Сломанные куклы

Пролог.

Я помню наше первое знакомство с ним. Тот день выдался солнечным и ярким. Была весна, и всё вокруг цвело. Мне тогда было восемь лет, и я впервые пришла в сеульский парк одна, без родителей. Для меня это был целый мир, который я мечтала исследовать с карандашом и альбомом в руке. Моя семья не могла позволить себе дорогих развлечений, поэтому я часами сидела на деревянной скамейке у пруда, выводя на бумаге очертания карпов, лениво плавающих в мутной воде. Возможно, именно тогда я поняла, что свяжу жизнь с творчеством, потому что рисование приносило мне настоящее счастье.

Но в тот день моё внимание привлёк мальчик на соседней аллее, где асфальт был особенно ровным и гладким. Он катался на скейтборде, выполняя невероятные трюки, а его движения были уверенными и дерзкими. Это был Мин Джун. Ему было двенадцать, и для него этот парк казался лишь очередным скучным местом, куда его привезли родители, чтобы он «подышал свежим воздухом», пока взрослые обсуждали свои дела.

Я так засмотрелась на его виртуозное скольжение, что не заметила, как сама оказалась у края дорожки. В этот момент из кустов с громким лаем вылетел огромный пёс. Местные хулиганы часто дразнили его, но прежде он всегда оставался на привязи. Сегодня же для пса настал день отмщения, и, к несчастью, первой попавшейся мишенью оказалась я, не имевшая к тем хулиганам никакого отношения.

Зверь был в ярости. Я и сейчас помню это отчётливо: шерсть дыбом, жуткий оскал. Всё происходило как в замедленной съёмке. Пёс сделал рывок вперёд, но в ту же секунду между нами метнулась тень. Мин Джун среагировал мгновенно. Он не стал кричать или убегать — он просто бросился наперерез и с силой толкнул меня в сторону. Я покатилась по траве, больно ободрав коленку. Пёс же, сменив цель, вцепился зубами в предплечье мальчишки.

Раздался короткий вскрик. Джун упал на асфальт, но не выпустил из рук скейтборд, инстинктивно пытаясь прикрыться им. Свободной рукой он отчаянно бил пса по морде. Рукав его белой футболки быстро пропитывался кровью.

— Помогите! Кто-нибудь! — закричала я навзрыд.

Из-за поворота, хрипло дыша, выбежал запыхавшийся мужчина с оборванным поводком в руке. Хозяин собаки.

— Фу! Место! — рявкнул он, хватая пса за ошейник. Тот, всхлипнув, разжал челюсти и прижался к ногам хозяина, поджав хвост.

Мужчина, бормоча проклятия и извинения, трясущимися руками пристегнул поводок и тут же выхватил телефон. К счастью, скорая примчалась очень быстро. Он не отходил от нас ни на шаг, а когда подоспели врачи, молча посторонился, передавая нас с рук на руки.

Я подошла и опустилась на колени прямо на холодный асфальт. Джун лежал, часто и шумно дыша, прижимая раненую руку к груди.

— Эй… Ты... Ты как? Очень больно? — прошептала я, и голос мой дрожал так же, как пальцы, которыми я коснулась его плеча.

Он скосил на меня мокрые от боли глаза и сжал зубы.

— Ага… — выдохнул он. Губы у него побелели, но он не плакал. Только шумно втянул воздух.

Я закусила губу, чувствуя, как по щекам всё-таки текут слёзы.

— Прости… Это из-за меня ты так…

Он не ответил. Просто перевернул голову и посмотрел на меня долгим взглядом. В тот момент мне показалось, что он смотрит не на незнакомую девчонку с разбитой коленкой, а внутрь — прямо в мой страх. И, странное дело, от этого взгляда слёзы вдруг перестали течь. Внутри что-то тихо и горячо сжалось — не страх, а что-то совершенно новое, похожее на обещание, которое даёшь без слов.

Вскоре приехала скорая и забрала нас обоих в больницу. Так мы и познакомились.

Родителям Джуна пришлось заплатить крупную сумму за лечение и швы. На бледной коже его предплечья так и остался тонкий белый шрам — напоминание о том дне. Но для меня этот шрам никогда не был уродством; он был живым доказательством того, что храбрость и сила существуют на самом деле.

С этого началась наша дружба. Каждый день, пока Джун лежал в больнице, я приходила к нему — иногда с новым рисунком, иногда тайком проносила в палату печенье и конфеты, которые мы делили, пока медсестра не видела.

Через пару дней его мама привела Джуна к нашему дому. Он стоял на пороге, прижимая к груди мой альбом — тот самый, что я в спешке забыла в палате в день выписки, — уже без больничного халата, в лёгкой ветровке, рукав которой топорщился на повязке.

— Видишь, — сказал он мне, чуть сдвинув край бинта и обнажив белую полоску шрама, — теперь мы связаны.

Я посмотрела на эту отметину, потом подняла глаза и увидела в его взгляде не боль, а какую-то упрямую, мальчишескую радость. Словно он нашёл что-то, что отныне принадлежит только нам двоим.

— Да, — ответила я, и голос мой почти не дрогнул, — теперь мы связаны.

Мы были из разных семей, из разных сословий, но это не стало преградой для нашей крепкой дружбы.

Глава 1

В какой момент вы осознаете, что в жизни пора что-то менять? Что пора действовать, менять стереотипы, менять себя и свой образ жизни? У меня был именно этот день...

Воздух в нашем домике пах свежестью, липой и льняным маслом. Это было наше убежище – маленький деревянный домик, покрашенный в синий цвет. Когда-то он принадлежал моей бабушке, и мы с Мин Джуном любили проводить здесь время ещё детьми. Здесь я могла быть просто Соён, а он – просто Мин Джун.

Я стояла у мольберта. Белый квадрат холста хранил запах чистоты и молчания, ожидая, как скоро на нём расцветут цветы из красок. Краски были подготовлены, и для постановки оставался один лишь пункт – найти цветы.

Мин Джун сидел на полу, прислонившись спиной к стене. Вокруг него были разбросаны исписанные листы будущего нового «шедевра». Он перечитывал строки, зачёркивал, вновь писал и вновь перечитывал, отбивая такт ногой, иногда натянуто распевая или перебирая струны акустической гитары. Пел он прекрасно. Пожалуй, в его голосе звучала сама душа, заставляя забыть обо всём на свете. Выглядел он уставшим: растрёпанные волосы, расстёгнутая рубашка у горла – всё в нём выдавало погружённый творческий процесс. Он приехал сюда сразу после фотосессии, точнее, сбежал от суеты предстоящего камбэка, от людей, которые вечно требуют от него дисциплины. Этим летом у них вышел новый альбом, и их группа FS собиралась отправиться в турне. Из-за предстоящих сборов нагрузка айдола была огромной. Мин Джун сильно уставал, особенно в последние дни, но, несмотря на это, он всегда находил время для нашего совместного времяпрепровождения.

— Так. Остались ромашки, — сказала я, скорее самой себе, разглядывая постановку с вазой, драпировками и фруктами.

— Значит, сегодня на твоём холсте расцветут ромашки? — улыбнулся он, посмотрев на меня.

— Ты же знаешь, это мои любимые цветы. Из всех цветов мира я выберу именно их.

Он тихо хмыкнул. Меня наполняло тепло. Это был наш ритуал: я у мольберта, рисую, а он с гитарой – сочиняет музыку. Иногда мы шутили о том, чтобы всё бросить и сбежать от ответственности. Джун – от статуса айдола и бесконечных репетиций. Я – от скучных школьных уроков.

— Пойду наберу цветов для этюда, — сказала я, снимая фартук.

Он в ответ кивнул:

— Давай, а я пока закончу с припевом к той новой песне.

Я вышла из дома и вдруг услышала звук подъезжающей машины. Через секунду калитка отворилась, и на пороге возник Джимин, его друг, который тоже был участником группы FS. Он уверенным шагом направился в мою сторону. Парень был одет в строгий чёрный костюм — видимо, тоже приехал с какого-то официального мероприятия. Его лицо было непроницаемо-холодным, как маска. Даже не взглянув в мою сторону, он спросил:

— Он здесь?

— Да, — ответила я, не понимая цели его визита.

И он зашёл в дом.

Забавно, Мин Джун описывал его как милого, честного и очень дружелюбного парня. Меня же Джимин и вовсе не замечал. Он обращался ко мне только при необходимости, как сейчас.

Я вышла в сад. Солнце клонилось к закату, заливая траву жидким золотом. Чувствовалась вечерняя прохлада. Набрав охапку ромашек, я направилась домой, но в дверях остановилась.

Кажется, в доме ругаются... Я чуть приоткрыла дверь.

— Ты должен это прекратить. Ты – айдол, популярный человек, и вместо торжественного банкета ты решил провести время здесь, с этой пустышкой, — доносился настойчивый голос Джимина.

— Прекрати! — услышала я, как прорычал мой друг. — Она мой близкий друг и родной человек. Мы дружим уже много лет. И не смей мне больше такое говорить.

— Как знаешь, дружище, — ответил Джимин со вздохом. — Мы с тобой тоже дружим, как бы ты сам свою карьеру не загубил, проводя время с ней. Ведь она тащит тебя на дно.

В этот момент мои пальцы разжались, и цветы с лёгким шумом упали на пол.

— Прошу, уходи и не приезжай сюда больше, — вполголоса прошипел Джун.

Джимин развернулся и направился к двери. Я быстро подобрала цветы и аккуратно отошла в сторону, притворяясь, что только иду из сада. Он вышел и, даже не посмотрев на меня, направился к своему чёрному «Мерседесу».

***

Слова Джимина эхом отдавались в голове всю обратную дорогу. «Тянет на дно».

Ворвавшись в комнату, я с силой захлопнула дверь и сползла по ней на пол. Меня трясло — от страха и унижения, которое жгло изнутри не хуже кислоты.

«Дно». Он сказал это так легко. Словно я была не человеком, а мусором, пустым местом, которое можно запросто выбросить. Просто тень друга. И самым обидным в этой ситуации было осознание того, что он абсолютно прав...

В носу защипало, и по щекам покатились горячие слёзы. Я не плакала — я задыхалась. Во мне рушился целый мир. Мы с Джуном всегда были из разных вселенных, и я всегда боялась, что однажды стена между ними станет непреодолимой.

Да, я боялась потерять его. Я так гордилась, что у меня есть такой друг, как он, — человек, который смог стать успешным, преодолел все трудности и стал айдолом. Я искренне восхищалась им. И в то же время чувствовала, как он отдаляется от меня с каждым днём. Новые друзья, новый коллектив, другой ритм жизни — всё это сказывалось на нём и на наших отношениях.

Я резко встала, вытерла слёзы и подошла к старому зеркалу на стене. Оттуда на меня смотрела заплаканная, растрёпанная девушка с засохшими разводами на щеках.

— Ты считаешь себя «дном»? — спросила я у своего отражения.

Но в голове прозвучал ясный ответ: «Нет».

Решение пришло мгновенно, словно вспышка. Оно было не просто желанием, а жизненной необходимостью. Я захотела стать айдолом.

Это казалось полным безумием. Ведь я никогда не питала к сцене никакого интереса, у меня были совсем другие цели. Раньше я лишь рисовала миры на бумаге, но теперь захотела стать частью того самого мира, который отнял у меня друга. Этот день перечеркнул все мои планы. Я стала одержимой. Я должна стать трейни в агентстве Lumin Entertainment.

***

Я тяжело вздохнула, бездумно перебирая еду в тарелке за ужином.

— О чём задумалась, Соён? — спросил отец.

— В очередной раз витает в своих рисунках, — ответила за меня мама, бросив на меня быстрый взгляд.

— Ты очень талантлива, дочка. Тебя в любую художественную академию возьмут после окончания школы, — одобряюще сказал отец.

Я подняла на них решительный взгляд.

— Мамочка, папочка... А что, если я не хочу в художественную академию? Что, если теперь я хочу стать трейни?

Повисла звенящая тишина. Секунду спустя отец закашлялся, поперхнувшись.

— Не говори ерунды, — раздражённо бросила мама, и я заметила, как напряглись её плечи. — Это тебя Мин Джун надоумил? Так и знала, что ваша дружба ни к чему хорошему не приведёт. Я надеялась, что ты выберешь стабильную профессию, а не погонишься за призрачной мечтой.

— Прошу, прекрати, ты не понимаешь... — попыталась возразить я. — Он тут ни при чём. Это только моё решение.

— Ага, как же! Он туда пошёл, и ты в эту же индустрию хочешь. У нас не такие доходы, как у его семьи, чтобы оплачивать бесконечные занятия танцами или вокалом.

Мама хотела ещё что-то добавить, но вмешался отец.

— Ты уверена, доченька? — спросил он, тяжело вздохнув и нахмурившись. — Это очень тернистый путь.

— Да, я понимаю, на что иду, и беру полную ответственность за это на себя.

— Что ж... раз ты так хочешь уйти в индустрию развлечений, то иди. Мы не вправе тебя держать.

***

С того самого ужина, когда я объявила родителям о своём решении, я с головой ушла в изучение информации о трейни, о конкурсах и отборах. Я знакомилась с новым для себя направлением.

К моему счастью, в этом году агентство Lumin Entertainment, в котором состоял Мин Джун, объявило масштабный набор новых участников уже этим летом, и это стало для меня первым шагом на пути к исполнению желания.

Отбор состоял из трёх этапов: отбор анкет, кастинг — подготовка своего лучшего номера, и внутренний экзамен, где нужно было за короткий срок впечатлить жюри.

В начале мая стартовал первый этап: отбор анкет. Это была настоящая война. Из десяти тысяч претендентов нужно было выделиться на бумаге. Я заполнила бесконечные поля: рост, вес, параметры, группа крови, особые навыки. К анкете приложила три фото — без фильтров. Внешность работала на меня: яркие голубые глаза и светлые волосы выделяли меня среди сотен анкет. Через две недели пришло приглашение на кастинг.

Глава 2

Школьный звонок, ознаменовавший конец занятий, всегда звучал для меня как начало второй, самой тяжёлой смены.

Пока мои подруги, Минджи и Сора, щебетали о новой коллекции косметики и планах на вечер, я мысленно пересчитывала мелочь в кармане джинсов. Денег хватало ровно на автобус до дома и ни на что больше.

— Ты сегодня какая-то тихая, — заметила Сора, поправляя идеально уложенные волосы. — Всё из-за того конкурса? Не бери в голову.

— Да, — подхватила Минджи. — Пошли с нами в «Ателье Вкуса». Чонмин угощает. Он сказал, что хочет с нами посидеть.

Я натянула улыбку.

— Не могу, девочки. Мне нужно… помочь маме с работой по дому.

Ложь далась легко, но глаза Минджи на секунду задержались на моём стареньком рюкзаке. Она всё поняла, но не осудила.

— Ладно, в следующий раз тогда. Напиши, если передумаешь!

Я смотрела им вслед. Их смех эхом отдавался в пустом коридоре. Подождав пять минут, я, вместо того чтобы пойти к автобусной остановке, свернула в переулок, ведущий к соседнему кафе «Синий Лотос». Я решила просто посидеть в углу, послушать музыку в наушниках, попробовать написать песню для кастинга…

Кафе было полупустым и уютным. Я села за столик у окна и заказала стакан бесплатной воды. Мысли о словах Джимина — «тянет на дно» — не давали мне покоя даже сейчас.

К соседнему столику подошла официантка, чтобы принять заказ. Она двигалась плавно и легко; её осанка напоминала королевскую стать, но я заметила лёгкую хромоту — при ходьбе она чуть дольше обычного опиралась на правую ногу. На вид ей было лет двадцать пять. Простая униформа не могла скрыть врождённую грацию. Каждое её движение было… танцевальным.

— …группа «Эхо»? — донёсся до меня громкий шёпот девушки за соседним столиком. Она наклонилась к собеседнице и, понизив голос, продолжила: — Да она же была там! Главной танцовщицей! Говорят, она порвала связки за неделю до дебюта.

Моё сердце пропустило удар. Я не слышала о группе «Эхо». Видимо, их дебют так и не состоялся.

Официантка с отработанной механической улыбкой поставила перед девушками меню. В ней не было ни тени той звёздной ауры, о которой они шептались. Только усталость.

Я задумалась о том, как одно случайное падение способно разрушить мечту всей жизни.

Вскоре девушки из соседнего столика ушли, оставив после себя грязную посуду и пустые стаканы.

Официантка начала убирать со столов неподалёку от меня. У меня появилась маленькая надежда. Пройти кастинг казалось почти нереальной задачей — я никогда не танцевала и ничего не знала ни о танцах, ни о пении.

— Простите… — мой голос прозвучал неуверенно в тишине пустеющего кафе.

Она вздрогнула и резко обернулась. В её глазах на секунду мелькнул испуг, который тут же сменился холодным безразличием.

— Заказы не принимаем. Мы скоро закрываемся.

— Я… я не за заказом. Я слышала… разговор за соседним столиком. Про группу «Эхо». Про травму.

Её лицо окаменело так быстро, словно я плеснула ей в лицо кислотой. Профессиональная маска вежливости сползла.

— Ты ошиблась. Никакой группы «Эхо» нет. Иди домой, девочка.

Она отвернулась и продолжила собирать грязные чашки на поднос, всем своим видом показывая, что разговор окончен.

Но я не могла уйти просто так.

— Пожалуйста… — мой голос стал твёрже. — Я знаю, что вы были танцовщицей. Я вижу это по тому, как вы двигаетесь.

Она замерла на секунду, но не обернулась.

— Это было давно.

— Я тоже хочу стать айдолом. У меня есть три месяца до кастинга в Lumin Entertainment в конце августа. Я должна пройти отбор и стать трейни, тем более что первый этап я уже прошла.

Она наконец повернулась ко мне. В её взгляде была лишь бесконечная усталость.

— Ты? С твоей грацией бревна? Брось эту затею. Индустрия пережует тебя и выплюнет ещё быстрее, чем когда-то меня. Поверь той, кто через это прошёл.

Её слова были жестокими, но меня они не остановили.

— Меня назвали «пустышкой». Сказали, что я пустышка и тяну своего друга на дно… Я докажу им всем, что это не так. Даже если придётся учиться ночами напролёт. Пожалуйста… Я не хочу остаться одной и потерять друга, оставить его одного там, где его тоже могут разжевать и выплюнуть.

В её взгляде что-то дрогнуло. Усталость смешалась с горьким пониманием.

В повисшей тишине было слышно только гудение холодильника на кухне.

Наконец она тяжело вздохнула и оперлась обеими руками о стойку бара.

— Три месяца… Это безумие.

— Значит, будем заниматься как безумные, — тихо сказала я, улыбаясь.

Она ещё раз смерила меня взглядом с ног до головы, словно оценивая материал для работы — безнадёжный или нет.

— Приходи завтра к пяти утра сюда же. Надень что-нибудь удобное для растяжки и молись всем богам, чтобы я не пожалела об этом решении.

Она развернулась и медленно пошла в сторону кухни, но остановилась в дверях и бросила через плечо:

— Меня зовут Джиён. И никакого балета на пуантах я тебе обещать не буду. Мы начнём с самого начала: с того, как правильно дышать и не падать на ровном месте.

***

Дни пролетали с пугающей быстротой, сливаясь в бесконечную серую ленту: школа, автобус, кафе. Календарь на стене моей комнаты неумолимо отсчитывал время до конца августа, и каждый вычеркнутый день был одновременно и победой, и поражением. Все мои мысли, каждый удар сердца были подчинены одной цели — кастингу в Lumin Entertainment.

Мои «уроки» с Джиён не были похожи на занятия в танцевальной студии. Никаких зеркал во всю стену и ободряющих улыбок. Нашим залом служила тесная подсобка или пустой обеденный зал после закрытия. Первым моим заданием стала не сложная хореография, а базовые, почти унизительные вещи.

— Плечи! Опусти их! Ты не мешок с рисом несёшь, ты — артистка! — командовала Джиён, сидя на барном стуле и наблюдая за моими мучениями. — Походка! Ты идёшь так, будто боишься наступить на жвачку! Расправь спину, вытяни шею. Представь, что тебя тянут за макушку вверх.

Часами я отрабатывала походку по воображаемой линии на полу этой каморки. Я училась не просто ходить, а «нести» себя. Училась улыбаться не только губами, но и глазами. Джиён была безжалостна. Она видела каждую мою ошибку, каждый зажатый мускул.

— В тебе нет лёгкости, — сказала она однажды вечером, когда я в изнеможении рухнула на стул. — Ты танцуешь с тяжестью на душе. Твои движения — это отражение твоих мыслей. Пока ты будешь думать о том, что тебя расстраивает, ты будешь танцевать как робот.

Как только моя хореография улучшилась, мы перешли к вокалу.

— Пой, — скомандовала она в один душный вечер, поставив передо мной стакан тёплой воды с лимоном.

Я открыла рот и издала звук, который больше напоминал скрип несмазанной двери, чем пение.

Джиён поморщилась и закрыла лицо рукой.

— Боги... Это ужасно. Просто кошмарно. Ты хоть сама-то себя слышишь?

Я покраснела до корней волос.

— Я... я не умею петь.

— Это я уже поняла. Давай тогда расскажи мне стих или скороговорку, чтобы я поняла, в каком состоянии твоя дикция.

К моему удивлению, с дикцией дело обстояло даже чуть лучше, чем с танцами, так что читать рэп я освоила быстро. Рэп стал моим спасением. В нём не нужна идеальная мелодия, главное — ритм и подача. Чувство же ритма было у меня отточено часами мучений в тесном закутке кафе.

Джиён задумчиво кивнула.

— Хорошо. Мы не будем пытаться превратить тебя в вокалистку за три месяца — это невозможно, и ты только сорвёшь связки. Мы подготовим рэп-композицию с минималистичным битом. Что-то, где твой голос будет звучать как инструмент. Как ещё один слой ритма. Мы спрячем твою неспособность петь за подачей и харизмой.

Её глаза загорелись знакомым мне огнём — огнём творца, который видит потенциал в куске необработанного камня.

В качестве платы за изнурительные уроки я помогала ей в кафе. Как оказалось, моя наставница сама была хозяйкой этого уютного заведения. Я стала её тенью: вытирала столы, пока она принимала заказы, поливала увядающие цветы на подоконнике, мыла посуду в задней комнате, когда схлынет основной поток посетителей. Таков был наш негласный уговор. Она учила меня выживать в мире глянца, а я помогала ей выживать в реальном мире.

Постепенно между нами установилось хрупкое доверие. Иногда, в редкие минуты затишья, она рассказывала мне истории. Не о славе, которой у неё не было, а о боли. О том, как хрустнуло колено на последней репетиции. О том, как на следующий день контракт с ней был расторгнут по «обоюдному согласию». О том, как она училась заново ходить.

— Они выбросили меня, как сломанную куклу, и при этом мне ещё повезло — у кого-то травмы были куда серьёзнее, — говорила она тихо, протирая бокалы. — Индустрия любит только тех, кто приносит деньги. Как только ты становишься убыточной — тебя больше нет. Иногда даже в прямом смысле...

— А что с ними случилось? — поинтересовалась я тогда, но в ответ она лишь промолчала.

Её молчание насторожило меня.

***

Настал день кастинга. Воздух, казалось, сгустился от напряжения. Моё сердце колотилось где-то у самого кадыка, горячей пульсацией отдавая в виски. Ладони стали влажными, и я чувствовала, как тонкая ткань брюк прилипает к бёдрам. Я так боялась этого дня, ведь от него зависело абсолютно всё. Вся моя жизнь, бессонные ночи и изнурительные тренировки с Джиён — всё сводилось к этому моменту.

Я сидела в гримёрной, не в силах оторвать взгляд от своего отражения. Белый топ с длинными рукавами облегал плечи как вторая кожа, ремешки брюк туго обхватывали талию, делая фигуру хрупкой и опасной одновременно. Со стороны я выглядела прекрасной, но внутри... Внутри, под этим красивым панцирем, ворочался липкий, уродливый страх. Он был как огромный чёрный жук, скребущийся о рёбра.

— Ну что, готова? — голос Джиён прозвучал тихо, почти интимно. Её пальцы, обычно такие уверенные, сейчас едва заметно дрожали, когда она поправляла прядь моих волос и провела большим пальцем по скуле, проверяя макияж. В её глазах я видела не привычную строгость, а волнение и что-то обжигающе похожее на гордость.

Я молча кивнула. Говорить я не могла — ком в горле стал размером с кулак, тугой и шершавый.

Дверь гримёрной распахнулась, впуская поток ледяного воздуха. На пороге стояла безумно красивая девушка в облегающем чёрном костюме, подчёркивающем каждый изгиб. Идеальная укладка, взгляд, полный ледяного презрения, — она словно была пантерой, готовой к прыжку.

Её взгляд скользнул по мне как осколок льда — даже не удостоив меня вниманием, — и вонзился в Джиён. Комнату словно затопило вязким холодом, от которого перехватило дыхание.

— Надо же, какая встреча, — протянула Хва Ён, и её голос был пропитан ядом, тягучим, как патока. — Неужели ты всё ещё здесь? Я думала, после провала «Эха» ты нашла себе работу попроще. Например, вышибалы в баре.

Она улыбнулась, но улыбка не коснулась глаз.

Внутри у меня всё скрутило в тугой, болезненный узел. Это была не просто неприязнь. Это была старая, глубокая рана, которую сейчас безжалостно разбередили.

Лицо Джиён превратилось в каменную маску, но я заметила, как побелели костяшки её пальцев.

— Тебя это не касается, Хва Ён. Что ты здесь забыла? Приползла на поклон к жюри?

— Нет, я сама — жюри, и мой голос также влияет на этот отбор, — промурлыкала Хва Ён, наконец удостоив меня колючим, оценивающим взглядом. Она разглядывала не просто девочку из ниоткуда. Она видела ученицу Джиён.

— Забавно, — она скривила губы в усмешке, от которой у меня мурашки побежали по спине. — Ты всегда умела находить алмазы в грязи. Но помни, Джиён, — её голос стал тише и злее, превратившись в интимный шёпот, полный угрозы, — алмазы под давлением рассыпаются в пыль.

Она развернулась на каблуках, цокнув ими, словно выстрел, и вышла, оставив после себя звенящую тишину и запах дорогих, удушливых духов — пряных и агрессивных.

Я мало что помнила от своего первого выступления. Только то, как рэп пульсировал во мне, как злость и решимость вырывались вместе со словами. Мы с Джиён приготовили убийственный бит — и жюри одобрительно кивали. Всё прошло как во сне.

Я вернулась в зал ожидания, где воздух был наэлектризован. Девушки перешёптывались, нервы звенели, как натянутые струны.

И тут на сцену вышла Хва Ён. Её голос разнёсся по залу, обволакивающий и властный:

— Поздравляю, вы все показали высокий уровень подготовки. Но это только начало. Чтобы проверить вашу истинную суть, мы проведём ещё одно испытание. Последний — третий этап. Прямо сейчас.

По залу пробежал взволнованный шёпот, как ветер по сухой листве.

— Мы каждому из вас включим абсолютно любую песню. Ваша задача — сымпровизировать номер: спеть, начитать бит или станцевать. Это покажет, насколько вы готовы к жизни на сцене и выявит скрытые таланты.

Я похолодела. Импровизация? Под любую песню? Это было западнёй. Джиён выжимала из меня всё, чтобы мой рэп звучал уверенно, — мы готовили именно его. Я никогда не думала, что именно танец решит мою судьбу.

Я почувствовала, как взгляд Хва Ён упёрся в меня, прожигая насквозь, и в нём читалось: «Ну, посмотрим, чего ты стоишь, ученица». Она медленно, с кошачьей грацией, спустилась со сцены и заняла своё место.

Началась настоящая мясорубка. Мелодии сменяли друг друга: кому-то попадалась лёгкая и спокойная, кому-то — бешеная. Девушки одна за другой ломались, не в силах переключиться с привычного жанра. Я смотрела на это, и мой страх становился всё гуще.

Настал и мой черёд. Взглянув на Джиён, я встретила её твёрдый, ободряющий взгляд. Она кивнула, будто шепча: «Ты справишься, я верю». И я шагнула на сцену.

Зазвучали первые аккорды. Медленная, тягучая мелодия с нотками печали и обжигающей надежды поплыла по залу. Рэп под такое не зачитаешь. Значит, оставалось одно — танец. Сердце ухнуло в пятки, но я закрыла глаза.

Я не думала о жюри. Я думала о Джиён в том самом закутке, где пахло кофе и нашим общим потом, о том, как она учила меня не танцевать, а двигаться. «Танец — это язык тела», — звучало у меня в голове.

Музыка просочилась под кожу, наполнила вены. Мои руки поплыли вверх, будто я стряхивала с кончиков пальцев невидимые капли. Бёдра качнулись, запоминая ритм, и на миг мне показалось, что музыка сама обнимает меня, ведёт, дышит в затылок. Я не делала сложных прыжков или вращений. Я просто... жила в этой музыке. Каждое движение было плавным, но полным внутренней силы.

Когда последний аккорд растаял, в зале повисла оглушительная, звенящая тишина. Она была такой плотной, что я слышала, как бьётся моё сердце — гулко, торжествующе.

А потом один из продюсеров встал. Его одинокий хлопок расколол тишину, и через мгновение зал взорвался аплодисментами.

— Браво! — крикнул он в микрофон, перекрывая шум. — Вот это то, что мы искали! Искренность! В ней есть то, чего нет в других: нежность и душа!

Моё имя назвали одним из первых. Я прошла.

Проходя мимо Хва Ён к выходу со сцены, я поймала её взгляд. На этот раз он был не просто холодным — он был голодным. Обещающим проблемы. Хищная усмешка тронула её губы. Кажется, я только что разбередила старую вражду. И теперь я — её центр. Её одержимость.

Глава 3

Итак, после кастинга моя жизнь разделилась на «до» и «после» в тот самый миг, когда представитель компании назвал моё имя. «До» — это школа, дом, тихие вечера с мамой и мечты, казавшиеся бесконечно далёкими. «После» — обрушилось на меня всей своей тяжестью в первый же день.

Джиён была права: жизнь трейни — это не гламур и вспышки камер. Это бесконечный, изматывающий труд, в котором двадцати четырёх часов в сутках катастрофически не хватало. В мои обязанности, как и у всех, входили ежедневные тренировки, уроки вокала, хореографии и английского языка, жёсткий контроль веса и неумолимая корректировка питания. А поскольку я всё ещё была школьницей, мне приходилось совмещать это с учёбой.

Я возвращалась в общежитие далеко за полночь с единственным желанием — рухнуть в постель прежде, чем засну прямо по дороге.

Этот график выматывал до предела, безжалостно испытывая на излом мой внутренний стержень. Я чувствовала себя физически опустошённой. Мышцы, которые, как мне казалось, я укрепила занятиями с Джиён, теперь болели непрерывно. Новые, невероятно сложные хореографии, бесконечные повторы одного движения до кровавых мозолей, многочасовые вокальные упражнения, после которых горло пылало огнём, стали моими постоянными спутниками. Я засыпала в автобусе по дороге в общежитие и просыпалась от будильника, совершенно не чувствуя себя отдохнувшей. Хронический недосып превратился в густой туман, в котором я тонула каждое утро, и я научилась спать в любой позе и в любую свободную минуту: в автобусе, на школьном подоконнике во время большой перемены, даже на полу в танцевальном зале, пока ждала своей очереди. Моё лицо осунулось, под глазами залегли тёмные тени, и я превратилась в ходячего зомби, ведомого лишь одной целью — продержаться до конца дня. Школа стала казаться чем-то из параллельной вселенной. Пока учитель объяснял новую тему по математике, я мысленно повторяла текст песни; на контрольных засыпала над листком. Мои оценки, прежде стабильные, стремительно покатились вниз. Я пыталась делать домашнюю работу по ночам, но веки наливались свинцом, и я просто переписывала одно и то же предложение по десять раз. У меня не оставалось времени на друзей из прошлой жизни — я пропускала школьные фестивали, дни рождения, посиделки в кафе. Телефон разрывался от сообщений, на которые я не могла ответить. Я стала призраком в собственной школе.

Жила я, как и все трейни, в общежитии — это был один из пунктов договора. Поздней ночью, выйдя из автобуса на пустынной остановке, я шла через тёмный двор и видела перед собой обшарпанное девятиэтажное здание, которое на ближайшее время становилось моим домом. В подъезде пахло сыростью и холодным бетоном, тусклые лампы едва освещали потрескавшиеся ступени, а из-за тонких стен вечно доносились чьи-то разговоры, музыка или обрывки вокальных распевок. Общежитие представляло собой кирпичную коробку, по всем этажам которой гуляли сквозняки; в сырых углах и санузлах расцветала плесень, а в подвалах и на кухнях копошились рыжие тараканы, нахально стремившиеся попасться на глаза. Для меня, никогда прежде не сталкивавшейся с этими созданиями, они стали настоящим ужасом. Большие и маленькие коричневые существа, стремительно шныряющие по поверхностям, обладали невероятным иммунитетом к любым баллончикам с дихлофосом. Поначалу при встрече с ними я вскрикивала, но со временем привыкла и теперь молча хваталась за тапку.

Общежитие делилось на секции и блоки, по три блока на секцию с общей кухней. В каждом блоке располагались одна или две комнаты с общим санузлом. Мне досталась трёхместная комната, которую я делила с двумя девушками-трейни постарше.

Моих соседок звали Миён и Мина. Эти девушки-близняшки встретили меня неизменными улыбками и тарелкой домашнего кимчи в тот самый день, когда я впервые переступила порог комнаты.

— Соён, какая же ты красивая! Эти волосы! Цвет почти как у Мерлин Монро! — искренне заявила Миён в первый же вечер, протягивая мне чашку горячего чая.

Они были моей полной противоположностью — энергичные, громкие и, казалось, вовсе не знавшие усталости. За два года стажировки они успели выучить все неписаные правила выживания.

— Запомни, — наставляла меня Мина, пока мы делили узкий шкаф для вещей. — Никогда не бери йогурт из общего холодильника. Это знак полного отчаяния.

— И всегда держи при себе запасную пару носков, — добавляла Миён.

Мы быстро подружились. Девушки стали моими проводниками в этом новом, суровом мире: подсказывали, какие тренеры более лояльны, где можно незаметно вздремнуть и как тайком пронести в общежитие запрещённую еду.

***

Тёплый сентябрь окутывал город мягким золотом, но внутри меня с каждым днём рос холод. Тур FS завершился — об этом трубили все новостные порталы и социальные сети. Возвращение группы было лишь вопросом дней. А значит, скоро вернётся и Мин Джун.

Мысль об этом скручивала внутренности в тугой узел. Я ни разу не сказала ему о своих планах. Ни словом, ни сообщением. За те месяцы, что он провёл в разъездах, мы лишь изредка перебрасывались короткими звонками — его график был расписан по минутам, мой тоже стремительно превращался в бесконечную гонку между школой и тренировками с Джиён. Он рассказывал о сценах, о фанатах, о том, как выматывается до галлюцинаций, а я молча слушала, кусая губы. Я так и не осмелилась произнести: «Я тоже теперь часть этого мира». Боялась. Трусила. Скрывала, обманывая его. И прекрасно понимала: когда он узнает, разговор будет тяжёлым.

Весь сентябрь я жила с этим камнем на сердце. Каждый раз, когда хлопала входная дверь агентства, я вздрагивала. Каждый раз, когда в коридоре мелькала высокая мужская фигура, моё сердце пропускало удар. Я представляла нашу встречу сотни раз — и каждый сценарий заканчивался одинаково: его лицо, искажённое гневом и непониманием.

День настал внезапно.

За окнами уже давно сгустилась тьма — время перевалило за девять. Трёхчасовой урок по хореографии выжал меня досуха: пот стекал по вискам, футболка прилипла к спине, а ноги гудели так, будто по ним отбили барабанную дробь. Коридоры агентства опустели, только редкие лампы ещё горели, отбрасывая на пол длинные блёклые тени. Я вывалилась из танцевального зала, еле волоча своё тело, и побрела к лестнице, мечтая только о душе и подушке. В ушах всё ещё гремели замечания преподавателя, перед глазами плыло.

Заворачивая за угол, я не смотрела вперёд. И врезалась во что-то твёрдое. Чьи-то руки поймали меня за плечи — резко, жёстко, не давая упасть, но и не давая отстраниться.

Я подняла голову.

Холодные глаза Мин Джуна впились в меня, как лезвия. В них клубилась такая ярость, что я физически ощутила её давление. Он должен был вернуться только через неделю. Но, видимо, планы изменились. Или он специально примчался раньше — узнал от моих родителей и сорвался с места.

Он был в простой чёрной толстовке с капюшоном и свободных спортивных штанах — явно с дороги, даже не переоделся. Но, несмотря на небрежный вид, вся его фигура была напряжена до предела: желваки ходили под кожей, ноздри раздувались, пальцы, всё ещё сжимавшие мои плечи, были ледяными.

— Соён, — его голос прозвучал тихо, почти шёпотом, но в нём звенел металл. Опасный. Режущий. — Что. Ты. Здесь. Делаешь?

Я сглотнула. Губы пересохли.

— Я... я теперь трейни. Меня приняли, — слова выходили жалкими, дрожащими, совсем не такими уверенными, какими я их репетировала в голове. — После кастинга.

Его лицо окаменело. Скулы заострились ещё сильнее, на шее запульсировала жилка. На секунду мне показалось, что он сейчас что-то разобьёт — стену, дверь, что угодно. Но он лишь сжал челюсти так, что зубы, наверное, скрипнули.

— Трейни? Ты? — каждое слово падало как камень. — И ты мне ничего не сказала?

— Я... я пыталась, но ты был в туре. Сам говорил — всё строго, график забит до минут. Я не хотела отвлекать тебя по пустякам...

— По пустякам?! — взорвался он.

Его голос эхом разнёсся по пустому коридору. Где-то вдалеке хлопнула дверь. Мин Джун перехватил мой локоть — крепко, до лёгкой боли — и практически отволок меня в тупик у запасного выхода, подальше от любопытных глаз.

Здесь было темно и пыльно. Пахло старым картоном и сыростью. Он втолкнул меня в самый конец, где в тусклом свете аварийной лампочки плясали пылинки, и встал напротив — стена мышц, перекрывающая путь к отступлению.

— Ты хоть понимаешь, во что ты влезла? — зашипел он, наклоняясь ближе, так что я почувствовала запах его парфюма, смешанный с дорожной пылью. — Это не твоя сказка про Золушку! Это мясорубка! Ты знаешь, что конкуренты делают друг с другом? Думаешь, здесь все милые и поддерживающие? Ты хоть представляешь, на что подписалась? Кастинг — это детский лепет по сравнению с реальной жизнью айдола!

Его глаза метали молнии. Грудь тяжело вздымалась. Между нами было от силы сантиметров пятнадцать — я чувствовала жар его дыхания на своём лице. И внутри меня, помимо страха, вдруг вспыхнуло что-то ещё. Обида. Упрямство. Злость.

— Мог бы и поддержать, — буркнула я, сжимая край рукава с такой силой, что побелели костяшки. — Я столько усилий приложила, чтобы попасть сюда... Думаешь, это было легко?

— И зачем? — он горько усмехнулся. — С какой целью? Ты никогда этого не хотела. Ты собиралась в художественную академию, Соён! Рисовать! Твои альбомы, твои эскизы — где всё это теперь? Ты просто взяла и выбросила свою настоящую мечту!

— Просто... — голос предательски дрогнул. — Просто я тоже чего-то стою.

Слова сорвались тихо, почти шёпотом, но они ударили его сильнее крика. В моих глазах начали собираться слёзы — горячие, обжигающие. В этот момент сознание снова перенесло меня в тот вечер, когда в наш дом ворвался Джимин. Тот вечер, когда мне дали понять: я — никто. Просто подруга, которую нужно оберегать и прятать, чьи желания ничего не значат. Просто человек, от которого ничего не зависит.

Мин Джун замер. Его лицо дрогнуло. Что-то промелькнуло во взгляде — боль, вина, понимание? Но он быстро подавил это, загнал обратно под маску ледяного спокойствия.

Он тяжело вздохнул и провёл ладонью по лицу.

— Ты много для меня значишь, — произнёс он глухо. — Гораздо больше, чем ты думаешь, Соён. Именно поэтому я не хотел, чтобы ты здесь оказывалась. Я пытался защитить тебя от всего этого дерьма. А ты... ты просто взяла и прыгнула в самое пекло за моей спиной. Не спросив. Не посоветовавшись. Как будто моё мнение ничего для тебя не значит.

Он замолчал. Тишина повисла между нами — плотная, удушающая. Я не знала, что ответить. Потому что в глубине души понимала: он прав. Я действительно подло поступила. Но иначе я бы просто не смогла. Он бы отговорил. Запретил. Сломал бы мою решимость одним своим взглядом.

Мин Джун отпустил мой локоть — я даже не заметила, что он всё ещё держал меня. Сделал шаг назад. Потом ещё один. Его спина почти коснулась стены тупика, но он по-прежнему загораживал проход.

— Ладно, — выдохнул он наконец. Голос звучал ровно, но за этим спокойствием я чувствовала океан подавленных эмоций. — Раз ты уже здесь, раз ты всё решила... делай что хочешь.

Он замолчал, глядя куда-то поверх моей головы. А потом произнёс то, что добило меня окончательно:

— Только не смей потом приходить ко мне и плакать. Поняла? Не смей. И ещё кое-что... — он помедлил. На мгновение в его глазах промелькнуло что-то похожее на страх — не за себя, за меня. Но слова, которые он уронил следом, всё равно разрезали сердце без анестезии: — Никому здесь не рассказывай о том, что мы знакомы. Особенно здесь. Скрой этот факт. Забудь, что мы вообще друзья.

Внутри что-то оборвалось.

Я смотрела на него ошарашенно, и смысл сказанного доходил до меня постепенно, как яд. «Забудь, что мы вообще друзья». Кровь прилила к щекам. В груди вспыхнул пожар — ярость, обида, унижение, всё разом.

«Что он себе возомнил? — стучало в висках. — Неужели он стесняется меня? Считает, что маленькая, ничего не стоящая трейни не достойна даже упоминания рядом с именем великого Мин Джуна? Что моя дружба для него — пятно на репутации?»

Я стиснула зубы с такой силой, что заболела челюсть. Слёзы высохли, не успев пролиться, сменившись обжигающей горечью. Каждая клеточка тела звенела от несправедливости.

— Как скажешь, — прошептала я.

Голос был чужим. Ледяным. Безжизненным.

Он всё ещё стоял передо мной, перекрывая выход из тупика. Я шагнула вперёд и, не глядя ему в лицо, молча обошла его — плечи едва не соприкоснулись. От него пахло знакомым парфюмом, и от этого было ещё больнее. Я чувствовала, как его взгляд буравит мне затылок, но не обернулась. Просто вышла из тёмного закутка в освещённый коридор и ускорила шаг.

Холод отчуждения, повисший между нами, был почти физически ощутим — словно между нами выросла стеклянная стена, сквозь которую ничего не пробиться.

Я только что потеряла самого близкого друга. Человека, который был мне опорой с детства. Потеряла ради мечты, которая теперь казалась пугающе реальной, жестокой и требовательной. Мечты, которая ещё минуту назад была моим самым смелым поступком, а теперь ощущалась как самая большая ошибка.

А ведь начинала я всё ради него. Ради того, чтобы однажды встать рядом. Чтобы доказать, что я чего-то стою. Чтобы быть достойной.

Но, кажется, я добилась лишь обратного.

Ноги сами понесли меня не к выходу, а вверх. Я не хотела возвращаться в общежитие — не сейчас. Не с этим грузом. Мина и Миён сразу всё поймут по моему лицу, начнут расспрашивать, утешать... Я не могла этого вынести. Мне нужно было исчезнуть. Раствориться. Стать невидимкой хотя бы на час.

Я поднималась по лестнице всё выше и выше — мимо тёмных этажей, мимо закрытых дверей тренировочных залов, мимо погасших ламп. Ступеньки скрипели под ногами, вторя моему сбитому дыханию. Наконец, последний пролёт — и передо мной оказалась тяжёлая металлическая дверь с табличкой «Выход на крышу. Только для персонала». Я толкнула её. Не заперто.

Холодный ночной воздух ударил в лицо. Я вышла на крышу, и дверь за моей спиной медленно закрылась с глухим стуком, отрезав меня от всего мира.

Передо мной раскинулся город — бесконечное море огней, мерцающих в темноте. Где-то внизу шумели редкие машины, гудел ветер в проводах, доносились обрывки чьей-то музыки из открытого окна. А здесь, на высоте, было тихо и пусто. Только я и небо — бархатно-чёрное, беззвёздное, равнодушное.

Я подошла к самому краю, вцепилась пальцами в холодные металлические перила и закрыла глаза. Ветер трепал волосы, забирался под тонкую футболку, пробирая до костей, но мне было всё равно. Холод снаружи хотя бы отвлекал от холода внутри.

Перед глазами снова и снова всплывало его лицо. Его ледяной взгляд. Его слова: «Забудь, что мы вообще друзья».

Я зажмурилась сильнее, но слёзы всё равно прорвались — горячие, жгучие, беззвучные. Они катились по щекам, падали на перила, и я не пыталась их остановить. Плечи дрожали. Губы искусаны до крови.

Я стояла на крыше одна, под бескрайним небом, чувствуя себя самым одиноким человеком на свете. Стеклянная дверь отражала мой силуэт — сгорбленный, жалкий. Если бы он увидел меня сейчас, то наверняка сказал бы: «Я же предупреждал».

Но он не увидит. Он сам велел мне забыть, что мы друзья.

Впервые за столько времени я расплакалась. Сильно, навзрыд, сотрясаясь всем телом от рыданий. Слёзы смешивались с обидой, усталостью и острым, всепоглощающим чувством одиночества. Я чувствовала себя в ловушке, из которой нет выхода, куда загнала себя сама, пытаясь кому-то что-то доказать. Какая же я глупая. Я закопала мечты о художественной академии, менялась ради друга, чтобы соответствовать ему, а в итоге осталась ни с чем. Без прошлой спокойной жизни и без друга.

— Не дыши ртом, — раздался вдруг спокойный голос за моей спиной. — Застудишь горло в этом холоде, потом петь не сможешь.

Я резко обернулась, судорожно вытирая слёзы тыльной стороной ладони — мокрой, замёрзшей, дрожащей. Сердце колотилось где-то у самого горла, а щёки горели от стыда: меня застали в самый жалкий, самый разобранный момент, когда я даже не могла контролировать собственные рыдания. Стыд. Позор.

Передо мной стоял парень. Он не выглядел удивлённым или смущённым — напротив, в его позе сквозила непринуждённая уверенность человека, который привык чувствовать себя на своём месте где угодно. Из приметного на нём была простая чёрная шапка, низко, почти до бровей, натянутая на лоб, словно он прятался от чужих взглядов, и кожаная куртка — потёртая на локтях, видавшая виды, но явно дорогая. В полумраке крыши, где единственным источником света оставались далёкие неоновые вывески соседних зданий да тусклая лампочка над дверью, его улыбка казалась тёплой и поразительно искренней. Не вежливой, не дежурной, а именно искренней — так улыбаются люди, которые действительно умеют слушать.

Я замерла, не зная, что сказать. Объяснять причину своих слёз? Оправдываться? Просить не рассказывать никому? Мысли метались в голове как испуганные птицы, но голос пропал, и я лишь стояла, судорожно сжимая мокрые от слёз пальцы.

Он не стал ждать моих сбивчивых объяснений или извинений. Не задал ни одного неловкого вопроса. Он просто стянул с плеч свою куртку, оставшись в одном свитере, и сделал шаг ко мне. Я не успела даже запротестовать, как тяжёлая кожа опустилась мне на плечи, обдав меня волной чужого тепла. Она хранила тепло его тела и едва уловимый запах дорогого, но не приторного парфюма — что-то с нотками сандала и горьковатой зелени, очень спокойное и обволакивающее. Я инстинктивно ухватилась за борта, закутываясь плотнее.

— Новенькая? — мягко спросил он, присаживаясь на старую деревянную скамейку — видавшую виды, скрипучую, явно забытую здесь персоналом ещё с лета.

— Да... — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но он предательски дрожал, срывался на концах слов. Я ненавидела себя за эту дрожь, за то, что не могла хотя бы сейчас держать лицо.

К счастью, он не стал расспрашивать. Не полез в душу с фальшивым сочувствием, которое я терпеть не могла. Вместо этого он просто откинулся на спинку скамейки, закинул руки за голову и посмотрел на ночной город — на бескрайнее море огней, рассыпавшихся внизу, как драгоценные камни по чёрному бархату. Молчание, которое он принёс с собой, было не напряжённым, а тёплым, укутывающим, почти целительным.

— Знаешь, — заговорил он тихим, успокаивающим голосом, от которого волна мурашек пробежала по коже, — когда я только пришёл сюда, я тоже думал, что не выдержу. Казалось, что все вокруг лучше, талантливее, сильнее, что я попал сюда по какой-то чудовищной ошибке и меня вот-вот разоблачат. Я плакал в туалете точно так же, как ты сейчас плачешь здесь. Честное слово. Ревел так, что потом полчаса не мог выйти, потому что лицо было красным и опухшим. Всё казалось концом.

Я недоверчиво покосилась на него, всё ещё шмыгая носом. Передо мной сидел уверенный, спокойный человек, от которого веяло силой и удивительной внутренней гармонией. Представить его рыдающим в кабинке туалета было практически невозможно.

— Ты?

— Ага, — он широко, как-то по-мальчишески улыбнулся, и в уголках его глаз собрались лучики морщинок. — Я — Сон Хо. Будем знакомы, плакса.

— Соён... — тихо представилась я, чувствуя, как помимо воли уголки моих губ чуть дёргаются в слабом подобии улыбки.

Я знала, кто он. Конечно, знала. Он был одним из участников группы FS, и Мин Джун часто рассказывал о нём — редко, скупо, как и обо всём остальном, но всегда с особенной теплотой. «Он как солнышко, которое греет, когда ты замёрз», — говорил Джун, и я, помню, тогда ещё удивилась этому сравнению: мой друг никогда не был склонен к поэтическим метафорам. Теперь, сидя на холодной крыше в чужой куртке, я понимала, насколько точно он описал Сон Хо. От этого человека действительно исходило тепло — не физическое, а какое-то внутреннее, душевное. И от этого становилось одновременно легче и в тысячу раз больнее, потому что каждая мысль о Мин Джуне сейчас отдавалась внутри тупой, ноющей болью.

Сон Хо улыбнулся дружелюбно, и от этой улыбки — открытой, бесхитростной — на душе почему-то стало чуть-чуть легче, будто кто-то приоткрыл форточку в душной комнате.

— Так, и кто же тебя довёл до слёз? — поинтересовался он без тени осуждения, лишь с лёгким любопытством. — По-любому хореографы, они те ещё деспоты. Я их до сих пор иногда побаиваюсь, честно. Особенно ту, которая с палкой ходит.

Он задорно подмигнул мне, явно пытаясь хоть немного растормошить, вызвать улыбку.

— Н-нет, не они... — я помотала головой, растерявшись, не зная, стоит ли вообще кому-то открываться. Но что-то в его взгляде — спокойном, внимательном, без тени праздного любопытства — подталкивало говорить. — Скорее из-за собственных неправильных решений, из-за которых я потеряла близкого человека. Вот что меня расстраивает больше, чем любые хореографы-тираны. Сколько себя помню, я всегда боялась двух вещей: ошибиться в своих решениях и потерять друга. И сегодня... сегодня обе эти вещи случились со мной одновременно.

Я замолчала, сглатывая подступивший к горлу ком. Слова прозвучали так горько, так безнадёжно, что я сама испугалась.

Мы молча сидели на видавшей виды деревянной скамейке, примостившейся в углу крыши, и смотрели, как ночь окончательно вступает в свои права. Где-то внизу гудел город — шуршал шинами, перемигивался светофорами, дышал миллионами незнакомых жизней. Холодный воздух понемногу отрезвлял меня, возвращал в чувства, вытягивал из липкого болота истерики. Я дышала глубоко, как учила когда-то мама, и с каждым вдохом паника отступала на шаг.

Сон Хо слушал меня внимательно — так, как редко кто умеет слушать. Он не перебивал, не вставлял дежурных «всё будет хорошо», не обесценивал мои переживания. Он просто был рядом, и этого оказалось достаточно, чтобы я впервые за долгое время раскрыла душу практически незнакомому человеку.

— Послушай, Соён, — заговорил он после паузы, и его голос звучал мягко, но убедительно, — ошибаться — это нормально. Наши ошибки не разрушают нас; они делают нас теми, кем мы в итоге становимся. Каждый человек в этом мире допускает промахи, оступается, падает — и никто не идеален. Даже мы, айдолы, хотя само слово «айдол» вроде как означает «идеал». Смешно, правда? Я столько раз ошибался, что если бы каждая ошибка оставляла шрам, я бы сейчас выглядел как Франкенштейн. Но именно эти шрамы и делают нас настоящими.

Я невольно улыбнулась, представив Сон Хо в роли чудовища Франкенштейна. Какая ирония — человек, которого фанаты считают эталоном, сейчас говорит мне, что «идол» и «идеал» — совершенно разные вещи.

— Понимаешь, — продолжила я, уставившись на свои сцепленные в замок пальцы, — я приняла решение на эмоциях. Мной двигала обида и желание кому-то что-то доказать. А теперь я здесь, и мне кажется, что я занимаю чужое место. Ведь кто-то действительно мечтал бы оказаться здесь, кто-то готов был бы на всё ради этого шанса, кто-то талантливее, целеустремлённее, достойнее. А я... я просто захотела доказать, что тоже чего-то стою.

Сон Хо помолчал. Я чувствовала, что он понимает гораздо больше, чем говорит. Он не стал спрашивать, кому именно я пыталась доказать и из-за кого оказалась в агентстве. Всё и так было очевидно: в группе FS все знали о нашей дружбе с Мин Джуном, знали, что он оберегал меня как младшую сестру, и, вероятно, уже догадались, что мой внезапный приход в трейни был связан именно с ним. Но Сон Хо был слишком тактичен, чтобы копаться в этой ране.

— Ты веришь в предопределение? В судьбу? — неожиданно спросил он, переводя взгляд с городских огней на меня.

Я лишь пожала плечами. Вопрос застал меня врасплох — я никогда всерьёз не задумывалась об этом. Моя жизнь всегда казалась мне чередой случайностей, а не чьим-то продуманным планом.

— А я верю, — ответил он, и в его голосе прозвучала странная, глубокая убеждённость. — И то, что ты находишься сейчас здесь, на этой крыше, в этой куртке, рядом со мной — значит, так надо было. Понимаешь? Возможно, ты не заняла чьё-то место. Возможно, ты сейчас спасла кого-то от изнурительных тренировок и тяжёлой жизни трейни. Или, наоборот, именно ты окажешься тем человеком, который через пару лет будет стоять на сцене и вдохновлять тысячи людей. Мы никогда не знаем заранее, зачем вселенная нас куда-то приводит. Но она никогда не ошибается.

Я засмеялась — впервые за этот бесконечно долгий, мучительный вечер. Смех вышел слабым, чуть надтреснутым, но это был настоящий смех, а не горькая усмешка. Его простые, лишённые пафоса слова подействовали на меня как целительный бальзам. Он не давал мне ложных обещаний скорой славы, не твердил, что всё будет легко и прекрасно, — он просто вернул мне нечто гораздо более важное. Спокойствие. Крошечное, хрупкое спокойствие души, которую, как мне казалось ещё полчаса назад, я потеряла навсегда.

— Спасибо... — прошептала я, плотнее закутываясь в его куртку. Кожа скрипнула, обдавая меня теплом и тем самым запахом — теперь к нему примешивался ещё и аромат ночного города.

— Вернёшь потом, — подмигнул он и поднялся, разминая затёкшие плечи. — И не сиди долго на холоде, плакса Соён. Горло действительно нужно беречь, а я не шутил.

Дверь за ним закрылась почти беззвучно — лишь мягко щёлкнул замок. Я снова осталась на крыше одна, но теперь одиночество больше не давило бетонной плитой. Оно стало другим — спокойным, уютным, почти дружелюбным.

В его куртке было тепло — так тепло, что холодный сентябрьский ветер, всё ещё трепавший мои волосы, больше не мог пробрать до дрожи. А его слова, простые и искренние, зажгли внутри меня крошечную, но упрямую искру надежды в этом огромном, пугающем, холодном мире айдолов. И где-то глубоко в душе я почувствовала, что, возможно — лишь возможно — я справлюсь.

Глава 4

На следующее утро я проснулась с непривычным чувством лёгкости. Я смутно помнила, как вернулась в общежитие, как рухнула на кровать, накрывшись его курткой. От неё всё ещё слабо пахло свежим и дорогим парфюмом. Я аккуратно погладила поверхность куртки, будто она была живым существом.

На часах пять утра. Миён и Мина продолжали сладко спать, но мне не хотелось находиться тут, в четырёх стенах. Спрятав куртку Сон Хо в чехол от своего костюма, я быстро переоделась и поспешно вышла из общежития, прихватив сумку со сменной одеждой.

Сентябрьское утро выдалось на удивление солнечным и ясным. Я направилась в агентство. Сейчас было идеальное время, чтобы размяться и привести мысли в порядок. Спортивный зал встретил меня полным молчанием. Я начала разминаться, прокручивая вновь и вновь вчерашний день. Мин Джун ясно дал понять, что между нами всё кончено, — чего я всегда боялась. Но я не думала, что это так скоро произойдёт. Теперь я ничего и никому не должна, можно просто забрать документы из агентства и разорвать контракт. Эта мысль крепла с каждой минутой, она казалась более логичной и более здравой. «Вернусь домой к родителям, буду исправлять свои оценки и заново рисовать», — думала я, приступая к бегу на дорожке, — «Но... а что потом? Джуна этим не вернёшь. Я стану изгоем, останусь одна. Что скажет моё окружение? Мои родители, одноклассники и Джиён? Что она скажет? Я быстро представила лицо Джиён, полное презрения и разочарования. Ушла... Сдалась... Проиграла... Нет. Это ужасно». Я тряхнула головой и нажала на кнопку, увеличивая скорость. Уйти сейчас — означало проиграть. Мне нельзя уходить. Да и к тому же, при разрыве контракта мне придётся выплатить компенсацию агентству, что сильно ударило бы по и без того слабому семейному бюджету родителей. Этого мне тоже не хотелось. Я тяжело вздохнула. Как бы то ни было, прошлое не вернуть. Сон Хо прав: мы не идеальны, мы совершаем ошибки. Это нормально. Надо принять эту ошибку и идти дальше. Бороться, быть сильной. Прежде всего, я теперь должна бороться не для того, чтобы кому-то угодить, а для себя. Потому что я не «дно» и не «пустышка». Никогда не была ею, и я это прекрасно знала. Я нажала на кнопку «стоп» и остановилась. Дышать стало легче.

Дверь спортзала открылась с лёгким скрипом. Я обернулась на неприятный звук, нарушивший тишину, и увидела Джимина. Он вошёл бесшумно, как хищник. На нём была простая чёрная майка, облегающая плечи, и свободные серые спортивные штаны; белые кроссовки ярко выделялись на тёмном полу. Волосы аккуратно уложены — никакой сонной небрежности, — видимо, он тоже не спал с раннего утра. Заметив меня, он сперва замер, но тут же опомнился, ухмыльнулся и вошёл. Неторопливые шаги гулко разнеслись по пустому залу, и я невольно отметила, как хищно и плавно он двигается.

Я развернулась как ни в чём не бывало и направилась к другому тренажёру, который находился на противоположном конце зала.

— Даже не поздороваешься со мной? — раздался низкий, с лёгкой хрипотцой голос у меня за спиной. Он подошёл почти вплотную, я ощутила тепло его тела за секунду до того, как обернулась.

Я вскинула голову. Он стоял неприлично близко — так, что я почувствовала запах его парфюма: что-то пряное, с нотками мускуса и сандала. Тяжёлый, обволакивающий. Не тот спокойный аромат, что я вдыхала вчера, кутаясь в куртку Сон Хо, — совершенно другой. Опасный.

— С чего бы? Ты никогда со мной не здоровался, — бросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Он склонил голову набок, изучая моё лицо с каким-то странным, почти коллекционерским интересом. Его взгляд скользнул по моим глазам, задержался на губах — всего на мгновение, но я заметила. Мне стало неуютно, будто он видел что-то, чего я сама не хотела показывать.

— Ой, какие мы теперь грозные, — протянул он. Его голос прозвучал мягко, почти интимно, и от этой мягкости по коже побежали мурашки — не из страха, а из какого-то смутного, неприятного предчувствия.

Я скрестила руки на груди — машинальный жест защиты. Он заметил, усмехнулся уголком губ.

— Джимин, чего ты хочешь? Что тебе нужно от меня?

Он довольно улыбнулся.

— Вообще-то я хотел тебя поздравить, трейни. Нелегко, наверное, пришлось за столь короткие сроки осваивать навыки, на которые некоторые тратят годы.

— Завидуешь? — спросила я, ухмыльнувшись.

Он в ответ лишь рассмеялся — низко, с ленцой, и от этого смеха что-то дрогнуло в воздухе между нами.

— Ага, прям стою и плачу от твоей крутости. Ну ладно, буду честным. Мне никогда не нравилась ваша дружба с Джуном. Она не принесла бы вам обоим ничего хорошего. Поэтому это было правильное решение — отпустить его. С твоей стороны.

Он наклонился так близко, что я почувствовала его дыхание на шее, словно змея, изучающая жертву. Я замерла, чувствуя, как сердце пропустило удар — от злости? От неожиданности?

Я ядовито улыбнулась. Видимо, Джун рассказал Джимину, и это задело меня ещё сильнее.

— Кто ты такой, чтобы влезать в наши с ним отношения?

— Я — лидер группы, — взгляд его стал серьёзным, но он не отодвинулся. — И мне важно, чтобы наша группа процветала. Поэтому такие, как ты, не должны нам портить планы.

Я почувствовала, как гнев пробирает до костей, как кровь бежит по сосудам быстрее, как щёки мои краснеют. Я неосознанно начала сжимать кулаки. Мой гнев, подобно дракону, которого разбудили, сейчас метался во мне, пытаясь вырваться наружу и спалить всё дотла. Мне так хотелось выпустить этого дракона и обрушить свой гнев на Джимина, сделав ему больно.

— Ну да, Джимин, ты прав. Вы ведь так работали для успеха. Особенно ты. Тебе, небось, долго пришлось трудиться. Ты, кажется, тоже из состоятельной семьи, да? Ну что, родители подкупили агентство, чтобы ты попал в число стажёров?

Взгляд Джимина потемнел. Я задела его за живое. Я вспомнила, как случайно однажды наткнулась на комментарий на странице группы FS с хейтом в его сторону — будто бы его родители приложили некие «финансовые» усилия ради его успеха.

Джимин грубо схватил меня за руку. Его пальцы оказались неожиданно горячими — обжигающе горячими на моей разгорячённой после бега коже. Он резко дёрнул меня на себя, впечатал спиной в холодную стену, и я на мгновение потеряла равновесие, оказавшись зажатой между стеной и его телом. Близко — до неприличия близко. Я чувствовала тепло, исходящее от его груди, слышала его сбитое дыхание, видела, как пульсирует жилка на его шее. Его лицо нависло надо мной, и наши взгляды встретились — в его глазах плескалась злость, но было там что-то ещё, тёмное, нечитаемое.

— Как ты смеешь мне такие слова говорить?! — грубо выдохнул он прямо в моё лицо. — Ты жалкая.

Я не отступила. Не опустила глаза. Моё сердце колотилось где-то в горле, но не от страха и уж точно не от влечения — только от чистой, концентрированной ярости. Я чувствовала, как его пальцы сжимают мои плечи, почти до боли, и как каждый мускул в его руках напряжён.

— Как и ты! — парировала я, и мой голос не дрогнул. — Ты всегда был в числе тех, кто меня ни во что не ставил, всегда унижал. Взгляни на меня теперь. Внимательно посмотри. Ты сейчас смотришь на своё отражение. Как тебе? Приятно, когда на тебя выплёскивают яд и бьют по живому?

Его дыхание сбилось. В тишине пустого зала я слышала только наше частое дыхание и стук собственного сердца. Его взгляд метался по моему лицу — глаза, губы, снова глаза. Что-то дрогнуло в его чертах. На миг мне показалось, что он сейчас скажет что-то ещё, но он лишь выдохнул сквозь зубы и резко разжал руки.

Я осталась стоять у стены, глядя, как он хватает свои вещи и рвётся прочь. Дверь громко хлопнула за его спиной.

В зале снова стало тихо. Я медленно выдохнула, только сейчас осознав, что всё это время почти не дышала. Плечи, которые он сжимал, слегка ныли. Я поёжилась, стряхивая с себя остатки его тепла — оно всё ещё липло к коже, как чужое, неприятное напоминание о том, как близко он был.

***

Октябрь в Сеуле стоял на удивление тёплым и ясным, словно осень решила напоследок подарить ещё немного ласкового солнца. Время летело незаметно, растворяясь в бесконечной череде тренировок, школьных занятий и редких свободных вечеров, которые мы с Миён и Миной проводили вместе — то за нехитрой готовкой в крохотной общей кухне, то за просмотром дорамы, устроившись рядком на одной кровати. За этот месяц мы сильно сдружились и стали друг другу по-настоящему близки.

После той памятной встречи с Джимином в спортзале я больше не видела никого из участников FS — никто из них не появлялся в общих тренировочных зонах, и я старалась не искать этих встреч. Единственным исключением оставался Сон Хо, с которым мы время от времени пересекались на крыше. Мы часто говорили об учителях, о строгих порядках агентства, а иногда он помогал мне с хореографией — терпеливо, без снисхождения, но и без той жёсткости, с какой нас муштровали на занятиях.

Помню один случай, который особенно врезался мне в память. Я поднялась на крышу поздно вечером, чтобы в одиночестве отработать одно движение — сложный разворот с прогибом, который никак мне не давался, сколько бы я ни повторяла его перед зеркалом в зале. Вечернее небо уже наливалось густой синевой, а на горизонте догорала узкая алая полоса заката. Я так увлеклась, что не сразу заметила, как дверь позади меня тихо открылась.

— Давай помогу, — раздался спокойный голос Сон Хо. Он подошёл неслышно, по своему обыкновению, и встал позади. — Я подстрахую, чтобы ты не боялась упасть. Начинай.

Его задача была простой — плавно придерживать меня за талию, пока я делала разворот, чтобы я могла полностью сосредоточиться на движении и не думать о равновесии. Я глубоко вздохнула, начала движение, сделала оборот — и вдруг ощутила, как его крепкие, тёплые ладони уверенно легли на мою талию. От неожиданности я замешкалась, нога предательски соскользнула, и я замерла, оказавшись к нему лицом — ближе, чем планировала.

— Ты чего, солнышко? — спросил Сон Хо с лёгкой, чуть встревоженной улыбкой.

А я замерла, не в силах вымолвить ни слова. Осеннее солнце, уже совсем низкое, лениво клонилось к закату, и его последние лучи мягко освещали его лицо и волосы, путая в прядях золотистые искры. Выглядел он в тот момент как парень, сошедший со страниц какого-то современного фанфика — слишком красивый, слишком тёплый, слишком настоящий.

— Да так, я просто... — выдохнула я, чувствуя, как щёки заливает предательский румянец, и аккуратно высвободилась из его рук, отступая на шаг.

Да, мне было комфортно с ним — невыносимо, непозволительно комфортно. Но где-то в глубине души каждый раз, когда я поднималась на крышу, какая-то часть меня отчаянно протестовала. Совесть, похожая на занудливого внутреннего цензора, без конца задавала одни и те же вопросы: «Зачем ты опять идёшь туда? С какой целью? Ищешь замену Мин Джуну? Или пытаешься через Сон Хо узнавать о его жизни?» Эти мысли мучили меня всякий раз, когда я поворачивала ручку двери, ведущей на крышу. Мне казалось, что я поступаю неправильно, общаясь с другом Мин Джуна, но я упорно игнорировала свою совесть, убеждая себя, что ничего дурного в этих разговорах нет. Кто же знал, что наше с ним общение выйдет мне боком...

Спустя какое-то время я начала замечать странное поведение остальных трейни по отношению ко мне. Стоило подойти к ним перед занятиями или присоединиться к общей трапезе в столовой, они резко замолкали, бросали косые, многозначительные взгляды, сторонились, а некоторые демонстративно пересаживались подальше. Я терялась в догадках: что происходит? Даже мои соседки — Миён и Мина, с которыми мы делили комнату и, как мне казалось, тёплые отношения, — присоединились к этому немому бойкоту. Они не избегали меня, но в их поведении появилась отчуждённость, которой раньше не было.

Однажды вечером, набрав себе ужин в столовой, я направилась к столу, где обычно сидели Мина и Миён. Рядом сидящие трейни, едва завидев меня, демонстративно подхватили свои подносы и пересели. Не сдвинулись с места только мои соседки, но я заметила, как их плечи напряглись, стоило мне поставить поднос рядом.

— Что такое? — спросила я, усаживаясь напротив и подвигая к себе тарелку. — Почему ко мне все так относятся?

Я растерянно покосилась на своих «коллег» за соседним столом, но те быстро отвернулись и уткнулись в еду.

— Может, это ты нам скажешь, что с тобой? — резко бросила Миён. Она смотрела на меня в упор, и в её глазах не было привычного дружелюбия.

Я непонимающе перевела взгляд с неё на Мину. Та замялась, теребя край салфетки.

— В агентстве ходит про тебя очень некрасивый слух... — начала она застенчиво, явно подбирая слова.

— Грязный слух, — жёстко завершила фразу Миён. — Будто тебя взяли в агентство не благодаря твоему таланту.

— А благодаря твоей «особенной» внешности и связям с группой FS, — тихо продолжила Мина. — Будто они за тебя вступились, попросили принять. И теперь все думают, что ты нечестным путём сюда попала. Что твоё место здесь — чьё-то одолжение.

Я ошарашенно посмотрела на подруг, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, ледяной ком.

— Что...? Как...? — слова застревали в горле. — Вы тоже так считаете?

В моём голосе прозвучала такая отчаянная надежда, что Мина на мгновение отвела глаза. Но Миён осталась непреклонной, хотя её голос чуть дрогнул:

— Прости, Соён, но твоё поведение лишь подтверждает эти слухи.

Моё сердце сжалось от боли. Пусть про меня говорят что угодно — это не страшно, к осуждению незнакомцев я почти привыкла. Но когда те же слова произносят люди, с которыми ты делишь кров и еду, с которыми засыпаешь в одной комнате каждую ночь, это становится невыносимо обидно.

— Ты часто где-то пропадаешь, — продолжала Миён, и голос её звучал всё холоднее, но я заметила, как она украдкой сжимает в пальцах край подноса, словно ей самой было невыносимо это произносить. — Мы долго не понимали, где ты. А потом я как-то раз заметила, как ты поднимаешься по лестнице, и решила проследить. И каково же было моё удивление, когда я увидела на крыше Сон Хо — участника FS — и тебя, стоящую в его объятиях. Вы смотрелись до отвращения красиво, как сцена из дорамы.

Я вспыхнула до корней волос, мысленно возвращаясь в тот самый день, когда отрабатывала упражнение. Значит, она застала именно этот момент. Какая неловкость... Какой стыд...

Мина тяжело вздохнула и добавила:

— Сон Хо не из тех людей, кто вот так просто будет с кем-то сидеть по вечерам. У них у всех строгие контракты, особенно пункт об отношениях и личных контактах. А если уж он начал пренебрегать этим пунктом ради тебя, значит, ты ему явно небезразлична. И вполне вероятно, что он мог и с членами жюри «договориться» на кастинге.

— Всё совсем не так, как вы думаете, девочки! — с мольбой проговорила я, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Он бы никогда на такое не пошёл... И я бы никогда...

Миён поднялась первой, резко, но я успела заметить, как дрогнули её губы. Ей было больно уходить — я видела это по тому, как она замешкалась, поправляя лямку рюкзака, как на мгновение её глаза подозрительно заблестели. Мина поднялась следом, ещё медленнее, и задержалась на мгновение, глядя на меня с грустью.

— Мы видели, как ты прятала ту мужскую куртку, — тихо сказала она, и в её голосе не было осуждения, только усталая печаль. — Но мы надеялись, что ты сама нам расскажешь... Мы ждали, Соён.

Они ушли, оставив меня одну перед нетронутым ужином. В столовой стоял приглушённый гул голосов, но я не слышала ни слова. Я сидела в полном одиночестве, глядя в одну точку и чувствуя, как внутри разливается ледяная пустота.

Весь следующий день их слова крутились в голове, как заезженная пластинка, не давая сосредоточиться ни на занятиях, ни на тренировке. Внутри росло отчаянное желание всё исправить. Но как? Рассказать правду? А что, если они не поверят? Что, если решат, что я просто придумываю себе оправдания? С одной стороны, признание походило на жалкую попытку обелить себя, но с другой — Мина и Миён были моим самым близким окружением, почти семьёй в этих стенах.

Ночью я лежала без сна, глядя в потолок, и взвешивала каждое слово, которое могла бы сказать. Сердце колотилось от одной мысли, что придётся снова — в который раз — бередить свежую рану и рассказывать о том, что случилось с Джуном. Но я знала, если я хочу вернуть доверие подруг, придётся открыться.

К утру я всё ещё сомневалась. Решимость то вспыхивала, то гасла. Но когда мы вернулись после занятий в нашу комнату, я поняла, что тянуть больше нельзя. Зажмурилась на мгновение, собирая остатки мужества, и наконец произнесла:

— Девочки, нам надо поговорить, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри всё дрожало. — Присядьте, пожалуйста.

Мина и Миён переглянулись и молча уселись на кровать Мины, выжидающе глядя на меня. Я стояла напротив, переминаясь с ноги на ногу, и собиралась с мыслями. Сердце колотилось где-то в горле.

— Да, вы правы, — начала я, и голос предательски дрогнул. — Но лишь отчасти. Моё решение стать трейни действительно связано с одним участником FS. С Мин Джуном.

Я замолчала, чувствуя, как ком подступает к горлу. Произнести его имя вслух было почти физически больно. Сглотнув, я продолжила, стараясь не смотреть девочкам в глаза:

— Мы дружили с детства — задолго до того, как он стал айдолом, а я вообще узнала, что такое агентство. Когда он ушёл в тур, я решила стать ближе к нему и начала подготовку к стажёрству. Но Джун не знал об этом. Никто из них не знал.

На этом месте я тяжело вздохнула, переводя дыхание. Глаза предательски защипало, и я часто заморгала, чтобы не расплакаться.

— А когда он вернулся и узнал правду... — голос сорвался, и я замолчала, собираясь с силами. — Он пришёл в ярость. Сказал, чтобы я забыла о нашей дружбе, и перестал со мной общаться. Вот так.

Слеза предательски потекла по щеке, и я поспешно утёрла её ладонью, чувствуя себя жалкой и униженной. Но внутри стало чуть легче, будто я выдохнула яд, который травил меня всё это время.

Сёстры слушали молча, не перебивая. Я видела, как смягчились их лица.

— Что касается Сон Хо... — продолжила я, немного успокоившись. — С ним я подружилась уже после того, как стала трейни. До этого мы не были знакомы. В тот самый злополучный вечер, когда Джун сказал, что мы больше не друзья, я побежала на крышу, чтобы побыть одной. И там познакомилась с Сон Хо. А потом я стала приходить регулярно — просто чтобы побыть в тишине и привести мысли в порядок. Он ничего для меня не делал — ни с жюри, ни с кем-либо ещё. Всё, о чём вы говорите, — неправда.

Я замолчала, а потом добавила с горькой усмешкой:

— А что касается Джимина... Он меня на дух не переносит. Скорее он выкинет меня из агентства, чем замолвит за меня слово. Так что с этой стороны мне точно ничего не грозило.

Повисла тишина. Я стояла, опустив голову, и ждала их вердикта.

Первой не выдержала Мина. Её глаза наполнились слезами, губы задрожали.

— Соён... почему ты молчала? — прошептала она, вскакивая с кровати и порывисто обнимая меня. — Мы же подруги... Мы ведь волновались за тебя. А ты всё это в себе носила, одна... Прости нас... Мы должны были тебе довериться, а вместо этого поверили глупым слухам...

Миён подошла следом — медленнее, сдерживая эмоции, но и её глаза подозрительно покраснели. Она положила руку мне на спину и прижалась щекой к моему виску.

— Мы не должны были сомневаться в тебе, — голос Миён дрогнул. — Ты нам как сестра...

— Кому-то ты явно не понравилась, раз кто-то пустил такой слух, — задумчиво произнесла Миён, когда мы наконец успокоились и сели рядом на кровать.

— Кто бы это мог быть? — подхватила Мина, вытирая мокрые щёки. — Уж неужто сам Джимин? Если он тебя на дух не переносит...

Я покачала головой.

— Я думала об этом. Вряд ли. Джимин хоть и ненавидит меня, но группу под удар никогда не подставит. Это не в его стиле, — говоря это, я невольно вспомнила тот вечер в спортзале: его горячие пальцы на моих плечах, гневный, потемневший взгляд и то, как близко — до дрожи — он тогда оказался. По спине пробежали мурашки. Я тряхнула головой, отгоняя непрошеное воспоминание.

Я задумалась. Мысленно перебрала всех, с кем пересекалась в стенах агентства, всех, кто мог бы желать мне зла. И на ум пришло только одно имя. Хва Ён.

— Будь осторожна теперь, — серьёзно сказала Мина, прерывая мои размышления. — Если тебя увидят с Сон Хо вместе, многие поверят этим слухам.

— Ага, — усмехнулась Миён, подмигнув мне с лёгкой иронией, — и завязывай с этим любовным треугольником. А то смотри, доиграешься.

Я усмехнулась и закатила глаза, но в глубине души была им благодарна. Что бы ни ждало меня впереди, теперь я знала: у меня есть те, кто будет рядом.

***

Походы в зал по воскресеньям стали для меня некой традицией. Это было прекрасное время, чтобы побыть наедине с собственными мыслями.

Двери лифта бесшумно разъехались в стороны, но я застыла на месте, не в силах сделать шаг.

В коридоре открылась дверь кабинета, и на пороге показался Мин Джун. Кажется, я не видела его почти месяц. Он был очень бледен, под глазами — провалы. Парень шатался, как после удара, а в его взгляде промелькнул страх, когда он увидел меня. Он сделал несколько шагов по коридору, а затем и вовсе прислонился к стене, прикрыв глаза.

Несмотря на всю боль нашей ссоры, несмотря на его ледяное равнодушие и слова, которые до сих пор жгли где-то глубоко внутри, моё сердце сжалось от тревоги. Я собрала остатки смелости и подошла.

— Ты как? Выглядишь очень неважно... — тихо спросила я, приближаясь к нему и забыв обо всём на свете: о лифте, о спортзале, о нашей глупой гордости.

Он медленно поднял на меня отстранённый взгляд. В его глазах не было привычного льда — лишь бесконечная, всепоглощающая усталость, разбавленная чем-то ещё, чему я не могла подобрать названия.

— Да... так... работаю... Не важно... — пробормотал он заплетающимся языком и попытался пройти мимо.

Но вдруг пошатнулся и резко остановился. Его рука метнулась вперёд, крепко сжала мой локоть — почти до боли, — а другой он опёрся о стену, так что я невольно оказалась зажатой в кольце его рук. Мой пульс зачастил. Я впервые видела его таким измотанным, таким... сломленным.

От него пахло не привычным парфюмом, а чем-то чужим, почти больничным — кажется, лекарствами или спиртовыми салфетками. Его дыхание, коснувшееся моего виска, было неровным, горячечным. На мгновение — всего на одно короткое, мучительное мгновение — я почувствовала себя той прежней Соён, которую он всегда оберегал. Захотелось уткнуться лицом в его плечо и просто замереть, забыв обо всём. Но я не шевельнулась.

— Соён... — выдохнул он моё имя, и в этом коротком звуке смешалось всё: усталость, боль, сожаление.

В этот момент в его глазах что-то промелькнуло. Какая-то вспышка, похожая на отчаяние. Она длилась долю секунды, но я успела её заметить. Он будто пытался мне что-то сказать, от чего-то предостеречь. А потом его взгляд снова погас, став ледяным и пустым, как в тот самый вечер нашего разрыва.

В ту же секунду из того же кабинета вышел директор по исполнительной части — Кан Мансок, человек, в чьих руках были сосредоточены все бизнес-процессы агентства. Его скромная улыбка была вежливой, но глаза — пустыми, как у акулы. У меня по спине пробежали мурашки.

— А, Соён! Привет! — воскликнул он так бодро, будто мы были старыми друзьями, хотя я видела его впервые в жизни. — Твоё выступление на кастинге понравилось всем членам жюри, правда, Мин?

— Откуда вы...? — начала я, но он перебил.

— Знаю? О, поверь, мне уже нашептали о тебе. И о том, как ты красиво станцевала на отборочном этапе. Тебя прямо посчитали настоящим алмазом.

Он оценивающе скользнул взглядом по моей фигуре — медленно, пристально, с каким-то неприятным, коллекционерским интересом. В этот момент я почувствовала, как рука Мин Джуна, всё ещё сжимавшая мой локоть, напряглась до предела.

— Вы, кажется, торопились, — холодно произнёс он, и в его голосе не было и тени подобострастия.

— Да, ты прав. Джун, работаем как и договаривались, — он по-отечески похлопал парня по плечу и удалился.

Мин Джун вздрогнул от этого прикосновения всем телом, словно его ударило током, но не сказал ни слова. Губы сжаты, челюсти стиснуты. Как только директор скрылся из виду, он медленно разжал пальцы и отпустил меня.

— Какой неприятный тип, — прошептала я, стараясь говорить как можно тише.

— Если он тебе не нравится, то лишний раз к нему не подходи. И не пересекайся с ним, — с этими словами Джун выпрямился, насколько позволяли силы, и направился в сторону выхода.

Я осталась стоять в коридоре одна, глядя вслед уходящему другу — бледному, помятому, как будто надломленному изнутри. Мне так захотелось к нему подбежать и обнять, оказаться рядом с ним, несмотря ни на что. Но я стояла, не двигаясь с места, провожая взглядом мужской силуэт, который вскоре скрылся за дверью выхода.

Сердце сжималось от увиденного, а в голову лезли тревожные мысли. Почему Мин Джун так сказал про Кан Мансока? Почему они выходили из одного кабинета? И о чём, ради всего святого, они договаривались? Я вспомнила, как однажды Миён, понизив голос, рассказывала, что Кан Мансока негласно называют «человеком, который не слышит слова „нет“». Что он из тех, кто считает айдолов не людьми, а активами, и относится к ним соответствующе. Тогда я не придала этому значения — мало ли какие слухи ходят о начальстве? Но теперь, увидев его взгляд, скользнувший по мне как по товару, я поняла: это был не просто слух.

Конечно, Кан Мансок был организатором почти всех ключевых мероприятий, и именно он вкладывал колоссальный труд в процветание агентства. Все отборы стажёров, дебюты, новые релизы, камбэки, альбомы — буквально всё проходило через его руки и обсуждалось с ним. «В этом нет ничего странного, Соён, — уверяла я себя, пока подходила к лифту. — Мин Джун хорошо пишет музыку и песни, скорее всего, он обсуждал с директором предстоящие планы группы, не более того». Но внутреннее предчувствие — липкое, холодное — упорно твердило об обратном.

Двери лифта с тихим звоном закрылись прямо перед моим носом. Кабина уехала наверх. Кажется, сегодня, несмотря на воскресенье, в здании было на удивление шумно. Я решила добраться до нужного этажа по лестнице и, погружённая в свои мысли, принялась подниматься.

Лестница встретила меня гулкой пустотой. Шаги эхом разносились по пролётам, и в этой гулкой тишине мысли звучали громче обычного. «Почему он так вздрогнул? — крутилось в голове. — Чего он боится? И почему я ничего не могу с этим сделать?» Я остановилась у окна между этажами, прижалась лбом к холодному стеклу. За ним раскинулся город — спокойный, равнодушный, живущий своей жизнью. Где-то там, в этом городе, был сейчас Мин Джун. Бледный, измученный, одинокий. Я зажмурилась и заставила себя продолжить подъём.

Я так глубоко ушла в себя, что не заметила, как дверь с третьего этажа резко распахнулась, и на лестничную площадку кто-то вышел. Мы столкнулись в ту же секунду.

— Ой, простите, я случайно, — машинально выпалила я, подняла взгляд... и ахнула.

Передо мной стоял Джимин.

— Нет, не извиню, — бросил он, и его губы искривились в подобии улыбки, больше похожей на оскал.

От того парня, что в гневе выбегал из спортзала, не осталось и следа. Он снова натянул свою привычную маску — смесь безразличия и искусителя в одном флаконе. Я промолчала и попыталась обойти его, стараясь не показывать, что его внезапное появление выбило меня из колеи.

— Подожди, куда же ты? Я же тебя ещё не простил, — протянул он, продолжая свой монолог как ни в чём не бывало, и перегородил путь. — А как же встать на колени?

Я подняла на него прямой взгляд, хотя сердце колотилось где-то у горла.

— Ты серьёзно?

— А что, — он шагнул ближе, и воздух между нами наэлектризовался, — гордость не позволяет?

— Угадал.

Он смотрел на меня ещё несколько секунд, и что-то в его лице дрогнуло. Не улыбка — скорее тень любопытства, смешанного с невольным уважением. Но он быстро подавил это.

Внутри меня всё вскипело. Я невольно вспомнила тот день в спортзале: его горячие пальцы, сжимавшие мои плечи, потемневший взгляд, полыхающий гневом, и то, как близко — непозволительно близко — он тогда оказался. Я сглотнула.

— Это ты распустил слухи обо мне? — спросила я холодным, ровным тоном, пытаясь перевести разговор в другое русло.

Он усмехнулся и медленно обошёл меня по кругу, словно хищник, изучающий добычу.

— Стал бы я подставлять всю группу и, в первую очередь, лучшего друга, Джуна, только чтобы насолить тебе? Звучит глупо, согласись. Хотя... я на тебя зол. Я прекрасно помню тот день.

Я знала, что он так скажет. Знала, что он не врал. Джимин мог быть жестоким и циничным, но он был до мозга костей предан группе и нёс бремя лидера с фанатичной серьёзностью. Это было точно не его рук дело.

— Тогда кто? Кроме вашей группы, никто не знал о нашей с Джуном дружбе.

— Этого я не знаю. Но точно никто из наших. Мы как братья.

Он произнёс это на полном серьёзе, без тени своей обычной ухмылки. В его словах звучала стальная уверенность, и на мгновение я увидела перед собой не язвительного манипулятора, а человека, готового стоять за своих до конца.

Я поджала губы. Если не они... то кто? Неужели моя догадка верна и это Хва Ён? Но какой в этом смысл? Чтобы досадить Джиён? Или мне? И как она вообще могла узнать о наших отношениях с Джуном? Вопросов становилось всё больше, а ответов не прибавлялось.

— Хорошо, тогда другой вопрос... — начала я.

— Не слишком ли много вопросов ты мне задаёшь, Соён? — перебил Джимин, скрещивая руки на груди. — И что я получу взамен?

— О, поверь, мой вопрос — в твоих интересах, раз уж ты так печёшься о группе, — съязвила я. «Когда-нибудь я тебя ударю», — мелькнула мысль, пока я напряжённо разглядывала его самодовольное лицо.

Он рассмеялся — коротко, хрипловато.

— Хорошо, заинтриговала. Задавай свой вопрос.

— Тогда тебе в первую очередь должно быть известно, о чём Мин Джун разговаривал с директором Каном.

Джимин удивился. Его маска безразличия на мгновение дала трещину, обнажив что-то настоящее, встревоженное.

— Он был здесь?

— Да. Разве ты не видел? Выходил из здания... весь бледный...

Во взгляде айдола что-то промелькнуло. Что-то тревожное, тёмное. Тень страха? Или узнавания? Он молча смотрел на меня ещё несколько секунд, словно взвешивая что-то в уме. Затем резко развернулся и пошёл к выходу.

— Спасибо, что задала этот вопрос, Соён, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — Но этот вопрос опасный, поэтому не бери в голову. Для твоего же блага.

И ушёл, оставив меня одну на пустой лестничной площадке. Я осталась стоять, прижав ладонь к груди. Сердце колотилось. Его последние слова звучали в голове снова и снова, как эхо в пустом колодце.

Я медленно опустилась на ступеньку и закрыла лицо ладонями. Воскресная тишина больше не казалась мирной. Она казалась затишьем перед бурей.

Глава 5

Всю следующую неделю после странного предупреждения Джимина я пыталась найти Сон Хо. Мне нужны были ответы. Почему Джун всячески пытается отдалиться от меня и всегда предостерегает? А теперь к нему добавился и Джимин. Почему?

Мне нужно было поговорить с Сон Хо — может быть, он смог бы мне объяснить, что в конце концов происходит. Писать ему в социальных сетях было рискованным делом: их сообщения строго контролировались, а его номера телефона у меня не было. Приходилось каждый вечер после изнурительной тренировки с надеждой подниматься на крышу. Но всю неделю он не появлялся — будто тоже избегал меня.

И вот однажды, холодным октябрьским вечером, когда воздух был пропитан запахом прелой листвы и над Сеулом зажглись первые огни, я снова поднялась наверх. Он был там. Стоял у самого края, засунув руки в карманы, и молча наблюдал, как вдалеке горят огни ночного города.

Я не стала подкрадываться. Специально шаркнула ногой по бетонному полу, давая знать о своём присутствии. Он обернулся.

— Привет, солнышко, — ответил парень и улыбнулся.

На его щеках заиграли ямочки. В этот момент он был похож не на мировую звезду, а на обычного доброго парня с соседнего двора.

Почему-то, увидев его, я снова засмущалась. Вспомнила слова Миён — как она застала нас в самый неподходящий момент. Мои щёки тут же предательски налились румянцем.

— Здравствуй, Сон Хо... — начала я, так и не решившись продолжить.

Мы встали рядом, глядя на раскинувшийся внизу город. Я собиралась с духом, чтобы задать главный вопрос, но слова застревали в горле. Я одновременно хотела и боялась услышать ответ. Мы никогда не говорили о Мин Джуне. Ни разу. Я чувствовала вину перед Джуном каждый раз, когда находилась на крыше с Сон Хо.

— Соён, тебя что-то тревожит... — наконец нарушил тишину парень. — Я чувствую это.

Я вздрогнула и повернулась к нему. Его голос был мягким и успокаивающим. Он говорил это не как айдол, а как друг или старший брат.

— Меня беспокоит Джун... — начала я. — В последний раз, когда я его видела, он выглядел очень истощённым... С ним всё в порядке?

Сон Хо вздохнул и посмотрел на меня с лёгкой грустью.

— Да, в последнее время Мин Джун много работает. Я тоже беспокоюсь о его состоянии, но сейчас ему намного лучше, не переживай...

— Что ж... Понятно... — прошептала я. — Но почему тогда Джимин встревожился, когда я сказала, что он выходил уставшим и измученным из кабинета директора Мансока?

Сон Хо удивлённо посмотрел на меня.

— Он выходил из кабинета директора? — переспросил он, будто не веря своим ушам.

— Да...

Парень тяжело вздохнул и накрыл лицо рукой. Его реакция вмиг изменилась — совсем как у Джимина тогда, — и это сильно меня насторожило.

— Сон Хо, — я аккуратно подошла и взяла его за руку, — пожалуйста, расскажи мне, что происходит... Почему у вас такая реакция на директора Мансока?

Мы сели на скамейку, и Сон Хо медленно начал свой рассказ. Было видно, что каждое слово даётся ему с огромным трудом — он будто вновь погружался в прошлое, которого старался избегать долгие годы. Голос его звучал глухо, иногда прерывался, а взгляд то и дело уходил куда-то вдаль, к мерцающим внизу огням.

— Изначально... ещё до дебюта группа FS состояла из четырёх человек. Четвёртым был Юндже...

Я замерла. Джун никогда не упоминал об этом. Ни в СМИ, ни в одном интервью почти нигде не упоминалось о нём как о четвёртом участнике. Это было что-то тайное, спрятанное глубоко внутри каждого из них.

— Юндже был обычным юношей из провинции, приехал сюда, чтобы покорить Сеул и стать айдолом. Мы с ним быстро нашли общий язык. Он был очень дружелюбным и милым парнем, который обладал поистине прекрасным голосом и чутким слухом. Да... — Сон Хо на мгновение прикрыл глаза. — У него был настоящий талант, «неогранённый алмаз» — именно так называли его все тут. Но, несмотря на такой талант, в рамки стандарта айдола он не вписывался по одной простой причине — лишний вес. Врачи ставили ему нарушение обмена веществ, стадию предожирения. Я помню его мучения: дополнительные изнурительные тренировки, постоянная диета. Он часто падал в обмороки, но, по иронии судьбы, его вес оставался неизменным. И вот однажды на одной из репетиций к нему подошёл Кан Мансок и предложил встретиться с ним в своём кабинете.

Сон Хо замолчал, и я почувствовала, как сильно он стиснул мою ладонь — он даже не заметил этого. Пелена прошлого заволокла его взгляд, и мне стало не по себе. Я молчала, боясь нарушить его исповедь.

— Не знаю, о чём они тогда говорили, но после этого разговора он начал меняться... — продолжил он тихо. — Потихоньку его вес начал таять на глазах, его фигуре можно было только позавидовать, и он лучше нас стал переносить любые тренировки. Нас утвердили как группу, а он стал нашим солистом. Мы вчетвером стали настоящей командой, вместе проводили вечера, писали песни, и всё постепенно шло к дебюту. Однако... помимо фигуры, как оказалось, менялся и сам характер Юндже. Поначалу мы этого не замечали и списывали всё на его усталость. Он мог вечерами часами лежать в кровати, не меняя позы, тупо глядя в потолок или в стену в одну точку, или же он грубил и проявлял излишнюю активность. Оба абсолютно разных состояния чередовались в нём изо дня в день. Мы лишь закрывали на это глаза.

Сон Хо перевёл дыхание, и я видела, как тяжело ему даются эти слова. Его обычно тёплое, солнечное лицо сейчас казалось осунувшимся, постаревшим на несколько лет.

— Однако это было только началом... — прошептал он. — Потом он начал вечерами где-то пропадать. Мы втроём пару раз вытаскивали его то из клуба, то из казино, то вообще из драки. Наш маленький мир потерял покой. Терпение Джимина иссякало, и они часто ругались. Потом Юндже и вовсе перестал приходить домой. Он появлялся только в агентстве и вёл себя так, как ни в чём не бывало, — идеальный трейни, идеальный товарищ, будто никаких драк, казино и клубов вовсе не было. Он снова казался тем милым парнем, которого мы знали изначально, но... Стоило репетиции закончиться, как Юндже куда-то уходил и не появлялся до следующего дня. Мы тогда думали, что ему просто наскучило жить с нами, поэтому он живёт в другом месте, и опять закрыли глаза на его поведение, ведь он хорошо с нами общался... Какие же мы были наивными...

Он замолчал, и тишина обрушилась на нас, словно тяжёлое одеяло. Я не решалась пошевелиться. Внутри всё сжималось от сочувствия и щемящей горечи.

— Что было дальше? — еле слышно спросила я. — Почему вы считали себя наивными?

— Потому что в итоге за две недели до дебюта Юндже резко разорвал контракт с агентством и уехал обратно домой. Для нас это было предательством. Настоящим ударом. Никто не ожидал такого конца. Наши песни, клипы, тизеры — всё было готово с его участием. Нам пришлось за короткие сроки всё переделывать и дебютировать как группа из трёх человек. Этот уход сильно сказался на нас. Джун стал более закрытым, а Джимин с того момента печётся о группе как одержимый. Поэтому и не хотел, чтобы Джун общался с тобой. Он боится. Боится потерять ещё одного участника.

Сон Хо снова умолк, и теперь молчание было наполнено невысказанной болью. Я думала о том, как, должно быть, тяжело ему было носить это в себе столько лет — эту смесь тоски, вины и бессилия. Мне хотелось как-то утешить его, но я не находила слов. Да и какие слова могли исцелить такую рану?

А ещё я думала о Джуне. Теперь всё вставало на свои места: моё общение с Джуном, когда тот любил ускользать от всяких мероприятий, чтобы проводить время со мной, дало Джимину достаточно поводов недолюбливать меня. Но одна деталь напрягала больше всего: сам факт, что в странностях поведения Юндже в какой-то степени появлялась фигура Кан Мансока, не давал мне покоя. Ведь сейчас нечто подобное происходило и с Джуном.

— Сон Хо, вы когда-нибудь пробовали поговорить с Юндже после его ухода? Ведь должна была быть причина его резкого ухода...

— Ты права, Соён. Мы с Мин Джуном тоже считали, что должна была быть причина, но Джимин был тогда вне себя от ярости. С тех пор для нас Юндже стал запретной темой для разговора, мы никогда его больше не вспоминали и старались забыть о нём... А сейчас... Столько времени прошло... Стоило ли ворошить прошлое?

В его голосе звучала такая неподдельная усталость и печаль, что у меня защипало в глазах. Я осторожно сжала его руку в ответ.

— Мне жаль, что у вас всё так вышло... — прошептала я.

Мы опять замолчали, но теперь это молчание было иным — в нём смешались наше общее горе, тревога за Джуна и странное, горькое единение двух людей, которые боятся потерять дорогих им людей. Каждый думал о своём. Солнце уже село, вдалеке горел Сеул разными огнями, слышался гул машин и обрывки людских разговоров, которые растворялись в городской суете. Только мы сидели, будто замерли во времени. Сон Хо вновь переживал прошлые раны, а я чувствовала, как внутри разрастается холодное, липкое предчувствие беды. Я смотрела на его профиль — на то, как ветер треплет его волосы, как отражаются в глазах далёкие неоновые вывески, — и думала о том, что даже у самых светлых людей бывают тени, которые они прячут глубоко внутри. Молчание было для нас бальзамом для души, единственным, что мы могли дать друг другу в этот момент.

— Сон Хо, у меня к тебе есть просьба... — сказала я после долгой паузы. — Присмотри, пожалуйста, за Мин Джуном...

Айдол улыбнулся — мягко, с бесконечной добротой, — и кивнул. Кто же знал, что именно об этом просил и сам Мин Джун у Сон Хо — присмотреть за Соён...

***

Зима надвигалась на Сеул свинцовыми тучами, тяжёлыми и низкими, и вместе с первыми холодами в агентстве Lumin сгустилась иная, удушливая атмосфера — та, что бывает перед большими событиями. Воздух в коридорах, обычно пахнущий кофе и цветочными духами, теперь был наэлектризован до предела. Все жили в ритме бесконечных репетиций, отчётных прогонов и тревожного ожидания.

Приближался главный экзамен года — Новогоднее выступление. Для действующих айдолов это был шанс закрепить успех праздничными альбомами и эффектными сценами, а для нас, трейни, — редкая возможность хоть как-то выделиться перед руководством, попасть на заметку и, возможно, получить место в подтанцовке у старших коллег. Никто не ждал, что после этого нас пригласят на обложки журналов, но каждый понимал: даже просто оказаться рядом с FS на одной сцене — это уже шаг вперёд, крошечный, но такой важный.

Отбор был жестоким. Мы танцевали одну связку, а хореографы молча указывали на тех, кто справился. Мину и Миён взяли. Меня тоже, и это было удивительно! Меня, ту самую Соён, которая полгода назад не умела толком двигаться, — взяли в подтанцовку к FS! Я поймала взгляд Мины, и она едва заметно улыбнулась мне — поздравительно, тепло. Миён подмигнула. Мы сделали это.

После отбора, когда волнение немного улеглось, я первым делом захотела найти Сон Хо. Ведь всё это время он поддерживал меня, иногда помогал с хореографией, и мне казалось, что он — единственный, кто действительно верил в меня, когда я сама в себя не верила. Я почти бегом бросилась к лестнице, ведущей на крышу. Сердце всё ещё колотилось, а в голове звенело: «Получилось! Получилось!» Но, оказавшись наверху, я замерла, едва не споткнувшись о собственную ногу. Передо мной была весьма необычная картина. На этаж ниже и чуть сбоку находился открытый балкон, и там, у перил, стояли Мин Джун и Хва Ён. Они о чём-то разговаривали.

Я инстинктивно отступила в тень, прижалась спиной к холодной стене. Подслушивать было нехорошо, но ноги словно приросли к полу. Лицо Джуна было непроницаемым — он смотрел куда-то в сторону, сжимая побелевшими пальцами металлические перила. А вот на губах Хва Ён играла та самая ухмылка, от которой у меня всегда бежали мурашки.

— Ты серьёзно? Просишь меня об этом? — произнесла она, глядя ему прямо в глаза с каким-то странным, почти интимным вызовом.

У меня внутри всё сжалось. О чём он её просил? Что такого важного, что он пришёл к ней — к человеку, которого я всегда считала его недругом? Я затаила дыхание, стараясь не пропустить ни слова.

Мин Джун молчал. Просто смотрел на неё, и в его взгляде читалась такая глубокая, всепоглощающая усталость, что у меня защемило сердце. Я слишком хорошо знала этот взгляд. Он смотрел так в нашу последнюю встречу — перед тем, как уйти.

— Пожалуйста, — наконец процедил он сквозь зубы. — Тебе всё равно она не нравится.

«Она» — это обо мне. Значит, он просил о чём-то, что касалось меня. Но о чём именно? Защитить? Прекратить слухи? Или что-то ещё, чего я даже представить не могла? Голова шла кругом, но я продолжала слушать.

— Какое мне дело до неё, — Хва Ён небрежно повела плечом. — У меня полно своих дел.

— Но, несмотря на эту «кучу» дел, ты распустила слухи про Соён. Верно?

Я перестала дышать. Кровь отхлынула от лица. Значит, это всё-таки она. Хва Ён. Я прижала ладонь ко рту, чтобы не выдать себя ни единым звуком.

Хва Ён рассмеялась — негромко, почти мелодично, но в этом смехе было больше яда, чем в самой злой шутке.

— Да, — протянула она с нескрываемым удовольствием. — Не понимаю, что жюри в ней нашло. Она ни петь, ни танцевать не умеет толком. Единственный её билет сюда — это внешность. А потом я увидела вас вместе в коридоре.

Она на мгновение сделала притворно-удивлённое лицо и продолжила:

— Надо же, подумала я тогда, какое совпадение! Ты, кажется, говорил ей, что никто не должен знать о вашей дружбе. А сам...

Она ехидно улыбнулась, и в этой улыбке было что-то до отвращения победное.

— Хва Ён! Хватит! — голос Мин Джуна сорвался на крик. — Как ты можешь быть такой?!

Девушка, до этого лениво разглядывавшая окрестности, резко повернулась к нему. В её глазах блеснули слёзы — настоящие, не наигранные. На мгновение она перестала быть той холодной стервой, какой я её всегда считала.

— Думаешь, мне приятно сейчас выполнять какую-то твою просьбу для неё, после того, что между нами было?! — её голос дрогнул.

Я оцепенела. «После того, что между нами было». Что это значит? Что между ними было? И что он всё-таки просил? Я напрягла слух, но Хва Ён уже развернулась и ушла прочь, бросив напоследок:

— Не проси меня. Я не хочу себя подставлять.

Мин Джун постоял ещё минуту, глядя ей вслед, а потом медленно, словно каждое движение давалось ему с трудом, тоже вышел с балкона.

Я аккуратно сползла вниз по холодной стене и села на пол, опершись спиной о перила крыши. В голове был туман, а в груди — странная, тяжёлая смесь из облегчения, боли и жгучего любопытства. О чём он её просил? Почему Хва Ён сказала «после того, что между нами было»? И что вообще связывало Джуна с этой девушкой? Я прокручивала в голове каждое слово, но ответов становилось только больше. Он пришёл к ней — к человеку, который меня ненавидит, — и просил о чём-то, что касалось меня. Это пугало и одновременно зажигало где-то глубоко внутри крошечную, дрожащую искру надежды.

— Привет, — раздался весёлый голос Сон Хо, вырывая меня из водоворота мыслей. — У тебя было отличное выступление! Я краем глаза видел, как хореограф на тебя смотрел — будто впервые заметил. Поздравляю!

Он уселся рядом, прямо на холодный бетон, не заботясь о чистоте своих дорогих брюк.

— Спасибо, — я попыталась улыбнуться, но улыбка вышла бледной.

— Отчего же ты такая грустная? — он слегка толкнул меня плечом. — Ведь теперь ты будешь видеть нас чаще. И даже сможешь сама присматривать за Джуном, а не просить меня.

Я сглотнула. После всего, что я только что услышала, вопрос вырвался сам собой — может, слишком прямо, но сил ходить вокруг да около уже не было.

— Как раз хотела спросить... Он и Хва Ён когда-то были вместе?

Сон Хо на секунду замолчал. Его всегда открытое, солнечное лицо стало задумчивым, и он отвёл взгляд.

— Об этом я не знаю, честно говоря... — ответил он медленно. — Джун никогда не рассказывал про такое. Да и нельзя нам по контракту с кем-либо быть. Но год назад у них была общая песня, и из-за работы им приходилось часто общаться. Может, что-то и было... Но я правда не в курсе.

«Так, понятно, — подумала я с горькой усмешкой. — Ты ничего не скажешь. Типичная мужская солидарность». Я не стала давить: если Сон Хо и знал что-то, он бы всё равно не рассказал. А может, действительно не знал. Мин Джун умел хранить секреты.

Мы посидели ещё немного в тишине. Солнце уже клонилось к закату, и внизу, под нами, зажигались первые неоновые огни Сеула. Где-то там, в этих бесконечных улицах, брёл сейчас Мин Джун — уставший, бледный, с грузом прошлого на плечах. А я сидела на крыше и думала о том, что, возможно, никогда не узнаю всей правды. Но теперь, по крайней мере, я знала одно: он всё ещё думал обо мне. И это давало надежду. Хрупкую, как первый лёд, но надежду.

***

Начались командные тренировки для клипа «Новогодняя любовь». Нас было десять: пять девушек и пять юношей. Мы должны были стать подтанцовкой на одной сцене с Мин Джуном, который исполнял главную партию. С первого дня репетиций нас разбили на пары. Моим партнёром оказался парень-трейни по имени Минхо — высокий, с лёгкой походкой и открытой улыбкой, от которой на его щеках проступали озорные ямочки.

— Привет, — сказал он, протягивая руку, и в его голосе было столько тепла, что я невольно улыбнулась в ответ.

— Привет.

Так началась наша маленькая дружба. Минхо был невероятно талантлив, лёгок в общении и оказался тем самым партнёром, о котором мечтает каждый трейни: он не раздражался, если у меня что-то не получалось, не отпускал колких замечаний, а терпеливо помогал с самыми сложными постановками и прикрывал, когда я сбивалась с ритма. Работать с ним оказалось одним удовольствием.

Первое время подтанцовка из десяти человек занималась отдельно от группы. Сложная хореография с резкими сменами темпа давалась не всем, и чаще всего мы задерживались в зале допоздна, пока ноги не начинали гудеть, а движения не отпечатывались в мышцах до автоматизма. У моей соседки Миён, впрочем, всё получалось с первой попытки. Даже не просто получалось — она танцевала великолепно, с какой-то неестественной, пугающей безупречностью. Каждое движение было выверено до миллиметра, каждая поза зафиксирована так, будто она не человек, а механизм. Хореограф не уставал ставить её в пример остальным, но Миён лишь сдержанно кивала, не выказывая ни радости, ни гордости.

Как-то раз после особенно выматывающей тренировки я подошла к ней в раздевалке. Миён стояла у шкафчика, переодеваясь, и я заметила, как мелко подрагивают её пальцы, расстёгивающие молнию на кофте.

— Здорово, у тебя всё получается, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал легко и непринуждённо. — Ты дополнительно занимаешься?

Она резко обернулась, и на мгновение мне показалось, что в её глазах мелькнул страх. Но уже в следующую секунду она нервно улыбнулась, пряча дрожащие руки за спину.

— Да. Я много работаю. Я хочу, чтобы меня заметили.

И, не дав мне ответить, быстро ушла — почти выбежала из раздевалки. Я осталась стоять, глядя на захлопнувшуюся дверь, и в груди заворочалось смутное, липкое беспокойство.

С того дня Миён начала меняться — стремительно, будто внутри неё что-то надломилось. Она избегала общения и со мной, и с Миной. В общежитие возвращалась поздно, часто уже затемно, и на все расспросы отвечала односложно, пряча глаза. Наши тёплые дружеские вечера — с дорамами, готовкой и дурацкими шутками — остались в прошлом. Теперь Миён приходила, молча переодевалась и ложилась лицом к стене. Мина очень переживала за сестру, пыталась заговорить, но та лишь отмахивалась, с каждым разом всё резче и злее.

— Пойми, я устала быть трейни, — сказала она однажды вечером, когда Мина в очередной раз попыталась её остановить у порога. Голос Миён звучал глухо и надтреснуто, будто она повторяла эти слова про себя уже сотни раз. — Я хочу дебюта. Хочу денег, славы, успеха. Некоторые трейни всю жизнь остаются трейни и никогда не становятся айдолами. Я так не хочу. Мне нужен результат.

С остальными участниками подтанцовки она тоже не поддерживала общения. На совместные походы в столовую или в спортзал отвечала отказом, а вскоре её и вовсе перестали звать. Сначала никто не обращал на это внимания.

— Видать, тренируется, пока мы животы набиваем, — говорил Минхо, беззаботно пожимая плечами.

И многие с ним соглашались. Кроме нас с Миной. Мы-то знали, какой Миён была раньше: весёлой, острой на язык, немного колючей, но преданной тем, кого любила. И теперь мы смотрели, как она исчезает — медленно, мучительно, день за днём, — и были бессильны что-либо изменить.

Вскоре начались генеральные репетиции, и нас наконец объединили с группой FS. Отрывок, на котором мы танцевали, принадлежал Мин Джуну. Это была лиричная, щемящая баллада о юноше, который влюбился в девушку и решил признаться ей в любви под Новый год, надеясь на чудо и на то, что она согласится быть рядом с ним.

«Да, я хотел бы, чтобы ты была рядом,

Да, я хотел бы любить тебя всю жизнь.

И пусть Новый год наш станет началом,

Откроет нам двери для нашей любви».

Пока Джун пел о любви и надежде, сидя на бутафорской скамейке под мягким светом софита, наша пятёрка пар должна была кружиться в танце влюблённых. С Минхо это было невероятно легко. Он вёл уверенно, но мягко, его улыбка с ямочками на щеках придавала мне сил, а тихие подсказки помогали не сбиваться. Мы двигались как единое целое.

В какой-то момент наш танец вывел нас в центр сцены — прямо под луч прожектора, который должен был освещать только поющих айдолов. Мы оказались в свете. Я подняла глаза и встретилась взглядом с Мин Джуном. Он не пел в этот момент — просто смотрел. Его лицо оставалось непроницаемой маской, но в глазах полыхал ледяной огонь. Он не прервал песню, однако я заметила, как его пальцы до белизны сжали микрофонную стойку.

Почему он на меня посмотрел? Я уверяла себя, что это просто сценический образ — что он играл влюблённого и отчаянного юношу, и этот взгляд предназначался не мне, а его героине. Но сердце всё равно пропустило удар.

— Так, стоп! Замечательно! — раздался голос продюсера. — Завтра в девять утра наготове, будет съёмка. Всем обязательно выспаться.

После репетиции мы с Минхо задержались в зале. Нужно было отработать одно сложное вращение — то самое, которое у меня получалось не так красиво, как хотелось бы. Ноги уже гудели, но я упрямо повторяла движение раз за разом.

— Давай ещё раз, — терпеливо сказал Минхо, протягивая руку. — Просто доверься мне.

Мы начали движение. В пустом зале наши шаги эхом отражались от стен. Я была так сосредоточена на технике, что не заметила, как дверь тихо приоткрылась.

В проёме стоял Джун. Он опирался плечом о косяк и молча наблюдал за нами. Его взгляд был тяжёлым — холодным, оценивающим и в то же время странно ревнивым. Минхо его не видел, продолжая терпеливо направлять меня в танце. А я чувствовала на себе этот взгляд каждой клеточкой тела. Айдол смотрел не на танец — он смотрел на меня, и от этого по спине бежали мурашки. Я чуть потеряла равновесие и поскользнулась, но Минхо успел подхватить меня, предостерегая от падения.

— Я в порядке, — выдохнула я, виновато улыбнувшись и опуская взгляд. — Просто...

— Она устала, не видишь? — раздался голос Джуна. Он уже подошёл ближе и стоял рядом с Минхо, глядя на него с холодной, почти надменной уверенностью. — И ты всё делаешь неправильно. Поэтому и не выходит красиво. Смотри.

Минхо молча отстранился, а Джун взял меня за талию. Его прикосновение было уверенным, почти властным — совсем не как у Минхо.

— Раз, два, три... И раз, два, три... — начал он вести меня по кругу. Его движения были отточенными, экономичными, и, когда мы дошли до того самого злополучного вращения, он чуть сместил руку выше, освобождая мне больше пространства для движения. Я сделала оборот — легко, без задержек, будто это было самым простым движением в мире.

— Понял теперь? — бросил Джун, возвращая меня Минхо.

— Спасибо, — кивнул тот.

Айдол лишь хмыкнул и, не сказав больше ни слова, ушёл прочь.

Я смотрела ему вслед и не могла понять, что это было. «Что за кошка его покусала? — думала я, собирая вещи. — Неужели он так переживает из-за предстоящего клипа? Или...» Я оборвала мысль, не дав ей оформиться. Не сейчас.

Я сдала форму для завтрашней съёмки в гримёрную и направилась к выходу. На пороге общежития я едва не столкнулась с Миён. Она была в джинсах, тёмной куртке и низко надвинутой на глаза кепке. Быстро нацепив солнцезащитные очки — хотя на улице уже смеркалось, — она скрылась за поворотом, даже не заметив меня.

Пугающе безупречные танцы Миён, её скрытность, ночные уходы — всё это вызывало во мне не просто любопытство, а тревогу. Я решила проследить за ней.

«Я просто тоже хочу прогуляться, — убеждала я себя, ускоряя шаг. — А если наши траектории совпадут — что ж, бывает».

Миён шла быстрым, размашистым шагом, ловко лавируя в толпе, и мне с трудом удавалось поспевать за ней, не привлекая внимания. К счастью, она ни разу не оглянулась. В какой-то момент она свернула с многолюдной улицы в узкий переулок и скрылась за чёрным ходом неприметного здания. Я подняла голову и прочитала вывеску: «Клиника Вита Нова». Частный психологический центр.

Я постояла минут пять, обдумывая увиденное. С одной стороны, теперь поведение Миён становилось более объяснимым: если она проходила терапию, возможно, у неё были причины, о которых мы не знали. Но с другой — почему она скрывала это даже от сестры? И почему входила через чёрный ход, как будто делала что-то запретное? Пазл будто не складывался до конца.

Я зашла в клинику через парадный вход. В регистратуре меня встретила миловидная девушка с дежурной улыбкой.

— Здравствуйте! Вам помочь?

— Здравствуйте... я бы хотела записаться на приём к психологу, — сказала я первое, что пришло в голову.

— Отлично, у нас как раз предновогодняя акция. К какому специалисту вы хотите записаться?

Она протянула мне буклет с именами врачей и открытыми окнами для записи. Я долго разглядывала фамилии, стараясь выиграть время. «К кому же ты пошла на приём, Миён? И почему через чёрный вход?»

— Извините... — я вернула буклет, стараясь говорить как можно спокойнее, — боюсь, эти специалисты мне не подходят. У вас тут только консультации с психологами? Других услуг нет?

Девушка сощурила глаза и посмотрела на меня с лёгким недоверием.

— Боюсь, что нет. Здесь оказывают качественную психологическую помощь населению. А какие вам нужны услуги?

— Просто... моя подруга... — я начала запинаться, чувствуя, как заливаюсь краской, — она советовала это место. У неё были проблемы, а тут ей помогли... У меня прямо... тяжёлый случай.

«Боже, что я несу... Зачем я сейчас решила блефовать? Зачем я играю в детектива?» Мысли метались в голове как вспуганные птицы. Пульс бешено колотился, спина взмокла. Отступать было поздно.

— А... Так вам надо к главному врачу Кану, — понимающе кивнула девушка. — Он поможет вам разобраться с ситуацией. Сейчас я ему позвоню.

Пока она говорила по телефону, я судорожно размышляла. В какую неловкую ситуацию я попаду, если ошиблась? Что, если Миён просто переволновалась и начала ходить на консультации, а нам постыдилась сказать? И я сейчас вламываюсь в её личную жизнь, как слон в посудную лавку?

— Директор Кан сейчас может встретиться с вами. Его кабинет на пятом этаже, справа, увидите.

— Хорошо, спасибо, — кивнула я и направилась к лестнице.

«Кан». Я живо вспомнила лицо нашего исполнительного директора и его изучающий взгляд, который скользил по моей фигуре. К горлу подступила тошнота. Интересно, этот доктор окажется таким же? Я тряхнула головой, отгоняя неприятное воспоминание, и заставила себя подняться на пятый этаж.

Кабинет, где принимал пациентов главный врач Кан Со Джи, разительно отличался от того, что я ожидала увидеть. Он был светлым, солнечным, просторным, с большими окнами, из которых лился мягкий вечерний свет. Ничего кричащего или подчёркивающего статус хозяина — скорее это место располагало к тому, чтобы расслабиться и наконец рассказать кому-то о своих проблемах.

Сам Кан Со Джи встретил меня с доброй, открытой улыбкой. Он был в дорогом, безупречно сидящем костюме и идеально белом, выглаженном халате. На грудном кармане халата красовалась заколка в виде зелёной змеи — странная, почти вызывающая деталь. Мужчина выглядел молодо для своих лет — на вид лет тридцать с небольшим, — а тёмные глаза и тёмные волосы придавали ему особый шарм. Пожалуй, с такой внешностью он и сам прошёл бы отбор в трейни.

— Здравствуйте! Прошу, садитесь, — поприветствовал он, указывая на удобное кресло возле стола. — Меня зовут Кан Со Джи. Я главный врач этой клиники. Итак, кто вы и что вас ко мне привело? Рассказывайте, не стесняйтесь.

Я опустилась в кресло, крепко сжимая ручку сумки. Слова застревали в горле.

— Простите меня, доктор Кан, — начала я, осторожно, почти на ощупь подбирая слова. Казалось, что я иду по тонкому льду и одно неловкое слово — и меня выставят за дверь. — Я здесь из-за подруги... В последнее время она ведёт себя странно: уходит куда-то, возвращается поздно, отдалилась от всех. Я очень за неё переживаю.

— Как вас зовут? Как к вам обращаться? — мягко спросил он.

— Данби, — соврала я, не моргнув глазом. Называть своё настоящее имя и раскрывать личность было бы слишком рискованно.

— Данби, дорогая, почему же вы с этим вопросом подошли именно ко мне? Ведь у нас есть и другие талантливые специалисты, которые не хуже помогли бы вам.

Я замолкла в нерешительности. «Давай, Соён, соберись. Ты не тряпка», — мысленно приказала я себе.

— Потому что я со своей подругой знакома уже много лет. Мы с ней не разлей вода и всегда рассказывали друг другу все тайны, — врала я, не краснея. — Но сейчас она отдалилась от меня, и я даже не понимаю причины. Зато случайно узнала, что она ходит к вам в клинику. И я пришла поговорить с вами.

Лицо врача вмиг преобразилось. Добрая улыбка исчезла, уступив место строгому, почти жёсткому выражению.

— Вы же понимаете, что мы не разглашаем информацию о наших клиентах третьим лицам?

«Очевидный ответ. И на что я рассчитывала?»

— Да... Но... почему тогда ваши клиенты ходят к вам на приём через чёрный вход?

Он замер. Повисла звенящая тишина. Кажется, он понял, о ком идёт речь.

— Прошу вас, покиньте мой кабинет! — резко сказал он, вскакивая из-за стола и указывая на дверь. — Немедленно! Что за наглость — отчитывать меня здесь!

Его лицо пылало яростью. В кабинете вдруг стало невыносимо душно, воздух сгустился. Мне отчаянно захотелось на улицу, на холод, подальше от этого места. Я молча встала и, не говоря ни слова, покинула кабинет, а затем и здание.

Глава 6

Ночью я никак не могла уснуть. Завтра — день съёмок. День, когда меня, возможно, заметят. День, к которому я шла долгие месяцы. Я должна была выспаться, но мысли снова и снова возвращались к клинике, к Миён, к доктору Кану и его внезапной ярости. Я не стала рассказывать Мине об увиденном. Просто... чтобы не волновать её перед съёмками. Слишком мало информации, чтобы выносить какой-то вердикт о её сестре. По крайней мере, так я убеждала себя.

Я поднялась с кровати и посмотрела на Мину. Та тихо посапывала во сне, но даже сейчас её лицо не было спокойным. На щеке блестела влажная дорожка — она каждый вечер плакала из-за поведения сестры, и слёзы высыхали только к утру.

Я вышла на кухню и замерла. Миён стояла у окна, в уличной одежде, потупив взгляд в темноту за стеклом. Она не обернулась, когда я вошла, и от этого неподвижного, застывшего силуэта мне стало не по себе.

— Где ты была? Завтра день съёмок. Твоя сестра переживала... — начала я, но она резко развернулась и перебила меня на полуслове.

— Я тебя просила не вмешиваться. Зачем ты пошла в эту клинику?

Я посмотрела на неё и запнулась. Впервые я видела Миён такой осунувшейся. В комнате царил полумрак, и только свет уличного фонаря падал в кухню, выхватывая из темноты её лицо. Она была бледной, как лист бумаги, с огромными синяками под глазами, которые делали её похожей на призрака.

— Миён... что с тобой? — прошептала я.

— Соён, запомни. Я тебе тысячу раз говорила и сейчас говорю: не лезь. Не лезьте ко мне с Миной. Вам не понять. Для вашего же блага.

Она задрожала и медленно опустилась на пол, прислонившись спиной к стене. Я села рядом, чувствуя, как от неё исходит странный, едва уловимый запах — не духов, а чего-то лекарственного, больничного.

— Мы просто хотим помочь...

— Мне уже никто не поможет, — она тяжело вздохнула и с трудом поднялась на ноги, опираясь о стену. — Мне надо идти. Завтра я приеду только к съёмкам. Позаботься о моей сестре.

С этими словами она ушла, оставив меня одну в тёмной кухне.

***

Утром мы приехали на съёмки. Голова трещала по швам от бессонницы, но в гримёрной кипела суматоха: стилисты, визажисты, костюмеры — и привычное предпраздничное возбуждение. Даже Миён с Миной вели себя так, будто ничего не произошло вчера: мило всем улыбались, вежливо общались, смеялись вместе с остальными. Глядя на Миён сейчас, сияющую и оживлённую, я с трудом узнавала в ней ту измождённую девушку, что стояла передо мной ночью.

Нас быстро переодели и накрасили. Платья были лёгкими, воздушными, белоснежными. Верх из тончайшего шифона свободно струился по телу, оставляя открытой зону плеч и спины, а тонкая бретелька перекинута через левое плечо, удерживая всю конструкцию. Юбка состояла из множества слоёв прозрачной ткани, создающих эффект «расплавленного» материала: нижняя часть платья была смещена вправо, открывая левую ногу почти до середины бедра. Казалось, что ткань стекает по телу, лёгкая и полупрозрачная, с тонким кружевным рисунком. Макияж нам сделали в нежно-бежевых и розовых тонах, довершив образ белыми туфлями.

Вскоре все девушки покинули гримёрную, и я осталась одна, разглядывая своё отражение. И замерла, не в силах отвести взгляд.

Это была не я.

Из зеркала на меня смотрела совершенно другая девушка — та, кем я всегда мечтала стать, но никогда не решалась представить. Голубые глаза, подчёркнутые серебристыми тенями и тонкой чёрной подводкой, казались бездонными, как замёрзшее озеро в лунном свете. Светлый блонд волос — результат долгих часов в кресле стилиста — мягкими волнами спадал на плечи, обрамляя лицо с утончёнными, почти фарфоровыми чертами. Высокие скулы, изящный изгиб бровей, чуть припухшие от блеска губы — всё это складывалось в образ, от которого захватывало дух. Макияж в холодных тонах делал лицо аристократически бледным, а лёгкий румянец на щеках добавлял ровно столько жизни, чтобы не казаться статуей. Белоснежное платье струилось по фигуре, как замёрзший водопад, а тонкая бретелька на плече придавала образу хрупкость и уязвимость.

Я невольно провела пальцами по стеклу, будто пытаясь убедиться, что эта красавица в зеркале — действительно я. Та самая Соён, которая полгода назад не умела двигаться под музыку и краснела от каждого замечания. Где-то глубоко внутри шевельнулось странное, пьянящее чувство: может быть, я действительно смогу? Может быть, я действительно достойна стоять на одной сцене с ними?

Дверь тихонько скрипнула, заставив меня оторваться от зеркала. На пороге стояла Хва Ён.

— Здравствуй, моя милая, — пропела она, приближаясь ко мне всё ближе и ближе. — Как твои успехи?

— Что тебе нужно?

— Да так... Решила зайти, пожелать удачи, — она подошла к моему стулу и посмотрела в зеркало через моё плечо. — Ну ты посмотри, какая ты красивая. Какой макияж, какое платье...

Она говорила мягко, почти ласково, аккуратно взявшись обеими руками за спинку стула и слегка наклоняясь вперёд. Её дыхание коснулось моего уха.

— Я помню, как сидела в этом же кресле, в этой же гримёрной, когда выходил клип с Мин Джуном. А сейчас сидишь ты, красивая такая... Только вот я платье, в отличие от тебя, не пачкала.

Смысл её слов дошёл до меня не сразу. А в следующую секунду она плеснула на моё платье жидкую тональную основу и отбросила флакончик в сторону. Бежевое содержимое тут же растеклось по белоснежной ткани уродливым, расползающимся пятном.

Я резко вскочила.

— Что ты натворила?! — закричала я. — Зачем ты так поступила?!

Хва Ён удивлённо округлила глаза, изобразив само простодушие.

— Разве я это сделала?

На мой крик прибежала сотрудница из персонала.

— Девочки, что за крики? Что у вас произошло? — она осеклась и ахнула, увидев пятно на моём платье. — Боже, Соён, что ты натворила?!

— Да, Соён, — ехидно улыбнулась Хва Ён, — очень неловко получилось. Захотела поправить макияж, а в итоге пролила тоналку. Бывает же.

— Это не... — я побагровела от гнева. Слова застревали в горле, кулаки сжимались сами собой. Как же так? Зачем? Это несправедливо. Мне на мгновение до безумия захотелось ударить её, закричать, что всё было не так, что она лжёт. Но я сдержалась.

— Ладно, это уже не важно, — отмахнулась сотрудница. — Соён, беги во вторую гримёрную, попроси запасное платье. Быстро!

Я сломя голову побежала наверх. Мне выдали новое платье и оставили одну. Быстро переодевшись, я подошла к двери и дёрнула ручку.

Дверь не поддалась.

Я дёрнула ещё раз, сильнее. Никакого результата. Ручка ходила вверх-вниз, но замок не отзывался. Странно. Может, заело? Я нажала плечом — дверь даже не шелохнулась. В висках запульсировало.

— Эй! — я постучала ладонью по деревянной панели. — Здесь есть кто-нибудь?

Тишина. Гулкая, неестественная тишина, какая бывает только в пустых коридорах.

Я постучала громче, уже кулаком. Потом ещё и ещё. Бесполезно. Звук глох в толще двери, поглощённый ею, как крик в подушку. В коридоре не было слышно ни шагов, ни голосов — только далёкий, приглушённый расстоянием бас музыки. Внизу начались съёмки.

И тут до меня дошло.

Дверь заперли. Не случайно. Не по ошибке. Кто-то закрыл меня здесь. Оставил. Запер в этой комнате, как птицу в клетке, пока там, внизу, шла съёмка.

— Нет... — прошептала я, и собственный голос показался чужим. — Нет-нет-нет...

Я снова задёргала ручку — остервенело, до боли в ладони, до красных следов на пальцах. Замок не поддавался. Я колотила в дверь, пока не заболели костяшки, пока голос не сорвался на хрип. Бесполезно. Бесполезно. Бесполезно.

Это слово пульсировало в висках, как второй пульс. Бесполезно.

Я медленно сползла по двери на пол. Платье — то самое, белоснежное, которое должно было кружиться под светом софитов, — смялось вокруг меня облаком ненужной теперь ткани. Где-то внизу играла музыка — та самая новогодняя баллада, под которую я должна была танцевать. Минхо, наверное, уже ждал меня, оглядываясь по сторонам. А я сидела здесь, запертая, беспомощная, и ничего не могла сделать.

Почему? За что?

Слёзы душили меня, подступали к горлу горячей, горькой волной, но я не плакала. Не могла. Во мне кипела злость — обжигающая, яростная, — и она разрывала меня изнутри, как запертый в клетке зверь. Всё, к чему я шла. Все тренировки до седьмого пота, все бессонные ночи, когда я повторяла движения перед зеркалом, пока ноги не начинали подкашиваться. Все унижения, которые я молча глотала. Весь этот путь — перечёркнут. Растоптан. Ради чего? Ради чьей-то минутной прихоти? Ради чьей-то ревности или зависти?

Кто она такая, Хва Ён, чтобы решать за меня? Кто дал ей право?

В голове, как заезженная пластинка, прокручивались картины одна страшнее другой. Вот меня вызывают к директору и отчитывают при всех: за испорченное платье, за срыв съёмок, за невыполнение обязанностей. Вот меня исключают из агентства. Вот я стою с круглой суммой долга, которая раздавит меня и мою семью. Я рисовала самые худшие перспективы — одну за другой, — и каждая была больнее предыдущей. И всё из-за моей беспечности. Из-за того, что я не предвидела, не догадалась, не смогла.

Тишина в комнате стала звенящей. Я перестала колотить в дверь. Просто сидела, прислонившись к ней спиной, и слушала, как внизу умирают последние аккорды песни. Клип сняли без меня.

Не знаю, сколько прошло времени — может, час, может, два. Время в запертой комнате течёт иначе: оно то растягивается в бесконечность, то сжимается в одну точку. Я просто сидела и смотрела в одну точку на противоположной стене, когда за дверью послышались шаги.

— Соён! Ты тут?

Голос был знакомым. Это же... Сон Хо! Он здесь! Нашёл меня!

— Да! Сон Хо, пожалуйста, вытащи меня!

— Ключа нет, придётся выбить дверь. Соён, отойди.

Я послушно отскочила назад, и в ту же секунду дверь с грохотом распахнулась. На пороге стоял Сон Хо — запыхавшийся, растрёпанный, с тревогой в глазах.

— Что случилось, солнышко? Почему ты оказалась заперта?

Он накинул на мои плечи свой пиджак и аккуратно взял меня за талию, помогая подняться. И тут я не сдержалась. Расплакалась. Просто так. Навзрыд. Я никогда не показывала свои слёзы перед другими людьми — только Джун видел, как я плачу однажды. Теперь же я рыдала перед Сон Хо, и он мягко, по-братски обнял меня, не задавая вопросов, и повёл прочь из гримёрной к ближайшему автомату с напитками. Когда я немного успокоилась, он протянул мне бутылку воды, и я рассказала ему всё, что произошло.

— Скажи, я сильно подвела вас?

— Не переживай, — улыбнулся он. — Сегодня к руководству неожиданно прибыли инвесторы, так что твоё исчезновение не сильно их озаботило.

— А как же клип? И мой партнёр, Минхо? Наверное, он расстроился...

Сон Хо усмехнулся:

— Он расстроился больше из-за твоей пропажи, а не из-за клипа. Мы оба тебя искали.

— Но ведь все думают, что я испачкала платье и не пришла на съёмку из-за этого. Завтра мне придётся отчитываться перед директором и ловить на себе осуждающие взгляды.

— Не переживай. Правда всегда выходит наружу, рано или поздно. А что касается клипа — подтанцовка из четырёх пар вышла не хуже. Так что серьёзных последствий не будет.

Мы вышли на улицу. И я замерла на пороге, забыв обо всём на свете.

Мир за дверью превратился в зимнюю сказку. Крупные хлопья снега падали с чёрного неба медленно и торжественно, как в замедленной съёмке. Они кружились в свете уличных фонарей — белые мотыльки, танцующие свой безмолвный танец, — и опускались на землю с тихим, едва уловимым шорохом. Воздух был морозным и чистым, он проникал в лёгкие ледяным бальзамом, вымывая из души остатки паники и горечи. Город уснул под белым одеялом, звуки стали глухими и далёкими, как эхо из другого мира. Лишь снег падал и падал, укутывая улицы, деревья, крыши домов в белоснежное безмолвие, стирая все тревоги и печали этого долгого, мучительного дня.

— Красота какая... — прошептала я, запрокинув голову и ловя губами снежинки.

Сон Хо посмотрел вверх, и снежинка тут же приземлилась ему прямо на нос — изящная, идеальная, шестиконечная звёздочка, сверкнувшая в свете фонаря, прежде чем растаять.

— Ага, — хмыкнул он, стряхивая её. — Прямо как ты.

Я легонько толкнула его локтем в бок, пряча улыбку:

— Эй!

Он рассмеялся, и этот смех прозвучал удивительно тепло посреди холодной ночи — как глоток горячего чая, как искра костра, как обещание, что всё будет хорошо. Снег скрипел под нашими шагами, фонари отбрасывали на белое покрывало длинные жёлтые полосы, и мы шли по этой безлюдной, заснеженной улице вдвоём, словно единственные люди в целом мире. Его плечо иногда касалось моего — случайно или нет, я не знала, — но от каждого такого прикосновения по телу разбегалось тепло.

— А где же Джун? Он заметил моё отсутствие? — спросила я наконец, когда мы почти дошли до общежития.

Сон Хо нахмурился.

— Если даже и заметил, сейчас он вместе с руководством и инвесторами.

— А зачем он им?

— Это шоу-бизнес. Если хочешь успеха, нужно ходить на деловые встречи к влиятельным людям, чтобы они тебя продвигали.

— А почему лидер группы не пошёл тогда?

Сон Хо задумался. Это действительно было странно: лидер группы обычно нёс основное бремя таких встреч, и эта обязанность должна была лежать на Джимине.

— Соён, я не знаю. Мне тоже это показалось странным. Видимо, Джун им приглянулся.

Мы остановились возле калитки. Снег всё падал, укутывая нас в белое безмолвие.

— Дальше я сама, — сказала я, улыбнувшись.

— Ты уверена? Я могу до дверей проводить.

— Уверена, — я приложила карту к электронному замку калитки. — Про меня и так ходят неприятные слухи. Не хочу, чтобы ты светился.

— Ладно, как скажешь, солнышко.

Я посмотрела на него. Его ресницы, волосы, шапка — всё было покрыто белой пеленой снежинок. В мягком свете фонаря его лицо казалось высеченным из мрамора и одновременно живым, тёплым, настоящим. Снежинки запутались в его ресницах и не таяли, а блестели, как крошечные бриллианты. Я невольно засмотрелась. Идея пришла внезапно, но была такой сильной, что я не смогла её подавить.

— И да, Сон Хо... спасибо тебе за всё. Ты сегодня стал для меня настоящим рыцарем, который спас меня из заточения, — сказала я, подошла к нему вплотную, приподнялась на цыпочки и поцеловала в щёку. Его кожа была прохладной от мороза, а от воротника куртки пахло сандалом и снегом. А потом быстро развернулась, пока он не опомнился, и шагнула во двор, прикрыв за собой дверь.

Двор общежития встретил меня мрачностью и молчанием. Я уверенно шагала по вымощенной камнем тропинке, а потом свернула в сторону чёрного входа — это был самый короткий и простой путь в комнату без едких замечаний коменданта. Настроение было странным: несмотря на всё, что случилось сегодня, на душе было светло. Возможно, я поступила неправильно, поцеловав Сон Хо и поставив и его, и себя в неловкое положение. Но раз уж сегодня был день ошибок и недоразумений, пусть этот поцелуй завершит его — маленьким, тёплым жестом благодарности.

Однако сказочное чувство длилось недолго. Стоило мне свернуть за угол, как я увидела нечто, от чего кровь застыла в жилах. Инстинкт самосохранения приказал спрятаться в тени, и я прижалась к холодной стене, осторожно выглядывая.

У чёрного входа стоял фургон скорой помощи. Задние двери были распахнуты настежь. Двое мужчин в медицинской форме вытаскивали носилки, накрытые белой простынёй. Из-под простыни безвольно свешивалась чья-то рука — тонкая, бледная, женская.

Моё сердце забилось с бешеной силой. Мысли заметались в голове как вспуганные птицы. Я почему-то сразу подумала о Миён — о её бледном лице, о тёмных кругах под глазами, о дрожащих руках и странном запахе лекарств.

Я в ужасе вжалась в стену, прячась в тени. Мужчины погрузили носилки в фургон. Третий человек, стоявший рядом, отдавал им указания. Свет фонаря на секунду осветил его лицо, и я узнала его.

Кан Со Джи.

Тот самый доктор, что выставил меня за дверь клиники.

Фургон уехал, растворившись в снежной ночи.

На ватных ногах я добралась до общежития. У порога комнаты меня встретила Мина. Она была вся в слезах, дрожащая от ужаса, и бросилась ко мне, едва я переступила порог.

— Соён... Они... Они забрали её... Миён... Они забрали мою сестру!..

***

На следующий день всё агентство гудело, как растревоженный улей. Новость о Миён разлетелась мгновенно, обрастая подробностями — одна страшнее другой. Официальная версия гласила: у трейни случился нервный срыв, и она отравилась антидепрессантами. Её вовремя обнаружили и доставили в больницу, сейчас её жизни ничто не угрожает. Все сочувственно качали головами, перешёптывались в коридорах и столовой, обсуждая, как такое могло произойти с одной из самых перспективных стажёрок.

Но мы с Миной знали правду. По крайней мере, нам казалось, что знали. Я до сих пор помнила тот вечер: её слёзы, её дрожащие плечи, которые я гладила, пытаясь хоть как-то унять эту боль. «Обещаю, мы накажем их», — твердила я снова и снова, хотя сама не до конца понимала, кого именно нужно наказывать и за что. В ту ночь мы так и не смогли заснуть. Лежали в темноте, прислушиваясь к дыханию друг друга, и каждый звук за окном казался предвестником новой беды.

Теперь наша жизнь изменилась навсегда. Мы перестали быть просто стажёрами, которые мечтают о сцене и разучивают танцевальные связки до седьмого пота. Мы столкнулись с чем-то тёмным, чему ещё не могли подобрать названия, но что уже пустило корни в стенах этого агентства.

К утру прибыл менеджер — та самая женщина, которая всегда говорила коротко и по делу, не тратя лишних слов. Она разрешила Мине взять перерыв, чтобы прийти в себя.

— А тебя, Соён, ждёт генеральный директор, — добавила она, переводя взгляд на меня. — Так что собирайся.

Я попрощалась с подругой, натянула куртку и поплелась за наставницей. Сердце билось где-то в горле. Я прекрасно понимала, что сейчас меня ждёт не самый приятный разговор: я не пришла на съёмку, испортила костюм, и оправдываться было бессмысленно. Но мысли мои были заняты другим.

Мы направились к выходу из общежития. Стук каблуков менеджера эхом раздавался по пустынному коридору — чеканный и безжалостный, как метроном, отсчитывающий время до приговора.

— Менеджер Пак, — я догнала её и заглянула в лицо, — вы знали, что у Миён были психологические проблемы?

Менеджер остановилась и посмотрела на меня долгим, пронзительным взглядом, но ничего не ответила. Лишь когда мы сели в машину и захлопнули дверцы, отрезав себя от внешнего мира, она заговорила:

— Да, знала. Именно по этой причине она ходила на консультации к психотерапевту.

— А она пила какие-то таблетки? Все говорят, что она отравилась антидепрессантами...

— Прекрати меня допрашивать, Соён, — резко оборвала менеджер. — Я знаю не больше того, что знаешь ты. Тебе надо думать о себе и о том, что ты будешь говорить генеральному директору.

Я замолчала. Оставшийся путь до агентства мы проехали в полной тишине. За окном проплывал заснеженный Сеул — серый, пасмурный, неуютный, — и от этого пейзажа на душе становилось ещё тяжелее.

Из-за пасмурной погоды агентство встретило нас полумраком. Свет в коридорах не горел, и только редкие лампы отбрасывали на пол длинные, искажённые тени. Впервые по моей спине пробежала дрожь — не от холода, а от какого-то смутного, липкого предчувствия. Мы с менеджером разулись и быстро поднялись к кабинету директора. Пульс участился. Только сейчас я в полной мере осознала, насколько серьёзно вляпалась, если меня вызвали к самому генеральному директору компании.

Менеджер постучалась в массивную дверь.

— Войдите, — раздался холодный голос изнутри, и мы вошли.

Я ожидала увидеть худший кошмар, но картина, открывшаяся передо мной, оказалась совершенно иной.

Директор восседал в своём кожаном кресле, похожий на паука в центре паутины, — массивный, неподвижный, с цепкими, ничего не упускающими глазами. Рядом с ним стояла Хва Ён. Но это была уже не та надменная королева красоты, которую я привыкла видеть. Её лицо оставалось холодным и непроницаемым, но плечи поникли, спина ссутулилась, а весь вид был совершенно сломленным — как у человека, которого только что лишили чего-то очень важного.

На столе перед директором лежало моё платье для выступления — то самое, белоснежное, с уродливым бежевым пятном, расползшимся по ткани.

— Соён, — произнёс генеральный директор голосом, лишённым всяких эмоций, — почему ты не явилась на съёмки?

В горле пересохло, но я заставила себя говорить:

— Я была заперта...

Брови директора удивлённо вскинулись.

— Где заперта?

— В гримёрной. На втором этаже.

— Что ты там делала?

— Меняла форму... — мой голос упал до шёпота.

— Почему меняла форму? — спросил он, глядя мне прямо в глаза, и от этого взгляда хотелось провалиться сквозь землю.

— Потому что моя форма испачкалась косметикой.

— Эта форма? — он указал пальцем на платье, лежащее на столе, как вещественное доказательство.

— Эта... — выдохнула я, узнав свой костюм.

— Почему испачкалась форма? — повторил он, и в комнате повисла такая звенящая тишина, что я услышала собственное сердце.

Я посмотрела на Хва Ён. Она выглядела как запуганный зверь — загнанный в угол, обессиленный, готовый к удару. Я впервые видела её такой сломленной, такой бледной, такой... человечной.

Поймав мой взгляд, директор медленно повернулся к девушке.

— Хва Ён, а ты что скажешь? — его тон не изменился, но стал ещё более ледяным, если такое вообще было возможно.

Она подняла на него запуганные глаза и сделала глубокий, судорожный вдох.

— Я её не запирала, — произнесла она неожиданно спокойным и твёрдым голосом.

Её слова прозвучали искренне. Слишком искренне для человека, которого только что уличили во лжи. Директор молчал, сверля её тяжёлым взглядом.

— А форму испачкала ты?

Подбородок Хва Ён задрожал. Она поджала губы, а на глазах выступили слёзы — настоящие, не наигранные. И тут я невольно вспомнила тот случай на балконе: слова с просьбой, которые Джун говорил ей, и то отчаяние, которое открылось передо мной в её глазах. Я не смогла проигнорировать это воспоминание.

— Простите меня, гендиректор... — вмешался мой собственный голос, и я сама удивилась, как ровно он прозвучал. — Это я попросила Хва Ён подправить мой макияж, потому что переволновалась перед выступлением и расплакалась. Она хотела мне помочь, и вышло досадное недоразумение. Всё это было сделано без всякого умысла.

Директор перевёл взгляд на Хва Ён.

— Всё так, Хва Ён?

— Д-да... — ответила она, с изумлением посмотрев на меня.

— Хорошо, — выдохнул он, откидываясь в кресле. — Чтобы таких ситуаций больше не происходило, девочки. Вы меня поняли? Хва Ён, ты больше близко не подходишь к стажёрам, чтобы «что-то» поправить. А ты, Соён, будь внимательна и держи себя в руках. Можете идти.

Мы синхронно поклонились и вышли из кабинета.

На улице нас встретил холодный ветер и редкие снежинки, всё ещё кружащиеся в воздухе. Я глубоко вдохнула морозный воздух, пытаясь унять дрожь в коленях.

— Зачем ты помогла мне? — спросила Хва Ён, когда мы отошли от здания. — Я думала, ты злишься на меня и ненавидишь...

— Я однажды застала ваш разговор с Джуном на балконе... — сказала я, не глядя на неё. — Он хотел о чём-то тебя попросить...

— А, так вот оно что... А ты не так проста, как кажешься, — протянула девушка, и в её голосе прорезалась знакомая колючая насмешка. — Теперь я вижу твоё истинное личико. Думаешь, в благодарность за спасение я расскажу тебе все наши с ним секреты?

Я поджала губы. Меня вновь накрыла злость — горячая, мгновенная, как вспышка.

— Почему ты просто не можешь сказать «спасибо»? Почему всегда ищешь подвох?

Хва Ён усмехнулась.

— Потому что ты сама начала говорить про балкон. Значит, тебе нужно узнать, о чём мы говорили.

— Не нужно, — едко выплюнула я, но, немного успокоившись, продолжила: — Оставь ваши общие секреты при себе. Я знаю, у тебя есть причины меня ненавидеть. Возможно, эта ненависть связана с Джуном или Джиён. Но я не осуждаю тебя...

Тут Хва Ён остановилась и с грустью посмотрела на меня — долгим, изучающим взглядом, в котором читалось что-то новое, почти неуловимое.

— Ох, Соён... ты слишком мягкая и наивная для этого мира. И слишком хорошего мнения о своём друге.

— Почему ты так говоришь?

Хва Ён задумалась, будто решаясь — стоит рассказывать или нет. Её лицо на мгновение стало беззащитным, почти детским.

— Мне просто пришлось выполнить просьбу Джуна, — прошептала она наконец, мягко похлопав меня по плечу, и улыбнулась — но в этой улыбке не было ни ехидства, ни злорадства, только странная, горькая печаль.

— Что... — я взглянула на неё с ужасом, чувствуя, как внутри всё холодеет.

— Джун попросил меня в тот день, на балконе, — медленно произнесла она, — чтобы, если ты окажешься в подтанцовке, я сделала всё, чтобы ты не приняла участие в клипе.

Мир покачнулся. Всё вокруг — серое небо, заснеженная улица, лицо Хва Ён — отодвинулось куда-то далеко, за край реальности. Так это было подстроено... Им... Моим лучшим другом. Тем, ради кого я пришла в это агентство. Тем, кого я любила. Сердце замерло, а потом провалилось куда-то глубоко-глубоко, в ледяную пустоту. К глазам подступили слёзы. Зачем? Зачем он так? Неужели он настолько меня ненавидит?

— Эй, подожди, не падай тут в обморок, — Хва Ён подхватила меня за локоть. — Так, пошли в соседнее кафе, я тебя угощаю. Так и быть — в благодарность за моё спасение.

Я не помню, как мы вышли из агентства и прошли по улице. Всё, что осталось в памяти, — это размытые огни витрин, хруст снега под ногами и чужая рука, твёрдо держащая меня за локоть. Пришла в себя я только тогда, когда передо мной поставили чашку ароматного кофе. Я сделала глоток — обжигающий, горький, — и мир начал понемногу возвращаться на место. Но руки всё ещё дрожали — мелкой, противной дрожью, которую я никак не могла унять, — и чашка тихо звякала о блюдце.

В голове билась одна-единственная мысль: «Зачем?» Я пыталась найти хоть одно разумное объяснение, но не находила. Неужели он настолько хотел убрать меня подальше от сцены, от себя, от всего, что связывало нас в прошлом? Или за этим крылось что-то ещё — что-то, чего я не знала? В груди пульсировала тупая, ноющая боль — боль предательства, которую невозможно было запить никаким кофе.

— Уже лучше, — заметила Хва Ён, всё это время разглядывавшая меня изучающим взглядом. — Тебе пора научиться скрывать свои эмоции и чувства, раз уж ты находишься в этом агентстве. Или хотя бы быть актрисой и блефовать.

— Почему Джун тебя об этом попросил? — спросила я, оторвав взгляд от кофе и посмотрев ей прямо в глаза.

— Хороший вопрос, — она пожала плечами. — Лучше спроси у него. Но я не могла ему отказать. Он меня выручал не раз.

Мы пили кофе молча, каждый думал о своём. Снег за окном падал и падал, заметая улицы, стирая следы. А я всё сидела и прокручивала в голове её слова, как заезженную пластинку, пытаясь уложить их в картину мира, которая только что рассыпалась на осколки. И в этой тишине у меня созрел ещё один вопрос — тот, что мучил меня давно.

— Хва Ён... почему ты с Джиён в плохих отношениях?

Девушка вздохнула, отставила чашку и откинулась на спинку стула. Несколько секунд она молчала, глядя в окно на падающий снег.

— Когда я пришла в агентство, будучи трейни, Джиён стала первой, с кем я подружилась, — начала она после долгой паузы. — Она тогда была уже на четвёртом году стажировки. Состояла в группе «Эхо» и должна была вот-вот дебютировать. Она была для меня примером для подражания и самой близкой подругой. Мы делили комнату, иногда даже еду. Но в какой-то момент она отдалилась от меня. Я не понимала причины. Она стала где-то пропадать, менялась характером. А позже, перед самой генеральной репетицией, сказала мне, что мы «никогда не были подругами». Меня её слова тогда очень задели. Я не понимала, почему она так изменилась. В той репетиции многие получили травмы, кое-кто оказался в больнице... С того момента я её и не видела.

Хва Ён вздохнула и продолжила:

— Потом я забыла всё это. Джиён стала для меня уроком, и больше я ни с кем не сближалась. До тех пор, пока нам с Джуном не разрешили написать совместную песню.

Я слушала, не перебивая. Казалось, она впервые раскрывала мне душу — без масок, без колкостей, без привычной брони.

— Мне нравился Мин Джун. С ним я могла смеяться и быть собой. Не суперзвездой, а просто девочкой. Но однажды он рассказал о тебе — о том, что ты его близкий человек... — Хва Ён невесело усмехнулась. — До сих пор помню тот день. Те слова, которые он произносил. Да, мне было больно. Я хотела, чтобы меня услышали, чтобы хотя бы раз поняли, что я тоже чувствую, что у меня есть душа и что я не заводская кукла.

Я аккуратно дотронулась до её руки, лежащей на столе.

— Я не Мин Джун и не Джиён. Я — Соён. Но ты всегда можешь рассказать мне, что чувствуешь.

— Нет, спасибо, — Хва Ён мягко убрала руку и вернулась к себе прежней, застёгивая на все пуговицы броню айдола. — Спасибо, что спасла мою репутацию. Прости меня за те слухи. Я никогда не забуду твой поступок. Но дружить с тобой я не буду. Я не хочу снова сближаться с кем-то, чтобы потом его потерять. Уж лучше предпочту одиночество.

Я пожала плечами и мягко улыбнулась:

— Как скажешь...

Мы вышли из кафе. Хва Ён попрощалась со мной, села в машину, которая уже поджидала её у тротуара, и уехала, растворившись в снежной пелене.

На входе в агентство меня ждала менеджер. Она стояла, прислонившись к стене, и курила, глядя в одну точку.

— Ты молодец, Соён, что прикрыла её, — сказала она вполголоса, когда я подошла. — Это было благородно.

— Вы знали? — с ужасом спросила я.

— Да. Думаешь, директор не проверил камеры в основной гримёрной? Их недавно установили. Хва Ён, видимо, об этом не знала, вот и попалась.

— Тогда вы знаете, кто меня запер? — спросила я, и пульс мгновенно участился. Я лишь могла предполагать, что это дело рук Мин Джуна. И эта мысль могла меня просто уничтожить.

Менеджер затушила сигарету и посмотрела на меня с непривычной серьёзностью.

— Камера в коридоре у второй гримёрной зафиксировала кое-кого. Мужская фигура. Высокий, в тёмной толстовке с капюшоном и чёрной маске. Лица не разобрать. Он подошёл, закрыл дверь на ключ и ушёл. Кто это был — установить не удалось.

Я облегчённо выдохнула — самую малость, почти незаметно. Кто-то в маске. Не обязательно Джун. Может, и не он. Может, я зря на него думаю. Но осадок остался — горький, липкий, отравляющий. Некоторым тайнам лучше так и оставаться тайной. По крайней мере, пока.

Глава 7

Прошло две недели с нашего разговора с Хва Ён. Она уехала в турне, и жизнь в агентстве постепенно возвращалась в привычное русло. Но для нас с Миной всё изменилось навсегда. Днём мы мило всем улыбались, пели и танцевали, отрабатывая бесконечные связки, а вечерами запирались в нашей комнате, склонившись над ноутбуком и телефонами. Мы перерывали сайт за сайтом, форум за форумом, пытаясь найти хоть какую-то информацию о психиатрической клинике «Вита Нова», о том, что случилось с Миён. Но поиски не приносили никаких результатов — о состоянии девушки ничего не было известно, а менеджер на наши вопросы лишь разводила руками и отмалчивалась, пряча глаза. Казалось, будто всё, что связано с клиникой, кто-то тщательно подчистил.

Вскоре я снова приняла участие в съёмках — на этот раз для клипа другой группы, — и они успешно завершились. Мой дебют в качестве трейни наконец состоялся. Пусть не сразу и не так, как я планировала, пусть это была маленькая роль в подтанцовке, но я снялась. Это случилось. Когда я увидела себя на экране во время предпоказа — пусть на несколько секунд, пусть на заднем плане, — к горлу подступил комок. Все эти месяцы тренировок, слёз, ссор и потерь были не напрасны. Я сделала это. И казалось, что всё только начинает налаживаться.

Как обычно, вечером я поднялась на крышу. Сон Хо уже был там — стоял у перил, подставив лицо холодному ветру, и смотрел на заснеженный город. Снежинки путались в его волосах, искрились в свете фонарей и не таяли. За эти месяцы между нами установилось молчаливое доверие, которое не нуждалось в лишних словах. Он стал моим настоящим другом в этом агентстве — помимо Мины, пожалуй, единственным человеком, с которым я могла быть собой.

Я была в прекрасном настроении. Мысли о моих маленьких успехах грели душу лучше любого обогревателя. На улице всё ещё лежал снег, но в воздухе уже чувствовался едва уловимый запах приближающейся весны.

— Ты чего такая довольная? — усмехнулся он, оборачиваясь на звук моих шагов. Снежинка упала ему на ресницы, и он смешно заморгал.

— Просто... наконец-то дышится легче, — ответила я, улыбаясь до ушей.

— Это потому что ты наконец-то перестала быть тенью и стала собой, — он мягко улыбнулся, и от этой улыбки у меня внутри всё перевернулось. — Я же говорил: ты справишься.

— Без тебя я бы не справилась, — честно призналась я, подходя ближе.

— Ну, тогда я буду считать это своей личной заслугой, — рассмеялся он, и его смех эхом разнёсся по пустой крыше.

Мы разговаривали какое-то время, смеялись, вспоминая забавные моменты, которые происходили с нами за эти месяцы. Сон Хо рассказывал, как однажды на тренировке перепутал право и лево и врезался в декорацию, а я — как меня перепутали с другой трейни и чуть не отправили на запись вместо неё. Мы хохотали так, что слёзы текли по щекам, а пар изо рта вырывался белыми облачками.

А потом начался настоящий бой. Сон Хо первым слепил снежок и запустил в меня, целясь в плечо. Я взвизгнула и кинулась в ответ. Мы кидались друг в друга снегом, визжали, как дети, пытаясь увернуться от ледяных снарядов, оставляя на белом покрывале крыши цепочки следов. Я так увлеклась, что совсем не чувствовала холода — щёки раскраснелись, дыхание сбилось, а сердце колотилось от восторга где-то у самого горла.

В какой-то момент мои руки окончательно замёрзли и покраснели. Сон Хо, всё ещё тяжело дыша после нашей снежной битвы, заметил это и шагнул ближе.

— Солнышко, ты совсем замёрзла, — сказал он мягко, и в его голосе прозвучала такая неподдельная забота, что я на мгновение растерялась. — Давай согрею.

Он аккуратно взял мои ладони в свои и поднёс к губам, согревая тёплым дыханием. Его прикосновение было нежным, почти невесомым, но от него по всему телу разлилось приятное, щекотное тепло. В его глазах плясали весёлые искорки, а на щеках проступили те самые ямочки, которые делали его похожим на озорного мальчишку.

— У тебя руки как ледышки, — прошептал он. — Так и простудиться недолго.

— Зато у тебя горячие, — ответила я, не подумав, и тут же пожалела о сказанном.

Он поднял на меня глаза — тёплые, карие, с золотистыми крапинками у зрачков, — и в них мелькнуло что-то новое, незнакомое. Мы стояли очень близко — ближе, чем следовало, — глядя друг другу в глаза, держась за руки. Его ладони, большие и тёплые, полностью накрывали мои, а дыхание — тёплое и чуть сладковатое от выпитого ранее чая — касалось моего лица. Снежинки падали и падали, запутываясь в его волосах, ресницах, воротнике куртки, и в этом безмолвном снежном танце мы замерли, как в стоп-кадре. Его взгляд скользнул по моему лицу — лоб, глаза, губы, — медленно, изучающе, будто он видел меня впервые.

Если бы он поцеловал меня в этот момент, я бы, наверное, ответила взаимностью, но тем самым усложнила бы всё до невозможности. Ведь я считала его лишь другом — тёплым, надёжным, но другом. По крайней мере, так я убеждала себя.

— Сон Хо... — начала я, не зная, что сказать дальше.

И вдруг за своей спиной я почувствовала чей-то холодный, тяжёлый взгляд. Он упёрся мне в затылок, как лезвие ножа. Я медленно, почти не дыша, отстранилась от парня и повернулась.

Мин Джун. Он стоял у двери и смотрел на нас. Именно этот момент застал.

Он поднялся на крышу бесшумно, словно тень. Наверное, хотел побыть один, вдали от всех. И увидел нас. Картина маслом: мы стоим близко, слишком близко, его руки сжимают мои ладони, наши лица всего в нескольких сантиметрах друг от друга. Неловкий момент для всех, кто здесь находился.

Взгляд Джуна медленно скользнул по нашим сцепленным рукам. Его лицо, и без того бледное, стало каменным — ни единой эмоции, ни единого движения. Лишь в глазах на долю секунды промелькнуло что-то похожее на боль, смешанную с горьким, обжигающим разочарованием. Но это длилось лишь мгновение. Затем его взгляд снова стал пустым и холодным — таким, каким я видела его в тот вечер нашего разрыва.

Он ничего не сказал. Ни слова. Ни звука. Просто развернулся и пошёл прочь, тихо прикрыв за собой дверь.

Сон Хо отстранился, чувствуя неловкость всей ситуации, а я, не раздумывая ни секунды, бросилась за Джуном.

— Подожди! Постой, куда ты?! — задыхалась я, перепрыгивая через ступеньки, стараясь догнать его на лестнице.

Он резко остановился, но не обернулся.

— Я прервал ваш прекрасный момент. Прости, — проворчал он глухо, и в его голосе сквозила такая горечь, что я на мгновение опешила.

— Какой момент? Что ты несёшь?! — выпалила я, чувствуя, как внутри закипает злость пополам с отчаянием.

Он наконец развернулся и скрестил руки на груди. Его лицо было непроницаемым, но желваки на скулах ходили ходуном.

— Вот тебе приятно притворяться глупой, да?

— Нет, я действительно тебя не понимаю! — мой голос сорвался. — С того самого момента, как я оказалась в этом агентстве, ты сильно изменился. Не разговариваешь со мной, избегаешь меня, просишь, чтобы я к тебе не подходила лишний раз. А теперь ещё и это... Я не понимаю причин твоих поступков!

Он молчал, глядя куда-то поверх моего плеча. Я шагнула ближе, чувствуя, как внутри всё дрожит от напряжения.

— Это ты меня тогда закрыл? В гримёрной?

Вопрос повис в воздухе, как острое лезвие. Мин Джун вздрогнул — едва заметно, но я почувствовала это. Он растерялся. Его глаза на мгновение расширились, губы приоткрылись, будто он хотел что-то сказать. Но он промолчал. Просто стоял и смотрел на меня — и в этом взгляде было столько всего, что я не могла разобрать ни одной эмоции. Его молчание было красноречивее любых слов.

— И лучше тебе не знать, — произнёс он наконец глухо. — Забудь меня. И всё, что связано со мной. Прощай.

С этими словами он развернулся и ушёл, оставив меня одну на лестничном пролёте. Его шаги затихли внизу, а я всё стояла, прижав ладонь к груди, и слушала, как колотится сердце.

***

После того дня всё пошло наперекосяк. Мин Джун полностью исчез. Не появлялся ни в студии, ни в здании агентства. Ходили слухи, что группа FS взяла незапланированный отпуск. Для всех остальных это было «отдыхом перед мировым турне», но я знала правду. Он просто сбежал. От меня. От всего этого. Я переживала и пыталась найти его — чтобы хоть как-то объяснить, что всё вышло случайно, что это была просто дурацкая игра в снежки, что между мной и Сон Хо ничего нет. Но он не отвечал на звонки и сообщения, и мои попытки разбивались о глухую стену его молчания.

Вскоре Миён пришла в себя, и нам с Миной наконец разрешили посетить больницу. Мы готовились к этой встрече несколько дней, но реальность оказалась куда страшнее любых ожиданий.

Палата встретила нас удушающим запахом медикаментов и чего-то кислого, больничного, от чего к горлу подступала тошнота. Окна были задёрнуты плотными серыми шторами, и единственным источником света служила тусклая лампа над кроватью, бросавшая на стены длинные дрожащие тени. В углу мерно попискивал какой-то прибор, отсчитывая чей-то пульс. Тишина здесь была неестественной, гнетущей — такой, от которой звенит в ушах.

За то время, что Миён провела в клинике, она изменилась до неузнаваемости. Исхудавшая до костей, она напоминала живой скелет, обтянутый полупрозрачной, почти светящейся кожей. Под глазами залегли глубокие чёрные круги — такие тёмные, что казались нарисованными углём. Губы пересохли и потрескались, а на запястьях виднелись красные следы от ремней, которыми её, по-видимому, фиксировали во время приступов. Её голова, когда-то гордо поднятая, теперь безвольно качалась на тонкой, как стебель, шее, а пальцы — длинные, костлявые, с обломанными ногтями — беспрестанно теребили край простыни.

Но страшнее всего были её глаза. Они блуждали по палате, ни на чём не фокусируясь, — то застывали на одной точке, то начинали бешено метаться из стороны в сторону, будто следили за кем-то невидимым. В них больше не было той упрямой, колючей Миён, которую я знала. Только пустота — бездонная, засасывающая, как чёрная дыра.

Мы аккуратно подошли к кровати.

— Кто это? — спросила она, щурясь и пытаясь приподняться, чтобы разглядеть нас. Её голос был сухим и надтреснутым, как старая бумага.

— Это я, твоя сестра, — тихо сказала Мина, осторожно беря её за руку.

— Мина... — голос Миён дрогнул, а потом она вдруг вцепилась в руку сестры с неожиданной, пугающей силой. Её пальцы, похожие на птичьи когти, впились в запястье Мины до белых следов. — Мина, принеси мне ещё! Пожалуйста... я сделаю всё, что угодно... Мне нужна эта сыворотка!

— Что принести? О чём ты говоришь? — растерянно спросила Мина, пытаясь мягко высвободить руку.

Но Миён её не слышала. Её глаза вдруг широко распахнулись, уставившись в пустоту за нашими спинами, и она начала метаться на кровати. Её тело забилось в конвульсиях, спина выгнулась дугой, а из горла вырвался хриплый, животный крик.

— Мне нужно ещё! Эти голоса... они повсюду! Они разрывают меня на части! — закричала она диким, нечеловеческим голосом, и этот крик эхом разнёсся по палате, проникая под кожу, застревая где-то глубоко внутри. — Уберите их! Уберите! Они говорят, что я ничтожество! Что я никогда не дебютирую! Что я бесполезна! ЗАМОЛЧИТЕ!

В палату вбежали две медсестры. Одна из них грубо отодвинула нас в сторону, а вторая попыталась удержать Миён, которая с неожиданной для такого истощённого тела силой вырывалась из их рук. Третья достала шприц.

— Не подходите! Не трогайте меня! — кричала Миён, пока игла не вошла в вену. Её крик постепенно стих, тело обмякло, и она провалилась в медикаментозный сон — без сновидений, без голосов, без боли.

Нас быстро вывели в коридор. Дверь захлопнулась, отрезая нас от палаты, но её крики ещё долго звенели в ушах, как эхо, от которого невозможно избавиться.

Спустя несколько дней пропал Минхо. Официальная версия — «тяжёлая форма гриппа», госпитализация в частную клинику. Но мы с Миной понимали: дело далеко не в гриппе. Слишком много совпадений для простой болезни. Сначала Миён, теперь Минхо...

Я не могла найти себе места. Минхо был моим партнёром по клипу, моим другом, тем, кто поддерживал меня на репетициях, когда у меня ничего не получалось, кто улыбался своей открытой улыбкой с ямочками на щеках и говорил: «Просто доверься мне». И теперь он пропал — так же внезапно и страшно, как Миён. Я лежала ночами без сна и думала: где он сейчас? В какой клинике? Слышит ли он те же голоса, что и Миён? Ему тоже нужна эта загадочная «сыворотка»? Мы пытались выяснить, куда именно его госпитализировали, но менеджер упорно твердила про «грипп» и «карантин», отказываясь сообщать какие-либо подробности. В агентстве говорили, что его состояние стабильное, что он скоро поправится и вернётся, но ни одной конкретной даты нам не называли. Я чувствовала себя беспомощной — так же, как тогда, когда сидела запертой в гримёрной и слушала, как внизу играет музыка без меня.

Наши долгие расследования в интернете не приносили никаких результатов. Ни о клинике «Вита Нова», ни о загадочной «сыворотке» не было ни строчки. Всё, что мы нашли, — это старую статью о несостоявшемся дебюте группы «Эхо», которую расформировали из-за неудачной травмы лидера.

— Так. Всё. Я устала, — сказала однажды вечером Мина и с решительным стуком отложила ноутбук. — Так больше дело не пойдёт. Мы топчемся на одном месте уже слишком долго. Нужно переходить к радикальным методам.

— Что ты предлагаешь? — спросила я, откладывая телефон. — Мы уже перерыли все вещи Миён в этой комнате и ничего не нашли. Даже если и было что-то, это уже наверняка забрали.

— Нет. Мы пойдём к тому, кто несёт ответственность за нас и за наше здоровье.

Я скептически покачала головой:

— Сомневаюсь, что наш менеджер вот так просто нам всё расскажет. Сколько раз я уже пыталась...

Подруга задорно улыбнулась — впервые за долгое время в её глазах зажёгся азартный огонёк.

— А кто сказал, что мы будем у неё что-то спрашивать? Мы сами проберёмся в её кабинет.

Из уст Мины это звучало совершенно безумно, особенно учитывая, что она, в отличие от сестры-близнеца, всегда отличалась примерным поведением. Заполучить ключи, пробраться в кабинет менеджера и осмотреть всё — это казалось сюжетом шпионского фильма. Но я бы дорого отдала за такие навыки.

План созрел быстро. Нам нужен был доступ к информации, а именно — к документам менеджера, которая вела отчёты о состоянии здоровья трейни и организовывала все процессы. На первый взгляд, всё казалось просто: достать ключ, пробраться внутрь и осмотреть всё. Но уже на первом пункте возникала проблема. Её кабинет запирался на электронный замок, ключ от которого она всегда носила с собой и никогда не оставляла без присмотра. Просто «стащить» его не получилось бы. Поэтому мы прибегли к другому плану: у Мины был друг, который помог воссоздать временный электронный ключ, похожий на ключ менеджера. Именно он должен был открыть нам дверь.

Вечером, когда этаж опустел и последние сотрудники разошлись по домам, мы с Миной прокрались к двери кабинета. Сердце колотилось где-то в горле, а ладони предательски вспотели. Замок был простым, электронным, без кнопок — только считыватель карт. Мина достала самодельную магнитную карту.

— Готова? — прошептала она.

Я молча кивнула, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони.

Дверь тихо пискнула и открылась. Мы, как тени, проскользнули внутрь, стараясь не шуметь. Свет включать не стали — лишь узкий луч фонарика на телефоне выхватывал из темноты очертания предметов. Кабинет был завален бумагами, планшетами и графиками тренировок — всюду царил рабочий хаос. Мы лихорадочно принялись перебирать документы на столе, заглядывать в открытый ноутбук, но ничего подозрительного не находили.

Я остановилась возле тумбочки у стола. Моё внимание привлекла необычная конструкция раздвижных полок: с виду тумбочка казалась намного объёмнее, чем изнутри. Я аккуратно провела ладонью по внутренней стороне нижней части верхней полки и нащупала небольшой зазор. «Ага, зацепка», — мелькнула мысль. Я осторожно потянула туда руку, и из потайного кармашка выпала небольшая папка.

— Мина, гляди, что я нашла! — позвала я её шёпотом.

В папке лежали списки имён. Это были имена трейни прошлых лет, а к ним прилагались фотографии молодых девушек. Среди лиц я сразу заметила знакомые черты.

— Это группа «Эхо», — прошептала Мина, склонившись над снимками. — Странно, что после расформирования они так и не продолжили карьеру в индустрии. Многие из них были очень талантливы...

Вдруг в коридоре послышались приближающиеся шаги. Мы с Миной замерли, глядя друг на друга огромными от ужаса глазами. Кто-то шёл сюда — прямо к кабинету. Мы похолодели.

— Убираемся отсюда! — одними губами прошептала Мина.

Я лишь отчаянно замотала головой. Бежать сейчас означало попасть прямо в руки нежданному гостю. Мы вжались в стену за массивным шкафом, когда дверь медленно отворилась, впуская в кабинет тусклый свет из коридора.

Вошла менеджер. Она была явно раздражена и говорила по телефону, даже не удосужившись включить свет.

— Да плевать мне на ваши эксперименты! — рявкнула она в трубку, подходя к мини-бару. Звякнуло стекло. — Я не могу так рисковать чужими жизнями по вашей прихоти. Если ваш проект выйдет из строя, отвечать будете вы!

Она залпом осушила стакан воды и продолжила уже тише:

— Да, я помню про встречу. Уже собираюсь.

Она сбросила вызов, с грохотом поставила стакан на стол и вышла, схватив свою сумку. Дверь захлопнулась, щёлкнул замок. Мы обе подпрыгнули от неожиданности.

Несколько минут мы сидели в кромешной тьме, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось где-то в ушах. Когда шаги окончательно стихли вдали, Мина выдохнула:

— Господи... Что это было? Что за «проект» и что за встреча?

— Давай не будем делать поспешных выводов, — прошептала я, включая фонарик на телефоне. — Нам нужны факты, а не догадки. Ищи что-нибудь про эту встречу.

Мы выбрались из укрытия. Времени было в обрез. Мина бросилась к ноутбуку, но тот оказался запаролен. Зато ящик тумбы был приоткрыт. Внутри лежали обычные папки с графиками тренировок и отчётами о прогрессе трейни — ничего конкретного. Похоже, менеджер действительно была либо чьей-то пешкой, либо вынужденным исполнителем, судя по тому, как нехотя она разговаривала по телефону.

Перебирая папки дрожащими руками, я наткнулась на ежедневник в кожаном переплёте, небрежно брошенный сверху. Я быстро пролистала его: встречи, напоминания, списки дел — обычная рутина. И вдруг... На странице, датированной сегодняшним днём, аккуратным почерком было выведено:

«Завтра в 19:00 — Встреча. "Проект Х". Бар "Синий Дракон" (третий столик)».

Рядом был нацарапан номер телефона.

— Вот оно, — тихо сказала я, показывая запись подруге. Моё сердце забилось быстрее. — Это наша ниточка. Завтра вечером кто-то будет ждать её в баре.

Мы бесшумно выскочили из кабинета, прихватив с собой спрятанную папку. Выскользнули через пожарную лестницу и побежали вниз по ступенькам, тяжело дыша и на ходу накидывая верхнюю одежду, которую заранее припрятали возле выхода.

Теперь у нас был план. Нам были известны место и время встречи. Мы больше не слепые котята. Мы собирались проследить за менеджером и узнать, что вообще происходит в стенах этого агентства. Почему трейни один за другим оказываются в больницах и кто за всем этим стоит.

Глава 8

Наступил вечер встречи. Без десяти семь мы с Миной уже были наготове. Одевшись как можно неприметнее, мы медленно прогуливались неподалёку от бара «Синий Дракон», стараясь не привлекать внимания. Чтобы нас никто не узнал, пришлось кардинально сменить облик. Я надела бесформенный пуховик, натянула шапку до бровей и спряталась за тёмными очками. Мина убрала волосы под кепку и замотала шею шарфом. Со стороны мы напоминали двух незадачливых шпионок. Район, в котором находился бар, оказался далеко не из благополучных. Узкие улочки петляли между облупленными кирпичными домами, стены которых были испещрены граффити и выцветшими афишами. Кое-где тускло горели редкие фонари, отбрасывая на мокрый асфальт дрожащие жёлтые пятна. Из подворотен тянуло сыростью и чем-то кислым, а вдалеке то и дело слышались чьи-то пьяные голоса и обрывки музыки. Мы с Миной переглянулись, но отступать было поздно.

Ровно в семь вечера чёрный седан нашего менеджера мягко припарковался у главного входа. Она вышла из машины — собранная, в строгом пальто, с неизменной кожаной папкой в руках, — огляделась по сторонам и быстрым, деловым шагом направилась к парадному входу. Над входом красовалась огромная неоновая вывеска: извивающийся дракон переливался голубыми и синими оттенками, а из его приоткрытой пасти вырывались цифры — «19:00», будто напоминая, что время пошло.

— Пошли, — кивнула Мина, и мы двинулись следом.

Мы проскользнули внутрь и на мгновение замерли на пороге, ослеплённые контрастом с унылой улицей. «Синий Дракон» оказался на удивление красивым заведением. Интерьер был выдержан в синих тонах: сапфировые диваны, тяжёлые шторы, приглушённый свет драконьих глаз-светильников. Пахло дорогим табаком и ванилью.

Мы заметили нашего менеджера — она прошла мимо охраны, показав какое-то удостоверение, и скрылась за тяжёлой бархатной портьерой, ведущей в VIP-зону. Мы двинулись было за ней, но охранник — огромный мужчина с каменным лицом и бычьей шеей — преградил нам путь.

— В VIP-зону только по приглашениям, — отрезал он, даже не взглянув на нас.

Мина тихо выругалась сквозь зубы. Мы переглянулись — в её глазах читалось то же отчаяние, что и в моих. Теперь мы не узнаем, с кем она встречалась, о чём говорила и что за «Проект Х» скрывается за этими стенами. Растерянно оглядевшись по сторонам, мы не спеша покинули бар с чувством полной досады, горечью, разлившейся где-то под сердцем.

На обратном пути мы шли в полном молчании. Каждая понимала: наше сегодняшнее расследование зашло в тупик. Улицы становились всё уже и темнее, фонари попадались всё реже, а тишина — глубже, нарушаемая лишь звуком наших шагов по потрескавшемуся асфальту. Дома по обе стороны дороги были старыми, с облупившейся краской и заколоченными окнами. Где-то вдалеке залаяла собака, и эхо разнесло её лай по пустым переулкам.

Вдруг дорогу нам преградили двое мужчин. От них разило дешёвым алкоголем и сигаретами, а двигались они неуверенно, покачиваясь из стороны в сторону, но в их мутных глазах горел нехороший, липкий интерес.

— Девушки, а девушки... — протянул один из них, криво улыбаясь и хватая меня за руку. Его пальцы были холодными и скользкими, как сырая земля. — Не хотите нам скрасить вечер?

Только сейчас мы в полной мере осознали, в какую глушь нас занесло. Район вокруг «Синего Дракона» был далеко не из тех, где стоит гулять двум девушкам в тёмное время суток.

— А ну, не трогай её! — Мина тут же вцепилась в меня, пытаясь оттащить назад, но второй мужчина заступил нам путь с другой стороны.

— Да ладно вам, девочки, — продолжал первый, надвигаясь всё ближе, и его гнилозубая улыбка становилась всё шире. — Мы просто с вами поговорим. Познакомимся. Развлечёмся...

В душе я выругалась и уже приготовилась к худшему. Сердце бешено заколотилось, а в голове пронеслась мысль: «Только не это. Только не сейчас». Но в ту же секунду из темноты, словно призрак, вынырнула высокая тёмная фигура и, не говоря ни слова, встала между нами и этими людьми.

— Эй. Даю вам три секунды, чтобы исчезнуть. И никто не пострадает, — произнёс незнакомец низким, ледяным голосом, скрестив руки на груди.

Его голос был до жути знакомым, и где-то в глубине души я уже знала, кому он принадлежит. На юноше были чёрный капюшон, тёмные очки и маска, скрывавшая нижнюю половину лица, из-за чего разглядеть черты было практически невозможно. Но эта осанка, эта манера говорить, эта властная поза...

— Да ладно тебе, — начал было первый мужчина, пытаясь ухмыльнуться, — мы всего лишь хотели проводить девушек до дома...

Он не договорил. Тёмная фигура метнулась вперёд с быстротой, неожиданной для такого высокого человека. Одного из мужчин он резко толкнул в грудь — тот отлетел к стене и сполз по ней, хватая ртом воздух. Второго незнакомец схватил за ворот куртки и легко, будто тот ничего не весил, приподнял над землёй.

— Кажется, ваше время на исходе, — процедил он, медленно поднимая кулак до уровня лица мужчины. — И сейчас...

— А-а-а! Не надо! Мы уходим! Простите нас! — завопил тот, дрыгая ногами в воздухе.

Незнакомец разжал пальцы, и мужчина рухнул на землю. Подхватив своего едва дышащего товарища, оба быстро попятились назад, низко кланяясь и бормоча: «Простите нас, простите, мы больше не будем...» Через несколько секунд их шаги стихли в темноте переулка.

Мы с Миной переглянулись, ещё не до конца веря в своё спасение.

— А вам не следовало гулять в такое время по таким переулкам, — обратился к нам незнакомец, оборачиваясь. — Надо уходить отсюда, пока те не привели своих дружков.

Я наконец узнала его голос окончательно. Передо мной стоял Джимин. Даже сквозь стёкла его очков я видела, как насмехались его глаза над ситуацией, в которую мы с подругой умудрились попасть.

Я улыбнулась — впервые, наверное, за всю историю нашего знакомства я была искренне рада его видеть.

— Вот какие места ты предпочитаешь для разминок, — ответила я, пока мы торопливо выбирались из злополучного района.

— Ага, — парировал он с усмешкой, — ты ведь отвоевала у меня спортзал, приходится теперь искать другие площадки. И, боже, девочки, во что вы оделись? По-моему, вы сделали всё, чтобы привлечь к себе внимание. Запомните: если хотите быть незаметными, то и выглядеть надо соответственно, а не как бомжи на помойке. — Он окинул нас оценивающим взглядом, и в его глазах заплясали весёлые чёртики.

Мы с Миной тут же покраснели до корней волос.

Джимин привёл нас к своей машине — чёрной, блестящей, припаркованной в тени старого клёна. Мы сели внутрь, и он плавно тронулся с места. Салон пах дорогой кожей и цитрусовым освежителем — совсем не так, как пахло в переулке, откуда мы только что сбежали.

— Джимин, а если серьёзно... что ты там делал? — спросила я, когда дыхание наконец выровнялось.

— Отдыхал, — отрезал он с сарказмом. — Проводил время с прекрасной дамой, пока вы не явились и всё не испортили.

Я не поверила ни единому слову. Слишком уж «случайной» была его прогулка по самому неблагополучному району Сеула. Он тоже оказался там не просто так — я чувствовала это нутром. Но Джимин не вдавался в подробности, а его уклончивые ответы настораживали меня не меньше, чем поведение нашего менеджера. «Как он здесь оказался? Что он тут делал?» — эти мысли назойливо крутились в голове, не давая покоя.

— А если честно? — продолжала я настаивать, глядя на его профиль.

Он помолчал, а потом ответил, пожав плечами:

— Тоже решил поиграть в героя и проследить за вашим менеджером. Довольна?

— Как ты узнал, что мы там будем?

Джимин бросил быстрый взгляд в мою сторону — острый, изучающий, — а потом снова сосредоточился на дороге.

— То, что я увидел тебя там, для меня стало неожиданностью, — честно признался он. — Так что да, ты сумела меня впечатлить. Но у меня к тебе есть просьба, Соён. Не строй из себя детектива и не лезь, куда не просят.

— Она это делает ради меня! — неожиданно подала голос Мина с заднего сиденья. В её голосе звенела обида пополам с вызовом. — Она помогает мне найти причину, почему моя сестра попала в больницу!

Джимин даже не обернулся.

— Бросьте эту затею, — сказал он спокойно. — Займитесь лучше тренировками.

Машина мягко затормозила у женского общежития. Мина хмыкнула, схватила свой рюкзак и выскочила наружу, громко хлопнув дверью.

— Вот неблагодарная, — прошипел Джимин ей вслед.

— У неё сестра в больнице, — тихо сказала я. — Её близкий человек. А ты препятствуешь нашему расследованию.

— Я всего лишь предостерегаю вас, — ответил он, и в его голосе на мгновение прорезалась усталость. — Но вы так не хотите прислушаться к моим предостережениям.

Я повернулась к нему. Сейчас или никогда.

— Джимин, я знаю, что ты оказался в том баре не просто так. Ты тоже что-то знаешь и можешь нам рассказать. Вместе мы могли бы объединить усилия. Пожалуйста...

Он задумался, глядя куда-то в темноту за лобовым стеклом. На мгновение мне показалось, что он и правда колеблется, взвешивает мои слова. Но затем его губы изогнулись в знакомой насмешливой улыбке.

— Топай домой, школьница, — сказал он небрежно. — Тебе ещё уроки делать.

И вновь, как тогда, в спортзале, как всегда, — он меня ни во что не ставит. Мои руки сжались в кулачки, и я вышла из машины, не попрощавшись, так же демонстративно хлопнув дверью. Сзади послышалась приглушённая ругань Джимина, и я зло улыбнулась.

«Как скажешь, дорогой. Не хочешь говорить — не надо. Я сама всё узнаю», — думала я, направляясь к общежитию сквозь холодный февральский ветер. За спиной мягко заурчал мотор, и чёрный седан растворился в ночи, оставив после себя лишь шлейф выхлопных газов и горькое чувство недосказанности.

***

В комнате общежития царил полумрак, разгоняемый лишь холодным светом экрана ноутбука. За окном давно стемнело, и только редкие огни далёких фонарей пробивались сквозь задёрнутые шторы. Мина сидела на своей кровати, поджав под себя ноги, и нервно грызла ноготь — привычка, появившаяся у неё после того, как Миён попала в больницу. Я устроилась рядом, положив между нами папку с документами. Воздух в комнате был тяжёлым от недосказанности и липкого, вязкого страха, который уже несколько недель не отпускал нас ни на минуту.

Папка, которую мы выкрали из кабинета менеджера, казалась сейчас свинцовой. На обложке не было никаких надписей — только серийный номер, выведенный чёрным маркером, и потёртый уголок, говоривший о том, что к этой папке обращались часто. Внутри лежали распечатки: списки имён, даты, короткие пометки напротив каждой фамилии. Почерк был аккуратным, почти канцелярским, но от этого становилось только страшнее — будто человеческие судьбы здесь превращали в бухгалтерский отчёт.

Я медленно перелистывала страницы дрожащими пальцами, вглядываясь в каждую строчку.

— Смотри... вот здесь, — я ткнула пальцем в одну из строк.

Напротив имени «Ким Джиён» стояла аккуратная галочка зелёной ручкой. А ниже, через несколько незнакомых имён, чернел жирный красный крестик. Ещё дальше — знак вопроса, обведённый в кружок, будто кто-то долго сомневался, прежде чем его поставить.

Мина придвинулась ближе, заглядывая в документ через моё плечо. Её дыхание участилось.

— Это список трейни прошлых лет? — прошептала она, и её голос дрогнул. — Но почему... что значат эти метки?

Мы переглянулись. В наших глазах читался один и тот же ужас догадки — той догадки, которую не хотелось произносить вслух.

— Галочки... это те, кто успешно дебютировали? Или просто уехали? — предположила Мина, но сама себе не поверила, и её голос сорвался на полуслове. — А кресты...

— Кресты — это мёртвые или пропавшие без вести, — глухо закончила за неё я.

Мы вспомнили слухи — ещё в самом начале нашего расследования, — обрывки разговоров в столовой, тихие перешёптывания за спиной. О несчастных случаях на тренировках, о трейни, которые внезапно исчезали из агентства, словно их никогда и не существовало. Тогда это казалось просто страшилками, которыми старшие пугали новичков. Теперь эти имена обретали лица.

— Нужно проверить, — решительно сказала я, открывая поисковик на ноутбуке. Пальцы всё ещё дрожали, но действовать было необходимо. — Начнём с тех, кого знаем.

Первым именем стала Ли Ён Ким. Девушка, чья фотография была прикреплена скрепкой к листу — бледный снимок, сделанный, судя по всему, в первый день стажировки. Имя было незнакомым.

Статус: красный крестик.

Я набрала запрос. Поисковик выдал новость двухлетней давности. Тело найдено в реке. Самоубийство. Родители отказывались верить, ссылались на чудовищное давление со стороны компании, но следствие быстро закрыли. Одна сухая заметка на краю новостной ленты — и всё.

Мы переглянулись. Мина сглотнула.

Следующее имя. Знакомое лицо — девушка пару лет назад успешно дебютировала и, кажется, даже мелькала в каких-то шоу.

Статус: зелёная галочка.

Я ввела запрос. Страница профиля в социальной сети открылась мгновенно. Фотографии из Лос-Анджелеса: пальмы, океан, закат над Санта-Моникой. Подпись под последним снимком: «Новая жизнь, новые горизонты! Спасибо агентству за всё». Успешный побег? Или добровольное изгнание после чего-то, о чём лучше молчать?

Экран ноутбука отбрасывал зловещие тени на наши лица. Каждая новая проверка давалась тяжелее предыдущей. Истории повторялись с пугающей точностью. Те, кто получил зелёную галочку, либо действительно покинули страну, спасаясь бегством, либо оказались в больницах с тяжелейшими травмами, официально названными «несчастными случаями на тренировках». Те, кому достались красные кресты, были мертвы или числились пропавшими без вести. Вопросительные знаки оставались загадкой — живые ли они ещё, запертые где-то внутри системы, или просто дожидаются своей очереди?

В комнате стало невыносимо тихо. Слышно было лишь мерное гудение кулеров ноутбука да наше сбитое дыхание.

— Мы должны найти живых, — наконец нарушила молчание я, закрывая крышку ноутбука.

Мой взгляд упал на единственное знакомое имя, помеченное вопросительным знаком. Там, на последней странице списка, среди других фамилий, чернела надпись: Ким Джиён.

— Если мы найдём того, кто помечен вопросительным знаком, и он жив... он может знать правду. Я знаю одного человека, который поможет, — твёрдо сказала я, глядя прямо в глаза Мине.

Воспоминание о женщине из кафе «Синий Лотос», которая когда-то учила меня дышать и двигаться, вспыхнуло в памяти. Джиён — единственная, кого я знала лично до всего этого кошмара. И если кто-то знает, как работают механизмы этой машины изнутри, то это она.

***

Выходной день в агентстве — вещь священная, но хрупкая. Его можно получить только за безупречное поведение или как редкую награду после изнурительной съёмки. Я выпросила его под предлогом «семейных обстоятельств», чувствуя, что если не выберусь из этих стен хотя бы на сутки, то просто задохнусь от тяжести накопившихся тайн.

Погода стояла солнечная, но холодный ветер пронизывал до костей. Снега почти не осталось — лишь грязные островки у обочин напоминали о недавней зиме. В воздухе пахло приближающейся весной, но мне было не до этого. Я плотнее запахнула куртку и ускорила шаг.

Мой путь лежал к знакомому зданию с вывеской «Синий Лотос». Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать ровно. Я больше не была той неуклюжей девочкой, которая умоляла о помощи полгода назад. Тело трейни стало моим инструментом: мышцы сделались рельефными и сильными, осанка — идеально прямой, а каждое движение было выверено до миллиметра. В зеркале агентства я видела не себя, а идеальную заготовку для айдола. Но сегодня мне нужно было быть собой. Настоящей.

Дверной колокольчик звякнул, и Джиён увидела меня сразу. Она стояла у кофемашины, протирая высокий стакан, и на мгновение замерла, словно увидела призрака. А потом её лицо озарила искренняя, тёплая улыбка.

— Соён? Глазам своим не верю! Проходи, садись. Я сейчас освобожусь.

Голос Джиён звучал так же уверенно и спокойно, как и раньше, но теперь в нём не было ни капли усталости. Только мягкая сила человека, который нашёл свой берег после шторма.

Пока наставница готовила заказ другому посетителю, я украдкой разглядывала её. Джиён выглядела потрясающе. Время будто пощадило её. Стройная, элегантная в своей простой униформе, она двигалась с грацией танцовщицы, которой когда-то была, но без прежнего надрыва. Это были движения уверенной в себе хозяйки своего дела.

Когда последний клиент ушёл, мы остались одни. Джиён поставила передо мной чашку горячего шоколада — тот самый, со вкусом детства, — и села напротив.

— Ты изменилась, — констатировала она, внимательно изучая моё лицо. — Выглядишь... уставшей, но сильной. Как настоящий боец. Они хорошо тебя вымуштровали.

Я слабо улыбнулась и сделала глоток. Шоколад был обжигающе-сладким — ровно таким, как я помнила.

— Джиён, как ты?

— Ой, всё путём, дорогая моя, — она небрежно махнула рукой. — Клиенты идут, заказов стало больше. Скоро придётся нанимать помощника, хотя тебя, конечно, не заменить, — она заговорщицки подмигнула мне. Мы обе рассмеялись — наверное, впервые за последние недели я смеялась искренне.

— Ты как? — она вдруг стала серьёзной и пристально взглянула на меня. — Чую, не просто так ко мне пришла.

Я кивнула, собираясь с духом.

— Джиён-сси... мне нужна твоя помощь.

И я начала рассказывать. О том, что случилось в последние месяцы. О Миён, которая отдалилась от всех, попала в психиатрическую клинику и теперь кричала о каких-то голосах и сыворотке. О Минхо — весёлом, талантливом Минхо, который помогал мне на репетициях, а потом внезапно пропал, и официальная версия гласила «грипп». О странном разговоре менеджера по телефону про «Проект» и «эксперименты». О сыворотке, которую упоминали и Миён, и менеджер. О папке со списками имён, галочками и крестиками. С каждым моим словом улыбка медленно сползала с лица наставницы, уступая место мрачной тени.

— То, что происходит в Lumin... это неправильно, — завершила я, и в кафе повисла гнетущая тишина. — Трейни пропадают, их здоровье рушат... Я знаю, ты была там. Я знаю про группу «Эхо». Пожалуйста, расскажи мне правду.

Джиён смотрела на свои руки, и её пальцы, державшие блюдце, побелели от напряжения. Наконец она подняла глаза. В них плескалась вековая боль.

— Неужели до сих пор это не прекратилось, — тихо произнесла она. — Думала, мой провал станет им уроком. Видимо, я ошиблась.

Она помолчала, собираясь с мыслями, а затем начала рассказывать свою историю, глядя куда-то сквозь стену кафе — туда, где осталось её прошлое.

— Когда я попала в агентство, мне было столько же, сколько и тебе. Нас было много. Тогда на отборы брали всех подряд — агентству нужно было много стажёров. Вскоре я начала замечать, что количество трейни, посещающих занятия, стало заметно уменьшаться. Их не было ни в общежитии, нигде. «Они разорвали контракт и выбыли, так как не справились с нагрузкой», — сказал мне тогда наш менеджер. Да я и не стала больше расспрашивать. Но позже я узнала от коллег, что некоторые подписали договор на «витаминно-допинговую программу» для повышения выносливости. Эти трейни заходили в кабинет, им ставили капельницы, давали витамины. Но что было странно: после этих процедур некоторые действительно пели лучше и двигались точнее. Многие из них стали айдолами быстрее, чем мы ожидали.

Джиён сделала паузу, отпила глоток остывшего чая и продолжила:

— Я в этот эксперимент попала случайно. Когда мне исполнилось восемнадцать, агентство решило создать группу «Эхо» и предложило мне стать её лидером... — она мягко усмехнулась, но в этой усмешке было больше горечи, чем радости. — Я была вне себя от счастья. В составе группы были я, моя соседка и новоприбывшая трейни — Хва Ён. Мы были настроены на продуктивный год. Нас тогда завели в кабинет под предлогом подписания дополнительного контракта на индивидуальные занятия. И дали подписать бумаги мелким шрифтом. Добровольное согласие на «витаминно-допинговую программу» для повышения выносливости — в случае, если будут какие-то проблемы со здоровьем. Мы подписывали, не читая. Нам говорили, что это забота о нас, что мы должны соответствовать стандартам.

Джиён горько усмехнулась и отставила чашку.

— Но потом я заболела. Пневмония. И мой подписанный контракт заработал своим ходом. Я была идеальной трейни, но когда начало подводить здоровье, в силу вступила сыворотка. Кажется, они так её называли. Первая доза дала невероятный прилив сил. Усталость как рукой сняло. Я могла танцевать сутками. Наша группа «Эхо» должна была дебютировать через неделю. Я была на пике формы. А моя пневмония исчезла бесследно за три дня. Но я чувствовала побочные эффекты от этих странных витаминов. Я начала отдаляться от людей. Воспринимала остро любые слова, сказанные в мою сторону, и закрывалась от всех. В особенности от Хва Ён, с которой у нас были хорошие отношения. Это происходило неосознанно — как будто что-то внутри приказывало мне прекратить улыбаться, прекратить общаться. Да, на сцене мы блистали, но стоило мне зайти за кулисы, как всё это пропадало, и мне не хотелось ни с кем разговаривать.

Она замолчала, и я видела, как тяжело ей даётся каждое слово.

— А потом... во время генеральной репетиции я почувствовала, как горит кожа. Ноги отказывались слушаться. Именно мой организм сработал иначе. Я потеряла сознание в самый неподходящий момент. Как сказали потом врачи — у меня была аллергическая реакция замедленного типа на один из компонентов их чёртовой сыворотки. Анафилактический шок. Прямо на сцене. Я очнулась в больнице. Чудом выжила. Сроки дебюта были сорваны. Последствия... — она слегка приподняла брючину, показывая искривлённый контур икроножной мышцы, обезображенной рубцами. — Пожизненная травма. Танцевать я больше не могу. Контракт разорвали. Группу распустили. Так «Эхо» и осталось лишь эхом в стенах агентства.

Я слушала, затаив дыхание. История была ужасающе похожа на то, что происходило сейчас.

— Хва Ён... — осторожно спросила я, вспомнив сломленную девушку в кабинете директора. — Вы ведь были подругами. Почему ты её оттолкнула?

Лицо Джиён исказила гримаса боли.

— Хва Ён была слишком юна, чтобы понимать всё тогда. В развале группы она обвиняла меня. Пусть так и будет. Потому что я не хотела рассказывать ей о том, что за «эксперименты» ставили на мне. Если бы она узнала правду, ей бы угрожала такая же опасность. Поэтому я решила оттолкнуть её от себя — да и с сывороткой мне это далось легко. Легче, чем признаться.

Наступила долгая пауза. Я переваривала услышанное. Теперь пазл сложился полностью: «витаминно-допинговая программа», сыворотка, странное поведение Миён, её крики о голосах, пропавший Минхо, папка со списками и метками. Всё сходилось в одну чудовищную картину.

— Джиён... спасибо тебе. За правду. — Я наклонилась вперёд, понижая голос. — Ты должна дать показания. Полиция должна знать!

Наставница посмотрела на меня с жалостью, смешанной с сестринским беспокойством.

— Милая моя, — её голос стал жёстким. — У них там всё схвачено. От полиции до совета директоров. Кто поверит бывшему айдолу-неудачнице против могущественной корпорации? Они сотрут нас в порошок. Единственное, что ты можешь сделать, — это бежать. Бежать оттуда, пока они не решили, что ты знаешь слишком много.

Она накрыла мою ладонь своей — тёплой, чуть шершавой.

— Обещай мне. Не связывайся больше со мной. Забудь дорогу сюда. Береги себя.

Я молча кивнула, хотя в глубине души знала, что не смогу просто забыть. Правда, которую я узнала, жгла изнутри.

Вернувшись в общежитие глубоко за полночь, я тихо открыла дверь комнаты, стараясь не разбудить Мину. Но в темноте прихожей кто-то стоял. Высокая фигура отделилась от стены, и моё сердце ухнуло вниз.

Это был Джимин.

Он выглядел ужасно. Бледнее мела, с тенями под глазами, которые залегли так глубоко, будто он не спал несколько суток. А ведь ещё вчера он самодовольно улыбался, сидя за рулём своей машины, и подкалывал нас с Миной. Сейчас же передо мной стоял совсем другой человек — сломленный, дрожащий, с безумным взглядом затравленного зверя. Свет из коридора падал на него сбоку, делая похожим на привидение.

— Мин Джун... — выдохнул он, глядя на меня так, будто я была его последней надеждой. — Он пропал.

***

— Мин Джун пропал...

Мои ноги стали ватными. Если бы в этот момент Джимин не подхватил меня, я бы просто рухнула на пол. Он аккуратно, почти бережно усадил меня на кровать, и я почувствовала, как дрожат его руки — всегда такие уверенные, а теперь совершенно беспомощные.

Одно дело — когда беда касалась трейни, которые не подавали особых надежд и чьё исчезновение можно было списать на «расторжение контракта». Совсем другое — когда пропал действующий айдол, у которого была аудитория, имя и вес в индустрии. Это означало только одно: машина добралась и до него. До моего Джуна.

«Нет... Нет... Только не он...» — билось в голове, а сердце обливалось кровью. Я схватилась за грудь, пытаясь унять внезапную, острую боль. На несколько секунд стало трудно дышать — воздух будто застрял где-то в горле. Мина мгновенно подскочила ко мне, плеснула воду из электрического чайника в стакан и поднесла его к моим губам.

— Соён, мы найдём его. Обязательно найдём, — проговорила она твёрдо, хотя я видела, как дрожит её рука. — Мы не оставим это просто так.

Тишина в комнате была вязкой, как перед грозой. Джимин, всегда безупречный, сейчас выглядел сломленным. Он тяжело опустился на стул у письменного стола, словно его ноги тоже больше не держали. Провёл ладонью по лицу, растирая воспалённые от недосыпа глаза.

— Я не сразу понял, почему нас заставили взять перерыв, — начал он глухо, глядя в одну точку. — Отпуск. Внезапный. Без объяснений. А потом Джун начал чаще пропадать. Сначала я думал — с тобой проводит время. Но нет. С того дня, как он увидел тебя в агентстве, он начал меняться. Всё чаще отдалялся, будто жил какой-то своей, скрытой от нас жизнью. На контакт не шёл. Закрылся в себе. А потом и вовсе исчез.

Он вытащил из внутреннего кармана куртки несколько фотографий — слегка помятых, будто их много раз перебирали.

— Эти снимки сделаны на встрече с инвесторами. Смотри: вот директор Кан, а вот ваш менеджер. И что странно — на какой бы фотографии ни был директор Кан, везде рядом фигурирует ваш менеджер. Словно они — единое целое.

— И главный врач Кан, — тихо добавила я, указывая пальцем на знакомое лицо в углу одного из снимков.

Джимин удивлённо посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то новое — не насмешка, не снисхождение, а уважение.

— А... даже так... — протянул он. — Выходит, я тебя вообще недооценивал. Ты знаешь гораздо больше, чем я думал.

Я переглянулась с Миной. В глазах подруги читалось то же сомнение, которое испытывала я сама. Но выбора не было. Мы молча выложили на стол свои козыри: папку со зловещими пометками — галочками и крестиками, — и адрес клиники «Вита Нова». Пришлось рассказать и о моём визите к доктору Кан Со Джи, и о том, как Миён тайно посещала психолога, заходя через чёрный ход. Джимин слушал молча, лишь желваки на скулах ходили ходуном.

— Это меняет дело, — произнёс он наконец. — Значит, тем вечером в «Синем Драконе» ваш менеджер встречалась именно с ним. С главврачом.

Часы пробили полночь. Мина поставила чайник. Я рассказала о встрече с одной из бывших участниц «эксперимента» — той, что когда-то была на моём месте, — но предусмотрительно не назвала имени наставницы. Джиён просила не втягивать её, и я собиралась сдержать обещание.

— Итак, что мы имеем, — резюмировал Джимин, откидываясь на спинку стула. — Некоторым трейни, которые показывают слабые результаты, вводят некий допинг, помогающий справляться с физической нагрузкой и вокалом. В итоге они выступают блестяще. Но у препарата есть побочное действие — психотропное. Он вызывает привыкание и при этом может разрушать личность.

— Не думаю, что личность разрушается полностью, — осторожно вставила я, вспоминая сегодняшний диалог с Джиён. — Скорее, во время приёма может развиться нестабильное состояние — перепады настроения, галлюцинации, паранойя. Но это обратимо, если прекратить принимать сыворотку.

— Тем не менее привыкание может длиться достаточно долго, — добавила Мина. — Ты сам видел Миён.

— Жаль, конечно, что твой человек не захочет с нами сотрудничать, — задумчиво проговорил Джимин. — Её показания сейчас были бы очень кстати.

Чайник закипел, и мы расселись вокруг стола с кружками горячего чая. Конфет и сладкого у нас, разумеется, не было — жестокая диета трейни не оставляла места для таких вольностей, — но я однажды тайком пронесла в общежитие кулёк с кубиками сахара. Он и сейчас лежал в моей тумбочке, припрятанный на чёрный день. Этот чёрный день, кажется, настал.

— О, — протянул Джимин, увидев кубики сахара. — Помню, в свои трейни-годы тоже таскал сахар в комнату, чтобы подсластить чай. Правда, потом это сказывалось на весах...

Мы негромко рассмеялись. Впервые за весь этот бесконечно долгий вечер обстановка начала хоть немного разряжаться. Мы сидели втроём — я, Мина, Джимин и горячие кружки в ладонях, — и пусть это было недолго, но мы чувствовали себя почти нормальными людьми.

— Итак, какой у нас план действий? — спросила Мина, ставя пустую кружку на стол.

— Наконец-то хороший вопрос, — Джимин хитро улыбнулся — впервые за вечер, — и достал из кармана две маленькие коробочки, одну из которых протянул мне. — Пора начать играть по-крупному.

***

Ночь опустилась на Сеул тяжёлым, влажным одеялом. Агентство Lumin Entertainment погрузилось в темноту, лишь дежурное освещение тускло подсвечивало пустынные коридоры и зелёные указатели эвакуации. В этой тишине любой звук казался бы оглушительным, но Джимин двигался бесшумно, словно тень.

Он дождался смены охраны, сверившись с графиком, который ему удалось раздобыть. Ключ-карта, позаимствованная у Мины, открыла дверь пожарного выхода без единого писка сигнализации. Этот маршрут Джимин знал как свои пять пальцев — сотни раз проходил по нему после изнурительных репетиций, когда единственным желанием было просто упасть на кровать. Но сегодня он шёл не отдыхать.

Кабинет директора Мансока находился на верхнем этаже, вдали от общих студий. Коридор перед ним был пуст. Джимин приложил ухо к двери, прислушиваясь. Тишина. Достав из кармана тонкий металлический инструмент, он поколдовал над электронным замком несколько секунд. Механизм тихо щёлкнул, и дверь подалась.

Внутри пахло дорогим парфюмом, кожей и властью — той самой, что пропитывает стены кабинетов больших начальников. Джимин не стал включать свет. Узкий луч фонарика на телефоне выхватывал из темноты массивный дубовый стол, шкафы с документами и огромный, вмонтированный в стену сейф. Это и была его цель.

Двигаясь быстро, но методично, он достал из сумки три миниатюрных устройства размером с рисовое зерно — то самое содержимое одной из коробочек, которые он показывал нам в общежитии. Первый этап плана был прост: установить прослушку. Первое устройство Джимин прикрепил липкой лентой под столешницу директорского кресла — здесь будут слышны все разговоры «с глазу на глаз». Второе закрепил внутри декоративной решётки кондиционера, чтобы охватить звуком весь кабинет. Третье, самое важное, спрятал за картиной, висевшей прямо напротив сейфа. Если директор будет открывать его при свете, камера с датчиком движения запишет всё происходящее.

Вся операция заняла менее пяти минут. Выходя, Джимин так же беззвучно прикрыл дверь, оставив кабинет под невидимым, но всевидящим наблюдением.

***

Следующим утром план перешёл во вторую фазу. Пока здание наполнялось дневной суетой — шагами сотрудников, обрывками разговоров, стуком каблуков, — я стояла перед той же дубовой дверью. Моя задача была иной. Я должна была стать актрисой. Отыграть свою роль так, чтобы директор не заподозрил ни единой фальшивой ноты. Сердце колотилось где-то в горле, но лицо оставалось спокойным. Я знала: теперь у нас есть глаза и уши, и риск для меня сведён к минимуму. Но он не равнялся нулю.

Я поправила брошь — ту самую, что Джимин дал мне во второй коробочке, с микрофоном внутри, — и уверенно постучала. Три коротких удара.

— Войдите.

Директор Мансок поднял голову от бумаг. На его столе уже лежала папка с моим личным делом — это сразу бросилось мне в глаза и неприятно кольнуло. Он ждал меня? Или просто изучал досье всех трейни подряд? В любом случае, это означало, что я уже была у него на примете.

— Стажёр Соён? Что привело вас ко мне?

Я сделала глубокий вдох и шагнула в кабинет, закрывая за собой дверь. «Прошу, соберись, Соён. Не будь тряпкой», — приказала я себе.

— Прошу прощения за беспокойство, директор Кан, — начала я, и мой голос прозвучал твёрдо, почти дерзко. — Я пришла по очень важному делу. Дело в том, что я устала быть стажёром.

Директор удивлённо приподнял бровь, откладывая ручку. Он смерил меня оценивающим взглядом — медленно, от туфель до макушки, — и усмехнулся.

— Вот как? Вы хотите уйти?

— Нет, наоборот, — я позволила своим губам изогнуться в лёгкой, самоуверенной улыбке. — Я хочу уже выступать.

Он усмехнулся — снисходительно, с оттенком любопытства.

— Обычно такие вопросы решает ваш наставник.

— Мой наставник не видит общей картины, — отрезала я резко, как и репетировала. — А я вижу. Я обладаю уникальной внешностью — вы сами это заметили. Я знаю, что привлекаю внимание публики, и мои недавние съёмки это подтверждают. Моё терпение иссякло. Я готова подписать контракт дебютантки. Немедленно. И я уверена, что принесу агентству огромную прибыль вне очереди.

Несколько секунд тишины показались вечностью. Я слышала только стук собственного сердца и мерное тиканье настенных часов за спиной директора. Затем Мансок медленно растянул губы в широкой, хищной улыбке — той самой, от которой у меня по спине всегда бежали мурашки.

— Ваша прямота... заслуживает уважения, — проговорил он. — Возможно, вы действительно готовы. Хорошо. Оставьте это мне. Составление нового контракта требует времени и согласования. Я свяжусь с вами в ближайшее время.

Дело было сделано. Наживка проглочена. Я поклонилась и вышла из кабинета, чувствуя на спине его тяжёлый взгляд — липкий, изучающий, взвешивающий. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле, но я позволила себе едва заметно улыбнуться, только когда за мной закрылась дверь.

Теперь оставалось только ждать. Ждать сигнала от прослушки, которая уже работала в кабинете директора. И надеяться, что наш ход конём приведёт к шаху и мату.

Глава 9

Днём позже напряжение в агентстве достигло предела. Для всех вокруг это был обычный рабочий день — бесконечные репетиции, отчёты, тренировки, — но для меня он стал днём, когда ловушка захлопнулась окончательно.

Меня вызвали к директору Мансоку ровно в полдень. Он не заставил себя ждать. Когда я вошла в кабинет, он уже сидел в своём кресле, сложив пальцы домиком, и смотрел на меня с выражением сытого довольства.

— Проходи, Соён, —его голос был медовым – и о этого тошно. На столе лежал готовый контракт. Глянцевые страницы, серебристая скрепка. — Я изучил твою кандидатуру. Ты оказалась права. Твоё место на сцене, а не в тени. Мы готовы дать тебе шанс. Дебют. Группа. Слава. Всё, что ты хотела.

Он сделал паузу, наслаждаясь моментом, а потом подвинул ко мне ручку — дорогую, перьевую, с золотым пером.

— Подписывай. Это твой билет в один конец из статуса стажёра.

Я смотрела на глянцевую бумагу, и в голове билась одна-единственная мысль: «Наш план сработал. Слишком идеально сработал». Я чувствовала ловушку каждой клеткой кожи, каждым обострившимся нервом. Контракт лежал передо мной, как капкан, и я знала, что если откажусь сейчас — всё будет кончено. Они поймут, что я знаю слишком много. И тогда меня не просто вышвырнут из агентства. Со мной случится то же, что с Миён, с Минхо, с теми, чьи имена были помечены красными крестиками в той папке.

Я взяла ручку. Пальцы дрожали так сильно, что подпись вышла кривой, почти неразборчивой — просто петля на бумаге.

— Прекрасно, — промурлыкал директор, забирая контракт. Он поднёс его к глазам, разглядывая мою подпись с таким видом, будто держал в руках драгоценность. Его улыбка была похожа на оскал хищника, только что заглотившего добычу. — Теперь ты официально часть семьи Lumin. Менеджер Пак проводит тебя.

В коридоре меня уже ждала менеджер. Она стояла, прислонившись к стене, с планшетом в руках и с непроницаемым лицом, на котором невозможно было прочитать ни единой эмоции. Увидев меня, она натянуто улыбнулась — одними губами, не глазами, — и сделала шаг навстречу.

— Директор заботится о своих новых звёздах, — произнесла она бесцветным, лишённым интонаций голосом. — Тебе назначат витамины для поддержания формы и выносливости. Будешь принимать по одной капсуле каждый вечер перед сном. Подробнее тебе объяснят, когда ты встретишься с господином Каном.

Она повернула ко мне экран планшета. На нём светилась запись:

Завтра, 15:00 — Вита Нова. Главный врач Кан Со Джи. Первичная консультация.

— Завтра в три часа дня у тебя приём у психотерапевта в клинике «Вита Нова», — продолжила менеджер, и в её голосе не было ни капли сочувствия. — Главный врач примет тебя лично. Это стандартная процедура для всех дебютантов. Проверка ментальной устойчивости.

Она развернулась и ушла, не попрощавшись, оставив меня стоять посреди пустого коридора. Стук её каблуков постепенно затих вдалеке, и наступила тишина — глубокая, звенящая, какая бывает только перед бурей.

Я стояла и смотрела на дверь, за которой скрылась менеджер. Сердце колотилось где-то в горле, а в голове пульсировала одна фраза: «Завтра в три часа. Вита Нова. Главный врач Кан».

Западня захлопнулась. Оставалось только идти вперёд — прямо в пасть к змее.

***

На следующий день Мина под предлогом визита к сестре отправилась в больницу вместе со мной. Погода стояла пасмурная, и «Вита Нова» встречала гостей своей неизменной серостью — те же тусклые стены, те же безликие окна, та же гнетущая тишина. Мина надеялась не только увидеть сестру, но и хотя бы краем глаза заметить Минхо или узнать хоть что-то о его состоянии. Мне же предстояла самая сложная часть нашего плана.

Мы вошли в холл в сопровождении менеджера. Всё здесь было точно так же, как в прошлый раз: стерильный запах чистоты, смешанный с чем-то неуловимо медицинским, и тихая, успокаивающая мелодия, льющаяся из скрытых динамиков. Регистратор за стойкой одарила меня профессиональной, но совершенно бездушной улыбкой.

— А, Данби? Вас уже ожидают. Доктор Кан освободился раньше времени. Прошу, следуйте за мной.

Менеджер вопросительно посмотрела на меня, услышав чужое имя. Я лишь пожала плечами — как ни в чём не бывало, — и последовала за сотрудницей.

Данби. Моё вымышленное имя. Я знала, что он помнит. И он ждал меня.

Сердце забилось где-то в горле, а ноги стали ватными. Мы шли по коридору, который казался бесконечным, и воспоминания накрыли меня волной стыда. Вот здесь я стояла тогда, притворяясь клиенткой. Здесь я лгала ему в лицо, пытаясь выведать секреты. Теперь роли поменялись: я пришла сюда не тайком, а по официальному приглашению директора Мансока. Пешка, добровольно шагнувшая в центр вражеской доски.

Регистратор открыла передо мной дверь кабинета и тихо закрыла её снаружи, оставляя нас наедине.

Доктор Кан Со Джи стоял у окна, глядя на голые кусты и ветви больничного сада. Услышав звук двери, он медленно повернулся. На нём был идеально выглаженный белый халат, а на грудном кармане поблёскивала знакомая застёжка в виде зелёной змеи, изумрудными искрами отражавшая свет. Его лицо озарила та самая располагающая улыбка, которая так обманула меня в прошлый раз.

— А вот и наша юная исследовательница, — произнёс он мягким, почти ласковым голосом, делая шаг навстречу. — Признаться, я удивлён. Не ожидал увидеть вас снова, да ещё и при таких... официальных обстоятельствах.

Я заставила себя стоять прямо, хотя больше всего хотелось провалиться сквозь землю.

— Я... меня направили сюда для консультации перед дебютом, доктор Кан, — голос прозвучал хрипло, и я откашлялась. — Директор Мансок считает это необходимым этапом.

Кан обошёл стол и сел в кожаное кресло, жестом предлагая мне сесть напротив. Он сцепил пальцы в замок и положил их на столешницу. Взгляд его тёмных глаз был пронзительным, словно рентген, проникающий под кожу.

— Да, директор Мансок очень заботится о ментальном здоровье своих активов, — проговорил он с едва уловимой издёвкой. — Но мы-то с вами знаем, что причина вашего визита несколько глубже, верно?

Он нажал кнопку интеркома.

— Меня ни для кого нет. Отмените все записи на сегодня.

Раздался щелчок отключения связи, и кабинет погрузился в звенящую тишину, нарушаемую лишь стуком моего сердца.

— Вы были правы, — продолжил Кан, не сводя с меня взгляда. — Ваша подруга - моя пациентка. Острый психоз. .Мы стабилизировали её. Но ваше появление... оно было неуместным. Опасным.

— Я просто хотела помочь ей! — выпалила я, теряя самообладание.

Улыбка сползла с лица доктора, уступив место холодной маске профессионала.

— Помочь? Или удовлетворить своё любопытство? Вы играли роль. Плохо играли, должна заметить. Я видел вас насквозь. И я предупреждал вас тогда: вы зря ввязываетесь в дела, которые выше вашего понимания. Вы играете со взрослыми людьми и большими ставками.

Он встал, обошёл стол и подошёл ближе к моему креслу, нависнув надо мной. От него пахло дорогим одеколоном и чем-то ещё — едва уловимым, медицинским, от чего к горлу подступила тошнота.

— Сегодня вы пришли ко мне не как шпионка. Вы пришли как пациентка. По направлению от самого верха. Знаете, что это значит? Это значит, что ваша ценность для них возросла настолько, что они готовы рискнуть вашим рассудком ради результата. То, что мы с вами будем делать, требует идеальной психики. Идеальной покорности. Любое отклонение должно быть купировано.

Он вернулся за стол и взял в руки планшет.

— Итак, начнём нашу консультацию. Расскажите мне, Соён... что именно тебя тревожит? Страх сцены? Давление конкуренции? Или, может быть... чувство вины за то, что вы сунули нос куда не следует?

Я сидела, парализованная ужасом. Он знал всё. Знал, что я начала собственное расследование. Знал, что мне уже известно о проекте. И теперь он держал мою жизнь в своих руках. Я поняла: подписанный контракт — это не награда. Это приговор. И вырваться из этой западни будет гораздо сложнее, чем я думала.

Я нервно теребила рукава, пытаясь унять дрожь, и вдруг вспомнила слова Джимина. В тот вечер, когда мы пили чай и делились кубиками сахара, он вынес две маленькие чёрные коробочки. В одной было прослушивающее устройство, которое он позже установил в кабинете директора, а вторую он тогда протянул мне.

«Держи, это тебе», — сказал он, пока я раскрывала коробочку и разворачивала обёртку. Внутри лежала красивая брошь в виде фиолетового цветка — изящная, с мелкими сверкающими лепестками. Помню, я тогда спросила у него, для чего мне это. Он лишь ответил: «Эта брошь станет для тебя талисманом удачи. Носи её всегда с собой. И старайся беречь от влаги».

Взглянув на брошь, приколотую к лацкану моего пиджака, я вдруг почувствовала прилив решимости — такой же тихой и холодной, как сталь. Я выпрямилась в кресле, подняла глаза на доктора и произнесла ровным, спокойным голосом, не выдавшим ни капли страха:

— Меня ничего не тревожит. Не переживайте.

Доктор Кан удивлённо посмотрел на меня. Видимо, такого ответа он не ожидал. Он обошёл стол и сел на его край, всего в полуметре от меня, грубо вторгаясь в личное пространство и заставляя инстинктивно вжаться в спинку кресла. Его улыбка стала шире, но глаза оставались ледяными — две чёрные бездны, в которых не было ни капли тепла.

— Надеюсь, вы не думаете перехитрить меня, — мягко произнёс он, наклоняя голову набок. Он взял меня за подбородок — властно, бесцеремонно — и принялся разглядывать моё лицо, будто изучал экспонат. — Девочка, которая пришла спасать подругу. Такая... наивная.

Через секунду господин Кан отпустил меня и вернулся на своё рабочее место. Я тихо выдохнула, стараясь не показать облегчения.

Он щёлкнул пальцами, и из боковой двери бесшумно вошла медсестра с подносом. На нём лежали шприц и несколько пробирок.

— Раз уж вы здесь официально, давайте проведём полное обследование, — продолжил доктор будничным тоном, словно обсуждал прогноз погоды, мгновенно сменив образ коварного манипулятора на маску обычного заботливого врача. — Нам нужно убедиться, что ваш организм готов к нагрузкам, что ваша нервная система выдержит свет софитов. Мы должны исключить любые риски для вашего будущего дебюта. Директор Мансок очень щедр на инвестиции в таланты, которые показывают потенциал.

Я почувствовала холодную сталь жгута на своей руке. Медсестра ловко перетянула вену. Укол был почти безболезненным, но вид собственной крови, наполняющей пробирки, вызвал приступ тошноты.

— Анализы покажут всё, — голос Кана звучал убаюкивающе. — Уровень гормонов стресса, дефицит микроэлементов... и кое-что ещё. Маленькие секреты нашего организма, которые могут помешать карьере айдола. Например, склонность к паническим атакам или излишняя... любознательность, — тут он заговорщицки мне подмигнул. Со стороны медсестры, наверное, казалось, будто он со мной флиртует, поэтому, когда процедура закончилась, она мило улыбнулась и многозначительно посмотрела на меня. «Фу, даже не смей думать об этом», — мысленно одёрнула я себя, хмуро взглянув на неё в ответ.

Доктор открыл ящик стола и достал маленькую стеклянную баночку, внутри которой перекатывались синие капсулы.

— А это, моя дорогая, ключ к вашему спокойствию, — он поставил баночку передо мной на стол. — Ваш новый режим дня. Одна капсула каждый вечер перед сном. Запивать полным стаканом воды.

Я взяла холодный стеклянный цилиндр. Пальцы дрожали.

— Что это? — прошептала я.

Кан откинулся в кресле и сцепил руки на животе. Его ехидная ухмылка вернулась.

— Всего лишь амитриптилин. Обычный антидепрессант. Слабенький, чтобы снять лишнее напряжение, помочь вам расслабиться после тренировок и крепко спать. Не волнуйтесь, никаких побочных эффектов, кроме лёгкой сонливости по утрам. Вам ведь нужно высыпаться, чтобы сиять на сцене, не так ли?

Он наклонился вперёд и понизил голос до интимного шёпота, от которого по коже побежали мурашки:

— Принимайте регулярно. Это не просьба. Это часть вашего нового контракта. Ваше послушание — залог вашей безопасности. Поверьте мне, я знаю, как работает эта индустрия изнутри. Лучше быть хорошей девочкой и следовать инструкциям. Иначе... результаты ваших анализов могут оказаться весьма прискорбными для вашей карьеры. А мы ведь этого не хотим?

Он встал, давая понять, что аудиенция окончена.

— Следующий приём через неделю. Жду вас в то же время. И помните: дверь моего кабинета всегда открыта для вас. Но выходить отсюда без разрешения может быть опасно для здоровья.

Я вышла из клиники, захлёбываясь презрением и ужасом к этому человеку. Сжимая в кармане куртки проклятую баночку, я чувствовала себя грязной, использованной. Лекарство обжигало кожу даже сквозь стекло. «Амитриптилин». На самом деле это был далеко не антидепрессант и уж точно не «амитриптилин». Я даже не знала настоящего названия своего личного яда.

***

Мы с Миной вместе вернулись из больницы. Я — с банкой своего яда, она — с пустыми руками. Новость о том, что Миён и Минхо перевели, прозвучала как приговор.

Вечером к нам заехал Джимин. Мина рухнула на кровать и сдавленно выдохнула:

— Их просто нет! Ни в одной палате. Медсестра сказала, что их «перевели в восстановительное отделение для дальнейшей реабилитации». Куда? Что это значит?! Я обзвонила всех, кого могла... Пустота. Как будто их стёрли.

Наше расследование зашло в тупик. «Витаминки» были у нас на руках, у нас была папка с пометками — косвенные улики, — но главные доказательства, живые люди, исчезли прямо у нас из-под носа. Джимин мерил шагами комнату, как загнанный зверь, а я чувствовала, как внутри разрастается холодная пустота. Я всё думала, где может быть Джун, что с ним сейчас делают... От дурных мыслей сводило желудок и начинало тошнить. Я сидела на кровати, сжимая в кармане ампулу с «амитриптилином», которую мне выдали сегодня утром. Конечно, я не собиралась её пить.

На следующий день, идя по коридору агентства после изнурительной репетиции, я буквально налетела на кого-то.

— Эй, полегче! — Сильные руки удержали меня от падения. Передо мной стоял Сон Хо. Его фирменная улыбка была на месте, но в глазах читалось искреннее беспокойство. — Ты как?

— Привет, Сон Хо... Всё нормально, — отмахнулась я вымученной улыбкой.

— Я заметил, что всё нормально, поэтому ты такая бледная, — он кивнул. — Если честно, Соён, я тебя искал сегодня. На сообщения ты всё равно не отвечаешь, но поговорить с тобой надо, — сказал он серьёзно.

— Хорошо, давай вечером встретимся на крыше, — ответила я и зашагала прочь.

После того, что произошло на крыше, мне не хотелось пересекаться с Сон Хо. Поэтому я не отвечала на сообщения, не поднималась на крышу. Мне было стыдно. Я чувствовала вину перед Джуном за то, что он увидел нас вместе. А когда мой друг исчез, чувство вины только усилилось. «Если бы я только не была там на крыше, Джун не увидел бы меня с Сон Хо, и кто знает, может, он бы не исчез». Хотя я понимала, что это не имело бы значения, эта мысль всё равно крутилась у меня в голове.

Вечер наступил быстро. С тяжёлым сердцем я поднялась на «наше» место. Он уже ждал меня, сидя на скамейке и глядя на заходящее солнце. Я подошла к нему со спины. Услышав мои шаги, он не обернулся, лишь сказал:

— Садись, Соён.

Я устроилась рядом. Долгое время мы молчали, провожая взглядом закат. Сон Хо первым нарушил тишину.

— Я знаю, ты избегаешь меня, потому что чувствуешь вину. Но я должен сказать тебе правду о своих чувствах.

Моё сердце бешено застучало. Я готова была провалиться сквозь землю, убежать прочь. Я боялась чужих чувств не меньше, чем собственных. Особенно я боялась чувств близкого мне человека.

— Ты мне нравишься, Соён, — продолжал он спокойно. — Я ценю тебя. Помню, как полгода назад увидел тебя здесь, на этой самой крыше, заплаканную. Ты тогда думала, что совершенно одна, и позволила дать волю своим чувствам. Наверное, это меня и зацепило в тебе, потому что с того самого дня я был готов на всё, лишь бы ты не плакала.

У меня на глазах уже наворачивались слёзы. Он говорил о своих чувствах, и если бы они обладали способностью обретать материальную форму, то были бы очень красивыми и очень хрупкими — как стеклянный цветок или ваза. В моих неловких руках они бы быстро разбились.

— Я знаю, что своим признанием в первую очередь ставлю тебя в неловкое положение и некрасиво поступаю по отношению к своему другу, Джуну, — продолжал он. — Но я не хочу терять нашу дружбу и твоё доверие. Я вижу, что вы с Джимином ищете Джуна, и я тоже хочу принять участие. Потому что он такой же мой друг и близкий человек.

Он обернулся и посмотрел на меня. Я быстро смахнула слёзы с лица. Он был слишком добрым, слишком светлым для этого грязного мира лжи и экспериментов. И он был искренен со мной.

— Ты слишком добрый для этого, — тихо сказала я. — Это опасные игры. Люди уже пропали.

— Именно поэтому я и должен помочь! Я чувствую вину перед своим другом, так же как и ты, и хочу поддержать тебя, — его голос был полон решимости.

— Хорошо, — кивнула я. — Помоги нам. Если ты прав... там могут быть ответы.

— Слушай, вы ведь ни разу не ездили к Юндже, верно? — вдруг вспомнила я после недолгого молчания. — Мне кажется, вам с Джимином пора бы его навестить...

***

Утро задалось солнечным, когда наша машина остановилась возле маленького домика на окраине деревушки. Всю дорогу я проспала на заднем сиденье, хотя ещё с утра между парнями разгорелся нешуточный спор.

— Соён сядет вперёд, — утверждал Сон Хо.

Джимин лишь ухмылялся.

— В смысле «Соён»? Ну нет, я лидер группы, я главнее, так что я впереди буду.

— Она девушка, имей совесть, — насупился Сон Хо.

— Это ты имей совесть, мы с тобой много лет знакомы, так что я сяду вперёд.

Я не стала церемониться и демонстративно села назад.

— Мальчики, может, хватит ругаться? — крикнула я, открыв дверцу. — Всё-таки мы едем к Юндже, а не к моей подруге, поэтому Джимин должен сесть спереди.

Джимин победно улыбнулся.

— Молодец, принцесса, дело говоришь. Так что всё, Сон Хо, я сяду с тобой.

Домик, к которому мы подъехали, был маленьким и казался заброшенным: покосившаяся крыша, разбитые окна, поломанные кусты в саду — всё говорило о том, что здесь давно никто не жил. Мы начали осматриваться.

— Может, выбить дверь и осмотреть дом изнутри? — предложил Джимин, разглядывая железную дверь, местами проржавевшую насквозь.

— Не очень-то красиво будет с нашей стороны, — ответил Сон Хо.

— Здравствуйте, вы кто? — вдруг раздался голос позади нас.

Мы обернулись. Перед нами стоял худенький старик с белой бородой, одетый в простую деревенскую одежду.

— Здравствуйте, мы к Юндже. Скажите, он тут проживает? — спросил Сон Хо.

— Нет... — ответил старик. — Давно нет...

Старик оказался местным старейшиной. Он любезно пригласил нас на чай.

— К нам мало кто приезжает сюда. Любая новая машина не остаётся незамеченной, вот и рассказали мне местные, как вы направились в сторону дома вашего друга.

— Скажите, старейшина, как давно пустует этот дом? — спросила я.

Мужчина задумался, поглаживая бороду.

— Так... уже не помню, года четыре или пять.

— Что случилось с жильцами? — спросил Джимин.

Старик тяжело вздохнул.

— В этом доме жила Кви Джа со своим внуком. Хорошая была женщина, с чистой душой и добрым сердцем... Правда, сердце вдобавок ещё и слабым было... Не выдержало оно известия о трагедии, скончалась на месте, когда узнала, что случилось с Юндже.

Я взглянула на Джимина. Тот побледнел.

— Ч-что... Случилось с-со внуком? — спросил парень с дрожью в голосе.

— Так помер он, — ответил старик. — Приехали какие-то люди сюда. Все в чёрном, богатые и напыщенные, дали документы на подпись и сказали, что, мол, в автокатастрофу попал... Вот... Правда, потом один из них ещё долго появлялся, всё что-то расспрашивал, маячил тут, зачем-то...

Мы переглянулись. Я достала телефон и, немного покопавшись в интернете, отыскала фотографию Кан Мансока.

— Скажите, это он? — спросила я, протягивая телефон.

— Да! Да, он, — сказал старик, разглядывая экран. — Уж я-то его запомнил. Глазки бегали только так...

Тут Джимин не выдержал. Он резко встал:

— Простите, мне нужно выйти.

Бросив эту фразу, он вышел из дома. Я поспешила за ним.

Джимин стоял, опершись локтем на дерево, другой рукой закрывая лицо. Нет, он не плакал, но тяжесть, которую он взял на душу от новостей, душила его.

— Джимин... — тихо прошептала я, подойдя.

— Это... Это всё моя вина... — ответил парень, сжав в кулак руку. — Это из-за меня всё произошло! — выкрикнул он и ударил кулаком по дереву. Я поёжилась от холода.

— Джимин, прошу... зайдём в дом. Холодно. В любом случае мы здесь для того, чтобы найти ответы, а прошлое не вернуть... Как бы нам того ни хотелось.

Мои слова, возможно, подействовали как отрезвляющая пощёчина, но тем не менее подействовали. Юноша успокоился и начал понемногу приходить в себя.

— Да, ты права, — ответил он, и мы вернулись в дом.

Тем временем Сон Хо не терял времени даром и уже подробно расспрашивал старейшину о деталях. Как оказалось, ещё до смерти Юндже тот приезжал сюда и привозил что-то с собой из агентства. Или, возможно, что-то украл — потому что за этой вещью неоднократно приезжал сюда Кан Мансок.

— Даже после смерти, когда дом опустел, несмотря на скромность их жизни, в дом часто вламывались, разбивали окна, ломали кусты. Внутри всё было перевёрнуто верх дном, но ни одна вещь не была взята.

— Хотите сказать, что эти люди искали что-то, что привёз Юндже? — переспрашивал Сон Хо.

Старейшина пожал плечами.

— Кто знает. Только перед смертью Кви Джа попросила передать вам некоторые вещи Юндже. Погодите-ка...

Старик встал из-за стола, исчез в дверном проёме и вскоре появился, держа в руках небольшую коробку размером с лист бумаги.

— Я лишь догадываюсь, что они искали это, но, признаться честно, не понимаю, зачем им. Кви Джа просила: если явятся друзья Юндже, чтобы я непременно передал вам это, — он протянул коробку Джимину.

— Спасибо, — ответил Джимин.

— Я знаю вас, по телевизору видел, — старейшина улыбнулся. — Да и Юндже, когда ещё был стажёром, приезжал, рассказывал о вас, показывал фотографии... Жаль, конечно, что всё так кончилось...

— Вы не знаете, где похоронен Юндже? — спросила я.

Старейшина лишь покачал головой.

— Эти люди не сказали, где он и как... Сказали, что был взрыв и... мало что осталось... точнее, ничего...

Повисла неприятная тишина. Парни сидели, опустив головы, каждый думал о Юндже. Возвращались домой мы в полном молчании.

***

Внутри коробки, которую нам передал старейшина, лежала одна-единственная папка с абсолютно белыми листами бумаги.

— Нет, этот ваш старейшина — тот ещё пранкер, — гневно сказала Мина, вновь и вновь перелистывая пустые страницы. — Я целый выходной день прокараулила прослушку директора, чтобы вы приехали с пустой папкой...

— Если Кан Мансок искал эту папку, вероятно, на то были причины, — ответил Джимин задумчиво.

— Сон Хо, ты что думаешь?

Сон Хо изучал папку, вертя её в руках. А потом достал из кармана шариковую ручку, на конце которой был встроен ультрафиолетовый фонарик.

— Ребята, чисто для интереса, выключите свет.

Мина выключила свет. Сон Хо поднёс фонарик к листку — и мы ахнули. На белом фоне начали проявляться напечатанные буквы.

«Проект „Идол“».

Глава 10

Информация, найденная в папке, стала для нас настоящим спасением. Здесь было всё: названия клиники и больницы, участвовавших в программе, имена подопытных, даты, результаты хода исследований — сухие строки, за которыми стояли искалеченные судьбы. Листы, испещрённые невидимыми прежде буквами, складывались в чудовищную картину, от которой кровь стыла в жилах.

— Да это же главная улика! — радостно захлопала в ладоши Мина, и в её глазах впервые за долгое время вспыхнула надежда.

— Да, — задумчиво ответил Джимин, не разделяя её энтузиазма, — но этого недостаточно. Нужно удостовериться, что эти документы подлинны.

— И что ты предлагаешь? Поехать и проверить адрес? — спросил Сон Хо, скрестив руки на груди.

— А почему бы и нет? — ухмыльнулся Джимин.

Я слишком хорошо знала эту его улыбку — опасную, предвкушающую, — она означала, что решение уже принято и спорить бесполезно.

План созрел быстро. Мы с Джимином решили отправиться в больницу, которая находилась в провинции Кёнгидо. Сон Хо и Мина остались в Сеуле — присматривать за прослушкой и ждать новостей.

Дорога уводила нас всё дальше от цивилизации, вглубь густых лесов. За окном проносились голые ветви деревьев, стволы которых теснились вдоль трассы, как безмолвные стражи. Серое небо давило на землю, и чем дальше мы отъезжали от Сеула, тем мрачнее становился пейзаж. Какое-то время мы ехали молча, каждый думая о своём.

— О чём думаешь, Соён? — Джимин первым нарушил тишину, бросив на меня быстрый взгляд.

Забавно, ведь я думала о нём. За последние недели я привыкла относиться к нему как к товарищу, как к компаньону в нашем опасном деле, почти забыв, что когда-то именно из-за его обидных слов я оказалась в стенах агентства.

— Да так, о ерунде, — ответила я, улыбнувшись.

Он усмехнулся, не отрывая глаз от дороги.

— Знаешь, а я не ожидал, что ты окажешься такой смелой и захочешь поехать со мной. Скажу честно: ты умеешь удивлять.

— Знаешь, с того самого дня, как ты назвал меня «пустышкой», у меня была безумная мечта — стать настолько крутым айдолом, чтобы ты от зависти локти кусал.

Джимин рассмеялся — искренне, запрокинув голову, — и этот смех странным образом разрядил напряжённую атмосферу.

— И всё ради меня? Я польщён, — ответил он с наигранной гордостью.

Я лишь демонстративно закатила глаза.

— И всё ради того, чтобы ты понял: нельзя разбрасываться словами, не узнав человека ближе.

— Ну да, тут твоя правда, — сказал он уже серьёзнее. — Прости, Соён, что ошибался в тебе. Ты хорошая и храбрая девушка. И теперь мне понятно, почему Джун всегда выбирал тебя.

Я отвернулась к окну, не желая показывать, как глубоко меня задели эти слова — и его извинение, и упоминание о Джуне, который сейчас находился неизвестно где.

Психиатрическая больница оказалась мрачным комплексом из трёх бетонных корпусов, окружённых высоким забором, по верху которого змеилась ржавая колючая проволока. Забор был старым, местами покрытым мхом и подтёками ржавчины, похожими на запёкшуюся кровь. Ни одного светящегося окна — все они были либо заколочены, либо закрыты плотными металлическими ставнями. Лишь тусклые фонари по периметру разгоняли кромешную тьму, отбрасывая на землю длинные, дрожащие тени. Само здание выглядело так, будто его построили здесь, вдали от людских глаз, специально для того, чтобы скрыть от мира что-то чудовищное.

— Жди здесь, — приказал Джимин, доставая из рюкзака верёвку с крюком-кошкой. — Если услышишь шум мотора — уезжай немедленно. Не жди меня.

— Вот ещё, — сказала я и, открыв дверь, решительно вышла из машины.

— Соён, это глупо — идти со мной.

— Глупо, оказавшись здесь, не попасть внутрь.

Он с шумом выдохнул, понимая, что спорить со мной бесполезно. Я была настроена решительно, и он это видел.

Мы бесшумно подошли к участку забора, оголённому от проволоки. Джимин с лёгкостью перемахнул через бетонную стену, и уже через минуту был на той стороне. Я последовала за ним — чуть медленнее, но не менее решительно. Внутри — ни души, только камеры наблюдения. Мы двигались короткими перебежками, замирая при каждом их повороте. Сердце колотилось где-то в горле, каждый шорох казался оглушительным.

Мы пробрались к заднему входу главного корпуса. Дверь была заперта, но замок быстро поддался умелым рукам Джимина. Я удивлённо захлопала глазами, глядя на него.

— Да, так, было у меня одно тёмное прошлое, — ответил он, подмигнув. — Когда-нибудь, может, и расскажу, если будешь хорошо себя вести.

Я лишь демонстративно фыркнула и нырнула в открывшийся проём.

Внутри нас встретил запах — тяжёлый, многослойный, от которого к горлу сразу подступила тошнота. Хлорка, лекарства, что-то сладковатое и гнилостное — всё смешалось в удушливый коктейль, который, казалось, пропитал стены насквозь. Воздух был спёртым и холодным, как в склепе. Где-то в глубине здания раздавался низкий, монотонный гул — не то работающий генератор, не то чей-то бесконечный стон, слившийся с шумом вентиляции.

Коридор был погружён во мрак. Узкие лучи наших фонариков выхватывали из темноты облупившуюся краску на стенах, треснувший кафель под ногами и таблички: «Изолятор А», «Реанимация», «Пост наблюдения». Каждая надпись выглядела как приговор. Мы шли медленно, стараясь не шуметь, но каждый шаг отдавался гулким эхом, которое, казалось, разносилось по всему зданию. Из-за закрытых дверей доносились звуки — то ли всхлипы, то ли шёпот, то ли тихое, монотонное бормотание, похожее на молитву, читаемую задом наперёд.

Наконец мы подошли к массивной металлической двери с маленьким окошком из толстого мутного стекла. На ней висела табличка: «ИЗОЛЯТОР L. ПОСТОРОННИМ ВХОД СТРОГО ВОСПРЕЩЁН». Буквы были выведены красной краской, кое-где уже потрескавшейся и покрывшейся паутиной мелких трещин.

Джимин осторожно заглянул внутрь, и я увидела, как его лицо побелело. Он отшатнулся, словно от удара, и молча указал мне на окошко.

То, что я увидела, заставило мою кровь застыть в жилах.

Огромный зал, освещённый лишь тусклыми синими лампами, от которых всё вокруг казалось подводным царством мертвецов. Ряды коек, уходящие в темноту, — их было так много, что дальний конец помещения терялся во мраке. На каждой койке лежал человек — неподвижный, как восковая фигура. Их глаза были открыты, но пусты — никакого проблеска мысли, никакого намёка на сознание. Они смотрели в потолок невидящим взглядом, и от этого становилось ещё страшнее. Некоторые были подключены к капельницам, от которых тянулись прозрачные трубки к пакетам с мутной, маслянистой жидкостью. Медленное, ритмичное капанье раздавалось в тишине, как метроном, отсчитывающий чьи-то последние часы. Одна из коек была пуста, но простыня на ней была смята и покрыта тёмными пятнами — кто-то покинул её совсем недавно, но куда он делся и что с ним стало, лучше было не представлять.

Это были они. Бывшие трейни. Айдолы, как сломанные куклы, чьи имена значились в списке с крестиками. Те, кого система списала в утиль, но не уничтожила — оставила гнить заживо в этом бетонном склепе.

И тут луч моего фонарика выхватил знакомое лицо.

На койке у дальней стены, отделённый от остальных полупрозрачной пластиковой ширмой, сидел Джун. Его плечи были опущены, волосы свисали грязными сосульками, закрывая лицо. Он не двигался. Казалось, он даже не дышал. Его кожа была бледной, почти серой, а руки безвольно лежали на коленях, перевитые трубками капельницы. Рядом с ним, на соседней кровати, я увидела Миён — её губы беззвучно шевелились, словно она разговаривала с кем-то невидимым. Чуть дальше лежал Минхо. Его глаза были широко распахнуты и устремлены в одну точку, а пальцы рук, лежащих поверх одеяла, слабо подрагивали, будто он всё ещё пытался танцевать — даже здесь, в этом кошмаре, его тело помнило движения.

Внезапно в коридоре раздались шаги. Тяжёлые, уверенные, сопровождаемые цоканьем каблуков. Мы отпрянули от окошка, выключили фонари и едва успели спрятаться за углом, вжавшись в холодную стену, как в конце коридора показалась фигура мужчины в сопровождении медицинского работника. Я сразу узнала его — господин Кан собственной персоной. Его белый халат сиял в полумраке, как саван.

— Ну, есть какие-то продвижения? — спросил Кан у медсестры, и его голос звучал буднично, словно он спрашивал о квартальном отчёте.

— Мы делаем всё по вашим указаниям, но побочные эффекты остаются прежними. Хотя на последнем эксперименте популяция крыс показала хорошие результаты...

Кан тяжело вздохнул и устало потёр лоб.

— Мне не нужны крысы. Мне нужен результат на людях. Я доставил хороший живой материал. От босса был приказ: к концу месяца они должны стать настоящими заводными куклами, способными выполнять любой приказ. Особенно тот музыкант, — он небрежно указал в сторону палаты, где сидел Мин Джун. — Он как-никак айдол, и потерять его было бы... опасно.

— Но... то, что вы просите, это нереально... При увеличении дозы у них возникает кататонический синдром, и они становятся как восковые куклы.

Кан усмехнулся — ледяной, безжалостной усмешкой, от которой у меня по спине побежали мурашки.

— Если не будет результата, ты займёшь следующее место в опыте.

Женщина остолбенела, прижав планшет к груди.

— Ладно, я шучу, — наконец сказал Кан и хлопнул её по плечу с фамильярностью палача. — Открывай клетку, дай я посмотрю на них.

Послышался лязг ключей, и мы поняли, что оставаться здесь больше нельзя. Мы выбрались наружу тем же путём, молясь, чтобы камеры нас не засекли. Ледяной ночной воздух обжёг лёгкие, но никогда ещё мне не было так приятно дышать. Забравшись в машину, мы ещё долго сидели молча, не в силах прийти в себя. Перед глазами стоял этот образ: ряды коек, пустые глаза, капельницы с мутной жидкостью. Люди, превращённые в восковых кукол. И Джун — бледный, неподвижный, с трубками в венах.

— Ты как? Ехать сможешь? — спросила я, хватая Джимина за руку. Мои пальцы дрожали.

Он кивнул, глядя в темноту за окном. Его лицо было каменным, но в глазах горел тот самый опасный огонь, который я уже видела раньше.

— Да. И теперь я знаю точно. Это место нужно стереть с лица земли. Любой ценой.

***

Месяц до дебюта превратился в бесконечный, размытый кошмар. Хореография, вокальные уроки, фотосессии, примерки костюмов — дни сливались в один непрекращающийся поток, в котором не было места ни отдыху, ни передышке. Агентство полностью изолировало меня от внешнего мира. Школьные занятия официально прекратились — директор Мансок заявил, что «традиционное образование мешает полному погружению в образ». Моим миром стали зеркальные стены танцевальных залов и холодный, безжалостный свет софитов.

Но самым страшным испытанием был не график. Самым страшным была клиника «Вита Нова».

Каждые три дня чёрный микроавтобус агентства увозил меня с заднего двора к неприметной двери, за которой начинался мой персональный ад. Я проходила через эту дверь, опустив голову, словно преступница, и каждый раз мне казалось, что стены клиники сжимаются вокруг меня, отрезая путь к отступлению. В зале ЛФК меня ждали не только тренажёры — там меня встречал доктор Кан собственной персоной, с неизменной застёжкой-змеёй на белоснежном халате и улыбкой, от которой у меня сводило желудок.

— Показатели пульса после бега отличные, — сухо констатировал он, глядя на монитор, к которому я была подключена через десяток проводов. — Но уровень кортизола зашкаливает. Вы слишком напряжены, Соён. Вам нужно расслабиться.

Он протягивал мне маленькую ампулу с синей таблеткой — той самой, что перекатывалась внутри стекла, как жук в банке.

— Амитриптилин. Как мы и договаривались. Но выпей лучше сейчас, открой-ка ротик, дорогуша...

Он аккуратно подносил таблетку к моему рту, почти касаясь моих губ своими холёными пальцами, и в этом жесте было столько собственнического, брезгливого превосходства, что у меня каждый раз возникало дикое, почти животное желание укусить его. Впиться зубами в эту руку, чтобы он отдёрнул её навсегда и прекратил смотреть на меня как на лабораторную мышь. Но я знала: за каждым актом непокорности последует наказание. Он мог усложнить мне тренировки до полного изнеможения, мог увеличить дозу, мог сделать так, что я вообще не выйду из этой клиники. Поэтому я каждый раз молча брала ампулу, кивала и покорно проглатывала таблетку, пока господин Кан самодовольно наблюдал за мной с видом дрессировщика, довольного послушанием своего зверька.

Я чувствовала его взгляд на себе всё время, пока шла по коридору к выходу. Тяжёлый, липкий, изучающий. Он знал. Знал, что я не пью эти таблетки вне стен клиники. Но почему-то позволял мне эту маленькую ложь. Эта мысль пугала меня больше всего — словно он играл со мной в кошки-мышки, давая ложную иллюзию контроля, чтобы в решающий момент одним щелчком пальцев эту иллюзию разрушить.

Таблетки копились в потайном кармашке моего рюкзака, превращаясь в маленький смертоносный тайник. Синие капсулы, каждая из которых могла бы сломать мой рассудок, лежали там, как неразорвавшиеся снаряды.

Единственным спасением была музыка. По ночам, когда усталость становилась невыносимой, а мысли о Джуне — его пустые глаза там, в изоляторе, его грязные волосы и безвольно опущенные плечи — сводили с ума, я доставала блокнот. Свет экрана телефона выхватывал из темноты строки, которые я выводила дрожащей рукой:

«Мой друг, мой милый друг,

Нас жизнь изменила,

Но я всё ещё та самая Соён,

Которую ты знаешь с детства.

Поверь мне, мой друг...»

Я писала свою песню. Не для агентства, не для продюсеров — для него. Для Джуна. С каждой выведенной строчкой мне становилось чуть легче, будто сама душа пела во мне в эти моменты, прорываясь сквозь толщу страха и отчаяния. Это была единственная ниточка, связывающая меня с реальностью, с той девочкой, которой я была до всего этого кошмара.

Менеджер приносила мне готовые треки — глянцевые, идеально вылизанные поп-хиты, написанные штатными композиторами.

— Вот хит! Тебе даже петь особо не придётся, здесь главное — визуал, — щебетала она, раскладывая передо мной ноты.

Но я упрямо мотала головой.

— Я хочу спеть своё. То, что чувствую. Иначе какой смысл во всём этом? Я буду просто куклой.

Менеджер смотрела на меня с жалостью, смешанной с раздражением, поджимала губы и уходила докладывать директору. А я оставалась одна — со своим блокнотом и мыслями о человеке, который сейчас, возможно, лежал на больничной койке и смотрел в потолок невидящим взглядом.

Сон покинул меня. Организм, работающий на пределе, требовал отдыха, но мозг отказывался отключаться. Каждую ночь перед глазами вставало одно и то же видение: бесконечные ряды коек в синем полумраке, капельницы с мутной жидкостью, и Джун — бледный, неподвижный, с трубками в венах. Или ещё хуже — моё воображение рисовало картины одна страшнее другой: как его мучают, как вкалывают ему эту дрянь, как он кричит, а никто не слышит. Я просыпалась в холодном поту, с бешено колотящимся сердцем, и потом ещё долго лежала в темноте, боясь закрыть глаза.

Воображение играло со мной злую шутку. Иногда мне казалось, что я вижу Миён в столовой — её тонкую фигуру в очереди за подносом, — или Минхо, идущего по коридору на вокал своей лёгкой пружинистой походкой. В такие моменты я моргала — и видения исчезали, оставляя после себя лишь гулкую пустоту и горький привкус разочарования. Галлюцинации, думала я. Побочный эффект всего, что я принимала. Или, может быть, мой рассудок просто не выдерживал напряжения и начинал давать трещины.

Моё отражение в зеркале стало чужим. Щёки впали, под глазами залегли глубокие тени цвета грозовых туч. Кости ключиц выпирали так сильно, что болели от любого прикосновения ткани. Мина пыталась подкармливать меня украдкой — приносила рисовые шарики, печенье, фрукты, — но кусок не лез в горло. Еда казалась безвкусной ватой, и каждый глоток давался с трудом.

Однажды утром, стоя под душем, я провела ладонями по рёбрам — и замерла. Под пальцами проступали кости, обтянутые тонкой, почти прозрачной кожей. Я стала такой же, как Миён тогда, несколько месяцев назад. Живой скелет, обтянутый кожей. Ещё немного — и от меня останется только оболочка.

— Я теряю себя, — прошептала я, прижимаясь лбом к холодному кафелю, — но... ради Джуна... Я должна...

Вода смывала слёзы, которые я уже не могла контролировать. Горячие капли смешивались с ледяными струями душа и утекали в слив, унося с собой остатки моей прежней жизни.

Дебют был через месяц. Мне обещали славу, деньги, сцену — всё, ради чего я пришла сюда. Я вспомнила тот день, когда впервые переступила порог агентства: горящие глаза, дрожащие от волнения руки и мечту — наивную, светлую мечту быть рядом с Джуном. Теперь же, глядя на своё истощённое тело и вспоминая пустые глаза друга за стеклом изолятора, я задавалась одним-единственным вопросом.

А останется ли от меня хоть что-нибудь, когда погаснут огни рампы?

***

После того как мы узнали, где могут находиться пропавшие люди, Мина и Джимин начали готовиться к вызволению, пока меня день за днём готовили к дебюту. Времени оставалось катастрофически мало, и каждый час, проведённый в бездействии, приближал нас к точке невозврата.

Через связи, которыми пользовались Джимин и Сон Хо, им удалось подкупить одного из санитаров клиники — пожилого мужчину с уставшими глазами, который, кажется, сам давно искал способ искупить вину за то, что творилось в этих стенах. За круглую сумму он согласился на время отключить камеры наблюдения и раздобыть униформу. План был прост лишь на словах: проникнуть в больницу и вывести оттуда троих людей, двое из которых находились под действием препаратов, а третий был сломлен психологически. На деле это было равносильно самоубийству. Но другого выбора не оставалось.

— Мы не можем ждать тебя, Соён, — Джимин мерил шагами комнату общежития. Его глаза горели лихорадочным блеском. — Завтра твой дебют. Если ты выйдешь на сцену, они получат над тобой полный контроль. Ты станешь частью системы навсегда. Нет. Мы должны вытащить Джуна сегодня. Сейчас. Это наш единственный шанс спасти всех.

Сон Хо, сидевший на подоконнике и молча слушавший, кивнул:

— У нашего знакомого всё готово. Вход будет осуществляться через столовую — там меньше всего охраны в это время суток.

— А если охрана всё-таки появится? — напомнила Мина, нервно теребя край рукава.

Джимин посмотрел на неё тяжёлым взглядом.

— Тогда ты отвлечёшь их у главного входа.

— Что?! Как?!

— Скажешь, что ты из инспекции, или журналистка. Неважно. Главное — создать шумиху у парадного входа. Пока вся охрана сбежится туда, я проскользну через чёрный ход. Времени на споры нет, Мина. Либо мы действуем сейчас, либо теряем их навсегда.

Мина сглотнула, но спорить не стала. Я пожелала им удачи, сжимая в кармане брошь, подаренную Джимином, и первой покинула комнату. Меня ждала ещё одна, последняя встреча с доктором Каном в клинике перед дебютом.

После того, что я увидела в больнице — эти бесконечные ряды коек, пустые глаза, Джуна с трубками в венах, — презрение к Кану выросло до такой степени, что меня начинало мутить при одной мысли о нём. Каждый раз, встречаясь с ним взглядом, я видела не человека в белом халате, а чудовище, играющее чужими жизнями.

В клинику я, как обычно, приехала с менеджером. Та не стала меня провожать. Оставив у чёрного входа, она молча захлопнула дверцу машины и уехала, растворившись в вечерних сумерках. С тяжёлым сердцем я направилась к двери, но не успела сделать и шага — путь мне преградил рослый мужчина в тёмной одежде. Я дёрнулась, но сзади уже стоял второй. Короткий укол в шею — и мир провалился в темноту.

Это было последнее, что я помнила.

***

Здесь пахло сыростью и химикатами. Это первое, что я почувствовала, приходя в себя. Резкий, приторный запах, от которого к горлу подступала тошнота. Я с трудом заставила себя открыть глаза. Голова раскалывалась, веки были тяжёлыми, словно налитыми свинцом. Стены помещения были лишены отделки — голый бетон, покрытый пятнами плесени и потёками ржавчины. Где-то мерно гудел генератор, и от этого низкого вибрирующего звука боль в висках только усиливалась.

Помещение напоминало гибрид лаборатории и операционной. Посреди комнаты стоял стол с множеством мониторов, на которых мерцали графики и схемы. Рядом возвышалась стеклянная колба, наполненная мутноватой синей жидкостью, подсвеченной снизу холодным неоновым светом. От неё исходило слабое свечение, пульсирующее в такт генератору. Кажется, это и была та самая сыворотка.

У стола, сцепив руки за спиной, стоял мужчина. Он обернулся на звук моего движения.

Это был доктор Кан. И он улыбался так, будто ждал именно меня.

— А вот и наша восходящая звезда, — протянул он почти ласково. — Добро пожаловать в святая святых проекта «Идол». Признаться, я впечатлён твоей настойчивостью. Не каждая трейни осмелилась бы сунуть нос так далеко.

— Где мои друзья? — выдохнула я, чувствуя, как ледяной ужас сковывает тело, как холод поднимается откуда-то из живота и растекается по венам.

Доктор Кан лишь молча ухмыльнулся и повернулся к мониторам.

— Хочешь знать подробности, моя дорогая? Что ж, ты заслужила право увидеть всё своими глазами. Твои друзья оказали нам услугу, попытавшись проникнуть сюда сегодня. Сами того не зная, они собрали всех ключевых свидетелей в одном месте. Очень удобно.

Он застучал по клавишам, и на центральном мониторе высветилась картинка с камер наблюдения. Запись. Час назад.

Сначала Джимин и Мина беспрепятственно вошли через служебный вход — камера зафиксировала две тени, скользнувшие в полумрак коридора. Они двигались быстро и бесшумно, ориентируясь по памяти и по плану, который Джимин набросал после первой вылазки. Потом камера показала лестницу. Они нашли путь наверх, к палатам.

А затем всё пошло не так.

Когда они подошли к двери изолятора L, за их спинами раздался топот тяжёлых ботинок.

— Стоять! Руки за голову!

Их окружили. Охранники высыпали из боковых дверей, отрезая все пути к отступлению. Драка была короткой и неравной. Через минуту Джимина и Мину уже тащили по коридору обратно, заломив руки за спину. Мина вырывалась, кричала что-то — звука на записи не было, но я видела её искажённое ужасом лицо. Джимин, даже со скрученными руками, продолжал смотреть прямо в камеру с выражением холодной ярости.

Моё тело задрожало, но я до крови прикусила губу, чтобы не заплакать.

И тут до меня дошло. Они знали. С самого начала знали о нашей первой вылазке и специально ничего не делали. Знали, что мы вернёмся, — и подпитывали нас иллюзией надежды. Каждая подброшенная улика, каждая «случайно» найденная папка, каждая зацепка вела нас прямиком в ловушку. Мы думали, что охотимся на них, а на самом деле нас загоняли, как скот, прямо в загон.

— Вы всё знали... с самого начала... Наша первая вылазка...

Доктор Кан рассмеялся — негромко, почти добродушно, и от этого смеха у меня по спине побежали ледяные мурашки.

— Умничка. Наконец-то дошло. А я ведь предупреждал: игры с нами очень опасны. Но ты не послушалась.

— Ладно тебе пугать девочку, — вдруг раздался грубый, хрипловатый голос из глубины комнаты. — Она ведь так старалась узнать правду. Пора бы удовлетворить эту потребность.

— Да, как скажешь, отец, — ответил доктор Кан, почтительно склоняя голову.

Из тени за его спиной выступила вторая фигура. Я замерла. Директор Кан Мансок собственной персоной. Тот же дорогой костюм, та же властная осанка, та же хищная улыбка, от которой меня всегда бросало в дрожь. Но сейчас в его глазах читалось не просто самодовольство — в них плескалось что-то куда более тёмное, холодное, лишённое даже намёка на человеческие эмоции. Так смотрят не на людей — так смотрят на инструменты.

Он медленно подошёл ко мне, разглядывая, как редкий экспонат в коллекции. Обошёл вокруг, и я кожей чувствовала его взгляд — оценивающий, взвешивающий.

— Здравствуй, дитя, — здесь голос у него был мягче, чем я ожидала, почти бархатный, но от него веяло могильным холодом. — Доктор Кан — мой сын и верный помощник. А это место, — он обвёл рукой лабораторию, — будущее индустрии развлечений. Мы создаём идеальных айдолов. Бессмертных богов сцены. Тех, кто не устаёт, не срывает концерты, не страдает от депрессий. Тех, кто подчиняется. И завтра, на своём дебюте, ты станешь нашей главной жемчужиной. Воплощением проекта «Идол».

Он сделал паузу, давая мне осмыслить услышанное, а затем продолжил — тем же мягким, почти отеческим тоном:

— Или... ты присоединишься к своим друзьям в качестве подопытного образца, если откажешься сотрудничать. Третьего не дано. Я даю тебе время до завтрашнего утра. Подумай хорошенько.

Он развернулся и вышел из лаборатории, и его шаги стихли в гулком коридоре. Доктор Кан задержался на мгновение, бросив на меня последний, торжествующий взгляд, и последовал за отцом.

Я осталась одна, прикованная к стулу, в холодной бетонной комнате, наполненной синим свечением сыворотки. Перед глазами всё ещё стояла картинка с монитора: Джимин и Мина, которых тащат по коридору, и мои друзья где-то в этом же здании — может быть, этажом выше, может быть, в соседней палате, — беспомощные, пойманные, загнанные в клетку.

Но я не заплакала, я почувствовала, как внутри медленно закипает не страх, а холодная, чистая ярость. Та самая, что когда-то помогла мне выстоять в спортзале. Та самая, что заставляла меня подниматься после каждого падения.

Завтра дебют. Но не тот, которого они ждут.

Глава 11

Доктор Кан обошёл стеклянную колбу с синей жидкостью, не сводя с меня пронзительного взгляда. В его глазах не было ни капли безумия — только ледяная, расчётливая логика учёного, для которого люди давно перестали быть людьми. Я сидела, прикованная наручниками к стулу, и чувствовала, как холод бетонного пола поднимается по ногам, сковывая тело.

Я знала, что рано или поздно они отпустят меня, поэтому всё, что оставалось, — это разговорить его.

— Не понимаю, зачем вы так...

— Вы думаете, я монстр? — его голос был мягким, почти сочувствующим. — Нет. Когда-то я был спасителем.

Он отвернулся к стеклянному шкафу, скрытому в тени, и щёлкнул выключателем. Меня охватил настоящий ужас. Тусклый свет выхватил из мрака десятки восковых кукол с застывшими лицами, расставленных на бархатных подставках, как экспонаты в музее смерти. Сотни кукол смотрели на меня своим пустым, безжизненным взглядом.

— Нравится? — умиротворённо спросил доктор Кан. — Сам сделал...

Он аккуратно подошёл к полке и показал на куклу в чёрной разорванной одежде.

— Это Миён, — сказал он, посмотрев на меня. — А это Минхо. — Мужчина переместил руку на соседнюю куклу. — А это...

— Нет! Замолчи! — выкрикнула я, и по моим щекам покатились слёзы. — Не смей! Не смей говорить имена!

Мужчина пожал плечами.

— Что ж... как скажешь, жемчужина моя... Тогда я покажу тебе твою куклу.

С этими словами он подошёл к столу и, раздвинув тумбу, вытащил куклу. Она была без волос, в белом тонком платье, с ярко-голубыми бусинками-глазами.

— Ну скажи, не красотка ли? Прям копия ты, — ответил он, оценочно разглядывая куклу.

— Правда... Не хватает одной детали, — он перевёл взгляд на меня, — здесь удачно бы смотрелись именно твои волосы!

Едва сказав эту фразу, он подскочил ко мне, схватив рядом лежащие ножницы. Я завизжала, мои руки лихорадочно дёргались, пытаясь высвободиться, но верёвки не позволяли. Он схватил меня за волосы и оттянул назад. «Хрусть». Клочья моих волос упали на пол. Он отрезал мои волосы.

К счастью или нет, но на мои вопли прибежал Кан Мансок.

— Что ты творишь, Со Джи! — яростно закричал отец, оттаскивая от меня своего сына. — Если ты испортишь её личико, плакал наш план!

— Всё под контролем! — яростно ответил мужчина, опершись на стену. — Я всего-то взял материал для своего творения. Хотя... я многое у неё бы взял.

Со Джи хотел снова наброситься на меня, но его остановил Кан Мансок.

— Сын, прошу тебя, успокойся. Дыши, — сказал он, крепко обняв его. Тот начал плакать.

— Не могу. Мне больно. Они приказывают сделать это.

Кан Мансок вытащил таблетки и протянул мужчине.

— Выпей, — грозно скомандовал он, подавая белую пилюлю. Тот нехотя взял, но выпил.

— Пойдём, выйдем, тебе надо полежать.

С этими словами оба мужчины покинули помещение.

***

Я не знаю, сколько времени прошло с того момента. Сначала я кричала, звала на помощь, потом пыталась освободить себе руки, но в итоге разодрала руки в кровь, и когда уже я начала клевать носом, дверь подвала открылась, и в помещение вошёл Мансок. Вид у него теперь был чуть виноватый.

— Ты прости его, уж у него проблемы, — ответил он, садясь напротив меня. — Дай-ка я на тебя посмотрю, не оставил ли он на тебе увечья. — Он откинул мою голову и посмотрел.

— Ладно, личико целое. Отлично, — вынес он вердикт и начал развязывать мне руки.

— Я развяжу, но только без глупостей, если хочешь, чтобы Джун ещё оставался живым.

— За что вы так со всеми нами?! — спросила я сквозь слёзы. — Что мы вам всем сделали?

Мансок тяжело вздохнул.

— Деньги. Бизнес. Это ничто по сравнению с тем, когда речь заходит о здоровье моего сына. Я ради него пошёл на это.

Я недоверчиво посмотрела на него, и он начал рассказ.

— У моего сына психическое расстройство, которое дебютировало в юношеском возрасте и протекало злокачественно. Когда я узнал, это стало настоящим ударом. Ведь он на тот момент с отличием заканчивал медицинский, его ждала блестящая карьера. А тут... Таблетки... Инвалидность... Да, мне пришлось заплатить большую сумму, чтобы скрыли его недуг. Как документально, так и физически. Когда он женился, то остепенился. Будто терзающий недуг исчез полностью. И я облегчённо вздохнул. Пока его жена-европейка не умерла при родах, оставив на руках маленькую девочку с голубыми глазками и светло-русыми волосами.

Однако она была больна. Редкая генетическая мутация. Он искал лекарство. Хотел создать препарат, который укрепил бы её тело, дал ей силы бороться, но увы. Видимо, судьба ей подарила короткую жизнь. Так появился первый прототип сыворотки.

Он сделал паузу, и на его лице на мгновение промелькнула тень былой скорби — настоящей, не наигранной.

— Зачем... Зачем вы мне это рассказываете? — спросила я, шмыгнув носом.

— Хороший вопрос, Соён... Хороший вопрос... Не знаю... — ответил мужчина. — Наверное, совесть мучает, ведь ты похожа на мою внучку. Ладно, нас заждались, пойдём наверх приводить тебя в порядок.

***

Меня завели в гримёрную. Но нет. Это не была гримёрная агентства. Я даже не знала, где я. Окна были заставлены шторами, везде горели лампы дневного света так, что я даже не понимала, сейчас день или ночь. Только повсюду суетились люди в белой одежде, и я лишь могла догадываться, что нахожусь в одном из зданий Канов. Едва я покинула подвал, как меня сначала завели в душевую и помогли умыться, потому что затекшие конечности двигались с трудом. Потом посадили перед зеркалом и состригли волосы: коротко, под каре. Потом пришли визажисты, накинули на себя халаты и накрасили, уложили волосы.

В этот момент мне захотелось закричать, попросить их о помощи. Но я твёрдо знала: любое неповиновение — и это будет сказываться на состоянии моих друзей. Поэтому я молчала, сжимая в кармане брошку, которую успела снять со своей одежды, прежде чем её стащили.

В кабинет зашёл Кан Со Джи. Взлохмаченный. На нём была полурасстёгнутая рубашка и чёрные брюки. В руках держал железный кейс. Я невольно напряглась и вжалась в сиденье.

— Оставьте нас, — скомандовал он, — и те послушно отступили.

Я нервно сглотнула, мой пульс участился.

— Прекрасно выглядишь, Данби, — усмехнулся он. — Пора бы принять последнюю дозу на сегодня.

— Знаешь, каждый раз, когда я очередному отчаявшемуся трейни вводил сыворотку, я получал самое прекрасное чувство удовольствия. Интересно, а какое чувство принесёшь ты?

Он медленно подошёл ко мне и сел возле меня. Мне пришлось невольно развернуться в его сторону.

— Ты хотел спасти свою дочь и делал лекарство. Ты считаешь, что, вводя нам сыворотку, исполняешь этот отцовский долг? — сказала я, слегка наклонив голову.

Он улыбнулся.

— Мой отец много чего наплёл, — сказал он, улыбнувшись, — но не сказал самое интересное.

— Препарат мой вылечил дочь, и он не просто лечил. Он перестраивал нервную систему, мышечные волокна. Он делал из обычного человека совершенный инструмент. Идеального танцора. Идеального певца. Тело становилось послушным, выносливым... безупречным. И я был рад этому изобретению, пока не появились побочные эффекты, благодаря которым моя дочь погибла.

— Сыворотка выжигала изнутри. Вызывала зависимость, галлюцинации. Все, кому я вводил сыворотку, сходили с ума — кто раньше, кто позже... Но потом я понял: это не ошибка. Это дар. Они становились моими. Полностью. В моей власти.

— Ты поэтому мастеришь куклы? — продолжала я оттягивать неизбежное.

— Нет, это заслуга моего отца. Кан Мансок — исполнительный директор. Он увидел, как я схожу с ума от горя, и предложил мне хобби. Вот я и довольствуюсь всеми ресурсами, что он мне предоставил. Признаться честно, ты для меня стала особым ресурсом.

Он подошёл ко мне вплотную, и я почувствовала запах дорогого парфюма, смешанный с чем-то химическим, медицинским. Его пальцы скользнули по моим волосам — бережно, почти нежно.

— Ты, Соён. Твоя внешность... уникальная. Генетический феномен. Чистота линий лица, эта экзотика в глазах... Ты стала идеальным кандидатом для финального эксперимента. Я хотел посмотреть, как сыворотка подействует на такой редкий генотип.

Он достал из принесённого кейса медицинский шприц, наполненный той самой синей жидкостью, — она светилась изнутри холодным, мертвенным светом.

— Ты проявила удивительную стойкость. Таблетированные формы ты прятала, знаю. Мне приятно было видеть это маленькое противостояние перед неизбежным.

Он крепко схватил меня за руки, выворачивая запястье для инъекции. Я дёрнулась, но хватка была стальной.

— Через двенадцать часов твой дебют. Ты выйдешь на сцену и выступишь идеально. Расчёт дозы уже произведён. А сразу после выступления мы введём вам концентрированную дозу внутривенно. Никакого медленного привыкания. Один удар — и твоя воля будет сломлена навсегда. Ты станешь моим лучшим творением. Настоящим произведением искусства, которое будет петь и танцевать по щелчку пальцев.

Он наклонился к самому моему уху, и его шёпот обжёг кожу:

— И ты будешь просить меня о следующей дозе.

Я сидела, парализованная ужасом, глядя на шприц, и понимала: их план осуществился идеально. Я сама привела себя в ловушку. Завтра я стану звездой. А послезавтра — пустышкой без души.

***

Свет софитов был невыносимо ярким. Он бил прямо в глаза, но я почти не чувствовала его. Внутри меня бушевал ураган из страха, адреналина и холода — того самого холода, что поднимался откуда-то изнутри, растекаясь по венам. Руки, сжимавшие микрофон, были ледяными, и я не могла их согреть, сколько ни пыталась.

Зал замер в ожидании. Тысячи глаз были устремлены на меня, и в этом море лиц я различала лишь отдельные силуэты. В директорской ложе, как два ворона, восседали Мансок и его сын, доктор Кан, — они ждали своего триумфа. Их хищные улыбки были последним, что я видела перед выходом на сцену.

Я мысленно молилась, чтобы Сон Хо успел сделать всё вовремя. После того как меня привезли в агентство, я всё думала о броши, что дал мне Джимин. Все эти недели она была со мной — маленький фиолетовый цветок, — и я лишь догадывалась, что она непростая. Слишком настойчиво он просил беречь её от влаги. Слишком странно блестела сердцевина цветка. Перед выходом на сцену я встретила Сон Хо в коридоре. Мы обнялись — коротко, будто желая друг другу удачи, — и я незаметно вложила брошь в карман его пиджака.

— Ты как, солнышко? — прошептал он на ухо.

— Здесь всё, — ответила я, слегка кивнув, чувствуя, как предательски дрожит голос. — Теперь всё в твоих руках.

Он сжал моё плечо и исчез за кулисами. Я вышла на сцену.

Заиграла музыка. Та самая идеальная поп-композиция, которую для меня подготовили продюсеры, — но через секунду мелодия изменилась. Будто кто-то случайно нажал не на ту кнопку. Будто сама судьба вмешалась в этот концерт.

Я улыбнулась — впервые за долгое время искренне.

Это была моя песня. Та самая, которую я писала ночами, вкладывая в неё всю свою боль, страх и надежду. Та, что рождалась в общежитии, при свете телефона, пока остальные спали.

Первые аккорды были тихими, почти шёпотом. А затем мой голос — чистый и сильный, каким я сама его никогда не слышала, — наполнил зал.

«Мой друг, мой милый друг,

Нас жизнь изменила,

Но я всё ещё та самая Соён,

Которую ты знаешь с детства.

Поверь мне, мой друг...»

Я пела, специально не беря высокие ноты, и с каждым словом страх отступал, уступая место чему-то большему — светлому, непобедимому. Это была песня не о славе. Это была песня о дружбе, о верности, о том, как важно оставаться человеком в мире, который пытается сделать из тебя куклу. Слова, идущие из самого сердца, о том, что добро и любовь всегда окажутся сильнее любого зла и амбиций.

В зале начали переглядываться. Менеджеры за кулисами в панике хватались за рации. Кто-то кричал в микрофон: «Что происходит?! Это не по сценарию! Остановите трансляцию!»

Но трансляцию невозможно было остановить — Сон Хо справился со своей задачей. Он смог.

Я продолжала петь, вкладывая в голос последние остатки своей воли. Когда песня подошла к концу, на огромном экране за моей спиной, который должен был транслировать абстрактную графику, начало разворачиваться видео.

Сначала зернистое и тёмное, оно быстро сфокусировалось. Камера показывала коридоры клиники «Вита Нова». Вот меня ведут санитары, грубо держа под локти. Вот доктор Кан улыбается, протягивая таблетку. А вот — самый страшный кадр: я сижу в кресле, моя рука перетянута жгутом, а доктор Кан набирает в шприц ту самую синюю жидкость из колбы.

«Добро пожаловать в проект "Идол"», — раздался из динамиков его голос, искажённый записью, но всё равно узнаваемый.

В зале поднялся гул. Шокированные возгласы смешались с требованиями объяснений. Кто-то вскочил с места. Кто-то прижимал ладони ко рту, не в силах отвести взгляд от экрана.

Музыка стихла. Я победно улыбнулась.

— Я пришла сюда, в это агентство, только чтобы доказать миру, что я не пустышка... Что смогу стать айдолом, — мой голос дрожал, но я продолжила, — и даже представить не могла, что познакомлюсь с тёмной стороной жизни агентства. Ведь всегда считала, что порядки, установленные в этих стенах, — это строгие правила, которых свято придерживаются все. Как видите, я ошибалась...

Я обвела взглядом зал, пытаясь найти в толпе хоть одно знакомое лицо. В задних рядах мелькнул силуэт Джиён — она стояла, прижав руки к груди, и по её щекам текли слёзы.

— Мы, трейни, айдолы, артисты, многие отчаявшиеся из нас подверглись страшным пыткам и экспериментам, о которых тяжело вспоминать. Даже сейчас... — я сглотнула, руки понемногу начали дрожать, — даже сейчас... Пока вы смотрите это обращение, многие из наших находятся в психиатрической больнице в соседней провинции... Я прошу лишь... О спасении...

Внезапно речь прервалась. По телу прошла волна невыносимого жара, сменившаяся ледяным онемением. Яд действовал быстрее, чем они рассчитывали. Он не стал ждать конца дебюта. Он разливался по венам огнём и льдом одновременно, выжигая меня изнутри, и я почувствовала, как мир начинает терять очертания.

Яркие огни софитов слились в одно слепящее пятно. Колени подогнулись, и я поняла, что больше не могу стоять.

— ...Спасите их... — прошептала я в микрофон, но он уже не ловил мой голос.

Микрофон выпал из ослабевших пальцев и с глухим стуком ударился о сцену. Моё тело обмякло и рухнуло на дощатый пол, подняв облачко пыли, затанцевавшей в лучах софитов.

В наступившей гробовой тишине было слышно лишь эхо моих последних слов и чей-то приглушённый всхлип из зала.

Свет софитов продолжал безжалостно освещать моё неподвижное тело, распластанное на сцене, как сломанная кукла.

Занавес не упал. Он так и остался открытым, являя миру финал этой страшной сказки.

Глава 12

Первое, что я почувствовал, — запах. Стерильный, холодный, пропитанный лекарствами запах больницы, от которого сразу запершило в горле. Затем пришла боль — тупая, ноющая, пульсирующая в висках, словно кто-то бил по черепу изнутри молоточком. И только потом — звук. Монотонный, писклявый писк кардиомонитора, отсчитывающий удары сердца.

Я с трудом разлепил веки. Мир был размытым, нечётким, будто подёрнутым грязной плёнкой. Белый потолок. Капельница, уходящая тонкой трубкой к сгибу моего локтя. Я не в изоляторе. Не в психиатрической больнице. Обычная палата. Значит, всё кончено? Или это просто новая пытка?

Постепенно туман в голове начал рассеиваться, и вместе с ясностью сознания пришла память. Обрывки, вспышки — яркие и болезненные, как ожоги.

Я, сидящий на койке и раскачивающийся из стороны в сторону, не в силах остановиться.

Пустой взгляд, устремлённый в никуда.

Голоса врачей, доносящиеся словно сквозь толстый слой ваты.

И её лицо. Лицо Соён, проступившее сквозь пелену безумия, как единственный луч света.

Я помнил всё.

***

Я стоял на балконе, разглядывая первые огни шумного города, наслаждаясь тишиной. В помещении ругались. Джимин опять отчитывал Юндже за поздний визит. Как же мне не нравились эти ссоры, которые нарушали идиллию группы. Я тяжело вздохнул. Вдруг раздался шорох открывающейся двери, и на пороге возник Юндже. Я знал, что это он. Его поступь я бы не спутал ни с кем.

— Тут не занято, надеюсь, — сказал он, встав рядом, — тоже хочу подышать свежим воздухом, или тоже надо спрашивать разрешения у тебя...

Я промолчал. Его настрой был явно на конфликт. Юндже молчал с минуту, а позже заговорил.

— Когда я зашёл в двери агентства, во мне столько было надежд... — начал он, вздохнув, — жаль, что мои надежды не оправдались...

— Но ты сам виноват в своих ночных походах, — вмешался я, стараясь говорить как можно спокойнее.

— Не совсем. Это способ лишь заглушить мою душевную боль. По-другому не могу, иначе дело очень плохо кончится...

— Почему не можешь? — я развернулся к нему, — скажи, почему у тебя болит душа.

— Не могу. Это опасно, Джун. Не хочу, чтобы ты в это вовлекался...

Я внимательно посмотрел на него. Несмотря на сумерки, я смог разглядеть глаза, полные отчаяния, которые блестели от слёз.

— Юндже...

— Всё! Не надо! — закричал парень, душой отдаляясь от меня, — я же сказал, чтоб не лез ко мне ты. Просто знай, что в агентстве есть кое-что, что заставляет меня идти по их велению. Я... не знал, не знал... что вот так всё обернётся. Поэтому, Джун, не задерживайтесь тут после дебюта, уходите в другие агентства...

Это был наш последний разговор с ним, после того, как он исчез.

Его слова впечатались в мою память так крепко, что я невольно начал более внимательно относиться ко многим вещам в агентстве. Это породило во мне паранойю, я не раз перечитывал подписанные договоры, внимательно следил и вникал в каждое слово руководства, но либо это что-то так ловко умело скрываться в агентстве, либо у меня не хватило всего мастерства своего шпионажа, но разглядеть то, о чём говорил Юндже, мне не удавалось... Пока не застал интересный разговор...

***

Раздались бурные аплодисменты. Мы, FS, поклонились своим фанатам и очень тепло попрощались. Занавес последнего концерта турне задвинулся. А это означало одно — наконец-то домой. Моё сердце ликовало от мыслей о том, что совсем скоро я скину маску айдола, пусть даже на время, и стану обычным Мин Джуном.

— Ну что, ребят, мы отлично справились, — сказал Джимин и обнял нас с Сон Хо за плечи. Мы повторили за ним.

За кулисами нас ждали гримёрные, потом нас завели в банкетный зал, чтобы отметить последний концерт вместе со всей командой. Пока шампанское разливалось по бокалам и звучали громкие тосты с поздравлениями о завершении тура, я уже разблокировал свой второй телефон и искал среди контактов её имя.

— Джу-у-ун, ты чего такой трезвый, давай выпьем, всё-таки у нас праздник! — с этими словами на меня в объятиях ввалился Джимин. От него пахло спиртом, и как он так быстро опьянел...

— Джимин, ты... выпил ещё до концерта? — спросил Сон Хо, который подошёл ко мне и помог высвободиться от лап друга.

— Сон Хо! Моё со-олнышко! Нет, ну что ты!

Мы посадили его на диван.

— А если честно? — спросил я, усмехнувшись.

— Ну самую малость, если только...

— Или для храбрости опустошил всю бутылку, — сказал Сон Хо, скрестив руки, — а если бы менеджер тебя застал... Ты же лидер группы...

Началась словесная перепалка между Сон Хо и Джимином, но это была не ругань, они скорее так шутили друг над другом. Воспользовавшись случаем отвлечения внимания Джимина и остальных, я тихо выскочил из помещения, чтобы наконец позвонить той, которая меня ждала всё это время, пока я был в разъездах.

Пустынные коридоры встретили меня тишиной. Лишь вдалеке раздавались приглушённые радостные голоса нашей команды. Вдруг мне послышались шаги, доносившиеся из-за ближайшего поворота. Это мог быть кто угодно: сталкеры-фанаты, обслуживающий персонал, кто-то из руководства, кто мог застать меня со вторым секретным телефоном в руках. Я открыл ближайшую дверь, которая оказалась кладовой, и нырнул туда, оставив небольшую щёлку.

За поворотом появился Кан Мансок. Ну конечно! Он приехал лично нас поздравить, ведь мы одна из лучших групп агентства. Он уверенно шёл по коридору, пока его не отвлёк телефонный звонок.

— Алло, да, слушаю, — раздался суровый голос мужчины, — подожди, ты серьёзно, — продолжил он, сбавив тон, перейдя почти на шёпот. Я постарался внимательнее прислушаться.

— Но, сын мой, это же только анкета... — Мансок отошёл в сторону и второй рукой прикрыл телефон, — ну и что, что у неё светлые волосы, она должна сначала пройти отбор...

Я затаил дыхание.

— Хорошо, я подумаю, — бросил он в конце диалога и отключил телефон.

А потом в агентство пришла она.

Я увидел её не в первый день. Её внешность... Моя паранойя была уверена, что это про неё шла речь. Она всегда была для меня как луч света в этом сером, фальшивом мире. И я испугался. Испугался за неё. Такая уникальность — эти глаза, эти черты, эта редкая, почти инопланетная красота — привлечёт внимание не только фанатов, но и тех, кто сидит в директорских креслах. Многие захотели бы иметь такой «экземпляр». Её красота, её положение — всё играло против неё.

В тот момент, когда увидел свою подругу в стенах агентства, я принял самое страшное решение в своей жизни. Я должен был уберечь её.

Я нашёл Мансока на следующий день.

— Я знаю про ваши действия относительно молодых трейни и айдолов, мне Юндже всё рассказал, — сказал я без предисловий.

Директор лишь приподнял бровь.

— И что? Мы делаем их звёздами, — поправил Мансок с холодной улыбкой, — а твой друг не справился.

— Я хочу заключить сделку, — голос мой не дрогнул. — Я — успешный айдол. Моя карьера на пике. Я стану вашим главным подопытным для самых рискованных экспериментов. Взамен вы оставите одну трейни в покое. Она никогда не будет участвовать в ваших играх.

Директор долго смотрел на меня, а потом рассмеялся — сухо, каркающе, как ворон.

— Ты сейчас серьёзно, Мин Джун?

Я смотрел на него с яростью и решимостью.

— Ладно, сделка принята, — наконец сказал директор.

С этого момента моя жизнь превратилась в ад наяву. Никто из группы ничего не знал. Я тайком начал ходить в клинику «Вита Нова», где моё тело превращали в лабораторную крысу. Сначала были таблетки. Потом — инъекции. Побочные эффекты не заставили себя ждать. Моя жизнь ничем не отличалась от жизни Юндже.

Эмоции начали выжигаться изнутри. Радость от выступлений сменялась глухой пустотой. Ярость от несправедливости — апатией. Я чувствовал, как моя собственная личность стирается, уступая место бездушной машине для танцев и пения. Чтобы не навредить друзьям своей нарастающей нестабильностью и агрессией, я начал их отталкивать. Замыкаться в себе. Строить стену изо льда.

Но даже это не помогло. Однажды после очередного визита в клинику, через чёрный ход, меня просто забрали. Я даже не сопротивлялся. Мой разум был слишком затуманен препаратами и отчаянием.

В психиатрической больнице было только одно, что не давало мне окончательно раствориться в безумии, — мысль о ней. Я рассматривал свой шрам на плече, вспоминал наше первое знакомство, представлял её лицо: упрямо сжатые губы, когда она злилась; тёплую улыбку; то, как она смешно морщила нос, когда задумывалась. Она была там, за стенами этого ада. Живая. Пока ещё живая.

И вот теперь я очнулся здесь, в обычной палате. Значит, кто-то взорвал эту систему изнутри? Кто-то дал нам шанс?

Я медленно повернул голову к окну. За стеклом брезжил рассвет — нежный, розовато-золотой, обещающий новый день. Мне нужно найти её. Я должен убедиться, что с ней всё в порядке.

Собрав последние силы, я выдернул катетер из руки и спустил ноги с кровати. Мир снова поплыл перед глазами, но я упрямо встал.

***

Дни в обычной больнице слились для меня в однообразную, но спасительную рутину. Токсины постепенно выводились из организма. С каждым днём туман в голове рассеивался, возвращая ясность мысли и, что самое главное, — эмоции. Пустота, которая так долго пожирала меня изнутри, начала заполняться. Сначала — глухой яростью на тех, кто это сделал с нами. А затем — всепоглощающим, болезненным чувством вины.

Я навещал Миён и Минхо. Они тоже приходили в себя, медленно возвращаясь из состояния овощеподобного ступора. Миён плакала, не в силах вспомнить месяцы, проведённые в изоляторе, и всё спрашивала о Мине. Минхо молчал, и в его глазах поселился страх, который, как я подозревал, не уйдёт уже никогда. Многих других пациентов из психиатрической больницы расселили по палатам. Среди них одно лицо мне показалось особенно знакомым. У него были заросшие борода и усы, а волосы спадали с плеч. Он никогда ни с кем не разговаривал, только ходил по коридору вперёд-назад и сильно кричал и плакал, когда к нему подходили ставить капельницы или уколы. Выйдя очередной раз в коридор, чтобы проверить Минхо и Миён, я случайно наткнулся на него и остолбенел. Теперь я его окончательно узнал. Это был Юндже! Я моргнул и тряхнул головой, но нет, этот странный человек — это был Юндже!

— Юндже, — сказал я, и он посмотрел на меня осознанным взглядом, будто тоже меня узнал.

Он закрыл лицо руками, развернулся и убежал прочь в свою палату.

Я отправился за ним. Аккуратно открыв дверь палаты, в которой он лежал, я вошёл. Тот с интересом разглядывал себя в зеркале, ощупывая волосы и бороду.

— Юндже, это же я, твой друг, Джун, — сказал я, присаживаясь на край кровати.

Он развернулся и посмотрел на меня.

— Я знаю, ты боишься меня и этих мест, но поверь, теперь всё будет хорошо...

Юндже застенчиво подошёл ко мне, сел на край кровати и впервые слабо улыбнулся.

***

Соён по-прежнему лежала в отдельной палате интенсивной терапии. Её тело было подключено к аппаратам, поддерживающим жизнь. Она дышала. Её сердце билось. Но разум не возвращался. Врачи говорили что-то о «глубокой токсической коме» и «необратимом повреждении нейронных связей». Для меня эти слова звучали как приговор.

Каждый день после процедур я приходил к ней. Брал стул, ставил его рядом с кроватью и просто сидел, держа её за руку. Рука была тёплая, но безжизненная, и это несоответствие разрывало сердце.

— Я здесь, — шептал я, глядя на её бледное, осунувшееся лицо. — Я не оставлю тебя.

Мне было невыносимо стыдно. Стыдно за то, что так наивно поверил Мансоку, думая, что они сдержат слово и не тронут её. За то, что отталкивал её, вместо того чтобы объяснить правду. За то, что позволил загнать себя в клетку, пока она боролась в одиночку. Как же я ошибался. Как чудовищно ошибался.

Я знал, что она любила ромашки. Это было нашей общей тайной ещё с детства, когда мы бегали по полю за её домом, и она плела мне венки, которые я потом тайком хранил под кроватью. Поэтому я приносил их из ларька цветов. Букет за букетом. Ставил в простую вазу на тумбочке у её кровати. Белые лепестки с жёлтыми сердцевинами казались крошечными солнцами в стерильной палате, но даже они не могли согреть её.

— Прости меня, — однажды прошептал я, уткнувшись лбом в край её одеяла. — Это я должен был быть на твоём месте. Я заключил сделку, чтобы спасти тебя... и ошибся.

В то же время мир за стенами больницы содрогался от скандала.

Скандал с агентством *Lumin Entertainment* стал сенсацией национального масштаба. После того как видео с признанием Соён разлетелось по сети, игнорировать правду стало невозможно.

Начались судебные разбирательства. Полиция штурмом взяла клинику «Вита Нова» и психиатрическую больницу, где держали пропавших, а также Мину и Джимина, которых держали в заложниках. Были обнаружены сотни документов, финансовые отчёты и, что самое жуткое, та самая коллекция кукол из человеческих волос в тёмном подвале доктора Кан Со Джи.

Всех выживших трейни и айдолов вызывали для дачи показаний. Мина и Сон Хо давали показания вместе, поддерживая друг друга. Джимин говорил мало, но его холодный, полный сдерживаемой ярости взгляд был красноречивее любых слов.

Но прежде чем меня вызвать, родители настояли, чтобы я поговорил с нашим семейным адвокатом. Я рассказал всё: о своих подозрениях, о сделке с директором Мансоком, о том, как меня насильно удерживали в клинике.

— Я был добровольной жертвой, чтобы спасти её, — закончил я свой рассказ перед своим адвокатом. — Даже закрыл ей в момент съёмок клипа в гардеробной, потому как узнал, что Кан Со Джи будет присутствовать в качестве одного инвестора тем вечером, — честно признался я.

— Твоя ошибка в том, что ты добровольно пошёл на это, — вывел свой вердикт Юн Сок Чхоль, — это плохо скажется на тебе в суде. Некоторые скажут, что ты сообщник.

— Мне всё равно... — ответил я.

— Ну да, тебе всегда было всё равно на репутацию, а то, что скажется на семейном бизнесе и на доходах, тебе тоже всё равно? — гневно процедил мой отец.

Я нахмурился. К сожалению, мораль и законы иногда отличались у нас.

— А что, если... — заговорил отец, — что, если ты не скажешь о девушке в суде. Не упоминай о ней. Скажи, что ты видел, что ты чувствовал в больнице, о Юндже. Но не упоминай Соён лишний раз.

Адвокат тяжело вздохнул:

— Боюсь, Мин Тхэ Су, это обязательно предадут огласке, так как Кан Мансок знает, что Джун согласился на это ради Соён.

Отец недовольно скривил губы:

— Вечно ты во что-то вляпываешься и оказываешься в больнице из-за этой девушки, что восемь лет назад, что сейчас... и почему ты не обратился ко мне...

Я не выдержал:

— Потому что на первом месте у тебя бизнес. И так было всегда, — огрызнулся я, — а она меня спасла, слышишь? Это благодаря ей меня вытащили из той больницы!

— Прошу, не ссорьтесь, мы в больнице, — сухо добавил адвокат, — Джун, в суде говори всё как есть. Не утаивай очевидные факты. Как только вся эта процессия пройдёт, тебе на какое-то время придётся прекратить свою деятельность в музыкальной индустрии и... прекратить общение с девушкой...

Я остолбенел:

— Ты сейчас серьёзно?

— Да, это на время. Чем раньше ты перестанешь с ней общаться, тем быстрее стихнет эта ситуация и тем меньше скажется на общей семейной репутации. Послушай, Джун. Так надо. На благо вашей семьи.

И опять преграды.

— Послушай, Джунни, — сказал отец, — мы дадим ей денег, она ещё ребёнок, пусть заканчивает школу. А ты иди в армию. Ради всего святого. Послушай меня. Хоть раз.

***

Директор Кан Мансок был арестован прямо в зале суда во время одного из заседаний. Самого же доктора Кан Со Джи нашли мёртвым в его собственном кабинете через день после выступления Соён. Официальная версия — самоубийство. Он оставил предсмертную записку с полным признанием своей вины и описанием всех экспериментов.

Но для меня всё это было лишь фоном. Шумиха, суды, аресты — всё происходило в другом мире. Мой мир сузился до размеров больничной палаты, где на белой подушке покоилась голова девушки с заострившимися чертами лица. И пока она не откроет глаза — ничего другого для меня не существовало.

Я снова сидел у её постели, держа её безвольную руку в своей, и смотрел на новый букет ромашек. Скоро меня выпишут из больницы и тут же отправят в армию. Мы с Соён разлучимся почти на два года... Но это не означало, что навсегда. Спасибо отцу за это.

Разлука, которая вновь ждала нас, разрушала меня. «Может, не судьба нам быть вместе», — думал я постоянно, но тем не менее последнюю ночь перед выпиской я коротал рядом с близким мне человеком.

— Прости меня, — тихо шептал я. — Пожалуйста. Возвращайся.

Где-то за окном занимался рассвет. В лучах восходящего солнца мне показалось — на одно короткое, невесомое мгновение, — что её пальцы чуть заметно дрогнули в моей ладони. Я аккуратно наклонился и поцеловал её руку. — Прощай и прости меня, моя Соён, — нежно прошептал я, взглянул на неё последний раз, покинул её палату. Покинул больницу. Навсегда.

Глава 13

Свет был мягким, золотистым. Он не резал глаза, а обволакивал, согревал, просачивался сквозь сомкнутые веки. Первыми вернулись звуки: тихий, размеренный писк аппарата, который казался сейчас самой прекрасной музыкой на свете. Затем — запах. Запах стерильности, лекарств и... ромашек? Этот знакомый с детства аромат пробился сквозь туман, окутавший сознание, и вызвал смутное, тёплое чувство — чувство дома и безопасности.

Она попыталась пошевелить пальцами. Получилось — слабо, едва заметно, но получилось. Тогда она попыталась открыть глаза. Веки были невероятно тяжёлыми, словно налитыми свинцом, но она собрала все силы и медленно, миллиметр за миллиметром, разлепила их.

Мир был размытым, как в старом кино. Белый потолок, белая стена, капельница у изголовья... и тёмный силуэт рядом с кроватью. Кто-то сидел, уронив голову на скрещенные руки, и спал прямо на краю её одеяла. Плечи его мерно вздымались от дыхания.

Соён попыталась сфокусировать взгляд. Силуэт шевельнулся, словно почувствовав её пробуждение. Голова поднялась.

Это был Сон Хо.

Он выглядел измождённым: под глазами залегли глубокие тени, скулы заострились, а волосы, обычно уложенные в безупречную причёску, сейчас свисали растрёпанными прядями. Но когда он понял, что она смотрит на него, на его губах расцвела робкая улыбка.

— Соён? — его голос был хриплым от долгого молчания.

Она хотела ответить, но из горла вырвался лишь слабый хрип. Этого оказалось достаточно. В одно мгновение он оказался рядом, его тёплая ладонь накрыла её холодную руку, и от этого простого прикосновения по телу разлилось живительное тепло.

— Ты очнулась... — прошептал он, и в его глазах, всегда таких суровых и сдержанных, заблестели слёзы. — Ты правда очнулась.

Он не пытался скрыть эмоции.

— Я так боялся... Я думал, что потерял тебя навсегда.

Он сжал её руку крепче, и она почувствовала, как дрожат его пальцы.

Слёзы сами покатились по её щекам — горячие. Это были слёзы облегчения и счастья, что всё ужасное позади.

— Мин Джун... — прошептала она наконец, и её голос, хоть и слабый, прозвучал в тишине палаты ясно и отчётливо. — Как он?

Его улыбка спала с лица. Он осторожно вытер её слёзы большим пальцем — нежно, едва касаясь, словно она была сделана из самого хрупкого фарфора.

— С ним всё в полном порядке. Его выписали буквально пару часов назад, — с грустью сказал Сон Хо. — Только... — он замялся. — Он просил передать тебе это.

Сон Хо протянул листок. Соён развернула его.

«Дорогая Соён!» — гласили первые строки знакомого почерка.

«Прости... Прости, что не застал момент твоего пробуждения, прости, что из-за меня ты ввязалась в эту историю, прости за всю мою грубость, что тебе пришлось перенести. Я хотел тебя спасти. Уберечь. Но только сильнее втянул тебя в неприятности.

Я ухожу. Я не хочу больше причинять тебе боль и неприятности. Не ищи меня. Будь счастлива, и обязательно рисуй, ведь у тебя дар! Я уверен, из тебя выйдет талантливый художник.

С наилучшими пожеланиями, твой друг, Джун».

— Нет, — прошептала она, — я должна найти его! Он ведь недалеко ушёл, да? Я должна сказать ему кое-что важное.

Девушка попыталась встать, но руки и тело упрямо не слушались, а трубки и шнуры, прикреплённые к телу, натянулись, и аппарат раздражённо запищал. Сон Хо мягко обнял её, останавливая:

— Он уже уехал, Соён, мне правда жаль...

Девушка расплакалась. Вот здесь она проиграла, если бы она проснулась на несколько часов раньше... Если бы... Она уткнулась лицом в плечо юноши и плакала, тот лишь тихо поглаживал её, давая ей волю горьким чувствам.

***

Спустя две недели двери больницы распахнулись, выпуская Соён в яркий весенний день. Солнце заливало улицу золотом, воздух был напоён ароматом распускающихся цветов, и весь мир, казалось, радовался её возвращению. Она сделала шаг вперёд и на мгновение пошатнулась. Правая нога предательски дрогнула, отозвавшись тупой болью в икре — психосоматическая травма, ставшая шрамом этой истории, напоминала о том, что пережила наставница.

Сон Хо, который часто навещал её все эти дни в больнице, был тут как тут. Он молча подставил ей локоть, а когда она оперлась на него, его вторая рука легла поверх её ладони, поддерживая и даря уверенность.

Ворота больницы были окружены людьми. Раздался громкий крик Мины:

— Она вышла!

К ней бежали друзья. Мина, заливающаяся слезами радости. Джимин, который тут же заключил её в объятия, не в силах сдержать улыбки. И её родители, чьи слёзы смешивались со смехом.

Она переходила от одних объятий к другим, сдержанно улыбаясь. Она была дома. Она была свободна. Но счастлива ли она была? Глаза её предательски искали только одно лицо, только один силуэт, но не могли найти. Хотя ей казалось, что Джун где-то рядом.

Когда первая волна приветствий схлынула, Соён выпрямилась и посмотрела на Джимина. Он стоял рядом с простой деревянной тростью в руках — той самой, что заранее приготовил для неё.

— Это поможет? — мягко спросил он.

Соён взяла трость. Дерево было гладким и тёплым от его рук. Она сделала пробный шаг, опираясь на неё. Так было гораздо легче.

Она посмотрела на трость, затем перевела взгляд на Сон Хо и слегка улыбнулась. Единственная горькая мысль, которая душила её, — это то, что она так и не нашла среди окружающих Мин Джуна.

— Думаю, с ней я смогу пройти очень долгий путь.

Джимин улыбнулся ей в ответ и слегка кивнул, а Сон Хо взял её за свободную руку.

— Мы будем идти рядом с тобой каждый шаг этого пути. Обещаю.

Эпилог

Дверь моего кабинета открылась, и на пороге стояла моя секретарь.

— Мисс Ли Соён, всё уже готова, — сказала она, слегка поклонившись.

Я открыла пудреницу и, немного подправив макияж помадой, довольно взглянула на себя в маленькое зеркальце.

— Что ж... Спасибо, Ми Су, пора начинать тогда, — сказала я довольно, захлопнув пудреницу.

Я встала и вышла из кабинета. Женщина последовала за мной.

Зал был просторным и достаточно светлым. Всюду были развешаны картины. Мои картины, которые ценились в Корее не меньше, чем за рубежом. Сегодня была моя первая благотворительная выставка в Сеуле. Тематика моих работ называлась: «Палитра любви». Я удовлетворённо прошлась взглядом по каждой картине. Эти картины я писала в течение восьми лет. Моя первая картина, которая открывала зрителю выставку, была написана ещё в самый первый год после разрыва контракта, когда я заново училась ходить и навёрстывала упущенные материалы в школе. Последующие три картины, которые в совокупности представляли целый мифический сюжет истории, я писала в первый год обучения в академии художеств США. После моей «популярности» в Корее мне было некомфортно оставаться в родной стране, и как только я окончила обучение в школе и получила компенсационные выплаты, я решила уехать за границу. К счастью, в США со стороны отца были родственники, которые помогли освоиться. Там я и поступила в академию, и началась моя тихая обыденная жизнь. Но несмотря на это, от прошлого было не сбежать, даже находясь за сотни миль от агентства, которое уже давно закрылось, я ощущала остатки своего страха, которые являлись ко мне ночью в виде кошмаров. Я часто вспоминала этих кукол. Пожалуй, теперь я просто ненавидела любые детские куклы. Да, год жизни в качестве трейни сильно изменил меня.

— Дамы и господа, — прозвучал голос ведущего, который отвлёк меня от воспоминаний, — добро пожаловать на выставку «Палитра любви». Здесь вы можете познакомиться с картинами ещё юной и талантливой художницы Ли Соён. В конце мероприятия вас ждёт аукцион, где при желании сможете приобрести картину и познакомиться с автором этих работ.

Раздался гул аплодисментов, и гости начали прогуливаться, разглядывая картины. Я присоединилась к толпе, будто тоже являлась участником программы, и разглядывала картины, но мысли обитали далеко не здесь.

Год назад я вернулась в Корею. Это было спонтанное решение, ведь мои работы неплохо окупались во Флориде, а здесь меня ждали старые раны. Тем не менее, рискнув всем, я приехала сюда. И первой, кто меня встретил в аэропорту, была Мина.

— Соён! Ты приехала! — она крепко обняла меня. — Как ты изменилась, стала просто изумительно красивой! И ходишь без трости!

— Спасибо, Мина, — сказала я, сдержанно улыбнувшись, — это результат длительных походов к психотерапевту, — сказала я, указывая на ногу.

— Всё ещё болит? — спросила она, взяв меня за локоть.

— Только изредка.

— Почему ты просила никому не говорить о своём приезде? Мы бы всей компанией приехали бы... — спросила Мина, когда мы вошли в мой номер отеля и я устало рухнула на кровать.

— Потому что не хочу, чтобы остальные знали о моём приезде. Слишком... Много воспоминаний...

— Понимаю, а родители? Ты когда им скажешь о своём приезде?

— Завтра их навещу, — сказала я, приподнявшись на локтях. — Слушай, Мина, я есть хочу. Пошли вниз, я готова съесть целую курицу!

Когда мы уселись за столик и нам подали ароматные блюда, я сказала:

— Ну, теперь рассказывай, как ты, как Миён и остальные.

Начался долгий и интересный разговор. Мина рассказывала о том, что произошло за всё это время, а я слушала, уплетая всё подряд.

— Ну, в общем, — начала она, — как ты уже знаешь, после развала агентства ещё целый год шли разбирательства. Помнишь, как тебя прям с уроков вызывали на дополнительные вопросы?

— Помню, помню, — говорила я, кивая, — но потом агентство закрылось, нам дали выплаты, и я покинула страну.

— Ага. Я решила попробовать себя в другом направлении и ушла в айти. Миён стала репетитором английского языка, а Минхо стал детским хореографом, ты же помнишь, как он хорошо танцевал?

— Помню, — ответила я, предаваясь воспоминаниям. — Тебе Миён не рассказала, как она согласилась на эксперимент? — спросила я с осторожностью. — Когда она лежала в больнице, она не была особо сговорчива, что-нибудь изменилось?

Мина тяжело вздохнула.

— Она оправилась, но... Не совсем, иногда жалуется на головные боли и кошмары. Но почему она пошла на это, так и не сказала мне. Может... Когда-нибудь расскажет... Кстати, зато она обручилась с Минхо, и вскоре они поженятся!

— Да ну! — с удивлением сказала я, и в душе стало так тепло. — Я так рада за них!

— Ага, — весело подмигнула Мина. — Поначалу они просто дружили, потом встречались, и вот буквально пару месяцев назад Минхо сделал предложение!

— Вай, как круто! — я радостно захлопала в ладоши.

— А как там группа FS? — спросила я, и голос мой предательски дрогнул. Мина всё поняла, к чему эта дрожь была.

— Группа распалась, — со вздохом пояснила подруга. — Джимин начал актёрскую деятельность, уж слишком не хочет расставаться со сценой. Сон Хо, кажется, начал развивать ресторанный бизнес, и они вроде как с Джиён партнёры, так как они давние знакомые.

— Как чудесно, — ответила я, отпив горячий чай.

— Что касается Джуна... Я не знаю... Вроде он вернулся из армии и потом уехал в Европу. Его родители настояли, так сказал Сон Хо в последний раз.

Я с громким стуком поставила стакан на стол.

— Ясно.

А в голове пронеслась мысль: «Теперь уж точно никогда не встретимся».

— Простите, девушка, с вами всё в порядке? Вы так усердно разглядываете картину уже двадцать минут.

Я вздрогнула. Голос вернул меня из воспоминаний вновь на выставку. Я развернулась. И, кажется, весь мир закружился в этот момент, а сердце выскочило из груди. Передо мной стоял он. Нет. Не может быть. Он же был в Европе. Я моргнула и ещё раз встряхнула головой. Но нет. Наваждение не исчезло. Передо мной действительно стоял Мин Джун, в строгом дорогом костюме, чуть постаревший, но с тем же взглядом и улыбкой разглядывал меня.

Я прикрыла одной рукой губы, веки задрожали, и я покачнулась. Если бы меня не схватил Мин Джун, то точно упала бы на пол.

— Ты... Это и вправду ты... — сказала я, прикоснувшись к его щеке, всё ещё не веря происходящему.

— Вне сомнений, — ответил он с улыбкой.

В этот момент я обняла его так крепко, как могла, и мне было всё равно, что сказало бы окружение.

— Моя Соён... — ответил он, погладив меня по голове.

— Не смей больше сбегать от меня! — сказала я, сжав его руку после объятий.

— Никогда.