силе, шла за ними, как на привязи.

— Они заманили их в каменистую долину, где было сложно держать строй, — Ралмус провел здоровой рукой по лицу, смывая воображаемую грязь. — Обломки скал, низины обвалы. И тогда на них обрушился отвлекающий удар. С нескольких сторон, с флангов, с тыла. Во фронт ударили огры. Трое. Как тараны. Стрелы, арбалетные болты, застревали в их толстой коже.

Он описал это коротко, но за каждым словом стояла кровавая картина.

— Сотня сражалась отчаянно. Это была страшная сеча. Они положили горы орков. Но... это было как рубить воду. Их окружали, разрывали строй. Огры прошли через их ряды, как горячий нож через масло. Копья ломались об их шкуры, мечи лишь раздражали. Их дубины сминали щиты и доспехи, не оставляя никаких шансов. Пара часов и все было закончено.

Ралмус умолк, и в его глазах стояло отражение того кошмара.

— Я не смог, просто смотреть, — тихо признался он. — Занял позицию на скале, с которой все было видно, как на ладони. И начал стрелять. Выпустил весь запасной колчан. Два десятка, наверное, уложил или ранил. Но это была капля в море. Меня все равно заметили, пришлось уходить.

Он посмотрел прямо на Альбрехта, и в его взгляде теперь горел холодный, отчетливый страх.

— Но самое важное... я видел их вожака. На противоположном холме. Высокий, клыкастый урод в черных доспехах. И на этих доспехах... белые знаки. Черепа, кости... не знаю. Он не кричал, не размахивал оружием. Он просто стоял и смотрел. Руководил всей этой бойней издалека. Он умен, господин. Хитер. И он... несет городу угрозу, по сравнению с которой все предыдущие набеги — просто детские шалости.

Выслушав тяжёлый доклад Ралмуса, Альбрехт сжал кулаки так, что побелели костяшки. Он молча отвёл охотника в ближайший закуток между зданий и отправил в Призрачный Лагерь — тот заслужил не только отдых, но и внимание Эгилия.

Сам Альбрехт направился в казармы. У ступеней вместо пышного караула стоял единственный стражник с окровавленной повязкой на голове. Тот молча кивнул и хрипло бросил:

— Вас ждут на втором этаже.

Коридоры были пустынны. Альбрехт, не стучась, вошел в зал с самыми широкими дверьми. За столом сидел Гинмуд. Он был бледен, под глазами залегли темные тени, словно он не спал несколько суток. На нем не было ни царапины, а его доспех сиял чистотой — капитан явно не участвовал в ночной мясорубке.

— Граф Альбрехт, рад, что вы пришли, — Гинмуд жестом пригласил его сесть. — Ваше лицо... Возможно, раны открылись? Позвать лекаря?

— Не стоит, — Альбрехт отмахнулся и тяжело опустился в кресло напротив. Усталость накрывала его, как свинцовое покрывало. — Новости не ждут. Только что вернулся мой разведчик. Первая сотня уничтожена в полном составе!

Гинмуд побледнел еще сильнее. Его взгляд метнулся к двум офицерам, сидевшим в стороне.

— Юнес, бегом в Совет, доложи ситуацию остальным. Немедленно!

Когда офицер выскочил из кабинета, Гинмуд сгорбился, проводя рукой по лицу.

— Теперь мы потеряли почти две сотни стражи убитыми и несколько десятков ранеными, — его голос дрогнул. — Это катастрофа. И если учесть, что орков осталось еще много, а во главе них стоит тактически подкованный вождь...

Он не договорил, но в воздухе повис немой вопрос: как нам выстоять? Потери среди обученных воинов были невосполнимы, а угроза лишь нарастала. Город, только что переживший кровавую баню и революцию, стоял на грани полного уничтожения.

— У каждой проблемы есть решение, — Альбрехт тряхнул головой, сбрасывая оцепенение. — Нужно лишь его найти.

Гинмуд внимательно посмотрел на него и кивнул, словно услышал то, что хотел.

— Во время штурма, — капитан перешел к делам. — Мы с верными людьми впустили всех беженцев в город. Расселили в старых казармах. Новый Совет уже пообещал выделить им жилье или построить новое... в зависимости от того, что произойдет с орочьей ордой.

Он поднялся.

— А теперь мне поручено проводить вас в здание Совета. Вас там ждут.

Альбрехт кивнул, и они вышли на площадь. Ветер по-прежнему раскачивал тела на виселицах, но теперь это зрелище вызывало не ликование, а тяжелое, необходимое понимание цены порядка. Здание Совета охранялось лишь принципиальным отсутствием стражи у входа. Внутри царила строгая, почти аскетичная чистота. Никакой позолоты, лишь прочные стены и добротная мебель.

На третьем этаже суетились писцы, разбирая на столах кипы документов. Гинмуд провел Альбрехта в зал заседаний. Большой прямоугольный стол, во главе — на невысоком возвышении — сидела Эльза. Женщина выглядела изможденной: под глазами залегли темные тени, а на лице проступили новые морщины, безмолвно говорящие о пережитых испытаниях.

По обе стороны от нее располагались новые советники. Справа — широкоплечий пожилой гном с умными, цепкими глазами. Слева — сухощавый мужчина, левая рука которого заканчивалась аккуратной культей чуть выше запястья.

— Граф Альбрехт, — голос Эльзы был усталым, но твердым. — Благодарю, что пришли. Прошу, займите любое место за столом.

Она жестом представила своих спутников.

— Знакомьтесь. Новый Совет, избранный народом. Советник по снабжению — Улиг. Мужчина с отсутствующей кистью кивнул, его взгляд был оценивающим и спокойным.

— Советник-инженер — Рамбли.

Гном хмыкнул, постучав костяшками пальцев по столу.

— И новый воевода — капитан Гинмуд.

Гинмуд, уже стоявший рядом, лишь слегка выпрямился.

— Остальные вакансии пока свободны. Мы в процессе поиска достойных кандидатов.

- Я занимаю место хранителя, - скромно говорила Эльза. – Народ изъявил свою волю!

Альбрехт молча занял свободное кресло, спокойно восприняв информацию. Он ожидал этого. Кресла лидеров не могут долго пустовать, особенно на краю пропасти. Город начинал собирать себя заново. Теперь предстояло понять, хватит ли у нового Совета сил и мудрости, чтобы спасти его от новой, куда более страшной угрозы.

Эльза тем временем продолжала, ее голос прозвучал четко и ясно:

— Народ решил, что главного защитника города, — на этих словах лицо Альбрехта страшно скривилось, и сквозь повязку вновь проступила алые точки свежей крови, он ненавидел это название. — Стоит возвести в ранг советника. Место воеводы, по воле народа и по праву уже зарекомендовавшего себя воина, отныне принадлежит вам, граф Альбрехт фон Эйзенвальд. А также звание почетного жителя города. Ваши спутники также получают эту награду и право на жилища в центре города. Народ любит тех, кто защищает их словом, и делом…

Альбрехт выслушал и громко, не давая ей договорить, заявил:

— Отказываюсь.

Затем, чуть спокойнее, добавил:

— Отказываюсь от должности советника. Я не вижу себя в роли правителя. Мой путь пролегает далеко за стенами этого города.

Эльза и советники не смутились. Они даже переглянулись, и в их взглядах читалось не разочарование, а скорее подтверждение ожиданий. Они рассчитывали на такой ответ.

Эльза кивнула.

— Что ж, раз уважаемый граф отказывается от кресла советника, я, как Хранитель, все же не могу игнорировать волю народа. И обязана вас наградить. Отныне вам присваивается титул «Паладина Светлой Кузни». Вы получаете вечное право заседать и голосовать в Совете по любым вопросам, без необходимости занимать официальный пост.

На сей раз Альбрехт не стал отказываться. Этот статус давал ему влияние без бюрократических оков. Он видел одобрение в глазах Улига и Рамбли — они понимали ценность такого союзника.

— Согласен, — коротко бросил он. — Стану Паладином.

— Ваш титул будет закреплен в законах города навечно, — заключила Эльза, ближайший писарь тут протянул Альбрехту шкатулку, в которой находилось кольцо с массивной печатью, новая регалия власти разместилась на указательном пальце правой руки.

На этом совещание было решено прервать до завтрашнего вечера, когда предстояло обсудить главное — стратегию борьбы с орками. Альбрехт покинул зал, ощущая на себе тяжелый, но теперь законный груз нового звания. Он больше не был чужаком-наемником. Теперь он был Паладином. И это давало ему новые права — и новую ответственность.

Альбрехт шагнул в знакомое белесое пространство Призрачного Лагеря, и его встретили непривычно восторженные взгляды. У костра, рядом с перевязанным Лисом и уставшим Эгилием, сидели гномы. Но не было ни привычного ворчания, ни стука молотов. Все они смотрели на него с каким-то странным, почти торжественным ожиданием.

Альбрехт на мгновение сбился с шага, но его взгляд мгновенно нашел причину всеобщего настроения. На алтаре из темного, испещренного рунами камня горели свечи. Они возжигались только в одном случае — когда его бог-покровитель, Малтазар, имел для него новое послание.

Собравшись с мыслями, отбросив усталость и боль, Альбрехт медленно подошел к алтарю. В центре каменной глыбы была выдолблена ниша, где на небольшом столике лежала массивная, окованная темным металлом книга. Ее страницы были открыты. Альбрехт положил ладони на древний пергамент, еще хранивший прохладу камня.

И тут же пространство перед его глазами затрепетало, проявившись в виде строгих, лежащих на серой пластине строк, понятных лишь ему.

Подвиг признан. Цель выполнена.

Миссия: [Защита беззащитных]

Статус: [Выполнено]

Награда:

Ранг чемпиона-защитника повышен.

БОНУСЫ РАНГА [II]:

+10% к физическим параметрам оболочки.

+10% к ментальной стойкости.

Даровано: [Густая кровь]

Ваша кровь, уже измененная пограничным бытием, обрела новое свойство. Она неохотно покидает тело.

Новая миссия: [Оплот воли]

Описание: Светлая кузня должна пережить нашествие орды.

Едва плавающие буквы первой серии сообщений начали растворяться, пространство перед глазами Альбрехта вновь затрепетало, проявляя новые строки. Казалось, сама воля Малтазара, удовлетворившись одним отчетом, тут же представила следующий.

«Воля Малтазара видит Верных».

Принято: [инициатива верных].

Описание:

Сила Чемпиона не должна ограничиваться его собственным клинком. Его воля должна прорастать в сердцах верных ему соратников, усиливая их и связывая с источником мощи нерушимыми узами.

Соратник, доказавший свою преданность делу Защитника, может быть отмечен и вознагражден.

Условия получения дара соратником:

Совершить героическое деяние.

Создать выдающуюся реликвию «оружие, доспех, артефакт», высочайшего качества.

Пожертвовать значительные ресурсы «уникальные материалы, крупные запасы, сокровища» на алтарь Малтазара.

Дар верного:

Статус: [Верный Малтазара].

+10% к физическим параметрам.

Улучшение здоровья, воли и долголетия.

Текущий прогресс:

Громдар: Путь Деяния... [Исполнен!]. Статус: [ВЕРНЫЙ].

Броги: [В процессе].

Лис: [В процессе].

Ралмус: [В процессе].

Вальд: [В процессе].

Эгилий: [В процессе].

Лиана: [В процессе].

Послание исчезло. Альбрехт перевел дух, осмысливая новые возможности. Теперь его задача усложнилась. Он должен был не просто сражаться и командовать, но и взращивать силу в своих людях, направлять их на путь, который сделает их не просто солдатами, а настоящим воплощением воли Малтазара в этом мире. Первый камень в эту стену уже был заложен — Громдар, совершил деяние во время штурма врат кузни, заблокировав створу врат единственным оружием, обрекая себя на возможную гибель и не позволяя оркам заполучить многократное превосходство в численности. Малтазар счел данный героический поступок достойным. Теперь предстояло обратить в эту веру остальных.

Глава 22

Альбрехт вышел к костру и замер: тело Громдара выгибалось в немой судороге, из туго перебинтованной культи сочилась алая кровь, по лицу старого гнома, искаженному гримасой боли, градом катился пот. Но в его глазах, помимо страдания, горел и странный, яростный огонь — будто сама плоть отчаянно сопротивлялась изменениям, а дух уже рвался на встречу к праотцам.

— Успокойся, Громдар, — голос Альбрехта прозвучал твердо и властно, заглушая шипение поленьев. — Прими дар без страха. Сила всегда требует платы. Ты ее уже заплатил!

Затем он обвел взглядом всех собравшихся — изумленного Лиса, внимательного Ралмуса, Броги, сжимавшего свою сломанную руку, и Эгилия, готового в любой момент броситься помогать.

— Слушайте все! — объявил Альбрехт. — Малтазар, чья воля ведет меня, дает шанс и вам. Шанс стать сильнее, быстрее, выносливее, получить крепкое здоровье и долголетие. Шанс стать не просто бойцами, а Верными — живым воплощением его воли в этом мире. Вы уже служите ему, сражаясь под моим началом. Но теперь вы можете сделать это сознательно, целеустремленно, обретя силу, которая позволит нам выстоять там, где падут другие.

Когда Альбрехт замолчал, Громдар, все еще тяжело дыша, поднял голову. Судороги отступили, оставив после себя странную легкость, как будто с него сняли вековые оковы.

— Мой народ чтил Казад-Аран, божественного кузнеца, по предания выковавшим души гномов. — прохрипел он, и в его голосе не было сомнения, а лишь горькая решимость. — Но что дали нам старые боги? Забвение и изгнание по чужим мирам? Они не слышат зова наших молотов. Их традиции не имеют гордости, чести. — Он выпрямился во весь свой невысокий рост. — Я отринул прах старой веры. Отныне моя кузня, моя ярость, моя жизнь, принадлежат Малтазару.

И тогда Громдар сорвал окровавленный бинт с культи правого предплечья. Все ахнули. На серой, испещренной шрамами коже проявилась сложная татуировка — не просто случайный узор, а геометрически точный круг, внутри которого были вписаны символы, отдаленно напоминающие руны на алтаре и Клеймо на груди Альбрехта. Она пульсировала тусклым багровым светом, словно второе, нечеловеческое сердце.

Вид этого знака, добровольно принятого самым упрямым и традиционным из них, стал лучшим доказательством. Сомнения рассеялись. В глазах каждого из сидевших у костра — от юного Лиса до скептичного Эгилия — вспыхнула не просто надежда, а суровая решимость. Стать лучше и получить желанное звание Верного.

Завтрак в Призрачном Лагере проходил не в молчании, а в гуле оживленных обсуждений. Отряд, несмотря на потери и раны, был заряжен новой целью — стать Верными Малтазара.

— Значит, пути три, — подытожил Ралмус, отламывая кусок хлеба. — Совершить нечто героическое, выковать нечто великое или принести щедрые дары.

— Мне, с моей-то рукой пока только третий путь и остается, — мрачно хмыкнул Броги, потирая затянутую в деревянный лубок конечность.

— Не спеши, — внезапно прорычал Громдар. — Взгляни-ка сюда.

Все повернулись к старому гному. Он сдернул повязку с культи правой руки. Изумленные возгласы зазвучали вокруг. Всего за ночь страшная рана затянулась здоровой, розовой кожей. Но самое невероятное — культя, которая ранее оканчивалась на середине предплечья, теперь казалась длиннее.

— Черт подери... — прошептал Лис, широко раскрыв глаза. — Она... отрастает? — Сила Малтазара не для слабых духом, — сурово сказал Громдар, но в его глазах светилась надежда. — Cкоро снова смогу держать правой рукой молот, бить им по наковальне и черепам орков.

В этот момент к костру подошел Альбрехт. Его зашитое лицо было серьезным, и страшным, лицо опухло, в некоторых местах натянуло швы, что создавало впечатление что на лице гуляет сразу несколько эмоций, злости, торжества, и чуточки доброты. Но вот глаза, передавали истину, решимость, что и у его людей.

— Я слушал ваши мысли, — начал он. — И они верны. Каждый из вас найдет свой путь к силе. Но помните — это не просто награда. Это ответственность. Став Верными, вы станете оплотом, на котором держится воля Малтазара в этом мире.

Затем он перешел к главному.

— Мы получили новое задание. Светлая Кузня должна устоять. Но я не намерен отсиживаться за стенами, как трусливая крыса в норе, пока враг копит силы. Ищет пути к покорению стен. Сидеть в осаде — значит медленно умирать. Мы должны действовать.

— Разведка, — тут же сказал Ралмус. — Нужно узнать силы орды, их расположение, где этот их вожак.

— И нанести удар, — добавил Альбрехт. — Не ждать, пока они соберутся у наших стен. Найти их лагерь и навязать бой на наших правилах. Выбить у них зубы, пока они не приготовились к прыжку.

Они начали обсуждать детали. Ралмус, как лучший следопыт, возглавит разведку. Лис, еще долго будет идти на поправку, но уже горел желанием идти вместе с Ралмусом. Громдар и Броги, даже покалеченные, поклялись, что их кузня не умолкнет — они будут ковать и чинить оружие. Они смогли выбить причитающиеся отряду трофеи у стражи, их сырьевая база пополнилась сотнями килограмм плохой орочей стали, но после переплавки она должна будет сгодиться к работе. Вальм, пришел в себя после тяжелого удара по голове, но вставать, и тем более вернуться в строй сможет еще не скоро. Эгилий, в свою очередь, предложил собрать в окрестных лесах редкие целебные травы — такой ресурс тоже мог быть ценным даром.

Атмосфера в лагере была тяжелой, но решительной. Они понесли страшные потери, но не были сломлены. Теперь у них была не просто цель выжить. У них была миссия. И цели, которые помогут с ее выполнением. Они больше не были просто отрядом наемников, а полноценной стороной силы, которая будет решать, как через года, будет жить этот регион!

Альбрехт вошел в зал заседаний и занял свое место, молча выслушивая обсуждаемые планы. Новые капитаны, сменившие погибших и повешенных, предлагали разумные, осторожные меры: укрепить стены, запасти провизию, расставить лучников в новых нестандартных местах. Проходила обычная подготовка к осаде. И с каждым словом Альбрехт все яснее видел путь к поражению.

Когда наступила его очередь, он поднялся. Его зашитое лицо и повязки делали его вид еще более суровым и не допускающим возражений.

— Вы говорите о стенах, — его голос, низкий и резкий, заполнил зал, заставив замолчать последние шепоты. — О запасах. О том, как пережить удар. Я же говорю о том, как его предотвратить. Вы планируете оборону. Я предлагаю победу.

Он обвел взглядом собравшихся, его глаза остановились на каждом капитане, на Эльзе, на суровом Улиге.

— Закрыться в стенах — первая и последняя ошибка обреченного гарнизона. Это тактика того, кто уже проиграл, но еще не понял этого. Вы думаете, эти стены — наша сила? Нет. Они — наша ловушка. Они создают иллюзию безопасности, пока враг за их пределами делает самое страшное — он действует.

Альбрехт сделал паузу, давая им осознать это.

— Пока мы сидим здесь, вождь орды, тот, что разбил Первую Сотню, не спит. Он сводит в кулак новые племена. Он изучает наши стены в подзорную трубу, ищет слабые места. Он рубит лес и строит осадные машины, против которых каменная кладка — не более чем песочный замок. Он превращает земли вокруг Кузни в выжженную пустошь, лишая нас любой надежды на подкрепление или снабжение извне. С каждым днем его сила растет, а наша — тает. Мы позволим ему отточить свой меч о наши ворота, пока он не станет достаточно острым, чтобы перерезать нам глотку.

Он ударил кулаком по столу, но не от ярости, а для акцента.

— Война — это не прочность стен. Война — это воля. Инициатива. Тот, кто диктует условия, — побеждает. Тот, кто ждет, — проигрывает. Мы должны вырвать инициативу из его когтистых лап и вбить ему в глотку!

Его слова висели в воздухе, густые и тяжелые.

— Я не призываю к безумной вылазке всем гарнизоном. Я говорю о контроле. О хозяине на своей земле. Мы должны заставить его танцевать под нашу дудку! Нам нужны мобильные, хорошо вооруженные отряды, которые будут его кошмаром. Которые будут висеть на его флангах, как гончие псы. Резать его фуражиров. Сжигать его запасы. Уничтожать его разведчиков. Не давать ему спать. Не давать ему дышать!

Альбрехт подошел к карте, разложенной на столе.

— Мы не знаем, где его лагерь. Прекрасно! Значит, он не знает, откуда мы нанесем удар. Каждую ночь он будет ждать нашего появления. Каждый его шаг будет осторожен, каждое решение — замедлено страхом. Мы измотаем его. Мы заставим его ошибаться. А когда он, измученный, бросит свои истощенные орды на наши стены... они разобьются не о камень. Они разобьются о сталь наших клинков и несгибаемую волю тех, кто не ждал удара, а сам всю неделю наносил их!

Он выпрямился и снова посмотрел на них.

— Отсиживаясь за стенами, мы отдаем ему все козыри. Мы отдаем ему время, инициативу и нашу землю. Мы позволяем ему собраться с силами для одного, сокрушительного удара. Я предлагаю не дать ему этого шанса. Дайте мне людей. Не для обороны. Для войны. И я клянусь: мы не просто выстоим. Мы сломаем хребет этой орде и на десятилетия отучим их подходить к стенам Светлой Кузни.

Он замолчал. В зале повисла тишина, нарушаемая треском факелов. Его речь, лишенная пафоса, но полная железной логики и яростной уверенности, сделала свое дело. Стратегия пассивной обороны вдруг показалась не просто трусливой, а самоубийственной. Он предлагал действие. Риск. Но и единственный видимый путь к настоящей победе. Теперь все зависело от того, хватит ли у нового Совета смелости последовать за ним.

- Капитан первой сотни Дюрен с вами бы не согласился, - ядовито заметил худощавый мужчина средних лет с козлиной бородкой. - Из его сотни никто не выжил!

- Капитан Дюрен, гордец, преступник, предатель, - едва не шипел Альбрехт, его начала переполнять ярость. – Он являясь паркетным командиром повел тяжелую пехоту в лес, обрек себя и своих людей на верную гибель. Если бы я это узнал заранее, срубил бы глупую голову на выходе из ворот Кузни.

- Вообще-то, покойный Дюрен мой старший брат. – несколько неуверенно заметил капитан Лакс.

Альбрехт со свистом достал клинок из ножен.

- Хочешь вызвать меня на дуэль за оскорбление члена семьи, я приму его! – Непреклонно заявил Альбрехт. – Мы проведем божественный суд здесь и сейчас, у нас нет времени на долгие расшаркивания, бессмысленную дорогу на площадь. Доставайте свой меч, сэр!

- У меня нет претензий, - побледнел мужчина, бросив взволнованный взгляд на советников, других капитанов, за него никто не торопился вступать, а некоторые, наоборот, сверлили взглядом полным презрения. – Вы полностью правы, мой родственник не участвовал в битвах или стычках, максимум вел стражу с дубинками против бандитов и контрабандистов. Но все же хотелось узнать, что предлагаете вы?

Альбрехт видел, как капитан Лакс, сначала готовый спорить, под тяжестью аргументов сник и отступил. Давить на него дальше не было нужды — остальной Совет, включая Эльзу и Гинмуда, уже склонялся на его сторону. Теперь время было не для споров, а для решений.

Он снова осмотрел совет, и на этот раз его голос звучал не как призыв, а как констатация факта, облеченная в сталь многолетнего опыта.

— Вы сомневаетесь во мне, я понимаю, для вас я все еще незнакомец, несущий невесть что. — начал он, и в его словах не было упрека, лишь холодная уверенность. — Позвольте тогда прояснить, кому вы вообще доверяете судьбу этого города. Я не вчерашний пехотинец, получавший взашей от сержанта на строевой, возомнивший себя полководцем. Я — Альбрехт фон Эйзенвальд, наследный граф Штёрнхальда и Торкельской долины. Я провел в дыму и крови больше лет, чем некоторые из ваших капитанов живут на свете.

Он медленно прошелся вдоль стола, и его забинтованное лицо с проступившей сквозь ткань кровью казалось маской древнего воина, явившегося из прошлого.

— Последние двадцать пять лет моей жизни прошли на поле боя. Я атаковал и защищался на землях десятка народов. Мои клинки ломались в междоусобицах трех королевств. Я громил взбунтовавшихся баронов, выжигал гнезда горных варваров и вел своих солдат под знаменами крестового похода против язычников на южных границах цивилизации.

Он остановился, его взгляд упирался в каждого.

— Я командовал войском в пять тысяч мечей. Я знаю, каково это, посылать тысячи людей на смерть. Каково, вести их к победе, когда все шансы против тебя. Так что, прошу вас, — его голос стал тише, но от этого лишь опаснее, — если в этой комнате есть кто-то, чей военный опыт и тактическая мысль превосходят мои, пусть он встанет и возьмет на себя ответственность за оборону. Немедленно!

В зале повисла гробовая тишина. Никто не пошевелился.

— Раз такого человека нет, — резюмировал Альбрехт, — то Совет обязан немедленно наделить меня всеми необходимыми полномочиями. Для начала мне необходимы пять десятков лучших воинов — ветеранов и следопытов, тех, кто умеет не только стоять на стене, но и думать, и действовать в лесу и в поле. И мы должны прекратить эту бессмысленную трату самого ценного нашего ресурса — времени. Пока мы тут совещаемся, враг действует.

Его требование, подкрепленное неоспоримым авторитетом, не встретило сопротивления. Эльза обменялась кивками с Улигом и Рамбли.

— Совет поручает вам организацию вылазки, Паладин, — официально заявила она. — Капитан Гинмуд предоставит вам людей.

Альбрехт коротко кивнул, и в его глазах вспыхнул знакомый огонь — холодный, ясный и беспощадный.

— Благодарю. Можете передать своим людям, — его губы тронуло подобие улыбки, от которой по спине пробежал холодок. — Этой ночью оркам будет нанесен удар, который они запомнят надолго. Если вообще сумеют что-либо запомнить после нашего налета.

Гинмуд вызвался проводить Альбрехта в казармы к капитану Торвану, ответственному за лучников и разведчиков. В просторном, аскетичном кабинете Альбрехт коротко представился и изложил суть.

— Мне нужно пятьдесят человек. Десять латников, способных прикрыть строй в поле. И сорок следопытов — тех, кто умеет не только ходить по лесу, но и метко стрелять из лука или арбалета, днем и ночью. Собраться, вооружиться, взять максимум стрел. Через час жду у Восточных ворот.

Его тон не обсуждал, а приказывал. Авторитет Паладина и воля Совета делали свое дело. Торван, человек с обветренным лицом и спокойным взглядом, лишь кивнул:

— Будет исполнено.

Выйдя из казарм, Альбрехт направился к удаленному переулку. Ему требовалось ненадолго вернуться в Призрачный Лагерь, чтобы забрать свое снаряжение, и желательно открыть портал как можно ближе к воротам, чтобы не терять времени.

Каково же было его удивление, когда у самых ворот он увидел Громдара. Старый гном сидел на камне, опираясь на свой молот, а у его ног лежал тяжелый, набитый снаряжением мешок.

— Как ты... — начал Альбрехт, но тут же сообразил.

Громдар, словно угадав его мысли, с горделивой усмешкой поднял свою культю с проявившимся знаком Верного.

— Рука — не единственное, что начало возвращаться, — прохрипел он. — Чувствую... связь. Ту же, что и ты. И плату за вход знаю. — Он кивнул на свежий порез на своей левой ладони. - Теперь и я могу постучаться в эту дверь сам.

Альбрехт не мог сдержать редкой улыбки облегчения. Это меняло многое.

— Отличные новости. Поздравляю, Громдар. Теперь ты просто не заменим.

— Вот именно, — гном тяжело поднялся. — А раз так, то негоже Паладину города идти в бой с кривым шлемом. — Он хрюкнул и указал на свой мешок. — Немного выровнял, вернул симметрию, насколько хватило времени. Не думал, что так быстро вернешься в бой. Забрала пока не будет, не успел. Зато защитит в сече твою буйную голову. И пару пластин на твоем доспехе заменил. Гномья сталь, не чета здешнему железу.

Он протянул Альбрехту его шлем. Тот действительно был выправлен, вмятины устранены, а на месте разрубленных участков доспеха сияли новые, тщательно подогнанные стальные пластины.

— Спасибо, — Альбрехт взял шлем, ощущая его привычный вес. С Громдаром, обретшим новую силу и независимость, их маленький отряд становился куда более грозной и самодостаточной силой.

Глава 23

К Восточным воротам начали стягиваться стражи. Это были не ополченцы, а отборные воины. Высокие, подтянутые, облаченные в прочную кожу, с кольчужными рубахами, прикрывавшими грудь и горло. Их плечи укрывали темные, почти черные плащи — идеальная маскировка для ночного боя. По их собранным позам, спокойным лицам и уверенным движениям было видно: среди них нет новобранцев. Это были зрелые, обстрелянные бойцы, чьи руки не дрогнут, отправляя стрелу в цель.

Последними подошли латники в полном доспехе. И одного из них Альбрехт узнал по манере держаться.

— Капитан Лакс? А вы, что здесь забыли? — спросил он без упрека, скорее с легким удивлением.

Тот, к его удивлению, не смутился и ответил просто, глядя прямо: — Приму участие в вылазке. Для драгоценного воинского опыта.

Альбрехт одобрительно кивнул. Это был правильный, зрелый ответ. Лидер, не боящийся учиться и рисковать, вызывал уважение.

Затем он представил Ралмуса: — Это Ралмус, мой лучший охотник и заместитель. Он возглавит два десятка лучников. Вторую группу лучников поведет Сержант Волан, — жестом Альбрехт указал на сухощавого воина с лицом, испещренным шрамами, и холодными, спокойными глазами профессионала. Взглянув на него, Альбрехт мгновенно понял — лучшего командира для этой группы не найти.

— Слушайте все! — его голос прозвучал тихо, но с металлической отчетливостью, разносясь в вечерней тишине. — План прост. Следопыты рассыпаются веером вперед. Ваша задача — найти и бесшумно уничтожить все малые группы врага. Ни один орк не должен уйти и поднять тревогу. Когда будет обнаружен крупный лагерь, тяжелая пехота под моим командованием войдет в дело. Мы заберем на себя все их внимание. В это время лучники, под началом Ралмуса и Волана, окружат лагерь и начнут планомерно истреблять всех, кто попадется на глаза. Стрелы должны литься дождем. Понятно?

В ответ он увидел лишь уверенные кивки. Отряд был готов. Следопыты с луками и арбалетами, латники с топорами и мечами, и среди них — седой граф с зашитым лицом и гном с культей, уже успевшей чуть отрасти. Они были тенью, которую город посылал в ответ на угрозу. Тенью, несущей тихую и безжалостную смерть.

Несмотря на поздний час, вокруг собравшегося отряда начало отиралось немало зевак. Хмурые, уставшие лица горожан, видевшие уже слишком много смерти, с молчаливой надеждой провожали воинов. Возможно, найдутся те, кто осмелится призвать их одуматься — слишком свежа в памяти была участь Первой Сотни. Но они также видели во главе отряда Альбрехта. Ему, в отличие от новоиспеченных капитанов, народ верил. В его седине, в шрамах и волевом, искалеченном лице читалась не бравада, но уверенность. На него возлагались последние надежды.

Альбрехт обратился к Лаксу:

— Капитан, Гинмуд сообщил, что из Кузни ведут три подземных тоннеля. Не мешало бы воспользоваться одним из них. Нам требуется покинуть город скрытно.

Лакс кивнул и жестом приказал следовать за собой. Он привел их к заброшенному, полуразрушенному зданию на окраине района. Внутри, под грудой хлама и обломков, скрывался массивный люк, запертый на тяжелый замок. Нужный ключ имелся у капитана.

Спустившись вниз, отряд погрузился в сырую, давящую темноту. Воздух был спертым и пахло плесенью и землей. Лишь с десяток коптящих масляных ламп выхватывали из мрака низкий, выложенный камнем свод. Двигались почти час в гробовой тишине, нарушаемой приглушенным звоном доспехов и тяжелым дыханием.

Наконец, впереди показался слабый свет и поток свежего воздуха. Выход скрывался в узкой, неприметной расселине, затянутой паутиной и колючим кустарником.

Первыми, как тени, выскользнули наружу следопыты. Не произнеся ни слова, они растворились в ночном лесу, чтобы прощупать местность. Основная часть отряда осталась в тоннеле, затаившись в темноте и ожидая первых разведданных. Тишина снаружи была звенящей и многообещающей. Охота начиналась.

Окрестности Кузни кишели орками. Множество племен откликнулось на зов Гролла Черного Топора. Его собственный клан, понесший тяжелые потери при штурме, был вынужден отступить на переформирование. Теперь силы, стягивающие удавку вокруг города, подчинялись другим вождям — не столь проницательным, как Гролл, но знающим некоторые законы войны.

Орочьи посты были расставлены часто. Орки пытались бдеть, но недавняя победа над «стальными людишками» вскружила им головы. Гордость распухла, страх перед людьми исчез, они были уверены, что в открытом бою порвут любого противника.

Но летучие отряды следопытов Альбрехта охотились иначе. Они ориентировались на звуки и многочисленные огни — орки видели в темноте немногим лучше людей, и их костры и факелы были яркими маяками в ночи. Как тени, люди бесшумно вскрывали орочьи секреты. Короткий свист стрелы, приглушенный хрип — и очередной дозорный замирал навеки, лишаясь уха или носа в качестве трофея. За охотниками оставались лишь тишина, потухшие костры и холодеющие тела.

Вскоре Ралмус, скрывавшийся в кроне старого дуба, увидел вдалеке особенно крупное скопление огней. Лагерь вождя по имени Крагаг. Несколько языков после коротких безжалостных пыток, охотно делились ценной информацией. Издав грубый, но естественный для этих лесов клекот ночной птицы, он пустил условный сигнал: «Лагерь найден. Все хорошо. Ждем основные силы».

Сигнал был услышан и передан. Альбрехт, получив весть, немедленно двинул основные силы в нужном направлении. Они шли быстро и бесшумно, находя по пути все новые и новые тела орков с торчащими из горла или глаз стрелами — безмолвные свидетельства работы своих следопытов.

Громдар, шагавший рядом с Альбрехтом, тихо, но с нескрываемой гордостью пробормотал:

— Чувствую, что теперь мне хватает силы махать двуручным молотом одной левой. В дни моей молодости я и мечтать о таком не мог. Скоро орки ощутят мою силу на своих вонючих шкурах и черепах.

Вскоре основная группа вышла на окраину лагеря. Сквозь деревья виднелись десятки костров, грубые шалаши и неуклюжие фигуры орков, распивающих что-то крепкое и громко хвастающихся своими подвигами. Они ничего не подозревали. Ловушка была готова захлопнуться.

Они вышли из тьмы леса на освещенную кострами поляну не как налетчики, а как карающая сила. Без криков, без суеты. Десять латников со щитами, сомкнутых в тесный строй, с Альбрехтом, Громдаром и Лаксом во главе. Их появление было настолько неожиданным и безмолвным, что первые орки, сидевшие у костров, несколько секунд просто не понимали, что видят.

Потом началось.

Альбрехт, как и его люди работали оружием молча. Его «Наследник» описывал короткие, экономичные дуги. Он по привычке избегал возможности наносить удары по доспехам, пусть вместо них выступала кожа или тряпье. Он бил по головам, по ключицам, отсекал руки прочие конечности. Первый орк, поднявшийся с криком, лишился головы. Удар был таким быстрым, что тело еще стояло, когда голова уже катилась по земле. Второму он разрубил плечо и грудную клетку одним движением. Третий, пытавшийся схватить топор, остался без кистей обеих рук. Это была не ярость. Это была холодная, хирургическая работа мясника, расчленяющего огромную тушу.

Рядом с ним Громдар, с лицом, искаженным сосредоточенной яростью, работал своим двуручным молотом, держа его одной-единственной левой рукой. Древко гудело в воздухе. Удар — и орк в кольчуге отлетел в сторону с проваленной грудной клеткой. Еще удар — раздавленный череп. Молот крушил, ломал, превращал в кровавую кашу. Гном, чье тело должно было быть сломлено потерей руки, теперь черпал силу из источника, которого сам до конца не понимал.

Лакс был их якорем. Он не бросался вперед. Он шел в строю, его щит принимал на себя редкие отчаянные удары. Его одноручный меч не сверкал, не описывал кругов. Он наносил короткие, точные уколы — в горло, незащищенную голову. Он старательно вспоминал советы учителей, пытался применить на деле. Не каждый его выпад был смертельным, молодой капитан волновался, это была его первая большая битва, в которой ему лично довелось участвовать. Слева, справа, его прикрывали щитами опытные ветераны, а в центре их клинка, Альбрех чьи седые волосы выбивались из шлема, а на лицо было страшно взглянуть даже своим. И безумный гном, который одной рукой как хворостинкой махал устрашающих размеров молотом. С каждый ударом гном начинал рычать все сильнее, и был похож на какого-то кровавого монстра, которого лишь раззадоривают кровавые убийства множества врагов.

Строй из десяти щитов был несокрушимой стеной. Орки, напуганные внезапностью и яростью, накатывали на него — и разбивались, не зная как правильно противостоять ночной напасти. Топоры щитовников рубили им ноги, мечи находили щели в их самодельных доспехах. Они шли вперед, медленно, неумолимо, оставляя за собой горы изувеченных тел.

А снаружи, из темноты, лился дождь смерти. Следопыты, невидимые и безмолвные, выпускали стрелу за стрелой. Орки, мечущиеся в панике, были идеальными мишенями в свете костров. Они падали с хрипами, с пронзенными глотками, со стрелами в спинах. Любая попытка организоваться пресекалась метким выстрелом. Это был не бой. Это было истребление.

И тогда из самого большого шалаша вывалился сам вождь Крагаг. Здоровенный, обвешанный амулетами из костей, он был одет в лучшее, что нашел на поле боя после разгрома Первой Сотни — в латный нагрудник с гербом Светлой Кузни, теперь заляпанный грязью и кровью. За ним — его личная гвардия, десяток самых крупных орков, тоже в обрывках человеческих доспехов.

— ЧЕЛОВЕЧКИ! — проревел Крагаг, размахивая огромным, зазубренным тесаком. — Я ВАС…

Он не договорил.

Альбрехт перебил его более громким криком:

- НИКТО НЕ ДОЛЖЕН УЙТИ ЖИВЫМ!

Не меняя выражения лица, на котором вновь открылись швы, сделал шаг навстречу. «Наследник» встретил тесак вождя. Раздался оглушительный лязг. Альбрехт не отступил ни на шаг. Его клинок, выкованный гномами и усиленный волей Малтазара, перерубил грубое оркское железо пополам. Крагаг замер с обломком в руке, его глаза расширились от непонимания. Следующий удар Альбрехта был горизонтальным и прошел по шее. Голова с трофейного доспеха скатилась, уступив место фонтану черной крови.

Его гвардию добили сообща. Громдар, с рыком, молотом снес двоих сразу. Лакс и щитовники, сомкнув ряд, приняли на себя их яростный натиск и методично, без спешки, перекололи их, как скот.

Бойня закончилась так же внезапно, как и началась. На земле не осталось ни одного живого орка. Только горы трупов, лужи крови и потухающие костры. Воздух гудел от звона в ушах и тяжелого дыхания людей. Они стояли среди этого ада, не чувствуя триумфа, лишь ледяное удовлетворение от выполненной работы. Это был не просто набег. На стойбище не осталось живых орков, методично добили раненых, самок и щенят. Это был урок. Суровый, кровавый и, без сомнения, поучительный для любой твари, что посмеет поднять руку на Светлую Кузню.

Новый приказ Альбрехта был встречен без возражений. Стража и следопыты, разгоряченные легкой победой и почти не уставшие, быстро перегруппировались. Раненых не было, потерь — тоже. Эйфория от безнаказанной резни придавала им сил.

Разведданные от Ралмуса были точны. Вторая стоянка, в часе ходу, оказалась меньше и выполняла роль перевалочного пункта и склада «живого провианта». Когда отряд Альбрехта, уже опьяненный кровью и уверенностью, обрушился на нее, небо на востоке уже начало светлеть, окрашивая горизонт в бледные, водянистые тона.

Здесь орки оказались чуть организованнее, а люди — уставшими и не такими точными. Несколько стрел пролетело мимо целей, давая врагам секунды на крик и поднятие тревоги. Появились и первые раненые среди людей — отчаянный выпад, неловкое движение в наступающих сумерках.

Но исход был предрешен. Лагерь был окружен и вырезан по тому же безжалостному сценарию. Никто не пощадили. Ни воины, ни самки, ни щенки — Альбрехт знал, что пощада к потомству орков есть милость к будущим убийцам его людей.

Среди грубых деревянных клеток они нашли выживших. Несколько десятков человек, оборванных, изможденных, но еще не сломленных. Среди них — несколько стражников из той самой Первой Сотни. Увидев своих, они не заплакали, не зарыдали. Их глаза, горящие лихорадочным блеском в грязных, исхудавших лицах, наполнились немой, жутковатой решимостью.

— Оружие, — хрипел один из них, вцепившись в прутья клетки. — Дайте мне клинок. Я еще могу убивать.

Их дух, их ярость, направленная в нужное русло, понравились Альбрехту. Это был тот самый материал, из которого куются настоящие воины.

Забрав пленных и трофеи — мешки с ушами и носами, — отряд начал отход. Но Альбрехт приказал вести их не к скрытому тоннелю, а прямо к главным воротам Кузни.

— Пусть видят, — коротко пояснил он Громдару. — Пусть увидят, что их защитники не прячутся, а бьют врага на его территории.

Их возвращение при первых лучах солнца было зрелищем, достойным древних легенд. Шеренга усталых, залитых кровью и грязью воинов. Впереди — седой Паладин с изуродованным лицом и гном с окровавленным молотом. За ними — строем шли латники и следопыты, а между ними — оборванные, но гордо выпрямившиеся пленные, некоторые из которых, получив оружие, уже не выглядели жертвами, а походили на мстителей.

На стенах и у ворот собралась толпа. Сначала в гробовой тишине, а потом — в нарастающем гуле, в котором смешались облегчение, восторг и новая, рожденная в эту ночь надежда. Они видели не просто возвращающийся отряд. Они видели доказательство. Доказательство того, что орков можно не просто бояться за стенами — их можно и нужно уничтожать в их же логовах. И человеком, ведущим их к этой победе, был Альбрехт фон Эйзенвальд — их Паладин.

Вечерний зал Совета был полон. Воздух гудел от приглушенных разговоров, но когда вошел Альбрехт, воцарилась тишина. Его изувеченное лицо и спокойная, уверенная осанка говорили сами за себя.

Эльза первой прервала молчание:

— Паладин, от имени Совета и всех жителей Кузни приношу вам благодарность. Трофеи, доставленные вами, подтверждают уничтожение почти трех сотен орков. Это невероятный успех.

Альбрехт сдержанно кивнул, принимая похвалу, но без тени высокомерия. Его взгляд был сосредоточен на карте, расстеленной на столе.

— Господин Паладин, — обратился к нему один из новых капитанов, молодой и горячий Бренд. — Сегодня новый сформированный отряд готов к вылазке. Продолжим охоту?

Альбрехт медленно перевел на него взгляд. В его глазах не было презрения, лишь снисходительное понимание дилетанта, чей опыт ограничивается муштрой солдат на плацу.

— Нет, капитан, — его голос был ровным, но твердым. — Не все силы. Мы не можем действовать шаблонно.

Альбрехт подошел к карте, его палец указал на район вчерашних рейдов.

— Две уничтоженные стоянки должны были выполнить свою роль. Орки теперь не просто злятся — они встревожены. Мы выбили у них самоуверенность. Сейчас их мозги, насколько это возможно для этих тварей, активно работают. Они будут ждать повторения. Ждать засады, ждать нового удара. И это — наше преимущество.

Он обвел взглядом всех присутствующих.

— Сейчас мы переходим к стратегии «запугивания». Парные группы следопытов будут покидать город через скрытые тоннели. Их задача — не уничтожать крупные отряды. Их задача — сеять хаос. Ночные выстрелы из темноты, бесшумные убийства дозорных, постоянное ощущение, что за каждым деревом притаилась смерть. Мы не дадим им чувствовать себя в безопасности на НАШЕЙ земле ни на минуту.

В зале повисла напряженная тишина, все ловили каждое его слово.

— Орки, в большинстве своем, злобные и глупые твари, — продолжил Альбрехт. — Но у них есть одно ключевое качество — они жаждут мести. За нанесенное поражение они захотят отплатить как можно скорее. Именно на этом мы и сыграем. Мы будем дразнить их, как пса, бросая в него камешки из темноты. Их ярость будет кипеть, а терпение — лопаться. Это вынудит их в скором времени принять одно из двух решений: либо атаковать Кузню неподготовленными, очертя голову, либо, осознав, что здесь их ждет лишь бесславная смерть, убраться прочь.

По залу пронесся сдержанный гул. Члены Совета и капитаны переглядывались, в их глазах читалось одновременно изумление и растущее уважение. Они видели перед собой не просто храброго воина, но и глубокого стратега, мыслящего на несколько шагов вперед.

— Боги... — прошептал Улиг, советник по снабжению. — Он прав. Абсолютно прав. — Это... блестяще, — не удержался Рамбли, гном-инженер, с новым интересом разглядывая Альбрехта.

Эльза смотрела на Паладина с нескрываемым восхищением. Она понимала, что в лице Альбрехта город обрел не просто защитника, а настоящего спасителя.

— Однако, — Альбрехт вновь привлек всеобщее внимание, его голос стал еще суше, — это не означает, что мы можем ослабить оборону. Напротив. Я настоятельно рекомендую Совету и капитанам удвоить усилия по укреплению стен, расчистке секторов обстрела и подготовке запасов. Разъяренные и загнанные в угол орки могут выбрать первый вариант. Они могут попытаться взять город яростным, но плохо подготовленным штурмом. И мы должны быть готовы встретить их так, чтобы у оставшихся в живых навсегда пропало желание смотреть в сторону Светлой Кузни.