Сломанная Связь

От автора

Превью для тех, кто не читал первый том цикла «Изгои Интермундуса» (или читал, но так давно, что все позабыл).

Главные герои, Дея Примус Лунарис и Теон Секундус Солярис, родом из Интермундуса, волей злого рока попали в наш мир.

*Краткая справка*

Интермундус или Межмирье – мир, находящийся между разрушенным миром Абсолютус Магус и миром людей. В нем живут венефикусы, полумаги, обладающие способностями к натуралия магицэ и умеющие управлять семью элементами – Силой Луны, Мощью Солнца, Энергией Природы, Водой, Воздухом, Огнем и Камнем. У них есть одна особенность: в период с 192 по 252 луну наступает момент, когда кровь двух венефикусов начинает пульсировать в одном ритме, и тогда образуется Связь (Septimus Sensu) – мостик между двумя родственными душами. Тогда два сознания соединяются, мысли и чувства становятся общими, при этом каждый сохраняет свое «Я». Происходит это в Знаменную Ночь перед Донумом (особым днем, приравнивающимся ко Дню Рождения): избранные Истоком сняться друг другу, и тогда Септимус Сенсу, древнее заклятье Регема, соединяет их сердца, усиливая магические способности обоих. На следующий день обычно проводится обряд Винкулум, подтверждающий узы перед двумя кланами. Любые романтические отношения с противоположным полом до образования Связи находятся под запретом.

!!ОСТОРОЖНО СПОЙЛЕРЫ К ПЕРВОМУ ТОМУ!!

Читать (бесплатно) первый том «Изгои Интермундуса» https://author.today/work/382034

Теон и Дея полюбили друг друга вопреки запрету. И все же в самый последний Донум (когда было еще возможно образование Связи именно между ними двумя), они увидели друг друга во сне. При первой личной встрече должна была окрепнуть, едва образовавшаяся Septimus Sensu, но из-за козней дяди Деи, Изокрейтса (который подменил Теона в воспоминаниях Деи на конюха Леофвайна), девушка решила, что случилось худшее – ее разлучила с любимым древняя магия, и теперь она должна была связать свою жизнь с тем, кого видела всего раз (и то во сне). Она выпила яд, чем пробудила древнее проклятье, пробудившее Тени Истока. Два главенствующих рода Интермундуса, находящихся под покровительством Солнца и Луны, пали. А Теона и Дею выбросило в наш мир.

Они скитались по Земле с начала 18 века, не старея и не разлучаясь (в случае Теона разлука причинила бы ему невыразимую боль). Любая попытка сблизится и перейти край дружеских отношений заканчивалась плачевно – девушка постепенно все забывала, даже моменты близости, что случались между ними на протяжении почти 300 лет. В начале Теон не сдавался, а потом… Потом решил, что и ему тоже лучше все забыть. Однажды, он приготовил настой, который выборочно стирает воспоминания, и выпил…

Все изменилось, когда в 2020-х Дея нашла парня, похожего на Леофвайна. Ей так отчаянно захотелось проверить, он ли это, что она даже поступила в ту же школу (с поддельными документами, естественно). А Теону не осталось ничего другого, кроме как последовать за ней.

Постепенно Дея начала сомневаться в собственных воспоминаниях. К этому времени их обоих нашел посланник Изокрейтса, прибывший в наш мир, чтобы отыскать изгнанников – новоиспеченный (медленно стареющий) король убедил другие кланы, что именно смерть Деи от рук Теона возродит погибших из кланов Лунарис и Солярис. Но на самом деле, им двигала другая цель – он хотел воскресить Чумного Мага из первой эпохи венефикусов. По легенде тот мог исполнить любое желание.

В попытках остановить Изокрейтса, Дея получила смертельную рану в живот, и Теон с помощью заклинания поделился с ней своей жизненной энергией, а сам рассыпался в воздухе золотой пылью.

**выдержки из последних глав «Изгои Интермундуса»*

***

– Мы с Эмрисом не единственные, кто еще жив и помнит эпоху правления Велиуса. Многие из них – венефикусы, жившие на границе Леса Тенебрис вблизи Селенийского Замка. Может, среди них и твоя Связанная. Что тогда?

– Это не имеет значения, – снова разворачиваюсь лицом к двери, и тут она непостижимым образом исчезает.

– Есть один способ узнать, жива ли еще твоя настоящая винна или нет, – продолжает Изокрейтс, вставая.

– Какой? – спрашиваю без особо интереса. Хотя в душе что-то дергается.

– Я могу на время разрушить вашу фальшивую Связь, и тогда мы будем точно знать, есть ли у твоей драгоценной принцессы соперница.

– А если нет…? – подталкиваю его к ответу.

– Я отпущу вас, – Изокрейтс переводит взгляд на стену и возвращает дверь на место.

– И зачем был нужен весь этот крестовый поход? – путаница в голове никуда не уходит, но его обещание все же немного остудило мой пыл.

– Я смотрю, ты, и понятия не имеешь, что за сила сокрыта в Septimus Sensu, – теперь его улыбка чуточку мрачновата. – Она способна не только уничтожить род, но и стереть с лица земли весь город. Поэтому, если твоя Связанная жива, мы должны найти, чтобы предотвратить очередную катастрофу. Кто знает, когда настоящая Связь в ней пробудится, и что случится тогда.

– Не труби тревогу, если врага не видно, – кидаю я. – Мы еще не знаем, есть ли она вообще.

– Так ты согласен? – спрашивает Изокрейтс, и его глаза начинают светиться от нетерпения.

Странно, неужели, он так яро печется о своей племяннице? Ах, да, ведь если моя настоящая винна существует, пробудившись, она может нанести вред его королевству, и новому королю Интермундуса нечем будет управлять.

Киваю в знак согласия, и добавляю:

– Только с условием, что ты отпустишь Дею и моих друзей.

– Хорошо, – обещает он. – А теперь закрой глаза.

В мгновение ока проваливаюсь в пустоту, стоит холодным пальцам коснуться моего лба...***

– Осторожнее, – советует Теон. – Будет бессмысленно, если ты свернешь себе шею до церемонии Очищения.

– Церемонии? – переспрашиваю, пытаясь сосредоточиться на его лице, которое расплывается перед глазами. – Тебе о ней что-то известно?

– Да, – кивает Теон: ядовитая усмешка разрезает лицо. – И, как я понимаю, ты имеешь о ней неправильное представление.

– Я не знаю, что тебе сказал Изокрейтс, но ему нужна моя смерть, чтобы заполучить силу, – встаю на ноги и дрожащей рукой тянусь к Теону сквозь решетку: мне хочется с помощью прикосновения узнать, что он чувствует. – Послушай, я…

– Как низко, – спокойно отвечает Теон, отойдя на шаг назад, чтобы я не смогла дотянуться до него. – Ты обвиняешь других, но виновата ты сама. Твоя самовлюбленность стоила жизни дорогих мне людей. Из-за тебя мне пришлось 300 лет скитаться в мире людей, прислуживать им, чтобы прокормить себя и… тебя.

Губы Теона передергивает от отвращения, а от его презрительного взгляда мои колени начинают дрожать, и я опускаюсь обратно на холодный каменный пол.

– Да, я виновата, – признаюсь я. – Но и мой дядя приложил к этому руку!

– Хватит! – кричит Теон: а я невольно зажмуриваюсь от страха. – Сегодня ты за все ответишь. Только твоя смерть поможет вернуть все на свои места.

Развернувшись на каблуках, Теон идет прочь. С каждым его шагом мое сердце сжимается все больнее и больнее, но я не могу найти в себе силы окликнуть его.

– Прости меня, – одними губами шепчу я.

На мгновение показалось, что шаги затихли, и он остановился, но нет: через секунду стена, закрывающая вход в подземелье, встает на место. ***

– Мне наскучило играть с тобой, мальчик, – холодно произносит Изокрейтс. – Самое время решить, на чьей ты стороне.

Но как такое возможно? Разве Зал Публичного Суда не защищен от магии, так же как и темницы? Нет, если бы это было так, Изокрейтс не смог бы развеять Тени.

– Теон, нет! – Дея кусает, зажавшего ей рот стражника.

– На стороне убийцы своей семьи, – продолжает король, наблюдая направление моего взгляда. – Или же того, что собирается вернуть тех, кого поразило проклятье. Одна жизнь не стоит жизни двух родов.

– Ты не собираешься никого возвращать, – напоминаю ему я, стирая кровь с лица рукавом камзола. – Ты хочешь освободить душу Чумного Магуса, истребителя венефикусов!

– Нет, – возражает он. – Не его душу, а его силу.

– Это ничего не меняет, – упорствую я.

– Не скажи, – отрицательно мотает головой бывший посол. – Получив силу, я смогу освободить твою семью из заточения Истока.

– Да, – ухмыляюсь я, – а слоны научаться летать.

– Не веришь? – Изокрейтс отошел на шаг, давая мне возможность подняться. – Но сила, которой в свое время обладали Абсалютус Магус, не сравнится с силой полумагов-венефикусов. Их возможности были безграничны! И ты думаешь, что после обретения этой силы, я не смогу пробудить ото сна пару-тройку душ, заключенных в Истоке?

***

– Вам не сбежать, – изрекает король Интермундуса, – судьба у вас такая.

Его фальшивый вздох сожаления сменяется зловещим смехом. Он явно ощутил привкус победы. И правда, продолжать это сражение бесполезно. Это игра в одни ворота: я хочу победить, чтобы избежать паршивой участи, а мой противник находит это весьма забавным. Меня начинает буквально трясти от злости. Никто не смеет указывать мне, никто!

– Судьба, говоришь? – охрипшим от напряжения и гнева голосом переспрашиваю я. – Я выгрызу глотку любому, кто будет указывать мне на мою судьбу.

***

– Где она? – повторяет король, повторно впечатав меня в стену.

– Кто? – отвечаю я слабым голосом, лицо Изокрейтса так и расплывается перед глазами.

– Не кто, а что, – с нажимом поправляет он. – Книга Истока.

– У меня… ее нет, – выдавливаю из себя, почти теряя сознание.

– Лжешь, – не верит мне Изокрейтс. – Заклинание, что ты только что применил, определенно было оттуда.

– Нет, я… – больше не могу выносить гудящей боли в голове.

– Отойди от него, – как будто бы сквозь толщу воды слышу знакомый голос. Подняв голову, вижу Дею, сжимающую в руке мой Гладиус.

– Брось меч, лучик, – почти ласково обращается он к ней.

– Ни за что! – Дея делает неуклюжий выпад, целясь своему дяде в живот.

– Меня тебе не убить, глупая девчонка, – холодно отвечает он, вырвав у нее из рук оружие.

– НЕТ! – я дрожу, голова кружится, а мой живот скручивает болезненный спазм, и к горлу подступает тошнота.

Но это ничто, по сравнению с тем, что я вижу, с тем, что буквально отрывает меня от пола.

– Отдай книгу, – спокойно обращается он ко мне.

Но я не слушаю: мой взгляд прикован к окровавленному мечу…***

Закрываю глаза, прислушиваясь к слабому биению ее сердца.

Снег ослепительно-белый тихо ложился на безжизненную землю.

– Нет, прошу… – светловолосый юноша шептал что-то лежащей на его руках девушке. – Я люблю тебя.

Я мог видеть отчаяние и решимость в его глазах. Он не сдавался.

– Нет, ты не умрешь, – смахнув подступившие слезы, твердым голосом произнес он.

Коснувшись раненого плеча, он начал чертить какой-то знак на лбу своей возлюбленной. Было похоже на слияние древних знаков Луны и Солнца. Между лучами по часовой стрелке он изобразил восемь знаков. Семь из них – символы Семи Кланов нашего мира. Последний был мне не знаком.

– Теперь, все будет хорошо, – улыбнулся он.

– Зачем? – придя в сознание, произнесла девушка.

– Ты знаешь… – ответил он.

Парень слабел на глазах: его кожа стала белее снега, губы потеряли цвет, а на груди появилась рана, обнажившая грудные ребра – точно такая же была у темноволосой девушки.

***

Резко открываю глаза, стоит мне взглянуть на лицо умирающей. Теперь я знаю, что нужно делать. Рука уже перестала кровоточить, но я, не раздумывая, сдираю образовавшуюся корку, и красная жидкость снова начинает капать с кончиков пальцев. Правой рукой я откидываю темно-рыжую прядь со лба, левой – рисую странный знак, что промелькнул в незнакомом воспоминании.

Интересно, чье это было воспоминание мое или ее? Наверняка ее, ведь ее предком была сама Арил Благословенная. Хотя неважно. Если это поможет, мне все равно.

– Теон? – открыв глаза, Дея удивленно смотрит на меня. – Что случилось? Я же...

Облегченно улыбаюсь, чувствуя, что слабею. Присев, Дея быстрым взглядом обводит помещение, и по ее лицу – испуганно-удивленному – понятно, что она все вспомнила.

– Теон, нет! – кричит она, увидев, как я обессилено рухнул на каменный пол.

Дея присаживается рядом, положив мою голову на свои колени.

– Все хорошо, – мне трудно говорить, а еще труднее – двигаться. И больше всего на свете хочется коснуться ее лица, стерев воспоминание о холодной руке, убедится, что с ней все в порядке.

– Поплачь, – тянусь рукой, чтобы разгладиться складку между ее бровями. – Станет легче. Но не надо хмуриться, пожалуйста.

Моя рука не преодолевает и половины расстояния, как Дея подхватывает ее и прижимает к своему лицу.

Горячие слезы катятся вниз по моему запястью, оставляя светлые дорожки на темно-алых руках.

– Я… – между всхлипами Дея пытается произнести то, что я никогда от нее прежде не слышал.

– Не надо, – шепчу я, – Еще не… в… время.

«Ты ведь помнишь обещание? Пока мы не свяжемся… Будь сильной… Ты должна позаботиться о наших друзьях… Обещай мне…»

– Но мы же…

Ее лицо расплывается перед глазами, но память восстанавливает размазанные фрагменты, пока мое сознание совсем не ослабевает, и я не проваливаюсь во тьму.

Глава 1. Дыра в груди

– Теон! Нет! – в отчаянии крикнула я, хватаясь за рукоять меча, откатившегося к моим ногам. Холодный металл гарды обжег кожу. Дядя теснил безоружного Теона к стене амфитеатра.

– Где она? – громогласный, искаженный яростью голос приглушил удар: Изокрейтс снова впечатал моего возлюбленного в стену.

Все мое существо рвалось ему на помощь, но я не могла пошевелиться. Даже сдвинутся с места на полшага – далось с трудом.

– Кто? – ответил Теон, так и не поднявшись с пола.

– Не кто, а что, – с нажимом поправил его дядя. – Книга Истока.

– У меня… ее нет, – родной слабеющий голос резанул по ушам. Паника, вперемежку с неверием, волной прошелся по всему телу. Нет! Нет! Он его не убьет…

– Лжешь, – резко бросил в ответ Изокрейтс. – Заклинание, что ты только что применил, определенно было оттуда.

Зловещий голос, казалось, пробирался под кожу и острыми шипами впился в самое сердце. Страх и осознания собственного бессилия пытались лишить меня последних сил: я чувствовала, как гладкая рукоять меча выскальзывала из рук, пропитавшихся ядом беспомощности.

– Нет, я…

Голос. Его голос. Треснувший и обессиленный.

Я должна ему помочь. Если надо, я убью кого угодно, даже собственного дядю. Хотя... спина зловещей горой, обтянутой серебряным плащом, нависшая над моим возлюбленным не вызывала тех теплых чувств, что я испытывала, вспоминая доброго и благородного Изокрейца Примус Лунариса – брата моего отца.

Рванула вперед, покачиваясь от тяжести меча. Поднять его выше плеч, чтобы нанести рубящий удар, была не в силах. Поэтому выровняла клинок, насколько смогла, и кинулась на дядю.

– НЕТ! – вложила всю ярость, обиду и боль в удар: меч вошел в тело с противным шмякающим звуком. Когда я не смогла вытащить застрявшее лезвие, начала бить голыми руками повалившегося на бок Изокрейтса, который сейчас напоминал груду ткани и доспехов. Корона со звоном откатилась к стене, а глаза короля моментально остекленели. Но я продолжала бить, бессвязно крича, ломая ногти и раздирая пальцы об острые узоры на кованом серебре.

Опомнилась, осознав, что вымещаю злобу на пустых доспехах. Король исчез. Звенящая тишина давила на уши, пробираясь под кожу.

Но... Теон! Я же спасла его! Резко обернулось, но моего возлюбленного нигде не было. Я была одна на руинах замка, пепел и гарь забивали нос, вызывая головокружение и одышку. На моих глазах серый снег краснел, заполняя пространство невыносимым смрадом. Но не это было самым страшным: чувство пустоты и одиночества смешивались с агонией, выворачивающей ребра наизнанку, перекрывающей кислород, мешающей думать.

Он. Мертв. Из-за меня.

Крик непроизвольно сорвался с губ и испуганной птицей полетел вверх к шпилю полуразрушенной западной башни.

Просыпаюсь в поту и тяжело дыша. Остриженные волосы мерзко налипают на лицо, не давая разглядеть расплывающееся перед глазами пространство. Да это и не нужно. Я и так знаю, где нахожусь. В небольшой захудалой комнатке общаги, рассчитанной на 3-4 человека. В нашей с Машей комнате. Рассеянно скребу ногтями по горлу к груди – там, где, все еще сжимаясь в болезненном спазме, кровоточит дыра, выжигающая душу с каждым вздохом, с каждой секундой, что проходит без него. Перевожу взгляд с пустой, с солдатской аккуратностью заправленной, соседней кровати, на стену с белыми обоями в бледно-сиреневый цветочек. Встаю, нетвердой рукой откинув волосы, и сажусь за скрипучий, видавший виды обеденно-письменный стол. Темно-синяя мужская рубашка едва достает до середины бедра. Комната у нас в принципе лишний раз не запирается – Синицына мотивирует это тем, что я должна быть более открытой к новым возможностям. Но даже если кто-то зайдет – плевать. Сделав глоток фильтрованной воды, поддаюсь вперед и касаюсь исчерканной ручкой и карандашом шершавой поверхности. Маша бесится на меня за порчу университетского имущества. Но я каждый раз просто коротко кидаю ей: не нравится – съезжай. Повторяющийся солярный символ в окружении восьми знаков, семь из которых изображали элементалы, взятых за основу гербов семи столбовых семей Интермундуса: луна, солнце, дерево, вода, воздух, огонь и камень. Вместо восьмого символа стоял знак вопроса. Сколько я ни старалась его воспроизвести – так и не смогла. Вернувшись в мир людей, часами вглядывалась в зеркало, рассматривая смазанный знак, написанный кровью на моем лбу. Его кровью. Но так и не смогла различить последний. Пересечь грань миров второй раз у меня не получилось. Я застряла в этом долбаном человеческом мире, не имея возможности понять, что случилось с моим любимым. Смазанные воспоминания не помогали. Я лишь помню касание его дрожащей руки, когда он рисовал символ, что передал мою смертельную рану ему.

Надев джинсы, небрежно отброшенные на спинку кровати вчера, до треска затягиваю их ремнем и ложусь обратно на кровать, отбросив скомканное покрывало к изножью. Я бы не стала утруждаться. Но Синицына в последнее время после Универа таскала к нам в комнату своего вечного друга Соколовского. В надежде, что он вызовет у меня хоть какие-то из прежних чувств. Но ничего, кроме раздражения с тошнотворным привкусом вины его вид во мне не пробуждал. И банальный дискомфорт, когда половозрелый мужчина, краснея, нехотя пялится на мои оголенные ноги.

Часы, с изображением улыбающейся яичницы показывают 15:00. Снова я проснулась после обеда. Ночью опять хватали за горло кошмары, и я ходила из стороны в стороны, меряя шагами комнату под раздражающий свет хранительницы Первой Семьи Примус Лунарис. Но ни литр кофе, ни холодная вода, ни бессмысленная комедия не помогли. Под утром, уснув, снова с легкостью нырнула в липкие объятья повторяющегося ужаса.

Рядом с часами висит пузатый календарь с желтыми станицами, пользующийся популярность в советское время, оставшись излюбленной вещью престарелых бабушек. Напечатанная цифра гласит: 13 сентября. За окном вовсю чирикают воробьи, радуясь Бабьему лету, да так громко, что хочется запустить в них голодного кота. В глубине общего коридора второго этажа общежития слышатся приближающиеся знакомые голоса, приглушенные стеной и закрытой дверью.

Новый приступ боли заставляет судорожно выдохнуть: голос Соколовского Кира снова влезает в воспоминания, пытаясь воскресить ложные обрывки памяти, что дядя много лет назад затолкал в мою голову, в надежде разлучить меня с любимым. Закрываю глаза, сжав зубы до скрежета. Его голос, переливчатый, изменчивый, мог быть дурманящим, раздражающим, холодным и теплым – в такие моменты, кажется, что он медленно исчезает, испаряет из моей головы и памяти.

«Я буду с тобой», – эта фраза повторяется множество раз, нитью душевных мук сшивая все вспоминания.

– Ты соврал, – хрипло шепчу в подушку и отворачиваюсь к стене. В момент, когда двое надоедливых друзей нарушают тишину комнаты. Но их разговор тут же обрывается. Делаю вид, что сплю. Ну, или умерла. Все равно с такой черной дырой в груди – ты не человек, а ходячий труп. Люди легче заполняют потери, ведь жизнь так коротка. Зачем тратить ее на скорбь? Но я не человек. И даже не полумаг, не венефикус, без него... Я просто... сломанная кукла, у которой с корнем выдрали динамик.

– Аня? – как из-под толщи воды доносится женский голос.

Тело почти не реагирует. Конечно, это же не мое имя. Но я сама просила их так себя называть. Хоть и трудно привыкнуть, ведь больше трех столетий у меня было другое имя. И даже если окружающим я представлялась под вымышленными именами, он всегда...

– Спит? – голос Соколовского снова мерзко режет по ушам. Приятный баритон вызывает только раскаяние и стыд. Как я сразу не смогла понять, что все было ложью? Что все воспоминания о нем – лишь кино, бездарное, тупое. Банальная пародия, наспех сфабрикованная Изокрейтсом.

– Не знаю... – голос Маши глушит скрип старой полуторной кровати. – Но она вчера полночи бродила по комнате. Так что, скорее всего, еще спит.

– Как думаешь... – таки чувствую, как в мою сторону летит встревоженный взгляд цвета нестираного голубого пододеяльника. И как я могла тонуть в этих плоских серо-голубых глазах? Как могла забыть, что цвет любимых глаз должен быть глубже, словно замороженное вечернее небо? – ...долго это будет продолжаться?

Едва удерживаю себя от ироничного хмыка. Вечность, ребятки, вечность. Эту дыру не зашить нитками, не притвориться, что так и должно быть, не сделать вид, что ее нет. Она всегда со мной, до крови сжимает сердце, червем грызет легкие, напоминая об ошибках, о моей слепоте и глупости.

– Она потеряла любимого... – до уха доносится шуршание, эта Маша подошла поправить небрежно брошенное одеяло. – Я даже не могу представить, как ей больно... Когда умер мой дядя из Краснодара, я тоже грустила, плакала. Ела через силу. Тяжело было первые три дня. А через месяц горечь утраты стихла, было грустно – но уже не душераздирающе. А она... Сколько лет она провела с ним бок о бок? Он был самым близким человеком для нее... За пару месяцев такая боль не уйдет.

На глаза навернулись бы слезы, но глазные яблоки превратились в сушеную сливу – я больше не могла плакать. Во снах я кричу, мечусь, рву на себе волосы, реву навзрыд. Но стоит проснуться – все эти эмоции высасывает огромная дыра в сердце.

– Но Василий Исаакович попросил нас привести ее на последнюю пару... – Кир хочет еще что-то сказать, но подскакивает на кровати, стоит мне резко выпрямиться.

– Зачем? – пиявкой впиваюсь ему в глаза, молясь Истоку, что ректор хочет обсудить мое отчисление. Я ведь ни на одной паре так и не появилась.

– Не знаю...

Надо только убедить его занять мне денег. Толку торчать в этой дыре. Здесь я не найду ответы на мучащие меня вопросы.

Спрыгиваю с кровати и, игнорируя мечущийся взгляд смущенного парня, начинаю застегивать распахнутую рубашку.

– Дея... – застываю у шкафа с олимпийкой в руках. Нечасто Маша называет мое настоящее имя. Оно ведь под запретом.

– Что? – резко оборачиваюсь.

От сочувственно-понимающего взгляда карих глаз начинает мутить. Сколько можно меня жалеть? Уловив мое хмурое выражение лица, девушка немного отводит взгляд в сторону, прежде чем продолжить.

– ...ты в этом пойдешь?

– А что? – вскидываю взлохмаченную голову, застегивая молнию.

– Хотя бы расчешись... – Синицына отворачивается к окну, но я ее уже не слышу, лихорадочно перебирая в голове пункты дальнейших действий.

Надо любыми способами убедить ректора, что я в порядке. Я должна вырваться отсюда. Я должна попытаться найти книгу Истока. Отец говорил, что она пропала еще до сотворения Интермундуса Великим Регемом. Может, она здесь? Посещу древние места, может, что почувствую. После его… исчезновения магия во мне пробуждалась, стоило коснуться меча Ламеха. Правда, кровожадному ножику нужна жертва.

Невольно морщусь, задев свежую рану на ладони о дверной косяк.

Гул и топот ног эхом отдаются в просторном холле с облицованной керамикой лестницей. На мгновение ловлю свое отражение в зеркале рядом с гардеробом у пропускного пункта. Залегшие тени под глазами, взъерошенные волосы, помятая одежда, явно не из моего шкафа. Только его обувь я не могу носить, большая.

Может, если улыбнусь, Исаакович поверит, что я становлюсь собой? Пробую вытянуть губы в улыбку – мышцы лица сопротивляются, будто совсем атрофировались. Уголки дергаются и, не удержавшись, возвращаются на место.

Скажу, что мне просто надо развеяться. Взять академ. Съездить в Рим, на развалины Древнего Города, в Эрфурт – первый город в этом чуждом мире. Мы очутились в закоулке, воняющем испражнениями, близ крепостной стены с частыми зубцами. Я все еще помню то время…

Сжимаю в руке потускневший от времени сколотый кулон, бывший золотой лепесток витиеватой сережки грегорианского стиля, напоминавший неровный полумесяц с вкраплениями рубинов. Правда, всего пара камешков осталось на месте. Злоба на собственную слепоту пронзает насквозь. Как?! Как я не поняла? Я любила его, сколько себя помню, но стоило дяде влезть ко мне в голову, я приняла наспех сотворенную им чушь за чистую монету. Каждый день я делала больно тому, кто всегда был рядом, с самого детства, с момента, когда он снял меня с Дуба Времен. Он сдержал обещание. Да, с каждым десятком лет он все больше отдалялся, скрипел зубами на любой неосторожный вопрос, мог даже ненароком обидеть. Но он всегда был рядом.

В шестом атисе*, в 1721 году по человеческому календарю, мы оказались в незнакомом мире, с пересохшим Истоком без магии, не имея денег и нужных знакомств. Ему понадобилось больше ста лет, чтобы вновь обрести способность к природной магии. И все эти годы он кормил меня, вплоть до середины 18 века, когда в Университеты стали принимать женщин. Вначале мне посчастливилось стать приходящей прачкой, разносящей чистую одежду по домам господ. Но Гретта подставила меня, подложив между складок чистого белья горсть голубицы. Мне не только урезали жалование, но и понизили до обычной прачки, и пришлось не просто мило улыбаться и следить за чистотой фартука, разнося корзины с бельем по домам. Меня не поставили на варку щелока или кипячения белья. Я таскала тяжелую мокрую одежду до шатких помостов у берега Геры. И стирала в речной воде: упрямо полоскала белье, упорно игнорируя лопнувшие мозоли и онемевшие пальцы. Я не хотела зависеть от того, кого едва знала, и не хотела идти в дом служанкой к какому-то развратнику – приличная дама не пустила бы в свой дом красивую девушку. А продавать себя, даже за хорошие деньги, – я бы не стала и под страхом смерти, верная своему фантомному Лео и всеми фибрами души призирая юношу с пронзительными синими глазами, так часто наблюдавшими за мной с беспокойством и непонятным, сковывающим в неловкости все тело, теплом.

– Покажи руки, – мягкий и в то же время строгий голос заставил вздрогнуть.

Порывисто развернулась, пряча саднящие руки за спиной. Я искала на полках ромашку и подорожник по совету старого аптекаря, который приютил нас. Рука в мелких ссадинах и ожогах, контрастирующих со светлой кожей, осторожно прикоснулась к моему подбородку. Он хотел, чтобы я взглянула на него. Нет! Нервно дернулась: все возможные склянки и баночки за моей спиной испуганно задрожали.

– Больше ты туда не пойдешь, – черные брови угрожающе сдвинулись. – Будешь помогать герру Шиллеру в приготовлении настоев.

– Но...

Юноша приложил палец к моим губам и покачал головой, коротко улыбнувшись. Захотелось укусить его, но я лишь стиснула зубы сильнее. И молча, стуча протертыми каблуками, направилась к своему закутку – с матрасом прямо на полу и шатким стулом – спрятанному за старой скатертью. Мой горе-суженный не стал врать Шиллеру и сказал, что мы не женаты. И лекарь ту же соорудил нечто наподобие ширмы. За что я была ему благодарна – это была моя юдоль скорби по разрушенной жизни, спрятанная от лишних взглядов.

Запах трав в маленькой каморке над аптекарским магазином смешивался с запахом поражения. Меня хватило меньше, чем на неделю. Я проиграла. Но, придет время, и я избавлюсь от этих цепких глаз цвета предрассветного неба.

Почему я не смогла разглядеть его под толщей лживых воспоминаний? Почему я не поняла, что это он? Почему не открыла сердце, не подпустила к себе. Даже его изможденный после долго рабочего дня вид не вызывал во мне сочувствие, только злость за собственную никчемность и бессилие. Чем больше он работал, тем резче я реагировала на любой попытку подарка с его стороны. Единственное, что я приняла, это злосчастную поломанную сережку. Тогда я жаждала продать ее и сбежать на каком-нибудь торговом судне подальше. Теперь же я отдала бы все на свете, чтобы коснутся его.

– Аня! Нам сюда! – покорно поворачиваю вслед за Машей (она догнала меня, непрозрачно намекнув, что мне стоит посетить следующую пару), не особо заботясь о том, куда мы идем. Мне не нужно запоминать хитросплетения коридоров и номера аудиторий – после разговора с ректора я здесь не задержусь.

Без особого энтузиазма захожу в аудиторию 310, напоминающую обычный класс, только больше, даже ярусов нет. И доска самая обычная – грифельная. Спертый, душный воздух с витающими в нем частицами пыли и мела – раздражает не меньше, чем приглушенные разговоры студентов. Не особо удивляюсь, заметив знакомый седой затылок. Василий Исаакович стоит у окна рядом с учительским столом, повернувшись ко входу в аудиторию спиной. Был бы другой преподаватель – я бы не задержалась. А так…

Мы опередили звонок всего на несколько секунд, но все уже сидели на местах. Вот, что значит: ректор ведет пары. Сажусь на свободное место, гипнотизируя надпись на доске, написанную знакомым подчерком, с узнаваемой прописной буквой «П». «Психологические установки».

– Привет, я Тася, – девушка, сидевшая за партой позади меня, подсаживается ко мне и с энтузиазмом протягивает руку, лучась дружелюбием похлеще радия в темноте, – я староста и хочу...

– Кыш, – шикаю на нее, не желая слушать продолжение.

– Фрикесса, – бурчит брюнетка себе под нос, окинув меня презрительным взглядом. Я лишь пожимаю плечами. Внутри ничего не екает, весь источник эмпатии, доброжелательности и переживаний за три месяца превратился пустынную яму, испещренную трещинами.

Василий Исаакович медленно поворачивается и, окинув взглядом класс, на секунду останавливается на мне. Странное выражение мелькает в глубине его потускневших голубых глаз – он рад, что я пришла, но эти сдвинутые брови, всполохи недовольства в глазах и дернувшиеся уголки несимметричных губ… Ему не понравилось, как я выгляжу. Я уверена в этом на все 300 процентов. Он был уверен, что встретит веселую хохотушку с бантом в волосах и в струящемся платье? Извините, господин ректор, но мой смех рассыпался тысячами искр вместе с ним. Для вида прошу у Маши сдвоенный листок, в надежде, что имитация бурной деятельности убедит доктора психологических наук, что я уверенно шагаю к стадии «принятия». В пол уха слушаю о том, как под действием обстоятельств подавляется личность, и об эксперименте с обезьянами в клетке. Мог бы просто взять тему «Пять стадий горя Кюбель-Кросс». Зачем окольными путями подходить к тому, что я не могу двигаться дальше? Я и не собираюсь. Я найду книгу. Верну его. Бессвязные каракули превращаются в выжженный на подкорке узор... с того самого дня. Последний знак... Я должна узнать, что он означает.

Звонок звенит раньше, чем я успеваю разложить по полкам весомые аргументы в пользу моего тура по Европе. Аудитория стремительно пустеет – студенты утекают прочь вместе с моей уверенностью. Уже направляюсь к выходу, как в спину летит оклик:

– Дея, – Василия Исааковича совсем не беспокоит, что нас кто-то может услышать. – Подойди.

Выдохнув, решительно вскидываю голову, разворачиваюсь и, стремительными шагами преодолев расстояние между нами, останавливаюсь у преподавательского стола. Я знаю, о чем пойдет разговор. Даже спрашивать незачем.

– Почему ты не ходишь на пары? Мы же договорились, что ты хотя бы попытаешься. Я понимаю, что тебе тяжело, – разглядываю тоненькие полоски на темно-синем пиджаке, борясь с желанием вспылить, горячо доказывая его неправоту. Но тут ректор встает и мягко похлопывает мое предплечье. – Я тоже потерял жену. Ты должна найти в себе силы жить дальше. Найти то, ради чего тебе захочется вставать по утрам. Ты должна жить дальше. Ради него.

– Он. Не. Умер! – получается в разы громче, чем следует. Горящей стрелой вылетаю из помещения.

Плевать. Я разберусь со всем сама. Найду работу, накоплю денег. Даже если мне придется работать 24/7. Сначала в Эрфурт – может, там я найду способ вернуться в свой мир. Я сделаю все. Украду костяшки Святого Петра из Собора в Ватикане, если придется. Я...

– Извини!

Со всей мощи врезаюсь в очкастое пятно на моем пути. Парень, покачнувшись, роняет кипу книг на пол. «История Государства Российского» приземляется аккурат мне на ногу.

– Ты... – гневно рычу, жалея, что не прихватила с собой Призрачный Меч. Вот бы проткнуть что-нибудь этому незадачливому остолопу.

Но стоит мне поднять глаза, как все вокруг растворяется, меркнет в глубоких темно-синих глазах за стеклами очков в черной оправе. Земля под ногами вздрагивает, и я падаю прямо на пол рядом с разбросанными книгами.

– Прости, ты в порядке, – до боли знакомая рука появляется в поле моего зрения. Страх, хватает за горло холодной клешней. Вдруг я коснусь ее, и она исчезнет….

– Теон? – язык не слушается. Кажется, я не произносила это имя уже целую вечность.

Глава 2. Незнакомка из сна

– Эй! – голос, не встречая преград на пути, понесся дальше, эхом раздаваясь в пустоте, наполненной едкой копотью. Тяжелая смесь каменной пыли и дыма весела в воздухе, ухудшая обзор и забиваясь в легкие. Откашлявшись, я попытался позвать снова. – Здесь есть кто-нибудь?

Гулкие шаги по потрескавшемуся каменному полу нервировали. Навязчивое чувство дергалось внутри. Я не один. Кожей это чувствовал. Подгоняемые тревогой отрывистые быстрые движения немного рассеяли окружающую меня странную мглу – смог оглядеться, насколько хватало остроты моего зрения. Я находился на развалинах старинного замка из белого мрамора. Рваная, изломанная двойная лестница с углублением для фонтана или еще чего – по обломкам было не понять – у изножья вела на второй этаж. Или третий? Пыль, забившая глаза, мешала сориентироваться. Повинуясь все тому же свербевшему в груди чувству, двинулся дальше. Пришлось зацепиться за обломок стены и подтянуться, чтобы перемахнуть дыру в середине лестничного пролета. Поднявшись, закрыл глаза, смаргивая известь, попавшую в глаза, и вдохнул полной грудью. Воздух стал чище.

И тут я чуть не свалился вниз, услышав насмешливый голос.

– Ты шутишь? – ринулся вперед, боясь, что мне послышалось, но с каждой секундой женский голос, с резкими мужскими басами: властный, самоуверенный, только приближался. И мне уже не так сильно хотелось столкнуться лицом к лицу с его обладательницей. – Тебе никогда не сравняться со мной, Рег.

Притормозил у самого поворота, осторожно выглянув из-за угла. Вдруг мне показалось, и это мужчина? Не хотелось бы нарваться на разборки. Не готов я стать инвалидом в самом рассвете лет, так и не окончив третий курс. Точно! Я же учусь в БГПГУ! Какого хрена я здесь...

Среди белых стен и дымного шлейфа в воздухе, я не сразу смог разглядеть фигуру – сначала показалось, что это статуя или древний доспех. Но изгибы спины, облаченной в серебристые латы, явно принадлежали женщине, да и небрежная коса, покоившаяся на плечах, тоже намекала на это.

– Аизей Даузус , посмотри на меня!

За паузой наступила тишина, будто бы она ждала ответа.

– Стой, – тихий голос прошелся по струнам сердца. Я знал его. Тонкие прохладные пальцы едва ощутимо обхватили мое запястье. – Не ходи.

Обернулся. И застыл. В груди заныло, стоило нашим взглядам встретиться. Зеленные всполохи в больших глазах, в обрамлении темных ресниц, смешивались с голубым цветом радужки, создавая невероятный оттенок. «Как два драгоценных турмалина...», – подумалось мне.

– Ты просто жалок, Рег.

Дернулся на голос, но незнакомка с темно-рыжими волосами снова схватила меня за руку.

– Не ходи. Тебе это не нужно.

Ее лицо тревожно мерцало, расплываясь дымке, и я не мог разглядеть черты ее лица. Но она казалась мне не просто знакомой. Родной. Жизненной необходимой. Я не смогу уйти без нее.

– Ты...

– Просмотри на меня! – громогласный голос разрезал воздух, и тело подчинилось.

Женщина повернулась. Ее молодое лицо, вогнало в ступор. Думал, она старше. Сжатая челюсть заостряла линию подбородка и скул, а глаза цвета раскаленной стали смотрели так, будто пытались прожечь во мне дыру. Огонь, тлеющий, в прожилках ее глаз пугал до чертиков. Отступил назад. И провалился в темноту, на секунду снова видя перед собой образ хрупкой девушки в белом платье.

Вздрогнув всем телом, как в приступе лихорадки, просыпаюсь. Перед глазами плывет белый потолок в зеленых пятнах от сырости. Я не сразу понимаю, где нахожусь. В маленькой комнатушке – едва вмещающей две кровати, стол и холодильник со шкафом – душно. Дыхание перехватывает, а сумбурный сон мешает сосредоточиться на реальности. Тяжело поднимаюсь и подхожу к подоконнику, заваленному книгами. За окном едва рассвело, и людей почти нет – лишь пара сонных на вид прохожих. Дергаю старую раму на себя: белая краска сыпется на неровную поверхность, сосед, бурча что-то себе под нос, поворачивается на другой бок.

Прохлада обдает горящее лицо. Так и хочется спрыгнуть на козырек под нашим окном и сполна насладится ею. В голове немного проясняется. Подперев створку «Основами специальной педагогики и психологии» – пылившейся на подоконнике еще с первого курса – так, чтобы редкие порывы ветра приходились на мою сторону, и не тревожили спящего Семена. Он меня придушит, если разбужу. Ему сегодня ко второй паре. До начала занятий почти два часа, но я уже не смогу уснуть. Обычно, я сны не запоминаю, а сегодня он был настолько живой и яркий, что, кажется, до сих пор чувствую привкус каменной пыли на языке. Решаю выпить кофе, чтобы взбодрится и выкинуть из головы навязчивую чушь. Так и знал, что не надо было поддаваться уговорам и смотреть «Кровавую династию» в час ночи. То, что мне не приснилось, что меня распинают, как одну из главных героинь, уже чудо. Лучше бы какую-нибудь фантастику посмотрели, чем это кровавое фэнтези. Одна радость – обнаженка, мелькавшая в кадре, и то сомнительная – мужчин в интересных ракурсах показывали не реже, чем женщин. До сих пор удивляюсь, как это недоразумение киноиндустрии держится в топе вот уже три года?

Сделав глоток разбавленного молоком напитка, цепляю взглядом плакат на пол створки старого совдеповского шкафа из прессованных опилок и фанеры – во весь свой рост в легком платье, едва скрывающем фигуру, изображена опальная принцесса Истануса, Истария, – милая, хрупкая и манящая на вид, а на деле – безжалостная наемница с непростой судьбой. Сентябрина Петровна, каждый раз цокает, заходя к нам в комнату. «Похабщину понавесили», – ворчит заведующая. А Семен, хихикая, отвечает: «Это моя будущая жена». От повторного беглого взгляд на постер сериала бросает в озноб – на мгновение слащавые, чуть резкие черты под тонной макияжа, преобразились – стали плавнее, мягче. Выражение больших сине-зеленых глаз сладкой болью отдалось в сердце. Во сне черты незнакомки размывались, будто под матовым стеклом, и только глаза четко отпечатались в памяти, будто вырезанные острым ножиком на черепной коробке. Я видел эти глаза... Но где? Зудящее чувство скребет по ребрам. Не в силах сидеть, принимаюсь расхаживать по комнате, за что Сэм спросонья швыряет в меня подушкой, с головой зарываясь в одеяло.

Я знаю ее. Не просто видел среди смазанных в памяти лиц прохожих. Навязчивая мысль не отпускала. Зашел в «ВКонтанкте», пролистал своих друзей, и даже тех, кто стоит в предложке. Но ни одна из девушек не походила на нее. Образ всплывает в голове и тут же гаснет. Нет, ее, наверное, вообще не существует.

«Привет, котик, ты спишь?», – закатываю глаза, громко выдохнув, стоит начать читать всплывшее сообщение.

Вера. И что мне с ней делать?

Вздохнул снова, когда от Савиной пришел очередной смайлик и следом знак вопроса.

– Хватит страдать...! – мой сосед одним движением сбрасывает одеяло и садится на кровати. – 7 утра!

– Прости, что разбудил, – бросаю Сэму, тыкая кнопки телефона, пытаясь отключить уведомления. На самом деле, я ничуть не раскаиваюсь. Сидеть одному и в потемках пить едва теплый кофе – не самая приятная перспектива. Да и давно все зудит рассказать ему события двухнедельной давности. Не могу же я вечно бегать от Верочки? Может, друг чего посоветует?

– Рассказывай, – Буянов бесцеремонно теснит меня в сторону холодильника и тянется к еле теплому чайнику (пришлось выключить до того, как он звякнул, чтобы не разбудить Семена). – Вид как будто беляшом с просроченной собакой отравился. И что в потемках сидишь и стонешь? Ты что...?

Друг получает локтем в бок и давится своим предположением – и, судя по выражению лица, усыпанного оранжевыми веснушками, он хотел сморозить какую-то пошлую хрень.

– Да это все Вера...

Решаю поведать другу о том, что случилось после Пьяного Сентября, как он величает День Знаний. Да, первого алкоголь не продают, но никто не мешает затариться заранее.

– ... И вот, продираю глаза: сам раздетый, а на мне Верочка из ПОГиБ-35. И ничего не помню. Было... или нет…? Как ошпаренный вылетел из 215-ой – успел только трусы надеть, а остальные вещи в охапку. Хотел бы забыть все как страшный сон. Да Савина не дает.

Сэм слушает с серьезным видом минера-контрактника на поле боевых действий, а потом начинает гоготать во всю глотку, чуть не стукнувшись лбом о столешницу.

– Рад, что хоть тебе весело, – цежу сквозь зубы, чувствуя, как волна неловкости, смешанная со стойким убеждением в собственной тупости, обдает жаром лицо. Благо, что ленивое утреннее солнце плохо справляется со своей задачей – освещение в комнате средней паршивости.

– Было или не было – вот в чем вопрос, – отдышавшись, выдает Буянов. – А спросить свою даму с факультета «Биологии» не додумался?

– Судя по сообщениям, которыми она меня заваливает... – открываю мессенджер и пододвигаю телефон ближе к Сэму. – Скорее да, чем нет...

Друг беглым взглядом сканирует сообщения от «VeraCute01», потом улыбнувшись какой-то своей мысли или тексту в смс-ках, кидает телефон обратно на стол.

– Не вижу проблемы, – тянется к пластмассовой тарелке с печеньем недельной давности и, с трудом откусив кусок, отпивает чуть ли не пол кружки чая, и лишь потом продолжает тоном знатока излагать умные мысли под моим тяжелым взглядом. – Ты либо начинаешь с ней мутить. Либо говоришь, что вы не подходите друг другу.

– То есть либо поступаю как благородный джентльмен, либо как последний козел? – уточняю я, на что друг утвердительно кивает.

– Решать тебе. На твоем месте я бы не стал разбрасываться бесплатным тра... приятным времяпрепровождением, – друг исправляется, стоит ему взглянуть в мое мрачное лицо. – Тем более что в сообщениях нет ничего про имена будущих детей и цветовую гамму вашей свадьбы. Чего парится-то? Все ж супер.

Хочет сгладить углы? Как не смотри, проблема есть. И она полностью моя. Хотя корень этой проблемы мне самому не понятен. Разве произошла глобальная катастрофа? Что бы ни случилось тогда, я ни перед кем не виноват. Так почему в душе копошится противное чувство, будто я изменил любимой девушке? В школе мне нравилась одна... только дальше поцелуя не зашло... Как же ее звали? Пытаюсь вспомнить, но перед глазами вижу ее. Девушку из сна. Так четко, будто она стоит передо мной. Овал лица без резких изломов, струящиеся темно-рыжие волосы, напитанные багрянцем заходящего солнца, небольшой прямой нос и большие, колдовские сине-зеленые глаза. «Как два турмалина...» – навязчивая фраза всплывает в голове.

– Что такое турмалин? – друг, вальяжно покачиваясь на стуле и хихикая над чем-то в своем телефоне, чуть не падает со стула от неожиданного вопроса.

– Еж его знает, – огромная пятерня зарывается в рыжие кудри со стороны затылка. – Сейчас глянем... Как там…?

Медленно повторяю слово по слогам.

– Камень такой, – выдает Сэм почти сразу. – Зачем тебе? Хочешь Верочке подарить за волшебную ночь? Учти, настоящий в копеечку выйдет. Купи с фианитом и скажи, что брильянт.

Выдергиваю гаджет у него из рук, дабы убедится, что мой друг-боксер ничего не напутал. А то он может, особенно если пропустит удар на тренировке. Но нет, он оказывается прав – как дурак, пялюсь на камень с сине-зелеными переливами. Чувствую, как каша в голове слипается в один тягучий бессвязный комок. Я даже не помню, где слышал это слово...

Может, в рекламе какого-нибудь золотого магазина. Заодно и девушка может быть оттуда.

Как ни странно, пришедшая в голову мысль успокаивает. Я ведь еще не сошел сума, чтобы сохнуть по вымышленной девчонке? А именно любовь напоминало это щемящее чувство груди, раздувающее сердце до невероятных размеров, а потом рывком сжимающее его. Может, не любовь в широком смысле, но влечение это уж точно.

Нет, мне надо перестать думать об этом. О ней. Нет ни единого шанса, что она существует или, по крайней мере, в пределах досягаемости. А что, если... Нет.

Резко мотнув головой, выхожу из комнаты, вслед за Семеном – мой уже достаточно бодрый сосед, хоть и все еще ворчащий на меня за раннее пробуждение, успел умотать в душ. Кабинка занята, и я решаю не идти в душевую комнату во второй половине этажа, и просто умываюсь холодной водой. Мятная паста, наконец, избавляет от привкуса извести во рту. Собрав необходимые книги в спортивную сумку, выхожу из общежития намного раньше, чем стоило бы. Не хочется встречаться с Савиной. Я с ней объяснюсь, но лучше не сегодня. Свежий еще не прогретый солнцем воздух прочищает голову. Но падающие рыжие листья, все-таки наводят необъяснимую тоску, словно я что-то потерял, что-то похожее на эти покрытые красным пурпуром сухие листья. Хруст под ногами, пряный запах палой листвы и скошенной травы, звуки просыпающегося города, спешащие машины и люди отгоняют ненужные мысли. Сон, наконец-то отпускает меня. И теперь меня больше занимает предстоящая практика. Мне нужно решить, куда пойти. Если не решу – за меня решит мой руководитель. А мне как-то не хочется идти айтишником в задрипанную мебельную компанию его брата. И зачем это нововведение? Решает либо куратор, либо ты сам. Раньше ребят со специальности «Прикладная математика и информатика» отправляли на завод или вообще при Универе оставляли, иногда пинали в школу. Теперь же, можешь пойти в любую организацию, даже в частную, главное, чтобы лицензия у нее была.

В Университете относительно пусто – не считая снующих туда-сюда преподавателей и пары-тройки студентов. Ну, кто в здравом уме и без долгов в зачетке притащит свою задницу в учебное заведение за час до занятий? Вместо ответа на вопрос замечаю знакомую фигуру у расписания в правом крыле этажа, где располагается «ФИТМиФ» – факультет информационных технологий, математики и физики – встречаю Алину, одногруппницу и подругу. Она улыбается, прижимая папку с наметками по курсовой.

– Ты почему так рано? – интересуется она, с подозрением прищурившись. На душе становится легко – карие глаза с отчетливыми вкраплениями медового цвета, напоминающие теплый чай с медом – согревают так же.

– Не спалось, – отвечаю в ответ. Это настоящая удача иметь подругу, без задних мыслей и коварных планов на твою филейную часть. С ней я всегда чувствую себя расслабленным.

– Из-за Верочки? – верхняя губа с едва заметной дугой (которая пропадала, когда девушка улыбалась) дергается, а правый уголок летит вверх – улыбка из теплой превращается в издевательскую, но все еще сохраняя дружеский посыл.

Закатываю глаза, ничего не ответив. Я посвятил ее во всю ситуацию еще второго сентября. Попросил ее отвлечь Веру от тщательных поисков меня и вскользь упомянуть, что я помогаю бабушке с ремонтом. Целую неделю. За неделю, а точнее за две, ситуация так и не прояснилась. А вот легких издевок прибавилось.

– Не понимаю, зачем ты ее морозишь? – Алина кивает в сторону пустых железных стульев. Мягкий диван и два кресла, поставленные в период очередной государственной проверки, уже заняты. Черная прядь с легким пепельным оттенком выбивается из пучка, стоит Кузнецовой дернуть головой.

– Я не уверен, что... – поджимаю губы и вдыхаю через нос, пытаясь собраться с мыслями, – она мне подходит.

– Ну, вы, парни, даете, – фыркает подруга, шлепнув папкой по моему плечу. – Тянете резину, думаете, ждете свою Истар, как из того дурацкого сериала, пока живот не отрастет до восьмого месяца. А потом со скорбным видом плететесь в ЗАГС.

– Во-первых, – делаю паузу, нахмурив брови и пытаясь состряпать недовольное выражение лица, имитируя оскорбленную честь (на что Алина только хмыкает, наклонив голову и чуть ею покачав, как бы говоря: «Ты серьезно?»), – я ничего не помню.

– Это тебя не оправдывает, – быстро вставляет Кузнецова.

– Во-вторых, – проигнорировав ремарку, продолжаю, растягивая слова, как наш преподаватель по «Безопасности компьютерных систем» – Я... я....

Так и не нахожусь с ответом и закрываю рот. На что подруга победоносно дергает выступающим подбородком. Как ни крути, у меня только одно оправдание – потеря памяти под воздействием алкоголя. И то очень хлипкое.

– Не будем об этом. Я поговорю с ней, обещаю, – закрываю тему, пока в меня не прилетело из чувства женской солидарности.

Алина – понимающая и не нудная, что очень ценно – только лишь кивнула. И не поднимала тему, даже когда после двух пар мы отправились на первый этаж выстаивать очередь в столовой.

– Довольно неплохие кораблики у них сегодня, – бросает Алина, отрывая у котлеты-кораблика огуречный парус, но, заметив, как я помрачнел при виде промелькнувшего в толпе студентов платинового каре, перестает мучить кулинарное судно в море картофельного пюре. – Ты ей, по существу, ничего не должен. Она, как бы... воспользовалась твоей беззащитностью, – девушка глотает подступающий смех – все-таки, она хочет меня подбодрить, а не поднять на смех. – И в этом нет твоей вины. Но тебе стоит с ней поговорить и все прояснить. Честное слово, никто же не заставляет тебя брать ее в жены.

Неуверенно киваю. Но ей и этого хватает. И она продолжает мучить свой обед. Котлета в форме корабля... А что не в форме плюшевого мишки? Детский сад какой-то. Продолжая медленно жевать свою скучную солянку, стараюсь не поглядывать в сторону столика Савиной и ее приспешниц, которые наверняка сейчас перемывают мне кости.

Сдвоенные пары «Практикума по ЭВМ» по теме «Потоковый ввод-вывод» – до конца учебного дня выбивают лишние мысли из головы, заполняя ее цифрами и математическими символами с латиницей. Все структуры мозга заняты тем, чтобы откомпилировать код заданной программы, запустить ее на выполнение и проверить результат.

За это я полюбил информатику еще в школе – избавляет от лишних мыслей.

– Озеров, – Игорь Леонидович Стрелков, преподаватель истории, окликает меня в коридоре, когда я уже направляюсь в сторону лестничного пролета. – Помоги отнести книги в 310. А то я не успеваю.

Помню, еще на первом курсе, его привлек мой интерес к истории, и он пригласил меня поработать «мальчиком на побегушках» на его кафедре под гордым названием «лаборант». Зачем на кафедре истории лаборант, мне до сих пор непонятно. Но в свободное время я ему помогаю. Как-никак мой любимый преподаватель. Только вот странно, что такой, как он – крепкий мужик – протирает штаны на кафедре. Не ходи он в костюме, можно было принять его за какого-нибудь ОПГ-шника. Длинный шрам на правой щеке – не уродливый, но все равно заметный – и тату креста на ладони. Наверняка, у Стрелкова просто отвязное прошлое.

Волоча на себе книги и представляя, как препод по истории под мраком ночи раскидывает бандитов в развевающемся плаще, тихо посмеиваюсь себе под нос. А что? Бывали случаи, когда он засыпал прямо на паре.

И тут в меня со всей силы врезается девушка.

– Извини! – на всякий случай говорю я: мало ли вдруг она неадекватная? На бешеных собак лучше не тявкать. Покачнувшись, пытаюсь удержать равновесие: книги падают на пол. А разъяренной девушке на ногу приземляется «История Государства Российского».

– Ты... – гневно рычит она, вскидывая голову.

Стоит нашим глазам встретиться, как в груди что-то до боли натягивается и, оборвавшись, прыгает прямо в пятки, но на полпути разворачивается и летит обратно, застревая в горле. Рыжеволосая смотрит так, будто впервые меня видит. Так и есть, только вот сине-зеленые глаза не оставляют сомнения. Это она. Незнакомка из моего сна. Взъерошенная, с неровно отстриженными волосами, с искаженными от злости чертами лица и поджатыми пересохшими полными губами. Но это она.

Невольно пытаюсь сделать шаг навстречу, как девушка, пошатнувшись, падает прямо на разбросанные книги.

– Прости, ты в порядке? – протягиваю ей дрогнувшую от нервного напряжения руку. Сердце сжимается в предвкушении ощутить прикосновение ее пальцев.

Глава 3. Второй шанс

– Ты в порядке? – повторяет парень. Ноль реакции с моей стороны – не считая побелевшего лица и блестящих от непролитых слез глаз – пугает его. Он отступает, опуская руку, а лицо принимает растерянное выражение. – Эм... Я...

– Аня! Вот ты где! – слышу позади нестройные голоса друзей. Но даже голову повернуть в их сторону не могу.

Две пары рук бодро хватают меня и возвращают в вертикальное положение. Благодарность волной прокатывается по сердцу, выпуская на волю пару дрожащих слезинок.

– Ты ушиблась? – голос, впитавшийся в каждую клетку моего тела и каждую нить сознания, обеспокоен. Парень начинает растерянно вертеть головой, будто ища помощи. А я не могу поднять глаза выше округлого подбородка. Ведь если я снова взгляну в эти манящие синие глаза, я могу не выдержать. Распластаюсь на полу в буквальном смысле и зареву белугой. Стена безразличия и злости, старательно строившаяся эти месяцы, сейчас опасно шатается, грозясь рухнуть в один момент, оставив после себя одну пыль.

Мои друзья застыли с открытыми ртами – изрядно смутив его. Тревожное движение рук выдает парня с головой – в таки моменты он не знает, куда их деть. Нет, этого не может быть. Это опять какая-то жестокая шутка. Страх новой боли накрывает с головой, панически стуча в висках.

– Уведи меня... отсюда, – голос срывается, заставляя наблюдавших и участников сцены вздрогнуть.

Маша кивает, отрывая взгляд от предполагаемого самозванца, нервно улыбнувшись мне – Синицына удивилась встречи с парнем ничуть не меньше. Сжав плечи, она разворачивает меня к выходу на запасную лестницу, ведущую на четвертый этаж и вниз. Все во мне брыкаетесь, тянется обратно. К нему. К теплой улыбке, что согревала в самые холодные ночи, давала силы в голодные дни. Его присутствие прогоняло одиночество, даже если меня это порой раздражало. И эти глаза цвета замороженного вечернего неба смогли растопить лед лживых воспоминаний. Я думала, у нас еще будет время стать счастливыми. Но было слишком поздно...

Горячие слезы обжигают, будто серная кислота плавит сердце. Хочется вырвать сердце из груди, лишь бы не чувствовать эти мучения.

Я не смогла... защитить его... Я убила...

Воздуха не хватает, начинаю задыхаться в перерывах между истерическими всхлипами.

– Тише, тише, – чья-то рука гладит меня по волосам, пытаясь оторвать мою ладонь от груди. Сопротивляюсь. Я должна вытащить эту боль... Я больше не могу... Сжимаюсь в комок, а ногти впиваются еще глубже, вдавливая кулон в кожу.

Слышу, как сквозь дымку, как кто-то суетится, гремит посудой. Короткий звяк заставляет вздрогнуть.

– Вот, – у меня под носом оказывается кружка с напитком, источающим тонкий аромат камфоры с древесными нотками. Яд? Надеюсь, что так... Яд все начал, он же и закончит.

С каждым глотком теплая жидкость, с чуть лекарственным привкусом, разливается по телу, расслабляя натянутые нервные клетки. Опускаюсь на подушку, кружка исчезает из рук, и последнее, что я вижу – карие глаза, в тревоге бегающие на веснушчатом лице. Закрываю глаза, позволяю сну тонкой пеленой накрыть меня.

– Дея! Дея! – обеспокоенный голос звал меня в смердящей, покрытой грязью тьме. Я должна ответить, если хочу выжить в этом странном месте. А хочу ли я? Лео мертв, и каждая частичка моей души разрывалась на части, желая последовать за ним. В какой бы части потока Омута Богини Истока он не находился.

Прислонилась оголенной спиной к влажной и мерзкой каменной стене. Прижала колени к груди и спрятала в складках газовой ткани лицо, искаженное рыданиями и болью. Останусь здесь. Отголоски раздражающего голоса то приближались, то, отскакивая от стен узкого темного проулка, убегали дальше. Он искал с упрямым упорством, несмотря на те едкие слова, что я выплюнула прямо ему в лицо. Теон... Чуждое сердцу имя... Но почему, он так смотрит на меня? Будто я самый дорогой для него человек? Во всем виновата Связь...

«Дея! Где ты?!» – раздалось в голове, в подтверждение моих мыслей. Паника волной прошлась по раскуроченному в груди сердцу, дергая что-то внутри. Эта сила, что соединяет сердца и тела двух венефикусов, заставит меня его полюбить? И все, что я сделала, все те, за кем пришли Умбры и проклятые не упокоенные души... Все эти смерти... Все напрасно?

–Hast du dich verlaufen? * – скрипучая, прогнившая дверь впустила тусклый свет в мрачный закуток, в котором я пряталась. Скученная фигура престарелой женщины показалась в дверном проеме. – Komm rein, wärmen sie sich auf. *

Старушка мягко поманила меня внутрь, стоя на пороге. Я не поняла ни слова из того, что она сказала, но решила довериться. Слабо кивнув, встала. Дрожь прошлась по всему телу – к порыву ветра примешался ставший знакомым голос. И я поспешила спрятаться за дверью разваливающегося бедного жилья старой женщины – поломанные ставни и прохудившиеся двери стонали в темноте, красноречивее всего говоря о неблагополучии.

Зашла внутрь, непроизвольно морщась от тошнотворного запаха какой-то гнили. Старушка усадила меня за расшатанный, кособокий стол и начала хлопотать у камина, бормоча что-то под нос. Иногда поглядывая на меня и бросая непонятные вопросы. На стол приземлился глиняный горшочек с бледно-серой массой, напоминающей кашу, и деревянная кружка с резной ручкой. Невольно залюбовалась: искусно вырезанная голова люпуса * мерцала в неровном свете, и, казалось, что еще чуть-чуть, и он вздернет голову выше и протяжно завоет. Есть не хотелось. Да и вид каши аппетита не прибавлял. Придвинула кружку ближе, поблагодарив хозяйку, которая лишь закивала, отмахиваясь от меня рукой и продолжая суетиться по дому. Она готовила для кого-то корзину с припасами. Ну, или так казалось. Женщина металась от одной части комнаты в другую, собирая какие-то склянки и коробочки, из ниши в стене достала ломоть хлеба и нечто, завернутое в тряпку. Я продолжила пить свой напиток со странным привкусом, рассматривая небольшое полусгнившее помещение, запах что в начале меня смутил, доносился из темной груды в дальнем углу. Сердце сдавило в тревоге прежде, чем я поняла, что это не вещь, а старуха коротко произнесла «Verzeih» * с виноватым блеском в глазах. Конечности онемели, а голова закружилась. Сознание начала окутывать тяжелая дремота. Может, это и к лучшему. Зачем мне жить...?

– Дея! Дея! – как будто за сотню километров услышала удаляющийся крик.

– Дея, – робкий женский голос звучит совсем близко, потом ко лбу прислоняется что-то влажное и холодное. Резко сажусь на кровати, а мокрое полотенце сползает по лицу и шлепается на оголенные ноги. Я снова в рубашке и в своей кровати. Может, все приснилось?

– Ты как? – Маша поддается вперед, ее шоколадно-карие глаза с беспокойством бегают по моему лицу. Приступ боли разрывает голову пополам, съеживаюсь, зажав виски руками.

«Я никогда... не оставлю тебя», – сильные руки встряхнули меня, пытаясь привести в чувства. – «Слышишь? Никогда».

Рывком вырывалась, все еще чувствуя тошноту и легкую слабость.

«Лучше бы ты умер!» – ответ разрезал воздух, болью отразившись в темно-синих глазах.

Воспоминания острыми осколками впиваются под кожу. Стискиваю зубы, пытаюсь загнать их куда подальше. Нет, я не хочу это вспоминать. Не сейчас... Никогда. Почему я не могу забыть? Просто выкинуть эти воспоминания, обгладывающие до костей тело, выжигающие душу. Это была не я... Нет. Нет.

– Аня, выпей, станет легче, – голос подруги, гладящей мои скукоженные плечи, мягко и терпеливо. Как всегда. Я благодарна ей, что она осталась и перестала называть меня «Дея», бередя старые раны.

– Что это? – говорить тяжело из-за стука в висках и гула в ушах. Такое ощущение, что я не спала несколько дней или переслушала хард-рока на убийственной мощности.

– Аспирин, от головы, – Синицына протягивает кружку с шипучим напитком. – Неудивительно, что у тебя голова болит. Ты проспала почти девять часов. Уже 12 часов ночи.

– Что? – резко выпрямляюсь, чуть не расплескав спасительный напиток. – И как я так умудрилась...

Сделав глоток горько-кислой жидкости, пытаюсь вспомнить, что произошло – смазанные фрагменты памяти никак не хотят складываться в четкую картинку. Все смешалось – ошибки прошлого, монотонные адовые дни этих трех месяцев и редкие моменты счастья, что сейчас казались совершенно чужими и ненастоящими. Неужели, когда-то я могла так легко улыбаться, веря, что могу справиться со всем, и что никто не изменит моих чувств к Теону...? Теон... потеряв его, я развалилась подобно ржавому мосту, потерявшему последнюю поперечную опору.

– Прости меня, – Маша на мгновение отводит взгляд, будто стыдясь чего-то. Но потом, молниеносно развернувшись, чем меня немного испугав, впивается взглядом и начинает быстро говорить: – Я тебя еле довела до общаги, а потом – истерика. Я боялась, что ты головой о стену начнешь биться или чего похуже. Василий Исаакович еще две недели назад всучил мне успокоительное. На всякий случай. Помнишь, он заходил к нам тебя проведать? Вот тогда. Не знаю, где он его достал. Но я посмотрела в интернете, оно хоть и сильнодействующе, но на травах, со снотворным эффектом. И побочек нет, – обычно ровный с холодными нотками голос сейчас дрожит, пока Синицына изливает душу, дергая себя за прыгучие каштановые кудряшки.

– Хорошо, – бесцветно отзываюсь, не зная, что стоит чувствовать: накричать или поблагодарить. Но стоит моей явно садисткой памяти напомнить мне о причине моего срыва, как в душе все переворачивается, сжимаясь в нерациональном страхе – так человек с кинофобией шарахается от милого щенка померанского щипца. Так и я, вспомнив в мельчайших подробностях роковую встречу в Университете, не могу поверить в реальность происходящего и боюсь до чертиков. Что мне делать. Что ему сказать?

– Ты как себя чувствуешь?

Так боялась, что он забудет меня, когда встретит свою винну.* Но и в мыслях не было, что я сама его предам. Чувства тогда казались, незыблемыми: я была уверенна, что никакая сила не вытравит их из моего сердца. Мне понадобилось 300 лет, чтобы понять, что с моими воспоминаниями что-то не так. Столько лет... я потратила на бессмысленные поиски. Как собака гналась за собственным хвостом. Столько лет... Я... конченая идиотка.

Ненависть к себе и разочарование душат, подобно удавке. Судорожно вздыхаю, загоняя плескавшееся отчаяние и грусть обратно, пока я опять не начала жалеть себя, ревя в три ручья. Встреча с... ним вскрыла мое сердце, будто консервную банку с кольцом – одним движением. Проснулись чувства, что раньше меркли на фоне невыносимой боли в груди. Будто мироздание лишило сжалиться надо мной и подштопать свою сломанную куклу. Хотя сделало оно это абы как – белыми нитками по черному полотну.

– Аня, ты как? – повторяет Маша, накрывая ладонью мою руку, судорожно теребившую воротник темно-синей мужской рубашки.

Поднимаю взгляд, но ответить – просто нет сил. Что я скажу? Что чувствую себя гадко? Да тут скорее подойдет фраза «50 оттенков дерьма». Еще полдня назад у меня была цель. Благородная, сияющая, как полированные доспехи на ярком солнце: «Найти Книгу Истока. Открыть Проход в свой мир. Вернуть Теона». И если два первых пункта менялись местами, то третий всегда оставался неизменным. А в итоге... Мой возлюбленный, похоже, забыл меня. Или же... возненавидел. Впрочем, есть за что.

Подскакиваю и натягиваю одеяло до подбородка, как только в комнату залетает Кир Соколовский.

– Маша, мне срочно нужен конспект...! – серо-голубые глаза расширяются от удивления. Он не ожидал увидеть меня в моей же комнате? Или думал, что я сплю? Да от такого боевого клича любой, даже мертвый, поднимется. – А вы чем тут маетесь?

– Соколовский, ты больной? – щипая переносицу и качая головой, спрашивает моя соседка. – Первый час! Какой к едрёне фени конспект?

Кир давится смешком, но поймав взгляд Синицыной, его лицо сразу тускнеет. Присев на ее кровать, парень принимает по-щенячьему жалобный вид.

– Ну... Маш... По общей педагогике. Училка же кукукнутая. Все от руки надо писать. Причем ей нужны «умные мысли, а не одна вода».

Последняя фраза получается противной на слух – Соколовский попытался спародировать преподавательницу.

– А чем я тебе помогу? Ручку в зубы – и вперед, – Синицына сцепляет руки на груди.

– Да ты ей уже сдала! Не будет же она экспертизу почерка проводить. А завтра – последний день...

Я почти не вслушиваюсь в разговор, наблюдая за их жестикуляциями и выражениями лиц. Губы сами растягиваются в улыбку. Они такие милые и... слепые. Взаимная симпатия так и льется из этих двоих – их разговор едва балансирует на грани флирта. Кир слишком слабо упрашивает свою подругу – без кнута и пряника, будто намеренно растягивая разговор. А Синицына чуть ли не светится несмотря на хмурое лицо – уголки ее губ невольно дергаются, подавляя улыбку. И как я раньше не замечала? Это же так очевидно...

Чувствую, как потерянность и боль разочарования отходят на второй план. Помогу им. А потом займусь реставрацией руин своей жизни. Ведь... я все равно не знаю, как мне поступить дальше. Кинутся к нему на шею? Воззвать к чувствам? А надо ли ему это? За 300 лет любое светлое чувство сгниет до основания, если его удобрять безразличием, упреками и злыми словами. Я ведь вела себя как ведьма первые 70 лет... Энергично тряхнув головой из стороны в сторону, пытаюсь выбросить из головы закрученную и завязанную в несколько узлов сложившуюся ситуацию. Все так запутанно... Совершенно нет сил на это сейчас. Натянуто улыбнувшись, уже открываю рот, чтобы натолкнуть друзей на мысль о взаимной симпатии, сказав что-то вроде: «А не сходить ли вам на свидание?», как Кир обрывает не начавшуюся фразу, повернувшись ко мне:

– Это, правда, был он? – Соколовский задает вопрос, плавающий где-то под потолком, нависая грозовой тучей и пуская тревожные молнии.

Закрываю рот. Все воодушевление помочь этой парочке сразу отпадает. Пусть сами разбираются, у меня и своих проблем по горло. Лишь бы меня не трогали. Хочется снова с головой зарыться в одеяло. Но Синицына тоже решает внести свою лепту.

– Ты что-нибудь почувствовала? – карие глаза немигающим взглядом впиваются в меня, ловя каждое движение и любое изменение в выражении моего лица.

– Нет, – голос вздрагивает от полуправды. И я отворачиваюсь, будто меня заинтересовал кривой кактус с гордым именем «Мефодий» на подоконнике. Судя по его «талии» – бедолага пережил не самые лучшие времена, кто-то явно частенько забывал его поливать. Совсем. Вспомнив, что это мой кактус, отвожу взгляд и снова цепляюсь за выжидательные позы друзей.

Что я почувствовала? Будто меня впечатали в асфальт, а потом по мне проехал каток? Или что в мою душу словно сунули оголенные провода и прибавили мощность? Ожидала я его увидеть? Да. Но не здесь. Не сейчас. Мой ли это Теон вообще? Вопросы под завязку забивают черепную коробку, спутываясь в одну бессвязную кучу, как колготки в стиральной машине. Единственное, я могу сказать, что я не почувствовала. Нашу с ним Связь.

– Но, может быть, ты плохо старалась, и... – тянет слова Кир, пытаясь воскресить полумертвое царство моих надежд.

Вскидываю голову, уставившись на него, как на полного кретина. Маша пихает друга в бок, не дав закончить мысль.

Наступает тишина, не хватает только букв «Game over», висящих в воздухе. Растягиваюсь на кровати, бегая глазами по высеченным символам. Они теперь без надобности. Беспокойный плеск привлекает внимание. Еще чуть-чуть и Кая просто выпрыгнет из аквариума.

– Она голодная? – спрашивает Кир, поддаваясь вперед и протягивая руку. На секунду показалось, что он позволит ей цапнуть себя за палец. Извини, дружок, но твоя кровь не подойдет. Да и она сегодня уже насытилась моими эмоциями.

– Нет, – коротко отвечаю, пока парень не начал крошить в аквариум хлеб по доброте душевной.

«Завтра поговорим», – мысленно обращаюсь к окте, на что та сразу успокаивается.

– Иди спать, – Маша выуживает нужную тетрадку из сумки и подгоняет парня на выход. А после, всучив ему заветные записи, закрывает дверь.

– Поздно уже, – Синицына протяжно зевает, начиная приготавливаться ко сну.

У меня нет сил встать и банально умыться. Поэтому я продолжаю немигающим взором гипнотизировать днище верхней кровати. А может... эти символы, что передали мою рану Теону, повлияли на его память? Но где он был все эти месяцы? Человеку с амнезией в этом мире вряд ли поможет какая-нибудь милая сердобольная старушка. При таком раскладе он запросто мог бы оказаться на улице или того хуже – в психиатрической лечебнице. Никак не в Университете.

«Ректор. Наверняка не обошлось без него», – мысль пронзает насквозь, будоража рецепторы праведным гневом. Резко встаю и направляюсь к выходу. В коридоре сталкиваюсь с Машей в банном халате и с полотенцем на голове. Соседка хватает меня за руку, стоит мне проигнорировать ее и пройти мимо.

– Ты куда это? – ее глаза расширяются и начинают растерянно бегать по моему лицу, а брови ползут вверх.

– К ректору, – цежу сквозь зубы, пытаясь вырвать руку.

– В час ночи? – правый глаз девушки нервно дергается. На мой утвердительный кивок она со стоном вздыхает и, сняв очки, проводит рукой по лицу. Терпение соседки в отношении меня явно находится на последнем издыхании. Вина тоненьким коготком ковыряет сердце. – Тебя Марта Витальевна все равно не выпустит. Звонить в такое время поздно. Завтра суббота, с утра у нас только ФК. Потом весь день в твоем распоряжении. А там иди хоть к главе города.

Маша отпускает запястье, как только сопротивление с моей стороны ослабевает. Мимолетная победная улыбка озаряет усталое лицо, и она, не оборачиваясь, возвращается в комнату «213». Плетусь следом: зерно здравомыслья в ее словах есть, да и мне не хочется еще больше расстраивать подругу.

Уже через полчаса я слышу мерное сопение Синицыной под тихий шум работающего холодильника. Сон не идет. В голове слишком много мыслей: тревоги, воспоминания и сомнения давят, не позволяя расслабиться. Сколько раз за все те годы я говорила ему, чтобы он бросил меня и ушел? Сейчас уже и не сосчитать. Его присутствие угнетало меня, красноречивее всего напоминая о совершенных ошибках и потерях. Он напоминал мне о том, что я проиграла в неравной схватке с Истоком. Проклиная Богиню, Великое Древо Сфендамнос, Магуса Регема – сотворившего Интермундус и подарившего венефикусам Septimus Sensu* – я хотела тогда лишь одного: избавится от спутника, которого судьба-злодейка привязала ко мне красными нитями. Многим позже, он стал мне нужен, как теплые носки – зимой, а ведерко мороженного – в период депрессии. Он стал единственным, кто знает мое прошлое, мою суть, кто еще помнит пейзажи Интермундуса – чистые, в гармонии с природой и первозданной магией, не загрязненные заводами и негативом, что люди так часто выплескивают друг на друга. Он стал мне другом. Но за те долгие годы я ни разу не рассматривала его иначе. Ни разу… Но разве такое возможно?

Переворачиваюсь на живот и кладу на голову подушку. Щекочущее чувство, будто я что-то упустила, ползет по позвонкам вверх и поселяется в голове.

Из моей памяти стерлось то время, что мы с Теоном провели в Интермундусе. Даже воспоминания о первом поцелуе пробились сквозь бетонную стену иллюзий только через три столетья. Могла ли я забыть еще что-то, уже в этом мире? Теон очень упрямый. Я не верю, что он сдался так быстро. Может, заклятье Изокрейтса, имитирующее фальшивую Связь, работало по тому же принципу, что и Septimus Sensu? Искажало воспоминания, если они вредили целостности связи между двумя венефикусами? Я читала об этом в одной запрещенной книге – нашла ее в секретной нише в подвалах Селенийского замка – написанной еще во времена Первого Атиса. Что сама Septimus Sensu – не дар Истока, а заклятье Регема, соединяющее двух полумагов, способных дать магически сильное потомство. Тогда я не поверила в слова сумасшедшего отступника, но… А что, если он прав? Выходит, что дядя наложил на меня похожее заклинание, которое Эурих назвал «смешением душ»? Если так, воспоминания о днях, проведенных в мире людей, тоже могут быть недостоверны. Жаль, я не могу спросить у него...

Копаюсь в памяти, пока фонари за окном не гаснут, в предвкушении скорого рассвета. Каждый новый пробел расстраивает все сильнее. К примеру, я четко помню, как в конце Второй Мировой Теон получил серьезную рану в живот. Я доволокла его до амбара. А дальше – пусто. Следующее воспоминание – утро 10 мая. Я только узнала от товарища Луценко о победе наших войск: никогда еще солдатская каша, напоминавшая клейстер, в котором было больше шелухи, чем зерен, не казалась мне такой вкусной. Тогда, видя счастливые открытые лица со слезами радости и облегчения на глазах, я приняла решение остаться в этой суровой, но такой радушной, стране. Как рана Теона так быстро затянулась? Что случилось в том амбаре?

Монотонно крутившиеся вопросы настолько измучили, что я не заметила, как уснула.

– Дея... – горячее дыхание обдало кожу и расползлось искрами огня по всему телу. Невольно вздрогнула, чувствуя, как тело подобно воску плавится в сильных руках, сливаясь с ним в единое целое, – посмотри на меня...

– Ты дурак, она же еще спит...

– Нет, она должна узнать, ее это обрадует...

Громкий шепот надо мной бесцеремонно вырывает меня из лап сна. Кому так не терпится умереть? Рука привычным движением находит кольцо-меч под подушкой, готовая в любой момент его использовать. Хмурясь, приоткрываю глаза.

– Что вы творите? – обнаруживаю неугомонную парочку, склонившуюся у моей кровати. Кир чуть не прыгает от нетерпения.

– Аня! – морщусь от резкого возгласа. – Я все устроил! Сегодня мы все идем в клуб. И у тебя свидание. Не облажайся! Узнаешь, наконец, твой он Теон или нет...

О, Боги. Вы издеваетесь?

Глава 4. Третий курс – не время для приключений

– Я не уверен, что стоит идти... – с потухшим энтузиазмом перебираю тряпки в шкафу, решая, какую футболку надеть. От вида скучных рубашек, что я носил еще в школе, даже передергивает.

– Да ладно тебе! – Сэм пытается уложить гелем свои непослушные волосы. Вот уж точно у кого энергии столько, что можно смело использовать его вместо мини-электростанции. – Развеешься, отвлечешься от своей Савиной. А то от твоего вида молоко киснет. К тому же Сокол подогнал флаеры, по ним идет 50-ти процентная скидка на алкоголь!

Буянов начинает размахивать у меня перед лицом заветными глянцевыми бумажками, чем только больше раздражает. Шлепнув его по руке, определяюсь с выбором и натягиваю на себя черную футболку, усеянную жуткими красными глазами. Я даже не помню, зачем и когда ее купил. Может, она и не моя вовсе... В общаге только что трусами не обмениваются. Главное с таким принтом я точно отпугну от себя Верочку – любительницу единорогов и других мимимишностей. Ей ведь даже от вида крови становится дурно.

– Я пить не буду. Хватило первого сентября, – мрачно заявляю я, протирая от пятен стекла очков и раздумывая, стоит ли их вообще надевать. Я плохо вижу вблизи и обычно ношу их на пары – но в клубе «Сатурн» я вряд ли буду сидеть в уголке и что-то читать. Но, а вдруг придет важная смс? От папы с мамой, что с комфортом сейчас отдыхают в Тайланде, или от куратора по курсовой? Или того хуже – от Веры? Как-то меня не прельщает вариант мучить свое зрение или отрывать того же Сэма от какой-нибудь красотки, чтобы он прочитал мне текст сообщения. С него станет сделать это вслух.

– Будь спок, – хитрый оскал друга не внушает доверия. – Я прослежу, чтобы тебя не уволокла на себе какая-нибудь помешанная чика.

– Слабо верится... – с сомнением протягиваю я, возвращая очки на место. – Ты ж к первой юбке с глубоким вырезом приклеишься и будешь ей лапшу вешать, что ты КМС по боксу.

– А где тут ложь? – искренне округляет глаза рыжий. – Мне вот такусичка осталось, чтобы звание получить.

Буянов сближает большой и указательный палец, оставляя между ними трехмиллиметровый зазор, пытаясь убедить меня, что у него есть шанс.

– Да ты ни один бой против Потемкова не выиграл, – фыркаю в ответ, зашнуровывая кроссовки.

– Ты его видел? Не просто так у него кликуха «Броненосец Потемкин»…

Не скажу, что друг меня убедил в необходимости посещения клуба в субботу вечером. Но я действительно не против развлечься. Танцевать для меня – смерти подобно, но наблюдать, как изгибаются недозрелые самцы, имитируя брачные танцы попугаев – по крайнее мере, забавно. Отвлекусь от мыслей о странных снах. Сегодня ночью мне опять приснилась она. Это даже был не сон, а какие-то бредовые отрезки. Будто воспоминания из прошлой жизни – ее лицо мелькало, меняя формы, становясь то душераздирающе грустным, то озаряясь самой прекрасной улыбкой на свете. И глаза... Казалось, меня всю ночь преследовали эти манящие сине-зеленые глаза. А в голове звучал сладкий голос с чувственными нотками. Фразы смазывались, значения слов ускользали, но сам голос будоражил каждую клетку, будто желая проверить меня на прочность. С утра даже пришлось принять контрастный душ, чтобы не вызвать истеричный хохот соседа. Он до сих пор реагирует как младший школьник на, казалось бы, обычные вещи.

Глубоко вдыхаю и выдыхаю, чтобы прогнать навязчивый сон. И еще эта девушка, с которой я столкнулся в Универе, так на нее похожа... Как сестра-близнец. Да нет... может, мне просто показалось. Я столько думаю об этих снах, что уже мерещится. Но ясно одно – пока я не разберусь, что за фигня со мной творится, добавлять в котел странностей еще и навязчивую Верочку точно не стоит. Я еще жить хочу. В прошлый раз, когда она поймала меня у кафедры Истории, начала выпытывать, что это за «Алина К.» у меня в друзьях и в каких я с ней отношениях. Да таким тоном, будто мы женаты. Стало жутко. Ревность на пустом месте – тревожный звоночек. Учитывая, что я старательно игнорирую ее и делаю вид, что ничего не было.

– Ты что завис? – Сэм щелкает пальцами около моего лица. – Опять о Верочке думаешь? Пошли уже!

Закатываю глаза, но решаю промолчать. Все-таки друг почти угадал.

– Погодь, зайдем за Кирюхой и его гаремом, – Сэм хватает меня сзади за ворот, будто маленького ребенка, когда я быстрым направляюсь в сторону выхода. В сравнении с этим бугаем под два метра, я, и правда, кажусь недомерком. Что говорит, чтобы дать ему подзатыльник мне со своим ростом в 175 см придется подпрыгнуть.

– Гаремом? – переспрашиваю я, невольно рисуя в голове рекламу тематического вечера «Арабская ночь» стрип-клуба «Banny Hole» на аллее Труда – две мулатки, танцующие призывные танцы в красных бюстгальтерах и юбках, разрезанных на ленты для остроты ощущений. Удивляюсь, как этот плакат еще не сожгли – одна из центральных улиц, недалеко от парка и кинотеатра. Владельцы, наверное, бессмертные. Они бы еще на площади Ленина открылись или у Церкви Святой Матроны.

– Сокол сказал, что «подружек» возьмет, – интонация и кавычки в воздухе придают безобидному слову значение с двойным дном.

– Как будто разнополой дружбы не существует, – встаю на защиту незнакомого парня.

– Да, конечно, – утвердительный кивок сменяется смешком. – В сопливых книжках. Я тебе говорю, один из двух таких «друзей» будет в тайне мечтать о большем.

Семен произнес последнее с такой серьезностью, будто сам пережил нечто подобное.

В голове сразу всплывает открытое и дружелюбное лицо Алины Кузнецовой. Не хочется верить, что она со мной не искренна. Я-то уж точно не думаю о ней в этом плане.

– Я не пойду! – разносится по всему левому крылу второго этажа. Невольно останавливаюсь, наблюдая двусмысленную картину.

Девушка с каштановыми волосами, в джинсах и в объемном свитшоте лимонного цвета тянула на себя рыжеволосую, отчаянно цеплявшуюся за дверной косяк.

– Аня, не будь ребенком! – пыхтя, злится кудрявая. – Мы уже 200 раз все обсудили!

Друг Сэма молча стоит, сквозь пальцы смотря на этот тихий ужас. Подходим с Буяновым ближе, коротко поздоровавшись с блондином в темно-коричневом бомбере.

– Кир Соколовский, – протягивает он мне руку. Признаю в нем парня, который был с девушкой, что тогда на меня налетела... Да и эта кудрявая голова кажется знакомой...

– Не могу! Я как представлю, что...

Потеряв терпение, брюнетка отпускает свою жертву и упрямица, не ожидав, летит вниз. Повинуюсь непонятному порыву, раз – и мои руки хватают за талию хрупкую фигурку в темно-синем платье из плотной ткани. Девушка, тряхнув головой, вскидывает взгляд. Дрожь пронзает насквозь, и мне приходится притянуть ее ближе, чтобы не уронить.

– Ты... – сине-зеленые глаза бегают, как у загнанного зверька, а щеки покрывает легкий румянец.

Пространство вокруг замирает, выжидательно затаив дыхание. Все проблемы, беспокойства и сомнения вымывает океан этих бездонных глаз, превращаются в ненужную бессмысленную шелуху. Возникает чувство, будто я знаю ее всю свою жизнь. Плавные изгибы лица, прямой элегантный носик с маленькими аккуратными ноздрями, чувственные, слегка ассиметричные губы, которые так и тянет попробовать на вкус: все в ней – даже пышные темные ресницы и побледневшие с наступлением осени веснушки – идеально. Сердце в груди трепещет, словно бабочка в банке, стремясь на свободу. Моя принцесса приоткрывает рот, и я, не удержавшись, тянусь к ней – не знаю, чтобы услышать чувственный шепот или же бесцеремонно впиться в нее губами.

– Руки убрал, – гладкий лоб трещит по швам, и иллюзия растворяется. Девушка выпрямляется: ее ладони упираются в мою грудь, держа на расстоянии. Наваждение хрупким стеклом разбирается о реальность. Это же та рыжеволосая хамка, что налетела на меня вчера. Скривившись, делаю шаг обратно к Сэму и его другу, что с одинаковым ехидным прищуром рассматривают меня, будто уличили в чем-то постыдным. Вторая девушка стоит с задумчивым видом, сминая пальцами свой угловатый подбородок. Да уж… Ну, и шоу я тут устроил...

– Кхм… Дмитрий, – прочистив горло, протягиваю ей руку, стараясь игнорировать свербящее чувство, будто мне кто-то засунул под ребра кусок стекловаты: дико хочется снова повернутся к рыжеволосой и убедиться, что это, и впрямь, она.

Брюнетка отрывает долгий изучающий взгляд от моего лица, мельком взглянув на протянутую руку. На секунду теряюсь. Девушка молчит, а моя рука по-идиотски висит в воздухе. Накрывает желание развернуться и вовсе уйти, вернуться в свою комнату и больше не появляться в этой части этажа. Но тут девушка, будто очнувшись, быстро пожимает протянутую ладонь.

– Маша. Синицына, – отрывисто произносит она: карие глаза пристально следят за моей реакцией. Начинает казаться, что это какой-то пранк. – А это, – движением руки девушка указывает мне за спину, заставляя внутренности сжаться, – Аня.

Не отдавая себе отчета, снова поворачиваюсь к объекту странного, выросшего на пустом месте влечения. Она хмурится, смотря сквозь меня на свою подругу. Внимательно скольжу взглядом по ее лицу, подмечая любые изъяны и неточности, что смогут убедить меня в том, что это не та девушка из сна. Присмотревшись, замечаю слой тонального крема, скрывающий синяки под глазами, и блеск, смягчающий потрескавшиеся, искусанные губы. Ничего криминального – почти каждая девушка наносит на себя тонну косметики. Чуть осунувшееся лицо и неровно обрезанные по плечи волосы бросаются в глаза – несмотря на попытки девушки (или ее подруги) исправить положение. Край все равно кривой, и одна непослушная прядь заметно длиннее остальных. Красивая заколка в тон платья немного оттеняет нелепую прическу. Странная тревога дергает сердечные жилы. Почему она отстригла волосы? Почему выглядит измученной? Как я могу ей помочь?

Делаю шаг вперед, но девушка быстрым шагом преодолевает расстояние между нами. Чувствую весенний свежий аромат, когда она проходит мимо. Он кажется мне очень знакомым. Хочется даже спросить у нее духи это или мыло, но стоит развернуться и по остаткам иллюзии шарахает молотком унылая реальность. Улыбнувшись – немного нервно, будто ее беспокоит навязчивое внимание с моей стороны, что логично – Аня берет под руку обалдевшего и растерянного Соколовского. Парень краснеет, а глаза начинают бегать. Что-то мне подсказывает, что он совсем этого не ожидал. Но радоваться тут нечему – я не дурак, такое красноречивое «Отвали!» даже я пойму. К тому же, я и не собирался заводить еще одни ненужные понятные отношения. Просто… ее вид будто спиртует мозг: непонятные чувства затапливают логику и самоконтроль.

– Аня, – Маша, не растерявшись, хватается за вторую свободную руку парня, на что он нервно сглатывает. Тоже мне «султан»…

Втроем они продолжают идти по общему коридору. Кудрявая, чуть наклонившись, что-то сердито шепчет рыжеволосой, а та в свою очередь вскидывает голову к потолку и раздраженно вздыхает.

– Даже не знаю… – протягивает Сэм, и я переключаю все внимание на него, в надежде снова почувствовать себя как раньше, до встречи с ней, – позавидовать ему или пожалеть.

– Думаешь, они так соперничают за его внимание? – спрашиваю я, моля, чтобы друг сказал «да». Лучше будет, если я избавлюсь от любой надежды насчет этой Ани. Такие чувства, возникшие из пустоты и по непонятным причинам, пугают больше, чем акула в бассейне.

– Вряд ли, иначе он светился бы как начищенный самовар, – ухмыляется друг. – Мне кажется, тут что-то другое…

Сердце в груди радостно подпрыгивает, но я стараюсь не подавать виду, сцепив челюсть. И начинаю усиленно интересоваться желтеющими листьями деревьев, кружащими в свете вечерних фонарей. Мы выходим на тротуар, граничащий с Буйковским парком. Девочки отцепляются от Соколовского и решают пройти через парк, оставив того в гордом одиночестве. Он не спешит следовать за ними и останавливается, оборачиваясь к нам. Сам не замечаю, как ускоряю шаг.

– Что с тобой сегодня? – щуриться друг. – ПМС или недо…

Семен давится еще одной неостроумной шуткой, благо что, чтобы ударить ему кулаком в живот мне не надо прыгать до потолка.

– Я хотел сказать «недосып», – обижено фыркает Буянов. – Что, оставили тебя красотки?

– Да… – Кир передергивает плечами и качает головой из стороны в сторону, словно хочет еще что-то сказать, но лишь пространственно добавляет: – У них там свои девичьи разговоры.

– Неохота слушать о новых модных трендах и индийских сериалах? Понимаю, брат, – Семен ободряюще хлопает Соколовского по плечу.

Сэм переключается на Кира, а я облегченно вздыхаю. Буянов может быть очень проницательным, только вот не тогда, когда это нужно. Я иду рядом с парнями, киваю и вставляю односложные фразы там, где нужно. Они обсуждают новый сезон «Кровавой династии», а мои познания об этом сериале ограничиваются первым сезоном. Друг упорно пытается «подсадить» меня на него, но… Не мое это. Стыдно признаться, но я бы лучше посидел с хорошей книгой или порисовал. У меня под кроватью даже лежит скетчбук с карандашными набросками. Правда, рисую я в нем, только когда Сэма нет в радиусе километра. Сам не помню, когда научился рисовать. Но в последнее время я даже на лекциях чиркаю ручкой, когда тема ну уж совсем нудная. Обычно это пейзажи или люди, но иногда в голове всплывает что-то совершенно нереальное и фантастическое, и я не могу подавить порыв запечатлеть образ на бумаге. Одним из таких рисунков стал огромный красноглазый пес – хотя его я, наверное, видел в интернете у кого-нибудь на авке.

Сумерки сгущаются. Шелест деревьев над головой, приглушенные звуки улицы и машин делают окружающую реальность эфемерной – будто я нахожусь во сне. Сэм отчаянно жестикулирует, показывая какие-то приемы из видеоигры, называет комбинации клавиш, Кир кивает, изредка оглядываясь на меня. Хочешь, чтобы я помог? Увы, Остапа понесло… О трех вещах Семен может болтать бесконечно – это бокс, видеоигры и «Кровавая династия».

Не замечаю, как ускоряю шаг. Хочется подойти поближе. Снова почувствовать тот аромат. Терпкий, прохладный и свежий, как весна, что неизменно наступает после зимы, растапливая лед. Я точно схожу с ума. Невозможно испытывать нечто подобное к девушке, зная только ее имя. Отгоняю подступающие со всех сторон мысли и вопросы, замедляюсь. Хотел бы я убедить себя, что это из-за голоса разума, но моя рассудительность точно дала сбой. Поэтому просто стою, шаркая ногой об асфальт и гипнотизируя раздраженным взглядом красный глаз светофора. 60 секунд. Серьезно? Почему не 120? Провожаю взглядом фигуру девушки в темно-синем платье, чьи очертания размываются, стоит ей перейти на часть улицы, неосвещенную фонарями и огнями вывесок.

– Не терпится выпить? – тяжелая рука буквально обрушивается на мою спину, и я едва не роняю очки на проезжую часть.

Внутри вскипает навар из злости и раздражения. Стискиваю зубы, чтобы не послать друга куда подальше. Обычно, я легче реагирую на эти его «шуточки». Но сегодня с меня будто содрали какой-то слой – чувствую себя совершенно не в своей тарелке. Беспокойное предчувствие противными иголками пронизывает сердце. Не к добру все это. Верочка с ее «Дорогой, где ты был» и эта Аня... Сентябрь не задался с самого начала.

Выходим на пересечение Красноармейской и Розы Люксембург и спускаемся вниз по склону, уходящему к набережной. Спиленные тополя, треснутый тротуар с покореженными поребриками сменяется аккуратненькой каменной плиткой, освященной фонарями в стиле 19 века. По набережной гуляют парочки, тихо качаются от порывов ветра, доносящегося со стороны реки, лавочки-качели. «Сатурн» находится на втором этаже речного вокзала. С паромами в Бобойске, мягко говоря, туго – одно старое прогулочно-экскурсионное суденышко, пара лодок на прокат и менее десятка катамаранов. Глава города, Семенов, избранный в этом году, клятвенно божился реанимировать умирающий речной порт. Начал с набережной, но деньги как всегда мистическим образом закончились на середине работы – в самую отдаленную часть берега лучше не соваться – раскуроченное дорожное покрытие как после бомбежки.

Девушки останавливаются у входа в здание, что-то горячо обсуждая. Синицына машет руками, дергает в раздражении свои каштановые кудряшки, без конца поправляя съезжающие с ровной спинки носа очки. Ее подруга молчит, опустив голову.

– Пойми, не могу я! – громко отвечает Аня на очередной смазанный упрек и резко разворачивается.

Свет от неоновой вывески круглосуточного киоска озаряет ее лицо. Наши взгляды на секунду встречаются. Виновата игра света или она вот-вот расплачется? Я не успеваю это понять – девушка отводит взгляд и, спустившись с крыльца, уходит прочь, звонко цокая каблуками.

– Что это с ней? – интересуюсь у ее подруги, стараясь не вслушиваться в удаляющиеся шаги.

– Парень бросил, – бурчит она, зло сверкнув глазами. Невольно сглатываю, когда потоки ее негатива выбирают меня своей целью.

– Ее? Да она же… – давлюсь словом «идеальная», понимаю, что буду звучать как псих.

– А ты, – девушка делает шаг навстречу – нервно дергаюсь. Сейчас и в меня прилетит. Но Машино лицо смягчается, – будь смелее. Кир, идем! Мне срочно нужно выпить! Где там твой флаер?

– Наш человек! – Сэм лыбится во все тридцать два, поднимается по ступеням, а потом оборачивается ко мне: – Ты идешь?

– Да… – нерешительно протягиваю, ероша затылок, хорошее оправдание придумать не получается, – подышу воздухом и подойду.

Маша утягивает Кира за дверь, Семен молча кивает мне, напоследок грозя пальцем. «И даже не вздумай слинять!» – сигнализирует весь его вид. Пожимаю плечами – я, правда, не знаю, присоединюсь я к ним или нет. Обхожу длинное белое здание с облупившейся синей краской. Подхожу к парапету, окаймляющему территорию причала. Мягкий свет фонарей, тихие вечерние разговоры прохожих, счастливый смех – успокаивают взбудораженные чувства. И уже спокойнее реагирую, заметив девушку, прислонившуюся к кованой ограде, обвешанной свадебными замочками. Она стоит ко мне спиной, и я замечаю, как плечи ее чуть поддергиваются с каждым порывом прохладного ветра. «Замерзла?», – проносится в голове, и я подхожу ближе, опустив ей на плечи свою куртку. Она вздрагивает, продолжая смотреть на воду, и поднимает руку, придерживая кожанку. Порывы ветра остужают мое колотившееся сердце.

– А мы раньше нигде не встречались? – понимаю, что вопрос звучит банально, но сдержаться не могу.

Она медленно поворачивает ко мне лицо. Прищурив глаза, смотрит так, будто хочет заглянуть в самую душу. Сглатываю и отвожу взгляд.

– Нет, – голос звучит сухо, почти без эмоционально. У меня явно нет никаких шансов.

Стараюсь проглотить горький привкус разочарования. Идея повести вечер в клубе уже не кажется такой непривлекательной. Не оборачиваясь, иду в сторону широкой лестницы. Зачем навязывать себя, если очевидно, что я совсем не в ее вкусе? Останавливаюсь на секунду: показалось, будто услышал почти невесомый вздох за спиной. Краем глаза замечаю, что девушка, кутаясь в мою куртку, идет в противоположную сторону. Ладно, пусть оставит себе. Если что, будет повод снова ее увидеть. Так. Стоп. Хватит. Это, в самом деле, попахивает чем-то нездоровым. Или так мое подсознание пытается отвлечься от ситуации с Верой?

– Ну, наконец-то! – Сэм пытается перекричать толпу. – Я-то думал, тебя Верочка в какие-нибудь кусты затащила…

Тяжеловесные миксы бьют по ушам, дым, смешиваясь с алкогольными парами, щекочет ноздри. Снимаю очки, потерев глаза: от светодиодных импульсов рябит в глазах.

– Выпей! – друг протягивает мне стопку. – Станет легче!

Обвожу взглядом зал. С чего бы ей здесь быть? Она ушла… Глаза цепляют пьяную знакомую парочку, хохоча танцующую в своем диком ритме. Ухмыльнувшись, опрокидываю шот. Текила обжигает горло.

Может, и правда, станет легче…

Смазанные образы, вспышки, крики смешивались не хуже гремучих ингредиентов в шейкере бармена. Где я? Кто кричит? Металлический привкус крови будто въедается в стенки гортани…

– Проснись и пой! – подскакиваю на кровати, чуть не свалившись с ее края. – Ты ведь не хочешь опоздать?

– Куда? – рассеянно спрашиваю я, ища глазами очки. Опухшие от бессонной ночи и похмелья глаза отказываются справляться самостоятельно.

– Забыл? Ты же вчера позвал Савину в парк.

Со стоном встаю с кровати, с завистью наблюдая, как друг сияет. А пил он вчера не меньше.

– Зачем? – натягиваю джинсы, борясь с приступом тошноты. Надеюсь, Сэм не выжрал последний пакетик аспирина. Вон, какая рожа довольная.

– Поговорить, – Семена явно забавляет мое разбитое состояние. – Выпей.

И тут Буянов с улыбкой доброго самаритянина протягивает мне кружку.

Жидкость с узнаваемым ядерным привкусом, напоминающим одеколон, опаляет глотку знакомым огнем.

– Ты идиот? – рычу я, поморщившись.

– А что? – улыбается рыжий бес. – Похмелье же.

– Я же не алкоголик, чтобы с утра водку хлестать, – фыркаю в ответ, собираясь в спасительный душ.

Время пролетает быстрее, чем это нужно. Реанимировав тело, никак не мог привести в порядок мысли. Что говорить Савиной? Как преподнести новость, чтобы не получить сумкой или коленкой по сокровенному месту? Будем надеяться, что она не практикует вуду.

Нервно поглядываю на часы в правом углу телефона, то и дело, возвращаясь к разглядыванию артерий парковых дорожек, доступных в поле зрения. В парке пусто, что обычно несвойственно субботе, особенно в такую теплую осеннюю погоду.

Девушка появляется через тридцать минут и, заметив меня, уверенно шагает мне навстречу. Внимательно разглядываю ее, чтобы понять, в каком она настроении. Но лицо непроницаемо – челюсть с округлым подбородком плотно сжата, что делает выступающие скулы острее. Пухлые губы слегка поджаты, а прищуренные зеленые глаза смотрят на меня изучающим взглядом дикой кошки.

– Эм… В-вер..., – голос вздрагивает против воли.

– Да ладно, – девушка цокает, возводя глаза к небу, качает головой. – В любом случае, это был дохлый номер.

Савина в пафосном жесте поднимает руку и, коснувшись кончиками пальцев лба, закрывает глаза. Раз – и черты девушки изменились: платиновые волосы потемнели, став пшенично-медовыми, а правую сторону лица от виска до середины щеки украсил витиеватый темно-зеленый узор, отдаленной похожий на стилизованную ветвь какого-то дерева.

Похоже, в «Сатурне» барыжат паленым алкоголем. Это ж надо такое привиделось…

Сморгнув, с ужасом и удивлением понимаю, что мне не показалось. Но отреагировать не успеваю – что-то набрасывается на меня со спины, резко швырнув в первое попавшееся дерево.

Глава 5. Жрица Великого Древа

Просыпаюсь в жутком состоянии. Нет, я так и не решилась вчера пойти за ним в этот чертов клуб. Зачем? Для чего все это? Он вполне чувствует себя целостной личностью и без меня. Если это, конечно же, он... Septimus Sensu, ниточка, соединяющая меня с любимым, не просто истончилась – ее, будто сначала разрубили топором, а потом сожгли, оставив лишь пепел, тающий на ветру. Ее просто нет. И определить, мой ли это Теон не представляется возможным. А как хотелось бы почувствовать его эмоции, только прикоснувшись. Я даже толком не поняла, что значит быть Связанными, как Исток прибрал к рукам моего любимого. Может, поэтому ничего и не чувствую, ведь я даже понятия не имею, что нужно искать? Может, Связь спит, и я должна пробудить ее? Может...

Нет. Хватит. Ничего это не изменит. Я уже один раз испортила ему жизнь. Но ради собственного душевного равновесия, я должна знать, причастен ли к происходящему ректор или кто-то из венефикусов. В это раз я должна защитить его, оставив в блаженном неведении. Если это, конечно же, Теон...

Скрипнув зубами и раздраженно рыкнув, заталкиваю эту бесконечную карусель размышлений в самый дальний из подвалов.

«Нет, Дея», – криво ухмыляюсь сама себе, кутаясь в одеяло сильнее. – «Если для тебя это так важно, почему же ты тогда соврала, когда он спросил, знакомы или вы? Ты сама не знаешь, чему верить... Но узнать стоит».

Приняв решение, сбрасываю одеяло и, поежившись, опуская ноги на прохладный пол. В поисках резиновых тапок для душа, скольжу взглядом по соседской половине. Маша поверженным солдатом лежит поверх не расправленной кровати. Вина тонкими иголочками щекочет сердце. Я довела единственную подругу. Но, как я ей могу объяснить, что это не так просто – после 300 лет иллюзий поверить, что чудо случилось, и Богиня Аизей вернула Теона оттуда, откуда не возвращаются. Кир и Маша думают, что раз мы с Теном потомки Абсолютусов, то и воскрешение для нас – как за кефиром сходить. Если бы. Никто еще не возвращался из Кунабула Витае*. Никогда. Только лишь Тени некогда живых просачивались сквозь Трещины во время Смены Сезонов – слабые создания, жаждущие поглощать эмоции и энергию, растворяющиеся при дневном свете.

Как можно тише, чтобы не разбудить Синицыну, иду в душ. Вода немного успокаивает. А чашечка черного кофе даже возвращает некий позитивный настой. Забавно, но раньше, я бы не стала пить эту гадость, по вкусу напоминающую жженую землю. Начала пить его только, чтобы быть ближе к любимому. Бутерброд с сыром принес истинное гурманское наслаждение. Даже не пожалела, что микроволновки нет. Аппетит вернулся – раньше мне было все равно, чем забивать желудок, лишь бы Маша не причитала, да и голова не болела. Стон раннего зверя вырывает из размышлений.

– Воды... – хрипит Маша и, дернув головой, протягивает руку. Радуюсь случаю услужить заботливой соседке. Разведя аспирин в теплой воде, ставлю к кружку на прикроватную тумбочку. Маша, кряхтя, принимает сидячее положение.

– Повесилась вчера? – спрашиваю, открывая скрипучую дверцу старого шкафа.

– Не то слово, – слабо выдавливает из себя девушка севшим голосом. – Жаль, тебя не было.

– Прости, – коротко отвечаю, не принимая к сердцу упрекающий тон, и продолжаю рыться в шкафу, ища хоть что-нибудь приличное из остатков моих вещей. Я должна выглядеть полноценной личностью, если хочу добиться серьезного разговора от ректора. А если я заявлюсь на улицу Заболоцкого 28 в одежде Теона, Василий Исаакович не скажет мне ничего, даже если что-то и знает. Решит, что я еще не готова к правде, какой бы она не была, или просто заупрямится, начнет опять выдвигать свои глупые ультиматумы.

– Ты куда это? – после дозы обезболивающего, Синицына начинает понемногу приходить в себя.

– К ректору домой. Нам надо поговорить, – отвечаю ровным голосом: слова звучат складно, ведь я их вынашиваю в голове вот уже несколько дней. Маша ничего не отвечает – ее отвлекает трель телефона, сообщившая о новом сообщении. Тихая улыбка озаряет лицо, даже бледные щеки покрывает румянец. Нетрудно догадаться, от кого пришло сообщение.

Решаю промолчать, хотя губы все равно трогает добрая ухмылка. Я обязательно должна убедить ее не упускать свой шанс. Стоит мне выйти на улицу, и меня, вопреки теплой погоде, прошибает холодный пот. Впереди на мощеной аллее, разделяющей потоки движения, вижу знакомую фигуру в черном худи. Нервно сглатываю и начинаю озираться по сторонам. Быстрее дойти до квартиры Василия Исааковича через парк, но... Идти вместе с ним? Даже на приличном расстоянии – выше моих сил. Я не могу даже долго смотреть ему в глаза. Радость и боль смешиваются внутри в ядовитую смесь, отравляя душу и истончая силу воли. Я не могу позволить себе ошибиться и в этот раз. Уже разворачиваюсь, чтобы перейти дорогу и пойти по длинному пути через площадь Металлистов. Но тут замечаю рябящую тень, невесомо следующую за моим лжевозлюбленным. Это, что...? Мозг начинает подкидывать различные варианты – от галлюцинаций до вполне разумных для моего мира объяснений. Похожий эффект давал камень, добываемый в пещерах Архаиес. Петра Тис Туфлосис, камень слепоты – делает все в радиусе метра от себя невидимым. Очень редкий камень. Видела такой у Фидан – она получила его после обряда взросления – испытания Семи Элементумов. Но Фидан давно мертва. Может, какой-то ее праправнук здесь? Почему следит за Теоном? Мне надо убедиться, что он в безопасности. Следую за ним на расстоянии, нервно сжимая правую руку в кулак, дабы не потерять кольцо. Чтобы пробудить Меч, кольцо Ламеха должно быть на пальце. Правда, в моем случае это громко сказано. Гладис в моих руках принимает форму короткого меча, больше похожего на большой кинжал. Но силы в нем предостаточно. Если это Дитя Древа попытается навредить Теону, ему придется пройти через меня. Венефикус, скрытый пологом невидимости пропадает из вида – кучка студентов на полевой практике по биологии, со скучающим видом разглядывающие насаждения Ели Аянской у здания администрации, заслоняет обзор. После отличительного искажения воздуха я не замечаю – либо он снял камень и затерялся среди стайки студентов, столпившихся полукругом у сухопарой преподавательницы преклонного возраста.

– А это, ребята, Ель Мелкосеменная, живет 350-500 лет. Ареол распространения...

Обхожу образовавшийся затор, убедив себя, что, если бы венефикус снял полог невидимости кто-нибудь заметил бы – но зевающие от скуки парни и девушки, лениво записывающие пояснения педагога, явно не были свидетелями чего-то экстраординарного. Захожу в парк, беглым взглядом окидываю пустые скамейки и лавочки. Но этого, так называемого, Димы Озерова будто и след простыл. Выбрав одну из самых неприметных и порядком заросших тропинок, иду по ней, чуть пригнувшись, и верчу головой по сторонам. Заметив парня, сидящего на лавочке всего в пяти метрах от меня, прячусь за ближайшую толстоствольную березу в окружении кустарников с зелеными листьями с фиолетово-красным налетом. Дрожащей рукой достаю из сумки телефон, делаю вид, что пытаюсь найти ракурс для селфи – мало ли кто из случайных прохожих меня заметит, хотя парк кажется безлюдным. Через фронтальную камеру наблюдаю, как Лже-Теон встает, делает шаг и застывает. Роняю телефон – он шлепается прямо на сумку, упавшую секундой ранее. Так и знала! Стоило зеленой вспышке на миг озарить пустынный парк – все сомнения отпали. Это девушка такая же, как я.

– Сурге, – шепчу кольцу. Перстень соскальзывает с большого пальца, вытягивается, меняя форму, превращаясь в длинный кинжал. Сталь холодит разгоряченную кожу. Привычным движением надрезаю ладонь, и жадное золоченое лезвие впитывает подношение. Клинок раскаляется, обволакивая теплом. Магия льется из Гладиса, вливаясь в мой кровяной поток. Не моя магия. У меня ее никогда и не было. Его. Чудом сохранившаяся в церебруме меча. Вместе с магией приходит уверенность и защищенность. Будто крепкие руки, его руки, обнимают за плечи. Вздрагиваю, когда дерево, служащее моим укрытием, повинуясь призыву Дитя Великого Древа, тянет свои облезлые ветки к вожделенной добыче. Пригнувшись, лихорадочно соображаю, что делать дальше. Напасть? Или понаблюдать? Ответом становится тело, закинутое буйным деревом прямо кусты рядом со мной.

– Ты... – слабо протягивает парень, пытаясь присесть, трясущимися руками подперев землю, усыпанную опавшими листьями.

Закрываю ему рот рукой, придавив к земле. Тело реагирует сразу же, вздрогнув, будто от холода, а сердце в груди подпрыгивает и сжимается. Отстраняюсь, приложив палец к губам и посмотрев на ошарашенного парня. Девушка, вальяжной походкой идет в нашу сторону. По прищуру сочных зеленых глаз ясно – она собирается немного «поиграть» с добычей. Надо ее отвлечь. Чуть приподнимаю свободную руку, согнув пальцы. Пытаюсь представить огонь, пляшущий на подушечках. Магия, бурлящая по венам, охотно повинуется. Ладонь на секунду опаляет жаром, но я успеваю создать магиа каэсту «магическую перчатку» – заклятье защиты для стихийных инкантоментумов.* Огненный шар зависает над ладонью, облизывая пальцы уже безвредным огнем. На корточках обхожу дерево – благо заросли помогают остаться незамеченной – и швыряю его в противоположную от нас сторону. Раскаленный ком, сделав дугу по воздуху, попадает в еще сырой после утреннего дождя ствол боярышника, рассыпавшись на кучу искр, что с удовольствием принимаются пожирать влажные ветки, листья и пожухлую траву. Девушка отвлекается. Делает пару шагов в сторону хиленького пожара. Возвращаюсь к спасительным кустам и, рывков потянув парня на себя, начинаю стягивать с него толстовку.

– Ты чего твори…? – возмущается он, приходя в себя и захлопнув рот, открытый от удивления минуту назад.

– Цыц! Хочешь жить? Мне нужно что-нибудь из твоей одежды, – шикаю на него, стараясь говорить тише. Но девушка все равно оборачивается на шум возни.

Натягиваю на себя отвоеванный мужской предмет гардероба. Непроизвольно вдыхая знакомый пряный аромат, смешанный с запахом опавшей листвы. Закрываю глаза. Создать диссимулатио* несложно. Особенно если образ того, чью личину на себя примеряешь, выжжен на подкорке. Каждая черточка – небольшой подбородок, сглаженные черты лица, прямой плавный нос, четко очерченные губы и бездонные глаза предрассветного неба. Стоит открыть глаза – парень в беде, сидящий рядом, невольно вскрикивает, но у него хватает ума зажать рот ладонью. Подняв валяющиеся рядом с ним очки, он возвращает их на нос, вглядываясь в меня. На его лице сменяется вереница эмоций, меняя оттенки. Но мне некогда все ему объяснять.

– У меня белая горячка...? – тихо интересуется он.

Усмехаюсь. Еле подавив желание взъерошить ему волосы. Вопрос вполне понятен – я хоть и ощущаю себя собой, но он видит материальную иллюзию – проекцию его самого.

– Сиди тут и не звука. Как только я отвлеку ее на себя, ползком и на выход, – быстро шепчу я. И через секунду слышу тревожный голос немного в отдалении.

– Ты там жив?

Девушка явно не беспокоится о состоянии парня. По голосу очевидно – она не ожидала, что я, то есть он, использует магию. Стоит выпрямиться, и я нахожу подтверждение предположению – она озирается по сторонам, находясь в двух шагах от нужных ей зарослей дерена. Она ловит мой взгляд – ее тело чуть отклоняет назад, будто она желает отступить. Но блондинка быстро берет себя в руки – рассеянный взгляд крепчает.

– Не ожидала, что ты еще обладаешь даром природы, – произносит она как можно беспечнее, движением головы стряхнув пряди попавшие на лицо от внезапного порыва ветра. От меня не укрывается и то, как она не спеша заводит правую руку с браслетом за спину. Боевое копье Реи, основательницы рода Тертрас Лингеус. Принкиписса? Серьезно? Отправлять такую ценную для Четвертого Рода девушку сюда? Фидан отец почти никуда не отпускал. Или сейчас родовое копье раздают направо и налево?

– Кто ты? – спрашиваю, когда пауза, зависшая в воздухе, становится напряженной. Венефикус ждет, когда я сделаю ход.

– Веритас, – коротко бросает она. Ее рука дергается, стоит ей сжатье «копье» за спиной. Чего утруждаться, я и так знаю, что это за браслет.

– Что тебе от не... меня нужно? – низкий голос звучит непривычно, но я должна невозмутимо сыграть роль, и дать этому обалдую сбежать. Кручу в руках клинок, стараясь вложить во взгляд больше пренебрежительной холодности. Но сердце все равно тревожно подпрыгивает. В полноценной схватке, я вряд ли справлюсь с ней. Даже если она еще не обрела Связь. Полог диссимулатио спадет, и она поймет, что я не Теон. И тогда я не смогу защитить его от нового нападения. Мне надо припугнуть ее.

Сдвинув брови и сжав челюсть, делаю шаг вперед.

Девушка не теряется – вскидывает преобразованное копье, испещренное золотыми символами. С ним у нее больше преимуществ. Любая царапина – и я погружусь в сон. Повезет если не в смертельный.

– Я не хочу драться, – со всей искренностью обращаюсь к ней.

Да пока я буду призывать какую-нибудь из доступных стихий – она 20 раз успеет проткнуть меня копьем. Надо было больше практиковаться, а не поджигать мусорки вивамус игнисом.* Оно не промахивается и может разрастаться как живое, поражая десятки врагов. Одна заноса – и мои вены одеревенеют в буквальном смысле.

– Вижу, ты все вспомнил, – заключает она. На что я стараюсь не реагировать, ведь любое движение глаз и бровей может выдать. Пусть считает, что мне плевать на ее умозаключение. Складываю руки на груди.

– Раз так, у меня нет другого выхода. Я знаю, она не одобрит... Но... Разберемся по прибытию...

Девушка закусывает губу и хмурит брови, решая что-то важное насчет меня. Забавно даже наблюдать ее растерянность. Когда она напала на бедолагу со спины, я уж подумала передо мной матерый венефикус. Столько надменности и уверенности в своем превосходстве было в ее голосе. А она точно из Четвертой Семьи? У них же все равны – люди, звери, деревья, венефикусы... Единственное оружие на весь клан – это копье и лук Реи. Откуда тяга к насилию над людьми?

Не дав мне додумать мысль и задать интересующий вопрос, Веритас стискивает кулон на шее и делает выпад копьем в мою сторону, целясь в грудь. Не составило труда отклониться – выпад был немного уверенно-медленным, будто она считала, что я не стану сопротивляться.

Девушка столбенеет, глаза начинают в смятении бегать, стоит ей поймать мой насмешливый взгляд. Я быстро поняла, что она решила использовать на мне силу камня. Она-то не знает, что во мне сплелись сейчас способности двух кланов Лунарис и Солярис, моя кровь и магия Теона сделали свое дело – как только магия пробудилась, благодаря клинку Ламеха, иллюзия невидимости, создаваемая камнем, пропала.

– Ты меня видишь? – принцесса-жрица округляет глаза. Уголок губ непроизвольно дергается, а она, видимо, принимает это за оскорбление: сцепив зубы и нахмурившись. Веритас сжимает древко копья – символы начинают светиться. Беседа прямо на глазах превращается из светской в опасную для жизни. Первый мощный отросток, колом устремившийся ко мне – от него я успеваю увернуться, пригнувшись – поражает дерево. Он задел лишь кончики волос. Непривычно, что я была выше. Стоит начать уворачиваться от, будто взбесившегося копья – новый облик превращается в проблему – мужское тело крепкое, сильное и проворное вдруг становится неповоротливым. Но жидкая смесь азарта и адреналина, закипевшая в крови, помогает подстроиться под новые временные неудобства.

Раньше я никогда не участвовала в схватках, где могла постоять за себя и сражаться с противником наравне. Единственное, что я в то время жаждала больше, чем обрести силу – это быть с любимым. Девушка довольно быстро сбивается с ритма – копье Реи не из легких, куда сподручнее лук, его главный минус в том, что оно больше рассчитано на вражеское окружение, а не на юркого противника, зато доза дурмана в разы больше. Лицо у моей соперницы, мягко говоря, недовольное – казалось, она вот-вот закричит: «Прекрати вертеться! Дай мне тебя убить!». Откинув со лба и щек налипшие волосы, Веритас бросается на меня. Отступить помешали ветки, выросшие из крепкого древка – левая схватила за запястье, оплетая его и норовя стереть в кровь. Вовремя вспомнила про живой огонь – вспыхнула искра, опаляя лиану. Кожа, обожженная трением, саднила, но уж лучше так, чем сон. Символы на копье дрогнули, и все кровожадные побеги втянулись обратно, делая поверхность гладкой. Девушка на секунду потеряла равновесие, и копье чудом зацепив лишь плотную ткань худи вонзилось в клен позади меня.

Схватив противницу за предплечья, разворачиваю к себе спиной, зажав руки и приставив лезвие Гладиуса к тонкой шее. Она слабо дергается, но вырваться не может. В это и прелесть диссимулатио – получаешь не только облик, но и физические данные. Девушка дрожит, съежившись. На кой мне ее убивать? Вздохнув, отвожу клинок в сторону и отталкиваю ее от себя. Блондинка падает на землю, зарывшись пальцами в землю. Оборачиваюсь и направляюсь к дереву, чтобы вытащить копье. Но стоит сделать шаг – падаю навзничь: сорная трава оплела ноги в несколько слоев. С каждой попыткой освободиться путы ползут выше, становятся плотнее. Веритас, отряхнувшись, встает и с победной улыбкой на перепачканном лице идет ко мне. Пробую разорвать живые побеги, но без толку. Остается только... Выдохнув, стискиваю зубы и направляю огонь на ноги. Джинсовая ткань обгорает – оберегающее заклинание срабатывает не сразу, и участок от лодыжек до середины икроножной мышцы обжигает в хаотичных местах. Пот застит глаза, пока я пытаюсь сбить огонь подручными средствами, но тонкие ветки и пожухлая листва не справляются. Не снимать же худи – магия сразу же спадет. Мозг панически пульсирует, пока магическая защита ног тает под натиском прожорливого огня. Веритас останавливается.

– Сопротивляться бесполезно, я все равно заберу тебя, – говорит девушка.

– Да пошла ты! – кажется, мужской голос тает, возвращая себе высокие нотки. Не хватало еще, чтобы огонь смыл магическую личину. Смыл? Точно! Призвать воду, когда сама покрыта мелкими испарениями можно. Правда, в подступающей жаре это не так-то просто. Но все же мне удается вызвать слабый поток достаточный для того, чтобы затушить жадное пламя.

Игнорируя пульсирующую боль, рывком поднимаюсь на ноги. Моя противница кидается к копью, но я ее опережаю. Схватив оружие за древко, тяну на себя. Освободив из оков чуть влажной древесины наконечник, со стоном прислоняюсь к дереву. Ноги дрожат. Направляю копье Реи на Веритас, которая нехотя отступает. Несмотря на свое происхождение, она тоже не защищена от магии Первородной.

– Кто тебя послал? – цежу сквозь зубы, изо всех сил стараюсь держаться ровно.

– Хотелось бы мне увидеть твое лицо, когда ты услышишь ответ. Но я не могу... Впрочем, я никогда не была примерной девочкой, – странная ехидная улыбка разрезает миловидно лицо. Нехорошее предчувствие ползет вверх по позвоночнику, на мгновение даже боль от ожога отступает. – Это...

Веритас давится непроизнесенным словом. Непроизвольно шагаю к ней на нетвердых ногах, как только она сгибается пополам, словно от приступа боли. Фигуру девушки окутывает густой черный туман с красными всполохами. Листья, вперемешку с пылью, взметаются вверх. Приходится зажмуриться, прикрыв глаза рукой. Но когда все приходит в норму – Веритас исчезает, а копье в моей руке тускнеет, превращаясь в бесполезную деревяшку. Неимоверная усталость наваливается сверху бетонной глыбой. Сползаю вниз по стволу дерева. В воздухе витает запах жженой травы. Закрываю глаза, чувствуя, как личина спадает – надорванный рукав худи трещит по швам. Сейчас, переведу дух и... пойду к ректору. Перед закрытыми глазами начинают плясать цветные точки – сказывается перенапряжение и травма.

Из почти забытья меня вырывает голос – с силой встряхнув ускользающее сознание.

– Какого хрена сейчас было! – знакомое бледное лицо с бегающим синим взглядом появляется перед глазами. Хоть четкой картины и нет, я точно знаю, кто это... Теон. Теон?!

– Ты чего не убежал? Я же сказа...

На этой ноте меня ведет куда-то в сторону, пульсация в висках усиливается, перегруженный от нервного потрясения и ожогов мозг решает отключиться. Последнее, что я чувствую – прикосновение до боли знакомых рук...