Сломанное зеркало

Глава 1. Последний вздох Южной эпохи

Избавляйтесь от заблуждений.

Всё что смущает вашу голову

и стесняет ваше сердце — это

заблуждения.

Империя Чэнь — последняя из Южной династии, правящей почти три столетия — была яркой и пёстрой. Она была немыслимо богата, имела искусственный водный путь и канал, снабжающий водой плодородные рисовые поля, который расширяли и достраивали столетиями. По каналам и рекам шли бесчисленные баржи с шелком, фарфором, чаем и металлом. Однако экономика — это не то, что интересовало нынешнего её правителя.

Чэнь была богатой, но закрытой Южной империей.

Разделение на Север и Юг началось c падения единой империи Хань и раскола на «варварскую элиту», чтившую военную доблесть и дисциплину, и на старую китайскую аристократию, считавшую себя хранителями истинной, утонченной китайской культуры.

Постоянное дробление владений и борьба за трон ослабляли Южную династию: каждая последующая становилась слабее предыдущей. Династия Чэнь унаследовала эти конфликты в самой острой форме. При её предшественниках — правящей семье Лян, от империи откололась часть территории, и попала под прямой вассалитет северного государства.

Таким образом, территория под контролем Чэнь была самой маленькой за всю историю Южных династий. Север исторически был более развитым и густонаселённым регионом. К тому моменту, когда династия Суй объединила Север, соотношение сил стало катастрофическим. Государство Чэнь просто не имело человеческих и экономических ресурсов, чтобы противостоять мощной, закалённой в боях северной армии.

Тучи перемен сгущались над империей.

Императоры Южной династии были выдающимися поэтами и литераторами, ценящими красоту мгновения. Знать, собранная ими при дворе, чувствуя шаткость своего положения, уходила от суровой реальности в изощрённые удовольствия: поэзию, музыку, живопись, философские диспуты.

И в этом обществе, жившем с постоянным ощущением приближающегося конца, при дворце большое значение придавалось беседам о «Дао Дэ Цзине», поиске бессмертия, уходу от мирской суеты — всё это было в моде и взращивалось на Юге с самого падения Хань.

Северяне воспринимали императора Чэнь как безответственного гедониста, живущего одним днём, который погубил страну своими развлечениями. Шубао был талантливым творцом и любителем изящных искусств, но абсолютно неспособным правителем. Его больше интересовали банкеты, музыка и сочинение стихов в компании придворных красавиц, чем государственные дела. Часто указы для него зачитывала одна из наложниц, сидя на его коленях. И она же с его полного одобрения ставила подписи на документы. Чэнь Шубао растрачивал казну на постройку роскошных «Трех высочайших павильонов» для своих любимых наложниц и пустую блажь.

Неожиданная смерть императора Сюань, его отца, заставила Шубао, имеющего в родственниках только сестру — принцессу Лэчан — взять бремя короны на себя. Но он совершенно не был к этому готов.

Шубао был известным философом и поэтом, ярким представителем «Дворцового стиля», для которого характерны утонченные, чувственные описания женской красоты и природы. В его правление был пик рассвета культуры Юга, восхищения совершенством окружающего мира и создания невероятных шедевров искусства в условиях политической слабости и беспомощности. Аристократы жили в мире тонких чувств и материй, красивых фраз и философских бесед.

Принцесса Лэчан, его сестра, была завидной красавицей, только-только входившей в тот самый юный трепещущий возраст, когда душа была готова любить и дарить любовь. Она была прекрасна, как цветок лотоса, нежна, словно его лепестки, и красота её не позволяла оторвать от неё взор. Выросшая в заботе и окружении гениев искусства, она, безусловно, грезила о любви. Не страстной и трагической, а о той, что воспевалась в стихах «Дворцового стиля»: утонченной, элегантной, протекающей в садах среди ароматов цветов и звуков лютни. Ее мечты были лишены печалей. Она верила в вечность и незабвенность своего прекрасного мира.

Каждый день любого образованного аристократа был полон живописи, каллиграфии и музыки. Двор Чэнь был центром изящных искусств. Обсуждение новой мелодии или картины было обычным делом. И принцесса Лэчан была эталоном и примером для любого из них. Она в совершенстве владела многими музыкальными инструментами, восхитительно пела и рисовала. Лишь стихосложение давалось ей с трудом. Не было в её поэзии той глубины и полноты чувств, которых ожидали почитатели словесных кружев. И оттого любящий брат, в надежде что и в этом она, как истинный представитель семейства Чэнь, достигнет высот, заявил:

— Сестра моя, я подберу тебе учителя, что будет самым достойным из всех людей империи, и он обучит тебя этому искусству!

Император был очень талантлив сам и всегда старался найти лучшие умы для своего окружения. Поэтому охотно приглашал таких людей творить при дворце, создавая с их помощью огромную библиотеку. Он всем сердцем радел за искусство и считал своим долгом подарить миру лучшее из прекрасного, собрав всё в одном месте. Видел в этом своё предназначение: просвещать население, воспевать дифирамбы поэзии, живописи, каллиграфии и музыке, побуждать людей духовно обогащаться, и творить самим.

Шубао считал, что истинная ценность человека, — быть творцом, грезить мечтами о лучшей жизни, о лучшем представлении и понимании «мира». Взращивал идею не отягощенных материальными благами людей, чтобы каждая душа, каждый ум человечества, взлетел, воспарил, духовно воспрял.

«Так все беды и горе уйдут», «Так все станут счастливы», — говорил он своим приближенным.

Каждый мог прийти в «Павильон Сложных Узоров» и насладиться красотой живописи и музыки, достижениями литературы, так как в нем были многочисленные стеллажи со сборниками сочинений прошлых лет: творения как Южной династии, так и чужеземных деятелей культуры; а поэтический зал постоянно пополнялся новейшими сборниками, которые император лично составлял или утверждал.

Во дворце знаний трудились многие ученые мужи: кто-то над переписыванием научных трактатов, кто над изучением старых учений и наставлений, а кто-то грезил стать великим и трудился над своими собственными сочинениями. Каждый мог прийти в «Павильон Сложных Узоров» и прикоснуться к собранной там мудрости. Знания в империи Чэнь были свободны и доступны любому просящему.

Сюй Дэян был сыном одного из знатных людей при дворе. Не самого богатого и известного, но необходимости работать Сюй Дэян никогда не испытывал, а увлекался искусством сочинения стихов. Прочитав немало философских трактатов и поэтических сборников разных эпох, он получил хорошее литературное образование и писал прекрасные стихи, читая их гостям «Павильона Сложных Узоров» и часто получая приглашения выступить на пиру у кого-то из них.

Поэтому именно о нём, трудившемся в поте лица и хорошо известном в литературных кругах, в первую очередь подумал император Шубао, когда стал подбирать кого-то в учителя своей сестре. В последние сборники было включено несколько его произведений, и они действительно были способны тронуть за душу.

Сюя Деяна пригласили во дворец на ближайший поэтический вечер, устраиваемым императором Чэнь Шубао лично. Это был первый раз, когда ему выпадала возможность быть представленным Сыну Неба. Он был так потрясён, что до самого вечера, который должен был состояться накануне, не верил, что его талант в самом деле был признан.

Радость будущей встречи с самим императором смешивалась с настороженностью и тревогой — в связи с недавным восшествием императора Шубао в тот же вечер во дворце будут присутствовать и послы Северной империи.

Хотя Сюй Дэян был воспитан в среде гедонизма, как и все аристократы Юга, предчувствие беды наступало ему на горло и порой мешало дышать, навевая тревогу и тоску о будущем. Он не был наивным и знал, что скоро близится день конца, когда эта эпоха, идиллия лучшей жизни, перевернётся с ног на голову — мощная империя Суй на севере уже готовилась к вторжению.

Оттого каждый мирный день был сладостен, как последняя спелая вишня на ветке опавшего дерева.

Сюй тут же записал новую строфу для будущего стихотворения...

Однако что-то в глубине души будоражило его сильнее, чем страх перед неизвестным и предстоящая встреча с императором. Что-то необъяснимо важное тянуло его ко двору с ранней юности. Он всегда хотел оказаться там, стремился всеми силами проявить себя и быть замеченным. Но не ради признания или высокой должности. Сюй не мог объяснить себе этот порыв. Он просто знал, что его место там и что когда он туда попадёт, вся жизнь изменится...

Нужно было хорошо подготовиться и постараться впечатлить Императора Шубао и весь двор. От этого зависело его будущее, и Сюй верил в это так же ясно, как в то, что солнце восходит на востоке.

Допив чай, Сюй Дэян принялся вновь работать над постановкой ритма выбранного стихотворения. Иногда не выдерживая неподвижности, он широко расхаживал и жестикулировал, но тут же ругал себя за «невоспитанность» и принимал позу чтеца.

Его не покидало предчувствие, что в скором времени что-то поразит его в самое сердце.

Глава 1. Павильон Сложных Узоров

Каждый миг сладостен, будто прозрачная заря

В капле росы, что блестит, не простая, а — злато.

Лови, поэт, поцелуй, аромат левкоя,

Прерывай поцелуй — ради новой строки.

В этом — наш подвиг, наш щит и ограда,

Мы спасаем от тлена миры-лепестки.

Дворцы были построены из драгоценной ароматной древесины нанму и сандала. Они возвышались на несколько этажей и до самой крыши были богато украшены резьбой, инкрустированы золотом, серебром, нефритом и перламутром. Дворики были художественно засажены яркими цветами, скрупулёзно подобранными садовниками, их аромат радовал и вдохновлял всех входящих.

Два дворца, наполненные предметами роскоши и богатства, собранными со всего мира, служили для проживания императорской семьи. Стены их завешивали дорогие ткани, полы были устланы коврами. В Павильоне «Приветствующий Весну» жил сам император Чэнь Шубао. «Взирающий на Бессмертных» — был домом для двух его любимых наложниц, госпожи Гун и госпожи Кун. Повсюду стояли курильницы с благовониями из драгоценных камней, золотые жаровни для обогрева и ширмы, расписанные знаменитыми художниками. Помимо колодцев, находящихся в каждом дворце, в отдаленных покоях были обустроены маленькие пруды, красиво обставленные высаженными в кадки цветами.

Павильон «Сложных Узоров», служивший библиотекой и зданием культуры для всей имперской аристократии, представлял из себя череду залов для музыки, поэзии и живописи. Помимо самой библиотеки, там находились помещения для глиняных статуэток, красивых ваз и различных диковинок. Он напоминал огромную сокровищницу.

Сама душа пела от нахождения здесь. Хотелось творить: запечатлеть красоту убранства, передать восхищение придворными дамами, играющими на цитре и флейтах, сохранить в веках память о каждом мгновении, проведённом в этом сердце духовного мира. Повсюду слышался дурманящий аромат благовоний. Из-за ширмы, за которой сидели музыканты, лились, словно струи фонтана, переливы гучжэня, многострунной цитры. Музыка плавно разливалась по залам и коридорам, словно река. Хотелось замереть на месте, проникаясь моментом, только бы не спугнуть эту божественную игру.

Кто-то тут же, стоя у всех на виду, расписывал новую картину, и люди старались отойти как можно дальше от художника, боясь помешать.

Сюй Дэян бывал здесь, в этом большом огромном зале, не раз, но всё это не переставало его поражать и вдохновлять даже в обычные дни. А уж на приёме самого императора он и вовсе забыл как дышать, чувствуя себя скованным в ожидании чего-то важного и туманного. Время словно замерло. Вокруг ходили люди, солнце двигалось по небосклону, но для Сюя жизнь будто приостановилась, и даже сердце билось едва-едва. Вскоре судьба его изменится навсегда.

По слухам, на сегодняшнем вечере у императора в гостях должны были присутствовать сановники Западной Лян. Одного из них Сюй хорошо знал по литературным сборникам, которые беспрепятственно продавались и были представлены и во дворце Павильона Сложных Узоров.

Ему не терпелось встретится с таким потрясающим и неординарным творцом вживую, послушать его произведения. Юань Куй, полюбившегося ему с первого знакомства с его работами, за новые идеи и другой взгляд на жизнь. Империя Чэнь была радушно открыта для многих великих деятелей культуры, но именно этот поэт и философ оказался близок Сюю Дэяну.

Творчество его последних лет утратило былую моду для знати Юга. Юань Куй говорил о быстротечности времени, как и многие современники. Но углубившись в его поэзию, став его поклонником, Сюй Дэян нашел в ней непривычные для него мысли о бренности бытия, принятия естественного хода вещей, вместе с тем, сквозившего под строчками и только зарождающиеся в начале его поэтического пути — о тихом достоинстве личности, закалённой силой воли.

Так, последняя работа, ради которой Сюй Дэян посещал Позднюю Лян — «Непоколебимость посреди течения» — ему особенно полюбилась. Особенно в связи с обострением Северного конфликта. Сюй понимал, что становится всё тяжелее его игнорировать, выдерживать давление нависшей угрозы. И именно в мыслях и поэзии Юань Куя он находил ответы для себя и успокоение.

«И такая молодая душа», как он, Сюй Дэян, и как написал Юань Куй в трактате «Осенняя ясность», «не может выдерживать порывов ветра, и гнётся при малейшем дуновении». И последние трактаты и сочинения этого известного философа стали для него духовным оплотом, учившим жить по-новому. Это было сродни тому, чтобы научиться заново ходить.

Радость будущей встречи смешивалась с тревожным осознанием: на вечере должны были присутствовать послы с Севера. Сюй Дэян окинул взглядом толпу приглашённых гостей, рассевшихся за столами, выискивая их взглядом, но в этот момент в зал царственно вошёл император.

Музыка тут же остановилась, все отвесили поклон вошедшему вместе с величественной фавориткой Шубао. Он легким движением поднял руку, позволяя музыкантам вернуться к прерванному занятию.

Музыка зазвучала вновь, но гораздо тише, а замершее сердце Сюя Дэяна так и не ожило.

Император династии Чэнь, человек искусства и просвещения, к покровительству которого Сюй так стремился всю свою сознательную жизнь, привлёк его внимание не больше, чем другие люди. Молодой поэт поймал себя на мысли, что беспрестанно ищет кого-то в толпе и не находит. Хотя и не знал кого именно. Он знал, что это не Северные послы, не Юань Куй. Просто сердце говорило — «не то», и взгляд уходил блуждать дальше. Тревога перерастала в панику и отчаянье.

— Сын Неба приказывает вам поднять головы — вдруг с улыбкой привлёк всеобщее внимание император. — Прошу вас, взгляните на это восхитительное творение природы, — выставил он перед всеми свою спутницу. — Сегодня первое, что ваш Божественный Над увидел утром, отойдя от сновидений — это была моя прекрасная Чжан. Она робко выглядывала из-за ширмы, боясь потревожить спокойствие своего господина. Я был так сражён, и на меня снизошло озарение. Ваш император написал этот стих и назвал его «Цветок на заднем дворе Юшу».

Император Чэнь Шубао, гордо опустившись на трон вместе с фавориткой Чжан Лихуа, принялся читать своё сочинение:

Великолепные чертоги и прекрасные

рощи напротив высоких башен,

Новые наряды и ослепительная красота,

способная покорить целый город.

Отражаясь в дверях, застыв в очаровательной

нерешительности, она не входит сразу,

Выходит из-за занавесок, полная грации,

встречая с улыбкой.

Лицо очаровательной девы подобно цветку,

хранящему росу,

Нефритовые деревья заливают светом

внутренний сад.

Но цветы распускаются и опадают не надолго,

Алые лепестки покрывают землю, возвращаясь

в тишину.

В первые мгновения после того как смолк сильный голос императора, воцарилось молчание. Музыканты не решались продолжить свою игру. Сановники, поэты, аристократы — все опускали головы в почтительном поклоне, и лишь очнувшись от заминки, они начали осыпать его императорское величество хвалебными возгласами:

— Глубоко и возвышенно!

— Воистину дарование от Небес!

— Словно сам Дух Поэзии снизошёл в наш зал!

Император сделал ленивый жест рукой, приостанавливая шум толпы.

— Повелеваю считать вечер открытым и продолжить чтение стихов! — закончил он, кивнув глашатаю на список у того в руках. Тут же зал наполнился переливающейся игрой многострунной цитры, которая сопровождалась нежными звуками бамбуковой флейты. Повсюду послышались тихие перешептывания, каждый был взволнован, некоторые не могли сдержать восторг и изредка раздавались громкие выкрики на фоне музыки и объявлений о том или ином аристократе, которому будет предоставлена честь выступить перед самим императором.

Раздался звонкий голос молодого сановника, объявляющего чтение стиха «Шёлковый соблазн», Шэнь Ланя, близкого друга нынешнего императора, сочинявшего с ним ещё в юные годы. Дерзкого и избалованного жизнью.

Повсюду раздалось хлопанье ладоней и звон бокалов, каждый старался нахвалить стих приближенного к императору человека. Тихая музыка вновь стала чуть громче, заглушая шум толпы.

Император Чэнь Шубао улыбнулся и кивнул своему другу, вновь обращая свой взор на Чжан Лихуа, разместившуюся у него на коленях и что-то шепчущую ему. Он любил вот так с ней сидеть и тихо болтать ни о чём конкретном, иногда ему удавалось смутить свою музу и вновь услышать ее звонкий красивый смех.

Поэтому, увлечённый ею, он не сильно обращал внимания на сановников: новых и старых лиц дворца, читающих свои стихи. Чжан Лихуа ревниво, почти позволяя себе трогать лицо императора, мягко отворачивала его от гостей в свою сторону, привлекая на себя всё его внимание, боясь, что отвлёкшись, он обратит свой взор на одну из юных девиц, приглашённых на пир.

Пышногрудая женщина-посол с Севера, заметив это, хитро подмигнула ей и вдруг сняла с себя куртку из дубленой кожи, сильнее выпячивая грудь. Её приталенный кафтан плотно прилегал к телу, подчеркивая каждый изгиб.

Послы империи Суй оба были одеты в традиционные Северные одежды. Их облегающие платья в корне отличалась от утонченных одеяний Южан.

Пао южан создавал ощущение легкости и плавности движений, делая своих обладателей похожими на ярких бабочек. Широкие длинные халаты из легкого шелка с огромными ниспадающими рукавами, с растительным узором и вышитыми цветами позволяли им чувствовать себя свободно. Северяне же были похожи скорее на синих хищных птиц. Пао их был узким, с разрезами по бокам или спереди. Он запахивался на груди и подпоясывался широким кожаным ремнем с массивной металлической пряжкой. Такая приталенная, подчеркивающая фигуру одежда была удобна для движения и верховой езды. Вышивка представляла собой орнаменты животных и непонятных фигур.

Оба посла разместились за одним маленьким низеньким столиком, как и местная знать, окружённые множеством разноцветных подушек. Они сидели неподвижно, как два идола, чуждые этой атмосфере восторженной истомы.

Вэй Цзянь, совсем юный, но уже обременённый честью представлять интересы своей страны, с едва скрываемым любопытством оглядывал зал, и его губы то и дело складывались в насмешливую ухмылку, которую он тут же прятал, пригубливая вино. На Севере презирается такая праздная жизнь, потому послы отказывались от чрезмерной выпивки, распивая одну чашу довольно долго и не позволяя прислуге её доливать.

Северяне многое переняли от кочевого племени, сяньбийцев, соседствующими с ними на северо-востоке, традиции и культура смешивались на протяжении всех Северных династий. К слову, в их жилах текла кровь как коренных ханьцев, так и сяньбицев, что привело к удобным одеждам, которые не стесняли движений в седле. Их боевой дух закалялся в бесконечных походах по суровым северным просторам, даже их женщины умело держались верхом. Сплочённая знать чтила военную дисциплину и несгимаемый дух.

Северное восприятие было пропитано идиомой того, что поэзия, какая она бы не была — это извращенность и упадничество. Особенно литература Южан. Вей Цзянь, не открывая и не читая, считал, что это упадок морального духа.

«Так воспевать красоту женщин — это извращение», — можно было услышать на улицах Северного Суй. И посол с каждым новым произнесенным стихом лишь крепче убеждался в своей вере, — «Предел пошлости!»

Ян Ся на протяжении всего вечера не сводила презрительного взгляда с императора и его фаворитки, не находя в этом обществе более ничего, на чём можно было бы задержать своё внимание.

Генерал Ли Фэй, странно присутствующий на этом вечере и пире, сидел с непроницаемым, словно высеченным из камня, лицом, слегка разгуливая желваками. Он внимательно наблюдал за представителями посольства. Вэй Цзянь по-хозяйски расселся, будто это был уже его дворец. Его стрижка была вызывающе короткой, почти выбритой на затылке, и маленький пучок на макушке был так незаметен, что всё равно казалось, что он остриженный, словно раб. И всё это ни чуть не умасливало самолюбие генерала, потому как этот «раб» сидел с раздутым достоинством человека, расправляя широко свои плечи, и позволяя себе чуть отклониться назад — будто он и не на вечере сидел, а так, среди сброда женщин на одну ночь.

Генерала неимоверно раздражало, как Вэй Цзянь реагировал на чтецов, хотелось, чтобы хоть кто-то поставил его на место, одёрнул. Но все молчали. Ли Фэй ни за что бы не был здесь сегодня, если бы не эти лживые собаки — Северные послы, не знающие ни чести, ни воспитания.

Он поймал взгляд цепких глаз Ян Ся и горько усмехнулся: юнец и женщина в посольстве — большее оскорбление было сложно придумать. По здешним меркам она хоть и могла считаться красивой, но была непривычно пышна в теле. У нее были широкие плечи и сильно выступающая грудь, которая смотрелась вызывающее из-за облегающего покроя одежды. Вот уже кто-то на ходу сочинил короткие строфы о ее фигуре и пышной груди и тут же зачитал, вызывая новые всплески одобрительных шепотков, полных иронии.

— А не продемонстрируете ли вы нам свои умения? — внезапно и нагло нарушил атмосферу Ли Фэй, едва дождавшись завершения чтения кого-то из Южной аристократии. — Поразите нас искусством Северян — игрой на чём-либо или, быть может, своей литературой?

Зал на мгновенье замер, а затем, с лёгкой руки генерала Ли Фэя, тишина заполнилась громкими возгласами, хлопками и овациями: «Просим!», «Не откажите!».

Выдержав паузу, Вэй Цзянь высокомерно ответил:

— Моя спутница может станцевать с мечами. А если угодно, то и я могу показать это искусство. Оно, несомненно, достойнее, чем чтение с листа или рифмование пустых строк.

Это стало последней каплей. Цюй Сян — старый консервативный классик, похожий на лист смятого папируса, считавший, что истинная поэзия умерла вместе с его молодостью, вдруг взвился, словно кто-то ужалил его под балахоном.

— Танец с мечами? — он приподнялся с места, расправляя пао. Его старческий тонкий голос прорезал воздух, словно лезвие. — Вы называете грубую силу — искусством? Искусство рождается здесь, — он легким движением веера указал на свой висок, а затем на сердце. — Оно не в том, чтобы отнять жизнь, а в том, чтобы её воспеть. Наша сила — в умении показать уязвимость. В этом и есть высшее мужество. Здесь, в царстве разума и добродетели, важно проявить силу ума и сердца!

Лицо Вэй Цзяня будто бы осветилось, он еле сдерживал широкую довольную улыбку. Его душу озарял восторг от развеянной возгласами скуки. Намечался скандал. Он отпил глоток вина, поставил чашу со слишком громким, небрежным стуком и улыбнулся.

— Ум и сердце? — переспросил он с притворной задумчивостью. — Вы окружаете своих женщин шелками и стихами, пошло воспеваете их фигуры, пишете оды дрожи их ресниц. Вы называете это любовью к красоте и жизни? По-моему, это трусость. Боязнь настоящей страсти, которая не прячется в складках пао. На Севере женщина — соратник. Она не птица в золотой клетке, чью слабость и бесполезность вы так цените.

Он даже не взглянул на наложницу императора, но его слова висели в воздухе обвинением и упрёком именно ей, и тому образу жизни, который здесь возводился в эталон.

— Соратник?! Вы называете это соратником?! — воскликнул Цюй Сян, дрожащим пальцем указывая на Ян Ся, чья вызывающая поза и облегающая одежда и без того бросались в глаза. — Взгляните! Тело, выставленное напоказ, как на рабском рынке! Женщины Севера умело сидят в седле, словно воины, это право — извращение! Не каждый мужчина Юга способен сидеть в седле! У вас, у дикарей, хоть имеется письменность? О чём вы ведёте речи друг с другом? Как можно учить своих детей только силе, которая у вас возведенна в абсолют? Как можно думать, что только убийства могут иметь значение? Как дикие животные! Танец с мечами! Где тут изящество? Где тайна? Где намёк, мелькание силуэта женщины, рождающий истинное желание? Ваши женщины пляшут с мечами, а наши — пленяют одним шелестом шёлка! Ваши лишены самой души утонченности, они не ведают, что такое истинная красота! Да как вообще в здравом уме можно полюбить таких? Это животная примитивная низость.

Цюй Сян, старый классик, был вне себя, обмахивая веером своё побагровевшее от гнева лицо.

Вэй Цзянь вскочил на ноги, наполнившись неподдельной яростью.

— Любовь?! — прошипел он, и его голос звенел, как сталь. — Вы восхваляете пустых кукол за их внешность! Окружаете их изобилием и считаете это любовью?! Чего стоит эта ваша любовь? Как долго она продержится, когда кончится роскошь? Северные женщины готовы сражаться за свою семью, отдавать жизни за то, во что верят! А во что верят ваши пошлые девицы? Видят ли за блеском богатств вас самих? Скорее готовы жить с любым, кто дороже обставит их дом, продажные гэцзивысокообразованная женщина, которая развлекает клиентов танцами, музыкой и поэзией!

Он резко шагнул вперёд, его палец был направлен на плачущую Чжан Лихуа.

— Что ваши пустоголовые девы будут делать, когда Юг захлебнётся в собственной крови, и вы будете валяться в грязи у ног победителей? Что вы сами будете делать? Отмахиваться цветами?! Осыпать солдат стихами?!

Вэй Цзянь восстановив спокойствие, вернулся за свой столик, раздражённо двигая челюстью.

Глава 1. Пир на пепле

Неважно, как медленно ты идёшь, до тех

пор, пока ты не остановился. В конечном итоге

ты достигнешь пункта назначения, если будешь

двигаться последовательно, останешься преданным

идее и, несмотря на обстоятельства, продолжишь

движение к своей цели.

Первым опомнился Юань Куй, сановник Заподной Лян. Его спокойный голос прозвучал как поток ледяной воды, остужающей чужие головы.

— Принимать то, что мы не можем изменить, с достоинством, — вот истинная сила, — сказал он, глядя прямо на Вэй Цзяня. — Мы не властны над чужими мечами, но мы властны над своей душой. И мы спокойны за свою жизнь, ибо важно быть добродетельным человеком прямо сейчас, а не пугать других будущей кровью. Мы не тратим энергию на ярость. Мы созидаем.

Именно в этот момент, прежде чем северный посол, Вэй Цзянь, успел извергнуть в ответ новую порцию яда, вмешался Шэнь Лань, близкий друг императора.

— Почтенный Цюй Сян! — произнес он твердо, но без упрека, стремясь отвести угрозу прямого скандала. — Этими словами ты оскорбляешь не их, а собственное достоинство. «Дворцовый стиль» Его Величества воспевает внутренний мир, а не уничижает чужой. Всякая культура имеет свой цветок и свой корень. Не нам, выросшим в саду, насмехаться над кактусом, выживающим в пустыне.

— Прошу вас заметить, что в конце концов, наши стихи воспевают не только женскую красоту в коей, впрочем, нет ничего плохого. Мы пишем стихи о быстротечности юности и любви, находим вдохновение в прекрасной природе, окружающей нас и всякого живого, — тихо заметил Шэнь Лань, полностью поддерживающий идеи своего друга и императора, верящий в истинное правое дело: с жаром в сердце, по крупицам собирать бесценные творения. Видеть будущее в обогащении знаний, бережно собранных в библиотеках для потомков.

— Это не похабщина, как вы ошибочно полагаете, — продолжил Шэнь Лань, голосом уставшего учителя, вдалбливающего истины ребёнку. — Сложно понять то, что нужно прочувствовать душой, тем, у кого её не имеется. Искусство будет существовать веками, тысячелетиями. Пройдут года, а нас уже не будет с вами, но поэтические и художественные творения будут жить. И в этом больше смысла, чем в махании мечами. Останется ли в тысячелетиях оно?

— Господин посол, вы рассуждаете о том, чего не знаете, — тут же встрял в разговор другой сановник, Цзян Цзун. — Вы видите слабость там, где мы видим тонкость. Сила, что ломает врага, примитивна. Сила, что способна запечатлеть утреннюю росу на лепестке пиона и передать дрожь влюбленного сердца — вечна. Вы спрашиваете, что останется после нас?

Он обвел взглядом зал, ширмы, свитки, лица.

Вэй Цзянь самодовольно улыбнулся, пригубляя вино и насмехаясь:

— Вы строите свою вечность на песке, который в любой миг может быть залит кровью и сметён сталью.

— Наши произведения будут читать и петь, когда от ваших побед останется лишь горстка пыли вместо летописей. На их строфах вырастет множество поколений новых творцов. Искусство — это не оружие. Оно — причина, ради которой стоит жить, и утешение, когда приходится умирать. Да, вы сильны, но ни в одном из миров не могло случиться, чтобы варвары уничтожили высочайшую культуру. Искусство сильнее меча.

Вэй Цзянь слушал, и его лицо оставалось непроницаемым, иногда его губы дрожали, он с усилием воли сдерживал их: ему хотелось рассмеяться, прямо здесь и сейчас, прямо в лицо этому старому хрычу, так удачно расположившемуся рядом.

— Ваши строки будут читать? Кто? — его голос оставался ровным, почти бесстрастным. — Новые хозяева этих дворцов? Победители, которые придут с мечами и сожгут ваши свитки? Или ваши потомки, которые будут учить язык завоевателей и забудут вашу «вечную» поэзию?

Обстановка становилось накалённее с каждым произнесенным словом. Затягивающийся конфликт нужно было прекращать. Ян Ся неловко попыталась поймать дергающийся подол Вэй Цзяня, дабы призвать его к здравому уму, но рука её ловила лишь воздух. Стараясь не привлекать к себе внимани она оставалась всё такой же беспристрастной, лишь ее глаза выразительно стреляли в своего спутника.

Вэй Цзянь наклонился к Цюй Сяну, будто бы обращался только к нему, пытаясь вновь вывести его из равновесия. И его взгляд вспыхнул холодным огнём пророка, предрекающего гибель.

— Вы говорите, искусство — утешение, когда приходится умирать. А мы считаем, что лучшее искусство — не дать себя убить. Вы воспеваете росу на пионе. А мы предпочтём выпить росу с травы на рассвете перед битвой, чтобы прожить ещё один день. Ваша «душа» — это роскошь, которую могут позволить себе лишь те, кого защищают чужие мечи. А наши тела… — он откинулся назад, и в его позе читалось презрение, — …это то, чем мы платим за своё право вообще что-либо говорить, чувствовать. Без сильного тела душа ваша развеется, как дым. И некому будет вспомнить ни про дрожь ресниц, ни про утреннюю росу.

Вэй Цзянь взял свою чашу и снова отпил, в этот раз позволяя долить прислуге вино. Давящую тишину вновь прервал престарелый Цюй Сян:

— Вы говорите о праве, молодой человек, — его голос прозвучал так же ровно, но теперь в нём слышалась несгибаемая сталь. — Праве, которое отвоевано сталью. Это право зверя на свою долю добычи. Оно коротко, как век одного человека.

Он медленно обвёл взглядом зал, казалось, обращаясь к самим стенам, к свиткам, к будущим поколениям.

— А мы говорим о долге. О долге живых перед мёртвыми и перед теми, кто ещё не родился. Долге — сберечь не тело, а мысль. Передать не землю, а душу. Вы платите телами за право говорить сегодня. А мы платим жизнями за то, чтобы наши слова звучали и через тысячу лет. Наша поэзия, наши манеры, наш вкус — последний оплот истинной утонченности в этом одичалом мире. — Ироничный голос прозвучал, словно удар хлыста. — Всё, что приходит с севера — грубо. Всё, что приходит из уничтоженных царств — несёт на себе печать поражения и упадка, — закончил он обречённо.

Слова повисли в воздухе, жгучие и бестактные. Юань Куй, чья родина Западная Лян — уничтоженное царство, прогнувшееся под северян — ощутил, будто его публично ударили по лицу.

Сюй Дэян видел, как сановники Западной Лян потупили взоры, и его сердце кольнуло стыдом. «Он назвал их прахом… Но разве их культура, их поэзия — не того же корня, что и наша? Разве Юань Куй — не великий муж?» Эта бестактность резанула его тоньше, чем любая грубость Северян.

— Определенно, интересные мысли, — тут же откликнулся северный посол, и в его улыбке заплясали ядовитые искорки. — Они впечатлили меня. Поистине поразительны… Я бы никогда к ним не пришёл. — Он растягивал слова, как довольный и сытый кот.

Сюй Дэян содрогнулся. Ярость Цюй Сяна била по своим, и варвар лишь указывал на это пальцем. Искусство, которое должно объединять, родило семя раздора.

Сердце Юань Куя сжалось от этих слов, но видя, как неловкая тишина густеет в зале, он поднялся, привлекая к себе всеобщее внимание и звучно прочёл:

Песок помнит след, но не держит его.Ветер и волна — его вечные господа.Мудр не тот, кто страшится исчезнуть,А кто, исчезая, не нарушил покоя в сердце.

И именно в этот миг Сюй Дэян с ужасом осознал то, что давно сквозило на подкорке его сознания: он не мог полностью принять философию учителя. Не сейчас, когда его душа так молода, а сердце так живо и трепещет в поиске чего-то… Он не хотел быть устойчивым камнем в середине бурного потока жизни, не хотел быть холодным, собранным. Он хотел чувствовать. Жить ради чего-то важного, а не жить, чтобы когда-то умереть. Чтение философии учителя Юань Куя, которого он боготворил, которым он зачитывался, вживую, обернулось зеркалом, в котором он увидел свое смятение.

Вежливые, сдержанные аплодисменты, последовавшие за стихотворением, звучали как похоронный перезвон по той иллюзии культурного единства, что царила здесь в начале вечера. Музыканты попытались заиграть громче, чтобы заполнить зияющую пустоту, но мелодия была надтреснутой, нервной. Сюй Дэян стыдливо заметил, что он тоже не хлопает: он тут же стал хлопать, вскрикивая слова лести.

Император Чэнь Шубао, наконец, оторвался от своей фаворитки. Его взгляд скользнул по Юань Кую с легкой, почти незаметной досадой. Он что-то шепнул Чжан Лихуа, и та, все еще с красными от слез глазами, выдавила робкую улыбку.

— Благодарим за мудрость, почтенный Юань Куй, — лениво бросил император, и в его голосе не было ни капли интереса.

И тут поднялся Цзян Цзун. Его движение было резким, порывистым. Глаза сановника горели обидой и гневом не только на северян, но и на Юань Куя за его бессмысленный покой.

— Позвольте и мне, вдохновленному напряжением сего вечера, предложить вашему вниманию скромные строки!

Он не стал ждать разрешения, вышагнул на середину зала и, откашлявшись, прочел с вызовом, глядя то на Вэй Цзяня, то на Юань Куя:

Ты говоришь: «Всё сущее — вода и пыль».Но разве пылью был её смех, что утренний хрусталь?Ты говоришь: «Не цепляйся, и будешь неподвижным, как скала».Но разве скалы знали дрожь от прикосновения её руки?

Сюй Дэян видел, как Юань Куй чуть заметно поморщился, услышав свои же образы, вывернутые наизнанку.

Да, я видел: река уносит опавший цветок.Но разве не река же его и родила?И разве не в борьбе с течением рождается жемчужина?Та, что молча лежит на дне, — лишь холодный камень!

Цзян Цзун повысил голос, и его палец сам собой направился в сторону северных послов, будто вручая им этот вызов.

Я знаю: ветер времени неумолим.Он гасит свечи, обращает в пепел шелка.Но пока сердце бьётся, разве не должен я спросить:«Зачем дарить нам красоту — чтобы учиться терять?»

Последняя строка повисла в воздухе, полная отчаянной, безнадежной страсти. В ней не было ответа, был только крик — крик против законов мироздания, против неизбежности конца, против покорности.

Вэй Цзянь сидел откинувшись на подушки и медленно, с наслаждением, отпивал вино из своей чаши. Он смотрел на эту сцену, как зритель в театре, наблюдающий за предсказуемой и потому особенно смешной трагедией. Ян Ся, наклонясь к нему что-то тихо шептала. Вэй Цзянь кивал и отмахивался в ответ.

А Сюй Дэян чувствовал, как его сердце разрывается на части. Цзян Цзун с его яростной, цепляющейся за каждый миг красоты поэзией был ему бесконечно ближе стоического Юань Куя. Но его ум, отравленный трезвостью, и разрастающимся отчаяньем нашептывал панические мысли, полные страха и беспомощности перед неизбежным.

Он больше не мог здесь находиться. Этот зал, бывший для него сердцем духовного мира, превратился в душную ловушку. Аромат сандала стал пахнуть тленом.

Аплодисменты, прорвавшие тишину после тирады Цзян Цзуна, были оглушительными, но нервными. Аристократия Юга рукоплескала своей собственной философии, но в глубине души каждый слышал тревожную пустоту за этими словами.

И в этой атмосфере нависшей гибели, раздираемой противоречиями, Сюй Дэян почувствовал, как что-то рвется у него внутри.

Оба пути казались ему одинаково неверными. Один вел в безжизненную пустыню покоя, другой — в болото бессмысленных наслаждений. Его душа, молодая и неистовая, металась между ними, не находя пристанища. Ему было тесно. Душно. Он не мог дышать этим воздухом, пропитанным отчаянием.

И прежде чем он сам осознал, что делает, его ноги понесли его вперед. Он поднялся, нарушив церемонию императорского приёма, хотя, впрочем, ход вечера давно уже был нарушен. И голос его, вначале срывающийся, зазвучал, наполняя зал, постепенно обретая силу в этой смолкающейся тишине:

Каждый день был сладостен, как последняяспелая вишня на ветке опавшего дерева.Я бросался к ней с жадностью, зная, что завтра —Её либо сорвёт ветер, либо съест чужая рука.Учитель, я слышу тебя. Твой покой — так манит.Но я не могу! Я не камень, я — сок, что бежитПо стволу к этим вишням! Я — боль от паденьяРосы, что теряет себя, испаряясь с листвы!Я принимаю твой мрак. Принимаю свой свет.Я принимаю обман этой сладостной плоти.И, возможно, мой подвиг — не в вечном покое,А в том, чтоб любить эту вишню…и помнить о том, что её — не спасти.

Сюй Дэян замолчал, тяжело дыша, потому как по взволнованности и неопытности, не смог правильно рассчитать дыхание и ритм стиха. Он говорил душой — не умом и языком. И в наступившей тишине его немой вопрос висел в воздухе, обращенный к учителю, к послам, к императору, к самому мирозданию.

Юань Куй устало усмехнулся, он не был согласен с этим молодым юношей, который ещё не пробовал на язык жизнь. Не вкушал её. Его ещё не научила сама жизнь, она не дала ещё ни одного своего урока. И он с холодной ясностью, приправленной горечью, потому что видел в нём себя, понимал — этот юноша может сломать себе ноги и руки, цепляясь за свои идеалы. Просто оттого, что его душа и мысли яркие, и излишне эмоциональны: он, этот Сюй Дэян, новый поэт в мире искусства, может потерять самое ценное, что у него есть, — потерять себя.

Но вместе с тем, как и все остальные, и даже Император, оторвавши свой взор от Чжин Лихуа, устремили свои взгляды на него. Все понимали, о чем он толкует. Он, как лучший даосист своей эпохи, принимает бренность бытия, но только с условием — любить.

Любить от начала до неизбежной потери. Он видит в этом свою силу, свою философию, саму жизнь — в способности к любви.

Эта непродолжительная тишина сменилась гулом радостного смеха, все восхваляли юного поэта, даже придворный художник откинул свою кисть и пораженно хлопал в ладоши радуясь жизни. Почему-то у всех еще шире расправились плечи, и такая легкость воспарила в каждом. Те гнилые мыслишки страха и ужаса, что на подкорке сознания били зудящими молоточками, испарились.

Сюй Дэян, смутившись от такого активного внимания, заставил себя стоять, пытаясь всеми силами удержаться от того, чтобы не сбежать в ту же секунду. Он вежливо поклонился каждому и благодарил всех, кто изрекал свое восхищение и впечатление. Некоторые даже повставали с мест, пожимая ему руку.

Император Чэнь Шубао наблюдал за этой суетой с новым, живым интересом. В глазах его горел огонь знатока, радующегося собственной правоте. Он мягко отстранил Чжан Лихуа, которая с ревнивым недоумением взирала на нового всеобщего любимца, и поднялся с трона.

Легкий жест его руки — и зал моментально затих. Все взоры снова устремились на Сына Неба.

— Сюй Дэян, сегодня ты был приглашён мной на этот пир с особой целью. И видя тебя сейчас, я понимаю, что не ошибся в тебе! Мы долго искали того, кто сможет донести саму суть прекрасного до юной, неиспорченной души. — Голос императора прозвучал ясно и властно, без прежней лени. — Души, которая должна научиться не просто ценить красоту, но и чувствовать её так же остро и болезненно, как это делаешь ты.

Император сделал паузу, обводя зал торжествующим взглядом, будто только что сочинил самый гениальный стих.

— Благодаря твоему дару, который ты явил нам сегодня, мы объявляем: отныне Сюй Дэян становится учителем поэзии и хранителем изящных искусств для нашей возлюбленной сестры, принцессы Лэчан. Ты научишь её видеть ту самую вишню на ветке и любить её, зная о её хрупкости. В этом — высшая мудрость и высшее мужество. И твоё истинное предназначение.

Это была не просьба, а высочайшая милость, не терпящая возражений.

Зал вновь погрузился в шум аплодисментов. На этот раз яро поздравляющих нового фаворита. Но Сюй Дэян стоял, словно громом пораженный. Учитель… принцессы? Его философия отчаянной, обреченной любви к мигу — вдруг стала придворной должностью? То ли это, к чему он так стремился со всем рвением?

Он машинально склонился в низком поклоне, ловя на себе взгляды: восторженные — придворных, холодно-оценивающие — северных послов, и тяжелый, полный невысказанной горечи взгляд Юань Куя. Его учитель молча смотрел на него, и в его глазах читалось почти пророческое сожаление. Тот путь, о котором только что кричала душа Сюя, внезапно обрел четкие, золоченые границы дворцовых стен. И теперь ему предстояло пройти по нему не вольным странником, а придворным наставником.

Император, довольный произведенным эффектом, легким движением веера указал на резные двери в глубине зала.

— Чтобы труд учителя был возвышен, ученица должна являть собой источник вдохновения. — Его губы тронула благосклонная улыбка. — Приведите нашу жемчужину, принцессу Лэчан. Пусть она встретится со своим новым наставником.

Шелест шелков, перешептывания аристократов, даже насмешливый взгляд Вэй Цзяня — всё растворилось в тягучем ожидании. Сюй Дэян стоял, чувствуя, как дрожат его колени, но не мог бы объяснить отчего даже самому себе.

Двери распахнулись и он перестал дышать.

В зал вошла она. Воплощение поэзии. Та самая, которую он тщетно пытался поймать в словах. Её пао цвета утренней зари был столь же легок, как и её поступь. Черные волосы убраны в замысловатую причёску, позволяя лишь нескольким прядям спадать на лицо и плечи. Лицо неземной бледности, а глаза… её глаза были огромными, тёмными, как ночное озеро, и в них плавала тихая, затаённая грусть, словно она уже знала, что её «уже завтра сорвёт ветер».

Она несла в себе ту самую хрупкую, обреченную красоту, о которой он только что кричал на весь зал. Она была его стихом, ожившим и представшим перед ним.

Принцесса Лэчан склонила голову в почтительном поклоне брату-императору, и её взгляд, скользнув по залу, на мгновение остановился на Сюй Дэяне. Не на знатном сановнике, не на прославленном поэте, а на нём — растерянном, взволнованном юноше, чьё сердце вдруг вновь начало биться. Мир дрогнул, а затем ожил, наполняясь звуками, красками и полнотой жизни.

В этом мимолетном взгляде не было ни высокомерия, ни простого любопытства. Было вопрошание. И узнавание. Словно она, эта хрупкая девочка, увидела в его душе тот же свет и жизнь. И воздух, наполняющий грудь упоительной радостью.

Он узнал её.

Он искал её во всей этой толпе, в каждом уголке дворца, в каждой строчке прочитанной поэзии. Он не знал её имени, но сердце его билось в такт её дыханию. Это была она. Та самая «вишня», которую он должен был научиться любить, зная, что её не спасти. Но теперь это знание стало не поэтической философией, а мучительной, сжигающей душу реальностью.

— Брат-император, — её голос был тихим, словно звон нефритовых подвесок, но он прорезал тишину и достиг его слуха, словно единственное, что он мог слышать.

Сюй Дэян сделал шаг вперед, всё ещё не в силах вымолвить ни слова. Его сочинение о «сладкой плоти» мира и готовности любить его обреченность обернулось пророчеством о нём самом. Она стояла перед ним, его новая ученица, его воплощённая муза, его личная и неизбежная трагедия.

И впервые за весь вечер его внутренний шторм утих, сменившись странным, пронзительным покоем обречённого, который наконец-то увидел свою судьбу.

Он нашёл её. И отныне весь его путь был предопределён — любить эту одну-единственную вишню, зная, что её либо сорвёт ветер, либо чужая рука.

Глава 1. Родственные души

В том не любовь, кто буйством не томим,

В том хворостинок отсырелых дым.

Любовь—костер, пылающий, бессонный…

Влюбленный ранен. Оннеисцелим!

Сюй Дэян был допущен до принцессы, чтобы обучать её поэзии. И без того сражённый её красотой, он был поражён умом и чистотой души своей избранницы в самое сердце. Прекрасная Лэчан была воплощением всего, о чём грезили его современники, воспевали в стихах и песнях. Она смотрела на мир незамутнённым взглядом сияющих глаз и впитывала каждое новое знание. Принимала его не как истину, но взвешенно, опробовав на практике. Общение с ней было сплошным удовольствием, а необходимость расставаться посе окончания занятия ввергла его в уныние. Хотелось большего — касаться её, открыто любоваться красотой.

Порой их пальцы соприкасались, когда он передавал ей перо или брал из рук лист, и тогда сердце замирало в сладкой истоме. Будто было в этих касаниях гораздо больше смысла и жизни, чем во всём его существовании. Будто имели они значение не только для него, но и для самой принцессы, и от одной этой мысли хотелось петь, а строки любовных стихов будто сами собой рождались в голове.

Именно тогда Сюй решил что хочет разделить свою жизнь с принцессой, и он сделает всё от него зависящее, чтобы стать достойным прекрасной Лэчан и получить одобрение на их брак от самого императора.

Пусть он не слишком знатен, но он трудолюбив и молод, способен многого добиться и явно пользовался расположением императора.

Для Лэчан он стал олицетворением самого света. День их первой встречи она запомнила навсегда: вся вселенная и весь свет Поднебесья, казалось, вместились в его трогательную улыбку. Рядом с ним было тепло и радостно. Её переполняли любовь и покой. И с этого дня её жизнь обрела новый смысл и полноту. Каждый день она просыпалась и грезила о том, что вот сейчас увидит своего учителя, услышит его тихий спокойный голос, полный нежной чувственности и затаённой робости.

Принцессе казалось, будто он боялся лишний раз дышать в её сторону, тревожить своим долгим взглядом или разговором. И каждый раз волновался от этих встреч не меньше, чем она сама. Что это, если не любовь? И она мечтала о каждой новой встрече, как о свидании. Писала стихи, полные сокровенной надежды, и читала их ему вслух, веря, что Сюй Дэян понимает: каждая строчка в них — лишь о нём.

«Ваш приход — как первый луч зари,

Что рассекает тьму и дарит мне покой.

В свитках иероглифов я искру вам дарю,

Что станет путеводною звездой».

Каждым словом она пыталась выразить ту щемящую трепетную нежность, поселившуюся в её груди, давала увидеть то, что у нее написано на сердце. Но каждый раз ответом были неловкое молчание и скованные улыбки.

Ей хотелось быть ближе к нему, иметь возвожность говорить о своих чувствах откровенно, без утайки. Взять за руки, да так неприлично, чтобы все придворные дамы завидовали ей! Ведь он такой красавец и уважаемый муж при дворе, о нём и его таланте так много говорят. Хоть Лэчан и не знала тонкостей отношений внешнего мира, она понимала что это — когда смотрят с уважением и признанием. От этого она испытывала гордость и радость за своего избранника. Хотелось обнять весь мир, чтобы все знали — она любима и любит, и это наполнет её счастьем. Ей никогда ещё не было так легко и радостно, светло на душе. Вечерами, оставаясь в комнатах одна, она заворачиваясь в одеяло, обнимала себя руками и взволнованно танцевала, не в силах совладать с переполняющими её эмоциями. Сгорала в пламени своих чувств, не в силах выразить и озвучить их.

— Ваше императорское высочество, рад новой встрече, — смущаясь и опуская глаза поздоровался Сюй Дэян.

— Чудесный день, — скромно опустив глаза в пол, ответила она, про себя добавив: «Ведь в него я вновь увидела вас…»

— Позвольте отнять у вас некоторое время? — опомнившись и отведя восхищённый взгляд от принцессы, ответил Сюй Дэян, и тут же зарделся в смущении. — Но если я не вовремя, то могу прийти позже, когда вы закончите, — предложил он, заглядывая в листы, исписанные аккуратно выведенными кистью с чёрной тушью иероглифами.

«Всё время этого мира я готова подарить вам, о владетель моей души» — подумала принцесса, утопая в тепле и свете чужого присутствия. В сердце царил мир и покой. Лэчан была уверена, что в этом молодом человеке обрела своё счастье. И никто более на земле не способен будет подарить ей это чувство, кроме нового учителя, одним своим существованием.

Она отложила калиграфию, давая понять, что готова приступить к новому уроку поэзии, и Сюй Деян тихо прошептал ей:

«Под небом южным, где сады цветут,

Я встретил ангела — душа моя потрясена.

Её улыбка утро принесёт,

В её глазах — моя навеки тишина».

Он сгорал от желания выразить ей всё то, что поселилось у него в сердце, что живёт внутри, не давая покоя, с тех пор, как он увидел её. Но он не имел права так открыто выражать чувства юной принцессе, и потому тихо шептал эти слова, будто самую сокровенную тайну доверял только ей. И она каждый раз внимала и отвечала ему милой теплой улыбкой: будто бы знала, что он только для нее писал эти скромные слова. Будто душа его была открыта для неё и не оставалось между ними тайн и секретов.

Нежность случайных прикосновений и стесненность юношеской влюблённости озаряли их мир, заставляя забывать обо всём на свете.

Одна мысль о возможной разлуке и скором вхождении принцессы в брачный возраст заставляла Сюя трудиться в поте лица, стремясь не только стать достойным Лэчан в глазах её отца, но и обеспечить их общее беспечное будущее. Чтобы его восхитительный цветочек ни в чём не нуждалась и жила беззаботно, как и сейчас.

Сюй Дэян, наконец обретя чёткую цель в жизни и добравшись до дворца и личного расположения императора, активно занялся собственной карьерой.

Шэнь Ухуа, законная императрица и дочь павшего в глазах общества чиновника, после покушения на Шубао была лишена допуска к уходу за императором и всех своих привелегий. Стала нелюбимой женой и нежеланной особой при дворе. И мнение её никого не волновало.

А вот Чжан Лихуа, главная фаворитка императора, была красива, умна и образована. Она стала самым ярым деятелем искусства, как и сам Шубао. Они были влюблены друг в друга и смотрели на мир одними глазами, горящие огнём знаний и жажды прекрасного. Она была его муза и соратница в делах просвещения. Первоначально Чжан Лихуа была служанкой наложницы Гун, одной из приближенных фавориток, проживающих в павильоне «Взирающий на Бессмертных». Дочь бедного солдата иначе никак не смогла бы попасть ко дворцу. И казалось совершенно невероятным, что её заметил и приблизил к себе сам император. Шубао настолько доверял ей, что читал доклады, усадив её себе на колени и тихо шептал слова любви, между чтением бумаг. Она фактически принимала государственные решения, имея возможность высказывать ему своё мнение. Её расположение было так же важно, как и мнение самого императора.

Но была в этом дворце и ещё одна влиятельная личность — наложница Кун. Она объявила своим «братом» чиновника Кун Фаня, с которым на самом деле иё объединяла лишь схожая фамилия. Но это укрепило ее власть не меньше, чем любовь императора. Кун Фань был родовитым, обладал состоянием и связями среди сановников. Подтвердив несуществующее родство с госпожой Кун, он только упрочнился при дворе, организовав довольно крепкий политический альянс внутри дворца. Вместе с Чжан Лихуа они были центром коррупции и продажи должностей. Сюй Дэян понимал это как никто другой и никогда не решился бы обратиться с просьбой к императору, не заручившись поддержкой всех троих. А это было уже не просто. Но глядя на свою Лэчан, он понимал, что готов на всё, лишь бы быть с ней.

Он уже не мыслил себя без своего прекрасного цветка.

К тому моменту, как принцессу официально представили ко двору, Сюй Дэян получил должность дворцового секретаря и обрёл доверие и расположение всего ближнего круга императора.

Лэчан была красива, умна и очень воспитана, к ней потянулись вереницы сватов, но Шубао не спешил её кому-либо отдавать.

Выбрав подходящий момент Сюй Дэян всё же решился подойти к нему со своей просьбой. Ведь каждый новый визит сватов заставлял его обмирать и в ужасе ждать вестей об ответе императора.

— Милостивый Божественный Над, могу ли я просить вас выслушать мою просьбу? — после очередного доклада, получив все необходимые подписи, обратился он к Шубао.

Чжан Лихуа, сидевшая у того на руках, одобрительно кивнула Сюй Дэяну и загадочно улыбнулась, что-то шепча господину на ушко. И, ободрённый этим кивком, с полного дозволения его императорского величества, он продолжил:

— Это неслыханная дерзость с моей стороны, но я не могу не попросить вас о милости отдать мне в жёны вашу прекрасную сестру. С тех пор, как я увидел её впервые, на вашем приёме, мой мир навсегда изменился — я больше не представляю себе жизни без света её глаз. Не могу даже помыслить о том, что она станет женой другого.

Император Шубао улыбнулся своей по-отечески доброй улыбкой.

— Я очень рад твоей просьбе, — ответил он. — Моя сестра так одухотворена вашими уроками поэзии, и так вдохновенно пишет о любви, что я не мог не заметить её искренних чувств и привязанности к вам. Нет на свете ничего прекраснее, чем союз двух любящих душ. Если Лэчан согласна, я дам своё благословение.

Сердце Сюй Дэяня готово было выпрыгнуть из груди, когда он подошёл к принцессе.

— Согласны ли вы, — прошептал он, — стать моей женой и разделить со мной вечность?

В её глазах он увидел всё, о чём мечтал.

— Нет никого на свете счастливее меня, когда вы рядом, — жарко ответила ему принцесса, впервые осмелившись открыто поднять на него взгляд. — И нет у меня иной мечты, кроме как принадлежать вам.

Её глаза сияли ярче звёзд. Лэчан стала его женой, и Сюй никогда не забудет, как прекрасна она была в тот день в свадебных нарядах, и изысканна без них на его ложе. Казалось, счастью не будет конца. Нежная и дивная Лэчан, такая трогательно-невинная, окутанная заботой и вниманием с самого детства, окружённая любовью всех, кто её знал, ещё не понимала, что всему прекрасному и хорошему когда-то наступает конец. Она не тревожилась ночами, не думала о «завтра», лишь чувствовала, что всегда будет с ним, со своим драгоценным любимым. Этого ей было достаточно.

И хотя жгучее чувство обречённой любви подарило Сюй Деяну крылья за спиной, теперь он болезненно ловил каждое мгновение, проведённое вместе, пытаясь детально сохранить это в памяти. Его счастье было отравленно горечью неизбежной трагедии. В ожидании перемен он не мог в полной мере наслаждаться тем, что имел. Он не желал, чтобы его вишню срывали чужими грубыми руками. Но кто ты против всей армии северной империи и целого мира, обратившегося против них?

Глава 1. Чего же хотят небеса

«Успех зависит от предварительной

подготовки, и без такой подготовки обязательно

случится неудача. Чем бы вы ни занимались в

жизни, если вы хотите добиться успеха, то сначала

вы должны подготовиться. Даже самая большая

неудача может ускорить путь к успеху…»

За год до того, как Чэнь Шубао взошёл на трон Южной Чень, в Северной Чжоу — произошёл переворот власти.

Ян Цзянь — будущий основатель династии Суй — на тот момент был тестем малолетнего императора. Юному принцу и наследнику великого трона едва исполнилось восемь лет. После смерти его жестокого императора-отца Ян Цзянь стал регентом собственного внука, сосредоточив в своих руках всю реальную власть империи. И этот неожиданный успех сподвиг его замахнуться на амбициозный план — объединить весь Китай под собственным началом. Под предлогом защиты наследника и борьбы с заговором он безжалостно устранил других принцев крови, законных претендентов на трон из династии Северного Чжоу.

Малолетний император Юэнь Цзянь публично, на специально организованной церемонии, трижды отрёкся от трона в пользу деда; Ян Цзянь трижды, склоняя голову, отказывался, демонстрируя показную скромность, пока «воля народа и мандат Неба» не вынудили его принять бремя власти.

Ян Цзянь официально взошёл на трон. Он объявил новую эру правления — «Каихуан», «Открытие и проявление», символизирующую начало новой эпохи. И дал новое имя собственной империи.

С самого начала бывший военачальник Ян Цзянь начал восьмилетнюю подготовку к захвату соседей — богатой и благополучной Южной династии Чэнь. И паралельно с этим империя Суй, регулярно подвергавшаяся нападениям тюркютов, дала соседям достойный отпор. Настолько жёсткий и решительный, что их правитель безропотно признал над собой и своими землями вассалитет, в попытке избежать дальнейшей войны. С этого момента империя Суй начала набирать невероятную мощь, с которой уже сложно будет сравниться любому другому госсударству. Западная Лян перешла под правление новой империи фактически добровольно. Под сильнейшим давлением правящая династия отказалась от притязаний на власть и отдала свою принцессу в жёны Ян Цзяню, признавая его право на трон. Мощная империя Суй ещё сильнее укрепляет свои позиции, вводит новые реформы, реорганизует армию, переписывает население, нарабатывает и укрепляет экономику, активно торгуя с близкими соседями.

В верховьях Янцзы на границе бывших владений Лян и Чэнь были отстроены казармы и конюшни, туда сгоняли скот, что создавало видимость бурной деятельности и строительства укреплений. Поползли слухи, что они готовятся отражать атаки Южной Чень, боясь агрессии с их стороны. В то время как здесь и в верховьях другой реки, Сычуань, на самом деле в строжайшей тайне было построено огромное количество боевых кораблей. Целые эскадры были укомплектованы опытными моряками, натренированными на реках севера.

Хотя стратеги династии Чэнь догадывались, что разведка лжёт или ошибается, некоторые воеводы в тайне надеялись на миролюбивость империи Суй и нерушимость заключённого раньше «мирного соглашения».

Южный генерал Ли Фэй был твёрд и непреклонен в своем решении и доводах, побуждая объединиться и укрепить линию обороны в границах вод Янцзы. А Чэнь Шубао, не желал и слышать хоть одного слова о войне. В последнее время он стал нервным и всё больше проводил время в праздности со своими наложницами. Дворяне убеждали себя, что война просто невозможна, потому как император Чэнь Шубао, как никто другой понимает ценность человеческой жизни, и ни за что бы не стал зичинщиком беспорядков.

Ян Цзянь же, который «просто готовится к возможной обороне против Чэнь, и только потому так усиленно сосредотачивает своих пограничников по всей длине Янцзы», начал вызывать насмешки и стал эталоном безумного Северного правления.

Чэнь Шубао же, предчувствуя будущее, не хотел так скоро приближаться к нему, и притворялся, что ничего не происходит. Он не желал ни видеть, ни обсуждать со своими генералами возможные угрозы. Делал вид, что его не волнует подозрительная активность на землях бывшей Западной Лян и уверенно, с невероятной внутренней твёрдостью, успокаивал подданных, что им ничего не грозит.

В тысячный раз пробиваясь на аудиенцию к Чэнь Шубао, генерал Ли Фэй решил действовать от имени императора, закрыв глаза на то, что никто не давал ему такого дозволения. Он сам дал себе это разрешение, судьба звала его спасать родные земли, сохранить то, что он любит и во что верит. Он призывал других генералов присоединиться к нему, и кто-то поддержал его, но всё же, многие не могли позволить себе «самовольство» без одобрения императора.

В последние годы по всей большой территории империи Суй всё больше говорили о Южных соседях, в частности об императоре Чэнь Шубао, и его развратной натуре, которая морально разложила всё знатное сословие, распространяя свою «болезнь» по всей территории Южной Чэнь. Многие дворяне и простые граждане испытывали жалость к подрастающему молодому поколению, которое нельзя было винить в том, как их умы с младенчества извращают опасными бессмысленными думами, которые обедняют их тело и ослабляют дух.

В столице Суй вышел трактат от независимого Северного писателя «20 преступлений Чэнь Шубао», который переписывали и переиздавали, и обсуждали все жители объеденённых империй. Это подняло боевой дух всего населения, собралась самая крупная «освободительная» армия со времён всего существования Китая. В глазах многих, скорый захват власти был настоящим благом и спасательной миссией.

Снег шёл не переставая, падая большими хлопьями, заполоняя собой всё пространство белым ослепительным светом так, что, в усилившейся метели было не разобрать где солнце и терялись любые ориентиры в пространстве. Небольшая армия на марше сильно замедлила своё продвижение в этой непогоде.

Но всё же верные спутники любого лесного похода — замершие деревья, словно столпы мироздания, которые можно было держать как ориентир, помогали идти дальше и дальше вглубь леса. Пока впереди не обозначилась река, являвшаяся естественной границей империй Суй и Чэнь. Солдаты незаметно вздохнули, наконец, расправляя плечи и разминаясь на опушке леса, перед спуском к воде. Каждый поправлял амуницию, осматривал своих собратьев по оружию, стойко надеясь на их выручку в предстоящем бою. Переводя дыхание, пока на это была возможность.

В палатке, разбитой на краю леса вместо штаба, проходило собрание. Наследному принцу хотелось яркой, живой битвы. Молодая кровь кипела и требовала геройских свершений, запечатлить своими деяниями собственное имя в истории.

Но старый стратег Ян Су — один из самых доверенных и талантливых полководцев Северной Чжоу, который помогал в завоеваниях и управлении империей ещё своему бывшему императору — настаивал на диверсии, заботясь о сохранении жизней своих солдат.

Когда наступил вечер, в тяжёлых спорах было решено спуститься небольшим отрядом к реке, и организовать палаточный лагерь, как и планировалось изначально. Часовые сразу же заметили бы дым костров, но так и было задумано — основной армии нужен был этот отвлекающий маневр.

— Нет! Нужно действовать прямо сейчас, пока стоит такая метель, ничего не видно толком, это отличная возможность! — продолжал упрямиться принц.

Подавляя внутреннее раздражение от недальновидности мальца, Ян Су сохраняя невозмутимое лицо, и в сотый раз объяснял юноше, как мудро следовать намеченным планам, а не предаваться эмоциям, приводящим только к безрассудству и краху.

— Ваше высочество, я настаиваю на прежнем плане, — снова и снова повторял он с неимоверной усталостью в голосе, словно общался с докучливым ребёнком.

— Хорошо, упрямый старик, — насмешливо фыркнул престолонаследник, резко отвернувшись, и бросил через плечо, — тогда, я отправлюсь с передовым отрядом к реке лично.

Ян Су почувствовал, как у него поднялось давление, и несколько раз возмущенно выдохнул, пытаясь успокоится. Нет, он уже стар для военных походов, давно пора было подавать в отставку, подумал он, глядя в широко открытую щель юрты, в которую уже намело снег.

Принц Ян Гуан понимал, что погорячился в словах, и такой глупый поступок не стоил его драгоценной жизни, но гордость не позволила бы отречься от собственных слов.

В откинутый полог палатки просочился командующий специального отряда, оповещая своим видом, что его люди готовы выступать. Они везли на волокушах бочки с горючей смесью, обоз отставал от основной части войск на день-два, задержанный непогодой. Но сами бойцы прибыли как раз вовремя.

— Я уже послал человека проверить толщину льда, — в быстром поклоне согнулся вошедший, отчитываясь перед генералом.

Метель всё еще не стихала, но чувствовалось, что погода смягчается.

— Разворачиваем палаточный лагерь у Янзцы прямо сейчас. Больше медлить нельзя, — скомандовал Ян Су.

В низком спуске пригорья, у самой реки, небольшая группа хорошо подготовленных солдат начала обустройство. Топился снег и разжигались костры в юртах. А вверху у опушки леса затаилась остальная часть армии во главе с присмиревшим принцем и Ян Су. Пока стояла метель, солдаты спокойно относили пайки в лес. Небольшие костры позволили зажечь и там: всё равно в такую погоду дальний дым увидеть не просто. Но всё же нужно было сохранять бдительность и скрытность.

В это время в крепости-заставе на другом берегу, генерал Ли Фэй приказал дозорным рассредоточиться по всей стене из частокола, заставляя всё чаще сменяться часовых. Находиться зимой на самой вершине холмистой местности, да ещё в такую метель — так себе удовольствие. Но важнее было, что дозорные при подобном снеге были почти бесполезны. Шестое чувство южного генерала всё не унималось и билось тревожным звоном, что время истекает, и каждая минута их неведения на счету.

Ли Фэй сделал всё от него зависящее: укрепил отдельные крепости-заставы вдоль реки Янзцы, и равномерно распределили ту немногочисленную армию, что у них была и что они могли сформировать, будучи совсем небольшим государством. Но он всё равно нервничал.

Снежная метель — идеальное укрытие врагу и помощник во внезапной атаке. Хотя переправа по широкой Янзцы в такую погоду — чистое безумие. Тем более лёд на реке в этом месте испокон веков был ненадежным из-за бурного течения. Но тревожный набат в голове не унимался.

Ли Фей загодя отправил доверенных сержантов до столицы, оповестить оставшихся не у дел генералов и императора Чэнь Шубао об активности противника у границ. Он прекрасно понимал, что если раньше его император не желал ничего слушать, то и сейчас в большей степени попытка добиться аудиенции бесполезна, но всё же до конца верил, что Чэнь Шубао не отвернется от них. И очень надеялся на подмогу от других генералов.

Каждую крепость окружали стеной из заострённых брёвен, вбитых в землю вплотную друг к другу, и всё это укреплялось земляной насыпью за частоколом, которая даст будущее преимущество в высоте для обстрела или для других манёвров. На подъёмах в предгорье каждой крепости деревья росли редко, но и они были повалены: одни намеренно, солдатами Чэнь; другие бушующей стихией. Всё это могло помочь, но всё же, исход битвы против мощной военной машины империи Суй был понятен каждому способному размышлять человеку.

Простые же солдаты Чэнь считали, что северяне не решатся на масштабную переправу в холод, ещё и во время празднования Нового года. Примерно такого же мнения были аристократы во дворце. Весь двор бурно готовился к празднованию: всё было украшено яркими ленточками, ажурными красными светильниками и свечами. Вечерами семья императора давала большие приёмы. Чэнь Шубао был щедр и весел, как никогда раньше. Торжества были невероятно разгульны даже по нынешним масштабам праздрований.

В эту же самую ночь, в тёмную пургу солдаты Суй — по несколько человек на одни сани-волокуши — начали переправу на другой берег бочек со смолой. Снежная метель мешала ориентироваться и дышать. Солдаты изо всех сил толкали тяжелые сани, почти с закрытыми глазами — в полной темноте и беспрестанной метели открывать их было бессмысленно. Старые сержанты, хорошие лесничие, помогали не сбиваться с курса, они тянули впереди. Приходилось пробиваться на ощупь через снежные сугробы. Невозможно было находится в этой погоде, но задачу они обязаны были выполнить до утра: необходимость переправить и схоронить как можно больше бочек с горючим так, чтобы в нужный час их найти и применить, гнала их вперёд.

Ближе к середине ночи продолжать движение по льду стало невозможно. Многие солдаты бесследно сгинули то ли затонув, то ли затерявшись в снежной завесе. Больше всего потерь было среди опытных офицеров, работавших проводниками. С каждой новой отправившейся группой риск напороться на прорубь возрастал. Испугавшись и вовсе потерять так необходимые им боеприпасы, отрядом было принято решение остановить выполнение задания. Они вернулись на берег и отправились доложиться в штаб.

— Больше переправляться нельзя. Мы теряем людей и бочки со смолой. Саней почти не осталось.

Но Ян Гуан был неприклонен:

— Поставленная задача должна быть выполнена во что бы то ни стало, — разорялся он. — Берите курс западнее, вверх по течению, чтобы миновать возможно образовавшиеся проталины. — Принц был непоколебим и готов положить на выполнение задачи все имевшиеся у него силы.

Сменяющие друг друга воины с честью спускались к низовью, аккуратно свозя бочки на волокушах, чтобы заменить утраченные. На кону была горючка и весь исход боя, но такая удачная возможность вряд ли продлится ещё хоть денёк — нужно было принимать твердые и быстрые решения.

Люди гибли. Ротные командиры оставались без солдат, жалкие обмершие остатки бойцов, потерявшие своих офицеров, не знали куда им податься: они сбивались в палатки, ища своих, но находили лишь потухшие костры. Началась неразбериха. Солдаты с раскрасневшимися и слезящимися от ветра и мороза глазами обнимались в юртах, пытаясь отогреться.

Обученные бойцы были ценнее безымянной пехоты, но к утру почти никого из них не осталось в распоряжении армии. «Зелёные» воины или могли «мешаться под ногами», или вовсе раздувать панику с непривычки. Хотя воинам империи Суй был неведом страх, только доблесть и честь. Но у генерала не было уверенности, что они смогут строго придерживаться плана в дальнейшем. Такие потери были настоящей трагедией. Ян Су знал, как важно каждому его человеку погибнуть доблестно, в бою, прославившись как лучший воин, не побоявшийся встретить и порубить врага своим мечом. Оттого было ещё печальней потерять их, бессмысленно утопив в реке.

Приближался рассвет, озаряя небо тонкой полоской света у горизонта — пора было прекращать вылазки. Был прислан приказ оставаться в низовье, у берега и спокойно греться, разжигая костры. В общей сложности вдоль восточного берега расположилась одна рота с оставшимися без офицеров людей, сбившихся в общую кучку.

Глава 1. Время пришло

Все, что происходит в

настоящий момент, необходимо.

Утро было внезапно ясным. Солнце освещало ярким светом засыпанную снегом округу, из-за чего повсюду поблёскивали маленькие искры. Стоял мягкий мороз и абсолютное затишье, будто и не было вчерашнего бурана.

Часовые Южной Чэнь наконец смогли разглядеть скопление людей у противоположного берега, которые имели самый занятой непримечательный вид. Дозорные в ужасе срочно вызывали генерала.

Мигрень наконец отпустила Ли Фэя, но паника в сердце зарождалась с новой силой. Вид врага на на границе пробуждал в нём нестерпимую жажду жить — ещё хоть денёк насладиться красотой этого мира.

Да, трактаты философов Чэнь запали в душу и генералу. Он отчасти разделял взгляды своих современников. Ему не было чуждо восхищение дарами и возможностями, которыми щедро осыпала их жизнь; и он всё так же был влюблён в свою жену, словно в юности, потому любил читать ей стихи, а она любила слушать… Дома его ждали… И потому он должен был выстоять, удержать оборону.

— Генерал, посыльный прибыл из западной крепости Гуйшу! — испуганно прокричал рядовой.

Он только что сменился на посту и то и дело поправлял амуницию, проверяя свои плечи и ощупывая себя.

— Генерал, что нам делать? — продолжал он дёргано и резко, кивнув в сторону противника, скопившегося на другом берегу. Совсем забыв о дисциплине и дистанции, он подошёл вплотную, пытаясь заглянуть в посеревшее от переживаний и бессонной ночи лицо Ли Фэя. Но тот отмахнулся от него, как от кутёнка, толкая в образовавшийся с прошлой ночи сугроб.

— Докладывай, — генерал скрестил руки на груди, играя желваками. Ему не нравился тяжёлый взгляд посланника, как тот хмурил брови и морщил нос. Видно, его люди уже рассказали об их шатком положении здесь, в главной оппозиции и обороне на пути к столице.

— Боевые корабли направляются вниз по Янзцы, разведка прибыла к нам сразу же, как только они были замечены на горизонте. У нас очень мало времени. Вы должны прийти на подмогу, — воин прижал руку к груди, сделав быстрый церемониальный поклон.

— Погоди, — прервал его Ли Фэй, жестом подняв руку, и встретившись с ним хмурым озадаченным взглядом.

Крепость, в которой они находились, была последней заставой на пути к столице. И они ни за что бы не оставили позиции. По предварительным договорённостям это к ним должна была прибыть подмога.

Он подал едва заметный знак, и двое из его личной охраны, верные и хорошо обученные воины, быстро скрутили сомнительного гонца. Тот тут же начал вырываться, выкрикивая, что он свой, что служит при дворце много лет.

Но Ли Фэй вновь поднялся на помост частокола, приказав пленного связать и оставить лежать под пристальным присмотром. Часовым был отдан приказ быть предельно внимательными, не отрывать глаз от границы и громко докладывать о каждом подозрительном действии вражеских войск.

Его гарнизон был самым крупным и обустроенным. Армия отличалась численностью и верностью, в сравнении с людьми в распоряжении других генералов.

Ли Фэй лично трудился над её оснащением и тренировкой, собирая новобранцев по всей империи. Его дом больше не мог похвастаться деньгами и обеспеченной жизнью для многих будущих поколений, но, по крайней мере, он верил, что его земли всё еще будут принадлежать ему и его сыновьям.

«Главное — сохранять спокойствие….» — повторял он про себя, искусно и уверенно держась среди своих солдат, показательно подавая им пример.

Его старые офицеры, друзья и соратники помогут ему, они столько раз обсуждали важность их миссии, здесь, на мёртвой земле, что всё уже было понятно без лишних слов: все, от генерала до рядового знали что отступать некуда, нужно держать позиции.

Ли Фэй вышел перед строем солдат, собравшихся по его приказу. Перед ним замерли шеренги пехоты, поднявшие копья наперебой с мечами. За ними виднелась конница и тёмные силуэты требюше и стрелков.

— Может, историки и литераторы, назовут нас глупцами, — генерал выделял каждое слово, его сильный голос разносился по широкому кругу, скопившихся людей. — Может, и собственные сограждане посмеют сказать нам, что мы сложили за них свои головы бессмысленно, — сделал лирическое отступление он, чтобы перебить и выпустить скопившуюся нервозность. — Но мы, — невозмутимо продолжил Ли Фэй, сильнее выделяя это слово, и придавая приятную тяжесть последующим речам. — Мы. Может, и умрём сегодня, братья! Но знайте же, что не напрасно, мои храбрые и доблестные воины! Мы последняя крепость до ворот столицы! Сражаемся мы за нашу свободу, за наших дочерей, жён и матерей! За наших маленьких детей и пока ещё нерожденных младенцев! Нашей родине сейчас так нужен сильный сплоченный дух её защитников, всё наше мужество и силы! Мы как никто другой очень нужны этой земле. И мы должны и будем стоять до последнего воина. Я буду сражаться с вами, плечом к плечу! Да поможет нам Поднебесная!

Он выхватил свой меч, и лезвие, отполированное до блеска, вобрало в себя всё зимнее солнце, бросив длинный, холодный блик на заснеженный склон.

— Пусть их и больше, но нам есть, что защищать. Они надорвут животы, прежде чем пройдут мимо наших рядов. Наш дух крепче, мы не отступим, как не отступает рой пчёл от защиты своих ульев! У нас есть эта земля под ногами! И она — НАША! За Империю Чэнь!

Рёв, который поднялся в ответ, был криком ярости, поднявшим боевой дух армии. Все очень уважали Ли Фея, им не столь нужно было жалование, как истинная причина следовать за таким благородным генералом. Каждый понимал важность этого часа, и тех свершений, что сегодня выпадут на долю каждого.

За эти годы Ли Фэй с другими генералами, не согласными с императором, снабдили каждую крепость, вдоль реки прибрежных городов требюше и катапультами. Столько, сколько смогли обеспечить. И всем необходимым снабжением, какое удалось раздобыть за свой личный счёт.

Камнемётные машины стояли за частоколом. Артиллерия проверяла их исправность, пехота подводила повозки с камнями из дальних закоулков крепости, и той немногой горючей смесью, что им удалось запастись.

Каждый был погружён в своё дело: кто перетаскивал на насыпь и помосты бочки со смолой, кто разносил еду и питьё, кто проверял снаряжение. Скоро может совсем стать не до еды, если не выпадет мирный час, потому запланированным пайком по возможности постарались накормить каждого заранее. Лучники и арбалетчики перетаскивали связки с заготовленными стрелами.

Генерал повернулся к снежной лесной границе, армия Суй в открытую показывала мнимую рутинную работу по сборке дров и рыбалке. Около некоторых юрт Ли Фэй увидел груду желто-серых бочек, которую тут же накрыли шкурой и принялись кого-то отчитывать. Он видел, что таких же непонятных куч там не меньше, чем больших многоместных палаток.

— Генерал, что делать с гонцом? — подбежал к нему кто-то из его личной гвардии.

— Если это правда человек из Гуйшу, нужно отправить ответное сообщение о вторжении.

Ли Фэй спрыгнул вниз, как в лучшие юные годы, и быстрым шагом направился на поиски своего старого друга среди офицеров.

— Я не доверяю пришлому гонцу, но нам нужно срочно отправить донесение, — он наклонился к нему вплотную, почти сталкиваясь лбами. — Я прошу тебя доставь это лично Жэнь Хуану, генералу личной гвардии императора, что я взываю к нему, как собрату по оружию, обращаюсь к нему как к последней надежде и буду ждать его. Скажи ему несколько раз, что мы ждем его армию и флот с Юга, — вполголоса закончил он, отпуская руку друга. — Пусть она прибудет с опозданием, но мы постараемся продержаться.

Офицер тут же вскочил на коня, уносясь вдаль. Доверять послание бумаге они не стали — в том что гонец будет замечен никаких сомнений не возникало. Его могли перехватить. Ли Фэй кратко помолился о его благополучии и вернулся к своим делам.

— Мне нужны два храбрых юрких бойца для разведки, — подозвал он ребят из тех, что обедали.

Опытные воины нужны были на позициях, потому в рисковую разведку он планировал отобрать везунчиков помоложе.

— Отставить, вольно, — скомандовал он вытянувшимся по струнке юнцам. На миг его лицо приняло досадливое жалостливое выражение. Отправлять на верную смерть вчерашних детей было не простым решением.

— Пойдёте вниз по течению. Ползите, двигайтесь перебежками, — он строго всматривался в их глаза, словно пытался передать через этот взгляд решимость и твердость, которые они ещё не обрели. Оба сдерживали горделивые улыбки, видно, думая каждый о своём, а никак не о сложности задания.

— Вы должны уйти восточнее, вдоль русла. Приметите что-то подозрительное — один сразу бежит и сообщает мне. Второй, — он перевёл строгий взгляд с одного мальчишки на другого, — сидит тихо, следит за каждым движением противника. Как только будет замечена их подготовка к переправе, пускайте сигнальный огонь. Задача ясна? — Ли Фэй сам не заметил, как вцепился в руки мальчишкам, сжимая их в болезненной хватке. — Каждая секунда на счету! Марш собирать сухпаек и наденьте белые шубы.

Пока мальчишки бегом отправились выполнять поручение, генералу выделили и принесли остывший паёк. Он обедал на стене, убийственным взглядом всматривался в лесную чащу, пытаясь что-то разглядеть — уж больно часто противники ходили за дровами. Затем вновь возвращался к осмотру не менее подозрительного берега. Боковым зрением заметив пересменку, он вполголоса приказал:

— Созвать ко мне командиров полков!

Размышляя дальше, Ли Фэй досадовал на ненадежность дерева… Крепость должна быть каменная… но времени создать её в окружении песка и мягкой глины просто не было.

Во рту скопилась горечь, он сплюнул её за частокол, осматривая границы своего берега и всей холмистой местности.

— Найдите незанятый взвод и прикажите топить снег и обливать стены частокола водой. Тщательно, но так, чтобы незаметно было врагу.

— Генерал, так что делать с гонцом?

— Отдать палачу на допрос, — злобно прорычал Ли Фэй, тяжело поднимаясь с места. И, заметив нерешительность бойца, строго добавил: — Исполнять!

Снова спрыгнув с насыпи, он натолкнулся на подошедших командиров.

— Следуйте за мной, — велел он, заходя внутрь крепости и громко стуча дверьми, распахивая их.

Злость душила его изнутри, не позволяя расслабиться. Поэтому он велел командирам устраиваться, но сам с трудом сел на стул и почти тут же вскочил опять, начав расхаживать по комнате туда-сюда.

— Скорее всего, противник был на берегу уже вчера. — Генерал резко остановился возле узкого заснеженного окна. — Иначе слишком удачно «совпало» то, что к утру они оказались уже здесь. Зачем бы им идти, несмотря на метель, они могли выждать и подойти сегодня. А значит успели что-то сделать... — голос его был задумчивым. В голове роились мысли, выстраивая варианты развития событий.

Все командиры молчали, это было так неожиданно — встретить врага на границе, зимой, в канун празднования Нового Года. Каждый не был морально готов к войне, все думали, что она оттянется, хотя бы на «сегодня».

Ли Фэй помнил парочку послов, с которыми познакомился на приёме у императора. И тот жар, с которым они отстаивали силу и воинскую доблесть. Деятельность и смелость в атаке. Не в их принципах было бы бессмысленно топтать берег по ту сторону, запугивая противника. Они скорее придумали бы отвлекающий манёвр или внезапное нападение, а значит что-то уже произошло, только сам Ли Фэй ещё не знает об этом. Но что?

— Я видел бочки на том берегу, которые они тщательно скрывают. Враг намерен спалить наши укрепления.

Командиры потупили взгляды, никто не знал, что же им предпринять. Чем они могут помочь теперь, когда враг уже под стенами. И как защитить свои дома и жизни, когда их могут сжечь живьём, как скот в деревянном загоне.

— Скорее всего, какие-то бочки были уже заранее переправлены. Метель — удачное время для такого манёвра. Иначе мы бы заметили их и обстреляли, утопив подо льдом.

Командиры разом выдохнули и зашумели, кто протестуя о невозможности подобного, кто в удивлении такой догадке. Переправляться в метель по ненадёжному льду? Да кто бы пошёл на такое?

— Наша задача спуститься к побережью и постараться отыскать их схроны. Осмотрите все удобные стрелковые позиции. Хорошо, если я не прав. Но если прав, то мы должны сделать всё, чтобы предотвратить внезапное нападение.

Командиры тут же снялись с мест и отправились отсылать в разведку наиболее опытных и знающих, что искать, бойцов. Идея не была лишена смысла и всё стоило как следует проверить.

В полевой штаб, разбитый на опушке леса с другой стороны реки, ворвался гонец.

— Генерал Ян Су, разведка противника рыскает по побережью. Они обнаружили один схрон со смолой. Остальные припасы тоже в опасности.

Принц вскочил на ноги, словно ему вожжа под хвост попала.

— А я говорил! Нужно было напасть на них ночью! Воспользоваться неожиданностью. Теперь они будут ждать нас! — взъярился он. — Приступить к форсированию Янцзы!

Ян Су в несколько секунд привёл себя в должный вид и покинул палатку. Основные войска только начали подтягиваться, задержанные метелью. И уставших солдат приходилось тут же отправлять ниже по течению, туда, где уже были подготовлены лёгкие суда для переправы.

Используя туман, армия приступила к выполнению своей задачи. Они уже успешно захватили плацдарм на южном берегу и организовали безопасную переправу, когда вверх вдруг взлетела горящая стрела, а в одну из бочек вонзилась другая, заставляя смолу зажечься и начать сильно дымить. Юный разведчик в белоснежной шубе, был уверен, что всё сделал правильно. Уж такой знак его генерал не пропустит.

Он ни о чём не жалел, когда, пронзённый стрелами противника, упал на снег. Его жизнь была ничем — он знал на что шёл.

Ли Фэй, получив известия о высадке, был вынужден немедленно вступить в бой. Его армия уступала войскам Суй в дисциплине и оснащении, но они сражались, как дикие звери. Противник, уставший и не выспавшийся, не готовый к такому скорому после марша бою, дрогнул. Стены крепости, которые они постарались поджечь, тлели вяло, нехотя, больше дымя и мешая видимости, смешивая их ряды.

Генерал гордился своими людьми! Это была битва, достойная быть воспетой в стихах, если кто-то останется в живых, чтобы поведать о ней.

Ян Гуан, номинально командовавший этой атакой, был в бешенстве, совершая одну ошибку за другой. Его дядя, генерал Ян Су, всеми силами старался выровнять ситуацию, но не мог откровенно перечить своему принцу. Казалось, что они уже проиграли. Именно здесь, на этом участке, сопротивление возглавлял генерал Ли Фэй — один из последних способных военачальников империи. Его грамотно укрепленный лагерь, прикрывавший сухопутные подступы к столице, оказался гораздо неприступнее, чем они могли себе представить.

Пора было признать — осада крепости-заставы провалилась.

Но когда Ян Су уже почти был готов отступать, с верховьев реки, как мистический дракон, несущий хаос и разрушения, начал спускаться малоярусный таран, вскрывающий лёд и весь охваченный огнём. Подожжённый, он ввергал противника в страх и сбивал с толку всех, кто видел это величественное зрелище.

Но когда корабль приблизился к ним и дым от его пожара перестал застилать видимость, стало ясно, что следом идут другие корабли. Целая флотилия. Огромные пятипалубные плавучие крепости «лоучуань», оснащенные требюше и арбалетными платформами. Эта армада начала планомерное продвижение вниз по течению Янцзы.

Армада тысячных Флотов! Это сломило патриотический дух защитников крепости.

Чэньские силы, рассредоточенные для охраны множества переправ и крепостей, не смогли противостоять концентрированному удару. Флот Суй, используя преимущество высоты и мощи своих «лоучуань», расстреливал укрепления и чэньские суда с дистанции, на которой ответный огонь был неэффективен.

Вся береговая линия на восток вдоль южного берега была разгромлена вместе с небольшим флотом Чэнь за несколько дней.

Они сражались против многочисленной армии, высадившейся на берег в полном отчаянии. Разгром Ли Фэя лишил государство последнего щита из полевых войск, и дорога на столицу была открыта.

Глава 1. Зеркало отражающее души

Влюбленный слеп.

Но страсти зримый след

Ведет его, где зрячим хода нет.

Лэчан не интересовалась политикой или проблемами брата и мужа. Девушка радовалась жизни, занимаясь живописью, танцами и бесконечными приемами во дворце, считая, что так будет всегда. Но ничто не длится вечно. Благополучию империи настал конец. В их прекрасный мир вторглась кровавая война — армия Суй, сломив оборону на границах, продвигалась все ближе к столице, готовясь атаковать дворец.

Сюй Дэян, получив известия о вторжении, ворвался в покои своей жены и крепко обнял её, готовый отдать всё на свете, лишь бы защитить свою возлюбленную. Но бежать было некуда, кругом шли сражения, а армия завоевателей вместе с награбленным богатством вывозила толпы несопротивляющихся рабов на север.

— С вашим талантом и красотой, в будущем вас может забрать себе в жёны какой-нибудь влиятельный богач, — с трудом собираясь с мыслями, начал он. — В стране царит беззаконие, и, может быть, мы расстанемся с вами, моя прекрасная Лэчан. Но если нам улыбнётся судьба, и мы снова встретимся, у нас должен остаться какой-нибудь символ нашей верности друг другу, — сказал своей возлюбленной жене Сюй, беря в руки её дрожащие ладошки и тщетно пытаясь отогреть их своим дыханием. — Я обязательно разыщу вас, где бы вы ни оказались.

Лэчан тревожно заглянула ему в глаза и с сомненьем в голосе возразила:

— Светлые боги не допустят этого. Ведь я принадлежу только вам! Вы для меня весь мир! Без вас я погибну, — и по щекам её побежали слёзы. — Разве может наша любовь закончиться так? Я лучше убью себя, чем стану принадлежать другому!

— Не думайте об этом, любовь моя. Заклинаю вас, живите! — Сюй взял круглое бронзовое зеркальце с туалетного столика, и с силой, дарованной ему проведением, разломил его на две половины. — Это зеркало, как символ истины, познания и духовного развития, напоминая о бренности материального мира, дарует нам возможность увидеть свою истинную природу и друг друга через отражение в нём. Оно станет нашим талисманом и сможет указывать путь. Я обязательно найду вас, моя принцесса, и мы воссоединимся. Чего бы мне это ни стоило. Если судьба сложится так, что мы разлучимся, то пусть кто-то станет продавать его на рынке от вашего имени. Я обойду каждый рынок в каждом городе и отыщу вас, показав свою половину продавцу. Сломанное зеркало соеденится, как и мы с вами.

В этот момент Сюй чувствовал себя беспомощным. Как бы много он ни трудился, чего бы ни достиг в этой жизни, но он всё равно не может защитить свою жену. Он слаб, недостаточно богат, и у него нет собственной армии. Ему не спасти их жизни и невинность его прекрасного цветка. Эта мысль разрывала ему сердце. Вся прожитая жизнь вдруг показалась совершенно неправильной. Если бы только он мог повернуть время вспять и всё изменить! Мог бы он что-то сделать, чтобы не оказаться сейчас здесь? Не быть лёгкой наживой для врагов, бесправным и беззащитным, не способным сохранить самое ценное?

Ночь, которую они провели в нежных объятьях друг друга, стала последней в их счастливой жизни. На следующий день дворец пал.

Генерал Ян Су, объединивший под своим командованием все войска, беспрепятственно вышел к западным окрестностям столицы. На его взгляд император Чэнь Шубао и его двор проявили полную неспособность к действию. Вместо того чтобы организовать оборону мощных городских стен или попытаться прорвать окружение и бежать, император принял фатальное на его взгляд решение. Он приказал командиру своей элитной гвардии, генералу Жэнь Хуану, оставить боевые посты и стянуть все лучшие войска внутрь императорского дворца.

Этот приказ парализовал последние возможности к сопротивлению. Когда войска Суй пошли на общий штурм, они обнаружили внешние укрепления почти пустыми. Преодоление городских стен превратилось в формальность.

Довольно бодрый для своих лет старик, сменивший за свою жизнь два поколения Южной династии, спокойно встретил генералов вражеской армии в воротах города и склонился перед ними, как перед своими новыми господами, принимая их власть и право распоряжаться им. Цзян Цзун не испытывал сомнений и угрызений совести, встретив их со всеми почестями и предложив служить династии Суй верой и правдой, как истинным властителям Поднебесной.

У ворот императорского дворца, где гвардия Жэнь Хуана так же добровольно, по приказу своего повелителя, сложила оружие, император Чэнь Шубао был взят в плен, что символически и практически означало конец династии Чэнь и окончательное объединение Китая под властью Суй.

Толпы захватчиков ворвались в стены их дома.

Цзян Цзун в истории запомнится как «трижды предатель». В эпоху, когда верность династии считалась высшей добродетелью, он прославился тем, что служил трём сменявшим друг друга династиям и был влиятельной фигурой при нынешнем императоре и двух его предшественниках. Был блестящим поэтом, знатоком классики и мастером «Дворцового стиля». Он прославлял гедонистический стиль жизни Южных аристократов, чуть ли являясь его зачинщиком и прародителем. Но погибать ради своих идеалов казалось ему глупым, и он легко поддался течению перемен и перешёл на сторону нового правителя.

Словно демонстрируя владения новому императору в лице его генералов, он торжественно распахивал все двери и показывал всё самое ценное. Он лично отдал войскам всех наложниц Шубао, которые могли носить его детей и представляли угрозу для захватчиков трона, а затем сопроводил их к покоям принцессы Лэчан, как к единственной наследнице и последней носительнице крови династии Чэнь.

Запертые двери с треском распахнулись — драгоценный сандал треснул и застонал под ударами могучих северных воинов.

Ян Су, войдя внутрь, брезгливо поморщился, видя обнявшуюся и даже не помышляющую о сопротивлении пару. В один шаг он приблизился к ним и буквально выдернул принцессу из рук её мужа, откидывая его в сторону.

— Нет! — закричал Сюй Дэян и бросился к жене. — Позвольте нам остаться вместе.

Но узкий клинок пронзил его живот, не позволяя приблизится к генералу. Лечан взвизгнула, увидев растекающуюся по одеждам кровь и ослабла во вражеских руках, теряя сознание.

Сюй Дэян не почувствовал боли, только головокружение и тошноту. Он неверяще ощупал собственную рану и посмотрел на испачканные в крови руки. Всё просто не могло закончится вот так, словно жуткий кошмар. Его прекрасная Лэчан не могла оставить его, ведь они предназначены друг другу! Хотелось кричать и стенать, но он не мог произнести и слова, медленно оседая на мазаичный пол, залитый его собственной кровью.

В это было невозможно поверить. Это было несправедливо и неправильно. Так не должно было быть. Но для них всё было кончено.

Глава 1. Истины горькая чаша

Не переживайте по несбыточному. Совершение

ошибки — это не великое преступление. Не позволяйте

им портить вашу жизнь. Не позволяйте негативу

занимать мысли. Нет ничего плохого в ошибках!

Сюй Дэян приходил в себя тяжело. Губы и горло пекло от жажды. Едва он шевельнулся, к его губам тотчас поднесли прохладную чашу с горьковатым отваром.

Сделав несколько глотков, Дэян понял, что даже такое нехитрое дело отняло у него почти все силы, и он снова обмяк на подушках. Но глаз закрыть себе больше не позволил.

— Лэчан… — прохрипел он, царапая сухими звуками собственное горло.

Сознание тут же подкинуло ему: её испуганные глаза, дрожащие пальцы, сжимающие его руки и тот последний взгляд, которым они обменялись. Он бы тут же вскочил с постели, если бы не пронизывающая всё тело боль, тошнотворная, такая, какую он никогда за свою жизнь не испытывал. И слабость. Парализующая, будто он совершенно не способен шевелиться.

Как же ему хотелось увидеть Лэчан! Понять, как она? Жива ли? Всё ли у неё хорошо? Он бессмысленно напрягал шею, пытаясь оглядеться и понять, где находится, но незнакомые покои приводили его в замешательство.

— Тише, тише, мой юный друг, — с улыбкой похлопал его по руке старик Цзян Цзун и снова попытался напоить. — Она жива и благополучна. Их с братом вывезли в столицу Северной Суй, но сохранили обоим жизни. Всё обошлось без казней и ненужной крови.

Сюй Дэян вспомнил, что именно этот человек привёл захватчиков в его покои, и начал активно сопротивляться. Но сил на это у него совершенно не осталось.

— Ну-ну, не стоит так буйствовать, — раздался другой голос, тоже знакомый, но меньше всего сейчас, рядом с собой, он ожидал услышать именно его. Что делать здесь, в захваченной империи, великому Юань Кую из Западной Лян? Хотя и той ведь уже не существовало…

— Предатели… — снова попытался заговорить Дэян, остервенело вглядываясь в бесстыжее лицо Цзян Цзиня.

Куй лишь усмехнулся и помог старику Цзян Цзуну напоить раненного лекарством.

— Вам вредно говорить и шевелиться. Вы потеряли много крови. Мне пришлось наложить швы, но рана не опасна. Вам очень повезло! А ещё повезло, что я был во дворце. Всех лекарей призвали помогать раненым солдатам на границах. Вас могли просто не успеть спасти.

Так, тихо ведя беседу о произошедшем, Куй и Цзун обмыли, перевязали раны больного и снова уложили его в постель.

— Вы считаете нас предателями, — спокойно говорил седой старик усаживаясь удобней. — И вам, вероятно, будет сложно понять мой поступок, ввиду вашей юности и бушующих внутри страстей. Но мы с Юань Куем и Чэнь Шубао спасли то, что могли. Так, как могли.

Цзян Цзун старчески покивал сам себе, страдальчески поджав губы, и продолжил.

— Книги и свитки, ценные произведения искусства и древности, собранные императором за все годы его правления — всё это мы сумели сохранить для потомков. И пусть дворец и павильоны разграблены, но мужественное решение Шубао не оказывать сопротивления и не давать дозволения своим генералам вступать в сражение спасло множество жизней и то малое, или, может, самое нужное, что понадобиться будущим поколениям.

Сюй Дэян в ужасе округлил глаза и снова попробовал приподняться с постели, но Юань Куй с силой надавил ему на плечо, прижимая к матрасу.

— Не имеет значения, кто стоит у власти, если народ сыт и благополучен, а наши ценности, на алтарь которых все мы сложили свои жизни, так же тверды, как и раньше, — произнёс он.

— Люди сохранили свои жизни и семьи. Часть земель будет отдана в казну новой империи, но всё же даже аристократия сохранит свои богатства и почти не понесёт ущерба. Это стоило того, — уверенно продолжил Цзян Цзун. — И те, кто противился воле своего императора, лишь глупцы, слепо тыкающиеся в препятствия на жизненном пути, не видя общей картины. Они отдали свои жизни и разрушили свои семьи бессмысленно.

— Лэчан… — снова простонал Сюй Дэян и обречённо уставился в потолок.

Ему была безразлична судьба остальных — его любимая сейчас не с ним, а в далёкой чужой стране, она совсем одна. Как же так? Она же не свиток, не драгоценная ваза, не изящное украшение — она не достояние государства, а живой человек…

— Шубао всегда хотел, чтобы она была счастлива. Заботился о ней, и не возражал вашему браку лишь от того, что не желал ей только страданий плена, — сочувственно похлопал его по руке Цзун. — Ваше счастье было обречено, но это чудесно, что оно у вас было. Шубао тебе благодарен, что ты подарил его сестре возможность узнать, что такое настощая любовь.

— Принцессу Лэчан забрали в качестве военного трофея. Её не смогут отпустить, как кровную родственницу престола. И держат, чтобы деморализовать остатки бывшей империи Чэнь и предотвратить возможные восстания. Не все генералы согласны были просто сдать свою страну. Если бы у них была принцесса Лэчан или другой представитель королевской крови, то они вполне могли бы сплотиться и попробовать отбить Южную Чэнь у захватчиков. Поэтому и всех наложниц с детьми императора так же забрали в столицу Суй, — обречённо поведал ему учитель Куй.

Сюй Дэян не мог ничего сказать, но в глубине души он протестовал против этого. Лэчан принадлежала ему! Она была его душой, предназначением самой судьбы! Как мог он согласиться с тем, что её свобода и жизнь, отданные братом врагу, стоили благополучия целой империи? А как же выбор самой Лэчан? Готова ли она была на это? Знала ли, что ждёт её в будущем? Или Шубао решил всё в одиночку?

Едва встав на ноги, Дэян отправился на поиски своей прекрасной жены. Лэчан была захвачена в плен, но обломок зеркала грел его душу надеждой, что он отыщет её и они снова будут вместе.

***

— Пусть, я умру, но мои труды, моё бессчётное количество сборников самых выдающихся умов, будут храниться вечно. Я создал память народа и всего человечества, которая будет передаваться из поколения в поколение! Формировать молодые умы и дарить им возможность видеть больше, чем просто суетность жизни, — вот к чему стоит стремится! — в очередной раз ответил Шубао.

Ян Цзянь безумно рассмеялся, и, криво улыбаясь, продолжил:

— Ты считаешь великими творениями этот мусор? — подхватил он один из свитков и с садистским удовольствием медленно изорвал его в мелкие клочки.

Он повторял это снова и снова, уничтожая один свиток за другим, и каждый раз вздрагивающее лицо Шубао было для него слаще любых побед, которыми он прежде благовейно наслаждался. Император Ян Цзянь много кого повидал на свете, но впервые он видел такого глупого и смешного человека.

— Нет никого в империи Суй, кому был бы интересен император Шубао, как творец. Ни одного человека, который оценил бы эту писанину и поговорил о так лелеемой тобой литературе. И нет больше Южной Чэнь и тех, кто подобострастно ползал перед тобой, готовый рыдать, восхваляя всю эту ерунду!

Пленник молча следил за его руками, отчаянно пытаясь понять, что именно уничтожают, вспоминая, есть ли копии… Император Суй вновь и вновь подтверждал своими действиями то, что творения Шубао ничьи сердца не тронули, а что может быть худшим наказанием для поэта?

Сломать последнего представителя династьи Чэнь было величайшей целью императора Суй и ярым его желанием, с тех пор, как он ознакомился с «творчеством» поэта-Шубао. Было стыдно,видеть как великим народом Хань управляет такой шут на троне. Писака, воспевающий «великие лиры» поэзии и увлекающийся всем, только не управлением государства. Шубао был живым оскорблением самой идеи власти.

— Мне доставляет огромное удовольствие видеть, как ты страдаешь, — Ян Цзянь наклонился к нему, и вновь безумная улыбка озарила его лицо. — Как больше не можешь делать то, что считал достойным. Мы сломаем саму суть тебя — ты больше никогда не сможешь творить. А если посмеешь… — он швырнул в жаровню целый фолиант, и пламя жадно лизнуло страницы, — то всё это умрёт здесь, вместе с тобой.

Да, Южная Чэнь прекратила своё существование, но Ян Цзянь не льстил себе — это не было ни заслугой его стратегии, ни боевым достижением его генералов. Шубао отдал страну в его руки добровольно, без всякого давления. И внутри, вопреки всему, засело чувство досады и побеждённости. Униженности перед врагом — над ним и его усилиями посмеялись. Восемь лет подготовки и планов! Зачем?

— Я велю топить печи твоей «великой библиотекой». И все твои старания обратятся в пепел, годный лишь на удобрение полей.

— Ты не можешь этого сделать! — в ужасе отшатнулся Шубао. — Была договорённость! Я выполнил своё: сдался. Так и ты сдержи слово, сохрани культурное наследие, это очень важно… Ты дал слово! Ты дал слово, что не станешь разграблять мой народ и мои земли.

Возмущению и праведному гневу его не было предела. Он искренне думал, что есть непересекаемая черта. У всех людей. Что нельзя даже «помыслить» о таком злодеянии над литературными творениями… Он судил людей по себе и считал, что Сын Неба, истинно достойный трона, не может следовать дорогой слепых разрушений. Шубао поражался тому, что не все императоры духовно обогащены.

— Сжигание книги — грех больший, чем убийство… Это уничтожение своего будущего! Многих людей и поколений, которые будут жить после нас! Ты не осмелишься! — дрожащим голосом на высоких нотах возразил Шубао.

На что в ответ Ян Цзянь во весь голос рассмеялся громким оглушительным звоном.

— Я? О нет, конечно, я не стану заниматься этим, — он радушно обвёл рукой зал, заваленный бумагами и книгами. — Ты сам будешь жечь их! Или умрёшь в холоде! — И тут же теряя интерес к пленнику, он обратился к слугам — Не топить эти комнаты. И вынести отсюда всё, что может гореть, кроме библиотеки и свитков. О, и принесите ему чистые листы бумаги. Пусть творит, если не может иначе. А потом — пусть греется плодами своего гения.

Чэнь Шубао не знал… Не мог знать, пока его не пленили, пока он не оказался единственным живым существом в этой холодной пустоте, в этом безлюдном зале, где его творения никто не мог ни прочесть, ни восхититься. Они никому не были нужны. Но вскоре он узнал, что тело его сильнее души. Что жажда выжить сильнее внутренних убеждений, и как же каждый раз был приятен этот тёплый маленький огонёк, согревающий руки. Вот только с каждым днём он ощущал, как слабеет его дух и разум, как он теряет самого себя, среди многочисленных насмешек, бесконечно вырывая любовно исписанные листы бумаги и поджигая их в жаровне.

Он был сломлен и раздавлен. И так и не узнал, что часть его библиотеки, самые ценные свитки, были тайно спасены. Ученые и придворные рисковали жизнью, чтобы труды императора Чэнь Шубао и других писателей того времени, не затерялись среди разгрома. А то, что было уничтожено, восстанавливали по памяти. Золотой век культуры Хань прекратил своё существование, но не сгинул бесследно.

Принцесса Лэчан же была так прекрасна, что не смотря на явные отрицания Южных идеалов и возносимой ими красоты, Ян Су — бывший генерал и брат действующего императора — потребовал её себе в наложницы.

Он обратил на неё внимание сразу — юная распутная прелестница должна была скрасить его тихие годы на пенсии. И зорко следил, чтобы никто не смел приближаться к ней всю дорогу обратно на родину.

Лэчан не спала ночами, ей всё чудился этот злостный клинок, пронзивший мужа. Она не могла поверить, что он погиб, и хотела узнать, что с ним. Вдруг он нуждается в помощи?

По прибытию в столицу жизнь Лэчан почти не изменилась. Принцесса была по-прежнему окружена слугами и роскошью дворца. Обряжена в шелка, досыта накормлена самыми изысканными блюдами. Только внутри была пустота. Она снова и снова вспоминала любимого. И кровь… Казалось, она была повсюду. Шли дни, но новостей не было. Оттого ей было всё печальнее, ночами она горько плакала, ей хотелось верить в лучшее, но сердце содрогалось от тоски по Сюй Дэяну и отказывалось биться вдали от него.

Принцесса подняла свой осколок зеркала и вгляделась в отражение… Он обещал ей, что они будут вместе, что он всё исправит. А теперь он мёртв? Она отказывалась верить в подобное.

Он обещал… Клялся найти её.

Мерзкий старик, которому она теперь принадлежала, был отвратителен! Груб, неучтив и вечно ей недоволен. Он часто кричал, что она бесполезная глупая кукла, не умеющая доставить ему удовольствия, но это совершенно не трогало Лэчан. Меньше всего в жизни её интересовало мнение постороннего мужчины.

Но слуги сочувствовали ей и относились со снисхождением к тихой печальной принцессе, стараясь порадовать пленницу хоть чем-то. Старый слуга, приставленный к её покоям, смотрел на поблёкшую и страдающую в тоске девушку с отеческой жалостью.

— Могу я обратиться к вам с просьбой? — как-то спросила она пожилого мужчину. Голос её был слабым, а глаза давно потеряли интерес к жизни.

— Да, моя госпожа, — с доброй улыбкой ответил он, скрывая своё удивление от её заинтересованности хоть в чём-то. — Я сделаю всё, что могло бы хоть немного порадовать вас.

— Мой муж, — тихо начала она, всё ещё сомневаясь в этом решении, но жить в бездействии дальше, не имея возможности узнать ни о чём случившемся, и даже о судьбе своего брата, было выше её сил. — Он будет искать меня. Мы договорились что найдём друг друга по половине зеркала. — Лэчан с надеждой взглянула на собеседника. — Не могли бы вы пойти на базар и выставить его на продажу? И тогда он увидит его и покажет свою половину. И я хотя бы буду знать, что он жив и благополучен.

Старик с состраданием посмотрел на бледную исхудавшую девушку и согласился, из желания помочь ей. Он каждый день в свободное время ходил торговать обломком драгоценного зеркала, не особо веря, что муж принцессы действительно жив. И уж тем более, что он решиться на отчаянный шаг разыскивать её.

Но в один из дней он всё же увидел вторую половину зеркала. Абсолютно такую же, как та, что он держал в собственных руках.

— Невероятно, мы все были убеждены, что вы мертвы… — ошарашенно сказал старый слуга, глядя на измождённого мужчину, утверждавшего, что он муж прекрасной принцессы Лэчан. — Но вам нужно забыть о ней. Теперь ваша жена наложница министра Ян Су. И я вас уверяю, что она живёт благополучно и безбедно. У министра нет других наложниц, а жена давно умерла. Лэчан никто не обижает и все балуют. И всё, что её огорчает — это мысли о вашей гибели. Но теперь я смогу передать ей, что вы выжили и её сердце успокоится. Позвольте мне забрать вашу половину зеркала, чтобы она поверила мне?

В отчаянии Сюй написал на своей половине зеркала стихотворение и передал слуге. Мысль о том, что его Лэчан больше не принадлежит ему разрывала сердце. Он не мог поверить, что больше никогда не увидит её. Но что он мог предпринять?

«Вы оставили меня со своим сломанным зеркалом.

Теперь зеркало вернулось, но не Вы.

Я больше не могу видеть своё отражение в зеркале,

Только яркий лунный свет, но не Вас».

Глава 2. Уасет - «Властвующий город» пересечения жизни и смерти

Кто делает вид, что много знает

и ко всему способен, тот ничего

не знает и ни к чему не способен.

Предрассветная мгла над УасетомДревние египтяне называли Фивы город Уасет («Город жезла уас», «властвующий город»), или Ниут-ресет («Южный город»). была самой желанной порой — ночная прохлада еще держалась, не сдавшись наступающему зною, и воздух становился влажным от дыхания Великой Реки. Город, слепленный из глины и песка волей фараона, уже бодрствовал, набравшийся сил для нового дня. На востоке, над горизонтом пустыни, небо начинало тлеть рубиновой кистью, предвещая скорый приход Ра — главного покровителя Уасета.

Город жил в едином ритме, подчиняясь солнцу, и пока оно еще не перешло от утренней ласки к дневному гневу, Уасет использовал эту передышку в своих целях. Каждый в нём, от раба до сановника, знал незыблемое правило: все важные дела нужно успеть до полудня. Сейчас, в предрассветные часы, уже кипела работа, звучали голоса, двигались повозки. Но стоит солнцу подняться в зенит, и его свинцовый жар заставит умолкнуть даже рынок. Наступит сиеста — священное время покоя, когда город погрузится в дремоту, прячась от палящего гнева Ра за толстыми глиняными стенами. Улицы опустеют, и единственным звуком будет назойливое жужжание насекомых, которым гнев богов был ни по чём.

Солнце, поднимаясь из-за восточных гор, первым делом касалось долины царей, что лежала на западном берегу Нила. Колоссы её были видны издалека, как смутные призраки в утренней дымке, напоминая каждому о могуществе древних Повелителей Двух Земель. Для реммет «Реммет» — это самоназвание жителей Египта, означающее просто «люди» это был не просто вид — сакральное напоминание. Западный берег был царством мёртвых, землей вечности, куда каждый вечер уходило солнце, чтобы к утру возродиться вновь. Восточный берег, где кипела жизнь, был царством живых. И весь Уасет каждое утро просыпался в этом напряжении между двумя мирами, раскачиваясь, между суетой жизни и безмолвием вечности в такт дыханию Амон-Ра.

Нил был не просто водой, — он был кровью, текущей в жилах Кеметасамоназвание страны, которое произошло от названия плодородной чёрной земли долины Нила, которая была основой египетского государства, его главной дорогой и мерилом всей жизни. Река разделяла страну не только на «этот» и «тот» берег, но и на Две Земли, которые фараон, Повелитель Обеих Земель, связывал воедино своей волей.

Раньше Фараон был живым воплощением единства Юга и Севера — Верхнего и Нижнего Египта. Его пшентдвойная корона фараонов, специфический головной убор правителя египта, объединявший белую корону Верхнего Египта и красную корону Нижнего Египта, символ власти над Обеими Землями был зримым символом этой священной унииОбъединение, союз.. Он был тем, кто не давал «Двум Землям» распасться, поддерживая вдоль всего Нила порядок Маат — богини мировой гармонии.

Сейчас же власть местных номархов (правителей) стала настолько сильной, что Египет фактически разделился на несколько независимых или полунезависимых территорий. В отличие от Древнего царства, не было единого централизованного государства и фараона, который управлял бы всей страной. Несколько правителей параллельно объявили себя фараонами, и отдельные номархи продолжали управлять своими землями, сохраняя лишь некоторые элементы государственности. Номархи самого Уасета вели происхождение от местного властителя Иниотефа Старшего и создали XI династию фараонов.

С юга, теснимого пустыней, Нил нес живительный ил и барки с бивнями слонов, драгоценными маслами, чёрным деревом и другими сокровищами. На севере он разливался плодородной дельтой, открываясь в Средиземное море. Уасет же стоял на стержне этой великой реки, в самом сердце Верхнего Египта.

Столица просыпалась, и её голос, грубый и многоголосый, был голосом самой Жизни, обращенной к лику Вечности, что безмолвно взирала на нее с противоположного берега.

На юге доносилось размеренное пение жрецов, там высился храмовый комплекс Карнака и располагались три религиозных центра, посвящённых божественной триаде: Амону-Ра, Мут и Хонсу. Храмы были центрами знаний: медицины, астрономии, математики, архитектуры. Они обеспечивали благосклонность богов-покровителей ко всему Кемету. От их ритуалов, по мнению реметтян, зависел разлив Нила, урожай и сама стабильность мира. Без их благословения власть фараона теряла сакральное оправдание.

Сюда, на широкий, вымощенный плитами и украшенный статуями сфинксов проспект, уже стекалась вереница слуг с дарами, жрецы в белоснежных льняных одеждах и горожане, желавшие вознести молитвы. Густой, сладковатый запах жертвенного курения — смесь мирры, ладана и цветов — наполнял утренний воздух. Храм был не только религиозным, но и экономическим гигантом: его амбары ломились от зерен, а мастерские не уступали фараоновым.

На севере города, над всей этой суетой безраздельно властвовал Пер-аа — «Великий Дом» фараона. Это была цитадель светской власти, откуда исходили приказы, распоряжения и воля самого Повелителя Двух Земель. Его воля была законом для мира живых. Пер-аа не поражал высотой — дома знати тоже тянулись к небу и были в ровень ему. Но он подавлял масштабом. Огороженный высокой стеной, расписанной сценами бесчисленных побед, он был городом в городе: со своими садами, прудами для лотосов, казармами стражи и бесчисленными амбарами. Его стены из выбеленного песчаника пылали ослепительно белым в лучах Ра, являя собой воплощение чистоты и мощи того, кто обитал за ними.

Из-за стен Пер-аа, пройдя через массивные кедровые ворота, украшенные бронзой, вышел человек, чья осанка, безукоризненный льняной схенти и золотой перстень с печатью кричали о его статусе громче любой свиты. Его кожа, умащенная кедровым маслом, мягко блестела в утренних лучах, отталкивая палящий зной. От него веяло дорогим смешанным с запахом ладана — ароматом, который в Уасете означал власть и близость к трону.

Потифар — начальник царских телохранителей — был доверенным человеком фараона и не последним лицом в свите са-Ра«сын солнца» титул фараона, он обладал значительным весом в обществе, важной должностью и незапятнанной репутацией. Близость к правящей династии и богатство делали его завидным женихом и настоящим призом для любой женщины. Но сердце его много лет назад было завоевано и навсегда отдано одной-единственной — его жене. Зулейха, чья красота, как шептались длинные языки, могла пробудить ото сна самого Осириса, а ум — посрамить Исиду, была для него истинной наградой за благочестивость и праведные труды. Каждый день Патифар благодарил богов за то, что они подарили ему это счастье и удачу. Он добросовестно исполнял свой долг на службе и в браке, был разумен в тратах, добр к людям, его окружавшим, и искренне считал себя одарённым благословением за собственную праведность.

Прохлада утра была обманчива. Именно поэтому Потифар спешил, заставляя сопровождавшего его слугу почти бежать рядом, поспевая за широким шагом господина. Утренний доклад был завершен, стража сменена, и теперь у него было несколько часов до следующей аудиенции — время, которое он намеревался потратить, отправившись на базар. Сегодня прибыл новый караван с севера и он желал осмотреть новинки, и подобрать что-то на подарок жене. Потифар всегда старался приобрести для неё что-то необычное или красивое, чтобы не дать прекрасной Зулейхе затосковать в отсутствии мужа.

Дорога была вымощена почти ровными плитами известняка или плотно утрамбована смесью глины, песка и мелкого гравия, которую рабы регулярно поливали водой, смиряя вездесущую пыль. Но песок всё равно скрипел на зубах и вздымался облаком, поднятый ногами многочисленных прохожих. Воздух был густым коктейлем из аромата потных тел, сладковатого дыма от сжигаемого кизякаПрессованный навоз, употр. как топливо в степных районах на юге и востоке., жареного лука и чечевицы, нежной сладости цветущих по берегам нильских лилий. Тяжёлая мешанина запахов сопровождалась вездесущим дыханием Нила — пахло влажной глиной и тиной.

На причалах из неотёсанного камня кипела настоящая работа. Берега здесь густо заросли папирусом и тростником. С рыбачьих лодок с парусами, выцветшими до цвета пыли, выгружали улов — серебристую тиляпию и огромных нильских окуней. Рядом шныряли легкие папирусные лодчонки местных торговцев, спешивших первыми разобрать лучший товар.

Дальше, под пронзительные крики пролетавших над водой ибисов, швартовались широкие грузовые баржи, доставившие с верховьев Нила песчаник для вечного дома богов, сосуды с вином и гранит для устремленных к небу обелисков.

Потифар пересек оживленную площадь у порта, где в облаках известковой пыли сотни полуголых рабов, обливаясь потом, выгружали с барок тяжелые каменные блоки под крики надзирателей. Гул стоял оглушительный — скрип лебедок, глухие удары груза о настилы, отрывистые команды. Воздух был настолько густым, что им было почти невозможно дышать.

Свернув в сторону главного рынка, Потифар словно перешел в другое измерение. Давящая монотонность портовой пристани сменилась хаотичным, пестрым громким многоголосием торговой площади.

Всё вокруг кипело, как растревоженный улей. Яркое солнце заливало светом барки и палатки, заставляя золотые украшения торговцев сверкать, как маленькие солнца. Крики разносчиков, запахи жареных лепешек, дорогих благовоний, масел и кожи, пряностей с востока, сладковатой вони испорченной рыбы и зверинца, где мычали телята и блеяли овцы — всё сливалось в один оглушительный гимн жизни.

Именно сюда, в этот шумный хаос, стекались все товары, включая заморские диковины.

Потифар, не обращая внимания на зазывавших продавцов, направился в тот сектор рынка, где торговали купцы, приплывшие из-за моря. Здесь прилавки ломились от диковин: бус из фаянса и стекла, сосудов причудливой формы, заморских тканей.

Его цепкий взгляд сразу выхватил непривычный предмет — старинное бронзовое зеркало, выполненное в виде полукруга. Оно лежало на бархатной подушке и, казалось, не отражало свет дня, а скорее само излучало прохладное сияние далеких звезд. Форма была непривычной, а работа действительно тонкой, ярко выделялась на фоме других побрякушек. По полукругу вдоль идеальной зеркальной поверхности вились нежные литые узоры, словно нарисованные кистью художника. Изящная вязь, обрамлявшая безделушку, притягивала взгляд. Патифар поднял его и покрутил в руках. Обратная сторона была испорчена грубо процарапанными в бронзе надписями. Но, не смотря на неаккуратность самой гравировки, иероглифы были выведены ровными столбцами. Явно опытной рукой, не один год изучающей искусство каллиграфии. Края надписи были затёрты временем и сглажены годами.

— Сколько ты хочешь за него? — бросил он торговцу, не отрывая взгляда от находки.

— Это не простое зеркало, мой господин, — льстиво начал торгаш, — Оно принадлежало китайской принцессе, разлучённой со своим возлюбленным мужем. И когда-то было разломленно на две половины. По этим половинам влюбленные смогли отыскать друг друга и вернуться домой. Они прожили вместе ещё сорок лет и больше никогда не расставались! Это символ вечной любви.

И торговец процитировал стихи, написанные на обратной стороне мужем красавицы, которой это зеркало некогда принадлежало.

Потифар выслушал его с легкой усмешкой. Если присмотреться, то надпись была даже милой — несла в себе печать искренности минувших в веках чувств чужой любви и ни сколько не портила дорогое изделие. Всё же вещь была качественной и необычной. Как раз годилась на подарок его драгоценной жене, порадовать её милой безделицей и развлечь интересной историей. Он не стал торговаться. Да и в истории торговца он не сомневался. Патифар был не тем человеком, которого можно было надуть пустыми байками. О его добросовестности, честности, добродетели и любви к жене знали все. И подарки привозили ей самые достойные со всего света, не рискуя обманом или подлогом продать пустую побрякушку. Ведь и наказал бы за подобное начальник царских телохранителей тоже добросовестно, со всем старанием.

Торговец, довольно потирая руки, тут же достал небольшие весы и набор каменных гирек. Потифар молча вынул из кожаного мешочка на своем поясе несколько небольших серебряных колец шентинебольшие кольца или гирьки из серебра или меди, использовавшиеся в Древнем Египте в качестве денег и отдал продавцу. Тот бережно положил их на чашу весов и стал подбирать гирьки, бормоча себе под нос расчеты.

Едва сделка завершилась и зеркало перекочевало к сопровождающему господина слуге, как к начальнику телохранителей подскочил другой торговец — смуглый караванщик в пыльной полосатой одежде. Он давно топтался неподалёку и явно ожидал, когда начальник царских телохранителей освободится.

— Не желает ли многоуважаемый господин взглянуть на рабов с севера? — почтительно проговорил он. — Мой караван доставил их из Речену, что за Синаем, прямиком из земли Ханаанской. Рабов еще не выставляли на торг, но я подумал, что такому благородному и образованному мужу наверняка может приглянуться кое-что из нашего товара.

Сегодня Потифар был настроен благосклонно. Он милостиво кивнул, позволяя сопроводить себя к рядам с рабами, которые стояли под навесом, спасаясь от палящего солнца.

В конце концов найти хорошего слугу всегда было непростой задачей. Возможно, боги вели его на рынок, чтобы спасти чью-то бренную душу и отблагодарить за этот достойный поступок своего праведного последователя. Ведь не во всякой семье к рабам относятся с подобающей заботой и достаточной милостью. В его доме рабов не били, одевали соответственно статусу хозяина и вдосталь кормили. Мужчина никогда даже не задумывался издеваться над несчастными, памятуя, что те тоже живые создания. Что, впрочем, не мешало использовать их по назначению — у каждого было свое дело и занятие. Бездельников Патифар презирал так же сильно, как и лгунов.

— Взгляните вот на этого, — тут же представил ему товар работорговец. — Он обучен грамоте, знает несколько языков и за весь путь не доставил нам ни каких хлопот. Его зовут Юсуф, господин.

Раб сразу понравился Патифару. Даже будучи тощим и заморенным, тот держался достойно, не как крестьянин или воин. Под налётом усталости и пыли проглядывали красивые, возможно даже благородные, черты лица. В нём было видно человека с образованием, знающего себе цену, но не кичащегося собственной значимостью, а смиренно ожидающего постигшей его участи. На его тощие щиколотки были надеты тяжелые, почерневшие от времени кандалы. Но даже в них он казался не пленником, а потерявшимся путником, по воле рока оказавшимся на дне жизни.

— В моем доме тебя обеспечат всем необходимыми и не будут наказывать понапрасну, — ровным тоном сказал Потифар, глядя ему в глаза. — Готов ли ты служить мне верно?

Раб встретил его взгляд, и на его лице появилась открытая, светлая улыбка. — Я с радостью пойду к тебе в услужение, господин. Я видел тебя во снах, объединивших наши судьбы.

«Блаженный…» — мелькнуло у Потифара в голове. Но в этой ясности и странной уверенности была какая-то притягательная сила. — В моем доме тебя не тронут, — твердо сказал он, а затем обернулся к торговцу: — Я беру его.

— О, мудрейшее решение, господин! — обрадовался торговец. — Вы не пожалеете! Он не простой раб! Говорят, он даже пишет стихи.

Но Потифар, не желая слушать льстивые похвалы, жестом остановил его. Молча достал несколько шенти, и протягивая их в руки торговцу, отдал распоряжение: — Пусть его отмоют, накормят и доставят ко мне прилично одетым.

Его взгляд еще раз скользнул по юноше, застывшему в своих кандалах, словно в веригахтяжёлые цепи, кандалы или оковы, которые религиозные подвижники носили на теле для самоистязания и укрощения плоти с невозмутимым спокойствием. «Блаженный… или… избранник богов?» — пронеслось в голове. Если торговец предложил его именно ему, Потифару, минуя открытые торги, значит, в этом рабе и вправду было нечто особенное, что не каждый мог разглядеть или оценить. И уж точно дело было не только в красоте — иначе юношу уже давно бы прибрали к рукам те, кто ценит в рабах лишь телесную оболочку, как распутницы, которым мало своих мужей, или овдовевшие аристократки. Ведь каждый в Кемете знал, что Потифар верен своей жене и благочестив в помыслах, потому Потифару никогда не предлагали красивых рабынь.

Мысль о том, что, возможно, сама судьба через этого торговца подводит ему слугу, который станет не просто работником, но чем-то большим, на мгновение показалась Потифару заманчивой. Дом его был образец благочестия. И если уж боги посылают ему такого необычного раба, то это не просто удачная покупка, а некий знак — испытание или награда за праведность.

— Отнеси подарок госпоже, и обязательно перескажи ей историю зеркала, рассказанную торговцем, и стихи, что здесь нацарапаны, — велел он сопровождающему слуге.

А затем Потифар с чувством исполненного долга направился прочь от рыночного шума назад, в Пер-аа.

Район между северным храмовым кварталом и южным «Великим домом» был Миром Избранных, обителью знати. За этими стенами царила иная жизнь — тихая, размеренная и прохладная. Улицы здесь были шире городских.

Стены домов сложены из сырцового кирпича, но непременно побелены известью, что было знаком статуса. Маленькие, высоко расположенные окна были забраны ажурными каменными решетками, отбрасывающими на отполированные полы причудливые узоры.

Тень, падавшая от высоких стен, была не прохладной, а душной, почти осязаемой, пахнущей пылью, сладковатым кипарисом, медом, дорогими благовониями, смешанными с запахом раскаленного камня. Тишину нарушали шаги стражи и приглушенные звуки из-за стен домов: отрывистые команды надсмотрщиков во внутренних дворах, плач ребенка, звон посуды. Изредка улицу пересекали члены семей знати в паланкинах, сами вельможи и их слуги, бегавшие по делам своих хозяев, или группы рабов, согнувшись под тяжестью корзин с провизией или кувшинов с водой. Их босые ступни, покрытые серой пылью и старыми мозолями, привычно и быстро перебирали по раскаленным плитам мостовой. Некоторые, кому повезло больше, были обуты в простейшие сандалии из волокон папируса. От рабов исходил тяжелый запах пота, смешивался с остальными ароматами.

За высокими увитыми виноградом стенами скрывался прохладный внутренний двор, и большой сад с прудами и аллеями, словно настоящий оазис.

Зулейха в жаркий полдень находилась в купальне, смежной с её женскими покоями. Комната, пропитанная ароматом миры и защищенная толстыми стенами от дневного зноя, тонула в благородном полумраке. Единственный луч солнца, пробивавшийся сквозь резную каменную решетку окна под потолком, падал на воду в купели и мягко отражался в золотых браслетах, сложенных на низком столике из черного дерева. Купель небольшой глубины была выдолблена из цельного блока полированного гранита. Рабыни уже наполнили её прохладной нильской водой с несколькими горстями лепестков голубого и белого лотоса. Цветы плавали на поверхности, словно живые самоцветы.

Пол вокруг, выложенный отполированными плитами песчаника, был сухим и приятно холодным. На алебастровой подставке ждали своего часа сосуды с драгоценными маслами — мирровым, кедровым, льняным.

Зулейха медленно ступила в воду. Мурашки пробежали по ее коже от контраста жаркого воздуха и прохладной влаги. Она опустилась, откинула голову на гладкий каменный край и закрыла глаза. Эта комната была ее убежищем, миром, пахнущим водой и дорогой косметикой, где она могла на время забыть о духоте и пыли большого города за стенами.

На циновке у купели, держа в руках тонкий алебастровый сосуд с благовонным маслом, на коленях сидела юная служанка. Исполненная наивного восторга, с восхищением наблюдя за Зулейхой, она в нетерпении ёрзала, не в силах удержать любопытства.

— Госпожа, вы только взгляните на подарок повелителя! — не сдержалась она, указывая на бронзовое зеркало, лежавшее на низком столике вместе с золотыми браслетами.

Зулейха лениво приоткрыла веки. Взгляд ее скользнул по бархатной подушке с даром её мужа, затем по сияющему лицу служанки. Протянув руку, она взяла бронзовый полукруг, исписанный иероглифами. Он был похож на раскрытый веер, а скол был настолько идеально ровным, что казалось, будто его так и отлили половинкой. На обороте она провела пальцем по процарапанным строчкам.

«Вы оставили меня со своим сломанным зеркалом.

Теперь зеркало вернулось, но не Вы.

Я больше не могу видеть своё отражение в зеркале,

Только яркий лунный свет, но не Вас».

— Это прекрасная романтическая история! — воскликнула молоденькая служанка, желая еще раз повторить эту легенду, и слова полились из нее, как вода. — Это зеркало любви! Оно принадлежало китайской принцессе, разлученной с мужем… Его разломили пополам, и влюбленные нашли друг друга спустя годы! Сюй Дэян написал эти стихи для своей Лэчан, которую забрал к себе могущественный министр! Она была так расстроена, что перестала есть и пить в тоске по любимому. И тогда сердце министра дрогнуло и он позволил влюблённым встретиться, а затем вернул Сюй Дэяну его жену, и даже дал им денег. Они вернулись в свой родной город и там прожили до старости и никогда больше не разлучались. Разве это не восхитительно? Ваш муж так любит вас! Словно тот самый Сюй Дэян свою принцессу!

Зулейха слушала этот лепет с тем снисхождением, с каким взирают на возню муравьев. Ее губы тронула холодная, почти невинная усмешка.

— Глупая девочка, — тихо проговорила она, и ее голос прозвучал ясно, как звон хрусталя в тишине. — Я слышала совсем другую историю. Министр Ян Су, узнав что в городе появился бывший муж его наложницы, велел гнать его палками. Он сказал, что никогда не отдаст какому-то попрошайке то, что принадлежит ему по праву. А саму Лэчан — продолжила она, видя, как бледнеет служанка, — затащил в свои покои, чтобы на деле показать, кому ее тело и преданность принадлежат теперь. Он склонил её к покорности, но в итоге она заболела, зачахла и умерла. Ян Су, насмехаясь над их бесполезной любовью, отдал её тело и этот осколок назад её мужу. И даже оплатил похороны, достойные принцессы. А Сюй Деян умер на её могиле. Тощий, как скелет, обтянутый кожей. Об этом тоже сложили грустную историю о дервише, бродившем за стенами города и умоляющем о встрече с прекрасной наложницей богатого господина. И эта история гораздо больше похожа на правду, чем ваша романтическая чушь.

— Нет! — вскрикнула служанка, и ее глаза наполнились слезами. Видя это, Зулейха почувствовала странное удовлетворение, жестом велев ей начать разминать свои плечи благовонным маслом.

— А ещё я слышала, что им даже позволили встретиться, — продолжила она, смягчая голос до ядовитого шепота, — Лэчан, увидев на пороге нищего, обносившегося, бывшего мужа, содрогнулась от отвращения. И сказала, что теперь принадлежит другому и не собирается покидать дом богатого министра, чтобы жить с голодранцем не способным себя прокормить. Небось, непутёвый Сюй Деян после этого продал зеркало торговцам, или променял на еду. В любом случае эти стихи — всего лишь жалобный вопль брошенного мужчины.

Ее версия истории была безжалостной и правдивой, как песок пустыни. Зулейха не верила в любовь. Кому нужны все эти глупости? Разве может нелепое чувство сделать тебя счастливой? Счастье — это жить сытой жизнью, окружённая роскошью и почётом. Иметь больше возможностей, чем у других. Читать книги, восхищаться музыкой и поэзией. Не страдать от тяжких трудов и не мучиться вопросом о том, хватит ли тебе денег на покупки. Счастье для нее было синонимом безопасности, власти и уважения, порожденных богатством. Все эти сказки о любви были для тех, у кого не было ни того, ни другого, ни третьего.

Но отблагодарить заботливого мужа все же следовало. А то он, чего доброго, обидится, и она потеряет его благосклонность. Эта мысль была такой же практичной и неоспоримой, как необходимость дышать.

— Довольно, — капризно молвила она, выходя из воды. Капли стекали по ее гладкой коже на прохладный камень пола. — Скоро вечер. Готовьте мои покои и лучшие благовония. Господин вернется, и я должна быть безупречна.

Она еще раз полюбовалась обломком зеркала и своим отражением в нём. Холодная поверхность была приятна на ощупь. Из глубины отполированной бронзы на нее смотрела прекрасная девушка с пустыми бездушными глазами, лишёнными жизни и способности чувствовать. Зулейха нахмурилась, и ее отражение нахмурилось в ответ, словно обвиняя ее в холодности и предвещая беду.

Глава2. Тень, узнавшая себя

Нет способа, позволяющего контролировать

последствия твоих действий. Жизнь — это безличное

течение, и ты не можешь контролировать ни

свою, ничью бы то ни было жизнь.

Утренние лучи, пробиваясь через ажурные решетки в стенах, золотили выбеленный пол. На теплом камне, вытянувшись в струнку, грелась довольная кошка. Её бока равномерно поднимались и опускались, а полуприкрытые глаза излучали вселенское довольство. Коты считались земными воплощением то богини Бастет, то грозной Сехмет, носителями ба, души самой богини. Убийство кошки, даже непреднамеренное, каралось смертью, что давало им право быть полноправными хозяевами не только этого дома, но и всего спящего города за стенами.

Воздух в покоях мужа был застоявшимся и сладким — пахло вчерашним вином, дорогими благовониями и сном. Зулейха, с наслаждением чувствуя на коже прохладу тончайшего льняного платья, выскользнула из опочивальни. Ее подъём был продиктован не столько необходимостью, сколько удушающей скукой, которая каждый день начинала давить на грудь. На прикроватном столике, в пыльной полосе света, тускло поблескивала позабытая половинка бронзового зеркала, напоминая о нелепой сказке, в которую никто, кроме глупых служанок, не верил.

Сделав всего пару шагов, она замерла и обернулась. Почти у выхода, в полосе света, падающей из дворика, она заметила его — новый раб сидел на корточках у стены, неподвижный, замеревший к ней спиной в неудобной позе, словно глиняная фигура, или каменная статуя одного из богов. Хотя эта мысль в миг стала противной, смешиваясь со страхом осквернения. Зулейха упрекнула себя и вознесла краткую молитву с извинениями. И тут стоило бы уйти, но злосчастный раб словно приковал к себе её внимание. Взгляд зацепился за миловидное лицо молодого человека, изнурённое и высушенное тяготами путешествия в караване, но не потерявшее внутреннего умиротворения и уверенности в себе.

Не наглой напыщенности, к которой были склонны люди, знакомые ей. А спокойствие человека, знающего, себе цену и не переживающего о собственной судьбе.

Зулейха, привыкшая к тому, что рабы при ее появлении замирают в подобострастии, недовольно нахмурилась. Как он смел игнорировать её присутствие?! Ее будто кольнуло что-то острое в самое сердце, не давая двинуться с места.

Она окинула холодным оценивающим взглядом спину раба, каким осматривала новый сосуд для вина или кусок ткани. Юноша был худ, но в осанке не было привычной жалкой приниженности. Его безмятежность была похожа на спокойную гладь вод Нила в жаркий безветренный день, когда каждый от зверька до человека старается экономить силы, и только воды великой реки безмятежны и уверены в своём будущем. Эта отрешенность от всего мирского показалась Зулейхе вызовом.

— Встань, — прозвучал её взволнованный и резкий голос, рассекая утреннюю тишину. Она сама не ожидала такой грубости в своем тоне, но раздражение, внезапное и жгучее, душило её изнутри.

Юсуф повернулся. Его тёмные глаза на мгновение удивлённо распахнулись, глядя на неё, прежде чем он почтительно опустил их и без суеты поднялся на ноги. В его движениях не было ни страха, ни спешки.

— Кто ты такой? — спросила она, чувствуя, как гнев закипает в ней от одного его вида. Хотелось заставить его задрожать, или просто двигаться и подчиняться. Поставить на место и стереть с лица это спокойствие. Увидеть, как он затрепещет перед ней, как и положено рабу.

— Юсуф, моя госпожа, — его голос был тихим и удивительно мелодичным. Отвечая он сложил руки в почтительном жесте. — Братья продали меня торговцам, посчитав, что я приношу в дом раздор. А те, в свою очередь, предложили вашему многоуважаемому мужу, чье имя славится справедливостью, выкупить меня в свое личное пользование. Я молюсь Создателю, чтобы быть ему полезным, и по его просьбе перебираю бумаги, присланные из Пер-аа.

Он был безупречно вежлив: каждое слово было пропущено через сито почтения. Низко склонял голову, не смея смотреть ей в глаза. И это выводило Зулейху из себя ещё больше. Она нервно дернула губами, желая нагрубить в ответ, приказать выпороть этого наглого раба, ударить, растрясти, словно тряпичную куклу. Увидеть хоть что-то на его неприступно спокойном лице, кроме этой отрешённости и холодности. Она сама не понимала, что её могло зацепить в этом мальчишке.

Зулейха сжала пальцы так, что побелели костяшки. Ей нечего было возразить. Не было ни единой зацепки, чтобы уличить его в дерзости или непочтительности. Словно пытаясь отряхнуть с себя невидимую пыль, она резко взмахнула складками своего калазириса и, не проронив больше ни слова, удалилась в собственную опочивальню. Но недовольство от этой встречи и разговора не давали ей покоя.

День, начавшийся так странно, тянулся невыносимо медленно. Зулейха распоряжалась служанками, разбирала новые ткани тончайшего льна, доставленные из Сидона. Но как бы ни пыталась она забыть об этом глупом рабе, ее мысли вновь и вновь возвращались к нему, поднимая из глубин памяти все подробности и мельчайшие детали их встречи. Обнажённая спина, безупречный профиль, пряди волос, рассыпавшиеся по плечам. Даже разглаживая приятно-холодный на ощупь виссон её нового платья, она думала только о том, каковы эти волосы и кожа на ощупь. Ее разум был далек от драгоценных тканей, благовоний и украшений. Она, словно одержимая, не могла выбросить порочные мысли из головы.

Образ юноши с глазами, полными обречённого смирения, и голосом, звучащим как едва знакомая музыка, въелся в ее сознание. Жгучее, необъяснимое раздражение от той встречи тлело в ней, как уголек в золе, готовый вспыхнуть при каждом новом столкновении с ним. И встречи эти вдруг стали непрошенными, но желанными до едкой, разъедающей нутро необходимости.

Зулейха снова и снова ловила себя на мысли пройтись по дому, чтобы хоть мимолётно столкнуться с новым рабом своего мужа. Позже, уже ближе к полудню, когда солнце уже начинало нещадно опалять плоские крыши, она вспомнила о забытом зеркальце. И, спохватившись, стремительно, почти бегом, покинула гинекейГарем или женская половина дома. Зулейха вернулась в покои мужа. Спальня, залитая теперь жёстким вертикальным светом, казалась чужой.

Раб всё ещё был там, но уже не сидел над бумагами, а словно статуя, замер посреди комнаты, держа в руках её подарок.

Лицо его выглядело ещё более отрешённым и удивлённым. Он водил пальцем по бронзовой поверхности и что-то неразборчиво шептал, словно разговаривал с призраком, или со своим отражением.

— Как ты посмел прикоснуться к моим драгоценностям?! — взвизгнула Зулейха, впадая просто в неконтролируемую ярость и готовая казнить его тут же на месте! — Безродная тварь! Я велю вырвать тебе руки!

Потифар, возвращаясь со службы и заслышав крики, тут же вбежал в свои комнаты, готовый броситься на защиту жены.

— Что здесь происходит? Ради самого Ра, что случилось? — строго спросил он, оглядывая нового раба и собственную жену.

— Он проник в твою спальню и взял моё зеркало — твой драгоценный подарок! Его нужно немедленно наказать! — задыхаясь от переполнявших её чувств словно одержимая кричала Зулейха.

Потифар подорвался к совей жене, которая мелко дрожа, расхаживала полукругом возле Юсуфа, и обнял ее. Она недовольно вырывалась, продолжая неистово испепелять взглядом раба.

— Как он смеет?! Накажи его! Сейчас же!

Потифар гладил ее голые плечи, нечасто его любимую можно было так вывести из равновесия, поражённый такой реакцией, он, прищурившись, взглянул на Юсуфа.

— Зачем ты присвоил мой подарок?

Солнечный луч, падавший с небольшого окна под самым потолком, мягко освещая комнату, лёг горячей полосой на плечо Юсуфа, но он, казалось, не чувствовал его жара. Раб стоял, слегка склонив голову, но не в обычной покорности, а будто прислушиваясь к чему-то внутри себя. Он понимал, что промедление подобно смерти, что каждая секунда молчания кричит о его виновности, но найти верные слова, заставив себя вернуться к реальности сквозь этот хаос смятения, было невыносимо трудно.

Юсуф медленно перевёл взгляд на лицо господина. Казалось, для этого потребовалось огромное усилие.

— Я не присваивал его, мой господин. — Он сделал едва заметную паузу. — Я вошёл, как вы и велели утром, чтобы забрать свитки для архива, и оставить те, что от номарха Верхних Земель. Зеркало… госпожа его забыла. Я поднял его, чтобы передать прислуге…

Раб запнулся. Его взгляд был словно виновато опущенным. Но Зулейха ясно видела, что на самом деле он всё ещё смотрит на зеркало, а не проявляет почтение и раскаяние.

— Так почему не передал? — мягко, но настойчиво подтолкнул его Потифар, обнимая Зулейху чуть крепче, чувствуя, как она замирает в его руках.

— Не смог его не рассмотреть, — честно выдохнул Юсуф и опустил голову ниже, на сей раз в знак почтения и, возможно, смущения. — Прошу прощения за свою нерасторопность.

— Всё верно. Я сам просил тебя зайти ко мне, — успокоился Потифар, про себя отмечая странность всего происшествия в целом. Поведение Юсуфа больше говорило о растерянности, чем о воровстве. Он повернулся к жене, всё ещё жмущейся к нему. Её гнев, казалось, немного схлынул.

— Видишь, моя Хатхорбогиня в древнеегипетской мифологии, олицетворяла небо, радость, любовь, материнство, плодородие, веселье и танцы.? Забери подарок и не тревожься, это случайная нелепость, — подтолкнул он жену к Юсуфу. — Никто не посмел бы покуситься на твоё. Теперь дай покой своей ба. Я буду занят до позднего вечера, а ты иди, отдохни. Ужинай без меня и не скучай.

После этих слов Потифар махнул рабу в знак того, что инцидент исчерпан, развернулся и скрылся в глубине спальни. Его шаги быстро затихли за тяжелой деревянной дверью.

Во внезапно наступившей тишине, Зулейха, сверля гневным взглядом обидчика, протянула руку за своим зеркальцем.

Юсуф не дышал, замерши на вдохе, и растерянно, почти неосознанно смотрел прямо ей в глаза. Он вложил кусочек бронзы в протянутую ладонь. Их пальцы соприкоснулись и она вздрогнула от щемящего, рвущего душу на части, чувства смутной тревоги...

Юсуф рвано выдохнул, и выдох его был больше похож на беззвучный стон. Все его тело неестественно вытянулось, как струна, сметая в одно мгновение ту невозмутимую стену спокойствия, за которой он скрывался. Лицо побелело, глаза, полные невыразимой муки и нежности, расширились. Он непроизвольно сделал шаг вперед, забывая обо всём на свете, готовый что-то сказать. Рука сама вновь потянулась к зеркалу, будто к живому существу.

Зулейха, охваченная первобытным страхом неведомого, испуганно отпрянула, отдернув руку с зеркалом к груди. Это движение словно окатило Юсуфа ледяной водой, и он резко закрыл рот, будто откусывая собственный язык. Она ещё успела поймать его полный смятения и ужаса взгляд. В нём читалась боль и жгучий стыд за эту непроизвольную слабость. Затем, сгорбившись, будто под невидимой тяжестью, раб опустил руку. Низко склонил голову и, почти не глядя под ноги, поспешно вернулся за свой столик со свитками и глиняными табличками, больше не произнеся ни слова и не смея обернуться на свою госпожу.

Зулейха стояла на том же месте, сжимая в ладони холод бронзового зеркала. Сердце бешено колотилось где-то в горле, отдаваясь гулом в ушах. Гнев, любопытство, обида — все эти знакомые, почти привычные чувства растворились без следа, уступив место чужой, необъяснимой боли и такому же чужому, глубокому сожалению. Она не понимала, что между ними только что произошло, и всё это пугало и одновременно притягивало её к новому рабу мужа...

Он смотрел на неё так, как никто и никогда раньше. Словно влюблённый на свою вторую половинку. И эти чувства не были радостными и легкими, как та любовь, про которую говорят глупцы. Она смутно видела, что эта история, в его взгляде, о трагической любви, о обречённых людях. Она не могла поверить, что можно так глубоко чувствовать, так сильно любить кого-то. И сейчас, открыто посмотрев на госпожу, Юсуф взглядом сказал больше, чем словами или делом: словно он не мог найти оправданий ни ей, ни себе, потому что они всё равно были разделены...

Это ощущалось горячечным бредом. Каким-то мороком, навеянным жарой и жаждой. Зулейха не могла объяснить всё даже себе самой.

Обрывок нелепой истории торговца всплыл в памяти: «Символ вечной любви». Тогда это вызвало лишь презрительную усмешку, теперь же эта фраза обожгла ее, как раскаленный металл.

Это было не просто зеркало. И Юсуф был не просто рабом.

Но подобная мысль была настолько чудовищной, настолько ломающей все устои её мира, что Зулейха с силой, достойной её характера, тут же выбросила её из своей головы. Она резко развернулась и вышла из покоев, стараясь заглушить топотом своих сандалий навязчивый шепот воспоминаний о произошедшем. Решила забыть обо всём: зеркале, истории с ним связанной, и о существовании этого странного нового раба.

Но где-то внутри бил молоточек знания, что это уже невозможно.

Глава 2. Ярость Сехмет

«Долготерпеливый лучше храброго, и

владеющий собою лучше завоевателя города».

Всегда помните, что нужно сохранять

самообладание, и думайте о последствиях.

Вся изведясь от навязчивого и непонятного ей раздражения, Зулейха велела принести в беседку свои ларцы с украшениями, которые она не часто надевала и те хранились вне её покоев. В узорчатой тени старинной сикоморы, на ветви и ствол которой тянулись виноградные лозы, она расположилась со всеми удобствами и прогнала служанок, желая остаться одна.

Перебирая тяжелые ожерелья-узекхи, она размышляла о новом рабе. Единственным правильным решением было как можно реже сталкиваться с ним и выбросить того из головы. Ее пальцы, скользили по нагретому металлу и гладким камням, но покой, обычно приносимый ей любованием своими сокровищами, так и не наступал. Драгоценности не грели и не утешали душу.

Личный сад Потифара был настоящим зеленым оазисом, запертым в сердце его владений. С многочисленными аллеями, усаженными гранатами, инжиром и финиковыми пальмами, прудами и перголами, увитыми виноградом. Здесь выращивали рыбу, папирус и даже можно было покататься на лодке. От главного дома к постройкам вели вымощенные камнем дорожки, которые слуги постоянно подметали и смачивали. Ближе к женской половине находился небольшой пруд, где плавали рыбы с чешуей цвета лазурита, а на воде, распластав огромные лопухи листьев, раскачивались на длинных стеблях белые и голубые лотосы. Вокруг росли васильки, маки и гвоздики, которые прислуга использовала для изготовления гирлянд, украшая дом по праздникам. Сад был не просто местом отдыха — он хранил для дома тень и прохладу, давал урожай папируса и фруктов, в нём выращивали священные растения, отстраивали павильоны для домашних богов, а также «могильные сады» для вечной жизни души. Это было сложное, всеобъемлющее пространство, разбитое на множество зон, требующее бесконечного ухода.

Снаружи, со стороны внутреннего двора, донесся низкий, размеренный голос управляющей Та-Иб, обращенный к кому-то из слуг. Сегодня был большой завоз воды и её разгрузкой были заняты абсолютно все, даже Юсуф, которого Потифар приставил к себе писарем и личным помощником.

Воду, набранную из Нила, доставляли на ослах, затем её отстаивали в больших глиняных кадках и тяжёлых сосудах-пифосах, выставленных у глухой стены двора. За день ил оседал, и чистой верхней водой пользовались для питья, приготовления пищи и омовений. Мутную же, нижнюю, использовали для полива сада и хозяйственных нужд: стирки, посуды, обмывания дорожек и полов.

Женщина лет пятидесяти, чья власть над слугами была абсолютной, а тучность — знаком доверия господина, стояла и втолковывала новому рабу что от него требуется.

— Воду из привезённых сосудов — к стене. А для ванны бери ту, что уже отстоялась. И не вздумай мутить, неси осторожно. Поднимешь муть со дна тебя накажут. До конца не выливай. Грязными остатками будешь заполнять кадку для полива во внутреннем саду.

На ночлег Юсуфа определили в общее помещение для рабов — простую постройку во внутреннем дворе, где спали на циновках, брошенных на глинобитный пол, и ни как не выделяли среди других работников дома, несмотря на заслуги и явно благородное происхождение. Это уже не имело ни для кого значения, поскольку многие рабы были когда-то свободными. Но теперь их мир изменился и Потифар не делал ни для кого исключений.

Но, словно назло, именно его назначили таскать воду в гинекейженская изолированная половина дома. И он то и дело проходил по отполированным до блеска дорожкам внутреннего двора в сад госпожи и её купальни. Эти полы рабы мыли каждый день, чтобы они сияли под ногами господ и для них воду тоже носил Юсуф.

Лучше бы он таскал пифы для рабов и их глинобитной лачуги, — с презрением подумала Зулейха, продолжая неотрывно смотреть на Юсуфа. Взгляд, словно приклеенный, отслеживал каждый его шаг, когда он, направляясь в сад, проходил неподалеку от беседки под сикиморой. Она всё ждала, что вот-вот маска даст трещину и он покажет свое истинное лицо — лицо дворянина, униженное новым социальным статусом.

Его плечи и спина, напрягались под тяжестью прохладного, пропитанного влагой сосуда. Но сам он выглядел умиротворённым.

Взгляд Юсуфа зацепился за прыгающие блики солнца на дорожке, усыпанной мелким гравием, он поднял глаза, отыскивая источник, и в ярких лучах восходящего Ра вновь увидел её — свою принцессу. В увитой цветами беседке она сидела, обложив себя ларцами с украшениями. Изысканная и окружённая богатством. Такая, какой он её и помнил. На столе среди самоцветов, жемчуга и золота лежало и злополучное зеркало.

В этот миг, его осторожный размеренный шаг резко прервался, лицо исказилось, и на нём застыла обречённая мука. Будто один вид бронзового осколка причинял ему боль.

Тяжелый кувшин едва не выскользнул из его ослабевших рук. Рывком он вновь вскинув ношу на плечо и ниже, чем когда-либо, склонил голову в поклоне, стараясь всеми силами совладать с собой. А затем почти бегом ринулся прочь. По его плечам разбрызгивалась выплеснувшаяся за края сосуда прохладная вода.

Зулейха, прищурившись, проводила его сосредоточенным взглядом.

В его глазах промелькнула целая жизнь. Не эта жалкая, рабская, а иная, глубокая и какая-то трагическая. И госпожа, чья собственная жизнь была выстроена как изящная пирамида из расчетливых улыбок, выгодных союзов и сверкающего золота, вдруг ощутила себя стоящей у подножия незнакомого, неприступного храма. Внезапно она почувствовала жгучую, всепоглощающую потребность завладеть этой тайной. Полностью, как владела всем в своем доме. Вывернуть ее наизнанку, заставить этот скрытый бушующий океан, который она мельком увидела, излиться для неё одной.

Зулейха в недоумении взялась за зеркало и вновь к нему присмотрелась. Бронза отливала глубоким теплым золотом, а небрежно процарапанные иероглифы казались теперь загадочным посланием. Она провела подушечкой пальца по шероховатым линиям, и странное, щемящее чувство, похожее на тоску по чему-то безвозвратно утраченному, сжало ей сердце. Это была необъяснимая печаль, чужая и одновременно до боли знакомая.

«Почему он постоянно смотрит на зеркало? Он что-то знает о нём? Это принадлежало ему?» — терзалась она догадками.

Вечером, когда багровое солнце уползало за край пустыни, растягивая тени колон до неузнаваемости, она вызвала к себе Та-Иб. Пытаясь унять навязчивую дрожь в кончиках пальцев, Зулейха пригубила вино. Это был густой напиток из виноградников оазиса, что находился к западу от Мемфиса. Выдержанный в смоляных кувшинах «Напиток богов» — это вино было ритуальным и не каждый мог позволить себе приобрести его. Сладкий с терпкой дымной нотой, он обволакивал сознание, согревая изнутри. Но сегодня его привычный жар показался ей пустым и натужным. Он не смог заглушить смятение и подарить расслабленную негу.

Управляющая Та-Иб вошла с привычной бесшумной уверенностью, её полное лицо не выражало ни любопытства, ни одобрения — лишь готовность к исполнению приказов.

— Раба Юсуфа переведите на другие работы. Я не хочу, чтобы он появлялся в саду и в моей части дома.

Зулейха сделала небольшую паузу, вспоминая его полуобнажённого, с влажной спиной и стекающими по разгорячённой коже каплями воды. Доступ в сад был дозволен лишь избранным. Это была не просто обязанность — это было возвышение, вырывающее его из безликой массы слуг и подчёркивающее особое к нему отношение хозяина.

— Он мне не нравится, я ему не доверяю, — закончила она, и её взгляд стал острым, как шило. — Сегодня он чуть не уронил кувшин, проходя мимо меня.

Та-Иб кивнула с той же невозмутимостью, с какой принимала распоряжения о закупке зерна. Ни один мускул не дрогнул на ее лице, но в глубине черных, как смоль, глаз что-то промелькнуло — не удивление, а скорее понимание: в этом доме от неё ничто не могло скрыться, она видела, как госпожа разглядывала нового раба, слышала о их ссоре в покоях господина, а ещё видела, как этот раб смотрит на их госпожу. Но изменить она ничего не могла.

— Это распоряжение господина Потифара, я не могу его отменить. Ваш муж доверяет Юсуфу и вверил ему высочайшую честь иметь доступ в ваши покои, — был её единственный ответ. И, развернувшись, она удалилась.

Каждое утро, едва первые лучи Ра окрашивали вершины столпов долины царей, Юсуф появлялся в её половине дома. Его схенти из грубого льна была чистой, но уже влажной от переноски кувшинов, и липла к коже, обрисовывая ноги.

Воздух здесь казался ему удушающим, заглушающим саму жизнь. Это была не живительная прохлада, про которую говорили рабы в общей ночлежке, а раскалённый свинец, выжигающий его изнутри. Он стоял, сжимая в руке медный леечник, и его взгляд скользил по высоким, глухим стенам, увитым виноградом, которые отсекали не только уличный шум, но и саму возможность взглянуть на горизонт.

Быть здесь было настоящей пыткой.

Здешние построения и уклад жизни были ему незнакомы, он еще не смог привыкнуть к тому, что ему не позволено видеть и изучать эту местность, природу. Его мир ограничивался внутренним и внешним дворами этого поместья. А сад госпожи оказался самым настоящим личным адом для самого Юсуфа.

Каждый цветок существовал здесь не по воле природы, а по прихоти господ этой жизни. Горшки с растениями стояли в каком-то своем причудливом порядке. Он слышал от рабов, что Зулейха, порой, любит перестраивать сад, меняя тяжеленные большие горшки местами и, иногда, унося часть во внутренние покои. Ей нравилось создавать непривычные глазу пейзажи и обустраивать дом, создавая ощущение чего-то нового, яркого, животрепещущего.

Юсуф, переливая в большую кадку воду из пифоса, вспоминал то немногое, что успел рассмотреть, пока его везли через Кеммет: песчаную местность, хоть и бедную растительностью, но каждый куст, каждая былинка там пробивались по воле создателя. Здесь же всё дышало немыслимой утопией и мнимой властью людей, возомнивших себя всемогущими.

Он склонился над кустом мандрагоры, его пальцы осторожно разрыхлили влажную почву. Работа успокаивала, возвращала связь с настоящим, с землей, которая под его руками хотя бы на миг становилась символом жизни и плодородия, а не частью замысла его госпожи.

Первые дни Зулейха засиживалась в своих покоях, избегая новых встреч и пытаясь укротить себя. Но свободный характер не мог сделать из неё вечную затворницу, и она начала выходить. Злилась на Юсуфа пуще прежнего и винила его в своём дискомфорте и доставляемом ей неудобстве. Громко вздыхала в его присутствии и кидала в его сторону злые взгляды. Но Ра, как и прежде запрягал по утрам свою огненную колесницу, а Юсуф продолжал ухаживать за садом. Зулейха смирилась с тем, что он будет здесь работать и перестала его избегать.

У неё появилась новая забава: наблюдать за ним издалека и специально стараться приходить сюда именно во время его появлений. Она садилась в тени навеса, и сад мгновенно менялся для Юсуфа, становясь настоящей божьей карой. Госпожа восседала на резной скамье из эбенового дерева, обложенная подушками, и наблюдала. Всегда безупречно одетая в дорогие ткани и украшения, она смотрела с упрёком, словно сама Сехмет, обвиняя его в том, как он слаб, беден и ничтожен. Недостоин и низок.

Она внимательно следила за каждым его шагом и действием, надеясь смутить молодого раба одним своим присутствием и молчанием. Солнце ласкало его кожу, оттеняя рельеф мышц, проступивших теперь, когда он начал нормально питаться. Но даже занимаясь тяжелой работой, он двигался с той же грацией и внутренним спокойствием, что и в первый день. Это выводило её из себя, заставляя искать поводы для придирок. Хотелось увидеть его реакцию, чтобы он, наконец, заметил её и восхищался…

— Юсуф, — окликнула она его в один из дней, когда он проходил мимо с большим медным лейником к стоявшим в тени цветам. — Тебе нравится здесь?

Он остановился, не поднимая глаз и склоняя голову.

— Сад прекрасен, госпожа. Ухаживать за творениями земли — благословенный труд.

— Но ведь это не сравнится со свободой, правда? — настаивала Зулейха, желая задеть его, вызвать на откровенность. — Ты ведь не рабом родился? Говорят, ты из знатного рода.

— Судьба каждого человека в руках Божьих, госпожа, — отвечал он спокойно. — И в любом месте можно служить Всевышнему.

И лишь мысленно добавил — «Или изживать свою вину навлечённую кармой».

Его ответы были уклончивы и благочестивы. Она разговаривала будто со старым жрецом храма Амон-Ра, а не человеком, в чьих жилах текла горячая кровь, а энергия била ключом. Зулейха не могла поверить, что такого молодого крепкого мужчину не одолевают страсти: ни душевные, ни плотские. Он был для неё непонятной причудливой загадкой, и это разжигало её одержимость. Она хотела пробить эту непоколебимую стену, услышать в его голосе хоть тень страсти или гнева.

С этого дня ее тактика изменилась: она начала открытую игру, провоцируя его. Стала «случайно» касаться плеча, проходя мимо, задевать его подолом нежнейшего калахизиса.

Её пальцы, умащенные нефритовым масломУвлажняющее и ароматическое масло для тела с нотами инжира, бергамота, пиона, кедра, сандала и мускуса. Имеет насыщенный зеленый оттенок, похожий на цвет камня нефрит, между изумрудным и темно-зеленым. , скользнули по его запястью, сжимая ладонь с лейкой, желая показать ему, что именно он делает не так. Но Юсуф отпрянул так резко, будто коснулся раскаленного железа. В его глазах на секунду вспыхнул живой настоящий страх. Страх грехопадения.

— Простите, госпожа, вам не стоит отягощать себя трудом. Я всё сделаю как вы пожелаете. Только скажите что не так, — выдохнул он, снова опустив голову, но она заметила, как дрожат его руки.

Он отвернулся, и его взгляд упал на лотосы в бассейне. Их чистота и невозмутимое спокойствие в воде вдруг показались ему укором. Он чувствовал себя запачканным. Мысль о том, чтобы солгать перед Создателем, притворившись, что искушения не было, была столь же отвратительна, как и само искушение. Его не волновала догадка о собственной казни за осквернение знатной замужней женщины. Только собственная вина перед ней. Он был проклят и позволил осквернить свою жену, заставив свет невинности угаснуть в её глазах — очернил душу самого дорогого для себя человека. И этот грех был неискореним, а вина будет преследовать его ещё многие жизни, заставляя прочувствовать и искупить каждый миг её страданий. Именно это он ощущал каждый раз исполняя свой долг раба под её строгим взором — вину и боль расплаты за бездействие в прошлой жизни. За каждый зря прожитый день, в который он не пытался предотвратить беду или спасти свою прекрасную принцессу, оградить от жестокости этого мира. Всё было так, как и должно было быть — его Лэчан была в безопасности и благополучии, в руках человека, который был её достоин и мог защитить свою возлюбленную от любых невзгод. А он сам был вынужден страдать, видя как она проводит ночи в объятьях другого и осознавая, что это только его вина. Он сам позволил сделать с ними это — разлучить их. И это было страшнее любых физических мук.

Триумф Зулейхи от оказанного прикосновением эффекта вскружил голову: раб не был бесчувственным изваянием, ему, как и любому человеку, не была чужда страсть и жар плотской любви. Его мужское начало откликалось на её выходки, и теперь она знала, чего он боялся — ЕЁ и того, что она в нем пробуждала.

В следующий раз она нарядилась в полупрозрачный калазирис из тончайшего виссона, который обрисовывал каждую линию ее тела, надела ожерелье из сердолика и лазурита, оттенявшее ее смуглую кожу и прошла так близко, что её запах — смесь мирры, корицы и жасмина — ударил ему в голову.

— Ты боишься меня, Юсуф? — спросила Зулейха, глядя на него в упор, как на ничтожное насекомое заползшее в её покои.

— Я боюсь Бога, госпожа, — ответил он, глядя в землю. — И стараюсь не совершать ничего, что могло бы вызвать Его гнев.

— Какого именно? Разве Боги могут быть против красоты? — она иронично покрутила в пальцах цветок.

— Мы верим в единого Бога. Он создал красоту, госпожа, но он же дал нам заповеди, как с ней обращаться — его голос был тихим, но твердым. — Ваши Боги многочисленны и подвержены порокам, как и любой человек. А Создатель невинен и строг. Он видит сердце каждого из нас и наказывает за любые нечистые помыслы.

Зулейха чувствовала, что начинает терять терпение. Она не могла его понять, а то, что непонятно всегда вызывет желание обсмеять и унизить. Его же спокойствие было словно гранитная скала, о которую разбиваются все её волны негодования. И чем больше она пыталась, тем сильнее разгоралось в ней желание. Она хотела не только его тела — она хотела сломать его дух, подчинить себе, заставить ту самую силу, что держала его, покориться ей. Она хотела видеть его уничтоженным и стоящим на коленях.

— Тебе снятся сны, Юсуф? Мне снится порой странный сон. Безбрежное поле, залитое лунным светом, и сад, похожий на этот. Но в нем растут диковинные цветы. И плачет одинокая птица.

Он замер, аккуратно опуская пофис к стене.

— Сны… бывают от Создателя, госпожа. А бывают — от смятения в душе.

— А откуда твой сон? — настаивала она, её голос стал острее. — Тот, в котором ты видел моего мужа? Ты сказал, ваши судьбы переплелись. Значит ли это, что и мы с тобой… связаны?

Он резко обернулся, и в его глазах горел уже не страх, а настоящий ужас.

— Не связывай свое имя с моим, госпожа! Судьба, что вела меня сюда — это воля Всевышнего. И я знаю, для чего. Не помышляй ни о чём. Я просто раб в твоём доме. Нас больше ничего не может связать.

Впервые он посмотрел на неё прямо, вызывающе, и в этом взгляде не было ни капли рабской покорности — лишь желание настоять на своём и одёрнуть её, словно непокорного ребёнка.

Унижение обожгло её, как кислота: никто — ни муж, ни слуги, ни придворные — никогда не смел смотреть на неё свысока. Ярость, закипела в ней, подкатила к горлу, но она не дала ей вырваться. Вместо этого её губы исказила странная, злая улыбка. Она медленно поднялась с ложа, её движения были нарочито плавными.

— Для чего же? — её голос прозвучал тихо и ядовито. — Какой великий замысел, Юсуф, тебя ждёт в этих стенах? Какой… возвышенный путь?

Нарочито громко усмехнувшись, она развернулась и ушла, не оглядываясь, ей казалось, что она сейчас начнет харкать кровью от той злости, что сотрясала её душу. Он оттолкнул её, как надоедливого ребёнка, как досадную помеху на своем «великом пути».

«И я знаю, для чего». Что он знал? Что за откровения были ему дарованы в его снах? Мысль о том, что она, Зулейха, чья воля была законом в этих стенах, в его истории была всего лишь досадным дополнением к обстоятельствам, приводила в бешенство. Её вновь охватило жгучее желание не просто наказать, а сломать, стереть это достоинство, доказав себе и упрямому рабу, что он всего лишь вещь.

Она видела в его глазах, как он хотел её, и это желание любая женщина не могла ни с чем спутать. Но в то же время он боялся и вздрагивал от любой близости, и вся эта двойственность злила Зулейху. С ней словно играли в непонятную игру. Какой-то раб позволял себе помыкать ей, своей госпожой! Что ж, она покажет ему, на что способна женщина, чьей гордыне бросили вызов.

Её одержимость и раздражение достигли предела и выходили из границ тела, как разливались воды великого Нила. Она стала всё чаще приказывать служанкам уходить прочь, оставляя их в саду наедине. И снова подолгу молчала, наблюдая, как он работает, а потом задавала ему внезапные колкие вопросы о его вере, о его Боге, который запрещает ему то, что разрешено всем в Египте.

— Твой Бог ревнив, Юсуф? Как земной муж? Он не позволяет тебе смотреть на других женщин? — она говорила это, лежа в позе, которую считала самой соблазнительной.

— Он — единственный Бог, госпожа. Он не ревнив, но порицает неблагочестивую связь тленной плоти, — отвечал он, не глядя на нее. — Ведь что может быть важнее чистоты души? И лишь души, связанные между собой, способны слиться телами, не унижая и не пороча себя.

— Разве моя плоть тленна? — она приблизила к нему свое лицо, и её дыхание, сладкое от финикового вина, коснулось его щеки. — Разве она не прекрасна? Разве боги не создали нас для наслаждения?

Юсуф зажмурился, словно от физической боли. Потом отступил, и его голос прозвучал хрипло, но твердо:

— Дьявол украшает грех в глазах людей, чтобы они забыли о воздаянии, — начал он тихим спокойным голосом. — Но за каждый наш проступок мы будем отвечать страданиями. Грехи каждого нашего воплощения впечатаются в карму, и каждая новая жизнь, и посмертие будут отмечены этими грехами.

Юсуф поднял пифосбольшой керамический сосуд яйцевидной или шаровидной формы, широко использовавшийся для хранения зерна, вина, оливкового масла, соленой рыбы, воды и других продуктов. Эти сосуды могли достигать роста человека, их закапывали в землю или ставили в кладовые для поддержания постоянной температуры на плечо и обернулся вновь на госпожу. Зулейха отметила, что он всё чаще забывается и открыто смотрит ей в лицо. Только муж, имеет роскошь смотреть на неё и говорить не только языком тела, но и соприкосновением душ — через глаза!

— Я верю, что праведно пройдя свой жизненный путь до конца, я обрету покой и очищение от прошлых грехов. И может быть тогда, в следующей своей жизни, я смогу обрести счастье с любимым человеком и благополучие. — Юсуф резко отвернулся и поджал губы, слегка прикусывая их. — Я прошу вас, перестаньте меня преследовать и искать моего внимания.

В его голосе звучала такая мольба… Зулейха опешила, и даже слегка отшатнулась от подобного тона. Она жаждала услышать подобное. Хотела чтобы он её умолял, но явно не о том, что бы она, его госпожа, оставила его в покое.

Растерянность вновь сменилась гневом и злостью. Как он смел так дерзко отталкивать её?! Звуки поспешно удаляющегося раба звучали набатом в её голове. Это было за гранью её терпимости. «Перестаньте меня преследовать?» Да как он посмел? Наглый мальчишка! Ей, первой красавице Египта, сказали «перестаньте искать моего внимания» будто бы она, сама Зулейха, бегала за ним, словно нищенка-попрошайка.

В тот вечер, вернувшись в свои покои, она в ярости швырнула бронзовое зеркало в стену. Оно с глухим стуком упало на ковер. Зулейха неподвижно стояла, глядя на свою дрожь, слушая, как в ушах стучит кровь. Тишину нарушал лишь трепет пламени в масляной лампе.

Она подошла, подняла холодный металл и вгляделась в свое отражение, искаженное выпуклой поверхностью и раздирающим изнутри гневом. Глаза, которые Потифар называл «глубокими, как ночное небо», сейчас были словно провалы в пучины царства Анубиса. В них не было больше жизни, только всепожирающая страсть и злость, которые она так тщетно пыталась высечь из другого. Она была идеальной, холодной снаружи и пылающей внутри.

— Он будет моим, — прошептала она сдавленно. — Или умрёт.

Глава2. Неисповедимы пути наши

Мягкое и слабое побеждает

твёрдое и сильное.

Зулейха всё для себя решила. Если она не может владеть его духом, она будет владеть его судьбой. Он не желает смотреть на неё с любовью и покорностью — пусть станет её жертвой.

Воздух в гинекее был спёртым и затхлым, словно в гробнице. В доме царила непривычная тишина — сам хозяин отбыл на север, в Буто, в свите фараона, наблюдать за ходом строительства нового канала. Эта внезапная свобода, вместо желанного покоя, лишь обнажала внутреннее смятение Зулейхи.

Последнее время она тянулась к мужу за успокоением и лаской. Он утешал её и хоть на время избавлял от рвущего душу безумия. Но после каждого ночного визита к Потифару она ощущала себя грязной и виноватой. И всё больше ненавидела за это себя и источник всех её бед — Юсуфа.

В её комнаты не доносились шумы города. Она вообще не любила выходить за пределы белых стен своего дома, всё свое время проводя в саду или купальне. Зулейха любила тот маленький уголок рая, что создал для неё Потифар и не чувствовала себя в нём в заточении. Дни её проходили в спокойствии один за другим: тихий шелест листьев напевал свою мелодию, нежные лепестки лотоса дарили пальцам прохладу — она очень любила эти нарядные цветы кругом, украшающие двор. Но теперь всё это не дарило ей бывалого спокойствия, не давало тишину мыслям. Её мир был разрушен.

В покоях тоже было не укрыться, а купальня стала вечным напоминанием о существовании так сильно раздражающего её Юсуфа. Прохладные воды Нила в гранитной чаше больше не навевали умиротворение и не дарили покой своими объятьями — они каждой каплей напоминали о том, кто приносил их сюда на своей могучей загорелой спине. Дерзкий непокорный раб становился краше день ото дня, расцветая словно цветок пустыни во время сезона разлива. Стены, расписанные сценами из жизни богини Хатхор — пиршеств, танцев и любви — давили и раздражали, казались злой насмешкой. Привычные веселье и лёгкость в теле, заняли внутренняя пустота и холодная ярость, нарастающая с каждым днём. Всё это было прикрыто хрупкой маской приличия, столь же неестественной и чуждой, как застывшая улыбка каменного сфинкса. И она день ото дня становилась всё тоньше, идя трещинами и выпуская чувства наружу.

У Зулейхи не было подруг или кого-то достаточно близкого из членов семьи — она никогда не нуждалась в этом. Но сейчас её терзала невозможность разделить свою беду хоть с кем-то. Хотелось выговориться или наорать на наглого раба, обвинить его в своей сломанной жизни. Разрыдаться. Душе её больше не было покоя ни где. Зулейха не знала как ей жить дальше.

Она сидела перед бронзовым зеркалом и наблюдала в него, как служанки умащивают её волосы маслом, а затем тщательно вычёсывают, раз за разом сменяя гребень на более мелкий. Монотонные движения успокаивали. Тяжёлые чёрные пряди блестели здоровьем и чистотой, служа истинным украшением своей хозяйки. Она, одна из немногих, могла позволить себе не носить парик. Её косы были длинными, не остриженными в причёску или выбритыми, как у прочих. И пусть уход за такой роскошью был дорог и хлопотен, но это стоило тех, ошеломлённых жадных взглядов мужа, которые он на неё бросал, едва она появлялась перед ним с распущенными волосами, украшенными драгоценными бусинами и лентами.

Зулейха была прекрасна. Но зеркало отражало нечто злобное и страшное, будто само воплощение демона Аммат, пожирающего души грешников. Её собственное отражение смотрело на неё полыхающими огнем горящими глазами. Это завораживало и не давало оторвать от него взгляда, отчего она почти не расставалась с кусочком бронзы в последнее время.

В дверном проеме, ведущем из гинекея во внутренние помещения, возник Юсуф. Он, как и всегда, принес воду для ванны. Его появление подняло новую волну раздражения в душе Зулейхи. Она изо всех сил старалась не поддаваться истерии, которую сама в себе презирала, но почти не могла с собой совладать.

За Юсуфом топталась служанка с корзинкой полной лепестков. Раб замер на пороге, ожидая разрешения войти. Она поймала себя на том, что рассматривает в зеркало его силуэт на фоне освещённого двора, его коротко остриженные волосы взмокли, как и лицо, искажённое гримасой страдания.

«Наверное, таскать пифосы с водой ему тяжело… »

— Не стой в дверях, как мумия! — резко бросила Зулейха, отводя от отражения взгляд. — Войди и делай, что должен.

Юсуф прошел к купальне, стараясь не смотреть в сторону госпожи. Его действия были размеренными и неторопливыми, но ей чудилось, что и он ловит каждое её движение. Мышцы спины под грубой тканью рабских одежд красиво перекатывались, когда он, держа сосуд на весу, осторожно сливал воду по краю гладкой каменной чаши.

Зулейха снова поймала себя на том, что ловит в зеркале его отражение. Сердце неистово колотилось. В бешеной пляске эмоций смешались ненависть, горькое унижение и всепожирающая тяга, от которой перехватывало дыхание.

— Всем выйти вон, — резко поднялась она, отмахиваясь от чужих рук с гребнями.

Служанки, как стая испуганных птиц, бросились к выходу, побросав на столиках алебастровые сосуды с драгоценными маслами и косметикой, гребни из слоновой кости и баночки с румянами.

Юсуф, всё ещё наполнявший чашу для купания, остался. Он тоже торопился уйти, но не мог бросить воду не слитой, боясь её замутить лишними колыханиями кувшина.

Они были одни впервые за долгое время. Воздух наполняли сладкие удушающие ароматы эфирных масел. Зулейха медленно поднялась. Ее белый полупрозрачный калазирис, с двумя золотыми застежками на плечах, шелестел при каждом движении. Она подошла к нему так близко, что увидела, как затрепетали его ноздри.

— Госпожа… — хрипло проговорил он, отступая на шаг, но за спиной у него оказалась колонна.

— Посмотри на меня, Юсуф, — ласково позвала Зулейха. — Разве я не нравлюсь тебе? Разве не мечтаешь ты оказаться на месте моего мужа и не провожаешь меня каждый раз тоскливым взглядом, когда я иду в его покои?

Она приблизилась к нему вплотную. Теперь, даже упрямо глядя в пол, он всё равно видел ее — как тончайший лён обрисовывает линию талии и струится по бёдрам вниз, открывая взгляду лишь пальчики ног, оплетённые шнуровкой сандалей, как драгоценными кольцами. Чувствовал жар, исходящий от её тела. Его собственная кровь закипала в жилах, лишая разума, и ему потребовалось всё его мужество, чтобы не поднять на неё взгляда и не протянуть к ней руки. Он боялся, что если увидит её лицо сейчас — красивое, властное, искажённое страстью и отчаянной мольбой, то не сможет устоять.

— Госпожа… — голос Юсуфа сорвался. Он сжал кулаки, и ногти впились в ладони. Боль помогала удерживать рассудок. — Не заставляйте меня… переступить черту. Ради вашего благополучия.

— Ради меня? — она горько, почти беззвучно рассмеялась. — Или ради твоего Бога, который оставил тебя? Скажи, не по его ли воле ты сейчас раб? Что плохого в том, чтобы возжелать красивую женщину? Я предлагаю тебе не грех, Юсуф. Я предлагаю… себя — прошептала она последнее слово прямо ему в ухо.

Когда он, наконец, поднял глаза, у Зулейхи перехватило дыхание. Его немигающий взгляд был полон бездонной вселенской скорби и боли. Едва сдерживаемого желания, страсти… И было в нём что-то ещё, чего она никак не могла понять.

— Между нами пропасть, моя госпожа, — сказал он с тихой, смертельной обречённостью. — Я не могу её преодолеть. И вы не можете.

Он шагнул в сторону от колонны, пытаясь развеять напряжение между ними. Расстояние в пару ладоней, вдруг стало непреодолимым, как бескрайние пески пустыни.

Лицо её перекосила гримаса чистой ненависти, но она явно сдалась, уступая. Не в силах просто отпустить его, Зулейха в раздражении спросила:

— Что это за зеркало? — швырнула она в него куском бронзы и ненамеренно попала в висок. Острый край рассёк кожу и от раны вниз побежала тонкая струйка крови, но Юсуф даже не попробовал уклониться или обтереть лицо. — Не лги, что не знаешь! Что оно для тебя значит?!

— Эта половина принадлежала мужчине, который был настолько слаб и жалок, что не сумел сберечь самое дорогое, что было у него в жизни — его возлюбленную жену, — с тоской в голосе произнёс раб. — Он не был достоин её любви, но всё же они были вместе. И когда судьба разлучила их, то она ждала его и искала до последнего. Верила, что он сумеет спасти её из плена и они снова будут жить счастливо. Но он не сумел. И даже не старался, хотя и безумно её любил.

— Опять любовь? — вскинулась Зулейха. Ее глаза лихорадочно горели, как у безумной. — Что за вздор! — разозлилась она ещё сильнее, не это желая услышать от него о загадочном зеркале. — Только не говори, что придаёшь ей значение, как и прочие глупцы! Ты называешь любовью это жалкое подобие чувства?

Она заметалась по комнате, словно дикий зверь, начав расхаживать из стороны в сторону.

— Точно! Как там было? «Вечная любовь», да? — издевательским тоном растягивала она слова. — Ваша глупая принцесса сидела в сытости и довольстве, окружённая роскошью дворца. Думаешь, ей нужна была эта любовь?

Она резко замерла и с вызовом посмотрела ему в глаза:

— Веришь, что она целыми днями лила слёзы в шёлковые платки, лежа на парче? — на высокой ноте её голос звучал как выходящая из-под контроля истерика.

Юсуф в ошеломлении смотрел ей в глаза, не в силах прервать эту тираду.

— Думаешь она ждала, что нищий муж спасёт её от уюта и комфорта? — всё больше накручивала себя Зулейха. — Это были не плен и не муки! Лишь скука да отсутствие былого почёта и внимания. Она ждала сложа руки что судьба вернёт ей утраченное. А когда поняла, что лучше уже не будет — отреклась и от мужа, и от любви!

— Что же она могла сделать? — выдохнул он, и в его голосе прорвалась та самая боль, которую она так жаждала увидеть. На миг, она в оцепенении замерла, самозабвенно рассматривая его бледное лицо. — Её захватили в плен, как наследницу павшей империи. Её дети могли претендовать на трон — она больше не могла быть свободной. И жизнь больше не принадлежала ей…

Зулейха зло рассмеялась сухим, каркающим смехом.

— Она была наложницей могущественного человека и имела немало возможностей и влияния. Умная женщина берёт то, что принадлежит ей по праву, а не ноет о потерянном! Она могла бы добиться всего, чего бы ни пожелала. Могла бы править из-за плеча своего господина, а не чахнуть в тоске! Но была слепой глупой куклой, верящей, что кто-то должен решать её судьбу!

— Ты так считаешь? — внезапно, тихо, полный тепла и сострадания, спросил Юсуф, и у Зулейхи внутри всё перевернулось. — Она была бессильна что-либо изменить. Как и ты сейчас. Любовь не могла прокормить и обогреть её, а жалкий и никчёмный муж не заслуживал прощения. И она, и ты, — достойны большего чем…

Юсуф замолк, сжав губы, не зная как сказать всё, о чём думает. Как уверить свою принцессу в собственной неправоте и полной поддержке, которые он не мог озвучить в этой жизни. Как объяснить, что то её отчаянное решение отвергнуть его — было единственным возможным выходом для них обоих и он понимает, почему она так поступила. А его нынешний отказ — единственная возможность не осквернить светлую тень той любви, что он до сих пор хранил в своих воспоминаниях.

Это он был плохим мужем и ему ни в чем было винить её. Жалкий раб у её ног, не способный дать ей ничего, кроме бессмысленной любви.

Зулейха сжала руки в кулаки, сминая складки своего калазириса, оставляя тёмные влажные пятна на тонком льне от вспотевших ладоней. Она больше не понимала о чём они говорят. Её простой и понятный мир рассыпался как песочный замок. Ей не нужен был другой муж и глупые чувства. Она просто до безумия желала присвоить себе его — Юсуфа. Покорить, заставить ползать перед ней на коленях с извинениями, смотреть с обожанием. Но он стоял перед ней такой отстранённый и преисполненный скорби, не желающий приоткрыть даже свои чувства… Руки готовы были сомкнуться на его шее, или выцарапать ему глаза.

— Ты веришь в эту историю? — не в силах больше ждать, когда он продолжит, вновь сделала она к нему шаг, приближаясь почти вплотную. Глаза её превратились в две узкие щели, готовые испепелить его едва сдерживаемой яростью. — В ту, где министр Ян Су не отдал принцессу мужу, а погубил ее? Так знай — я и есть тот министр. И я не отдам своего. Ты подчинишься мне немедленно! — слова её, злые и жёсткие, хлестали, раня в самое сердце.

— Одумайся, я не принадлежу даже себе, — выдохнул он, умоляюще глядя прямо на неё. В нём не было страха, только горечь. — Мы не в праве совершить эту ошибку.

— Это только твоё решение, — выдохнула она, каменея лицом. И шепот её был похож на шипение змеи. — Если я не могу обладать твоей душой, её не получит никто.

Она отступила к небольшому столику из красного дерева и одним движением опрокинула его. В стороны полетели резные гребни из слоновой кости, нефритовые заколки, алебастровые шкатулки с сурьмой и румянами. Опрокинувшийся кувшин, с собранным служанками использованным маслом, с глухим звоном разбился, заливая всё вокруг своим содержимым. По белому песчанику разлетелись осколки и брызги.

— ВОН ИЗ МОИХ ПОКОЕВ! ПРОЧЬ! ПРОЧЬ! — начала хрипло кричать ломающимся голосом Зулейха, содрогаясь от боли и сухих рыданий. Душу её рвало на части.

Юсуф, больше всего на свете сейчас желая прижать к себе и успокоить любимую, всё же развернулся и выбежал не оглядываясь, оставляя её одну в наступающих сумерках, с разбитым сердцем и искалеченной душой. Зулейха, глядя ему вслед, продолжая и продолжая кричать, резко изо-всех сил рванула ткань на своём плече, срывая золотую застёжку и глубоко царапая ей свою нежную кожу.

Юсуф принадлежал ей. По праву сильного и просто потому, что она всегда получала то, чего желала. Он не смел отказывать. Не смел смотреть на неё с жалостью.

Вскоре послышались шаги прислуги, спешащей на крики. Первой в покои влетела управляющая Та-Иб, её острый взгляд мгновенно оценил учинённый разгром, порванное платье и наливающуюся красным ссадину на плече.

— Что произошло, госпожа?

Зулейха обнимала себя дрожащими руками, прикрывая кусками ткани оголившуюся грудь. В её глазах застыла боль и страх от содеянного. Отступать теперь было поздно — ей нужно идти до конца. Эту пропасть в царство Осириса нужно было запечатать и больше никогда не вспоминать. Она хотела вернуть свою жизнь и избавиться от раба, рушившего стены её спокойствия и счастья. Ему не было места здесь.

— Юсуф… — её жалкий дрожащий от неуверенности голос был хриплым, словно от болезни. Взгляд растерянно блуждал по устроенному беспорядку, который предстал перед ней хаосом, из которого должен был возродиться её прежний благополучный мир. Решение было правильное и окончательное. — Он напал на меня. Я отбивалась… — добавила она, замолкая и ещё сильнее сжимая себя, пытаясь унять нервную дрожь.

Среди тишины воцарившейся на секунду после этих слов, раздался приглушённый шепот служанок и шуршание ткани.

Та-Иб сорвала покрывало с тахты, рассыпая по полу груды подушек, и осторожно накинула его на плечи госпожи.

«Перестаньте меня преследовать»...

Снова вспомнились уничижительные слова. Они никак не шли из головы, раз за разом возвращаясь, как бы она не пыталась их забыть. Новый огонь раздражения вспыхнул в ней, выжигая до тла последние сомнения.

Он не просто отказал своей госпоже. Он, раб, бросил вызов самой её власти — власти, которая была для неё единственно возможной формой существования. И раз уж она не может владеть им самим, она будет владеть его страхом и его жизнью. Раз не может войти в его рай, она станет его адом. Её воля, которую он отверг, отныне станет единственным законом, что будет определять его жизнь.

Мысль о его казни не вызывала ни злорадства, ни страха — была просто фактом, таким же неотвратимым, как восход Ра. Если ЭТО — грех в его глазах, то она станет тем грехом, который его уничтожит. Если он видит в ней дьявола, пусть его Бог увидит, какого ангела он теряет из-за её козней.

— Завтра… — тихо начала Зулейха, её голос был сиплым и усталым. Она не смотрела на служанок, а гладила пальцами шершавые иероглифы на обратной стороне поднятого с пола бронзового зеркала. — Завтра, когда господин вернется, сообщите ему о случившемся. А до тех пор закуйте его в кандалы.

Она медленно прошла к ложу и опустилась на него. Тело, всего час назад горевшее от гнева, теперь было холодным и тяжелым. Зулейха вновь посмотрела на своё отражение: её лицо исказилось, превращаясь в безжалостный лик самой Сехмет, в карающей ипостаси солнечного Ока, что испепеляет всё на своём пути.

Когда Потифар, вернувшийся из поездки, усталой тяжелой поступью вошел во внутренний двор, его встретила не привычная размеренная тишина, а причитания и хаос. Та-Иб бросилась к его ногам, захлебываясь рыданиями, в которых трудно было разобрать слова.

— Господин Потифар, — заскулила тучная женщина, словно преданная собака, и схватила его за край дорогого льняного схенти. — Прошу, не губите. Мы не уберегли госпожу.

Сердце Потифара на миг остановилось, охваченное ужасом.

— Раб напал на неё, желая обесчестить. Всё обошлось, госпожа цела, но…

Потифар не стал слушать дальше, бросившись в комнаты супруги. С души слегка отлегло: наихудшего не случилось, но он хотел увидеть всё своими глазами.

— Мой господин! — голос Зулейхи, сорвавшийся на высокой, истеричной ноте, прозвучал так пронзительно, что у Потифара похолодело внутри.

Она бросилась к мужу, упав ему в ноги с таким отчаянием, что он, не раздумывая, подхватил её, прижал к груди, чувствуя, как мелко дрожит она всем телом. Его большие, привыкшие сжимать рукоять меча руки, нежно поглаживали её спину.

— Он… этот пес, этот неблагодарный раб, которого ты пригрел у своего сердца! Он осмелился… — истерика заглатывала её слова, делая их прерывистыми, слёзы градом катились из глаз. — Он набросился на меня, когда я осталась одна! Схватил меня! Говорил мерзости!

Зулейхе не приходилось разыгрывать спектакль. Её действительно трясло от переживаний и страха.

Потифар, абсолютно бессильный что-либо изменить и как-то утешить собственную жену, лишь смотрел, как её душат слезы. Он остановил прерывистые попытки объясниться и просто укачивал её в своих объятьях. Гнев на того, кто совершил это злодеяние разгорался как пожар. Он был в шаге от того, чтобы убить обидчика без суда и следствия. Как теперь он будет смотреть в глаза своей жене и окружению, если в его собственном доме произошло подобное? Как он допустил и проглядел? Сможет ли после этого фараон по прежнему доверять ему и его навыкам?

— Кто? — было единственное слово, которое он смог выжать из себя. Оно прозвучало тихо, едва слышно.

— Юсуф, господин! — выдохнула Та-Иб, тоже дрожа от страха. — Мы заковали его и заперли одного.

Имя прозвучало как пощёчина. Кто угодно, но только не он — тот, кому Потифар так доверял, с кем был по-настоящему близок. Образованный и всегда сдержанный Юсуф просто не мог предать его… Всё это было какой-то ошибкой и недоразумением, как тогда с зеркалом в его спальне.

— Привести его сюда, — хрипло, теряя голос велел он.

А затем молчаливо наблюдал, как вывели во двор его помощника, почти друга, с которым они так много времени проводили за философскими беседами и обсуждением политической ситуации в Та-Кемет.

Потифар словно завороженный не мог оторвать взгляд от вновь закованного в кандалы раба. Он искал в его глазах раскаяние, страх, вину — что угодно, что подтвердило бы или опровергло эту чудовищную историю. Но видел лишь ледяное спокойствие и смирение.

У Юсуфа была масса времени обдумать своё положение. И он уверился в мысли, что это — его путь, и куда бы тот не привёл дальше, он будет следовать ему до конца. Внутренняя молитва дала ему силы встретить взгляд Потифара с невозмутимым достоинством, в котором не было вызова. Но и рабской покорности он не проявил. Его душу лишь растревожил вид Зулейхи, жмущейся к Потифару. Это погружало Юсуфа в тишину и скорбь, такую глубокую, что она не имела дна. Он снова оставлял её в объятьях другого. Но в этот раз он не будет бессмысленно рваться к ней, как бы не сильно́ было его желание. Он не станет рушить её жизнь своими метаниями.

И эта невозмутимая покорность, которую Потифар прежде принимал за смирение, показалась ему теперь ледяным высокомерием. Его честь, честь начальника телохранителей фараона, была надругана самым гнусным образом. И хуже того — его доверие, проницательность, были осмеяны тем, кого он считал почти братом. В этот миг он возненавидел Юсуфа не как насильника, а как живой упрёк, обнаживший его ослепление и самоуверенность.

Он чувствовал пожиравший его изнутри гнев, — не только на раба, но и на самого себя. Как он мог не предотвратить такое? Как он мог впустить в свой дом, в святая святых, такую змею? Открыть перед ним все двери.

Он не стал ни о чём расспрашивать. Доказательства были налицо: слезы жены, свидетельства прислуги, его собственная слепая ярость.

— Отдать его под суд! — голос Потифара громыхнул, сотрясая стены дома. — Ведите его в Пер-аа!

Слуги, выведшие Юсуфа, в ужасе ринулись исполнять приказ. Потифар крепче прижал к груди замершую в испуге жену — надломленный цветок лотоса, который он не смог уберечь в собственном доме. И эта мысль жгла его сильнее любого стыда.

Зулейха, прижималась к его груди, но взгляд её скользил по суетливо бегающей челяди и удаляющейся спине Юсуфа. На миг в её глазах, еще полных слез, вспыхнуло торжество победительницы.

Судебные разбирательства проводились в хак-иуместными судами при храмах и высшими судами. Заключение под стражу было временной мерой в ожидании наказания — ссылки на каторжные работы в шахтах, телесные увечья (например, отсечение уха) или смертной казни. Юсуфа, как раба высокопоставленного господина, должен был осудить высший суд, обещая серьёзное разбирательство по этому вопросу и по подозрению в измене и шпионаже.

Его ждала казнь. Хотя бы оттого, что ему было известно слишком много важных секретов государственной важности. Таких рабов отпускали от себя лишь на земли мёртвых.

Глава 2. Второй шанс

Если очевидно, что цели не могут

быть достигнуты, не корректируйте

цели, корректируйте действия.

Юсуф сидел в кромешной тьме, прислонившись к стене. Время в темнице теряло своё значение, а жизнь приобретала иной смысл. Сколько ему ещё осталось? Как много он успел сделать за отведённый срок? Вновь всё сводилось к тому, что он предчувствовал свою скорую смерть, но так и не предпринял ничего, что могло бы изменить жизнь вокруг. Его молитва была безмолвной — не просьбой, а напряжённым, болезненным вопрошанием к небесам, которые казались отсюда бесконечно далёкими.

Темницы, как места тьмы, ассоциировались у ремметсамоназвание народа Древнего Египта с силами хаоса и змея Апопа, и содержались без света. Хотя они и не имели статуса постоянных «вечных» темниц в загробном мире, где страх темноты был частью представлений о борьбе Ра с Апопом, но заключение в них заставляло задумываться о вечном. В темноте и ожидании своей судьбы всё виделось иначе, чем в суете повседневных забот.

Слова Зулейхи гулом отдавались в его голове: он начинал сомневаться в правильности своей жизни и замысле создателя, за что себя ежесекундно упрекал и вновь начинал молиться, ища выход и смысл во всём происходящем.

Мысли вновь и вновь возвращались к ней, его возлюбленной.

Он вспоминал её растрепанные волосы, насмешливую ухмылку на ложе в беседке, их беседы, и её искаженное яростью лицо. А затем образ менялся и он вспоминал, в мареве собственного безумия, её совершенно другой: нежной, улыбающейся и в стеснении прячущей глаза. Говорящей с ним душой, а не словами, нежными взглядами и прикосновениями… И снова её злость — яростную, полную горечи и обиды. Она так ждала, искала, верила, а он подвёл её. Вспоминались злые слова из той, другой жизни. «Ненавижу его, за то, что он зовёт меня к себе по ночам. И тебя, за то, что это не ты! Как мне жить с этим?! Что должна делать я? Моя душа принадлежит тебе, а тело отдано ему! Я хочу быть с тобой, но я — не душа! Я хочу есть и спать, хочу ощущать себя в безопасности. Мне страшно! И не достаточно просто быть с тобой. Я хочу жить…» Тогда он боролся за неё, не желал отпускать. Ему казалось, что нет ничего важнее душевного порыва, стремящегося вновь быть с ней. Казалось, что она поймёт это и оставит своего господина, чтобы снова быть вместе… Но она не смогла. Бросила их обоих. И тогда он, умирая от горя на её могиле, понял одну очень важную для себя вещь — счастье человека не может быть в любви, а для любви слишком мало просто быть взаимной. Она, как драгоценный камень, нуждается в достойной оправе.

Юсуф не мог ничего сделать с собой. Она — была всем для него. И он просто наслаждался тем, что находился рядом, не в силах прекратить эту болезненную связь. Даже сейчас всё время, что они проводили рядом, отчетливо проигрывалось у него в памяти. В мыслях он мог смотреть на неё, разговаривать с ней о чем угодно, мог касаться и любить её. Вот так, просто закрыв глаза. Такие фантазии не были настоящей жизнью, он понимал, что обманывает себя, но так он был с нею. Он знал, что она вновь принадлежит другому, но в воспоминаниях она принадлежала только ему.

Он, отчасти, соглашался с положением, в котором оказался здесь и сейчас. Но всё же ему было жаль — в прошлом он мог поглядывать на неё и даже видеть рядом… Но сейчас, спустя несколько дней, он жалел, что оказался так далеко. Он скучал по своей принцессе… Его одолевала тревога, и всё что он мог — это размышлять и молиться.

Но в голове созрел план — в этот раз он может попытаться сделать для неё то, чего так и не смог в прошлой жизни. Он защитит свою любовь и не позволит войне и ненастьям сразить её снова.

Возлюбленный богами сын Ра восседал на троне Пер-аа и с отстранённым выражением на лике слушал доклад своего начальника телохранителей — последний из утренних дел на сегодня. Но мысли его витали далеко от этих нескончаемых отчётов о соседних номахах и угрожающих дрязгах с соседями.

Раб главы его телохранителя, обвинённый в измене и предательстве не желал говорить с судьёй, не признавал своей вины и настойчиво просил о встрече с фараоном лично.

Дело было бы простым и легко решаемым — совершение интимной связи с замужней женщиной считалось серьезным преступлением, особенно для мужчины, и каралось смертной казнью путем бросания в реку крокодилам. Но подсудимый всё отрицал, был спокоен и уверен в себе, а факт свершения насилия не подтвердила даже сама пострадавшая. И от этого, казалось бы, простое дело становилось сложным и запутанным. За что нужно было казнить раба?

Потифар не желал возиться с Юсуфом и требовал его казни без судебного разбирательства, настаивая на возможном шпионаже. Слишком уж образованным и умным оказался проходимец, не в меру послушным и покладистым на вид.

— Твой раб всё ещё упрямится и по-прежнему настаивает на встрече со мной, — завершив все официальные дела вновь поднял вопрос о Юсуфе фараон.

— Встреча с рабом — пустая трата времени, мой повелитель. А подобное поведение лишь демонстрирует его вздорный характер и чувство вседозволенности. Суд только оттягивает время и не может прийти к решению, велите казнить его. Я уверен, что он не стоит вашего потраченного времени. Я своими глазами видел раны на теле своей жены и его лице — Зулейха сопротивлялась и смогла ударить его и закричать, зовя на помощь слуг, — рьяно настаивал на своём глава телохранителей.

Нефер-ири-ка-ра-Канихет-Менхеперра молча обдумывал слова, сказанные его верным подданным и защитником. Что-то в этой истории не давало ему покоя.

— А может он что-то знает и жаждет поделиться со мной важными сведеньями? Отчего ты так боишься моей встречи с ним? Может ты предал меня и решил избавиться от свидетеля?

— Он хитёр и опасен, Са-Ра. Он ничего не скажет, только обольстит своими речами, заставив поверить в свою невиновность. Он втёрся в моё доверие, стал мне почти другом, а потом равнодушно воспользовался, надругавшись над моей женой. Зулейха плачет каждый день, до сих пор переживая по этому поводу. И винит меня во всём произошедшем. И я виноват, я впустил его в свой дом, открыл двери в святая святых — генекий, доверился ему и доверил свою жену. А он предал меня и до сих пор думает, что сможет выйти сухим из воды.

— Ты сам говорил, Потифар, что дело требует суда! — отрезал фараон, и в его тоне не осталось места для дружбы и возражений. — Я желаю что бы ты навестил его и опросил. И если не сумеешь доказать его вину, то я хочу увидеть его лично. Пусть он предстанет передо мной и я свершу суд над твоим рабом, чтобы очистить твоё запятнанное имя.

Потифар послушно склонился перед своим правителем и лично спустился в темницы. Фараон был прав, он должен был увидеть Юсуфа. И дело было даже не в упрямстве раба и торжестве справедливости. Ему хотелось понять, как он мог так обмануться в этом человеке? Стал ли он слеп сам или Юсуф был так хорош в своём вранье и ложной преданности, что им нельзя было не обмануться?

То, что теперь происходило в жизни Потифара, было далеко от торжества справедливости. Он где-то ошибся. Жена, которую он так любил, больше не желала видеть его и целыми днями лила слёзы. Фараон смотрел недоверчиво, сомневаясь в его искренности. Мир его покачнулся — он больше не был эталоном праведности и примером милости богов. Боги Кемета отвернулись от него. И виной всему был этот раб — Юсуф. Или слепота самого Потифара, которому гордыня застлала глаза.

Шаги его были тяжёлыми от груза мыслей и тяжести осознания неправильности происходящего. Звучное эхо их разносилось под каменными сводами. Каждый стук сандалий отбивал такт одного вопроса: «Кого я на самом деле вёл в темницу? Преступника или… друга, доверие которого предал, даже не допросив?»

Он хотел взглянуть в глаза тому, кого считал предателем. Возможно, надеялся увидеть страх, раскаяние — что-то, что оправдало бы его гнев. Доказало правоту.

Потифар приказал стражникам отпереть дверь и ждать снаружи. Запах стоялого тяжёлого воздуха ударил ему в лицо. В камере пахло множеством людей, обитавших здесь ранее, их испражнениями и кислым потом, застоявшимся в подвале годами и буквально впитавшемся в камни стен. В луче света лампы из открытой двери он увидел Юсуфа, уже поднявшегося и склонившегося в вежливом приветствии.

Схенти его был опрятным и аккуратно уложенным в складки, будто и не казни он ждал, а просто сидел в ожидании новых распоряжений ему от господина. Вид Юсуфа был настолько привычен, что нелепой казалась вся обстановка вокруг, а вовсе не сам раб, встречающий надзирателей вежливым поклоном и приветствием.

И это привычное спокойствие и смирение, как раньше, на рабском рынке, не резало глаз, но выделяло его среди всех окружающих. В нём не было ни страха, ни вызова. Только усталая, бездонная печаль, от которой у Потифара невольно сжималось сердце.

Избегая смотреть на своего раба, он стал осматривать саму камеру. Совсем небольшую, рассчитанную лишь на то, что кто-то будет проживать внутри несколько дней до вынесения решения суда и отправки к месту наказания. Тюрьмы в Пер-аа были частью дворцовых комплексов для содержания государственных преступников и мятежников, реже воров из работников самого Пер-аа и важных лиц, провинившихся и нарушивших закон. Наказания для них включали бичевание, каторжные работы, а за тяжкие преступления против государства — смертную казнь (закапывание заживо, утопление, сожжение под палящим солнцем пустыни). В такой камере вполне можно было лишиться разума и рваться хоть на каторгу, хоть на казнь, но лишь бы выбраться отсюда.

Юсуф же вёл себя тихо, ничего не просил и смиренно отвечал на заданные вопросы, ни разу не поинтересовавшись, как скоро его отпустят. Он будто был всем доволен, вежливо благодарил стражников за еду и желал хорошего дня. Это почтение вводило в смущение. Не желая видеть лживую покорность, Потифар попробовал прочесть выцарапанные на стенах надписи.

В неверном свете лампы казавшиеся на первый взгляд бессмысленным вандализмом художества, оказались стихами. Почерк был убористым и аккуратным, все надписи выглядели словно украшение плит в гробницах. Сложно было представить, как такое можно было сотворить в кромешной тьме…

Душа моя — на другом берегу.

Преграждая дорогу любви,

Протекает река между нами.

На припеке лежит крокодил.

Вброд я иду по волнам,

Пересекая теченье.

Храбрости сердце полно.

Тверди подобна река.

Любовь укрепляет меня,

— Как от воды заклинанье,

Пропетое девой.

Я вижу ее приближенье — и руки простер.

Сердце взыграло,

Как бы имея вечность в запасе.

Принцесса моя, подойди,

— Не медли вдали от меня!

Несколько минут они молчали. Тишину нарушало только тяжёлое дыхание Потифара. Ему нужно было заговорить, сорвать маску праведника с лжеца и предателя, но надписи на стенах завораживали. Он узнал почерк своего помощника и теперь просто не мог оторваться от всех этих откровений.

— Земли Кемета разрозненны и поделены между разными правителями, — вдруг заговорил сам Юсуф, не спрашивая и не дожидаясь дозволения. — Они ослаблены без единого начала и управления. Им грозит беда — война и голод. Позвольте мне помочь объединить их под божественным началом нашего Са-Ра, истинного повелителя Кемета, и спасти реммет"люди" самоназвание египтян от неминуемой гибели. — Он избегал прямого обращения и произнесения священных имен, чтобы не осквернить божественную сущность фараона и не обидеть бывшего господина. Говорил вежливо, не поднимая головы. Но всё равно тон его казался дерзким, поучающим. Юсуф не выглядел просителем и это злило в нём больше всего. Губы Потифара дрогнули в невольной усмешке.

Он в изумлении поднял брови, наконец оторвав взгляд от стихов и переведя его на заключённого. Тот стоял совершенно расслабленный, без страха, трепета или смущения обращаясь к своему бывшему господину, заранее готовый принять всё, что приготовила ему судьба.

— Чем же ты — чужеземный раб, сможешь помочь? — желчно, сквозь зубы, бросил он. — Будто тебе есть какое-то дело до чуждой страны?

— Я мог бы рассказать как избежать голода в ваших землях и как ввести под мудрое, осиянное богами, правление нашего повелителя другие земли Кемета. Он станет самым великим правителем за последние сотни лет, Верхний и Нижний Египет вновь объединятся под его рукой, — мягко продолжил настаивать на своём Юсуф.

— Откуда такое рвение? — снисходительно улыбнулся Потифар. А затем заговорчески продолжил. — Думаешь за твои советы тебя помилуют и вновь возвысят? Не по нраву быть простым рабом? — Человеческая глупость и алчность веселила его. Неужели осужденный раб всерьёз думал, что его могут освободить помаши он перед правителем сладкими обещаниями, словно морковкой перед ослом?

— Я желаю лишь благополучия и процветание Кемету и всем его обитателям, — смиренно оправдался пленник. — И если мои слова будут услышаны, то совершенно не важно останусь ли я рабом или буду казнён. Вам известно, что я достаточно образован, вы ведь доверяли мне раньше. Прошу, выслушайте меня и передайте мои слова Великому Са-Ра. Это действительно очень важно.

Потифар удивлённо поднял брови, и громко усмехнулся.

— Что именно мне нужно ему передать?

— Ирригационная система должна быть улучшена. Каналы, которые вы прокладываете — этого не достаточно. Нужны плотины, задерживающие воду, запруды. За время, оставшееся нам до великой засухи нужно успеть накопить воды, чтобы её могли делить в тяжёлые времена между людьми. Нужно начать строить водохранилища. И зерно! Его нельзя сбывать за границу. Только скупать, пока плодородные годы сбили цену на продовольствие. Нужно отстроить большие зернохранилища и обеспечить запас на несколько лет. — Видя, с каким сомнением на него посмотрел бывший друг, Юсуф тут же добавил — Только представь по какой цене вы сможете продавать его потом, когда у всех соседей закрома опустеют. Как люди сами потянутся под мудрое правление, когда во всех других частях Кемета начнётся голод. Они свергнут лже-правителей и будут склоняться лишь перед истиным Сыном Ра, ставленником богов на земле.

Юсуф так и не поднял головы, выражая бесконечное сожаление о случившемся и потерянной дружбе, заранее обречённой на провал. Он сожалел, что не додумался поинтересоваться происходящим в стране раньше, высказать свои предположения, пока они ещё не звучали, как жалкая попытка выбраться из плена, а были бы искренним советом.

— Потифар, поверь, мне жаль, что всё так сложилось. Ты не плохой человек и мне горько, что создатель так распорядился нашими судьбами, — снова заговорил он. — Но то, о чём я говорю правда, и она не имеет отношения ко всему произошедшему в твоём доме.

Потифар ещё раз осмотрел исписанные стены. В нём смешались самые разные доводы и липкие страхи. Вся ярость, унижение и боль сконцентрировались теперь не на Юсуфе, а на самом себе. Он не мог понять как же человек, с таким смирением и спокойствием, с таким трепетным упованием о любви, написанной стихами к ней, его Зулейхе, — мог просто помыслить причинить ей зло?

Он покинул темницу, на прощание лишь бросив:

— Я услышал тебя, Юсуф. И обдумаю сказанное тобой.

Перед его глазами стояли высеченные в грубом камне строчки:

Вот прекрасный дом Любви моей,

Распахнута двустворчатая дверь,

Откинута щеколда.

Любимая разгневана донельзя.

Взяла бы хоть в привратники меня!

Ее бы выводил я из терпенья,

Чтоб чаще слышать этот голос гневный,

Робея, как мальчишка, перед ней.

Смутная догадка поселилась в его сознании и жгла изнутри, как жар самого Ра, складывая всю картину воедино. Человек, способный на насилие и ложь, не стал бы в ожидании смерти высекать в камне строки о вечности и верности.

В голове не было больше ни ярости, ни ясности ума. Он шел не видя ничего перед собой, ориентируясь лишь на память собственного тела. Ноги сами принесли его домой. И на минуту замешкавшись у входа, теряясь в нерешительности и страшась узнать правду, он прямиком отправился в покои жены. Ворвавшись в гинекей с непривычной для себя торопливостью, распугивая прислугу, встретившуюся на пути, он бросился к сундукам со свитками и глиняными табличками, за которыми часто видел свою возлюбленную прекрасную жену.

И как безумный начал перебирать стихи и записи, отбрасывая ненужное. Пока наконец не нашёл то, что боялся и одновременно жаждал увидеть, подтверждая свою правоту:

Забота у сердца одна.

Чтоб милый меня возлюбил.

Дикий гусь кричит

Жалобно в моих силках.

Бьюсь в плену любовном,

Словно в западне.

Дичи не поймав,

Как я без добычи

- Я сама в сетях его любви.

Вьется птичья стая.

Что мне до нее,

Если я поглощена любовью?

В одиночестве — и то Не нарадуюсь любви!

Сердце у меня в ладу с твоим.

Красота моя с твоей поспорит.

И сердце замирает

При мысли о его любви.

И яства сладкие

— Мне соли солоней

И вина сладкие

— Гусиной желчи горше.

Лишь поцелуй его

Живителен для сердца.

Что я нашла, Амон,

Мне сохрани навеки!

— Потифар? — поспешно вбежала к нему Зулейха и ту же побледнела, видя беспорядок и читающего записи мужа.

Она уже не была так прекрасна, как прежде. Такой, как он привык её видеть всегда — нарядной, ухоженной, с идеально уложенными и украшенными волосами. На ней давно не замечал он своих подарков — браслетов и ожерелий, роскошных лент. Лишь с зеркалом она не расставалась, наглаживая подушечками пальцев выдавленные бороздки стихов, написанных на нём, да глядя на своё отражение. И раньше он считал, что так на неё повлияло нападение, испугало и заставляло бояться себя и своей красоты, искусившей другого мужчину. Но сейчас он видел перед собой иную причину:

«Как бы я желала, мой прекрасный,

Стать твоей заботливой хозяйкой,

Чтоб рука моя в руке твоей лежала,

Чтоб любовь моя была тебе отрадой.

К сердцу своему — в твоей груди!

— Я взмолилась: «Дай сегодня ночью

Мне в мужья того, кого люблю!

Без него — что ложе, что гробница».

Громко начал читать с листа муж. Голос его дрожал и срывался.

— Гробница?! Возлежать со мной тебе подобно смерти?! — в ужасе от осознания всей ситуации возмутился он. — Чем я так провинился перед тобой?! Разве был я к тебе когда-то несправедлив, или жесток? Дарил мало подарков? Или мало уделял внимания? За что ты так поступила со мной? Заставила обвинить невиновного человека?! Опозорила перед Сыном Солнца и богами. За что, Зулейха? Скажи, ведь он ничего не делал тебе, это была клевета и подлог? Ты инсценировала покушение? — Потифар устало осел на пол и растёр кулаком ноющую грудь. Он замолчал. Воздух в комнате стал густым и неподвижным.

Зулейха вздрогнула, словно от удара. Его спокойствие было страшнее любой ярости.

— Ты сам во всём виноват! — взвизгнула она, меняясь в лице. — Зачем ты приволок его в наш дом?! Приставил ко мне, пустил в мои покои? — слёзы начали заливать её прекрасное лицо. — Ты разрушил мою жизнь, разрушил всё. Ты должен был оберегать меня, а вместо этого оставил на растерзание ему и его высокомерию! Я просила убрать его из дома, не хотела сталкиваться с ним. Это ты обрёк нас всех на это!

Зулейха упала на колени, её тело содрогалось в беззвучных рыданиях. Она не боялась мужа и будущего, только ужасалась самой себе. Осознанию, что своими руками, она, возможно, уничтожила нечто единственное настоящее и стоящее в своей жизни, среди гор побрякушек и фальши.

Потифар неотрывно смотрел на неё. Он ждал, что она скажет что-то ещё, оправданий, признания вины. Ждал, что в нём проснётся жалость, или гнев. Но внутри была только безмолвная пустота, как ночное небо над пустыней. Потифар, всё ещё глядя на неё, швырнул на пол стихи, встал и отправился назад в Пер-аа, мстительно наступая на пергаментные листы, втаптывая их в безупречно-белые плиты пола.

Зулейха, как только он ушёл разрыдалась в голос, воя, словно раненное животное. Только сейчас в полной мере понимая что натворила — она своими руками погубила любимого человека. Обрекла его на страшную смерть. И что ей теперь с этим делать, как жить дальше, она не понимала.

Потифар вернулся в темницу и вошёл в камеру пленника. Грузно опустился на лежанку и ещё раз прошёлся взглядом по бесчисленным стихам, вылавливая строчки о любви. Слепец! Как мог он этого не заметить раньше… Он чувствовал во всём этом безумную любовь. Какой-то раб любил его жену так возвышенно, как сам Потифар даже не знал, что так можно любить, что подобные сильные чувства возможны. И сейчас, он не знал как ему реагировать, что он может чувствовать, когда такие стихи дарит его жене другой?..

Мы будем с тобою вместе,

И Бог разлучить нас не сможет.

Клянусь, что я с тобой не расстанусь

До тех пор, пока не наскучу тебе.

Ах, вечно ты пребываешь со мной

И останешься постоянно,

Я вижу тебя день изо дня,

Я не могу расстаться с тобою.

— Почему ты не сказал о своей невиновности? — спросил Потифар и голос его был бесцветным, словно от пережитого потерял способность передавать эмоции.

Юсуф, вежливо склонивший голову, разом осунулся и ссутулился.

— Потому что я виновен. И ей было в тягость даже видеть меня рядом с собой.

— Виновен? Ты совершил прелюбодеяние? — просверлил его тяжёлым взглядом вдруг оживший господин.

— Нет, мы не прикасались друг к другу. Но я виновен в том, что она не принадлежит мне. Что стала женой другого и это мучает нас обоих. И причиняет боль вам. Мне жаль, что всё так сложилось, — вновь повинился Юсуф и Потифар не мог понять, о чём он говорит. Как мог бесправный раб повлиять на подобное и быть виновным в том, как распорядились над их судьбами боги?

— Что ты говорил о войне и голоде? Ты видел сны о будущем? — задал следующий вопрос Потифар, понимая что более внятного и правдивого ответа на предыдущий уже не получит.

Юсуф на мгновенье задумался, не зная как ответить, чтобы это не было ложью.

— Я видел это, — решительно сказал он и впервые поднял открытый взгляд на своего бывшего господина. — Как маленькие разрозненные и лишённые единого управления государства сметает огромная армия, пришедшая с севера. Они едины, их много, они хорошо обучены и вооружены. А мы ослаблены и малочисленны. Не способны им противопоставить достойное войско.

Видя, что Потифар его внимательно слушает, Юсуф продолжил уже смелее, теряя напускную покорность и понимая, что это, возможно, его единственный шанс защитить свою принцессу в этой жизни. Что судьба будто даёт им возможность всё повторить и исправить. И, не смотря на то, что его прекрасная Лэчан была замужем за другим, он вдруг начал верить, что если справится, то они смогут быть вместе снова… Это озарило его надеждой и подарило смысл жить дальше.

— Раздробленность Кемета, борьба номархов и династий за власть мешают централизованному распределению ресурсов. Сейчас разливы Нила стабильны, но так не может быть всегда. Наступит время, когда вода не придёт. Три года, семь лет без урожаев — и люди от голода начнут поедать друг друга. Голод усилит хаос и войны между регионами. Кемет этими междоусобицами будет разорён и совсем ослабнет. Он станет лёгкой добычей для более организованных и сильных соседей.

Потифар помолчал, размышляя, а затем достал папирус и каламтросниковая палочка для письма с чернилами, принесённые с собой.

— И ты предлагаешь запастись водой и зерном? Это может спасти нас от войны? Можешь изобразить конкретно что ты хочешь сделать?

Юсуф с улыбкой принялся рисовать схемы плотин, которые строили в Китае и их ирригационные системы, которые много веков служили защитой от неурожая, прославили и озолотили его империю в прошлом.

— Почему ты уверен, что это сработает? — задал закономерный вопрос Потифар. — Что за наличие воды и зерна в погребах нас не ринутся завоёвывать, а перейдут под опеку Владыки Маат Уасета добровольно?

— Потому что на землях живёт народ. Обычные риммет. И если Са-Ра пообещает платить им и выдавать довольство зерном за работу на себя, то они уйдут от своих правителей, не способных их прокормить к нему. Что значит номарх, у которого нет войска и слуг? Которому некому отдавать приказы и не с кого собирать налоги? А у нас будет армия. Огромная! Если только мы сумеем её прокормить, — азартно объяснял Юсуф, исписывая стопку листов изображениями и схемами запруд. — И вода в те годы, когда её больше ни у кого не будет. Весь Кемет будет молиться на Властителя трона Менхеперра и считать что именно он благословлён богами. А других правителей свергнут, как недостойных. Кемет вновь станет единым.

Глава 2. Время перемен

Драгоценный камень нельзя отполировать

без трения. Также и человек не может стать

успешным без достаточного количества трудных

попыток.

На вечерний приём к фараону Потифар явился в сильном волнении. Пачка исписанных листов жгла руки. Но вера в правильность собственного намеренья была непоколебима — он обязан был исправить всё, что натворил. Чтобы востановить своё честное имя и вернуть благосклонность богов.

— Владыка Маат, я выполнил твоё повеление и допросил раба Юсуфа. Я принёс доказательства его невиновности. — С этими словами Потифар протянул фараону несколько листов со сделанными им записями.

Целый день я молю мою госпожу!

Не будь мне врагом!

О госпожа моя, не заставляй,

Не заставляй меня ждать.

Лежа поверженный в темнице.

Госпожа моя отплывает в страну опьяненья,

На остров из чистейшего золота.

Не жертвуй собой во имя любви,

Скажи, что мы пробудем вместе целую вечность.

Фараон в задумчивости пролистал всё ему предоставленное и в немом вопросе посмотрел на своего начальника телохранителей.

— Все стены темницы, мой повелитель, исписаны вот этим. Стихи о любви. Такие торжественные, обещающие защищать свою любовь, оберегать. Буквально извещающие о подвиге. Это стихи Юсуфа, Сын Солнца. Он не нападал на мою жену. — Говоря это, Потифар на мгновенье зажмурился. — И сейчас он молчит и покрывает её низкое недостойное поведение, лишь из желания уберечь свою возлюбленную от справедливого возмездия. Моя жена, Зулейха, обвинила его в нападении на неё лишь потому, что он отверг её, как мужчина, и не пожелал порочить низкой противозаконной связью.

Фараон всё ещё молчал, глядя на своего помощника и ожидая просьб или действий.

— Я осознаю свою вину и слепоту. Моя супруга всегда была избалованной и капризной, мне нужно было больше уделять внимания ей и её воспитанию. Мне нет оправданий, прошу, позвольте мне оставить двор и в тишине храма умолить богов о прощении для себя и для неё.

— Ты хочешь оставить службу мне? — ещё больше поразился фараон. Он всегда ценил верность и честность Потифара, давно выделяя его среди других. Он был неподкупен и отважен, предан и набожен. Таких людей было сложно сыскать в его окружении.

— Я подвёл вас, Возлюбленный Богами мой повелитель. Стал слеп и предвзят. Вы больше не можете доверять мне как раньше, — виновато опустил он голову. — Но у меня есть просьба: выслушайте Юсуфа и то, что он хотел вам поведать. Он достойный и честный человек и всегда преданно служил мне. Я с уважением отношусь к его мнению, он был мне мудрым советником и помощником в делах. Я чувствую себя должным перед ним. Как и перед вами. Он попал ко мне не просто так — боги вели торговцев, отдавших его мне. Помню, когда предложил ему стать моим слугой, он поведал, что видел меня во сне и наши с ним судьбы связаны. А сейчас он видит огромные армии захватчиков, идущих в великий Кеммет с севера. И голод, грозящий всем жителям берегов Нила. Он видит пути спасения Кемета и Вас — новым Несу-бититронное, «солнечное» имя, означающее «Тот, кто от тростника и пчелы», символ объединения Верхнего и Нижнего Египта властителем вновь объединившим земли Верхнего и Нижнего Египта.

Потифар протянул ему оставшиеся листы папируса, исчерченные самим Юсуфом.

— Приведите заключённого раба начальника телохранителей ко мне, — бросил он страже, поражённо разглядывая рисунки и пытаясь осмыслить всё услышанное. — А тебя, мой верный Потифар, если ты действительно этого желаешь, я освобождаю от должности. И не буду требовать суда над твоей женой. Я верю, что ты выберешь ей достойное наказание.

Юсуф шёл медленно, как подобает узнику, но в его осанке не было сломленности. Он не испытывал бурной радости, лишь глубокое, всепоглощающее спокойствие. Время пришло.

Его ввели в тронный зал — гигантское помещение с расписными колоннами, где на возвышении под балдахином из золота и лазурита восседал сам Са-Ра. Фараон, уставший от тревоги и расстроенный расставанием с близким, может и не другом, но соратником, пристально разглядывал подошедшего и преклонившего колени узника. Он видел следы лишений, но был поражён тем как держится раб — в нем не было ни страха, ни подобострастия. Будто встречаться с правителем лицом к лицу было для него обыденным и вполне привычным делом.

Потифар же стоял у колонны, отрезанный от общего волнения стеной собственных мыслей. Его честь была публично поставлена под сомнение. Он, начальник телохранителей, чья проницательность должна была быть безупречной, оказался в дураках — обведённый вокруг пальца собственной женой.

— Мне сказали, что ты толкуешь сны, — немедленно перешёл фараон к сути дела. — Подойди ближе.

Юсуф от неожиданности поднял голову и встретил прямой взгляд правителя, но тут же опомнившись, вновь опустил взгляд.

Владыку Уасета давно терзали сны. Тревожные, яркие, повторяющиеся несколько месяцев подряд и не дающие ему покоя.

— Мне снится, что я стою на берегу Нила. И вот, выходят из реки семь коров, тучных и красивых видом, и пасутся они в тростнике. Потом выходят за ними семь других коров, дурных видом и тощих плотью. И вот, тощие коровы пожирают тучных, но от этого сами не становятся лучше — остаются такими же худыми и страшными. Я просыпаюсь в холодном поту и болью в сердце, и лекари не могут помочь мне избавиться от этих снов. И снится мне ещё другой сон: на одном стебле выросли семь колосьев, полных и хороших. Рядом выросли семь колосьев тощих, иссушенных восточным ветром. И тощие колосья пожрали тучные. Я знаю, что боги говорят со мной через сны. Я созывал всех мудрецов, жрецов и толкователей Египта. Они листали древние свитки, взывали к богам, спорили между собой и утверждали, что это предвестие семи урожайных и семи неурожайных лет. И что тощие коровы — это враждебные народы, которые поглотят богатства Кемета. Гнев Сета грозит нашим землям. Но Потифар утверждает, что ты способен усмирить гнев богов и знаешь, как задобрить их праведным трудом и верными помыслами.

Юсуф стушевался, не зная как могли вылиться его слова в подобное заявление, но тут же снова обрёл смелость и внутреннюю уверенность — разве не об этом он молился? Вот о таком шансе, дающем ему возможность повлиять на грозящие стране события? Нет, он не был провидцем, но он не был и слепцом — видел донесения, собираемые Потифаром, схемы новых каналов, изучал устройство и порядок работ населения в Кемете.

По началу, удивлённый тратами на массовые постройки города мёртвых и огромное количество сил, растрачиваемых впустую, он взялся изучать существующую экономику Уасета. Оказалось, что строительством занимались свободные граждане Кемета, «хему нисут» — «царские люди». В свободное от сельскохозяйственных работ время. К этому социальному слою принадлежало практически всё население страны, они работали в царских, храмовых и крупных частных владениях и кормились из казны, получая ежемесячные выплаты, как царедворцы зарплату. В силу особенностей египетского климата обработка земли занимала в течении года очень немного времени, и все остальные месяцы платить земледельцам «зарплату» вроде бы было не за что. Поэтому их и переводили на строительство городских сооружений, царских гробниц или чего-то общественно-полезного. Царских людей хорошо кормили в течении всего года и подряжали на любые необходимые работы. Невольно погрузившись в изучение климата и особенностей сельского хозяйства, Юсуф пришёл в ужас, от его нестабильности. Это не могло закончиться хорошо, вся предыдущая его жизнь, весь прожитый опыт твердили о том, что расплата за подобную беспечность будет неотвратима и ужасна. Но у них было время всё исправить. И огромные ресурсы. Осталось только сделать так, чтобы его услышали.

— Засуха и голод неизбежны. А слабые правители и незащищённые земли — лёгкая добыча для сильных соседей. Нужно забрать под власть Великого Са-Ра пятую часть любой пищи, выращенной в подвластных землях в годы изобилия. И складывать в запас на случай голода. Пусть люди знают, что вы сохраните для них еду и вернёте её в случае нужды. А цены на зерно и прочие продукты будут держаться на должном уровне, принеся и этим дополнительный доход в казну. Вы сможете скупать за бесценок и излишки зерна из других номархов. Голод наступит, но мы будем готовы прокормить не только себя, но и каждого, кто готов будет прийти под ваше правление.

Фараон, не отрываясь, смотрел на странного раба, который в несколько минут предложил ясный план спасения государства и объединения земель египетских. В его словах была несокрушимая уверенность пророка.

— Я приближу тебя к себе, как советника на ближайшие семь лет. И буду прислушиваться к тебе. И если ты меня обманешь, то будешь казнён. А если твои слова окажутся правдой, то я обещаю тебе свободу и уважение в моих землях. И клянусь богами — сделаю тебя вторым человеком после меня во всём объеденённом Кемете.

Потифар не остался до конца. Ему уже не были важны законы и распоряжения, которые стали обсуждаться после. Рассматривание схем проведения новых каналов и запруд. Главное было совершено — его бывший раб обрёл дело и дом под другим руководством. А он сам получил возможность искупить свою вину и вину своей жены.

Дома его ждала скорбная тишина, затаённое ожидание взирало на него из каждого угла, глазами перепуганных слуг. И хотя вернулся он почти под утро, дом уже не спал — то ли никто не ложился со вчерашнего его визита, то ли в тревоге проснулись спозаранку, не в силах унять беспокойство.

— Собирайся, — грубо велел он жене, лежащей в собственной постели, но, как и остальные, лишь изображавшей сон. — Я продал дом. Мы должны его покинуть до рассвета. Все рабы и слуги останутся здесь, служить новому господину.

Зулейха широко распахнув глаза смотрела на него, как на безумца.

— Что ты сделал? Но как же мои вещи, наряды. Кто их понесёт?

— В новом доме тебе они будут не нужны. Я пожертвовал все деньги храму и теперь мы будем жить при нём, замаливая свои грехи.

— Ты спятил? Я ни куда не поеду! — взвизгнула Зулейха и попыталась увернуться, но муж ловко подхватил её под локоть и выволок из постели.

— Ты моя жена и будешь послушна мне и моей воле. Собирайся, или видят боги я выволоку тебя на улицу прямо так.

Зулейха, видя, что муж зол и совершенно не склонен к беседе, бросилась к сундукам с одеждой. Она пыталась собраться с мыслями и решить что нужно взять с собой. Гребни и украшения, баночки с маслами и косметикой, которые заполняли её комнаты казались нужными, но не на столько, чтобы она тащила их тяжесть самостоятельно. Нарядившись в калазирис, способный защитить её от жара на улицах она сделала несколько вдохов и постаралась успокоиться.

— Я ни куда с тобой не пойду, — твёрдо произнесла Зулейха, принимая для себя окончательное решение в том, о чём задумывалась уже несколько дней. — Я вернусь к родителям и буду жить при них.

— Я не дам тебе развода. Родители не посмеют приютить тебя — я выплатил им достаточный калым, забирая в свой род такую распутную и бесполезную дрянь, — зарычал он, наконец, давая выход всей буре накопившегося гнева и разочарования в себе. Находя причину всех произошедших бед в жене.

Зулейху передёрнуло от этого ледяного тона и скрытой угрозы.

— Ты отправишься со мной, или будешь казнена, как клеветница и распутница. Юсуф был оправдан вчера на суде самим Са-Ра. И если у тебя осталась хоть капля достоинства и уважения, то ты сейчас соберёшь всё необходимое и до конца своих дней будешь замаливать вместе со мной грехи, размышляя над собственным поступком.

— Он жив? — опуская руки в изумлении спросила она и её губы дрогнули в невольной улыбке.

Потифар взбесился, глядя на то, как его жена не может думать больше ни о чём, кроме другого мужчины. Что было в этом Юсуфе такого, чего она не получала от него, законного мужа?!

Руки сами непроизвольно сжались у неё на шее. Он приблизился лицом к лицу так близко, что она ощутила жар его дыхания на своих губах и замерла в испуге, опасаясь больше не смерти или того, что муж может её ударить, а именно этих злых слов: «Ты моя».

От них всё внутри сжималось и выворачивалось наизнанку, пугая до дрожи, лишая разума. Вызывая лишь одно желание — бежать. Она не принадлежала ему! Не была вещью. Почему жизнь лишила её права выбирать? Права чувствовать? Иметь собственные желания?

— Собирайся, — снова взревел Потифар и оттолкнул её от себя. — До рассвета мы покинем этот дом. Я твой муж и мне решать твою судьбу. Ты предстанешь перед богами и будешь молить их о прощении, и тогда, возможно, они подарят нам счастье и детей.

Он резко развернулся и удалился к себе, желая тоже взять некоторые вещи. Зулейха, судорожно хватаясь за саднящее горло, вскочила на ноги и бросилась прочь. Никто из слуг не преградил ей путь, ворота были распахнуты и она беспрепятственно выскочила на улицу.

Страх гнал её вперёд и она, не чуя ног, бросилась бежать прочь по улице, сворачивая снова и снова и боясь лишь того, что Потифар настигнет её.

Боги! Они не помогли ей, не образумили, не подарили любви! Что сделали они для неё, чтобы она вымаливала у них прощения?! И даже жизнь Юсуфа сохранили не они, а его собственный бог. Создатель, в которого он так верил и которому был так предан, опасаясь запятнать себя недостойными помыслами и опозориться перед ним.

Стоило свернуть в боковой проулок, и она оказалась в лабиринте из глиняных домов и построек, где воздух стоял тяжелый и густой, пахнущий потом, чесноком и пометом домашней птицы.

Узкие улочки, больше похожие на ущелья между слепленными друг с другом домами из необожженного кирпича, были царством тени и пыли. С плоских крыш глинобитных домов, где спали бедняки, поднимался дымок от очагов — хозяйки, не смотря на такое раннее время, уже пекли ячменные лепешки. Зулейха бежала всё дальше и дальше. Воздух вокруг становился густым и вкусным — пахло горячим хлебом, дымом, сладкими финиками и едкой остротой чеснока — главной пищей бедняков, их лекарством и оберегом. Здесь, в тени, на порогах сидели полуголые дети, а женщины мололи зерно на жерновах.

Стоило уйти ещё глубже по этим улицам, и она увидела, как дома закончились, и, поднимая золотистую пыль, худые плохо одетые мальчишки гнали на водопой тощих коров и коз.

Отдаленно раздавался многоголосый гул слагавшийся из мычания скота на загонных дворах, скрипа жерновов за глиняными стенами и приглушенных окриков погонщиков.

Предрассветный прохладный ветерок с реки был единственной милостью богов. Город просыпался, и с каждой минутой его дыхание становилось гуще и ощутимее.

Глава 2. Золотые Рога Маат

Быть бы мне черной рабыней,

Мойшицей ног! Мог бы я вволю

Кожей твоей любоваться.

Рад бы стиральщиком стать я

На один-единственный месяц:

Платья твои отмывать

От бальзама и мирры душистой.

Быть бы мне перестнем с

Печатью на пальце твоем!

Ты бы меня берегла, как безделушку,

Из тех, что жизнь услаждают.

Предсказанные семь лет голода пришли жарой и засухой настолько обширной, что воды Нила не то, что не поднимались, но раз от раза всё дальше отходили от своих прежних границ, оголяя те жалкие остатки плодородного ила, что ещё сохранялся с прошлых лет и иссушая его в пыль.

Жизнь почти остановила своё движение и иссушающий хамсинЦиклоны, идущие из пустынь Северной Африки и несущие с ветром песок, жару и сухой воздух. принялся выжигать не только поля Кемета, но и земли Речену, Харру, Техену.

В Уасете был хлеб. К его двору потянулись караваны даров от отчаявшихся правителей. Они отдавали серебро, золото, драгоценности, а потом и клятвы верности за право наполнить пустые желудки своих людей зерном, спасённым умом и провидением Великого Са-Ра. Целые города снимались с мест и их жители полностью перебирались под власть Благословенного богами Уасета, чей правитель один на весь Кемет был наделён мудростью и благодатью божьей. Пер-аа Уасета стал богаче и могущественнее, чем какой-либо другой со времён великих пирамид. Уасет, ещё недавно бывший незначительным поселением в номе Гермонтиса, стал одним из двух политических центров объединения страны. Нефер-ири-ка-ра-Канихет-Менхеперра объявил себя родоначальником XI династия фараонов, и начал вести ожесточённую борьбу с правителями Нен-Несу за контроль над всеми землями Кемета, что упрямо не желали принимать его власть.

Главным божеством Нен-Несу был Херишеф — бараноголовый бог плодородия, воды и охоты. И столица этого нома держалась дольше всех, за счёт продуманной системы орошения полей и большого количества искусственных водоёмов, созданных при храмах.

Но и здесь Юсуф всё ещё надеялся обойтись без ненужных вооружённых конфликтов. Истощённый жарой и голодом народ и без лишений войны настрадался и понёс немалые потери.

— Нужно послать правителям Нен-Несу послание. Что воля твоя — живого воплощения бога на этих землях — это воля Амона-Ра на земле. Пока правители Нен-Несу не признают, что их Херишеф — лишь часть великого круга небес, подчинённого твоему отцу Ра, засуха не отступит. Их гордыня нарушает Маат, и только покорность твоему Солнечному Величию и божественному началу, которое ты несёшь в себе, вернёт воду на их поля.

Фараон в задумчивости взглянул на карту. Речи чужеземца, столь щедро одаренного мудростью богов, были завлекательны. Со временем правитель научился доверять Юсуфу почти безоговорочно. В конце концов, растущие земли, обогащение казны и победы без боя — говорили сами за себя. В сердце своем фараон ощущал, что сам Амон-Ра послал ему этого человека, пусть даже и говорящего порой странные вещи. Но зуд сомнений всё же тлел на границе сознания. Юсуф по прежнему оставался иноверцем. Как мог он являться пророком и гласом богов, если не верил в них?

— А если они покорятся, но небеса не даруют дождя? — с сомнением спросил Са-Ра. На его глазах за все эти годы совершались вещи, выкованные человеческими действиями, которые приводили к успеху, похожему на чудо. Чем больше он видел то, что творит Юсуф, тем больше росли в нем зёрна сомнений в Божественное провидение. Но он не давал этому имён.

Фараон не решался дать имя, тому, что эти великие изменения происходящие с Землями Кемета, были творениями рук простого человека, раба. Сама эта мысль была опасной: это не должно быть доступно смертному.

— Не будет же засуха длиться вечно? Мы распространим слухи, чтобы они достигли каждого, кто вдалеке от твоих земель: «Засуха — гнев Сета, но она отступает перед лицом Владыки Маат и Сына Ра. — Юсуф, изучивший священные свитки и летописи жрецов, знал, как вещать среди людей на привычном им языке богов, и был уверен в удаче собственной затеи. — Меня же больше волнует иное: что, если небеса смилостивятся прежде, чем смирится гордыня непокорных? Что делать если они не подчинятся твоей воле, но воды Нила всё равно разольются? Тогда противостояние затянется ещё на несколько лет. Мы, безусловно, одержим победу. У нас богаче казна, большая преданная армия и на нашей стороне РетженуТерритория современной Полистины.. Но Нен-Несу, заступаясь за своего бога, будут ожесточённо сопротивляться.

В самые сложные годы засухи, когда голод дошёл до территорий в глубине континента, Юсуф сыграл огромную роль в заключении союза с Ретженами. Он отыскал семью отца и сам предложил им помощь Кемета. Осёдлые племена, ведшие в основном скотоводческий и земледельческий образ жизни были на грани гибели и с радостью приняли поддержку сильного соседа, перегоняя свои огромные стада скота на территорию благословенного Уасета, способного их прокормить.

— Амон-Ра уникальный бог. Как мне ведомо, он появился от слияния двух могущественных богов, которые и правят возникшей засухой: Амона, бога воздуха и скрытой силы, первоначального покровителя Уасета, и Ра, верховного бога Солнца, творца и правителя мира. Он — владыка самой засухи. Разве не естественно, чтобы тот, кто управляет причиной бедствия, был признан и тем, кто может его прекратить? Это позволит нашим жрецам возвеличить Амона-Ра и бесстрашно назвать его верховным, способным возглавить пантеон. Амон-Ра — «Отец богов».

— Ты хочешь, чтобы мои жрецы провозгласили Амона-Ра «Отцом богов»? Чтобы каждый ном, молясь о воде, славил Уасет и его покровителя? — в ещё большей задумчивости переспросил фараон, погружаясь в возможные варианты исхода подобного заявления…

— Вашим жрецам лишь нужно огласить истину: Амон-Ра, покровитель трона Монхеперра, — верховен над всеми силами небес. А раз так… — Юсуф сделал многозначительную паузу, встречая прямой взгляд фараона. — …то каждый, кто почитает его как верховного главу пантеона, почитает и вас, его живого сына и единственного законного владыку Кемета. Его имя, названное в молитве, будет возвеличивать Са-Ра, напоминая реммету что твоя власть священна, и исходит от самих богов. Народ примет это, увидит в этом, возвращение к порядку Маат. А жречеству нужно будет стать первыми и самыми громкими глашатаями этой истины. Гонясь за возрастанием собственного влияния, новыми землями, храмами и толпами прихожан, они сами сделают за тебя всю работу — тебя восславят силами храмов и бога, являющегося прародителем твоих предков.

— Их влияние и так слишком велико, — сухо заметил фараон. — Они могут решить, что именно они, а не я, являются истинными устами Амона-Ра.

Юсуф подошёл ближе к колоннам, выглянув на улицу, где вдалеке над городом виднелись верхушки статуй и крыши храмов, куда давно уже смотрел Фараон.

— Разве не может Могущественный Са-Ра воздвигнуть себе новую обитель? Место, достойное Великого Несу-бити, где твоя божественная стопа определит новый центр мира. Я вижу его ближе к северным границам, там где ещё нет храмов и жрецов, и куда ты призовёшь только самых достойных из них, — Юсуф повернулся к своему повелителю и со значением посмотрел прямо в глаза.

Порой поведение и речи чужеземца часто стояли на грани богохульства. Но фараон всё же верил, что за каждым подобным словом и действием стоит воля богов и что этот раб, второе лицо в Уасете после самого Са-Ра, избран, чтобы вещать от их имени.

— Строить в песках? Без святилищ предков? В опасной близости от границ и потенциальных захватчиков? — фараон с недоверием улыбнулся, воспринимая сказанное как шутку, но в глазах его вспыхнул интерес.

— Где будет стоять Пер-аа, достойный сына богов, там и возникнет величайшее святилище. Вся армия будет у тебя под рукой, а границы под твоей защитой. Новый город будет возведён как неприступная крепость, восславляя могущество Кемета и ставленника богов на его землях. А жрецам в отдалении от столицы сложно будет иметь политическое влияние и помогать фараону управлять страной…

Владыка трона Менхеперра промолчал, размышляя о сказанном. И Юсуф вернулся к своему рабочему столу и взялся за чистый пергамент. В последние годы Юсуф был неотрывно рядом с владыкой, как тень от пальмы. Когда в его присутствии не было явной необходимости, он погружался в чтение свитков, писал стихи или рисовал. Это было привычно для них обоих и для всех слуг дворца. Все доклады Са-Ра обсуждал со своим приближённым, а в свободное время они могли обсуждать историю, религию и политику соседних государств.

— Как бог Амон слился с богом Ра? Кто принимал решение по этому поводу? И кто рассказал людям о том, как он выглядел? — спустя довольно долгое время отстранённо спросил Юсуф.

— Местное божество Амон породил город Уасет и был его покровителем многие годы. Когда Уасет стал столицей нома, Амон приобрёл большее значение в пантеоне богов. Уверования реммет в двух богов, привело к тому, что Амон слился с Ра. Внешность его не утверждена. В городе по прежнему изображают Амон-Ра человеком с головой сокола, увенчанной солнечным диском и коброй, или в виде человека с двумя высокими перьями, символизирующими власть, и держащий скипетр или анх. Амон считается прародителем моей линии предков и я являюсь его прямым потомком. А если фараон — сын Ра, то значит Амон — одно из воплощений Ра. — Рассказывая это Нефер-ири-ка-ра-Канихет-Менхеперра так же вернулся к рабочему столу и своим делам.

Он давно привык, что его верный помощник дотошен и порой задаёт очень странные вопросы, интересуясь мироустройством вокруг. Но взгляд иногда скользил по нему, заинтересованный детским порывом вдохновенного ведения каламом по пергаменту, полным нетерпения и несдержанности. Пришлось отложить прошение от жрецов в сторону, на котором он так и не смог сосредоточится, чтобы определиться с решением и ответом храмовникам.

Спустя какое-то время Юсуф, очень довольный собой, положил перед фараоном рисунок, прямо поверх других свитков. На листе чёрной тушью был изображён бог. На голове его тщательно были выведены мощные, закрученные в тугие спирали, бараньи рога, а между ними сиял круг солнца.

— Что это? — фараон всмотрелся в незнакомое изображение. — Напоминает бога Херишеф, — вспомнил он покровителя их северного соседа — несгибаемого Нен-Несу.

— Этот образ пришёл ко мне, повелитель, как истиный лик Амон-Ра, — тихо начал Юсуф. — Сила, дающая плодородие, и сила, дарующая свет. Они… должны сойтись в одном лике.

— Видение? — уточнил фараон.

— Жители Нен-Несу, увидев новый образ Амон-Ра, посчитают его одним из воплощений своего бога плодородия и легко согласятся на Ваше правление, — уклонился Юсуф от прямого ответа.

Наступила тишина. Фараон откинулся на спинку трона, его пальцы постукивали по изящному подлокотнику трона. Он повернул голову на резные колонны, начав рассматривать высеченные там образы богов.

— Слияние это не просто сложение двух богов, а создание новой сущности. При слиянии Амон стал «скрытым» аспектом Солнца, а Ра — его видимым проявлением, — уточнил фараон, опасаясь, что Юсуф, как иноверец, не совсем понимает что это значит. — Нельзя просто заявить, что боги слились воедино. Для этого нет обоснований.

— Слияние усилило обоих, создав единое, могущественное божество, способное объединить религиозные представления всей страны. И на новых статуях его нужно изображать с рогами барана, — категорично заявил Юсуф. — Амон-Ра станет воплощением власти, созидания и вселенской силы, станет главным богом на долгие века. «Царь всех богов», Бог-творец, Отец богов и людей, прародитель правящей династии.

— Жрецы будут роптать, — констатировал Са-Ра, мысленно уже перебирая аргументы для будущего спора со жречеством.

— Они получат самый величественный культ во всём Кемете, — так же тихо парировал Юсуф. — Их бог станет богом двух земель. Культ Амон-Ра станет государственным, а жрецы Амона-Ра будут иметь огромное влияние по всей территории Кемета.

Нефер-ири-ка-ра-Канихет-Менхеперра медленно кивнул. Он взял папирус, ещё раз всмотрелся в изображение Амон-Ра с бараньими рогами, взвесил каждую деталь и символ. А затем отложил рисунок в сторону, к другим важным документам.

— Созвать верховных жрецов Амона-Ра, — произнёс он, не повышая голоса, и слуги у стен замерли в ожидании. — Скажите им, что, взирая на нужды обеих земель, я узрел желание Амона-Ра явить новую грань своего могущества. Мы обсудим его новое изваяние.

Когда последний номах — правитель Нен-Несу — склонил голову, признав власть Уасета и божественность его Са-Ра, Юсуф получил долгожданную свободу. И первое, что он сделал — это отправил слуг разыскать Зулейху и Потифара, своего бывшего господина.

Он не знал что именно собирается предпринять, как будет извиняться, оправдываться. Не знал примет ли его внимание Зулейха или вновь отвергнет. Единственное, в чём он был уверен, что увидеть её снова, быть ей равным и достойным её внимания, получить возможность сделать ей предложение и вновь стать её мужем — это всё, к чему он стремился в жизни, чего желал.

Но тропа, ведущая к прошлому, оказалась высохшей, как русло вади в засуху. Потифара не было в живых, он умер несколько лет назад, сражённый болезнью. А Зулейха… словно растворилась в солнечном мареве. Никто не знал о её судьбе и утверждали, что Потифар не имел жены, когда пришёл в храм. В её доме жили чужие люди и ни что больше не напоминало о существовании его возлюбленной.

Юсуф приехал к её бывшему дому и простоял у ворот до рассвета. Сердце его, столько лет горевшее одной целью, вдруг стало похоже на высушенные пустыни Кемета. Лелея в воспоминаниях картины прекрасной Зулейхи, принимающей ванну и отдыхающей в тени сада, любующейся собой в зеркало, примеряющей украшения и новые наряды, он забывался в фантазиях, что сейчас, овдовев, она могла бы вновь принадлежать ему. Но его нежный цветок вновь бесследно исчез из его жизни… Он так стремился всю свою жизнь быть достойным, завоевать её сердце, находиться рядом не как низкородный ни на что не годный проходимец, а ровня его принцессе. И вновь всё было зря. Судьба опять разлучила их, так и не дав быть вместе. Неужели это всё? Неужели они больше никогда не увидятся и его любовь умрёт вместе с ним, так никогда и не получив отклика в столь желанном сердце?

Жить дальше становилось бессмысленным. Он опять опоздал и не преуспел. Он достиг вершин, его слово меняло судьбы царств, но единственная душа, ради которой он всё это свершал, пропала.

Всё в этой жизни потеряло смысл. Юсуф безуспешно вёл поиски своей возлюбленной, желая хоть на её могиле, но быть вместе. Лежать рядом. Душа его стремилась к ней, где бы она ни была. Существовала ли она вообще? Или это был лишь морок, навеянный жарой и древней легендой о вечной любви и двух половинках бронзового зеркала, объединивших две влюблённые души. Мираж, порожденный тоской измученного тела раба? Но память о её смехе, о бликах в её волосах, жгла сильнее египетского солнца.

Жизнь, лишенная надежды воссоединения, была пуста. Это было невыносимо, для того, кто любит её больше себя и целого мира.

Юсуф жил словно в бреду между явью и воспоминаниями чужой любви. Он продолжал служить фараону и Кемету с отрешенной преданностью только одному делу — возвеличиванию и укреплению Египта. Под его неустанным присмотром и мудрыми наставлениями царство фараона Нефер-ири-ка-ра-Канихет-Менхеперра стало временем расцвета культуры, литературы и строительства. Именно в эти годы под его неусыпным оком рождались планы грандиозных строек, реформ и административных изменений, что вывели царство к невиданному расцвету. Кемет никогда ещё не был так велик и прославлен.

— Пришло время умерить амбиции жрецов в Уасете, — сказал как-то фараон после утреннего совета, прогуливаясь с Юсуфом по террасе. — Их влияние растет вместе с храмами, а души поглотила алчность.

— Как вам будет угодно, Великий Са-Ра. — монотонно ответил Юсуф. — Вы — живое воплощение Амона-Ра, и Владыка Маат, поддерживающий новый порядок на этих землях. Никто не смеет стоять над вами. Их власть — лишь отражение вашей милости.

Фараон взглянул на него, заметив привычную уже отстраненность.

— Ты как-то говорил о месте для новой столицы. Где оно? Скоро Нил разольёт свои воды, урожай почти собран. Все «хему несут» освободятся от трудов и будут собраны на его строительство.

Юсуф, будто пробуждаясь, развернул свиток с картой.

— Здесь, повелитель. Я вижу новую столицу в Иттауи, на стыке Верхнего и Нижнего Египта. Вы видели план будущего дворца? Это будет настоящая крепость размером с город. Ваша столица будет неприступна, как божественная твердыня. А войска смогут поддерживать порядок по всему Кемету и с лёгкостью защищать его границы.

— Иттауи, «Захватывающая обе земли», — попробовал имя фараон. — Это близко к границам с Ханааном. Ты думаешь о набегах? Или… о расширении влияния на земли, где твоя родина?

Юсуф уставился на извивы Нила на карте.

— Я лишь знаю, что если там не будет крепости, всё, что мы строим, может рассыпаться как песчаный холм под ветром. Это стратегически важное место. Местные правители покорились воле Са-Ра, но не в сражениях. Их люди не напуганы кровью войны, и могут всё ещё возвеличивать своих мелких номархов. Мы должны утверждать вашу власть и дальше, делая её неоспоримой.

— Тогда отправляйся лично в сторону Мемфиса и выбери место для новой столицы, — властно сказал фараон, в его тоне зазвучали ноты неоспоримости повелителя. — Боги благословят тебя и укажут его. И мы возвестим народу, что сам Амон-Ра указывает нам на стройку новой Пер-аа.