Сломанный клык: Проклятие лесной деревни

Часть 1, Главы с 1 по 10

Сломанный Клык

Проклятие лесной деревни

ПРОЛОГ. Как они стали семьёй1. Первая встречаВсё началось не в таверне и не на большой дороге, а в маленькой деревне на границе Северных Пустошей, куда редко забредали чужаки.

Корвин шёл по снегу, проваливаясь по колено, и молился. Точнее, пытался молиться — ветер вырывал слова изо рта быстрее, чем он успевал их прошептать, и уносил куда-то в белую круговерть за спиной. Его плащ, когда-то белый, как первый снег, давно превратился в грязно-серую задубевшую тряпку. Доспехи под ним гремели при каждом шаге, ремни примёрзли к подкладке, а пальцы в перчатках уже почти не чувствовались. Впереди была только бесконечная белая пустошь и несколько тощих елей, согнувшихся под тяжестью снега, будто старики под непосильной ношей.

Он искал язычников, чтобы обратить их в истинную веру. Нашёл он их быстрее, чем рассчитывал.

Деревня называлась Холодный Ручей. Когда Корвин вошёл в неё, его встретили трупный запах, въевшийся в морозный воздух, и тишина — та особенная, звенящая тишина, что бывает только там, где недавно кричали. Дома стояли целые, но двери были распахнуты настежь, раскачиваясь на петлях, а внутри — никого. Только снег намело в сени, белыми языками вползая на пороги.

А на околице, у частокола, кто-то дрался.

Корвин побежал, увязая в сугробах. Меч сам прыгнул в руку — он даже не заметил, как успел его выхватить.

Картина открылась странная. У ворот лежало трое разбойников — двое без сознания, один с неестественно вывернутой шеей. А ещё четверо наседали на огромную женщину с топором. Женщина была босиком, в одной меховой безрукавке поверх длинной рубахи — и при этом хохотала, запрокинув голову, будто дралась не за жизнь, а забавы ради. Она поймала топор одного из нападающих голой рукой, вырвала его, как игрушку у ребёнка, и с разворота приложила кулаком второго — тот отлетел к забору, впечатался в брёвна с гулким деревянным звуком и затих, сползая в снег.

Разбойников осталось трое. Они попятились, переглядываясь.

— Эй, — сказал Корвин, выходя из-за угла и поднимая меч так, чтобы клинок блеснул в сером свете дня. — Нехорошо обижать женщин.

Те обернулись. Увидели здоровенного мужика в доспехах с мечом наизготовку и мгновенно решили, что сегодня не их день. Двое бросились в лес, ломясь через кусты. Третий попытался последовать за ними, но поскользнулся на льду и тут же получил от женщины ногой в бок — после чего тоже потерял сознание.

Корвин выдохнул, убрал меч в ножны и подошёл ближе, всё ещё настороженно поглядывая по сторонам.

— С тобой всё в порядке?

Женщина повернулась к нему. Круглые, очень светлые глаза посмотрели на него без тени страха — скорее с любопытством. На вид ей было лет двадцать пять, но из-за по-детски открытого выражения лица казалось, что меньше. Она была перемазана кровью с ног до головы — в основном чужой, — и от этого зрелища у любого другого свело бы живот, но она лишь широко улыбнулась и кивнула, всё ещё тяжело дыша после драки.

— Яра хорошо. А ты кто?

— Я Корвин. Паладин Ордена Светоносного.

— А, — сказала она, подумала, наклонив голову набок, и добавила деловито: — Яра есть хочет. Там, — она махнула рукой в сторону леса, — деревня моя когда-то сгорела. Яра пошла мстить. Нашла.

Корвин перевёл взгляд с бесчувственных разбойников на неё и вдруг очень ясно понял: эту женщину нельзя оставлять одну. Не потому, что она слабая — как раз наоборот, судя по тому, что он только что видел. А потому, что она слишком добрая для этого мира и совершенно не понимает, когда нужно остановиться.

— Пойдём со мной, — сказал он. — Я накормлю тебя и найду, где переночевать.

Яра подумала секунду — наморщив лоб с таким видом, будто решает сложную задачу, — потом кивнула и пошла за ним, послушно, как большая собака, привязавшаяся к первому встречному доброму человеку. Босиком по снегу. Корвин уже открыл рот, чтобы спросить, не холодно ли ей, но тут заметил, что под её босыми ступнями снег тает крошечными тёмными пятнами — и промолчал, только покосился на неё ещё раз, украдкой.

2. ФилбикВ Железном Порту, куда они добрались через две недели, их ждал сюрприз.

Корвин только что получил небольшой заказ — сопроводить купца с товаром в соседний город — и теперь сидел на ступеньках Гильдии Авантюристов, делясь с Ярой краюхой хлеба. Яра жевала сосредоточенно, как корова, перекатывая кусок за щекой, и довольно жмурилась на неяркое зимнее солнце.

И тут Корвин почувствовал, как чья-то рука ловко скользнула в его кошель.

Реакция у паладина оказалась отменной. Не успел он толком осознать прикосновение, как пальцы уже сомкнулись на чужом запястье. Он дёрнул — и вытащил из-за своей спины... гнома. Маленького, вертлявого, с рыжей бородой, заплетённой в смешные косички, и глазами, которые бегали быстрее, чем мыши по амбару.

— Пусти! — заверещал гном, дрыгая ногами в воздухе, будто перевёрнутый жук. — Я ничего не брал! Только хотел посмотреть! У вас там монета кривая, я хотел проверить, не фальшивая ли!

— Врёшь, — спокойно сказал Корвин, не разжимая хватки.

— Вру, — тут же согласился гном и вдруг обмяк, повиснув в его руке. — Ладно, зови стражу. Всё равно кормят там один раз в день, а я третьи сутки не жрамши.

Корвин посмотрел на его тощее тельце, торчащие острые локти — и почему-то вспомнил себя в детстве, когда он тоже воровал, чтобы выжить, пока его не подобрали монахи.

— Идём, — сказал он, отпуская руку. — Накормлю. Но если ещё раз полезешь — отдам Яре на растерзание.

Яра подняла голову от хлеба, посмотрела на гнома долгим внимательным взглядом — и ласково улыбнулась. Гном мгновенно побледнел, отступая на шаг.

— Она... она людей ест? — пискнул он.

— Если обидишь — съест, — пообещал Корвин, стараясь сохранять невозмутимое лицо.

Гнома звали Филбик. Он был из Каз-Торума, гномьей столицы в горах, но там ему не нашлось места. Слишком маленький, слишком шустрый, слишком любопытный. Настоящие гномы копали руду, ковали металл и пили пиво. Филбик же любил тишину, темноту и чужие карманы.

Позже, сидя у костра, он рассказывал о себе мало и неохотно, то и дело соскальзывая в шутки, стоило разговору коснуться прошлого. Но Корвин и Яра не давили — каждый имел право на свои тайны, и это правило родилось между ними как-то само собой, без слов.

— А ловко ты прячешься, — заметила как-то Яра, когда Филбик бесшумно возник у неё за спиной, будто соткался из воздуха.

— Привычка, — усмехнулся тот, пряча за этой усмешкой что-то ещё. — Вор должен быть невидимым.

И на этом разговор закончился.

3. МирабельЭльфийку они нашли в лесу через полгода.

Шёл дождь. Холодный, осенний, из тех, что превращают небо в серую тряпку, а воду заставляют течь за шиворот непрерывно, ледяными струйками вдоль позвоночника. Они возвращались с неудачного заказа — опять обманули — и молча искали, где укрыться на ночь, стараясь не смотреть друг на друга: у каждого было своё раздражение, которое лучше было держать при себе.

И наткнулись на неё у старого дуба.

Девушка сидела, прислонившись спиной к стволу, и даже под дождём выглядела... неземной. Длинные серебристые волосы прилипли к лицу, кожа была бледной, с голубоватым отливом, а глаза — глаза оказались фиолетовыми, с вертикальными зрачками, как у кошки. Одета она была в дорожный костюм из тёмно-синей ткани — куртка с высоким воротником, узкие штаны, высокие сапоги из мягкой кожи. Никакого платья, никаких юбок — всё подогнано для быстрого движения и долгой дороги.

На левой руке у неё было кольцо с чёрным камнем. Камень слабо мерцал, даже сквозь пелену дождя, будто светился изнутри.

Она была ранена. Стрела торчала из плеча, и крови натекла целая лужа, уже смешавшаяся с дождевой водой и опавшей листвой.

Яра, не раздумывая ни секунды, бросилась к ней, подхватила на руки — легко, будто пушинку. Девушка открыла глаза — медленно, как сова, — и посмотрела на неё снизу вверх.

— Ты... не человек, — прошептала она едва слышно.

— Яра, — представилась та, улыбаясь. — Яра лечить не умеет. Но Яра греет.

И она прижала эльфийку к своей груди, укрывая её от дождя собственным телом, пытаясь согреть.

Филбик суетился вокруг, пытаясь развести костёр под ливнем и ругаясь сквозь зубы на отсыревший трут. Корвин стянул плащ и накинул на обеих женщин.

— Надо вытащить стрелу, — сказал он. — Иначе умрёт.

— Я знаю, — тихо ответила эльфийка. — Делайте. Я потерплю.

Она не закричала, когда Корвин вытаскивал стрелу — только зажмурилась так крепко, что побелели веки, и стиснула зубы. А чёрный камень на её пальце полыхнул так ярко, что Филбик отпрыгнул в сторону, прикрывая глаза локтем. А потом она потеряла сознание.

Они несли её на руках до ближайшей деревни трое суток. Яра не жаловалась ни разу. Корвин молился на каждом привале. Филбик бегал вперёд, разведывал дорогу и ворчал, что она лёгкая, как пушинка, хоть и эльфийка — но в его ворчании слышалось что-то похожее на заботу.

Когда она очнулась, то первым делом спросила, хрипло и настороженно:

— Зачем?

— Что зачем? — не понял Корвин.

— Зачем вы спасли меня? Я чужая. Не человек. Моя магия опасна. Меня изгнали из Сильванора, потому что я... другая.

— Мы все тут другие, — буркнул Филбик из угла, не поднимая глаз от ножа, который точил. — Я гном-воришка, который вечно в бегах, Яра людей топорами рубит и при этом цветочки любит, а этот, — он кивнул на Корвина, — паладин, который язычницу с собой таскает. Какая разница, какая у тебя магия?

Мирабель посмотрела на них долгим взглядом, изучающим, недоверчивым. Потом чуть улыбнулась — впервые, едва заметно.

— Меня зовут Мирабель. И я умею то, чего не умел никто уже более трёхсот лет среди эльфов.

— И что же? — спросил Корвин, подавшись вперёд.

— Я вижу ткань мира. И могу её... поддеть. Раздвинуть. Пройти там, где другие не пройдут.

Филбик присвистнул, едва не порезавшись о собственный нож.

— Это круто.

— Это опасно, — поправила Мирабель, и в голосе её звякнула сталь. — Если ошибусь — порву реальность. И никто её уже не починит.

В убежище повисла тишина — плотная, немного пугающая. А потом Яра молча подошла, села рядом и просто положила голову ей на плечо, будто ничего страшнее слов эльфийки в жизни не слышала.

— Ты теперь наша, — сказала она. — Яра защитит.

И Мирабель, впервые за много лет, позволила себе поверить.

4. ДраконЧерез год они встретили дракона.

Это случилось в горах, когда они возвращались с заказа и срезали путь через перевал. Дракон был старый, огромный, чешуйчатый, с глазами-пропастями, в которых, казалось, отражалась сама пустота. Он спал, свернувшись между валунами, но они разбудили его — неосторожным шагом, звоном металла, самим своим присутствием.

Бой длился, казалось, вечность.

Корвин пытался держать строй, но драконья чешуя со звоном отражала удары, высекая искры. Яра метала камни и орала так, что с гор сходили лавины, поднимая облака снежной пыли. Филбик метался, прятался за валунами, выскакивал и колол дракона ножами, как назойливый комар — без толку, но не переставая пытаться. А Мирабель стояла в стороне и делала то, что умела только она.

Она рвала пространство.

Перед мордой дракона одна за другой открывались тёмные провалы, и его же собственный огонь уходил в никуда, в пустоту. Потом провалы открывались у него за спиной, и пламя било в его же хвост, заставляя зверя реветь от боли и неожиданности. Дракон бесился, метался из стороны в сторону, но не мог достать эльфийку — она просто переставляла себя на пять шагов в сторону, искажая расстояние между ними одним усилием воли.

Филбик, задыхаясь от бега, заметил слабое место — нависший над драконьим логовом валун, треснувший у основания. Он полез на скалу, цепляясь за выступы содранными в кровь пальцами, добрался до вершины и принялся долбить кинжалом трещину.

— Яра! — заорал он, срывая голос. — Бей сюда! Целься в меня!

Яра подхватила обломок скалы обеими руками и метнула его с разворота. Филбик едва успел отпрыгнуть, вжавшись в камень, а обломок ударил точно в трещину. Валун покачнулся, заскрипел, будто застонал, и рухнул вниз — прямо на дракона.

Зверь взревел так, что у всех четверых заложило уши и пошла кровь, но камень придавил ему крыло. Дракон дёрнулся, рванулся из последних сил, вырвался и улетел, заливая всё вокруг чёрной дымящейся кровью.

Они остались на перевале — израненные, обессиленные, засыпанные каменной крошкой, но живые.

В ту ночь у костра, глядя на пляшущие языки пламени, Корвин долго молчал, ощупывая треснувший наруч. Потом сказал:

— Мы вместе уже год. Брали заказы, делили хлеб, сегодня едва не погибли все разом ради друг друга. А до сих пор представляемся Гильдии кто во что горазд — то поодиночке, то «паладин и его спутники». Пора это прекратить. Нам нужно настоящее название. Отрядное.

— Так и раньше можно было, — пожал плечами Филбик, баюкая ободранные пальцы. — Что сейчас-то приспичило?

— Сейчас понятно, что мы не просто попутчики, — ответил Корвин. — Дракон это доказал. — Он обвёл взглядом их всех — потрёпанных, в подпалинах и чужой крови, но живых. — Раньше казалось — рано. А теперь я точно знаю: поздно было бы уже вчера.

Филбик хмыкнул, признавая правоту, и почесал в затылке, оставляя на волосах свежую сажу.

— Ну раз так... — Он на миг задумался, вертя в руках обломок ножа. — «Сломанный Клык», — предложил он наконец. — В честь того кабана, помните?

— Помним, — усмехнулся Корвин, потирая ушибленное плечо. — Пусть будет «Сломанный Клык».

Яра расплылась в улыбке и подползла ко всем по очереди, чтобы обнять. Сначала Корвина — у того хрустнули рёбра. Потом Филбика — тот пискнул, но стерпел, зажмурившись. Потом Мирабель — та только вздохнула обречённо и погладила её по спутанным волосам.

— Ты нас задушишь когда-нибудь, — сказала эльфийка, но без всякого раздражения в голосе.

— Яра любит, — ответила та просто.

И это было правдой.

ГЛАВА 1. Последний шанс1. ГильдияЖелезный Порт встречал утро привычным запахом тухлой рыбы, дешёвого пива и морской соли.

Где-то внизу, у причалов, орали чайки, перекрикивая матюки грузчиков, которые разгружали очередную галеру — скрип канатов и глухие удары тюков о доски долетали даже сюда, на холм. На возвышенности, где стояли особняки купцов, жизнь только просыпалась, лениво потягиваясь под первыми лучами солнца, но сюда, в район Старой Верфи, солнце заглядывало редко — мешали трубы кожевенных мастерских и покосившиеся фасады доходных домов, обступавшие узкие улочки, как усталые старики. Воздух здесь был тяжёлым и влажным, пропитанным потом, гнилью и почему-то жареным луком — из подворотни, где кто-то жарил пирожки, пробивался этот нелепо-уютный запах, совершенно чужой окружающей нищете.

Здание Гильдии Авантюристов в этом районе было единственным, что выглядело прилично. Два этажа из серого камня, тяжёлая дубовая дверь с коваными петлями, над крышей — флюгер в виде дракона, проржавевший, но всё ещё исправно вертящийся на ветру. Крыльцо было истёрто тысячами ног, и в щелях между камнями упрямо пробивался мох, цепляясь корнями за трещины.

Внутри пахло потом, старой кожей и — удивительно — свежими пирогами. Трактирщица из соседней забегаловки подкармливала писарей Гильдии, чтобы те быстрее оформляли её заказы на доставку муки. Писари сидели за высокими стойками, скрипели перьями и время от времени отправляли в рот куски пирога с капустой, не отрываясь от бумаг.

Отряд «Сломанный Клык» вошёл внутрь ровно в тот момент, когда большой живот настенных часов лениво качнулся и пробил восемь утра. Бронзовый маятник сверкнул в свете масляных ламп — окон здесь было мало, и даже днём горел свет, отбрасывая жёлтые блики на дубовые балки потолка.

Внутри было людно. У длинной стойки толпились искатели приключений. Двое людей в кожаных доспехах спорили с писарем о цене за шкуры волков — тот предлагал в три раза меньше, чем они рассчитывали, и голоса становились всё громче. Полуголый орк в одних штанах пытался объяснить жестами, что ему нужно «мясо, много мяса», и тыкал пальцем в доску объявлений так настойчиво, будто грозился её проткнуть. В углу за кружками сидели трое гномов и мрачно пили пиво, изредка поглядывая на ту самую доску и тяжело вздыхая.

— Опять пусто, — буркнул Филбик, подпрыгивая, чтобы заглянуть через плечи высоких людей.

Ростом гном был всего три с половиной фута — где-то по пояс взрослому мужчине. Но это с лихвой компенсировалось наглостью, которой хватило бы на отряд из шести человек. Рыжая борода была заплетена в косички и кое-где торчала неровными клочками — следствие привычки пробовать ножи на собственных волосах. На поясе болталось не меньше дюжины ножей — метательных, обычных, один даже с костяной рукояткой, похожий на столовый, только острее. Одежда — тёмно-зелёный плащ с капюшоном, заляпанный грязью, и куртка из грубой кожи, во многих местах потёртая до белых пятен.

— Смирение, Филбик. Терпение — добродетель, — прогудел Корвин.

Он возвышался над толпой, как скала над морем. Под два метра ростом, шириной в плечах почти с дверной проём. Даже без доспехов — только простая холщовая рубаха, перетянутая ремнём, — он внушал уважение. Светлые волосы стянуты в хвост кожаным шнурком. На шее — грубый серебряный амулет с эмблемой Ордена Светоносного: восходящее солнце с мечом вместо луча. Лицо простое, открытое, с крупными чертами, но глаза цепкие, быстрые. Он оглядел зал, привычно отметил, где находятся выходы, кто вооружён, и лишь потом повернулся к стойке.

— Терпение — это когда ждёшь, пока пиво нальют, — отозвался Филбик. — А когда ждёшь работу третью неделю, это уже нищета.

Яра, стоявшая чуть поодаль, ничего не сказала. Она вообще говорила мало, предпочитая действия. Сейчас она разглядывала пирожок, забытый на краю стола каким-то посетителем. Пирожок был уже холодный, с надкушенным боком, но Яру это ничуть не смущало.

Она была огромна — ростом почти с Корвина, но шире в кости. Руки, как брёвна, сплошь в мелких шрамах. Копна спутанных тёмных волос падала на лицо, и она то и дело сдувала пряди, чтобы видеть. Одежда — меховая безрукавка поверх длинной льняной рубахи, подпоясанная верёвкой. На ногах — высокие меховые сапоги, подшитые кожей. На поясе висел топор — простой, без украшений, но заточенный так, что им можно было бриться. Лезвие отполировано до блеска постоянным использованием.

Лицо у Яры было круглое, с мелкими веснушками на щеках и совершенно детским выражением любопытства, когда она смотрела на еду. Она взяла пирожок, понюхала — пахло капустой и луком, — потом перевела взгляд на Корвина и тихо спросила:

— Это можно?

Корвин вздохнул. Яра никогда не брала чужого без спроса, если дело не касалось врагов на поле боя. Он кивнул, и она отправила пирожок в рот целиком, жуя с видимым удовольствием. Глаза её при этом довольно сощурились.

Мирабель стояла у окна, отдельно от всех.

Высокая, тонкая, как тростинка, она казалась призраком в этом грубом мире. Длинные серебристые волосы распущены, спадают почти до пояса, и в полумраке Гильдии они светились слабым, едва заметным светом. Одежда, в отличие от спутников, была подобрана со вкусом и практичностью: тёмно-синяя куртка из плотной шерсти с высоким воротником, на спине — серебряная вышивка, изображающая звёздное небо. Узкие штаны из той же ткани заправлены в высокие сапоги из мягкой чёрной кожи — такие не промокают и не натирают даже после долгого похода. На плечи накинута дорожная мантия, тоже тёмно-синяя, с капюшоном, расшитая серебряными нитями, складывающимися в сложные узоры — магические символы, смысл которых понимала только она.

Кожа у Мирабель была бледной, с лёгким голубоватым отливом — признак чистой эльфийской крови, не смешанной с человеческой веками. Но главное — глаза. Фиолетовые, с вертикальными зрачками, как у кошки, они смотрели на мир с лёгкой скукой и чем-то ещё, что трудно было определить. Страх? Тоска? Знание чего-то, что другим не дано.

Сейчас она смотрела на улицу сквозь мутное стекло, где какой-то пьяница мочился на стену дома напротив, и лицо её выражало лёгкую брезгливость. Тонкие пальцы, унизанные серебряными кольцами, слегка касались подоконника. На безымянном пальце левой руки кольцо с крупным чёрным опалом слабо мерцало — это был фокус для её магии, усилитель, без которого любое заклинание давалось втрое тяжелее.

— Эй, писарь! — крикнул Филбик, пробиваясь к стойке локтями. — Дай посмотреть!

Молодой парень в очках, с пером за ухом, лениво отодвинул стопку бумаг и обвёл взглядом столпившихся у стойки людей — тех самых, что спорили о шкурах волков, и орка, тыкавшего в доску объявлений.

— Видишь, сколько народу перед тобой? Ждите своей очереди.

— Мы ждём две недели! — взвизгнул гном.

— Все ждут, — философски заметил писарь, не поднимая головы. — Война на севере затихла, дракона в горах убили, разбойников перевешали — работы на всех не напасёшься. Вы бы лучше шкуры волчьи принесли, а не штаны у стойки протирали.

Яра, услышав слово «дракон», вдруг перестала жевать и посмотрела на Корвина. Тот легонько качнул головой — не сейчас, потом.

Их дракон. Тот самый, что едва не сжёг их в горах. Они не убили его, только прогнали, и молва приписала победу какому-то другому отряду — более известному и богатому. Но те трое гномов в углу, возможно, знали правду? Они косились на странную компанию: огромный паладин, варвар-женщина, гном-плут и эльфийка-маг. Смешной набор. Но опытные гномы знали: такие наборы часто выживают там, где пафосные рыцари в сверкающих доспехах ломают шеи.

В этот момент дверь Гильдии распахнулась, впуская порыв сырого ветра и мелкого дождя.

Вошедший был стар. Лет шестидесяти, а может, и больше — крестьяне стареют быстро. Сгорбленный, в простом армяке из грубой некрашеной шерсти, подпоясанном верёвкой. Лысая голова блестела от влаги, жидкая седая бородёнка тряслась при каждом шаге. Сапоги — старые, разбитые, обмотанные тряпками в тех местах, где кожа прохудилась. Он оглядел зал подслеповатыми глазами и, заметив, что у стойки толпа, направился прямо туда, обходя лужи, натёкшие с сапог авантюристов.

— Мне бы... — начал он тихо, почти шёпотом. — Мне бы искателей... настоящих.

Писарь глянул на него с высоты своего стула с ленцой и превосходством.

— Заказ у вас какой? — Старик замялся, не сразу сообразив, что от него хотят, и писарь, не дождавшись внятного ответа, раздражённо защёлкал пальцами, будто подгоняя. — Ну! По оплате как? Заказ оформлен? Гербовая бумага есть?

— Какая бумага... — старик засуетился, вытащил из-за пазухи тощий кошель, звякнул медью — жалкая горстка монет, на которые даже не пообедаешь в приличной таверне. — Мы люди простые, деревня наша бедная, но... совсем беда.

— Беда у всех, — отмахнулся писарь. — Иди в Храм, там бесплатно помогают.

— В Храме сказали — не их это дело, — прошептал старик, и в голосе его послышался такой ужас, что писарь на мгновение поднял глаза. — Это... это людское.

Корвин, услышав это, сделал шаг вперёд. Его тяжёлая рука легла на плечо старика — осторожно, чтобы не напугать, но достаточно уверенно, чтобы тот понял: его услышали.

— Мир тебе, отец. Что стряслось?

Старик вздрогнул всем телом, обернулся, увидел огромного паладина, его светлые глаза, спокойное лицо, амулет на шее — и вдруг часто-часто заморгал, словно боялся, что ему мерещится.

— Господин... рыцарь... — голос его задрожал сильнее, а пальцы судорожно вцепились в край армяка. — Помогите. Деревня наша... Жарден. На краю Тенистого Леса. Раньше жили, беды не знали. Мёд у нас знатный, яблоки, скотина. А теперича... тени приходят. По ночам. Скот воруют. Людей... уже троих утащили. Кто уйдёт в лес — не возвращается. Мы уж и стражу нанимали, да стража та тоже сгинула.

Он говорил сбивчиво, глотая слова, комкая их от волнения, но в глазах стоял такой неподдельный ужас, что даже писарь перестал скрести пером по бумаге и уставился на старика поверх очков.

Филбик мигом оказался рядом, уцепился за рукав Корвина, потянул вниз. Гномьи глаза бегали, как мыши по амбару.

— Корвин. Тени, значит. В лесу. — Филбик поёжился, будто уже почувствовал могильный холод из чащи. — Мне это не нравится. Тут медью не пахнет, тут... — он понизил голос до шёпота, почти беззвучного, только губы шевелились. — Тут пахнет некромантией. Я такие запахи за версту чую.

Корвин нахмурился. Некромантия — ересь из ересей. Поднимать мёртвых, красть жизнь, мучить души. Его долг — защищать живых от нежити.

— Сколько? — коротко спросил он.

— Что сколько? — не понял старик.

— Сколько готовы заплатить?

— У нас... мёд есть. Мёд у нас знатный, прошлогодний, липовый. И овцы. Две овцы можем дать. Или три, если... если спасёте всех.

Филбик фыркнул, но Корвин поднял руку — жест, не терпящий возражений.

— Мы пойдём, отец. Как тебя звать?

— Клуней я. Клуней, староста жарденский.

— Мы поможем, Клуней.

Яра, дожевав пирожок, подошла поближе и положила руку на топор. Лезвие тускло блеснуло в свете ламп. Она ещё не понимала, что случилось, но слово «тени» ей не понравилось. Тени — это враги, которых надо рубить. Это она понимала хорошо.

Мирабель медленно повернулась от окна. Её фиолетовые глаза скользнули по старику, по его трясущимся рукам, по лицу, по тому, как он сжимал тощий кошель. Что-то мелькнуло в её взгляде — может, искра интереса, может, тревога. Она ничего не сказала, только поправила мантию и бесшумно шагнула ближе к группе.

— Вот и славно! — всплеснул руками Клуней. — Вот и спасибо вам, господин хороший! Прям сейчас пойдём? У меня внук за околицей ждёт, лошадь у него, довезёт нас.

— Пошли, — кивнул Корвин и, обернувшись к остальным, добавил тихо: — Собирайтесь. Чутьё мне подсказывает, что мёдом там не пахнет.

Филбик закатил глаза, но полез за пазуху проверять, все ли ножи на месте — все двенадцать, по счёту.

Яра улыбнулась. Новое приключение — это весело. Может, там будет кого побить.

Мирабель лишь опустила ресницы, скрывая блеск зрачков. Она чувствовала то, что другие не могли — лёгкую дрожь пространства вокруг этого старика. Словно сама реальность была чуть-чуть... надорвана. Как старая ткань, которую много раз штопали, но она всё равно расползается по швам.

Но говорить об этом пока рано.

2. Дорога на ЖарденОни вышли из города через Северные ворота, когда дождь усилился.

Серые струи хлестали по лицам, затекали за воротники, превращали дорогу в месиво грязи. Клуней семенил рядом с тощей лошадкой, на которой сидел его внук — молчаливый паренёк лет двенадцати, с такими же испуганными глазами, как у деда. Парнишка кутался в рваный зипун, ёжился, но не жаловался. К лошади была привязана телега, да только была она такой маленькой, что всем было проще идти пешком. В телегу же сложили те немногие вещи, что взяли с собой.

Отряд шагал пешком. Корвин впереди — меч на поясе, щит за спиной, капюшон натянут на самые глаза. Яра за ним, с топором на плече, шагала широко, легко, не замечая тяжести. Сапоги её чавкали по грязи, но она только улыбалась дождю, подставляя лицо холодным каплям, будто те доставляли ей удовольствие.

Мирабель шла чуть поодаль, и было в её походке что-то необычное. Сапоги касались грязи, но не вязли в ней — словно она ступала по невидимой твёрдой поверхности. Это был не фокус, не колдовство в прямом смысле, а часть её дара: она слегка искажала пространство под ногами, отталкивая грязь. Сама того не замечая.

Филбик то исчезал в придорожных кустах, то снова появлялся, проверяя, нет ли слежки. Привычка, въевшаяся в кровь за годы воровской жизни.

Тракт быстро кончился, сменившись просёлочной дорогой, размытой дождём в грязевое месиво. Ноги увязали по щиколотку, а местами и по колено. Яра шла легко, не замечая тяжести, и даже находила силы рассматривать птиц на мокрых ветках. Корвин мерил шагами километры, шевеля губами — молился.

— Давно творится такое? — спросил Корвин у старика, когда они вошли в лес.

Клуней шёл тяжело, опираясь на палку, но старался не отставать. Лицо его раскраснелось от напряжения, на лбу выступил пот вперемешку с дождевой водой, и дышал он всё чаще, с присвистом.

— С месяц, господин. Сначала думали — волки. Ну, волки и волки, бывает. У нас в лесу их всегда хватало. Потом поняли — не волки. Те не таскают овец через забор, не оставляют следов... а эти оставляют только мокрое пятно, будто туман прошёл.

— Тени, — подал голос Филбик из кустов. — Я ж говорю, некромантия.

— Молчи, Филбик, — осадил его Корвин. — Не пугай раньше времени.

— Я не пугаю, я предупреждаю.

Лес вокруг становился гуще. Это был уже не ухоженный подлесок возле тракта, где крестьяне собирали хворост и грибы, а настоящая чаща Тенистого Леса. Деревья здесь росли старые, замшелые, их ветви сплетались так плотно, что дневной свет едва пробивался сквозь листву, окрашивая всё в зеленовато-серые тона. Воздух был сырым, тяжёлым, пахло прелой листвой и чем-то ещё — сладковатым, приторным, как от переспелых фруктов, только этот запах шёл не от фруктов.

Тишина стояла неестественная — ни птиц, ни звериного шороха. Только хлюпанье грязи под ногами да тяжёлое дыхание старика.

Мирабель вдруг остановилась. Подняла руку, и все замерли.

— Что там? — шепнул Филбик, вынимая нож.

— Ничего, — тихо ответила эльфийка. — Именно что ничего. Лес должен жить. Здесь должны быть птицы, белки, мыши. Хоть что-то. А он... пустой. Слышите?

Они прислушались. Тишина давила на уши, как вата. Даже дождь, казалось, стучал по листьям глуше, чем обычно.

— Пространство здесь иное, — продолжала Мирабель, и голос её звучал глухо, словно из-под воды. — Словно его... выскребли. Оставили только оболочку, а содержимое вынули.

— Это плохо? — спросила Яра, не понимая сложных слов, но чувствуя тревогу подруги.

— Это значит, что враг умеет не только красть скот, — ответила Мирабель, и фиолетовые глаза её потемнели, зрачки расширились, заняв почти всю радужку. — Он крадёт саму жизнь у земли. Питается ею.

Корвин сжал рукоять меча так, что побелели костяшки.

— Веди, старик. Мы должны увидеть это своими глазами.

3. ЖарденДеревня открылась внезапно, за поворотом.

Сначала потянуло дымом — обычным, печным, человеческим, таким домашним, что на миг показалось: ничего страшного здесь и быть не может. Потом показались крыши: десятка два домов, крытых соломой и дранкой, окружённых покосившимися плетнями. За околицей — поля, уже сжатые, голые, торчат только редкие пожухлые стебли. Огороды с почерневшей от заморозков ботвой. Несколько коров на привязи у крайнего дома — тощие, понурые, они жевали сено без всякого аппетита, будто и им передалась общая тревога.

Обычная деревня. Таких по королевству сотни.

Но Мирабель, едва ступив на деревенскую улицу, почувствовала это: лёгкое покалывание в кончиках пальцев, дрожь в опале на кольце — та же самая, что и у старосты в Гильдии, только сильнее. Пространство здесь было… таким же рваным. Заразным, будто гниль расползлась дальше, чем сам источник. Всё это было невидимо обычному глазу, но для неё — очевидно, как открытая рана.

Жители попрятались. Лишь пара мужиков у колодца проводили их настороженными взглядами, не отрывая рук от вёдер, да из окон выглядывали бледные лица, тут же исчезавшие за занавесками. Кто-то торопливо задёрнул штору. Где-то заплакал ребёнок — и быстро затих, словно его прижали к груди, чтобы не шумел.

— Вот, — развёл руками Клуней, кивая на дом с резными наличниками в центре улицы. — Дом мой. Пойдёмте, отдохнёте с дороги. А вечером... сами увидите.

Корвин кивнул, но не двинулся с места.

— Мы останемся. Но сначала покажи, где пропадали люди. И где в последний раз видели тени.

Старик замялся, переступил с ноги на ногу, комкая в руках край армяка, потом обречённо махнул рукой:

— У околицы, где поля кончаются и лес начинается. Там и забор повалили, и следы... странные. Пойдёмте.

Они пошли к околице.

И чем ближе подходили, тем сильнее сжималось кольцо на пальце Мирабель — металл начал ощутимо холодить кожу, — тем отчётливее она чувствовала: в этом месте грань между мирами истончена до предела. А за гранью — кто-то смотрит на них.

Ждёт.

4. Изба КлунеяВ доме старосты пахло сушёными травами — мята, зверобой, чабрец висели пучками под потолком, покачиваясь от сквозняка. Пахло кислым хлебом — вчерашним, накрытым тряпицей на лавке. И ещё чем-то тяжёлым, въевшимся в бревенчатые стены за многие годы — страхом. Этот запах ни с чем не спутать: он оседает в дереве так же прочно, как дым от очага.

Здесь жили несколько поколений. В красном углу — небольшое святилище: деревянная статуэтка покровителя дома, перед ней масляная лампадка, крошечный огонёк теплится день и ночь, будто последняя нить, связывающая этот дом с покоем. Грубая деревянная утварь развешана по стенам: ухваты, ложки, решето. Очаг занимал треть дома — сложенный из камня, с лежанкой наверху, где сейчас сидел внук Клунея и таращился на гостей круглыми глазами, поджав под себя ноги.

Клуней суетился, пытаясь накормить гостей — выставил на стол миску с солёными огурцами, краюху хлеба, крынку молока. Но Яра уже сама нашла горшок с похлёбкой в очаге, вытащила голыми руками, обжигаясь и не морщась, и теперь сидела на лавке, довольно причмокивая и макая хлеб прямо в горшок.

Корвин стоял у окна, вглядываясь в сумерки. День угасал быстро — в Тенистом Лесу всегда так: солнце ныряет за кроны, и тьма наваливается внезапно, как мешок на голову.

— Скоро выйдут, — пробормотал он, не оборачиваясь.

— Если выйдут, — отозвался Филбик.

Гном сидел в углу у очага, где было темнее всего, и чистил свои ножи. Делал он это с любовью, почти нежно, проводя оселком по лезвию и пробуя заточку на собственном волосе, выдернутом из бороды. Рыжая борода от этого становилась всё более клочковатой, но Филбику было плевать. Ножи для него были важнее причёски.

— Ты бы свет зажёг, — буркнул он, косясь на Корвина. — А то стоишь как мишень. В окне. На фоне.

— Я не боюсь теней, — ответил паладин.

— Зря.

Голос принадлежал Мирабель. Она сидела за столом, перебирая сухие листья, которые Клуней выдал за целебный чай, и даже не поднимала глаз. Но пальцы её вдруг замерли, и чёрный опал на кольце слабо замерцал — сам по себе, без её желания.

— Тени бывают разные. Те, что крадут скот — одно. Те, что гасят свет — другое. А есть тени, которые живут своей жизнью. И их не убить мечом.

— Чем же их убить? — спросила Яра, отрываясь от миски.

— Светом. Правдой. Силой, которая старше смерти. — Мирабель подняла глаза, и в их фиолетовой глубине мелькнуло что-то древнее. — Или тем, кто умеет с ними разговаривать.

Она помолчала и вдруг посмотрела прямо на Филбика. В упор. Тот замер с ножом в руке, оселок так и застыл на весу.

— Что? — насторожился он.

— Ты пахнешь тенью, — спокойно сказала Мирабель. — Не как враг. Как... свой. Ты долго учился, правда? Годами. Терпел боль, ошибки, может быть, даже чуть не погиб. Но научился.

Филбик побледнел под слоем дорожной грязи так, что стало видно — кожа у него на самом деле светлая, просто обычно скрыта под копотью и пылью. Нож в его руке мелко задрожал.

— Откуда ты...

— Я чувствую пространство, — перебила эльфийка. — Я вижу, где оно искажено. Ты искажаешь его, когда прячешься. Ты не просто становишься невидимым. Ты... уходишь. В другое измерение.

В доме повисла тишина. Даже Яра перестала жевать и уставилась на гнома, забыв про недоеденный кусок хлеба в руке.

Корвин медленно обернулся от окна.

— Это правда, Филбик?

Гном отложил нож — аккуратно, почти торжественно, будто хотел выиграть себе ещё пару мгновений тишины. Посидел, глядя в пол на щербатые доски. Потом вздохнул — тяжело, обречённо, так, как вздыхают, когда решают наконец сбросить груз, который тащили годами, — и заговорил. Впервые за всё время, что они знали друг друга, так длинно и серьёзно.

— Правда. Только я вам не рассказывал, потому что... ну, стыдно как-то. Гномы не должны колдовать. У нас нет дара. Совсем. Это все знают. Моя мать в шахте погибла, когда мне пять лет было. Отец запил, а потом замёрз зимой. Я рос сам по себе, в Каз-Торуме, среди камня и железа. И всё время прятался. В щелях, в темноте, за бочками, в заброшенных штольнях. А потом заметил: если долго сидеть в тени, она... становится мягкой. Как вода. Можно вдохнуть поглубже и нырнуть.

Он провёл рукой по лицу, стирая пот — хотя в доме было не жарко, и от этого жест выглядел ещё тревожнее.

— Я чуть не утонул в первый раз. Вынырнул — а вокруг ночь, я в другой части города, и никто меня не видел. Два года учился не захлебнуться. Тени — они живые. Они помнят всё, что видели, всех, кто в них падал. Если не умеешь дышать в тени, она сожрёт тебя, выплюнет пустую шкурку. Я видел таких. Они потом по улицам ходят, глаза пустые, и своя тень их боится — не ложится следом.

Яра вздрогнула, крепче стиснув в руках миску. Она не любила ничего, связанного с пустыми глазами. В её племени таких называли «потерянные» и обходили стороной.

— И ты умеешь? — спросил Корвин. — Дышать там?

Филбик кивнул.

— Теперь да. Ненадолго. Минут на десять, если сильно постараться. Дольше — начинает тянуть обратно, засасывает, и я выныриваю, пока не утянуло насовсем. Но подсмотреть, подслушать, пройти незаметно — лучше способа нет. Я потому и в разведку всегда сам хожу. Не потому что я смелый, а потому что... — он усмехнулся криво, грустно, и усмешка тут же погасла. — Потому что я там как рыба в воде. В тени то есть.

Мирабель смотрела на него с новым интересом, без обычной своей отстранённости.

— Ты сам дошёл до этого. Без наставников, без книг, без учителей. Просто потому, что должен был выжить. — Она помолчала, и в тишине было слышно, как потрескивает лампадка перед домашним святилищем. — Это редкий дар, Филбик. Не магический — воровской. Ему нельзя научить. Его можно только украсть у самой смерти.

— Ну, я всегда хорошо воровал, — попытался отшутиться гном, но голос дрогнул на последнем слове.

Корвин подошёл и положил тяжёлую ладонь ему на плечо. Ладонь была тёплой, большой, надёжной.

— Ты наш брат, Филбик. Не важно, как ты прячешься. Важно, что ты всегда возвращаешься.

Яра, недолго думая, поднялась, подошла и просто обняла гнома. Обняла так, как умела только она — со всей своей огромной силой и нежностью. Так, что у Филбика хрустнули рёбра и из глаз брызнули слёзы — то ли от боли, то ли от тепла, которого он не знал много лет.

— Ладно, ладно, — просипел он, упираясь руками в её медвежьи объятия. — Задушишь, великанша. Отпусти, дышать нечем.

Яра отпустила, довольно улыбаясь.

За окном вдруг что-то метнулось. Корвин мгновенно оказался у окна, меч наполовину вышел из ножен.

— Там кто-то есть.

Все замерли. Сердце Яры, казалось, билось так громко, что слышно было на улице.

Филбик выскользнул из-за стола, подбежал к стене, где от очага падала густая, плотная тень. Оглянулся на остальных, коротко кивнул и...

Исчез.

Прямо на глазах.

Сначала как будто поблекли очертания его фигуры — краски стекли в серый, контуры поплыли. Потом тело стало плоским, как лист бумаги, как рисунок на стене. Потом втянулось в темноту, оставив после себя лишь лёгкое колебание воздуха, похожее на дрожь от горячего очага.

Яра ахнула, прижав ладони ко рту.

Корвин перекрестился знаком Светоносного.

Мирабель чуть улыбнулась — впервые за долгое время. Улыбка вышла тонкой, понимающей, почти нежной.

— Красиво, — прошептала она.

ГЛАВА 2. Тени на пороге1. Внутри тьмыФилбик двигался в тени, как рыба в мутной воде.

Мир вокруг стал плоским, серым, лишённым цвета, но полным звуков и запахов. Здесь не было ветра, не было температуры в привычном смысле — только ровный, холодный полумрак, который проникал в каждую клеточку тела, оседая на коже липким инеем. Но зато здесь было слышно всё, будто кто-то снял с мира войлочную обёртку, приглушавшую звуки при свете дня.

Филбик слышал, как бьются сердца людей в соседних избах — ритмично, тревожно, быстрее обычного, будто весь Жарден одновременно затаил дыхание. Слышал, как скребётся мышь под полом в доме через два плетня. Слышал, как далеко в лесу ухает сова — ухает и замолкает, словно кто-то зажимает ей клюв.

И ещё он слышал нечто иное — тяжёлое, влажное дыхание, словно кто-то огромный и мокрый полз по земле, волоча за собой слизь и тину. От этого звука у Филбика похолодело в животе, и он на миг пожалел, что вообще сюда сунулся.

Филбик скользнул вдоль стены, используя тень как коридор. Выглянул наружу через тень, которую отбрасывал плетень на дорогу.

И увидел их.

Тени.

Их было трое. Они не имели формы — просто сгустки черноты, более плотные, чем ночной мрак. Они не были похожи на людей, зверей или чудовищ. Они были просто... тьмой, которая решила двигаться самостоятельно. Текли по земле, обтекая кочки и камни, и там, где они проходили, трава серела на глазах, съёживалась и увядала, рассыпаясь в прах с сухим шорохом, похожим на шёпот.

Одна из теней подползла к курятнику крайней избы. Чернота взметнулась, хлестнула, как плеть, и курица внутри жалобно пискнула — и замолкла на полуслове. Тень потекла дальше, унося с собой что-то невидимое, но живое — Филбик почувствовал, как из курятника ушло тепло жизни, будто кто-то дунул на догорающий уголёк.

Он ощутил, как в его убежище заскребся холод. Тени почуяли его? Нет, они двигались мимо, слепые, но голодные. Они искали не его. Они искали тех, кто слабее, кто спит и не ждёт опасности.

Филбик вынырнул из тени так же бесшумно, как исчез, — просто проявился из темноты за спиной Корвина. Воздух дрогнул, сгустился, и гном стоял рядом, тяжело дыша, будто пробежал милю бегом.

Паладин вздрогнул, но не обернулся — привык уже.

— Там, — шепнул Филбик, хватая ртом воздух. — Три штуки. Ползут к центру деревни. Нежить? Не знаю. Но они пьют жизнь. Я видел, как трава вянет.

— Веди, — коротко приказал Корвин, вынимая меч из ножен. Клинок тускло блеснул в темноте. — Мирабель, ты со мной. Яра, прикрывай нас с тыла. Филбик, держись в тени, следи, откуда они приходят. Найди их логово.

— А если их больше? — спросила Яра, берясь за топор обеими руками. Лезвие тускло блеснуло.

— Значит, порубим больше, — ответил Корвин и первым вышел в ночь.

2. СхваткаНочь была тёмной — луна спряталась за тучами, и только слабый свет из окон изб разгонял мрак. Дождь кончился, но воздух остался тяжёлым, влажным, пропитанным запахом мокрой земли и прелых листьев.

Они нашли теней на околице, там же, где днём стояли, вглядываясь в лес. Три чёрные фигуры колыхались над землёй, и от них тянуло могильным холодом — таким сильным, что трава под ними уже почернела и рассыпалась в прах, обнажив голую землю.

— Во имя Света, — начал Корвин, поднимая меч.

Клинок засиял слабым золотистым огнём — благословение Ордена, которое он носил в себе годами молитв и поста. Свет разогнал тьму на несколько шагов вокруг, и тени отшатнулись, зашипев.

— Кто вы и что вам нужно?

Тени не ответили. Они просто повернулись к нему — все сразу — и бросились.

Корвин встретил первую ударом меча. Клинок, светящийся золотом, рассёк черноту, и та разлетелась брызгами, как вспугнутая стая ворон. Но тут же собралась снова, набросилась на паладина, пытаясь обвить его руки холодной, мертвящей удавкой. Корвин зарычал, рванулся, но тень держала крепко, высасывая тепло — он чувствовал, как немеют пальцы, как в груди становится тесно, будто кто-то выкачивает воздух из лёгких.

Вторая тень рванула к Яре. Варварша рубанула топором — топор прошёл сквозь черноту, не встретив сопротивления, и врезался в землю, выбив ком грязи. Но в ответ тень хлестнула её по лицу, и Яра вскрикнула — на щеке мгновенно вздулась красная полоса, будто от удара плетью, и кожа вокруг посерела.

— Горячим надо! — заорал Филбик из темноты, вынырнув на мгновение из-за плетня. — Они холода не боятся! Огонь!

Мирабель шагнула вперёд.

Она подняла руки, и чёрный опал на её пальце вспыхнул фиолетовым — не слабым мерцанием, а настоящим пламенем, которое осветило всю околицу.

Пространство вокруг неё дрогнуло, пошло рябью, как вода от брошенного камня. Воздух загустел, искривился, и вдруг тени замерли. Они словно потеряли ориентацию, заметались на месте, не понимая, где верх, где низ, где жертва, а где пустота.

— Я держу их, — процедила Мирабель сквозь зубы. Голос её дрожал от напряжения, на виске пульсировала жилка. — Но они сильные. Быстрые. Они... они ели жизнь. Много жизней.

Корвин рванулся, высвобождаясь из чёрных пут, дёрнулся так, что рубаха затрещала на плечах, и ударил снова — не просто мечом, а сиянием, вложив в клинок всю свою веру, все молитвы, всю ярость праведника.

Клинок вошёл в тень, и та взвыла.

Вой был тонким, противным, почти неслышимым — скорее чувствовался кожей, чем ушами. От него закладывало уши, и хотелось упасть на колени и заткнуть голову руками. Но Корвин стоял, стиснув зубы так, что заныла челюсть.

Тень рассыпалась пеплом — чёрным, жирным, липнущим к рукам.

Яра, не будь дурой, выхватила из-за пояса факел, чиркнула кресалом раз, другой — занялось с третьего раза, трут был сыроват. Сунула факел в морду второй тени. Та зашипела, заметалась, начала таять, как воск на огне, оставляя после себя только вонючую лужу.

Третья, самая большая, метнулась прочь, к лесу, волоча за собой чёрный шлейф, похожий на дым.

— Стоять! — крикнул Корвин, бросаясь следом, но тень уходила быстрее, чем мог бежать человек в доспехах.

И тут из темноты, прямо из тени старого дуба, что рос у самой околицы, вынырнул Филбик. Он вцепился в уходящую черноту обеими руками — маленькими, цепкими, гномьими ручищами — и, не раздумывая ни секунды, нырнул в неё вместе с тенью.

— Филбик! — заорала Яра так, что в деревне залаяли собаки.

Но было поздно. Гном и тень исчезли, слились с лесным мраком, оставив после себя только лёгкое колыхание воздуха и холодок, пробежавший по коже.

3. ВнутриФилбик никогда не пробовал нырять в чужую тень. Тем более в тень существа, которое было самой тьмой.

Это было как прыгнуть в ледяную прорубь посреди зимы — только вместо воды вокруг была серая, тягучая муть, полная острых камней и чужих воспоминаний.

Он летел сквозь эту муть кубарем, слышал чужой голодный вой, чувствовал, как тень пытается переварить его, растворить в себе, сделать частью своего холодного тела. Она тянула из него жизнь, и Филбик чувствовал, как силы уходят с каждым ударом сердца, а в висках стучит одна-единственная мысль: не отпускать.

Но он тоже был частью теней. Он умел дышать здесь.

— Куда ты бежишь, гад? — прохрипел он, цепляясь за скользкую черноту ногтями, зубами, всем телом. — К хозяину? А ну веди!

Тень металась, пытаясь сбросить гнома, но Филбик вцепился мёртвой хваткой. Он закрыл глаза — здесь это не имело значения — и сосредоточился на одном: держаться, не отпускать, плыть по течению туда, куда несёт эта тварь.

И вдруг полёт прекратился.

Филбик вывалился из черноты на холодную землю, прямо в кромешную тьму. Упал, ударился коленом о камень, зашипел от боли, но тут же вскочил, озираясь, — сердце колотилось где-то в горле.

Вокруг был лес.

Но не тот, знакомый, Тенистый, через который они шли днём. Это был другой лес.

Деревья здесь росли корнями вверх, а ветвями вниз, уходя в землю, как пальцы в могилу. Кора на них была чёрной, блестящей, как обугленная. Луна светила неестественным зелёным светом — больным, гнилостным. А в воздухе висели споры, похожие на снег, только чёрный. Они оседали на лицо, на руки, и там, где падали, кожа начинала зудеть.

Филбик понял: он по ту сторону. Там, где живут тени, когда не выходят на охоту.

Перед ним возвышался курган — старый, поросший чёрным мхом. Из кургана торчал каменный идол — грубо вытесанная человеческая фигура с пустыми глазницами, разинутым ртом и руками, сложенными на груди, как у покойника. Глазницы и рот идола светились тусклым зелёным.

И перед идолом лежала та самая тень, которая привела его сюда. Она свернулась у ног статуи, как пёс, положив невидимую морду на невидимые лапы, и затихла, только слегка подрагивала.

— Ну и где ты? — прошептал Филбик, озираясь и прижимаясь спиной к дереву, которое росло корнями в небо. — Выходи, хозяин. Поговорим.

Тишина.

Только чёрный снег падал и падал, засыпая землю.

А потом земля под его ногами дрогнула, и из кургана донесся глухой, древний голос. Он звучал отовсюду — из земли, из воздуха, из самого Филбика.

— Ты пахнешь гномом... но внутри тебя тьма. Кто ты, маленький вор, осмелившийся войти в мой дом?

Филбик сглотнул. Горло пересохло, язык прилип к нёбу. Он выпрямился во весь свой небольшой рост — три с половиной фута решимости и страха пополам.

— Я тот, кто пришёл узнать, зачем ты воруешь людей в моей деревне.

Пауза. Тишина давила на уши.

Потом раздался тихий смех — и от этого смеха у Филбика кровь застыла в жилах, а сердце пропустило удар.

— Твоей? — переспросил голос. — Здесь всё моё, маленький вор. И скоро вы все станете моими.

Земля под ногами разверзлась, и Филбик полетел вниз, во тьму, которая была чернее любой тени.

ГЛАВА 3. Под чужим небом1. ПадениеФилбик падал долго.

Это было странное чувство — словно тело потеряло вес и теперь просто плыло в густой, липкой темноте. Вокруг не было ни верха, ни низа, ни стен, ни пола. Только серая муть, которая обтекала его со всех сторон, забивалась в уши, в нос, в рот, пыталась проникнуть внутрь, в самую душу, будто хотела растворить его без остатка.

Он зажмурился, сжался в комок и попробовал дышать так, как учился когда-то, много лет назад, в тёмных подвалах Каз-Торума. Не лёгкими — всем телом. Принимать тьму внутрь, но не растворяться в ней, а оставаться собой.

Раз. Вдох. Тьма вошла в грудь холодом, обожгла изнутри, как глоток ледяной воды натощак.

Два. Выдох. Тьма вышла обратно, оставив внутри искорку тепла — крошечную, но упрямую.

Три. Четыре. Пять.

Он считал про себя, чтобы не сойти с ума, не потеряться в этом бесконечном падении, вцепившись в счёт, как в единственную опору в мире, где не было ни опоры, ни направления. Где-то рядом, совсем близко, выла та самая тень, за которую он уцепился. Выла и таяла, растворялась в серости, не выдержав путешествия — и от этого воя у Филбика мурашки бежали по коже, хотя кожи здесь, казалось, тоже не должно было быть.

— Туда и дорога, — прохрипел Филбик, стискивая зубы. — Чтоб ты сгорела, тварь.

И в этот момент падение прекратилось.

Он ударился о землю всем телом — спиной, затылком, локтями. Воздух вышибло из лёгких разом, будто кто-то с размаху сел ему на грудь, в глазах потемнело уже по-настоящему, без всякой магии. Несколько секунд он просто лежал, раскинув руки, и пытался вспомнить, как дышать.

Потом вспомнил. Закашлялся, перевернулся на бок, выплюнул комок слизи — чёрной, липкой, пахнущей гнилью, — и его чуть не вывернуло от одного этого запаха.

— Ненавижу... — просипел он, отплёвываясь. — Ненавижу магию, ненавижу тени, ненавижу эту работу.

Вокруг было тихо. Очень тихо.

Филбик открыл глаза, сел и замер.

2. Чужой мирПамять услужливо подкинула картинку: зелёное небо, деревья вверх корнями, чёрный снег. Он уже видел это, когда нырял за тенью, перед тем как провалиться в расщелину. Тогда — мельком, урывками, сквозь панику и погоню.

Теперь он мог рассмотреть всё спокойно.

Небо было таким же — болезненно-зелёным, светящимся изнутри, без солнца и без звёзд. Но сейчас Филбик заметил, что свечение не ровное. Оно пульсировало. Медленно, как дыхание спящего зверя, волны света прокатывались от горизонта до горизонта, и каждый раз, когда они достигали зенита, по небу пробегала рябь, словно по воде от брошенного камня.

— Дышит, — понял Филбик, невольно попятившись на шаг. — Небо дышит.

Деревья... да, они росли корнями вверх. Но сейчас, приглядевшись, гном заметил, что корни не просто торчат в небо — они шевелятся. Медленно, почти незаметно, тонкие отростки покачивались, словно щупальца, ловя что-то в этом пульсирующем свете.

А на коре, там, где в прошлый раз он видел только слизь, теперь проступали узоры. Они напоминали письмена — древние, полустёртые, но всё ещё различимые. Филбик не знал этого языка, но почему-то при взгляде на символы у него заныли зубы, будто он раскусил что-то кислое.

— Красиво, — прошептал он, потирая скулу. — И мерзко одновременно.

Чёрный снег под ногами был всё тем же — хрустел, таял, оставлял пятна. Но теперь Филбик заметил, что он падает не равномерно, а сгустками, привязанными к пульсации неба. Волна — и снег посыпался гуще. Затишье — и почти перестал.

Гном подставил ладонь, поймал несколько хлопьев. Те растаяли быстрее, чем в прошлый раз, и пятна на коже появились сразу, без задержки, расползаясь тёмными разводами, похожими на синяки.

— Привыкаю, — нахмурился он, разглядывая собственную руку. — Или это место меня уже переваривает?

Он вытер руку о штаны, но пятно не исчезло. Так и осталось — тёмное, похожее на синяк.

— Ладно, потом разберусь.

Филбик двинулся вперёд, стараясь ступать туда, где чёрного снега было поменьше. Но вскоре понял, что это бесполезно — он был везде.

Тишина здесь стояла особенная. Не просто отсутствие звуков, а какая-то вязкая, густая, как кисель, которая, казалось, липла к барабанным перепонкам. Она давила на уши, и Филбик поймал себя на том, что начал дышать громче, чтобы слышать хоть что-то.

— Так и с ума сойти можно, — буркнул он и запел.

Песня была дурацкая, гномья, про то, как пьяный кузнец перепутал молот с кружкой и два дня ковал пиво. Филбик слышал её в детстве, в Каз-Торуме, и сейчас она показалась единственно правильной — глупой, громкой, живой.

Он шёл и пел, и тишина отступала, пряталась за деревья, не выдерживая человеческого голоса.

3. Тени и людиОн шёл долго. Может, час, может, два — в этом мире время текло иначе, и Филбик не мог понять, сколько прошло на самом деле.

Чёрный снег хрустел под ногами, забивался в сапоги, таял там и противно холодил кожу. Воздух был тяжёлым, спёртым, пахло гнилью и чем-то сладковатым, приторным, от чего начинала кружиться голова — примерно как от переспелых фруктов, только с гнильцой на самом дне запаха.

Несколько раз Филбик замечал вдали тени.

Они двигались между деревьями — бесформенные чёрные сгустки, похожие на тех тварей, что напали на деревню. Но эти были меньше, слабее, словно детёныши или отбросы. Они не замечали гнома, ползли куда-то в одну сторону, и Филбик решил идти за ними.

— Куда все ползут, там и хозяин, — рассудил он, пригибаясь за корнем. — А мне как раз с хозяином и надо разобраться.

Тени вели его всё дальше.

Их было много. Десятки, а может, сотни. Они ползли между деревьями — бесформенные, чёрные, разные по размеру. Маленькие, размером с кошку, шустро сновали под ногами. Средние, с человека, двигались медленнее, важно. А одна, огромная, величиной с дом, колыхалась вдалеке, и от неё веяло таким холодом, что даже на расстоянии у Филбика застучали зубы.

— Мать моя гномья, — выдохнул он, попятившись за ближайший ствол. — И как с этим драться?

Тени ползли в одну сторону. Все. Как муравьи к муравейнику. Филбик пригляделся и заметил, что многие из них что-то несут. Там, в глубине чёрной массы, мелькали очертания — куски дерева, камни, а иногда... иногда что-то похожее на кости.

— Строят что-то, — понял он. — Или тащат хозяину.

Он двинулся за ними, держась на безопасном расстоянии. Шёл, наверное, с полчаса, хотя ручаться за это он бы не стал — и вышел к кургану.

Филбик лёг на живот, зарылся в чёрный снег, стараясь стать невидимым. Сердце колотилось где-то в горле.

— Вот ты где, гад, — прошептал он. — Красиво устроился.

В прошлый раз он видел курган мельком, сквозь панику и погоню. Теперь у него была возможность рассмотреть.

Холм возвышался над лесом, как огромный чёрный прыщ. Он не был естественным — слишком правильная форма, слишком гладкие склоны. Словно его насыпали руками, а потом облили чем-то чёрным и блестящим, что застыло коркой.

На вершине торчал идол. Не просто камень — Филбик видел, что он двигается. Медленно, почти незаметно, каменная голова поворачивалась, пустые глазницы обшаривали окрестности, рот открывался и закрывался, ловя падающий с неба чёрный снег.

Идол кормился.

Вокруг кургана, у самого подножия, лежали тела. Филбик пересчитал — пять человек. Трое мужчин, две женщины. Они не были мёртвыми — грудь вздымалась, пальцы иногда подрагивали. Но от них тянулись к кургану тонкие чёрные нити, похожие на корни. Они впивались в тела, в головы, в руки, и по ним, пульсируя, текла та самая зелёная слизь — только теперь Филбик видел, что она течёт в обе стороны. Сначала из кургана в людей, потом обратно, забирая что-то невидимое.

— Если перерезать нити... — начал рассуждать Филбик.

И в этот момент один из пленников открыл глаза.

Молодой парень, почти мальчишка, в доспехах — похоже, один из тех наёмных стражников, о которых говорил Клуней. Он посмотрел прямо на Филбика, и в его глазах плескалась такая мука, что у гнома сжалось сердце.

— Помоги... — одними губами прошептал парень.

Филбик рванулся было к нему, но в этот момент чёрные нити дёрнулись, засветились ярче, и парень захрипел, выгнулся дугой и обмяк.

— Нет! — крикнул Филбик, забыв про осторожность.

И тут же тени у подножия кургана зашевелились, повернулись в его сторону. Идол на вершине полыхнул зелёным.

— Беги, дурак! — рявкнул на себя Филбик и рванул прочь.

4. ПогоняОн бежал так, как не бегал никогда в жизни. Ноги сами несли его между деревьями, перепрыгивая через корни, уворачиваясь от стволов. За спиной слышалось шипение — тени гнались за ним, растеклись по лесу чёрной рекой.

Филбик петлял, бросался в стороны, нырял под корни, выскакивал с другой стороны. Он не смотрел назад, только вперёд, ища глазами хоть какое-то укрытие, а лёгкие уже жгло так, будто он глотнул раскалённого воздуха вместо обычного.

Краем глаза он заметил расщелину в скале — небольшую, узкую, куда тени, может, не пролезут. Рванул туда, упал, вкатился внутрь и затих, вжавшись в холодный камень.

Тени пронеслись мимо, не заметив.

Он лежал в темноте, прижимаясь спиной к холодному камню, и пытался отдышаться. Сердце колотилось как бешеное, в висках стучала кровь, а руки предательски дрожали — то ли от бега, то ли от того, что он только что едва не погиб.

— Жив, — прошептал он. — Жив, дурак.

Потом прислушался. Тени удалялись. Шипение стихало.

Филбик перевернулся на спину и посмотрел вверх. Потолок расщелины терялся в темноте. Но там, в глубине, что-то блестело.

Он достал нож, постучал по камню. Звук был глухой — значит, скала толстая. Тогда он чиркнул кресалом, высек искру, разглядывая пещеру.

И увидел кости.

Чьи-то останки лежали в углу — давние, старые, почти рассыпавшиеся в прах. Рядом валялась проржавевшая кирка и обломок факела.

— Гном, — определил Филбик, разглядев форму черепа и то, что осталось от одежды. — Бедняга. Тоже сюда попал.

Он подошёл ближе, опустился на колени. Кости были старые — может, десятки лет, может, сотни. Кто знает, как здесь течёт время.

— Прости, брат, — тихо сказал Филбик. — Не знаю твоего имени, не знаю, откуда ты. Но я постараюсь не повторить твою судьбу.

Он забрал кирку — вдруг пригодится — и уже собрался уходить, как вдруг заметил в куче костей что-то блестящее.

Маленький амулет. Гномья работа — сразу видно по грубому, но искусному плетению металла. На амулете был выгравирован знак: перекрещенные кирка и молот.

— Каз-Торум, — прошептал Филбик, сжимая амулет в кулаке. — Ты из дома.

Он надел амулет на шею, поверх своего. Маленький кусочек родины в этом мёртвом мире.

— Я вернусь, — пообещал он беззвучно. — И тебя верну. Если получится.

5. Там, в ЖарденеВ доме Клунея никто не спал.

Корвин стоял у окна, вглядываясь в темноту. Лампадка перед домашним святилищем давно погасла — никто не догадался подлить масла, и в углу теперь была только чёрная пустота вместо привычного тёплого огонька. В углу тихо всхлипывала жена старосты, закрывая лицо фартуком. Клуней сидел за столом, сжимая и разжимая узловатые пальцы, и молчал.

Яра мерила шагами комнату. Топор она так и не выпустила из рук — лезвие тускло поблёскивало в полумраке. Каждые несколько секунд она останавливалась и смотрела на дверь, словно надеялась, что Филбик вот-вот войдёт, отряхнётся и скажет что-нибудь ехидное.

Мирабель сидела у стола, склонившись над картой, которую рисовала на обрывке бересты. Её серебристые волосы в темноте светились слабым, едва заметным светом — или это только казалось? Чёрный опал на пальце пульсировал в такт дыханию.

— Сколько? — спросил Корвин, не оборачиваясь.

— Два часа, — ответила Мирабель, не поднимая головы. — Может, три.

— Долго, — сказал Корвин. — Для Филбика это долго. Он бы уже вернулся.

— Если мог.

Яра остановилась.

— Что значит «если мог»?

Мирабель подняла глаза. В их фиолетовой глубине плескалась тревога, которую она старательно пыталась скрыть.

— Там, куда он ушёл, другие законы. Другое время. Другое пространство. Он мог провалиться глубже, чем рассчитывал. Мог застрять. Мог... — она запнулась. — Мог не рассчитать.

— Филбик всегда рассчитывает, — отрезала Яра.

— Не всегда, — тихо сказал Корвин. — Он просто хорошо это скрывает.

В избе повисла тишина. Слышно было только, как потрескивают угли в очаге да где-то за стеной скулит собака — тоскливо, протяжно, словно чуяла беду.

А потом за окном что-то мелькнуло.

Корвин рванулся к окну, но было поздно. Тень — огромная, чёрная, бесформенная — скользнула мимо, задела стену, и там, где она прошла, брёвна покрылись инеем.

— Тревога! — крикнул Корвин, выхватывая меч.

Яра уже была у двери. Рванула её, выскочила наружу — и замерла.

Деревня просыпалась в криках.

Тени выползали отовсюду. Из-за каждого угла, из-за каждого плетня, из тени, которую отбрасывали дома. Они не нападали — пока просто скользили, текли по улицам, заглядывали в окна, пугали скотину. Но от них веяло таким холодом, что трава под ногами покрывалась инеем, а на стёклах выступал узор, как в самый лютый мороз.

— Они не кормятся, — тихо сказала Мирабель, выходя следом и не сводя взгляда с ближайшей тени. — В прошлый раз они высасывали жизнь медленно, и трава гнила у них под брюхом. А сейчас просто идут — и одно их присутствие морозит землю. Они ищут. Знают, что он ушёл. И они злы.

— На Филбика? — не поняла Яра.

— На нас. На всех. — Мирабель подняла руку с опалом. Камень горел ровным фиолетовым светом, отражая приближающуюся угрозу. — Он их потревожил. Разбудил то, что спало. Теперь они хотят отомстить.

Клуней выскочил из избы, накинув тулуп на голое тело.

— Господин! Госпожа! Что делать? — запричитал он. — Они же всех высушат, как скотину в поле!

— Не высушат, — рявкнул Корвин, выходя вперёд. — Яра, со мной. Мирабель, держи строй. Не дай им прорваться к жителям.

— А Филбик? — крикнула Яра.

— Филбик сам за себя, — ответил Корвин, и голос его дрогнул. — Сначала спасём тех, кто здесь.

Он поднял меч, и клинок засветился золотым.

Тени зашипели, отступили на шаг. Но не ушли. Сгрудились у околицы, замерли, ожидая.

— Они чего-то ждут, — поняла Мирабель. — Не нападают, но и не уходят.

— Чего? — спросила Яра.

— Подкрепления. Или приказа.

Она посмотрела на небо. До рассвета оставалось часа два, не больше. Где-то там, за тучами, уже занималась заря.

— Нам нужно продержаться до утра, — сказала она. — При свете они слабее.

— А Филбик? — снова спросила Яра.

Мирабель не ответила.

Она смотрела на тени, и в её глазах отражался их зелёный, гнилостный свет — тот самый, что висел над миром, куда упал Филбик.

— Если он жив, — сказала она наконец. — Он найдёт способ вернуться.

Тени дрогнули и начали наступление.

6. Возвращение к кургануФилбик вылез из расщелины, когда понял, что погоня ушла достаточно далеко.

Но долго отдыхать нельзя. То существо знает, что он здесь. Оно будет искать.

Филбик поднялся и, стараясь ступать бесшумно, двинулся обратно к кургану. Только теперь не напрямик, а окружным путём, используя каждую тень, каждую складку местности.

Он подобрался к подножию с другой стороны, где тени почти не ползали. Здесь, в тени огромного дерева, было относительно безопасно.

Филбик выглянул.

Пленные лежали там же. Но теперь он разглядел их лучше. Пять человек. Трое мужчин, две женщины. Все в странном оцепенении, с закрытыми глазами. Чёрные корни опутывали их, как путы, впивались в кожу, и по ним, пульсируя, текла та самая зелёная слизь.

— Живые соки пьёт, гад, — понял Филбик. — Держит людей как скотину, высасывает понемногу.

Он посмотрел на идола на вершине кургана. Тот всё так же светился зелёным, и гном понял, что это — сердце всей этой мерзости. Если разбить идола, может, тени исчезнут? Или наоборот, взбесятся?

— Надо думать, — сказал он себе. — Надо думать, Филбик. Ты не герой, ты вор. Герои ломятся напролом, а воры ищут слабые места.

Он осмотрелся внимательнее. У подножия идола, прямо в земле, было небольшое углубление, похожее на нору. Оттуда тянуло холодом и сыростью.

— Туда, — решил Филбик. — Если лезть, то в самое пекло.

Он уже собрался двигаться, как вдруг одна из пленных открыла глаза.

Это была женщина, молодая, с длинными тёмными волосами, спутанными и грязными. Она посмотрела на Филбика мутным взглядом и едва слышно прошептала:

— Уходи... оно чувствует... всех...

Филбик замер.

— Кто? — спросил он одними губами.

— Чудовище... — женщина с трудом шевелила губами, корни на её голове пульсировали чаще. — Оно... здесь... всегда...

— Где оно? Как его убить?

Женщина попыталась ответить, но вдруг тело её выгнулось, глаза закатились, и она затихла. Корни засветились ярче, высасывая последние силы.

— Нет! — Филбик рванулся к ней, но было поздно.

Земля под его ногами дрогнула.

Из норы у подножия идола повалил чёрный дым, и в нём Филбик увидел два огромных глаза — зелёных, светящихся, с вертикальными зрачками, как у змеи.

— Маленький вор, — раздался тот самый голос, что он слышал, когда только попал сюда. — Ты вернулся. Какой смелый... или какой глупый?

Филбик сглотнул, выпрямился и положил руку на нож.

— Я не знаю этих людей. Но один из них меня о помощи просил, а я не успел. Так больше не будет. Я пришёл забрать остальных.

Тишина. Потом смех — низкий, вибрирующий, от которого у Филбика заложило уши.

— Забрать? — переспросил голос. — Я уже говорил тебе: здесь всё моё. И ты станешь моим, маленький вор. Очень скоро.

Чёрный дым рванул вперёд, и Филбик едва успел нырнуть в сторону, в тень дерева, раствориться в ней, уйти в серый полумрак.

— Прячешься? — удивился голос. — Ты умеешь прятаться в тенях? Интересно... очень интересно. Давно я не встречал таких, как ты.

Филбик не отвечал. Он сидел в тени, прижимаясь спиной к холодной коре, и пытался унять дрожь.

Он нашёл чудовище. И теперь оно нашло его.

ГЛАВА 4. Грань1. Жарден. НочьПервый натиск они отбили ещё затемно — тени хлынули с околицы плотной волной, и Корвин с Ярой рубили и жгли их до тех пор, пока чернота не отхлынула обратно к лесу, будто отступающий прилив. Но передышка вышла короткой.

Они опять текли по улицам чёрными ручьями, заглядывали в окна, облизывали стены, пугали скотину до полусмерти. Пока не трогали людей — но это «пока» с каждой минутой звучало всё менее убедительно.

Корвин стоял в центре деревни, у колодца, сжимая меч. Клинок горел золотым, разгоняя тьму на несколько шагов вокруг. Яра замерла справа, топор наизготовку, глаза горят яростью — на предплечье у неё уже темнела свежая серая полоса от чужого прикосновения. Слева — Мирабель, бледная, с пульсирующим опалом на пальце.

— Чего они ждут? — прошипела Яра, провожая взглядом очередную тень, скользнувшую мимо. — Первых было меньше.

— Не знаю, — ответил Корвин. — Но мне это не нравится.

Из леса выползали новые тени, одна за другой, десятками — не тысячи, но достаточно, чтобы плотной массой закрыть всю околицу. От них веяло таким могильным холодом, что дыхание вырывалось изо рта белыми клубами, будто наступила середина зимы, а не тёплая ночь.

Избы за спиной молчали. Жители попрятались, забились в погреба, заперли двери. Только Клуней торчал на пороге своего дома, сжимая в руках вилы — смешное оружие против теней, но старик держался, вцепившись в черенок так, что побелели костяшки.

— Заходи в дом, — бросил ему Корвин, не оборачиваясь.

— Не пойду, — огрызнулся староста. — Моя деревня. Мне тут помирать.

— Никто не помрёт, — рявкнул Корвин. — Сегодня уж точно.

Тени дрогнули. Одна, самая крупная, отделилась от общей массы и медленно поползла вперёд. Остальные зашевелились, зашипели, но остались на месте.

— Проверяют, — тихо сказала Мирабель. — Смотрят, что мы сделаем.

— А что мы сделаем? — Яра переступила с ноги на ногу, примеряясь.

— Встретим, — ответил Корвин и шагнул навстречу тени.

Клинок взметнулся, разрубил черноту. Тень взвыла, рассыпалась брызгами и осела чёрным пеплом на траву — эта не поднялась снова.

Но на её месте, из-за спин остальных, тут же выступили новые. Сначала две. Потом ещё четыре. Потом десяток — лес будто не скупился, высылая одну тень за другой, стоило первой пасть.

— Назад! — крикнула Мирабель.

Она подняла руки, и пространство перед ней дрогнуло, пошло рябью. Тени наткнулись на невидимую стену, зашипели, заметались.

— Долго не продержу, — процедила эльфийка сквозь зубы, чувствуя, как силы утекают с каждым мгновением. — Они сильные. Очень сильные.

— Сколько у нас времени? — спросил Корвин, отступая к ней.

— До рассвета. Может, меньше.

Яра ударила топором по тени, что просочилась сквозь барьер. Лезвие прошло сквозь черноту, не причинив вреда, но Яра тут же сунула в неё факел — тень зашипела и отпрянула.

— Огня боится! — крикнула она. — Всем факелы!

Клуней метнулся в дом, выскочил с охапкой горящих головешек. За ним — его внук, с факелом в руках, с перекошенным от страха лицом.

— По домам раздать! — скомандовал Корвин. — Живо!

Старик и мальчишка побежали по избам, стуча в двери, суя факелы в руки. Через несколько минут деревня осветилась десятками огоньков — жители высыпали на улицы, сжимая кто вилы, кто топоры, кто просто палки с намотанной паклей.

Тени отступили. Но не ушли. Замерли за барьером Мирабель, ожидая.

— Они чего-то ждут, — повторил Корвин.

— Филбика, — тихо сказала Мирабель. — Они знают, что он там. И знают, что мы за ним пойдём.

— Пойдём?

— А ты сомневался?

Корвин посмотрел на неё. В фиолетовых глазах эльфийки не было страха — только усталость и решимость.

— Я открою портал, — сказала она. — Но барьер рухнет. Тени ворвутся в деревню.

— Мы будем здесь, — ответил Корвин.

— Нет. — Мирабель покачала головой. — Вы пойдёте со мной. Все. Филбику нужна помощь. А здесь... здесь останутся они.

Она кивнула на жителей — человек тридцать, с факелами и вилами, вставших плечом к плечу.

— Они справятся, — сказала Яра неожиданно твёрдо. — Они не трусы.

— И им недолго держаться, — добавила Мирабель, глядя на светлеющую полоску неба над лесом. — Рассвет уже скоро. А теперь у каждого в деревне факел, и они уже знают, куда бить. Не то что час назад, когда мы сами это только выяснили. Продержатся.

Клуней, услышав это, выпрямился, расправил плечи.

— Справлюсь, госпожа. Не в первый раз. Мы, жарденские, крепкие.

Корвин хотел возразить, но Яра положила руку ему на плечо.

— Филбик наш, — сказала она. — Мы не бросаем своих.

Паладин закрыл глаза, вздохнул. Потом кивнул.

— Готовь портал, Мирабель.

2. Мир теней. ЛесФилбик бежал.

Он не знал, сколько прошло времени — здесь, в этом мёртвом мире, часы текли иначе, растягивались в резину. Но сердце колотилось где-то в горле, лёгкие горели огнём, а за спиной слышалось шипение погони.

Чудовище нашло его. Вернее, его тени нашли.

Филбик петлял между деревьями, нырял под корни, перепрыгивал через камни. Раз — уйти в тень, переждать несколько ударов сердца, вынырнуть в другом месте. Два — снова бежать. Три — снова прятаться.

Он выдохся.

Упал на колени за огромным валуном, прижимаясь спиной к холодному камню. Сердце колотилось так, что, казалось, выпрыгнет из груди.

— Жив, — прошептал он. — Жив.

Прислушался. Тишина. Тени отстали. Или затаились?

Филбик выглянул из-за валуна. Лес был пуст. Только чёрный снег падал с зелёного неба, да деревья шевелили корнями, ловя пульсирующий свет.

— Надо идти дальше, — сказал он себе. — Надо найти способ вернуться.

Он поднялся, отряхнулся и побрёл в ту сторону, где, как ему казалось, должна быть граница этого мира. Интуиция вора вела его туда, где опаснее — значит, там может быть выход.

И через полчаса он наткнулся на лагерь.

3. ЛагерьСначала Филбик подумал, что это ещё одна группа пленных. Потом разглядел внимательнее — и понял, что ошибся.

Лагерь был старым. Очень старым.

Несколько палаток, сшитых из шкур, истлели почти до основания, превратились в лохмотья, которые шевелились, будто на ветру. Филбик замер, прислушиваясь к воздуху — но ветра не было. Ни дуновения. Лохмотья двигались сами по себе, и от этого по спине пробежал холодок похуже, чем от чёрного снега. Костёр давно погас, от него осталась лишь кучка пепла, которую чёрный снег почти засыпал.

Вокруг валялись вещи. Ржавый нож. Обломок меча. Куча костей — похоже, чьи-то останки.

Но главное — в центре лагеря стоял алтарь.

Небольшой, сложенный из камней, с высеченными на них символами. Те же знаки, что Филбик видел на деревьях — древние, полустёртые, от которых ныли зубы.

Перед алтарём лежало тело.

В чём-то, похожем на рясу жреца — тёмную, истлевшую, с вышитыми золотом узорами. Тело давно высохло, превратилось в мумию, обтянутую кожей. Но в руках мумия сжимала книгу. Толстую, в кожаном переплёте, странно хорошо сохранившуюся.

Филбик огляделся, прислушался. Тихо. Теней не видно.

Он подошёл ближе, опустился на колени перед телом. Осторожно, стараясь не касаться мумии, вытащил книгу из окоченевших пальцев.

Переплёт был тёплым. Живым.

— Матерь богов, — прошептал Филбик, открывая первую страницу.

4. Записки безумцаПочерк был мелким, витиеватым, с трудом разборчивым. Филбик напрягал глаза, водя пальцем по строкам.

«Двадцать третий день. Мы вошли. Грань закрылась за нами, как и предсказывал Учитель. Здесь ничего не растёт, не поёт, не движется само по себе — и всё же я чувствую, что это место живо. Оно дышит. Оно ждёт. Мы должны найти его сердце».

Филбик перелистнул несколько страниц.

«Сороковой день. Половина отряда погибла. Их забрали тени. Учитель говорит, что это очищение. Что слабые не достойны войти в Чертоги. Я начинаю сомневаться».

Дальше шли рисунки — схемы, карты, изображения того самого идола, что стоял на кургане. Филбик узнал его сразу.

«Шестидесятый день. Мы нашли его. Храм. Он ждал нас. Учитель говорит, что теперь мы обретём бессмертие. Я боюсь. Но обратной дороги нет».

Почерк становился всё более нервным, строки прыгали.

«Семидесятый день. Учитель принёс жертву. Себя. Он вошёл в алтарь и... я не знаю, что произошло. Свет погас. Тени пришли. Я бежал. Я единственный, кто бежал».

Последние страницы были написаны совсем неразборчиво, словно дрожащей рукой.

«Он не умер. Он стал этим местом. Он теперь Хранитель. И он голоден. Он зовёт меня. Я слышу его каждую ночь. Он говорит, что я должен вернуться. Что мы будем вместе править вечность. Но я не хочу. Я хочу домой. Я хочу...»

Дальше шли только каракули. А потом — резко — чистые страницы.

Филбик закрыл книгу и долго сидел, глядя на мумию перед собой.

— Ты его ученик, — тихо сказал он. — Тот, кто убежал. Спрятался здесь. И умер. А он... он стал этим.

Мумия молчала. Конечно.

Филбик спрятал книгу за пазуху. Это знание могло пригодиться.

— Спасибо, — сказал он неизвестному жрецу. — Тебе это уже не поможет. Но, может, поможет им.

И пошёл дальше, туда, где за курганом чувствовалось что-то живое.

5. Жарден. Рассвет близкоМирабель закончила чертить круг.

Он получился огромным — в центре деревенской площади, выжженный её магией прямо на земле. Символы горели фиолетовым, пульсировали в такт её дыханию.

— Готово, — выдохнула она, вытирая пот со лба. — Когда я открою портал, барьер рухнет. Они ворвутся.

Корвин кивнул, сжимая меч.

— Сколько у нас будет времени, пока барьер не рухнет окончательно?

— Дело не в этом. — Мирабель покачала головой. — Сам переход занимает время. Несколько минут. Может, больше. Всё это время портал будет открыт, а барьера уже не будет.

Яра шагнула в круг, встала рядом с эльфийкой.

— Яра задержит.

— Одна?

— С тобой. — Яра посмотрела на Корвина. — Ты идёшь. А она открывает.

Корвин хотел возразить, но Яра уже отвернулась, вглядываясь в темноту, где копошились тени.

— Не спорь, — сказала она. — Яра права.

Клуней подошёл ближе, сжимая факел.

— Мы поможем. Все. Продержимся, сколько нужно — лишь бы вам хватило времени.

За его спиной стояли жители — с факелами, вилами, топорами. Бледные, испуганные, но решительные.

— Спасибо, — сказал Корвин. — Мы вернёмся. С Филбиком.

— Знаю, — кивнул староста. — А теперь идите. И побыстрее.

Мирабель закрыла глаза, подняла руки. Опал на её пальце вспыхнул ярко-фиолетовым, почти белым. Символы в кругу засветились, зашипели, из земли повалил дым.

Грань открывалась.

6. Там, в мире тенейФилбик почувствовал это за мгновение до того, как увидел.

Воздух дрогнул. Чёрный снег перестал падать. Деревья замерли, перестав шевелить корнями.

Где-то далеко, на границе видимости, вспыхнул фиолетовый свет.

— Ребята, — выдохнул Филбик. — Вы всё-таки пришли.

И рванул туда, забыв про осторожность, про тени, про Хранителя. Туда, где его ждали.

За спиной взревел курган. Хранитель понял. Тени сорвались с места, потекли чёрной рекой наперерез гному.

— Не догоните! — заорал Филбик, петляя между деревьями. — Я быстрее!

Он бежал, спотыкался, падал, поднимался и снова бежал. Фиолетовый свет становился всё ближе, всё ярче. Там, в центре сияния, он видел силуэты — огромный, с мечом, и другой, огромный, с топором. А между ними — тонкий, серебристый, с поднятыми руками.

— Я здесь! — заорал Филбик. — Я здесь, дураки!

И в этот момент земля под его ногами разверзлась.

Из-под земли вырвались корни — чёрные, толстые, в слизи. Они схватили Филбика за ноги, опрокинули, потащили назад.

— Нет! — закричал он, впиваясь ногтями в землю. — Нет, гад, отпусти!

Корни тащили его к кургану, к зелёным глазам Хранителя, которые горели в темноте. Он пытался удержаться всем, чем только мог. В ход пошла даже кирка, найденная в пещере, но та почти сразу сломалась. Годы взяли своё, а корни уносили его всё дальше.

А фиолетовый свет приближался.

— Филбик! — услышал он крик Яры. — Держись!

И провалился в темноту.

ГЛАВА 5. Встреча в темноте1. Чужой мирПортал выплюнул их на холодную землю без предупреждения — рывком, будто чья-то невидимая рука вышвырнула их из одного мира в другой.

Корвин упал на колени, вбивая ладони в жёсткую, промёрзшую почву. Рефлекс сработал раньше разума: меч уже был в руке, лезвие вспороло воздух широкой дугой. Но врага рядом не было. Только тишина — густая, вязкая, будто сама земля здесь дышала через силу. Она давила на уши сильнее, чем любой крик.

— Вставай, — услышал он голос Яры откуда-то сбоку. Хриплый, отрывистый. — Вставай, Корвин. Здесь нельзя лежать.

Он поднялся, чувствуя, как колени предательски дрожат — не от страха, от резкости перехода. Огляделся. И замер, забыв опустить меч.

Небо было зелёным. Не просто зелёным — болезненно-зелёным, пульсирующим изнутри, как воспалённая, гниющая рана, которая никак не заживёт. Деревья вокруг росли корнями вверх, и эти корни шевелились — медленно, почти лениво, — тянулись к небу и ловили что-то, падающее сверху. Чёрный снег.

— Матерь богов, — выдохнул Корвин, и пар от его дыхания в этом неживом воздухе поднялся вверх неестественно ровной струйкой. — Где мы?

— Там, где Филбик, — ответила Мирабель. Она появилась последней, вываливаясь из угасающей фиолетовой вспышки, и едва устояла на ногах.

Выглядела она ужасно. Лицо белое, как первый снег, губы приобрели синеватый оттенок, а чёрный опал на её пальце — тот, что ещё недавно пылал магией, — теперь едва тлел, почти погасший. Переход выпил из неё почти всё.

— Ты как? — Корвин шагнул к ней, подхватывая под локоть.

— Дойду, — отрезала эльфийка, хотя голос её дрогнул на последнем слове. — Не впервой.

Яра уже вертела головой из стороны в сторону, сжимая топор обеими руками так, что побелели костяшки. Она не понимала, где здесь верх, где низ, где прячется враг — и именно это незнание злило её больше всего на свете. Куда проще было бы, если бы кто-то просто выскочил и бросился в атаку.

— Тени, — бросила она коротко. — Где тени?

— Везде, — Мирабель всматривалась в зыбкую даль, где корни-деревья смыкались в непроглядную чащу. — Они здесь повсюду. И они уже знают, что мы пришли.

Лес вокруг них дрогнул — не ветром, а каким-то внутренним содроганием, будто сама земля вздрогнула во сне. Шевеление корней усилилось, и откуда-то из глубины донеслось шипение — сперва тихое, едва различимое, но с каждым мгновением оно нарастало, множилось, будто перекликалось эхом.

— Бежим, — коротко бросил Корвин, разворачиваясь.

Они побежали.

2. Первая стычкаТени налетели внезапно — без предупреждения, без нарастающего шороха, будто мир вокруг просто выдохнул тьму им в лица.

Одна, вторая, десятая — они выскакивали из-за деревьев, из-под корней, из собственных теней отряда, будто те предали своих хозяев. Чёрные сгустки бросались на людей, пытаясь обвить запястья, шею, горло, задушить холодной хваткой и выпить из тела последнее тепло. Корвин почувствовал, как ледяные пальцы тьмы скользнули по его предплечью, и кожа под кольчугой мгновенно покрылась испариной, а следом — гусиной кожей от промозглого холода.

Корвин рубил мечом наотмашь, без пауз. Клинок светился золотым, и там, где он проходил, тени взвывали тонко, почти по-звериному, и рассыпались пеплом, оседающим на снег чёрными хлопьями. Но их было слишком много — на месте одной поверженной тут же вырастали три новых.

Яра зарычала, размахивая топором с такой силой, что воздух со свистом рассекался вокруг лезвия. Оно проходило сквозь черноту, не встречая сопротивления, будто рубило пустоту, — и это приводило варваршу в настоящую ярость. Зубы её были стиснуты так крепко, что заныли скулы.

— Не могу! — крикнула она, отшатываясь от очередной тени, которая скользнула мимо самого лица. — Не берёт!

— Огонь! — вспомнил Корвин, перекрикивая шипение. — Жги!

Яра выхватила из-за пояса незажжённый факел, чиркнула кресалом раз, другой — искры сыпались в темноту, не желая заниматься на промозглом воздухе. С третьего раза трут наконец занялся, пламя лизнуло просмолённую паклю, и Яра тут же сунула факел прямо в морду ближайшей твари. Пламя зашипело, зачадило, и тень дёрнулась назад с протяжным визгом, будто обжёгшийся зверь. Не исчезла — только съёжилась, стала меньше, плотнее.

— Мало, — процедила Мирабель сквозь стиснутые зубы. Голос её дрожал от напряжения, тонкие пальцы тряслись.

Она подняла руки, и пространство вокруг них дрогнуло, пошло рябью, как поверхность воды от брошенного камня. Тени замерли на полушаге, потеряв ориентацию, — эльфийка выжимала из себя последнее, что оставалось после перехода, тратя силы, которых и так почти не было.

— Быстро! — крикнула она, и жилы на её шее натянулись от усилия. — Я не продержу долго!

Корвин схватил Яру за руку, дёрнул вперёд с такой силой, что чуть не свалил её с ног. Они бежали между застывшими, дрожащими тенями, спотыкаясь о корни, торчащие из земли, как скрюченные пальцы. Чёрный снег лез в глаза, забивался в рот, оседал в лёгких при каждом вдохе горьким, тлеющим привкусом.

— Туда! — Мирабель указала дрожащей рукой на холм, черневший вдалеке. — Чувствую Филбика. Он там.

Курган вырастал из земли, как чёрный нарыв на теле мира. На его вершине шевелился идол — медленно, будто просыпался, — и пустые глазницы всё так же горели тусклым зелёным светом.

— Мать моя женщина, — выдохнула Яра, тяжело дыша, пар вырывался у неё изо рта белыми клубами. — И как мы это будем ломать?

— По частям, — коротко ответил Корвин и побежал быстрее, не оглядываясь.

3. Внутри курганаФилбик очнулся от боли.

Она пронзала всё тело разом — руки, ноги, грудь, голову, — будто под кожу вогнали десятки раскалённых игл одновременно. Он висел в воздухе, прикованный к корням, которые впивались в плоть, в мышцы, в кости, высасывая из него жизнь тонкими, пульсирующими толчками.

— Очухался, — раздался голос рядом, слабый, надтреснутый.

Филбик с трудом повернул голову — шею будто свело судорогой. Рядом с ним, прикованная к таким же корням, висела та самая женщина, что пыталась заговорить с ним раньше, ещё у подножия кургана. Она выглядела ещё хуже, чем тогда: кожа посерела, стала похожа на пепел, глаза запали в глазницы, но в них ещё теплилась искра — упрямая, не желающая гаснуть.

— Ты... жива? — прохрипел Филбик, чувствуя, как во рту пересохло до горечи.

— Пока да, — ответила она едва слышно. — Но долго не протяну.

— Кто он?

— Я слышала старые легенды из наших краёв. — Она закашлялась, и с губ у неё потекла тонкая струйка зелёной слизи. — Раньше он был человеком. Жрецом. Искал бессмертие... и получил его. Только цена оказалась совсем не та, что он думал.

— Хранитель, — прошептал Филбик одними губами, будто произнесённое вслух имя могло привлечь внимание.

В этот момент стены кургана дрогнули. Где-то снаружи раздался глухой грохот, потом крик — знакомый, родной, от которого у Филбика ёкнуло сердце.

— Яра! — выдохнул он. — Они пришли.

Корни зашевелились быстрее, будто почуяли опасность — заскользили по коже мелкой, нервной дрожью. Из темноты выступила фигура — высокая, в истлевшей рясе, с кожей, покрытой наростами, похожими на кору дерева, и зелёными глазами, горящими в пустых глазницах, как два болотных огонька.

Это был он. Хранитель.

— Твои друзья? — спросил он голосом, похожим на скрежет камней друг о друга. — Глупые. Они не знают, что здесь нельзя победить.

— Они знают, — ответил Филбик, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Им плевать.

Хранитель шагнул ближе, склонился над гномом так низко, что тот почувствовал запах гнили, исходящий от его дыхания. Глаза чудовища сузились.

— А ты... я чувствую в тебе тень. Ты не простой вор. Ты рылся в моих вещах, маленький гном? Нашёл лагерь моего ученика?

Филбик похолодел изнутри — быстрее, чем это успели сделать корни. Он никому об этом не говорил. Откуда Хранитель мог знать?

— Я всё вижу, — усмехнулся тот, и усмешка эта была страшнее любого крика. — Здесь, в моём мире, от меня ничего не скрыть. Ты взял его записи. Думал, я не замечу? Это единственное, что отдаёт тут энергией старого мира.

— И что с того? — прохрипел Филбик, стараясь плюнуть вызовом в лицо страха. — Твой ученик сдох в одиночестве. Ты тоже сдохнешь.

— Мой ученик был слаб, — отрезал Хранитель. — А я силён. И ты мог бы стать сильным. Останься со мной. Я научу тебя.

— Учи лучше своих, — огрызнулся Филбик. — Я видел, что стало с тем, кто тебя слушал.

Хранитель шагнул к нему, навис сверху всей своей нечеловеческой массой.

— Глупый гном. Ты не понимаешь, что теряешь.

Он взмахнул рукой, и корни сжались вокруг Филбика с новой силой. Тот закричал — коротко, сдавленно, — чувствуя, как воздух вышибает из груди.

4. ШтурмКорвин рубил тени одну за другой, но они не кончались — казалось, чем больше он их уничтожал, тем гуще становилась тьма вокруг. Яра молотила топором без остановки, крушила корни, вырывала их с мясом голыми руками там, где лезвие не брало. Мирабель держалась позади, экономя последние крохи силы, но её магия то и дело вспыхивала короткими рывками, отбрасывая особо наглых тварей прочь.

— Ближе! — крикнула она, срывая голос. — Курган рядом!

Они прорвались к самому подножию. Здесь тени клубились гуще всего, роились, будто растревоженный улей, но сквозь эту черноту было видно — у входа в нору, зияющую провалом чернее самой ночи, лежали тела.

Пленные.

— Живые? — спросила Яра, тяжело дыша, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони, перепачканной в чёрной слизи.

— Кажется, да, — ответил Корвин, отбивая очередную тень коротким, злым выпадом. — Но Филбика среди них нет.

— Внутри, — поняла Мирабель, и голос её дрогнул. — Его забрали внутрь.

Яра зарычала — низко, утробно, будто зверь, почуявший добычу, — и рванула вперёд, круша всё на своём пути. Корни лопались под её руками с влажным треском, тени разлетались в стороны, не успевая сомкнуться. Она была неудержима, как лавина, сорвавшаяся с горы.

— Яра, стой! — крикнул Корвин, но было поздно.

Варварша влетела в нору и исчезла в темноте, будто её проглотили.

Корвин выругался сквозь зубы и рванул следом, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Мирабель, шатаясь от истощения, побрела за ним, цепляясь свободной рукой за стену норы, чтобы не упасть.

Внутри кургана было темно, хоть глаз выколи. Только зелёное свечение где-то в глубине пульсировало ровными, тягучими вспышками, будто чужое сердце отбивало свой собственный, неживой ритм.

— Яра! — позвал Корвин, и голос его отозвался гулким эхом от невидимых стен.

— Здесь! — раздался голос впереди, отрывистый, надтреснутый от напряжения. — Я нашла его!

Корвин рванул на голос и выскочил в огромную полость, где воздух был плотным и тяжёлым, как перед грозой.

Сердце кургана.

Огромный орган, опутанный корнями, пульсировал в центре зала, разбрасывая по стенам дрожащие зелёные отсветы. От него тянулись тонкие нити к десяткам тел, висящих на стенах, будто мухи в паутине. А прямо перед сердцем, вцепившись в корни, стояла Яра. Руки её были в крови — своей и чужой, зелёной, — и она рвала путы, пытаясь вытащить Филбика из плена.

— Помоги! — крикнула она, не оборачиваясь, и мышцы на её предплечьях вздулись буграми от натуги.

Корвин подскочил, рубанул по корням мечом наотмашь. Клинок вошёл в плоть с влажным хрустом, лезвие на миг увязло, но корни поддались, лопнули — и тут же начали срастаться заново прямо на глазах, будто рана затягивалась изнутри.

— Живые! — выдохнул он, чувствуя, как по спине прокатывается ледяная волна ужаса. — Они живые!

Из темноты, медленно, будто ему было некуда спешить, выступила фигура Хранителя.

— Добро пожаловать, — проскрежетал он всё тем же замогильным голосом. — Давно у меня не было гостей.

Корвин вскинул меч, чувствуя, как рукоять становится скользкой от пота.

— Именем Света, отпусти их!

— Света? — Хранитель усмехнулся, и от этого звука по коже побежали мурашки. — Здесь нет света. И уже очень давно. Есть только я. И вы все скоро станете мной.

Он взмахнул рукой, и корни рванули к ним со всех сторон — стремительно, как атакующие змеи.

5. Ярость ЯрыКорвин рубил корни, Мирабель жгла их остатками магии — слабые вспышки фиолетового света срывались с её пальцев неровными рывками, — но корни лезли и лезли, бесконечные, будто у этой твари не было дна. Филбик висел без сознания, голова его безвольно моталась при каждом рывке, и корни уже начали впиваться в его лицо, оставляя на бледной коже тонкие красные полосы.

Яра смотрела на это, и внутри неё закипало что-то древнее, что-то, что жило в ней с самого детства, с той самой ночи, когда сгорела её деревня, когда она сидела в яме под полом и слушала, как трещит огонь над головой.

— Нет, — сказала она тихо, почти шёпотом.

Потом громче, так, что задрожал воздух:

— НЕТ!

Она отбросила топор — тот со звоном упал на камень и покатился в темноту. Бесполезно. Голыми руками она схватила корни, что держали Филбика, и рванула на себя со всей силой, какая только была в её теле.

Корни затрещали. Из разрывов брызнула зелёная слизь, обжигая кожу на ладонях, но Яра не отпускала — только сжимала пальцы крепче, до хруста в суставах. Она рвала их, как верёвки, как гнилые нитки, как паутину, не чувствуя боли, не чувствуя ничего, кроме одной мысли, бьющейся в висках: не отпущу.

— Ты не можешь! — закричал Хранитель, и в его каменном голосе впервые прорвалось что-то похожее на настоящий страх. — Это невозможно!

— Яра сильная! — зарычала она и рванула последний корень так, что тот с влажным треском оторвался у самого основания.

Филбик упал на пол, судорожно закашлялся, хватая ртом воздух, и открыл глаза.

— Яра... — прошептал он едва слышно.

— Молчи, — сказала она, подхватывая его на руки — так бережно, будто он весил не больше ребёнка. — Яра вынесет.

Корвин и Мирабель прикрывали их со всех сторон, отбиваясь от новых корней, которые лезли из земли с удвоенной яростью. Хранитель метался по залу, теряя контроль, — его фигура будто плыла, дрожала, теряла чёткость очертаний.

— Убейте его! — крикнул Филбик, вскидывая руку и показывая на сердце. — Там внутри! Оно бьётся!

Корвин рванул к сердцу, вложив в удар всю веру, что у него оставалась. Клинок засиял золотым, на миг ослепив весь зал.

Но меч не достиг цели.

Корни взметнулись стеной, приняли удар на себя. Лезвие завязло в них, зашипело, дымясь, но не пробило. Хранитель даже не шелохнулся — только склонил голову набок, разглядывая паладина с холодным, почти научным любопытством.

— Свет, — повторил он медленно, будто пробуя слово на вкус. — Ты всё ещё веришь в этот детский лепет?

Он щёлкнул пальцами, и корни рванули в стороны, вырывая меч из рук Корвина одним резким движением. Клинок отлетел в темноту, звякнул о камень где-то далеко.

Корвин остался безоружным, чувствуя, как холод пустоты в ладони отдаётся где-то под рёбрами.

— Корвин! — крикнула Яра, бросаясь к нему, но новые корни обвили её ноги, повалили наземь.

— Яра! — Филбик рванулся, забыв про боль, и тут же рухнул обратно — его держали крепче, чем казалось.

Мирабель попыталась поднять руки, чтобы исказить пространство, но сил не осталось совсем. Опал на пальце погас окончательно, будто выдохся вместе с ней.

Хранитель шагнул вперёд, возвышаясь над ними всей своей нечеловеческой массой. Его зелёные глаза горели ровным, сытым светом.

— Вы думали, я умру от одного удара? — спросил он почти ласково, и от этой ласки в голосе становилось только страшнее. — Я здесь сотни лет. Я впитал множество жизней. Я стал этим местом. А вы... вы просто еда, которая пришла сама.

Он перевёл взгляд на Корвина.

— Ты, паладин. Ты веришь в свой Свет. А где он сейчас? Где твой бог, когда ты висишь здесь, беспомощный?

Корвин молчал, только сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони.

— Нет его, — прошептал Хранитель. — Есть только я. И тьма. Всегда была только тьма.

Корни рванули к Корвину, обвили шею, начали душить. Паладин захрипел, хватаясь за них руками, но они только сильнее сжимались, впиваясь в кожу.

— Корвин! — закричала Мирабель.

Яра рванулась с такой силой, что корни, державшие её ноги, затрещали, но не лопнули. Филбик попытался нырнуть в тень, но корни блокировали дар, высасывая последние силы прямо из него.

— Угасни, так же как и угасает свет, — прошептал Хранитель, глядя в глаза паладину сверху вниз.

И в этот момент в темноте что-то сверкнуло.

Маленький нож — один из тех, что Филбик обычно рассовывал по потайным карманам, — вонзился в корень, душивший Корвина. Неглубоко, но достаточно, чтобы тот дёрнулся и на миг ослабил хватку.

— Не трогай его, — прохрипел Филбик, обмякая после броска — метнуть последними силами оказалось труднее, чем он думал.

Хранитель обернулся. В его нечеловеческом взгляде впервые мелькнуло что-то похожее на настоящее удивление.

— Ты ещё можешь двигаться?

— Могу, — выдохнул Филбик, чувствуя, как в висках стучит кровь. — И ещё кое-что могу.

Он закрыл глаза и нырнул в тень. Не в ту, что клубилась вокруг них по всему залу, а в свою собственную, глубинную — ту, что хранилась внутри него самого с самого детства. Последний резерв, тронуть который он боялся всю жизнь.

Он вынырнул прямо перед лицом Хранителя, в руке — ещё один нож, зажатый так крепко, что побелели костяшки.

— Получи, гад!

Нож вонзился Хранителю в глаз.

Зелёная слизь брызнула во все стороны, обжигая всё, на что попадала. Хранитель закричал — дико, страшно, по-звериному, так, что заложило уши даже сквозь ладони. Курган содрогнулся всем своим нутром, с потолка посыпалась земляная пыль. Корни ослабли, обмякли, будто марионетки с перерезанными нитями.

— Бегите! — заорал Филбик, падая без сил на холодный камень.

Корвин рванул к Мирабель, схватил её за руку — та едва держалась на ногах. Яра подхватила Филбика на руки одним рывком, будто тот весил не больше котёнка. Они побежали — туда, где в темноте виднелся выход, туда, где ещё горел слабый фиолетовый свет портала.

— Не уйдёте! — ревел Хранитель за спиной, и от этого рёва дрожали стены.

Корни хлестали по стенам, обрушивали камни, пытались догнать беглецов, как щупальца утопающего гиганта. Один корень обвил ногу Яры на бегу, но она рванула его вместе с куском кургана — раздался хруст ломающегося камня — и побежала дальше, не сбавляя темп.

— Дальше! — крикнула Мирабель, собирая последние крохи сил. — К порталу!

Они влетели в фиолетовое сияние за секунду до того, как курган рухнул позади них с оглушительным грохотом, поднимая облако пыли и чёрного снега.

ГЛАВА 6. Сердце тьмы1. Жарден. Утро после битвыСолнце поднялось над Жарденом, но в избе Клунея царил полумрак — ставни закрыли плотно, чтобы раненым не мешал резкий свет после ночи, проведённой во тьме иного мира.

Корвин сидел у стола, сжимая в руках чужой меч. Простой, без украшений, даже без нормальной заточки — деревенский кузнец отдал единственное, что нашлось в его кузне. Паладин ворочал оружие в ладонях, взвешивая его непривычную тяжесть, и на лице его читалась такая тоска, что Яра не выдержала первой.

— Хватит смотреть, — буркнула она, сидя на лавке и методично очищая топор от засохшей чёрной слизи тряпицей. Движения её были резкими, злыми — видно было, что усталость ещё не отпустила тело. — Не поможет.

— Я знаю, — тихо ответил Корвин, и пальцы его чуть крепче сжали рукоять. — Но без моего меча я...

— Ты всё ещё Корвин, — перебила Яра, не поднимая головы от работы. — Меч — железка. Ты — паладин.

Он поднял на неё глаза и впервые за утро позволил себе слабую улыбку.

— Спасибо.

— Не за что.

В углу на лежанке лежала Мирабель. Опал на её пальце всё ещё был тусклым, почти мёртвым, но эльфийка хотя бы пришла в себя и даже смогла сесть, опираясь спиной о бревенчатую стену. Рядом с ней сидел Филбик — бледный, с тёмными кругами под глазами, будто вырезанными углем, но живой. В руках он сжимал книгу, ту самую, что нашёл в лагере мёртвого жреца, поглаживая потрёпанный переплёт большим пальцем — жест, выдающий нервозность больше, чем любые слова.

— Там есть кое-что, — сказал он, открывая ветхие, пожелтевшие страницы. — Я не всё понял, но Мирабель разобралась.

Эльфийка кивнула, принимая книгу дрожащими пальцами. Её тонкие руки, унизанные кольцами, пробежали по строчкам, задерживаясь на некоторых словах дольше обычного.

— Это дневник ученика, — начала она, и голос её звучал ровнее, чем можно было ожидать после ночи в аду. — Того самого, что сбежал и умер в лагере. Он описывает ритуал. И своего учителя.

— Учителя? — переспросил Корвин, чувствуя, как что-то холодное шевельнулось в груди.

— Хранителя. — Мирабель подняла глаза, и в них плеснулась тень тревоги. — У него было имя. Элрик.

Корвин замер, будто в него ударила невидимая молния.

— Элрик? — переспросил он хрипло. — Ты уверена?

— Здесь написано. — Мирабель ткнула пальцем в строчку на пожелтевшей странице. — Элрик, верховный жрец Храма Вечного Света. Ты знаешь это имя?

Корвин медленно опустился на лавку, всё ещё сжимая в руках чужой меч так, что побелели костяшки.

— В наших хрониках, — начал он глухо, будто вытягивая слова откуда-то из самого нутра, — есть история о жреце, который предал веру. Он искал бессмертие, хотел стать равным богам. Его изгнали, и он ушёл на север, в земли, где тогда ещё водились драконы. Считалось, что он погиб в пути. Это было... — Корвин прикрыл глаза, будто пытаясь удержать ускользающее воспоминание. — Более ста лет назад.

Тишина повисла в избе, густая и вязкая. Даже Яра перестала чистить топор, замерев с тряпицей в руке.

— Больше ста лет, — прошептал Филбик, машинально перелистывая страницы. — И он всё ещё там. Внизу. Мне одна из пленных успела поведать, что это чудище из легенд их деревни, что появилось очень давно, после прихода служителей.

— И он помнит, кто он был, — добавила Мирабель. — Иначе не назвал бы себя Хранителем. Он хранит не только этот мир, но и свою память. Своё имя.

Корвин поднялся, чувствуя, как затекшие ноги протестуют против движения, подошёл к окну, выглянул на улицу. Там, за околицей, чернел лес — и от одного взгляда на него по спине пробежал холодок. Там, глубоко под землёй, ждал враг, которого он знал только по древним легендам да истёртым страницам монастырских хроник.

— Элрик, — повторил он одними губами. — Ты предал Свет много лет назад. Сегодня Свет придёт за тобой.

Он повернулся к остальным, и в глазах его загорелась решимость, вытеснившая утреннюю тоску.

— Мне нужно благословить оружие. И не только.

Корвин подошёл к Яре, положил руки ей на плечи. Та замерла под его ладонями, не понимая.

— Что ты делаешь?

— Ты идёшь в бой без благословения, — ответил Корвин. — Твои руки — твоё оружие. Позволь мне укрепить их.

Яра хотела возразить, но встретилась взглядом с паладином и промолчала. Корвин закрыл глаза, зашептал молитву — слова текли тихо, ровно, будто река, огибающая камни. Его ладони засветились слабым золотым светом, и Яра почувствовала, как по коже разливается приятное покалывающее тепло, стекающее от плеч к самым кончикам пальцев, — уверенное, спокойное, как рука матери на лбу больного ребёнка.

— Готово, — сказал Корвин, отпуская её. — Теперь твои руки будут крепче стали.

Яра сжала кулаки, прислушиваясь к незнакомым ощущениям, перекатывая пальцы один за другим.

— Хорошо, — сказала она. — Яра чувствует.

Потом Корвин взял чужой меч, положил его на стол и повторил ритуал. Клинок засветился — слабо, неровно, будто нехотя, но всё же явственно.

— Ненадолго, — предупредил он. — Но на бой хватит.

Мирабель смотрела на него с уважением, и в глазах её мелькнуло что-то тёплое, почти нежное.

— Ты сильнее, чем думаешь, — сказала она.

— Я просто делаю своё дело, — ответил Корвин, но плечи его чуть расправились от этих слов.

2. Мир теней. Под обломкамиХранитель сидел в темноте и ждал.

Курган рухнул, но это ничего не значило — обвал был для него не более чем сбросом старой кожи. Он был здесь хозяином. Камень, земля, корни — всё подчинялось одной лишь его воле. Он просто сдвинул слои реальности вниз, ушёл глубже, увлекая за собой пленников, как хозяин утаскивает добычу в нору.

Они висели в пустоте — пять тел, истощённых, без сознания, покачиваясь на тонких нитях корней, будто марионетки на паузе между действиями пьесы. Корни впивались в них медленно, экономно — Хранитель тратил силы на восстановление, а не на пиршество. Глаз, в который попал проклятый гном, заплыл загустевшей слизью, но уже начинал затягиваться новой, тёмной коркой.

— Гном, — прошептал Хранитель, и голос его отозвался эхом по пустым коридорам, которые он сам же и создавал заново. — Маленький вор, пахнущий тенью. Ты вернёшься. Я знаю.

Он чувствовал их — даже здесь, сквозь толщу слоёв реальности, разделяющих миры. Паладина, потерявшего меч и оттого ощущающего себя голым. Варваршу с её звериной, необузданной силой, рвущей то, что не должно поддаваться. Эльфийку с её странной магией, искажающей само пространство. И гнома — того, кто посмел ткнуть его, Хранителя сотен лет, ножом в глаз, будто мелкую букашку.

— Вернётесь, — шептал он, и по коридорам прокатывалась мелкая дрожь, будто сама земля вздрагивала в такт его словам. — Я приготовил вам сюрприз.

Он переместил ядро. То, что они видели в прошлый раз — пульсирующее сердце в центре зала, — было лишь ложной целью, приманкой для тех, кто верит в очевидное. Настоящее ядро, источник его силы, лежало глубже, в самом основании кургана, там, где он впервые коснулся тьмы сотни лет назад — там, где начался тот самый ритуал, обративший жреца в чудовище.

— Ищите, — усмехнулся он, и усмешка эта прошла по подземельям волной холода. — Ищите. А я подожду, а потом высосу вас досуха.

Корни зашевелились, меняя структуру кургана изнутри, создавая новые коридоры, новые тупики, новые ловушки — терпеливо, методично, как паук, перетягивающий паутину после того, как в неё попалась слишком крупная и опасная муха.

Где-то наверху, в мире живых, утро медленно перетекало в день.

3. Жарден. ПолденьКлуней собрал жителей на площади, когда солнце уже вовсю палило с зенита, высушивая утреннюю росу на плетнях и заставляя многих щуриться от яркого света после бессонной, полной ужаса ночи.

Их было немного — два десятка мужчин и женщин, способных ещё держать оружие после всего пережитого. Кто с вилами, кто с топорами, кто просто с обгоревшими факелами, зажатыми в натруженных руках. Староста обвёл их взглядом, задержавшись на каждом лице, и сказал, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо:

— Герои снова уйдут туда, откуда пришли тени, чтобы покончить с этой нечистью раз и навсегда. А наше дело — продержаться здесь, не пустить тени в деревню, пока они не вернутся.

— А если не вернутся? — спросил кто-то из толпы, и в вопросе этом сквозил не упрёк, а самый настоящий, неприкрытый страх.

Клуней посмотрел в сторону избы, где отдыхал отряд, будто одним взглядом мог убедиться в их силе.

— Вернутся, — сказал он. — Такие возвращаются.

В избе тем временем шёл спор — жаркий, на повышенных тонах, будто духота полудня проникла и сюда, под низкие бревенчатые своды.

— Яра идёт первой, — заявила варварша, вставая посреди комнаты и упирая руки в бока.

— Нет, — отрезал Корвин, не отрывая взгляда от карты на столе. — Ты прикрываешь. Филбик ведёт. Мирабель держит проход. Я бью в сердце.

— А ядро? — спросила Мирабель, наклоняясь ближе к бересте с рисунком, который она набросала по памяти. — В книге сказано: нужно бить одновременно.

— Значит, нужен второй, — Корвин посмотрел на Филбика, и в этом взгляде читался не только вопрос, но и извинение за то, что придётся снова рисковать. — Сможешь?

Гном помолчал, машинально крутя в пальцах один из своих ножей — привычка, выдающая волнение, — потом кивнул.

— Если Мирабель укажет путь, я нырну в тень и вынырну у ядра. Но мне нужно будет точно знать, где оно.

Мирабель развернула карту, которую нарисовала по описаниям из книги, разгладив её ладонью по грубой столешнице.

— Здесь. — Она ткнула пальцем в набросок, где чернила уже успели чуть расплыться от влажности воздуха. — Под основанием кургана. Если верить записям, это место связано с ритуалом. Там Элрик впервые коснулся тьмы.

— Элрик, — повторил Филбик, скривившись, будто само имя оставляло на языке горький привкус. — Дурацкое имя для того, кто стал корнем.

— Он был человеком, — тихо сказала Мирабель, и в голосе её мелькнула какая-то странная, почти сочувственная нота. — Живым, таким же, как мы. Просто захотел слишком многого.

Корвин поднялся, разминая плечи — усталость последних суток давала о себе знать тянущей болью между лопаток.

— Мы выступаем на закате. К тому времени тени станут активнее, но и мы будем готовы. Всем отдыхать.

4. Жарден. ЗакатСолнце клонилось к горизонту, окрашивая небо в тяжёлые багровые тона, когда они вышли к околице.

Жители стояли за их спинами — с факелами, уже зажжёнными в преддверии темноты, с оружием, с решимостью на осунувшихся от бессонницы лицах. Клуней подошёл к Корвину, протянул ему небольшой холщовый мешочек, пахнущий сухими травами.

— Травы, — сказал он. — Целебные. Пригодятся.

Корвин принял дар, взвесил его на ладони и кивнул.

— Спасибо.

— Это вам спасибо, — ответил староста, и голос его дрогнул. — За то, что не бросили.

Мирабель встала в центр вытоптанного круга, подняла руки. Опал на её пальце вспыхнул — слабо, неровно, будто нехотя, но всё же достаточно, чтобы вычерченные на земле символы начали разгораться собственным светом.

— Готовы? — спросила она, и в голосе её слышалась та же усталость, что читалась на лицах всех остальных.

Филбик шагнул в круг первым, стараясь ступать твёрже, чем позволяло тело, за ним Яра, последним — Корвин.

— Веди, — сказал он.

Мирабель закрыла глаза, прошептала слова на языке, который казался древнее самого воздуха. Пространство дрогнуло, пошло рябью, и фиолетовый свет накрыл их с головой, поглощая последние отблески заката.

Когда он погас, на поляне никого не было.

Клуней перекрестился знаком Светоносного и повернулся к жителям, которые сгрудились у него за спиной плотной, испуганной толпой.

— Ждём, — сказал он. — И готовимся.

Тени уже начинали выползать из леса, растекаясь по опушке холодными, беззвучными ручьями.

5. Мир теней. Второе вторжениеОни вывалились на чёрный снег под зелёным небом, и в лицо тут же ударил тот самый спёртый, приторно-сладковатый воздух, от которого начинало ломить виски.

Здесь ничего не изменилось — то же пульсирующее, будто дышащее небо, те же деревья, растущие корнями вверх, тот же воздух, от которого першило в горле при каждом вдохе.

Но кургана не было.

На его месте зияла огромная воронка — провал, уходящий глубоко вниз, во тьму настолько густую, что казалось, будто она имеет вес. Края её были чёрными, оплавленными, будто их лизнуло гигантское пламя, и оттуда тянуло холодом и гнилью, смешанными в один тяжёлый, удушающий запах.

— Он ушёл глубже, — поняла Мирабель, вглядываясь в темноту провала. — Спрятался.

— И пленных утащил, — добавил Филбик, прищуриваясь.

Из провала полезли тени. Мелкие, злые, голодные — они выбирались наружу быстрыми, дёргаными движениями, будто крысы, спасающиеся из затопленной норы.

— Приготовиться! — крикнул Корвин, вскидывая меч, который тут же отозвался слабым золотистым сиянием.

Яра зарычала, сжала кулаки так, что костяшки хрустнули. Благословение на её руках засветилось золотым, и когда первая тень бросилась на неё, она просто схватила её голыми руками и разорвала пополам — с лёгкостью, которая удивила её саму больше, чем противника.

— Ещё! — заорала она яростно, чувствуя, как по венам разливается непривычная сила. — Жги, Корвин!

— Вниз! — скомандовал Корвин. — Филбик, веди!

Гном нырнул в тень, на секунду исчез — воздух на месте, где он стоял, дрогнул мелкой рябью, — вынырнул у края провала.

— Там лестница! Вернее, корни, по которым можно спуститься! За мной!

Они побежали к провалу, отбиваясь от теней на бегу. Яра рвала их голыми руками, Корвин рубил светящимся мечом, оставляя за собой полосы оседающего пепла, Мирабель искажала пространство вокруг себя, сбивая тварей с толку короткими, судорожными взмахами рук.

— Прыгаем! — крикнул Филбик и исчез в темноте провала.

Яра прыгнула следом за ним без раздумий, Корвин подхватил Мирабель за талию и прыгнул сам, и они все вместе рухнули вниз, в холодную, обжигающую темноту.

6. ВнутриОни падали недолго — корни поймали их на лету, сплелись в упругую сеть, смягчили удар о твёрдую землю где-то в непроглядной темноте внизу.

Филбик уже был на ногах, отряхиваясь и оглядываясь по сторонам прищуренными от полумрака глазами.

— Это не тот курган, — сказал он. — Всё по-другому.

Вокруг них простирались туннели — бесконечные, извилистые, уходящие во все стороны, будто вены гигантского живого существа. Стены их были сплетены из корней, и корни эти шевелились, медленно тянулись к пришедшим, ощупывали воздух вокруг них, но пока не нападали — будто выжидали команды.

— Он знает, что мы здесь, — сказала Мирабель, чувствуя, как по коже пробегает неприятный холодок от этого молчаливого внимания стен. — Играет с нами.

— Значит, идём туда, где сильнее всего чувствуется его сила, — ответил Корвин, крепче перехватывая рукоять чужого меча. — Книга не соврала — если ядро и правда где-то там, бить нужно сразу по обеим целям, иначе он снова просто отрастит новую защиту, как в прошлый раз. Филбик, веди.

Гном закрыл глаза, прислушиваясь к тому странному, тянущему чувству внутри себя, которое всегда указывало ему путь во тьме.

— Туда, — сказал он, указывая в один из туннелей тонким пальцем. — Глубже.

Они пошли.

Туннель вёл их вниз, и с каждым шагом становилось холоднее, темнее, страшнее — будто сама тьма здесь была живой и голодной. Корни на стенах шевелились всё активнее, иногда выстреливали в их сторону короткими рывками, но пока не доставали, будто пробуя дистанцию.

— Он дразнится, — поняла Яра, настороженно косясь на ближайшую стену. — Ждёт, когда придём.

— Пусть ждёт, — отрезал Корвин. — Мы уже идём.

Впереди показался свет. Зелёный, пульсирующий, до тошноты знакомый ещё с той, первой ночи.

— Там, — выдохнул Филбик.

Они вышли в огромную полость.

В центре её висело сердце — то самое, что они уже видели прежде. Но теперь оно было окружено десятками новых корней, и в каждом из них пульсировала украденная жизнь, мелькая под полупрозрачной кожицей корня тёмными, неровными сгустками.

А под сердцем, глубоко внизу, в чёрной бездне, горела ещё одна искра — маленькая, но яркая, как последний уголёк в остывающем костре.

— Ядро, — поняла Мирабель. — Там, внизу.

— А пленные? — спросила Яра, обшаривая взглядом стены полости.

Филбик огляделся и показал в сторону — там, в нишах, вырезанных прямо в живой плоти кургана, висели тела. Пять штук. Без сознания, но живые — их груди слабо вздымались в неровном, прерывистом ритме.

— Они там, — сказал он. — Мы успеваем.

— Значит, так, — Корвин повернулся к ним, оглядывая каждого по очереди. — Яра, ты прикрываешь нас от корней. Мирабель, держи связь с Филбиком. Филбик, ты ныряешь к ядру. Я бью в сердце. Как только я начинаю — ты бьёшь. Одновременно. Понял?

— Понял, — кивнул гном, сглатывая внезапно пересохшим горлом.

— Тогда с Богом, — сказал Корвин и шагнул вперёд.

Корни рванули к нему со всех сторон.

ГЛАВА 7. Агония1. Последний бойКорни рванули к Корвину со всех сторон, но он встретил их мечом, не дожидаясь, пока они сомкнутся. Благословенный клинок вспорол черноту широкой дугой, и корни шарахнулись в стороны, зашипели, как потревоженные змеи, отпрянувшие от огня.

— Яра, прикрой! — крикнул он, чувствуя, как сбивается дыхание.

Варварша уже была рядом — возникла будто из ниоткуда. Голыми руками хватала корни, рвала их с влажным, хрустящим звуком, топтала обрывки ногами. Благословение горело на её ладонях золотым огнём, и там, где она касалась корней, те чернели, съёживались и рассыпались в прах прямо у неё в пальцах.

— Ещё! — заорала она яростно, чувствуя, как по венам разливается непривычная сила. — Жги, Корвин!

Мирабель встала в центре полости, подняв руки над головой. Пространство вокруг неё дрогнуло, пошло рябью, будто воздух превратился в тягучую воду, и новые корни, лезущие из стен, начали застревать в этих искажениях, путаться, терять направление, будто слепые.

— Филбик! — крикнула она, и голос её сорвался от напряжения. — Я укажу путь! Готовься!

Гном стоял у края провала, ведущего к ядру. Там, глубоко внизу, пульсировала зелёная искра — источник силы Хранителя. Филбик чувствовал, как оттуда тянет холодом и смертью, будто сама бездна дышала ему в лицо.

— Я готов! — отозвался он, стискивая в кулаке рукоять метательного ножа.

— Тогда ныряй! Как только Корвин ударит в сердце — ты в ядро!

Филбик закрыл глаза, глубоко вздохнул, наполняя лёгкие воздухом про запас, и шагнул в тень.

Он провалился в серый полумрак, где не было ни верха, ни низа, только холод, обволакивающий тело со всех сторон, и вязкая, давящая тишина. Мирабель вела его — её голос звучал прямо в голове, чужой и одновременно родной, указывая направление короткими, отрывистыми фразами.

— Прямо, — шептала она. — Ещё прямо. Теперь вниз. Он близко.

Филбик летел сквозь тень, и сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь пульсом в кончиках пальцев.

2. Сердце тьмыКорвин пробивался к сердцу.

Оно висело в центре зала — огромный пульсирующий орган, опутанный корнями, которые обвивали его плотным, живым коконом. От сердца тянулись нити к стенам, к потолку, к пленникам, застывшим в нишах, — и каждая нить пульсировала в такт ударам, будто весь курган был одним чудовищным телом с единым кровотоком.

— Яра! Прикрой меня!

Яра зарычала и встала стеной, отбивая корни, лезущие со всех сторон, — она работала кулаками, локтями, даже головой, когда не хватало рук. Корни лопались под её ударами, брызгая тёмной слизью на лицо и одежду, но лезли и лезли, бесконечные, как приливная волна, которую невозможно остановить, а можно только сдерживать.

Корвин подскочил к сердцу, вскинул меч, чувствуя, как ладони потеют внутри перчаток, а хватка становится чуть менее надёжной.

— Именем Света! — крикнул он, вкладывая в удар весь вес тела.

Клинок вошёл в плоть с тошнотворным, чавкающим звуком.

Сердце взвыло — дико, страшно, по-звериному, так, что весь курган содрогнулся и с потолка посыпалась мелкая труха. Из раны хлынула зелёная слизь, обжигая руки Корвина сквозь перчатки, но он не отпускал, давил, вгонял клинок глубже, чувствуя, как мышцы плеча уже кричат от напряжения.

— Филбик! Сейчас!

3. ЯдроФилбик вынырнул из тени прямо перед ядром.

Оно было маленьким — размером с кулак, — но пульсировало так сильно, что от него шла дрожь по всему подземелью, отдаваясь в зубах, будто он стоял рядом с гигантским, бьющимся сердцем самой земли. Зелёное, светящееся изнутри, оно было покрыто чёрными прожилками, извивающимися под поверхностью, точно живые вены.

— Получи! — заорал гном, всаживая в ядро нож с размаху, вкладывая в удар весь вес тела.

Но нож отскочил, даже не поцарапав поверхность, — отдача прошла через руку до самого плеча, заставив пальцы онеметь.

— Что за... — Филбик ударил ещё раз, потом ещё, стиснув зубы от боли в запястье. Ножи ломались с сухим, обидным треском, скользили по гладкой поверхности, но ядро оставалось целым, будто насмехаясь над его усилиями.

— Филбик! — голос Мирабель в голове звучал отчаянно, эхом отдаваясь в висках. — Корвин уже бьёт! Давай!

— Не могу! — заорал он, чувствуя, как паника подкатывает к горлу. — Не берёт! Тут нужна... нужна сила!

Он огляделся лихорадочным взглядом. Вокруг ядра вились тонкие корни — такие же, как те, что держали пленников, тонкие и пульсирующие. И вдруг Филбик понял, чувствуя, как по спине пробегает холодок озарения.

— Яра! — заорал он изо всех сил, надеясь, что она услышит сквозь весь этот хаос. — Яра, сюда! Руками! Только руками!

4. Ярость ЯрыЯра услышала.

Она отбросила очередной корень, рванула к провалу, даже не глядя, успеет ли, — тело двигалось быстрее мысли. Корни хлестали по спине, по ногам, оставляя рваные полосы на коже сквозь ткань одежды, но она бежала, не сбавляя шаг.

— Корвин! — крикнула Мирабель, чувствуя, как искажение пространства вокруг нее начинает истончаться. — Она уходит! Я не удержу!

— Держись! — рявкнул паладин, выдирая меч из сердца с влажным, чавкающим звуком. — Я помогу!

Он рванул к Мирабель, встал рядом, отбивая корни, лезущие к эльфийке короткими, злыми взмахами меча.

— Бей в сердце! — крикнула она. — Не останавливайся!

— Филбик там один!

— Он не один! Там Яра!

Корвин стиснул зубы так, что заныла челюсть, и снова бросился к сердцу.

Яра прыгнула в провал.

Она падала долго, цепляясь за корни, обдирая руки в кровь, пока не рухнула на дно с глухим ударом, который отозвался болью во всём теле. Рядом стоял Филбик, сжимая обломки ножей в трясущихся руках.

— Там! — показал он, тыча пальцем в пульсирующую зелёную сферу. — Руками! Дави!

Яра посмотрела на ядро. Маленькое, гадкое, пульсирующее, будто издевающееся над её бессилием.

— Руками? — переспросила она.

— Да!

Яра шагнула вперёд, схватила ядро голыми руками и сжала.

Золотой свет благословения вспыхнул на её ладонях, обжигая изнутри. Ядро зашипело, затрещало, пошло трещинами, будто скорлупа яйца под прессом. Яра зарычала, сжала сильнее, обеими руками вкладывая всю ярость, всю силу, что была в её огромном теле, — потому что эта тварь посмела тронуть тех, кого она называла своими.

— Сдохни, — прошептала она.

Ядро лопнуло с сухим, режущим слух треском. От него повсюду понеслась волна зелёного света, опаляя стены туннеля. Корни начали слабеть и опадать, будто марионетки, у которых разом обрезали все нити.

5. Смерть ХранителяПо крику Мирабель Корвин вогнал меч в сердце по самую рукоять, чувствуя, как клинок наконец проходит сквозь сопротивляющуюся плоть до конца — в тот же миг, когда ядро в руках Яры окончательно пошло трещинами.

Два удара сошлись в одной точке разрушения.

Хранитель закричал. Не так, как раньше — не злобно, не яростно, а отчаянно, по-человечески, будто из-под слоя векового камня прорвался голос того, кем он когда-то был. Курган содрогнулся до основания, стены пошли трещинами, корни обмякли и попадали на пол один за другим, будто марионетки с перерезанными нитями.

— Нет... — прошептал голос отовсюду, и в нём впервые прозвучало настоящее, неприкрытое отчаяние. — Не может быть... я же... я бессмертен...

Корвин выдернул меч рывком. Сердце обвисло, почернело, рассыпалось в прах прямо у него на глазах, осыпаясь тёмными хлопьями.

Из темноты выступила фигура. Хранитель — теперь уже не чудовище, а человек. Старый, сгорбленный, в истлевшей рясе, свисающей с плеч клочьями. Кожа серая, дряблая, глаза тусклые, но в них ещё теплилась жизнь — слабая, угасающая искра.

— Элрик, — тихо сказал Корвин, опуская меч.

Хранитель вздрогнул всем телом.

— Ты... знаешь моё имя?

— Мы прочли записи твоего ученика.

Хранитель горько усмехнулся, и от этого звука по спине пробежал холодок — не страшный, а бесконечно печальный.

— Ученика... он сбежал. Бросил меня здесь. А я... я просто хотел жить вечно. Разве это так плохо?

— Ты убивал, — ответил Корвин, чувствуя, как гнев в груди медленно остывает, сменяясь чем-то похожим на жалость. — Сотни лет ты пил жизни других.

— Я был голоден. — Хранитель покачнулся, опираясь высохшей рукой на стену. — Этот мир... он высасывает силы. Если не питаться, умрёшь. Я не хотел умирать.

— Все умирают, — сказал Корвин. — Даже такие, как ты.

Хранитель посмотрел на него долгим, изучающим взглядом, будто впервые за сотни лет по-настоящему видел перед собой живого человека.

— Ты прав, паладин. — Он перевёл взгляд на свои руки — иссохшие, покрытые чем-то похожим на кору. — Я слишком долго жил. Пора... отдохнуть.

Он закрыл глаза и рассыпался в прах, осев на пол лёгким облаком пепла.

В тот же миг зелёное небо над ними дрогнуло, пошло рябью и начало светлеть. Чёрный снег перестал падать. Мир теней умирал.

6. Освобождение— Пленные! — крикнула Мирабель. — Надо вытащить их, пока всё не рухнуло!

Яра уже лезла наверх, цепляясь за ослабшие, обмякшие корни, которые крошились под её пальцами, будто гнилое дерево. Филбик карабкался следом, хватаясь за выступы дрожащими от напряжения руками. Корвин подхватил Мирабель за талию и полез сам, чувствуя, как земля под ногами ходит ходуном.

Пятеро пленных висели в путанице корней. Корни больше не держали крепко, просто обвивали тела мёртвой хваткой, слабея с каждой секундой.

— Руби! — крикнул Корвин, перекрикивая нарастающий гул обрушения.

Филбик резал корни ножами быстрыми, точными движениями, Яра рвала их голыми руками, Мирабель искажала пространство, освобождая застрявшие конечности короткими взмахами рук. Одного за другим они спускали пленных на пол, который уже начинал крениться под неровным углом.

Последним сняли того самого молодого стражника — Филбик узнал его сразу, вспомнив искажённое мукой лицо, которое видел здесь же, у прежнего кургана. Тело безвольно обмякло у него на руках.

— Он не дышит! — крикнул Филбик, опуская его на пол.

— Все? — спросила Яра, оглядываясь, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони.

— Четверо живых, — мрачно бросил Корвин, окидывая взглядом остальных. — Он не выжил.

— Его взяли первым, — на бегу бросила Мирабель. — Он был самым молодым. Наверное, поэтому из него тянули жизнь быстрее, чем из остальных.

Корвин посмотрел на неподвижное тело, потом на четверых, которых и без того едва хватало сил нести на себе, и стиснул зубы.

— Простите, — глухо сказал он. — У нас нет сил унести всех. Пусть эта земля станет ему последним пристанищем.

Они побежали к выходу, таща на себе обессиленных людей, чувствуя, как их вес с каждым шагом наливается свинцовой тяжестью в уставших руках. Курган рушился за их спинами с оглушительным грохотом, камни падали, поднимая клубы удушливой пыли, корни рвались с влажным треском, тьма схлопывалась, будто гигантская пасть смыкалась позади них.

— Где портал?! — заорал Филбик, задыхаясь от бега и пыли.

— Там! — Мирабель указала на фиолетовое свечение вдалеке, едва различимое сквозь оседающую пыль. — Бегом!

Они влетели в портал за секунду до того, как последний кусок кургана рухнул в бездну с финальным, оглушительным грохотом.

7. Рассвет над ЖарденомОни вывалились на траву у околицы, когда солнце только начинало подниматься над лесом, заливая горизонт бледным, ещё несмелым светом.

Жители встретили их криками — кто-то смеялся, кто-то плакал, кто-то падал на колени. Клуней подбежал первым, помогая поднять четверых спасённых, закричал, чтобы несли воду и тряпки.

Корвин рухнул на колени, уронил меч — тот самый, чужой, деревенской ковки, — прямо в мокрую от росы траву. Яра сидела в грязи, прижимая к себе Филбика, будто боялась, что он снова исчезнет.

Мирабель сделала шаг, покачнулась — и осела на траву без единого звука, будто из неё разом вынули все кости. Портал, распахнутый дважды за одну ночь для семерых вместо четверых, выпил из неё куда больше, чем она рассчитывала.

— Мирабель! — Корвин бросился к ней, подхватывая прежде, чем она коснулась земли лицом. Дыхание у неё было слабым, но ровным — просто провалилась в глубокий обморок, а не хуже.

— Мы сделали это, — прошептал Филбик, чувствуя, как саднят пальцы, стёртые до крови об обломки ножей, и тревожно косясь на бесчувственную эльфийку.

— Мы, — ответила Яра.

Клуней подбежал ближе, увидел бесчувственную Мирабель на руках у Корвина и охнул, зовя на помощь.

— Знахарку! — закричал он через плечо. — Живо зовите знахарку!

Двое женщин тут же подхватили эльфийку с рук паладина — осторожно, как самую хрупкую драгоценность, — и унесли в сторону крайней избы.

Клуней остался стоять рядом, сжимая в руках узелок, пахнущий свежим хлебом.

— Тут хлеб, мёд, мясо... — начал он растерянно.

— Потом, — остановил его Корвин, чувствуя, как веки наливаются свинцом от усталости, а взгляд то и дело возвращается туда, куда унесли Мирабель. — Сначала — живых в тепло. И присмотрите за ней. Потом — спать. Всё потом.

Яра подошла к Корвину. Она вдруг полезла куда-то за пазуху, порылась там негнущимися от усталости пальцами и вытащила свёрток — грязную крупную тряпицу, пропитанную чёрной слизью. Сунула его Корвину.

— Держи.

— Что это? — не понял он, принимая свёрток обеими руками, будто боясь уронить что-то хрупкое.

— Открой.

Корвин развернул тряпицу и замер.

Его меч. Тот самый, с которым он не расставался много лет. Помятый, в чёрной слизи, с потускневшим лезвием, но целый. Родная рукоять легла в ладонь, как влитая, будто узнавая хозяина после долгой разлуки.

— Как?.. — выдохнул он.

— Яра заметила, когда бежала, — пожала плечами варварша, вытирая грязь с рук о подол рубахи. — Там, у сердца. Валялся в углу. Яра подумала: Корвину дорого. Забрала.

Она сказала это так просто, будто речь шла о подобранном на дороге полене. Но в глазах её светилась тёплая, почти застенчивая гордость.

Корвин сжал рукоять, чувствуя, как что-то тёплое разливается в груди, вытесняя усталость. Благословение, которое он наложил на чужой меч, давно погасло, но этот клинок был частью его самого. Частью его веры. Частью того, кто он есть.

— Спасибо, — сказал он. — Ты не представляешь, как это...

— Представляю, — перебила Яра. — У Яры тоже есть топор. Потерять — плохо. Найти — хорошо.

Она хлопнула его по плечу так, что Корвин едва не слетел с травы, и улыбнулась. Потом подхватила Филбика под мышки и потащила в деревню.

— Вставай, гном. Спать идём.

— Я сам! — возмущался тот, болтая ногами в воздухе. — Отпусти, великанша!

— Не отпущу.

Староста кивнул и засуетился, раздавая указания, то и дело поглядывая в сторону избы, куда унесли Мирабель.

Корвин остался сидеть на траве, сжимая в руках меч. Смотрел на лес, на восходящее солнце, на то место, где ещё недавно зиял портал в другой мир.

Героев повели в избы, уложили на лавки, укрыли одеялами. Яра уснула первой, даже не успев снять сапоги. Филбик провалился в сон, сжимая в руке амулет погибшего гнома. Мирабель так и не пришла в себя — знахарка лишь покачала головой и велела не тревожить её, сколько бы ни потребовалось времени.

Корвин вышел на крыльцо, сел на ступени и долго смотрел на лес.

Там, за околицей, чернели деревья. Но теперь это был просто лес. Без теней, без зелёного неба, без Хранителя.

— Элрик, — тихо сказал он. — Упокой Свет твою душу. Если она ещё есть.

Солнце поднималось над Жарденом, обещая новый день.

ГЛАВА 8. Прощание с Жарденом1. Утро в избе КлунеяФилбик проснулся первым.

Солнце уже клонилось к закату, окрашивая щели между ставнями не золотом, а густым медным светом. Проспать весь день напролёт — и не заметить этого — оказалось проще простого, когда тело выжато досуха, а в жилах вместо сил плещется одна усталость. В избе пахло сушёными травами, свежим хлебом и ещё чем-то тёплым, домашним, отчего у гнома почему-то защипало в носу — то ли от запаха, то ли от нахлынувшего вдруг облегчения, что всё позади.

Он попытался встать и понял, что не может.

Сверху на него давила тяжёлая рука Яры. Варварша спала, раскинувшись на лавке, и во сне прижимала к себе гнома, как большую плюшевую куклу. Лицо у неё было совершенно детское — спокойное, умиротворённое, без единой морщинки тревоги, которые весь вчерашний день прорезали её лоб.

— Отпусти, — прошептал Филбик, пытаясь высвободиться, упираясь локтем ей в бок.

Яра во сне улыбнулась и прижала его крепче, будто почувствовала попытку побега даже сквозь сон.

— Великанша, — вздохнул гном и смирился, обмякнув в её объятиях.

На другой стороне была лавка, где ранее спал Корвин. Пустая — сложенное одеяло аккуратной стопкой на краю.

Он кое-как высвободился из объятий Яры (та только чмокнула во сне и перевернулась на другой бок, недовольно засопев) и вышаркал на улицу, щурясь от закатного света.

На крыльце сидел Корвин. Меч лежал у него на коленях, паладин водил по лезвию тряпицей, счищая остатки засохшей чёрной слизи. Лицо ещё немного заспанное, но глаза уже ясные — видно, проснулся раньше остальных и успел умыться из бочки у крыльца.

— Проснулся наконец, — сказал Филбик, садясь рядом и щурясь на закатное солнце.

— Проснулся. — Корвин кивнул, не отрываясь от меча. — Выспался?

— Яра не дала. Во сне обнимается, как медведица.

Корвин усмехнулся.

— Она хорошая.

— Да уж, — Филбик зевнул, потягиваясь так, что хрустнула спина. — Как там Мирабель?

Паладин на мгновение перестал водить тряпицей по клинку.

— Спит. Я заходил недавно — знахарка её осмотрела, говорит, организм восстанавливается. Такое колдовство, как она применила там, у портала, — сразу для семерых, — требует огромных сил. Ей нужно время.

— Надо проведать, — сказал Филбик.

— Потом сходим вместе. Пусть отдыхает — будить бесполезно, знахарка сказала, она сейчас глубже, чем в обычном сне.

Филбик помолчал, глядя на лес за околицей, где закатное солнце золотило верхушки деревьев.

— Она молодец, — тихо сказал он. — Без неё бы мы не справились.

— Мы бы без любого из нас не справились, — ответил Корвин. — Мы — отряд. Все вместе.

Из избы донеслось могучее сопение, потом грохот — видимо, Яра проснулась и уронила лавку.

— Пошли есть, — поднялся Филбик. — А то она сейчас без нас всё сожрёт.

2. Ужин у КлунеяЗа столом собрались все, кроме Мирабель.

Клуней натаскал еды — простая деревенская похлёбка, хлеб, мёд, варёные яйца, да ещё и кусок запечённой оленины, которую, судя по запаху, готовили специально к вечеру. Яра налегала на всё сразу, с аппетитом, достойным трёх оголодавших орков. Филбик жевал аккуратно, изредка косясь на дверь.

— Ты ешь, не отвлекайся, — буркнула Яра с набитым ртом. — Мирабель придёт — поест. А ты пока живой — жри.

— Я и так жру.

Клуней сидел рядом, теребя в руках шапку. Вид у него был торжественный и немного смущённый.

— Господин хороший, — начал он, обращаясь к Корвину. — Мы тут с мужиками посоветовались... Хотим отблагодарить вас. По-настоящему.

— Не нужно, — покачал головой паладин. — Мы делали своё дело.

— Нужно-нужно, — замахал руками староста. — Вы наших людей спасли. Деревню спасли. Мы век в долгу не расплатимся.

Он выложил на стол узелки и свёртки.

— Вот. Корвину — пояс новый, кожаный, с вышивкой. Женки наши весь день делали, пока вы спали. Яре — плащ тёплый, видать, твой-то совсем изорвался. Филбику... — он замялся, вытащил маленький медальон на кожаном шнурке. — Это моё, семейное. Ещё дед носил. Ты, гном, наших людей спас, себя не жалел. Носи на здоровье.

Филбик взял медальон, повертел в руках. Простая вещь, но тёплая, хранящая память многих лет.

— Спасибо, — сказал он коротко. Вспоминая, что в его карманах, затесался подобранный медальон гнома, из мира тени. — Надо будет его отправить на родину, чтобы знали, — подумал он в этот момент.

— А для Мирабель... — Клуней выложил мешочек с травами. — Знахарка наша собрала. Лучшие, какие есть. Пусть поправляется.

Корвин принял дары, кивнул.

— Мы передадим. Спасибо, Клуней. И всем жителям.

Староста расплылся в улыбке.

— Ешьте, ешьте! Я ещё принесу!

В этот момент к столу нерешительно подошла молодая женщина — темноволосая, ещё бледная, но уже не такая измождённая, как накануне утром. Она остановилась в шаге от стола, будто не решаясь помешать, и вдруг поклонилась в пояс — низко, до самой земли.

— Простите, что вмешиваюсь, — сказала она тихо. — Я одна из тех, кого вы вытащили оттуда. Хотела сказать спасибо, пока вы ещё здесь. Вам всем. И той госпоже-эльфийке тоже — когда очнётся, передайте.

— Живи, — ответил ей Филбик, приподнимаясь и неловко похлопав её по плечу. — Просто живи, и хватит с нас благодарности.

Женщина улыбнулась сквозь слёзы и, снова коротко поклонившись, отошла к своим.

3. Сон МирабельВ маленькой избе на краю деревни, в доме знахарки, Мирабель спала.

Она не двигалась, не шевелилась, только грудь мерно вздымалась, и чёрный опал на пальце пульсировал слабым, едва заметным светом, будто тлеющий уголёк под слоем пепла. Знахарка — сухонькая старушка с добрыми глазами — то и дело подходила, поправляла одеяло, шептала какие-то заговоры.

— Спи, спи, — бормотала она. — Силы тратила немерено, теперь копить надо. Организм — он умный, сам знает, сколько отдыхать.

Мирабель снился сон.

Она стояла на поляне в лесу. Не в том мёртвом, чёрном лесу, откуда они только что вернулись, — в настоящем, живом, эльфийском. Солнце пробивалось сквозь листву тёплыми, дрожащими пятнами, пахло цветами и мёдом, и где-то вдалеке пели птицы — так чисто и звонко, что хотелось закрыть глаза и просто слушать.

Сильванор.

Она узнала это место мгновенно, всем телом, будто память жила не в голове, а в самой коже. Опушка у Великого Леса, откуда начиналась дорога в город эльфов. Здесь она выросла, здесь бегала ребёнком, здесь...

— Мирабель.

Голос был холодным, официальным, будто вырезанным изо льда. Она обернулась.

Перед ней стояли старейшины. Пятеро эльфов в белых одеждах, с длинными седыми волосами и глазами, полными льда. В центре — Верховный старейшина, тот самый, что когда-то гладил её по голове и называл внучкой.

— Ты знаешь, зачем мы здесь, — сказал он.

Мирабель во сне попятилась, но ноги не слушались, будто вросли в землю.

— Я ничего не сделала, — прошептала она.

— Твоя магия опасна. — Голос старейшины не выражал эмоций. — Такой силы не было триста лет. Ты не можешь её контролировать. Ты угроза для всех.

— Я научусь! Я справлюсь!

— Ты уже чуть не убила троих детей, когда у тебя впервые проявился дар. Помнишь?

Мирабель замерла, чувствуя, как холод старейшины проникает под кожу. Помнила. Конечно, помнила. Игровая площадка, вспышка фиолетового света, крики, искажённое пространство, и дети, которые чудом остались живы.

— Это была случайность! Я научусь!

— Триста лет назад один из наших тоже говорил, что научится. — Голос старейшины впервые дрогнул, и в этой трещине холода мелькнуло что-то похожее на старую, невысказанную боль. — Его больше нет. И половины восточного квартала Сильванора вместе с ним. Совет требует, чтобы дар, подобный твоему, не покидал этих стен живым.

Он помолчал, и что-то в его лице на миг перестало быть каменным.

— Я не отдам этот приказ. Не о тебе.

Один из четверых, стоявший по правую руку, тут же шагнул вперёд, лицо его исказилось несогласием.

— Совет решил иначе, старейшина. Ты не вправе...

— Совет доверил это решение мне, — оборвал его Верховный, и голос его остался таким же ровным, но остальные четверо застыли, будто их окатили ледяной водой. Он снова повернулся к Мирабель. — Но и оставить тебя здесь я не могу — раньше или позже это сделает кто-то другой, у кого достанет решимости, которой нет у меня. Уходи, дитя. Уходи, пока я ещё могу дать тебе этот шанс.

— Куда? — выдохнула она, чувствуя, как перехватывает горло.

— Куда хочешь. Ты больше не дитя Сильванора. Ты изгнана.

Поляна поплыла, растворилась в тумане. Мирабель бежала по лесу, спотыкаясь о корни, падала, поднималась и снова бежала, пока лёгкие не начали гореть огнём. А за спиной слышались голоса, множившиеся, наслаивающиеся друг на друга:

— Чудовище!

— Убирайся!

— Не возвращайся никогда!

Она упала на колени, закрыла уши руками, но голоса не стихали. Они звенели в голове, проникали в самое сердце, будто кто-то вонзал в него тонкие ледяные иглы.

— Ты одна.

— Никому не нужна.

— Твой дар — проклятие.

— Ты никогда не найдёшь дом.

— Неправда, — прошептала Мирабель во сне, чувствуя, как по щекам текут слёзы, обжигающе горячие на фоне окружающего холода.

И вдруг голоса стихли.

Она подняла голову. Лес исчез. Вокруг была тьма, но тёплая, спокойная, не страшная — совсем не похожая на ту, что она знала по миру теней. А в темноте светились три силуэта. Огромный, с мечом. Коренастый, с ножами. И огромная женщина с топором, которая смотрела на неё с такой нежностью, что защипало в глазах ещё сильнее.

— Мы с тобой, — сказал Корвин.

— Всегда, — добавил Филбик.

— Яра рядом, — улыбнулась варварша. — Яра никогда не бросит.

Мирабель улыбнулась сквозь слёзы, чувствуя, как холод отступает, сменяясь тёплым, обволакивающим спокойствием, и провалилась в глубокий, целительный сон без сновидений.

4. ПробуждениеОна очнулась оттого, что кто-то тёр ей руку тёплой влажной тряпкой.

Открыла глаза. Над ней склонилась Яра — сосредоточенная, даже серьёзная, непривычно тихая для себя обычной. Варварша макала тряпицу в миску с тёплой водой и аккуратно, почти нежно проводила по её пальцам, по ладони, по запястью, будто боялась надавить слишком сильно на что-то хрупкое.

— Ты чего? — прошептала Мирабель, чувствуя, как язык еле ворочается во рту, пересохшем, будто она неделю не пила.

Яра вздрогнула, отшатнулась, едва не расплескав миску.

— Очнулась! — обрадовалась она. — А Яра... Яра помогать. Знахарка сказала, тереть надо, чтобы кровь ходила. Ты холодная была.

Мирабель посмотрела на свои руки. Они и правда были бледными, почти прозрачными, с проступающими сквозь кожу тонкими синеватыми венами.

— Сколько я спала?

— День и ночь. И ещё утро. — Яра загибала пальцы, старательно, будто решала сложную задачу. — Клуней боялся. Корвин приходил, каждый час почти. Филбик ворчал, что ты всё спишь. А Яра тёрла.

Мирабель чуть улыбнулась, чувствуя, как уголки губ отзываются слабой, но настоящей теплотой.

— Спасибо.

— Не за что. — Яра помолчала, отжимая тряпицу над миской, потом вдруг спросила: — Тебе снилось что-то плохое? Ты кричала.

— Снилось. — Мирабель отвела взгляд, чувствуя, как холод старого сна ещё не до конца выветрился из груди. — Старое. Прошлое.

Яра кивнула, будто всё поняла без лишних объяснений. Она отставила миску, села рядом на край лежанки, отчего та жалобно скрипнула под её весом, и положила свою огромную ладонь поверх тонкой руки эльфийки — тёплую, шершавую, надёжную.

— У Яры тоже было плохое прошлое. Оно никуда не делось, оно всегда с Ярой будет. Но теперь есть ещё и вы. И от этого хорошо.

Мирабель посмотрела на неё. На эту странную, нелепую, бесконечно добрую женщину, которая ещё позавчера рвала корни голыми руками, а сейчас с такой осторожностью стирала пыль с её пальцев, будто держала в руках птенца.

— Да, — тихо сказала она, чувствуя, как что-то в груди наконец отпускает. — Всё хорошо.

5. Вечерний праздникК вечеру Мирабель окрепла настолько, что смогла выйти на улицу — пусть и опираясь на руку Корвина, пусть и щурясь от закатного света, будто отвыкла от него за долгие часы забытья.

Жители Жардена встречали её радостными криками. Столы были накрыты прямо под открытым небом — пировала вся деревня. Пекли хлеб, жарили мясо, разливали мёд и настойки.

Героев усадили на самое почётное место — в центре, у большого костра. Яра немедленно набросилась на еду, Филбик ворчал, что его пихают локтями, Корвин сдержанно улыбался, принимая благодарности. Мирабель сидела тихо, грея озябшие руки у огня, и слушала, как поют деревенские девушки, — впервые за долгое время позволяя себе просто быть, ничего не решая и никого не спасая.

К ней подошла Элира — та самая женщина, что говорила с Филбиком в плену и уже благодарила отряд накануне вечером. Чисто вымытая, в свежей одежде, с румянцем на щеках — не узнать, если сравнивать с той измученной тенью, которую они вытащили из-под кургана.

— Госпожа, — она снова поклонилась, на этот раз уже персонально Мирабель. — Мне сказали, что вы тогда, у портала, спали без сил. Хотела поблагодарить лично, раз уж довелось увидеть вас в добром здравии.

— Мы не господа, — ответила Мирабель, чувствуя лёгкую неловкость от такого обращения. — Мы просто... мы.

— Всё равно спасибо. — Элира присела рядом, придерживая подол платья. — Я уж думала, помру там. А вы пришли. И гном этот... маленький, а злой. Глаз ему выколол, страсти какие.

Мирабель улыбнулась, чувствуя, как теплота этого простого разговора греет сильнее, чем костёр.

— Он у нас такой.

Праздник гудел до самой ночи. Когда стемнело, зажгли факелы — уже не для защиты, а просто для красоты и удобства. Тени больше не выползали из леса. Лес молчал спокойно, по-ночному, и где-то вдалеке даже запел соловей — звук, который ещё вчера показался бы отряду невозможным чудом после всего пережитого.

6. Ночь перед уходомПоздно вечером, когда жители разошлись по домам, отряд сидел у костра.

— Завтра уходим, — сказал Корвин, подбрасывая в огонь сухую ветку, отчего вверх взметнулся сноп искр. — Надо возвращаться в Железный Порт.

— Я хочу в Клермонт, — тихо сказала Мирабель, кутаясь в наброшенный на плечи плащ. — Там храм. Мне нужно... восстановиться. И изучить книгу.

— Поддерживаю, — кивнул Филбик. — Я бы тоже помылся нормально, а то воняю хуже той тени.

— Ты всегда воняешь, — заметила Яра, не отрываясь от процесса обгладывания кости.

— А ты молчи, великанша. Ты вообще не нюхала себя после того, как в грязи валялась.

— Яра сильная, Яре можно.

Корвин улыбнулся, глядя на них, чувствуя, как впервые за долгое время внутри разливается настоящее, ничем не омрачённое спокойствие.

— Значит, сначала Клермонт. Потом Железный Порт. Всем согласны?

— Да, — ответили хором.

Они ещё долго сидели у костра, греясь и глядя на звёзды, высыпавшие на небо густо, будто кто-то щедрой рукой рассыпал соль по чёрному бархату. Говорили о всякой ерунде — о том, кто сколько съел, о том, что Филбик храпит во сне, о том, что у Яры скоро порвутся сапоги. Простые разговоры, которыми обмениваются люди, ставшие семьёй.

Первой уснула Яра — прямо сидя, привалившись к Корвину, и тихо засопела, уронив голову ему на плечо. Потом Филбик начал клевать носом и уполз в избу, бормоча что-то про мягкую подушку. Мирабель и Корвин остались вдвоём.

— Ты как? — спросил он, чувствуя тепло костра на лице.

— Лучше, — ответила она. — Намного лучше.

— Ты много сделала. Больше, чем должна была.

— Мы все сделали больше, чем должны были. — Мирабель посмотрела на него, и отблески пламени плясали в её фиолетовых глазах. — Ты хороший лидер, Корвин.

— Я просто делаю своё дело.

— Делаешь хорошо.

Он улыбнулся.

— Спасибо.

Они посидели ещё немного, глядя на догорающие угли, которые то и дело вспыхивали новыми искрами.

— Пойдём спать, — сказал наконец Корвин. — Завтра долгий день.

— Идём.

Она поднялась и вдруг, помедлив, положила руку ему на плечо.

— Корвин. Спасибо, что не бросили. Тогда, в лесу, когда я была ранена. И сейчас.

Он накрыл её ладонь своей, чувствуя тепло сквозь ткань рукава.

— Мы все решили так с самого начала, ещё в лесу под дождём. Ты наша. Это было заметно сразу. А мы не бросаем своих.

7. РассветУтром отряд собрался у околицы.

Жители вышли провожать. Клуней жал руки, Элира плакала, дети махали руками и кричали что-то вслед. Спасённые крестьяне кланялись в пояс.

— Возвращайтесь, если что! — крикнул староста. — Всегда рады!

— Пусть Свет хранит вас! — отозвался Филбик, подражая манере Корвина.

Паладин улыбнулся, услышав это, и в груди у него потеплело — от того, что даже маленький циничный гном перенял хоть что-то от его веры.

Корвин обернулся в последний раз. Посмотрел на деревню, на лес за ней — уже просто лес, без зелёного неба и чёрного снега, — на небо, такое чистое и спокойное, будто вчерашняя ночь была лишь дурным сном.

— Идём, — сказал он.

Они пошли по дороге на восток, к Клермонту. За спиной оставался Жарден — маленькая деревня, ставшая для них чем-то большим, чем просто точкой на карте.

Впереди был новый путь.

ГЛАВА 9. Дорога в Клермонт1. Утро. Выход на трактУтро встретило их прохладой и запахом мокрой травы.

Отряд вышел из Жардена, когда солнце только поднялось над лесом, заливая поля бледным, ещё нежарким светом. Дорога на восток вилась между полей, уходя вдаль, к холмам, за которыми начинались земли, где стоял Клермонт.

Корвин шагал первым, привычно оглядывая окрестности. Меч висел на поясе — недавно найденный, уже начищенный до блеска, он снова был частью паладина, будто и не расставался с ним никогда. Яра топала следом, зевая во весь рот и почёсывая живот под безрукавкой. Филбик семенил рядом, то и дело подпрыгивая, чтобы размять затекшие ноги, разминая суставы с лёгким хрустом.

— Мы как улитки, — проворчала Яра. — Яра быстрее ходит.

— Яра быстрее бегает, когда за ней тени гонятся, — усмехнулся Филбик. — А сейчас мы не бежим. Мы наслаждаемся природой.

— Природа скучная, — буркнула варварша, но спорить не стала, лишь втянула носом воздух, пахнущий влажной землёй и первыми полевыми цветами.

Корвин оглянулся на Мирабель.

— Как ты? Не устала?

— Пока нет, — ответила эльфийка, чувствуя, как утренний ветерок приятно холодит лицо. — Если будем идти не спеша, к вечеру дойдём до хорошего места для ночлега. Я помню эти края.

— Ты здесь бывала? — удивился Филбик.

— Давно. Проезжала мимо, когда... — она запнулась, и в глазах её мелькнула тень. — Когда меня изгнали. Я шла на север и останавливалась в Клермонте. Там есть храм. И библиотека.

— А что там может быть полезного? — спросил Филбик, прищурившись с деловым интересом. — Книги вроде той, что я нашёл?

— Возможно. — Мирабель кивнула, чувствуя, как под пальцами, спрятанными в складках плаща, чуть заметно давит вес книги Элрика. — Там может быть информация о таких, как он. О древних ритуалах, о проклятых местах. Если мы хотим понять, с чем столкнулись, нам нужно искать знания.

Корвин помрачнел, чувствуя, как утреннее спокойствие даёт трещину.

— Ты думаешь, это не единичный случай?

— Я надеюсь, что единичный, — ответила Мирабель. — Но книга Элрика... там были намёки на другие подобные места. Я хочу проверить.

— Тогда решено. — Корвин кивнул, и в голосе его прозвучала прежняя уверенность. — Идём в Клермонт. Разберёмся, что за библиотеку ты так расхваливаешь.

Они пошли дальше, и вскоре разговоры стихли — каждый думал о своём, слушая мерный хруст гравия под ногами.

2. Полдень. Привал у ручьяК полудню дорога привела их к небольшому ручью, журчащему среди камней, отбрасывающих на воду резкие солнечные блики.

Вода была прозрачной, холодной, и Яра, недолго думая, скинула сапоги и залезла прямо в воду, охнув от приятного обжигающего холода.

— Хорошо! — заорала она, плескаясь, как ребёнок. — Яра грязная была! Теперь чистая!

— Ты всю воду взбаламутишь, — проворчал Филбик, но сам присел на берег, стянул обувь и опустил ноги в ручей, зашипев сквозь зубы от холода. — Ох... хорошо.

Корвин устроился на камне, достал меч и принялся протирать лезвие — уже в сотый раз, но для паладина это было почти ритуалом, успокаивающим движением рук. Мирабель села чуть поодаль, прислонившись спиной к дереву, и закрыла глаза, подставляя лицо тёплым солнечным лучам, пробивающимся сквозь листву.

— Отдыхай, — сказал ей Корвин. — Мы не спешим.

— Я и отдыхаю, — отозвалась она, не открывая глаз, чувствуя, как усталость последних дней понемногу растворяется в тепле полуденного солнца.

Яра вылезла из воды, отряхнулась, как собака, обдав всех брызгами. Филбик возмущённо заверещал, отряхивая мокрое лицо рукавом, Корвин усмехнулся, а Мирабель только чуть повела бровью, стряхивая капли с ресниц.

— Есть хотите? — спросила Яра, доставая из мешка припасы. — Клуней дал много. Хлеб, мясо, сыр.

— Давай, — кивнул Филбик. — Заодно расскажешь, как ты в детстве за оленем гонялась и в яму упала.

Яра нахмурилась.

— Откуда знаешь?

— Ты вчера у костра рассказывала. Забыла?

— Яра всё помнит. — Она задумалась. — А, ну да. Было.

И пока они ели, Яра с явным удовольствием пересказала эту историю заново — как погналась за оленем, не заметила яму, рухнула вниз, а олень стоял на краю и смотрел на неё с презрением.

— Яра тогда злая была, — закончила она, слизывая с пальцев крошки хлеба. — Оленя поймать хотела, а сама в яме сидела.

— И что, выбралась? — спросил Филбик.

— А то. Яра сильная. Стенки обвалила и вылезла.

Они посмеялись, и на душе стало легче. После всех ужасов последних дней этот простой, глупый разговор был как глоток свежего воздуха.

3. Вечер. Ночёвка в лесуК закату они нашли подходящее место — поляну, защищённую скалами с одной стороны и густым кустарником с другой. Корвин одобрил, Яра пошла собирать дрова, Филбик принялся разводить костёр, а Мирабель расстелила одеяла, разглаживая складки уставшими после долгого перехода руками.

— Здесь красиво, — сказала она, глядя на небо, которое начинало розоветь, окрашивая редкие облака в нежные персиковые тона.

— Ага, — отозвался Филбик, высекая искру кресалом. Огонёк наконец занялся, лизнув сухую растопку. — Особенно если не вспоминать, что вчера мы были в мире, где небо зелёное.

— Не вспоминай, — посоветовал Корвин, подкладывая в разгорающийся костёр ветку потолще. — Всё позади.

— Правда? — Филбик поднял на него глаза, и в свете разгорающегося пламени его лицо на миг стало серьёзным. — А если такие места есть ещё? Мирабель сама сказала.

— Значит, будем разбираться. По одному.

Гном кивнул и вернулся к костру, подбрасывая мелкие веточки, наблюдая, как искры взлетают в темнеющее небо.

Вечер прошёл спокойно. Они поужинали, посидели у огня, обмениваясь историями. Яра рассказала ещё одну байку из детства — на этот раз про то, как они с другими детьми воровали мёд у диких пчёл и как её покусали. Филбик подкалывал, Корвин улыбался, Мирабель слушала и чувствовала, как тепло разливается в груди — не только от костра, но и от чего-то другого, более важного.

Первой уснула Яра — прямо у костра, привалившись к Корвину. Паладин осторожно подложил ей под голову свёрток с одеждой, стараясь не потревожить сон. Филбик зевнул, потянулся так, что хрустнули суставы, и полез в свою палатку. Мирабель ещё немного посидела, глядя на звёзды, россыпью проступающие на потемневшем небе, потом тоже ушла спать.

Корвин остался у костра один. Долго сидел, глядя на огонь, думал о чём-то своём. Потом перекрестился знаком Светоносного и лёг спать последним, укрывшись плащом.

4. Флешбек Филбика: «Первая тень»Филбик не спал.

Он лежал в палатке, глядя в брезентовый потолок, и слушал, как за тонкой тканью потрескивает костёр. Рядом мирно сопела Яра, перебравшаяся ближе к теплу ещё до того, как окончательно уснуть. Где-то вдалеке ухал филин, и звук этот, обычно жутковатый, сейчас казался почти уютным после всего пережитого.

Гном вертел в руках амулет — тот самый, что нашёл в мире теней на останках неизвестного сородича. Металл был тёплым от его ладони, и Филбику казалось, что сквозь него пульсирует слабая, едва уловимая жизнь, будто далёкое эхо чужого сердцебиения.

— Кто ты был? — прошептал он. — Как ты здесь оказался? Зачем?

Амулет молчал. Конечно.

Филбик закрыл глаза, и воспоминание накрыло его само, без спроса, — будто открылась дверь, которую он годами держал на замке.

Он маленький. Очень маленький. Ему, наверное, лет пять, хотя для гномов возраст всегда был условностью. Каз-Торум — город в камне, вечный сумрак, запах дыма и руды, въевшийся в каждую щель между булыжниками.

Мать приходит поздно. Она работает в шахте, таскает тяжёлые корзины с породой. Руки у неё в мозолях, лицо в угольной пыли, но она улыбается, когда видит его.

— Фил, ты не спишь?

— Жду тебя.

— Молодец. Есть хочешь?

— Ага.

Она достаёт из узелка краюху хлеба, ломает пополам, большую часть отдаёт ему. Сама жуёт маленький кусочек, присаживается рядом, и он чувствует запах угольной пыли и пота, смешанный с чем-то тёплым, материнским.

— Мам, а папа придёт?

— Нет. Папа... папа занят.

Он знает, что это значит. Отец в кабаке. Отец всегда в кабаке.

Потом случился завал. Мать не вышла из шахты. Её даже не нашли — завалило так, что раскапывать было бессмысленно.

Отец с того дня не просыхал. Через полгода его нашли мёртвым в канаве.

Филбик остался один.

Он научился выживать. Воровал еду на рынке, прятался в тёмных углах, спал там, где не найдут. И однажды, спасаясь от лавочника, который застукал его за кражей пирожка, он забился в самый тёмный угол, какую-то щель между стеной и бочкой.

Лавочник не нашёл его. А Филбик почувствовал: тень здесь не просто темнота. Она мягкая. Как вода. Можно вдохнуть поглубже и...

Он нырнул.

Это было страшно. Серый полумрак, где нет ни верха, ни низа, ни стен. Холод, пронизывающий до костей. И чувство, что если отпустить себя — растворишься, исчезнешь, станешь частью этой мути.

Он забарахтался, забился, пытаясь выплыть. И вдруг вылетел наружу — в другом конце города. Упал на камни, его вырвало чёрной слизью, и он долго лежал, приходя в себя, чувствуя, как холод постепенно отступает из тела.

Потом были годы тренировок. Тайком, в одиночку. Он учился дышать в тени, не захлёбываться, не тонуть. Учился выныривать там, где нужно. Учился не бояться.

И никогда — слышите, никогда — он не пытался нырнуть в собственную тень. Ту, что внутри. Потому что боялся, что оттуда не вернётся.

А теперь...

Филбик открыл глаза.

Сердце колотилось где-то в горле. Руки дрожали мелкой, предательской дрожью. Он сел, прижимая амулет к груди, и попытался успокоиться, делая медленные, глубокие вдохи.

— Ты чего? — раздался шёпот из темноты.

Яра смотрела на него круглыми глазами, приподнявшись на локте. Она проснулась, почувствовав его дрожь сквозь тонкую ткань палатки.

— Ничего, — прошептал Филбик. — Просто... вспомнил.

— Плохое?

— Разное.

Яра молча подползла ближе и обняла его. Огромными ручищами, в которых он тонул, как в тёплом море. Филбик сначала дёрнулся, потом затих, чувствуя, как её тепло понемногу вытесняет холод воспоминаний.

— Яра рядом, — сказала она. — Ты не один.

— Знаю, — прошептал Филбик.

И они сидели так до утра.

Но гном не мог отделаться от странного чувства. Воспоминание о первых попытках нырять в тень смешалось с тем, что он сделал в кургане. Тогда, перед лицом Хранителя, он нырнул в собственную тень. В ту самую, в которую боялся заходить всю жизнь. И сработало. Он вынырнул, ударил, победил.

— Это было глубже, — прошептал он едва слышно. — Намного глубже, чем раньше. Я не знал, что так могу.

Яра не расслышала, но Филбик и не хотел, чтобы слышали. Он просто запомнил это ощущение. Напряжение в силах, словно внутри открылась новая дверь.

Что за ней — он пока не знал.

5. РассветСолнце поднялось над лесом, разгоняя туман, клубившийся между стволами деревьев тонкими белёсыми лентами.

Отряд проснулся, умылся в ручье, позавтракал остатками припасов. Настроение было бодрым — сегодня к вечеру они должны были добраться до Клермонта.

Филбик выглядел уставшим, тёмные круги под глазами выдавали бессонную ночь, но держался молодцом, даже шутил:

— Ну что, паладин, твои святоши нас не сожгут на костре за компанию с тобой?

— Не сожгут, — улыбнулся Корвин, разминая плечи после сна на голой земле. — Я попрошу.

— А если не послушают? — не унимался гном.

— Тогда я с ними поговорю. — Корвин положил руку на меч, и в глазах его мелькнула лукавая искра.

— Мечом?

— Словами. Сначала словами.

Все рассмеялись, и смех этот прозвучал особенно легко после напряжённой ночи.

Яра подхватила мешок, закинула на плечо, крякнув от натуги под весом припасов.

— Идём? — спросила она.

— Идём, — ответил Корвин.

Они вышли на дорогу, и солнце осветило их фигуры — странные, разные, но такие единые, отбрасывая на дорожную пыль четыре длинные, слитные тени.

Впереди был Клермонт.

ГЛАВА 10. Клермонт1. Дорога к храмуК полудню впереди показались холмы — пологие, светлые от солнца, — а за ними завиднелась первая деревня, которую они встретили после Жардена.

Дорога сюда вымоталась в жаркую пыльную ленту: сапоги вязли в мягкой земле, разогретой солнцем, а воздух пах сухой травой и чем-то сладковатым — то ли клевером, то ли просто разогретым летом. После недель, проведённых среди камня и снега, тепло казалось почти непривычным, будто мир решил наконец выдохнуть.

Клермонт оказался именно таким, как описывала Мирабель: небольшим, ухоженным, с белыми домиками, крытыми черепицей, и аккуратными полями вокруг — квадратами спелой пшеницы, расчерченными узкими тропками между полей, словно кто-то заботливо разгладил землю ладонью. Над деревней возвышался холм, а на нём стоял храм — белокаменный, с остроконечной башней и витражами, которые ловили полуденное солнце и рассыпали его по округе всеми цветами радуги.

— Красиво, — выдохнула Яра, впервые за долгое время забыв пожевать.

Она так и замерла с куском вяленого мяса в руке, прищурившись на далёкий блеск стекла, и на миг стала похожа на ребёнка, увидевшего ярмарку.

— Ага, — согласился Филбик, прикрывая глаза ладонью от солнца. — Прямо как открытка.

Корвин остановился. Плечи его, весь путь державшие привычное напряжение, вдруг опустились — едва заметно, но Мирабель, шедшая рядом, это уловила. Лицо паладина стало спокойным, почти умиротворённым, будто холм с храмом снял с него какую-то невидимую тяжесть.

— Я рад, что мы сюда зашли, — тихо сказал он. — Давно я не был в настоящем храме.

— А что, в Железном Порту нет храмов? — удивился Филбик, всё ещё щурясь на витражи.

— Есть. Но там... — Корвин поморщился, будто вспомнил что-то неприятное на вкус. — Там всё по-другому. Слишком шумно, слишком много политики. А здесь — настоящая вера.

Мирабель тронула его за руку — коротко, ободряюще.

— Идём. Нам ещё нужно найти жрецов.

Они спустились в деревню. Тропа под ногами сменилась укатанной дорогой, потом — брусчаткой, тёплой даже сквозь подошвы. Жители провожали их взглядами — странная компания привлекала внимание, но без враждебности, скорее с любопытством, каким смотрят на бродячих артистов. Кто-то даже кивал, завидев амулет Корвина, блеснувший на солнце.

— Паладин, — шептались в толпе за спинами, не слишком таясь. — Настоящий паладин.

— А с ним кто?

— Не знаю. Но паладин плохих не водит.

Корвин услышал это и чуть улыбнулся — одними уголками губ, не оборачиваясь, — и зашагал дальше, к белым стенам храма на холме.

2. Встреча со жрецамиХрам оказался ещё красивее вблизи.

Белый камень, из которого он был сложен, словно светился изнутри — не ярко, а тепло, как остывающие угли. Над входом — барельеф с восходящим солнцем и мечом, символ Ордена Светоносного, отполированный тысячами прикосновений паломнических рук. Двери были распахнуты настежь, и оттуда доносилось тихое пение — не хор, а два-три голоса, негромко тянущих старый гимн.

Корвин вошёл первым, коснувшись амулета на груди — жест, который он повторял машинально перед каждым порогом святого места. Остальные замерли на входе — не из страха, а из уважения к чужому святому месту. Даже Филбик, обычно не признающий приличий, стянул с головы капюшон.

Внутри пахло ладаном и воском — густо, сладковато, с лёгкой примесью пчелиного мёда, каким пропитывается свеча за годы горения. Лучи солнца пробивались сквозь витражи, раскрашивая каменный пол в красный, синий и золотой, и пылинки медленно плыли в этих цветных столбах света. Шаги отдавались гулким эхом под сводами — Яра, ступавшая тяжелее всех, невольно замедлилась, стараясь идти тише.

У алтаря стояли несколько жрецов в белых одеждах, они обернулись на вошедших.

— Мир вам, братья, — сказал Корвин, коснувшись амулета.

Самый старший из жрецов — седой, с добрым лицом, изборождённым морщинами, как кора старого дерева, — шагнул вперёд. Взгляд его прошёлся по гостям спокойно, без спешки, будто он привык оценивать людей не по одёжке, а по тому, как они держат спину на пороге храма.

— Мир и тебе, паладин. Ты издалека?

— Из Железного Порта. Идём с севера, из Жардена.

— Жарден? — Жрец нахмурился, и в его голосе прорезалась настоящая тревога. — Мы слышали, там неспокойно. Тени...

— Всё позади, — перебил Корвин. — Мы справились. Но мои спутники нуждаются в отдыхе и лечении. Особенно она. — Он кивнул на Мирабель, которая от усталости едва держалась на ногах, хоть и старалась этого не показывать.

Жрец посмотрел на эльфийку, потом на Яру с Филбиком, и лицо его осталось приветливым — ни тени брезгливости или подозрения, с которыми их порой встречали в других местах.

— Любые гости паладина — наши гости. Проходите, располагайтесь. У нас есть комнаты для путников. А целительница осмотрит вашу подругу.

Мирабель покачала головой, и от этого движения по её плечам пробежала лёгкая дрожь усталости.

— Я не подруга. Я... мы отряд.

— Тем более. — Жрец улыбнулся, и морщины вокруг его глаз собрались в добрые лучики. — Проходите.

3. В храмеИх разместили в небольшом доме рядом с храмом — чистом, светлом, с настоящими кроватями и тёплыми одеялами, пахнущими свежевыстиранным льном. После недель ночёвок на голой земле и в чужих домах это простое убранство казалось едва ли не роскошью. Яра немедленно плюхнулась на одну из кроватей — та жалобно скрипнула под её весом — и заявила, что отсюда не встанет до утра.

— Только если еда будет, — добавила она, уже наполовину зарывшись лицом в подушку.

— Еду принесут, — пообещал служка, молодой парень с застенчивой улыбкой, и поспешил прочь, будто опасался, что его попросят принести её прямо сейчас.

Филбик осматривал комнату с видом заправского вора, прикидывая, где что лежит и как можно незаметно выйти — взгляд его цепко скользил по окну, по щели под дверью, по сундуку у стены. Потом поймал взгляд Корвина и смутился, отвёл глаза.

— Привычка, — буркнул он.

— Я знаю. — Паладин улыбнулся, без укора, скорее с пониманием. — Отдыхай. Здесь безопасно.

Мирабель увела целительница — пожилая женщина в простом сером платье, с руками, пахнущими травами и чем-то терпким, вроде полыни. Она усадила эльфийку на лавку у окна, долго щупала пульс сухими тёплыми пальцами, вглядывалась в глаза, поднося свечу то ближе, то дальше, задавала вопросы — коротко, по делу, не тратя лишних слов.

— Истощение, — сказала она наконец, откладывая свечу. — Магическое и физическое. Ты слишком много отдала. Тебе нужно неделю лежать и ничего не делать.

— У нас нет недели, — покачала головой Мирабель, и даже это короткое движение отозвалось в висках тупой болью.

— Тогда хотя бы два дня. Иначе сорвёшься и уже не встанешь.

Мирабель вздохнула — устало, почти беззвучно, — но спорить не стала.

4. ТишинаК вечеру в храме стало тихо. Служки закончили пение, прихожане разошлись, и только лампады горели перед алтарём, разгоняя полумрак — маленькие дрожащие огоньки, от которых по каменным стенам ползли длинные тени.

Яра не находила себе места.

Она вышла из домика, побродила по двору — босиком, хотя вечер был уже прохладным, — потом зачем-то направилась к храму. Сама не зная зачем. Просто ноги принесли.

Внутри было пусто. Только старый жрец дремал в углу на скамье, уронив подбородок на грудь, да свечи тихо потрескивали, роняя капли воска на латунные подсвечники. На алтаре ещё курилась заново разожжённая курильница — перед вечерней службой её всегда наполняли щедрее, чем днём, и сейчас густой сизый дым поднимался к сводам почти зримой пеленой.

Яра вошла и замерла.

Запах ладана ударил в нос сильнее, чем утром, — густой, сладкий, тяжёлый, забивающий горло. Она вдохнула и вдруг почувствовала, как земля уходит из-под ног.

...Потому что это был тот же запах.

Её деревня. Небольшая, в Северных Пустошах. Дома из брёвен, крытые дёрном. Люди — её люди — суровые, молчаливые, но свои.

Она помнила запах ладана в маленьком святилище на краю деревни. Там стоял деревянный идол — не Светоносный, а свой, северный бог, покровитель охотников. Старуха-шаманка жгла травы и пела песни, низким, гортанным голосом, от которого по коже бежали мурашки.

Яра была маленькой. Она сидела на полу и слушала. Ей казалось, что бог смотрит на неё добрыми глазами.

А потом пришли разбойники.

Она не помнила, как началось. Помнила только крики, огонь и запах — запах горящего дерева, палёного мяса и этого же ладана, который смешивался с дымом и делал всё ещё страшнее.

Святилище сгорело первым. Идол упал, раскололся с треском, похожим на хруст кости. Шаманка пыталась защитить детей, но её зарубили топором.

Яра пряталась в яме под полом. Слышала, как разбойники ходят сверху — половицы скрипели прямо над её головой, — как смеются, как тащат женщин. А потом всё стихло.

Она просидела там до утра, вжавшись в земляные стены, зажимая рот руками, чтобы даже дыхание не выдало её. А когда вылезла — вокруг были только головешки и трупы.

И запах. Запах ладана и смерти.

— Нет, — выдохнула Яра, прижимая руки к лицу.

Она не заметила, как оказалась на коленях посреди храма — колени гулко ударились о каменный пол, но боли она не почувствовала. Слёзы текли по щекам, но она даже не пыталась их вытирать. В груди жгло так, словно туда плеснули кипятком.

— Дитя, — раздался тихий голос.

Старый жрец стоял рядом, глядя на неё с бесконечной добротой. Он проснулся неслышно — или, может, не спал вовсе.

— Что с тобой?

Яра подняла на него глаза. Хотела соврать, сказать, что всё в порядке, но не смогла — горло сжало, слова застряли где-то под рёбрами.

— Яра... — голос её дрогнул. — Яра помнит.

— Что помнишь?

— Всё. — Она всхлипнула, судорожно, по-детски. — Дом. Маму. Брата. Сгорели. Все сгорели.

Жрец опустился рядом на колени, не обращая внимания на боль в старых суставах — Яра услышала, как хрустнули его колени, но он даже не поморщился.

— Ты носишь это в себе давно, — тихо сказал он. — Слишком давно.

— Яра сильная. Яра не плачет.

— Сильные тоже плачут. Иначе боль съест изнутри.

Яра посмотрела на него, и вдруг вся её огромная фигура сжалась, ссутулилась, как у ребёнка. Она уткнулась лицом в плечо жреца и разрыдалась — громко, навзрыд, как не плакала никогда в жизни, содрогаясь всем телом.

Жрец гладил её по голове — узловатой старческой ладонью, мерно, спокойно — и молчал. Он знал, что слова здесь не нужны.

5. ВыходОни пришли за ней почти одновременно.

Корвин — почувствовал что-то неладное, едва заметив, что её нет в комнате дольше, чем следовало. Мирабель — увидела в приоткрытую дверь храма, проходя мимо со свечой в руке. Филбик — просто пошёл за ними, потому что одному было скучно, а привычка держаться поближе к отряду в последние месяцы въелась в него крепче любой воровской хватки.

Они замерли на пороге, глядя, как их огромная, несокрушимая Яра плачет на плече у старого жреца — плечи её содрогались, огромные руки, которые могли одним ударом разрубить корень толщиной в бревно, беспомощно вцепились в ветхую рясу.

Филбик дёрнулся было к ней, шагнул через порог, но Корвин остановил его рукой — коротко, за плечо.

— Не надо, — шепнул он. — Пусть.

— Но она...

— Она плачет. Впервые, наверное. Не мешай.

Мирабель смотрела на Яру, и в её глазах стояли слёзы — она даже не пыталась их скрыть, хотя обычно так тщательно держала лицо бесстрастным.

— Я не знала, — прошептала она. — Она всегда такая сильная, весёлая... Я думала, у неё нет боли.

— Она есть у всех, — тихо ответил Корвин. — Просто не все показывают.

Они стояли в дверях, не решаясь войти, но и не в силах уйти — трое застывших силуэтов на пороге, освещённых мерцающим светом лампад. А потом Яра подняла голову, увидела их и вдруг улыбнулась сквозь слёзы — неуверенно, криво, но искренне.

— Вы чего стоите? — спросила она хрипло, шмыгнув носом. — Идите сюда.

Они подошли. Яра встала, вытерла лицо рукавом — размашисто, по-детски — и обняла всех сразу: прижала к себе так, что у Филбика хрустнули рёбра, а Корвин и Мирабель оказались притиснуты друг к другу, едва не стукнувшись лбами.

— Яра плакала, — сказала она. — Теперь всё. Яра сильная.

— Ты всегда сильная, — ответил Корвин.

— Ага, — добавил Филбик, пытаясь высвободиться из-под тяжёлой руки, — отпусти только, дышать нечем.

Яра рассмеялась — коротко, влажно, но уже почти по-настоящему — и отпустила.

Жрец смотрел на них с улыбкой, потом перекрестил всех знаком Света и тихо вышел, оставив их одних в мерцающем полумраке храма.

6. ВечерВечером они сидели в отведённом им домике, пили травяной чай и молчали. Пар поднимался над глиняными кружками тонкими нитями, огонь в очаге бросал на стены неровные тёплые отсветы, и после всего пережитого за день эта простая тишина казалась почти целебной.

— Яра никогда не рассказывала, — вдруг сказала варварша, обхватив кружку обеими ладонями, будто грея о неё руки, хотя вечер был не таким уж холодным. — Никому. Даже себе.

— Теперь рассказала, — ответила Мирабель. — Легче?

— Не знаю. Наверное.

Филбик подсел ближе, придвинул свой табурет так, что тот скрипнул по полу, и положил свою маленькую ладонь на её огромную руку — жест вышел неловким, но от этого не менее искренним.

— Ты не одна, — сказал он. — Мы все с чем-то таким. Я свою маму в шахте потерял. Корвин — наставника. Мирабель — дом.

— Я знаю, — кивнула Яра, и уголки её губ дрогнули в подобии улыбки. — Потому вы и мои.

Они ещё долго сидели так, глядя на огонь в очаге. Никто не говорил ни о чём важном — просто были рядом, и потрескивание поленьев заполняло паузы лучше любых слов.

7. НочьНочью Мирабель проснулась от тишины — той особенной, звенящей тишины, что наступает в чужом доме перед самым рассветом, когда даже ветер стихает. Она вышла на крыльцо, кутаясь в наброшенный на плечи плащ, и увидела Корвина.

Паладин сидел на ступенях, глядя на звёзды. Его дыхание белым паром поднималось в холодном воздухе.

— Не спится? — спросила она, присаживаясь рядом. Камень ступени холодил даже сквозь ткань.

— Думаю.

— О чём?

— О них. — Он кивнул в сторону дома, где спали остальные. — О нас. О том, что мы нашли друг друга.

Мирабель помолчала, поплотнее закутавшись в плащ.

— Я тоже думала. Сегодня, когда увидела Яру... я поняла, что она для меня значит.

— И что же?

— Семья.

Корвин повернулся к ней, и в свете луны его лицо казалось совсем молодым — куда моложе, чем при свете дня, когда усталость дороги проступала в каждой морщинке.

— Ты права. Мы семья. Странная, разношёрстная, но настоящая.

Они посидели ещё немного, слушая, как где-то вдалеке ухает сова, а потом разошлись спать, каждый унося с собой немного этого тихого, звёздного покоя.

Часть 2. Главы с 11 по 20

ГЛАВА 11. Библиотека Клермонта1. Утро в Клермонте

Солнце только поднялось над холмами, заливая комнату мягким золотистым светом, когда отряд проснулся в отведённом им доме.

Яра уже сидела на крыльце, привалившись плечом к дверному косяку, и лениво жевала краюху хлеба, подставив лицо утреннему теплу. Глаза её были полуприкрыты — не то от сна, не то от удовольствия.

Филбик выполз следом, зевая во весь рот и потирая затёкшую спину.

— Где все? — спросил он, оглядывая двор мутным со сна взглядом.

— Корвин и Мирабель ушли, — ответила Яра, не переставая жевать. — В храм. Книжки читать.

— А нас не позвали?

— Сказали, мы отдыхать должны. Силы восстанавливать.

Филбик фыркнул, звук вышел коротким и обиженным.

— То есть мы тут за бесплатных бездельников?

— Ага. — Яра довольно кивнула, отломила ещё кусок хлеба. — Яра согласна. Безделье — это хорошо.

— Ну уж нет, — гном решительно потянулся. — Я просто так сидеть не собираюсь. Пойду город разведаю.

— Яра с тобой. Там есть кузница. Яра топор покажет.

— Вот и отлично. Заодно пожрём где-нибудь по-человечески.

Они синхронно посмотрели в сторону храма, где скрылись их спутники — белый камень блестел на солнце так ярко, что оба на миг прищурились, — и направились в деревню.

2. В храмовой библиотекеМирабель чувствовала себя почти хорошо.

Слабость ещё осталась, руки слегка дрожали, стоило задержать их на весу дольше нескольких секунд, но после вчерашнего отдыха и травяных настоек целительницы она могла хотя бы стоять и ходить без чужой помощи — пусть и медленнее обычного.

Корвин поддерживал её под локоть, когда они поднимались по узкой каменной лестнице на второй этаж храма. Ступени были стёрты множеством ног — за столетия камень посередине просел неглубокой выемкой. Там, за тяжёлой дубовой дверью, их ждала библиотека.

Главный жрец — тот самый старик, что вчера утешал Яру — встретил их с приветливой улыбкой.

— Доброе утро, дети мои. Рад видеть вас в добром здравии.

— Спасибо за ночлег и заботу, — ответил Корвин. — Мы хотим воспользоваться вашей библиотекой, если позволите.

— Конечно, конечно. — Жрец распахнул дверь шире, и в лицо им пахнуло сухим, тёплым воздухом старой бумаги. — Чем могу помочь?

Они вошли.

Библиотека оказалась обширнее, чем можно было ожидать от небольшого храма. Высокие стеллажи уходили вверх, к сводчатому потолку, где в узкие окна лился солнечный свет, разрезая полумрак на плотные золотистые полосы, в которых плавала пыль. Пахло старыми книгами, пергаментом и воском. Вдоль стен стояли тяжёлые столы для чтения, на некоторых горели свечи — явно здесь работали часто; половицы под ногами глухо поскрипывали при каждом шаге.

— У нас хорошее собрание, — с гордостью сказал жрец. — Многие путешественники жертвуют книги. А мы храним.

Мирабель вытащила из сумки книгу Элрика, положила на стол — переплёт глухо стукнул о дерево.

— Нам нужно найти всё, что связано с этим.

Жрец склонился над книгой. Его лицо из доброго стало сосредоточенным, потом удивлённым.

— Откуда это у вас?

— Нашли там, где погиб его ученик, — коротко ответил Корвин. — Это долгая история.

— Я слышал об Элрике. — Жрец перелистнул несколько страниц осторожно, кончиками пальцев, будто боялся, что бумага рассыплется. — Легенды, конечно. Считалось, что он погиб в изгнании. Но если это его подлинные записи... — Он покачал головой. — Здесь описаны ритуалы, которые лучше бы не знать никому.

— Мы уже столкнулись с последствиями, — сказала Мирабель, и голос её звучал ровно, хотя рука, которой она придерживалась за край стола, всё ещё чуть дрожала. — Нам нужно понять, как это остановить. И были ли другие такие случаи.

Жрец помолчал, потом кивнул.

— Хорошо. Я помогу вам. У нас есть старые хроники Ордена, летописи северных земель... и кое-что из закрытых секций. Только прошу вас: будьте осторожны. Некоторые знания опасны сами по себе.

Он ушёл в глубь библиотеки и вскоре вернулся с целой стопкой свитков и книг, которые с сухим шелестом легли на стол.

— Начнём с этого.

3. Яра в кузницеКузница в Клермонте оказалась небольшой, но ухоженной. Пахло углём, раскалённым железом и потом — тяжёлый, плотный запах, который оседал на языке. У горна стоял здоровенный мужик с рыжей бородой и молотом в руках; удар за ударом он выбивал из наковальни звонкий, размеренный ритм, и с каждым ударом вверх взлетал сноп искр.

— Чего надо? — рявкнул он, не отрываясь от работы, завидев Яру и Филбика.

— Яра топор показать, — заявила варварша, вытаскивая своё оружие.

Кузнец опустил молот, вытер руки о кожаный фартук и присмотрелся. Глаза его изменились — из настороженных стали заинтересованными, он даже подошёл ближе, чтобы разглядеть лезвие получше.

— Дай-ка сюда.

Он взял топор, повертел в широких, покрытых мозолями руках, провёл пальцем по лезвию, заглянул в зазубрины, поднёс к свету от горна.

— Хорошая работа. Кто делал?

— Яра не знает. Нашла.

— Нашла? — Кузнец хмыкнул, покачал головой. — Такое не находят. Такое передают по наследству. Смотри, вот тут клеймо стёрто — раньше был мастер, который так метил сталь. Давно уже таких не куют.

— У Яры никого не было. Только топор.

Он посмотрел на неё внимательнее — уже не как на случайную посетительницу, а с каким-то новым уважением, — потом на Филбика, потом снова на топор.

— Ладно. Подправить могу. Зазубрины убрать, лезвие подточить. Два часа.

— Сколько стоит? — спросил Филбик, включая режим торга — он мгновенно подобрался, прищурился, будто уже прикидывал в уме цифры.

— Для такой красавицы — бесплатно. — Кузнец улыбнулся Яре, и в бороде блеснули крепкие зубы. — Ты, видать, воительница знатная. Пусть топор служит хорошо.

Яра расплылась в ответной улыбке.

— Ты хороший. Яра подождёт.

— А ты, маленький, — кузнец глянул на Филбика, — можешь пока посидеть, вон лавка. Или в таверну сходи, через три дома.

Филбик понял намёк и отправился разведывать окрестности.

4. Филбик в тавернеТаверна называлась «Три колокола» — вывеска с изображением трёх колокольчиков поскрипывала на ветру, покачиваясь на ржавых петлях. Внутри было шумно, пахло жареным мясом и свежим пивом, а в углу кто-то немузыкально, но с чувством наигрывал на потрёпанной лютне.

Филбик устроился в углу, заказал эль и мясо, и принялся слушать, глядя на пенную шапку в кружке и делая вид, что его ничего не интересует, кроме еды.

Говорили о разном. О ценах на зерно, о болезнях скота, о том, что на северных трактах стало неспокойно — какие-то тени? Нет, не тени, просто разбойники. Или не просто.

— Караваны теперь только с охраной ходят, — жаловался толстый торговец своему соседу, тыча пальцем в стол для убедительности. — А охрана дорого стоит.

— А куда караваны-то? — спросил Филбик, делая вид, что просто интересуется, и отхлебнул эля.

— На север, малый, на север. В Железный Порт да дальше. Там сейчас товар нужен, после той заварухи с драконами.

Филбик навострил уши, замерев с кружкой на полпути ко рту.

— А с драконами что?

— Да был один, в горах. Здоровенный отряд его завалил, слыхал я, богатый такой, из столицы. Теперь дорога открыта, купцы и полезли.

— Понятно, — кивнул гном и уткнулся в кружку, пряча кислую гримасу — он-то знал, что того дракона гнали именно они вчетвером, а слава, как водится, досталась кому-то другому.

Он посидел ещё, послушал, но больше ничего интересного не услышал. Расплатился, забрал кусок мяса с собой (для Яры, чтоб не ворчала) и отправился обратно к кузнице.

5. В библиотекеКорвин читал летописи Ордена.

Строчки прыгали перед глазами — мелкий, убористый почерк давних переписчиков давался тяжело, — но он упорно продирался сквозь пыльные страницы, выискивая упоминания об Элрике. И нашёл.

— Вот, — сказал он, поднимая голову. Голос его прозвучал глуше, чем обычно, будто сама находка придавила его весом. — Здесь. Верховный жрец Элрик, обвинён в ереси и изгнан в 789 году от Основания. С ним ушли семеро последователей.

— Семеро, — задумчиво повторила Мирабель. — Мы нашли одного. Того, кто писал дневник. Где остальные?

— Скорее всего, погибли в ритуале. — Жрец подошёл с очередным свитком, ступая тихо, чтобы не тревожить тишину зала. — Вот, посмотрите. Это записи северных миссионеров. Они упоминают странные огни в горах, пропажи людей. Примерно те же годы.

Мирабель взяла свиток, пробежала глазами, и пальцы её на мгновение замерли на пергаменте.

— Да. Здесь описывается место, очень похожее на наш курган. Только это... на севере. Далеко за Железным Портом.

Корвин подошёл к ней, посмотрел на карту, склонившись через её плечо.

— Ещё одно?

— Возможно. Или то же самое, но записанное позже.

Они работали несколько часов. Жрец приносил всё новые и новые книги, помогал расшифровывать старые записи, комментировал, делал пометки сухим гусиным пером — скрип его то и дело прорезал тишину зала. К полудню перед ними лежала целая картина, свет из узких окон успел переместиться и лечь на стол под другим углом:

Элрик был не единственным, кто пытался обрести бессмертие через тёмные ритуалы.

Подобные случаи были и у эльфов (давно, тысячу лет назад), и у гномов (те справлялись своими методами, но тоже были жертвы).

На карте, которую они составили, обозначилось несколько точек — мест, где проводились такие ритуалы. Одна из них — север, далеко за Железным Портом.

В записях упоминалось имя — Лейра. Эльфийка, которая изучала эти явления и пыталась их предотвратить. Последние записи о ней датированы двадцатью годами ранее.

— Лейра, — прочитала Мирабель, и голос её дрогнул едва заметно. — Эльфийка-исследователь. Интересно, жива ли она?

— Если жива, — ответил Корвин, — она может знать больше.

Жрец покачал головой.

— Я слышал это имя. Она действительно была здесь, лет двадцать назад. Искала книги, задавала вопросы. Потом ушла на север.

— На север? — переспросила Мирабель, и рука её невольно потянулась к вороту куртки, будто в попытке унять внезапный холодок.

— Да. С тех пор о ней ничего не слышали.

Они переглянулись. Север начинал выглядеть всё более привлекательно.

6. Вечер. Общий сборК закату отряд снова собрался в домике при храме.

Яра сияла — топор блестел как новый, лезвие было острее прежнего, а в мешке лежал подаренный кузнецом точильный камень, который она то и дело украдкой поглаживала пальцем, будто не веря такому подарку.

— Хороший кузнец, — довольно говорила она. — Яре понравился. Сказал, если ещё что — приходить.

Филбик разложил на столе припасы: хлеб, сыр, вяленое мясо, кувшин с местным пивом.

— В таверне болтают, что на севере караваны пошли. Дорога открылась. И разбойники там какие-то шалят, но это мелочи.

— На севере? — Корвин насторожился, отложив кусок хлеба.

— Ага. А что?

Мирабель развернула карту, которую они срисовали в библиотеке, и положила на стол — пергамент зашуршал, придавленный по углам кружками с пивом.

— Вот что мы нашли.

Она рассказала обо всём: об Элрике, о других точках, о Лейре, ушедшей на север.

— Здесь, — она ткнула пальцем в точку за Железным Портом. — Может быть ещё одно такое место. Или следы Лейры.

— Или просто легенды, — осторожно заметил Филбик, хотя в голосе его уже не было прежней беспечности.

— Может быть. — Мирабель устало откинулась на спинку стула. — Но я хочу проверить.

Корвин молчал, глядя на карту. Потом поднял глаза на друзей.

— Мы решим, когда вернёмся в Железный Порт. Там будут новые заказы, новая информация. А пока... — он улыбнулся, и усталость на миг отступила с его лица. — Пока мы вместе. И это главное.

Яра кивнула. Филбик поднял кружку.

— За это и выпьем. За то, что мы вместе.

Они чокнулись и выпили.

7. Ночь. Флешбек КорвинаНочью Корвин не спал.

Он снова вышел на ступени храма, сел, глядя на звёзды. Слова Филбика за столом — брошенные вскользь, без всякого умысла, — всё не шли из головы. «Корвин — наставника». Сказано было легко, между делом, как факт из чужой давней истории. А для него это была не история. Мысли путались, воспоминания лезли в голову, и он не мог их остановить.

Молодой Корвин, только что принявший клятву — доспехи ещё непривычно тяжелы на плечах. Первый серьёзный бой. Наставник рядом, спокойный, уверенный. А он, Корвин, рвётся вперёд, хочет доказать, что достоин.

Разбойники. Засада в лесу, слишком внезапная. Он отрезан от отряда. Вокруг враги, их главарь с чёрным клинком предлагает сдаться — голос ленивый, самодовольный.

Страх. Колебание. Почти готов бросить меч.

И вдруг — наставник. Он прорубается сквозь толпу, закрывает собой ученика, принимает удар — тяжёлый, влажный звук, который Корвин слышит до сих пор, стоит только закрыть глаза.

— Живи! И помни!

Наставник падает. Снег под ним быстро темнеет. Корвин в ярости убивает главаря, разгоняет остальных. Но поздно. Наставник мёртв.

И вина на нём.

— Ты опять здесь, — раздался тихий голос.

Мирабель села рядом, закутавшись в плащ. Ночной воздух уже начинал холодить, и от её дыхания в лунном свете поднимался лёгкий пар.

— Не спится, — ответил Корвин.

— Вижу. — Она помолчала. — Расскажешь?

И он рассказал. Всё. Про страх, про колебания, про смерть наставника, про вину, которую носит в себе столько лет.

Мирабель слушала молча. Когда он закончил, она взяла его за руку — её пальцы всё ещё были прохладными после портала, но хватка вышла крепкой, уверенной.

— Твой наставник погиб не зря. Ты стал тем, кем стал. Ты спас нас. И ещё спасёшь многих.

— Я до сих пор чувствую вину.

— Вина — часть нас. Но не главная. Главное — что ты делаешь дальше.

Корвин посмотрел на неё. В лунном свете её лицо казалось почти прозрачным, но глаза горели тёплым, живым светом.

— Ты права, — тихо сказал он. — Спасибо.

— Не за что. — Она улыбнулась. — Идём спать. Завтра в путь.

Они поднялись и ушли в дом, оставив ночь догорать над Клермонтом.

ГЛАВА 12. Возвращение в Железный Порт1. ВоротаЖелезный Порт встретил их привычным смрадом тухлой рыбы, дешёвого пива и морской соли.

Отряд прошёл через Северные ворота, и Яра глубоко вдохнула, прикрыв глаза, словно это были не выхлопы портового города, а ароматы родных полей.

— Пахнет как дома, — довольно сказала она.

— Домом это назвать сложно, — фыркнул Филбик, но в голосе его слышалось что-то тёплое, вопреки словам.

— Хотя... чёрт возьми, я правда соскучился по этой вони.

Мирабель огляделась. Узкие улицы, толпы народа, крики торговцев, грохот телег по камням — после недель дорог этот шум обрушился на неё почти физически, отдаваясь лёгким гулом в висках. Раньше это её раздражало. Теперь, после тишины Клермонта и зелёного безмолвия мира теней, город казался почти уютным. Живым.

Корвин шагал впереди, привычно оглядывая толпу — старая паладинская привычка, от которой он не мог избавиться даже в родном порту. Меч на поясе, амулет на груди. Он чувствовал, как город обволакивает его знакомым шумом, и думал о том, что скоро нужно будет зайти в храм.

— Сначала Гильдия, — сказал он. — Отчитаемся, и думаю получим награду. Потом — в «Утопленник». Всем согласны?

— Яра согласна, если там пожрать дадут.

— Дадут, — заверил Филбик. — У меня уже слюнки текут по местным пирожкам.

2. Гильдия АвантюристовЗдание Гильдии ничуть не изменилось. Всё те же серые стены, тяжёлая дубовая дверь, флюгер-дракон на крыше, проржавевший до дыр и всё так же поскрипывающий на ветру.

Когда они вошли, писарь за стойкой поднял голову, и лицо его вытянулось от удивления.

— «Сломанный Клык»? — выдохнул он. — Вы вернулись?

— А ты сомневался? — усмехнулся Филбик, взбираясь на высокий стул, чтобы видеть поверх стойки.

Писарь выскочил из-за своего места, подбежал к ним, едва не опрокинув чернильницу.

— Мы слышали про Жарден! Весь город говорит, не то что Гильдия! Тени, проклятие, древнее зло... Купцы из Жардена сами к нам приходили, рассказывали. — Он замялся, глядя на Корвина, и покраснел. — Я... я прошу прощения. За прошлый раз. За то, что гнал вас тогда, со стариком.

Корвин положил руку ему на плечо — спокойно, без укора.

— Ты делал свою работу. Заказ был не через Гильдию, ты был прав, что не оформил его. Всё в порядке.

— В том-то и дело! — Писарь всплеснул руками. — Такое дело — а вы у нас числитесь, вы через нас начинали! Магистр самолично велел вас отблагодарить, чтобы знали: Гильдия своих героев помнит и ценит.

Он сунул в руки Корвину мешочек, в котором приятно звякнуло.

— Вот, держите. Премия от Гильдии — за то, что честь наших стен не посрамили. И... если заказы будут нужны — у нас для таких, как вы, отдельная доска имеется, не для всех. Закрытые заказы, солидные. Раз вы теперь одни из лучших наших членов — самое время посмотреть.

Филбик тут же схватил мешочек, пересчитал монеты — звон металла о ладонь — и довольно хрюкнул.

— Мы богаты! Ну, по нашим меркам.

— Заказы посмотрим завтра, — сказал Корвин, пряча улыбку. — Сегодня отдыхаем.

Они вышли из Гильдии, и Филбик всю дорогу до таверны перебирал монеты и что-то бормотал про «достойную старость» и «запас ножей на всю жизнь».

3. Таверна «Утопленник»Хозяин «Утопленника» — толстый краснолицый мужчина по имени Грегор — встретил их с распростёртыми объятиями.

— Вернулись, герои! — заорал он так, что в таверне все обернулись. — Комнаты готовы! Пиво сегодня свежее! Для вас — первый кувшин бесплатно!

— Еда тоже бесплатно? — тут же спросила Яра.

— Для тебя, красавица, всё что угодно! — Грегор подмигнул ей, и Яра засмущалась, спрятав улыбку за прядью волос.

Они заняли свой обычный стол в углу, откуда был виден и вход, и окна, и лестница наверх. Привычка, въевшаяся в кровь.

Яра набросилась на еду, Филбик пригубил пиво и блаженно зажмурился, будто впервые в жизни пробовал этот вкус. Мирабель пила травяной чай, который Грегор специально для неё заварил — крепкий, с мятой, от которого поднимался пар, приятно щекочущий нос. Корвин просто сидел, глядя на своих друзей, и чувствовал, как внутри разливается тепло.

— Знаете, — сказал он тихо, — я рад, что мы вернулись.

— Ага, — промычала Яра с набитым ртом. — Яра тоже.

— Завтра у меня дела, — продолжил Корвин. — Мне нужно в храм.

Мирабель подняла на него глаза. Корвин редко говорил о храме. Знала, что это для него важно.

— Я пойду с тобой, — сказала она. — Но сначала мне нужно в библиотеку.

— В библиотеку? — удивился Филбик. — Зачем?

— Проверить кое-что. Лейра могла оставлять следы.

— А мы? — спросила Яра.

— А вы отдыхайте, — улыбнулся Корвин. — Вы заслужили.

Филбик хитро прищурился.

— Отдыхать — это хорошо. Но я бы ещё и по городу прошёлся. Послушал, что говорят.

— Яра с тобой. — Яра доела третью порцию и довольно откинулась на спинку стула. — Завтра Яра тоже на рынок пойдёт. Поесть.

— Ты сейчас доела третью порцию!

— Это сегодня было. Завтра — другой день, другой голод.

Все рассмеялись.

4. Вечер в тавернеПоздно вечером, когда ужин закончился и народ в таверне поредел, они разошлись по своим углам.

Мирабель поднялась в комнату, разложила на столе свитки из Клермонта — пергамент зашуршал, разворачиваясь под неровным светом одинокой свечи. Опал на пальце светился ровным, спокойным светом — магия возвращалась. Она водила пальцем по карте, отмечая точки, где могли быть такие же проклятые места, и тень от её руки скользила по бумаге вслед за движением. Лейра... это имя не давало ей покоя.

Филбик остался в общем зале. Пиво было вкусным, а разговоры — интересными. К нему подсел какой-то торговец, начал жаловаться на жизнь, на дороги, на разбойников, обдавая гнома кислым перегаром. Филбик кивал, поддакивал, отхлёбывая из кружки, а сам краем уха ловил другие голоса, тонущие в общем гуле зала.

— На севере опять неспокойно, — говорили за соседним столом. — Караваны пропадают. Не разбойники, говорят — что-то другое.

— Что другое?

— Тени, говорят. Странные какие-то.

Филбик навострил уши, подавшись чуть в сторону, но торговец отвлёк его очередной жалобой, и подробностей он не расслышал.

Яра вышла во двор. Вечерний воздух был прохладным, пах дымом из трубы и сырыми досками. Там стояла поленница дров, и хозяин таверны как раз собирался колоть.

— Давай Яра, — сказала она, отбирая у него топор. — Яра сильная.

Грегор только крякнул, когда огромная женщина одним ударом расколола самое толстое полено — звук вышел сухим, звонким, полено разлетелось на две ровные половины. Потом ещё одно. Потом ещё.

— Ты... это... — начал он.

— Яра любит колоть дрова, — ответила она, не сбавляя ритма. — Успокаивает.

Она наколола целую гору, пока Грегор не запротестовал, что ему на год хватит.

— Приходи завтра, — сказал он. — Угощу пирогами.

— Договорились.

Корвин сидел на крыльце, глядя на ночной город. Фонари почти не горели — только в порту да у богатых домов, редкими тусклыми точками во тьме. Тьма сгущалась, но он не боялся её. После Жардена он вообще перестал бояться темноты.

Он молился. Тихо, про себя, шевеля губами, и дыхание его белым паром поднималось в прохладном воздухе. Просил Свет дать сил, мудрости и защиты для его друзей. И благодарил. За то, что они есть. За то, что он не один.

В голову лезли мысли о наставнике. О завтрашнем дне. О храме.

— Завтра, — прошептал он. — Завтра я приду к тебе, учитель.

5. Утро. Завтрак и планыУтром они снова собрались в общем зале.

Завтрак был обильным — Грегор сдержал слово и выставил целую гору пирогов, ещё тёплых, с румяной корочкой, от которых по залу расползался запах свежего теста и мяса. Яра сияла, придвинув к себе сразу три тарелки.

— Значит так, — начал Корвин, жуя хлеб. — Я иду в храм. Мирабель — в библиотеку. Филбик, Яра — вы отдыхаете и... слушаете. — Он посмотрел на гнома. — Ты знаешь, что делать.

— А то, — кивнул Филбик, отсалютовав кружкой. — Уши востро, язык за зубами.

— Яра будет есть и слушать, — добавила варварша, не отрываясь от пирога.

— Идеальный план, — усмехнулась Мирабель. — Встречаемся здесь к вечеру.

Они вышли на улицу и разошлись в разные стороны. Корвин и Мирабель — вверх по улице, к храму и библиотеке. Яра и Филбик — вниз, к рынку, где пахло пирожками и новостями.

6. Корвин в храмеХрам Светоносного в Железном Порту был большим, богатым и шумным.

Корвин всегда чувствовал себя здесь чужим. Слишком много позолоты, слишком много прихожан, слишком много суеты. Настоящая вера, казалось, тонула в этом блеске.

Но сегодня ему было всё равно.

Он прошёл внутрь, склонил голову перед алтарём и направился в боковой придел. Там, в тихой нише, куда почти не долетал гул основного зала, висела мемориальная доска. Мрамор, золотые буквы, длинный список имён.

Корвин провёл пальцем по холодному камню, отыскивая знакомые буквы.

«Альрик фон Штормхельм, паладин Ордена Светоносного, пал в битве при Вороньем перевале, защищая своих братьев. Вечная память».

Корвин опустился на колени. Камень пола холодил даже сквозь ткань штанов.

— Здравствуй, учитель, — прошептал он. — Я пришёл.

Он долго стоял на коленях. Молился. Вспоминал. Говорил мысленно с тем, кого уже не было. Рассказывал о своих друзьях, о битвах, о страхах. Просил прощения.

— Я не смог тебя спасти, — шептал он. — Я был слаб. Я колебался. Но я стараюсь. Я стараюсь быть достойным.

Сзади послышались тихие, шаркающие шаги. Старый служитель в серой рясе остановился рядом, глядя на доску.

— Ты знал его? — спросил он тихо.

— Он был моим наставником.

Служитель кивнул, словно ожидал этого ответа. Опустился на скамью рядом — медленно, придерживаясь за спинку.

— Хороший был паладин. Я помню его. Приходил сюда иногда. Молчаливый, но глаза добрые.

Корвин посмотрел на старика.

— Вы его знали?

— Видел пару раз. — Служитель вздохнул. — Такие не забываются. Он говорил о тебе.

— Обо мне?

— Гордился. Говорил, ученик у него талантливый. Далеко пойдёт.

У Корвина защипало в глазах. Он отвернулся, чтобы старик не заметил.

— Я виню себя за его смерть, — тихо сказал он.

— Не надо. — Голос старика был твёрдым, неожиданно твёрдым для его хрупкого тела. — Паладины знают, на что идут. Он выбрал свою смерть, чтобы ты жил. Не обесценивай этот выбор.

Корвин молчал долго. Потом поднялся, колени хрустнули после долгого стояния.

— Спасибо.

— Иди с миром, сынок. И помни: он не винил тебя. Не вини и ты.

Корвин вышел из храма обновлённым. На душе было легко и чисто, словно он сбросил груз, который тащил много лет.

7. Мирабель в библиотекеГородская библиотека располагалась в старом здании рядом с ратушей. Внутри пахло пылью, старым пергаментом и воском — тем же запахом, что и в библиотеке Клермонта, только гуще, застоявшееся в тесных стенах старого здания.

Мирабель подошла к библиотекарю — сухонькому старичку с огромными очками на носу, съехавшими почти на самый кончик.

— Мне нужны старые карты северных территорий, — сказала она. — И записи о путешественниках, которые ходили туда лет двадцать назад.

— Ого, — старичок поправил очки, оглядев её с любопытством. — Редкий запрос. Пройдите в третий зал, там, на верхних полках. Если что — зовите.

Мирабель нашла нужные полки. Карты, книги, свитки — всё покрыто толстым слоем пыли, которая взметнулась лёгким облаком, стоило коснуться корешков. Видно, давно никто не брал.

Она работала несколько часов. Разворачивала карты, расстилая их на низком столе, делала пометки, сравнивала с тем, что нашла в Клермонте. Северные территории были нанесены неточно, много белых пятен — картографы, судя по всему, сами толком не знали, что там, за последними обозначенными реками.

И вдруг она заметила.

В одной из книг, на полях, были пометки. Эльфийская вязь, тонкая, изящная. Мирабель узнала этот почерк — он был похож на тот, что в книге Элрика. Но другой. Более поздний, более уверенный. Пальцы её замерли на странице.

— Лейра, — прошептала она.

Она пролистала книгу, стараясь не тревожить хрупкие страницы больше необходимого. Пометки встречались на многих листах — комментарии, вопросы, ссылки на другие источники. Кто-то явно изучал тему глубоко и серьёзно, не просто из праздного любопытства.

Мирабель подошла к библиотекарю.

— Кто оставлял эти пометки? — спросила она, показывая книгу.

Старичок долго рассматривал, щурился, поднося страницу почти к самому носу, потом кивнул.

— А, эта. Эльфийка, как раз лет двадцать назад. Красивая, высокая. Приходила часто, сидела часами. Имя не помню, но она много спрашивала о севере.

— Лейра? — спросила Мирабель.

— Может быть. — Библиотекарь пожал плечами. — Я имена плохо запоминаю. Но она точно эльфийка.

Мирабель поблагодарила и вышла на улицу. Сердце билось быстрее обычного. Лейра была здесь. Искала то же, что и они.

8. Яра и Филбик на рынкеРынок гудел, как растревоженный улей.

Яра тащила Филбика от лотка к лотку, пробуя всё подряд. Пирожки с мясом, пирожки с рыбой, пирожки с капустой. Жевала и довольно мычала, зажмурившись от удовольствия.

— Ты лопнешь, — ворчал Филбик, но сам тоже не отказывался от угощений, ловко прихватывая кусочки, пока торговцы отвлекались на других покупателей.

— Яра большая. В Яру всё помещается.

Филбик краем уха слушал разговоры, лавируя между телегами и криками зазывал. Торговцы обсуждали цены, погоду, дороги. Но то и дело проскальзывало:

— На севере опять неспокойно.

— Караваны пропадают.

— Не разбойники, говорят. Что-то другое.

— Тени, что ли?

— Не знаю. Но всё равно страшно.

Филбик запоминал, кивал, делал вид, что его интересуют только пирожки.

К полудню Яра наелась, Филбик наслушался, и они потопали обратно в таверну.

— Что слышал? — спросила Яра.

— Север, — коротко ответил Филбик. — Там что-то происходит. Может, наш следующий заказ.

— Яра согласна. Там будет драка?

— Скорее всего.

— Хорошо.

9. Вечер. Общий сборК вечеру все собрались в «Утопленнике».

Корвин сидел спокойный, даже просветлённый. Мирабель разложила на столе карты, которые взяла в архиве, придавив края кружками, чтобы пергамент не сворачивался. Филбик вертелся на стуле, то и дело поглядывая на дверь. Яра доедала ужин.

— Ну, делитесь как день прошел, — сказал Корвин.

— Я начну. Я был в храме, — начал он. — Всё хорошо. Я... я, кажется, отпустил прошлое.

Мирабель положила руку ему на плечо.

— Рада за тебя.

— А у тебя что?

— Лейра была здесь. Двадцать лет назад. Изучала то же самое, что мы нашли в Клермонте — те же ритуалы, те же места. И ушла на север.

— На север? — оживился Филбик, подавшись вперёд. — А у меня новости. Там сейчас неспокойно. Караваны пропадают, говорят про какие-то тени.

— Другие тени? — нахмурился Корвин.

— Не знаю. Но явно что-то происходит.

Яра подняла голову от тарелки.

— Яра тоже новость знает. Пирожки сегодня вкусные.

Все рассмеялись.

Корвин посмотрел на карту, потом на друзей.

— Похоже, север зовёт нас. Завтра идём в Гильдию, берём подходящий заказ. Согласны?

— А то! — Филбик потёр руки. — Новые приключения!

— Яра хочет драться.

— Только аккуратно, — добавила Мирабель. — Мы не знаем, что там.

— Когда мы знали? — усмехнулся Корвин. — Ладно. Завтра решим. А сегодня — отдыхать.

Они ещё посидели у камина, слушая потрескивание дров и гул таверны. Было хорошо. Спокойно.

Но каждый думал о том, что ждёт их впереди.

ГЛАВА 13. Заказы и встречи1. Утро в тавернеСолнце только начинало подниматься над крышами Железного Порта, когда в общем зале «Утопленника» уже вовсю кипела жизнь.

Яра сидела за своим любимым столом в углу и с упоением уничтожала завтрак. Гора лепёшек, миска с похлёбкой, кусок вяленого мяса и ещё что-то, что Грегор назвал «особенным пирогом», исчезали с пугающей скоростью.

— Ты когда-нибудь лопнешь, — лениво протянул Филбик, подпирая щёку рукой и наблюдая за этим действом.

— Яра большая, — невозмутимо ответила варварша, не прекращая жевать. — В Яру всё помещается.

— Судя по тому, как Грегор на тебя смотрит, он уже подсчитывает убытки.

— Грегор хороший. Грегор любит Яру.

За соседним столом Мирабель разложила карту, испещрённую пометками. Чёрный опал на её пальце слабо мерцал — магия возвращалась, хотя полного восстановления ещё не случилось. Она водила пальцем по линиям, что-то высчитывая, и хмурилась, время от времени поднося карту ближе к свету из окна.

— На севере много белых пятен, — сказала она, не поднимая головы. — Если верить этим картам, там почти ничего не исследовано.

— Тем интереснее, — отозвался Корвин.

Паладин сидел напротив, спокойный и умиротворённый. Вчерашний поход в храм словно снял с него груз, который он тащил годами. Даже меч на поясе, казалось, лежал легче — он то и дело машинально касался рукояти, но без прежнего напряжения в плечах.

Филбик зевнул, потянулся и перевёл разговор на главное:

— Итак, сегодня идём в Гильдию. Что берём?

— То, что ведёт на север, — ответил Корвин. — Чем быстрее, тем лучше.

— Слухи, которые я слышал на рынке, — добавил гном, — становятся всё интереснее. Про караваны, про тени, которые появляются даже днём... Не нравится мне это.

— Потому и идём, — кивнула Мирабель. — Если там то же, что в Жардене, мы обязаны проверить.

Яра дожевала последний кусок, довольно откинулась на спинку стула и подвела итог:

— Яра с вами. Сначала Гильдия, потом рынок. Яра хочет пирожков.

— Ты только что съела половину запасов Грегора! — возмутился Филбик.

— Это был завтрак. Пирожки — это перекус.

Корвин улыбнулся и поднялся, стул скрипнул под ним:

— Идём. Время не ждёт.

2. ГильдияЗдание Гильдии Авантюристов встретило их привычным запахом пота, старой кожи и чернил. Но что-то изменилось. Когда они вошли, несколько голов повернулись в их сторону, и в воздухе пронеслось тихое:

— «Сломанный Клык»...

— Те, что из Жардена...

— Слышали, они с тенями справились...

Писарь за стойкой — тот самый молодой парень, что пару недель назад гнал их прочь — при виде Корвина заметно напрягся, но не от страха, а от желания произвести хорошее впечатление.

— Господин паладин, — кивнул он. — Рад видеть вас в добром здравии.

— Здравствуй, — спокойно ответил Корвин. — Мы ищем заказы. Желательно на север.

Писарь оживился, потирая руки:

— На север? Есть несколько. Проходите, я покажу.

Он проводил их к отдельному столу, где уже лежали разложенные свитки. Не подобострастно, но с явным уважением — будто провожал не случайных клиентов, а важных гостей.

— Вот, посмотрите. Лучшее, что есть для опытной команды.

Филбик тут же запрыгнул на высокий стул, чтобы видеть, и принялся изучать, придвигая свитки один за другим и разворачивая их резкими, нетерпеливыми движениями.

Первый свиток: сопровождение купеческого каравана до Ледяного Утёса. Караван большой, товары ценные, плата достойная. Обычная работа, но надёжная.

Второй свиток: поиск пропавшей экспедиции. Несколько месяцев назад на север ушла группа исследователей. Связь прекратилась. Заказчик — представитель неизвестного лица — готов щедро заплатить за любую информацию о судьбе экспедиции.

Третий свиток: доставка важного письма в отдалённый храм на севере. Заказ простой, но скучный.

Четвёртый свиток: охрана группы паломников. Долго, нудно, но есть шанс узнать местные легенды от местных жителей.

— Экспедиция, — сразу сказал Филбик, откладывая остальные свитки в сторону. — Это наше. И опаснее, и интереснее, и платят хорошо.

— Согласна, — кивнула Мирабель. — Если там что-то связано с тенями, мы должны это увидеть.

Корвин посмотрел на писаря:

— Кто заказчик?

— Личность не разглашается, — ответил тот, чуть понизив голос и оглянувшись, будто опасался чужих ушей. — Но деньги настоящие. Половина сразу, половина после выполнения. Встреча сегодня вечером в порту. Спросите человека по имени Дагон.

— Звучит таинственно, — хмыкнул Филбик.

— Таинственно, но надёжно, — пожал плечами писарь. — У нас с ними уже были дела. Платят исправно.

Корвин переглянулся с остальными. Те кивнули.

— Берём, — сказал он.

3. Мирабель в архивахПока остальные расходились по делам, Мирабель направилась в городской архив. Старое здание рядом с ратушей хранило записи о всех, кто приходил и уходил из Железного Порта за последние полвека.

Внутри пахло пылью и старой бумагой — тем же самым запахом, что и в библиотеке, только гуще, почти удушливым в тесноте низких сводов. Писарь — сухой старичок с длинным носом — недовольно зыркнул на посетительницу, оторвавшись от своих бумаг, но монета, ловко скользнувшая по стойке, сделала его куда приветливее.

— Двадцать лет назад, говорите? — пробормотал он, копаясь в стопках фолиантов, от которых при каждом движении взлетала пыль. — Это надо смотреть в старых книгах регистрации. У нас тут не библиотека, всё в подвале...

Через полчаса Мирабель уже сидела в пыльном подвале, перелистывая тяжёлые страницы — переплёты скрипели, кожа на корешках потрескалась от старости. И наконец нашла.

«Лейра Ситариэль, эльфийка, исследователь. Прибыла из Сильванора. Остановилась в гостинице «Северный ветер». Выбыла на север через три недели».

Сердце пропустило удар.

Мирабель переписала всё, что могла, старательно выводя буквы на обрывке пергамента, и поспешила в гостиницу.

«Северный ветер» оказался старым, но крепким зданием в портовом районе. Хозяин сменился лет десять назад, но старый слуга — седой сгорбленный гном — ещё помнил былые времена.

— Эльфийка? — переспросил он, почёсывая бороду. — Была одна. Красивая, высокая, с серебристыми волосами. Молчаливая, но вежливая. Много расспрашивала о севере.

— Она ничего не оставляла? — спросила Мирабель.

Гном задумался, наморщив лоб, потом кивнул:

— Было дело. Когда уезжала, обронила безделушку. Я всё хотел вернуть, да куда? Она ушла и не вернулась.

Он порылся в ящике, звякая какими-то мелочами, и вытащил маленькую заколку для волос — изящную, эльфийской работы, с тонким узором, напоминающим звёздное небо.

Мирабель взяла её в руки. Металл был холодным, но почему-то отозвался теплом в груди — едва уловимым, будто где-то глубоко скользнула искра.

— Можно мне? — тихо спросила она.

— Забирай, — махнул рукой гном. — Всё равно пылится.

Мирабель спрятала заколку в карман и вышла на улицу. Мысли путались.

Кто ты, Лейра? И почему я чувствую, что знаю тебя?

4. РынокЯра и Филбик бродили по рынку, наслаждаясь свободным временем.

Яра немедленно оккупировала лоток с пирожками и принялась пробовать всё подряд, звонко хрустя корочкой и жмурясь от удовольствия. Филбик крутился рядом, делая вид, что его интересует только цена, но на самом деле ловил каждое слово торговцев, лавируя между рядами так, чтобы оказаться поближе к самым разговорчивым.

— ...караваны на севере пропадают, это уже точно...

— ...говорят, тени там странные. Эти даже днём выходят...

— ...а я слышал, какая-то эльфийка объявилась, ищет смельчаков. Платит хорошо...

Филбик навострил уши, но торговец, поняв, что его слушают, замолчал и отошёл, окинув гнома подозрительным взглядом.

— Эльфийка? — переспросил гном сам у себя. — Интересно...

Яра, наевшаяся пирожков, довольно улыбалась и тащила его к следующему лотку.

— Яра хочет мясо.

— Ты только что ела!

— Это было давно.

Филбик вздохнул и покорно поплёлся за ней.

5. Вечер. Встреча в портуПорт к вечеру затихал. Грузчики расходились по домам, лодки покачивались на волнах, поскрипывая канатами, и только редкие фонари разгоняли темноту, бросая на воду дрожащие жёлтые полосы.

Отряд пришёл в условленное место — старый склад у самой воды, пропахший рыбой и смолой. Там их уже ждал невысокий коренастый мужчина в простой одежде, с лицом, которое ничего не выражало — будто вырезанным из дерева.

— Дагон, — коротко представился он. — Вы — «Сломанный Клык»?

— Мы, — ответил Корвин.

Дагон кивнул и сразу перешёл к делу. Говорил он сухо, по-деловому, без лишних слов, не тратя времени на любезности.

— Экспедиция ушла на север три месяца назад. Пять человек: двое магов, следопыт, воин и проводник. Их задачей было исследовать древние руины в горах за Ледяным Утёсом.

— Руины? — переспросила Мирабель.

— Да. Там, по слухам, происходит нечто странное. Свет в ночи, пропажи людей, тени... Вам это должно быть знакомо.

Корвин и Мирабель переглянулись.

— Кто заказчик? — спросил паладин.

— Не могу сказать. — Дагон даже не извинился, просто констатировал факт, будто речь шла о погоде. — Но поверьте, это не враги вам. Скорее наоборот.

— Почему мы должны верить? — насторожился Филбик, невольно отступив на полшага и нащупывая рукоять ножа на поясе.

— Потому что я даю вам деньги. — Дагон протянул увесистый мешочек, тот глухо звякнул. — Половина сейчас. Остальное — когда вернётесь с информацией. Или с людьми, если они ещё живы.

Мирабель взяла мешочек, заглянула внутрь. Монет было достаточно, чтобы жить безбедно несколько месяцев.

— Что мы ищем? — спросила она.

— Всё, что сможете найти. Следы экспедиции, записи, артефакты. Если кто-то выжил — заберите их. Если нет — узнайте, что случилось.

Дагон достал карту, развернул её на ящике — пергамент зашуршал в тишине пустого склада.

— Вот маршрут. Вот последнее известное местоположение экспедиции. В Ледяном Утёсе вас встретят и расскажут больше.

— Кто встретит? — спросил Корвин.

— Там узнаете.

Дагон свернул карту, протянул Мирабель, кивнул на прощание и исчез в темноте складов — так же бесшумно, как появился.

— Таинственно, аж жуть как ему нравится, — проворчал Филбик. — Не нравится мне это.

— Мне тоже, — признался Корвин. — Но это наш шанс.

Яра, которая всё это время молча жевала припасённый пирожок, вдруг сказала:

— Яра пойдёт. Там будет драка.

— Почему ты так думаешь? — удивился Филбик.

— Яра всегда так думает. И обычно оказывается права.

Они рассмеялись. Напряжение немного спало.

6. Вечер в тавернеВ «Утопленнике» было шумно и людно. Отряд сидел за своим столом, обсуждая планы.

— Выходим завтра на рассвете, — подвёл итог Корвин. — Филбик, проверь снаряжение. Яра, не объедайся так, чтобы потом не плестись.

— Яра всегда может идти, — обиделась та. — Яра сильная.

— Знаю. Но всё равно.

Мирабель молчала, вертя в руках найденную заколку — металл тускло поблёскивал в свете очага, тонкая эльфийская вязь узора то и дело ловила отблеск пламени.

— Ты чего? — тихо спросил Корвин, присаживаясь рядом.

— Не знаю. — Она подняла на него глаза. — Эта Лейра... я чувствую, что знаю её. Не лицом — чем-то другим. Её магия, её след... он похож на мой.

— Может, она твоя родственница? Тётка, старшая кузина?

— Может быть. — Мирабель спрятала заколку в ладони, сжав пальцы, и на миг между бровей залегла морщинка, будто она силилась разглядеть что-то сквозь толстое мутное стекло. — Но я не помню. И это странно — я помню детство обрывками, помню лес, помню изгнание. А тут просто... тишина. Будто в этом месте меня никогда и не было.

Корвин положил руку ей на плечо — тепло его ладони ощущалось даже сквозь ткань куртки.

— Узнаем, когда доберёмся до Ледяного Утёса.

— А если это ловушка?

— Тогда мы справимся. Вместе.

Она посмотрела на него и чуть улыбнулась, впервые за вечер расслабив плечи.

— Спасибо.

7. Ночь перед дорогойПоздно вечером, когда таверна затихла, каждый готовился по-своему.

Филбик перебирал ножи, проверяя заточку — тихий скрежет металла об оселок изредка прорезал тишину. Яра спала, уронив голову на стол — Грегор махнул рукой и укрыл её одеялом, стараясь не разбудить. Мирабель сидела у окна, глядя на звёзды, заколка лежала на подоконнике рядом, тускло поблёскивая. Корвин вышел на крыльцо, вдохнул ночной воздух — тёплый ещё, летний, пахнущий солью и смолистым духом просмоленных лодок.

Где-то в порту кричали чайки. Где-то в городе пел пьяный моряк, голос его то взлетал, то срывался в хрип. Жизнь продолжалась.

А завтра они уходили на север.

ГЛАВА 14. Северная дорога1. Утро в «Утопленнике»Солнце ещё не показалось над крышами Железного Порта, а в таверне «Утопленник» уже кипела жизнь. Воздух за приоткрытым ставнем был тёплым и влажным — типичное августовское утро, обещающее к полудню настоящую духоту.

Яра сидела за своим любимым столом в углу и методично уничтожала припасы, которые Грегор собрал им в дорогу. Вяленое мясо исчезало с пугающей скоростью, хлеб таял на глазах, а сыр... сыр закончился ещё до того, как Филбик успел до него дотянуться.

— Ты что творишь?! — возмутился гном, наблюдая, как очередной кусок исчезает в бездонной пасти варварши.

— Яра ест, — невозмутимо ответила та, жуя. — В дороге есть некогда будет.

— В дороге мы будем останавливаться! У нас будут привалы!

— Это запас. — Яра похлопала себя по животу. — Яра — живой запас.

Филбик открыл рот, чтобы выдать возмущённую тираду, но потом махнул рукой и полез в свою сумку за собственными припасами, которые успел спрятать заранее.

Мирабель сидела у окна, разложив на столе карту. Она водила пальцем по линиям, отмечая маршрут, и щурилась от первых лучей солнца, косо падающих сквозь стекло.

— До Ледяного Утёса около двух недель пути, — сказала она. — Если погода позволит и не будет задержек.

— Погода на севере никогда не позволяет, — отозвался Корвин.

Паладин стоял у входа, проверяя снаряжение. Меч на поясе, амулет на груди, за спиной — дорожный мешок. Он выглядел спокойным и собранным. Вчерашний поход в храм словно снял с него груз, который он тащил годами.

Из кухни вышел Грегор, вытирая руки о фартук, лицо его уже блестело от кухонного жара.

— Значит, уходите? — спросил он.

— Уходим, — кивнул Корвин.

— Тогда держите. — Хозяин протянул им узелок. — Пирожки в дорогу. Настоящие, с мясом. Чтоб вы меня не забывали.

Яра тут же попыталась заглянуть в узелок, но Филбик ловко перехватил его и спрятал в свою сумку.

— До места донесём, — строго сказал он. — А то ты и их сожрёшь.

— Яра обиделась.

— Переживёшь.

Грегор проводил их до дверей, пожал каждому руку.

— Возвращайтесь, герои. Без вас скучно будет.

— Яра привезёт тебе рыбы! — пообещала варварша. — Северной! Большой!

— Буду ждать.

Они вышли на улицу. Железный Порт просыпался, наполняясь привычным шумом и запахами. Где-то закричали чайки, загремели телеги, заспорили торговцы.

— Никогда не думал, что буду скучать по этой дыре, — проворчал Филбик, оглядываясь.

— Яра не скучает, — пожала плечами варварша. — Яра просто хочет есть.

— Ты всегда хочешь есть.

— Правда.

У самых ворот их уже ждал грузный купец с гружёной телегой — Корвин сговорился с ним ещё накануне, узнав, что тот как раз держит путь на север. Ехать предстояло среди тюков с солониной, но после долгой дороги никто не собирался привередничать.

— Идёмте, — сказал он, забрасывая мешок на телегу. — Нас ждёт дорога.

2. Первая деревня — ТорнхиллКупец свернул на развилке ещё засветло — его путь лежал западнее, — и остаток дня отряд одолел пешком, но короткий отдых на телеге ощутимо сберёг силы.

К вечеру первого дня пути они добрались до деревни Торнхилл.

Небольшое поселение притулилось у подножия холма, окружённое полями и редким лесом. Домики были сложены из серого камня, крытые дранкой, над ними поднимались тонкие струйки дыма.

— Ночуем здесь, — решил Корвин. — Заодно пополним припасы.

— Яра согласна, — тут же отозвалась варварша.

Они нашли постоялый двор — маленький, но чистый. Хозяин, толстый краснолицый мужик, с радостью сдал им комнату и пообещал ужин.

Пока Яра и Филбик устраивались, Корвин вышел на улицу. Его взгляд привлекло небольшое здание на окраине — деревянное, с простым крестом над дверью.

Храм Светоносного.

Он вошёл внутрь. Там пахло воском и сухими травами. У алтаря теплилась одна-единственная свеча. На скамье дремал старый жрец в потёртой рясе.

— Мир этому дому, — тихо сказал Корвин.

Жрец вздрогнул, проснулся, заморгал подслеповатыми глазами.

— Ох... гость? Редкий гость. Ты паладин?

— Да, отец. Позволите помолиться?

— Конечно, конечно. — Жрец засуетился, освобождая место. — Редко к нам заходят. Маленькая у нас деревня, бедная. Но храм держим, как можем.

Корвин опустился на колени перед алтарём. Долго молчал, глядя на пламя свечи. Мысли текли медленно, спокойно. Он думал о дороге, о друзьях, о том, что ждёт их впереди.

— Ты далеко идёшь? — спросил жрец, когда Корвин поднялся.

— На север. К Ледяному Утёсу.

Старик покачал головой.

— Тяжёлые там места. Холодные. И говорят... нечисто там нынче.

— Мы слышали.

— Ну, коли слышали и всё равно идёте — значит, есть причина. — Жрец перекрестил его. — Храни тебя Свет, сынок. И друзей твоих храни.

Корвин вернулся на постоялый двор с лёгким сердцем.

3. Привал у ручьяНа третий день пути они остановились у небольшого ручья, чтобы перекусить и дать отдых ногам.

Яра, завидев воду, немедленно скинула сапоги и залезла в ручей.

— Холодная! — заорала она довольно. — Хорошо!

— Ты рыбу распугаешь, — проворчал Филбик, но сам тоже с удовольствием опустил ноги в воду.

— Яра сама рыбу поймает. Руками.

— Руками? Ну-ну.

Через пять минут Яра торжествующе вытащила из воды здоровенную форель, вода стекала с её рук и с бьющегося хвоста рыбы серебристыми каплями.

— Яра же говорила.

Филбик только крякнул от удивления и полез разводить костёр.

Мирабель взяла рыбу, ловко разделала её (сказались годы изгнания, когда приходилось выживать в лесу) и сварила уху. Запах разнёсся по всей округе — наваристый, с дымком и лесными травами, которые она добавила щепоткой, не глядя, по одной ей известным пропорциям.

— Ты умеешь готовить? — удивился Филбик.

— Приходилось, — коротко ответила эльфийка.

Они ели молча, наслаждаясь горячим супом и тёплым солнцем. Потом Корвин, глядя на огонь, вдруг заговорил:

— Я ходил на север с наставником. Давно, когда только принял клятву.

— Расскажешь подробнее? — тихо попросила Мирабель.

И Корвин рассказал. О холодных перевалах, о ночёвках в снегу, о том, как наставник учил его не бояться темноты. История была тёплой, несмотря на холодные декорации.

— Хороший был человек, — закончил он. — Я часто вспоминаю его.

— Он гордился бы тобой, — тихо сказала Мирабель.

Корвин улыбнулся и перевёл разговор на другое.

4. Вторая деревня — Каменный ЛогЕщё через два дня они добрались до деревни Каменный Лог.

Деревня оказалась больше Торнхилла — дома здесь лепились по склону холма террасами, а не жались друг к другу в низине, и меж ними петляли мощёные булыжником дорожки, потемневшие от времени. Пахло дымом, свежескошенным сеном и почему-то смолой — где-то на окраине, видно, гнали дёготь. Ближе к вечеру над крышами кружили галки, устраиваясь на ночлег на колокольне, которая возвышалась над остальными постройками.

Здесь храм оказался побольше — каменный, с колокольней. Но тоже бедный, с облупившейся краской и покосившейся дверью.

Корвин зашёл внутрь и застал местного жреца за починкой скамьи. Пожилой мужчина с мозолистыми руками явно не привык к помощи — молоток в его руках стучал неуверенно, гвоздь то и дело норовил уйти вбок.

— Давайте помогу, — предложил Корвин.

— Ой, что вы, что вы... — застеснялся жрец.

— Я паладин. Помогать — моё дело.

Они вдвоём быстро привели скамью в порядок — Корвин держал доску, жрец забивал гвозди увереннее теперь, когда дерево не гуляло под руками. Жрец благодарно кивнул, усадил Корвина отдохнуть.

— Дальше на север идёте? — спросил он.

— Да.

— Тогда через Ветреницу пойдёте, не иначе — дорога там одна. — Жрец понизил голос, будто опасаясь, что его услышат за стенами храма. — Купцы, что мимо проезжали, сказывали — с севера вести доходят нехорошие. Через третьи, через четвёртые уста, поди разбери, что там правда, а что молва напридумывала. Но люди боятся. А раз боятся — значит, не на пустом месте.

— Мы слышали про пропажи, — осторожно сказал Корвин.

— Значит, знаете не меньше моего. Вы поосторожнее там будьте.

На ночлег они остановились в доме местной жительницы, которая за пару медяков накормила их ужином и даже позволила истопить баню. Яра была на седьмом небе от счастья.

— Яра любит баню! — заявила она, парясь так, что Филбик боялся заходить внутрь.

— Ты там сваришься! — кричал он через дверь, отступая на шаг от облака пара, вырывающегося из щелей.

— Яра сильная! Яре не страшно!

Мирабель и Корвин сидели на крыльце, глядя на звёзды.

— Хорошие здесь люди, — тихо сказала Мирабель.

— Да, — согласился Корвин. — Вера у них настоящая. Не в храмах, а в сердцах.

Она посмотрела на него и чуть улыбнулась.

5. В пути — разговорыМежду деревнями дорога тянулась долго, и отряд коротал время разговорами.

Филбик расспрашивал Мирабель об эльфийской магии, шагая чуть позади и то и дело жестикулируя, будто пытался ухватить смысл руками. Та рассказывала охотно — видно было, что тема ей близка.

— У людей магия часто идёт от эмоций, — объясняла она. — Гнев, страх, любовь. У эльфов — от природы, от связи с миром. Моя магия — другая. Она редкая даже для эльфов.

— Из-за неё тебя и изгнали, я помню, — сказал Филбик. — Но вот чего я так и не спросил — тебя ведь просто выгнали. А не проще было бы такую силу... ну, убрать вовсе? От греха?

Мирабель помолчала, глядя куда-то на линию горизонта, и голос её, когда она заговорила, звучал ровнее обычного — так говорят о том, что давно пережито, но не забыто.

— Совет хотел худшего. Часть старейшин настаивала на кровных корнях — есть у нас такой обряд для тех, кого признают слишком опасными: после казни тело предают земле под старым деревом, чтобы сила вернулась корням, а не осталась бродить по свету. Им было проще избавиться от меня, чем рисковать собой и другими, — так они это называли.

Филбик притих, впервые за разговор не найдясь с ответом сразу.

— И что тебя спасло?

— Один голос. Верховный старейшина сказал, что дитя не судят за дар, которым оно не просило владеть. Изгнание было его милостью — против воли остального совета.

Яра, услышавшая это, вдруг сказала:

— Яра не боится. Яра рядом.

И положила свою огромную руку на плечо эльфийки — жест вышел неуклюжим, но от этого не менее тёплым.

А на следующем привале Яра сама разговорилась — рассказывала северные легенды, которые слышала в детстве. О ледяных великанах, о духах гор, о том, как её народ выживает в холоде.

— Один раз Яра видела духа, — вдруг сказала она.

— Правда? — удивился Филбик.

— Маленького. В горах. Он на камне сидел, светился. Яра хотела поймать, а он — прыг! — и в скалу ушёл.

— И что это было?

— Не знаю. Но красиво.

Корвин слушал и улыбался. Его семья становилась ближе.

6. Последняя деревня — ВетреницаВетреница оказалась на краю обжитых земель. Дальше начинались только редкие охотничьи домики и горные тропы.

Храм здесь почти забросили. Маленькая часовня с выбитыми окнами и покосившейся дверью. Но Корвин всё равно зашёл, зажёг свечу у уцелевшего алтаря — та вспыхнула не сразу, фитиль отсырел от постоянной сырости, сочащейся сквозь дырявую крышу.

Местные встретили их настороженно. Только после того, как Корвин показал амулет паладина, они немного расслабились и согласились поговорить.

— В горах нечисто, — сказал старый охотник, щурясь на пришлых из-под кустистых бровей. — Давно уже, почитай, полгода как неладно стало — то зверь не в ту сторону бежит, то тишина в лесу подозрительная. А месяца три как совсем худо сделалось. Тени ходят, звуки странные. Наши туда не суются.

— Три месяца? — переспросила Мирабель.

— Ага. Как раз когда те чужаки прошли. — Старик сплюнул в сторону. — Учёные какие-то, маги. Мы их отговаривали, нет — пошли. И сгинули.

— Вы их видели?

— Видели. Пятеро. Эльфийка с ними была, главная. — Он посмотрел на Мирабель, прищурившись, будто сравнивая. — На тебя похожа, только старше.

У Мирабель ёкнуло сердце, дыхание на миг сбилось.

— И что с ними стало?

— Не знаем. В горы ушли и не вернулись. Мы искать не пробовали — страшно.

Корвин поблагодарил охотника, и они ушли ночевать в единственную гостиницу — скорее, просто большой дом, где путешественникам сдавали углы, стены которого промёрзли настолько, что дыхание белым паром висело в воздухе даже внутри.

Ночью Мирабель долго не спала, глядя в потолок.

— Лейра, — прошептала она. — Ты была здесь.

7. Ледяной УтёсНа исходе второй недели пути они увидели Ледяной Утёс.

Городок стоял на скале, выступающей в море. Серые каменные дома лепились друг к другу, спасаясь от ветра, который здесь, казалось, не стихал никогда — дул с моря пронизывающе, забираясь под плащи и заставляя ёжиться даже Яру. Над крышами поднималось несколько тощих дымков — слишком мало для такого поселения. Ставни на большинстве окон были закрыты наглухо, даже средь бела дня, а редкие прохожие торопились куда-то, не глядя по сторонам, будто улицы сами по себе внушали им беспокойство. На каменном молу, где полагалось бы кипеть рыбацкой жизнью, покачивались на волнах всего две-три лодки — остальные привязи пустовали, обтрёпанные канаты хлестали по ветру без дела.

— Мёртвый городок какой-то, — заметил Филбик, поплотнее запахивая куртку.

— Да, — согласилась Мирабель. — Я чувствую... слабое искажение. Не как в Жардене, но есть.

— Значит, мы по адресу, — сказал Корвин. — Идёмте.

У ворот их встретили стражники — усталые, напряжённые люди с тёмными кругами под глазами, будто давно не высыпались.

— Кто такие? — спросил один без особого интереса.

— «Сломанный Клык», — ответил Корвин. — У нас заказ. Ищем пропавшую экспедицию.

Стражники переглянулись, во взгляде одного мелькнуло что-то похожее на облегчение.

— Вас ждут, — сказал тот, что помоложе. — Идите к старой гостинице у скалы. «Северный маяк». Там вам расскажут.

Гостиница оказалась старой, но крепкой. Внутри было пусто — только несколько постояльцев в углу, которые при виде отряда насторожились и уткнулись в свои кружки.

Хозяин — молчаливый мужчина с обветренным лицом, на котором глубоко залегли морщины, — проводил их в отдельную комнату, ни разу не подняв взгляда от пола.

— Она придёт вечером, — коротко сказал он. — Ждите.

И ушёл.

— Загадочно, как обычно, — проворчал Филбик.

— Зато бесплатно, — отозвалась Яра, падая на кровать. — Яра отдыхать.

8. Вечерняя встречаОна пришла, когда стемнело.

Женщина лет сорока, с жёстким лицом и коротко стриженными волосами. Одежда простая, но добротная, на поясе — меч, ножны потёрты от частого использования. Бывшая наёмница, определил Корвин с первого взгляда — по тому, как она держала спину, как её глаза сразу и без спешки прошлись по каждому в комнате, отмечая, кто где сидит и до какого оружия дотянется быстрее.

— Бренна, — представилась она. — Работаю на того же заказчика, что и Дагон.

— Мы слушаем, — сказал Корвин.

Бренна уселась на стул, положила на стол свёрток.

— Эльфийка, Лейра, прибыла в город раньше — ждала здесь, готовила всё для похода. А два с половиной месяца назад подошла и пятёрка специалистов, которых она наняла: двое магов, следопыт, воин и проводник.

При этом имени Мирабель вздрогнула, но промолчала, только пальцы её, лежавшие на коленях, сжались в кулак.

— Они отдохнули пару дней и все вместе ушли в горы. Через две недели связь прервалась. — Бренна замолчала.

— И всё это время их никто не искал? — спросил Филбик.

— Искали. Две группы. Никто не вернулся. — Бренна говорила спокойно, буднично, словно сообщала о погоде. — Теперь вы третьи.

— Весело, — хмыкнул гном.

Бренна развернула свёрток. Там оказалась книга — исписанные плотным почерком листы, сшитые в тетрадь.

— Копия записей Лейры. Она готовила эту экспедицию с полгода — здесь то, что она успела выяснить заранее: где искать, чего опасаться, что они рассчитывали найти. Оригинал у заказчика, эта копия — вам. Прочтите, пригодится.

Мирабель взяла дневник, пробежала глазами первые страницы. Почерк был торопливый, но разборчивый. И на полях — пометки, сделанные той же рукой, что оставляла записи в библиотеке.

— Лейра, — прошептала она, узнавая знакомую вязь.

— Значит, вы в курсе, — кивнула Бренна. — Хорошо. Дальше. Я дам вам проводника — Орика, местного охотника. Он знает те места и согласился помочь. За плату, разумеется.

— Когда выходить? — спросил Корвин.

— Завтра с рассветом. Погода пока позволяет, а в горах она меняется быстро. — Бренна поднялась. — И последнее. То, что там происходит... местные обходят те места стороной уже два месяца. Если наши люди живы — они либо прячутся, либо... — Она не договорила. — Сами понимаете.

— Понимаем, — ответил Корвин.

Бренна кивнула и вышла, оставив их одних.

— Два месяца, — задумчиво сказал Филбик. — Долгий срок.

— Если они живы, каждый час на счету, — отозвался Корвин. — Идём завтра.

— Яра готова, — тут же сказала варварша.

Мирабель молчала, сжимая в руках дневник.

9. Ночь перед выходомНочью она не спала.

Вышла на улицу, укрывшись плащом. Холодный ветер дул с моря, но она почти не чувствовала его. В руках — заколка, найденная в Железном Порту. Та самая, что когда-то принадлежала Лейре.

Мирабель провела пальцем по узору. Металл был холодным, но вдруг на миг показался тёплым.

И перед глазами всплыло воспоминание.

Она маленькая. Совсем ещё ребёнок. Сидит на поляне, вся в слезах. Только что проявилась её сила — игрушки вокруг исказились, сломались, дети разбежались с криками.

— Не бойся, малышка.

Женщина-эльфийка присаживается рядом. В её волосах — такая же заколка. Глаза добрые, но в глубине — что-то ещё, что Мирабель тогда не умела различать.

— Твой сила — не проклятие. Это дар. Я научу тебя.

— Меня выгнали... — всхлипывает девочка.

— Я знаю. Но теперь ты со мной. Я не брошу тебя.

Мирабель вздрогнула, возвращаясь в реальность. Пальцы её невольно сжались вокруг заколки, острый край узора впился в ладонь.

— Лейра, — прошептала она.

И вдруг замерла.

Она помнила этот миг. Помнила поляну, слёзы, женщину с добрыми глазами. Но дальше — пустота. Обрывки. Словно кто-то вырвал страницы из книги её памяти.

Сколько мы были вместе? Год? Два? Десять лет?

Она не знала. Пыталась вспомнить — и не могла. Лица Лейры не осталось в памяти — только этот образ, склонённый над ней. Голос — да. Интонации, тепло. Но где они жили? Чему она учила? Как расстались?

Пустота.

— Почему я не помню? — прошептала она в темноту.

Ветер не ответил.

Мирабель сжала заколку в кулаке и посмотрела на тёмные горы. Где-то там была Лейра. Живая или мёртвая — она узнает.

И, может быть, тогда поймёт, почему память о годах учёбы рассыпалась в прах.

10. РассветУтром отряд собрался у ворот.

Орик — проводник — оказался невысоким жилистым мужиком с лицом, продутым всеми ветрами. Он молча кивнул им, поправил лук за спиной и коротко бросил:

— Идём. До темноты надо успеть к первому лагерю.

Корвин кивнул своим:

— Готовы?

Яра сжала топор. Филбик проверил ножи. Мирабель спрятала заколку в карман и шагнула вперёд.

— Готовы.

Они вышли за ворота и направились в горы, оставляя за спиной последние дома Ледяного Утёса — серые, притихшие, будто вымершие. Ветер дул им в спину, словно подталкивая вперёд.

ГЛАВА 15. Следы1. Тропа в горахУтро встретило их пронизывающим ветром и серым небом, которое обещало снег, но не спешило его ронять. Здесь, на подступах к горам, воздух был совсем другим, чем внизу, у Ледяного Утёса, — тоньше, суше, царапал горло при каждом вдохе. Тропа карабкалась вверх между валунами, обточенными многолетним ветром до гладкости кости.

Орик шёл впереди, легко перепрыгивая с камня на камень, будто родился в этих горах — ни единого лишнего движения, ни единого взгляда себе под ноги дважды. Его молчаливость начала раздражать Филбика ещё на выходе из Ледяного Утёса, а теперь, после двух часов подъёма, гном, тяжело дыша и то и дело хватаясь за колени, готов был взорваться.

— Слушай, ты вообще разговаривать умеешь? Или только мычать?

Орик обернулся, глянул на него равнодушно — задержавшись на мгновение дольше необходимого, будто оценивая, стоит ли тратить дыхание, — и снова уставился под ноги.

— Умею, — буркнул он, не сбавляя шага. — Но слова здесь лишние. Горы любят тишину.

— Горы любят тишину, — передразнил Филбик шёпотом, обращаясь к Яре, и для верности закатил глаза. — Слышала? Горы у него романтичные.

— Яра любит горы, — пожала плечами варварша, легко вышагивая рядом, будто не замечая ни уклона, ни ветра. — Там холодно, камни, можно прятаться.

— Ты и без гор плохо прячешься. Ты огромная.

— Яра умеет быть незаметной. Хочешь, покажу?

— Не надо, — поспешно отказался гном, отступив на полшага. — Верю.

Корвин шагал чуть позади, поглядывая по сторонам — взгляд скользил по гребням скал, по расщелинам, по редким чахлым соснам, цепляющимся корнями за камень. Опыт подсказывал, что в таких местах опасность может прийти откуда угодно, сверху или снизу, и меч на поясе он держал ближе к руке, чем обычно. Но пока всё было тихо. Слишком тихо — ни птичьего крика, ни шороха зверя, только скрип щебня под сапогами да свист ветра в расщелинах.

Мирабель замыкала шествие. Заколка держала волосы собранными на затылке — привычная тяжесть, которую она то и дело чувствовала лёгким движением головы. Иногда рука сама тянулась поправить её, хотя нужды в этом не было — просто способ занять пальцы, пока мысли путались. После ночного видения она чувствовала, что правда где-то рядом, совсем близко, но ускользала, как вода сквозь пальцы, стоило потянуться за ней.

— Эй, эльфийка, — окликнул её Орик неожиданно, не оборачиваясь. — Ты местная? Ну, с севера?

— Нет, — ответила Мирабель, поднимая на него взгляд. — Я из Сильванора. Это далеко на юге.

— А глаза у тебя не южные. — Орик хмыкнул, впервые за утро замедлив шаг. — Такие глаза я видел у одной… давно. Тоже эльфийка была, только старая. В горах жила, говорят, с духами зналась.

Мирабель вздрогнула — почти незаметно, лишь пальцы, поправлявшие волосы, на миг замерли у виска.

— Как её звали?

— Не помню. — Орик сплюнул в сторону, в щель между камнями. — Давно было. Лет тридцать назад, а то и больше. Она потом пропала, как и все, кто сюда лезет.

Мирабель промолчала. Тридцать лет — это не Лейра, не могла быть Лейра, счёт шёл на совсем другие сроки. И всё же по спине пробежал холодок. Сколько их было, эльфиек, что приходили в эти горы за знанием или покоем и не возвращались? Сколько ещё имён затерялось в памяти таких, как этот проводник — не со зла, а просто потому, что чужая судьба здесь стоит меньше, чем горсть монет за перевал?

2. Разговор о теняхК полудню они остановились на небольшой ровной площадке, откуда открывался вид на заснеженные вершины, тонущие в бледной дымке. Здесь ветер бил особенно жёстко, срывая с гребней позёмку, и Орик разрешил развести костёр — но тут же предупредил, сузив глаза: дрова экономить, выше леса не будет.

Яра деловито колдовала над огнём — то есть, если называть вещи своими именами, пыталась запихнуть в костёр полено, которое было толще её собственной ноги, сопя от натуги и не признавая очевидного поражения.

— Оно не лезет, — констатировал Филбик, развязывая мешки с припасами и покосившись на её мучения.

— Полезет, — упрямо буркнула варварша, налегая всем весом.

— Или ты сломаешь себе что-нибудь важное.

— У Яры всё важное крепкое.

Корвин, оставив их препираться, подсел к проводнику, устроившемуся чуть в стороне на плоском камне. Дыхание паладина после подъёма всё ещё было чуть сбитым — воздух здесь ощутимо разрежался с каждой сотней шагов, и даже он, привычный к долгим переходам, чувствовал лёгкое головокружение.

— Ты говорил, здесь тени другие. Расскажи.

Орик покосился на него, помолчал, катая между пальцами сухую травинку, но потом заговорил — медленно, будто подбирая слова с той же осторожностью, с какой выбирал, куда поставить ногу на тропе:

— Я сам не видел. Но те, кто видел, рассказывали. Они не нападают. Не рычат, не шипят. Просто стоят и смотрят. Днём могут появиться, в самый солнечный день. А ночью — их тьма. Идут к тебе, но не трогают. Будто… будто ждут.

— Чего ждут? — спросил Филбик, оставив наконец Яру наедине с её поленом и присаживаясь ближе к разговору.

— Не знаю. Может, когда ты сам к ним шагнёшь. — Орик поёжился, и это не было позой — плечи у него действительно напряглись, будто от внезапного холода. — У нас тут охотник один был, смелый. Пошёл в те места, где они чаще всего мерещатся. Вернулся через неделю, но говорить перестал. Сидит теперь у себя в избе, смотрит в стену и молчит. Иногда плачет. А глаза у него… пустые стали. Будто душу высосали.

Тишина повисла над костром — только потрескивали ветки да гудел ветер в расщелинах. Даже Яра наконец оставила полено в покое и прислушалась.

— В Жардене тени были злыми, — сказал Корвин, глядя в огонь. Голос его звучал ровно, но пальцы бессознательно легли на рукоять меча, будто ища опоры в знакомом. — Они нападали, пили жизнь, тащили людей в свой мир. Их можно было убить светом и огнём.

— Здесь не так, — покачал головой Орик, выслушав его. — Здесь они просто… есть. И от этого страшнее.

— Почему? — спросила Яра, окончательно отвлекаясь от костра.

— Потому что не знаешь, чего от них ждать. С врагом понятно: он нападает, ты защищаешься. А когда враг просто смотрит… — Орик махнул рукой, будто отгоняя невидимое. — Душа замерзает.

Мирабель слушала молча, и внутри нарастала тревога — тонкая, вязкая, оседающая где-то под рёбрами. Она чувствовала это место кожей, как чувствуют приближение грозы: оно было пропитано магией. Не такой, как в Жардене — не голодной, не хищной, — а более древней, спокойной и… ждущей. Как будто гора сама затаила дыхание.

3. Первый лагерь экспедицииК вечеру они добрались до места, где когда-то стояла экспедиция.

Орик указал на ложбину между скал — неглубокую впадину, защищённую от ветра нагромождением валунов, идеальное место для стоянки:

— Здесь. Видите кострище? Свежее, недели две-три, не больше.

Отряд рассыпался по поляне. Филбик тут же припал к земле, разглядывая следы — привычка бывалого вора, который в своё время неплохо научился читать чужие тайны по мелочам, оставленным без присмотра.

— Людей было шестеро, как и говорили. Ночевали, жгли костёр, ели… — Он поднял комок земли, растёр между пальцами, поднёс к носу и понюхал, слегка поморщившись. — Кровь есть. Старая, недели две. Подсохла, но запах ещё держится — железо и что-то ещё, кислое.

— Где? — Корвин подошёл ближе, присаживаясь на корточки рядом с гномом.

— Вот тут, у камня. И ещё вон там. Похоже, драка была, но недолгая. Следы заметали — вон, видишь, борозда от плаща, кто-то специально затирал.

Мирабель обошла поляну медленным, кружащим шагом, будто прислушиваясь не ушами, а всем телом. Её магия отзывалась на каждый шаг лёгким покалыванием в кончиках пальцев — здесь было много силы, застрявшей в самой земле, как запах гари, что не выветривается неделями. И не только теневой.

— Лейра, — прошептала она, нащупывая в примятой траве обрывок ткани.

Она подняла находку — тонкую, эльфийской работы, явно не походную. Слишком лёгкая для дороги, слишком изящный узор по краю. Мирабель поднесла ткань к лицу и вдохнула — запах трав, дыма и… чего-то ещё, знакомого, отчего внутри что-то натянулось струной. Воспоминание кольнуло — острое, мимолётное, — но не развернулось, ускользнув прежде, чем она успела за него ухватиться.

— Она использовала магию, — сказала Мирабель, подходя к остальным и всё ещё сжимая обрывок в пальцах. — Сильную. Защищалась. Но не от теней.

— От кого? — спросил Филбик.

— Не знаю. Может, от людей.

Корвин, обошедший поляну по краю, вдруг остановился у плоского валуна и провёл пальцами по его поверхности — не сразу, а после того как что-то в игре света и тени привлекло его взгляд.

— Смотрите. Это не эльфийские, не наши, не гномьи.

Все подошли ближе. На камне были вырезаны символы — странные, острые, ни на что не похожие: переплетённые линии, будто кто-то пытался записать музыку или течение воды.

— Что это? — спросил он, глядя на Мирабель.

Она подошла, всмотрелась, наклонившись так низко, что волосы почти коснулись камня.

— Магические знаки. Защита. Но… неправильная. — Она нахмурилась, водя пальцем в воздухе над вырезанными линиями, не касаясь их. — Словно кто-то пытался совместить разные традиции. Наспех. В отчаянии.

— Лейра?

— Возможно.

Солнце садилось быстро, окрашивая заснеженные вершины в холодный розовый цвет. Орик, обошедший окрестности по своему обыкновению — тихо, без единого лишнего слова, — вернулся и коротко бросил, кивнув на темнеющее небо:

— Ночуем здесь. Завтра пойдём дальше.

4. Ночь в горахКостер горел ярко, но жадно — сухие ветки прогорали быстро, и Яра то и дело подбрасывала новые, стараясь беречь запас. Пляшущие языки пламени отбрасывали на скалы длинные, дрожащие тени, а холод здесь, наверху, кусал куда злее, чем внизу: изо рта при каждом вдохе поднимался пар, и даже сидя вплотную к огню, спину и плечи пробирало ознобом.

Орик устроился чуть поодаль от костра — там, откуда лучше просматривались подступы к площадке, — и настороженно вглядывался в темноту, изредка поводя головой на каждый посторонний звук. Яра колола дрова про запас на утро, замахиваясь топором с такой силой, что щепки летели в разные стороны. Филбик возился с котелком, бормоча под нос что-то про то, что вода в горах кипит медленнее и это неправильно. Корвин и Мирабель сидели рядом, глядя в огонь.

— Ты сама не своя, — тихо сказал паладин, не отрывая взгляда от языков пламени. — Что с тобой?

Мирабель молчала долго. Пальцы её нашли заколку в волосах и замерли там, будто ища опору. Потом она сняла её, повертела в руках, чувствуя привычную тяжесть металла на ладони.

— Я думала, что почти ничего не помню о ней. О Лейре. — Голос дрогнул, и она сделала паузу, будто собираясь с силами. — Но чем больше я об этом думаю, тем больше всплывает. Сначала — просто чувство, что меня кто-то держал за руку. Тепло чьей-то ладони, и всё. Потом — голос, без лица. Потом… обрывок фразы: «беги и забудь». Я не знаю, откуда она взялась в моей голове. Просто вдруг оказалась там, будто я вспомнила что-то, чего никогда не помнила.

— Может, магия стирает не до конца, — осторожно предположил Корвин. — Может, что-то всегда остаётся, просто спит.

— Но зачем стирать вообще? — Она повернулась к нему, и в свете костра было видно, как блестят её глаза. — Что там было такого, что понадобилось прятать от меня самой?

— Может, что-то, от чего она хотела тебя защитить, — ответил он тихо.

Мирабель посмотрела на него долго, не мигая. В глазах блестели слёзы, которые она сдерживала — не давая им пролиться, лишь позволяя дрожать на самом краю.

— А если она не защищала? Если она сама была частью чего-то страшного?

Корвин не знал ответа. Он просто взял её за руку — тёплую ладонь в свою, привычно широкую и надёжную, — и сжал.

— Не знаю, что мы найдём. Но что бы это ни было, мы рядом.

За пределами костра мелькнула тень.

Яра тут же вскинула топор — движение было мгновенным, отработанным, без раздумий, — но тень не приближалась. Просто стояла, покачиваясь на границе света и тьмы, и смотрела.

— Та самая, — прошептал Филбик, замерев с ложкой на полпути ко рту. — Не нападает. Просто стоит и пялится. Хуже, чем если бы напала, честное слово.

Орик выругался сквозь зубы — тихо, скорее по привычке, чем от настоящего страха, — и бросил в ту сторону головешку. Уголёк описал дугу и упал в снег, зашипев. Тень исчезла, но через минуту появилась в другом месте, чуть левее, всё так же неподвижная.

— Не трогайте их, — посоветовал проводник, не отводя взгляда от темноты. — Они не нападают, пока мы их не трогаем.

Ночь прошла тревожно, но без происшествий — только треск костра, редкое поскрипывание снега под чьими-то шагами да ощущение, что кто-то невидимый неотрывно наблюдает за их маленьким кругом света.

5. Второй фрагментМирабель не спала. Когда все уснули — Яра, привычно раскинувшись у самого края костра, Филбик, свернувшись калачиком и натянув капюшон до самого носа, — она осталась сидеть у огня, глядя на заколку, зажатую в ладони.

Пальцы скользили по узору, и вдруг…

Кто-то держит её за плечи. Не крепко — бережно, будто боясь сломать. Голос — женский, низкий, чуть хрипловатый, как от долгого молчания или долгого плача. Слов не разобрать, только интонация: тревожная, торопливая. Потом — резкий рывок, будто её толкают прочь, и крик, отдающийся не в ушах, а где-то глубже:

— Беги!

И темнота. Плотная, беззвучная, поглощающая всё.

Мирабель вздрогнула, возвращаясь в реальность. Заколка в руке была тёплой — не обжигающей, но заметно теплее, чем должна быть простая безделушка, пролежавшая всю ночь на морозном воздухе.

— Что ты сделала со мной? — прошептала она в пустоту, не зная, к кому обращается — к Лейре из полузабытого прошлого или к самой памяти, упрямо не желающей раскрываться полностью. — Почему я помню только страх? Где всё остальное?

Она посмотрела в темноту, туда, где ещё недавно стояла тень. Сейчас там было пусто — просто скалы, снег, слабый отблеск звёзд на смёрзшейся корке снега.

— Я не знаю, что там, впереди, — сказала она тихо, будто пробуя слова на вкус. — Но, кажется, я к этому иду уже очень давно. Дольше, чем сама понимала.

6. Утро и выход к ущельюРассвет пришёл серый и ветреный. Облака сидели низко, цепляясь клочьями за острые вершины, и казалось, что небо давит на горы всей своей тяжестью.

Орик поднялся раньше всех — как обычно, бесшумно, — осмотрел окрестности и вернулся с новостями, хрустя сапогами по мёрзлой земле:

— Нашёл следы. Они ушли туда. — Он махнул рукой в сторону узкого прохода между скал, где туман стоял особенно плотной пеленой, не желая рассеиваться даже с ветром. — В ущелье. Я туда не пойду.

— Почему? — спросил Корвин, поднимаясь и отряхивая плащ от инея.

— Потому что оттуда никто не возвращается. — Орик посмотрел ему в глаза — прямо, без обычной своей уклончивости. — Я проводил вас до края, как договаривались. Дальше сами. Буду ждать здесь три дня. Если не вернётесь — значит, вас больше нет, и я пойду в Ледяной Утёс с плохими вестями.

— Спасибо, — кивнул Корвин. — Мы поняли.

Отряд собрал вещи. Филбик проверил ножи, привычно пересчитав каждый по имени, Яра взвесила топор в руке, будто прощаясь с ним на случай, если он подведёт, Мирабель спрятала заколку за пазуху, поглубже, туда, где теплее.

— Идём, — сказал Корвин.

Они вошли в ущелье. Туман сгущался, скрывая стены, глотая звуки шагов почти мгновенно — Филбик один раз обернулся проверить, не потерялись ли они с Ярой, хотя та шла в двух шагах позади. Тишина давила так, что звон в ушах казался оглушительным, будто уши требовали хоть какого-то звука взамен украденной тишины.

Мирабель чувствовала магию — она становилась сильнее с каждым шагом, оседая на коже липким холодом.

— Близко, — прошептала она. — Мы близко.

Впереди, в тумане, начали проступать очертания чего-то большого. Не скалы — рукотворное.

— Там пещера, — сказал Филбик, вглядываясь и невольно понижая голос до шёпота. — И свет.

Из глубины доносилось слабое фиолетовое сияние.

— Эльфийская магия, — выдохнула Мирабель, чувствуя, как по коже пробегает узнавание — смутное, но безошибочное. — Знакомая. Она там.

Они вошли в пещеру.

ГЛАВА 16. Учитель1. В пещереВнутри было сыро и холодно — с потолка редко, но гулко срывались капли, разбиваясь о камень с почти музыкальным звоном, разносившимся по всему проходу. Воздух пах мокрым мхом, землёй и чем-то ещё — сладковатым, почти неуловимым, как остывшая магия. Свет вёл их глубже, дрожащий, фиолетовый, пульсирующий, будто чьё-то сердцебиение. Тени здесь сгущались по углам, липли к стенам плотными сгустками — но не нападали, просто расступались, пропуская, словно признавая своих.

Филбик шёл настороженно, нож в руке держал низко, лезвием вдоль бедра, — так, чтобы клинок не блеснул в свете и не выдал раньше времени. Яра сжимала топор обеими руками, её дыхание было ровным, но взгляд метался по теням, ощупывая каждую расщелину. Корвин держался чуть позади и сбоку от Мирабель, прикрывая её спину мечом, а сама она двигалась почти на ощупь, вытянув руку вперёд, будто свет был осязаем и мог провести её сквозь темноту за пальцы.

— Там, — прошептала она, и голос дрогнул — не от страха, а от чего-то другого, чему она пока не могла подобрать имени.

Они вышли в просторный зал. Свод терялся где-то в вышине, тонул в фиолетовом мареве, и от этого казалось, что пещера дышит. В центре, на каменном выступе, сидела эльфийка.

Истощённая, бледная — кожа туго обтягивала скулы, ключицы выпирали из-под лохмотьев некогда добротной одежды. Но живая. Грудь вздымалась редкими, глубокими вдохами, а вокруг всего её тела пульсировало слабое фиолетовое сияние, то разгораясь, то почти угасая, будто последний уголёк в остывающем костре.

Она подняла голову. Медленно, тяжело, словно каждое движение стоило ей неимоверных усилий.

И её глаза встретились с глазами Мирабель.

Лейра замерла. Дыхание перехватило, губы приоткрылись, но ни звука не вырвалось — только лицо исказилось разом, будто через него прошла волна: изумление, боль, надежда, всё сразу, слишком много для одного вздоха.

— Это… — голос сорвался, хриплый, чужой после долгого молчания. Рука её задрожала, потянулась вперёд, будто хотела коснуться и боялась одновременно. — Твои глаза… я узнала бы их где угодно. Мирабель… девочка моя…

Мирабель застыла. Магия Лейры резонировала с её собственной — мощно, болезненно, будто где-то внутри лопнула невидимая нить, державшая её память взаперти. Сознание поплыло, перед глазами всё померкло, звук её же имени, произнесённый этим голосом, вдруг отозвался эхом откуда-то из глубины — из того самого дома, из-за той самой щели. Она почувствовала, как Корвин подхватывает её, и провалилась в темноту.

2. Флешбек: Полная правда…Она снова маленькая. Сидит на поляне, вся в слезах, и плечи трясутся от рыданий, которые она не может остановить. Только что проявился её дар — игрушки вокруг исказились, сломались, покорёжились в невозможные, вывернутые формы, а дети разбежались с криками, и этот крик до сих пор звенит где-то на дне памяти.

— Не бойся, малышка.

Женщина-эльфийка присаживается рядом — осторожно, будто боится спугнуть. В её волосах — заколка, та самая, знакомая до последнего завитка узора. Глаза добрые, тёплые, но в глубине — что-то ещё, боль, которую взрослый прячет от ребёнка.

— Твоя сила — не проклятие. Это дар. Я научу тебя.

— Меня выгнали… — всхлипывает девочка, размазывая слёзы по щекам.

— Я знаю. Но теперь ты со мной. Я не брошу тебя.

Годы учёбы проносятся смазанными пятнами — лица, голоса, обрывки уроков. Лейра учит её контролировать силу, но часто тревожится, смотрит вдаль, шепчется с кем-то невидимым по ночам, когда думает, что девочка спит. Она добрая, ласковая, но явно что-то скрывает — это чувствуется в напряжении её плеч, в том, как резко она замолкает при чужих шагах.

…Однажды в их убежище врываются охотники за магией. Крики, треск ломающегося дерева, звон металла. Лейра сражается — Мирабель помнит вспышки света, запах палёного, — отбивается, но понимает: не справится.

— Прости меня, малышка. Я должна заставить тебя забыть. Чтобы ты не вернулась за мной. Чтобы они не нашли тебя. Помни только одно: я люблю тебя. А всё остальное… забудь.

Вспышка света — ослепительная, режущая, — и темнота.

…Дальше — пустота, разорванная редкими вспышками, будто память отказывается складывать эти месяцы в цельную картину. Она помнит холод. Помнит голод, который выворачивал живот наизнанку. Помнит, как ночевала под корнями поваленных деревьев, как воровала ягоды у птиц, как однажды проспала под дождём целые сутки, слишком слабая, чтобы искать укрытие. Полгода — может, больше — она просто существовала, ничего не помня о себе, кроме того, что бежать нужно, а останавливаться нельзя.

А потом — река.

Быстрая, холодная, шумная. Она пыталась поймать рыбу голыми руками — глупо, отчаянно, потому что живот уже не просто урчал, а жёг изнутри. Течение оказалось сильнее, чем казалось с берега. Один неверный шаг, скользкий камень под ногой — и вода сомкнулась над головой, потащила, закрутила. Она захлебнулась, попыталась вынырнуть, но силы кончились раньше, чем ей удалось выбраться на мелководье. Последним, что она помнила, было ощущение, будто течение несёт её куда-то вниз, в темноту, и сопротивляться больше нет смысла.

…Пробуждение. Рядом старец с мудрыми глазами, морщинистое лицо, склонившееся над ней в неверном свете очага, пахнущее дымом и сушёными травами.

— Река принесла тебя к моему порогу, дитя. Ты чуть не утонула. Но дар твой силён. Я научу тебя.

Годы нового обучения проходят иначе — суше, осторожнее. Старец учит её скрывать магию, быть незаметной, гасить искру прежде, чем она разгорится. Он добр, терпелив, но что-то недоговаривает — это чувствуется в паузах перед некоторыми ответами, в том, как он иногда смотрит на дорогу, будто ждёт кого-то.

…Однажды в дом врываются чужаки. Топот многих ног, грубые голоса. Старец хватает её за плечи, толкает в тесный тайник за печью — пыльный, пахнущий землёй и старым деревом.

— Сиди тихо, не выходи, что бы ни случилось.

Она видит через щель, зажимая рот обеими ладонями, чтобы не выдать себя даже дыханием: входит женщина-эльфийка. Лица не разглядеть в полумраке, голос искажён то ли расстоянием, то ли самой памятью, которая упрямо отказывается отдавать эту деталь. Кто она? — мелькает где-то на самом краю сознания, будто вопрос, заданный не тогда, а сейчас, годы спустя. — Голос почти знакомый. Почти.

— Ты обманул меня, Ксандр. Я просила тебя обучить девочку, защитить её, а потом вернуть мне. А ты спрятал её!

— Она слишком юна для ваших игр! Я не позволю использовать её!

— Я тоже люблю её, — голос женщины дрожит, ломается на середине фразы. — Но мы должны исполнять свой долг. Ты знал, на что шёл.

— Я знал. И я выбрал девочку.

— Ты еще можешь изменить ситуацию, скажи где она?

В этот момент в дом заходят другие люди — тяжёлые шаги, лязг оружия, — но старик не отступает от своего, стоит, выпрямившись во весь рост, закрывая собой пустое пространство комнаты. В этот момент один из вошедших говорит, и голос его звучит холодно, без единой капли сомнения…

— Тогда ты выбрал смерть!

Убийцы закалывают старца. Мирабель зажимает рот рукой так сильно, что после останутся синяки, — лишь бы не закричать, лишь бы ни единый звук не вырвался наружу. Убийцы ищут, переворачивают мебель, простукивают стены, но не находят — защита старца сработала, тайник держит её невидимой даже для самых внимательных глаз.

Ночью она вылезает — руки и ноги затекли так, что почти не слушаются, — подползает к телу, плачет, шепчет прощание, касаясь холодеющей ладони. Потом бежит. Бежит долго, пока не падает без сил в какой-то канаве, оцарапав колени в кровь.

Память запечатывается — слишком больно, слишком страшно, чтобы нести это осознанно. Остаётся лишь первая встреча, та единственная, что всплывает целиком, будто страх и любовь в ней были слишком сильны, чтобы стереться до конца.

3. ПробуждениеМирабель открыла глаза медленно, будто выныривая из-под толщи воды. Рядом сидела Лейра и водила руками над её телом — движения плавные, отработанные годами, — творя восстановительные чары. Тепло растекалось по коже волнами, распутывая узлы боли, о существовании которых Мирабель даже не подозревала.

— Тише, тише, девочка моя, — шептала Лейра, не отрывая взгляда от своих рук. — Ты в безопасности.

Мирабель смотрела на неё — теперь воспоминания вернулись, обрушились разом, и она узнавала это лицо. Морщины, седина, усталость — но глаза те же. Глаза, которые смотрели на неё с любовью тогда, на поляне, много лет назад.

И голос. Тот самый, что она слышала через щель в тайнике, искажённый расстоянием и годами забвения, но теперь — теперь она была почти уверена.

— Ты… — голос сорвался. — Ты была там. В доме Ксандра. Ты пришла… — Она замолчала, будто боясь произнести это вслух и тем самым сделать правдой.

Лейра замерла. Руки, всё ещё тёплые от угасающей магии, дрогнули. Лицо её исказилось болью — той самой, что Мирабель помнила по голосу из-за щели, только теперь она видела её вживую.

— Я не хотела, — прошептала она. — Клянусь, я не хотела его смерти.

— Значит, это правда была ты, — выдохнула Мирабель, и внутри что-то оборвалось — не облегчение, а тяжёлое, холодное подтверждение того, о чём она подсознательно догадывалась всю дорогу сюда. — Твои люди убили его!

— Мои бывшие люди. — Лейра опустила руки. — Я была частью организации. Мы изучали магию, искали одарённых, чтобы… чтобы контролировать их. Я нашла тебя и полюбила. Я не хотела отдавать тебя им. Но я не могла уйти — меня бы убили, а тебя нашли бы. Я сделала единственное, что могла: стёрла тебе память и отправила прочь. А старца… старца я послала за тобой. Он должен был найти тебя, обучить, защитить. И вернуть, когда ты станешь сильнее. Но он не вернул. Он спрятал тебя.

— Он любил меня, — прошептала Мирабель.

— Я знаю. Я тоже люблю. Когда организация нашла его, я пришла с ними, надеясь, что смогу договориться. Я не хотела крови. Но другие… они не простили предательства. Они убили его. А я… я не могла остановить их, не выдав себя. Мне пришлось притвориться, что я согласна.

Слёзы текли по лицу Лейры, оставляя влажные дорожки на пыльной, обветренной коже.

— После этого я порвала с ними. Поняла, что они превратились в фанатиков. Я ушла на север, чтобы изучить эти разрывы, надеясь однажды искупить вину. И вот… я нашла тебя. Но какой ценой.

Мирабель молчала долго, чувствуя, как дрожь пробегает по всему телу — не от холода пещеры, а от тяжести услышанного, наконец обретшего форму и имя. Потом села, преодолевая слабость, и взяла Лейру за руку — та была холодной, несмотря на недавнюю магию.

— Ты спасла меня дважды. Ты любила меня. Ты не виновата в том, что сделали другие.

— Я могла бы…

— Могла бы что? Умереть вместе со старцем? Тогда бы я никогда не узнала правду. — Мирабель сжала её ладонь крепче. — Ты здесь. Я здесь. Мы вместе.

Лейра разрыдалась, уткнувшись ей в плечо — и в этом объятии было больше, чем в любых словах: годы вины, годы одиночества, наконец нашедшие выход.

4. ЗаколкаКогда эмоции утихли, а дыхание обеих выровнялось, Мирабель вытащила заколку — ту самую, что весь этот путь грела ей ладонь и волосы, ту, что теперь казалась куда тяжелее, чем должна была быть простая безделушка.

— Это твоя?

Лейра взяла её осторожно, почти благоговейно, погладила пальцами узор — движение, явно повторённое сотни раз за долгие годы разлуки, только тогда, наверное, вместо заколки были лишь воспоминания о ней.

— Да. Это не просто украшение. Это артефакт, фокус для магии. Он помогает концентрировать силу, контролировать даже самые сильные потоки. Я отдала его старцу, чтобы он передал тебе, когда ты будешь готова. Но он, видимо, не успел, и я её снова забрала с собой. Только значительно позже я её потеряла.

Мирабель вспомнила странные ощущения, которые испытывала, держа заколку в руках все эти недели пути — тепло, лёгкость, когда она водила пальцами по письменам, будто металл узнавал её раньше, чем она сама вспомнила, откуда он взялся.

— Я чувствовала её силу. Но не знала, что это.

— Теперь она твоя. — Лейра протянула заколку обратно, и в этом жесте было что-то похожее на передачу не просто вещи, а части себя. — Носи. Она поможет тебе.

Мирабель взяла артефакт и вернула его на привычное место в волосах — туда, где он покоился уже который день. Но теперь тепло, разлившееся по телу, было другим — не смутным узнаванием, а ясным, осмысленным откликом, будто металл наконец получил имя для того чувства, которое раньше мог только смутно намекать.

— Спасибо, — прошептала она, и в этом слове уместилось куда больше, чем просто благодарность за артефакт.

5. Что случилось с экспедициейКорвин, Филбик и Яра всё это время стояли чуть поодаль, у входа в зал, давая женщинам время поговорить. Филбик за это время успел трижды пересчитать ножи на поясе просто от нечего делать, Яра переминалась с ноги на ногу, стискивая топорище так, что костяшки побелели, а Корвин стоял неподвижно, как изваяние, — только желваки на скулах выдавали, чего ему стоило не вмешиваться раньше времени. Теперь он подошёл ближе, и каменное крошево под ногами скрипнуло под его весом.

— Нам нужно знать, что здесь произошло. Где остальные?

Лейра вытерла слёзы тыльной стороной ладони, выпрямила спину, будто через силу возвращая себе остатки достоинства.

— Мы нашли разрыв. Очень сильный. Мы попытались запечатать его, но что-то пошло не так. Нас было шестеро — я и пятеро тех, кого я наняла для похода: двое магов, мои собственные ученики, следопыт, воин и проводник. Проводника мы потеряли ещё на подходе, при обвале — трагедия, но простая, безо всякой магии. Дальше мы шли вчетвером с моими людьми. Когда разрыв открылся, он забрал их всех. Я вырвалась одна, но слишком слаба, чтобы вернуться за ними.

— Мы уже закрывали похожий, — тихо сказала Мирабель. — В деревне Жарден, на юге. Там тоже были тени, которые крали жизнь.

Лейра вскинула голову резко, будто эти слова перевернули что-то в её понимании происходящего.

— Ещё один? Я думала, что наткнулась на что-то единичное, случайное — трещину, которую сама и создала неосторожностью. Ты хочешь сказать, таких мест больше одного? — Она покачала головой, пытаясь осмыслить услышанное. — Расскажи мне всё, когда будет время. После.

— Они живы? — спросил Филбик, подходя ближе и убирая наконец нож обратно в ножны.

— Четверо. Следопыт, воин и двое моих учеников. Они живы, я чувствую. Но разрыв держит их.

— Значит, идём за ними, — сказал Корвин, и в голосе его не было и тени сомнения. — Мы пришли за вами. Мы не бросим ни вас, ни ваших людей.

Лейра подняла на него взгляд — и в этом взгляде было столько неверия, будто чужая доброта была для неё давно забытым языком, на котором она уже разучилась говорить.

— Вы… вы пойдёте? Даже после всего, что я рассказала?

— Ты страдала не меньше нас, — ответила Мирабель, беря её за руку. — Ты — своя. А мы своих не бросаем.

Яра шагнула вперёд и хлопнула Лейру по плечу с такой силой, что та качнулась, едва не потеряв равновесие на своём каменном выступе.

— Яра тоже пойдёт. Там будут драки? Яра любит драки.

Филбик вздохнул, но в глазах его читалась усмешка.

— Опять лезть в тень. Ну, мы профи.

Корвин улыбнулся, и что-то в его лице разгладилось, будто это простое решение — идти дальше вместе — сняло с плеч тяжесть, о которой он и сам не подозревал.

— Показывай, куда идти.

6. Вход в разрывЛейра поднялась, опираясь на камень — ноги всё ещё плохо держали её после долгого истощения, и Мирабель невольно подалась вперёд, готовая подхватить. Но та выпрямилась сама, хоть и покачнувшись. Силы возвращались к ней медленно — разговор с Мирабель и остатки её магии помогали, но до полного восстановления было ещё далеко.

— Мы уже закрывали похожий, — тихо сказала Мирабель ещё раз, будто желая убедиться, что Лейра действительно услышала это тогда.

Лейра лишь коротко кивнула, всё ещё осмысливая.

— Разрыв там, — она наконец указала на узкий проход в глубине пещеры, откуда тянуло особенно сильным холодом. — За ним — искажённый мир. По записям, что я находила, все подобные места похожи в главном — искажённая явь, оторванная от нашей. Но этот… он живее, чем я могла себе представить по книгам. Осторожнее: он может менять форму.

— Мы готовы, — сказал Корвин, поудобнее перехватывая меч.

— Подожди. — Лейра сняла с себя амулет — тонкую цепочку с прозрачным камнем, тускло мерцавшим в свете пещеры. — Возьми. Это связной камень. Если мы разделимся, я почувствую через него, куда идти, чтобы найти вас. Он не позволит поговорить, но он не даст мне вас потерять.

Корвин принял амулет, надел на шею — камень лёг холодным грузом на грудь, поверх собственного амулета Ордена.

— Спасибо.

— И последнее. — Лейра посмотрела на Мирабель, и в этом взгляде была та особая тревога, что бывает только у тех, кто уже терял людей и боится потерять снова. — Там, внутри, я буду слаба. Моя магия почти истощена. Если я упаду — не останавливайтесь. Спасайте остальных.

— Даже не думай, — тихо, но твёрдо сказала Мирабель, хотя голос её при этом чуть дрогнул. — Ты идёшь с нами до конца. И мы вытащим всех — тебя тоже.

Она взяла Лейру за руку — та была ещё прохладной, — и та не стала спорить, лишь благодарно сжала пальцы в ответ.

Они вошли в проход. Тьма сгущалась, стены расступились, воздух вокруг стал плотнее, будто выдавливая из лёгких последние капли тепла, и через несколько шагов под ногами оказалась не каменная порода, а что-то мягкое, зыбкое, пружинящее под каждым шагом, точно ходишь по туго натянутой ткани.

— Мы внутри, — прошептала Лейра.

Вокруг простирался серый, бескрайний мир теней. Но не мёртвый, как в Жардене, а странно живой — здесь пульсировали токи, текли реки тумана, извивающиеся, будто живые существа, и где-то вдали горели огни, слабые и переменчивые, точно дыхание.

— Туда, — указала Лейра. — Я чувствую их.

Отряд двинулся вперёд.

Впереди их ждала новая битва, новые тайны и, возможно, искупление.

ГЛАВА 17. Сердце равновесия1. Путь по серой равнинеОни шли уже долго — может, несколько часов, а может, и не один день. Здесь, в этой серости, невозможно было сверяться ни с солнцем, ни с усталостью тела, которая почему-то не нарастала так, как должна была бы. Лейра, привыкшая уже к этому месту за время своего заточения, тихо сказала, что снаружи, там, где остался Ледяной Утёс и люди, её ждущие, счёт может идти совсем на другие числа — недели этого мира легко способны обернуться месяцами настоящих. Она не знала точно, сколько прошло с её собственного исчезновения. Знала только, что достаточно, чтобы за ней успели отправить не один спасательный отряд — и что все они, скорее всего, так и не нашли входа, которым она сама однажды воспользовалась.

Серый мир простирался перед ними бескрайней равниной, где не было ни солнца, ни теней, ни привычных ориентиров. Только ровный, вездесущий свет, исходящий отовсюду и ниоткуда, и земля, пружинящая под ногами, словно живая.

Филбик то и дело оглядывался по сторонам, но ничего не менялось — те же полупрозрачные «деревья» с текущим внутри туманом, те же далёкие силуэты теней на горизонте, те же странные каменные обломки, торчащие из почвы.

— Я начинаю сходить с ума, — признался он, потерев лицо ладонями. — Это место как будто нарочно сделано, чтобы сбить с толку.

— Оно не нарочно, — отозвалась Мирабель. — Оно просто… другое. Оно не создано для нас.

Она шла, не сводя глаз с горизонта, и заколка в её волосах слабо мерцала, отзываясь на пульсацию этого мира — тонкие вспышки, едва различимые, будто металл прислушивался к чему-то, недоступному человеческому уху. Лейра, державшаяся рядом, заметила это и на миг замедлила шаг.

— Твоя заколка… она реагирует.

— Да. — Мирабель коснулась её пальцами, ощутив лёгкое покалывание. — Она здесь как дома.

Яра, единственная из всех, чувствовала себя почти спокойно. Она шла впереди, широко шагая, ровно и уверенно, и даже насвистывала что-то северное — простую, неприхотливую мелодию, которая странно не вязалась с окружающей пустотой, но именно этим и помогала.

— Здесь тихо, — сказала она. — Хорошо. Никто не орёт, не бегает. Яра отдыхает.

— Ты всегда отдыхаешь, — проворчал Филбик. — Даже когда дерёшься.

— Правда. — Яра ничуть не обиделась. — Яра умеет отдыхать и драться одновременно.

Корвин молчал, сжимая меч чуть крепче обычного. Его вера здесь притупилась — не исчезла, но стала глухой, словно кто-то накрыл пламя плотной тканью, и сколько он ни пытался нащупать привычный внутренний свет, тот отзывался слабо, будто через толстый слой ваты. Он чувствовал, что этот мир не враждебен, но и не дружелюбен. Он просто был, и его присутствие давило на сознание, заставляя думать медленнее, тяжелее — как если бы каждая мысль пробиралась сквозь патоку.

Лейра шла молча, изредка поглядывая на своих спутников — движения её всё ещё были чуть скованными после долгого истощения, но с каждым часом она держалась увереннее. Её люди остались где-то там, в глубине этого мира. Живы ли они? Она чувствовала слабую связь с ними, тонкую, как нить, готовую оборваться от любого резкого движения, но не могла понять, где именно они находятся.

— Мы найдём их, — тихо сказала Мирабель, словно прочитав её мысли. — Обязательно.

— Знаю, — ответила Лейра, и голос её дрогнул совсем немного. — Я чувствую, что они живы. Но сколько для них прошло времени с тех пор, как я пропала сама, — вот что меня пугает больше всего.

— Хочется думать, что местный хранитель ведёт нас, а не просто наблюдает, — сказал Корвин, хотя в голосе его самого звучало больше надежды, чем уверенности. — Он ведь знает, что мы ищем. Может, если бы он хотел нам помешать, мы бы уже не шли так свободно.

— Верю, — кивнула Лейра, хотя в голосе её всё ещё слышалась тревога, которую она, судя по всему, давно перестала пытаться скрывать.

2. Первые признакиЧем дальше они углублялись в равнину, тем чаще замечали странности.

«Деревья» становились выше, их стволы достигали толщины с башню, и внутри них туман пульсировал так ритмично, что казалось — это дышат великаны, застывшие в камне. Некоторые из них издавали низкий гул, когда отряд проходил мимо, — звук отдавался не в ушах, а где-то в груди, вибрацией, от которой хотелось стиснуть зубы.

— Они нас чувствуют, — сказал Филбик, осторожно прикасаясь к одному из стволов пальцами и тут же отдёргивая руку, будто обжёгся. — Не как врагов, но… как гостей.

— Или как нарушителей, — добавил Корвин, не сводя взгляда с гудящей коры.

Тени на горизонте больше не стояли на месте. Они двигались — медленно, плавно, но явно следуя за отрядом, не приближаясь, но и не отставая, будто невидимая нить связывала их с путниками.

— Пастухи, — усмехнулся Филбик, хотя в голосе его не было настоящего веселья. — Мы стадо, которое они пасут.

— Если они пастухи, то кто тогда хозяин? — спросила Яра, крепче перехватывая топор.

Никто не ответил.

Вскоре начали появляться каменные арки. Огромные, выше самых высоких деревьев, они возвышались над равниной, покрытые письменами, которые перетекали, менялись, жили своей жизнью — будто чернила, ещё не высохшие на бумаге. Мирабель узнала эти символы — она подошла ближе, вглядываясь, и дыхание её участилось от волнения. Они были похожи на те, что в книге Элрика, но старше, чище, не искажённые жадностью и страхом.

— Это язык творения, — прошептала она. — Я видела подобное только в самых древних источниках. Эльфийские хроники упоминают его, но никто не умеет читать.

— А ты можешь? — спросил Филбик, подходя ближе и с любопытством разглядывая переплетающиеся линии.

— Нет. Но я чувствую. — Она провела пальцем в воздухе над одним из символов, не касаясь камня. — Здесь записана история. Всего.

Он провёл пальцем по одному из символов, и тот на мгновение вспыхнул ярче, прежде чем вернуться к ровному свечению — будто арка узнала прикосновение и ответила на него коротким приветствием.

— Он знает, что мы здесь, — сказала Мирабель, чувствуя, как по коже пробегает холодок узнавания. — И ждёт.

Тени перед ними расступились, открывая проход — плавно, без единого звука, словно кто-то невидимый отвёл занавес.

— Нас приглашают, — сказал Корвин, крепче сжимая рукоять меча. — Идём.

3. Встреча с ТорвиномПроход из теней вывел их к небольшой поляне, где у одного из серых «деревьев» сидел человек. Следопыт Торвин — тот самый, кого Лейра описывала как лучшего следопыта экспедиции. Он сидел с абсолютно прямой спиной, скрестив ноги, ладони покоились на коленях в неестественно симметричной позе, и смотрел сквозь них куда-то в бесконечность — не мигая, не шевелясь, будто само время обошло его стороной.

— Торвин! — Лейра рванулась к нему, узнавание исказило её лицо смесью радости и ужаса, но Мирабель поймала её за руку, остановив.

— Подожди. Он не в себе.

— Торвин, — позвала Лейра тихо, голос её дрожал. — Ты слышишь меня?

Никакой реакции.

Филбик осторожно приблизился, помахал рукой перед его лицом — раз, другой, — но взгляд следопыта даже не дрогнул, будто рука прошла сквозь пустоту.

— Эй, приятель, ты как?

Торвин медленно, очень медленно повернул голову — движение было настолько плавным и лишённым обычной резкости человеческого тела, что Филбик невольно отступил на шаг. Его глаза были мутными, как у спящего, но в них теплилась искра жизни.

— Он… ждёт, — произнёс он голосом, полным эха, будто говорил не один человек, а несколько, наложенных друг на друга. — Он хочет говорить. Но помните… он не простил.

— Кого? — спросил Корвин, придвигаясь ближе, свободной рукой удерживая Лейру на месте.

— Тех, кто пришёл первыми. Они клялись… и предали. Он верил им. Он открыл им тайны. А они ушли… и создали свои миры. Больные. Голодные. Гниющие.

Торвин замолчал, и на его лице появилось выражение глубокой печали — единственное живое выражение за весь разговор, тут же снова застывшее, как маска.

— Вы другие, — продолжил он через минуту, и голос его на этот раз прозвучал чуть яснее, будто пробиваясь сквозь толщу воды. — Он видит. Вы не хотите брать. Вы хотите вернуть. Поэтому он говорит с вами. Идите. Он покажет.

После этих слов Торвин застыл снова, уставившись в пустоту, — рука, которую он было чуть приподнял во время речи, безвольно опустилась обратно на колено.

— Он не вернётся, — тихо сказала Лейра, и в голосе её звучала боль человека, который теряет своего ученика во второй раз, теперь уже вживую. — Не сейчас. Может, никогда. Этот мир уже изменил его.

— Пойдём, — решил Корвин. — Нам туда, куда он смотрит.

— А он? — Яра кивнула на Торвина, и в её взгляде читалось неподдельное сочувствие.

— Он не опасен, — ответила Мирабель. — Просто… спит. Потом вернёмся за ним.

4. Приближение к центруПейзаж продолжал меняться. Серые «деревья» стали такими высокими, что их вершины терялись в серой мгле. Их стволы пульсировали в унисон, создавая ощущение, что весь лес дышит одним дыханием — медленным, глубоким, будто под ногами спало что-то огромное.

Арок становилось всё больше. Они образовывали настоящие коридоры, ведущие вглубь, и письмена на них горели всё ярче, словно приветствуя путников — свет пробегал по вырезанным линиям волнами, одна за другой, как рябь по воде.

Филбик заметил, что тени перестали следовать за ними. Они замерли на границе видимости, выстроившись в шеренги, словно стража, пропускающая гостей, — неподвижные, безмолвные, но их присутствие ощущалось затылком даже без взгляда назад.

— Красиво, — вдруг сказала Яра, впервые за долгое время замедлив шаг, чтобы оглядеться.

— Ты видела сны? — удивился Филбик.

— Иногда. Яра редко спит плохо. Но если снится — то такое. Серое, тихое, спокойное.

— Значит, этот мир похож на хороший сон?

— Не знаю. Но не страшно.

Корвин сжал меч крепче, костяшки на рукояти побелели. Ему было страшно — не так, как перед боем, а иначе, глубже. Не за себя — за своих. Он чувствовал, что они приближаются к чему-то настолько древнему и могущественному, что их собственная сила покажется песчинкой перед океаном, и с каждым шагом это ощущение только крепло, оседая тяжестью где-то под рёбрами.

Впереди показался свет. Не такой, как везде — ровный и серый, а пульсирующий, живой, притягивающий и отталкивающий одновременно, будто сама равнина затаила дыхание перед его источником.

— Центр, — сказала Мирабель, и голос её прозвучал тише обычного. — Мы пришли.

5. Сердце мираОни вышли на огромную равнину, в центре которой парил сгусток энергии. Он не имел формы, не имел границ — просто присутствовал, заполняя собой пространство, и от одного взгляда на него начинало покалывать кожу, будто перед грозой. Вокруг него воздух дрожал, искажался, но не болезненно, как в разломах, а естественно, словно так и должно быть — как марево над раскалённым камнем в летний полдень.

Вокруг этого сгустка, образуя круг, висели трое людей — двое магов и воин. Они были в трансе, окружённые серым сиянием, но дышали, живые — грудь каждого мерно вздымалась, лица были спокойны, почти безмятежны.

— Там! — рванулась Лейра, вытянув руки, но Мирабель остановила её, перехватив за запястье.

— Подожди. Он знает, что мы здесь. Если бы он хотел им навредить, они были бы уже мертвы.

Лейра замерла, дрожа всем телом, глядя на своих людей. По её лицу текли слёзы, которые она даже не пыталась стереть.

— Они живы… — прошептала она. — Спасибо тебе, кто бы ты ни был.

Свет сгустился, и в их сознании зазвучал голос.

Явление

Голос не был похож ни на что, что они слышали прежде. Он звучал не в ушах, а прямо в голове, и казалось, что говорит не одно существо, а хор — тысячи, миллионы голосов, слитых в один. Он был спокойным, древним, бесконечно усталым и бесконечно мудрым одновременно, и от одного его звучания хотелось опуститься на колени, хотя ничто в тоне не требовало подчинения.

«Я ждал вас. Не потому, что хочу, а потому, что вы пришли сами, не пытаясь взять силой. Это редкость».

— Кто ты? — спросил Корвин, сжимая меч, хотя понимал, что оружие здесь бесполезно — рука сама искала привычную опору.

«Меня называют по-разному. Хранитель. Равновесие. Память. Я — то, что осталось от мира, который был до вас. Я — страж этого места. Я — голос тишины».

— Ты держишь наших людей, — сказала Лейра, указывая дрожащей рукой на парящие фигуры. — Отпусти их.

«Я не держу. Я сохраняю. Они пришли сюда с чистыми намерениями, не как те, кто был до них. Они хотели понять, а не украсть. Поэтому я не дал им погибнуть, когда разлом схлопнулся. Этих троих я заморозил, ждал, когда придёт тот, кто сможет забрать их, не нарушив равновесия. Четвёртый из вашего числа, тот, кого вы уже встретили на моей равнине, — цел. Сознание вернётся к нему само, едва вы вернётесь к нему. Он лишь отдыхал от тяжести этого места, не более».

— Мы пришли, — сказала Мирабель. — Отпусти их.

Тишина. Потом лёгкая вибрация — возможно, одобрение, прошедшая по воздуху почти физически ощутимой волной.

«Сначала вы должны понять. Вы должны увидеть то, что было до вас. Только тогда вы сможете уйти отсюда с чистой совестью».

Видение прошлого

Перед ними развернулась панорама. Не видение в обычном смысле — они не видели картинок, не слышали звуков. Знание просто входило в их головы, становясь частью их самих, будто чужая память вливалась прямо в кровь.

Этот мир всегда был закрыт. Равновесие, покой, тишина. Никто не приходил, никто не уходил. Он существовал сам по себе, вне времени, вне пространства.

Но сотни лет назад люди нашли способ открыть проход. Они использовали запретные ритуалы, жертвы, искажения. Они ворвались сюда, требуя силы, знаний, бессмертия.

Страж, видя их одержимость, но надеясь на лучшее в них, открылся. Он показал им природу равновесия, научил черпать силу, не разрушая. Они клялись использовать это во благо.

Но они предали. Ушли, исказив знания, создав свои миры-тюрьмы — подобия этого, но больные, голодные, гниющие.

Среди лиц предателей мелькнуло одно, знакомое до боли.

— Элрик, — выдохнул Корвин, и рука его дрогнула на рукояти меча.

«Первый среди тех, кого ты должен знать. Самый жадный. Самый талантливый. Он создал свой мир по образу моего, но исказил его, наполнил болью и голодом. Другие пошли по его пути — были и до него, и после, но ни один не оставил такого следа. Для меня все вы, ученики, — как отпечатки в одном и том же океане времени. Когда я называю кого-то первым, я говорю не о том, кто раньше пришёл, а о том, чья тень легла темнее прочих».

— Сколько их? — спросила Мирабель.

«Было пять. Теперь осталось четыре. Один из миров погас недавно. Я чувствую это — равновесие восстанавливается там, где его создатель мёртв».

— Мы убили Элрика, — сказал Корвин. — Мы закрыли его мир.

Тишина. Долгая, бесконечная тишина, во время которой даже воздух будто перестал дрожать. Потом — лёгкая вибрация, похожая на вздох облегчения, прошедшая по равнине едва заметной волной.

«Тогда вы уже сделали часть того, о чём я попрошу».

Свет вокруг них замерцал, и голос стих, давая им время осмыслить увиденное. Лейра смотрела на своих людей, парящих в воздухе, и впервые за долгое время в её глазах появилась надежда — робкая, едва проступившая, но настоящая.

— Мы вернём вас, — прошептала она. — Обязательно вернём.

Но впереди был ещё долгий путь — и разговор, который решит судьбу не только их, но и всего мира.

ГЛАВА 18. Диалог со Стражем1. Осознание масштабаСвет вокруг них пульсировал ровно, спокойно, словно сердце гигантского зверя — вдох, выдох, и с каждым таким циклом воздух на равнине слегка колебался, будто сама реальность дышала в такт этому существу. Отряд стоял перед сгустком энергии и каждый переваривал увиденное по-своему: Филбик комкал в кулаке край плаща, Яра переминалась с ноги на ногу, а Лейра так и не отвела взгляда от парящих фигур своих людей.

— Пять миров, — тихо сказал Филбик, качая головой. — Ещё четыре ублюдка, которые сделали то же, что Элрик.

— Не все они ублюдки, — ответил Страж, и голос его на этот раз прозвучал мягче, почти сочувственно. «Некоторые просто хотели силы. Другие — бессмертия. Третьи — спасти своих близких. Но все они выбрали неверный путь. Все исказили мои знания, превратив их в оружие».

— Где они? — спросил Корвин, чувствуя, как холодеют кончики пальцев от одной мысли о масштабе предстоящего. — Эти четыре оставшихся?

«В разных частях вашего мира. Один глубоко под горами на востоке. Другой — в пустынях юга. Третий — под водой, в руинах древнего города. Четвёртый — в землях, где всегда зима, на самом краю севера».

Мирабель слушала, и с каждым названным местом заколка в её волосах отзывалась лёгким теплом — не привязкой к конкретной точке, а самим ощущением того, что где-то там, в её собственном мире, зияют настоящие, живые раны.

— Ты покажешь нам, где искать? — спросила она. — Одних слов мало — мы не найдём эти места вслепую.

«Я вложу знание в ваши головы. Вы будете знать, где искать».

2. Внимание к ФилбикуСтранная пауза. Свет сгустился вокруг Филбика — плотным, почти осязаемым коконом, от которого по коже побежали мурашки. Гном замер, чувствуя, как что-то проникает в его сознание — не больно, но глубоко, до самого дна, будто чья-то рука аккуратно перебирала содержимое его черепа, ничего не ломая, но раскладывая по новым полкам.

«Маленький народец. Ты прячешься в тенях — ненадолго, украдкой, будто вор, забежавший в чужой дом и боящийся задержаться дольше нужного. Но ты можешь в них жить. Твой дар редок даже среди твоего рода. Ты боишься своей глубины, но именно она — твоя сила».

Филбик хотел огрызнуться, привычно спрятаться за шуткой, но не мог — язык будто прирос к нёбу, а слова Стража заполнили его целиком, открывая то, чего он не знал о себе, пласт за пластом, как снимают старую краску со стены, обнажая то, что было под ней всегда.

«Ты думал, что твой дар — это умение нырять в тень. Но это лишь малая часть. Ты можешь чувствовать тени как продолжение своего тела. Ты можешь перемещаться между ними мгновенно, не тратя сил. Ты можешь видеть то, что скрыто в темноте, и слышать то, что шепчут тени других миров».

Филбик почувствовал, как в его голову вливается знание. Не слова, а понимание — цельное, готовое, будто он всегда это знал, просто забыл. Как дышать в тени, не задыхаясь. Как нырять глубже, не теряя себя. Как использовать тени не только для укрытия, но и для защиты, для нападения, для спасения.

— Я… я смогу защитить их? — прошептал он, глядя на своих друзей, и голос его дрогнул непривычно серьёзно, без тени обычного цинизма.

«Ты сможешь. Если не будешь бояться своей глубины».

Он вышел из транса, шатаясь, — колени подогнулись, будто из тела разом выкачали половину сил. Яра подхватила его, не дав упасть, и хватка у неё была бережной, почти нежной.

— Ты как? — спросила она.

— Я… я теперь знаю больше, — выдохнул Филбик, всё ещё цепляясь за её руку. — Намного больше.

Корвин положил руку ему на плечо — тяжёлую, тёплую, привычно надёжную.

— Ты всегда был сильнее, чем думал.

3. Внимание к МирабельЗатем свет обратился к Мирабель. Она почувствовала, как заколка в волосах нагрелась, вибрируя в унисон с пульсацией мира — тепло растекалось от корней волос вниз, по шее, по плечам, будто она наконец нашла родной дом после долгих скитаний. Это было приятно — словно её дар наконец обрёл имя и оправдание, которых ей так не хватало все эти годы.

«Твой дар из той же первичной ткани, что и я. Ты можешь не только искажать пространство — ты можешь его закрывать, возвращать к изначальному состоянию. Ты боялась этого, потому что не знала, как управлять».

Мирабель вздрогнула, и в памяти всплыло то, что она слышала всю жизнь, — шёпот старейшин, страх в глазах соплеменников, легенда о катастрофе трёхвековой давности, тень которой пала на неё ещё до того, как она сама научилась ходить.

«Тот, о ком тебе рассказывали твои старейшины, — продолжил Страж, будто услышав её мысль прежде, чем она успела её произнести, — обладал иным даром. Тоже редким. Тоже пугающим. Я чувствую отголоски такой магии издалека, даже спустя века, — она рвёт пространство, но не умеет его сшивать, оставляет раны там, где могла бы оставить лишь шрам. Твоя сила старше той легенды, которой тебя мерили все эти годы. Она не эхо чужой беды. Она — то, чем беда могла бы никогда не стать, владей тот эльф даром, подобным твоему».

Ей открылась структура разломов — не абстрактным знанием, а зримым, почти осязаемым образом. Она увидела их как раны на теле реальности — рваные, гноящиеся, пульсирующие болью, каждая со своим ритмом страдания. Чтобы закрыть их, нужно не разрушать, а исцелять, восстанавливать равновесие. Это не магия в привычном смысле — это воля, направленная на восстановление порядка.

«Смотри».

Страж показал ей, как это делается. Не словами — чувствами. Она ощутила, как её воля встречается с тканью мира, как та поддаётся, гибкая и податливая, будто тёплый воск, как края раны смыкаются, оставляя лишь гладкую поверхность, без единого шва.

— Это легко, — прошептала она, и удивление в её голосе было почти детским.

«Потому что ты создана для этого. Твой дар — не проклятие, как думали в Сильваноре. Это благословение. Ты можешь исцелять то, что другие только разрушают».

Мирабель открыла глаза. По её щекам текли слёзы — тёплые, беззвучные, будто внутри что-то наконец разжало многолетнюю хватку. Не только от новой силы — от того, что клеймо, которое она носила с детства, вдруг оказалось не её собственным, а чужим, ошибочно на неё возложенным.

— Я никогда не чувствовала такой силы, — сказала она. — Такой уверенности.

«Теперь ты знаешь. Пользуйся этим знанием мудро».

4. Освобождение учениковСвет вокруг парящих людей погас. Они мягко опустились на землю — не рухнули, а именно опустились, будто невидимые руки бережно уложили их на пружинящую почву, — закашлялись, задвигались, приходя в себя после долгого оцепенения.

Лейра бросилась к ним, обнимая, целуя, плача — руки её дрожали так сильно, что она едва могла удержать голову молодого мага, прижимая её к своей груди.

— Живы… все живы…

— Учитель, — прошептал один из членов команды, молодой парень с обожжённым лицом, голос его был хриплым, чужим после долгого молчания. — Мы думали… мы уже не вернёмся…

— Тихо, тихо, — Лейра прижимала их к себе, гладя по волосам, по спинам, будто проверяя на ощупь, что они действительно настоящие, не сон. — Всё позади. Вы в безопасности.

Другой маг, женщина лет сорока, с трудом села, морщась и держась за виски, оглядываясь мутным, ещё не до конца сфокусированным взглядом.

— Где мы? Что это за место?

— Потом объясню, — ответила Лейра. — Сначала просто дышите.

Воин тоже пришёл в себя — медленнее, тяжелее, будто его тело успело забыть, как двигаться. Он был слаб, истощён, кожа посерела от долгого забытья, но жив. И это было главное.

Яра подошла к ним, протянула флягу с водой — жест простой, без лишних слов, но по-своему заботливый.

— Пейте. Яра знает, что после долгого сна хочется пить.

— Спасибо, — прошептал воин, принимая флягу дрожащими руками, которые едва слушались.

— А Торвин? — вдруг спохватилась Лейра, вскидывая голову. — Страж сказал…

— Он ждёт нас у выхода, — напомнил Корвин. — Живой. Просто отошёл от того, что видел здесь.

Лейра кивнула, но взгляд её то и дело возвращался к горизонту равнины, будто она не могла до конца поверить, что все четверо действительно целы, пока не увидит своими глазами.

5. Просьба СтражаКогда эмоции утихли, голос зазвучал снова:

«Вы пришли спасать, а не красть. Вы выслушали, а не осудили. Вы приняли мои дары с благодарностью, а не с жадностью. За это я прошу вас об ответной услуге».

В их сознании проявилась карта — этот мир, с несколькими тёмными пятнами, пульсирующими, как больные места, вспухшими нарывами на теле земли.

«Это дыры, которые оставили после себя те, кто приходил ко мне за силой. Они исказили мой мир, пытаясь пробиться к силе. Они сосут силы из моего мира. Я не могу их закрыть — это сделано чужой волей. Но вы можете».

— Где они? — спросила Мирабель, вглядываясь в проступающие в сознании очертания.

«Я покажу вам путь мысленно — но пройти его вы должны своими ногами, через свой собственный мир. Их было пять — по числу ушедших. Одна дыра уже закрыта вами, там, в Жардене. Осталось четыре. Каждая тянет из меня силу через магию, что не принадлежит мне, — чужую, искажённую, присосавшуюся к моему миру, как пиявка к телу. Я не властен над ней, не могу оборвать её сам, сколько бы ни старался. Только тот, кто владеет подобным даром — таким, как твой, дитя, — способен закрыть эти раны изнутри».

— Мы сделаем, — сказала Мирабель. — Но как мы поймём, что делать, когда окажемся там? Ты не сможешь вести нас за руку через весь наш мир.

«Знание, что я вложил в тебя, — не заёмное. Оно твоё, отныне и навсегда. Тебе не понадобится моя рука — только собственная воля, испытанная и укреплённая здесь. Идите. Я узнаю, когда работа будет закончена — когда последняя из чужих ран перестанет тянуть из меня силу, я почувствую облегчение, как от снятой с груди тяжести. Тогда я буду знать: вы сделали то, о чём я просил».

6. Путь к первой дыреСвет вокруг них начал меркнуть, будто равнина медленно отпускала их из своей хватки.

— Идёмте, — сказал Корвин. — Заберём Торвина и вернёмся домой. Отдохнём — и в путь, на восток.

Они шли обратно тем же путём, каким пришли — мимо гудящих деревьев-башен, мимо арок с живыми письменами, — и с каждым шагом воздух вокруг становился чуть плотнее, чуть более настоящим, будто равнина нехотя возвращала их телам вес и тяжесть.

Торвина они нашли там же, где оставили. Он уже не сидел неподвижно — стоял, пошатываясь, опираясь плечом о серый ствол, и тряс головой, будто пытался вытрясти из ушей воду.

— Голова раскалывается, — просипел он, увидев подходящих. — Что… что случилось? Последнее, что помню, — тени, курган, а потом…

— Потом ты долго спал, — мягко сказала Лейра, обнимая его. — Но теперь всё хорошо. Мы возвращаемся.

Впереди, на границе равнины, показался проход — узкая щель между реальностями, слабо мерцающая, ведущая обратно в знакомую пещеру среди гор.

ГЛАВА 19. Отдых в Ледяном Утёсе1. ПорогОни подошли к самой границе равнины — туда, где серый свет мира Стража начинал редеть, смешиваясь с обычной темнотой пещеры, проступавшей за невидимой гранью, как берег сквозь туман.

Свет вокруг них дрогнул, будто Страж уже прощался, но вдруг задержался — тепло, идущее от него, качнулось в сторону Мирабель отдельно, будто выделяя её из общей группы.

«Ты, дитя со старой раной и новым даром. Задержись мыслью ещё на миг».

Мирабель почувствовала, как остальные будто отступили на шаг назад в её восприятии — голос Стража теперь звучал только для неё.

«Я дал тебе не только знание. Я дал тебе дверь. Отныне связь между нами не оборвётся, даже когда ты покинешь эту равнину. Если пожелаешь совета — или просто захочешь поговорить с тем, кто помнит больше, чем способен вместить любой из смертных умов, — тебе достаточно будет захотеть открыть проход, и я услышу. Немногие приходили ко мне с тем, что было в твоём сердце, когда ты сюда шла. Мне было бы… любопытно узнать больше. Такое любопытство редко посещает того, кто существует так долго, как я».

Мирабель ощутила, как по телу разливается странное, тёплое смущение — будто древнее, всеобъемлющее существо только что призналось ей в чём-то вроде дружбы.

— Я запомню, — тихо ответила она. — Спасибо.

«И ещё, дитя. Прежде чем ты уйдёшь — испытай себя. Проход, которым вы вошли сюда, всё ещё открыт. Не разрубай его мечом и не жги — попробуй закрыть его так, как я показал тебе. Пусть первое исцеление, которое ты совершишь, станет прощанием, а не расставанием».

Мирабель обернулась к остальным. Корвин кивнул ей едва заметно — знак поддержки, без единого слова. Она шагнула к границе света, туда, где серость равнины истончалась в обычный воздух пещеры, и подняла руку — не так, как подняла бы для удара или защиты, а так, будто собиралась разгладить смятую ткань.

Она нащупала его — тот самый разрыв, тонкую, почти невидимую линию напряжения между двумя реальностями. Не рану, не хищную голодную дыру, как в Жардене, а просто шов, оставленный на скорую руку. Она не рвала его и не выжигала. Она провела по нему вниманием, как пальцами по натянутой нити, и почувствовала, как та поддаётся — мягко, благодарно, будто сама хотела быть завязанной как следует.

Свет равнины за её спиной погас — не резко, а как гаснет свеча, когда её осторожно накрывают ладонью.

Мирабель опустила руку. Голова слегка кружилась, но это была не слабость, а скорее лёгкость — та, что приходит после хорошо сделанной, непривычной работы.

— Получилось, — прошептала она.

— Получилось, — эхом отозвался Корвин, и в голосе его звучала гордость.

Проход, которым они вошли, всё ещё мерцал впереди — узкая щель между реальностями, ведущая обратно в знакомую пещеру среди гор.

Они шагнули сквозь неё.

2. Выход из пещерыПроход вытолкнул их в знакомую пещеру — ту самую, где Лейра столько дней просидела в одиночестве, истощённая и почти сломленная. Теперь здесь было пусто и тихо, лишь эхо капель, срывающихся с потолка, да слабый сквозняк, тянущий снаружи, с гор. За их спинами, там, где мгновение назад мерцал проход, осталась лишь гладкая каменная стена — ни трещины, ни намёка на то, что здесь вообще что-то было.

У входа в пещеру их ждал Орик.

Он сидел на камне, привалившись спиной к скале, и на лице его застыло странное выражение — смесь усталости и того особого, тяжёлого спокойствия, с каким человек готовится принять худшую из вестей. При виде показавшихся из темноты фигур он вскочил так резко, что чуть не оступился.

— Живые… — выдохнул он, и голос его сорвался на полуслове. — Я думал… три дня прошло, как договаривались. Я уже собирался уходить, нести весть в город, что вас… что вас больше нет.

— Мы живы, Орик, — сказал Корвин, подходя ближе. — И не одни.

Он перевёл взгляд за его спину — на незнакомую женщину и четверых измождённых людей позади неё — и брови его поползли вверх.

— А это кто? Вас четверо туда шло, я своими глазами провожал. А обратно…

— Долгая история, — коротко ответила Мирабель. — Расскажем по дороге. Нам нужно в город.

Орик помолчал, разглядывая их ещё мгновение, потом просто кивнул — как человек, повидавший достаточно, чтобы не задавать лишних вопросов там, где ответы всё равно окажутся длиннее пути.

— Тогда идёмте. Тут недалеко.

3. ВозвращениеЛедяной Утёс встретил их серым небом и колючим ветром с моря, но после серого мира это казалось почти уютным — обычный, честный холод, без подвоха, без пульсирующего неба над головой.

Орик, шагавший впереди по знакомой тропе, довёл их до первых домов и там остановился, ещё раз окинув взглядом всю группу — Лейру, Торвина, воина и обоих магов, которые держались тесной кучкой, пошатываясь после долгого забытья.

— Ну, я своё дело сделал, — сказал он, протягивая руку Корвину — крепко, до хруста костяшек. — Ты, паладин, не пропадай. С такими, как ты, дорога легче.

— Спасибо, Орик, — Корвин пожал его жилистую ладонь. — Без тебя мы бы не дошли.

— Идите уже, — проворчал он, впрочем, без раздражения, скорее по-свойски. — Мне ещё в горы, там зверь пошёл, дичи мало осталось стрелять.

Он развернулся и зашагал прочь, не оглядываясь — привычно, без лишних сантиментов, как человек, для которого прощания давно стали частью работы.

— Странный он, — сказала Яра, глядя вслед. — Но хороший. Пахнет лесом и свободой.

— Ты теперь по запахам определяешь характер? — усмехнулся Филбик.

— А ты нет?

Гном задумался.

— Ну, от тебя пахнет пирожками и потом после драки. И это говорит мне, что ты голодна и опасна.

— Правда, — довольно кивнула Яра.

Они вошли в городок. Улицы были почти пусты — северяне не любят толпиться без дела, но те немногие, кто попадался навстречу, провожали их взглядами. Кто-то кивал, кто-то просто смотрел с любопытством, задерживаясь взглядом на четверых чужаках позади знакомого отряда — явно не местных и явно измождённых дорогой.

— Странно, — заметил Филбик. — Нас как будто узнают.

— Слухи разносятся быстро, — ответил Корвин. — Кто-то видел, как мы уходили с Ориком. Теперь видят, что вернулись — да ещё и не одни.

— А может, мы просто подозрительно выглядим, — хмыкнул гном. — Гном, эльфийка, паладин и огромная женщина с топором, да ещё в компании четверых заросших, полуживых людей. Такое не каждый день увидишь.

— Яра красивая, — поправила варварша.

— И это тоже.

Гостиница «Северный маяк» стояла на своём месте — старая, но крепкая, с выцветшей вывеской и занавесками на окнах. Хозяин, увидев их, вышел на крыльцо и замер, пересчитывая взглядом всю процессию.

— Вернулись! — Голос его звучал почти радостно, хоть и с оттенком изумления. — А я уж думал, всё, не свидимся. Пятые сутки пошли, как вы ушли.

— Пятые, — коротко подтвердил Корвин, не вдаваясь в объяснения. Хозяину гостиницы вовсе не обязательно было знать, что для них самих внутри прошло от силы день-два.

— Ага. — Хозяин почесал затылок, разглядывая тех, кто стоял позади отряда, — и вдруг замер, вглядевшись пристальнее. Лицо его вытянулось.

— Постойте… — Он ткнул пальцем в сторону Лейры, потом на воина рядом с ней. — Так это же вы! Та самая госпожа со своими людьми, что через мою гостиницу проходила, когда в горы собиралась! Я же вам ещё комнаты давал перед самым походом! Мы уж и не чаяли вас живыми увидеть, столько времени прошло!

Лейра слабо улыбнулась, хотя видно было, чего ей это стоило.

— Мы живы, добрый человек. Не без помощи этих людей.

— Ну и славно, ну и славно! — Хозяин закивал, всё ещё не до конца оправившись от удивления, и повернулся к Корвину. — Нужны комнаты, вода, еда. Особенно для них.

— Найдём, найдём! — Хозяин засуетился, отступая, чтобы пропустить всех внутрь. — Заходите, комнаты готовы. Ужин за счёт заведения, для таких гостей ничего не жалко.

— Спасибо, — искренне сказал Корвин.

Внутри было тепло, пахло рыбой и свежим хлебом. Яра втянула носом воздух и замерла.

— Яра хочет есть.

— Ты всегда хочешь есть, — вздохнул Филбик.

— Сейчас особенно.

4. Встреча с БреннойУтро следующего дня началось с громкого стука в дверь.

Филбик, спавший крепче всех, даже не пошевелился — он и не такое умел проспать. Яра приподняла голову, посмотрела мутным взглядом и снова уткнулась в подушку, буркнув что-то невнятное. Мирабель уже не было в комнате — она встала рано и ушла к морю, оставив после себя лишь смятое одеяло.

Корвин открыл дверь и увидел Бренну.

— Проходи, — коротко сказал он.

Бывшая наёмница вошла, оглядела комнату, где вповалку спали гном и варварша, и хмыкнула, приподняв бровь.

— Тесно у вас.

— Привыкли. — Корвин присел на лавку. — Ты с новостями?

— С оплатой. — Бренна вытащила из-за пазухи увесистый мешочек и бросила на стол. Золото звякнуло глухо, но увесисто, растекаясь по дереву характерным тяжёлым звуком. — Здесь вторая половина. Как договаривались.

Филбик, услышав звон, открыл один глаз. Потом второй. Потом сел так резко, что чуть не свалился с лежанки.

— Золото? — хрипло спросил он. — Настоящее?

— Не фальшивое, — усмехнулась Бренна.

Гном подскочил к столу, развязал мешочек и запустил туда руку. Монеты заструились сквозь пальцы, издавая тот самый звук, от которого у любого авантюриста теплеет на душе.

— Мы богаты, — благоговейно прошептал он.

— Мы всегда богаты после оплаты, — зевнула Яра, садясь на лежанке и щурясь на утренний свет. — А потом быстро бедные.

— Не каркай.

Бренна смотрела на них с непонятным выражением — смесь уважения и недоумения.

— Я не знаю, что там произошло, — сказала она. — Но вы сделали невозможное. Экспедиция жива, угроза устранена. Заказчик будет доволен.

— А заказчик... — начал Филбик.

— Не скажу, — перебила Бренна. — Сами знаете. Но передам, что вы справились.

Никто не стал настаивать. За годы странствий отряд успел усвоить простую истину: в делах, где замешаны разломы, древние тайны и чужие исследования, заказчики нередко предпочитают оставаться в тени — меньше лишнего интереса к своей персоне, меньше желающих влезть в чужую находку раньше срока.

Бренна уже собралась уходить, но в дверях остановилась.

— И ещё. В городе о вас говорят. Не много, но говорят. Кто-то видел, как вы уходили в горы. Кто-то заметил, что после вашего возвращения те странные огни в ущелье погасли. — Она помолчала. — Здесь, на севере, ценят тех, кто делает дело. Можете не ждать славы, но уважение заработали.

Бренна вышла, оставив после себя запах кожи и стали.

Филбик всё ещё перебирал монеты.

— Я люблю север, — сказал он. — Здесь люди понимают ценность денег.

— Ты везде любишь деньги, — заметил Корвин.

— И это правда.

5. Дни отдыхаСледующие несколько дней отряд провёл в Ледяном Утёсе, восстанавливая силы после тяжёлого перехода.

Каждый нашёл занятие по душе.

Яра оккупировала кухню гостиницы. Повар, суровый северянин с обветренным лицом, сначала косился на огромную женщину, которая вертелась под ногами, звеня крышками и принюхиваясь к каждому котлу, но когда она ловко разделала рыбу и одобрительно хмыкнула, пробуя его уху, оттаял.

— Ты готовить умеешь? — спросил он.

— Нет. — Яра пожала плечами. — Яра умеет есть. Это важнее.

К вечеру второго дня они уже сидели вместе и обсуждали, как лучше солить оленину. Повар даже угостил её особым пирогом с рыбой, который обычно готовил только для себя.

Филбик обосновался в таверне. Он быстро нашёл общий язык с местными охотниками и торговцами, которые заходили погреться и пропустить кружку-другую. Гном заказывал эль, подсаживался к самым разговорчивым и слушал.

— На востоке, в горах, опять неспокойно, — говорил один, старый охотник с седой бородой. — Гул какой-то по ночам, будто земля стонет. Скотина шарахается, собаки выть начинают ни с того ни с сего. Наши туда не суются.

— На юге, говорят, тоже, — добавлял другой. — Караваны пропадают в пустыне. Но разбойниками там и не пахнет — что-то другое.

Филбик запоминал, кивал, иногда подкидывал монету на выпивку. Информация ложилась в копилку — пригодится.

Корвин нашёл маленький храм Светоносного на окраине города. Это была простая деревянная постройка, обшитая досками, с покосившимся крестом над входом. Внутри пахло воском и сухими травами, горели свечи — немного, куда меньше, чем в храмах южных городов.

Старый жрец, такой же покосившийся, как его храм, встретил паладина с радостью.

— Редко к нам заходят братья по вере, — сказал он. — Север суровый, а люди здесь коренные — испокон веков поклонялись духам гор да моря, задолго до того, как сюда пришёл Светоносный. Храм этот построили в своё время скорее для купцов да путников, что через нас проходят, чем для местных. Так и стоит — не то чтобы забытый, но и не то чтобы нужный.

Они говорили долго. О вере, о долге, о том, как трудно оставаться человеком, когда вокруг холод и тьма. Жрец слушал, кивал и иногда вставлял слово.

— Ты несешь свет, — сказал он на прощание. — Даже когда сам этого не замечаешь. Люди вокруг тебя теплеют. Это и есть настоящая вера.

Корвин кивнул, не находя, что ответить, и вышел на улицу, где ветер тут же облепил лицо морозной свежестью. Разговор осел в груди тихим теплом — не потрясением, не откровением, а просто хорошим, честным словом, сказанным вовремя.

Мирабель проводила время с Лейрой и её людьми. Они сидели в общей комнате гостиницы, пили травяной чай, и пар от кружек смешивался с запахом сушёных трав, разложенных на подоконнике для просушки. Говорили о магии, о разломах, о том, что узнали от Стража.

— Ты изменилась, — сказала Лейра однажды, глядя на неё поверх кружки. — Стала сильнее. Спокойнее.

— Я узнала правду, — ответила Мирабель. — О себе. О тебе. О том, что мой дар — не проклятие.

— Он никогда им не был. — Лейра коснулась её руки. — Прости меня. За то, что заставила забыть.

— Ты спасла мне жизнь. Дважды. — Мирабель сжала её ладонь. — Я не знаю, смогу ли забыть то, что видела... смерть старца... но я знаю, что ты не хотела этого.

Лейра отвернулась, пряча слёзы.

Люди Лейры — маг, следопыт и воин — понемногу приходили в себя. Они были благодарны отряду за спасение, но больше молчали, переваривая пережитое. Только воин, тот самый с обожжённым лицом, однажды подошёл к Корвину.

— Спасибо, — сказал он просто. — Мы думали, что умрём там.

— Вы живы, — ответил паладин. — Это главное.

6. ПрощаниеНа пятый день Лейра сказала, что они уходят.

— Мы пойдём дальше на север, — объяснила она. — Там много работы. Нужно изучать эти места, составлять карты, готовиться к тому, что ещё может открыться. Если появится что-то новое, мы должны знать первыми.

— Ты не вернёшься с нами? — спросила Мирабель.

— Нет. — Лейра покачала головой. — Мой путь теперь здесь. А твой — там, где нужна твоя сила.

Они стояли на скалах над морем. Ветер трепал волосы, швыряя в лицо мелкие солёные брызги, внизу шумели волны, разбиваясь о камень с ровным, убаюкивающим гулом. Мирабель смотрела на горизонт и чувствовала, как внутри поднимается волна — грусти, благодарности, прощания, всё сразу, туго переплетённое, как нити одного клубка.

— Я не знаю, смогу ли простить тебя до конца, — тихо сказала она. — Но я знаю, что люблю тебя. Ты была мне матерью, когда я осталась одна.

Лейра обняла её, прижала к себе — крепко, будто хотела вложить в это объятие всё, что не успела сказать за годы разлуки.

— Я горжусь тобой, — прошептала она. — Ты стала сильнее меня. И добрее. Это главное.

Они стояли так долго, не говоря ни слова, пока ветер трепал их плащи и чайки кричали где-то над водой. Потом Лейра отстранилась, вытерла слёзы и сняла с шеи тонкий амулет — маленький камешек на кожаном шнурке, тускло поблёскивающий даже в пасмурном свете.

— Возьми. Это на память. Он защищал меня много лет. Теперь пусть защищает тебя.

Мирабель взяла амулет, надела на шею — камешек лёг прохладно на грудь, но быстро согрелся от тепла её кожи.

— Мы ещё увидимся, — сказала она.

— Обязательно.

Они спустились к гостинице, где их ждали остальные. Лейра попрощалась с Корвином, Филбиком и Ярой — каждому сказала что-то своё, тёплое.

— Береги её, — шепнула она Корвину, кивая на Мирабель.

— Всю жизнь, — ответил он.

Люди Лейры уже собрались. Они уходили на север, в неизведанные земли, чтобы продолжить дело, которое начали.

Мирабель смотрела им вслед, пока фигуры не скрылись за скалами.

День клонился к вечеру, и уходить в дорогу на ночь глядя не было смысла — оставалась ещё одна ночь под крышей «Северного маяка», последняя перед долгим обратным путём.

— Отдохнём хорошенько, — тихо сказал Корвин. — Завтра выходим.

7. Выход на югНа следующее утро отряд покинул Ледяной Утёс.

Орик, как и обещал, ждал их у ворот. За отдельную плату, конечно — северяне не любят работать за спасибо.

— Доведу до перевала, — коротко сказал он. — Там путь короче. Дальше уже сами. Тракт широкий, не заблудитесь.

Они шли молча. Каждый думал о своём. Яра наслаждалась холодом, подставляя лицо ветру, Филбик пересчитывал в уме оставшиеся монеты, беззвучно шевеля губами, Корвин молился, Мирабель то и дело касалась пальцами амулета на шее — тот всё ещё хранил слабое тепло, будто напоминание о прощании, случившемся только вчера.

У перевала Орик остановился.

— Ну, всё. Дальше прямо, не сворачивайте. Я вас короткой тропой вёл, через распадок — так дня три-четыре срежете. А там ещё с неделю пути, может, чуть больше, если погода подведёт. Но раньше, чем шли сюда, дойдёте, это уж точно.

— Спасибо, Орик, — сказал Корвин. — Ты хороший проводник.

— Я лучший, — без ложной скромности ответил тот, впервые за всё время знакомства позволив себе подобие улыбки. — Бывайте.

Он развернулся и зашагал обратно в горы, привычно, без оглядки — как человек, для которого расставания стали такой же частью работы, как и сами дороги.

Отряд двинулся вниз, на юг, где их ждал Железный Порт.

— Знаете, — вдруг сказал Филбик, — а мне этот север даже понравился. Холодно, сурово, зато люди настоящие.

— И рыба вкусная, — добавила Яра.

— И рыба.

— Ты просто соскучился по пиву, — усмехнулся Корвин.

— И по пиву тоже, — признался гном. — Но это потом.

Мирабель оглянулась в последний раз. Ледяной Утёс уже скрылся за скалами. Впереди был новый путь, новые разломы и новые испытания.

Но теперь она знала: что бы ни случилось, она не одна.

ГЛАВА 20. Возвращение в Железный Порт1. Дорога домойТракт на юг тянулся через перелески и невысокие холмы, и с каждым днём воздух становился мягче, добрее к коже. Семь дней — Орик не соврал, день в день — отделяли перевал от стен Железного Порта, и каждый из них понемногу стирал из тела память о горном холоде.

Первые дни дались легко — ноги ещё помнили горную выучку, а спуск с перевала будто сам нёс их вниз, прочь от промёрзшего камня. Потом потянулись однообразные, но не тяжёлые вёрсты — привалы у ручьёв, ночёвки под открытым небом, всё более тёплым к утру. И вот теперь, на исходе недели, лес вокруг стоял такой обычный, такой ничем не примечательный, что казался праздником. После всего пережитого на севере — недель среди промёрзших скал, а прежде того серого безмолвия чужого мира — даже обычный, ничем не примечательный лес казался праздником. Птицы перекликались в кронах, ветер — тёплый, ленивый — пах не морозом и не солью, а нагретой хвоей, травой и близким летом. Филбик скинул куртку, ещё неделю назад проклинаемую за тонкость, и привязал её поверх мешка, подставляя веснушчатое лицо солнцу с блаженным прищуром.

— Вот это погода, — протянул он, раскинув руки, будто хотел обнять весь этот тёплый воздух разом. — По такой и без штанов можно идти.

— Ты и так почти без них, — заметила Яра, кивнув на его короткие гномьи штаны, обнажавшие волосатые колени.

— Это стиль, — обиделся Филбик, поправляя лямку мешка. — Тебе, великанша, не понять.

— Яра понимает стиль. Яра носит мех. Тепло и красиво.

— Летом?

— Яре всегда тепло.

Корвин шёл чуть в стороне, размеренно, привычно оглядывая обочины — старая походная выучка, от которой он не мог и не хотел избавляться. Облака над головой плыли медленно, высокие и белые, обещая хорошую погоду на несколько дней вперёд. Плечи, за долгие недели привыкшие к тяжести доспеха и вечной настороженности, понемногу расправлялись. Он чувствовал, как с каждым шагом напряжение последних недель отпускает его — не сразу, не разом, а медленно, как вода из прохудившегося бурдюка.

Мирабель шла молча, но молчание её было другим — не тревожным, каким бывало прежде, а ровным, почти умиротворённым. Пальцы то и дело касались амулета на шее — небольшого камня на потёртом кожаном шнурке, подаренного Лейрой на прощание. Камень хранил тепло её тела, и это тепло отчего-то успокаивало сильнее любых слов.

— Сколько нам ещё? — спросила Яра, не оборачиваясь, разглядывая пролетавшую над трактом птицу.

— К вечеру будем у ворот, — ответил Корвин, — если не задержимся.

— Яра не задерживается. Яра хочет пирожков.

— Ты всегда хочешь пирожков, — вздохнул Филбик, покосившись на неё с притворным осуждением.

— Правда, — не стала спорить варварша, и в голосе её не было ни капли смущения — только простая, честная констатация факта.

2. Ворота Железного ПортаГород открылся им на закате.

Солнце садилось за крышами, наливая их медовым, тяжёлым золотом, а на его фоне чёрными зубцами вырисовывались портовые краны — неподвижные, будто уснувшие на ночь. Ветер переменился, дунул с моря, и знакомый запах — рыбы, соли, смолёного дерева и жареных на углях пирожков — ударил в ноздри разом, всей своей неопрятной, родной силой.

Яра втянула воздух полной грудью и замерла на середине шага, будто наткнулась на невидимую стену.

— Пахнет как дома, — сказала она, и в голосе её была почти детская серьёзность.

— Раньше ты говорила, что здесь воняет, — напомнил Филбик, покосившись на неё снизу вверх.

— Раньше Яра не знала, как пахнет настоящий дом.

У ворот стояли двое стражников. Молодой прищурился, разглядывая приближающихся путников с обычным дорожным любопытством — мало ли кто бредёт с севера на закате. Второй, постарше, с седыми, прокуренными усами, тоже присмотрелся — и вдруг замер, будто его окликнули по имени.

— Эй, — сказал он, шагнув вперёд и вглядываясь уже в упор, — а ну постойте. — Он оглядел их с ног до головы — заляпанные дорожной пылью сапоги, потрёпанный плащ Корвина, топор на поясе Яры. — «Сломанный Клык»? Те, что на север ходили?

— Те, — подтвердил Корвин.

Стражник присвистнул сквозь зубы, и в этом свисте было столько же удивления, сколько уважения.

— Слышали про вас. Экспедицию спасли, говорят. И те тени в Жардене — тоже ваша работа.

— Наша, — кивнул Филбик, приосанившись. — А что, уже и на воротах знают?

— Птица прилетала в Гильдию, дня четыре назад. С севера, с письмом. — Стражник кивнул куда-то в сторону города, будто там, за крышами, всё ещё сидел тот самый почтовый голубь. — А от Гильдии слух и до нас дошёл, и по тавернам разлетелся. У нас тут новости быстрее людей ходят.

— Слухи быстро бегают, — согласился он, отступая в сторону и освобождая проход. Потом коротко хлопнул Корвина по плечу, будто старого знакомого. — Проходите. С возвращением.

— Спасибо.

Они вошли в город. Филбик оглянулся напоследок — стражники уже о чём-то тихо переговаривались, кивая в их сторону и провожая взглядами.

— Нас теперь даже стража знает, — протянул он, не в силах скрыть удивления. — Это что-то новенькое.

— Яра всегда заметная, — напомнила варварша, ничуть не смутившись.

— Дело не в тебе. Дело в том, что мы теперь… известные.

Корвин положил руку ему на плечо — тяжело, тепло, по-братски.

— Это не слава, Филбик. Это уважение. За дело.

Гном хмыкнул, отвёл взгляд в сторону, будто разглядывая что-то на мостовой, но спорить не стал. Ему было приятно — это читалось в том, как чуть распрямились его узкие плечи.

3. Улицы городаРынок ещё жил своей вечерней жизнью — торговцы со скрипом сворачивали полосатые тенты, стучали крышками сундуков, укладывая невыпроданный товар, но кое-где вдоль рядов ещё перекрикивались последние покупатели.

— Филбик! — вдруг заорал знакомый голос, перекрывая гул толпы.

Гном обернулся. Из-за прилавка с оружием, размахивая рукой так, что зазвенели развешанные над головой клинки, махал старый знакомый — тот самый торговец ножами, у которого Филбик когда-то покупал свои первые кинжалы.

— Вернулся! — крикнул он через головы прохожих. — Заходи завтра, лучший товар покажу! Для своих!

— Договорились! — отозвался Филбик, расплываясь в довольной ухмылке, и повернулся к остальным: — Видели? Уже и свои появились.

Дальше по улице какая-то женщина с корзиной у бедра вдруг остановилась, всмотрелась в Яру и улыбнулась ей, коротко кивнув, будто старой соседке. Яра растерянно моргнула, но кивнула в ответ — неуверенно, чуть склонив голову набок.

— Она меня знает? — спросила варварша, оглядываясь вслед незнакомке.

— Теперь многие знают, — ответила Мирабель. — Ты спасла людей в Жардене. Ты ходила на север. Люди запоминают таких.

— Яра просто делала что надо, — пожала плечами та, хотя по её лицу было видно, что признание ей приятно.

— Это и есть главное.

Мирабель ловила на себе взгляды — не враждебные, как прежде, а любопытные, почти уважительные. Раньше на неё смотрели как на чужачку, задерживая взгляд на остроконечных ушах и фиолетовых глазах чуть дольше приличного. Теперь — как на свою.

— Нам что, теперь везде скидки будут? — усмехнулся Филбик, потирая руки.

— Похоже на то, — улыбнулся Корвин.

4. Гильдия АвантюристовЗдание Гильдии не изменилось — всё те же серые каменные стены, тяжёлая дубовая дверь на кованых петлях, проржавевший дракон-флюгер на крыше, поскрипывающий на вечернем ветру. Внутри было шумно: время как раз то самое, когда авантюристы стягиваются с заказов, а писари едва успевают заносить отчёты.

Когда они вошли, несколько голов повернулись в их сторону. По залу прокатился тихий шёпот, передаваемый из уст в уста быстрее, чем горит фитиль:

— «Сломанный Клык»…

— Те самые…

— С севера вернулись…

Писарь за стойкой — тот самый молодой парень, знакомый ещё по прежним визитам — поднял голову от бумаг и, увидев их, расплылся в широкой улыбке, кивнув с искренним, неподдельным уважением.

— Рад видеть, — сказал он. — Слышал, вы на севере отличились. Экспедицию спасли? — Он покачал головой, будто до сих пор не мог в это поверить. — Молодцы. Я всегда знал, что вы — лучшие.

— Спасибо, — ответил Корвин. — Мы, собственно, отчитаться пришли. Заказ выполнен, экспедиция жива, а плату мы уже получили на месте — через Бренну.

— Значит, дело закрыто официально. — Писарь заскрипел пером, сделал пометку в толстом гроссбухе и захлопнул его с довольным стуком. — Готово. А то у нас висело незакрытым — я уж думал, вдруг не вернётесь, пришлось бы через полгода списывать в неудачные.

— Приятно слышать, что в нас так верили, — хмыкнул Филбик.

— Верили-верили. — Писарь улыбнулся ещё шире. — Простое что-нибудь — сами знаете, доска на месте. А если снова что-то посерьёзнее понадобится — скажите, договорюсь насчёт зала, только не сразу, придётся день-другой обождать, пока освободят.

— Отдохнуть для начала хотим, — подтвердил Филбик, шумно выдохнув. — Мы после севера еле ноги таскаем.

— Понимаю. Отдыхайте. Как надумаете — заходите, всё устроим.

Они вышли из Гильдии на вечернюю улицу, и Филбик заметил, задумчиво щурясь на закат:

— А он не кланяется, но уважает. По делу. Мне это нравится больше, чем те, кто в ноги падает.

— Согласен, — кивнул Корвин. — Уважение, заслуженное делами, дороже лести.

5. Таверна «Утопленник»Грегор встретил их на пороге. Краснолицый, потный, с огромным половником в руке — видно, только что оторвался от котла, — он выглядел так, будто минуту назад выскочил прямо из кухонного чана.

— Вернулись! — заорал он так, что несколько прохожих на другой стороне улицы обернулись. — Живые! Целые! — Он подбежал, схватил Корвина за руку и затряс её с такой силой, что чуть не вывихнул, потом стиснул ладонь Филбика, потом потянулся было к Яре — но та просто подхватила его подмышки и слегка приподняла над землёй, будто взвешивая.

— Осторожно, задавишь! — засмеялся он, болтая ногами в воздухе.

— Яра осторожно, — серьёзно сказала варварша, опуская его обратно на крыльцо.

Внутри было тепло и людно, пахло жареным мясом, дымом очага и свежим хлебом. За их любимым столом в углу уже сидели какие-то посетители, но Грегор, не сбавляя шага, махнул рукой:

— Освободите место для героев!

Те быстро собрали кружки и пересели, поглядывая на отряд с любопытством и явным уважением.

Грегор сам принёс пиво и тарелки с едой. Яра посмотрела на угощение с таким благоговением, что Филбик не удержался от смешка.

— Садись, а то слюной весь пол зальёшь.

— Яра уже, — честно призналась та и рухнула на лавку, немедленно набрасываясь на угощение.

К ним подходили люди. Не все, но многие. Кто-то просто кивал издалека, кто-то останавливался пожать руку, кто-то бормотал слова благодарности и торопливо отходил, будто смущаясь собственной смелости. Один пожилой моряк, которого они раньше не видели, — обветренное лицо, задубевшая от солёной воды и канатов кожа рук — остановился у их стола, комкая в пальцах вязаную шапку.

— Я только сегодня из плавания вернулся, — сказал он, переминаясь с ноги на ногу. — А мне на пристани уже рассказали. Вы тех, в Жардене, спасли? И на севере людей вытащили?

— Спасли, — ответил Корвин.

Моряк помолчал, покачал головой, будто до сих пор не мог уложить это в голове.

— У меня там, в Жардене, брат живёт. Писал, что неспокойно. А теперь, говорит, тихо стало. — Он протянул руку — мозолистую, крепкую, пахнущую солью и смолой. — Спасибо вам. От всех моряков.

Корвин пожал её крепко, глядя моряку прямо в глаза.

— Мы делали своё дело.

— Дело у вас хорошее. — Моряк кивнул, коротко улыбнулся и отошёл, всё ещё сминая шапку в кулаке.

Яра, жующая пирог, вдруг замерла на середине укуса, будто вспомнила о чём-то неприятном, и виновато покосилась на Грегора.

— Грегор, — сказала она, понизив голос, — Яра обещала рыбу привезти. Северную.

— Помню, — улыбнулся трактирщик, вытирая руки о фартук.

— Яра не привезла. Путь долгий. Рыба протухла бы. — Она вздохнула, опустив взгляд на свою тарелку. — Яра не донесла.

Грегор рассмеялся — тепло, от души.

— Да не переживай ты. Главное, что вы сами вернулись. А рыба… ну, поймаете ещё.

— Яра поймает, — серьёзно кивнула варварша, и лицо её тут же прояснилось. — В следующий раз. Много.

— Договорились.

6. Вечер в кругу своихКогда таверна поредела, и Грегор наконец перестал подносить новые блюда (Яра пыталась протестовать, но даже её желудок в конце концов признал поражение), отряд остался за своим столом. Огонь в очаге догорал, отбрасывая на стены неровные, дрожащие тени, а гул голосов за соседними столами постепенно стихал, уступая место сонной вечерней тишине.

Мирабель разложила карту — потёртую на сгибах, испещрённую пометками, — и разгладила её ладонью, придавив уголки пустыми кружками.

— Четыре разлома, — сказала она. — Восток, горы. Юг, пустыня. Запад, море, подводные руины. И крайний север — последний.

— И нам надо всё это закрыть, — подытожил Филбик, обречённо разглядывая карту через плечо.

— Надо, — кивнул Корвин. — Но не сразу.

— С чего начнём? — спросил Филбик. — Может, жребий кинем?

— Лучше с ближайшего. — Корвин ткнул пальцем в восточные горы, обводя контур ногтем. — Восток. Там есть старые карты, и путь не такой долгий.

— Согласна, — кивнула Мирабель. — Мы ещё не до конца восстановились после серого мира. Горы — оптимально.

— Яра любит горы, — сказала варварша, зевая во весь рот и не потрудившись прикрыть его рукой. — Там холодно.

— Ты везде любишь холод, — заметил Филбик, борясь с собственным зевком.

— Правда.

Корвин посмотрел на друзей — усталых, но каких-то умиротворённых, разморенных теплом очага и сытным ужином.

— Значит, восток. Отдохнём пару дней, соберёмся и выйдем.

— Опять в дорогу, — вздохнул Филбик, откидываясь на спинку стула. — А я только начал привыкать к нормальной еде.

— Нормальная еда подождёт, — усмехнулась Мирабель.

Грегор, услышавший последние слова, подошёл с кувшином, неспешно наполняя опустевшие кружки.

— Вы опять уходите?

— Скоро, — ответил Корвин. — Пока отдыхаем.

— Ну и правильно. — Грегор поставил кувшин на стол и понимающе кивнул. — Отдыхайте. А когда соберётесь — я вам припасов дам. Бесплатно. Для героев.

— Спасибо, Грегор.

— Не за что. Вы уже мне как родные.

7. НочьПоздно вечером они разошлись по комнатам.

Мирабель долго сидела у окна, глядя на звёзды, проступавшие сквозь редеющие облака. Амулет Лейры лежал на раскрытой ладони — тёплый, будто живой, впитавший тепло её кожи. Она думала о прошлом, о будущем, о том, что ждёт впереди на востоке. Потом сжала кулак, пряча амулет под рубаху, и легла спать.

Корвин молился перед сном. Коротко, но искренне — сложив руки, склонив голову, чувствуя, как усталость последних недель понемногу отпускает грудную клетку. Просил сил, мудрости и защиты для своих друзей. Потом лёг и почти сразу провалился в сон — глубокий, без сновидений.

Филбик пересчитывал монеты. В сотый раз. Они звенели так приятно — тонким, чистым звуком, — что он готов был слушать это вечно, перебирая их между пальцами одну за другой. Яра, зашедшая в комнату за чем-то, застала его за этим занятием и остановилась в дверях, уперев руки в бока.

— Ты всё считаешь?

— Я коплю на старость.

— Ты старый уже.

— Я гном. Для гнома я молодой.

— Спорно. — Яра фыркнула и ушла, оставив его в покое.

Филбик ещё немного послушал звон монет, покатал их в ладони напоследок, потом спрятал мешочек под подушку и, устроившись поудобнее, уснул.

Яра уже спала в соседней комнате, разметавшись на постели. Ей снились горы, холод и почему-то много-много рыбы, которую она везёт Грегору — целыми возами, одну за другой.

8. УтроСолнце встало над Железным Портом, заливая черепичные крыши и мокрую после ночной росы брусчатку тёплым, почти летним золотом.

Отряд собрался в общем зале. Грегор уже накрыл стол — завтрак для героев вышел обильным и, конечно, бесплатным: горячие лепёшки, миска топлёного мёда, копчёная рыба и кувшин парного молока, ещё чуть тёплого.

— Значит, несколько дней отдыха, — сказал Корвин, отламывая кусок лепёшки. — Потом готовимся и выходим на восток.

— Яра успеет съесть всё? — спросила варварша, окидывая стол оценивающим взглядом.

— Ты и так съела всё, что можно, — заметил Филбик, покосившись на опустевшую тарелку рядом с ней.

— Яра старалась, — с достоинством отозвалась та.

Корвин, отламывая кусок лепёшки, вдруг посмотрел на трактирщика, который как раз проходил мимо с подносом, и сказал:

— Грегор, ты же не обязан каждый раз кормить нас бесплатно. Мы можем платить, как обычные постояльцы.

— Ещё чего! — фыркнул тот, уперев руки в бока и едва не расплескав содержимое подноса. — Да будь я умнее, я бы вам ещё приплачивал. Знаешь, сколько народу заходит на одну кружку пива, лишь бы посидеть за соседним столом и послушать краем уха, куда вы в этот раз собрались? Вы мне лучше любой вывески дело делаете. Так что ешьте молча и не спорьте со стариком.

Филбик, оторвавшись от пересчёта вчерашней выручки, машинально кивнул с набитым ртом:

— Он прав. Мы тут вроде как живая реклама. Это тоже своего рода работа.

— Работа, за которую ещё и кормят, — заметила Мирабель.

Грегор довольно хмыкнул и отошёл разносить остальные заказы.

Мирабель улыбнулась, глядя на них поверх кружки с молоком.

— Знаете, — сказала она, — я рада, что мы вернулись. И что мы есть друг у друга.

— Это точно, — кивнул Корвин. — Без вас я бы не справился.

— Без тебя мы бы не справились, — ответил Филбик, подмигнув. — Так что круговая порука.

— Яра ничего не поняла, но согласна, — важно кивнула варварша, отправляя в рот последний кусок лепёшки.

Они рассмеялись — легко, беззаботно, как смеются люди, которым больше не нужно оглядываться через плечо.

Впереди был новый путь, новые испытания и новые разломы. Но сейчас, в это утро, залитое солнцем и пахнущее свежим хлебом, они были вместе. А значит — всё будет хорошо.

Часть 3. Главы с 21 по 31

ГЛАВА 21. Сгоревшая деревня1. Беспокойство

Утро в «Утопленнике» началось как обычно — с шума, запаха жареного мяса и ворчания Филбика, который никак не мог поделить с Ярой последний пирожок. Из кухни тянуло лёгкой гарью — то ли Грегор пережёг корку на очередной партии лепёшек, то ли дымоход опять забило золой, — но запах этот, едкий и горьковатый, цеплялся за ноздри сильнее обычного чада.

— Ты съела уже шесть! — возмущался гном, вцепившись в румяный треугольник с мясом и пытаясь вырвать его из огромной ладони варварши.

— Яра растёт, — невозмутимо ответила та, ловко увернувшись и спрятав добычу за спину.

— Куда ты растёшь? Ты и так выше любого гнома раза в три!

— Яра растёт внутрь. Надо много есть.

Филбик открыл рот для новой тирады, уже набрав воздуха, — но вдруг заметил, что Яра замерла. Пирожок так и застыл в её руке, не донесённый до рта. Пальцы, только что цепко державшие добычу, разжались сами собой. Глаза варварши смотрели куда-то в пустоту, сквозь стену, сквозь город, сквозь саму реальность — и дышала она теперь тоже иначе: медленно, через раз, будто забыла, зачем это нужно.

— Эй, — позвал он осторожно, опустив руку. — Яра? Ты чего?

Она моргнула — раз, другой, — но взгляд остался прежним, отсутствующим.

— Яра в порядке, — сказала она, но голос звучал глухо, неживо, будто доносился откуда-то издалека.

Мирабель, сидевшая рядом с книгой, подняла голову. Её эльфийское чутьё уловило что-то — не магию, а просто сильную, почти осязаемую тревогу, повисшую в воздухе над столом. Она принюхалась — и запах гари с кухни вдруг показался ей не таким уж безобидным. Перед глазами всплыла та ночь в храме Клермонта: запах ладана, и Яра, оседающая на колени с лицом, залитым слезами. Тогда причиной был всего лишь дым и травы. Сейчас — обычная пригоревшая корка. Но для того, кто носит в себе память о пожаре, разница, быть может, не так уж велика.

— Яра, — тихо сказала она. — Что с тобой?

— Ничего. — Варварша встала из-за стола так резко, что лавка едва не опрокинулась с грохотом. — Яра выйдет. Душно.

И вышла, не оглядываясь, оставив друзей в недоумении.

— Это что сейчас было? — спросил Филбик у пустоты, всё ещё сжимая в руке отвоёванный, но уже никому не нужный пирожок.

Корвин, молчавший весь завтрак, отложил кружку.

— Я пойду пригляжу за ней.

— Может, ей надо побыть одной? — предположила Мирабель.

— Может быть. Но я лучше посмотрю издалека. На всякий случай.

Он вышел, а Филбик и Мирабель переглянулись.

— Ты что-то чувствуешь? — спросил гном.

— Только то, что она сама не своя. — Мирабель покачала головой. — Иногда прошлое находит нас. Даже когда мы думаем, что справились.

2. ПортЯра шла быстро, почти бежала, не разбирая дороги. Люди шарахались в стороны, увидев огромную женщину с топором на поясе и совершенно безумными глазами — кто-то испуганно прижимался к стене, кто-то ругался вслед, кто-то просто торопливо отступал, не задавая вопросов. Она не замечала ни взглядов, ни ругани.

Ноги сами принесли её в порт — туда, где пахло солью, смолёными канатами и рыбьей чешуёй, где ветер дул иначе, чем в тесных городских переулках: свободнее, солонее, будто хотел выдуть из груди что-то тяжёлое. Здесь было шумно, но по-другому — не как в городе. Крики чаек, плеск волн о обросшие ракушками сваи причала, скрип корабельных снастей — всё это сливалось в одну большую, равнодушную к её боли мелодию.

Яра опустилась на старую, отполированную сотнями матросских ладоней тумбу у самой кромки воды, обхватила голову руками и застыла, ссутулившись так, будто хотела стать меньше самой себя.

Она смотрела на море, но видела совсем другое.

3. ВоспоминаниеЗапах соли смешался с запахом дыма. Настоящим, жгучим, от которого слезятся глаза и першит в горле, забиваясь куда-то в самую глубину груди.

…Она маленькая. Лет десять, может, одиннадцать. Деревня в Северных Пустошах — десяток домов из брёвен, крытых дёрном и корой. Люди — её люди — суровые, молчаливые, но свои. Здесь каждый знает каждого, и чужих не бывает.

Вечер. Она сидит у костра, мать варит похлёбку в огромном закопчённом котле, помешивая деревянной поварёшкой. Запах оленины и диких трав разносится по всему стойбищу, смешиваясь с дымом очагов. Младший брат, Эрик, возится в траве неподалёку, пытаясь поймать кузнечиков — у него плохо получается, кузнечики прыскают из-под самых пальцев, но он не сдаётся, снова и снова бросаясь вслед за очередной жертвой. Отец сидит на бревне, чинит полозья саней — зима будет долгая, нужно успеть.

— Яра, принеси воды, — говорит мать, не оборачиваясь.

Она берёт деревянное ведро и бежит к ручью. Вода холодная, вкусная, пахнет камнями и мхом. Она задерживается на берегу, глядя на дрожащее отражение луны в тёмной воде. Красиво. Спокойно.

А потом — крик.

Не один. Много. Женские, детские, мужские голоса — все сливаются в один огромный вопль ужаса, от которого у неё вмиг холодеют пальцы.

Яра роняет ведро — оно с плеском катится в ручей — и бежит назад.

Деревня горит. Языки пламени лижут ночное небо, дым застилает звёзды, забивает горло горячей чернотой. Всадники в чёрных плащах носятся между домами, рубят всех, кто попадается под руку. Она видит, как падает соседка — та, что всегда давала ей лепёшки с мёдом. Видит, как двое в чёрном зарубают старика, пытавшегося заслонить собой внуков.

Мать лежит на пороге их дома. Руки раскинуты, глаза открыты, но ничего уже не видят. Рядом — Эрик. Он маленький, ему всего шесть. Он не должен был умереть.

Отец пытается защитить их, но его окружают, и он падает под ударами. Последнее, что он успевает — крикнуть, срывая голос: «Яра, беги!»

Она бежит. Не героически, не красиво — просто падает в яму под домом, ту самую, где они хранили припасы на зиму. Забивается в самый дальний угол, до боли зажимает рот ладонью, чтобы не закричать, чтобы даже дыхание не выдало её сквозь щели половиц.

Сверху — крики, смех, тяжёлый топот копыт. Кто-то проходит совсем рядом, земля отдаётся дрожью под самым её ухом, но её не замечают. Она молится своим богам — тем, которым учил её отец, — беззвучно, одними губами. Но боги молчат.

А потом наступает тишина. Страшнее любого крика.

Она сидит в яме до утра. Всю ночь, не шевелясь, боясь даже вздохнуть полной грудью. Когда первые лучи солнца пробиваются сквозь щели в досках, она наконец решается вылезти.

Пепел. Только пепел и трупы. Все, кого она знала, мертвы. Дома догорают, дым поднимается к светлеющему небу тонкими чёрными столбами.

Она идёт по пепелищу, перешагивая через тела, стараясь не смотреть в застывшие лица. Подбирает топор отца — тяжёлый, неудобный, слишком большой для детской руки. Сжимает его так, что костяшки белеют, а деревянная рукоять врезается в ладонь.

И бредёт в лес. Просто идёт, не зная куда. Потому что идти больше некуда.

Потом — голод, холод, одиночество. Она ест коренья, пьёт из ледяных ручьёв, спит в вырытых наспех ямах. Становится сильнее, потому что слабые здесь не выживают. Учится охотиться, ставить силки, разводить огонь голыми руками.

Она вырастет, найдёт тех разбойников. Убьёт всех. Одного за одним. Последнего долго искала, но нашла.

Это не вернуло ни матери, ни брата, ни отца.

Пепел останется пеплом.

4. На берегуЯра вздрогнула, открывая глаза.

Море шумело. Чайки кричали где-то над головой, резко и требовательно. Кто-то грузил ящики неподалёку, перекрикиваясь с матросами на смеси ругани и морских команд. Мир жил своей обычной, равнодушной к чужой боли жизнью.

Она не заметила, как по щекам потекли слёзы. Холодные, солёные — почти неотличимые от брызг, которые ветер срывал с гребней волн и бросал ей в лицо.

— Ты кричала, — раздался тихий голос рядом.

Корвин сидел на корточках в двух шагах от неё — не подходил ближе, не тянулся с объятиями, просто был рядом, опустив руки на колени.

— Пошёл за тобой, когда ты выбежала. Думал, может, драка или ещё что. А ты просто… села тут.

Яра молчала. Слёзы продолжали течь, но она даже не пыталась их вытирать — руки лежали на коленях, тяжёлые, безвольные.

— Яра… — начала она и запнулась. Голос сорвался на середине слова.

— Не говори, если не хочешь, — быстро сказал Корвин. — Я просто посижу рядом. Если надо молчать — буду молчать. Если надо слушать — буду слушать.

Она подняла на него взгляд — покрасневшие глаза, дрожащие губы. На этого огромного человека с добрыми глазами, который всегда знал, что сказать. Который никогда не бросал.

— Хочу, — вдруг выдохнула она, и в этом коротком слове было столько облегчения, будто она годами держала дверь запертой и наконец решилась её отворить. — Яра никогда никому не рассказывала. Даже себе.

И она рассказала.

Говорила долго, сбивчиво, иногда замолкая на середине фразы, чтобы перевести дыхание. О деревне, где каждый камень был знаком наощупь. О матери, которая пахла хлебом и дымом очага. Об отце, учившем её обращаться с топором, ставя её маленькие ладони поверх своих. О маленьком Эрике, который вечно путался под ногами, но которого она любила больше всего на свете.

О том, как горели дома, как падали люди, как она пряталась в яме и молилась богам, которые не ответили.

О том, как выживала потом — одна в лесу, маленькая, злая, голодная. Как училась убивать, чтобы не умереть самой. Как нашла разбойников — не сразу, через годы — и убивала их медленно, смакуя каждую смерть, будто это могло что-то исправить.

И о том, что это не помогло.

— Яра думала, станет легче, — прошептала она, глядя на свои огромные ладони. — Стало только хуже. Потому что они всё равно мёртвы. И Яра их не вернёт.

Корвин слушал молча, не перебивая, не торопя. Когда она закончила, он взял её огромную ладонь в свои руки — маленькие по сравнению с её, но тёплые и надёжные, — и осторожно сжал.

— Ты не одна, — сказал он. — Теперь у тебя есть мы. Филбик, Мирабель, я. Мы — твоя семья. И мы никуда не денемся.

— Правда? — Яра подняла на него глаза, красные от слёз, с надеждой, почти детской.

— Правда. Мы — «Сломанный Клык». Мы друг за друга горой.

Она шмыгнула носом и вытерла слёзы рукавом — резко, будто устыдившись собственной слабости.

— Яра знает. Поэтому Яра здесь. Если бы не вы… — Она покачала головой. — Яра бы давно сломалась.

— Ты сильнее, чем думаешь. — Корвин улыбнулся. — Но иметь тех, кто прикроет спину, всё равно приятно.

— Правда.

Они посидели ещё немного, глядя на море. Волны накатывали и отступали, ровно, размеренно, будто убаюкивая. Солнце поднималось выше, разгоняя утренний туман, стелившийся над водой белёсыми клочьями.

— Пойдём, — сказал наконец Корвин. — Филбик, наверное, уже все уши прожужжал, куда мы делись. И Мирабель волнуется.

— Пойдём.

5. ВозвращениеВ «Утопленнике» их встретили понимающими взглядами. Филбик ничего не спросил — только молча подвинул Яре кружку с пивом и тарелку с мясом, которую предусмотрительно припас, пока она отсутствовала, укрыв салфеткой, чтобы не остыло.

— Ешь, — буркнул он, не поднимая глаз. — А то остынет.

Мирабель просто положила руку ей на плечо. Тёплую, сухую, успокаивающую — без единого лишнего слова.

— Яра в порядке, — сказала варварша, беря кружку обеими руками. — Теперь в порядке.

— Знаем, — кивнул Филбик. — Ты у нас очень сильная.

— Правда.

Она ела молча, но на душе становилось легче с каждым куском. Рядом были свои. Те, кто не бросит. Те, кто примет любую — со всей её болью, со всем её прошлым.

Вечером они сидели у камина. Огонь потрескивал, разбрасывая редкие искры на каменную плиту очага. Яра дремала, положив голову на плечо Корвину — тяжело, доверчиво, как ребёнок, наконец нашедший безопасное место для сна. Филбик перебирал ножи, поглядывая на неё краем глаза чаще, чем обычно.

— Она что-то рассказывала? — тихо спросил он у Корвина.

— Да.

— Тяжёлое что-то?

— Очень. — Корвин помолчал, глядя на пламя. — Но она справится. Теперь у неё есть мы.

Мирабель, читавшая книгу у огня, подняла глаза от страницы.

— Иногда прошлое не отпускает, — сказала она. — Но когда есть за что держаться в настоящем, становится легче.

— Это точно, — вздохнул Филбик. — Ладно, я спать. Завтра опять собираться.

Он ушёл, а Мирабель и Корвин ещё долго сидели у камина, слушая ровное дыхание спящей Яры и тихий треск дров, догорающих в очаге.

Ночь была спокойной.

ГЛАВА 22. Четыре дороги1. Утро в «Утопленнике»Грегор носился между столами с такой скоростью, что его красный фартук развевался за спиной, точно флаг на ветру. Утро в таверне было шумным — заезжие купцы, местные завсегдатаи и парочка авантюристов, только что вернувшихся с задания и громко обсуждающих добычу, создавали привычный, почти уютный гул.

Отряд сидел за своим столом в углу, и Филбик уже успел переругаться с подавальщицей из-за недосчитанных пирожков.

— Я точно видел, их было семь! — возмущался гном, размахивая пустой тарелкой перед её носом. — Семь! А принесли пять!

— Было пять, — невозмутимо ответила девушка, уперев руки в бока и не отступив ни на шаг. — Я сама считала.

— Ты считать не умеешь!

— Это ты не умеешь, маленький. Вон у тебя борода в крошках.

Филбик машинально провёл рукой по бороде и с досадой обнаружил там засохшее тесто. Яра, наблюдавшая за этой сценой с нескрываемым удовольствием, довольно хмыкнула и откусила очередной пирожок — шестой по счёту, если кто-то вообще ещё считал.

— Яра, — укоризненно сказал Корвин, — не надо его дразнить.

— Яра не дразнит. Яра ест. Это разные вещи.

Мирабель, как всегда, сидела с книгой, но сегодня она не читала — просто водила пальцем по разложенной на столе карте и что-то тихо шептала себе под нос. Заколка в её волосах слабо мерцала в утреннем свете, пробивавшемся сквозь мутноватое окно.

— Ты чего там колдуешь? — поинтересовался Филбик, оставив наконец попытки доказать подавальщице свою правоту.

— Проверяю, — ответила эльфийка, не отрываясь от карты. — Заколка реагирует на карту. Особенно на восток.

— И что это значит?

— Что там действительно есть что-то сильное.

Корвин отодвинул кружку и наклонился к столу, разглядывая пергамент.

— Покажи.

Мирабель указала пальцем на восточные горы. На пергаменте в том месте темнело пятно — то ли от времени, то ли от пролитых когда-то чернил.

— Здесь. Страж сказал, что разломы — как раны. Если поднести заколку близко к карте, она теплеет. А на этом месте — просто горячая.

— Далеко? — спросила Яра, дожёвывая пирожок.

— Дней десять по тракту. Если пойдём напрямую через лес — быстрее, но опаснее.

— Леса я не люблю, — нахмурилась варварша. — Там комары.

— В горах комаров нет, — утешил её Филбик. — Там холодно и камни.

— Яра любит холод и камни.

— Знаю. Ты уже говорила.

Грегор, проходя мимо с подносом, услышал обрывок разговора и остановился, вытирая руки о фартук.

— Вы опять собрались? — спросил он. — Только же вернулись!

— Отдохнули, — ответил Корвин. — Пора дальше.

— Куда на этот раз?

— На восток. В горы.

Трактирщик присвистнул.

— В горы, значит. Ну-ну. — Он почесал затылок. — Там, говорят, тоже неспокойно. Месяц назад купцы приходили, рассказывали. Гул какой-то в горах по ночам, земля будто дышит. Местные боятся.

— Мы как раз по этим делам, — усмехнулся Филбик.

— Ну, вы спецы. — Грегор хлопнул Корвина по плечу. — Только возвращайтесь. Без вас скучно.

— Вернёмся, — пообещал паладин.

2. Торговые рядыРынок гудел, как растревоженный улей. Торговцы зазывали покупателей, перекрикивая друг друга через ряды, где-то ссорились торговки за место у прохода, воздух был густо пропитан запахом жареного мяса, свежей рыбы и заморских пряностей.

Филбик носился между рядами, как заведённый. Он уже успел побывать у оружейника, прицениться к новым ножам (со скидкой, разумеется — деньги на ветер он не бросал даже после щедрот Гильдии), поругаться с продавцом верёвок из-за цены и теперь придирчиво выбирал новые сапоги, притопывая то одной, то другой ногой по прилавку.

— Эти козлы дерут за кожу как за золото! — возмущался он, примеряя очередную пару и морщась от того, как жёстко сидел задник. — Я такие же в прошлом году за полцены брал!

— В прошлом году и кожа была другая, — философски заметил сапожник, старый гном с седой, аккуратно расчёсанной бородой, не отрываясь от своего шила. — И год был другой. И ты был другой.

— Я тот же самый!

— Ну, тогда иди ищи те же сапоги.

Филбик открыл рот, закрыл его, потом раздражённо махнул рукой и полез за кошельком, бормоча что-то про грабёж средь бела дня.

Яра тем временем оккупировала продуктовые ряды. Перед ней высилась целая гора припасов: вяленое мясо, сухари, орехи, сушёные фрукты и отдельный, туго перевязанный мешок с пирожками, который она бережно, почти нежно прижимала к груди, будто это было живое существо.

— Куда тебе столько? — удивился торговец, молодой парень с веснушчатым лицом, разглядывая гору покупок.

— Яра большая. — Она ткнула себя пальцем в грудь. — Ей много надо.

— А остальным?

— Остальные маленькие. Им мало надо.

Торговец посмотрел на неё, потом на гору еды, снова на неё — и решил не спорить, только пожал плечами и принялся упаковывать всё в свёртки.

Корвин задержался в лавке со снаряжением. Ему нужны были новые верёвки, крепления для мешка и пара полезных мелочей — фляга с плотной крышкой, огниво понадёжнее старого. Хозяин, пожилой мужчина с деревянной ногой, постукивающей по каменному полу при каждом шаге, оказался бывшим авантюристом. Узнав, куда направляется отряд, он оживился, отложил в сторону работу и подсел ближе к прилавку.

— В восточные горы, значит, — сказал он, почёсывая бороду обрубком, где раньше была рука до предплечья. — Был я там лет тридцать назад. Красиво, но дико. А сейчас, говорят, там и вовсе нечисто.

— Что слышно? — спросил Корвин, принимая свёрнутую верёвку.

— Да разное, — понизил голос хозяин. — Гул стоит, будто земля дышит. Люди пропадают. Местные думают, что там древние руины открылись. И не к добру это.

— Спасибо за предупреждение.

— Держись, парень. И друзей своих береги. — Он протянул Корвину ещё один моток верёвки, сверх заказанного. — Это подарок. От ветерана ветерану.

Корвин принял его с благодарностью, коротко кивнув.

Мирабель тем временем нашла небольшую лавку с книгами, зажатую между кузницей и мастерской ткача. Старый фолиант о восточных горах, обтянутый потёртой кожей, стоил бешеных денег, но продавец, увидев её глаза — внимательные, цепкие, почти голодные до знаний, — скинул цену вдвое, не дожидаясь торга.

— Для такой красивой эльфийки — только лучшие цены, — улыбнулся он беззубым ртом.

— Спасибо, — кивнула Мирабель, бережно пряча книгу в сумку.

Через час они встретились у фонтана в центре рынка, у которого весело журчала вода, разбиваясь брызгами о каменную чашу. Филбик пересчитывал покупки, разложив их на бортике фонтана, Яра обнимала мешок с едой, будто боялась, что кто-то отберёт, Корвин проверял верёвки на прочность, Мирабель листала книгу, водя пальцем по строкам.

— Ну что, все готовы? — спросил паладин.

— Яра готова. — Варварша похлопала по мешку. — Еды много.

— Ножи острые, — доложил Филбик. — Сапоги новые. Верёвки есть?

— Есть.

— Карты?

— Изучаю, — ответила Мирабель, не поднимая головы от книги.

— Тогда, кажется, мы готовы.

3. ГильдияВ Гильдии было непривычно тихо. Писарь за стойкой читал какую-то книгу, водя пальцем по строчкам, и поднял голову только когда они подошли, отвлёкшись от чтения с явной неохотой.

— «Сломанный Клык»? — удивился он. — Вы же только вернулись! Или уже снова в дорогу?

— Уже снова, — подтвердил Корвин. — Нам нужна информация о восточных горах.

Писарь отложил книгу, заложив страницу пальцем, и полез в какие-то ящики под стойкой, роясь среди свитков.

— Восточные горы… восточные горы… А, вот! — Он вытащил потрёпанную папку, перевязанную выцветшей тесьмой. — Здесь старые отчёты, карты, записи. Бесплатно, для вас.

— Спасибо.

— Только будьте осторожны. — Писарь понизил голос, наклонившись через стойку. — Там уже три отряда пропало за последний месяц. Не возвращаются.

— Мы знаем, — кивнула Мирабель, и лицо её не дрогнуло.

— Ну, вы опытные. — Писарь вздохнул, покачав головой. — Удачи вам.

Они вышли из Гильдии на залитую солнцем улицу, и Филбик заметил, засовывая папку под мышку:

— Три отряда. Это не просто так.

— Мы знали, что это опасно, — ответил Корвин. — Но у нас есть то, чего не было у них.

— Что? — спросила Яра.

— Мы. Все вместе.

4. Встреча в портуНа обратном пути к таверне их окликнул знакомый голос, перекрывший привычный портовый гул.

— Эй, герои!

Они обернулись. Тот самый моряк, что благодарил их в первый вечер после возвращения, стоял у причала и махал рукой, придерживая другой рукой моток каната на плече. Рядом с ним маячил молодой парень, видимо, сын — такой же обветренный, с материнскими чертами лица.

— Слыхал, вы опять собираетесь, — сказал моряк, подходя ближе и вытирая ладонь о штанину, прежде чем протянуть её для рукопожатия. — На восток?

— Уже и здесь знают? — удивился Филбик.

— Моряки всё знают, — усмехнулся старик, и в уголках его глаз собрались морщинки. — У меня семья большая, по всему королевству раскидана. Ты ж помнишь, я про брата в Жардене рассказывал? Так у меня ещё один есть, средний, в восточных предгорьях осел, давно уже. Если встретите — передайте привет. И скажите, чтоб не дурил, уходил оттуда. Неспокойно там.

— Передадим, — пообещал Корвин.

— И вот ещё. — Моряк протянул им небольшой свёрток, пахнущий рыбой и дымом. — Рыба вяленая. Моя жена готовит. В дороге пригодится.

Яра просияла, принимая подарок обеими руками.

— Спасибо! Яра любит рыбу!

— Знаю, — улыбнулся моряк. — Грегор рассказывал, как ты ему рыбу обещала привезти.

— Яра привезёт. В следующий раз.

— Верю.

Они попрощались, и отряд направился к «Утопленнику», провожаемый криками чаек над мачтами.

5. Прощание с городомВечером Грегор накрыл прощальный ужин. За столом собрались не только они, но и несколько постоянных посетителей, которые уже знали «Сломанный Клык» в лицо и считали чем-то вроде своих.

— За тех, кто уходит! — провозгласил Грегор, поднимая кружку так, что пиво плеснуло через край. — И возвращается!

— Возвращается! — поддержали в зале, стуча кружками по столам.

Яра налегала на угощение с удвоенной силой, словно пыталась съесть запас на неделю вперёд, не оставляя себе шансов проголодаться в дороге. Филбик рассказывал очередную байку из своей воровской молодости, размахивая руками так, что едва не смахнул со стола кувшин, и даже Мирабель улыбалась, слушая, как гном живописал погоню за собственным кошельком с преувеличенным драматизмом.

К ним подсел молодой авантюрист, зеленоглазый парень с ещё не обветренным, почти детским лицом.

— Вы правда те, кто в Жардене был? — спросил он с благоговением, комкая в руках край плаща.

— Правда, — кивнул Корвин.

— И на север ходили?

— Ходили.

— И теперь на восток?

— На восток.

Парень помолчал, судорожно сглотнул, потом выпалил, будто прыгнул в холодную воду:

— Возьмите меня с собой!

В зале повисла тишина. Даже гул разговоров за соседними столами будто на мгновение стих. Филбик поперхнулся пивом и закашлялся.

— Что? — переспросил он, вытирая рот тыльной стороной ладони.

— Я хочу с вами! Я тоже авантюрист! Я умею! — Парень замялся, опустив взгляд. — Ну, почти умею. Учусь.

Корвин посмотрел на него долгим, изучающим взглядом — так смотрят на новобранца перед первым боем.

— Как тебя зовут?

— Ларс.

— Послушай, Ларс. Туда, куда мы идём, возвращаются не все. Три отряда уже пропало. Ты готов умереть?

Парень побледнел, костяшки его пальцев, вцепившихся в край стола, побелели, но он выдохнул твёрдо:

— Готов.

— Глупо, — вдруг сказала Яра, качая головой. — Умирать глупо. Лучше жить.

— Она права, — добавила Мирабель. — Мы идём не умирать. Мы идём делать дело. И если ты пойдёшь с нами, мы будем отвечать за твою жизнь. Это тяжело.

— Я справлюсь!

Корвин покачал головой, и в этом жесте было больше сочувствия, чем отказа.

— Не сейчас. Наберись опыта. Возьми простые заказы. А через год, если захочешь — приходи.

Ларс поник, плечи его опустились, но спорить он не стал. Коротко кивнул и отошёл к своему столу, не оборачиваясь.

— Жёстко ты с ним, — заметил Филбик, глядя ему вслед.

— Правда иногда жёсткая, — ответил Корвин. — Но лучше так, чем потом хоронить.

ГЛАВА 23. Клятва1. Ночь в «Утопленнике»Таверна затихала медленно, как большой зверь, укладывающийся спать. Сначала разошлись самые шумные — компания купцов, которая весь вечер травила байки, кружка за кружкой, и требовала ещё пива, стуча кулаками по столу. Потом, пошатываясь и держась за перила, уползли наверх усталые авантюристы, едва волоча ноги после долгого перехода. Даже Грегор, обычно неугомонный, широко зевнул, перекрестил опустевший зал знаком, отгоняющим злых духов от очага, и ушёл в свою каморку за кухней.

Остались только свои.

Филбик уже давно клевал носом, сидя за столом, подперев щёку кулаком, но упрямо делал вид, что ещё не хочет спать, — веки его то и дело предательски смыкались, а голова клонилась всё ниже. Яра задремала прямо на лавке, положив голову на сложенные руки, и её широкие плечи мерно поднимались и опускались в такт дыханию. Мирабель читала при свете одинокой оплывающей свечи, водила пальцем по строкам. Корвин сидел рядом, глядя на огонь в очаге — не моргая, будто искал в языках пламени ответ на какой-то незаданный вопрос.

— Ты сегодня какой-то тихий, — заметила Мирабель, не поднимая глаз от книги.

— Думаю.

— О чём?

— О завтрашнем дне. О дороге. О… многом.

Она подняла голову, посмотрела на него долгим, понимающим взглядом — таким, каким смотрят на человека, чьи мысли уже наполовину узнаны.

— Хочешь побыть один?

— Хочу в храм.

Мирабель кивнула, словно именно этого и ожидала, и вернулась к книге.

— Иди. Я присмотрю за этими двумя. — Она кивнула на спящих Филбика и Яру, один из которых уже тихо посапывал, уронив голову на скрещенные руки.

Корвин поднялся, накинул плащ, шершавая ткань которого ещё хранила уличный холод, и вышел в ночь.

2. Ночной Железный ПортГород спал. Узкие улочки, днём такие шумные и многолюдные, сейчас казались вымершими, будто вымощенными не камнем, а тишиной. Только редкие масляные фонари у богатых домов разгоняли темноту дрожащими жёлтыми пятнами света, да где-то в порту перекликались ночные сторожа, их голоса разносились по воде дальше, чем следовало бы.

Корвин шёл не спеша, вдыхая прохладный воздух полной грудью. После душной, прокуренной таверны он казался особенно свежим, почти хрустким на вкус. Где-то залаяла собака, коротко, будто спросонья, потом затихла. Крысы шуршали в подворотнях, но при звуке шагов замирали, вжимаясь в тень.

На перекрёстке его окликнули:

— Эй, добрый человек! А не поздновато ли для прогулок?

Из тени вышел ночной сторож — старик с колотушкой на поясе и фонарём в руке, свет которого выхватывал из мрака клубы пара от его дыхания. Он вгляделся в лицо Корвина, прищурившись, и вдруг узнал.

— О, это ты, паладин! — Голос его потеплел мгновенно, будто кто-то подкрутил фитиль. — Слышал про тебя. Про вас всех. Герои.

— Здравствуй, отец, — кивнул Корвин. — Не спится?

— Какое там спать! — Старик махнул рукой, едва не выронив фонарь. — Моя работа — ночью город стеречь. А ты чего бродишь?

— В храм иду.

— В такой час? — удивился сторож, но потом понимающе кивнул, поудобнее перехватывая фонарь. — А, дело святое. Там всегда открыто, для тех, кому нужно. Иди с миром.

— Спасибо.

Корвин пошёл дальше, а сторож ещё долго смотрел ему вслед, покачивая головой в такт своим мыслям.

— Герои… — пробормотал он себе под нос, поднимая фонарь повыше. — А тоже, видать, своё что-то носят.

3. ХрамХрам Светоносного в Железном Порту был большим и богатым, но ночью он казался совсем иным. Без толп прихожан, без суеты, без выкриков торговцев свечами у входа — он дышал тишиной и покоем, как дышит уснувший великан.

Тяжёлая дубовая дверь подалась легко, почти беззвучно, словно ждала именно его прикосновения. Внутри пахло воском и ладаном — густо, но не приторно, — горели свечи: десятки, сотни свечей, оставленных теми, кто приходил днём и просил о своём. Их огоньки мерцали, дрожали от сквозняка, как звёзды, упавшие с неба и запутавшиеся в полумраке зала.

Корвин прошёл к скамье в углу, сел, положил ладони на колени и закрыл глаза, вслушиваясь в собственное дыхание, которое понемногу выравнивалось в тишине.

Он не молился. Просто сидел, слушая тишину — ту самую, плотную, обволакивающую тишину, что бывает только в пустых храмах глубокой ночью.

Мысли текли медленно, тяжело, как остывающая смола. О завтрашнем дне. О дороге. О том, что ждёт их в горах. О людях, которые пошли за ним. О тех, кто остался в прошлом.

Альрик.

Имя всплыло само, без зова, будто выступило из темноты между свечами.

Наставник.

Корвин открыл глаза, посмотрел на алтарь. Свет свечей дрожал, играл бликами на золотых окладах икон, стекая по ним тёплыми пятнами. И вдруг — не видение, не сон, просто память — накрыла его с головой, будто он оступился и провалился сквозь года.

4. Флешбек: День клятвыОн молодой. Совсем молодой — двадцать лет, не больше. Стоит на коленях перед алтарём в главном храме Ордена, в Элдоре. Холодный камень пола пробирает сквозь тонкую церемониальную рубаху, но он не смеет пошевелиться. Вокруг — десятки таких же юнцов, коленопреклонённых, замерших, но для него сейчас существует только один человек.

Альрик.

Наставник стоит рядом — высокий, седой, с лицом, изрезанным морщинами и старыми шрамами, один из которых пересекает бровь, придавая взгляду вечную суровость. Сейчас, впрочем, он смотрит на Корвина, и в этом взгляде — гордость, которую наставник даже не пытается спрятать.

— Ты готов? — спрашивает он тихо, почти одними губами, чтобы никто не услышал.

— Да, — отвечает Корвин, хотя внутри всё дрожит крупной, необоримой дрожью, а ладони взмокли так, что он боится не удержать меч.

Церемония идёт своим чередом. Слова клятвы, которые он учил месяцами, повторяя их вслух и про себя, пока не начали сниться, вылетают на одном дыхании — гладко, без запинки, будто произносил их всю жизнь. Благословение — тяжёлая, шершавая рука верховного жреца ложится ему на макушку, придавливая к полу почти физически. Первый поцелуй меча — холод стали обжигает губы неожиданнее, чем он ожидал.

Когда всё заканчивается, они выходят на ступени храма. Солнце садится, заливая город золотом, тёплым и густым, как мёд. Альрик садится рядом на нагретый за день камень, достаёт из-за пояса флягу, протягивает Корвину.

— Пей. Заслужил.

Корвин делает глоток — обжигает горло, но всё же приятно расползается теплом по груди. Кашляет, отплёвываясь.

— Терпи, — усмехается наставник, хлопая его по спине широкой ладонью. — Паладин должен уметь пить, молиться и драться. Всё остальное — приложится.

Они сидят молча, глядя на закат, плечом к плечу. Потом Альрик говорит, не отрывая взгляда от горизонта:

— Ты теперь паладин. Но запомни главное. Вера — не в мече и не в доспехах. Вера — это вставать каждый день и делать то, что должен, даже когда очень страшно. Даже когда кажется, что Свет отвернулся.

— Я обязательно запомню, — отвечает Корвин.

— Не запоминай, — качает головой наставник, и в уголках его губ мелькает тень улыбки. — Живи так. Тогда и запоминать не придётся.

Корвин тогда не понял до конца. Просто кивнул, потому что так надо было кивнуть.

Понял он это наставление гораздо позже.

5. Флешбек: Гибель наставникаВороний перевал. Деревня, которую они должны были защитить.

Корвин рвётся в бой. Молодой, горячий, хочет доказать, что достоин носить амулет на груди. Альрик кричит ему сквозь лязг и крики: «Назад! Держи строй!» Но он не слушает — кровь стучит в висках слишком громко, чтобы разобрать что-то, кроме собственной решимости.

Разбойников много. Слишком много. Его окружают, прижимают к бревенчатой стене какого-то амбара. Меч вылетает из вспотевшей ладони, звякнув о мёрзлую землю. Он смотрит в глаза главаря — грязного, ухмыляющегося, — и видит там смерть, спокойную и равнодушную.

— Сдавайся, — усмехается тот, поигрывая клинком. — Может, оставлю в живых.

Корвин колеблется. Миг слабости — всего миг, короче удара сердца.

И в этот миг в гущу врагов врывается Альрик.

Старый паладин бьётся как демон — меч его свистит, разрубая воздух и плоть с одинаковой лёгкостью. Он прорубает дорогу к ученику, закрывает его собой, широкой спиной принимая то, что должно было достаться Корвину. Удар — и меч главаря входит наставнику в бок, глубоко, по самую рукоять.

— Живи, — хрипит Альрик, оседая на колени, одной рукой всё ещё сжимая меч, другой — зажимая рану, из-под пальцев которой темно течёт кровь. — Живи, парень. И помни. Ты — не ошибка. Ты — мой лучший ученик.

Он улыбается — впервые так открыто, так тепло, как не улыбался за все годы обучения, — и застывает, оседая набок в снег.

Корвин кричит — хрипло, сорвано, не узнавая собственного голоса. Подхватывает выпавший меч, бросается на врагов с яростью, которой в нём никогда прежде не было. Убивает главаря одним ударом, разгоняет остальных, что в ужасе бегут прочь. Потом падает на колени рядом с телом наставника и плачет — как никогда в жизни, вцепившись в его остывающие ладони.

Он тогда поклялся, стоя над телом в кровавом снегу, что будет достоин этой жертвы.

6. Возвращение. Диалог со жрецомКорвин открыл глаза. По щекам текли слёзы — он даже не заметил, когда они появились, только сейчас ощутил на коже холодные дорожки.

— Тяжёлые мысли, сынок?

Он вздрогнул и обернулся. На скамье рядом сидел старый жрец — тот самый, что служил в этом храме. Он не дремал, как в прошлый раз, а смотрел на Корвина с тихой, понимающей грустью, сложив руки на коленях.

— Прости, — сказал Корвин, поспешно вытирая лицо рукавом. — Я не хотел… не заметил, как ты подошёл.

— Я не подходил. Я сидел здесь всю ночь. — Жрец кивнул на скамью у колонны, где, видимо, действительно провёл не один час. — Иногда старикам не спится. А тут ты пришёл. Я и не мешал.

Корвин молчал, не зная, что сказать, — горло всё ещё саднило от беззвучного плача.

— Хочешь рассказать? — предложил жрец мягко. — Или дадим безсловные молитвы. Я умею и так, и так.

— Расскажу, — выдохнул паладин.

И рассказал. Всё. О наставнике, о своей вине, о том, как носил это в себе годами, пряча даже от самых близких людей. О том, что до сих пор просыпается по ночам и видит его лицо — то самое, последнее, с той тёплой, прощающей улыбкой.

Жрец слушал молча, не перебивая, только изредка кивая. Когда Корвин закончил, старик долго смотрел на свечи, на их дрожащее пламя, потом заговорил, тщательно подбирая слова:

— Я тут много лет служу. Разных людей видел. Тех, кто приходил с болью, тех, кто уходил с облегчением. И заметил одну вещь. Люди часто думают, что они должны быть идеальными. Что если ошиблись — то всё, конец. — Он покачал головой. — Но Свет не требует идеальности. Свет требует, чтобы ты вставал после каждого падения и шёл дальше.

— Я шёл, — тихо сказал Корвин. — Но вина… она никуда не делась.

— Вина — это память. А память — это не наказание. Это урок. — Жрец положил сухую, тёплую руку ему на плечо. — Ты думаешь, твой наставник хотел бы, чтобы ты всю жизнь себя казнил? Или чтобы ты жил так, как он тебя учил? Защищал, спасал, шёл вперёд?

Корвин молчал, глядя на свои руки.

— Вот и я думаю, что второе. — Жрец улыбнулся, и морщины на его лице сложились в добрые складки. — Он гордился бы тобой, паладин. Посмотри на себя. Ты не один. У тебя есть друзья, семья. Вы идёте туда, куда другие боятся. Это и есть его наследие. Не смерть — жизнь, которую ты проживаешь.

Корвин закрыл глаза. Что-то внутри — тяжёлый камень, который он тащил годами, стёршийся до гладкости от многолетнего ношения, — вдруг покачнулся, ослаб, будто наконец нашёл, обо что развалиться.

— Спасибо, отец, — прошептал он.

— Не за что. Иди с миром. И возвращайся. Мы будем ждать.

Корвин поднялся, поклонился алтарю — низко, от всего сердца — и вышел.

На востоке уже занимался рассвет, окрашивая небо в бледный, почти прозрачный жемчуг.

7. Рассвет в храмеОн остановился на ступенях, глядя, как первые лучи солнца золотят крыши домов, скользя по мокрой от ночной росы черепице. Город просыпался медленно, нехотя. Где-то закричал торговец, раскладывающий товар, загремела телега по булыжной мостовой, запели птицы в кронах у храмовой ограды — обычные, будничные звуки, которые сегодня казались особенно живыми.

Корвин молился. Не словами — просто стоял и чувствовал, как Свет входит в него, заполняет пустоты, которые он годами носил внутри, смывает боль, что казалась неотделимой от него самого. Впервые за много лет — не просил, не каялся. Просто благодарил.

За наставника. За друзей. За новый день.

Потом пошёл в таверну.

8. Возвращение в «Утопленник»В общем зале уже было шумно. Грегор носился с подносами, лавируя между столами, завсегдатаи обсуждали новости за кружками утреннего эля, пахло жареным мясом и свежим хлебом, только что вынутым из печи.

За их столом сидел Филбик и с остервенением натирал свои новые ножи специальным маслом, хотя они и так блестели, как зеркала, — видно, бессонница требовала выхода хоть в каком-то деле.

— Ты чего не спишь? — спросил Корвин, подходя и опускаясь на скамью напротив.

— А, вернулся! — Филбик отложил нож, отставив в сторону тряпицу. — Не спится. Дорогу жду, как ребёнок подарка. Всё проверил уже сто раз — ножи острые, верёвки крепкие, припасы на месте. А спать не могу.

Корвин сел рядом, потирая уставшие от бессонной ночи глаза.

— Я тоже не спал. В храме был.

Филбик покосился на него, заметил покрасневшие веки, но ничего не спросил — только внимательно всмотрелся в лицо друга, будто искал ответ там, где слов недостаточно.

— Помолиться?

— Проститься. С прошлым.

Гном понимающе кивнул. Не полез с расспросами, хотя обычно любопытство брало над ним верх. Просто сидели рядом, молчали. Хорошо.

С лестницы спустилась Яра, зевая и потягиваясь так, что хрустнули плечи. Она не набросилась на еду, как обычно, а подошла и села рядом с ними, обхватив колени руками.

— Яра тоже не спала, — сказала она тихо.

— О чём думала? — спросил Филбик.

— О горах. О том, что там будет. О вас. — Она обвела их взглядом, задержавшись на каждом чуть дольше обычного. — Яра боится не за себя. За вас. Но знает, что вы сильные.

Корвин положил руку ей на плечо.

— Мы вместе. Это главное.

Сверху спустилась Мирабель. Она уже была одета по-дорожному, с картой в руках и заколкой в волосах, поймавшей утренний свет тонким золотым бликом. Подошла, села за стол, аккуратно разгладив карту перед собой, но не открывая её.

— Вы как моя семья, — вдруг сказала она, и голос её дрогнул на последнем слове. — Я никогда не думала, что у меня снова будет семья.

Повисла тишина — трогательная, искренняя. Так бывает, когда люди говорят правду, которую долго носили в себе, не решаясь произнести вслух.

Филбик шмыгнул носом.

— Ну, если мы семья, то я — любимый дедушка. Самый мудрый и красивый.

Яра фыркнула:

— Ты маленький.

— Маленький, но мудрый!

— И ворчливый, — добавила Мирабель, уже улыбаясь.

— Это возрастное. Говорю же — дедушка!

Все рассмеялись. Напряжение ушло, растворилось в утреннем свете, льющемся через мутноватые окна таверны.

9. СборыГрегор, узнав, что они уходят, вынес целый мешок припасов, крякнув от натуги — так туго он был набит.

— Бесплатно, — сказал он, ставя мешок на стол с глухим стуком. — Для героев. — И отдельно протянул Яре узелок, ещё тёплый, пахнущий свежей выпечкой. — А это пирожки, свежие. Чтоб ты нас не забывала.

Яра просияла так, что осветила весь зал, и бережно прижала узелок к груди.

— Яра никогда не забудет!

Филбик проверил снаряжение в последний раз, разложив всё на скамье и придирчиво пересчитывая. Ножи на месте — все до единого, — верёвки свёрнуты аккуратными бухтами, кошель с монетами убран в самый надёжный карман, у сердца, где до него не дотянется ни один вор, будь он даже вдвое ловчее самого Филбика.

— Выходим через час, — сказал Корвин. — Все готовы?

— Всегда готов, — отрапортовал Филбик, похлопав себя по карманам. — Ножи острые, сапоги новые, масло для ножей тоже есть.

— Яра готова. Есть много. И пирожки.

— Карта изучена, — добавила Мирабель, сворачивая пергамент и убирая его в сумку. — Заколка чувствует направление. Можно идти.

Корвин посмотрел на них. На этих троих — таких разных, таких нелепых вместе, таких родных, что от одной мысли об этом теплело в груди.

10. ВыходОни вышли из города через восточные ворота, когда солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы согреть землю и высушить утреннюю росу на придорожной траве.

Стража узнала их, кивнула с уважением, пожелала удачи — тот самый седоусый стражник хлопнул Корвина по плечу на прощание. Прохожие оборачивались, кивали, кто-то приветственно поднимал руку. Кто-то даже крикнул вслед, перекрывая гомон рынка: «Возвращайтесь!»

Филбик обернулся, на ходу помахав рукой в сторону удаляющихся городских стен:

— Ну, Железный Порт, не скучай без нас! Мы ненадолго!

— Он не скучает, — поправила Яра, перехватывая поудобнее мешок с провизией. — Он ждёт, когда мы вернёмся с пирожками. И с рыбой. Грегору.

— И с новыми историями, — улыбнулась Мирабель, щурясь на солнце.

Корвин посмотрел на восток, где вдалеке, за полосой полей и редколесья, уже угадывались тёмные силуэты гор, подёрнутые утренней дымкой.

— И с победой, — сказал он.

Отряд уходил по восточному тракту.

Солнце светило им в спину, обещая долгий путь.

ГЛАВА 24. Горный тракт1. Первый привалШёл второй день пути от Железного Порта. Солнце поднялось уже высоко, когда отряд остановился у небольшого ручья, что весело журчал среди камней, поблёскивая на перекатах.

Филбик первым делом скинул сапоги и залез в воду по щиколотку, зашипев от неожиданного холода.

— Ох… — выдохнул он блаженно, пошевелив пальцами ног в прозрачной воде. — Ноги мои бедные. Я и забыл, что такое ходить пешком целый день.

— Ты же авантюрист, — напомнила Мирабель, расстилая на плоском камне карту и придавливая её углы мелкими камушками, чтобы не унесло ветром. — Тебе положено ходить.

— Положено спать в таверне и есть за счёт заказчиков. А столько ходить — это уже перебор.

Яра, успевшая разложить припасы на разостланном плаще, протянула гному пирожок.

— Ешь. Легче станет.

Филбик подозрительно посмотрел на пирожок, потом на Яру, склонив голову набок.

— Ты сегодня щедрая. Случилось что?

— Яра подумала: дорога долгая. Если я одна всё съем — вы ослабнете. А если вы ослабнете — мне тяжело будет тащить ваши тела до гор.

— Ценю заботу, — усмехнулся Корвин, принимая угощение и с удовольствием откусывая от ещё тёплого пирожка. — Очень практичный подход.

— Яра практичная. Яра всё продумала.

Мирабель улыбнулась, отрываясь от карты. Солнце играло в её серебристых волосах, заколка слабо мерцала на свету, ловя блики.

— Мы прошли прилично. Если так пойдём, через шесть дней будем у подножия.

— Шесть дней, — вздохнул Филбик, разминая натруженные ступни. — А у меня уже спина болит.

— У тебя всегда спина болит, — заметила Яра.

— Потому что я ношу тяжёлую ношу ответственности за этот отряд.

— Ты носишь тяжёлый кошель с монетами, — поправила Мирабель, не поднимая головы. — Я видела, как ты его перепрятываешь.

— Это тоже ответственная ноша.

Они посмеялись, и разговор сам собой утих, сменившись ленивым, сытым молчанием. Филбик ещё какое-то время полоскал ноги в ручье, жмурясь на солнце. Яра успела доесть половину припасённых пирожков и растянулась на плаще, заложив руки за голову. Корвин точил меч, хотя тот и так не нуждался в заточке — просто руки соскучились по привычному делу. Мирабель, уже свернув карту, сидела с закрытыми глазами, подставив лицо солнечным лучам, пробивавшимся сквозь редкую листву.

Лишь когда тени от камней заметно удлинились и сместились в сторону, Корвин поднялся первым, отряхивая штаны.

— Пора, — сказал он. — Если хотим успеть засветло дойти до следующей стоянки.

Ворча и потягиваясь, все поднялись, собрали вещи и двинулись дальше. Дорога тянулась через невысокие холмы, поросшие кустарником, шуршащим на ветру сухими листьями. Где-то вдалеке кричали птицы, ветер шелестел травой — обычный день, обычный путь.

Но Мирабель чувствовала: заколка теплеет. Медленно, но верно, как угли под слоем пепла.

Они были на верном пути.

2. Вечер у костраК закату нашли удобное место — небольшую поляну, защищённую от ветра молодыми соснами, чьи смолистые ветви шептались над головой при каждом порыве. Филбик взял на себя костёр (у него получалось лучше всех — руки сами знали, как сложить хворост шалашиком), Яра натаскала дров, с хрустом ломая сухие сучья через колено, Мирабель расстелила одеяла на пружинистом ковре из опавшей хвои.

Корвин сидел чуть поодаль, глядя на закат, разгоравшийся над холмами багровыми и золотыми полосами. Мысли текли спокойно, без привычной тяжести, будто внутри что-то наконец улеглось на своё место. После той ночи в храме что-то изменилось внутри — отпустило.

— О чём задумался, командир? — Филбик подбросил веток в огонь, и пламя весело затрещало, взметнув сноп искр.

— О том, как хорошо просто идти. Не драться, не спасать, а просто… идти.

— Соскучился по мирной жизни? — усмехнулся гном.

— Не знаю. Может, просто отдыхаю душой.

Яра, успевшая пристроиться поближе к костру и вытянуть натруженные ноги, вдруг сказала, глядя на пляшущие языки пламени:

— Яра помнит, как в детстве за барсуком гонялась.

— За барсуком? — удивилась Мирабель, отрываясь от одеял. — Зачем?

— Есть хотела. Думала, барсук вкусный. Он в нору залез, Яра за ним. Застряла. Целый день сидела, пока мать не нашла и за ноги не вытащила.

Филбик фыркнул, представив картину:

— Ты всё детство за кем-то гонялась?

— Да. — Яра ничуть не смутилась. — Еда сама не приходит. За ней бегать надо.

— Логика железная, — признал Корвин, пряча улыбку в кулак. — И чем закончилась охота на барсука?

— Барсук убежал. Яра осталась голодная и злая. Мать сказала: «Барсуки хитрые. Не догонишь». Яра тогда поняла: природа не просто жестокая, она ещё и быстрая.

Мирабель рассмеялась — легко, искренне, запрокинув голову, как редко с ней бывало.

— Ты философ, Яра.

— Яра просто знает жизнь.

Филбик, гревший руки у огня и подставляя ладони почти к самому пламени, вдруг заметил, оглядывая всех по очереди:

— Слушайте, а ведь у нас почти семейный вечер. Сидим, байки травим, костёр горит… Хорошо.

— Очень хорошо, — согласился Корвин.

Над поляной, одна за другой, зажглись первые звёзды.

3. Встреча с торговцемНа второй день пути они встретили медленно ползущий воз. Старая лошадь, понуро опустив голову, тащила телегу, гружённую тюками, а на облучке сидел толстый краснолицый мужик и что-то бормотал себе под нос, время от времени дёргая вожжи.

— Эй, добрый человек! — окликнул его Корвин. — Нужна помощь?

Торговец повернулся, оглядел отряд настороженно, прищурившись от пыли, но, заметив амулет паладина на груди, расслабился и опустил плечи.

— Помощь? А что, надо? — Он прислушался к скрипу колеса, поморщившись. — А, чёрт, опять скрипит. Всё дорогу скрипит, сил нет уже слушать.

Филбик, не дожидаясь просьб, подошёл к колесу, присел на корточки, постучал костяшками пальцев по ободу.

— Ось сухая. Смазка нужна. Есть чем?

— В мешке, кажись, было сало… — Торговец засуетился, слезая с облучка кряхтя и потирая затёкшую поясницу.

Пока Филбик возился с колесом, перемазывая пальцы жиром, остальные присели отдохнуть у обочины. Торговец, представившийся Германом, оказался разговорчивым — видно, соскучился по компании за долгую дорогу в одиночестве.

— С востока я, родом из Торнхейма, хоть и не был там уже который год — всё дороги, всё чужие постоялые дворы. Товар вожу в Железный Порт, там сбываю. А вы куда?

— В Торнхейм, — ответил Корвин, кивая на восток. — А оттуда дальше, в горы.

Герман присвистнул, покачав головой.

— В горы? Зря. Там сейчас неспокойно.

— Что слышно? — насторожилась Мирабель.

— Сам я недавно ночевал на подъезде к перевалу — торопился, засветло не успел до постоялого двора добраться. И слышал этот гул своими ушами. Не показалось, не спьяну — гул, будто под землёй кто-то ворочается, огромный, живой. Тётка одна, что мне товар в Торнхейме заказывает, рассказывала другое — что скот из хлевов сам уходит по ночам, ворота целые, а хлев пустой. — Он понизил голос, наклонившись ближе, будто боялся, что кто-то подслушает. — Не знаю уж, правда это или бабьи страхи, но гул я слышал сам. Жуть.

Корвин переглянулся с Мирабель.

— Мы как раз по этому делу.

Герман посмотрел на них с уважением и жалостью одновременно, покачивая головой.

— Ну, вы или герои, или дураки. — Подумал, почесав подбородок. — Или и то, и другое. Ладно, удачи. Если выживете — передайте привет моей сестре в Торнхейме. Скажите, Герман жив-здоров и скоро вернётся.

— А где твоя сестра живёт? — спросила Яра, которая всегда запоминала полезные детали.

— У неё дом у колодца, единственный с синей дверью. Не ошибётесь.

Филбик закончил с колесом, вытер измазанные жиром руки о траву.

— Готово. Теперь не скрипит.

— Спасибо, малый! — Герман полез в телегу, порылся среди тюков и вытащил увесистый кусок вяленого мяса. — Держите. В дороге пригодится.

— Спасибо, — кивнул Корвин.

Они распрощались, и воз, уже не скрипя, покатил дальше, к Железному Порту, поднимая за собой лёгкое облачко пыли.

— Земля, которая ворочается по ночам, — задумчиво протянул Филбик, глядя вслед укатившей телеге. — Звучит так, будто гора сама ещё жива и ей это не нравится.

— Мы знали, на что шли, — ответил Корвин. — Идём.

4. ДождьНа третий день погода испортилась.

Мелкий, противный дождь моросил с утра, не переставая ни на минуту, забираясь за шиворот холодными каплями при каждом порыве ветра. Дорога раскисла, ноги вязли в грязи с каждым шагом, а настроение упало до нуля.

Филбик шёл, нахохлившись, как воробей под карнизом, и проклинал всё на свете, то и дело отряхивая с бороды налипшую морось.

— Я гном! — возмущался он. — Мы для гор созданы, для камня, для сухости! А не для этого… болота!

— Ты просто промок, — заметила Яра, которая чувствовала себя прекрасно, подставляя лицо каплям с явным удовольствием. — Яра любит дождь.

— Ты любишь всё, где можно не мыться!

— Это тоже.

Мирабель, умудрявшаяся как-то сохранять карту сухой (слабый магический полог защищал только её, поблёскивая едва заметной плёнкой над плечами), шла молча. Заколка в волосах чуть теплела — не столько от близости разлома, сколько от влажности, липнущей к коже.

— Мирабель! — взмолился Филбик, шлёпая по луже. — А для меня полог?

— Ты же говорил, гномы крепкие.

— Крепкие, а не мокрые! Это разные вещи!

— Потерпи, — улыбнулась эльфийка. — К вечеру найдём укрытие.

К вечеру действительно нашли — скальный выступ, под которым было сухо и почти уютно, укрытый от ветра нависающим карнизом камня. Филбик первым делом развёл костёр (спасибо гномьей привычке всегда носить с собой сухой трут в промасленной тряпице) и пристроился сушиться, вытянув ноги поближе к пламени.

Яра сегодня была «шеф-поваром» — грела похлёбку в котелке, помешивая деревянной ложкой, и довольно принюхивалась к поднимающемуся пару.

— Скоро будет готово.

— Ты сегодня добрая, — заметил Филбик. — Два дня подряд.

— Яра всегда добрая. Просто вы замечаете, когда еда пахнет.

Они сидели у костра, глядя на дождь за краем выступа. Вода стекала с камней, образуя маленькие водопады, барабанила по земле мерным, убаюкивающим ритмом. Где-то вдалеке ухнула сова.

— Знаете, — сказал Корвин, — я люблю дождь. Он смывает всё лишнее.

— И сушит потом долго, — проворчал Филбик, но беззлобно, уже отогревшись.

— Ты просто не умеешь его любить, — ответил паладин.

— Я умею любить тёплую таверну, сухие носки и кружку пива. А дождь пусть любят те, кто не мокнет.

Яра разлила похлёбку по мискам.

— Ешьте. Завтра будет новый день.

5. ПредгорьяК пятому дню лес начал редеть. Всё чаще попадались камни, валуны, а потом и настоящие скалы, серые и шероховатые на ощупь. Стало холоднее — дышалось легче, воздух казался чище, почти хрустким, но ночами приходилось кутаться в плащи, придвигаясь ближе к костру.

Яра ожила. Она шла впереди, насвистывая какой-то северный мотив, и то и дело оглядывалась на остальных с довольной улыбкой.

— Хорошо, — говорила она, вдыхая полной грудью. — Как дома.

— Твой дом был в горах? — спросила Мирабель.

— Да. Северные Пустоши. Там тоже камни и холод. Яра любит.

Филбик, кутавшийся в плащ так, что видны были только нос и глаза, только вздыхал:

— Вот как можно любить холод? Там же пальцы коченеют!

— Привыкнуть можно. Яра привыкла.

— Я не хочу привыкать. Я хочу в тёплую таверну.

Корвин улыбнулся, глядя на них. Контраст между вечно мёрзнущим гномом и северянкой, которой любой холод нипочём, забавлял его каждый раз заново, будто он видел это впервые.

Мирабель шла молча, но заколка в её волосах заметно теплела, откликаясь на что-то, ещё скрытое за горизонтом.

— Мы приближаемся, — сказала она. — Я чувствую.

— Сколько ещё? — спросил Корвин.

— Дня три, если не будет задержек.

Они двинулись дальше, оставляя за спиной последние клочки леса.

6. Встреча с охотникомНа шестой день, когда тропа начала подниматься в горы, петляя между валунами, они встретили старика.

Он спускался вниз, ведя на поводке двух тощих собак, которые то и дело останавливались обнюхать камни. Вид у него был усталый, глаза тревожные, будто он то и дело оглядывался через плечо даже сейчас, вдали от того, что его напугало. Завидев отряд, он насторожился, дёрнул поводок к себе, но Корвин поднял руку в мирном жесте.

— Мир вам, отец. Не поделитесь ли новостями?

Старик оглядел их, задержал взгляд на амулете паладина, потом на топоре Яры, потом на Филбике, прищурившись, будто прикидывал, что за странная компания перед ним.

— Авантюристы? — спросил он хрипло, откашлявшись.

— Можно и так сказать.

— В горы идёте?

— Туда.

Старик вздохнул тяжело, всем телом, и опустился на камень у обочины, отпустив поводок — собаки тут же улеглись у его ног, тяжело дыша.

— Зря. Я оттуда. Три дня шёл, ни разу не присел толком. Зверя нет. Тишина мёртвая. И гудит.

— Мы слышали об этом, — кивнула Мирабель. — От торговца, что нам встретился ниже по тракту. Значит, не показалось ему.

— Земля гудит. Будто дышит, — продолжил старик, будто не услышав её слов, поглощённый собственным страхом. — Я тоже сперва думал, показалось. А потом понял — не показалось. — Он посмотрел на них усталыми, слезящимися от ветра глазами. — Я Кир. Охотник. Тридцать лет в этих горах промышлял. А теперь — всё. Ухожу.

Корвин достал из мешка припасы, протянул старику ломоть хлеба и кусок вяленого мяса.

— Перекусите. Вам силы нужны.

Кир принял еду с благодарностью, ел жадно, но медленно, будто боялся, что желудок не примет пищу после стольких дней впроголодь — видно было, что давно не ел горячего.

— Спасибо, люди, — сказал он, утолив голод и вытерев рот рукавом. — Спасибо. А вы туда зачем?

— Разлом закрывать, — коротко ответил Филбик.

Кир покачал головой, задумчиво разглядывая свои потрескавшиеся от холода руки.

— Не знаю, что там за разлом, но место то самое. На восточном склоне руины старые. Капище. Наши предки там богам молились. Теперь, говорят, нечисто.

— Вы видели? — спросила Мирабель.

— Я нет. Молодые ходили, дураки. Кто вернулся — рассказывали: свет там странный, и будто кто-то зовёт. А кто пошёл дальше — не вернулся. — Он помолчал, глядя куда-то в сторону гор. — Я туда не пойду. И вам не советую. Но если уж идёте — держитесь восточного склона. Там тропа есть.

— Спасибо, Кир, — сказал Корвин.

Они попрощались. Старик побрёл вниз, к долине, собаки послушно затрусили следом, а отряд двинулся дальше — вверх.

7. ТорнхеймНа восьмой день они вышли к Торнхейму.

Деревня была маленькой — десятка два каменных домов, крытых дёрном, с низкими дверями и крошечными, будто прищуренными окнами, из труб которых тянулись тонкие струйки дыма, смешиваясь с горным туманом. Жители встречали настороженно, придерживая двери приоткрытыми, но без враждебности — скорее с той настороженной сдержанностью, что свойственна людям, привыкшим к редким гостям.

Корвин показал амулет — лица смягчились, кто-то даже выглянул из-за плетня с любопытством.

Староста Торвальд оказался крепким седым мужиком с мозолистыми, узловатыми руками, привыкшими и к плугу, и к топору. Он пригласил их в дом, усадил за грубо сколоченный стол, поставил чай с горными травами, пахнущий чабрецом и дымом очага.

— Давно у нас не было гостей, — сказал он, разглядывая их с нескрываемым интересом. — А уж таких… — Он оглядел Яру, Филбика, Мирабель. — Разных.

— Мы ищем разлом, — прямо сказал Корвин. — В горах.

Торвальд вздохнул, отхлебнув из своей кружки.

— Возможно я знаю про что вы. У нас тут свои беды. Люди пропадают. Не часто, но каждый месяц кто-то уходит в горы и не возвращается. Мы уже ходить перестали. Молодёжь в долину уходит, старики доживают.

— Руины? — спросил Филбик. — Капище?

— Есть такое. На восточном склоне, в ущелье. Наши предки там богам молились. Теперь, говорят, нечисто. Тени ходят.

Мирабель подала голос:

— Вы видели?

— Я нет. Молодые ходили, дураки. Кто вернулся — рассказывали. Свет там странный, земля гудит. И будто кто-то зовёт. — Торвальд помолчал, сжав кружку обеими руками. — Если пойдёте — будьте осторожны. И возвращайтесь.

Яра вдруг вспомнила, оживившись:

— А где дом с синей дверью?

— У колодца, — удивился староста, приподняв бровь. — А тебе зачем?

— Герману обещала передать привет его сестре.

Торвальд замер на мгновение, потом усмехнулся, покачав головой:

— Герман… Ишь ты. Сколько лет о нём ни слуху ни духу — думали, осел где-то или вовсе сгинул на трактах. А он, значит, жив, товар возит. Ну надо же.

Яра нашла дом с синей дверью без труда. Женщина, худая, с усталыми, но добрыми глазами, сначала не поверила услышанному, потом заплакала, прижав руки к груди, потом решительно потащила Яру в дом — кормить, не принимая никаких возражений.

Вернулась варварша через час с мешком пирожков и совершенно довольным лицом.

— Хорошая женщина, — сказала она. — Добрая.

— Ты всех называешь добрыми, кто тебя кормит, — заметил Филбик.

— Правда.

8. Выход в горыУтром девятого дня они покинули Торнхейм.

Торвальд вышел проводить, кутаясь в накинутый на плечи тулуп, дал мешочек сушёных ягод — в дорогу, как он сказал, «для духа бодрости». Женщина с синей дверью махала платком с крыльца, пока отряд не скрылся за поворотом тропы.

— Возвращайтесь! — крикнул староста вслед, и голос его разнёсся эхом между каменными домами.

— Если вернёмся — с тебя причитается кружка самого крепкого, что у тебя есть! — отозвался Филбик, не оборачиваясь, но махнув рукой в знак прощания.

Они вошли в ущелье. Тишина здесь была плотной, давящей, будто сами скалы затаили дыхание. Даже ветер не шумел — ни шороха, ни свиста в расщелинах, только звук собственных шагов, отражённый эхом от каменных стен.

Мирабель шла первой, заколка в её волосах заметно теплела с каждым шагом, будто откликаясь на что-то, спрятанное глубоко впереди. Филбик краем глаза замечал тени, что следовали за ними по краям зрения — не приближались, но и не отставали, скользя вдоль камней почти незаметно.

— Они как в сером мире, — тихо сказал он, поёжившись. — Не злые, а просто… смотрят.

— Пусть смотрят, — ответил Корвин, не сбавляя шага. — Мы пришли не за их взглядами.

К вечеру они вышли к границе аномалии. Воздух здесь дрожал, как над раскалённым костром, хотя холод стоял пробирающий. Гул, о котором говорил охотник, стал слышен явственно — низкий, вибрирующий, проникающий не столько в уши, сколько прямо в кости, отдаваясь мелкой дрожью в зубах.

— Здесь, — сказала Мирабель. — Разлом.

Они остановились на последний привал, расположившись у самой границы дрожащего воздуха, но не переступая её.

Корвин обвёл взглядом своих:

— Все помнят правила? Держаться вместе, слушать друг друга, не паниковать.

— Помним, — кивнул Филбик. — Тени не наши друзья, но и не враги. Просто другие.

— Яра пойдёт первой, — сказала варварша, сжимая топор обеими руками. — Если что — я большая, прикрою.

— Ты прикроешь, а мы ударим, — ответила Мирабель. — Вместе.

Корвин посмотрел на них — на этих троих, таких разных, таких родных.

— Тогда — в путь.

Они встали, отряхнули с плащей осевшую каменную пыль и подошли к границе тумана, за которой воздух дрожал, будто живой.

Мирабель обернулась в последний раз:

— Готовы?

— Всегда готовы, — ответили остальные.

И шагнули внутрь.

Глава 25. Каменный лабиринт1. ВходТуман сгущался постепенно: сначала лёгкой дымкой цеплялся за выступы скал, льнул к сапогам, потом сомкнулся плотной пеленой, глушащей звук собственных шагов. А когда наконец рассеялся — не рывком, а нехотя, слоями, — вокруг было уже не ущелье.

Они стояли посреди бескрайнего каменного лабиринта.

Стены из серого камня уходили вверх и терялись в такой же серой мгле, заменявшей здесь небо — без единого просвета, без солнца, без даже намёка на облако. Воздух был неподвижен и стыл, как в погребе: ни ветра, ни запаха земли или мха, только холод, тянущий из-под ног сквозь подошвы. Ни звука. Ни движения. Только камни — гладкие, будто отполированные веками, и бесконечные, куда ни глянь.

Корвин первым нарушил тишину — не голосом, а движением: рука сама легла на рукоять меча, пальцы сжались, проверяя, легко ли клинок выйдет из ножен. Едва слышный скрип кожи прокатился по коридору и вернулся эхом, будто стены пересказали его друг другу.

— Ну, хоть не зелёное, — первым подал голос Филбик. Он оглядывался, машинально ощупывая рукояти ножей на поясе — один, второй, третий, — пересчитывая их, как чётки. — Уже легче.

— Легче? — Яра постучала обухом топора по ближайшей стене. Камень отозвался глухим, низким гулом, который прошёл по её руке до самого плеча. Она нахмурилась, будто ждала другого ответа. — Здесь камни. Много камней. И всё.

— Вот именно. Ни теней, которые хотят тебя сожрать, ни вонючего чёрного снега. Только камни. С ними хотя бы можно договориться.

— Камни не договариваются, — философски заметила Яра, не отнимая ладони от холодной поверхности.

— Зато они не кусаются.

Мирабель молчала. Она стояла чуть в стороне, закрыв глаза — не от усталости, а вслушиваясь в саму себя. Заколка в её волосах пульсировала ровно, спокойно, но с какой-то особенной, непривычной глубиной — будто под пальцами билось не одно сердце, а несколько сразу, наложенных друг на друга.

— Что-то не так? — Корвин подошёл ближе, вглядываясь в её лицо — бледное даже для эльфийки, с едва заметной морщинкой между бровей.

— Не знаю. — Она помедлила, будто подбирая слова, которых не находилось на общем языке. — Этот разлом… он другой. Не такой, как Жарден. Он… старше.

Филбик, уже успевший отойти на пару шагов, резко обернулся:

— Старше? Погоди. Элрик же был первым, кто ушёл от Стража. По идее, его мир должен быть самым старым.

— Не совсем, — медленно произнесла Мирабель. Слова Стража всплыли в памяти с неожиданной ясностью, будто она снова услышала тот многоголосый хор. — Помните, что он тогда сказал? «Когда я называю кого-то первым, я говорю не о том, кто раньше пришёл, а о том, чья тень легла темнее прочих». Элрик — первый по силе следа. Не по счёту дней.

— Точно, — Корвин нахмурился, будто заново перебирая в памяти тот разговор. — Он это и сказал, слово в слово. Мы просто… не задумывались, что это может значить на практике.

— А я вот задумывалась, — призналась Мирабель. — С тех пор эта мысль иногда всплывала. Значит, среди оставшихся четверых кто-то на деле может быть старше Элрика.

— То есть мы не знаем, в каком порядке они уходили, — заключил Корвин. — Только то, чей мир причинил больше боли.

Мирабель на миг замерла, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя, и тут же вернулась к тому, с чего начала весь разговор:

— Тем более что здесь, — она обвела рукой уходящие в серую мглу стены, — я чувствую именно это. Не просто иной мир. Более древний. Как будто он существовал всегда, ещё до того, как сюда вообще пришёл первый из учеников Стража.

— Такого быть не может, — нахмурился Корвин, и в голосе его прозвучало не сомнение в её словах, а тревога. — Разломы создают сами ученики. Значит, ни один из них не может быть старше своего создателя.

— Знаю, что не может. — Она покачала головой, и серебристые волосы качнулись, задев капюшон с тихим шорохом — единственным звуком, кроме голосов, во всём этом безмолвии. — Но заколка не обманывает. Значит, придётся разбираться на месте.

Тишина, повисшая после её слов, была такой плотной, что, казалось, даже камни прислушиваются, ожидая продолжения.

Яра, закончившая простукивать ближайшую стену, пожала плечами:

— Яра не понимает про старше и младше. Яра понимает одно: есть тут выход? И еда есть?

— С едой пока неясно, — вздохнул Филбик, доставая из-за пазухи горсть сухарей и придирчиво их разглядывая, будто прикидывал, надолго ли хватит. — А выход… — Он вскинул голову, обводя взглядом бесконечные стены, уходящие в серую мглу. — Похоже, его ещё найти надо.

— Тогда идём, — Корвин поправил меч на поясе и шагнул в проход между стенами; звук его сапога по камню прозвучал неожиданно громко. — Держимся вместе. Не отстаём.

Они двинулись вперёд, и тишина сомкнулась за их спинами так плотно, будто и не было в ней недавно четырёх голосов.

Лабиринт ждал.

2. Первый шагОни сделали всего несколько шагов, когда мир вокруг них изменился.

Стены дрогнули — не сильно, едва заметно, скорее как лёгкая дрожь под подошвами, чем видимое движение. А потом начали двигаться. Медленно, плавно, почти лениво перестраиваясь, с низким скрежещущим звуком, будто где-то далеко ворочалась гигантская каменная жерновая мельница. Пыль, потревоженная сдвигом плит, взвилась редкими хлопьями и тут же опала — воздух здесь был слишком неподвижен, чтобы её унести.

— Ого, — только и сказал Филбик, машинально отшатнувшись на полшага и упираясь спиной в плечо Яры.

Тропа, по которой они только что шли, исчезла, поглощённая надвинувшейся стеной — та сомкнулась с глухим каменным стуком, будто захлопнулась гигантская дверь. Зато слева открылся новый проход — узкий, тёмный, уходящий куда-то вглубь, откуда тянуло всё тем же безжизненным холодом.

— Лабиринт, — выдохнул Корвин, не сводя глаз с только что закрывшегося прохода. Рука его так и не отпустила рукоять меча. — Он живой.

— Яра не любит лабиринты, — нахмурилась варварша, крепче перехватывая топор обеими руками. — Там можно заблудиться.

— Мы уже заблудились, — философски заметил Филбик, хотя голос его звучал чуть выше обычного. — Теперь будем искать выход, который, видимо, одновременно вход.

— Не умничай, — осадил его Корвин, но в голосе слышалась усмешка, хоть плечи его оставались напряжёнными. — Мирабель, заколка чувствует направление?

Та прикрыла глаза, прислушиваясь — не ушами, а чем-то глубже, тем самым чувством, что теплилось в металле её украшения.

— Чувствует. Там. — Она указала на новый проход, не открывая глаз, будто боялась, что ощущение исчезнет, стоит моргнуть. — Глубже.

— Значит, туда.

Они двинулись дальше, и стены за их спинами сомкнулись с тем же тяжёлым каменным вздохом, отрезая путь назад — так, что даже эхо шагов, казалось, не успело долететь обратно.

3. Каменный стражОн появился из стены бесшумно и неожиданно.

Просто выступил из камня — не разбив его, не проломив, а будто вытек наружу, как вода сквозь трещину, только вместо воды была серая, шершавая плоть валуна. Грубо вытесанная фигура воина, ростом с Яру, без лица, с мечом из того же серого камня, который казался неподъёмным — и всё же лежал в каменной руке легко, привычно.

— А вот и встреча, — процедил Филбик, выхватывая ножи. Пальцы его чуть дрожали — не от страха, а от того особого возбуждения, что накатывает перед дракой.

Но страж не нападал. Он стоял, слегка покачиваясь, будто сохранял равновесие лишь по инерции, и словно смотрел на них пустыми глазницами — хотя глаз у него не было вовсе, только два тёмных провала в камне.

— Он ждёт, — тихо сказала Мирабель, не сводя взгляда с фигуры.

— Чего? — не понял Филбик, не опуская ножей.

— Наших действий. Смотрит, кто мы.

Корвин сделал шаг вперёд, поднимая свободную руку в мирном жесте — вторая по-прежнему лежала на мече.

— Мы не враги. Мы пришли закрыть разлом, освободить этот мир.

Страж не ответил. Но и не напал.

— Может, он не понимает слов, — предположила Яра, чуть присев, готовая в любой миг метнуться вперёд с топором.

— Или понимает, но не верит, — ответил Корвин, не отводя взгляда от каменных провалин.

Он шагнул ещё ближе, и звук его сапога по камню прозвучал неестественно громко в этой тишине. Страж качнулся, занёс меч — резко, со скрежетом трущегося о камень металла, — но удара не последовало. Просто предупреждение, застывшее на середине замаха.

— Нам нужно пройти, — сказал Корвин твёрдо, хотя сердце его колотилось где-то в горле. — Мы не причиним вреда этому месту.

Долгая пауза. Тишина давила на уши так плотно, что Филбик поймал себя на том, что затаил дыхание.

А потом страж медленно, очень медленно отступил в стену, растворившись в камне так же бесшумно, как и появился — будто его втянуло обратно невидимой силой.

— Это что сейчас было? — выдохнул Филбик, наконец опуская ножи и переводя дыхание.

— Проверка, — ответила Мирабель. — Он нас пропустил.

— Или пошёл докладывать хозяину, — буркнул гном, пряча клинки обратно за пояс.

— Или это одно и то же.

Они двинулись дальше, но теперь каждый шаг давался тяжелее — стены следили, стены ждали, стены будто дышали в такт их собственному дыханию.

4. ПривалЧерез несколько часов блужданий по бесконечным коридорам они нашли относительно безопасное место — небольшую площадку, где стены на время замерли.

— Привал, — скомандовал Корвин, и в голосе его прозвучала та особая тяжесть, что появляется, когда усталость уже не спрятать за бодростью. — Все явно устали.

— Яра не устала, — возразила варварша, но тут же опустилась на камень с глухим выдохом и вытащила из мешка припасы — руки её при этом чуть подрагивали, выдавая правду.

Филбик рухнул рядом, со стоном растирая затёкшие икры.

— Ненавижу камни. Они твёрдые, холодные, и их здесь слишком много.

— Ты же гном, — напомнила Мирабель, опускаясь на соседний выступ и позволяя себе наконец расслабить плечи. — Вы должны любить камни.

— Гномы любят камни, из которых можно что-то сделать. А эти… — Он пнул ближайшую стену носком сапога, и звук удара глухо укатился в темноту коридора. — Эти просто стоят и смотрят.

Мирабель разложила карту, которую вела всё это время, но линии на ней путались и меняли очертания прямо на глазах, будто чернила расползались сами по себе.

— Бесполезно, — вздохнула она, проведя пальцем по расплывающейся линии. — Здесь всё живёт своей жизнью.

Яра, жующая пирожок, вдруг замерла — рука с недоеденным куском застыла на полпути ко рту.

— Там кто-то есть.

Все обернулись. В дальнем конце площадки, где стена образовывала небольшую нишу, стояла фигура. Человек. Застывший, неподвижный, с открытыми глазами, которые не моргали.

— Давно он там? — тихо спросил Филбик, и голос его дрогнул.

— Не знаю. — Яра встала, сжимая топор так, что костяшки побелели. — Раньше вроде не было.

Корвин подошёл ближе, стараясь ступать тихо, хотя понимал — если фигура жива, шум уже ничего не изменит. Человек — когда-то мужчина, судя по одежде, охотник или следопыт — смотрел сквозь него, не моргая, не дыша.

— Он жив? — спросил Филбик, оставшийся чуть позади.

Мирабель коснулась его руки — осторожно, двумя пальцами. Кожа была холодной, но не окоченевшей, скорее как у уснувшего на морозе.

— Не совсем. Этот мир забирает время, оставляя только форму. Он не мёртв, но и не жив. Просто… есть.

Яра, подошедшая ближе, случайно задела его плечом — легко, почти невесомо. Человек покачнулся и… рассыпался в пыль, беззвучно, как истлевшая ткань от прикосновения.

— Яра не хотела! — Варварша отшатнулась, прижав ладонь ко рту, глаза её расширились от испуга. — Яра не хотела, честно!

— Ты не виновата, — быстро сказал Корвин, кладя руку ей на плечо — крепко, чтобы она почувствовала опору. — Он уже был на грани. Ты просто… помогла ему уйти.

Яра смотрела на кучку серого пепла, медленно оседающего на камень, и молчала долго — дольше, чем обычно молчала после чего-либо. Потом кивнула, всё ещё не отнимая ладони ото рта.

— Яра поняла. — Голос её звучал глуше обычного. — Здесь нельзя задерживаться.

— Вот это точно, — согласился Филбик, поднимаясь на ноги и отряхивая штаны резче, чем требовалось. — Валим, пока мы тоже не стали местным украшением.

5. ГлубжеЧем дальше они углублялись в лабиринт, тем чаще встречались застывшие. Они стояли в нишах, у стен, прямо посреди коридоров — десятки, сотни людей в разной одежде, разного возраста, застигнутые временем в самый последний миг. Кто-то держал руку на груди, будто хватаясь за сердце. Кто-то замер на полушаге, одна нога в воздухе. Ребёнок лет пяти застыл, вцепившись в подол материнской юбки, и оба смотрели в одну сторону — туда, откуда, видимо, пришла беда.

— Сколько их… — прошептал Филбик, стараясь не смотреть подолгу ни на одно из лиц.

— Много, — ответила Мирабель. Голос её звучал ровно, но пальцы, сжимавшие край плаща, побелели. — Очень много. Этот разлом существовал долго. Очень долго.

— Но Элрик… — начал Филбик.

— Я знаю. — Мирабель нахмурилась, и между бровей залегла та же складка, что появлялась у неё всякий раз, когда факты не желали складываться в цельную картину. — Это не укладывается в то, что рассказывал Страж. Но факты есть факты. Этот мир старше Жардена. Может быть, намного старше.

— Может, Хранитель как-то искажает время? — предположил Корвин, стараясь не задевать плечом очередную застывшую фигуру — мужчину с занесённым для удара молотом, чьи глаза, казалось, следили за отрядом, даже пока тот проходил мимо.

— Не знаю. — Мирабель покачала головой. — Но сейчас это неважно. Сначала закроем разлом, потом будем разбираться.

Филбик, шедший чуть впереди, вдруг остановился так резко, что Яра едва не наступила ему на пятки.

— Там свет.

В конце коридора действительно мерцало что-то — не серое, как всё вокруг, а тёплое, золотистое, живое, будто кто-то оставил там зажжённую свечу посреди мёртвого камня.

— Туда, — решил Корвин.

Они пошли на свет.

6. ВстречаСвет вёл их долго, через бесконечные повороты, через залы, полные застывших, через узкие проходы, где стены сходились так близко, что Яра едва протискивалась боком, оцарапывая плечи о шершавый камень и глухо ворча себе под нос.

И наконец они вышли в огромный зал.

В центре, на каменном троне, сидел человек. Старик в длинных одеждах, когда-то белых, теперь серых от времени и пыли. Глаза его были закрыты, но по едва заметному движению век чувствовалось — он знал, что они здесь.

— Вы пришли.

Голос звучал в головах, как у Стража, но слабее, искажённее, с ноткой такой глубокой безнадёжности, что у Филбика невольно похолодело внутри.

— Я ждал. Все ждут. Но никто не доходит.

Корвин шагнул вперёд, положив ладонь на рукоять меча — не угрожающе, скорее по привычке искать опору в знакомом. Он обвёл взглядом застывшего на троне старика и спросил, стараясь, чтобы голос звучал ровнее, чем ему казалось внутри:

— Мы дошли. И хотим знать, с кем говорим.

Старик открыл глаза — мутные, выцветшие, но всё ещё живые, всё ещё способные удивляться.

— Я был строителем. Зодчим. Хотел создать идеальный город, где никто не будет бояться. А создал тюрьму. Для себя. Для других.

— Ты Хранитель этого разлома? — спросила Мирабель, делая осторожный шаг ближе.

— Хранитель? — Старик горько усмехнулся, и смех этот прозвучал так, будто царапнул сам воздух. — Я пленник. Как и все, кто здесь застыл. Только я ещё помню, кто я есть.

7. Исповедь— Ты старше Элрика, — тихо сказала Мирабель, глядя в выцветшие глаза Хранителя. — Ты был здесь до того, как он вообще пришёл к Стражу.

Старик на троне вздрогнул — едва заметно, одним движением плеч, будто по нему пробежал холод изнутри. Впервые за весь разговор в его лице появилось что-то живое: удивление, смешанное с болью.

— Откуда ты знаешь про Элрика? — спросил он хрипло, и голос его впервые прозвучал не эхом со всех сторон, а как обычный человеческий голос — усталый, надтреснутый.

— Мы закрыли его мир. Он был похож на твой, но другой. Больной. Голодный.

Хранитель закрыл глаза, и по щеке его скатилась слеза — первая, кажется, за сотни лет; она прочертила влажную дорожку через слой пыли на коже, оставив после себя светлую полоску.

— Элрик… Я помню его. Он пришёл к Стражу через много лет после меня. Но он пришёл не так, как я. — Хранитель помолчал, собираясь с мыслями, и пальцы его, лежавшие на подлокотниках трона, чуть сжались. — Я не вторгался в мир Стража. Я не приносил жертв, не проводил тёмных ритуалов. Я нашёл путь.

— Путь? — переспросил Корвин, невольно подавшись вперёд.

— Разлом. Уже открытый. Кто-то до меня пробил дыру в реальности. Как и тот, через который вы пришли сюда. Я не знаю, кто это был — может, первые безумцы, что искали силу. Но я нашёл этот проход и прошёл через него. Не красть, не убивать — просить. Я пришёл к Стражу смиренно, как ученик. И он принял меня.

— Так ты не вторгался? — удивился Филбик, опуская руку, которая до этого лежала на рукояти ножа.

— Нет. Я был… мирным гостем. Наверное, поэтому Страж и открыл мне так много. Я не требовал, не угрожал. Я просто просил знаний, чтобы защитить свой народ.

Мирабель слушала, и пазл постепенно складывался в её голове — она почти физически ощущала, как каждое слово Хранителя встаёт на место рядом с воспоминанием о словах самого Стража.

— А Элрик? — спросила она.

— Элрик пришёл позже. И он пришёл как завоеватель. Он пробил свой проход, принёс жертвы, заставил Стража открыться силой. — Хранитель покачал головой, и движение это было медленным, тяжёлым, будто голова его весила больше, чем должна. — Я не видел этого, но чувствовал. У нас, учеников Стража, есть странная связь. Мы все — как ветви одного дерева. Даже сейчас, запертый в своём мире, я чувствую других. Их боль, их жадность, их отчаяние. Элрик всегда был самым ярким. Самым громким. Самым разрушительным.

— Так вот что имел в виду Страж, — тихо произнесла Мирабель, и в голосе её прозвучало не удивление, а мрачное узнавание — будто предположение, высказанное ещё у входа в лабиринт, только что нашло живое подтверждение. — Мы гадали, кто из вас мог быть старше. Теперь ясно, почему Элрика называют первым. Не по времени. По силе следа.

— Да. Для Стража мы все — отпечатки в океане времени. Он помнит нас одновременно, без начала и конца. Но когда ему нужно рассказать о нас другим, он выбирает того, кто оставил самый глубокий след. — Хранитель горько усмехнулся, и усмешка эта была полна такой застарелой боли, что даже Яра невольно опустила топор. — Элрик оставил шрам. А я… просто тень.

— Ты не тень, — твёрдо сказал Корвин, делая ещё шаг вперёд. — Ты создал мир, пытаясь защитить. Да, ошибся. Но не из жадности.

— Из любви, — тихо добавила Мирабель, и голос её впервые за разговор дрогнул. — Ты слишком сильно любил покой. И сделал его вечным. Это другая трагедия, но не менее страшная.

Хранитель посмотрел на неё с благодарностью — долгим, изучающим взглядом, будто впервые за долгие века кто-то действительно его понял.

— Ты понимаешь. — Он перевёл взгляд на застывших в нишах людей, и в этом взгляде была вся тяжесть прожитых им столетий. — Они не мучаются. Они просто… есть. И я не могу их отпустить. Потому что если я их отпущу — что останется от моей любви?

— Останется память, — ответила Мирабель. — И свобода. Для них. Для тебя.

Хранитель долго молчал, глядя куда-то в пустоту зала. Потом, наконец, кивнул — медленно, будто это движение далось ему тяжелее любого сражения.

8. ВыборКорвин сжал рукоять меча — не для угрозы, а безотчётно, как делают перед тем, что заведомо будет тяжело.

— Мы можем тебе помочь.

— Помочь? — Хранитель посмотрел на него с надеждой и страхом одновременно, и оба чувства читались в его лице так явственно, будто годы одиночества стёрли всякую способность их скрывать. — Как? Убить меня?

— Нет. — Мирабель шагнула вперёд, и заколка в её волосах едва заметно потеплела, будто отзываясь на близость решения. — Закрыть разлом. Исцелить его. Освободить всех, кто здесь застыл.

— Это невозможно. Я пробовал. Мир не отпускает.

— У нас есть то, чего не было у тебя. — Мирабель коснулась заколки в волосах. — Знание от Стража. И сила.

Хранитель долго смотрел на неё — так долго, что тишина в зале начала давить сильнее, чем прежде. Потом кивнул.

— Делай. Что бы ни случилось — спасибо.

В этот момент стены зала дрогнули — не мягко, как раньше, а резко, с грохотом, от которого у Яры зазвенело в ушах. Каменные стражи начали выходить из камня — десятки, сотни, один за другим, будто сама порода рождала их прямо на глазах.

— Кажется, миру не нравится наше решение, — процедил Филбик, выхватывая ножи и разворачиваясь спиной к спине Яры почти инстинктивно.

— Держите их, — скомандовал Корвин, вынимая меч. Клинок с шипением вышел из ножен, и в этом звуке было куда больше уверенности, чем он на самом деле чувствовал. — Мирабель, делай что нужно!

9. Битва и закрытие разломаЯра встретила первых стражей ударом топора. Каменный воин разлетелся на куски с оглушительным треском, осколки брызнули во все стороны, один оцарапал ей щёку — тонкая красная полоска тут же выступила на коже. Но на его место из стен выступили двое новых, будто камень плодил их взамен утраченных.

Филбик метал ножи, целясь в стыки между плитами, где броня была тоньше — там, где серый камень переходил в трещину, клинок входил легче. Корвин рубил мечом, благословение на клинке вспыхивало золотым при каждом ударе, раскалывая врагов с сухим каменным хрустом.

— Мирабель, сколько ещё?! — крикнул Филбик, уворачиваясь от каменного меча, просвистевшего в паре дюймов от его уха.

— Я пытаюсь понять! — отозвалась она, не открывая глаз, голос её звучал натянуто, будто каждое слово стоило усилия.

Мирабель стояла в центре зала, дыхание её было глубоким, размеренным, руки слегка разведены в стороны. Заколка в волосах пульсировала всё ярче, заливая пространство тёплым золотистым светом, который дрожал в такт её сердцебиению. Она не просто чувствовала этот мир — она видела его структуру, как Страж когда-то показал ей, будто перед внутренним взором развернулась карта, сотканная из света и тьмы.

Тонкие нити реальности, искажённые, перекрученные, тянулись от Хранителя к каждой стене, к каждому застывшему, к каждому камню. Это был не разлом в привычном смысле — это была огромная, сложная сеть, которую Хранитель создавал веками. Не злая, не голодная, как у Элрика, а просто… запутанная. Застывшая.

— Он не хотел вредить, — прошептала Мирабель, и голос её дрогнул от напряжения. — Он просто хотел защитить. И запутал всё так, что сам не может распутать.

— Эту философию потом! — рявкнул Филбик, отбиваясь от очередного стража, чей каменный кулак едва не смял ему плечо.

Мирабель открыла глаза. Теперь она знала, что делать.

Она подняла руки, и заколка вспыхнула ослепительным светом, от которого на миг зажмурились даже сражающиеся рядом Корвин и Яра. Её магия хлынула в искажённую сеть, но не разрывая — распутывая. Как если бы она держала в руках огромный клубок спутанных ниток и начала осторожно, узелок за узелком, возвращать их в исходное состояние. Пальцы её мелко подрагивали от напряжения, на лбу выступила испарина.

— Я забираю твою боль, — шептала она. — Я возвращаю время туда, где ему место. Я отпускаю тех, кто застрял.

Первый застывший в нише за спиной Корвина вздрогнул, открыл глаза — живые, осознанные — и улыбнулся. А потом рассыпался прахом, но прах этот был лёгким, как пух, и невидимый ветер, взявшийся будто из ниоткуда, унёс его прочь через весь зал.

— Что происходит? — выдохнул Корвин, парируя очередной удар.

— Она их отпускает, — понял Хранитель с трона; голос его дрожал от надежды так сильно, что почти срывался. — Она… распутывает всё то, что сплелось за эти годы.

Застывшие по всему залу — десятки, сотни — начинали светиться изнутри, открывать глаза, улыбаться и рассыпаться золой. Но это была не смерть. Это было освобождение.

Каменные стражи замедлились, их движения становились всё более неуклюжими, будто сама сила, дававшая им жизнь, утекала сквозь пальцы, пока они не замерли совсем, а потом и сами начали рассыпаться — с тихим, шуршащим звуком, похожим на осыпающийся песок.

Мирабель чувствовала, как силы уходят из неё, будто кто-то тянул их наружу через самые кончики пальцев. Этот разлом был огромен, стар, запутан до невозможности. Ноги её подрагивали, дыхание сбилось, но она не могла остановиться.

— Помоги мне, — прошептала она, обращаясь не к друзьям — к самому разлому. — Ты хочешь освободиться. Я знаю. Дай мне сделать это.

И разлом ответил.

Золотой свет, исходящий от Мирабель, вдруг усилился в десятки раз, окатив весь зал тёплой волной. Это уже была не только её магия — это сам мир вливал в неё силу, помогая распутывать себя, будто узнав в ней не завоевателя, а того, кто действительно хочет помочь.

Хранитель на троне поднялся. Впервые за сотни лет он стоял, не прикованный к камню, и на лице его отразилось потрясение от одного этого простого движения.

— Спасибо, — сказал он, глядя на Мирабель, и голос его впервые прозвучал не эхом, а просто — по-человечески. — Ты дала мне то, чего я не мог дать себе сам.

— Что? — выдохнула она, едва держась на ногах.

— Прощение.

Он улыбнулся — легко, свободно, как человек, сбросивший непомерный груз с плеч, — и начал таять, рассыпаться золотым светом, уходя туда, откуда пришёл.

— Передай Стражу… — прошептал он напоследок, голос его становился всё тише, растворяясь вместе с телом. — Передай, что я помню. И благодарю.

А потом его не стало.

В тот же миг весь разлом вздрогнул в последний раз — мощная волна прошла по стенам зала, от пола до потолка, — и начал схлопываться. Но не со взрывом, не с болью — мягко, как закрывается книга после прочтения последней страницы.

Стены таяли, превращаясь в лёгкий утренний туман, оседающий на пол влажной дымкой. Каменные стражи рассыпались пеплом. Застывшие уходили, унося с собой свои лица, свои истории, свою боль.

А Мирабель стояла в центре, раскинув руки, и чувствовала, как сквозь неё проходит сама ткань реальности, возвращаясь в норму — тёплой, живой волной, от которой по коже пробежали мурашки.

10. ОсвобождениеПоследним исчез трон Хранителя. Он просто растворился в воздухе, оставив после себя лишь лёгкое дуновение тёплого ветра, пахнущего почему-то не камнем, а свежей травой — будто где-то очень далеко открылось окно в другой, живой мир.

Мирабель пошатнулась, ноги подкосились. Корвин метнулся к ней, подхватил, не давая упасть — она обмякла в его руках, тяжело дыша, лоб её был покрыт испариной, а пальцы всё ещё мелко дрожали.

— Ты как?

— Я практически без сил, — выдохнула она, найдя в себе силы улыбнуться уголком губ. — Но это того стоило. Посмотри.

Вокруг них уже не было каменного зала. Они стояли в обычном горном ущелье, там же, где вошли. Настоящее небо, усыпанное первыми вечерними звёздами, настоящие звёзды, настоящий ветер с вершин, обдувавший разгорячённые лица прохладой.

Филбик оглянулся, всё ещё сжимая ножи побелевшими пальцами.

— Всё? Закрыли, получается?

— Да, — кивнула Мирабель, голова её склонилась на плечо Корвина. — Разлома больше нет.

Яра опустила топор, тяжело дыша, и по щеке её всё ещё сочилась тонкая струйка крови из оцарапанного места — она о ней даже не вспомнила.

— Яра ничего не поняла, но было красиво.

— Ты всегда говоришь «красиво», когда ничего не понимаешь, — усмехнулся Филбик, опускаясь на землю и позволяя себе наконец расслабить плечи.

— Правда.

Корвин помог Мирабель сесть на камень, придерживая её за плечи, пока она не нашла равновесие.

— Отдыхай. Мы в безопасности.

Она посмотрела на заколку. Та светилась ровно, спокойно — без напряжения, без боли. Просто была, будто уснувший после долгой работы инструмент.

— Ещё три, — тихо сказала она.

— Справимся, — ответил Корвин. — Мы же «Сломанный Клык».

— Конечно, — улыбнулась она, и в этот раз улыбка вышла куда легче прежней.

Филбик приподнялся на локтях:

— А теперь — жрать, спать и вниз. В ту деревню с пирожками. Яра, ты как?

— Яра согласна. — Варварша уже поднималась на ноги, отряхивая штаны от каменной пыли. — Идём?

Корвин посмотрел на звёзды, на спящие горы, на своих друзей — усталых, потрёпанных, но живых.

— Идём.

Они двинулись вниз, оставляя за спиной бывший разлом.

Впереди был отдых, горячая еда и ещё три долгих пути.

Но это уже завтра.

ГЛАВА 26. Возвращение с востока1. СпускУтро в горах встретило их холодным ветром и редкими лучами солнца, пробивавшимися сквозь тучи и скользившими по каменным склонам золотистыми пятнами.

Отряд медленно спускался по тропе, оставляя за спиной ущелье, где ещё вчера был разлом. Ноги гудели, глаза слипались, каждый шаг отдавался тупой тяжестью в коленях — но настроение было удивительно лёгким, будто вместе с разломом с плеч свалился и невидимый груз.

— Никогда не думал, что скажу это, — пробормотал Филбик, перепрыгивая через очередной камень и морщась от боли в затёкших икрах, — но я хочу в деревню. В самую обычную, скучную деревню. Где нет магии, нет теней и нет каменных великанов.

— А что есть? — жадно спросила Яра, облизнув пересохшие губы.

— Есть таверна. И пирожки.

— Яра согласна. Идём быстрее.

— Яра, мы и так еле ноги тащим, — простонал гном, хватаясь за бок. — Дай отдышаться.

Корвин шёл чуть впереди, поглядывая на небо. Облака разгонялись, обещая хороший день. Он чувствовал усталость, тянущую вниз каждую мышцу, но вместе с ней — странное удовлетворение, тёплое, как первый глоток горячего отвара после долгого холода. Ещё один разлом закрыт. Ещё один Хранитель освобождён.

— Ты как? — спросил он Мирабель, которая шла рядом, задумчиво глядя под ноги; шаг её был чуть неровным — сказывалась вчерашняя усталость.

— Устала, — призналась она. — Заколка больше не греется. Всё чисто.

— Это хорошо.

— Да. Но вопросы остались.

— Какие?

Мирабель помолчала, собираясь с мыслями, машинально коснувшись пальцами заколки в волосах — теперь просто украшения, без тепла и пульсации.

— Этот Хранитель… он сказал, что пришёл к Стражу через уже открытый проход. Значит, кто-то был до него. Те, кто пробивал эти дыры тёмными ритуалами.

— Первые вторженцы, о которых говорил Страж, — кивнул Корвин.

— Или те, кто сам что-то пытался сделать. Но они не создали своих миров — или создали, но эти миры не выжили. А наш восточный друг просто нашёл готовую дыру и вошёл. Поэтому его мир старше Жардена, но сам он не из тех, кто прорывался силой.

— Значит, мы имеем дело с наследием тех, кто пришёл до Элрика? — подал голос Филбик, который, несмотря на усталость, всегда умудрялся слышать важные разговоры.

— Похоже на то. — Мирабель покачала головой. — Но сейчас это неважно. Наша цель — закрыть оставшиеся разломы, а с историей разберёмся потом.

— Историей пусть Лейра занимается, — решил Филбик. — У неё ученики есть. А мы — практики.

Корвин усмехнулся, впервые за утро расправив плечи:

— Согласен. Наше дело — закрывать дыры, а не искать, кто их открыл.

— Вот именно. — Филбик зевнул так широко, что хрустнула челюсть. — Ладно, философия философией, а спать охота.

Впереди показались первые домики Торнхейма.

2. ВстречаИх заметили ещё на подходе.

Дети, игравшие у околицы, сначала замерли, разглядывая усталую, потрёпанную процессию, а потом с криками «Вернулись! Вернулись!» бросились в деревню, взбивая босыми пятками дорожную пыль.

Когда отряд вошёл на главную улицу, их уже ждали.

— Живые! — Торвальд, староста, вышел вперёд и схватил Корвина за руку обеими ладонями, тряся её так, будто хотел удостовериться, что перед ним не призрак. — А мы уж думали… столько дней прошло…

— Сколько? — насторожился Филбик.

— Пять дней, как ушли. Мы уж и не чаяли вас увидеть.

— Пять? — переглянулись герои. В разломе время текло иначе, но пять дней — это было больше, чем казалось; Мирабель невольно нахмурилась, прикидывая, сколько же на самом деле прошло внутри.

— Главное, что вернулись, — быстро сказал Корвин, не давая Филбику углубиться в расспросы. — Можно у вас отдохнуть?

— Конечно, конечно! — засуетился староста, всплеснув руками. — Дома освободим, накормим, спать уложим. Для таких гостей — всё что угодно!

Яра, услышав слово «накормим», оживилась и чуть ли не побежала к дому старосты, но вовремя вспомнила, что она герой, и пошла степенно, хотя глаза её горели нетерпением, а ноздри уже раздувались, ловя первые запахи готовящейся еды.

Из толпы вынырнула женщина с синей дверью — сестра того самого торговца Германа.

— А ну-ка, заходите ко мне! — заявила она, хватая Яру за руку и увлекая её за собой с неожиданной для такой худощавой женщины силой. — Я пирожков напекла, вас дожидаючись. Вон какие худые, страсть глядеть!

— Яра худая? — удивилась варварша, оглядывая себя. — Яра не худая. Яра большая.

— Большая, но худая, — отрезала женщина. — Идём, идём, откормим.

Филбик хотел было пошутить, что Яру откормить невозможно, но промолчал — пирожки пахли слишком вкусно, а запах этот доносился уже до самого края улицы, смешиваясь с дымом печей и утренней сыростью.

3. Женщина с синей дверьюДом у колодца оказался маленьким, но уютным. Женщина — её звали Ингрид — суетилась у печи, выставляя на стол горшки и миски; от очага веяло теплом и запахом сдобы, который пропитал, казалось, каждую доску избы.

— Ешьте, ешьте, — приговаривала она, вытирая руки о фартук. — Соль да зерно у нас не переводятся — Герман в свой прошлый приезд целый воз привёз, дай ему боги здоровья. Мы это по крохам бережём, вот и хватает до сих пор, хоть и давно он не заглядывал.

— Ох, спасибо вам, добрые люди! — Ингрид всплеснула руками, и глаза её заблестели. — А то я Германа уж переживать начала. Он ведь через перевалы ходит, а там в последнее время неспокойно было.

— А теперь… — Ингрид махнула рукой, будто отгоняя дурные мысли. — Главное, что теперь можно без страха ходить. А то наши бабы за дровами боялись отправляться.

Яра тем временем уже расправилась с тремя пирожками и тянулась за четвёртым, облизывая испачканные в тесте пальцы. Ингрид смотрела на неё с умилением, подперев щёку рукой.

— Ешь, милая, ешь. Вон какая стать! Такая и горы свернёт.

— Яра может, — серьёзно кивнула варварша, не переставая жевать. — Если надо.

— А ты откуда такая сильная будешь? — поинтересовалась Ингрид, подкладывая ей ещё пирожок.

— Северянка, — ответила Яра с набитым ртом. — Там холодно, надо много есть.

— Это правильно. На морозе без еды никак.

После обеда Ингрид уложила их спать — прямо у себя, на полатях и лавках, застеленных пахнущими травами одеялами. Отказаться было невозможно.

Филбик уснул первым, едва коснувшись подушки, — только тихий храп донёсся из угла спустя пару минут. Яра засопела рядом, обняв мешок с оставшимися пирожками, будто боялась, что их отнимут. Мирабель и Корвин остались сидеть у стола, допивая травяной чай, от которого поднимался лёгкий пар, оседая тонкой влагой на краях кружек.

— Хорошая женщина, — тихо сказала Мирабель.

— Да. — Корвин кивнул, глядя на пляшущее в печи пламя. — Простая, добрая. За таких и стоит сражаться.

— Ты устал?

— Есть немного. А ты?

— Я тоже. Но это хорошая усталость. Когда знаешь, что сделал верное дело.

Они помолчали, глядя на огонь.

— Что дальше? — спросила Мирабель, обхватив кружку обеими ладонями, чтобы согреть пальцы.

— Отдохнём, соберёмся с силами и пойдём на юг. Там пустыня. Там ждёт следующий разлом.

— Ты не боишься?

— Боюсь. — Корвин посмотрел на неё честно, без тени привычной сдержанности. — Но с вами — я знаю, что всё получится.

Мирабель улыбнулась и положила голову на сложенные руки на столе, прикрыв глаза.

— Поспи, — сказал Корвин. — Я покараулю.

Она закрыла глаза и провалилась в сон без сновидений.

4. Вечер у костраПроснулись они только к вечеру.

Филбик первым делом проверил кошель (на месте), потом ножи (острые), потом выглянул на улицу, щурясь от неожиданно яркого закатного света.

— Народ собирается у костра, — сообщил он. — Похоже, праздник.

— По какому поводу? — удивился Корвин, разминая затёкшую шею.

— А чёрт его знает. Может, в честь нашего возвращения?

Так и оказалось.

Торвальд, староста, велел разжечь большой костёр на площади и выкатить бочки с пивом. Женщины несли угощение — от печёной репы до жареной дичи, — дети бегали вокруг, размахивая палками, будто мечами, мужчины переговаривались, то и дело поглядывая на гостей и понижая голос до почтительного шёпота.

— Проходите, садитесь! — замахал Торвальд, увидев их. — Сегодня гуляем!

Яру долго уговаривать не пришлось. Она мгновенно оказалась у стола с едой и принялась пробовать всё подряд, только успевая облизывать пальцы. Филбик пристроился с кружкой пива и довольно жмурился, вдыхая запах дыма и жареного мяса.

К ним подходили люди. Кто-то просто жал руку, кто-то говорил спасибо, кто-то приносил угощение и тут же смущённо отступал назад, будто боялся задержаться слишком надолго рядом с героями.

— Вы теперь у нас герои, — сказал Торвальд, усаживаясь рядом с кряхтением. — Наши, то́рнхеймские. Если что — всегда милости просим.

— Спасибо, — ответил Корвин. — Мы просто делали своё дело.

— Дело у вас хорошее. — Староста помолчал, глядя на огонь, отблески которого играли на его морщинистом лице. — А что там, в горах? Теперь спокойно будет?

— Спокойно, — кивнула Мирабель. — Мы закрыли то, что там было. Люди больше пропадать не будут.

Торвальд перекрестился знаком Светоносного:

— Дай-то бог. У нас тут каждая семья кого-то потеряла за последние годы. То охотник не вернётся, то путник запропастится. Страшно было — в горы идти как на смерть. А теперь, значит, можно будет и за дровами, и за зверем?

— Можно, — подтвердил Корвин.

— Ну, спасибо вам. — Торвальд поднял кружку, расплёскивая пиво через край. — За здоровье ваше и за удачу!

— За удачу! — поддержали в толпе, и кружки со звоном столкнулись над столами.

Поздно вечером, когда костёр догорал и народ начал расходиться, отряд остался у огня вчетвером — угли тихо потрескивали, рассыпая редкие искры.

— Знаете, — сказал Филбик, глядя на звёзды, — я вот думаю. Мы сейчас тут сидим, пиво пьём, нас благодарят. А ведь если подумать — мы спасли этих людей. Теперь они смогут ходить в горы без страха.

— Ты прав, — улыбнулся Корвин. — Мы сделали хорошее дело.

Яра, обгладывающая куриную ножку, подняла голову:

— Яра тоже молодец?

— Ты — главный молодец, — заверил Филбик. — Без тебя нас бы уже раздавили эти каменные.

— Правда? — Яра расплылась в довольной улыбке, и глаза её сверкнули отражённым пламенем костра. — Яра знает.

5. Разговор у догорающего костраКогда все разошлись, и только угли тихо шипели в темноте, роняя редкие искры на утоптанную землю, Мирабель задумчиво смотрела на огонь, обхватив колени руками.

— О чём думаешь? — спросил Корвин, подсаживаясь ближе; тепло углей едва ощущалось на расстоянии вытянутой руки.

— О нём. О Хранителе. — Она помолчала, глядя, как последний уголёк на миг вспыхивает ярче и гаснет. — Он был так одинок. Веками сидел в своём мире, смотрел на застывших людей и не мог их отпустить.

— Но ты помогла ему.

— Да. Но… — Мирабель покачала головой, и волосы её тускло блеснули в свете гаснущих углей. — Мне кажется, я начинаю понимать их лучше. Каждого Хранителя. Они не просто какие-то злодеи. Они жертвы своей любви, своего страха, своей жадности. Даже Элрик… он просто хотел жить вечно. Но пошёл не тем путём.

— Ты жалеешь их? — спросил Корвин.

— Немного. — Она повернулась к нему, глаза её блестели отражённым светом углей. — Это плохо?

— Нет. — Он покачал головой. — По-моему, это правильно. Понимать врага — не значит прощать. Но значит видеть правду.

Филбик, который лежал на траве неподалёку и делал вид, что уже дремлет, приоткрыл один глаз:

— Вы опять философствуете?

— А ты как думал, — усмехнулся Корвин.

— Я думал, что после такого подвига можно просто поспать без умных разговоров.

— Спи, — разрешила Мирабель. — Мы тихо.

— С вами тихо не бывает, — проворчал гном, но глаза закрыл, и вскоре его дыхание выровнялось, перейдя в лёгкое посапывание.

Яра уже спала неподалёку, положив голову на узелок с остатками праздничного угощения — даже во сне она его охраняла, обхватив рукой.

Корвин и Мирабель ещё долго сидели у огня, глядя на звёзды, рассыпанные по чёрному небу так густо, что казалось, будто их можно достать рукой.

— Знаешь, — тихо сказала она, — я рада, что мы есть друг у друга.

— Я тоже, — ответил он. — Без вас я был бы просто паладином с грузом вины. А с вами я… живой.

Она улыбнулась и положила голову ему на плечо, прикрыв глаза.

— Идём спать. Завтра новый день.

— И новая дорога.

Они поднялись и пошли к дому с синей дверью.

Ночь была тихой и спокойной.

ГЛАВА 27. Дорога на юг1. Выход на южный трактУтро выдалось ясным и прохладным — последний подарок гор перед долгой дорогой в жару. Пар от дыхания белыми облачками таял в воздухе, и роса на траве ещё не высохла, поблёскивая в косых лучах восходящего солнца.

Ингрид стояла на крыльце своего дома и вытирала слёзы фартуком, то и дело всхлипывая. Торвальд, пришедший проводить, кряхтел и поглядывал на небо, опираясь на резной посох.

— Дорога дальняя, — сказал он, пожимая руку Корвину крепким, шершавым от мозолей рукопожатием. — Держитесь южного тракта, не сворачивайте. Там до самых степей спокойно будет.

— Спасибо за всё, — ответил паладин. — Без вашей помощи мы бы не отдохнули как следует.

— Какая там помощь, — отмахнулся староста. — Пирожки Ингрид — вот главная помощь. Вы их не забудьте в дороге съесть.

Яра, услышав про пирожки, инстинктивно прижала узелок покрепче к груди, будто боялась, что его отнимут прямо на пороге.

— Яра не забудет, — серьёзно сказала она. — Яра уже два съела, но остальные бережёт.

— Два? — Филбик подозрительно уставился на неё, прищурившись. — Когда успела? Я глаз не смыкал, следил за провизией.

— Утром. Тихо.

— Тихо у тебя не бывает. Ты когда ешь, горы дрожат. Я думал раньше, что это землетрясение.

— Это ветер, — невозмутимо ответила Яра.

Ингрид рассмеялась сквозь слёзы, вытирая глаза уголком фартука, и обняла Яру — насколько хватило рук, едва дотягиваясь до её плеч.

— Возвращайтесь, герои. Я ещё пирожков напеку. Может, даже с новой начинкой придумаю.

Отряд двинулся по дороге на юг. Торнхейм оставался за спиной, горы медленно таяли в утренней дымке, теряя очертания, будто растворяясь в самом воздухе.

— Знаете, — сказал Филбик, машинально пересчитывая ножи (привычка, от которой он не мог избавиться), — мне этот Торнхейм даже понравился. Маленький, тихий, пирожки вкусные. Почему мы не можем просто осесть где-нибудь и жить спокойно?

— Потому что мы авантюристы, — ответил Корвин. — Наше дело — искать приключения.

— Я бы поискал приключения в таверне. С кружкой пива и без каменных великанов.

— Ты и так их там ищешь, — заметила Мирабель. — И находишь — каждый вечер. Помнишь того торговца, который хотел нанять тебя для «деликатного дела»? Чем закончилось?

— Тем, что я отказался, потому что «деликатное» в его исполнении пахло тюрьмой, — проворчал Филбик, скривившись при одном воспоминании. — Я хоть и вор, но с совестью.

— С совестью, которая помещается в кошель? — усмехнулся Корвин.

— Она большая, просто свёрнутая аккуратно.

Яра шагала впереди, напевая какую-то северную песню про оленей и снег — голос её звучал низко, немного хрипловато, но с явным удовольствием. В степи, куда они вскоре вошли, её песня звучала особенно странно — среди высокой травы и тёплого ветра, который с каждым часом становился всё суше и жарче.

— Яра, — окликнул её Филбик, — у тебя другие песни есть? Не только про холод?

— Есть про метель, — ответила она, не оборачиваясь. — И про то, как замёрзший охотник возвращается домой.

— А что-нибудь весёлое?

— Весёлое — это когда много еды. Про это песни нет, просто жизнь.

2. Смена пейзажаЧерез четыре дня горы остались позади.

Вокруг расстилалась бескрайняя равнина, покрытая высокой жёлтой травой, которая шелестела на ветру сухим, шуршащим звуком, будто перешёптывалась сама с собой. Ветер гулял по ней свободно, гоняя волны, как по морю, и с каждым днём в нём чувствовалось всё меньше горной прохлады и всё больше тепла, поднимающегося от раскалённой земли. Небо стало шире, облака — выше, реже, будто выцветшие от жары.

— Красиво, — признала Мирабель, оглядываясь и заправляя выбившуюся прядь волос за ухо. — Но неуютно. Слишком открыто.

— Жарко, — буркнула Яра, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. — Яра не любит жару. Там потно и мухи.

— Мухи везде есть, — философски заметил Филбик, который, наоборот, расцвёл. Он скинул куртку и привязал её к мешку, довольно жмурясь на солнце, подставляя лицо тёплым лучам. — А вот тепло — это хорошо. Можно ходить без трёх слоёв шерсти и не походить на капусту.

— Ты гном, — напомнила Яра. — Гномы должны любить холод и камень.

— Гномы должны любить золото, — поправил Филбик. — А холод… ну его. Я вообще подозреваю, что меня в детстве подменили. Все мои родичи в шахтах сидят, руду долбят, а меня тянет на солнышко и к чужим кошелькам.

— Может, ты просто умный, — предположил Корвин.

— Или просто ленивый, — добавила Мирабель.

— Это практически одно и то же.

Корвин шёл чуть в стороне, сверяясь с картой, которую держал развёрнутой на сгибе локтя.

— Если верить этому, через три дня выйдем к последней деревне перед пустыней. Там запасёмся водой и пойдём в пески.

— А пока? — спросил Филбик.

— А пока наслаждаемся степью. Дальше будет хуже.

— Оптимист ты наш. С тобой не соскучишься.

К вечеру они остановились на ночлег у небольшого ручья — последнего перед долгим переходом. Вода была прохладной и чистой, звонко журчала по камням, и Яра, забыв про жару, с удовольствием плескалась, обливая всех вокруг брызгами, которые серебрились в закатном свете.

— Яра! — возмущался Филбик, уворачиваясь от очередной пригоршни воды, обрушившейся ему на голову. — Ты не в бане! Мы тут не для того, чтобы стирать тебя!

— Яра моется, — невозмутимо отвечала та, зачерпывая новую пригоршню. — В пустыне мыться негде будет. Пользуйся, пока есть.

— Логично, — признал Корвин, отряхиваясь и вытирая лицо рукавом. — Но можно было предупредить.

— Яра предупредила. — Она окатила его новой порцией воды, и он расхохотался, отшатываясь. — Вот.

3. Встреча с караваномНа второй день после выхода в степь они увидели на горизонте вереницу точек.

— Караван, — определил Филбик, прищурившись и приложив ладонь козырьком ко лбу. — Идёт с юга. И судя по тому, как медленно, гружёный под завязку.

— Подождём, — решил Корвин. — Новости не помешают, а если повезёт, ещё и водой поделятся.

Через час караван поравнялся с ними. Вереница верблюдов, гружённых тюками, покачивающимися в такт неспешному шагу животных, и десяток людей в лёгких, выцветших от солнца одеждах. Старшая — женщина лет сорока, загорелая дочерна, с хитринкой в глазах и обветренными морщинками у их уголков — жестом остановила шествие, не оборачиваясь, будто спиной чувствовала, что её приказ будет исполнен без промедления.

— Мир вам, путники, — сказала она, оглядывая странную компанию цепким, оценивающим взглядом. Глаз у неё был намётанный — сразу видно, что повидала многое. — Далеко ли держите путь?

— На юг, — ответил Корвин. — В пустыню.

Женщина присвистнула, и в этом коротком звуке было столько недоверия, что Филбик невольно поёжился.

— В пустыню? Сейчас? Несмотря на то что там поёт бездна?

Филбик навострил уши и подошёл ближе, забыв на миг про усталость.

— А что за бездна? Красивое название, но обычно за красивыми названиями прячутся неприятности.

Караванщица слезла с верблюда — легко, привычным движением, будто делала это тысячу раз, — и подошла ближе. Остальные расположились на привал — видно, женщина здесь была главной, и слово её закон; никто даже не переспросил, все просто спешились и занялись своими делами.

— Меня зовут Захра, — представилась она. — Я вожу караваны по этим землям уже двадцать лет. Знаю каждую тропу, каждый колодец, каждый бархан. Но туда, где поёт бездна, не хожу. И вам не советую.

— Почему? — спросила Мирабель, и заколка в её волосах слабо дрогнула, будто уловив что-то в самих словах.

— Потому что те, кто идёт на голос, не возвращаются. — Захра помолчала, глядя в сторону юга прищуренными от многолетнего солнца глазами. — Я сама слышала это пение один раз, лет десять назад. Ночью, когда мы разбили лагерь у края пустыни. Сначала ветер, потом… музыка. Красивая, тягучая, от которой хочется встать и идти. Мои люди едва удержались. Некоторые плакали, просили отпустить.

— И что это было? — спросил Корвин.

— Не знаю. Местные говорят — духи пустыни заманивают путников. Учёные из больших городов приезжали, искали, но ничего не нашли. А караваны всё пропадают. — Захра покачала головой, и в этом жесте была усталая обречённость человека, повидавшего слишком много потерь. — Вы точно хотите туда?

— Точно, — ответила Мирабель. — Мы ищем как раз такие места.

Захра посмотрела на неё долгим взглядом, потом на Корвина, на Яру, на Филбика. Особенно задержалась на топоре Яры, будто прикидывая его вес и остроту.

— Странная вы компания, — сказала она наконец. — Но глаза у вас честные. По крайней мере, у большинства. — Она покосилась на Филбика с лёгкой усмешкой. — Ты, маленький, смотришь как торговец на базаре — всё примечаешь, всё считаешь.

— Привычка, — ничуть не смутился Филбик, разве что чуть шире улыбнулся. — Профессиональная деформация.

— Ну-ну. — Захра полезла в сумку, висевшую на боку верблюда, и вытащила небольшой бурдюк, увесистый, полный. — Вот, возьмите. Вода. В пустыне она дороже золота.

— Спасибо, — искренне сказал Корвин, принимая бурдюк обеими руками. — Мы не забудем.

— Запомните главное: если услышите пение, не идите на голос. Затыкайте уши, связывайте себя, но не идите. — Захра вздохнула, и в этом вздохе прозвучала многолетняя, застарелая боль. — Бывайте. Может, свидимся. Если выживете, конечно.

Караван тронулся дальше, на север, поднимая за собой шлейф пыли, а отряд остался стоять у дороги, глядя вслед удаляющимся верблюдам.

— «Поющая бездна», — задумчиво произнёс Филбик. — Звучит как название трактира, где подают отравленное пиво. Но на деле наверняка очередной кошмар с претензией на оперу.

— Каждый разлом уникален, — отозвалась Мирабель, всё ещё глядя на юг. — Этот, судя по описаниям, связан со звуком. С пением. Значит, Хранитель там, скорее всего, имел отношение к музыке.

— Или просто любил петь в бане, — буркнул Филбик. — Ладно, хуже не будет.

— Будет, — уверенно сказала Яра. — Всегда может быть хуже. Но сначала будет интересно.

— Ты у нас оптимистка, Яра.

— Яра реалистка. Просто знает, что после плохого бывает хорошо. А потом опять плохо.

— Жизненная философия, — усмехнулся Корвин.

4. Привал в степиВечером они остановились на ночлег посреди бескрайней степи. Костёр горел ярко, разгоняя темноту дрожащим оранжевым светом, а над головой раскинулось такое звёздное небо, какого не увидишь ни в горах, ни в городе — плотное, будто кто-то рассыпал по нему пригоршню соли.

— Красота, — сказал Филбик, глядя вверх и запрокинув голову так, что чуть не упал назад. — Жаль только, что спать под ней жёстко и утром росой покрываешься, как улитка.

— Ты всегда найдёшь, к чему придраться, — усмехнулась Мирабель.

— Я реалист. Вот ты, эльфийка, наверное, любишь природу, звёзды, пение птиц?

— Люблю. Но предпочитаю, чтобы птицы пели днём, а ночью спали.

— Разумно.

Яра, доевшая очередной пирожок и облизавшая пальцы, вдруг замерла и прислушалась, склонив голову набок.

— Тихо, — сказала она.

Все замерли. В степи было тихо — только ветер шелестел травой да потрескивал костёр, роняя редкие искры в темноту.

— Что случилось? — спросил Корвин, невольно положив руку на рукоять меча.

— Ничего. — Яра нахмурилась, вглядываясь в темноту за кругом света от костра. — Совсем ничего. В горах всегда кто-то кричит. Птицы, звери, ветер воет. А здесь — тихо. Как в могиле. Только костёр.

— Пустыня близко, — ответила Мирабель. — Она уже чувствуется.

Она коснулась заколки. Та была тёплой — не горячей, но заметно теплее, чем утром, будто предвкушала что-то впереди.

— Разлом рядом. Где-то там, в глубине песков.

Филбик поёжился, хотя было тепло, и придвинулся чуть ближе к огню:

— Не нравится мне это пение. Я вообще звуки не люблю. Особенно те, которые лезут в голову. У меня и так там тесно.

— Тесно от мыслей или от пустоты? — поддел Корвин.

— От гениальных планов, которые ты всё равно отвергаешь.

— Потому что они наполовину состоят из «украсть и убежать».

— Это не наполовину. Это стратегия.

Яра зевнула так широко, что хрустнула челюсть, и улеглась на расстеленный плащ, подложив под голову узелок с пирожками.

— Спокойной ночи. Яра будет охранять еду. И вас заодно.

— Спасибо, Яра, — улыбнулся Корвин. — Мы в надёжных руках. И вкусных пирожках.

5. Разговор Мирабель и КорвинаКогда все легли спать, Мирабель и Корвин остались у костра. Смена караула — старая привычка, от которой не отказывались даже в безопасности.

— Не спится? — спросил он, подбрасывая ветку в огонь; сноп искр взметнулся вверх и растворился в темноте.

— Думаю. — Она помолчала, глядя на пляшущие языки пламени, отражавшиеся в её фиолетовых глазах крошечными оранжевыми искрами. — Знаешь, что меня поражает в этих Хранителях?

— Что?

— Каждый из них — как зеркало. Элрик отражал жадность и страх смерти. Восточный — бесконечную тоску по покою. А этот, южный… Интересно, что мы увидим? Какую часть человеческой души он воплощает?

Корвин задумался, потирая подбородок.

— Может, одержимость красотой? Захра говорила, что пение завораживает. Люди идут на него, потому что оно прекрасно.

— Да. И это страшнее всего. Потому что на боль и ужас можно настроиться, приготовиться. А на красоту… как подготовиться к тому, что манит?

— Никак. Только знать, что за красотой может скрываться ловушка.

Мирабель кивнула, обхватив колени руками.

— Ты прав. Как всегда.

— Не как всегда. Иногда я ошибаюсь.

— Например?

— Например, когда думал, что справлюсь один. Без вас. — Он усмехнулся, качая головой. — Глупая была мысль.

— Не глупая. Человеческая.

Они помолчали. В степи было тихо, только ветер шелестел травой, да где-то вдалеке, почти на грани слышимости, раздался протяжный, тоскливый вой — не то шакала, не то ветра, играющего в складках местности.

Корвин прислушался к этому звуку, чуть склонив голову, и в свете костра было видно, как между бровей у него залегла морщина.

— Как думаешь, южный Хранитель нас услышит раньше, чем мы дойдём до него? Или узнает по-другому?

— Не знаю, — призналась Мирабель. — Захра говорила — оно манит красотой, а не страхом. Не представляю, как готовиться к тому, что хочет понравиться, а не напугать.

Корвин промолчал, глядя на огонь. Больше в ту ночь они не говорили — просто сидели рядом, слушая, как потрескивают угли, пока костёр не прогорел до тлеющих красных углей.

6. Последняя деревня перед пустынейЧерез три дня они вышли к границе песков.

Деревня называлась Усть-Кую — несколько десятков глинобитных домов с плоскими крышами, колодец на площади и редкие пальмы, чьи листья лениво покачивались на горячем ветру. Люди здесь были смуглые, одетые в лёгкие ткани, смотрели на чужаков с любопытством и настороженностью, провожая взглядом до самых дверей своих домов.

Староста — старик с выцветшими от солнца глазами и глубокими морщинами на лице, будто иссечённом ветром и песком, — встретил их у входа, тяжело опираясь на посох.

— Кто такие? — спросил он хрипло.

— Путники, — ответил Корвин, показывая амулет. — Идём в пустыню. Нужен отдых и вода.

— В пустыню? — Староста покачал головой, и в этом жесте была вся усталая тревога человека, повидавшего слишком много уходящих и не вернувшихся. — Зря. Там сейчас неспокойно. Местные уже давно туда не суются.

— Знаем. Про бездну.

— Знаете — и всё равно идёте? — Он посмотрел на них с уважением и лёгким недоверием, прищурив выцветшие глаза. — Ладно. Проходите. Накормим, напоим. А завтра — как сами решите.

Их разместили в общем доме — что-то вроде таверны, только без вывески и с земляным полом, прохладным даже в жару. Яра сразу подружилась с местной собакой, скормив ей половину лепёшки — пёс, до этого рычавший на чужаков и настороженно жавшийся к стене, теперь вилял хвостом так, что поднимал пыль, и лизал ей руки шершавым языком.

Филбик сидел в углу, прихлёбывая кислое местное вино и морщась от его резкого вкуса, и слушал разговоры. Местные говорили на своём наречии, но кое-что он разбирал — «бездна», «пение», «пропавшие».

Вечером староста пришёл к ним сам.

— Слышал, вы расспрашиваете про бездну, — сказал он, садясь на корточки у очага и грея узловатые руки над огнём. — Я вам расскажу. Только не знаю, поможет ли.

— Поможет любая информация, — сказала Мирабель.

— Я слышал это пение один раз. Давно, когда был молодым. — Он замолчал, вспоминая, и взгляд его затуманился, устремившись куда-то вглубь прожитых лет. — Мы пошли в пустыню за солью, забрались далеко. А ночью запело. Красиво так, сладко, что хотелось идти и идти. Мы затыкали уши тряпками, но голос всё равно лез в голову. Трое наших ушли. Мы их не нашли.

— А руины? — спросил Филбик. — Говорят, там есть древние руины.

— Есть. В самой глубине, куда даже мы не ходим. Наши старики говорят, там раньше город был. Великий город, где жили маги. А потом провалился под землю. И теперь поёт.

Мирабель и Корвин переглянулись, и в этом взгляде мелькнуло понимание — ещё одна нить, ведущая к тому же источнику, что и все прочие Хранители.

— Спасибо, отец, — сказал паладин. — Это многое объясняет.

Староста кивнул и поднялся, кряхтя и опираясь на посох, но у двери обернулся, и в глазах его блеснуло что-то похожее на надежду:

— Вы, главное, возвращайтесь. Такие, как вы, нужны миру. А пустыня подождёт.

7. Ночь в деревнеНочь они провели в деревне. Яра спала, обняв мешок с остатками пирожков и местную собаку, которая так и не отошла от неё, — та тихо посапывала, прижавшись тёплым боком к её руке. Филбик ворочался на жёсткой лежанке, прислушиваясь к тишине, то и дело переворачиваясь с боку на бок. Мирабель долго сидела у окна, глядя на звёзды, россыпью повисшие над плоскими крышами. Заколка в её волосах пульсировала ровно — предупреждала, но не тревожила, будто ровное дыхание чего-то дремлющего.

Корвин подошёл к ней, стараясь не разбудить остальных.

— Не спится?

— Думаю о завтрашнем дне.

— Боишься?

— Немного. — Она повернулась к нему, и в свете луны, падавшем через маленькое окно, лицо её казалось почти прозрачным. — Но это нормально. Страх помогает быть осторожной.

— Ты права. — Он помолчал, присаживаясь рядом на низкую скамью. — Мы справимся. Как и всегда.

— Знаю.

Они постояли молча, глядя на спящую деревню, залитую лунным светом. Где-то вдали завыл шакал, и тут же стих, оставив после себя лишь ощущение ещё более глубокой тишины.

— Интересно, что нас ждёт? — прошептала Мирабель, коснувшись пальцами подоконника.

— Узнаем, — ответил Корвин. — Когда дойдём.

8. Выход в пустынюУтром они простились со старостой. Тот дал им бурдюки с водой и мешочек фиников, перевязанный сухой травяной верёвкой.

— Держитесь восточного края, — сказал он на прощание, щурясь от уже поднимающегося, безжалостно яркого солнца. — Там тени больше. И если услышите пение — не идите. Затыкайте уши, вяжите себя, но не идите. Слышите? Лучше быть связанным, чем мёртвым.

— Слышим, — ответил Корвин. — Спасибо за всё.

— Пусть ваши боги хранят вас. — Старик перекрестил их на свой манер, широким взмахом заскорузлой руки. — И не задерживайтесь там. Пустыня не любит гостей.

Они вступили в пески. Жара навалилась сразу — тяжёлая, плотная, как одеяло, от которого невозможно скинуть с себя духоту; воздух дрожал над барханами маревом, размывая горизонт.

Филбик, уже через час взмокший до нитки, простонал:

— Ну вот, теперь я точно хочу обратно в горы. Там хотя бы есть тень.

— Яра тоже, — призналась варварша, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. — Там холодно. А тут… потно и песок везде.

— Вы привыкнете, — утешил Корвин, хотя сам чувствовал себя не лучше — рубаха уже прилипла к спине. — Или умрёте, но это маловероятно.

— Спасибо, командир, обнадёжил, — проворчал Филбик, отряхивая песок с сапог, тут же снова набившийся туда.

Мирабель шла впереди, глядя на горизонт, где марево дрожало над барханами, размывая границу между небом и землёй. Заколка нагревалась всё сильнее, будто чувствуя приближение к цели.

— Мы близко, — сказала она. — Разлом там.

— Надеюсь, он хотя бы поёт красиво, — проворчал Филбик. — Если уж умирать, то под хорошую музыку.

— Это тебя и должно пугать больше всего, — заметила Мирабель. — Красивая музыка гипнотизирует.

— Знаю. Потому и ворчу. Ворчание помогает не поддаваться.

— Тогда ворчи громче.

— Буду.

Они двинулись дальше, вглубь песков, оставляя за спиной последние клочки живой степной травы.

Впереди ждала поющая бездна.

ГЛАВА 28. Пустыня1. Первый день в пустынеЖара навалилась на них сразу, едва они ступили на песок.

Солнце висело в зените, белое, беспощадное, и, казалось, плавило воздух — он дрожал над барханами плотным, почти видимым маревом. Барханы тянулись до горизонта — жёлтые, бесконечные, одинаковые, будто застывшие волны какого-то окаменевшего моря. Ни тени, ни ветра, ни звука, кроме скрипа песка под ногами, который с каждым шагом вгрызался в сапоги, набиваясь между пальцами.

Филбик шёл, пошатываясь, и проклинал всё на свете.

— Я таю, — простонал он через час, стирая пот, заливающий глаза. — Я гном! Я для гор создан, для камня, для холода! А это… это сковородка какая-то!

— Ты не таешь, — невозмутимо ответила Яра, хотя пот с неё лился ручьями, оставляя тёмные пятна на рубахе. — Ты обливаешься. Это нормально.

— Нормально — это когда под ногами камень, а над головой сосны! А здесь песок, солнце и смерть!

— Яра тоже тает, — призналась варварша, вытирая лоб тыльной стороной ладони. — Но молчит. Потому что Яра сильная.

— Я тоже сильный! — возмутился Филбик. — Я просто… выражаю недовольство цивилизованно.

Корвин, шагавший впереди, обернулся и протянул гному бурдюк, стараясь двигаться экономно, без лишних жестов:

— Пей. Маленькими глотками. И не ной — вода закончится.

— Я не ною, я анализирую ситуацию, — проворчал Филбик, принимая бурдюк дрожащими руками. — Ситуация — отвратительная.

Мирабель шла молча, но видно было, что и ей тяжело — плечи опущены, шаг чуть замедлился по сравнению с обычным. Заколка в волосах пульсировала слабо, но ровно — пока только предупреждала, не тревожила.

— Мирабель, — вдруг окликнул её Филбик, сделав глоток и возвращая бурдюк Корвину. — А ты можешь открыть разлом, который задует сюда северным ветром? Чтобы хоть немного остыть?

Мирабель удивлённо подняла бровь, хотя даже это движение далось ей с явным усилием:

— Ты предлагаешь мне создать магический портал в холод специально для того, чтобы ты не потел?

— А что? Идея же здравая!

— И куда мы потом денем северный ветер в пустыне? — усмехнулся Корвин. — Ураган устроим?

— Ну, хоть подует перед смертью! — не сдавался Филбик.

— Яра не хочет ураган, — серьёзно сказала варварша. — Яра хочет пить и сидеть в тени.

— Все хотят, — вздохнул Корвин. — Но придётся потерпеть.

— Вот видишь, — Филбик ткнул пальцем в сторону Мирабель. — Ты нашу веру подрываешь. Мы думали, ты всемогущая эльфийка, а ты даже ветер не можешь призвать.

— Могу, — спокойно ответила Мирабель. — Но не буду тратить силы на твои капризы. Они мне понадобятся для настоящей битвы.

— Для битвы, где будет ещё жарче?

— Для битвы, где будет пение, от которого хочется пойти на смерть.

Филбик задумался, вытирая ладонью песок с шеи, потом махнул рукой:

— Ладно, уговорила. Буду терпеть жару. Но если я растаю — ты мне должна будешь новую куртку.

— Договорились.

Они двинулись дальше. Песок скрипел под сапогами, солнце пекло затылки, горизонт дрожал в мареве, будто сама реальность плавилась вдалеке.

2. Первый миражК полудню жара стала невыносимой. Даже Корвин, обычно невозмутимый, начал поглядывать на небо в поисках хоть какого-то облачка, щурясь от бьющего в глаза света.

— Смотрите! — вдруг закричал Филбик, показывая вперёд. — Озеро! Пальмы! Вода!

Впереди и правда виднелся оазис — зелень, вода, тень, дрожащая в мареве так явственно, что можно было различить, как ветерок шевелит листья пальм. Настоящее спасение.

Гном рванул вперёд быстрее, чем можно было ожидать от существа на таких коротких ногах, вздымая песок пятками.

— Стой! — крикнул Корвин, но было поздно.

Филбик добежал до «озера» и… провалился в песок по колено, взметнув облако пыли. Оазис исчез, рассыпался дрожащим воздухом, будто его и не было вовсе.

— Что за… — выдохнул гном, выбираясь из песка и отплёвываясь, отчаянно тряся ногой. — Где вода?!

— Её не было, — ответила Мирабель, подходя ближе неспешным, размеренным шагом, чтобы не тратить лишних сил. — Мираж.

— Какой ещё мираж?! Я своими глазами видел!

— Глазам в пустыне верить нельзя, — сказал Корвин, подавая ему руку и рывком вытягивая из ямы. — Они показывают то, что ты хочешь увидеть.

Филбик вылез, отряхиваясь и морщась от песка, набившегося за шиворот, и вдруг замер, склонив голову набок:

— А вы слышали? Когда я бежал, ветер будто… пел?

Мирабель насторожилась, и заколка в её волосах чуть заметно дрогнула:

— Пел? Как?

— Не знаю. Тихо так, как мама в детстве напевала. — Он помотал головой, будто пытаясь стряхнуть наваждение. — Но это же глупости, да?

Никто не ответил. Только ветер шелестел песком, и где-то далеко, на самой границе слышимости, действительно звучала едва уловимая мелодия — тонкая, почти неразличимая нить звука, от которой у всех разом побежали мурашки по коже, несмотря на жару.

3. Встреча с кочевникамиНа второй день они наткнулись на стоянку.

Несколько шатров из тёмной ткани, прижавшихся к невысокому скалистому выходу — единственному твёрдому месту на многие мили вокруг, будто островок среди песчаного океана. Верблюды жевали какую-то колючку, лениво пережёвывая её боковыми зубами, у костра сидели люди, кутаясь в лёгкие накидки от вечерней прохлады, уже наступавшей на смену дневному пеклу.

— Чужаки, — настороженно сказал один из них, молодой парень с луком в руках, привставая с земли.

— Мир вам, — Корвин поднял руку, показывая амулет. — Мы путники. Ищем ночлег и воду.

Из шатра вышел старик — сухой, жилистый, с лицом, похожим на старую потрескавшуюся кожу, выдубленную десятилетиями солнца и ветра. Он долго смотрел на них, щурясь, потом кивнул:

— Садитесь. Воды дадим. Но расскажете, зачем идёте в пустыню.

Их угостили кислым верблюжьим молоком и лепёшками, ещё тёплыми, с ноткой дымного костра. Яра, забыв про жару, с удовольствием жевала, поглядывая на верблюдов с плохо скрываемым интересом.

— Хорошие животные, — сказала она. — Большие. Можно есть?

— Нельзя! — хором ответили Филбик и Корвин.

— Яра пошутила, — надулась она. — Почти.

Старика звали Рашид-ата. Он оказался главой небольшого рода, который кочевал по краю пустыни.

— Мы не ходим вглубь, — сказал он, когда Корвин рассказал про бездну, его голос стал тише, серьёзнее. — Там поёт смерть.

— Вы слышали? — спросила Мирабель.

— Много раз. Оно приходит по ночам, особенно когда луна полная. — Он помолчал, глядя в огонь так, будто там были похоронены его воспоминания. — Мой старший сын ушёл на голос три года назад. Не вернулся.

— Простите, — тихо сказал Корвин.

— Я сам виноват. Не удержал. — Рашид-ата покачал головой, и в этом движении была вся тяжесть непрощённой вины. — Бездна не просто поёт. Она зовёт каждого по имени. Своим голосом. Голосом того, кого ты любишь и потерял.

Филбик побледнел, и рука его невольно потянулась к вороту рубахи, будто ему стало трудно дышать:

— И что, никто не возвращался?

— Один вернулся. Через год. — Старик посмотрел на них мутными глазами, в которых плескалась застарелая боль. — Мой племянник. Он ничего не помнил, только улыбался и говорил, что там красиво. А через месяц умер. Просто перестал есть и умер.

— Почему? — спросила Яра, отставив в сторону недоеденную лепёшку.

— Потому что тот мир красивее нашего. Он уже не хотел здесь жить.

Тишина повисла над шатром. Только ветер шуршал песком, наметая тонкие струйки у входа.

4. Ночь в шатреКочевники дали им место в шатре. Яра быстро подружилась с женщинами, помогая управляться с верблюдами — животные её почему-то слушались беспрекословно, тычась мордами в её ладони. Филбик сидел у входа, глядя на закат и нервно теребя ножи, то и дело проводя большим пальцем по лезвиям, будто это могло его успокоить.

Ночью пришло пение.

Сначала тихое, едва слышное — будто ветер играл с песком. Потом громче. И вот уже мелодия заполнила всё вокруг, проникая в голову, в грудь, в самую душу, обволакивая сознание мягкой, тягучей паутиной.

— Мама… — прошептал Филбик, вставая; глаза его подёрнулись странной дымкой, взгляд стал далёким, устремлённым в пустоту.

— Филбик, стой! — Корвин схватил его за руку, и рука гнома дёрнулась в его хватке, будто пытаясь высвободиться сама по себе, без ведома хозяина.

— Пусти, она зовёт… Она жива… Я слышу…

— Это не она! — Мирабель встала перед ним, заглядывая в глаза, силой удерживая его лицо в своих ладонях. — Смотри на меня! Это ловушка!

Филбик моргнул, тряхнул головой так резко, что хрустнула шея:

— Я… я знаю. Но так хочется пойти…

— Заткните уши, — приказал Корвин. — Всем. Тряпками, чем угодно. И ложитесь спать.

Они затыкали уши кто чем — Филбик использовал запасные портянки, морщась от их запаха, Яра просто закрыла уши ладонями и засопела, притворяясь спящей задолго до того, как сон её сморил на самом деле. Корвин и Мирабель остались сидеть у входа, глядя на звёзды, каждый вслушиваясь в мелодию, пробивавшуюся сквозь плотную ткань шатра.

— Ты слышишь? — тихо спросила она.

— Слышу. — Он помолчал, стиснув зубы. — Мне кажется, это голос наставника.

— А мне — Лейры. Той, которая учила меня до того, как всё случилось.

— Мы справимся. Мы должны.

— Знаю.

Они сидели так до рассвета, охраняя сон своих друзей, вслушиваясь в затихающую с первыми лучами солнца мелодию.

5. Разговор с Рашид-атойПод утро, когда пение стихло, Мирабель вышла из шатра и увидела старика. Он сидел у потухшего костра, кутаясь в накидку от предрассветного холода, и смотрел на восток, где небо уже начинало бледнеть.

— Не спится, дочка? — спросил он, не оборачиваясь.

— Не могу. Слишком громко поют.

— Это пройдёт. Со временем привыкаешь. Но лучше не привыкать к такому.

Она села рядом, поджав под себя ноги, чувствуя, как холод предрассветного песка пробирается сквозь ткань одежды.

— Расскажите легенду. Про город, который провалился.

Рашид-ата усмехнулся в бороду, и морщины на его лице сложились в узор, знакомый, видно, не одному поколению слушателей:

— Откуда знаешь?

— Догадалась.

— Хорошо. — Он помолчал, собираясь с мыслями, подбросил в угасающий костёр последнюю ветку. — Давным-давно, когда пустыня ещё была цветущей землёй, стоял здесь город великих певцов и магов. Они могли петь так, что исцеляли больных, заставляли цвести деревья и даже останавливали время.

— Останавливали время? — насторожилась Мирабель.

— Так говорили в старину. Но одна из них, самая талантливая, захотела петь вечно. Она заключила сделку с духами песков — отдала город, людей, всё, лишь бы голос её не умолкал никогда. Духи согласились. Город провалился под землю, а певица осталась там и поёт до сих пор, заманивая путников.

— И никто не может её остановить?

— А кто захочет? — Старик посмотрел на неё, и в глазах его отразилась усталая, много раз пережитая печаль. — Она поёт так красиво, что люди сами идут к ней. Даже зная, что умрут.

Мирабель задумалась, глядя на первые проблески зари на горизонте. Эта история ложилась на то, что она знала о Хранителях, складываясь в уже знакомый, но каждый раз болезненный узор.

— Спасибо, отец.

— Иди, дочка. И помни: если услышишь своё имя — не отзывайся.

6. Утро. ПрощаниеУтром лагерь уже просыпался, но шатры оставались на месте — кочевники не торопились покидать эту стоянку, пока не иссякнет вода в тени скалы. Рашид-ата указал им направление, щурясь от уже поднимающегося солнца:

— Идите на восток от Красного бархана. Там, за солончаками, начинается место, где поёт бездна. Увидите воронку в песках — туда и надо.

— Спасибо за всё, — сказал Корвин.

— Не за что. — Старик помолчал, опираясь на посох. — Не слушайте голос. Если услышите своё имя — не отзывайтесь. И помните: то, что манит, не всегда хочет добра. Иногда оно просто одиноко.

Яра погладила напоследок верблюда, который уже успел к ней привыкнуть и тянулся мордой к её ладони в поисках очередного угощения.

— Хороший зверь, — сказала она. — Яра будет скучать.

— Забирай, — усмехнулся один из молодых кочевников. — Он тебя любит больше, чем меня.

— Нельзя, — вздохнула Яра. — Он в пустыне нужен. А Яра в горы пойдёт. Потом.

Они распрощались и двинулись дальше.

7. Путь к безднеЧем дальше они углублялись в пустыню, тем страннее становилось вокруг.

Барханы сменялись солончаками — белыми, потрескавшимися равнинами, где не росло ничего, а земля под ногами хрустела, как ломкое стекло. Воздух дрожал так сильно, что горизонт плыл, размываясь в бесформенное марево. А пение звучало всё отчётливее, обволакивая слух со всех сторон разом.

— Я слышу голос матери, — вдруг сказал Филбик, останавливаясь; глаза его подёрнулись той же дымкой, что и в шатре.

— Не слушай, — Корвин взял его за плечо, встряхнул. — Это ловушка.

— Я знаю. Но так трудно… — Он помотал головой, зажмурившись. — Ладно, идём.

Яра, шедшая чуть в стороне, вдруг замерла, и лицо её разгладилось, приобретя странное, отсутствующее выражение:

— Яра слышит маму. И папу. И брата. Они говорят, что не сердятся. Что Яра хорошая.

— Яра! — Мирабель подошла к ней, заглянула в глаза, взяла за руки, ища в её взгляде хоть искру узнавания. — Ты здесь? Ты с нами?

— Яра… — Варварша моргнула, будто просыпаясь. — Да. Яра с вами. Но им так хорошо… там, где они.

— Это не они. Это память, которую использует бездна.

— Яра знает. Но всё равно приятно.

Корвин сжал рукоять меча, костяшки его пальцев побелели.

— Держимся вместе. Не расходимся. Если кто-то начинает слышать голоса — кричите. — Он на миг задумался, окинул взглядом отряд. — Разобьёмся на пары. Яра — со мной, будем следить друг за другом. Мирабель, ты с Филбиком.

Он крепко перехватил запястье Яры. Филбик, не споря, вцепился в руку Мирабель обеими ладонями — она даже поморщилась от того, как сильно он сжал пальцы.

Они двинулись дальше — две сцепленные пары через мёртвую пустыню, каждый крепко держа руку напарника, будто боясь, что пение утащит кого-то прочь незаметно.

8. Вход в разломК вечеру, всё ещё держась парами — Корвин с Ярой, Мирабель с Филбиком, — они вышли к воронке.

Она была огромной — будто гигантская рука продавила землю. Края оплыли, оплавились странным, стекловидным блеском, но чувствовалось, что это не природное образование. Из глубины доносилось пение — многоголосое, красивое, пронзительное, от которого по коже бежали мурашки, а сердце начинало биться в такт неведомому ритму.

— Красиво, — прошептала Яра, и рука её вдруг рванулась вперёд, чуть не выскользнув из хватки Корвина, — тело тянуло её к воронке быстрее, чем она сама успевала это осознать. — Яра хочет послушать ближе.

— Яра, стой! — Корвин удержал её, вцепившись в запястье уже обеими руками, упираясь каблуками в песок. Рука великанши напряглась под его хваткой, будто сопротивляясь чужой воле. — Очнись!

Она тряхнула головой, глаза прояснились, будто она вынырнула из-под воды:

— Что? Яра… Яра слышала маму. Она пела.

— Все слышат своё, — сказала Мирабель. — Держитесь друг за друга. Идём внутрь.

Они начали спускаться. Пение становилось громче, но теперь в нём слышались не только красивые ноты. В нём звучала боль. Тоска. Одиночество, столь глубокое, что от него хотелось зажать уши руками.

— Она не злая, — тихо сказала Мирабель, вслушиваясь. — Она просто… одна. Очень давно одна.

— Это её не оправдывает, — отрезал Филбик, но голос его дрожал. — Она заманивает людей!

— Сначала поймём, потом будем судить, — ответил Корвин.

Они вошли в разлом.

Тьма сомкнулась вокруг, и пение стало единственной реальностью.

ГЛАВА 29. Поющая бездна1. ВходТьма сомкнулась вокруг них, но это была не та тьма, к которой они привыкли. Она была плотной, почти осязаемой, обволакивающей кожу, как тёплая вода, и в ней звучала музыка.

Пение шло отовсюду — сверху, снизу, изнутри головы, будто сам воздух дрожал в такт мелодии, оседая на коже мельчайшей вибрацией. Красивое, многоголосое, оно обволакивало, убаюкивало, манило.

— Не расходимся, — напомнил Корвин, крепче сжимая пальцы Яры в своей ладони. — Держим пары, как шли.

Яра стиснула его руку в ответ с такой силой, что он невольно поморщился, хотя не подал виду.

Филбик привычно оглядел Мирабель снизу вверх — от сапог до самой макушки — и обречённо вздохнул, как человек, который уже смирился с неизбежным.

— Опять то же самое. До твоей ладони мне тянуться, как до потолка в храме. Придётся импровизировать.

Он ухватился обеими руками за край её плаща — до запястья было не достать, а хвататься за подол оказалось единственным разумным выходом.

— Так себе картина, наверное, — заметила Мирабель, покосившись вниз. — Долговязая эльфийка волочёт гнома за плащ, будто мешок с провизией.

— Зато я кусаюсь, если что, — невозмутимо отозвался Филбик. — Есть свои преимущества у низкого роста: до самых уязвимых мест дотянуться проще.

— Обнадёживает, — сухо ответила она. — Только не перепутай в темноте, кого кусать.

— Я профессионал. Не перепутаю.

Мирабель шла первой, ориентируясь по заколке. Она пульсировала в такт музыке, но не тревожно — скорее настраиваясь, как камертон, отзывающийся на невидимую ноту.

— Здесь всё пронизано звуком, — тихо сказала она. — Этот мир — как огромный музыкальный инструмент.

— И на нём кто-то играет, — закончил Филбик. — Главное, чтобы не на наших нервах.

2. Первые шагиГлаза постепенно привыкли к темноте, и они увидели, где находятся.

Огромный зал, уходящий в бесконечность. Стены здесь были не каменными — они переливались, дрожали, будто сотканные из застывшего звука, меняя оттенки от глубокого синего до тускло-серебристого с каждым тактом невидимой мелодии. Пол под ногами пружинил, и каждый шаг отдавался эхом, которое не затухало, а превращалось в новую ноту, вплетавшуюся в общий хор.

— Не топайте сильно, — предупредила Мирабель, стараясь ступать как можно тише. — Здесь всё реагирует на звук.

— А говорить можно? — шёпотом спросил Филбик, всё ещё цепляясь за подол её плаща.

— Лучше тихо.

— А чихать?

— Филбик!

— Ладно-ладно, молчу.

Они двинулись вперёд. С каждым шагом музыка становилась сложнее — вплетались новые голоса, новые инструменты, будто зал сам достраивал симфонию по мере их продвижения.

— Красиво, — не удержалась Яра, чуть замедлив шаг и прислушиваясь. — Как будто… как будто…

— Как будто что? — спросил Корвин.

— Не знаю. Как будто дома. Но дома никогда не пели.

И тут музыка изменилась.

Из стены выступила фигура — полупрозрачная, сотканная из звуковых волн, мерцающая в такт мелодии. Она напоминала человека, но черты лица постоянно менялись, текли, как вода, не задерживаясь ни на одном выражении дольше мгновения.

— Кто здесь? — спросила фигура голосом, в котором звучала целая гамма — от детского сопрано до старческого баса, будто говорили сразу несколько существ одновременно.

— Путники, — ответил Корвин, сжимая меч, хотя понимал — против такого противника оружие вряд ли поможет. — Ищем сердце этого мира.

— Сердце? — Фигура рассмеялась, и смех разлетелся тысячью колокольчиков, эхом прокатившись по залу. — Здесь всё — сердце. Но если вы ищете ту, что поёт громче всех — идите на самый высокий звук.

— А ты кто? — спросила Мирабель.

— Я — эхо. Одного из тех, кто пришёл и остался. — Фигура вздохнула, и вздох превратился в печальную мелодию, тихо растаявшую в воздухе. — Я уже не помню, кем был. Только помню, что любил петь.

— Ты можешь уйти, — тихо сказала Мирабель. — Мы можем помочь.

— Нет, — покачала головой фигура. — Я уже часть музыки. Если уйду — пропадёт нота. А без ноты песня будет неполной.

И она растаяла, растворившись в воздухе без следа, оставив после себя лишь короткое затихающее эхо.

Филбик поёжился, крепче вцепившись в плащ Мирабель:

— Вот это мне не нравится. Совсем.

3. Лабиринт звуковДальше они шли осторожно, стараясь ступать как можно тише. Но мир реагировал даже на дыхание.

Вокруг возникали и исчезали образы — люди, звери, странные существа, сотканные из звука, мерцающие на грани видимости. Они не нападали, только смотрели и слушали. Иногда подпевали, тихо, едва слышно, вплетая свои голоса в общий хор.

— Они как застывшие в восточном разломе, — поняла Мирабель. — Только там время остановилось, а здесь — звук.

— И что с ними делать? — спросил Филбик, стараясь не смотреть подолгу ни на одну из фигур.

— Не знаю. Наверное, когда закроем разлом, они освободятся.

— Если освободятся, — буркнул гном. — А если просто исчезнут?

Никто не ответил.

Они вышли к развилке. Три прохода, из каждого доносилась своя музыка. Одна — весёлая, плясовая, с бодрым перестуком неведомых барабанов. Вторая — грустная, тягучая, будто плач, растянутый на долгие минуты. Третья — торжественная, как гимн, величественная и холодная.

— И куда нам? — спросил Корвин.

Мирабель прислушалась к заколке. Та пульсировала ровно, но указывала… во все стороны сразу, будто не могла определиться.

— Не знаю. Она не может выбрать.

— Значит, надо выбирать самим, — решил Филбик. — Я за весёлую. Там хоть не уныло.

— Яра за грустную, — вдруг сказала варварша, и голос её прозвучал глухо, мечтательно. — Там мама поёт.

Все обернулись к ней. Глаза Яры были мутными, она уже делала шаг к грустному проходу, потянув за собой Корвина, чья рука всё ещё была сцеплена с её ладонью.

— Яра! — Корвин удержал её, встряхнув за плечо свободной рукой. — Очнись!

Она моргнула, тряхнула головой:

— Что? Яра… Яра слышала маму.

— Это не мама, — твёрдо сказал Корвин. — Это ловушка. Идём в центр.

— А как мы узнаем, где центр? — спросил Филбик, невольно крепче стискивая плащ Мирабель.

Мирабель закрыла глаза, сосредоточилась. Заколка нагрелась, и вдруг она почувствовала — не ушами, а всем телом — откуда идёт самый сильный, самый чистый звук, будто сама грудь её резонировала в такт этому источнику.

— Туда, — она указала прямо, туда, где не было прохода. — Сквозь стену.

— Сквозь стену? — переспросил Филбик. — Мы не призраки.

— Здесь стены — из звука. Можно пройти, если правильно настроиться.

— И как настраиваться?

— Пойте.

— Что?!

— Пойте то, что чувствуете. Любую ноту. Стена отзовётся.

Филбик посмотрел на неё как на сумасшедшую, но, покосившись на глухую стену, всё же вздохнул и затянул, слегка фальшивя:

— Ой, мороз, мороз…

Стена дрогнула и расступилась с протяжным, тающим звоном, открывая проход.

— Работает! — изумился гном.

— Твой мороз? — усмехнулся Корвин.

— А что? У нас, гномов, песни душевные!

Они вошли в проход.

4. Зал тысячи голосовОни оказались в огромном зале, где стены были покрыты тысячами, десятками тысяч отпечатков — лиц, рук, фигур, вдавленных прямо в звенящую поверхность, будто кто-то отпечатал их там навечно. И каждое лицо пело. Тихим, едва слышным голосом, но все вместе они создавали невероятную симфонию, от которой у Яры мурашки побежали по коже, а Филбик невольно вжал голову в плечи.

— Это те, кто пришёл и остался, — прошептала Мирабель. — Их души стали частью музыки.

— Они живы? — спросил Филбик, стараясь не смотреть на ближайшую стену слишком долго — ему казалось, что одно из лиц вот-вот моргнёт.

— Не знаю. Но если мы закроем разлом, они освободятся.

— Или умрут окончательно, — мрачно добавил Корвин, крепче сжимая рукоять меча свободной рукой.

— Выбора нет. Они уже не люди. Они — эхо. — Мирабель сжала заколку. — Надо идти дальше.

В центре зала возвышалась сцена — круглый постамент, отполированный до зеркального блеска сотнями шагов, которых здесь никогда не было. На ней стояла женщина.

Она была прекрасна — длинные чёрные волосы, спускавшиеся до самого пола, бледная кожа, светящаяся изнутри мягким, почти призрачным светом, глаза закрыты. Губы её шевелились, и всё пение исходило от неё, растекаясь по залу невидимыми волнами.

— Хранительница, — поняла Мирабель, невольно замедлив шаг.

Женщина открыла глаза.

5. Хранительница— Вы пришли, — сказала она, и голос её прозвучал одновременно и в ушах, и в голове, и в груди, будто исходил не изо рта, а из самого воздуха вокруг. — Я так давно пою для пустых залов. Многие слышат зов. Но никто не остаётся дослушать песню до конца.

— Кто ты? — спросил Корвин, сжимая меч, хотя чувствовал — оружие здесь бесполезно, как палка против ветра.

— Я была певицей. Лучшей в своём городе. Люди плакали, когда я пела. И смеялись. И любили. — Она улыбнулась, и улыбка её была прекрасна и страшна одновременно, будто под ней скрывалась бездна усталости. — Я хотела, чтобы моя музыка звучала вечно. Чтобы никто никогда не забыл мой голос.

— И заключила сделку? — догадалась Мирабель.

— Да. С духами пустыни. Они дали мне вечность. А взамен взяли мой город. Моих людей. Всё.

— И теперь ты поёшь, заманивая путников.

— Я не заманиваю. — В голосе Хранительницы впервые появилась боль, острая, режущая, как надтреснутая нота. — Я просто пою. А они приходят сами. Потому что моя музыка прекрасна. Потому что она дарит им то, чего им не хватает.

— Она убивает их, — жёстко сказал Корвин.

— Она дарит им вечность в красоте. Разве это не лучше, чем умирать в грязи и боли?

— Они не просили об этом!

— А я просила? — Хранительница сошла со сцены, и зал содрогнулся, стены пошли рябью, будто вода от брошенного камня. — Я просила вечности для своей музыки! А не этого одиночества! Не этих стен, не этого вечного пения, от которого уже тошнит!

— Так отпусти, — тихо сказала Мирабель. — Закрой разлом. Освободи себя и их.

— Не могу. — Хранительница покачала головой, волосы её взметнулись, будто от порыва невидимого ветра. — Я пробовала. Но музыка не отпускает. Она — это я. Если я замолчу — я умру.

— Ты уже умерла, — ответила Мирабель. — Ты просто не заметила.

Хранительница замерла. В глазах её мелькнуло что-то — может, узнавание, может, боль.

— Кто ты, чтобы так говорить?

— Та, кто видит ткань мира. Та, кто закрывает разломы. Та, кто пришла помочь.

6. Битва или гармония?Хранительница молчала долго. Потом подняла руку, и пение вокруг них изменилось — стало агрессивным, давящим, будто сама музыка ощетинилась.

— Я не хочу умирать, — сказала она. — Я хочу петь. Всегда.

— Тогда пой, — ответила Мирабель. — Но не так. Не забирая жизни.

— А как иначе?

— Я покажу.

Мирабель шагнула вперёд, и заколка в её волосах вспыхнула ослепительным светом. Она не атаковала — она пела. Без голоса, без звука — самой сутью своего дара, будто вся её магия вдруг обрела тон и мелодию.

Хранительница замерла, слушая. Потом закрыла глаза.

— Что это? — прошептала она.

— Гармония. Равновесие. То, что ты потеряла, когда захотела вечности.

— Я… я слышу… — По щекам Хранительницы потекли слёзы, светящиеся тем же мягким сиянием, что и вся её фигура. — Я слышу их. Всех, кого забрала. Они не злятся. Они просто… устали.

— Отпусти их.

— А я?

— Ты пойдёшь с ними. Если захочешь.

Хранительница долго смотрела на неё. Потом кивнула.

— Я хочу. Очень хочу.

Она закрыла глаза и запела. Но это пение было другим — не зазывающим, не манипулирующим. Прощальным.

Зал начал таять. Стены, сотканные из звука, растворялись, истончаясь, как последний аккорд перед тишиной. Тысячи лиц на стенах открывали глаза, улыбались и исчезали, рассыпаясь золотым светом.

— Спасибо, — прошептала Хранительница, и сама начала таять. — Я так устала быть одной.

— Теперь ты не одна, — ответила Мирабель.

Женщина улыбнулась в последний раз и исчезла.

7. ОсвобождениеРазлом схлопнулся мягко, почти нежно — без грохота, без вспышки, просто тьма вокруг них истончилась и растворилась, как последняя нота угасающей песни.

Отряд стоял среди полуразрушенных каменных ступеней, полукругом уходящих вверх, — остатков какого-то древнего сооружения, погребённого в песке. Века засыпали его почти до самых верхних рядов, и теперь над барханами торчали лишь выветренные каменные гребни, оплетённые наметённым песком, точно рёбра исполинского зверя. Настоящая ночь, настоящие звёзды, настоящий холодный ветер, обжигающий разгорячённую кожу после духоты разлома.

Филбик присвистнул, разглядывая каменные ступени, уходящие полукругом в темноту.

— Похоже, старик был прав. Город и правда был. Просто теперь от него остались одни камни да песок.

Филбик первым рухнул на песок, всё ещё сжимая в кулаке край плаща Мирабель, будто забыл его отпустить.

— Я больше никогда не хочу слышать музыку. Никакую. Даже гимны в храме. Даже если сам Светоносный запоёт — я заткну уши.

— А пивные песни? — спросила Яра, падая рядом и со стоном вытягивая ноги.

— Пивные можно. Но тихо. И только если я буду уже очень пьяный.

— Договорились.

Корвин стоял, глядя на звёзды, чувствуя, как проходит напряжение, весь вечер сковывавшее плечи. Мирабель подошла к нему, покачиваясь от усталости.

— Ты как? — спросила она тихо.

Он помолчал, прислушиваясь к себе.

— Знаешь, я сейчас не чувствую усталости. Совсем. Хотя должен бы. — Он усмехнулся. — Наверное, когда внутри всё встаёт на свои места, телу уже всё равно.

— Это называется покой, — ответила Мирабель. — Не тот, когда ничего не делаешь, а тот, когда знаешь, что сделал всё правильно.

— Наверное. — Он посмотрел на неё. — Ты молодец. Ты до неё достучалась.

— Она сама хотела. Просто боялась признаться. Одиночество — страшная штука. Особенно когда длится вечность.

— Теперь её страха не будет.

— Да.

Яра, уже успевшая достать из мешка пирожок (чудом уцелевший в этом кошмаре), жевала и довольно жмурилась, несмотря на пыль и усталость.

— Яра есть хочет. И спать. И чтобы никто не пел. И не говорил про одиночество. Это грустно.

— Поддерживаю, — сказал Филбик, с трудом поднимаясь и отряхивая песок с колен. — Где тут ближайшая деревня? У нас вода кончается, а пирожки у Яры долго не продержатся.

— Успеем, — ответил Корвин, сверяясь со звёздами. — Путь назад уже знаком, налегке дойдём быстро. Считай, что под горку.

— В пустыне нет горок, — буркнул Филбик.

— Звёзды подскажут.

Они побрели по пескам, оставляя за спиной место, где ещё недавно была поющая бездна.

Впереди ждал отдых, вода и ещё два разлома.

Но всё это уже завтра.

ГЛАВА 30. Возвращение с юга1. Путь обратноСолнце едва оторвалось от кромки барханов, но жара уже вцепилась в кожу, как раскалённые щипцы. Воздух дрожал над песком плотными волнами, размывая горизонт в мутное марево. Каждый шаг давался с хрустом — песок проседал под сапогами, засасывал, будто нехотя отпускал ногу для следующего шага.

Филбик сел прямо на ходу, стянул сапог и с остервенением вытряхнул из него горсть песка — в сотый, наверное, раз за утро. Мелкие крупинки посыпались на утоптанную тропу, и гном обречённо застонал:

— Я сейчас рассыплюсь. Вот просто возьму и рассыплюсь на кучку гномьего праха. И ветер развеет меня над этими проклятыми песками.

— Не рассыплешься, — бодро отозвалась Яра. Пот тёк по её вискам широкими дорожками, соль высохшими разводами белела на воротнике рубахи, но голос звучал так же уверенно, как всегда. — Ты маленький, но крепкий. Как старый корень.

— Спасибо, утешила. Сравнила с корнем.

— Корни хорошие. Держат землю.

Корвин шагал впереди, щурясь на солнце и то и дело поглядывая на собственную тень — единственный ориентир среди однообразных барханов. Тело гудело от усталости, ноги налились свинцом, плечи ныли под тяжестью снаряжения. Но где-то глубже, под этой усталостью, лежало странное, почти забытое спокойствие. Дело было закончено.

— До стоянки несколько часов, — сказал он, не оборачиваясь. — Терпим. Там вода, еда и тень.

— Еда, — мечтательно протянула Яра, и взгляд её на миг подёрнулся мечтательной дымкой. — Яра хочет мяса. Много мяса. И лепёшек. И ещё мяса.

— Ты всегда хочешь мяса, — проворчал Филбик, ковыляя следом и всё ещё прихрамывая на ту ногу, с которой вытряхивал песок.

— Правда.

Мирабель шла чуть позади, глядя себе под ноги, где песок медленно осыпался с каждым следом. Пальцы то и дело поднимались к заколке в волосах — привычка, въевшаяся за последние недели, — но металл под ними оставался ровно прохладным. Ни тепла, ни отзвука чужой боли. Южный разлом был закрыт, и эта тишина в металле отдавалась почти оглушительным облегчением.

— О чём задумалась? — спросил Корвин, поравнявшись с ней.

— О ней. О Хранительнице. — Мирабель помолчала, глядя на дрожащий горизонт. — Она ведь не хотела зла. Просто так вышло.

— Так выходит у многих, кто ищет слишком многого.

— Ты думаешь, мы когда-нибудь столкнёмся с тем, кто действительно захочет нас убить? Не по ошибке, не от отчаяния, а просто потому что злой?

Корвин посмотрел на горизонт, туда, где марево размывало границу между небом и песком.

— Наверное. Но даже в таких можно найти что-то человеческое. Если присмотреться.

— Ты оптимист.

— Я паладин. Это почти одно и то же.

Мирабель невольно улыбнулась краем губ — впервые за то утро, которое, казалось, состояло из одной сплошной жары.

2. Диалог о прощенииФилбик, который плёлся сзади, всё ещё пытался выковырять песок из уха — мизинец крутился внутри с упорством, достойным лучшего применения, а на лице застыла гримаса человека, готового вывернуть себя наизнанку ради тишины. Наконец он сдался, тряхнул головой, как мокрый пёс, и вдруг подал голос:

— Мирабель, а ты правда думаешь, что она заслужила прощение? Ну, та певица?

Мирабель обернулась через плечо. Заколка на солнце вспыхнула холодным бликом.

— А ты как думаешь?

— Я думаю, что она кучу народу загубила. Маминым голосом пела, между прочим! Голосом моей матери! — Он сплюнул в песок, и плевок тут же впитался, не оставив следа. — За такое прощать нельзя.

— Она не просила прощения, — тихо ответила Мирабель. Голос её звучал ровно, без нажима — так она говорила всегда, когда вещь была для неё очевидна, но не проста. — Она просила освобождения. Это разные вещи.

— А какая разница?

— Просят прощения те, кто осознаёт вину. А она… она просто устала. Так устала, что уже не могла думать о вине. Только о том, как перестать быть одной.

Филбик замолчал, переваривая. Челюсть его несколько раз дёрнулась, будто он собирался возразить, но так и не нашёл, что сказать.

Яра, шагавшая рядом, долго смотрела прямо перед собой — на дрожащую линию горизонта, — прежде чем заговорить. Голос её прозвучал тише обычного, без привычной прямоты:

— Яра понимает. Когда одна в лесу была, тоже иногда хотелось, чтобы кто-нибудь пришёл. Любой. Даже плохой.

— И что? — спросил Филбик, уже мягче.

— Ничего. Яра сильная. Пережила. — Она помолчала, и в этой паузе было больше, чем в любых словах. — А она — нет. Не все сильные.

Корвин, не говоря ни слова, положил руку ей на плечо — тяжёлую, тёплую даже сквозь ткань рубахи.

— Ты права. Не все.

Дальше они шли молча. Только песок скрипел под ногами да ветер изредка швырял в лицо горсть колючей пыли — и каждый думал о своём.

3. Встреча с кочевникамиВдали показались шатры. Чёрные пятна на жёлтом песке — сначала едва различимые, размытые дрожащим маревом, потом всё отчётливее: острые верхушки, тёмные полотнища, а следом — тонкая струйка дыма, поднимающаяся прямо вверх в неподвижном воздухе.

— Жильё! — заорал Филбик, прибавляя шагу так резко, что чуть не подвернул ногу в песке. — Люди! Вода!

— Тише ты, — осадил его Корвин, хотя сам невольно ускорил шаг. — Не сойди с ума от радости, а то решат, что мы бешеные.

— Я и есть бешеный. От жажды.

У шатров их уже заметили. Несколько фигур вышли навстречу, замерли, вглядываясь в приближающихся путников, а впереди, тяжело опираясь на посох, ковылял Рашид-ата.

Он остановился в нескольких шагах. Всмотрелся в их лица — жадно, недоверчиво, будто боялся, что зрение его обманывает.

— Живы, — сказал он тихо, и голос дрогнул. — Все живы.

— Живы, отец, — ответил Корвин, подходя ближе.

Старик вдруг шагнул вперёд и обнял его — крепко, по-родственному, прижавшись сухой щекой к его плечу. Потом отстранился, вытер глаза тыльной стороной ладони и обнял Мирабель — бережно, будто она могла рассыпаться. Следом — Яру, руки которой едва сомкнулись у неё за спиной. И, наконец, Филбика, которому пришлось встать на цыпочки, чтобы дотянуться до старческих плеч, — и старик обнял его так же серьёзно, как остальных, ничуть не смущаясь разницы в росте.

— Я не верил, что такое бывает, — сказал Рашид-ата, снова вытирая глаза. — Никто не возвращался в здравии. Никогда.

— Мы вернулись, — улыбнулась Мирабель. — И бездна больше не поёт.

Старик замер. Посмотрел на неё долгим, недоверчивым взглядом — так смотрят на чудо, которое боятся спугнуть словом.

— Не поёт? Совсем?

— Совсем. Мы закрыли её.

Он коснулся лба, губ и сердца — привычным движением, отточенным за долгую жизнь.

— Благодарю всех богов, какие есть. И вас благодарю.

— Расскажешь потом, — махнул рукой Филбик, уже принюхиваясь к запаху дыма и чего-то жареного, доносившемуся от шатров. — Сначала вода. И тень. И еда. И ещё раз вода.

— И мясо, — добавила Яра.

Рашид-ата рассмеялся — впервые за всю встречу по-настоящему легко, без слёз в голосе.

— Идите, идите. Всё будет.

4. Пир у кочевниковВечером у шатров разожгли большой костёр. Пламя взметалось высоко, роняя снопы искр в тёмное, уже начавшее остывать небо. Женщины жарили мясо на длинных вертелах, переворачивая их над углями ловкими, привычными движениями; мужчины разливали кислое молоко по глиняным пиалам, передавая их по кругу. Пахло дымом, пряностями и — как бы странно это ни звучало после недель пустыни — свободой.

Яра сидела у самого костра, и отблески пламени плясали на её лице, пока она с таким блаженным выражением уплетала мясо, что на неё было страшно смотреть. И хорошо.

— Она всегда так ест? — спросила одна из женщин у Филбика, кивая на варваршу, которая как раз потянулась за очередным куском.

— Всегда, — вздохнул гном. — И не толстеет. Несправедливо.

— Яра много двигается, — ответила варварша с набитым ртом, не отрываясь от еды. — Энергию тратит.

— Ты тратишь, только когда спишь.

— Во сне тоже тратится. Сны снятся.

Местные слушали их перепалку и улыбались, переглядываясь между собой. Чужаки, которые пришли из ниоткуда и ушли в никуда, а потом вернулись целыми — это было чудо, и на них смотрели соответственно.

Корвин сидел чуть поодаль, протянув ладони к огню. Тени от пламени плясали на его лице, стирая обычную суровость черт. Мирабель бесшумно опустилась рядом, подобрав под себя ноги.

— Хорошо тут, — сказала она, глядя в огонь. — Тихо, спокойно, еда есть.

— Ты как Яра.

— Яра права. Еда — это важно.

Филбик, успевший уже пригубить кислого молока и скривиться так, будто хлебнул уксуса, подсел к ним, всё ещё держа пиалу на вытянутой руке, подальше от себя.

— Ну и гадость. Как они это пьют?

— Привычка, — ответил Корвин. — Как твоё пиво.

— Моё пиво — нектар богов! А это… брр.

— Не пей, — посоветовала Мирабель. — Мясо ешь.

— Мясо ем. И на мясо не жалуюсь.

Яра, услышав про мясо, протянула ему кусок через костёр — рука её на миг оказалась опасно близко к огню, но она этого будто и не заметила:

— Держи. Яра уже наелась.

— Ты? Наелась? — Филбик подозрительно посмотрел на неё, принимая кусок. — Ты что, заболела?

— Нет. Просто подумала: вам тоже надо. Вы маленькие, быстро без еды умрёте.

— Спасибо, Яра. Тронут.

Она довольно улыбнулась и потянулась за следующим куском, будто ничего особенного не произошло.

5. Разговор с Рашид-атойКостёр догорел до тлеющих углей, что мерцали в темноте тусклым багровым светом. Большинство кочевников уже разошлись по шатрам — где-то приглушённо переговаривались женщины, укладывая детей, изредка фыркал привязанный неподалёку верблюд. Над лагерем повисла та особая ночная тишина пустыни, в которой каждый звук кажется отчётливее, чем днём.

Рашид-ата подсел к Мирабель и Корвину без предупреждения — просто опустился рядом, кряхтя и держась за поясницу.

— Можно? — спросил он, хотя уже сел.

— Садись, отец, — кивнул Корвин.

Старик долго молчал, глядя на угасающие угли. Отблески света дрожали на его морщинистом лице, выхватывая из темноты то глубокие складки у рта, то седину в бороде. Потом заговорил — тихо, будто боялся спугнуть слова:

— Мой сын… тот, что ушёл в бездну… он мне снился. Каждую ночь, почти три года.

Мирабель слушала молча, не перебивая.

— Раньше он приходил во сне и плакал. Звал меня, просил помочь, а я не мог. Я просыпался с криком, жена плакала, дочери боялись подойти.

— А теперь? — тихо спросила Мирабель.

— А теперь… — Рашид-ата улыбнулся, и улыбка эта была совсем другой, чем прежняя тяжёлая гримаса. — Сегодня ночью он пришёл другой. Спокойный. Улыбался. Сказал: «Спасибо, отец. Я свободен». И ушёл.

Он помолчал, вытирая глаза тыльной стороной ладони — движение вышло неловким, будто он давно отвык плакать при посторонних.

— Я не знаю, что вы там сделали. Не понимаю вашей магии, ваших битв. Но вы вернули мне сына. Не телом — душой.

Старик медленно поднялся, опираясь на посох, и поклонился им — низко, до самой земли, так, что борода коснулась песка.

— Спасибо вам. От всего сердца.

Корвин быстро шагнул вперёд и поднял его за плечи, не дав задержаться в поклоне дольше положенного:

— Не надо, отец. Мы делали своё дело.

— Ваше дело — святое. — Рашид-ата коснулся лба, губ и сердца — тем же неторопливым, отточенным годами жестом, что и при встрече. — Мысль, слово, чувство. Пусть боги хранят вас.

Мирабель протянула руку и сжала его ладонь — сухую, шершавую, всю в морщинах.

— И тебя, отец. И твоих людей.

6. Ночь в шатреНочь они провели в шатре, на мягких войлоках, под шум ветра за тонкой стеной. Плотная ткань едва заметно колыхалась, пропуская снаружи слабые отсветы догорающего костра и приглушённый лай лагерной собаки где-то на краю стоянки.

Филбик уснул первым — даже не храпел, просто вырубился, едва коснувшись подушки, так и не сняв один сапог. Яра ворочалась, бормотала во сне про пирожки и горы, подтягивая колени к груди, но в конце концов тоже затихла, разметавшись поперёк войлока с той свободой, с какой спят только очень уставшие и очень спокойные люди.

Мирабель и Корвин сидели у входа в шатёр, откинув полог, и глядели на звёзды — россыпь их здесь, вдали от городских огней, казалась гуще и ближе, чем где-либо ещё.

— Два разлома позади, — тихо сказала Мирабель. — Осталось ещё два.

— Справимся. — Корвин смотрел в небо, запрокинув голову. — Каждый раз мы узнаём что-то новое. В горах поняли, что можно не убивать, а отпускать. А сегодня… сегодня ты сделала невозможное — ты достучалась до той, кто уже почти перестала быть человеком.

— Она не перестала. — Мирабель покачала головой, и звёздный свет скользнул по заколке в её волосах. — Просто забыла, как это — быть живой. Ей никто не напоминал.

— Теперь напомнила ты.

Она улыбнулась, едва заметно, одними уголками губ:

— Мы. Вы прикрывали, пока я говорила. Без вас у меня бы не вышло.

— У нас хорошая команда.

— Лучшая.

Они помолчали. В пустыне было тихо — только ветер пересыпал песок у самого входа в шатёр, шурша по войлоку, будто кто-то невидимый водил по нему ладонью.

— Знаешь, — сказала Мирабель, — я рада, что мы пошли этим путём. Не убивать, а понимать.

— Я тоже, — ответил Корвин. — И с каждым разом это понимание становится глубже.

7. Утро. ПрощаниеНа рассвете лагерь уже гудел тихой утренней возней. Небо на востоке только начинало сереть, а женщины уже деловито сновали между шатрами, собирая для отряда бурдюки с водой, лепёшки и вяленое мясо — всё это укладывалось в дорожные мешки с той спокойной сноровкой, что выдаёт людей, привыкших провожать в дальний путь.

— Вы нам как родные стали, — сказала одна из женщин, та, что вчера жарила мясо над костром. Она протянула Яре последний свёрток лепёшек и не сразу отпустила руку. — Возвращайтесь, если сможете.

— Вернёмся, — пообещала Яра, крепко обнимая её — так, что та на миг оторвалась от земли. — Яра привезёт подарки. С севера.

— С севера? — удивилась женщина, отдышавшись после объятия. — Там же холодно?

— Холодно. Но красиво.

Рашид-ата подошёл к Корвину, тяжело опираясь на посох. Утренний ветер шевелил редкие пряди его бороды.

— Куда теперь?

— На запад. К морю. Там подводные руины должны быть.

Старик покачал головой, глядя куда-то мимо, в сторону, где пески сливались с бледнеющим небом.

— Вода… это не моя стихия. Я в пустыне родился, в пустыне и умру. Но вам желаю удачи. И помните: пустыня приняла вас. Значит, вы чисты душой.

Он снова коснулся лба, губ и сердца — неторопливо, будто произносил безмолвную молитву.

— Мысль, слово, чувство. Пусть они ведут вас.

— Спасибо, отец. — Корвин поклонился, прижав ладонь к груди.

Отряд закинул мешки на плечи и двинулся на запад, оставляя за спиной шатры, тающий в утреннем свете дым костра и людей, которые ещё долго стояли и смотрели им вслед.

ГЛАВА 31. Море1. Дорога к побережьюПустыня оставалась позади медленно, нехотя, словно не желая отпускать путников. Сначала исчезли барханы — сменились жёсткой, потрескавшейся землёй, которая под сапогами уже не проседала, а звонко отдавалась сухим стуком. Потом появились редкие кустики колючки, цепляющиеся за подол плаща колючими лапами, а за ними — первая трава: жидкая, бледная, пробившаяся сквозь трещины в земле, но живая. По-настоящему живая, зелёная — после недель однообразной желтизны это било по глазам почти болезненно.

Филбик смотрел на эту траву с таким благоговением, будто перед ним был райский сад. Он даже присел на корточки, потрогал стебелёк пальцем — осторожно, будто боялся, что тот рассыплется в пыль.

— Трава, — бормотал он, пиная зелёные стебельки носком сапога. — Обычная зелёная трава. Кто бы мог подумать, что я буду так радоваться сорнякам.

— Ты радуешься, потому что в пустыне её не было, — заметил Корвин.

— Нет, я радуюсь, потому что трава означает, что скоро будет вода. Много воды. Реки, ручьи, может быть, даже болота. А болота — это пиявки, а пиявки — это противно, но не смертельно.

— Ты странный, — констатировала Яра.

— Я гном. Для вас все гномы странные.

— Нет, — возразила она. — Ты особенно.

Филбик хотел обидеться, но не нашёл аргументов, лишь фыркнул и поспешил догнать остальных.

Мирабель шла молча, поглядывая на горизонт, где земля постепенно теряла последнюю желтизну. Заколка в волосах молчала — ни тепла, ни пульсации, — и в этой тишине уже не было нужды проверять её на ощупь: южный разлом остался далеко позади, западный пока не давал о себе знать.

— Долго ещё? — спросила она у Корвина.

— По карте, дня два-три. Если верить Рашид-ате, через день должны выйти к первому селению на побережье. Там найдём лодку или корабль.

— Лодку, — мечтательно протянул Филбик, и в голосе его прозвучала явная издёвка над самим собой. — Качку, морскую болезнь, мокрые штаны. Я уже предвкушаю.

— Ты можешь остаться на берегу, — предложил Корвин.

— Ага, сейчас. Без меня вы там утонете. Кто будет ножи метать в подводных тварей?

— Ты умеешь метать ножи под водой?

— Научусь. Я гном, я ко всему привычный.

Яра, слушавшая этот диалог, вдруг сказала, глядя себе под ноги:

— Яра не умеет плавать.

— Чего? — удивился Филбик, даже остановившись. — Ты такая большая и не умеешь плавать?

— На севере холодно. Вода ледяная. Купаться нельзя. — Она пожала плечами, как будто речь шла о чём-то самом собой разумеющемся. — Яра будет тонуть.

— Не дадим, — твёрдо сказал Корвин. — Мирабель сделает воздушный пузырь, и ты будешь внутри.

— Как рыба в банке?

— Как рыба в банке, — подтвердила Мирабель с улыбкой. — Только банка будет прозрачная и с воздухом.

— Хорошо. Яра согласна.

2. Прибрежный городокНа исходе второго дня они увидели море.

Сначала горизонт посветлел, будто кто-то невидимой рукой провёл по нему серебром. Потом появилась тонкая полоса синевы — сперва настолько бледная, что можно было принять её за марево, — а когда они подошли ближе, открылся вид на бескрайнюю водную гладь. Солнце садилось, окрашивая волны в золото и пурпур, и ветер, налетавший со стороны воды, впервые за много дней принёс не сухой жар пустыни, а прохладную сырость, пропитанную запахом соли и водорослей.

— Красота, — выдохнул Филбик, забыв про свои страхи. Он остановился, зачарованно глядя на разворачивающийся простор. — Никогда не думал, что скажу это, но море — это красиво.

— Ты же его боишься, — напомнила Яра.

— Бояться и восхищаться можно одновременно. Вот ты боишься высоты, но на горы смотришь с удовольствием?

— Яра не боится высоты. Яра боится, что с неё упадёт еда.

— Логично.

Городок назывался Ветрограй — десяток рыбацких домов с просоленными стенами, причал с покачивающимися на волнах лодками, таверна с выцветшей вывеской, буквы на которой давно стёрлись от солёного ветра, и запах рыбы, который перебивал всё остальное, въедаясь в одежду и волосы.

— Пахнет как дома, — сказала Яра, втягивая воздух полной грудью.

— В Железном Порту так же пахло, — заметил Филбик. — Только там было грязнее.

— Значит, везде у моря одинаково.

Они зашли в таверну. Внутри было пусто — время не самое людное, только вечерние тени лениво ползли по некрашеным доскам пола. За стойкой дремал толстый мужик с красным носом, привалившись плечом к бочонку.

— Проснись, — Филбик постучал по стойке костяшками пальцев. — Клиенты пришли.

Мужик вздрогнул, открыл глаза, уставился на них мутным со сна взглядом.

— О, гости. Редкие гости. Чего желаете?

— Комнаты на ночь, еду и информацию, — ответил Корвин, присаживаясь на скрипучую лавку.

— Информация — это дорого, — хитро прищурился хозяин, разом стряхнув с себя остатки сна.

— Заплатим, — вздохнул Филбик, доставая монету и кладя её на потёртую стойку.

Мужик оживился, монета исчезла в кармане мгновенно, будто её и не было.

— Спрашивайте.

— Нам нужен корабль. И капитан, который отвезёт к подводным руинам.

Хозяин поперхнулся, закашлялся, хлопая себя по груди.

— К руинам? Там же… там же нечисто. Наши рыбаки обходят то место за милю.

— Знаем. Нам туда и надо.

— Сумасшедшие, — констатировал хозяин, но монета уже грела карман, поэтому он продолжил, понизив голос: — Есть один капитан. Старый Беорн. Он дурак, лезет куда не надо. Может, согласится. Живёт в конце причала, кораблик у него синий, с облупившейся краской.

— Спасибо.

3. Капитан БеорнСтарый Беорн оказался именно таким, как описывал хозяин таверны — старым, обветренным, с седой бородой, свалявшейся от соли в жёсткие пряди, и глазами, которые видели очень многое. От него пахло смолой, рыбой и крепким табаком.

Он сидел на перевёрнутой лодке — старой, рассохшейся, с облупившейся синей краской, — и смолил трубку, когда они подошли. Дым тянулся вверх тонкой сизой лентой, тут же подхватываемой вечерним бризом.

— Беорн? — спросил Корвин.

— Ага, — буркнул старик, не вынимая трубки изо рта. — Чего надо?

— Нам нужно к подводным руинам.

Трубка выпала на песок, разбрасывая тлеющие крошки табака. Беорн уставился на них так, будто они предложили ему прыгнуть в пасть кита.

— Вы с ума сошли?

— Возможно, — согласился Филбик. — Но нам очень надо.

— Там же… там же… — Беорн замахал руками, будто пытался отогнать саму мысль об этом. — Там рыба дохнет, вода кипит, а по ночам голоса слышны! Мои парни отказываются туда идти даже за тройную плату!

— Мы заплатим четверную, — сказал Корвин. — И если что — мы сами справимся. Только довези.

Беорн долго смотрел на них, потом на монеты, которые Филбик выложил на ладонь, звякнув ими для убедительности. Потом снова на них — переводя взгляд с одного лица на другое, будто пытался понять, кто из них главный сумасшедший.

— Вы или герои, или идиоты, — наконец сказал он.

— И то, и другое, — улыбнулась Мирабель.

— Ладно. — Беорн вздохнул так тяжело, что, казалось, вместе с воздухом из него вышла половина решимости отказать. — Завтра на рассвете отчаливаем. Но предупреждаю: я высажу вас на краю, а сам уйду на расстояние. Буду ждать два дня. Если не вернётесь — значит, не судьба.

— Договорились.

4. ПодготовкаНочь они провели в таверне. Яра наелась рыбы до отвала, обгладывая кости с таким усердием, будто соревновалась сама с собой. Филбик ворочался на скрипучей лежанке, представляя, как будет тонуть, и то и дело садился в темноте, прислушиваясь к плеску волн за стеной. Корвин молился — тихо, у окна, глядя на тёмную полосу моря, где изредка вспыхивали белые гребни волн. Мирабель сидела у свечи, склонившись над листком, где выводила знаки будущего заклинания, и губы её беззвучно повторяли слова снова и снова.

— Ты уверена, что получится? — спросил Корвин, подходя к ней.

— Не совсем. — Она честно посмотрела на него, отложив перо. — Но другого выхода нет. Я заколку чувствую — она пока молчит. Значит, разлом ещё далеко или глубоко.

— Глубоко, — вздохнул Корвин. — Это хуже, чем высоко.

— Яра боится высоты, а с глубиной как?

— Яра не знает. Яра никогда не была глубоко.

— Значит узнаем.

Утром они встретились с Беорном у причала. Небо только начинало сереть, чайки ещё не проснулись, и только скрип уключин да плеск волн о борта нарушали тишину. Корабль у старика был старый, но крепкий, с высокой мачтой и свёрнутым парусом, туго стянутым канатами.

— Залезайте, — буркнул старик, уже разматывая причальный канат. — И держитесь крепче. Ветер сегодня свежий.

Отчалили под крики чаек и плеск волн — берег медленно отдалялся, растворяясь в утренней дымке.

5. В мореЧас, другой, третий — берег исчез за горизонтом. Вокруг была только вода, бескрайняя, синяя, равнодушная, и с каждой волной, качавшей судёнышко, казалось, что весь остальной мир остался где-то далеко позади, в другой жизни.

Филбик сидел на палубе, вцепившись в борт побелевшими от напряжения пальцами, и имел вид человека, который готовится к смерти. Каждый раз, когда лодка кренилась на волне, он охал и ещё крепче впивался в дерево.

— Ты как? — спросила Яра, пихнув его локтем.

— Я? Прекрасно. Мечтал всю жизнь покачаться на волнах, глядя в бездну, которая готова меня сожрать.

— Там рыбы много. Если утонешь, рыбы съедят.

— Спасибо, утешила.

Корвин стоял у мачты, вглядываясь в даль, одной рукой придерживаясь за снасть. Беорн правил рулём, мрачно попыхивая трубкой, дым от которой тут же уносило ветром.

— Долго ещё? — спросила Мирабель, придерживая волосы, которые рвал морской ветер.

— К вечеру будем, — ответил старик. — Если ветер не переменится. А вон там, — он махнул рукой в сторону, где вода казалась темнее, почти чёрной на фоне обычной синевы, — начинается та зона. Видите, чаек нет? Рыба ушла. Даже дельфины обходят.

Все невольно повернули головы туда, куда указывал капитан. И правда — небо над тёмной полосой воды было пустым, ни одной белой точки, ни одного крика.

— И что там?

— А никто не знает. Те, кто подходили близко, рассказывали про свечение под водой и голоса. Некоторые с ума сходили.

— Нам не впервой, — буркнул Филбик, хотя голос его дрогнул.

К вечеру они достигли места. Вода здесь была тёмной, почти чёрной, и даже волны стихали, словно боялись шуметь — судно скользило по неестественно гладкой поверхности, и тишина эта давила на уши сильнее любого шторма.

— Дальше не пойду, — сказал Беорн, бросая якорь; цепь с грохотом ушла в воду, и звук этот прозвучал оглушительно в наступившей тишине. — Тут край уже. Дальше сам не сунусь, а вам — в ту черноту, — он кивнул в сторону, где вода была темнее всего. — Руины там, внизу, если верить древним картам. Отсюда доберётесь.

— Спасибо, — Корвин пожал ему руку.

— Жду два дня. Потом ухожу.

Мирабель встала на носу лодки, закрыла глаза. Заколка в волосах пульсировала ровно, но тревожно — впервые за много дней металл снова ожил.

— Туда, — сказала она, вглядываясь в черноту впереди. — Разлом там, в глубине. Я его чувствую.

— Как туда спускаться? — спросил Филбик, уже отступая на шаг от борта.

— Я сделаю пузырь. Держитесь за меня и друг за друга. Не отпускайте.

Она подняла руки, и воздух вокруг них начал сгущаться, формируя прозрачную сферу. Лодка качнулась, и они вместе с пузырём отделились от неё, погружаясь в тёмную воду.

Беорн смотрел им вслед, крестился по-своему и шептал:

— С ума сошли. Совсем с ума сошли.

6. ПогружениеПузырь медленно опускался в темноту.

Свет с поверхности исчезал быстро — сначала потускнел до сумеречной синевы, потом и вовсе растворился, будто кто-то опустил над миром плотный занавес. Вода за тонкой, дрожащей плёнкой пузыря становилась гуще, темнее, и вскоре путников окружала только чернота, изредка прорезаемая быстрыми, едва различимыми силуэтами проплывающих рыб.

Яра инстинктивно подалась назад, к центру сферы, подальше от прозрачных стенок, за которыми не было видно собственной вытянутой руки.

— Яра не видит, — сказала варварша, прижимаясь к Мирабель плечом — почти вжимаясь в неё, насколько позволял тесный пузырь.

— Свет, — скомандовала эльфийка, не оборачиваясь, и заколка в её волосах засияла мягким фиолетовым светом, разгоняя тьму на несколько шагов вперёд.

Свет выхватил из мрака первые контуры — сначала неясные, дрожащие в толще воды, потом всё отчётливее. Вокруг проступили очертания: скалы, поросшие водорослями, а потом и руины.

Колонны, уходящие в темноту, — стройные ряды, будто кто-то расставил их нарочно, чтобы указать дорогу вглубь. Арки, покрытые ракушками, облепившими камень плотной коркой. Статуи с пустыми глазницами, из которых, казалось, вот-вот что-то выглянет.

— Красиво, — прошептал Филбик, и голос его дрогнул. — И жутко.

— Держимся вместе, — напомнил Корвин, крепче перехватывая ладонь Яры. — И слушаем.

— Здесь нечего слушать, — ответил Филбик, вглядываясь в темноту между колоннами. — Только бульканье.

— Вот именно. Тишина.

И действительно — не было ни привычного шороха течения, ни всплесков, ни рыбьей возни. Только редкое, глухое бульканье пузырьков воздуха да стук собственных сердец, отдававшийся в ушах слишком громко для такой глубины.

Мирабель повела их вниз, к центру руин. Заколка пульсировала всё сильнее, разгораясь то ярче, то тусклее, будто дышала в такт чему-то, скрытому впереди.

Разлом ждал.

Часть 4. Главы с 32 по Эпилог

ГЛАВА 32. Подводные руины1. Глубже в руины

Пузырь плыл всё глубже, и с каждым метром становилось холоднее — тепло тела быстро уходило сквозь тонкую плёнку, оставляя лёгкий озноб. Свет заколки вырывал из мрака всё новые детали: вот проплыла мимо колонна, обвитая водорослями, что колыхались в неподвижной с виду воде, будто живые; вот статуя какого-то древнего героя с отбитым носом провожала их пустым каменным взглядом; вот рыба с любопытством прижалась мордой почти к самой стенке пузыря, а потом стремительно метнулась прочь.

Филбик сидел на дне пузыря, обхватив колени руками, и с ужасом смотрел на толщу воды над головой, будто пытался измерить взглядом, сколько тонн воды давит сверху.

— Знаете, — сказал он дрожащим голосом, — я всегда думал, что умру под землёй. Как настоящий гном. Чтобы камни надо мной, темнота и покой. А не вот это вот… мокрое безобразие.

— Ты не умрёшь, — утешила его Яра, которая тоже чувствовала себя неуютно, но старалась держаться. — Мирабель обещала.

— Мирабель обещала, что мы не утонем. Она не обещала, что меня не хватит удар от страха.

— Потерпи, — коротко сказала Мирабель, сосредоточенно глядя вниз, куда медленно опускался пузырь. — Дно уже близко.

Пузырь мягко коснулся дна, взметнув облачко ила, и осел на мостовую, вымощенную каменными плитами. Вокруг возвышались стены домов, колоннады, арки — всё покрытое толстым слоем ракушек и водорослей, но отчётливо узнаваемое, будто город только вчера ушёл под воду.

— Кто-то тут жил, — присвистнул Филбик, забывая о страхе и подползая ближе к стенке пузыря. — Богато жил. Вон, колонны мраморные, статуи… — Он присмотрелся к позеленевшей от времени фигуре. — Кажись, золотые были. Эх, жаль, под водой. Золото не утащишь.

— Ты всегда о деньгах, — покачал головой Корвин.

— А ты о чём? О высоком?

— О том, чтобы выжить.

— Это считай одно и то же.

Яра тем временем прилипла к стенке пузыря, разглядывая проплывающую мимо рыбу, которая лениво водила хвостом в паре шагов от них.

— Рыба, — сказала она мечтательно. — Большая. Вкусная, наверное.

— Яра, мы под водой, — напомнил Филбик. — Ты не можешь её поймать.

— Могу. Если пузырь лопнет.

— Не надо, чтобы пузырь лопнул!

— Яра пошутила. — Она вздохнула. — Почти.

Мирабель повела их вперёд, ориентируясь по заколке. Та пульсировала ровно, спокойно — словно знала дорогу и вела их за собой, как маяк.

— Слушайте, — вдруг сказал Филбик, останавливаясь. — А где тут вообще искать разлом?

Все переглянулись.

— Я… не знаю, — призналась Мирабель, и на лице её впервые за долгое время мелькнула растерянность. — Заколка молчала до самого дна. Но теперь… она чувствует. Сильно. Словно мы уже внутри.

— То есть мы уже в разломе? — уточнил Корвин.

— Похоже на то.

— И как это понимать? — Филбик нахмурился. — Раньше мы всегда чувствовали переход. А тут — раз, и готово.

— Этот разлом другой, — тихо ответила Мирабель. — Не такой, как Жарден или восточные горы. Он словно… слился с реальностью. Не отдельный мир, а часть этого.

— Значит, тот, кто его создал, был очень силён, — задумчиво произнёс Корвин. — Или очень отчаялся.

— Или и то, и другое, — вздохнул Филбик. — Ладно, потом разберёмся. Сначала — найдём того, кто здесь живёт.

2. Рыночная площадьОни вышли на площадь. Когда-то здесь явно кипела жизнь — торговые ряды, лавки, толпы народа. Теперь всё застыло в зелёном полумраке, будто время само захлебнулось здесь и не смогло вынырнуть обратно.

И люди тоже.

Они стояли там, где их застала катастрофа. Торговец с корзиной фруктов — фрукты давно сгнили, превратились в бесформенную труху, но корзина осталась висеть на согнутой руке, будто он всё ещё нёс её на рынок. Женщина с ребёнком на руках, застывшая в шаге к укрытию, — полы её платья замерли волной, словно ткань так и не успела опасть. Старик, сидящий на скамье, с безмятежным лицом, сложив руки на коленях, как в полуденной дрёме.

— Они… не двигаются, — прошептал Филбик, невольно понизив голос, будто боялся разбудить их.

— Они мертвы? — спросила Яра.

— Не знаю. — Мирабель подошла ближе к женщине, стенка пузыря послушно последовала за ней. — Смотри. Она дышит.

Женщина действительно дышала — грудь медленно поднималась и опускалась, глаза были открыты, но смотрели сквозь них, в никуда, в какую-то точку, которой давно не существовало.

Вдруг женщина повернула голову. Медленно, очень медленно, словно сквозь толщу сна, будто каждый дюйм движения давался ей ценой огромного усилия. Посмотрела прямо на Мирабель — и улыбнулась. Улыбка вышла тёплой, живой, совсем не вязавшейся с пустотой в глазах. Потом женщина снова застыла, глядя в пустоту, будто и не было этого мгновения.

Филбик отпрыгнул, врезавшись спиной в стенку пузыря.

— Она нас видит!

— Не видит, — тихо ответила Мирабель. — Чувствует. Как сквозь сон. Мы для них — как сновидение.

— Жутковатые тут сны, — пробормотал гном, оглядываясь на застывшие фигуры, вглядываясь в каждое лицо, будто ожидая, что оно вот-вот повторит тот же медленный жест. — А если они проснутся?

— Не проснутся. Они уже не здесь.

Яра, заворожённая зрелищем, протянула руку к краю пузыря — пальцы её дрогнули, но не остановились.

— Можно потрогать?

— Лучше не надо, — начал Корвин, но было поздно.

3. Прикосновение к памятиРука Яры проскользнула сквозь плёнку пузыря — гладкую, тёплую, поддавшуюся без всякого сопротивления, будто её и не было, — и коснулась плеча ребёнка — мальчика лет семи, застывшего с игрушечной лодкой в руках.

В тот же миг пузырь вздрогнул, и всех накрыло видением.

Солнце. Яркое, тёплое, южное. Площадь полна народа — смех, крики торговцев, запах свежего хлеба и рыбы, доносящийся откуда-то сбоку. Мальчик бежит к матери, размахивая лодкой над головой. «Мама, смотри, я сделал!» Мать улыбается, отрывается от прилавка, гладит его по голове мозолистой, тёплой ладонью.

А потом — гул. Земля дрожит под ногами, мелко, но неотвратимо, как перед грозой. Люди кричат, бегут, роняя корзины, сбивая друг друга с ног. Вода поднимается откуда-то снизу, заливает улицы, дома, площадь — не волной, а будто сама земля начинает истекать морем. Мальчик теряет мать из виду в толпе, его захлёстывает волной, он барахтается, пытается плыть, но лодка тянет на дно, и вода забивает рот, глаза, уши…

Тьма.

Яра отдёрнула руку, пузырь перестал дрожать. Она стояла, тяжело дыша, будто сама только что вынырнула из той воды, по щекам текли слёзы, смешанные с влагой пузыря — она даже не заметила, что плачет, пока солёная капля не скатилась на подбородок.

— Они… они умирали, — прошептала она. — Долго. Страшно. Дети… мамы… все.

Корвин подхватил её, не давая упасть, — она пошатнулась, будто у неё внезапно подкосились колени.

— Яра, ты с нами? Ты здесь?

— Яра здесь. — Она вытерла лицо рукавом, размазав по щеке грязную дорожку. — Яра в порядке. Просто… им было больно. Очень.

— Не трогай их больше, — мягко сказала Мирабель. — Они уже не чувствуют боли. Это только память.

— Яра поняла.

Филбик подошёл и, встав на цыпочки, похлопал её по руке — неловко, коротко, но искренне.

— Держись, великанша. Мы скоро всё это закончим.

Яра кивнула, но всё ещё смотрела на застывшего мальчика — на игрушечную лодку в его окаменевших руках.

— Он не виноват, — сказала она. — Никто не виноват. Просто… так вышло.

— Так вышло у многих, — ответил Корвин. — Идём. Мне кажется, нам к храму.

4. Путь к храмуОни двинулись дальше. Заколка вела их через город, мимо застывших жителей, мимо разрушенных домов, мимо всего того, что когда-то было жизнью. Каждая новая улица открывала новых людей — торговцев, детей, стариков, — и от одного их числа начинало сводить где-то внутри груди.

— Сколько их? — тихо спросил Корвин.

— Тысячи, — ответила Мирабель, не оборачиваясь. — Весь город. Десятки тысяч.

— И все они так?

— К сожалению да.

Филбик молчал. Даже он, обычно не упускавший случая пошутить, сейчас шёл молча, глядя под ноги, стараясь не встречаться взглядом с очередной застывшей фигурой.

— Знаете, — вдруг сказал он, — а ведь она не хотела зла. Та, что сделала это. Она хотела спасти. А получилось… это.

— Мы не знаем, что она хотела, — ответил Корвин. — Пока не поговорим.

— Я почему-то уверен, — тихо сказал Филбик. — Слишком знакомо. Как тот, восточный. Тоже спасал.

Мирабель кивнула:

— Ты прав. Все они хотели как лучше. Но дорога в бездну вымощена благими намерениями.

— Красиво сказано, — усмехнулся Филбик. — Запомню.

Впереди показалось огромное здание. Храм. Колонны, уходящие в темноту, купол, покрытый ракушками, широкие ступени, на которых застыли десятки фигур в молитвенных позах — руки сложены, головы склонены, будто молитва здесь длится уже целую вечность.

— Она там, — сказала Мирабель. — Сердце разлома.

— Выглядит внушительно, — заметил Корвин. — Готовьтесь. Пока не войдём, не узнаем, что нас ждёт.

Они вошли в храм.

5. Вход в храмВнутри было светло — стены и потолок покрывала какая-то светящаяся субстанция, похожая на планктон, мерцающая тысячами крохотных бледно-зелёных искр. В её призрачном свете проступали детали: алтарь в центре зала, золотые украшения на стенах, потускневшие, но всё ещё различимые, мозаика на полу, изображающая волны и морских существ — рыбы, спруты, диковинные звери с человеческими глазами.

И женщина.

Она стояла на коленях перед алтарём, сложив руки в молитвенном жесте. Глаза открыты, губы шевелятся — она молилась. Всё той же Матери Волн, которой молилась при жизни, и от этого беззвучного, бесконечного движения губ по спине пробегал холодок.

Вокруг неё пульсировало мягкое сияние — искажённая магия, удерживающая этот мир, то разгораясь ярче, то почти угасая, будто дышала вместе с ней.

— Красивая, — прошептала Яра.

Женщина была прекрасна — длинные тёмные волосы струились по плечам, лицо благородное, спокойное, одежды жрицы, расшитые золотом, почти не тронуты тлением, будто время здесь пощадило только её одну. На груди — амулет в виде раковины, такой же древний, как и сам храм.

— Она не знает, что случилось, — поняла Мирабель. — Думает, что всё ещё жива.

— Разбудить? — спросил Филбик.

— Попробуем.

Мирабель шагнула вперёд, насколько позволял пузырь, и тихо окликнула:

— Госпожа.

Женщина не отреагировала. Губы продолжали шевелиться, глаза смотрели сквозь алтарь, будто видели там нечто, недоступное остальным.

— Госпожа, — позвала Мирабель громче. — Мы пришли.

Женщина замерла. Потом медленно, очень медленно подняла голову и повернулась к ним.

В её глазах плескалась бездна — боль, надежда, отчаяние, смешанные воедино. Но сквозь всё это пробивался свет. Узнавание?

— Вы пришли? — Голос её звучал странно — эхом отдавался в воде, проникал прямо в сознание, минуя уши. — Сколько лет я молилась Матери Волн о знаке… И вот — живые голоса. Не эхо. Не память. Живые.

— Мы пришли, — твёрдо сказал Корвин. — Чтобы помочь.

Женщина улыбнулась — и в этой улыбке было столько боли, что у Яры снова навернулись слёзы.

— Помочь? — переспросила жрица. — Мне уже нельзя помочь. Я здесь навсегда. Я выбрала это.

— Ты выбрала остаться здесь сама, — тихо сказала Мирабель, подходя ближе. Заколка в её волосах едва заметно потеплела, отзываясь на что-то в самой ткани зала. — Я чувствую зачем. Это не гордыня и не месть. Ты пыталась кого-то спасти — и не смогла отпустить то, что не вышло.

Женщина закрыла глаза. По щекам её потекли слёзы, растворяясь в воде, не оставляя следа.

— Я не справилась, — прошептала она. — Город погиб. Люди погибли. А я… я осталась. И не могу уйти.

— Как тебя зовут? — тихо спросила Мирабель.

— Серена. — Она открыла глаза. — Меня зовут Серена. Я была верховной жрицей Матери Волн. Я… я ходила к Нему. К Стражу.

Корвин и Мирабель переглянулись.

— Ты была у Стража? — переспросил Филбик. — Того самого, в сером мире?

— Да. Много лет назад. Я просила у него мудрости, чтобы защитить свой город от бурь и наводнений. Он научил меня. Он открыл мне тайны равновесия. Я вернулась счастливая, полная надежд.

— И что случилось? — спросила Яра.

— Землетрясение, — прошептала Серена, и голос её на миг прервался, будто сама память об этом причиняла боль. — Оно пришло через год после моего возвращения. Вода поднялась из ниоткуда, залила всё за считанные минуты. Я молилась Матери Волн, я молилась Стражу, я молилась всем богам, каких знала. И в отчаянии я… я использовала то, чему научилась. Я заморозила город на грани жизни и смерти. Я думала, что спасаю их. Что мы возродимся, когда вода уйдёт.

— Но вода не ушла, — тихо сказала Мирабель.

— Нет. — Серена покачала головой, и светящаяся субстанция на стенах на миг потускнела, будто зал вздохнул вместе с ней. — И я поняла, что наделала. Я не спасла их. Я превратила их в тени. В пленников собственного города. И себя тоже.

— Ты не виновата, — сказала Яра, подходя ближе и кладя ладонь на плёнку пузыря, словно пытаясь дотянуться до жрицы сквозь толщу воды и лет. — Ты хотела как лучше. Яра знает, что это такое.

Серена посмотрела на неё долгим взглядом — таким, каким смотрят на что-то давно забытое и вдруг узнанное заново.

— Ты добрая, — сказала она. — Слишком добрая для этого мира.

— Яра сильная. И добрая. Это можно.

Впервые за весь разговор на лице Серены появилось что-то похожее на настоящую улыбку — робкую, будто отвыкшую складываться в эту форму.

— Вы пришли не убивать меня, — поняла она. — Вы пришли освободить.

— Да, — ответила Мирабель. — И тебя, и их. Всех, кто здесь застыл.

— Это возможно?

— Мы уже делали такое. На востоке, в горах. На юге, в пустыне. Я уверена, получится и здесь.

Серена долго молчала, глядя на свои сложенные руки. Потом кивнула.

— Хорошо. Я расскажу всё, что знаю. И помогу, чем смогу.

ГЛАВА 33. Жрица1. ИсповедьСерена сидела на ступенях алтаря, и свет заколки Мирабель выхватывал из мрака её лицо — прекрасное, но измождённое веками одиночества. Тени от колонн лежали на полу длинными неподвижными полосами, и даже светящийся планктон на стенах, казалось, замер, слушая.

— Я не знаю, сколько прошло времени, — тихо говорила она, глядя куда-то сквозь стены храма, туда, где, наверное, когда-то было небо. — Здесь, под водой, дни не сменяются ночами. Только вечный сумрак и тишина. Иногда мне кажется, что я схожу с ума. А иногда — что уже сошла.

— Расскажи нам, — попросила Мирабель, присаживаясь рядом. Пузырь послушно повторил её движение, качнувшись в воде. — Как всё началось.

Серена помолчала, собираясь с мыслями. Пальцы её, тонкие, унизанные потускневшими кольцами, теребили край жреческого одеяния.

— Я была верховной жрицей Матери Волн. Наш город стоял на этом берегу сотни лет, и море всегда было нам другом. Но в последние годы штормы стали сильнее, волны выше, рыба уходила всё дальше. Люди боялись.

— И ты пошла к Стражу, — понимающе кивнул Корвин.

— Да. Я слышала легенды о сером мире, о существе, которое хранит равновесие. Я нашла проход — это было трудно, опасно, но я справилась. — Она закрыла глаза, и на миг её лицо осветилось тёплым светом воспоминаний, будто изнутри. — Он был… мудрым. Не злым, не добрым — просто… вечным. Он выслушал меня, увидел мои намерения и открыл мне знания. Я научилась чувствовать течение жизни, видеть грань между мирами, управлять стихиями.

— Звучит как сказка, — тихо сказал Филбик. — Обычно в сказках после такого все живут долго и счастливо.

— В сказках — да, — горько усмехнулась Серена. — А в жизни…

Она замолчала, и в этом молчании было столько боли, что даже Яра, обычно не склонная к долгим раздумьям, замерла, затаив дыхание.

— Покажи нам, — вдруг сказала Мирабель. — Если позволишь. Мы поймём.

Серена посмотрела на неё долгим взглядом, изучающим, взвешивающим, потом кивнула.

— Коснись меня. И смотри.

Мирабель протянула руку сквозь плёнку пузыря и коснулась плеча жрицы — холодного, будто неживого камня, хотя грудь под тканью всё ещё вздымалась дыханием.

2. Флешбек: Дорога к СтражуВидение накрыло всех — пузырь вздрогнул, и реальность вокруг поплыла, растворяясь в вихре чужой памяти.

…Она молодая, лет двадцати пяти, полная сил и надежд. Идёт по каменистой тропе среди гор, за спиной мешок с припасами, в глазах — решимость.

— Ты уверена, что хочешь этого? — голос старого жреца, провожавшего её до перевала. — Туда многие уходили, но никто не возвращался.

— Я вернусь, — отвечает она твёрдо. — Я вернусь и спасу наш город.

Переход в серый мир. Странный, пульсирующий свет, отсутствие теней, земля, пружинящая под ногами. Она идёт вперёд, не зная дороги, но чувствуя направление — будто что-то тянет её вглубь, шаг за шагом.

Страж является не сразу. Сначала тени расступаются, потом воздух густеет, и вот уже голос звучит в голове:

— Зачем ты пришла, дитя?

— Я хочу научиться защищать свой город. Штормы, наводнения — я не могу смотреть, как гибнут люди.

— Ты чиста сердцем. Я вижу это. Хорошо, я научу тебя.

Годы учёбы. Не дни, не месяцы — годы. В сером мире время течёт иначе, но она чувствует, как меняется сама, как сила наполняет её, будто вода наполняет сосуд. Страж показывает ей тайны равновесия, учит чувствовать жизнь и смерть, видеть тонкие нити, связывающие всё сущее.

— Помни, — говорит он на прощание. — Знания могут спасать, но могут и разрушать. Не пытайся стать богом. Оставайся человеком.

Она возвращается. Город встречает её цветами и молитвами. Она была счастлива.

3. Флешбек: Катастрофа…Тот день начинался обычно. Солнце, лёгкий ветер, рынок полон народа. Серена проводит утреннюю молитву в храме, благодарит Мать Волн за спокойное море.

А потом земля дрожит.

Сначала слабо, потом сильнее. Люди кричат, бегут. Из-за горизонта надвигается стена воды — выше храма, выше самой высокой колонны, закрывающая собой солнце тёмной, ревущей громадой.

— Нет! — кричит Серена. — Мать Волн, спаси нас!

Она выбегает на площадь. Люди тонут, захлёбываются, гибнут на глазах. Вода поднимается мгновенно, заливая улицы, дома, храмы.

В отчаянии Серена использует всё, чему научилась у Стража. Она не думает, не рассуждает — просто вкладывает всю свою силу, всю боль, всю любовь в одно единственное желание: спасти.

Мир замирает.

Вода останавливается в шаге от её лица, застыв неподвижной стеной. Люди застывают в последнем крике, навсегда. Город превращается в картину, застывшую навечно.

— Что я наделала? — шепчет Серена, глядя на застывшие души. — Что я наделала…

4. ВозвращениеВидение оборвалось. Мирабель отдёрнула руку, тяжело дыша, будто сама только что вынырнула из той хлынувшей воды. Яра вытирала слёзы кулаком, даже Филбик шмыгал носом, делая вид, что это вода попала.

— Ты не виновата, — тихо сказала Яра, подходя ближе к краю пузыря. — Ты хотела как лучше. Яра знает, как это — когда всё рушится и ты не можешь ничего сделать.

— Я думала, что спасаю их, — прошептала Серена. — А превратила в тени. В пленников собственного города. Они не живут и не умирают. Просто… есть. И я тоже.

— Ты не виновата в том, что сил оказалось недостаточно, — твёрдо сказал Корвин. — Ты сделала всё, что могла. Больше, чем могла.

— Но этого мало, — Серена покачала головой. — Они страдают. Каждый миг. Даже если не осознают, я чувствую их боль.

— Мы можем помочь, — сказала Мирабель. — Мы уже делали это. На востоке, в горах. На юге, в пустыне. Там тоже были те, кто запер себя и других, пытаясь спасти.

— Как?

— Нужно отпустить. Простить себя и отпустить их.

Серена долго молчала. Потом подняла глаза:

— А если я не смогу?

— Сможешь. — Мирабель взяла её за руку. — Ты сильная. Ты выдержала здесь столько лет одна. Я уверена, справишься и с этим.

5. РитуалМирабель объяснила, что нужно делать. Не разрушать разлом, а распутывать связи между Сереной и душами. Для этого жрица должна сама захотеть отпустить их.

— Они уйдут туда, куда должны были уйти в тот день, — говорила Мирабель. — К покою. К свободе. Они будут благодарны.

Серена кивнула, закрыла глаза и начала молиться. Не о спасении — о прощении.

«Мать Волн, прими моих детей. Они не виноваты. Я одна виновата. Отпусти их, прошу. А меня… меня накажи, если надо. Только их отпусти».

Мирабель использовала заколку как линзу, направляя силу Серены в нужное русло. Вода вокруг храма начала светиться — мягким, золотистым светом, который расходился кругами, будто кто-то бросил в воду камень.

За стенами храма застывшие фигуры начали оживать. Торговец с корзиной поднял голову и улыбнулся — впервые за века, — и корзина выпала из разжавшихся пальцев, медленно закружившись в воде. Женщина с ребёнком поцеловала его в лоб и исчезла, растворяясь в золотом сиянии, будто и не было её никогда. Старик на скамье вздохнул с облегчением, так глубоко, что грудь его в последний раз поднялась до предела, — и растаял.

— Они уходят, — прошептал Филбик, прижавшись лицом к стенке пузыря. — Смотрите, они уходят.

Души поднимались вверх, проходили сквозь толщу воды и исчезали где-то там, наверху, где светило солнце — там, где они не были уже целую вечность.

Последним ушёл мальчик с игрушечной лодкой. Он обернулся, помахал рукой в сторону храма — Серене — и растаял с улыбкой, унося с собой лодку, которую так и не выпустил из рук.

Город медленно светился изнутри, прощаясь.

6. Последние словаСерена открыла глаза. Она тоже светилась — мягко, прозрачно, готовая исчезнуть.

— Спасибо вам, — сказала она. — Я так долго боялась… А оно просто. Просто нужно было отпустить.

— Ты была храброй, — сказал Корвин. — Самой храброй из всех, кого мы встречали.

— Я просто любила их. — Серена улыбнулась, и в этой улыбке впервые не было ни боли, ни тяжести веков. — Прощайте.

Она закрыла глаза и растворилась в золотом свете.

В тот же миг храм вздрогнул, вода всколыхнулась мощной волной, качнувшей пузырь. Город начал медленно оседать, окончательно уходя на дно — теперь уже просто руины, без боли, без памяти, без застывших душ.

— Пора уходить, — сказала Мирабель, и пузырь начал подниматься.

7. Выход на поверхностьОни поднимались сквозь толщу воды долго, очень долго. Вокруг проплывали обломки — камни, доски, куски колонн, потревоженные оседающим городом. Но теперь это были просто обломки. Мёртвый камень, а не тюрьма для душ.

Когда пузырь вынырнул на поверхность, солнце уже клонилось к закату, заливая волны багровым светом. Вода вокруг была спокойной, чайки кричали где-то вдалеке — обычные звуки обычного моря, от которых после подводной тишины закладывало уши.

Беорн стоял на носу своей лодки и смотрел на них так, будто призраков увидел. Трубка вывалилась у него изо рта и упала на палубу, но старик даже не заметил.

— Живые! — заорал он, бросая якорь и помогая им залезть на борт — руки его дрожали, пока он тянул Яру за плечи. — Все живые! А я уж думал, всё, не дождусь. Третий день пошёл! Я как увидел вспышки, выходящие из-под воды, понял, что стоит дождаться.

— Третий? — удивился Филбик, падая на палубу и хватаясь за доски, будто проверяя, настоящие ли они. — Нам показалось — несколько часов.

— Под водой время по-другому течёт, — объяснила Мирабель, выжимая волосы, с которых на палубу стекала тонкая струйка воды.

— Ну и ладно, главное — живы, — махнул рукой Беорн, всё ещё не до конца веря собственным глазам. — Давайте грести быстрее, пока ветер попутный.

8. Вечер в тавернеВ прибрежном городке их встретили как героев — хозяин таверны, узнав, что они вернулись из проклятых руин, выставил угощение бесплатно, а сам не отходил от их стола, то и дело подливая эль и качая головой при каждом слове рассказа.

Яра налегала на рыбу, обгладывая её с прежним аппетитом, будто и не было ни глубины, ни холода. Филбик — на пиво, явно наверстывая упущенное за все дни без единой капли выпивки. Корвин и Мирабель сидели тихо, глядя на огонь в очаге, и по их лицам было видно, как усталость последних дней постепенно отпускает плечи.

— Три разлома позади, — сказал Филбик, поднимая кружку. — Остался последний. Крайний север. Мы справимся?

— Мы «Сломанный Клык», — ответил Корвин. — Мы всегда справляемся.

— Яра хочет есть, — заявила варварша с набитым ртом. — А потом на север. Там холодно. Яра любит холод.

— Ты всё любишь, где есть еда, — усмехнулся Филбик.

— Правда.

Мирабель молчала, глядя на заколку. Та была спокойна — пока. Но она знала: последний разлом будет очень трудным.

— Отдохнём пару дней, — сказал Корвин. — И двинемся на север. Там нас ждёт последний Хранитель.

— Интересно, какой он будет? — задумчиво произнёс Филбик.

— Узнаем, — ответила Мирабель. — Когда придём.

За окном шумело море, в таверне пахло рыбой и пряностями, а впереди была последняя дорога.

ГЛАВА 34. Крайний север1. Возвращение в Железный ПортЖелезный Порт встретил их привычным запахом рыбы, соли и дешёвого пива. После подводной тишины этот шум казался почти оглушительным, но удивительно родным — крики чаек, стук телег по мостовой, перебранка торговцев у причала слились в единый гул, от которого впервые за долгие дни хотелось не спрятаться, а раствориться.

— Никогда не думал, что скажу это, — произнёс Филбик, с наслаждением вдыхая вонь портовых складов, — но я скучал по этой дыре.

— Ты скучал по пиву, — поправила Яра.

— И это то же.

Стража у ворот узнала их, кивнула, пропустила без лишних слов — только старший стражник проводил взглядом их усталые, обветренные лица и коротко хлопнул Корвина по плечу, ничего не говоря. Кто-то из прохожих обернулся, зашептался, но отряд слишком устал, чтобы обращать на это внимание.

В «Утопленнике» было шумно и людно. Грегор, увидев входящих, заулыбался и замахал половником:

— Живые! Садитесь, сейчас накормлю!

Яра просветлела лицом и немедленно оккупировала любимый стол в углу, со стоном облегчения опускаясь на лавку, будто не сидела на твёрдом уже вечность.

— Яра хочет есть. Много.

— Ты всегда хочешь, — вздохнул Филбик, усаживаясь рядом и с наслаждением вытягивая гудящие от долгой ходьбы ноги. — Но сегодня я даже не против. Заслужили.

Грегор выставил на стол жареную рыбу, мясо, овощи и, конечно, пирожки. Яра набросилась на еду с таким энтузиазмом, что Филбик опасливо отодвинул свою тарелку подальше.

— Ты что, за месяц не наелась?

— Яра экономно ела. По чуть-чуть, — с набитым ртом ответила варварша.

— Ты съела всё за два дня!

— Яра экономно ела. По чуть-чуть.

Корвин и Мирабель ели молча, но по их лицам было видно — они тоже устали. Три разлома позади. Один остался.

Грегор, присев на край лавки, понизил голос:

— Вам тут письмо пришло. С севера. От какой-то эльфийки. Гонец сказал, важное.

— Лейра, — оживилась Мирабель, принимая свиток. Пальцы её на миг замерли над печатью — восковой оттиск с оленем показался родным, будто она узнала бы его среди тысячи других. — Спасибо, Грегор.

Она сломала печать, пробежала глазами по строкам. Лицо её стало серьёзным.

— Что там? — спросил Корвин.

— Лейра пишет — в горах на крайнем севере не стихает грохот битвы. Уже много лет. Местные племена боятся туда соваться. — Она подняла глаза. — Похоже, мы не ошиблись, выбрав север последним. Это он.

Филбик перестал жевать.

— Сильный?

— Судя по описаниям — очень. Возможно, сильнее всех, что мы видели.

Корвин кивнул, будто подтверждая себе то, что и так знал, и отодвинул тарелку.

— Значит, идём, как и планировали. Отдохнём пару дней — и на север.

— Яра согласна. — Варварша дожевала пирожок и потянулась за следующим. — Там холодно. Яра любит холод.

— Ты всё любишь, где есть еда, — усмехнулся Филбик.

— Правда.

2. ПодготовкаСледующие два дня отряд провёл в сборах. Филбик первым делом отправился к оружейнику — проверять ножи, закупать новые и долго торговаться из-за цены, пока продавец не сдался, устало махнув рукой. Вернулся он довольный, с новым метательным клинком за поясом и заметно похудевшим кошельком.

— Этот север, — объяснял он, с удовольствием разглядывая новое лезвие на свету, — там холодно, металл хрупкий. Надо специальную сталь.

— Ты просто хотел новую игрушку, — заметил Корвин.

— И это тоже.

Яра закупала припасы. В основном еду. Много еды. Грегор, глядя на гору провизии, которую она собрала на прилавке, только качал головой:

— Ты что, на год собралась?

— На север. Там долго. И холодно. Надо много есть.

— Логично, — признал трактирщик и добавил в мешок ещё пирожков — бесплатно, «для героини».

Корвин ушёл в храм. Тот самый, где недавно молился за упокой души наставника. Теперь он просил сил для последнего рывка. Старый жрец, узнав его, только кивнул и оставил одного — тихо прикрыл за собой дверь придела, не мешая ни словом.

Мирабель сидела в комнате, изучая карту и прислушиваясь к заколке. Та реагировала на север — слабо, но уверенно, металл под пальцами едва заметно теплел, стоило ей повернуть карту так, чтобы взгляд падал на горную гряду. Последний разлом ждал.

3. Выход на северОни покинули Железный Порт ранним утром, когда солнце только начинало золотить крыши. Город провожал их шумом прибоя и криками чаек.

— Прощай, цивилизация, — вздохнул Филбик. — Здравствуй, холод и смерть.

— Ты как всегда оптимистичен, — усмехнулся Корвин.

— Я реалист. Я всегда говорю, что мы идём на смерть.

— И каждый раз оказываешься жив, — заметил Корвин. — Может, пора пересмотреть свой реализм?

Филбик задумался, шагая чуть быстрее, чтобы согреться на утреннем холодке.

— Это я для суеверия. Если говорить, что умрём — авось пронесёт.

— Странная логика, — улыбнулась Мирабель.

— Зато работает.

Дорога на север была долгой. Сначала леса — зелёные, густые, полные жизни, где сквозь кроны ещё пробивались тёплые лучи. Потом они начали редеть, сменяясь редколесьем и кустарниками, и с каждым днём воздух становился суше, резче, прозрачнее. Становилось холоднее — по утрам трава уже похрустывала инеем под сапогами.

— Хорошо, — довольно сказала Яра, вдыхая морозный воздух полной грудью, будто пила его. — Как дома.

— Твой дом был в Северных Пустошах? — спросила Мирабель.

— Да. Там тоже холодно. И снег. И ветер. — Она улыбнулась воспоминаниям, щуря глаза на бледное солнце. — Яра любит.

Филбик, кутавшийся в плащ и уже успевший надеть все тёплые вещи, которые только смог найти, только вздыхал, притопывая на ходу:

— Я гном. Мы для гор созданы, для камня. А этот ветер… он продувает до костей!

— Терпи, — посоветовал Корвин. — До места ещё далеко.

Ночевали у костров, грелись, пили горячий отвар, который Мирабель заваривала из трав, — руки она держала над кружкой подольше, чем требовалось, просто чтобы согреть пальцы. Говорили о разломах, о Хранителях, о том, что ждёт впереди.

— Интересно, какой он будет, последний? — размышлял Филбик, глядя на звёзды, кутаясь в плащ по самый нос.

— Сильный, — ответила Мирабель. — Заколка чувствует напряжение даже отсюда. Он существовал долго. Очень долго.

— Значит, будет трудно, — подытожил Корвин. — Но мы наверняка справимся, как и раньше.

4. Встреча с охотникамиНа пятый день пути они встретили людей.

Небольшой отряд охотников в меховых одеждах, с луками и копьями, двигался на юг. Завидев чужаков, они насторожились, кто-то потянулся к древку копья, но Корвин поднял руку в мирном жесте и показал амулет.

— Кто такие? — спросил старший — седой, обветренный, с глазами, в которых читался опыт.

— Путники. Идём на север, в горы.

Охотники переглянулись, и по их лицам скользнула тень тревоги.

— В горы? — переспросил старший. — Зря. Там нечисто.

— Мы знаем, — ответил Корвин. — Слышали уже. Потому и идём — разбираться.

— Разбираться? — Старик хмыкнул, недоверчиво прищурившись. — С призраками?

— С тем, что их там держит.

Охотник долго смотрел на него, потом на остальных, особенно задержавшись взглядом на Яре (та улыбнулась ему, как старому знакомому, и он невольно смягчился лицом).

— Ладно, — сказал он наконец. — Привал сделаем, расскажу.

Они развели костёр, разделили еду. Охотников звали Ульф, Бьёрн и Эрик — отец и двое сыновей.

— Мы в этих горах всю жизнь промышляем, — рассказывал Ульф, грея руки у огня. — Знаем каждую тропу, каждую пещеру. Но туда, где грохочет, не ходим.

— Грохочет? — переспросил Филбик.

— Да. В ущелье, за Перевалом Мёртвых, постоянно слышны звуки битвы. Лязг мечей, крики, топот. Иногда оттуда выползают раненые. — Он понизил голос, невольно оглянувшись на тёмную стену леса за спиной. — Призраки. Они не нападают, просто лежат, стонут, а на рассвете исчезают.

— Вы видели? — спросила Мирабель.

— Я — нет. Бьёрн видел. — Он кивнул на старшего сына.

Молодой охотник поёжился, плотнее запахнув воротник:

— Два года назад. Мы загнали оленя, он побежал в ущелье. Я за ним. Там туман, ничего не видно. И вдруг — крики. Рядом. Я обернулся, а там воин лежит. В древних доспехах, с топором. Глаза открыты, дышит, но не двигается. Я хотел помочь, а он исчез. Прямо на глазах растаял.

— И больше не появлялся?

— Нет. Но звуки те слышу до сих пор. Каждую ночь, если ветер с той стороны.

Филбик почесал бороду:

— Воин, который не умирает, но и не живёт. Похоже на наших знакомых.

— Похоже, — согласился Корвин. — Где это ущелье?

Ульф указал рукой на север, туда, где горы тёмной зубчатой стеной подпирали небо:

— Идите вдоль этого хребта. Через день будет перевал. За ним — ущелье. Узнаете — там туман всегда стоит, даже в солнечный день.

— Спасибо, — сказал Корвин.

— Вы правда туда пойдёте? — спросил Бьёрн.

— Правда.

Охотники переглянулись. Ульф вздохнул, покачав головой:

— Дураки вы. Но смелые. — Он протянул руку. — Возвращайтесь. Такие, как вы, нужны миру.

— Постараемся.

Они распрощались. Охотники ушли на юг, отряд двинулся на север.

5. Вход в зону разломаНа следующий день они достигли перевала. Туман действительно стоял плотной стеной, скрывая всё, что было впереди, — белёсая муть клубилась у самой земли, оседая инеем на ресницах и бровях.

— Как в сером мире, — заметил Филбик. — Только холоднее.

— Держимся вместе, — приказал Корвин. — Не расходимся.

Они вошли в туман. С каждым шагом звуки становились отчётливее — лязг металла, крики, топот множества ног. Где-то рядом шла битва, но вокруг никого не было видно — только серая пелена, глушащая и одновременно усиливающая звук, будто он шёл отовсюду сразу.

— Я ничего не вижу, — пожаловалась Яра, вытянув перед собой руку и с трудом различая собственные пальцы.

— Я тоже, — ответила Мирабель. — Но заколка чувствует. Мы внутри.

— Когда успели? — удивился Филбик. — Границы не было!

— Здесь её нет, — тихо сказала Мирабель. — Этот разлом настолько силён, что пропитал реальность. Мы в нём уже несколько шагов.

Туман начал редеть, расползаясь клочьями, будто его срывало невидимым ветром. Вокруг проступали очертания — скалы, снег, и… фигуры. Множество фигур, сражающихся друг с другом на бескрайней заснеженной равнине.

— Матерь богов, — выдохнул Филбик.

Последний разлом открылся перед ними.

ГЛАВА 35. Последний Хранитель1. Поле вечной битвыТуман редел неохотно, клочьями сползая с плеч, и мир открылся перед ними во всей своей леденящей красоте.

Бескрайняя снежная равнина уходила к горизонту, где тёмными зубцами вздымались скалы. Ветер здесь дул ровно, безостановочно, вылизывая снег до синеватого наста и швыряя в лицо ледяную крошку. Небо было серым, тяжёлым, но не давящим — скорее безучастным, будто и ему было всё равно, что творится внизу.

А внизу творилось вот что.

Тысячи воинов сражались на равнине. Они сталкивались в яростных схватках, рубили друг друга топорами и мечами, падали в снег, поднимались — снова и снова — и бросались в бой. Крики, лязг металла, хрипы умирающих сливались в единый гул, от которого закладывало уши и сводило зубы.

— Матерь богов, — выдохнул Филбик, попятившись на полшага. Пар изо рта вырывался рваными клубами. — Их тут тысячи.

— Десятки тысяч, — поправила Мирабель, вглядываясь в даль прищуренными глазами. — Весь народ. Все, кто когда-то жил в этих горах.

Яра смотрела на воинов, не мигая, и в глазах её была странная смесь ужаса и узнавания.

— Они как мои, — тихо сказала она, стиснув топорище так, что побелели костяшки. — Как те разбойники, что убили мою семью. Только они не злые. Они просто… не могут остановиться.

— Они не видят нас, — заметил Корвин, наблюдая, как двое воинов рубятся в нескольких шагах, не обращая на отряд никакого внимания.

— Пока не видят, — поправила Мирабель. — Они зациклены на битве. Но если мы вмешаемся…

— Не будем вмешиваться, — быстро сказал Филбик, отступая ещё на шаг. — Обойдём как-нибудь.

— Не выйдет. — Корвин указал мечом в сторону кургана, что вздымался вдалеке тёмным горбом на белом снегу. — Нам туда. А вокруг него… сами видите.

Вокруг кургана битва кипела особенно яростно. Сотни воинов схлестнулись в бесконечной сече, и пройти между ними, не задев никого, было невозможно.

— Значит, будем прорываться, — вздохнул Филбик, вытаскивая ножи. Костяшки его пальцев на рукоятях побелели. — Как обычно.

— Как обычно, — согласился Корвин, обнажая меч. Клинок с шелестом покинул ножны, и в сером свете тускло блеснула сталь.

2. Первая стычкаОни двинулись вперёд, стараясь держаться вместе, плечом к плечу, — снег скрипел под ногами, заглушаемый гулом чужой битвы. Первые воины действительно не обращали на них внимания — слишком поглощены были собственным боем. Но стоило Филбику задеть одного плечом, как тот развернулся и с рёвом бросился на него, занося топор.

— А вот и внимание! — крикнул гном, уворачиваясь и кубарем откатываясь в сторону.

Корвин принял удар на меч — сталь взвизгнула о сталь, — а Яра зашла сбоку и обрушила топор на плечо воина. Тот рухнул в снег, замер на мгновение… и открыл глаза.

Он не исчез. Не рассыпался прахом, как призраки в других разломах. Он просто лежал, тяжело дыша, грудь его вздымалась рывками, и смотрел в небо. Глаза его были живыми — в них плескалась боль, усталость, но и какая-то странная благодарность.

— Он… живой? — прошептала Яра, не опуская топора.

— Не совсем, — ответила Мирабель, опускаясь на колени рядом с воином и осторожно касаясь его лба. — Но и не мёртвый. Он чувствует. Видит нас. Только не может пошевелиться.

— Как те, в подводном городе, — понял Корвин, не отводя взгляда от кипящей вокруг сечи. — Только там они застыли, а эти… эти бьются вечно.

Воин пошевелил губами, пытаясь что-то сказать. Мирабель наклонилась ближе, почти касаясь ухом его рта.

— От… пу… сти… — прохрипел он и замер, глядя в небо остановившимся взглядом.

— Пойдём, — тихо сказал Корвин, сжимая рукоять меча. — Мы не можем помочь ему сейчас. Единственное избавление, что мы способны ему дать, — добраться до того, кто держит его в этой вечной муке, и положить ей конец.

Они двинулись дальше. Теперь воины замечали их чаще — приходилось пробиваться с боем, и каждый шаг давался тяжелее предыдущего. Каждый поверженный падал в снег и оставался лежать, глядя в небо живыми, полными боли глазами, а снег вокруг него медленно розовел.

— Я не могу на это смотреть, — призналась Яра после очередной схватки, тяжело дыша, с лицом, забрызганным кровью, что не была её собственной. — Они как люди. Как мои люди.

— Это и есть люди, — ответил Корвин мрачно. — Воины, которые не могут умереть. Представь, каково это — биться вечно, без отдыха, без надежды.

— Хватит, — оборвал Филбик, вытирая ножи о полу плаща — движение вышло резким, нервным. — Мы здесь, чтобы помочь. Чем быстрее доберёмся до главного, тем быстрее всё закончится.

Они пошли дальше, оставляя за спиной десятки поверженных, но не мёртвых воинов.

3. КурганКурган возвышался над равниной, как огромный могильный холм. На его вершине, на фоне серого неба, стояла одинокая фигура. Даже издалека было видно — это не простой воин.

— Он нас видит, — сказала Мирабель, не сбавляя шага. — И ждёт.

— Отлично, — буркнул Филбик, перепрыгивая через тело упавшего воина. — Люблю, когда ждут. Чувствуешь себя желанным гостем.

Подъём был тяжёлым — снег, ветер, камни, скользкие под ногами. Яра, несмотря на усталость, шла легко, даже помогала Филбику, когда тот оступался, — одной рукой хватала его за шиворот и рывком ставила на ноги, не сбавляя темпа.

— Ты как? — спросил Корвин у Мирабель, тяжело дыша от подъёма.

— Устала, — призналась она. — Но чувствую — там, наверху, огромная сила. Больше, чем у всех предыдущих.

— Значит, последний бой будет тяжёлым.

— Да.

На вершине их ждали. Воин стоял, опираясь на огромный двуручный топор, и смотрел на приближающихся спокойным, усталым взглядом.

Он был огромен — выше Корвина, шире Яры. Длинная седая борода, заплетённая в косы, спускалась на грудь. Доспехи, когда-то богатые, теперь покрыты вмятинами и царапинами. Шлем с крыльями лежал у ног, в снегу.

— Кто ты? — тихо спросила Мирабель, когда они подошли достаточно близко.

Воин смерил её долгим взглядом, и снежинки посыпались с бороды, когда он качнул головой.

— Хакон. Так меня звали когда-то — пока имена ещё что-то значили. — Он тяжелее оперся на топор, будто даже эти слова стоили ему сил. — Ты пришла издалека, эльфийка. Что привело тебя в мой снег?

— Мы ищем тех, кто открывал разломы, — ответила она. — Страж рассказывал нам о своих учениках.

Хакон усмехнулся — горько, безрадостно, и усмешка не дошла до глаз.

— Страж. Мудрый, вечный, равнодушный. Он дал мне силу, которой я не смог распорядиться. — Он перевёл взгляд на поле битвы внизу, и в этом взгляде была бездна усталости. — И вот что из этого вышло.

— Мы знаем, — сказал Корвин. — Мы видели. Твои воины не могут умереть, не могут остановиться. Ты запер их здесь.

— Я хотел спасти, — голос Хакона дрогнул, огромные руки на топорище сжались крепче. — В тот день, когда нас окружили, когда я понял, что все погибнут… я сделал единственное, что мог. Я заморозил мгновение. Думал, мы отдохнём, перегруппируемся и продолжим бой.

— А бой не кончился, — тихо сказала Мирабель.

— Не кончился. Мгновение стало вечностью. Они бьются без остановки, без отдыха, без надежды. И я с ними. Я стою здесь и смотрю на это уже… — он запнулся, и в этой паузе была вся тяжесть прожитых лет. — Я не знаю, сколько. Годы? Века? Время здесь не течёт.

— Мы пришли помочь, — сказал Корвин.

Хакон посмотрел на него долгим взглядом, изучающим, тяжёлым.

— Помочь? Как? Убить меня?

— Нет. Освободить. Тебя и их.

— Освободить… — Хакон покачал головой, и в голосе его прозвучала горькая ирония. — Я пробовал. Не получается. Сила, которую дал Страж, слишком велика. Я не могу её отпустить.

— Мы поможем, — повторил Корвин. — Но сначала… ты должен сразиться с нами.

Хакон удивлённо поднял бровь.

— Сразиться? Зачем?

— Потому что твои воины должны видеть, что их вождь может пасть. Что битва может закончиться. Только тогда они поверят, что можно остановиться.

Хакон долго молчал, глядя то на Корвина, то вниз, на бушующее поле. Потом кивнул и поднял топор — медленно, будто оружие налилось непривычной тяжестью.

— Хорошо. Я сражусь. Но предупреждаю — я не буду сдерживаться.

— Мы тоже, — ответил Корвин, поднимая меч.

4. Битва с ХакономХакон атаковал первым — и сразу стало ясно, почему он был вождём. Его удары были чудовищной силы, топор свистел в воздухе с низким гудением, разрубая снег и камень так, что в стороны летела ледяная крошка. Корвин едва успевал уворачиваться, принимая часть ударов на меч, — каждый раз клинок отзывался болезненной дрожью в руках, отдающей до самого плеча. На благословение не было ни мгновения — вся вера уходила на то, чтобы просто устоять на ногах.

— Яра, слева! — крикнул он, чувствуя, как немеют пальцы от отдачи.

Яра ринулась в бой, её топор встретился с топором Хакона — искры брызнули во все стороны, обжигая снег. Великанша и вождь сошлись в поединке силы, и даже Яре, привыкшей ломать всё на своём пути, приходилось тяжело: ноги её вязли в снегу, дыхание сбивалось на хрип.

Филбик метал ножи, целясь в щели между доспехами, — рука его двигалась быстро, почти незаметно для глаза. Хакон отмахивался от них как от назойливых мух, но несколько всё же достигли цели — вонзились в плечо, в бедро, и по вмятому металлу потекли тонкие струйки крови.

Мирабель не атаковала мечом или кулаками — она подняла руку, и пространство вокруг ног Хакона дрогнуло, пошло рябью, будто воздух над раскалённым камнем. На один короткий вдох вождь качнулся, будто земля под ним стала зыбкой.

— Держите его! — крикнула она сквозь зубы, чувствуя, как заколка тянула из неё силу быстрее, чем она успевала её восполнять. — Я держу его — но долго не продержу!

— Времени нет! — рявкнул Филбик, уворачиваясь от топора, который едва не снёс ему голову, и на лету ощутив холодный ветер лезвия у самого виска.

Он нырнул в собственную тень — на один удар сердца, не больше — и вынырнул уже сбоку, у самого плеча Хакона, там, где рябь Мирабель ещё держала вождя чуть скованным. Нож ушёл в щель под наручем прежде, чем тот успел довернуть корпус.

Яра зарычала и бросилась на Хакона в открытую, принимая его удар на топор и врезаясь в него всем телом. Они покатились по снегу, сцепившись, как два медведя, и в этот единственный миг, пока враг был занят и всё ещё скован искажением, Корвин наконец смог вложить в удар не только силу рук, но и веру. Клинок вспыхнул золотым — коротко, ярко, как последний выдох молитвы, — и вошёл в бок Хакона, пробив доспех.

Хакон закричал — впервые за весь бой, коротко и хрипло. Он отшвырнул Яру движением, полным ещё не растраченной силы, вскочил, но Корвин уже был рядом, тяжело дыша, с мечом наготове, и золотой отблеск на лезвии медленно гас.

— Сдавайся, — сказал он, глядя в глаза вождю. — Ты проиграл.

Хакон посмотрел на рану, на кровь, заливающую снег тёмным пятном, на своих противников, обступивших его со всех сторон. Потом на поле битвы внизу — там воины начали останавливаться один за другим, опуская оружие, глядя на курган.

— Да, — сказал он тихо, и в голосе его была не только боль, но и странное облегчение. — Проиграл.

Он опустился на колени. Топор выпал из рук, глухо ударившись о мёрзлую землю.

5. Исповедь— Я не хотел, чтобы так вышло, — сказал Хакон, глядя на снег невидящим взглядом. — Когда я шёл к Стражу, я думал только о защите. Мой народ гиб в войнах с южанами. Они были сильнее, многочисленнее. Я просил силы, чтобы сравнять счёт.

— И Страж дал тебе эту силу? — спросила Мирабель, подходя ближе и опускаясь рядом с ним на колени, невзирая на снег.

— Он дал мне знание. О том, как черпать силу из самой жизни, как закалять воинов, как делать их почти неуязвимыми. Всё было как он любит — наша сила могла привести к равновесию. Я вернулся, научил своих, и мы стали побеждать. — Он покачал головой, и в этом движении была бесконечная усталость. — Но победы не приносили мира. Война продолжалась, гибли новые воины, и я снова и снова просил у Стража больше силы.

— Пока не попросил слишком много, — тихо сказал Корвин, опустив меч остриём в снег.

— Да. В последней битве, когда нас окружили, когда я понял, что все погибнут… я сделал это. Я заморозил мгновение. Я думал — только на минуту, на час, на день. Чтобы перевести дух, перегруппироваться. — Он закрыл глаза, и по его изборождённому лицу пробежала судорога боли. — А очнулся — и увидел, что минута длится вечность. Я не могу отменить заклятие. Не могу отпустить их. Они бьются и бьются, и я стою здесь и смотрю на это.

— Ты не виноват, — сказала Яра, подходя и садясь рядом с ним на снег, не обращая внимания на холод, пропитывающий одежду. Голос её дрогнул. — Ты хотел как лучше. Яра знает, как это — когда хочешь спасти, а получается хуже.

Хакон посмотрел на неё долгим взглядом, впервые за весь разговор в его лице мелькнуло что-то живое.

— Ты потеряла кого-то?

— Всех, — ответила Яра просто, глядя прямо перед собой, будто снова видела пепелище. — Деревню, семью. Думала, что сойду с ума. Но нашла новых. — Она кивнула на остальных, и в этом жесте была вся её благодарность. — Они — моя семья. Они научили меня, что можно жить дальше. И помнить. Но не винить себя.

Хакон молчал долго, тяжело дыша, будто каждое слово давалось ему с боем. Потом перевёл взгляд на Мирабель.

— Ты можешь помочь?

— Могу, — ответила она твёрдо. — Если ты сам захочешь отпустить их.

— Хочу. Больше всего на свете.

— Тогда закрой глаза. И думай о них. О каждом.

Хакон закрыл глаза. Плечи его, ещё мгновение назад напряжённые, будто камень, вдруг опустились — впервые за бесконечно долгое время.

6. ОсвобождениеМирабель подошла к нему, коснулась заколки. Та вспыхнула мягким золотым светом, который разлился вокруг, окутывая Хакона, курган, всё поле битвы — от края до края, будто рассвет, поднимающийся не с неба, а из самой земли.

— Говори с ними, — шепнула Мирабель. — Прощайся.

Хакон заговорил. Сначала тихо, потом громче, на древнем языке, которого никто не понимал, но смысл доходил до сердца — тяжёлый, гортанный, полный боли и любви одновременно.

«Простите меня, воины. Я обрёк вас на вечную муку. Я думал, что спасаю, а оказалось — проклинаю. Теперь я отпускаю вас. Идите. Там, за гранью, нет боли. Нет битв. Только покой».

По всему полю воины начали останавливаться. Один за другим они опускали оружие — топоры и мечи глухо падали в снег, — поднимали головы к небу и начинали светиться тем же золотым светом.

Те, что лежали после ран, тоже вставали, покачиваясь, будто пробуждаясь от долгого сна. Они улыбались — впервые за века — и исчезали, растворяясь в воздухе, унося с собой память о битве.

Последним исчез тот самый воин, которого они победили первым. Он посмотрел в сторону кургана, кивнул — будто Хакону — и растаял, оставив после себя лишь лёгкое сияние, тут же угасшее в снегу.

Хакон открыл глаза. Он тоже светился — тонким, дрожащим светом, словно свеча на ветру.

— Спасибо вам, — сказал он, и голос его впервые за весь разговор прозвучал легко, почти невесомо. — Я так устал…

— Ты был хорошим вождём, — сказал Корвин, опуская меч. — Ты хотел защитить свой народ. Ты защитил — по-своему. А теперь отпустил.

— Прощайте, — Хакон улыбнулся — по-настоящему, впервые. — И помните: настоящая сила не в том, чтобы держать. А в том, чтобы отпускать.

Он закрыл глаза и исчез, растворившись в золотом сиянии без следа.

В тот же миг мир вокруг начал таять. Снег, скалы, курган — всё растворялось, как сон, уступая место настоящей реальности.

7. ВыходОни стояли в обычном ущелье. Настоящие скалы, настоящий снег, настоящее небо — серое, зимнее, но живое.

Тишина.

Ни звуков битвы, ни криков, ни лязга оружия — только ветер, посвистывающий меж камней, да хруст снега под ногами, когда кто-то из них переступал с ноги на ногу. После многочасового гула этот покой оглушал сильнее любого шума.

— Всё, — выдохнул Филбик, падая в сугроб и раскинув руки, будто в снегу можно было утонуть от облегчения. — Всё закончилось.

— Все разломы закрыты, — тихо сказала Мирабель, глядя на заколку. Та была спокойна — впервые за долгое время.

Яра стояла молча, глядя на небо. По щекам её текли слёзы, оставляя влажные дорожки на обветренной коже, но она улыбалась.

— Они ушли, — сказала она хрипло. — Все ушли.

— Да, — ответил Корвин, опуская меч в ножны — клинок вошёл с тихим щелчком, звуком, который показался сейчас особенно громким в наступившей тишине. — Освободились.

Филбик приподнялся на локтях, отряхивая снег с бороды:

— А теперь — домой? В тепло? К пирожкам?

— Домой, — улыбнулся Корвин. — К пирожкам.

Они двинулись вниз по ущелью, оставляя за спиной место, где веками гремела битва, а теперь воцарилась тишина.

Впереди была дорога домой.

ГЛАВА 36. Дорога домой1. Спуск с горОни шли молча. Усталость навалилась на плечи тяжёлым грузом, ноги гудели после долгого подъёма и ещё более долгого боя, но внутри было странное облегчение — будто с души сняли камень, который тащили годами.

Филбик плёлся последним, проваливаясь в снег чуть ли не по пояс, отряхиваясь после каждого шага, но даже не жаловался — то ли выдохся, то ли впервые за много дней ему было не до ворчания. Яра шагала впереди, иногда останавливалась и смотрела на небо, задрав голову, словно видела там что-то, невидимое другим. Корвин и Мирабель держались рядом, изредка переглядываясь — молча, без слов, как умеют только те, кто прошёл вместе слишком многое.

— Ты как? — спросил Корвин у эльфийки, заметив, как она чуть пошатнулась на спуске.

— Почти без сил. — Она улыбнулась, хотя веки её были тяжёлыми от усталости. — Но я счастлива. Потому что знаю, что всё позади.

— Все разломы закрыты. Все четыре. Мы сделали это.

— Мы сделали это.

Филбик, услышав их разговор, оживился, встряхнувшись, будто сбросил с плеч часть усталости:

— А можно теперь просто жить? Без теней, без Хранителей, без вечных битв?

— Можно, — ответил Корвин. — Наверное.

— Не верю, — вздохнул гном, картинно закатив глаза. — Как только мы доберёмся до Железного Порта, обязательно случится что-нибудь эдакое. Пожар, наводнение, нашествие драконов.

— Не каркай, — попросила Яра, не оборачиваясь.

— Я не каркаю, я предсказываю. Это профессиональное.

— Ты профессиональный вор, а не предсказатель.

— Вор должен предвидеть опасность. Это важный навык.

Они спустились с перевала и вышли на знакомую тропу. Снег под ногами становился всё более рыхлым, ветер — тише. Впереди были леса, равнины, деревни и, наконец, Железный Порт.

2. Ночёвка у костраК вечеру они остановились на ночлег. Филбик развёл костёр с непривычной лёгкостью — руки наконец перестали дрожать от холода и усталости, и пламя занялось с первой искры. Яра достала остатки припасов, которые чудом уцелели после её походов к мешку, и разложила их на расстеленном плаще.

— Еда кончается, — констатировала она с грустью, пересчитывая последние сухари.

— До города дня три, — прикинул Корвин, подбрасывая в костёр сухую ветку. — Должны дотянуть.

— Яра протянет. Яра большая, может не есть.

— Ты? Не есть? — Филбик поперхнулся, едва не выронив кружку. — Это в первый раз.

— Если надо — Яра может. — Она подумала, наморщив лоб. — Но лучше не надо.

Мирабель сидела у огня, протянув к пламени озябшие пальцы, и глядела на заколку. Та была совершенно спокойна — ни пульсации, ни тепла. Впервые за многие месяцы.

— О чём думаешь? — спросил Корвин, присаживаясь рядом, так что их плечи почти соприкоснулись.

— О том, сколько мы прошли. Жарден, восток, юг, запад, север. Пять разломов. Пять Хранителей. — Она покачала головой, глядя на пляшущие языки пламени. — Странно думать, что всё закончилось.

— Ничего не заканчивается, — ответил Корвин. — Просто закрывается одна глава. Начнётся другая.

— Какая?

— Не знаю. Но с вами — любая будет хорошей.

Филбик, гревший руки у костра, вдруг сказал, глядя куда-то в темноту за пределами света:

— Знаете, я ведь никогда не думал, что доживу до такого. Вор из Каз-Торума, который таскал кошельки на рынке, и вдруг — спаситель мира. Звучит как сказка.

— Ты и есть спаситель, — улыбнулась Мирабель. — Мы все.

— Ага, только пенсию за это не платят, — проворчал гном, но в голосе его слышалась гордость, а уголки губ предательски поползли вверх.

Яра, уже успевшая задремать, привалившись к Корвину, вдруг открыла глаза:

— Яра тоже спасла?

— Ты — больше всех, — заверил её Филбик. — Ты столько врагов положила, что им счёт потеряли.

— Хорошо, — довольно сказала варварша и снова закрыла глаза, уронив голову на плечо Корвина.

Ночь прошла спокойно. Впервые за долгое время им никто не снился.

3. Последняя деревняНа второй день пути они вышли к деревне, в которой останавливались, когда шли на север. Те же дома, те же настороженные взгляды местных — поначалу.

Но когда жители узнали их, отношение изменилось мгновенно, будто кто-то щёлкнул пальцами.

— Вы те самые, что в горы ходили? — спросил староста, выбегая навстречу с такой поспешностью, что чуть не запутался в полах своего кафтана. — Те, что грохот остановили?

— Те самые, — подтвердил Корвин.

— Ой, спасибо вам! — Староста схватил его за руку и тряс так, будто хотел оторвать. — У нас тут тишина впервые за… за всю жизнь! Мои деды рассказывали, что в тех горах всегда гремело. А теперь — тихо. Как вы это сделали?

— Долгая история, — уклончиво ответил Корвин.

— А вы заходите, заходите! — засуетился староста, размахивая руками, будто загонял их в дом, как гусей. — Накормим, напоим, спать уложим. Для таких гостей ничего не жалко!

Яра просияла, а живот её отозвался предательским урчанием. Даже Филбик не стал возражать.

Их угостили сытным ужином, уложили на тёплых лежанках. Яра наелась так, что едва могла дышать, и уснула с блаженной улыбкой, не успев даже толком лечь. Филбик долго ворочался, устраиваясь поудобнее на непривычно мягкой постели, но в конце концов тоже засопел.

Мирабель и Корвин сидели у окна, глядя на звёзды, что высыпали на чёрном небе густо, как никогда.

— Знаешь, — сказала она, — я думала, что после закрытия всех разломов почувствую что-то особенное. Эйфорию, радость, облегчение. А чувствую просто… покой.

— Это и есть главное, — ответил Корвин. — Покой.

4. Дорога вдоль побережьяНаутро они двинулись дальше. Пейзаж менялся — скалы сменялись холмами, холмы — редколесьем, а потом впереди показалось море, блеснувшее на горизонте полосой холодного серебра.

— Знакомые места, — заметил Филбик, щурясь на солнце, отражавшееся от воды. — Ещё пара дней — и будем в Железном Порту.

— Соскучился по пиву? — усмехнулась Мирабель.

— По пиву, по Грегору, по своей кровати. И по пиву ещё раз.

— Яра соскучилась по пирожкам.

— Ты по ним всегда скучаешь.

— Правда.

Они шли вдоль берега, слушая крики чаек и шум прибоя, набегавшего на камни ровными, убаюкивающими волнами. Солёный ветер трепал волосы, забирался под плащи, но после северного холода казался почти ласковым. Море было спокойным, почти безмятежным — не то что во время шторма, когда они плыли к подводным руинам.

— Интересно, Беорн нас ещё помнит? — спросил Филбик, подбирая с песка плоский камешек и запуская его по воде — тот прыгнул трижды и утонул.

— Должен, — ответил Корвин. — Мы ему столько заплатили.

— Заплатили, — вздохнул гном. — А могли бы и не платить. Я бы его уговорил.

— Ты бы его обворовал, — поправила Мирабель.

— Это практически одно и то же.

5. Встреча с охотникамиК вечеру третьего дня они встретили знакомых. Ульф, Бьёрн и Эрик — те самые охотники, что предупреждали их об опасности, — сидели у костра и разделывали тушу оленя, и запах свежего мяса разносился далеко по вечернему воздуху.

— Живые! — воскликнул Ульф, вскакивая на ноги и роняя нож, которым только что орудовал. — А мы уж думали, всё, не свидимся.

— Живые, — подтвердил Корвин. — И грохота больше нет.

— Знаем, — кивнул старик, всё ещё не веря собственным глазам. — Мы сегодня с утра пошли к перевалу, проверить. Тишина. Впервые за… — Он покачал головой, будто отгоняя наваждение. — Не верится даже.

— Можете ходить туда спокойно, — сказала Мирабель. — Никто вас не тронет.

Ульф долго смотрел на них, потом перевёл взгляд на Яру, которая уже принюхивалась к жарящемуся мясу, не скрывая нетерпения.

— Садитесь, — сказал он, махнув рукой на свободные места у костра. — Ужинать будем. Много мяса.

Яра не заставила себя упрашивать — уселась первой, придвинувшись к огню так близко, что искры чуть не попадали на её сапоги.

Они сидели у костра, ели оленину, пили травяной отвар. Говорили о пустяках — о погоде, об охоте, о ценах на меха. Никто не вспоминал о разломах, о битвах, о Хранителях. Только потрескивали дрова да изредка перекрикивались в темноте ночные птицы.

Это было хорошо.

6. Последний вечер в путиНа четвёртый день, когда до Железного Порта оставалось всего несколько часов, они остановились на последний привал. Трава здесь была уже по-весеннему мягкой, без северной ломкости, и пахла сыростью и близким морем.

— Завтра будем дома, — сказал Корвин, растягиваясь на траве и закладывая руки за голову.

— Дома, — повторила Мирабель, будто пробуя слово на вкус. — Странно звучит.

— Почему?

— Потому что у меня никогда не было дома. Только лес, где учил старец. Только дорога с вами.

— Теперь есть, — ответил Корвин тихо. — У нас всех есть.

Филбик, лежавший на траве и глядевший в усыпанное звёздами небо, вдруг сказал, не поворачивая головы:

— А знаете, я ведь тоже никогда не думал, что у меня будет дом. Вор, бродяга, никому не нужный гном. А теперь… — Он запнулся, и в наступившей тишине было слышно, как где-то в траве стрекочет сверчок. — Ладно, не будем о грустном. Лучше о пиве.

— Ты всегда о пиве, — улыбнулась Яра, подпихивая его локтем.

— Потому что пиво — это радость.

Они рассмеялись — легко, беззаботно, впервые за долгие недели без тени тревоги за плечами.

Ночь была тихой, звёздной, спокойной.

7. Утро перед городомСолнце только поднялось над горизонтом, окрасив небо в блёкло-розовые тона, когда впереди показались знакомые очертания. Железный Порт. Серые стены, портовые краны, шпили храмов — всё то же самое, но теперь смотрелось иначе, будто картина, к которой наконец вернулся хозяин.

— Дошли, — выдохнул Филбик, останавливаясь на пригорке и глядя на город прищуренными от солнца глазами.

— Дошли, — подтвердил Корвин.

Яра потянула носом воздух — солёный, с примесью дыма от печных труб — и улыбнулась:

— Пахнет пирожками.

— Тебе всегда так пахнет, — усмехнулся Филбик.

— Правда.

Они двинулись к воротам, и с каждым шагом усталость последних недель словно оставалась позади, в снегу, среди скал и разломов.

Впереди был дом.

ГЛАВА 37. Возвращение в Железный Порт1. ВоротаЖелезный Порт встретил их привычным запахом рыбы, соли и дешёвого пива. Но сегодня к этому запаху примешивалось что-то ещё — может, свежевыпеченный хлеб, а может, просто ощущение дома, разлитое в самом воздухе.

Стража у ворот, завидев приближающихся, замерла на мгновение, а потом старший — тот самый, с седыми усами — распахнул ворота шире, будто освобождая место для чего-то важного, и крикнул зычно, на всю округу:

— Герои вернулись!

Филбик поперхнулся и уставился на Корвина широко раскрытыми глазами:

— Это нам?

— Похоже на то, — усмехнулся паладин.

Из-за стражников высыпали люди. Кто-то просто смотрел, вытирая руки о фартук, кто-то улыбался и махал рукой, а одна женщина протянула Яре пирожок прямо через толпу, не дожидаясь ни слова благодарности.

— С возвращением! — крикнули из толпы.

— Спасибо за север!

— За тишину в горах спасибо!

Яра взяла пирожок, растерянно улыбнулась, не зная, куда деть свободную руку:

— Яра… Яра не знала, что нас ждут.

— Мы и не знали, — ответила Мирабель, глядя на толпу с лёгким удивлением на лице. — Но, кажется, нас действительно ждали.

— Нам что, теперь каждый раз так будут? — пробормотал Филбик, смущённо пряча руки в карманы и заливаясь краской под слоем дорожной пыли.

— Привыкай, — хлопнул его по плечу Корвин. — Мы теперь знаменитости.

— Не люблю я это… — проворчал гном, но по глазам было видно — приятно до дрожи в коленках.

2. Улицы городаОни двинулись по главной улице, и чем дальше, тем больше людей выходило им навстречу. Торговцы бросали свои лотки и бежали пожать руку, спотыкаясь о собственные корзины. Кто-то сунул Филбику кружку пива прямо на ходу, и он растерянно принял её обеими руками, будто боялся расплескать.

— Это… это что, бесплатно?

— Бесплатно! — засмеялся трактирщик из соседней забегаловки. — Для героев всё бесплатно!

Филбик посмотрел на кружку, на Корвина, на Яру, которая уже обвешивалась пирожками со всех сторон, как ёлка игрушками, и выдал, расплывшись в блаженной улыбке:

— Я люблю этот город.

На рынке их буквально завалили дарами. Яра сияла, её мешок раздувался на глазах, грозя лопнуть по швам. Корвину вручили новый пояс, работы местного кожевенника — кожа ещё пахла дублением. Мирабель — шёлковый платок небесного цвета, мягкий, как перо.

— Мы не можем это всё принять, — попытался возразить Корвин, отступая на шаг.

— Можете-можете! — загудели в ответ десятки голосов. — Вы нам горы вернули!

Пришлось сдаться.

Филбик, прижимая к груди сразу три кружки пива (как он умудрялся удержать их разом — оставалось загадкой), философски заметил, покачивая головой:

— Знаете, я начинаю понимать, почему героев так любят в сказаниях. Не из-за подвигов. Из-за подарков.

— Ты неисправим, — вздохнула Мирабель.

— Я гном. Это одно и то же.

3. ГильдияВ Гильдии было непривычно тихо. Писарь, завидев их, выскочил из-за стойки и побежал навстречу, чуть не споткнувшись о собственную табуретку и роняя перо на пол.

— «Сломанный Клык»! — выпалил он, запыхавшись, прижимая руку к груди. — Мы… я… то есть Гильдия… хочет выразить вам глубочайшую благодарность!

— Спасибо, — кивнул Корвин. — Мы просто делали своё дело.

— Просто дело! — всплеснул руками писарь так, что бумаги на его стойке разлетелись веером. — Да вы пять разломов закрыли! Пять! Это… это легендарно!

— Ну, четыре, — поправил Филбик, подняв палец. — Пятый был первым, в Жардене.

— Всё равно! — Писарь махнул рукой и достал свиток с золотой печатью, держа его так бережно, будто это было хрупкое стекло. — Гильдия присваивает вам статус «легенд» и пожизненные льготы на все услуги.

Филбик навострил уши, подавшись вперёд:

— Пожизненные? Это значит… бесплатно?

— Ну, в пределах разумного, — замялся писарь, отступая на полшага. — На оформление заказов, на аренду помещений, на…

— Бесплатно, — перебил Филбик, довольно потирая руки. — Я услышал главное. — Он повернулся к остальным. — Я же говорил, что геройство — это выгодно.

— Ты говорил, что геройство — это глупость, — напомнила Яра.

— Я передумал. Это выгодная глупость.

Писарь вручил им свиток, пожал каждому руку — трясущейся от волнения ладонью — и вернулся за стойку, бормоча что-то о том, что теперь будет рассказывать внукам, как видел легенд.

4. Таверна «Утопленник»Грегор ждал их на пороге. Краснолицый, вспотевший от волнения, он стоял, сжимая половник так, что костяшки побелели, и улыбался так широко, что, казалось, сейчас треснет.

— Заходите! — заорал он, едва завидев их, и половник в его руке дрогнул, разбрызгав по крыльцу капли подливы. — Всё готово! Стол накрыт! Пир на весь мир!

Внутри «Утопленник» был полон. За длинными столами сидели знакомые и незнакомые лица. Моряк, которому Яра обещала привезти рыбу, махал рукой из угла, привставая с лавки. Торговец Герман — тот самый, с востока — сидел рядом с ним и тоже улыбался, приподняв кружку в приветствии. Несколько охотников с севера, встреченных в горах, скромно пристроились у камина, кивая издалека.

— Яра! — крикнул моряк. — А где рыба?

Яра подошла, торжественно извлекла из мешка огромный свёрток вяленой рыбы и вручила ему обеими руками, как драгоценность.

— Держи. Яра обещала — Яра сделала.

Моряк принял дар с таким благоговением, будто это было нечто бесценное, и прижал свёрток к груди.

— Спасибо, красавица! Век не забуду!

Филбик уже сидел за столом и с упоением дегустировал пиво из большой кружки, закрыв глаза от удовольствия.

— Грегор, — сказал он, — ты гений. Твой «Утопленник» — лучшее место на свете.

— Знаю, — довольно ответил трактирщик, расправляя плечи. — Ешьте, пейте, всё за мой счёт!

— За твой? — удивился Корвин.

— За мой! — подтвердил Грегор. — Вы для города столько сделали, что я буду должен вам до самой смерти. Так что хоть сегодня погуляю.

Пир шёл до самого вечера. Яра ела так, что на неё приходили смотреть — люди останавливались у входа, чтобы своими глазами увидеть это зрелище. Филбик травил байки о последней битве, приукрашивая их до полной неузнаваемости и всё больше входя в раж с каждой новой кружкой. Корвин сидел тихо, улыбался и иногда поглядывал на дверь. Мирабель тоже кого-то ждала, машинально теребя край нового шёлкового платка.

Но его не было.

5. Ночь. Сон МирабельПоздно вечером они разошлись по комнатам. Усталость навалилась тяжёлым, но приятным грузом. Впервые за долгие месяцы Мирабель засыпала с чувством, что всё позади.

И ей приснился сон.

Она стояла в сером мире. Но теперь он был другим — не мёртвым, не пугающим, а спокойным, почти уютным. Туман светился мягким серебром, тени на горизонте не следили, а просто… были, как старые знакомые, отдыхающие после долгой работы.

Перед ней стоял Страж.

Он принял облик старца — высокого, худого, с глазами, полными звёзд. Одет в простые серые одежды, но от него исходило такое спокойствие, что Мирабель захотелось сесть у его ног и слушать вечность.

— Ты пришла, дитя, — сказал он. Голос звучал не в ушах, а прямо в сердце.

— Я… я сплю? — спросила Мирабель, оглядывая себя, будто проверяя, настоящая ли она здесь.

— Ты видишь сон. Я позволил себе войти в него, чтобы сказать тебе спасибо.

— Спасибо? За что?

— Ты выполнила обещание. Все пять разломов закрыты. Мои бывшие ученики обрели покой. — Он улыбнулся, и от этой улыбки по всему серому миру разлилось тепло, будто рассвет наступил разом повсюду. — Ты даже не представляешь, как долго я ждал этого.

— Они освободились сами, — покачала головой Мирабель. — Мы только помогли.

— Не преуменьшай свою роль, дитя. Без вас они бы мучились вечно. Без твоего дара, без твоей веры в них. — Страж шагнул ближе, и туман вокруг него заструился, как вода. — Я горжусь тобой. И твоими друзьями.

Мирабель почувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы, тёплые и неожиданные.

— Что теперь будет? — спросила она.

— Мир велик. В нём ещё много тайн. Но это уже другая история. — Страж начал таять, растворяться в серебряном свете, будто дым на ветру. — А вы… вы заслужили отдых. Наслаждайтесь им.

— Постой! — крикнула Мирабель, протягивая руку. — Мы ещё увидимся?

Страж улыбнулся в последний раз, и голос его прозвучал уже откуда-то издалека:

— Кто знает? Мир тесен.

Он исчез. Серый мир растаял, и Мирабель провалилась в глубокий, спокойный сон без сновидений.

Утром она проснулась с чувством невероятной лёгкости — будто выспалась впервые за много лет. Заколка в волосах была совершенно спокойна — не тёплая, не холодная, просто как красивое украшение.

Она коснулась её пальцами и улыбнулась.

— Спасибо, — прошептала она.

6. Утро. Приход ЛейрыВ общем зале уже пахло завтраком — свежим хлебом и жареным беконом. Яра сидела за столом и с аппетитом уплетала кашу, звонко стуча ложкой по миске, Филбик ворчал, что она опять ест его порцию.

— Яра не ест твою порцию, — возражала варварша с набитым ртом. — Яра ест свою. Ты медленно жуёшь.

— Я тщательно жую! Это полезно!

— Полезно быстро есть, пока не отняли.

Корвин, допивавший чай, вдруг поднял голову и посмотрел на дверь, будто что-то почувствовал ещё до того, как она открылась.

— Гости, — сказал он.

В таверну вошла Лейра. Уставшая после долгой дороги, с дорожной сумкой через плечо, пыль на подоле дорожного плаща, но глаза её сияли.

Мирабель вскочила так резко, что чуть не опрокинула стул, и он с грохотом качнулся на одной ножке.

— Лейра!

Они обнялись. Долго, крепко, не говоря ни слова. Яра перестала жевать и смотрела на них с улыбкой, забыв о ложке в руке. Филбик деликатно отвернулся и уткнулся в кружку, делая вид, что его вдруг очень заинтересовало содержимое пива.

— Я знала, — прошептала Лейра, гладя Мирабель по волосам дрожащей рукой. — Я знала, что вы справитесь.

— Как ты узнала? — спросила Мирабель, отстраняясь и вытирая глаза тыльной стороной ладони.

— Грохот на севере стих. Это было первое. А потом слухи пошли — один за другим. Восток, юг, запад… — Лейра улыбнулась, и в этой улыбке была бесконечная гордость. — Я сразу собралась в путь. Хотела увидеть вас своими глазами.

— Мы закрыли все, — сказал Корвин, подходя. — Последний был на севере. Воин по имени Хакон.

— Я слышала о нём, — кивнула Лейра. — Легенды северных племён. Древний вождь, который пропал вместе с армией. Никто не знал, куда.

— Теперь знают, — тихо сказала Мирабель. — И он обрёл покой.

Лейра обвела взглядом отряд — уставших, но счастливых Филбика и Яру, спокойного Корвина, светящуюся изнутри Мирабель.

— Вы сделали больше, чем думаете, — сказала она. — Эти разломы были не просто дырами в реальности. Они были памятью о боли. Вы исцелили её.

— Садитесь с нами, — пригласил Корвин, подтягивая ей стул. — Грегор, ещё один завтрак!

— Уже несу! — донеслось с кухни, и что-то с грохотом упало на пол — судя по звуку, сковорода.

7. Разговор о будущемЗа завтраком Лейра рассказала, чем занималась всё это время.

— Я изучила старые архивы. Очень старые, из тех, что хранятся в закрытых библиотеках. — Она понизила голос, наклонившись ближе к столу. — Там есть упоминания о местах, похожих на разломы, но других. Не созданных учениками Стража.

— Других? — насторожился Корвин, отставив кружку.

— Да. Более древних. Возможно, существовавших ещё до того, как Страж открыл свои тайны первым ученикам. — Лейра вытащила из сумки потрёпанную карту, разложив её на столе поверх крошек от хлеба. — Вот, смотрите.

Она развернула карту. На востоке, далеко за теми горами, где они уже были, красовалась отметка, обведённая выцветшими чернилами.

— Здесь, по старым записям, находятся руины. Не просто руины — целый город, которого нет на обычных картах. Там чувствуется магия. Но другая — не такая, как у Хранителей.

Филбик, услышав слово «восток», поперхнулся пивом и закашлялся, стуча себя кулаком по груди.

— Опять восток? — простонал он, отдышавшись. — Мы только оттуда! У меня до сих пор камни из сапог сыплются!

— Это другое место, — улыбнулась Лейра. — Гораздо дальше. И, судя по описаниям, опаснее.

— Опаснее? — Филбик задумался, забарабанив пальцами по столу. — Это сколько платят?

— Много, — заверила Лейра. — Заказчик — один очень богатый коллекционер древностей. Он готов выложить целое состояние за любую информацию.

Корвин посмотрел на своих:

— Ну что, берём?

Яра подняла голову от тарелки, вытирая рот рукавом:

— Там есть еда?

— Яра, — закатил глаза Филбик, — ну сколько можно! Мы о великих делах говорим, а ты…

— Яра без еды не воин, — наставительно сказала варварша, погрозив ему ложкой. — Воин должен есть.

— В этом есть логика, — признала Мирабель, пряча улыбку. — И потом, мы же «Сломанный Клык». Мы всегда идём.

— Всегда, — подтвердил Корвин.

— Ну… — Филбик вздохнул, потирая переносицу. — Ладно. Но если там опять будут камни, я обижусь.

Лейра рассмеялась, звонко и легко:

— Обещаю, камней там почти нет. В основном песок и пыль.

— Это лучше.

8. Прощание с ЛейройЛейра осталась в городе на пару дней. Они гуляли по порту, сидели в таверне, говорили о магии, о жизни, о будущем. Мирабель чувствовала, как с каждым разговором тает последний лёд между ними, будто зимний наст под весенним солнцем.

В последний вечер они сидели на причале, глядя на закат, и волны тихо плескались у самых их ног, набегая на сваи.

— Я горжусь тобой, — сказала Лейра, глядя на пылающий горизонт. — Ты стала сильнее и мудрее меня.

— Я просто нашла свою семью, — ответила Мирабель. — Это главное.

— Береги их.

— Всегда.

Они обнялись на прощание, и объятие длилось дольше обычного, будто ни одна из них не хотела разжимать рук первой. Лейра уехала рано утром, оставив Мирабель карту и обещание писать.

9. Финальная сценаЧерез несколько дней, когда городская жизнь вошла в привычное русло, отряд снова собрался в «Утопленнике». Яра доедала очередной пирожок, Филбик пересчитывал ножи, раскладывая их рядком на столе, Корвин читал что-то у окна, Мирабель изучала карту Лейры, водя пальцем по выцветшим линиям.

Вдруг Филбик заметил на доске объявлений новый свиток.

— Глядите-ка, — сказал он, подходя ближе и щурясь на мелкий почерк. — А это что?

Корвин подошёл, прочитал вслух:

— «Требуются искатели для исследования древних руин на востоке. Плата высокая. Тайна гарантирована».

Все переглянулись.

— Восток, — задумчиво произнесла Мирабель.

— Восток, — эхом отозвался Филбик, обречённо вздохнув. — Опять.

— Яра поедет, — вдруг сказала варварша, поднимаясь и отряхивая крошки с колен. — Там есть еда?

— Яра! — простонал Филбик.

— Что? Яра серьёзно. Еда есть везде. Надо только искать.

Мирабель рассмеялась:

— Она права. Узнаем, когда пойдём.

Корвин улыбнулся, поднимаясь и убирая книгу:

— Значит, решено. Завтра — в путь.

Филбик вздохнул, но в глазах его горел азарт, который он не мог скрыть, как ни старался.

— Ладно. Но если там будут камни, я попрошу у Лейры компенсацию.

— Договорились.

За окном шумел Железный Порт. Чайки кричали, волны бились о причалы, пахло рыбой и свободой.

Впереди был новый путь.

ЭпилогПолгода спустяЖелезный Порт встречал утро хмурым зимним небом и колючим ветром с моря. Февраль выдался холодным — снег лежал на крышах, сосульки свисали с карнизов, а портовые рабочие кутались в тулупы, перекрикиваясь сквозь метель.

Но в таверне «Утопленник» было тепло и уютно, как всегда.

Грегор уже хлопотал на кухне, готовя завтрак для первых посетителей. В камине весело потрескивали дрова, отбрасывая пляшущие тени на стены. За своим обычным столом в углу сидели четверо.

Яра, как всегда, ела. Перед ней возвышалась гора пирожков с мясом — Грегор знал, сколько она может съесть, и готовил с запасом. Варварша методично, с выражением глубочайшего удовлетворения на лице, уничтожала их один за другим, иногда запивая горячим травяным отваром.

— Яра, — простонал Филбик, глядя на это варварство, — ну как ты можешь столько жрать с утра? За окном зима, организм должен экономить энергию!

— Яра экономит, — невозмутимо ответила варварша, дожёвывая пирожок. — Яра ест, чтобы греться.

— Ты ешь, чтобы не умереть от голода через час!

— Это одно и то же.

Мирабель улыбнулась, отрываясь от карты, разложенной на столе. Заколка в её волосах была совершенно спокойна — ни тепла, ни пульсации. Просто красивое украшение, которое иногда ловило свет и отбрасывало странные блики на скатерть.

— Она больше не греется, — заметил Корвин, проследив за её взглядом.

— Нет. — Мирабель коснулась заколки пальцами, задумчиво провела по узору. — Разломов больше нет. Ей не на что реагировать.

— Скучаешь?

— Нет. — Она покачала головой. — Радуюсь.

Корвин кивнул. Он понимал.

За полгода они успели многое. Сходили на восток, исследовали руины, о которых говорила Лейра (Филбик до сих пор вспоминал «проклятые камни» с содроганием), вернулись, отдохнули и теперь снова сидели в «Утопленнике», решая, что делать дальше.

— Лейра писала? — спросил Корвин у Мирабель.

— Вчера. — Она вытащила из-под карты запечатанный свиток, сломанная печать которого всё ещё хранила след воска. — Говорит, что есть новое дело. Серьёзное.

— Опять восток? — насторожился Филбик, замерев с кружкой у рта.

— Нет. — Мирабель развернула письмо и пробежала глазами. — Дальше. За морем. Другая страна.

Гном присвистнул, опуская кружку:

— За морем? Это как? Плыть?

— Плыть.

— Я эту воду всей душой ненавижу, ты же помнишь, как я на палубе к борту прирос по дороге к тем руинам!

— На корабле, Филбик. На корабле. Прирастёшь — так прирастёшь, не в первый раз.

— А, ну это другое дело. — Он успокоился, снова прикладываясь к кружке. — А что там?

Мирабель пробежала глазами письмо:

— Лейра пишет, что в южном королевстве Андарии творятся странные вещи. Пропадают люди, по ночам видят огни в горах, местные шаманы говорят о пробуждении древних духов. — Она подняла глаза. — Она считает, что это может быть связано с тем, что мы уже видели. Но не разломы. Что-то другое.

— Другое? — переспросил Корвин. — Хуже или лучше?

— Не знаю. Но Лейра просит нас проверить. Говорит, что заплатят хорошо. — Мирабель усмехнулась. — И что там очень вкусная кухня.

Яра, услышав последние слова, подняла голову и посмотрела на Мирабель с надеждой, застыв с недоеденным пирожком на полпути ко рту:

— Вкусная? Очень?

— Очень, — подтвердила Мирабель.

— Яра согласна.

— Ты даже не знаешь, куда мы едем! — всплеснул руками Филбик.

— На юг, — уверенно сказала варварша. — Там тепло. И еда вкусная. Яра всё поняла.

Филбик открыл рот, закрыл, потом посмотрел на Корвина:

— Командир, у нас в отряде боевая единица, которая руководствуется только желудком.

— Самая надёжная мотивация, — улыбнулся Корвин. — Яру хотя бы не надо уговаривать.

— Это да, — вздохнул гном. — Ладно, а что там с деньгами?

— Хватит, — заверила Мирабель. — Лейра не обманет.

Филбик почесал бороду, что-то прикидывая в уме, потом махнул рукой:

— Ну, раз хватит… и раз там новая страна… и раз Яра уже согласна… — Он посмотрел на варваршу, которая с удвоенной энергией набросилась на пирожки, видимо, копя силы перед дорогой. — Хотя спорить с ней бесполезно.

— Бесполезно, — подтвердил Корвин.

Грегор, услышав обрывок разговора, выглянул с кухни, вытирая руки о фартук:

— Опять в дорогу?

— Опять, — ответил Филбик. — На этот раз — за море.

— За море? — присвистнул трактирщик. — Ну, вы даёте. — Он покачал головой. — Возвращайтесь только. Я тут буду.

— Вернёмся, — пообещал Корвин. — Куда мы денемся.

— В море можете деться, — философски заметил Грегор. — Там глубоко.

— Не каркай! — хором сказали Филбик и Яра.

За окном завывала метель, бросая снег в стёкла. Но в таверне было тепло, уютно и спокойно.

— Знаете, — вдруг сказала Мирабель, глядя на друзей, — я ведь никогда не думала, что у меня будет такое. Дом. Семья. — Она обвела их взглядом. — И приключения, которые никогда не заканчиваются.

— Заканчиваются, — поправил Филбик. — Просто начинаются новые.

— Ты прав, — улыбнулась она. — Спасибо вам.

— За что? — удивился гном.

— За то, что приняли. За то, что не бросили. За то, что вы есть.

Повисла трогательная пауза. Яра перестала жевать и посмотрела на Мирабель своими огромными глазами.

— Яра тоже рада. Вы — Ярина семья.

Филбик засопел, делая вид, что у него что-то попало в глаз. Корвин отвернулся к окну, но на губах его играла улыбка.

— Ладно, — сказал гном хрипловато. — Хватит тут слюни распускать. Лучше скажите, когда отплываем.

— Через три дня, — ответила Мирабель, сверяясь с письмом. — Корабль идёт до Андарии, там нас встретят.

— Три дня, — повторил Филбик. — Успеем подготовиться. Яре — наесться. Мне — ножи наточить. Корвину — помолиться. Тебе — карты изучить.

— И всё это за три дня? — усмехнулся Корвин.

— А то. Мы профессионалы.

Яра подняла кружку с отваром:

— За профессионалов!

— За «Сломанный Клык»! — подхватил Филбик.

— За семью, — тихо добавила Мирабель.

Четыре кружки звякнули, встречаясь над столом.

А за окном бушевала зима, и ветер с моря приносил запах новых приключений.