Сломанные часы вселенной

Глава 1. Раны, которые не затягиваются

Джаз лился из каждого приоткрытого люка, каждой вентиляционной шахты Нью-Веритаса, словно сам город выдыхал дымную, нервную мелодию. Это был саундтрек эпохи пара и стали, эпохи, где эльфы в цилиндрах торговали акциями паровых корпораций, а орки в робах вкалывали на дымных фабриках до лёгких, пропитанных угольной пылью. И над всем этим — вечная борьба за «огненную воду», за право глотнуть настоящего, несинтезированного из химикатов, виски.

Чарли Йенс любил этот хаос. Он дышал им.

Сейчас он лежал на холодной, покатой крыше склада Гильдии речников, его белые волосы, собранные в низкий хвост, сливались с инеем на шифере. Внизу, у ворот, двое троглодитов-охранников играли в кости, их низкие голоса доносились сквозь шум дождя и далёкий рёв дирижаблей. Задание было простым: конкурент клана Йенсов, гном-«сухопутник», решил монополизировать поставки угля по реке. Этот склад был ключевым узлом. Отец, Логан Йенс, дал задание ясно: «Сделай тихо. Но чтобы все поняли, кто здесь власть».

Тихо — не значило беззвучно. Значило — эффектно.

Чарли проверил соединения на серии маленьких, похожих на паучков, магнитных зарядов. Он расставил их не по несущим балкам, а по точкам напряжения в системе паровых труб, что отапливали склад. Взрыв будет не оглушительным, а хлопающим, серией резких выстрелов, после которых конструкции сложатся сами, как карточный домик, под тяжестью собственного веса и давления пара. Искусство. Не грубая сила, а понимание сути вещей.

Он прильнул к окуляру самодельного дальномера, подождал, пока грузовик с углём, управляемый усталым дворфом, отъедет на безопасное расстояние. Палец лег на рычажок детонатора.

Мир на секунду наполнился свистом вырывающегося под огромным давлением пара и сухими, как треск костей, ударами. Склад не взлетел на воздух. Он… сложился. Средняя часть прогнулась, крыша рухнула внутрь, подняв облако пыли, пара и искр. Крики троглодитов утонули в грохоте обвала. Тихий, изящный крах.

Чарли усмехнулся, встал, отряхнул колени чёрных брюк. Идеально.

В кабинете Логана Йенса пахло кожей, дорогим табаком и маслом для оружия. Старый кицунэ, его рыжие волосы тронутые сединой у висков, стоял у огромной карты города, отмеченной цветными булавками.

- Отчёт с набережной пришёл — голос Логана был низким, как скрежет металла. — Гном уже связался, предлагает раздел маршрутов. Склад восстановлению не подлежит.

Чарли стоял, положив руку на эфес длинного ножа на поясе. Он ждал.

Логан обернулся. Его жёлтые, почти янтарные глаза, такие же, как у сына, оценивающе скользнули по нему. Ни улыбки, ни похвалы. Но в его взгляде была тяжёлая, как свинец, удовлетворенность.

- Чистая работа. Без пафоса. Ты думаешь, как инженер, а не как головорез. Это ценно.

Он подошёл к столу, выдвинул ящик, достал толстый конверт.

- Твоя доля. И есть ещё кое-что. Сенатор от Гильдии торговцев. Человек. Решил, что наши проценты с его портовых операций слишком высоки. Начал наводить справки через наёмных гоблинов-сыщиков.

Логан протянул Чарли другую бумажку — адрес особняка в элитном районе, где жили высшие чины власти города.

- С ним — не тихо. С ним громко. Чтобы даже у слепого тролля в трущобах засвербило в ушах: «Йенсы рядом». У него семья. Ликвидировать всех. Понятно?

- Понятно, отец — кивнул Чарли, пряча конверт во внутренний карман куртки. Слово «семья» не вызвало в нём ни трепета, ни сомнений. Это была работа. Логика подполья.

«Медный Кадран» был островком в бушующем море Нью-Веритаса. Подпольный бар, расположенный в бывшем паровом котле огромного завода. Стены, покрытые медными пластинами, отражали тусклый свет газовых рожков и дым сотен сигарет. Воздух был густым от запаха выдержанного бурбона, пота и жареных крылышек грифона. На крошечной сцене квартет — оборотень-тромбонист, эльф с саксофоном, человек-ударник на импровизированной установке из бочек и труб и прекрасная полудемоница вокалистка — исполняли пронзительный джаз, би-боп отчаяния и надежды.

Чарли вошёл, и несколько голов повернулись в его сторону. Белые волосы, жёлтые глаза, спокойная, хищная уверенность в движениях. Он был здесь своим, но не до конца. Сын Логана. Перспективный. А значит, цель для зависти.

Он прошел к стойке, кивнул бармену-гоблину с шрамированным лицом.

- Лунный туман. Двойной. И немного льда.

- Как скажешь, Чарли — хрипло отозвался гоблин, доставая бутылку с дымчато-серебристой жидкостью — дистиллят из лунных ягод, контрабандой доставляемый с эльфийских окраин.

За одним из столов шла игра. Покер. Участвовали крепко сбитый кентавр с лицом, на котором читалась вся тяжесть его лет, щеголеватый вампир в помятой шелковой рубашке и пара людей — бывших инженеров с пустыми глазами и дрожащими руками. Деньги на кону были нешуточные: пачки банкнот, золотые слиточки, даже пара патронов с зарядом магической пыли.

Чарли присел, поставив свой стакан на край стола.

- Есть место?

Кентавр хмыкнул: - Для щенка Логана? Всегда. Если есть чем играть.

Чарли молча положил на стол толстый конверт от отца.

Игра была жёсткой. Вампир блефовал, кентавр играл напролом, люди отчаянно метались. Чарли же был холоден, как лёд в его стакане. Он не читал лица — он читал микродвижения: как дрогнуло ухо кентавра перед уверенным повышением, как вампир слишком старательно отказывался от сигареты, имея на руках стрит. Чарли видел игру, как видел слабые точки в конструкции здания. Это была та же математика, та же психология напряжения.

Финальная раздача. На столе — почти все деньги. Чарли медленно, с театральным упоением, поставил на кон свой длинный, изящный нож в ножнах из натуральной кожи дракона.

- Это стоит больше, чем всё здесь. Иду ва-банк.

Вампир замер, почуял ловушку, но жадность пересилила. Он посмотрел на свои карты — король и дама. «Колл».

Карты открылись. У кентавра — пара. У Чарли — стрит-флеш.

Тишина. Потом вампир вскочил, опрокидывая стул. Его клыки обнажились.

- Ты жульничал, щенок!

- Игра — это игра — спокойно сказал Чарли, собирая выигрыш. — Вы все видели правила. А нож… он всё равно мне дороже.

Он повернулся к стойке, чувствуя на спине тяжелый, ненавидящий взгляд вампира и насмешливый хрип кентавра.

Позже, в узком, тёмном переулке, заваленном ящиками из-под паровых деталей, его ждали. Трое. Тот самый вампир и двое его приятелей-оборотней, уже полупревращённых, с торчащей клыкастой мордой и когтистыми лапами.

- Думаешь, можно просто так меня обобрать? — прошипел вампир. — Отдай всё, и, может, оставим тебе твою лисью шкуру.

Чарли вздохнул. Он поставил тяжёлую сумку с выигрышем на мокрый булыжник.

- Забирайте.

Один из оборотней, алчный огонёк в глазах, шагнул вперёд, наклонился. Это была его последняя ошибка.

Чарли двинулся так быстро, что его фигура на мгновение смазалась. Длинный нож вышел из ножен беззвучно, будто сам жаждал света. Один резкий, точный удар — под ребро, в сердце. Оборотень даже не вскрикнул, рухнув на сумку, которую так хотел получить. Второй зарычал и бросился, но Чарли, используя худощавую ловкость, увернулся, позволив когтям порвать лишь ткань куртки, и ответил молниеносным уколом в шею. Кровь брызнула тёплым фонтанчиком на медную стену.

Вампир отпрыгнул, его уверенность сменилась животным страхом. Он оскалился, готовясь к прыжку, но Чарли был уже близко. Вместо ножа он использовал зажигалку — недорогую, стальную. Щелчок, и маленькое пламя осветило его бесстрастное лицо и жёлтые глаза.

- Знаешь, — тихо сказал Чарли, — вампиры горят ещё лучше, чем люди.

Идиотского, театрального жеста с поджиганием не было. Было лишь холодное заявление. Этого хватило. «Летучая Мышь», шипя, отступил в тень и растворился в ней. Чарли спокойно вытер нож о плащ павшего оборотня, забрал сумку, теперь слегка кровавую и пошёл прочь, оставив за собой два тела и едкий запах страха, смешанный с дымом из фабричных труб.

Он не пошёл в свою квартиру в фешенебельном районе — она была лишь спальным местом, складом. Его настоящим домом был особняк Йенсов, гнездо, высеченное в скале благополучия Нью-Веритаса. Массивное здание в стиле ар-нуво с элементами гномьей ковки, неприступное и внушительное. Охранники-тролли с рельсовыми ружьями молча пропустили его, почуяв запах крови и дыма, который был для них знаком принадлежности.

Внутри пахло воском для полов, старыми книгами и едва уловимым ароматом маминых духов, давно уже ставшим призраком в этих стенах. В главном зале с витражным окном, изображавшим девятихвостую лису — прародительницу их линии, — горел камин. У огня, в кресле из тёмного дерева, сидел Логан. Он не спал. Казалось, он ждал.

- Пачкаешь ковёр — произнёс Логан, не отрывая взгляда от пламени. На персидском ковре у ног Чарли действительно остались два тёмных, влажных следа.

- Мелкая рыбешка в переулке за «Кадраном». Пыталась отобрать выигрыш — отчеканил Чарли, останавливаясь на почтительном расстоянии. Он поставил тяжёлую сумку на мраморный столик. Золото и банкноты глухо звякнули.

Логан наконец поднял на него взгляд. Его янтарные глаза, такие же, но более выцветшие от времени, изучали сына: порванную в когтях куртку, безупречно чистый нож на поясе, абсолютное спокойствие на лице.

- Летучая Мышь? — уточнил отец. Чарли кивнул. Логан усмехнулся одним уголком рта. — Его карточные долги перед нами теперь аннулированы. Экономно. Играл хорошо?

- Они играли по шаблону. Думали, что я всего лишь щенок с взрывчаткой — сказал Чарли, позволяя в голосе пробиться едва уловимой нотке презрения. Не к отцу. К тем, кто его недооценил.

Логан кивнул, и в этом кивке было одобрение.

- Шаблон — это слабость. Ты это видишь. В конструкциях, в людях. — Он помолчал, вглядываясь в огонь. — Завтрашнее дело… сенатор. Это не просто заказ. Это сообщение всему Городскому Совету. Наши проценты — не обсуждаются. Ты сделаешь это громко. Но не как маньяк. Как художник. Понял меня, Чарли?

- Как художник… — повторил Чарли. В груди что-то ёкнуло — знакомое, почти забытое чувство гордости. Это было больше, чем приказ. Это было доверие к его видению, к его пониманию «искусства».

- Иди отдохни — Логан махнул рукой, снова погружаясь взглядом в языки пламени горящего камина. - Утром получишь все схемы здания и расписание семьи. И… смени куртку. Выглядишь как бродяга с трущоб.

- Да, отец.

Чарли повернулся было к выходу, но голос Логана остановил его.

- И, Чарли…

- Да?

- Не разочаруй меня.

Фраза повисла в воздухе, тяжёлая и бескомпромиссная, как стальная балка. Она была и напутствием, и приговором, вынесенным заранее.

Чарли поднялся в свою комнату на третьем этаже. Она была просторной, аскетичной: огромный чертёжный стол, заваленный схемами и инженерными книгами, стеллаж с образцами взрывчатых веществ в стеклянных колбах, пресс для патронов. Ни безделушек, ни лишней мебели. Здесь он работал. Здесь он мыслил.

Он снял порванную куртку, бросил её в корзину для тряпья, которую позже уберёт служанка. Деньги из сумки он переложил в сейф, встроенный в стену. Его доля. Его вклад в дело семьи.

В дверь постучали — не чётко и уверенно, как стучал бы Кайто или слуга, а нервно, отрывисто.

- Войди, Рен — сказал Чарли, не оборачиваясь. Он узнал стук.

Дверь приоткрылась, и в щель просунулась лицо младшего брата. Рен был кицунэ, как и они все, но в его чертах, в пепельно-серых, будто припорошенных золой волосах и чистых, голубых глазах, читалось наследие их матери-человека. Ему едва стукнуло шестнадцать, и он всё ещё метался между попытками казаться суровым бунтарём и детской неуверенностью.

- Чарли... Ты не занят? — Рен вошёл, нервно теребя рукав своей модной, но уже потрёпанной косухи.

- Занят. Считаю деньги, которые не проиграл — сухо ответил Чарли, щёлкая замком сейфа.

- Слушай, мне нужна… помощь. Небольшая. Рен переминался с ноги на ногу.

Чарли повернулся к нему, опершись о стол. - Опять. Давай угадаю: гоблины с Доковой улицы? Или полуорки из «Стального котла»?

- Кентавры! — выпалил Рен, и в его голосе зазвучала обида. — Сын того самого перевозчика, с которым Кайто договорился! Этот жеребёнок считает, что раз его отец теперь с нами работает, то он может ко мне цепляться! Собрал свою банду, говорит, «проучим этого лисёнка-выродка». Они ждут у старых путей за вокзалом.

Чарли вздохнул. Ему претила эта подростковая возня. Кайто, старший брат, истинный наследник и дипломат, презирал такие разборки, считая их уделом гопников и пустой тратой времени. Для Кайто сила была в контрактах, в контроле над потоками, в изящном шантаже. Метаться по задворкам из-за оскорблённого эго... это было ниже его достоинства. Но для Рена, вечно находящегося в тени двух более одарённых и уверенных братьев, такие стычки были единственным способом доказать свою значимость, свою «крутизну». И он всегда лез в них, не рассчитав сил.

- Иди к Кайто. Пусть решит через его отца — предложил Чарли, поворачиваясь к столу с чертежами.

- Кайто сказал, что если я ещё раз ввяжусь в драку и испорчу отношения с партнёрами, он лично отправит меня на месяц в подвалы к бухгалтерам-гномам! — в голосе Рена звучала паника. - А если я не приду… Чарли, я уже всем сказал, что приду! Меня же засмеют!

В этом «меня же засмеют» было столько детской, уязвимой жажды признания, что Чарли почувствовал знакомое раздражение, смешанное с долгом старшего. Кайто обеспечивал будущее семьи. Он, Чарли, обеспечивал её безопасность и «аргументы». А Рен... Рен был их общей слабостью. Их отражением в кривом зеркале юности.

- Ты идиот — тихо сказал Чарли, беря со стула кожаную тёмную куртку без опознавательных знаков. — И это в последний раз. Понял? В последний. Показывай дорогу.

Лицо Рена озарилось смесью облегчения и торжества.

Старые железнодорожные пути за вокзалом были царством ржавчины, мусора и тусклого света одиноких газовых фонарей. Четверо молодых кентавров, их бочкообразные торсы и могучее сложение выдавали в них детей докеров и грузчиков, уже ждали. Их лидер, здоровенный детина с ирокезом и кольцом в ноздре, ехидно ухмыльнулся.

- О, смотрите-ка! Серый лисёнок привёл с собой братца!

Чарли, не говоря ни слова, снял свою куртку и аккуратно положил её на сухую шпалу. - Рен… — сказал он абсолютно спокойно. - Тот, что с кольцом, твой. Остальные — мои. Не лезь ко мне. Разберись со своим.

- Эй, я... — начал было лидер, но Чарли уже двигался.

Он не дрался как уличный боец. Он дрался как сапёр, нейтрализующий угрозы. Быстро, эффективно, без лишнего шума. Первому, что бросился на него, он просто подставил подножку, используя его же инерцию, чтобы тот грохнулся грудью о рельсу с болезненным выдохом. Второму, замахнувшемуся монтировкой, Чарли поймал руку на запястье, резко провернул и ударил ребром ладони по локтевому сгибу — глухой хруст, крик, монтировка звякнула о шпалы. Третьего он встретил низким ударом ноги в коленную чашечку, и могучий кентавр рухнул, хватаясь за ногу.

Вся стычка заняла меньше минуты. Чарли стоял, слегка запыхавшись, среди стонущих тел. Он даже нож не вынимал. Это была не драка, а демонстрация.

Рен в это время отчаянно бился с лидером, получая и раздавая тумаки. Вид, как его старший брат в одиночку и с пугающей лёгкостью положил троих, видимо, придал ему ярости. С криком он прорвался через защиту кентавра и всадил ему серию жёстких ударов в солнечное сплетение. Тот осел, задыхаясь.

Чарли подошёл, положил руку на плечо запыхавшегося Рена.

- Достаточно. Он всё понял.

Он наклонился к побледневшему лидеру кентавров. - Передай отцу, что его сын подрался с Реном Йенсом. И что старший брат Рена считает этот конфликт исчерпанным. Любые дальнейшие действия твоего отца… будут обсуждаться уже со мной. Или с Кайто. Понятно?

Кентавр, с трудом ловя воздух, лишь кивнул, в его глазах был уже чистый страх.

По дороге назад Рен шёл приплясывая.

- Ты видел, Чарли? Я его! А ты... ты их просто... как будто они карточные домики!

- Они и были карточными домиками — буркнул Чарли. — И запомни: сила не в том, чтобы подраться на свалке. Сила — в том, чтобы заставить других бояться драться с тобой. Кайто прав в этом. Хватит искать славы в грязи.

Рен на секунду притих, затем спросил с неподдельным любопытством:

- А завтра... большое дело? Отец сказал тебе?

- Большое — коротко подтвердил Чарли. — Так что не отсвечивай сегодня и не ввязывайся ни во что. Сиди дома.

Они вернулись в особняк через чёрный ход. Расходясь по коридору к своим комнатам, Рен вдруг сказал:

- Спасибо, Чарли. Ты... ты реально хороший брат.

Чарли не ответил. Он лишь кивнул и закрыл за собой дверь. Всё это — и драка, и детская признательность брата — было из другого мира. Мира простых, почти примитивных отношений. Его мир был сложнее. Точнее. И завтра он должен был доказать это всему городу.

Чарли начал действовать глубокой ночью, когда город утопал в самом густом, продажном мраке, нарушаемом лишь алыми всполохами вечно горящих заводских труб. Его разум был чистым инструментом — никаких следов вчерашней драки или раздражения, только кристальная схема предстоящего действа. Он оделся в чёрное — брюки, плотную безрукавку, лёгкую куртку, не стесняющую движений. Проверил снаряжение: компактные, но мощные заряды на основе стабилизированного гелексира, детонирующие шнуры в шёлковой оплётке, бесшумный паровой бур. Нож на поясе лёг в ножны с привычным, успокаивающим щелчком. Он был хирургом, готовящимся к ювелирной операции по ампутации целой ветви власти.

Особняк сенатора Торвальда в элитном районе Вествуд был похож на спящего зверя — громадного, тёмного, с редкими окнами-глазницами, в которых теплился свет ночников. Охрана полагалась на магические барьеры и патрули, но у магии были слепые зоны, а у патрулей — расписание. Чарли знал и то, и другое. Он проник через канализационный коллектор, вышел в подвал-котельную, пахнущую угольной пылью и маслом. Его белые волосы были убраны под тёмную шапочку, жёлтые глаза в темноте светились сами по себе, как у настоящего хищника.

Работа внутри была медленной, тихой, почти медитативной. Каждый заряд он размещал с любовью гурмана, расставляющего посуду для идеального ужина. Не просто на несущих колоннах — на стыках старых и новых пристроек, в вентиляционных шахтах, ведущих на все этажи, в основание дымохода. Цель была не просто снести, а создать цепную реакцию: взрыв, пожар, обрушение газовых магистралей, вторичные взрывы. Чтобы от здания осталась лишь воронка, залитая расплавленным стеклом и свинцом. В спальном крыле, в стене, он заложил дополнительный термитальный заряд, чтобы гарантировать, что жар достигнет кремационных температур. Сентименты сгорели в нём ещё на крыше склада Гильдии речников. Это был чистый холст, и он был его единственным и неповторимым художником.

На всё ушло около трёх часов. Он вышел на крышу соседнего особняка, давно выставленного на продажу и пустующего. Отсюда вид был идеален: особняк Торвальда лежал внизу как точная модель, освещённая лишь бледными лунными лучами, пробивавшимися сквозь вечный смог. В деталях угадывались контуры балконов, эркеров, зимнего сада. Тишину нарушал только далёкий гудок ночного дирижабля и вечный, низкочастотный гул города.

Работа была сделана. Оставалось только нажать на курок.

Чарли присел на корточки, поставив детонаторную коробку на парапет. И вдруг почувствовал знакомое, почти ритуальное желание. Он достал из нагрудного кармана пачку сигарет, вытащил одну длинную, тонкую, прикурил от старой, поцарапанной зажигалки. Первая затяжка была глубокой, обжигающей. Дым, смешиваясь с ночным холодом и городской копотью, струйкой уходил в темноту. Он смотрел на свою работу, на этот спящий дом, которому оставались считанные минуты жизни, и чувствовал не торжество, а глубочайшее, почти духовное удовлетворение. Это был его момент. Его шедевр. Взрыв будет подписан этим дымом, этой безупречной подготовкой. Он был демиургом, готовым сотворить огненное чистилище.

Он докурил почти до фильтра, раздавил окурок о камень парапета и выдохнул последнюю струйку дыма. Теперь он был готов.

Палец лёг на холодный металл рычага. Внизу, в особняке, на втором этаже мелькнул свет — возможно, служанка или кто-то пошёл в уборную. Неважно. Все цели были внутри. Семья в сборе. Совершенство.

Он нажал.

Мир взорвался.

Но не в унисон, как он задумал.

Сначала рвануло в центре — ослепительная вспышка, вывернувшая парадный фасад. Потом, с отвратительной, пьяной задержкой в долю секунды, сработал заряд в спальном крыле. Не синхронно. Последовательно. Это нарушило идеальную динамику разрушения. Основная ударная волна пошла не по запланированному вектору, а сбилась, создав аномальную зону давления. Угол с одной спальной комнатой не сложился в пыль, а был отброшен, как скорлупа от грецкого ореха. Целый сегмент стены, часть перекрытия и обломки кровати вылетели через образовавшийся пролом прямо в засыпанный стеклом зимний сад.

Чарли, наблюдая за оранжево-чёрным цветком разрушения, уже мысленно ставил точку. Грохот был достоин его замысла, даже с небольшим сбоем. Он развернулся, чтобы уходить. И замер. На краю поля зрения, в клубах пыли и дыма, что-то шевельнулось. Среди обломков пальм и мраморных обломков встала маленькая, тёмная фигура. Пошатываясь, но целая.

- Нет. Io cazzo Non credo che qualcuno è sopravvissuto… — сказал Чарли себе в полтона спускаясь с крыши.

Правила отца. Никаких свидетелей. Чарли молниеносно спустился по водосточной трубе и оказался в разрушенной оранжерее. Мальчик, сын сенатора, стоял, прислонившись к обгоревшей кадке, его лицо было бледным от шока, в волосах — осколки стекла.

Чарли выхватил нож. Лезвие холодно блеснуло в свете бушующего пожара. Он сделал шаг. И увидел, как мальчик, задыхаясь от дыма и ужаса, смотрит на него не с ненавистью, а с тем же животным непониманием, что было в глазах кентавров вчера. Только здесь не было вызова. Была полная, абсолютная беззащитность.

И что-то внутри Чарли, та часть, что вчера заставила его помочь Рену, снова дрогнула. Но теперь это было не рыцарство. Это было оскорбление. Его идеальная работа была осквернена этим выжившим клочком жизни. Добивать его сейчас было бы признанием брака, панической зачисткой. Он, художник, опустился бы до уровня мясника.

- Сдохни уже сам — прошипел Чарли с ледяным презрением, опуская нож. Он резко развернулся к нему спиной, демонстративно отвернувшись от собственного провала, от этого живого укора.

Боль пришла внезапно и ослепляюще — острая, режущая, разрывающая мышцы от лопатки до поясницы. Он ахнул, почувствовав, как по спине тут же хлынула струя тепла. Оглянувшись через плечо, он увидел, как мальчик, с искажённым немой яростью лицом, снова замахивается окровавленным, зазубренным осколком витража.

Это было уже слишком. Инстинкт и ярость от предательства собственного тела смешались. Чарли, не вынимая ножа, рванулся вперёд и отшвырнул ребёнка локтем на землю. Тот тяжело рухнул и затих. Чарли, стиснув зубы, зажал рваную рану на спине и побежал прочь, в сторону канализационного люка, оставляя за собой не триумфальный костёр, а дымящиеся руины и пылающий, позорный шрам на собственной плоти.

- Позор!

Голос Логана Йенса, обычно низкий и властный, сейчас гремел под сводами кабинета, заглушая даже тиканье массивных паровых часов. Старый кицунэ, его рыжие с проседью волосы были взъерошены, стоял перед Чарли, который, сбросив окровавленную майку, демонстрировал семейному целителю-гоблину глубокий, неровный порез на спине.

- Ты подвел клан! Ты показал слабость! И не просто показал – ты позволил вонзить её себе в спину, как трусливому дворфу-задроту! — отец не кричал. Он извергал слова, каждое из которых жгло больнее, чем стекло. - Рану на спину получают те, кто бежит. Те, кого предали. Йенсы не бегут! И не дают себя предавать!

- Он был ребёнком, отец! — сквозь зубы процедил Чарли, глядя в стену, уставленную диковинными паровыми механизмами. - Задание было выполнено. Цель уничтожена.

- Задание включало ликвидацию всей семьи, включая отпрыска Торвальда! — Логан ударил кулаком по столу. - А теперь этот щенок выжил и будет вопить на каждом перекрестке о кицунэ с белыми волосами! О нашем почерке! Ты оставил живую улику из сентиментальности!

Целитель зашил рану, его длинные пальцы работали быстро и безразлично. Шрам останется. Большой и уродливый.

Логан отвернулся, смотря в запотевшее окно, за которым дымили трубы ночного города. -В клане Йенсов нет места тем, кто носит на спине шрамы от вражеских клинков. Это клеймо. Знак того, что ты не доверяешь своим, подставляешь спину врагу. Ты больше не мой сын.

Тишина в комнате стала густой, как смог. Чарли почувствовал, как холод пробирается внутрь, глубже любой раны.

- Изгоняю тебя — произнес Логан, не оборачиваясь. — Убирайся с моих глаз. Если я увижу тебя в городе после рассвета – сочту за чужого.

Никаких объяснений, никакого шанса. Закон подполья был прост и жесток. Чарли молча натянул новую, чёрную безрукавку, поданную служанкой-кобольдом, взял свой нож, коробку с детонаторами и пачку сигарет. Больше ничего. Его комнату с чертежами, его сейф с деньгами, его статус — всё это растворилось в дымке отцовского приговора. Он повернулся к выходу, спиной к человеку, который сутки назад говорил ему «Не разочаруй меня». Эта рана на спине будто снова открылась, но теперь её наносил родной человек.

Дверь кабинета с мягким, но окончательным щелчком закрылась за ним. В прохладной, полутемной приемной, освещенной лишь бра с матовым стеклом, его ждали.

Его братья.

Кайто стоял прислонившись к мраморной колонне, безупречный в своём тёмно-бордовом кимоно. Его волосы цвета осенней листвы были безукоризненно уложены, а в холодных янтарных глазах читалось не столько осуждение, сколько… деловое сожаление. Сожаление о потраченных впустую ресурсах, о нарушенных планах. Он был наследником, стратегом, и поступок Чарли был для него катастрофой в балансе сил, которую теперь предстояло срочно исправлять.

А рядом, на краю кожанного дивана, сидел Рен. Весь его вид был одним большим вопросительным знаком, смешанным с животным ужасом. Его пепельно-серые волосы были взъерошены, глаза бегали от лица Чарли к закрытой двери кабинета и обратно. В его позе читалась та же растерянность, что и вчера на железнодорожных путях, только в тысячу раз сильнее. Он не мог осмыслить происходящее. Его герой, его «крутой» старший брат, который вчера одним видом разогнал банду кентавров, сейчас стоял перед ним с пустыми руками и поникшими плечами.

- Ну что, мастер точных наук? — начал Кайто, его голос был ровным и бесстрастным, как отчёт бухгалтера. - Твоё безупречное уравнение дало сбой. Одна эмоциональная переменная — и вся система рухнула. Как жаль. Отец вкладывал в тебя столько ожиданий.

Чарли попытался пройти мимо, глядя в пустоту где-то между ними.

- Стой! — вырвалось у Рена. Он вскочил, блокируя путь, но не с вызовом, как вчера, а с отчаянной мольбой. - Чарли, это… это шутка? Он же не мог… из-за спины? Мы же все получали раны!

- Не на спине, Рен, — тихо поправил Кайто, не сводя глаз с Чарли. — Никто из нас никогда не получал рану в спину. Это не рана воина. Это рана жертвы. Или предателя.

Рен вгляделся в лицо Чарли, ища хоть какого-то намёка, что это не правда, что сейчас всё разрешится. Но он увидел лишь каменную маску, под которой бушевало море ярости и стыда. Детская надежда в его глазах погасла, сменившись непониманием, а затем — внезапной, жгучей злобой. Злобой того, чью веру предали.

- Из-за какого-то сопляка? — выкрикнул он, и голос его сорвался. — Ты же мог просто… я не знаю! Ты же вчера их всех! А тут один ребёнок и… ты что, СТРУСИЛ?

Слово повисло в воздухе, громкое и уродливое. Чарли остановился. Его жёлтые глаза, пустые и холодные, медленно перевели взгляд на младшего брата.

- Отойди, Рен.

В его голосе не было ни угрозы, ни гнева. Только ледяная, окончательная усталость, от которой у Рена по спине пробежали мурашки, и он невольно отступил на шаг.

Кайто мягко, но неумолимо отстранил младшего брата в сторону и сделал шаг навстречу Чарли. Он окинул его безрукавку, нож на поясе, оценивающим взглядом аудитора.

- Твои активы в семейном деле будут заморожены. Контакты — переведены. Попытка выйти на кого-либо из наших будет расценена как враждебный акт, — он говорил чётко, словно зачитывая пункты договора. - Ты понимаешь, что своим… сантиментом… ты подставил не только себя? Теперь всем, кто смотрит на нас, придётся доказывать, что слабость — не семейная черта. Уходи. И помни: в нашем мире спина без прикрытия — это приглашение. А твоя спина теперь помечена для всех.

Чарли посмотрел на Кайто — на расчётливого наследника, для которого он стал проблемой. Потом на Рена — на мальчишку, чьи иллюзии о силе и братстве он только что жестоко разбил. Вчера он защищал его на свалке. Сегодня он стал для него позором и уроком.

Он молча прошел между ними, не оглядываясь. Его шаги, обычно такие лёгкие и уверенные, теперь глухо отдавались по мраморному полу. За его спиной он услышал сдавленное, почти всхлипывающее дыхание Рена и спокойный, деловой голос Кайто, уже обращавшийся к секретарю-эльфийке, выглянувшей из-за двери:

- Мелисса, будь добра, подготовь для отца документы по перераспределению портфеля Чарли. И расписание моих встреч на завтра — нужно срочно начать успокаивать наших встревоженных партнёров.

Дверь из тёмного дерева, ведущая в главный холл и дальше — на улицу, казалась теперь непомерно тяжелой. Чарли толкнул её, и холодный, пропахший угольной пылью и джазом воздух Нью-Веритаса ударил ему в лицо.

Ночь в Нью-Веритасе была холодной, особенно когда ты один. Чарли брёл по пустынным улочкам района паровых фабрик, далёкого от блеска центральных кварталов. Он прошёл мимо «Медного Кадрана». Там он был своим. Но теперь дверь была для него закрыта.

Он нашел глухой угол между двумя дымящими трубами, прислонился к еще теплому кирпичу и закурил. Пламя зажигалки осветило его резкие черты, жёлтые глаза, в которых плескалась ярость, обида и пустота. Дым щипал легкие, но боль в спине была острее.

Что теперь? Один. Отмеченный. С единственным мастерством – умением разрушать.

Он посмотрел на свои тонкие, изящные пальцы, умевшие так виртуозно собирать схемы смерти. А потом взгляд упал на афишу, приклеенную к стене напротив. «ГРАДУС: ИНСТИТУТ ПРОГРЕССА И АДАПТАЦИИ. ИЩУТСЯ ВОЛОНТЕРЫ ДЛЯ ПЕРЕДОВЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ. ХОРОШАЯ ОПЛАТА, КРОВ, ПИТАНИЕ».

Снизу была мелкая, едва читаемая печать: «Отделение трансрасовой биомеханики».

Чарли усмехнулся, и в этой усмешке не было ничего веселого. Волонтёры. Учёные. Эксперименты. Звучало как очередная ловушка. Но когда тебе некуда идти, любая дверь, даже в подвал, кажется выходом.

Он докурил сигарету, раздавил окурок о стену, оставив на ней чёрное пятно от пепла и вгляделся в клубящийся над городом дым, окрашенный в багровый цвет вечно горящих заводов. Его рана ныла, напоминая о позоре. Но где-то глубоко внутри, под пеплом обиды, начинал тлеть новый огонь. Огонь мести. И он был готов сжечь дотла всё, включая себя, чтобы этот огонь разгорелся.

Глава 2. Протокол: Сращивание.

Следующие несколько часов после изгнания Чарли провёл в подобии летаргического сна, обдумывая дальнейший план действий. Рана на спине ныла — тупым, унизительным напоминанием о том, что он потерял. Его длинные белые волосы, некогда собранные в хвост, теперь были распущены, а жёлтые глаза потускнели. Он превратился в призрака, боящегося собственной тени.

Путь до самого института занял около часа. Чарли петлял по ночным переулкам, пересекал мосты над чёрной водой каналов, пробирался сквозь облака пара, вырывавшиеся из заводских труб. Город жил своей жизнью — где-то играл джаз, где-то ругались пьяные докеры, где-то гоблин-нищий предлагал купить «самый лучший артефакт во всём Стиксе». Чарли не смотрел по сторонам. Он просто шёл.

Громадный, уродливый гибрид гномьей крепости и эльфийского кубизма, встроенный в скалу над промзоной. Ни вывесок, ни огней — только матовая табличка с номером и щель камеры над бронированной дверью. Чарли постучал. Звук был глухим, словно дверь вела в склеп.

- Цель визита? — раздался механический голос из решётки.

- Волонтёр. По объявлению.

- Назовите код мотивации.

Чарли замер. Какой код? Он посмотрел на свои грязные руки.

- «Кров и питание», — выдавил он, чувствуя, как стыд обжигает горло.

Дверь отъехала в сторону с шипением гидравлики. Внутри был стерильный шлюз. Воздух пах озоном и чем-то сладковатым. Как только Чарли переступил порог, дверь за его спиной захлопнулась с окончательным стуком.

Вторая дверь открылась, и в проёме появился эльф в безукоризненном белом халате. Высокий, белокожий, с волосами цвета воронова крыла. Глаза холодные, как лёд. Ни капли человечности.

- Доброволец, — констатировал он. - Следуйте.

Его провели по длинному белому коридору. Из динамиков лилась убаюкивающая, абстрактная мелодия. Эльф монотонно пояснял процедуру: карантин, обследование, тесты на совместимость, полная конфискация имущества.

В раздевалке Чарли разложил вещи в контейнер. Нож, зажигалка, сигареты. Потом из внутреннего кармана он достал потрёпанную фотографию. Отец, мать, Кайто, маленький Рен. И он сам, четырнадцатилетний, с ещё короткими белыми волосами. Логан смотрел с фотографии с укоризной.

Чарли замер на секунду, глядя на лица, которых больше не увидит.

- Быстрее, — поторопил эльф, и в его голосе впервые проскользнула лёгкая тень нетерпения. - У нас нет времени на сантименты.

Чарли поднял на него взгляд. Жёлтые глаза встретились с холодными эльфийскими. В этом взгляде было что-то — последняя искра гордости, которая ещё не погасла.

- Это моя семья, — сказал Чарли тихо. - Может быть, последнее, что у меня есть.

- Была, — поправил эльф, не меняя выражения лица. - Теперь у тебя есть только номер. Субъект Семь. Сентиментальность не поможет. Бросай.

Чарли сжал фотографию в пальцах. Бумага хрустнула, но он не разорвал её. Вместо этого он медленно, почти церемониально, опустил её в контейнер лицом вверх. Логан смотрел на него с потусторонней укоризной. Мать улыбалась, не зная, что её улыбка — уже прошлое.

Контейнер закрылся с тихим щелчком.

- Следуйте дальше, — сказал эльф, разворачиваясь.

Затем его провели через душевую с едкими, разъедающими кожу растворами вместо воды, камеру сканирования, где его тело просвечивали лучами, от которых кости ныли, и, наконец, в его новую «келью». Белая капсула с мягкими стенами, вечным светом и койкой, прикованной к полу. Ни окон, ни часов, ни выключателя.

- Адаптируйтесь, — сказал эльф. - Первый тест через двенадцать часов.

Дверь закрылась. Чарли остался один в белой пустоте.

Первые часы были пыткой. Тишина давила, свет не выключался, время перестало существовать. Голос из динамика прерывал тишину: «Субъект Семь, приготовьтесь к плановому сканированию. Лягте на койку и не двигайтесь». Чарли подчинялся, потому что другого выбора не было.

Через двенадцать часов дверь открылась. Двое людей в масках жестом приказали следовать. В коридоре он впервые увидел других. Трое заключённых: седой человек с мутными глазами, эльфийка с дрожащими губами и высокий кицунэ с рыжими, аккуратно уложенными волосами.

- Ещё один, — прохрипел кицунэ, глядя на Чарли. - Свеженький. Долго не продержишься, красавчик.

- Заткнись, Третий, — бросил конвоир.

- А что, правда глаза колет? — усмехнулся кицунэ, но замолчал.

Их завели в лабораторию. Ослепительный свет, аппараты с мерцающими экранами, запах озона и крови. Чарли заметил, что эльфийка плачет беззвучно. Её пристегнули к столу рядом с ним. Рыжий кицунэ занял место через два стола.

- Лечь. И не двигаться, — произнёс один из техников, голосом искажённым ретранслятором в маске.

Чарли лёг на холодный металл. Ремни автоматически обхватили запястья, лодыжки, грудь.

Соседний кицунэ — Третий — повернул голову к нему, насколько позволяли ремни.

- Первый раз? — спросил он. В голосе не было сочувствия. Только усталая, битая иронией констатация.

- Похоже на то.

- Держись, — кицунэ усмехнулся. - Первые три цикла самые лёгкие. Потом начнётся весёлое. И не кричи при них. Они любят, когда кричат.

- Третий, молчать! — рявкнул техник.

- Слышал, красавчик? — кицунэ не закрыл рта. - Им нравится, когда мы показываем эмоции. Это их материал. Хотят посмотреть, где у нас кнопка «паника». У этой, — он кивнул на эльфийку, — она в районе солнечного сплетения. Её всегда там бьют.

Эльфийка всхлипнула громче.

- А у тебя где, красавчик? — спросил Третий.

Чарли не ответил. Техник подошёл к пульту, и из динамиков снова полилась та самая убаюкивающая мелодия. Только теперь Чарли слышал в ней другое — не успокоение, а усыпление. Ожидание.

Эльфийку увели первой. Она шла, спотыкаясь, и её конвоир поддерживал её под локоть с такой профессиональной заботой, что это выглядело ещё более чудовищно.

Третий ухмыльнулся Чарли, показывая неровные, подточенные химией зубы:

- Увидимся, Седьмой. Если выживешь.

Первый цикл был жестоким.

Ему вкололи препарат — тот самый, который вводили всем новичкам. Чарли почувствовал, как мир начинает плыть, краски становятся ярче, звуки — громче. Техники что-то говорили, но слова распадались на отдельные звуки.

Потом — укол в локтевую вену. Длинная игла, подключённая к аппарату, который с мерным жужжанием выкачивал кровь. Много. Больше, чем для анализа. У него закружилась голова, комната поплыла. Техник что-то записал в планшет и кивнул коллеге.

Следующим был ток. К вискам и груди прикрепили электроды. Разряд прошёл по телу — не смертельный, но выверенный так, чтобы каждая мышца свелась судорогой одновременно. Чарли дёргался на столе неподконтрольно, зубы скрежетали. Где-то рядом, за перегородкой, закричала эльфийка. Крик был высоким, пронзительным, почти музыкальным.

- Вегетативная реакция устойчивая, — комментировал техник.

- Нейронный отклик выше среднего. Запишите.

Чарли не слышал их слов. Он слышал только хруст собственных зубов и вой в ушах. Потом — химия. Капельница с коктейлем из психотропов. Мир распался на калейдоскоп ужасающих видений. Лицо отца плавится в огне. Братья смеются над ним. Его собственный голос, кричащий в пустоту.

- Эмоциональная лабильность зашкаливает. Фиксируйте.

Чарли закричал. Не потому что хотел. Просто не мог иначе. Крик вырывался из горла сам, сдирая голосовые связки.

А потом — биопсия. Укол местного анестетика в рёбра. Толстая игла, пробивающая хрящ. Он слышал, как она входит. Слышал приглушённый щелчок, отсекающий кусочек плоти.

- Хорошо идёт. Следующий.

Забор костного мозга стал финальным аккордом. Его перевернули на живот, протёрли кожу антисептиком в области таза. Игла вошла в кость с хрустом, который Чарли услышал даже сквозь собственный крик.

Его отвезли обратно в капсулу на каталке. Бросили на койку, как тюк. Тело гудело от боли, разум был выжжен химикатами.

- Восстановительный период, — произнёс голос из динамика. - Следующий цикл через сорок восемь часов.

Циклы повторялись. Чарли привыкал к боли, но привыкнуть к унижению было невозможно. Он всё чаще смотрел на свои руки — руки, которые когда-то собирали идеальные взрывы, а теперь просто дрожали.

Второй цикл был почти таким же, но добавлялись новые тесты. Ему вводили стимуляторы, заставляющие сердце биться с бешеной частотой. Он чувствовал, как кровь стучит в висках, как грудь ходит ходуном. Техники записывали данные, не глядя на него.

Третий цикл — депрессанты, погружающие в ступор. Мир замедлялся, движения становились вязкими, мысли текли как патока. Его проверяли на выносливость, измеряли, сколько он может выдержать без реакции.

Но даже среди этого ада были редкие островки нормальности.

Три раза в день их водили в столовую. Огромное помещение с длинными пластиковыми столами, прикрученными к полу. Еда была безвкусной — серая каша, жидкий бульон, хлеб, похожий на картон. Но здесь они могли сидеть друг с другом. Говорить. Вспоминать, что они ещё люди.

Третий сидел с ним через раз. Его звали Карстен. Когда-то он был телохранителем у гномьего торговца. Охранял караваны с редкими металлами. Потом его схватили по ошибке — приняли за чужого шпиона. И продали в институт.

- Две недели шли переговоры, — рассказывал он, хрустя сухарём. - Мой бывший босс торговался, но цена оказалась слишком высокой. Я не стоил того золота. Вот и оказался здесь.

Карстен был циничным, грубым и смеялся над всем — над техниками, над процедурами, над собственной участью. Но иногда Чарли замечал, как он смотрит в пустоту. Смотрит так, будто видит что-то за белыми стенами. Город, которого больше нет.

- Ты долго здесь? — спросил Чарли однажды.

- Восемнадцать месяцев, — Карстен усмехнулся. - Полтора года. Знаешь, что я понял? Первые три месяца ты боишься. Следующие три ты ненавидишь. Потом ты устаёшь. А дальше… дальше становится просто серо. Хочешь совет, Седьмой? Не становись серым. Злись. Ненавидь. Это единственное, что держит тебя живым.

Рядом, через два стула, сидела Иллэра — эльфийка под номером Шесть, которую он впервые увидел в коридоре. Она была тихой, почти незаметной. Руки всегда дрожали, когда она брала ложку. Она избегала смотреть на техников, прятала глаза в тарелку. Чарли узнал, что она была певицей в одном из эльфийских кварталов. Её арестовали за «нелегальное распространение информации» — она пела песни о свободе, и это не понравилось кому-то из нужных людей. Её привезли в ГРАДУС для «перевоспитания». Но вместо перевоспитания начались эксперименты.

На четвёртой неделе Иллэра перестала плакать. Она просто молчала. Сидела и смотрела на свои руки так, будто они принадлежали кому-то другому. Чарли не знал, что хуже: крик или это безмолвие.

Седой человек с мутными глазами был Субъектом Два. Его звали Олдрин. Когда-то он был инженером, проектировал паровые механизмы. Двадцать лет работы, пять патентов, собственное дело. А потом он сказал не то слово на встрече с одним из спонсоров — и оказался здесь. Теперь он бормотал себе под нос схемы и расчёты, которые никто не слышал. Его разум уже был не здесь. Или слишком здесь.

- Восемь циклов, — говорил он, глядя в стену. - Если перекрыть третий клапан, давление упадет на сорок процентов. Это даст нам… это даст нам…

Чарли слушал его и думал о том, что Олдрин всё ещё проектирует. Даже здесь, в белой клетке, его разум работал над тем, что он любил. Может быть, это и есть единственное спасение? Оставаться собой, даже когда мир пытается стереть тебя в порошок.

Кроме столовой, у них был ещё один островок свободы — Парк.

Так его называли, хотя это был просто большой стеклянный купол в центре здания. Под ним росла настоящая трава, несколько деревьев с жёлтыми листьями, кусты с мелкими белыми цветами. В парк их водили раз в неделю, по два часа. Без надзирателей, только с камерами по углам. Здесь можно было сидеть на траве, лежать на газоне, дышать воздухом, который пах не озоном, а землёй.

Чарли садился под самым большим деревом, на толстый корень, и закрывал глаза. Ветер — искусственный, но настоящий — шевелил его волосы. Где-то пели птицы, такие же искусственные. Где-то шумела вода.

Карстен обычно ходил по дорожкам, заложив руки за спину, как настоящий хозяин. Или ложился на траву и смотрел в стеклянный потолок, пытаясь угадать, где там настоящее небо.

- Слышишь? — говорил он иногда Чарли. - Если присмотреться, видно дыры в этом куполе. Где-то есть отверстие. Оттуда дует холодный ветер. Я чувствую.

Чарли не чувствовал. Но верил.

Олдрин сидел в углу и чертил пальцем на земле схемы. Проводки, клапаны, поршни. Потом смотрел на них и улыбался.

А Иллэра… она просто стояла под деревом и смотрела на листья. Долго. Очень долго. И в какой-то день Чарли услышал, как она запела. Тихо. Почти шёпотом. Это была старая эльфийская песня о доме, о возвращении, о том, что даже в самой тёмной ночи есть звезда.

Чарли слушал её и чувствовал, как что-то в его груди сжимается. Не боль. Не тоска. Что-то большее. Что-то, что он не мог назвать.

- Не останавливайся, — сказал он ей однажды.

Иллэра посмотрела на него впервые. В её глазах, мутных от слёз и усталости, мелькнуло что-то — благодарность, удивление, искра.

Она запела громче.

Месяцы превращались в год. Чарли привык к циклам, к боли, к белым стенам. Привык к Карстену, который смеялся даже перед процедурами. Привык к Иллэре, которая стала чаще петь и реже плакать. Привык к Олдрину, который иногда смотрел на него осмысленно и говорил: «Давление. Ты понимаешь, о чём я? Оно должно быть сброшено».

Чарли понимал. Он думал об этом всё чаще. О давлении. О том, что даже стены ГРАДУСа не могут держать вечно.

Восьмой цикл стал последним для Карстена.

Чарли ждал его в столовой. Смотрел на пустой стул. Час. Два. Карстен не пришёл.

Он подошёл к надзирателю.

- Где Третий?

- Ликвидирован в связи с непригодностью, — ответил техник, не поднимая глаз.

- У него было имя, — сказал Чарли. - Карстен.

Техник пожал плечами.

Чарли сел на место Карстена. Взял его ложку. Почувствовал, как пальцы сжимаются вокруг металла. Смотрел на пустой стул и чувствовал, как внутри растёт что-то холодное, тяжёлое. Не ненависть. Не месть. Уверенность. Та самая сталь, о которой говорил Карстен. Она наконец выковалась до конца.

«Я не стану серым, — подумал он. — Я буду злиться. Я буду ненавидеть. Это единственное, что держит меня живым».

На следующий день он сказал Иллэре:

- Пой сегодня. Громко. Пусть они слышат.

И она запела. Так громко, что её голос разносился по всей столовой, по коридорам, даже заглушал убаюкивающую мелодию из динамиков. Надзиратели нахмурились, но не остановили её.

В тот вечер Чарли понял: они могут отнимать всё — кровь, плоть, время. Но не могут отнять то, что внутри. Пока ты это защищаешь.

Год спустя его перестали мучить так часто. Тесты стали реже, он набрал вес, мышцы вернулись. Но взгляд остался прежним — жёстким, как сталь.

И тогда к нему пришёл Главный Исследователь.

Доктор Арманд Вейт вошёл в камеру как хозяин в свою гостиную. На его лице была улыбка — холодная, изучающая.

- Субъект Семь, — начал он бархатистым голосом. - Вы показали феноменальную устойчивость. Вы выдержали то, что сломало двенадцать предыдущих кандидатов.

Чарли не ответил. Он просто смотрел на Вейта. И в его взгляде была та самая холодная, выкованная годом пыток сталь.

- Что вы хотите? — спросил он, и голос его прозвучал не как вопрос, а как приговор.

Вейт улыбнулся шире. Он присел на единственный стул в камере, откинулся на спинку и сложил руки на коленях. Жест был расслабленным, почти дружеским. Но Чарли знал цену такой расслабленности.

- Предложить вам ключ, — сказал Вейт. - Не от двери этой камеры. От всех дверей. От дверей реальности, времени, возможностей. У нас есть артефакт. Древний. Непонятный. Он жаждет носителя. Живого катализатора. Все предыдущие были слишком слабы. Их «я» растворялось при первом же контакте. Но вы… в вас есть стержень. Ярость. Она может стать якорем.

Чарли усмехнулся сухими, потрескавшимися губами.

- А если я откажусь?

- Вы не откажетесь, — Вейт покачал головой с лёгкой печалью. - Потому что альтернатива — продолжить быть нашим… донором. Бесконечно. А это, поверьте, куда менее почётная роль. Здесь же — шанс на силу. Силу, которая может всё изменить. Даже ваше положение.

Чарли смотрел на свои руки. Те самые руки, которые когда-то собирали идеальные взрывы. Теперь они слегка дрожали от постоянного истощения. Сила. Это слово отозвалось в нём глухим, тёмным эхом. Не надеждой. Не желанием. Просто — знанием. Что без силы он здесь сгниёт. Что без силы он никогда не увидит Нью-Веритас снова. Что без силы он никогда не узнает, что стало с Реном. С Кайто. С отцом.

- Что нужно делать? — спросил он, не поднимая глаз.

- Просто выжить, — ответил Вейт, вставая. - Выжить, когда всё внутри будет кричать, чтобы вы сдались. Всё остальное сделает артефакт.

Он развернулся и вышел из камеры. За дверью его уже ждали двое техников в белых комбинезонах. Чарли почувствовал, как его хватают за руки. Не грубо. Профессионально. Как хватают вещь, которую нужно перенести из одного места в другое.

- Вставайте, Субъект Семь. Следуйте за нами.

Они привели его в помещение, которое называли Сердцевиной.

Это был огромный круглый зал с куполообразным потолком, от которого исходило мертвенно-голубое свечение. В центре, под самым куполом, нависал сложный механический агрегат, напоминавший стальную морскую звезду с десятками подвижных «лучей». Под ним находился хирургический стол — наклонный, почти вертикальный, с системой ремней и зажимов.

Без церемоний его пристегнули к этому столу. Холодный металл впивался в спину, шрам от осколка стекла заныл старой болью. Лучи механической звезды начали двигаться, сближаясь с его телом. Из их концов выдвинулись тонкие, полые иглы-щупы и с нечеловеческой точностью вонзились в него.

Одна — в яремную вену на шее. Две — в крупные артерии на запястьях. Ещё две — в бедренные артерии. И самая ужасная — длинная, гибкая трубка с режущим наконечником, которая проделала крошечный прокол под левой реберной дугой, войдя прямо в брюшную полость, к солнечному сплетению — месту, где сходятся страх и ярость.

Чарли чувствовал, как металл скользит между ребрами. Его тело изгибалось в немом крике.

По трубкам побежали жидкости. Основная — бирюзовая, холодная и жидкая, как спирт. В ней, словно капли чёрного масла в воде, плавали сгустки чего-то плотного, тёмного, инертного. Бирюза заполняла вены ледяным огнём, чёрные капли оседали в узлах нервных окончаний тяжёлым, чужим грузом.

- Начинаем синхронизацию, — голос Вейта донёсся из динамика, чистый и спокойный. - Субъект Семь, постарайтесь не сопротивляться. Напряжение только усилит диссонанс.

Диссонанс. Сначала это был просто гул. Низкий, на самой границе слышимости, словно гигантский трансформатор где-то глубоко под землёй. Потом к нему добавился шелест — миллиарды иголок, сыплющихся на стеклянную крышу. Белый шум. Он нарастал, заполняя черепную коробку, вытесняя мысли.

А потом пришло время для артефакта.

Его внесли в защищённом кейсе из чёрного матового металла. Когда кейс открыли, зал погрузился во тьму — лишь сам артефакт замерцал тусклым, тёплым светом, похожим на отблеск старой лампы в ночном окне.

Чарли увидел его впервые целиком.

Артефакт был полукругом. Его плоская сторона, обращённая к операторам, выглядела как обычный циферблат — стрелки, застывшие в случайном положении, римские цифры, потускневшее от времени стекло. Ничего особенного. Часы как часы, какие можно найти в любом доме Нью-Веритаса. Разве что металл был странным — не золото, не бронза, не сталь. Что-то тёмное, глубокое, вбирающее свет, а не отражающее его.

А вот округлая сторона была иной. Там, за циферблатом, скрывалась сложная сеть отверстий и полостей — десятки, а может, и сотни каналов разного диаметра. Одни тонкие, как волос. Другие широкие, как артерии. Третьи — с зазубренными краями, словно созданные специально для того, чтобы цепляться за рёбра.

Артефакт не выглядел разбитым. Он не был идеальным — мелкие трещины на стекле, потёртости на металле, несколько погнутых цифр — но в нём чувствовалась целостность. Будто его не ломали, а просто… остановили. Заморозили. И теперь он ждал, чтобы снова запуститься.

Манипулятор поднёс его к обнажённой груди Чарли, к тому самому месту, где под рёбрами было сделано отверстие.

Артефакт приблизился.

И плоть Чарли раскрылась.

Не разрез. Не прокол. Мягкие ткани разошлись в стороны сами, будто живые, будто артефакт был магнитом, а тело Чарли — железной стружкой. Рёбра, которые никогда не должны были гнуться, раздвинулись с тошнотворным хрустом, освобождая пространство. Отверстия на округлой стороне артефакта начали соединяться — одно за другим. Тонкие каналы находили вены, широкие — артерии, зазубренные края обхватывали кости.

Чарли почувствовал, как часы становятся частью его. Не инородным телом. Не паразитом. Чем-то, что всегда здесь было. Просто спало глубоко под кожей и наконец проснулось.

Он закричал. Но крик был поглощён белым шумом в голове.

«Нет, нет, нет, НЕТ…» — мысль металась, как загнанная крыса. «Прекратите! Остановите это!»

Но вслух из его горла вырвалось нечто иное. Хриплый, срывающийся на визг смех. Он сам услышал его и не понял. Это смеялось не его сознание. Это смеялось что-то глубокое, животное, истерзанное до предела, с которого уже не оставалось ничего, кроме истерики. Слёзы текли по его лицу ручьями, а горло рвал дикий, сумасшедший хохот.

- Интересная реакция, — заметил голос Вейта где-то вдали, сквозь нарастающий гул. — Психомоторное возбуждение на фоне шокового состояния. Фиксируйте.

«Заткнись! — проревело сознание Чарли, обращаясь к самому себе, к своему смеющемуся телу. — Заткнись, тварь!.. Это не я!.. Это не я смеюсь!»

Артефакт тем временем опустился глубже. Полукруг плотно вошёл в грудную клетку, циферблат остался снаружи, на виду — вмёрзший в кожу, словно его туда вплавили. Отверстия на округлой стороне завершили соединение: вены и артерии подошли к своим каналам, рёбра защёлкнулись в зазубренных пазах. Чарли чувствовал, как его кровь начинает течь через часы. Как каждый удар сердца отдаётся в циферблате мягкой вибрацией.

Свет, исходивший от артефакта, стал ровнее. Тёплый, как от старой лампы. В этом свете не было ничего угрожающего. Только глубокая, вековая усталость.

Шум в голове стал голосами. Не словами, а обрывками. Детский плач. Женский визг. Непонятное бормотание на десятках языков. Всё это сливалось в один оглушительный, безумный хор, который заглушал даже его дикий смех.

- Синхронизация на критическом уровне! — уже кричал чей-то голос, не Вейта. - Показатели зашкаливают!

Чарли больше не видел комнаты. Он видел вспышки — красные, белые, золотые. Он слышал только вой в собственной голове. И он смеялся. Смеялся, пока не почувствовал, как что-то щелкнуло внутри.

Не в комнате. В нём.

Шестерёнки за его грудиной сдвинулись. Не идеально. С небольшим скрежетом. Но сдвинулись. Свет часов, который бешено пульсировал, вдруг замер и стал ровным, тусклым, как свеча в дальней комнате.

Шум в голове не исчез. Он отступил. Стал фоном, далёким, как шум города за толстыми стенами. Смех оборвался, сменившись судорожным, хриплым дыханием. Боль никуда не делась, но она снова стала просто болью, а не вселенским наказанием.

Он обмяк в ремнях, смотря в белый потолок. Из его груди, от вмёрзшего в плоть циферблата, исходил ровный тёплый свет. Его взгляд скользил по римским цифрам, по тонким стрелкам, застывшим в вечном ожидании.

Артефакт не спал. Он просто ждал.

С балкона, сквозь звон в ушах, донёсся голос Вейта. В нём не было триумфа. Было жадное, почти религиозное благоговение.

- Невероятно… Он удержал связь. Субъект Семь стабилизировался. Процедура завершена. Отключите системы.

Его освободили от игл, отстегнули от стола. Он не чувствовал, как его ведут обратно в капсулу. Ноги почти не слушались. Внутри было тихо-тихо, если не считать далёкого, ненастоящего гула, который теперь, казалось, будет с ним всегда.

В голове, среди обломков воспоминаний и чужих голосов, плавало единственное связное ощущение. Не мысль. Смутное, раздвоенное осознание.

«Я… выжил. Жив. Кто… Кто говорит?»

Чей-то вопрос. Его ли? Он уже не был уверен.

Прошло несколько дней. Или недель. Чарли перестал считать.

Теперь его не мучили ежедневными процедурами. Учёные приходили реже — сканировали, записывали показатели, кивали и уходили. Артефакт в груди тепло светился — ровно, спокойно. Белый шум стал привычным фоном, почти незаметным. Чарли сидел на койке, смотрел на циферблат, вмёрзший в его плоть, и пытался понять, что теперь делать.

В столовой он снова увидел Иллэру и Олдрина.

Они сидели за своим обычным столом. Иллэра смотрела в тарелку, но теперь её руки дрожали чуть меньше. Олдрин бормотал что-то про «коэффициент теплопроводности». Чарли сел напротив них.

- Ты выглядишь… иначе, — сказала Иллэра, поднимая на него глаза. В них больше не было того загнанного ужаса. Только тихая, усталая грусть.

- Иначе, — повторил Чарли. — Это плохо?

- Не знаю, — она покачала головой. - Просто… в тебе появилось что-то…

Чарли посмотрел на свою грудь. Под тканью рубахи тепло светился циферблат. Он ничего не сказал.

- Ты стал ярче, — добавила Иллэра. - Раньше ты был как тень. Теперь… теперь в тебе есть свет. — Она помолчала, затем тихо добавила: - Это пугает. Но честно, даёт надежду.

Олдрин поднял голову и уставился на Чарли мутными глазами.

- Давление, — сказал он с неожиданной ясностью. - Ты сбросил давление. Я чувствую. Система больше не держит тебя. Ты стал проводником. — Он улыбнулся криво, почти осмысленно. - Проводник должен найти выход. Иначе энергия сожжёт всё изнутри.

Чарли не понял его слов, но запомнил.

- Держись, — сказал он Иллэре. - Ты нужна здесь. Твой голос нужен.

Иллэра слабо улыбнулась.

На третий день после процедуры к нему пришёл Вейт.

Он вошёл в капсулу с той же лёгкой, почти дружелюбной улыбкой. Присел на стул, сложил руки на коленях.

- Как вы себя чувствуете, Субъект Семь?

- Живой, — ответил Чарли.

- И это больше, чем мы ожидали, — Вейт кивнул, с удовлетворением разглядывая светящийся циферблат в его груди. - Артефакт принял вас. Сращивание прошло успешно. Вы — первый за тринадцать попыток.

- Повезло, — сухо сказал Чарли.

- Нет-нет, — Вейт покачал головой. - Это не везение. Это устойчивость. У вас есть ядро. Ядро, которое не дало артефакту сломать вас. Это редкость и ценность.

Он помолчал, затем наклонился чуть вперёд.

- Сейчас артефакт стабилен. Но мы не знаем, сколько это продлится. Он требует адаптации, привыкания. В ближайшие дни мы продолжим наблюдение. Если почувствуете что-то необычное — головокружение, голоса, ощущение, что реальность вокруг вас… меняется, — сообщите.

- Вы поэтому блять здесь?! Чтобы предупредить?

- Я здесь, чтобы понять, — улыбнулся Вейт. - Понять, что внутри вас просыпается. Что вы можете. И что мы можем сделать с этим знанием.

Он встал, направляясь к выходу, но у двери остановился.

- Знаете, Субъект Семь, — сказал он не оборачиваясь. - Большинство людей в вашем положении ломаются. А вы… вы стали крепче. Это внушает уважение. Думайте об этом.

Дверь закрылась. Чарли остался один.

Прошло ещё несколько дней. Чарли ходил в столовую, видел Иллэру и Олдрина. Разговаривал. Смотрел. Ждал.

А потом, в одну из ночей, он проснулся от странного ощущения.

Не от боли. Не от шума.

От тишины. Белый шум в его голове, который стал уже почти родным, внезапно схлынул. На мгновение стало абсолютно тихо. Так тихо, что Чарли услышал собственное дыхание. И сквозь эту тишину — голос.

«Ты слышишь меня?»

Голос был чужим. Мужским. Спокойным, с лёгкой хрипотцой. Он звучал не снаружи, а изнутри. Как будто кто-то говорил прямо в его череп.

Чарли сел на койке, оглядывая пустую капсулу.

- Кто здесь? — спросил он шёпотом.

«Здесь, внутри. Не бойся. Я не враг. Я такой же, как ты. Раньше…»

Чарли почувствовал, как артефакт в его груди нагрелся сильнее. Тёплый свет стал ярче, разливаясь по камере мягким золотистым сиянием. А затем мир вокруг него начал растворяться.

Стены капсулы поплыли, словно размытые акварелью. Свет исчез, сменившись глубокой, бархатистой темнотой. Чарли не почувствовал падения — просто осознал, что больше не сидит на койке. Он стоит.

Вокруг него была бесконечная чернота. Не угрожающая. Спокойная. Как пустота между звёздами.

А перед ним стоял он.

Высокий, чуть выше Чарли. Светлые, почти белые волосы, длиной до ушей, чуть растрёпанные. Яркие зелёные глаза, в которых читался спокойный, насмешливый ум. Одет в простую рубашку и тёмные брюки. Улыбался — лёгкой, чуть загадочной улыбкой.

- Привет, я Айнс. И, кажется, мы теперь соседи. — сказал он с лёгкой ухмылкой.

Чарли молчал. Его жёлтые глаза изучали незнакомца — холодно, оценивающе.

- Где я?

- В своём сознании. Ну, или в моём. Разницы нет — артефакт связал нас. Я — прошлый владелец этих часов. Ты — нынешний. Поздравляю, ты теперь часть клуба, — Айнс развёл руками в ироничном жесте. - Правда, членство в нём не особо веселое.

- Что за часы? — спросил Чарли, не двигаясь с места.

- А ты уже знаешь название, — Айнс подошёл ближе, но не слишком. - Сломанные Часы Вселенной. Очень древняя штука. Недоработанная и сырая. Те, кто их создал поняли, что натворили, и решили спрятать все экземпляры по разным мирам. Я нашёл свой случайно. Ты получил его от учёных. Мы оба, можно сказать, не выбирали.

- И что они делают?

- Многое, — Айнс сел прямо на пустоту, скрестив ноги. Жест был таким естественным, будто под ним был невидимый стул. - Но главное — они позволяют путешествовать. Путешествовать по мирам. По вселенным. Почти безгранично. Почти, потому что это всё ещё сырая технология. Поэтому они нестабильны и… даже опасны.

- Опасны чем?

— Ты не можешь долго находиться в одном измерении. Иначе начнёт развиваться так называемая «Временная Коррозия». — голос Айнса стал более серьёзным. — Это болезнь. Медленная, страшная. Она делает тебя чем-то, чем ты не являешься. Поглощает, превращает в тёмное, даже теневое подобие тебя самого. А в финале… в финале ты теряешь контроль над собой. И твоё тело становится моим.

Чарли нахмурился.

- Твоим?!

- Слушай внимательно, — Айнс подался вперёд. - Когда владелец часов умирает, его душа остаётся здесь, внутри артефакта. Пока не умрёт следующий. И если нынешний владелец поддастся коррозии… я могу вернуться и взять контроль. Ты будешь слышать всё, что происходит, но не сможешь ни пошевелиться, ни заговорить. Вечность в тёмной пустоте. Ирония, да?

- Зачем ты мне это говоришь?

- Потому что я не хочу тебя убивать, — Айнс улыбнулся, но в улыбке было что-то отстранённое, почти безумное. — Я был учёным. Я ловил сигналы из космоса. Я знаю, что такое одиночество. И я знаю, что такое быть с другими. Я не враг тебе. Я могу быть наставником. Но для этого ты должен понять: артефакт опасен. И если ты хочешь жить — ты должен научиться им управлять. Учиться слушать его. Иначе он уничтожит тебя.

Чарли смотрел на Айнса. В его зелёных глазах была странная смесь ума, безумия и какой-то глубокой, древней усталости. Он не врал. Или врал так хорошо, что это было неотличимо от правды.

- А как узнать, что коррозия начинается? — спросил Чарли.

- Когда мир вокруг станет слишком реальным. Слишком ярким. Когда ты перестанешь чувствовать границу между собой и пространством. Когда начнёшь слышать, как бьётся сердце вселенной. — Айнс усмехнулся. - Ты поймёшь. Поверь.

- И что мне делать?

- Сначала — привыкнуть, - Айнс встал, отряхнул несуществующую пыль с брюк. - Понять, что часы — не враг. Просто очень требовательный партнёр. Они дают тебе силу. Бессмертие — ты не постареешь. Понимание языков — любой язык станет тебе родным. Приспособление к мирам — ты выживешь даже там, где другие не смогут. Но за это надо платить. И плата — постоянное движение. Постоянная готовность к прыжку.

- Куда?

- Туда, куда часы решат, — Айнс покачал головой. - Иногда артефакт срабатывает сам. Если где-то в мультивселенной скоро произойдёт что-то важное для тебя. Катастрофа, война или Смерть. Часы отправят тебя туда. Ты сможешь спасти этот мир — или просто выжить. Или дождаться его смерти. Пока не исполнится твоё предназначение, а дальше назад дороги нет.

- Это звучит как тюрьма.

- Тюрьма с бесконечными комнатами, — Айнс усмехнулся. - Но да. По сути — тюрьма. Из которой нельзя сбежать. Но можно научиться жить так, чтобы не сойти с ума.

Чарли молчал.

- Это всё, что ты хотел сказать? — спросил он наконец.

- Пока да, — Айнс кивнул. - Время нашей беседы почти закончилось. Ты скоро проснёшься. Запомни — я здесь. Всегда… Если захочешь поговорить, просто слушай тишину. Я отвечу.

Он сделал шаг назад, и чернота начала сворачиваться вокруг него, как занавес.

- Последнее, — сказал Айнс, уже почти растворяясь. - Не верь Вейту. Ему нужна не твоя сила. Ему нужно тело что-бы подчиняться. Ты — не его эксперимент. Ты больше. Ты — мой наследник.

Мир вспыхнул светом.

Чарли открыл глаза. Он лежал на койке в своей капсуле. Тёплый свет часов в груди пульсировал ровно, успокаивающе. Никакого белого шума. Только тишина.

И далёкий звук.

Гул. Нарастающий. Приближающийся.

Чарли сел на койке, прислушиваясь. Это был не звук в его голове. Это был звук снаружи.

А потом загрохотало.

Сначала — далёкий, приглушённый мягкими стенами взрыв. Потом — резкая, пронзительная сирена тревоги. Крики, беготня, ещё несколько взрывов, уже ближе. Потом… тишина. Давящая, неестественная.

Чарли сидел на койке, сжимая кулаки. Часы в груди разгорались ярче, будто чувствуя приближение чего-то важного.

- Он прав, — прошептал Чарли. - Я не их эксперимент.

Дверь камеры с шипением отъехала в сторону.

В проёме, затянутом дымом пожара, стоял Рен. В дорогом, но теперь прокопчённом и порванном плаще. Автоматический пистолет сжимала рука в тактической перчатке. Его пепельно-серые волосы были опалены, на щеке — свежий порез. В голубых глазах читалась ожесточённая, взрослая решимость — и одновременно шок, когда его взгляд упал на Чарли.

- Чёрт возьми… Чарли? — выдохнул он, и пистолет в его руке на мгновение опустился.

- Рен, — Чарли поднялся с койки. — Ты вовремя.

Рен опомнился первым. Он резко выровнял оружие, но не в сторону брата, а вдоль коридора, прикрывая проход.

- Не двигайтесь! — крикнул он своим людям, мелькавшим в дыму за спиной. - Прикрыть проход! Ничего не видели, понятно?

Потом он шагнул в камеру, и пистолет снова опустился. Он смотрел на Чарли — на его бледное, но не сломленное лицо, на тёплый свет, исходивший из груди, вмёрзший в плоть циферблат с застывшими стрелками.

- Боже… Они… что они с тобой сделали? — в голосе Рена прорвалось что-то детское, испуганное.

- Долгая история, — Чарли усмехнулся, и в этой усмешке была вся та же холодная сталь, что выковалась за год. - Они вживили мне в грудь часы. Артефакт. Теперь я могу перемещаться по мирам… Или почти могу… Всё сложно.

Рен моргнул, пытаясь переварить услышанное.

- Перемещаться по мирам? Ты серьёзно?

- Абсолютно, — Чарли пожал плечами. - Пока не знаю, как это контролировать. Но они работают.

Он шагнул ближе к брату, разглядывая его внимательнее. Опалённая шерсть. Порез на щеке. Новые шрамы на руках. И что-то в глазах — не просто усталость. Что-то тёмное, что Рен пытался спрятать за маской решимости.

- Ты изменился, — сказал Чарли. - Стал старше.

- Год войны, — коротко ответил Рен. - Этого достаточно.

- Рассказывай, — Чарли прислонился к стене камеры, сложив руки на груди. - Что у вас произошло?

Рен переступил с ноги на ногу. Оглянулся на коридор, проверяя, что дверь всё ещё прикрыта. Его люди обеспечивали безопасность, но времени было мало.

- Отец мёртв, — начал он, и в голосе его проскользнула сталь. - Ты знаешь про взрыв на переговорах с «Корпорацией Когтя». Не твой почерк, слишком грубо. Кайто теперь главный. Принял клан. Перестроил всё под себя. У него свои планы.

Чарли слушал, но замечал, как Рен избегает его взгляда. Как его пальцы чуть заметно сжимаются вокруг рукояти пистолета. Как он говорит о смерти отца с каким-то странным, неестественным спокойствием. Будто он уже пережил это столько раз, что боль притупилась.

- Как он умер? — спросил Чарли.

- Взрыв, — повторил Рен. - «Корпорация Когтя». Мы штурмуем их лаборатории уже несколько месяцев. Сегодняшний — мой. Выводим наших учёных, громим их оборудование. Ищем компромат…

- Ты не смотришь на меня, — сказал Чарли тихо перебивая брата.

Рен дёрнулся, словно от пощёчины. На мгновение его маска треснула. В глазах промелькнуло что-то — Боль? Страх? Вина? Он быстро взял себя в руки, но Чарли успел увидеть.

- Всё нормально, — сказал Рен слишком быстро. - Просто… устал. Много операций. Много смертей.

Чарли хотел спросить больше. Что-то было не так. Что-то Рен не договаривал. Он знал своего брата — тот никогда не умел врать. Но сейчас не было времени. Сирена завыла громче, и где-то вдалеке раздался новый взрыв.

- Нам нужно уходить, — Рен переключился на деловой тон. - Твои вещи. — Он сорвал с плеча рюкзак и швырнул его на койку. - Всё тут. Нож, зажигалка, твоя одежда.

Чарли механически открыл рюкзак. Ткань, пахнущая пылью и прошлой жизнью. Нож в ножнах, знакомый вес. Артефакт в груди отозвался слабой, едва уловимой вибрацией при виде лезвия — будто узнал старого друга.

- Спасибо, — сказал Чарли, переодеваясь на ходу. Чёрная майка, брюки. Нож на пояс. Уже лучше. Почти как раньше.

- Слушай, — Рен шагнул ближе, понизив голос. - Тебе нельзя оставаться здесь. Но и в городе тебе не место. Кайто не отменил приказ отца. Ты всё ещё изгой. Если он узнает, что я видел тебя, что помог тебе…

- Я понимаю, — Чарли кивнул и положил руку на плечо Рена. - Ты рискуешь своей головой.

- Я должен был, — Рен посмотрел ему в глаза, и в этом взгляде была вся тяжесть года. - Ты мой брат. Даже если Кайто думает иначе.

Он протянул руку и сжал плечо Чарли — жёсткий, братский захват, как в детстве, когда они ещё играли в старых доковых складах.

- Уходи, — сказал Рен. - Через восточный тоннель. Там чисто. Я прикрою. — Он помедлил, затем добавил: - И, Чарли… будь осторожен. Мир стал опаснее, чем ты помнишь.

- Мир всегда был опасным, — ответил Чарли. - Просто раньше я был частью опасности.

Рен усмехнулся — коротко, почти по-старому.

- Мы ещё встретимся, — сказал он. - Когда-нибудь. Обещаю.

Он развернулся и исчез в дыму, крикнув своим людям: «Прикрытие! Всем на выход! Через пять минут — детонация!»

Дверь камеры осталась открытой.

Чарли вышел в разрушенный, задымлённый коридор. Обломки, пахнущие озоном и кровью. Вдали — звуки боя, стрельба. На полу — чьи-то перчатки, разбитый планшет, капля крови. Он двинулся к восточному тоннелю, сливаясь с тенью, как учили когда-то, как учил его сам Логан.

Чарли выбрался на поверхность через старую водосточную решётку, ведущую в переулок на окраине портового района. Ночь была холодной, пропитанной смогом и влажным ветром с реки. Нью-Веритас дышал привычным ритмом — где-то играл джаз, где-то ругались пьяные, где-то вдали гудели паровые машины.

Он стоял в переулке, прислонившись к мокрой кирпичной стене, и смотрел на город, который когда-то был его домом. Тот же запах угля и машинного масла. Та же грязная вода в канавах. Те же огни в тумане.

Но всё было иначе.

Он был изгоем. Его отец был мёртв. Его брат стал главой клана. Его младший брат нёс в себе тайну, которую не мог раскрыть. А в его груди тикали часы, которые могли открыть ему путь в бесконечность.

Чарли достал из рюкзака потёртую пачку сигарет. Прикурил. Сделал затяжку. Дым смешался с городским смогом.

Он думал о Карстене, о его словах: «Злись. Ненавидь. Это единственное, что держит тебя живым». О Иллэре, которая пела даже в аду. Об Олдрине, который продолжал проектировать, даже когда его разум стёрли в порошок. О Рене, который стал тем, кем Чарли когда-то был — и который носил в себе тяжёлый груз, о котором не говорил вслух.

Он думал об Айнсе. О его словах: «Ты больше. Ты — мой наследник».

Чарли докурил сигарету и раздавил окурок о стену.

- Я не стану серым, — прошептал он в ночную пустоту.

И в этот момент артефакт в его груди дрогнул. Не вибрацией — внутренним толчком, будто огромная шестерня, спавшая внутри него, с трудом провернулась на один зуб.

По телу прошла волна тёплого, почти ласкового огня. Белый шум в голове, ставший уже привычным, взорвался тихой, спокойной мелодией — будто кто-то настроил старый приёмник. Голос Айнса — чёткий, ясный, без помех — прозвучал внутри:

«Слушай. Часы готовы. Они чувствуют и что ты готов. Доверься им.»

Чарли закрыл глаза. Сделал вдох.

Мир вокруг него надломился.

Переулок расплылся в золотистом мареве. Звуки города замолкли, замещённые глубокой, всепоглощающей тишиной. Тёплый свет из груди разлился вокруг, окутывая его, как одеяло.

Он не почувствовал падения. Просто осознал, что больше не стоит на мокром асфальте. Что под его ногами — мягкая, влажная трава. Что в лицо дует ветер, пахнущий цветами и свободой.

Чарли открыл глаза.

Он стоял среди бесконечных полей. Трава колыхалась под ветром, редкие деревья тянули свои ветви к небу — небу, на котором виднелся живописный закат. Вдалеке мерцала гладь озера. Где-то журчала река.

А перед ним, в нескольких шагах, стоял Айнс.

Светлые волосы, зелёные глаза, лёгкая улыбка. Он был одет не в ту простую рубашку, что в их первой встрече, а в нечто более расслабленное — лёгкую куртку, открытый ворот, тёмные джинсы и высокие сапоги. Он выглядел почти как дома.

- Добро пожаловать, — сказал Айнс, разводя руками. - Ты в карманном измерении. Твой дом, твоя крепость, твоя тюрьма… Короче, выбирай определение сам.

Чарли оглянулся. Поля уходили в бесконечность. Ветер шевелил его белые волосы. Здесь пахло не углём и машинным маслом, а чем-то чистым, почти забытым.

- Здесь можно отдохнуть, — продолжил Айнс. - Силы восстанавливаются быстрее, чем в любом другом мире. И здесь ты можешь создать всё, что захочешь! Ну, почти всё. Полноценную жизнь — нельзя. А остальное — пожалуйста. — Он усмехнулся. - Хочешь съесть сочный стейк? Или возвести в момент дом? Или, может быть, старый добрый джаз, как в твоём Нью-Веритасе? Всё это — здесь. Просто представь.

Чарли смотрел на него. На поля. На тишину, которая была не пугающей, а успокаивающей. На свой собственный свет, отражающийся в гладкой воде озера.

Он повернулся к Айнсу.

- Я не понимаю, как это всё работает…

- Научишься, — Айнс пожал плечами. - У нас много времени. Ну, на самом деле не так много — Часы скоро снова сработают. Но пока — у нас есть момент.

Он подошёл ближе и положил руку на плечо Чарли.

- Ты выжил, — сказал он тихо. - Ты вырвался из того ада. Ты заслужил немного покоя. Хотя бы на одну ночь.

Чарли стоял в центре бесконечных полей, чувствуя ветер, свет, тишину. Его брат — в опасности. Его отец — мёртв. Его мир — рухнул.

Но здесь, в этом измерении, он мог дышать.

- Хорошо, — сказал он наконец. - Научи меня.

Айнс улыбнулся. Тёплый свет разлился по полям, и Чарли почувствовал, как первый раз за долгое время его плечи расслабились.