Сломанная скрижаль

Пролог

Даже зима проходит.

И наступает весна.

И всё, что было под снегом – вытáивает.

А это значит: оно являет миру свои тайны.

Часть I. Ментализм

Есть семь герметических принципов.

Кто выучил их с пониманием, тот обладает семью магическими ключами и может открыть семь дверей храма.

Первый есть принцип ментализма. Он гласит: всё есть мысль!

Не мир дан нам в мысленных образах, но наши мысленные образы вызывают к жизни физические явления нашего мира.

Именно переживания нашей души становятся потом тем, что случается с нами.

Осознавший то, как желания становятся веществом, получает ключ от первой двери.

Глава 1. Травница

Торная дорога в Йору змеилась между поросшими лесом горами – Малой и Пустельгой.

По правой части дороги неслись, подскакивая на ухабах, кареты, тянулись торговые караваны и возки крестьян из ближних деревень. По левой перегоняли скот, рысили, торопясь, всадники. По обочинам брели пешие путники.

Дорога была безопасной. Можно было смело идти по обочине, не опасаясь бурелома или бандитов, но Ханна поправила на спине суму на широких кожаных лямках, подоткнула длинную юбку и стала взбираться на Пустельгу.

Она не хотела, чтобы Александэр или его шпионы заметили, как одинокая женщина движется по дороге к Йоре.

Знала: на рассвете и на закате её бывший муж и владыка поднимается на башню городской ратуши и внимательно глядит вниз. И весь день там же торчат его слуги.

Чтобы следить за дорогой, Александэр заказал у мастеров большую трубу, вроде тех, что маги используют для наблюдения за звёздами.

Горожане не удивлялись странным увлечениям нового правителя. После того как магия исчезла из Серединных земель, многие потянулись к наукам.

Гора была высокой, но старой, густо поросшей кедрачом.

Ханна нашла сухую «пещерку» между выступающих древесных корней. Поставила на землю корзинку с травами. Сняла со спины суму, развязала, вынула бурдюк. Ласково огладила его тёплый бок.

– Сегодня ты будешь потеть и дрожать во сне, Александэр. Я пришла, – прошептала она.

Александэр боялся простой человеческой мести: отравленной иглы или кинжала. Он не знал, что не вся магия исчезла из мира людей.

Магия сохранилась. Только она перестала даваться в руки смертным.

Выходцы из ада быстро смекнули это и наладили в прóклятом городе Áнгистерне торговлю амулетами, эликсирами и прочими магическими вещами.

Просили недёшево, им тоже труднее давалось теперь даже самое простое колдовство. Но когда сердце плачет о мести – холодного серебра не жалко.

Двадцать диглей отдала Ханна за преображающую магию. Всё, что скопила за зиму, вышивая камзолы для цеховых мастеров.

Она достала и развернула пергамент, шёпотом прочла заклинание, что должно было разбудить спящую в амулете магию. Потом громко произнесла: «Estmodusinrebus» («Всему есть мера»). Эта фраза должна была вернуть ей собственный облик, когда она проведёт рукою перед лицом.

Сожгла пергамент, придерживая за кончик, проглотила пепел.

Развязала кожаные завязки бурдючка и вынула амулет, похожий на тяжёлую склизкую медузу. Поднесла к щеке.

И тут же её зрелое лицо со всё ещё соблазнительными чертами стало молодым и задорным, рыжие волосы побелели, свились в кольца, огрубевшая от солнца кожа стала упругой и нежной.

Её дочь, если бы Александэр не расплатился две зимы назад душой девочки за свои колдовские эксперименты, была бы сейчас такой – светловолосой, гибкой и сильной.

Он долго скрывал от жены своё преступление.

Две зимы назад Ханну едва не сожгла рябиновая горячка, от которой тело пылает и покрывается красными пятнами. Она много дней пролежала в постели, угасая день ото дня.

Когда Сатана сжалился и лихорадка вдруг отпустила, Ханна хватилась дочери.

Но Александэр сказал ей, что не ждал уже выздоровления супруги. Что очень боялся заразы, да и не мог в одиночку воспитывать дочь. Отослал в дорогой пансион в столичной Вирне.

Дочке тогда уже сравнялось пятнадцать, самое время для обучения магии. И Ханна не заподозрила зла.

Весной она была ещё слишком слаба, чтобы ехать на другой конец мира, посмотреть, как устроилась дочь. А летом небо вдруг почернело, и началась ранняя зима, убившая магию.

Вот тогда Ханна и узнала, что Александэр продал дочь Сатане, мечтая стать новым правителем Серединных земель. Он сам проговорился во гневе – страшная цена была заплачена зря.

Мир рухнул. Пали чёрные церкви Сатаны. Столица Серединного мира людей, Вирна, погрузилась в безвластие.

Но трон был мужу обещан. И пришлось ему ехать в маленький городок в горах. Вот в эту самую Йору.

Летом Александэр собрался в дорогу. Велел и Ханне складывать вещи.

Она нашла в себе силы выслушать его молча, сделала вид, что смирилась. А как только муж и господин покинул дом, чтобы разменять золото на серебро, больше подходящее для дальней дороги, написала ему злое письмо и бежала в соседний Лимс.

Бежала, взяв только платья да медяки. Драгоценности и серебро Александэр держал под замком.

До Лимса Ханна добралась в крытой повозке знакомого травника. Будучи госпожой, она часто посещала больницу и собирала для неё лечебные травы, вот и пригодилось знакомство.

Остановилась в гостинице. Наверное, её легко можно было найти, расспрашивая горожан не такого уж большого Лимса, но Александэр привык надеяться на магию. Потеряв её – он словно ослеп.

Месяц проходил за месяцем, а Ханну никто не искал.

Наступили холода. Медь в её кошельке быстро закончилась. Она распродала платья, чтобы платить за гостиницу.

Но нищета не испугала женщину, приученную мачехой не к аристократическим забавам, а к труду.

Всю зиму она вышивала и шила, зарабатывая на дорогу, а по весне…

Ханна достала маленькое зеркальце, но мало что смогла разглядеть в переменчивом свете двух лун. Да и не для того было это зеркало, так похожее на обычное.

Оказавшись одна в чужом городе, Ханна поначалу опустила руки. Думала, что пропадёт от тоски по дочери, но месть питала её.

А потом повезло и с жильём: Ханна сняла комнату у доброго старого книжника Акрохема. Он и познакомил её с выходцами из ада.

Услыхав поздним вечером, как Ханна рыдает во сне, смешной старичок разбудил её, утёр слёзы сухой ладонью. И послал мальчонку-подмастерья куда-то в ночь.

А под утро в окно постучал толстяк в чёрном плаще с капюшоном. Попросил женщину самолично повторить просьбу, назвал цену. И не обманул.

Ханна погладила упругие щёки, намотала на палец локон. Вот такой могла стать её дочка, кровиночка.

Ей могло бы сравняться сейчас семнадцать, самое время идти замуж для небогатой, но благородной девицы из Ренге.

Шепталась бы с подругами о женихах, выбирала платья, выпрашивала родовое ожерелье из изумрудов – оно так шло к её белой коже.

Проклятая жадность и властолюбие Александэра убили невинное дитя! Ханна не смогла защитить свою единственную кровиночку!

Ну что ж... Любое зло наказуемо. И пусть она погибнет, но отомстит!

Муж всегда называл её безвольной тихоней. Но тот, из ада, сказал, что утром и вечером Александэр взбирается на башню ратуши и с ужасом глядит на дорогу.

Значит, боится, что Ханна найдёт его! Грех гнёт его злую душу, возмездие задевает крылами тревоги!

«Дрожи, Александэр! Теперь ты узнаешь меня настоящую. Я пришла!»

В полночь Ханна спустилась с горы по звериной тропе и быстро пошла вдоль дороги.

Было темно, но дорога и в самом деле оказалась хорошо обихожена – глубокие ямы засыпаны, а крики стражников то и дело неслись через ночь, пугая недобрых людей.

Перед рассветом путница увидела в помутневшей тьме Йору – её высокие стены и мощные ворота из лиственницы.

Первые, центральные ворота были для знатного и торгового люда, к ним вела широкая дорога, посыпанная с вечера чистым песком, вторые ворота предназначались для чёрного люда и для скота. Они назывались Коровьи – с рассветом через них выходило городское стадо.

Из-за ворот уже доносилось коровье мычание, щёлканье кнутов.

И вот в рассветной сырой тишине забухали тяжёлые сапоги стражников, забрякало оружие. Огромные створки бревенчатых ворот заскрипели и поползли в стороны, и в открывшийся проём двинулось сонное стадо.

Ханна прижалась к холодному камню городской стены. Она испугалась, что не сумеет пробраться в город, но потом заметила жмущихся сбоку селянок со свежей зеленью, тоже стремящихся побыстрее попасть на базар.

Центральные ворота ещё не открыли, и стражники не хотели пускать хитрых баб. Селянки вступили с ними в пререкания под продолжающееся мычание и топот скотины.

Ханна, воспользовавшись суматохой, надвинула на лицо капюшон плаща, выставила вперёд корзинку с травами, низко опустила голову и быстро проскользнула в ворота.

Миновав казарму, где ночевали стражники, она перешла улицу по деревянным мосткам. Остановилась, прислушалась.

С базарной площади уже неслись крики продавцов зелени и рыбы, и Ханна зашагала на это разноголосие. За спиной у неё висела сума, в руках корзинка – сойдёт за травницу, успевшую набрать свой товар до росы.

Подул ветер, принося запах падали и противный скрип.

Десять шагов, двадцать… Сердце быстро-быстро стучало от страха.

Занимался рассвет, и Александэр мог заметить её со своей башни. Именно сейчас, пока она здесь чужая и беспомощно глядит на незнакомые улицы и дома, Ханна была особенно уязвима.

Оставалось пересечь ратушную площадь, свернуть к базарной и… Ханна вскрикнула, едва не споткнувшись о полуразложившуюся женскую руку.

Она подняла голову: ветер раскачивал на виселице тело светловолосой женщины.

«Блондинка! Александэр боится похожих на дочь! Неужели у него всё-таки есть сердце?» – Ханна попятилась и почти побежала.

«Звяк-звяк, – донеслось до неё. – Звяк-звяк».

Навстречу из проулка вывернула городская стража. Трое крепких мужчин с палашами и арбалетами и три женщины с повязками на лицах, в длинных плащах с капюшонами и колокольчиками на вышитых поясах.

Звяк-звяк…

«Это за мной! – подумала Ханна. – Он посылает со стражей девок из ковена ведьм! Тех, кто растерял магию, но не злобу! Он ищет меня!»

Ханна повернула назад, но было поздно: стражники заметили её.

– А ну стой!

Женщина замерла, судорожно вцепившись в корзинку, уткнулась глазами в брусчатку ратушной площади.

– Кто такая?! – сердито взревел над ухом стражник в огромных сапогах с отворотами.

О его колено стукнул палаш. Наверное, это был начальник стражи.

«Всё. Сейчас прямо тут и повесят», – подумала Ханна, и мысли её разбежались. Она и не знала, что в ней плещется столько страха, что в пору самой утонуть.

– Я… – пролепетала она. – Я бедная травница из Брааны…

– Побирушка? – Палаш грозно качнулся.

Ханна ещё ниже опустила голову.

– А ну покажи, что у тебя за травы?

Дрожащими руками женщина протянула стражнику корзинку:

– Вот первоцвет от любовной тоски, а вот мать-и-ма…

– От любовной тоски? Да ты ведьма! – взревел стражник, отшвыривая корзинку. И скомандовал: – Взять её!

Крепкая рука другого стражника ухватила Ханну за капюшон, встряхнула. Светлая прядь выбилась и упала на грудь.

– Ещё и беловолосая! – с неудовольствием отметил начальник стражи. – Пусть-ка кто из магистрата на тебя глянет. Или сам господин герцог!

– А может, сразу повесим? – с затаённой надеждой спросил стражник, что держал Ханну за капюшон.

Зазвякали колокольчики – ведьмы тоже разглядывали пленницу.

Ветер качнул тело беловолосой женщины, мешком свисающее со столба, и запах тления снова коснулся ноздрей Ханны.

Борясь с тошнотой, она вскинула голову.

Начальник стражи присвистнул:

– Ничего себе, бедная травница! Беловолосая, губы в кровь! Тут или шлюха, или из знатных! Какая же ты травница, девка?

– Уж какая есть! – выдавила Ханна, полузадушенная капюшоном. – Мать моя умерла! С мачехой – не больно-то руки убережёшь!

Она сунула под нос начальнику стражи грязные пальцы с обломанными ногтями, но это его не смутило. Мужчина жадно разглядывал ладную фигуру и белоснежные волосы.

Широкая грудь начальника стражи вздымалась, длинное лицо стало хищным.

– А хороша девка! – подал голос второй стражник. – Надо бы поговорить с ней вечерком, а?! – Он облизал толстые губы. – Сведём её в городскую тюрьму?

– Беловолосых господин бургомистр велели сразу вести в ратушу! – выкрикнула одна из ведьм.

– Молчи, Иссият! – огрызнулся начальник стражи.

Ведьма, возраст которой нельзя было определить из-за маски и широкого одеяния, скрестила руки в колдовском жесте.

– Я всё расскажу бургомистру! – каркнул её скрипучий голос, а колокольчики резко звякнули на поясе.

Начальник стражи скривился, глянул на Ханну с сожалением и резким взмахом руки велел подчинённым вести пленницу, куда приказала ведьма.

– В Ратушу так в ратушу, – буркнул он. – Пихайте её на самый низ!

Стражники крепко схватили Ханну за локти.

«Как в ратушу? – в ужасе подумала она. – Мне же нельзя в ратушу! А что если колдовство уже ослабло, и Александэр увидит меня и… узнает?»

Руки Ханны дёрнулись пощупать лицо, но стражники держали крепко. Они почти волоком потащили пленницу через площадь ко входу в ратушу.

Глава 2. Узница

Когда-то ратушей считалась только высокая угловатая башня с огромными часами под острой крышей, с кабинетами бургомистра и его помощников и единственным залом для заседаний городского совета.

В этом же зале выносились по необходимости и судебные решения.

Постепенно Йора росла, и к башне городской совет прикупил два соседних здания, объединив переходами и дома, и подвалы.

Справа от башни высился большой четырёхэтажный особняк торговца сладостями Броёра, он и сейчас сохранил на фасаде магазины, торгующие солью и пряностями. Слева стоял мрачный дом кожевника, в подвалах которого и располагалась теперь тюрьма для самых опасных врагов магистрата.

Ведьмы в «дом кожевника» не пошли. Звеня колокольчиками, они двинулись к парадному входу в ратушу. Видно, решили донести бургомистру о пленнице.

Один из стражников шёпотом выругался им вслед.

Ведьм в Йоре боялись. Вроде и колдовство исчезло из мира, а вера в ведьминскую силу всё равно теплилась.

Кто знает, может, и вправду осталось немного магии в этих мегерах? А нет, так не подведут злые бабьи языки.

На первом этаже бывшего дома кожевника квартировала городская стража. В большой прихожей звенели голоса и железо – дежурные приводили в порядок оружейную комнату.

Ханна едва успела бросить косой взгляд на копья и арбалеты, сваленные на полу, на бравого молодого мечника в новой кожаной куртке, что вытянулся, приветствуя начальника стражи.

Тот ответил небрежным салютом, свернул в оружейную комнату, засмеялся, обрадовавшись приятелям… А стражники повели Ханну на узкую лестницу, ведущую в подвал.

Дохнуло холодом и запахом нечистот – они спускались в ад, откуда уже не выбраться.

Камеры отделяла от прохода решётка из железных прутьев. Такими же решётками узники были разделены между собой.

Тёмные фигуры сидели на грязной соломе и провожали Ханну глазами. Она не могла разглядеть лиц. На весь коридор полагалось два факела, да и тот, что в конце, уже почти прогорел.

Под потолком была протянута верёвка, с которой свисали мешки. Наверное, так хранили положенную арестантам крупу, чтобы её не сожрали крысы.

«Значит, тут есть и крысы», – с тоской подумала Ханна.

Она знала: крыса может и укусить. А в сырости подземелья ранка быстро загноится, заразит кровь. Так и умрёшь, не совершив мести.

Месть…

Кто не качал на руках родное дитя, не прижимал к груди, не целовал пальчики, не молился за его счастье и добрым, и злым силам, тот не поймёт горя матери.

Ханне не дали даже похоронить дочку, подержать её холодную руку, поцеловать бледный лоб.

Не дал ей Александэр и выплакаться.

Ханна тенью бродила по дому, притворяясь больной. Даже во сне она не позволяла себе зарыдать – могли услыхать слуги и донести, и тогда побег не удался бы.

Она терпела. Молилась ушедшим богам и Сатане, отринувшему человеческий мир.

А потом слёзы перегорели, как перегорает в груди молоко. Высохли, комками соли застыв у сердца. И месть внесла первую страшную запись в книгу ожидания.

Свободная камера нашлась в самом конце коридора. Губастый стражник позвенел ключами, толкнул решётку… В полутьме и не видно было, что там есть дверь.

Пол был земляным, только в углу высилась кучка соломы. Пахло от неё так же, как и везде, – нечистотами и людскими телами.

– Вот тебе новое гнёздышко, птичка, – осклабился стражник. – Обед тебе не положен, на довольствие ставят утром. Посидишь тут голодная, может, будешь сговорчивей? Я могу подстелить плащ?

Ханна шарахнулась, но стражник ловко схватил её за плечо, прижал к себе, быстро прошёлся руками вдоль тела, обыскивая на предмет ножа, а заодно и тиская крепкую молодую грудь.

– Хороша! – усмехнулся он, и глаза его заблестели, а дыхание стало чаще. – Я принесу тебе сыра и хлеба. Хочешь, а, девка?

Он обхватил Ханну за талию, наклонился к её лицу, но она вывернулась с криком:

– Пошёл прочь! И в тюрьме нет покоя от кобелей!

– Ну, смотри, сучка, – беззлобно рассмеялся стражник. – Как бы потом не пришлось лизать за кусок сухаря. Я ведь могу и забыть поставить тебя на довольствие, а? Ты посиди, подумай. Я отдежурю и приду к тебе опосля.

Ханна не успела отшатнуться.

Стражник схватил её, сорвал с плеча суму, сдёрнул с пояса кошель. Вытряхнул медь и зеркальце прямо на грязный пол.Туда же посыпалось содержимое сумы – последняя половинка лепёшки, бурдюк с водой, чистая рубаха, кусок ткани, швейные принадлежности, хлебный нож.

Стражник собрал монеты, поднял зеркальце, выглядевшее грязным и мутным, повертел в руках, и сердце Ханны заколотилось так, словно она – воробей в кулаке бога.

Но стражник не позарился на старьё, швырнул зеркальце на пол, забрав только деньги и нож.

– Ну, пошли уже? – поторопил его второй.

Первый растянул толстые красные губы, полагая, что улыбается Ханне, засопел с сожалением, но повернулся, шагнул, захлопнул дверь из железных прутьев, запер замок.

И стражники ушли, перешучиваясь.

Факел, висевший на глухой стене в конце коридора, почти догорел, но светил Ханне больше, чем многим, – её камера была последней.

Она начала собирать своё добро на ощупь, а потом глаза привыкли к полутьме.

Ханна снарядила суму, надела пустой кошель на пояс, зажала в кулаке зеркальце и без сил опустилась на землю, не зная, кому молиться.

Пока месть была далека, ей казалось, что она явится перед Александэром как демон возмездия. Но вот она в тюрьме, руки дрожат и пальцы не слушаются.

Как быть, когда мир людей, мало того что покинут богами – его отринул сам Сатана?

Что может она, маленькая и слабая? Сумеет ли отомстить?

Но как ей жить, если дочь умерла?

Что стало с нею в аду? И в ад ли пошла душа, ведь договор с Сатаной расторгнут?

Проклятый мир! Он стал совсем никому не нужен, раз даже ад отринул его! Пустой, беспросветный! Такой же унылый и тёмный, как эта тюрьма!

Факел погас, и никто не спешил его заменить. Тьма уплотнилась и встала рядом.

А может, и хорошо, что Ханну сюда привели? Ведь ей пришлось бы искать встречи с Александэром, пробираться в его охраняемый дом.

Она хотела тайком наняться служанкой в ратушу, а теперь муж придёт сам. Нужно только дождаться.

Ханна сжала в руке зеркальце. Она не видела в нём ничего. Никого она не успела предать за свою недолгую жизнь, обмануть или отринуть безвинно.

Потому и зеркальце смотрело на неё равнодушно: не светилось, не оживало в руках.

А вот Александэр даже в темноте увидит в нём отражение дочери. И колдовство заставит его опомниться и раскаяться, достать девочку пусть даже из самого ада!

Он найдёт дочь. Или погибнет от боли и памяти!

Стражник принёс и повесил на стену новый факел, и тут же в углу зашуршало.

Ханна инстинктивно вскинула руку со своим единственным оружием – зеркальцем. Она опасалась крыс, но шевелилось что-то огромное, не меньше собаки.

– Кто там?! – спросила Ханна острым от страха голосом.

– Хлебушка! – донеслось из угла жалобное.

– Кто ты? – спросила женщина уже спокойнее.

В углу завозились, и груда тряпок сложилась в худую измученную старуху, оборванную так, что было видно сухие костистые руки и обвисшую грудь.

– Я? – Старуха почесала грудь. – Я – старая Махда. Дай хлебушка?

Судя по виду старухи, стражники просто перестали её кормить, ждали, пока помрёт.

Ханна вздохнула, сняла суму, вынула половинку лепёшки, отломила кусок, подошла к старухе и протянула.

– Хлеб? – Тощие руки затряслись.

– Хлеб, – согласилась Ханна. – А вода здесь есть?

– Воду приносит рышая, – шепеляво пробормотала старуха, вцепляясь в кусок лепёшки и пытаясь откусить от него беззубым ртом. – Кашдый вечер льёт в чашку. Шалеет меня.

Ханна пригляделась. У решётки и в самом деле стояла пустая глиняная миска.

Старуха – видать, зубов у неё и в глубине рта осталось немного – отламывала и сосала засохший хлеб.

Ханна молчала: вот всё-таки живая душа – старуха, но лучше бы её не было.

Что будет, когда вечером придёт стражник?

Неужели и это ей придётся вытерпеть, чтобы отомстить?

– А ты нездешняя, дощька… – Старуха дососала лепёшку и стала разглядывать Ханну, как украшение в лавке. Есть такая особенная старческая бесцеремонность, которая даже и не стесняет.

– Издалека пришла, – отозвалась Ханна уклончиво.

– Молодая… А муш твой хде? – удивилась старуха.

– Умер, – отрезала Ханна. – Заболел долгой зимой и умер.

Заболел. Заразился мирской властью. Правителем Серединного мира стать захотел, на чёрный трон решил сесть, скотина проклятая.

Ханна скривила губы в болезненной гримасе.

– Шалеешь его? – спросила старуха.

– Нет, – отрезала женщина. – Издох – туда ему и дорога.

Она заранее хоронила Александэра. Чтобы не жалеть потом. Потому что жалела. Ненавидела и жалела.

– А я вщё равно люблю швоего шынка, – заулыбалась старуха. И ответила на удивлённый взгляд Ханны. – Это он меня шюда пошелил. Я-то деревеншкая. Шынок ушёл в город, дошлушился до места. А дом мой шгорел, и я припёрлашь к нему за помощью, штарая перешница. Опошорить шахотела швоего крашавца, вошомнила, что он пуштит в швой дом гряшную нищенку-погорелку. Он меня и приштроил в тюрьму. А куда бы меня ещё?

– Сын? – поразилась Ханна.

– Он у меня нащальник штражи! – с гордостью произнесла старуха. – Только ты молщи, девка. Не велел он мне говорить, щья я мать. Штобы не позорила.

Ханна всмотрелась в морщинистое лицо старухи. Она хорошо запомнила начальника стражи – длинная нижняя челюсть, хрящеватый нос, и в самом деле похожий на нос старухи.

– Да неужто вот так? – поразилась она.

Наверное, бабка просто выжила из ума? А сходство – оно бывает здесь деревнями, где все друг другу родня.

– Так вот ще… – Старуха сунула руку между грудей, достала деревянную ладанку, а из неё – плотно свёрнутый кусочек пергамента. Родовую запись, что раньше давали в церквях Сатаны, о том, что душа младенца изначально запродана. – Шмотри: тут имя его, шыночка. Накиш. Он у меня такой штатный, такой крашивый…

«Статный? Мать в тюрьму бросил! «Гостиницу» ей нашёл бесплатную! И даже хлеба не даёт, скотина!» – Ханна оскалилась, как волчица, всматриваясь в темноту коридора.

***

Бургомистр мэтр Сорен с постели сегодня поднялся поздно.

Ночью его мучали кошмары. Снилась центральная улица столичной Вирны, сплошь залитая кровью. И пустой чёрный трон правителя, от которого расходились волны пульсирующей боли так, что никто теперь не мог к нему подойти.

Два года назад мир людей изменился в одну страшную ночь. Пали церкви Сатаны, разбежались советы магистров. Нарочные повезли из столицы письма о том, что магия исчезла.

Да он и сам ощутил, как перестали работать даже самые простые заклятия. Теперь он не мог ни свечу зажечь, ни отправить с письмо с вороном.

Но трон? Почему так вышло?

Почему никто из людей не может больше сесть на высокий трон правителя Серединных земель?

И… если трон заколдован, то кто мог сотворить такое в отсутствие самой магии? Значит, кто-то втайне властвует в Вирне и магия ему всё ещё подчиняется?

Мэтр Сорен в беспокойстве от мыслей и страшного сна заходил по комнате, дожидаясь слуги, что оденет, и служанки, что будет укладывать волосы.

Спальня его была обустроена просто: большая кровать с балдахином, шкаф, комод да единственная дорогая вещь – ростовое зеркало.

Роскошные наряды смотрелись здесь глупо, но других он с собой не привёз. И шить не хотел. Где в такой дыре найдёшь приличную швею?

Должность бургомистра была тесна мэтру Сорену – расшитые камзолы он наготовил совсем для другой.

Бургомистр… Смешно, даже и не префект!

Как низко он пал! Он, наследный принц!

И как же теперь жить в этом никчёмном и бесполезном мире, где невозможно силою заклинаний зажечь свечу?! Где в столице царит безвластие и каждый город сам решает свою судьбу, демоны его раздери!

Раздался стук в дверь, и бургомистр успокоил породистое лицо, намотал на палец длинную прядь спутанных сном волос.

Слуга заглянул, несмело, не понимая, в каком настроении поднялся с постели его господин.

Мэтр Сорен кивнул, и слуга втиснулся, боясь даже дверь пошире открыть.

– Доброго здравьичка, менгир, – проблеял он, пряча глаза. – Там, на низу, ведьмы пришли и лютуют.

– Ведьмы? – удивился бургомистр. Но прогнать не повелел. Буркнул: – И чего им опять надо?

Ссориться с ковеном было ему не с руки. Говаривали, что именно ведьмы сумели сохранить малую толику магии.

Потому он старался сблизиться с главной ведьмой и даже рассказал ей по пятой бутыли вина про дочь. И не пожалел об этом.

– Бают, что стража захватила на заре пришлицу с белыми волосами… – Слуга даже попятился, так покраснело от этой новости лицо его господина.

– Чужестранку? – вскинулся бургомистр.

Именно главная ведьма ковена, старая Иссият, предупредила его, что неудачная жертва может подняться из ада и отомстить тому, кто вверг её душу в раннюю тьму.

С тех пор он и не мог нормально спать по ночам. И на башню ходил, как проклятый.

Вот только сегодня проспал.

– Кто дежурил на башне? – строго спросил он слугу.

– М-мастер Гийом. Он там, в низе, с ведьмами бает. Мол, не входила в ворота никакая беловолосая. Тайком, верно, пролезла.

Бургомистра прошиб холодный пот: неужели она?

– Дай мне одеться! – приказал он слуге. – И пришли, чтобы причесали. А ведьмам передай: пусть подождут!

***

Ведьм было три. Закутанные в чёрные тряпки, они походили на веретёна, снующие по кабинету бургомистра.

Возглавляла их старая Иссият. Её мэтр Сорен узнал, несмотря на маску и капюшон.

– Что за девка? – спросил он строго.

Шитый серебром синий камзол сидел на нём лихо, как на настоящем правителе.

– Молодая, беловолосая. – Иссият смерила бургомистра презрительным взглядом смоляных глаз. – Не будь там меня, твоя дурная стража увела бы её в городскую тюрьму, дырявую, как решето!

Иссият сдвинула с лица тряпичную маску, развязала и сунула в поясную суму бренчащий пояс и по-свойски уселась в одно из кресел, предназначенных для гостей.

– Боюсь, что… – Она помедлила, усмехнулась хищно. – На этот раз – она! Лицо её молодо и прекрасно, а глаза старые.

– Как это – старые? – удивился мэтр Сорен.

– Да словно бы не её. Телом дрожит, а в глазах – ярость, – задумчиво пояснила ведьма. – Даже если это и не твоя дочь – девка она не простая. Налей-ка вина, и я поведаю тебе кое-что.

Иссият велела товаркам-ведьмам идти по своим делам. А бургомистр с готовностью раскрыл шкафчик и достал бутыль с вином. Он и сам был не против снять волнение алкоголем.

Он разлил вино в две длинные серебряные чаши и протянул одну ведьме. Та осушила её в один глоток и вернула пустую, требуя ещё.

– Хитрые вести прискакали утром с гонцом из Вирны, – пояснила она.

Бургомистр кивнул. Ковен ведьм и до катастрофы с магией был сильным орденом и связей своих в столице не потерял.

Ведьма выпила вторую чашу вина, утёрла рот рукавом длинной чёрной рубахи.

– Хорошее у тебя вино, – ухмыльнулась она. – Ты был бы знатным виноторговцем, но жажда тебя гнетёт другая. Так слушай же! – Иссият возвысила голос. – Объявился тот, кто заколдовал трон Правителя!

– Как?! – вскинулся бургомистр, забыв, что держит в руке чашу, и вино выплеснулось на пол. Так, значит, трон и вправду был заколдован?! Но кто же это?

Глава 3. Трон правителя

– Высший демон из самого глубокого Ада, – ухмыльнулась Иссият, пригубив вино. – Он объявился в Вирне и кричал большим страшным голосом, что Сатана не отрёкся от мира людей, а бился с ним и не удержал власть. И теперь рождённый демоном Ангелус – наш грозный судья, и он сам назначит правителя.

Бургомистр от волнения схватился за сердце. Он знал, что письмо о его назначении уже лежало в Вирне перед советом магистров. Правитель сильно болел, и маги начали было обсуждать возможные кандидатуры.

Их мнение было важным, но в реальности сесть на трон мог лишь тот, чьё имя стерпела бы книга Правителей. Страшная чёрная книга, порождавшая иногда кровавые приказы. Говорили, что она связана магией с книгой адских Договоров самого Сатаны!

В день, когда рухнули церкви – книга исчезла, трон запылал холодным огнём, и наступило безвластие.

– Да, – кивнула ведьма, словно прочитав его мысли. – Но мы дождались, и власть появилась вновь!

– Значит… – бургомистр сжал руки, стараясь унять их дрожь.

– Значит, ты просто поторопился с жертвой и принёс её не тому. Нужна ещё одна дочь! И тогда ты сможешь сесть на трон правителя Серединных земель!

Мэтр Сорен покачал головой.

– У меня нет больше дочери.

– Так сделай её, глупец! Девять месяцев, и тебе уже будет, куда колоть кинжалом!

– Ты забыла про девку, что в наших подвалах! Что если она?.. – Глаза бургомистра вспыхнули нехорошим огнём: – А если принести её в жертву ещё раз?

– Я видела её – она из плоти и крови… – задумалась ведьма. – Если из-за катастрофы душа твоей дочери избежала ада, она могла войти на земле в тело больной или безумной. Возможно, есть способ принести её в жертву второй раз... Вот только сумеем ли?

– Она может причинить мне вред? – содрогнулся бургомистр. – Зачем-то же она ищет меня?

– Конечно, она хочет причинить тебе вред, – ухмыльнулась Иссият. – Но если ты нальёшь мне ещё вина – я пойду с тобой. Она была и так не особенно прыткой, эта беловолосая девица. Наверное, и на неё повлияло исчезновение магии. Мир стал вязким и скользким для колдовства. Даже если это душа твоей дочери и у неё есть оружие – она уязвима здесь.

Бургомистр неуверенно кивнул.

– Хорошо. Пойдём со мной, Иссият. Мне так или иначе придётся спуститься в подвал ратуши и посмотреть на эту… девицу. – Он с трудом подобрал нужное слово. – Тогда мы сумеем определиться с дальнейшим планом.

– Мы? – усмехнулась ведьма.

– А разве ты не хочешь в столицу? Блистать и властвовать при дворе, а не в этой замшелой Йоре, где главное развлечение – виселица на ратушной площади?

Ведьма задумалась, почесала когтистым пальцем нос. В ковене ногти отращивали так, что женщины становились похожи на фурий.

– Я подумаю над твоим предложением, – кивнула она. – Но в подземелья мы пойдём позже. Солнце уже высоко. Сейчас я хочу поесть и отдохнуть час-другой – всю ночь била ноги с городской стражей. А ты – полистай пока книги. Возможно, тот же кинжал, что убил твою дочь в первый раз, сумеет замкнуть жертвенный круг.

***

Толстогубый стражник маялся, пока не сменился с дозора. В паху у него ныло и чесалось. Даже кусок за обедом в горло не лез: так и вставало перед глазами светлое лицо узницы, длинные волосы, зелёные глаза.

Он даже одёжи её толком не разглядел, только то, что чистая. Одно лицо и запомнил: нежное, мягкое, как у ребёнка.

Вот явится к вечеру бургомистр и велит повесить белянку! И опять, значит, ни себе и ни людям! Да сколько ж можно!

Взять с собой амулет, что против бабьего приворота, крепкий походный плащ… Она же и сама будет рада. Разочек-то перед смертью?

Толстогубый запалил новый факел, чтобы разглядеть как следует пленницу, и потопал по лестнице в подвал.

Он быстро спустился на один пролёт по выкрошившимся ступеням и… Увидал толстую рыжую повариху, хлопотавшую у дождевого колодца над большим горшком каши.

Только тут стражник вспомнил, что узникам скоро понесут обед. Предупредил:

– В дальнюю камеру соваться не смей!

– Там старуха! – Повариха упёрла кулак в толстый бок. – У ей вся еда – миска государственной каши в обед по будням!

– И что? – не понял стражник.

– Никто ей не носит еды, и денег у ей нету, чтобы купить у меня хлеба! Она без каши помрёт!

– Да не сдохнет твоя старуха! Не суйся! – зло огрызнулся стражник и положил руку на рукоять плётки.

Палаш стражник оставил в оружейке. Да и негодно это – повариху клинком. Хоть и быстрей бы было, да. Раз – и уж точно в другой ряд не прицепится, без языка-то!

Он грозно глянул на повариху, похлопал по рукояти и пошёл вниз.

Никаких сил уже не было терпеть. Может, девка и вправду ведьма, раз такая красивая?

***

Великий изгнанник из Ада, глубинный демон-инкуб Ангелус Борн, мрачно разглядывал с высоты птичьего полёта дворец правителя Вирны – столицы Серединного мира людей.

Дворец был красив – белое здание с колоннами, где жил сам правитель, и четыре угловых башни, где когда-то обитали охраняющие его маги.

Рядом с большим дворцом стояли ещё два меленьких дворца, гостевых. Все три утопали в саду и были отделены от Вирны единой стеной и небольшим рвом.

Три красивых дворца... Больше красивого в Вирне не осталось ничего.

Дома знати сделались похожими на укрепрайоны, торговый склад закоптился от постоянных поджогов, церковь лежала в развалинах, и ушлые горожане пытались пилить на дрова твердейшее адское древо.

В столице хозяйничали бунтовщики. Они жгли на городских улицах костры, разбирали на булыжники мостовую, чтобы было чем отбиваться от стражников.

А стражники, те, что ещё хранили верность магистерскому совету, больше желали охранять винные погреба в торговом квартале, чем город и горожан.

Демон понимал: город готов пасть на потеху бунтующим. Скоро костры загорятся и в огромной дворцовой библиотеке. Ведь книги особенно хорошо горят.

В ту страшную зиму, когда в Серединном мире людей пала власть Сатаны и обрушились адские церкви из демонического древа, в городах и поселениях воцарилось безвластие.

Долгие два года демон ждал, что люди опомнятся, изберут своих, человеческих правителей. Восстановят мир и порядок.

Но шли дни, а мягкотелые не желали думать о мудрой и справедливой власти. Они мечтали вернуть древний трон, дарованный людям Сатаной: захватить, использовать. И не стремились выдумывать альтернативные формы управления своим собственным миром.

Трон же не желал принимать никого.

Недоступный, он притягивал людей как магнит. Достойные приходили к трону и убеждались, что воссесть на него невозможно, недостойные штурмовали замок, чтобы похитить трон, разрушить и из его камней сложить собственный.

Вирна, столица людского мира, утопала в безвластии.

Демон парил над крышами города, невидимый и бестелесный. Но если бы люди могли его рассмотреть, то оказалось бы, что внешне он очень похож на человека, такова была форма его телесного Договора с адом.

Издревле шло, что инкубы – посредники между глубинами Преисподней и Серединными землями людей, и по Договору они принимают вид земных обитателей.

Смуглый, длинноволосый, разодетый как богатый вельможа, Борн был пугающе человекоподобен.

Вот только глаза его при вспышках чувств загорались алым, да на плече дремал Локки – адская ящерица-переросток с крыльями как у летучей мыши.

Локки любил мух и кузнечиков, а Борн – души заматерелых грешников. И глотал он их так же быстро, как ящерица свою добычу.

Оба они были ужасно одиноки. Демону больше не было пути в Ад, ведь он отнял мир людей у его властителя Сатаны. А Локки переродился из адского червяка, и не было больше в мире существ подобной ему породы.

Впрочем, Борн – не очень скучал по соплеменникам. Демоны связаны с породившими их совсем не семейными узами.

Юные сущие – так называют всех разумных адских тварей – зарождаются в Бездне в момент любовных игр из средоточия огня, заменяющего тамошним жителям кровь, пот и слюну.

Безымянные дети Ада поначалу бесформенны. Резвятся в лаве, питаются испарениями. Только разменяв первую сотню лет, сущий подрастает настолько, что может слышать внутри себя Зов ада и заключать договор с Сатаной.

Тогда же определяется и то, кем станет «дитя» – чёртом, големом, демоном, бесом или ещё кем-то из многочисленных адских жителей.

Только тогда родня решает: признать или не признать юного сущего. Тут всё дело в выгоде – ибо нет у чертей и демонов иного мотива.

И только инкубы так похожи на людей, что признают иногда родную кровь, даже когда она больше похожа на грязь под ногами.

Девяносто два года назад, полюбив демоницу Тиллит, инкуб Ангелус Борн сумел полюбить и смешавшуюся «кровь» двоих: маленькую лужицу в складках камня.

Девяносто лет он растил лавовое создание как любимого сына, назвав его Аро – Пылающий.

Но едва мальчик сумел обрести форму, как коварный земной маг призвал его в человеческий мир с помощью пентаграммы и хотел уничтожить.

Вышло, однако, так, что и сам этот маг оказался юнцом, мальчишкой. Обряд был проведён неправильно, тело Аро погибло, а душа юного мага отправилась в ад.

Сохранилось тело юного мага и средоточие огня его адского собрата, инкуба Аро. Они объединились в новое, ничего не помнящее существо, внешне похожее на человека.

Вот так демон Ангелус Борн и человеческий маг Фабиус Ренгский стали отцами юной Дианы. Темпераментной, как демоница, впечатлительной, как девчонка.

И вот эта история заботила демона куда как больше того, что, восстав против Сатаны, он лишился возможности вернуться в родной адский мир.

Диана страдала, она никак не могла понять, что она есть. И отцы пока не знали, как ей помочь.

В остальном инкуб был даже, пожалуй, счастлив.

Да, на Земле было холодновато, мягкотелые люди поражали своей глупостью не меньше, чем черти, но… Здесь были прекрасные города и пейзажи, что дарили вдохновение, библиотеки, где Борн читал на всех языках, звучавших когда-либо в мире, слагал стихи и мечтал написать историю ада.

Весь мир людей принадлежал теперь одному единственному демону и стихиям, с которыми он заключил новый договор, пересоздавший Землю. И этот демон хотел, чтобы люди плодились и размножались. Хотя и понимал, что ему нужно кого-то есть, ведь питался он по-прежнему человеческими душами.

Люди, однако, даже гипотетически не были приспособлены к той жизни, что ведут на пастбище тучные стада.

Им требовался пастух. А Борн не желал пасти своё стадо. Власть была уже много тысячелетий противна ему.

Демоны живут долго и размышляют неспешно, но Борну хватило двух лет, чтобы понять: без пастуха мягкотелые готовы разнести весь свой мир до первопричинного состояния. До того самого нехорошего слова, которым, по преданиям, была создана Земля.

Он смотрел вниз и понимал: медлить больше нельзя. Демон очень ценил библиотеки Вирны, и не хотел, чтобы они сгорели в пожаре войны людей за трон правителя. Но что он мог поделать с этой неутолимой жаждой мягкотелых властвовать ради самой власти?

Демон две зимы наблюдал за ними и вёл записи. Он искал возможность иной, не авторитарной формы правления, вроде городских и магистерских советов.

Но время шло, без сильного правителя города всё больше обосабливались, и начинались уже стычки между отдельными землями и префекториями.

Не имея над собой злобного тирана, который будет их угнетать и казнить, люди начинали ссориться между собой. Видно, такова была их природа.

Им как горькое лекарство был нужен законный правитель, посаженный на трон страшной и могучей рукой. Тот, кто начнёт их сжигать и вешать. Только из страха перед ним они бы могли помогать друг другу.

Борн сделал запись об этом в книге, куда заносил всё, что наблюдал в мире смертных, и с сожалением подумал, что церкви Сатаны, отправляющие души умерших прямиком в ад, были неплохой магией. И неплохим наказанием за земную жизнь всех этих порочных людей.

Церкви держали людей в страхе, не давали им убивать друг друга по пустякам, ведь был общий и грозный враг, ожидающий их во тьме.

Церкви Сатаны учили мягкотелых ценить жизнь здесь и сейчас, каждый миг, каждое дыхание. И вот теперь, без этой отсроченной кары, люди словно бы озверели.

Чем же ему напугать их теперь? Ну не самому же садиться на этот проклятый трон?

Вот нечем ему больше заняться, только тратить себя на правление миром, когда можно изучать его, играть с ним...

Борн напряг колдовское зрение, разглядывая людей внизу. Ему нужен был кандидат в правители.

Кстати, а как назначали их раньше? Ведь Сатана утверждал уже готовую кандидатуру… Значит, был какой-то проверенный механизм?

Демон ухмыльнулся и переместился в дворцовую библиотеку. Проще всего было прочесть, кто и как выбирал прошлого правителя и узнать, были ли у него преемники?

Возможно, трон ждёт именно этого человека? И если Борн сумеет его обнаружить, часть проблем решится сама собой?

***

Близилось время обеда, и в подземелье проник вкусный запах пшеничной каши.

Кусочек лепёшки не утолил голод старухи, больше разжёг, и она затянула заунывно, пытаясь отвлечься от мыслей о еде:

– Хлебушка-хлебушка-хле-е-ебушка!

Ханна тяжело вздохнула, ей было не до еды. Она вертела в руках зеркальце – своё единственное оружие.

Ах, если бы у неё был хороший кинжал, тонкий, словно игла…

Она хотела не просто мести, а крови Александэра! Его предсмертных криков!

Хотела, чтобы он ползал перед нею на земляном полу, целовал грязные ноги и молил о пощаде.

Ханна задумалась так глубоко, что не услыхала шагов. Только свет в лицо да звяканье замка пробудили её от тяжёлых злых раздумий.

Она вскинула голову и вздрогнула: перед ней стоял давешний стражник: толстогубый, здоровенный, мордастый.

Дверь он бросил открытой, а в решётку воткнул дополнительный факел. И теперь ел Ханну глазами и разворачивал скатку тяжёлого походного плаща.

Ханна вскочила и отшатнулась к стене.

Стражник осклабился, показав жёлтые, нечистые зубы, расстелил плащ на полу и пошёл на Ханну, растопырив руки.

«Куда ты теперь денешься, девка?» – было написано у него на лице.

– Хлебушка, – заблажила в своём углу старуха, растревоженная всё усиливающимся запахом каши.

– Заткнись! – шикнул на неё стражник.

Ханна, воспользовавшись моментом, кинулась к оставленной открытой двери, но стражник легко перехватил её и сдавил в объятиях.

Глава 4. Зеркальце

– Иди-ка, поиграем с тобой! – Стражник тащил Ханну к расстеленному на полу плащу.

Ханна телом ощущала, что его прямо-таки распирает мужское желание.

Улучив момент, она вцепилась зубами в плечо стражника: пониже кожаного колета и повыше таких же наручей на его руке была полоса тёмной от загара кожи.

Но… Голая рука мужчины оказалась такой волосатой и жёсткой, что Ханна не смогла её прокусить.

Стражник даже не ослабил хватки. Схватил другой рукой за волосы, заставляя разжать зубы.

– От же кусучая! – рассмеялся он, запрокидывая Ханне голову и влепляя пощёчину.

Оглушённая, она вмиг оказалась на плаще, а стражник навис сверху, спешно расстёгивая ремень на штанах.

– Хлебушка! – закричала старуха.

Мужчина навалился на Ханну, и она зажмурилась, задыхаясь от его вони. Хотя бы не видеть его, думать, что всё это снится…

– Хлебушка! – запах каши стал нестерпимым, перебивая ароматы немытого мужского тела и запах из его рта.

– Заткнись! – рявкнул на старуху стражник и… кубарем скатился с Ханны.

Она открыла глаза и непонимающе уставилась совсем в другое лицо – длинное, носатое. Над нею стоял начальник стражи.

Он почему-то всё ещё не сменился, и непонятно было: что ему за дело до подчинённого, решившего вот так весело позабавиться?

Ведь не пожалел же узницу. Вон какое лицо: недовольное, злое.

– Это чего?.. Это… – губастый стражник, морщась от боли, пытался натянуть штаны.

Он путался в ремне и в словах – разгорячённый, багровый. Тоже не понимал, почему вдруг получил пинка от начальства по самому святому.

– Бургомистр велел присмотреть за девкой! – мрачно пояснил начальник стражи. – Он идёт сюда с ведьмой. С самой страшной, которая глава городского ковена. Так что… уматывай поживее! А ты… – Он посмотрел на Ханну. – Вставай! Разлеглась тут, как уличная!

Женщина замешкалась, пытаясь одёрнуть юбку. Начальник стражи схватил её за запястье руки, что судорожно сжимала зеркальце, дёрнул вверх и по привычке выкрутил кисть, освобождая блестящую вещицу.

– А это ещё чего у тебя?

Ханна так и обмерла.

Заклятие не было составлено специально под Александэра. У неё не имелось ни портрета его, ни вещей, чтобы показать адскому магу. И тот сотворил ловушку под злую натуру, бросившую родное существо… в ад.

Но ведь тюрьма – тоже ад, только устроенный людьми!

– Хлебушка… – заныла голодная старуха. – Хлебушка!..

Начальник стражи всё ещё делал вид, что не замечает «нищенку» – родную мать, брошенную им в тюремный подвал подыхать с голоду.

Он с любопытством покосился на Ханну, побледневшую от страха, повертел зеркальце, не понимая, что же в нём за угроза.

Зеркальце в его руках заблестело, прояснилось, стало как новенькое.

Мужчина задумчиво заглянул в него, почесал щёку, нашёл глазами старуху и посмотрел на неё так, словно увидел только сейчас – сначала с удивлением, а потом с ужасом и жалостью.

И вдруг его пальцы дрогнули.

Начальник стражи уронил разом почерневшее зеркальце и закричал:

– Мама? Мамочка!

Он бросился к нищенке и упал перед ней на колени.

Ханна схватила потерявшее силу зеркальце и беспомощно прижала к груди – теперь оно никуда не годилось. Магия была одноразовой.

Накаявшись, начальник стражи вытер рукавом длинный раскрасневшийся нос. Велел позвать неопрятную рыжую кухарку со свежим фингалом на левом глазу.

Голодная старуха была накормлена кашей и препровождена из подвала.

Досталось каши и Ханне, хоть и не полагалось вроде. И даже миску она получила чистую. И воду в кувшине.

Начальник стражи ушёл, предупредив Ханну, чтобы умыла лицо. Бургомистр, мол, не любит свиней.

Пробуждение совести не повлияло на исполнение им привычной работы. Он всё так же взирал на узницу, как на грязь под ногами.

Можно любить свою мать и убивать чужих – одно другому и не родня, верно?

***

Демон-инкуб Ангелус Борн листал нарядно украшенную летопись в дворцовой библиотеке правителя Серединного мира.

Он сидел за роскошным бюро эбенового дерева среди книжных полок. Тысячи свитков и фолиантов источали здесь свой незабываемый аромат, радовали его обоняние и сердце.

Борн очень любил развлекать себя чтением. Он знал все языки, существовавшие когда-либо на Земле, и легко погружался в минувшие красочные эпохи, полные необычных идей и смыслов.

Локки – крошечный дракон, серо-зелёный, с плоской мордочкой, тихо дремал на плече хозяина, уткнувшись носом в мягкий бархат камзола.

Бывшей лавовой твари очень нравился бархат. Борн, предпочитающий кожу и тонкую кольчугу, часто баловал питомца, выбирая одежду помягче.

Ещё больше Локки любил обвивать горячее запястье хозяина, но решительно не выносил новые перчатки для чтения. Те, что сейчас украшали руки демона – жёсткие, несъедобные, из грубой кожи, усыпанной колючими рубинами.

Некоторые драгоценные камни, в том числе и рубины, обладали известной огнеупорностью, и Борн сам приказал сшить такие перчатки, чтобы листать книги.

Зачитавшись, он мог так воспламениться, проникнувшись содержанием, что драгоценные страницы вспыхивали. Приходилось изобретать средства противопожарной безопасности.

Выглядел демон прекрасно. За два года стёрлись следы от ран, полученных в Междумирье во время сражения с Сатаной за Серединный мир. А блеск красноватых глаз стал сытым и скептическим.

Борн отъелся на бесхозных человеческих душах. Ради друга, человеческого магистра Фабиуса, и собственного спокойствия он потреблял только преступников и бунтовщиков, и прекрасно чувствовал себя на этой диете.

Впрочем, закостенелые грешники как раз обладают особенным ароматом, если, конечно, ваш вкус не испорчен святошами и невинными девицами.

У Борна с гастрономией всё было в полном порядке. Он отродясь не крутился у трона Сатаны, поедая невинных. И не испортил себе желудок.

А для демонов нормальной гастрономической ориентации лучшее лакомство – души порочные. Таких на Земле всегда было с избытком. И чем страшнее порок – тем вкуснее.

Пролистав летопись и так и не разобравшись с механизмом назначения человеческого правителя, Борн взялся за письма и за доносы.

И вот тут одна история зацепила его. Он нашёл переписку с одним из кандидатов на пост правителя.

Кандидат был весьма родовитым, но не богатым. И это вызывало сомнения у совета магистров. Они не могли решить, сумеет ли править страной вельможа, не привыкший к роскоши? Ведь правитель уже своим видом должен демонстрировать и спесь, и пресыщенность?

Маги соврали кандидату, написав ему, что трон правителя не стерпит бедного человека, да и Сатана не утвердит такую кандидатуру. «Если ты действительно умён, то почему так беден?» – вопросили они.

И кандидат в ответном письме поклялся разбогатеть в самые сжатые сроки. И вроде бы преуспел.

Борн удивился такой человеческой наглости, уловил тонкую нить магии, тянущуюся сквозь время, и выяснил судьбу этого странного человека.

Звали его Александэр, урождённый Сорен. Он был и в самом деле из очень древнего, но давно обедневшего рода людей.

Чтобы разбогатеть, он выбрал самый простой путь – отдал в заклад барыгам из нижнего ада душу. Но не собственную, а душу невинного дитя, дочери. Юной девушки, ещё не познавшей мужчины.

Барыги, а это были самые отвратительные свиномордые черти, заверили человека, что будет ему и богатство, и протекция в утверждении кандидатуры.

Разумеется, они врали: Сатана не стал бы слушать чертей, но откуда бы смертному это знать?

Зато богатством черти Сорена обеспечили щедро. Они неплохо ладят и с золотом, и с векселями. В Нижнем Аду среди стряпчих – сплошь эта свиномордая братия.

В результате Сорен вроде бы получил, что хотел, но вмешалась судьба.

Власть Сатаны была ниспровергнута, трон опустел… И Сорен отправился «царствовать» в крошечный городок возле столицы.

Почему туда?

Договор с чертями был составлен так, что какую-то власть человечишка всё равно должен был получить по итогу сделки. Некий условный «трон». Вот и обломилась ему не столичная Вирна, а захудалая Йора.

По иронии судьбы, столица людей когда-то располагалась там, в маленьком городе, зажатом горами.

И с обрушением власти правителя Вирны (трон был заразой магической, он не вынес падения любимого Сатаны и испепелил человека), столицей снова могла считаться древняя Йора. Чем черти и воспользовались, чтобы обмануть заказчика.

И ведь отказаться бедолага тоже не мог. Захотел стать горшком – полезай в печку! Нарушив умело составленный договор, он лишался и дармового богатства.

Демон рассмеялся. Потом нахмурился.

Услышал легчайшие шаги, но прогнать наглого гостя не успел – в библиотеку вбежала тощая чёрная кошка. И нагло уселась возле бюро.

Несмотря на худобу, шкурка ее лоснилась, а глаза горели алым огнём сущих.

– А, это ты, Алекто? – усмехнулся инкуб, опознав в кошке знакомую фурию. – Ну и как тебе живётся теперь в Серединном мире?

Кошка зашипела, крутанулась на месте и обратилась в женщину в длинном синем платье, с густыми чёрными волосами.

– Так ты разгадала эту загадку? – рассмеялся Борн. – Или просто отъелась на дармовых душах? – Он кивнул фурии на соседнее кресло. – Ну, чего ты молчишь? Садись. Можешь не дрожать. Я сыт и вообще не ем кошатины.

– Ты как был некуртуазным грубияном, так и остался! – прошипела женщина.

Голос у неё был глухой, утробный, но с неожиданными сильными прорывами отдельных звуков.

Рот фурии устроен не так, как у земных женщин. Истиной формой его был клюв, человекоподобная внешность являлась только иллюзией. Потому она то шипела, а то свистела, как птица.

– А с чего мне меняться? – удивился Борн. – Я таков, каким сотворил меня Ад. И не боюсь признавать это. Да, я не совершенен, но здесь, в Серединном мире, это – обычное дело. Здесь не глубинный ад с его моралью и политесом, можно сидеть, как удобно.

Он закинул ногу на ногу и покачал ею, любуясь расшитыми золотом сафьяновыми туфлями.

– Ты стал похож на смертного в этих клоунских тряпках, – поморщилась фурия.

Синее платье было частью её естества, как и короткие пёрышки, скрытые им до поры.

– Хочешь меня задеть? – рассмеялся демон. – Меня? – И вдруг сердито сдвинул брови: – Зачем пришла, дура?

– У бесов и чертей Ангистерна есть к тебе разговор, – прошипела фурия, проглотив оскорбление, и не мигая уставилась на демона.

– А чего они тогда прислали посредника? Боятся судьбы Анчутуса? – зло осклабился Борн, и глаза его запылали.

Раны-то зажили, но память…

Анчутусом звался бес, вселившийся в префекта провинции Ангон, которого Борн и магистр Фабиус Ренгский успешно изгнали из человеческого тела.

К несчастью, человек оказался полностью съеден. Но и хитрый бес не смог избежать наказания, и ангонское стадо бесов и чертей осталось без предводителя.

Проклятый город Ангистерн был лучшим для них местом – здесь когда-то лилась кровь, и мир был близок к разлому между стихиями и Адом.

Страшный город Ангистерн, искажённый на веки вечные предательством. Там изнанка мира была тонка и опасна, там и сейчас сохранилось больше всего магии.

– Черти полагают, что на трон должен сесть кто-то из них, – без обиняков заявила фурия. – Они умнее людей, и магия их не покинула. Так кому же теперь править миром?

– А в чём их выгода? Разве чертям тоже нужна власть? – усмехнулся Борн.

– А как ты хотел? – прошипела фурия. – Её яд пронизывает небо и землю до самого Ада. Черти тоже больны жаждой власти. Они хотят править миром людей, раз уж они заперты в нём.

– Решили, что достойней людей?

– А у тебя есть сомнения?

– Я не различаю сорта помёта! – рявкнул демон. – По мне, что люди, заражённые тягой к власти, что черти – одинаково недостойны трона!

– Но черти сохранили магию… – Фурия вгляделась в лицо демона, пытаясь определить: так ли он зол или научился наконец лицедейству? – Возвысь чертей, и не пожалеешь. Они сумеют навести порядок в Серединном мире. Посмотри, как распоясались эти людишки? Грабят путников на дорогах, жгут города! Они погубят весь мир, который ты спасал так старательно! Да и ты… – Фурия скривилась. – Ты же не человек, чтобы потакать смертным! Ты родился в Аду, ты – адская тварь, как и все мы! Или садись на трон сам, или пусти своих родичей!

– А не много ли ты взяла на себя, Алекто, пытаясь меня учить? – Борн не играл, а действительно злился. Его средоточие огня пылало в нём, как огонь в сосуде.

Да и не умеют демоны лгать. Сколько ни распускай слухи, что его де научил сам Фабиус, лицедеем Борн от этого не стал.

Он вздохнул и отодвинул подальше письма, которые читал. Того и гляди вспыхнут, не спасут и перчатки.

– Ты не найдёшь среди людей подходящей кандидатуры! – взвилась Алекто, с трудом удерживаясь, чтобы снова не стать кошкой.

– Ты и это за меня знаешь? – удивился Борн, и глаза его погасли. Истинный гнев в какой-то момент перестаёт обжигать и становится льдом. – Обожаю тех, кто точно знает, что я могу, а чего нет! Пошла прочь!

Фурия правильно оценила потухшие глаза демона. Она вскочила и попятилась.

Борн уже один раз обратил её в кошку, и она больше года бегала, не способная обратиться в самою себя. Хватит!

– Так что мне передать? – прошипела она в дверях.

– Передай, что я ещё думаю, – жёстко усмехнулся Борн. – И чертей вряд ли обрадует моё решение!

Глава 5. Торг

В подвал, где сидела Ханна, Александэр явился в окружении стражи. Было заметно, что он волнуется – бледное лицо, синюшные губы. Муж всегда впадал в ступор, когда злился.

Он был разодет как принц: шитый золотом камзол, бархатные штаны, сапоги из мягкой телячьей кожи. Вокруг шеи – невесомый платок из белого шёлка, источающий аромат дорогих столичных духов.

Рядом с Александэром стояла тощая ведьма в капюшоне, но уже без повязки на лице и без неприятно звякающих колокольчиков.

Она так уставилась на Ханну, словно хотела проколоть её глазами насквозь.

«Это же, наверное, и есть главная ведьма ковена, о которой говорил начальник стражи? – подумала Ханна безо всякого трепета. – Даже если магия больше ей недоступна, она много знает о людях и тем сильна. Но и слаба – накопившимися предрассудками!»

Пленница поднялась с плаща.

– Похожа! – вынес непонятный вердикт Александэр, оглядев её с головы до ног. – Отвечай, девка, кто ты такая?!

Вышло слишком визгливо – муж и в самом деле пребывал в крайнем расстройстве чувств.

– Я бедная травница… – начала Ханна заготовленную легенду, и Александэра прямо-таки затрясло от её голоса.

– Она очень, очень похожа! – взвизгнул он, оборотившись к ведьме. – Это шпионка! Её прислали меня убить!

– Слишком проста и глупа для шпионки, – скривила губы ведьма.

Она тоже разглядывала Ханну и не находила в её внешности и манерах ничего необычного или опасного. Это было заметно по скептически поджатым губам ведьмы, по ехидным глазам и расслабленной позе.

Удивительно, но главной ведьмой ковена оказалась Иссият, что ходила утром со стражей, Ханна узнала её.

Вот оно, значит, как? Сама глава ковена вынуждена теперь бродить по ночам с патрулём?

Кормится с рук бургомистра Йоры?

Умна, что тут скажешь, но осталась ли в ней хоть капелька прежней магии?

– Но сходство! – проблеял Александэр, ломая руки. – Оно поразительное! Девка старше, но именно так могла бы сейчас выглядеть моя дочь, если бы пережила своё совершеннолетие!

Дочь? Сердце Ханны заколотилось, как сумасшедшее, лицо покраснело.

Она была готова к допросам и даже пыткам, но только не к тому, что дочка, её кровиночка, могла остаться жива!

Но нет же! Александэр просто сошёл с ума! Свихнулся от крови, запёкшейся на руках! Легко ли зарезать кровь от своей крови?

– Побойтесь Сатану, господин бургомистр! – Ханна закусила губу, чтобы не рассмеяться. Ну не плакать же ей перед ненавистным мужем? Терять ей было нечего: раз Александэру везде мерещится дочь, он, верно, свихнулся и теперь точно убьёт её. – Да как я, плебейка, могу быть с вами сродни?

– Зачем ты пришла в Йору, ведьма! – выкрикнул Александэр, наставив на неё длинный трясущийся палец.

Он только что не рыдал, слабак.

– Продать травы и купить хлеба. – Ханна прижала ладони к груди, пытаясь унять биение сердца. Александэр сошёл с ума, помешался от страшного убийства… Он продал Софию! Убил! Но в ушах так и стучало: дочь, дочь… – Я не знаю вас, господин бургомистр. И не могу быть вашей дочерью. Вы можете послать стражников в мою деревню, проверить…

Ханна отчаянно врала. А что ей ещё оставалось? Раскрыться, сбросить маску? Обвинить мужа в смерти дочери прямо здесь, в тюрьме?

Но тогда она точно отсюда не выйдет. Здесь же и закопают. Или вытянут ночью в мешке и зароют рядом с кладбищем, как бродяжку.

А она должна! Должна отомстить!

Хотя бы разоблачить его на площади, перед народом! Пусть он казнит её, но она успеет прокричать в толпу всё!

Александэр грозно зыркнул на Ханну.

– Послать в деревню? – переспросил он.

Лицо его постепенно приобретало естественные краски. Он вспомнил, что в жизни бывают и не такие совпадения.

Если у Ханны есть дом, если она не поднялась за ним из глубин ада…

Александэр оглянулся на стражников, столпившихся у решётки, приободрился. Глянул на пленницу коршуном.

Ханна понимала: теперь он хочет поквитаться с пленницей за пережитый страх. Но почему он боится не жену, а дочь?

Значит, он и вправду не уверен в смерти Софии?

Будь дочка мертва, он не бледнел бы так, завидев белые волосы. Неужели остался хоть какой-то шанс?

Наверное, душа дочери была продана Сатане, но… не пожрана? Ведь вскоре Сатана бежал из Серединного мира!

Но если он не успел погубить невинную душу Софии, то ГДЕ она?

Ханне захотелось броситься на Александэра, вцепиться пальцами ему в горло, рвануть за надушенный платок, обёрнутый вокруг шеи, и душить, душить его этим платком, пока он не признается или не сдохнет!

Однако она понимала – рано! Стражники не дадут ей убить бургомистра, и она умрёт, не сумев отомстить.

Нет! Никогда! Она стерпит всё, дождётся, пока Сатана даст ей возможность вернуть земные долги перед смертью.

Ведь он же милостив?

Пусть он и оставил людей, но ведь надо кому-то молиться? На кого-то надеяться?

Ханна сжала кулаки, отвечая взглядом на взгляд Александэра – такой же злой и бешеный. Но губы её шептали молитву: «Отец мой, вспомни обо мне! Дай мне возможность расквитаться с убийцей!»

И Александэр не выдержал её взгляда.

– Повесить девку завтра, на площади! – бросил он страже и попятился.

Он не узнал Ханну.

Муж вышел из камеры. Оглянулся ещё раз, словно и в самом деле что-то подозревая. Ушёл окончательно.

Ведьма поспешила за ним, для неё Ханна не представляла вообще никакого интереса. Блондинок она не боялась.

Стражники заперли двери, забрали факелы, глухо затопали по коридору.

Ханна опустилась прямо на грязный земляной пол.

София, солнышко, да неужели же ты жива?

Шаги стражников стихли, но потом что-то вдруг снова забухало. Уже тише.

Один возвращался.

Ханна не нашла в себе сил подняться, она молча ждала своей судьбы.

Неужели Александэр всё-таки решил не дожидаться утра, а велел придушить её прямо сейчас?

Заскрипел замок. Стражник вернулся без факела, и Ханна не сразу смогла разглядеть его лицо.

Лишь потом увидала – длинное. И поняла – это начальник стражи.

Он вошёл и встал над Ханной. Наклонился. Схватил за плечо.

– Бургомистр велел тебя завтра повесить, девка, – напомнил он, грубо встряхнув Ханну. – А ну, посмотри на меня? Сомлела от страха?

– А чего мне глядеть на убийцу? – выдавила женщина.

Она совсем обессилела. Быстрей бы уже, если так.

Только сердце почему-то опять зачастило: тук-тук, тук-тук…

– Дура, – буркнул начальник стражи. – Не по чину мне тебя вешать. На то утром будет палач.

– Так ты мучить меня пришёл? – Тяжёлая рука мужчины так больно впилась в плечо Ханны, словно была в латной перчатке.

Женщина со стоном подняла голову, и они встретились глазами: голубые и мутно-зелёные, как плохое стекло.

– Мать просила тебя пожалеть, – оскалился начальник стражи. – Вот, держи. – Он сунул Ханне под нос кинжал без ножен. Маленький, тонкий, как шило. – Вешать тебя будут, как солнце встанет. На площади перед ратушей. Ночью подвал запирают, и тогда никто не сумеет тебе помешать. Ты дождись, пока заберут факелы. А потом сможешь себя убить.

Кинжал скользнул в подол платья. Ханна не посмела его подхватить.

Начальник стражи шагнул к двери, загремел ключами. Это и была его помощь. Так он её понимал.

– Спасибо, – тихо сказала Ханна, поднимая кинжал и пряча его на груди.

***

– Это не дочь, но очень похожа! – свирепствовал бургомистр мэтр Сорен в своём кабинете. – Кто-то следит за мной! Присылает сюда этих блондинок! Она уже третья!

– Да успокойся ты! – Ведьма сидела рядом, перебирая янтарные окатыши на браслете-чётках. – Зачем кому-то тебя искать? Ну, продал ты душу дочери ради своих колдовских опытов? И что? Что в этом особенного? Зачем кому-то сводить тебя с ума, подсылая блондинок?

– Ты не знаешь всего, Иссият! – Александэр воздел руки в жесте отчаяния.

– Так расскажи мне, прежде чем так орать? – поморщилась ведьма. – Да налей нам вина под разговор. Я озябла в этом проклятом подвале.

Бургомистр подошёл к буфету, пошуровал там и вынул бутылку домашней анисовой водки.

– Вина тут не хватит, – сказал он. – Это слишком дурная история.

Ведьма кивнула – от водки она тоже никогда не отказывалась. Мало что так помогало согреть старые кости.

Бургомистр разлил водку всё по тем же винным чашам, а Иссият сделала вид, что не замечает некуртуазности неподходящей посуды, и отхлебнула сразу едва не треть.

Не морщась и не закусывая, хотя в вазе, что стояла на столике между её и бургомистерским креслом, обильно лежали фрукты.

Мэтр Сорен тоже сделал глоток и взял яблоко. Разрезал его ножом, протянул половинку ведьме.

– Меня зовут Александэр, урождённый Сорен, принц Виренский. Я одной крови с бывшим правителем Вирны. Он – мой двоюродный дед. Но наша семья была бедной, а наследование, как ты знаешь, велось совсем не по линиям узаконенного родства. Маги сами выбирали правителей. И я особенно не сетовал на судьбу, пока не узнал, что правитель чахнет, а магистры никак не могут найти ему замену. Тогда я и написал совету магистров, совсем не надеясь на хоть какой-то ответ. Мол, может быть, пригожусь… Я уповал на кровь…

Ведьма хмыкнула.

Она видела, что бургомистр лукавит. Письмо он написал не одно и совсем не случайно. Он с юности рвался к власти и ждал только удобного случая. Вот только страх ужасного трона умеривал его пыл.

Чёрный трон правителя людей был связан невидимыми магическими нитями с самим адом. Неугодный Сатане смертный не смог бы на него сесть.

Нужен был избранник, одобренный на самом низком, глубинном уровне. Потому и грызня за трон при всей болезненности прошлого правителя велась так вяло.

Кровь не дала бы стопроцентного успеха, и Александэр знал это. Но её следовало учитывать, и совет магов не смог ему отказать наотрез.

– Мало кто просился рискнуть подойти к ужасному трону, испепеляющему непригодных, – продолжал мэтр Сорен, подтверждая мысли ведьмы. – Но меня вдруг вызвали в Вирну – правитель вспомнил наше родство. Мне устроили короткую аудиенцию с ним, мы поговорили об общей родне, и я не заметил ничего особенного в этом ужасном троне. Да, он был из чёрного маслянистого камня. Но вот и всё. У меня даже голова не заболела, хотя говорят, что все, стоящие близ трона, испытывают адские мучения.

Ведьма покивала.

Рассказывали именно так. Сатана искал среди людей, устойчивых к зову ада. А может, настолько же уродливых внутренне и прогнивших, как самые злобные адовы порождения? Или с особенной жаждой власти?

Она допила водку и с любопытством посмотрела на бургомистра. Вот, значит, как… Трон его принял, а совет магов, получается, отказал?

Вот это история…

– Правитель был плох. – Мэтр Сорен сделал глоток водки и поморщился. Анисовая отменно воняет, и пить её без особой закуски грешно. Надо было приказать подать хотя бы твёрдого козьего сыра...

– Он умирал? – Ведьма пила не морщась.

– Похоже на то. Словно этот огромный трон из чёрного камня выпивал из него жизнь.

– Наверное, так и было, – кивнула ведьма. – Трон Сатаны даёт сильным силу, но забирает у слабых последнее. Такова была Его помощь и Его милость… – Она протянула бургомистру пустую чашу: – Так тебя утвердили?

– Маги сказали мне после, что реакция трона позволяет им рассмотреть мою кандидатуру… – замялся мэтр Сорен. – Что я достаточно тёмен душой, но…

Он помедлил, скривился.

– Недостаточно мудр? – хихикнула ведьма.

– Недостаточно богат, – с неохотой признался бургомистр.

– Недостаточно… богат? – удивилась ведьма. – Вот так?

– Ну да. Мой родовой замок давно уже продан за долги, осталось маленькое поместье. Маги сказали, мол, я одичал в глубинке, слоняясь между крестьян. Не сумею держаться с шиком посреди столичной роскоши. Чернь будет смеяться моей неловкости… – Он тоже допил водку и невидящими глазами уставился в пустую чашу. – Я оскорбился, но позже, подумал, что они правы. Я должен был раздобыть денег. Но и этого было мало. Мне нужно было одобрение тех, кто сидит в аду. Его влиятельных лиц, тех, кто может нашептать за меня Сатане. Старый приятель свёл меня с адовыми тварями... И мы заключили сделку: я разбогатею и стану править столицей, а моя дочь живьём уйдёт в мир теней.

– Живьём? Как это возможно? – удивилась ведьма.

Отобрать душу, не убив тело? О таком она даже не слышала.

– Не знаю, – нервно дёрнул плечом бургомистр. – Я ввёл её в центр пентаграммы, и она исчезла вся целиком. Вместе с телом. Ни капли крови не пролилось.

– Но ведь ты говорил мне, что зарезал её? – Ведьма даже привстала в кресле. – Что на ноже?..

Бургомистр кивнул.

– Да, я занёс нож. На ноже выступили кровавые капли, но не на шее Софии. Раздался смех, и она исчезла.

– Так ты убил или не убивал её?

– Я не знаю, – покачал головой Александэр. – Думаю, нет. Черти заставили меня твёрдо явить им своё намерение и… взяли живой.

– Вот потому-то ты и боишься сейчас! – воскликнула ведьма, прозревая всю суть его паники.

– И не сплю по ночам, – обречённо кивнул мэтр Сорен.

– А договор был исполнен? Ты получил свои деньги? – уточнила ведьма.

– Всё вышло, как и было написано, – вздохнул бургомистр. – Вскоре после подписания договора я получил неожиданное наследство. Но стать правителем не успел. Ты помнишь ту зиму посреди лета, когда колдовство пропало из мира?

Ведьма кивнула, кто ж мог такое забыть.

– С ним рухнули и мои надежды. – Мэтр Сорен разлил по чашам остатки водки, и глаза его увлажнились. – Власть Сатаны пала. Правитель Вирны сгорел в огне своего трона... И черти явились ко мне, объявив, что договор теперь соблюсти невозможно. И раз такой форс-мажор, я стану правителем Йоры, что тоже была когда-то столицей людей.

Ведьма хмыкнула. Запись об этом имелась в городских летописях, ещё на старом языке. Но из сегодняшних жителей никто уже и не помнил, что столица когда-то была здесь, в тихой, хорошо защищённой долине между высоких гор.

– А дочь? – спросила она.

– Черти сказали, что душу дочери вернуть уже невозможно, но ты бы видела их хитрые морды! – поморщился бургомистр. – Вот с той поры я и всматриваюсь в лицо каждой блондинки. Боюсь, раз я не стал настоящим правителем, душа её тоже могла как-то освободиться. И она мечтает найти меня и отомстить.

– И что ты планируешь делать? – Ведьма осушила чашу и посмотрела на винный шкаф с сожалением. Вряд ли бургомистр достанет вторую бутылку.

Бургомистр был слаб на выпивку. Его уже шатало, и глаза стали дикими.

– Повесить очередную тварь, что же ещё? – Он хлебнул водки и поперхнулся.

Та девушка из подвала – она смотрела на него так живо, так пронзительно. И с такой ненавистью, словно и вправду была его дочерью, лишённой души и пришедшей за ним, непутёвым отцом, чтобы увести в ад.

Но ведь так же нельзя!

Он же её отец! Он любил дочь! Он покупал ей платья и сладости. И порол всего один раз. За ложь…

Глаза мэтра Сорена увлажнились, когда перед внутренним взором встала десятилетняя девочка, уверенно врущая отцу, что не брала книги с его стола.

Он не разрешал ей читать запретные колдовские книги. Только сказки и романы про рыцарей.

Он был таким хорошим отцом. Так заботился о её будущем…

Бургомистр расчувствовался от водки и воспоминаний. Черты его хищного лица размякли, слёзы так и бежали за воротник.

– А ты не боишься бунтов? – Ведьма была чужда сентиментальности. – Вешать третью девку подряд… Сколько можно их вешать?..

– А что ты мне предлагаешь? – вскинулся мэтр Сорен. – Утопить её?

– Удави её тихо. Ночью, – предложила ведьма. – Нет девки, нет и возможной дочери. А пугать горожан?..

Бургомистр задумался.

– Казни… развлекают толпу… – пробормотал он неуверенно.

– Развлекают, – кивнула ведьма. – Но когда у них есть история. Будь девка отравительницей, убивший мужа… Или развратницей. Но она – никто. Её смерть не порадует людей, а вызовет разговоры о твоей жестокости.

– Но я… – Если бы бургомистр выпил меньше, он бы никогда не сказал такого, но водка сумела вызвать наружу сокровенное. – Но я хочу видеть, как она умирает!

– Так пойди со стражей. Пусть удавят её при тебе, делов-то, – хмыкнула ведьма. И сказала, покосившись на шкафчик: – За это можно б ещё бутылочку, а?..

Глава 6. Демон «из машины»

Ханна вертела в руках лёгкий кинжал, острый, словно игла.

Это был, наверное, даже и не кинжал, а стилет – с узким трёхгранным клинком, прямой крестовиной и круглым плоским навершием. Коротковатый для настоящего боя, он годился для самоубийства или подлого удара исподтишка.

Эх, где был этот стилет, когда Александэр пришёл в камеру? Когда он стоял так близко, что Ханна успевала прыгнуть вперёд, ударить под рёбра и…достать до его чёрного сердца!

А если он придёт ещё раз? Утром? Если снова оставит стражу возле решётки?

Но камзол его вышит толстой серебряной нитью. Под ним может скрываться кольчуга, а она не так уж опытна в обращении с кинжалом.

Вот если бы у неё было немного вытяжки из бледной поганки или белладонны, чтобы смочить лезвие… Вот тогда бы наверняка. Уколоть. И ждать, пока убийца издохнет в мучениях.

Ханна с сомнением посмотрела на уже бесполезное зеркальце. Она слышала, что клинок можно покрыть толчёным стеклом, но… Тогда нужно бы что-то липкое?

Смола? А где её взять?

Разве что… испачкать клинок в собственной крови. А потом дать засохнуть вместе со стеклянной пылью. Но будет ли толк?

Она провела пальцем по одной из граней клинка. Да, таким не зарубишь, надо колоть, как иглой.

Начальник стражи выше Александэра и крепче сложением. И на нём бычий колет из жёсткой промасленной кожи. Он не побоялся дать оружие в слабые женские руки. Наверное, даже мысли не допустил, что она убьёт не себя, а мужа.

Он не знает её беды, не знает, как болит и клокочет в ней месть.

Но хватит ли у неё сил убить Александэра? Может, начальник стражи прав и она слишком слаба?

Ханна прижала к груди остриё кинжала и надавила так, что выступила кровь.

Нет, она даже не думала убивать себя. Просто испытывала свой страх.

Мысль о том, что можно воткнуть стилет между собственных рёбер казалась Ханне глупой и отвратительной. Почему она должна умирать, если виноват он?

Раздались шаги, недовольные голоса, и Ханна спрятала стилет на груди.

Её камера была последней. Факел, положенный для тюремного «дня», был укреплён на соседней стене. Ей не станут оставлять на ночь даже этот маленький свет.

Так и вышло. Мимо прошёл стражник и снял факел со стены.

Потом остановился и уставился на Ханну. Видно, стражники судачили сегодня о новой пленнице.

Он ничего не сказал. Поглазел, молча развернулся и пошёл к выходу из подвала.

Почти тут же раздалось звяканье замка, и стало так темно, что Ханна ощутила себя попавшей в мешок из тьмы.

Начальник стражи… Как же его звали, Накиз? Видно, южанин, имя нездешнее… Он сказал ей, что нужно выждать, пока вся тюрьма уснёт, и тогда…

Ханна поднесла стилет к груди. Рассмеялась негромко: вот же дурной.

Уколола руку и измазала стилет в крови. Вынула зеркальце из оправы, нащупала миску для воды.

Стекло хрупкое, сколько-то она сумеет растолочь в миске навершием кинжала.

Она будет сражаться за себя и дочь как умеет. Если есть даже самый маленький шанс, неуловимый, как птичьи следы в небе, она всё равно попробует отомстить.

***

Глубинный демон-инкуб Ангелус Борн, единственный властитель Серединного мира людей, знал, что оставшиеся на Земле черти и бесы не рискнут просить у него аудиенции.

Потому он явился к ним сам, выбрав одно из любимых мест сборища ангонских чертей – трактир «У древа».

Явился для разнообразия голый и пылающий, как и было положено демону.

Ну и, конечно, распугал всю чертиную братию так, что она с воем кинулась под столы.

Борн подошёл к прилавку, за которым стоял посиневший от ужаса трактирщик, облокотился и стал разглядывать зал и дрожащих от ужаса «бюргеров», вполне себе человекообразных – смертному и не отличить.

За две зимы черти обжили и Ангистерн, и соседний Лимс. И тянули свои лохматые лапы к столице. У них было много «сборных» мест, и демон видел их все.

– Я слыхал, что черти решили править миром людей? – скупо поинтересовался Борн, разглядев, что в трактире нет ни одного смертного.

Он указал трактирщику на бутыль:

– Это что у тебя?

– Водка, сиятельный демон, – проблеял тот.

Тоже мелкий бес, не лучше чертей.

– Налей! – потребовал Борн. И приказал: – Лучше вылазьте из под столов, свиномордые. Как фурию ко мне подсылать – так вы рады. Кто? – он завертел головой, хотя прекрасно мог видеть любым местом своего тела. – Кто из вас решил сесть на трон правителя Серединного мира?

Дверь в трактир распахнулась, и толстячок в дорожном плаще и шляпе шагнул через порог.

– Я, – сказал он негромко. – Бин-Бен Зибигус, если тебе что-то говорит имя, хорошо известное в Нижнем Аду.

Старый чёрт не намекал, нет. Он делал вид, что не важно, сколько лет Борн проторчал в Нижнем Аду, сосланный туда Сатаной.

Понимал, что даже в опале демон не станет интересоваться делами чертей. Кто ОН, и где они… Пыль под ногами.

Борн кивнул. Бин-Бен был не из последних в своём клане, ему вдвойне обидно было застрять на Земле.

Видно бедняга обтяпывал здесь свои делишки и не сразу понял, что надо бежать. Вряд ли чёрт такого высокого ранга считал Землю хорошим видом на жительство.

Но Сатана, сражаясь с Борном, даже не вспомнил про верных своих подданных, успешно посещающих Серединный мир.

Он ушёл и захлопнул дверь в Ад. И черти застряли.

– Я слыхал о тебе, – кивнул Борн. – Но трон Серединного мира – не для чертей.

– Так что же мы? Будем прозябать здесь? – поморщился чёрт. – Сущие потеряют себя в безвластии. Мы не можем жить без правителя.

– Так выбирайте его из своих? – повёл плечом Борн. – Главу диаспоры чертей и бесов я готов признать и дать вам особую грамоту.

Бин-Бен Зибигус нахмурился.

Как это так? Он, значит, будет главой диаспоры, а какой-то человечек – правителем всей Земли?

– Вы хотите власти и над людьми? – хмыкнул Борн и повернулся к трактирщику: – Где моя водка?

Тот, застывший, опомнился, дунул на стакан, заставив его засиять, и налил без мерки.

Борн задумчиво посмотрел на отполированное магией стекло.

– Значит, магических затруднений вы не испытываете, черти? – он усмехнулся и что-то недоброе мелькнуло в его алых глазах. – Вы готовы жить в холоде, только зачахли без интриг и власти?

Водка испарилась под огненным взглядом Борна. Бин-Бен Зибигус молчал: всё и так было понятно.

Это был очень старый чёрт. В нём уже созрела и сдержанность, и какая-никакая стать, что обычно присущи демонам.

– На здоровье, повелитель, – подобострастно проблеял трактирщик.

Осмелевшие черти, увидев, что демон молний не мечет, стали выбираться из-под столов.

Борн оглядел внимательно доставшееся ему магическое племя: свиномордая чертячья мелочь да пара бесов – негусто…

Тут были не все, но вряд ли в других городах иначе.

Компания чертей оказалась разномастная: торговцы, лекари, наёмники, трубадуры и циркачи. Все хорошо одетые, сытые. Этакая местечковая интеллигенция. Жировая прослойка. Белая кость…

– Хорошо, – произнёс Борн. – Я найду вам занятие. Вы будете править и властвовать, но не миром людей.

Демон рассмеялся и исчез. И выжженное пятно осталось в память об этом визите на деревянной стойке, о которую он опирался.

***

Изваляв окровавленное лезвие стилета в толчёном стекле, Ханна успокоилась и задремала, завернувшись в плащ стражника, за которым он так и не пришёл.

Может, стыдился, а может, забыл. Ей же наконец было тепло и уютно. И успокаивала тяжесть спрятанного в лиф платья кинжала, завёрнутого в тряпку.

Проснулась она от шагов и скрипа решётки. Кто-то спускался в подвал.

«Уже утро? – вскинулась Ханна. – Так быстро?»

Ей казалось, что она едва успела заснуть. Неужели так коротка оказалась последняя ночь перед смертью?

Однако в тюрьме было тихо – прочие узники спали.

И Ханна поняла, что правитель передумал. Он решил убить её тайно. Видно, всё-таки что-то почуял или ведьма ему нашептала.

Ханна поднялась на ноги, чтобы встретить смерть лицом к лицу.

Шаги приближались. Уже можно было уловить свет факела. Единственного. Видно, Александэр хотел сделать всё как можно тише.

Ханна знала, что он тоже идёт со стражниками. Иначе они уже были бы здесь – здоровенные, широко шагающие мужики.

А вот муж всегда семенил, как баба. И руки у него были изнеженные, бледные.

Наконец свет факела позволил узнице различить группу из пяти человек: начальник стражи, двое его подчинённых, сам Александэр и… ведьма.

А она-то зачем? Тоже потянулась на запах крови?

Стражники пришли всё в тех же колетах, не позаботившись о более серьёзной защите своего тела. Делов-то – девку убить!

Вооружены они были короткими мечами. Спать вряд ли ложились, но все, кроме начальника стражи, были вполне бодры. Верно, прошёл всего час-другой от заката, и узников здесь запирали на ночь, как только краснело солнце.

По лицу Александэра было понятно, что он уже успокоился и пришёл просто удостовериться – беловолосая возмутительница спокойствия умерла.

Он пнёт пару раз её неподвижное тело и будет спать особенно сладко. И видеть светлые сны.

Ханна нехорошо усмехнулась и, дождавшись, пока откроют замóк и стражник с факелом осветит её камеру, провела рукою перед лицом, сбрасывая личину.

Александэр, уже занёсший ногу, чтобы перешагнуть условный порог, застыл, разом изменившись в лице. Он узнал сбежавшую от него супругу.

– Ты? – просипел он со свистом.

– Кто это? – вскинулась ведьма за его спиной.

– Пришёл, трус? – спросила Ханна, улыбаясь, словно змея. – Отвечай, что ты сделал с моей дочерью, мерзавец?! Ты продал её! Вот почему ты боишься каждой случайной блондинки, скотина!

Александэр в панике оглянулся на начальника стражи, но тот равнодушно созерцал происходящее, скрестив на груди могучие руки.

Неужели решил, что узница убьёт себя на глазах у бургомистра, раз не успела во тьме?

– Я всё про тебя расскажу! – Ханну охватило злое веселье. – Пусть слышат все узники! – закричала она во всю силу лёгких. – Ты продал дочь адовым тварям! Ты продал её живьём!

– Э… – проблеял Александэр, не в силах поверить глазам. Мысленно он давно похоронил Ханну. – Это была моя дочь! Я имел полное право её продать!

– Продать живую душу?! – закричала Ханна.

Стражники переглянулись. Такую жестокость даже они представляли себе с трудом.

В соседних камерах загомонили разбуженные узники. Не все успели расслышать слова Ханны, и теперь они шептали, передавая их друг другу.

– Что ты получил за неё?! – кричала Ханна в лицо оторопевшему мужу. Их разделяло всего четыре шага. – Вот эти тряпки? Трона хотел? Трона правителя тебе не видать! Ты не достоин даже куска пола, на котором стоишь!

– Замолчи! – пискнул Александэр.

– А ты убей меня?! – взвилась Ханна, делая первый шаг вперёд. Чтобы достать Александэра кинжалом, ей нужно было шагнуть ещё раз, а потом прыгнуть. – Убей? Или я всем расскажу, как ты обмочился, когда магистр Истерский узнал про твоё криворукое колдовство!

– Замолчи, женщина! – заорал Александэр.

Начальник стражи фыркнул.

Ведьма с интересом уставилась на покрасневшего от стыда бургомистра. Верно, прикидывала, сколько может стоить такая пикантная тайна.

Ханна подняла ногу. Ещё бы один шаг!

– А помнишь, как я стирала твои подштанники прямо на ярмарке, а, неудачник? Циркач предложил тебе побороться с медведем! Медведь только и успел на тебя рявкнуть, как его оттащили за цепь!

Стражники уже не прятали улыбок, и Александэр в ярости взвизгнул:

– Да задушите её, наконец!

Ханна так и не успела сделать второй, такой нужный шаг, но дальше тянуть было нельзя. Она бросилась вперёд, выхватывая стилет.

Начальник стражи качнулся ей навстречу, чтобы закрыть бургомистра собственным телом. Может, и не хотел, но работа его была такой – защищать всякую дрянь.

Он промешкал совсем чуть-чуть. Но этого промедления хватило, чтобы между начальником стражи и Ханной соткался из воздуха смуглый мужчина в кольчуге на кипенно-белую шёлковую рубаху.

От него шёл яркий свет и горячий жар, и Ханна отлетела назад, отброшенная не чьей-то рукой, а невидимой силой.

Она замерла, тяжело дыша, с ужасом разглядывая чужака с чёрными распущенными волосами и глазами, как два рубина.

– Глубинный демон! – выдохнула она.

Пришелец даже не посмотрел на Ханну. Он стоял к ней боком. Ему было куда интересней щупать горящими глазами испуганных стражников, посиневшего от ужаса Александэра и оторопевшую ведьму.

Ведьма беспомощно шевелила губами. Вряд ли она даже во времена своей силы видела так близко глубинных тварей нижнего ада, разве что чертей да мелких бесов.

– А вот и ужин! – провозгласил демон, ласково улыбаясь начальнику стражи.

Здоровенный мужик тут же безвольно опустился на колени, словно ему подрубили ноги. В глазах его застыла такая покорность неизбежному, что Ханна вскрикнула:

– Стой!

Демон повернул голову, и его взгляд прожёг тело Ханны до самых пяток.

– Ты – жена этого бледного? – Он указал на Александэра.

Ханна кивнула, сдерживая нервную дрожь.

Раздался стук падающего тела. Это Александэр потерял сознание от испуга.

Ведьма рядом с ним устояла, только подняла руки в охранном знаке.

Вот сейчас Ханна не назвала бы мужа трусом. Его противником была настоящая адская тварь. Она видела их на картинках. Именно эти твари чуть не пожрали людей тринадцать веков назад, когда мир людей был отдан под управление Сатаны.

Демон пылал, освещая тюрьму светом, что проникал сквозь тела и стены.

Ханне казалось, что она видит – вот душа начальника стражи, такая тёмная и грязная, выбухает над телом, дрожит и извивается, предощущая страшную муку.

Человеку хватило уже того, что демон назвал его ужином. Он умирал сам.

– Нет! Не надо! – прошептала она. – Не трогай его!

Её поразило внезапное безволие такого крепкого стражника.

Она боролась сейчас не за него, а против той страшной силы, заставляющей человека встать на колени и покорно ожидать смерти.

Демон улыбнулся женщине.

Несмотря на весь источаемый ужас, он был и ужасно красив. Как самый лучший и самый желанный мужчина.

Лицо и тело его были совершенны, голос благозвучен, поза дышала силой.

– Этот мягкотелый хотел убить тебя, смертная, – произнёс он ласково, и в животе у Ханны вдруг стало пусто. – Он взял бы тебя за голову и свернул шею. Я вижу это в его мыслях. Зачем ты заступаешься за него?

Демон говорил доброжелательно и разглядывал Ханну с обычным мужским любопытством, заставляющим мышцы её сжиматься.

Она никогда не ощущала такого теснения в груди в присутствии даже самых галантных мужчин, только наедине, когда разглядывала гравюры рыцарей в старых книгах.

– Стражник не более грешен, чем все остальные, – пробормотала она, ощущая, как сохнет в горле и дрожат колени. – У него есть старая мать, кто будет её кормить?

Демон вгляделся в бледное до синевы лицо начальника стражи и кивнул:

– Да, ты права, смертная. Он недавно обрёл мать с помощью колдовства… – Демон прислушался к чему-то неведомому другим и расхохотался: – Ай да черти! Какие выдумщики!

Начальник стражи стоял перед ним на коленях, не поднимая глаз. Пот стекал по его лбу и шее и падал на пол капля за каплей.

Человек ждал смерти, не реагируя ни на слова демона, ни на его смех.

Два его более молодых собрата застыли, словно две статуи. Как будто бы они потеряли сознание, но не упали.

Другие заключённые тоже почуяли исходящий от демона ужас. В тюрьме стало тихо. Только ведьма шлёпала губами, пытаясь произнести охранную молитву.

– Встань! – приказал демон начальнику стражи. – И подними вон того! – Он указал на лежащего без чувств Александэра. – Смертная права – на ужин надо выбирать самых порочных из мягкотелых, они легче ложатся на желудок.

Демон улыбнулся и, видя, что стражник так и стоит на коленях, возвысил голос:

– Встань, я сказал! И приведи в чувство того, расшитого!

Говорят, что иные и на эшафот восходят вприпрыжку. Но встать с колен начальнику стражи удалось не враз.

Он справился. Он был хорошим бойцом.

Поднялся, держась за решётку, доковылял до Александэра. Сел рядом с ним на пол. Стал хлопать по щекам, пытаясь привести в чувство.

Ханна стиснула рукоять кинжала: неужели дочереубийца не сдох от страха?

Глава 7. Выбор

«Умри же, умри» – молилась Ханна.

Но бургомистр открыл глаза.

Демон ухмыльнулся, и камера вдруг осветилась так ярко, что у Ханны потекли слёзы.

– Я – Ангелус Борн! – провозгласил демон громко и пронизывающе, и стены подвала угрожающе дрогнули, отзываясь его словам. – Я новый владыка вашего мира! Я бился за него с Сатаной и победил. Сейчас я желаю посмотреть на того, кто хотел сесть на трон повелителя людей. Встань же!

Александэра словно подбросило.

Теперь он стоял на ногах, но дрожал так, что напоминал Ханне тряпичную куклу.

– Почему ты решил, что достоин трона, смертный? – спросил демон с усмешкой.

– Я… Я п-пра… правитель по крови! – проблеял Александэр, тщетно пытаясь возвысить голос.

– А что, у родственной крови какой-то особенный вкус? – уточнил демон ехидно.

– Е… Есть п-п-права на-на-следования… – Александэр начал заикаться от страха.

– Они не соблюдаются в вашем мире, – отрезал демон. – Так что права по крови мы отметаем. Какие ещё права ты можешь предъявить на трон, человечек?

– Я... Я… – лепетал Александэр.

«Сейчас он скажет, что отдал за право сесть на этот проклятый трон дочь! И демон признает это законным! – поняла Ханна. – Для демона душегубство – обычное дело…»

– Он убийца! – выкрикнула она в бессильном гневе. – Он продал душу дочери за право наследовать трон! Радуйся, он – такая же тварь, как ты, демон! Только вы, адовы твари, можете продать родное дитя! Если бы у тебя были дети, ты и тогда не понял бы горе матери!

– У меня есть дочь, – нахмурился Борн, резанув Ханну глазами.

– Наверно, ты хорошо пообедал ею сегодня! – огрызнулась она, глотая слёзы.

Демон сделает Александэра правителем! Всё было зря! Зря! И магия зеркала. И кинжал! У неё нет оружия против этого проклятого мира!

– Она… лжёт. – Александэр икнул. – Я не убийца! Я всего лишь купил право претендовать на трон... Это была и моя дочь... Нигде не написано, что я не могу сделать с ней всё, что угодно.

Он уповал на закон, ибо в законе и в самом деле нигде не прописано, что отец не имеет права продавать душу своей дочери.

Демон должен был признать это!

Ханна закрыла лицо руками, чтобы не видеть торжествующее лицо ведьмы.

Демоны всегда соблюдают закон! Правила не нарушены! Александэр всё-таки станет правителем Вирны и заберёт с собой старую Иссият, чтобы в мире снова воцарилась власть ковена ведьм!

Борн, однако, молчал, грозная тишина в камере ширилась, и Александэр тоже заткнулся.

Ханна отняла от лица руки, смахнула со щёк солёные капли.

– Отчего ты так плачешь, смертная? – неожиданно ласково спросил демон. – Я помешал тебе отомстить? Ты хотела убить мужа – так бей!

И он шагнул вбок, освобождая Ханне дорогу.

Растерявшаяся женщина подняла враз отяжелевшую руку с зажатым в ней стилетом. Она ожидала чего угодно, только не этого.

Бить?

Стилет заблестел в неверном свете факела, словно призрачный. Его лезвие было испачкано кровью Ханны и покрыто мелкими блёстками стекла.

– Бей! – приказал демон, и Александэр съёжился под его огненным взглядом.

Ханна посмотрела на мужа. Жалкого, дрожащего. Шагнула к нему и занесла кинжал.

Да, пару минут назад она готова была не то что зарезать его – разорвать голыми руками.

Но теперь, когда её истерика изошла слезами, Ханна не понимала, как можно взять и убить человека. Пусть даже и ненавистного.

Она же должна ударить? Должна! Александэр виноват, он продал Софию чертям!

Рука дрожала. Ханна смотрела то на лицо мужа – на его губы, беззвучно силящиеся оправдаться, на дёргающийся кадык и белоснежный платок на тощей шее.

Платок не защитит от стилета. Нужно бить в шею, чтобы наверняка.

Она взмахнула кинжалом и… опустила руку.

– Ну, бей же! – поторопил демон. – И я покушаю. Душа-то освободится – и будет мне ужин.

Александэр, услышав эти слова, даже дрожать перестал. Он просто остекленел, превратился в согбенную восковую статую.

Ханна нависала над ним, таким жалким и раздавленным страхом, и стилет всё тяжелел в руке.

Это что же, она убьёт Александэра и демон тут же пожрёт его душу? Вот прямо здесь и сейчас?

Да, муж заслужил эту кару. Но сумеет ли она сохранить сердце, наблюдая эту справедливую, но дикую смерть?

Рука Ханны дрогнула, и она опустила стилет.

– Я убила… – выдохнула она. – Я уже убила его в своём сердце. Мне не нужны больше ни его гнилая душа, ни дрожащая плоть. – Женщина посмотрела в голодные глаза Борна и содрогнулась: – Если хочешь, жри его сам, демон, но я тебе не палач!

Она уронила стилет и вытерла о бедро мокрую от пота ладонь.

Демон рассмеялся, и стилет, закружившись осенним листом, сам лёг ему в руку.

– Мне не нужны палачи, смертная, – произнёс он. – Мне нужен тот, кто будет сидеть на чёрном троне и управлять миром людей согласно моим приказам. Обещаешь ли ты примерно служить мне?

– Да куда же я денусь? – устало пожала плечами Ханна, не понимая, при чём тут служба и трон.

Он что, предлагает ей стать поломойкой в своём дворце? Или подстилкой для свиты?

– Посмотри – я узница, – добавила она горько. – У меня нет свободы. Я служу любому, кто сумеет задрать мне юбку.

– Мало кто посмеет задрать тебе юбку, если ты будешь сидеть на троне правителя, смертная, – пояснил демон, разглядывая стилет.

Ханна оторопела. Может быть, этот страшный Борн шутит?

– Ты хочешь, чтобы миром людей правила женщина? – удивлённо спросила она. – Такого не было никогда за последние тринадцать веков.

Она не могла поверить ему. Законы людей похуже законов ада. Маги будут оскорблены, ведь не смеет безродная баба…

Александэр вдруг хрипло предостерегающе вскрикнул, мелькнула тёмная рука…

Ханна отшатнулась…И на землю упал кинжал, покрытый давно засохшей кровью, а следом – тело старой Иссият.

Уже по неестественно повёрнутой голове было ясно, что ведьма мертва окончательно и бесповоротно. Но это был ещё не конец.

Над телом ведьмы поднялось что-то бурое, вроде кровавого тумана. Оно забурлило и с жалобным птичьим криком стало кипеть и испаряться, пока не истаяло всё.

Так погибла душа главы ковена здешних ведьм.

Иссият не смогла вынести даже мысли о том, что какая-то дура сядет на трон Серединного мира. Не побоялась пойти против воли глубинного демона. И проиграла.

– Хороший ужин, – констатировал демон, облизывая губы. – Порочные души – лучшее лакомство. Я ждал: кто из вас окажется достоин стать моей пищей. И я доволен. Радуйтесь, смертные: теперь я сыт.

– Убийца… – простонал Александэр, уставившись на тело ведьмы. Потом поднял глаза на Ханну и закричал: – Ты убила меня!

Неужели он помешался от страха? Решил, что Ханна всё-таки нанесла удар и это он сам валяется сейчас на полу? У него всегда было такое развитое воображение.

Муж покачнулся и в третий раз обрушился на пол.

Ханна не сдержала нервной улыбки: Александэр всегда был трусом. Вот и теперь он бежал с поля боя.

Она не сумела его убить, но жалеть больше не могла.

Демон задумчиво посмотрел на кинжал, оброненный ведьмой, потом на стилет Ханны.

– Кровь матери и дочери! – объявил он. – Хороший залог. Я не ошибся в выборе правительницы, женщина. На трон сядешь ты. Да, ты одержима местью и потому тоже порочна, но это лучший вариант из… – он посмотрел на Александэра, – …имеющихся.

– Но я не хочу! – выдавила Ханна, не понимая, как у неё хватает сил перечить глубинному демону.

Только что Борн сожрал ведьму. Стражники, не раз видевшие смерть, стоят, словно мёртвые. Вся тюрьма молчит, как один человек, а она…

А на что ей сдался этот проклятый трон?

Власть – это та же тюрьма. Без любви, без близких… Страшная золотая клетка. Пусть лучше демон сожрёт и её, чем жить без цели и без любви, угасая на троне!

– Мне противна твоя власть, демон! – выкрикнула Ханна в лицо Борну. – Противен ты, сожравший старуху!

Она обхватила себя руками и замерла, ожидая смерти.

– А это тем более замечательно, – ухмыльнулся демон. – И не смей мне перечить, женщина. По крови на кинжале я вижу, что твоя дочь жива. Если ты будешь служить мне верой и правдой, я позабочусь о её душе, даже если она утратила тело.

И тут сердце Ханны в первый раз отозвалось в эту ночь. Стукнуло и зачастило.

Обманывает ли её демон? Да даже если обманывает, пусть лучше будет обман! Сон! Пусть София получит самый малый, самый крохотный шанс!

– Но разве такое возможно? – тихо спросила Ханна, боясь осознать, что ослышалась, неправильно разгадала слова.

– Возможно всё, была бы цель, – пожал плечами демон. – Но ты должна это заслужить, смертная.

Александэр застонал на полу, и Ханна вздрогнула.

Муж всё-таки не умер, струсив и тут. Решив перележать самое страшное.

– А он? – спросила Ханна, указав на Александэра. – Что ты сделаешь с ним?

– Возьму с собой, – ухмыльнулся демон. – Он так труслив, что забавляет меня. Возможно, он доживёт до завтрака. Или до обеда, если сумеет меня развлечь. Или ты всё-таки хочешь добить его? – Он пристально посмотрел на Ханну своими пылающими глазами. – Твой муж сейчас в очень подходящем состоянии, женщина. Убежать он не сможет.

Ханна посмотрела на Александэра и поняла, что ещё никогда не видела такого жалкого и противного зрелища.

– Хочу, – призналась она. – Но я не убийца. Я хочу, чтобы его судили и посадили в такую же клетку, как у меня. – Она кивнула на решётку своей темницы. И пусть он сидит там вечно.

– В клетку? – переспросил демон и кивнул. – Это можно. Я посажу его в клетку, если ты сядешь на трон. И он будет сидеть там столько, сколько ты сумеешь удержаться у власти.

Удержаться? Ханна пожала плечами.

– А дочь? – Она замерла, ожидая ответа.

– Если будешь вести себя правильно, мы поговорим и об этом. Ровно через год от этого дня.

– Через год? – ужаснулась Ханна. – Но она может погибнуть за год!

– Зачем чертям уничтожать такой прекрасный залог? – пожал плечами демон. – Раз твоя дочь уцелела, ничего ей теперь не сделается. Ад-то закрыт, а в Серединном мире особой ценности живая душа не имеет. Докажи, что ты способна служить мне, и я попробую выкупить твою дочь у чертей.

– Хорошо, я согласна. – Ханна склонила голову.

У неё не было выбора.

– Тогда идём со мной, смертная женщина. – Демон протянул руку.

Ханна несмело коснулась его горячих пальцев. Рука её сразу согрелась до самого плеча, и сердце отозвалось болью.

– А они? – Ханна оглянулась на стражников.

– Если хочешь, они забудут.

– Забвение сродни смерти, – содрогнулась Ханна.

– Тогда заберём их с собой и пусть служат тебе, правительница?

Ханна посмотрела в остекленевшие глаза начальника стражи, на догорающий факел в руках одного из стражников.

Она уже привыкла к их лицам. Они были ей хоть чем-то знакомы. Один – даже по-своему пожалел.

– Возьми их, – попросила она. – И не забудь мать начальника стражи. Может быть, они сочтут это злом, когда очнутся. Но ведь они будут служить правительнице…

Демон кивнул. Пальцы его крепко сжали ладонь Ханны. И тут же стены тюрьмы померкли, расплылись и превратились в дворцовые, украшенные гобеленами!

Ханна вскрикнула.

Она была в высоком сводчатом зале с колоннами.

И чёрной глыбой высился впереди трон.

Часть II. Что наверху, то и внизу

Второй принцип герметизма гласит – как вверху, так и внизу.

Жизнь правителей подобна жизни их подданных. Нет ничего неизвестного в мире сильных: знаешь ступеньки – шагай.

Далёкие звезды кружатся подобно нашему солнцу. Боги не лучше людей. Изучая малое, мы понимаем большое.

Глава 1. Недобрые вести

Диана проснулась за два часа до рассвета.

Ночь была слишком холодной для первого летнего месяца. От окна дуло, а сквозь плохо закреплённое в раме стекло явственно доносились рёв ветра и шум бурной горной реки Неясыти.

Однако это не означало, что к утру не распогодится – предрассветный ветер был частым гостем на острове Гартин.

Девушка тихонько спустила с кровати босые ноги. Прислушалась. Кухарка Малица шумно сопела на лавке у противоположной стены – предутренний сон крепок.

Пол был ледяным, но Диана, чья душа зародилась в верхнем Аду, не замечала холода. Она стянула со стула штаны и рубаху и проскользнула в дверь.

В доме для прислуги она прожила всю зиму. В тесной комнате кухарки Малицы.

Слуги считали, что юной барышне негоже жить в колдовской башне, и отцы, а их у Дианы было два, не стали спорить. Саму девушку никто не спрашивал.

Да она и говорить тогда не могла, только плакала, забравшись с ногами на лавку и закутавшись в плед. Ей было страшно в чужом незнакомом мире.

Кожа Дианы болела от сжигающего изнутри жара, человеческая еда вызывала тошноту, воздух царапал горло.

Она молча глотала слёзы и не просила о помощи.

Никто не мог ей помочь. Путь в Ад был закрыт для неё, мать сырая земля – тоже не принимала.

Диана не знала, кто она и зачем ей жить? И когда становилось совсем невмочь, она выходила босиком во двор и долго стояла на снегу, пытаясь остудить внутренний жар.

Но зима в тот год была долгой, тело притерпелось к душевному жару, а душа притёрлась кое-как к телу, и боль притупилась.

На воздухе ей было легче. Диана задыхалась в тесной душной комнате и проводила там только необходимые часы сна.

Вот и сейчас она прокралась по коридору, навалилась плечом на тяжёлую дверь, забухшую от сырости, жадно вдохнула свежий холодный воздух.

Воля! Вот то, чего ей всегда не хватало!

Диана вытащила меч, припрятанный в сенях за пустой кадкой, и босая выбежала на двор.

– Эй! – крикнула она и постучала в пристройку, где спали подручные конюха. – Вставай, рыжий!

Подручных у конюха было двое.

Петря – бойкий, чернявый и слегка трусоватый, и Малко – рыжий и красивый увалень.

Руки-ноги у него вдруг выросли разом весной, как бывает у щенка от крупной собаки, и сам он словно бы потерял над ними власть. Махал беспомощно мечом, как кухарка.

Но Малко Диане нравился – у него было печальное лицо и глаза, как у оленя с длинными огненными ресницами. И он никогда не врал, в отличие от шустрого мелкого Петри.

Крик разбудил прачек, и Диана нахмурилась: как бы и конюха не разбудить. И «эту»…

«Этой» она называла новую девку отца. Человеческого отца, Фабиуса.

Не мог и семнадцати зим прожить без той, что родила ему сына. Тут же запал на простолюдинку!

Назвать ненавистную Алиссу бабой, у Дианы язык всё же не поворачивался. Она стыдилась грубых слов, видя, что второй отец, демон Борн, совсем им не радуется.

Да и не бабой была Алисса, ведь не крестьянка же, а мещанского сословья. И всё-таки…

Эта Алисса свалилась, как снег на голову. Припёрлась вместе со снегом.

Борн, второй отец, адский демон, которым Диана втайне очень гордилась, прозрел, что девка нужна Фабиусу, потому её и не выгнали.

А надо было бы выгнать! Ведёт себя на острове, как госпожа, бродит везде!

А теперь «эта» ещё и понесла, как призовая кобыла. Глазами хлопает, пузо пучит…

Зимой-то она больше дома сидела, в тепле, а с весны – совсем житья от неё не стало. Куда не пойди – везде на «эту» наткнёшься, остров-то маленький.

Диана засопела сердито и постучалась к парням в окно веранды.

– Открывайте, олухи!

Надо теперь и Петрю будить. А можно бы и без него.

Но придётся тащить в лес обоих олухов! А меча-то всего два! Вот незадача…

***

Алисса вышла во двор едва рассвело. Всю ночь ей худо спалось, тянуло спину и живот, знобило.

А утром она заметила, что живот опустился вниз, и пора было уже посылать за повитухой, а то теперь и гляди – со дня на день дитя постучится.

Фабиус и сам мог бы помочь ей родить. Алисса видела, как он принимал роды у кобылы, и оценила сноровку. Но она всё также смущалась его.

Отдавалась-то робко, по девичьи. А уж допустить к женской тайне…

Родов Алисса не боялась, какой-никакой опыт у неё был. Она уже пожила замужем в Ангистерне и родила дочь, к несчастью, не дотянувшую и до двух лет. Но помнила, каково это – маяться по последним дням с животом.

И в этот раз её тоже тянуло гулять и побольше быть на ногах, хотя прачки советовали после опущения живота лежать в постели до самых родов.

Но ходьба успокаивала Алиссу. А ей сейчас нужен был прежде всего душевный покой.

Неуютно ей было на острове. Два года прошло – а не прижилась.

Всё казалось, что Фабиус охладел, а его странная дочка, что наполовину демонёнок, затаила какое-то зло.

Потому Алисса встала раным-рано, ещё по утренней серости, оделась, прихватила вчерашнюю лепёшку и кусок козьего сыра и ушла по мосту в деревню.

Погулять, поговорить с тамошней повитухой, возьмётся ли она за помощь в родах или посылать в Лимс? Да и просто успокоить тяжёлые мысли.

Утро выдалось заполошным, и никто Алиссу не хватился.

***

Гонец въехал на мост через Неясыть к обеду.

Наверное, он покинул Лимс, как только открылись коровьи ворота. Вон, и перо растрепалось и запылилось на шляпе, и кобыла по бабки в засохшем коровьем дерьме.

Пришлось бедолаге скакать вместе со стадом, под мычание да под свист пастушьих кнутов.

Конюх Троим только ложку занёс над горячими щами с крапивой, щавелем и куском прошлогоднего сала, и тут нате вам – извольте впускать.

Без впускающего-то мост вздыбится, и гонец улетит в воду. А Неясыть – река бурная. Поди, ведь не выплывет бедолага, к рыбам пойдёт, чтобы икру шибчее метали. Вот же незадача, принесло не ко времени.

Троим опустил ложку, вздохнул: сейчас бы Малко послать, али Петрю. Но помощнички с самого утра запропали. Как отведали блинов со сметаной, так их и смёл чем-то Фома Акинский, что в Лимсе кольчугами торгует. Да оно и понятно – чем, огненными глазами магистерской дочки Дианы. Ох, и отведают сегодня кнута!

Конюх встал, перепоясался потуже, чтобы живот не крутило от голода, и зашагал к мосту. Мажордом-то со вчера в Лимсе, приходится конюху «ворота» магические открывать. Хотя – какие там ворота – калиточка.

Вот ведь как: нигде магии нету, а на острове – любым местом ешь.

Ну а как иначе, коли тут самый натуральный демон живёт? Страшный такой, глаза красные, огненные. Но не злой, книжки любит читать да домашнюю водку пить. Одно слово – демон.

А вон и гонец на мосту. Припёрся не ко времени. Ждали тут его что ли?

Впустить-то гонца конюх впустил – красномордого, крепкого, на белой кобыле виренских кровей, плохо кованой на переднюю левую.

А к магу не допустил. Кликнул Миленку – лепёшек ему принести и молока: пущай пока перекусит гонец. Да и маг пока отобедает, чтобы не злой был.

Ну и доедать пошёл свои щи конюх. И так ведь простыли. Да и забыл про гонца. Закрутился.

Мажордом-то в Лимсе. А пегая кобыла полыни наелась, и ребятня хомут утащила играться.

В общем, забыл конюх Троим про гонца. Он же – не мажордом.

***

После обеда магистр Фабиус спустился к реке, посозерцать для пищеварения серую ледяную водицу и сам узрел чужака, спящего в теньке под сиренью.

Хоть и лето, а река ледяная, горная. И земля-то у реки – как лёд холодна. Потому под сиренью для ребятни был сделан деревянный помост, чтобы не постудились. Вот там и прикорнул гонец, завернувшись в плащ. А плащ был приметный – поездная виренская служба.

Магистр глянул на плащ да опустил уже занесённую над медальоном руку.

С тех пор, как магия ушла из Серединного мира, он помучился с месяц без неё, как без рук. А потом Борн сжалился да наделил магией остров. И зарядил медальон. Связал его с силой стихий, которая никуда из Серединных земель не делась.

Да и магия, впрочем, не то чтобы прямо на нет изошла. Просто в словах её осталось так мало, что годились они теперь разве что менестрелям.

Иначе теперь колдовать приходилось. Не заклинаниями вязать, а говорить со стихиями. А ещё – взывать именем Борна, что казалось магистру Фабиусу особенно позорным и жалким. Словно милости каждый раз просить.

Борн был самым первостатейным глубинным демоном. Вся его лёгкая мерцающая кровь уже была магией. Он и заключил новый договор со стихиями, перевернул в очередной раз жизнь людей, чего те по своему обычаю не заметили.

Ну, пропала из мира магия. Ну, зима затянулась. Ну, обрушились в Ад сатанинские чёрные церкви, да разбрелись священники.

И что теперь надо делать? Да жить, вот что. Они и жили.

Одни магистры страдали. Потеряв магию, они лишились работы и уважения. Многие еле сводили концы с концами.

Да что многие? Почитай, все. Но не Фабиус, в башне которого обитал теперь всемогущий демон Борн.

Деться демону было некуда, в Аду отщепенца не принимали. Да и дочка…

Вышло так, что сын магистра Фабиуса, Дамиен, и сын Борна, Аро, слились на земле в единую суть. И суть эта оказалась женской.

Теперь у мага и демона была на двоих одна дочь – красивая и своенравная Диана. Такая же необузданная, как стихии.

Без Борна магистр Фабиус не справлялся ни с дочкой, ни со стихиями.

Стихии людям не доверяли. Кто может договориться с пожаром? А с бурной Неясытью?

Вот так же не доверяла людям и Диана – порождение человека и демона. Что б их, эти стихии, гэпнуло, рэпнуло и перекодубасило.

Нет, в целом Фабиус был рад, что договор с Сатаной о Магистериум морум был разорван, что земля под его ногами стала настоящей, а не иллюзорной землёй.

Но вранья-то от этого в мире меньше не стало. И зла меньше не стало. И горя.

Он вздохнул и потрогал гонца носком сапога.

– Вставай, дурак!

Гонец сладко хрюкнул, и повернулся к магистру тылом, поплотнее наворачивая на себя плащ.

– Вставай, говорю! – возвысил голос Фабиус. – А то прикажу кинуть тебя в Неясыть для освежающего купания!

Гонец заёрзал и забурчал, приподнялся, щурясь и намереваясь рявкнуть на мешальщика, но вдруг пробудился достаточно, чтобы опознать магистра, и, испуганный, подскочил, запутался в плаще, свалился с помоста и покатился с крутого бережка к реке.

– Сам купаться пошёл, – констатировал Фабиус.

Он кликнул конюха, чтобы вытащил дурака-гонца, а сам пошёл по тропинке к домашним постройкам. Пора было проведать дочку.

С утра-то магу было не до Дианы. Ездил со свеженанятой артелью плотников лес смотреть. Хотя, какая там артель – отец да два сына. Правда, взрослые оба уже, бородатые.

Плотники понадобилась как раз по дочкину душу. Всю зиму она прожила в комнатушке кухарки, пора было пристроить ей отдельный флигель.

Строить решили из сосны, что росла выше по реке, ближе к Лимсу. Рубили зимой, до сокодвижения. Теперь пора было сплавлять к острову. А уже на острове шкурить.

Если кору не снять, то в ней обязательно заведется шашель, который потом будет грызть пристройку. Не магией же его гонять?

Вернулся маг на остров к обеду, но Диана к столу не вышла.

Искать ее магистр не пошёл – щи бы остыли. Щи с крапивой да с солониной – сильно удавались кухарке. А тут ещё куры, отведав рубленной крапивы, так занеслись, что хватило яиц и на пироги, и на драчёну.

Магистр пообедал славно. Видно, и совесть его насытилась и задремала, отведав пирогов с рубленым молодым луком да яйцами.

А вот сейчас совесть встрепенулась, и Фабиус побрёл искать дочку. Заглянул в кухаркину комнату, но Малица уже ушла в лес за крапивой. Может, и Диану с собой взяла?

Ладно, к вечеру свидятся. В конце концов, не Борна же кликать, чтобы дочку найти?

Вот же бесовское отродье, а не девка! И медальон её не брал, если не хотела, чтобы один из отцов увидел, чем она занята!

Тут как раз привели гонца – отмытого и переодетого в сухое. Прачки и привели. Прямо к кухарке.

– Чего тебя принесла нелёгкая? – строго поинтересовался у него магистр Фабиус.

В кухаркиной комнате было светло, от створок окна плясали разноцветные блики.

Гонец печально опустил голову.

– Ну? – поторопил маг.

Гонец всплеснул руками.

Из его испуганного бормотания магистр с трудом понял, что свиток с письмом парень снял вместе с мокрой одеждой, что надо вернуться за ним, принести.

Он махнул рукой – иди мол, а сам направился в башню. Гонец – дело официальное, нужно принять, как должно.

Огонь в камине вспыхнул ярким колдовским пламенем. Магистр Фабиус использовал щепотку магниевой стружки. Чисто для устрашения неуча.

– Ну? Нашёл письмо? – громко спросил магистр, видя, что испуганный гонец прилип глазами к камину.

На его одутловатом со сна лице было написано: «Как же так? Магия ведь исчезла? Недаром говорят, что Фабиус – магистр особенный. Он и в горе всё сохранил, приумножил. И дружит с демонами…»

Фабиус поморщился. Гонец вздрогнул и, опомнившись, протянул ему кожаный кошель.

Магистр открыл кошель и вытащил мокрый свиток.

Уже чуя недоброе, он развернул новенький пергамент и удостоверился: буквы все расплылись, прочесть совсем ничего невозможно.

– А на словах-то что передать велели? – грозно спросил он.

Гонец замотал головой, испуганно пуча глаза: верно, заталкивал язык поглубже в горло, чтобы магистр не проклял его немотой.

Вот же дурак, будто помогает такое от немоты! Сплошь суеверия!

Магистр сердитым взмахом руки отослал гонца и взялся сушить письмо.

Но и это не помогло.

А до Вирны даже колдовские вороны летали четверо суток. А нового гонца посылать – это декада в один конец. Не через Пустошь же он поедет.

И что теперь делать?

Узнать, что было в письме, мог сейчас только Борн. Но взывать к нему магистр не собирался. Не звать же демона из-за каждой мелочи?

Если смотреть в самую глубь, дело было сроду не в Борне. Магистр просто тяготился собственной слабостью и никчёмностью. И его ужасно раздражало то, что без Борна он теперь, как без рук.

Он сердито сунул письмо в сундук – пусть полежит. Глядишь, демон и сам объявится. Не горит же огнём эта Вирна?

Понятно было только одно – письмо от Совета магистров, печать-то не размокла. И что вести в письме дурные – это тоже было понятно. Зачем слать гонца через полстраны с добрыми-то вестями?

Тем временем день склонился к вечеру, а дочки всё не было. Вот уже и Малица с прачками вернулись из леса с огромными корзинами свежей крапивы. Диану они с собой вовсе и не брали.

Магистр занервничал. Ему всё ещё непривычно было не знать, что делает дочка.

Диана всю зиму показывала свой норов, всё старалась уединиться. Борн терпел, и магистру тоже приходилось терпеть – не хуже же он демона?

Постепенно Фабиус вернулся к занятиям магией. Борн показал ему пару трюков, кристалл магический зарядил, но с ним ещё нужно было поладить.

Привычная магия умерла. Требовалось всё создавать заново, всю магическую науку.

А пока результаты колдовства были неявными и противоречивыми – то выходило просимое, а то и другое совсем, чего не просил.

Маг вышел во двор и увидел, как к мосту подъехал возок с мажордомом на козлах.

Старик почему-то не взял вчера с собою мальчишек конюха, сам взялся гнать кобылку до Лимса. Сдурел, что ли, старый?

Маг пошёл ему навстречу.

Мажордом должен был привезти из библиотеки книгу по рукоделию для Дианы. И привет от архивариуса.

Магистру любопытно было, прижился ли при нём демонёнок Хел, которого он ещё по осени послал к нему с наказом и амулетом.

И тут он услыхал от конюшни свист кнута, а затем резкий мальчишеский крик.

Кинулся посмотреть и наткнулся на Малицу.

– А хозяйка-то где? – спросила она встревоженно. – Ни к обеду не вышла, ни к ужину.

Глава 2. Пергамент и магия

Старый чёрт Бин-Бен Зибигус мерил шагами комнату в своём загородном доме. Он любил одиночество, хотя завёл в человеческом мире семью. И не одну.

Пару лет назад, устав от суеты домашних, Зибигус перебирался на пару недель в Ад. Теперь он уединялся в маленьком домике недалеко от столичной Вирны.

Говорил, что уезжает туда по делам. Впрочем, в одной из семей он всегда числился «уехавшим по делам». Так уж сложилось.

Бин-Бен Зибигус был женат дважды. Одна его семья жила в Лимсе, другая в Ангистерне. В одной у него рос сын, в другой дочь. Уже не младенцы – юноша и девушка, погодки.

Жёны не знали друг о друге. Чёрт понимал, что смертные женщины ревнивы, как старые чертовки. Не перенесут даже вида соперницы. И знакомить их пока не собирался.

Дочку и сына, прижитых с земными женщинами, он по-своему любил. И очень мечтал передать им тайное своё мастерство – искусство магии.

Но магия в детях пока никак не проявилась, несмотря на толику адской «крови», и отец втайне страдал.

Он очеловечился на земле. В Аду новорожденный сущий – бесформенный неразумный комок. Только разменяв первое столетие, он может претендовать хоть на какое-то место в адском мире.

У людей младенцы умны и забавны с самого рождения. Быстро растут. Ласковы. Говорить начинают в первый же год. А души у них такие нежные и светлые – глаз не отвести.

Сначала Зибигуса радовала мысль, что все эти новые души – его личная собственность. Потом он постепенно привязался к малышам, видя в них продолжение самого себя. Пусть и неполное, но такое забавное.

А вот отсутствие у детей магических способностей пугало его.

Магия помогла бы детям уберечь себя в жестоком мире смертных. Но как им её передать?

Бин-Бен Зибигус так задумался, что не услыхал робкого стука в дверь.

Стучался слуга. Он выждал и вновь ударил деревянным молоточком в двери гостиной.

– Войди, – буркнул чёрт и сердито уставился на худого лохматого парня с красными от недосыпа глазами.

Для Зибигуса было обычным делом не спать по ночам. И если он забывал отпускать слуг, те маялись всю ночь – а вдруг хозяин чего прикажет?

– Ну чего тебе ещё? – буркнул чёрт. – Опять торчишь под дверями? Принёс бы наливки да шёл спать!

– Там в ворота стучали, – робко сообщил слуга и протянул чёрту пергаментный свиток. Простецкий такой, без печати и ларца.

И от кого же такое странное послание? Словно автор его уверен – и без печатей поклонятся?

Бин-Бен Зибигус уставился на свиток, пытаясь прозреть, что же в нём, но не преуспел. И это тоже безмерно удивило его.

Он осторожно развернул пергамент и уставился на… выжженные буквы!

«Срочно прибыть в столицу!» – вот что там было написано одним уверенным огневым росчерком.

Написать огнём, который не сжёг бы тонкую телячью кожу, но оставил на ней тёмные дорожки букв, мог только искуснейший демон. Пресловутый Ангелус Борн, проклятый Сатаной, но овладевший теперь земным миром!

Старый чёрт повертел пергамент и вздохнул: «Чего уж теперь роптать? На то и правитель, чтобы склониться пред ним. Какая разница, кто этот Борн и откуда?

Ну да, он изгой, но ведь при всём при этом – самый настоящий глубинный демон. Других его сородичей на земле сейчас нет. Кроме Алекто, разумеется.

Но демоница на троне? Баба?!

Бин-Бен Зибигус кивнул сам себе и приказал слуге:

– Вели карету готовить. И шестерых для охраны, верхами. И отправь посыльных в дома почтенных Ибилисимуса и Крохта, пусть от себя кого-то пришлют или сами со мной собираются. Скажи, что новый правитель зовёт меня в Вирну! В карете им места хватит, если решатся ехать со мной.

– Правитель? – Слуга округлил глаза: какой правитель? Его же вроде как нету?

На лице его было написано, что трон в Вирне уже вторую весну стоит пустой, людишки шалят и бунтуют.

Слуга не верил, что глупые маги выбрали наконец правителя, но вслух не сказал ничего. Он очень дорожил этим местом, весьма спокойным в тяжёлое для мира людей время.

Здесь он был защищён от разбойников и бунтовщиков. Все соседи знали, что господин Зибигус магии не растерял, и сунуться пограбить его поместье боялись.

Чёрт заметил сомнения слуги, усмехнулся про себя, но объяснять ничего не стал.

Для сущего из адского мира, кого бы ни посадили на трон магистры, настоящим владыкой мог считаться только сам демон, Ангелус Борн.

Его Бин-Бен Зибигус и назвал сейчас правителем.

Свои поймут. А объяснять черни он и не нанимался.

– Передай, что я сказал! – рявкнул чёрт. – Дальше – не твоего ума дело!

Слуга кивнул и выскочил за дверь.

А старый Зибигус снова начал мерить шагами обширную хорошо обставленную комнату. С любимыми гобеленами, картинами и пузатым комодом из адского древа.

Дорогущая вещь. Обрабатывали его костями гурглов, людское железо здесь не годилось.

Но не радовали сегодня старого чёрта ни картины, ни любимый комод, напоминающий ему о прелестях верхнего Ада.

Мучила мысль: что же задумал проклятый демон? Зачем позвал?

***

Диана дотемна бродила по лесу с юными подручными конюха – Малко и Петрей.

Сначала они до умопомрачения фехтовали деревянными мечами, потом взялись за стальные, и неутомимая Диана вставала в позицию то с Малко, то с Петрей…

Наконец и ей надоело сражаться, и все трое повалились в сухую прошлогоднюю траву.

Холод Диану не брал, усталость наступала скорее душевная, чем болели руки и ноги.

Парни тоже быстро позабыли досадные проигрыши, а к ссадинам и синякам им было не привыкать.

Петря предложил поискать птичьи гнёзда, и троица, смеясь, направилась в глубину леса.

К обеду голод погнал молодёжь к дому, но потом оказалось, что Петря прихватил с собой вчерашний хлеб и котелок, а Малко – хорошо знает съедобные коренья и травы.

Парень быстро нарезал крапивы и щавеля, накопал сочных корней лопуха-второгодка.

Лопух успешно зазимовал в земле, но лист пока едва выкинул. Корень у него был толстый, сочный и хорошо резался. Однако Диана не ожидала, что из него сварится такой сытный и вкусный суп.

К нему бы сметанки – за уши не оттащить, но сошло и так.

Пока варилось, Петря выстругал Диане ложку. А у парней по ложке нашлось у каждого в сапоге.

Они наелись горячего, повеселели, и бродили по лесу дотемна.

То лазили на горку проверить оленьи тропы, то ходили на пожарище, глянуть, не вылезли ли там сморчки. Эти грибы, хоть на вид и противные, еда редкая и вкусная.

Прошлой весной Диана дома сидела, сама была не своя, но грибную похлёбку запомнила. Малица часто готовила её для человеческого отца Дианы – Фабиуса.

А потом парни повели Диану вверх по реке, чтобы разведать место рыбалки. Промокли, развели костёр, чтобы обсушиться. И не заметили, как стало темнеть.

Только тут Малко и спохватился, что у коней не убрано, а конюх вчера наказал убрать, и троица поспешила на остров Гартин, где располагалось крошечное поселение вокруг магической башни.

Вернулись они не по мосту, а тихонько приплыли на припрятанной под берегом лодке.

Петря и Малко решили, что сначала почистят конюшню, а уже потом покажутся конюху на глаза.

Но тот повадки своих подмастерьев знал и уже поджидал их в пустом деннике с кнутом.

Малко вошёл первым, его первого конюх и вытянул по спине.

Парень закричал больше от неожиданности, кнутом ему и раньше уже доставалось. А вот для Дианы порка была внове.

Ладно бы ей самой перепало в полутьме от конюха. Это она бы ещё как-то стерпела. Но терпеть, когда бьют друзей?!

Девушка взревела во всю силу лёгких.

Визг вышел такой, что конюх оглох на правое ухо, а с Неясыти прилетел порыв грозового ветра, двери конюшни распахнулись сами собой, и конюха хлестнуло тугими струями дождя.

Блеснула молния, и к дождю добавился здоровенный град, весело застучавший по крыше конюшни.

Мокрый с головы до ног – аж в сапоги натекло – конюх опустил кнут, а в конюшню влетели Фабиус с Малицей – и на крик, и спасаясь от внезапного ненастья.

Магистр, однако, хоть и бежал, как некованый жеребец, достоинства не растерял.

Подбоченился и спросил сердито:

– Что тут творится?

Диана, не желая отвечать, тоже упёрла руки в бока и уставилась на конюха.

– Так это… – промямлил тот. – Прошлялись опять весь день на реке, неслухи. Кони не чищены…

– Ты хочешь, чтобы моя дочь чистила коней? – уточнил Фабиус хмурясь.

– Я… Я… – растерялся конюх.

Ведь по крику выходило, что кнутом он вытянул не Малко, а Диану.

– Я, верно, не разглядел сослепу, – повинился конюх, с сомнением изучая всех трёх виновников переполоха.

Он уже и сам не мог сообразить, кому в полутьме прилетело кнутом.

А что если магистр сейчас рассердится, да прикажет всыпать кнута ему, конюху? Неужто он и вправду задел эту чумную девицу?

Вот ведь носит её с парнями…

Но магистр Фабиус расправу чинить не стал. Напротив, он вдруг расплылся в улыбке.

Маг был потрясён и обрадован совсем другим происшествием: такой удобной и неожиданной грозой, измочившей конюха, как кутёнка!

А ведь вроде бы не нашли они с Борном никаких магических способностей у Дианы. Демон старался, смотрел спектры стихий в ауре девушки – ничего!

Они решили оставить Диану в покое, дать обжиться и подождать, может, дар проявится сам? Ведь девушка была всё-таки наполовину демоническим созданием, и только на вторую половину человеком.

Но прошёл год, а никакой склонности к магии Диана не выказывала. Разве что… вот сейчас?

Неужто бывают такие удобные грозы, что сами собой хлещут в лицо обидчика?

Магистр задумчиво огладил коротко стриженную бороду. Нет, как ни крути, а пора было звать Борна. Без него тут не разберёшься.

***

До Вирны чёрт Бин-Бен Зибигус со свитой добрался к рассвету.

Дорога пришла в полное запустение – то и дело приходилось вытаскивать карету из выбоин.

Ехали бы дольше, да старый чёрт утомился, и карета, провалившись в очередную яму… вылетела из неё на въезде в столицу.

Вылетела не одна, что говорило о немалой силе Зибигуса, а вместе с восемью конными – шестью людьми и двумя чертями.

Главные ворота Вирны были ещё закрыты, но чёрта ждали.

Увидав со стены карету, стражники открыли калиточку в воротах и впустили спешившихся путников. Для них уже были приготовлены свежие лошади. За каретой тоже обязались присмотреть.

Бин-Бен Зибигус взгромоздился на пегого мерина, просевшего от страха на задние ноги. От старого чёрта веяло такой страшной силой, какую не показали бы и лучшие людские магистры до падения магического мира.

Ехать верхами грузному коротконогому чёрту казалось делом унизительным. Хотя город ещё спал, да и вряд ли случайный прохожий посмел бы посмеяться над неумелым всадником.

Раньше-то черти старались скрывать свои умения, гасили сияние ауры. Но теперь внимание толпы к их уцелевшему магическому дару было только на пользу – лихие люди сунуться побоятся.

Бин-Бен Зибигус, не скрывая раздражения и бурлящей вокруг него силы, ударил пятками коня. Тот всхрапнул, попятился, но, понуждаемый магией, поскакал во главе маленького отряда к стене, окружающей дворец правителя.

Стена была высокая, каменная. По её верху бродила стража. Но Зибигуса и тут ждали.

Заскрипели, открываясь, железные ворота, опустился ажурный мост, что построили больше для красоты. Ров вокруг дворца был неширок. Хороший скаковой жеребец перемахнул бы его, случись на Вирну набег кочевого племени.

Однако по красивому мосту и ехать было веселее. Чёрт приободрился, видя, что его ждут. Приосанился, как сумел.

За мостом начинался обширный сад, и тропа там вилась не одна, но подбежали слуги и в поводу повели коней, что тоже было приятно и довольно почётно.

Чёрт читал, что резиденция правителя была спланирована треугольником из большого и двух малых дворцов, вписанных в круг яблоневого сада.

В центре треугольника на обширной поляне был обустроен фонтан – ручей, падающий с невысокой скалы в каменную чашу. К фонтану от всех трёх дворцов вели мощёные камнем тропинки.

Но чёрт не увидел ожидаемого великолепия. Сад, некогда красивый, был сильно запущен.

Ухоженной казалась только площадка у входа в главный дворец. Да и то она уже больше напоминала поляну в лесу. Там разрослись кусты жасмина и барбариса, когда-то аккуратно подстриженные, а сейчас цветущие вольно и буйно.

У высокого беломраморного крыльца Бин-Бен Зибигус и два его приятеля спешились.

Старый чёрт взглянул на белый дворец, утопающий в зелени, на огромный сад вокруг, на четыре магистерские башни и два гостевых дворца – справа и слева… И какое-то странное прозрение завозилось у него в груди.

Бин-Бен Зибигус посмотрел на приехавших с ним Акко Ибилисимуса и Германа Крохта, очень уважаемых и зажиточных чертей, кивнул на солнце, алым залившее витражные окна дворца...

– Пора! – сказал он и шагнул на лестницу.

И черти, робея, поспешили за ним.

В Аду между чертями и демонами – пропасть. И пусть Нижним Адом правил последние годы чёрт, а Борн – демон-изгнанник…

Всё-таки силы были несопоставимы, даже возьми Зибигус с собой полсотни здешних чертей.

Борн встретил Зибигуса, Ибилисимуса и Крохта в малом приёмном зале. Не в том, большом, где стоял чёрный каменный трон, а в уютном, с круглым столом и картинами на стенах.

Для правителя и здесь было поставлено огромное резное кресло, но всё-таки обстановка была неофициальной, и черти это оценили.

Бин-Бен Зибигус, зная страсть Борна к старинным книгам, преподнёс ему в подарок фолиант о кулинарии, который демон принял весьма благосклонно.

Пригласил садиться к столу, накрытому для первого завтрака – фрукты, ветчина, сыр, молодое вино и овсянка.

Уставшие с дороги путники не стали отказываться.

Демон пил только вино. Как сущий глубинного ада, он почти не нуждался в пище для тела. Оно у него было более огненным, чем у чертей.

Утолив голод, Бин-Бен Зибигус вежливо осведомился, что послужило причиной этого раннего приёма?

– Конечно, – витийствовал он, – Сатана много даёт тому, кто начинает работу до солнца, но переговоры чаще ведут при свечах…

– Какие переговоры? Свои условия я объявил, – ухмыльнулся демон. – Вы подчиняетесь мне. И в этом месте стоит большая жирная точка, ибо иного я не приемлю.

– Я помню, – почтительно склонил голову Бин-Бен Зибигус. – Миром людей будет править посажённый тобой человек. А нам ты найдёшь иное правление. Какое же?

– Вы будете править душами людей. – Глаза демона неприятно сверкнули. – Если, конечно, сумеете подчинить их себе.

– Душами? – Бин-Бен Зибигус едва не подпрыгнул в своём кресле.

Борн кивнул.

– Я повелеваю основать в резиденции правителя академию для обучения юных людей наукам и магии. В нашем мире теперь слишком мало магии и слишком много бездельных магистров. Однако… эти бездельники умеют читать, писать и считать. Знают историю и географию. И могли бы преподавать юным, а не собирать своими проповедями бунтовщиков.

– Но магия… – развёл руками Бин-Бен Зибигус. – Магию они преподавать не смогут.

– Зато сможешь ты, – отрезал Борн.

– Людским детям? – оскорбился чёрт.

– А кому? Толика магии в мире осталась. Если мы сейчас не возьмёмся выявлять способных, она истает вся.

– Но ты сказал, что черти будут повелевать душами? – нахмурился Бин-Бен Зибигус, не понимая пока, куда клонит демон.

– Пора бы вам знать: кто обучает молодёжь, тот и повелевает душами этого мира! – невесело рассмеялся Борн. – Здесь будут расти те, кто станет властвовать в мире людей. – Он мрачно посмотрел на чертей. – Помочь мне обосновать академии – сначала в Вирне, а потом и в других городах – ваш единственный шанс приблизиться к власти и встать за кулисами, сущие. Иначе я истреблю ваше племя, и займусь этим сам. Полистайте старые книги. Обустройте всё так, чтобы из стен академий выходили не бунтовщики, а те, кто будет строить новый мир людей. Вы поняли меня, черти?

Бин-Бен Зибигус, Акко Ибилисимус и Герман Крохт быстро склонили головы. Может, они и не поняли, но спорить с правителем не собирались.

– А где будет первая академия? – тихо спросил старый чёрт, изучая отполированную столешницу.

– Прямо здесь, в резиденции, – пояснил Борн. – Пусть в гостевых дворцах живут преподаватели и дети. Новому правителю не нужно столько дворцов. Он удовольствуется главным зданием.

– А кто он, наш новый правитель?

Бин-Бен Зибигус робко поднял глаза, а Ибилисимус и Крохт замерли, сгорая от любопытства.

Глава 3. Ключ и замок

Конюшня так и осталась невычищенной. Конюх ушёл сушить мокрую одежду и успокаивать наливкой растревоженное нутро, Фабиус отправился на верхний этаж колдовской башни, чтобы поговорить, наконец, с Борном, а юнцы под шумок стащили в кладовой вяленую баранью ногу и уединились с нею на веранде дома кузнеца, где жили оба подмастерья.

Есть хотелось ужасно, а баранина была страшно жёсткая. Малко безжалостно кромсал её в темноте и в конце концов загнал кончик ножа в ладонь. Только после этого и распрощались.

Диана убежала в комнату кухарки, парни улеглись спать на веранде. Там было холодновато ещё, но ночевать в доме у конюха после сегодняшнего прогула они опасались.

Скоро обитатели крошечного поселения уснули, и на острове Гартин стало тихо и благостно. Только бурная Неясыть шумела, да ветер нёс дальний запах костра углежогов.

Магистр Фабиус вошёл в колдовскую башню, чтобы сразу подняться в пентерный зал, где он обычно занимался магией, и поговорить там с Борном.

Пентерный зал – то есть имеющий пять секторов, как нельзя лучше подходил теперь для работы со стихиями, которые Фабиус поделил на землю, воду, воздух, огонь и флюид – сверхгорячее вещество, заменяющее демонам кровь.

Маг, однако, отвлёкся. Ночь наступила ясная и тёплая, а главное, четвёртая от той, когда он заточил в колбу язычок заговорённого пламени.

Он вторую весну искал ключ к разговору с живыми стихиями мира. Ведь людям так нужна была магия.

Для очередного эксперимента он наполнил колбу горючей жидкостью, посадил туда язычок огня и закупорил отверстие простеньким заговором.

Если язычок пламени имеет какой-то разум, полагал Фабиус, значит, выпив всё, что налито в колбу, он попытается освободиться. И маг хотел посмотреть, как.

Призовёт ли огонь свою стихию? Попытается ли выбраться с помощью стоящего рядом мага, попросив его о помощи?

Но… язычок просто угас, и разочарованный маг сел описывать опыт.

Спохватился он уже утром. С Борном-то так и не поговорил!

А ведь вопрос с магическими способностями Дианы не менее важный. И тоже требует, чтобы его записали!

Фабиус тщательно занёс в книгу опытов увиденное – крик Дианы, грозовой порыв ветра, мокрые штаны конюха…

И только потом отправился на третий этаж.

В пентерном зале, стоя в пентаграмме, до Борна докричаться было всё-таки легче, чем из кабинета второго этажа.

Маг вошёл, глянул в узкое, как бойница, окно и увидел, что на улице уже совершенно рассвело, и прачки моют на реке рубахи. А из трубы летней кухни идёт аппетитный дым. Наверное, Малица печёт пироги со щавелем, она принесла его вчера из леса вместе с крапивой.

Магистр Фабиус проглотил голодную слюну, ощутил, как кишки стучатся в желудок, вздохнул жалобно и со свистом, но налил в канавку в пентаграмме немного крепкого самогона, зажёг и встал в самый центр, крепко сжав висящий на груди магический кристалл.

– Борн, я взываю к тебе! – громко произнёс он.

Минуты две ничего не происходило. Но потом демон всё-таки откликнулся, мрачный и недовольный неожиданным вызовом.

– Что у вас там опять случилось? – спросил он сердито.

Фабиус поморщился. Борн вот уже вторую неделю изображал крайне занятого и непонятно, чем себя тешил. Оголодал, что ли, и ловил по лесам души особенно закоренелых грешников, бандитствующих на виренском тракте?

– Ты совсем отбился от дома, – укоризненно сообщил магистр Фабиус.

– Ты за этим оторвал меня от работы? Чтобы отчитать? – сухо поинтересовался демон.

– Ну, я же не лентяй, вроде тебя, – рассердился Фабиус. – Я занят экспериментами и серьёзными делами, пока ты где-то шляешься!

– Это всё? – уточнил демон, и лик его начал размываться и подёргиваться.

– Да нет же, стой! – крикнул Фабиус. – Магия проснулась в Диане!

– Я знаю, – кивнул Борн. – Я наблюдал за ее аурой. Она посветлела и начинает опалесцировать. Это – хороший знак.

– А почему ты мне ничего не сказал? – нахмурился Фабиус.

– У тебя есть глаза, ты мог бы сам…

В это время за спиной у демона раздался отдалённый человеческий рёв. Борн оглянулся, связь разорвалась, и сущий окончательно исчез из вида.

***

– У тебя есть глаза, ты мог бы сам…

За окном бахнуло, и где-то внизу заревела чернь.

Борн активировал магическое зрение и поморщился. Бунтовщики в Вирне решили отметить утро взрывом ратуши. Оказывается, они всю ночь таскали к ней самодельный порох, изобретённый каким-то местным умельцем.

Демон видел ночью шевеление на площади, но не разорваться же ему на десяток маленьких надзирателей за людьми?

Только когда порох рванул, к счастью, только опалив крепкий кирпич ратуши, Борн понял, чем были заняты бунтовщики всю ночь.

И кроме него опять некому было прекращать безобразие – разгонять толпу, сводить с ума гениального изобретателя...

Или в подвал его заточить? И дать ему побольше чернил и бумаги? Вдруг изобретёт что-нибудь дельное?

В тюрьме особенно хорошо изобретается, это Борн изучил на себе.

Демон, хмурясь, разорвал связь с Фабиусом и полетел разбираться с бунтовщиками, яростно свергающими у городской ратуши почти отсутствующую власть.

Борну не то, чтобы не было дела до дочери, но сначала нужно было навести порядок в том мире, где ей предстояло расти.

Диана была достойна балов и праздников, а в мире людей царила разруха, маги, раньше следившие за порядком, попрятались, а по дорогам шлялись бандиты.

Так вышло. Рухнули чёрные церкви Сатаны, надзирающие за Серединным миром, а вместе с ними рухнул институт магистерского правления, и опустел чёрный трон в Вирне.

Нужен был новый институт власти. А где его взять?

Борн пролетел над ратушной площадью, распугал бунтовшиков и вернулся во дворец правителя к более сложным и головоломным занятиям.

Бороться с бунтами не имея власти – задача бессмысленная. Нужен институт власти. Нужно посмотреть в словаре, что это вообще такое?

Да, хорошо было бы сейчас засеть за умные книги, составить сложный и красивый план развития Серединных земель, но где взять время? Оно растягивалось, конечно, слегка, но ведь и не резиновое же.

Приходилось решать проблемы с людьми по мере их поступления.

Демон потрудился вчера неплохо: нашёл людям новую правительницу. Но как её усадить на трон?

Чёрная книга, куда требовалось внести новое имя, исчезла, трон пытается испепелить каждого, кто приближается к нему….

Борн почесал в задумчивости плоскую голову Локки, свернувшегося вокруг запястья.

Но…Если трон всё ещё пылает, значит, он не утратил связь с Адом?!

И значит, это сейчас единственный способ проникнуть в Ад – сесть на этот проклятый трон?

Так вот потому-то трон никого и не подпускает! Его магия дезориентирована приказом Сатаны перекрыть дороги между Адом и миром людей! Он сам – такая дорога, верная и единственная!

Борн заулыбался и подошёл к окну. Сад правителя в утренней росе был прекрасен!

Как же его раньше не осенило!

Раз трон работает, есть и ключ к нему, и замóк! Он существует!

Есть человек или демон, который сядет на трон, успокоит взбесившуюся магию и запрёт вход. И есть тот, кто его отопрёт!

Но что же делать с Ханной?

Оставшиеся во дворце слуги бурлили, как улей. Они уже разнесли по городу весть, что прибыла новая правительница.

Нужно было как можно быстрее усадить Ханну на трон, чтобы люди увидели её и успокоились. Чтобы в Вирне воцарился мир, и гонцы понесли эту весть в другие провинции.

Но… трон сожрёт женщину. Испепелит её и проглотит душу.

Ночью Борн только лишь завёл бедняжку в тронный зал, а рассудок её уже помутился, колени подогнулись, и он повелел слугам омыть тело правительницы и отправить отдыхать с дороги.

Завтра, то есть уже сегодня, этот номер уже не пройдёт. Если Ханна не сядет на трон, людишки разнесут эту весть и бунты только усилятся.

Что же делать? Подменить трон? Состряпать иллюзию церемонии восхождения на трон новой правительницы?

Борн заходил туда-сюда по малому присутственному залу.

Он нравился ему больше прочих комнат во дворце правителя. Здесь были приятные глазу картины и книги, а окно выходило в цветущий сад.

Борн сам не понимал, что манеру ходить туда-сюда, размышляя, перенял у своего приятеля Фабиуса. Это хождение оказалось заразным. Как и привычка тереть лоб.

Впрочем, Фабиус тёр собственный лоб, а Борн – плоский лоб Локки.

Да, решил он. Нужна иллюзия.

Но сначала нужно было проверить, насколько Ханна боится трона. Если она достаточно крепка духом, сложного магического действа не понадобится. Женщина постоит рядом с троном, а люди увидят, как она сядет…

В задумчивости Борн сам не заметил, как отыскал спальню правителя и просочился в неё.

Ханна ещё спала. Служанка уже стояла у дверей с тазиком для умывания и полотенцем, ожидая, когда позовут. Она могла помешать, и Борн усыпил девушку.

Потом он потёр лоб Локки и усыпил во дворце всех. На всякий случай.

Теперь можно было вести Ханну в тронный зал. Он шагнул к пышной кровати, где утопала маленькая женская фигурка и провозгласил:

– Доброе утро, правительница!

Ханна подскочила, как ужаленная. Она сжимала в руке кинжал.

Не тот, что был у неё в тюрьме. Оружие с кровью Борн изъял и припрятал у себя в кабинете. Видно, стражники принесли ей новый.

Женщина стояла, оскалившись, как лисица, защищающая нору. Длинная ночная рубашка не скрывала прекрасной фигуры. Не девчоночьей, но женской – крепкой и красивой.

Борн улыбнулся и склонил голову.

– Подать вам платье, правительница? К сожалению, я усыпил ваших слуг. Но могу помочь вам одеться.

– Всю жизнь я одевалась сама! – Ханна опустила руку с кинжалом, понимая, что для демона такая угроза – разве что развлечение. – Покажи мне, где платья, и я не заставлю тебя долго ждать!

– Это радует, – ухмыльнулся Борн. – Я не очень умелый дамский прислужник.

Он раскрыл длинный шкаф напротив кровати, где были платья жены бывшего правителя. Роскошные, хотя и великоватые для Ханны. Что она успешно решила, потуже затянув корсет.

Борн куртуазно отвернулся, но ему и не нужно было смотреть, чтобы видеть, как женщина одевается.

Он с удовольствием отметил безупречность нагого тела. Для своего возраста Ханна выглядела прекрасно, что было удивительно для этого трудного времени. В тридцать пять человеческие женщины напоминали иногда старух.

Ханна выбрала самое простое платье, синее, в цвет своим рыжеватым волосам. Подтянула хитрые женские завязки и сама подошла к Борну.

– Я готова, демон. Что тебе ещё от меня надо?

– Идём! – приказал он и открыл дверь, свалив сладко спящую служанку.

Ханна с криком наклонилась к упавшей прислуге. Но девушка забормотала во сне, сладко улыбаясь, а Борн поторопил:

– Идём, у нас мало времени.

И Ханна пошла, что ей оставалось делать?

Трон правителя был похож на чёрного зверя, превращённого в камень магией.

Увидев его вчера, Ханна едва не умерла от страха и душевной усталости. Потому она и вцепилась сейчас в предложенную демоном руку.

Не оперлась на неё, как было положено по этикету, просто сжала крепкую горячую ладонь.

Бессмертный демон, наверное, совсем ничего не боялся. Он подводил женщину всё ближе и ближе к жуткому чудовищу, и её затрясло.

Трон смотрел на неё. Он словно бы жил какой-то неведомой жизнью и имел собственный чёрный разум.

– Мне нужно будет на него сесть? – спросила Ханна, пытаясь унять дрожь.

Она не видела зала, не видела каменного пола, покрытого чёрной и золотой мозаикой. Только трон.

– Да, – сказал Борн. – Это было бы идеальным решением.

– Но… з-зачем? – Ханна закашлялась, даже слова давались ей с усилием.

– Мир людей лежит в развалинах, – грустно сказал демон. – Сатана отринул его. Нужна новая власть, основанная на доверии к старой, иначе люди скатятся в войну всех со всеми, и мир погибнет.

– Вот как… – Ханна поняла, что верит демону.

Зачем ему врать? Ведь он мог бы править людьми, сравняв старый дворец с землёй и построив новый.

Но демон искал путь восстановить разрушенное. И это внушало доверие.

Значит, он заботится о людях, хотя бы как о стаде для пропитания. Значит, по-иному нельзя.

– А почему – я? – голос Ханны дрогнул.

– Я не хочу видеть во дворце жадную до власти тварь. Ты будешь жить здесь, рядом со мной. И хотя бы не станешь отравлять моё восприятие своим мерзким и похотливым видом. Я вижу людей насквозь. Ты хочешь найти дочь, я хочу дать себе фору и разобраться, что делать с властью в мире людей. Пока я не нашёл лучшего решения, чем посадить на трон того, кому она не нужна.

– Но ведь трон не примет меня? – робко спросила Ханна. – Ведь правитель как раз и должен быть исчадием Ада?

Она взглянула на трон, и ей показалось, что в глубине его что-то зашевелилось.

– Не примет, – кивнул демон. – Но попробуй сделать ещё пару шагов? Мне нужно решить, как разыграть спектакль с твоим якобы восхождением. Подойди к нему так близко, как ты сумеешь? Поторопись, слуги не могут спать весь день, рано или поздно кто-то просочится с улицы.

Демон отпустил руку женщины.

Ханна кивнула. Вдохнула поглубже и сделала маленький шаг вперёд.

Трон, а вернее весь воздух вокруг него, заволновался, как море перед грозой.

– Ну что ты, маленький? – пробормотала Ханна дрожа. И ей показалось вдруг, что чёрной глыбе так же страшно и одиноко, как ей самой. – Я… Я не обижу тебя. Я не хочу править миром. Это игра, которую мы вместе должны сыграть, понимаешь?

Она сделала ещё шаг. Потом ещё…

И Борн с изумлением отметил, что трон «успокаивается». Магия вокруг него ослабла, токи воздуха улеглись.

Ханна осторожно, робко подобралась почти вплотную. Протянула ладонь... А потом несмело коснулась чёрного камня.

И не произошло ничего!

Стихия улеглась, смирилась, свилась клубком, запирая проход в Ад. Борн теперь явственно увидел его!

Ханна была замком! Но где ключ?

– Это невозможно! – прошептал он.

Женщина вопросительно обернулась.

– Садись! – крикнул Борн. – Садись же! Он принимает тебя!

От этого его крика слуги проснулись все разом, и во дворце начался переполох.

Не менее десятка любопытных голов просунулись в дверь тронного зала.

Борн не пытался сокрыть происходившее. Пусть слуги видят, как новая правительница сидит на троне, гладит его массивные поручни и, улыбаясь, щебечет ему о чём-то.

Слуги не слышали слов, но Борн слышал.

– А ты тёплый, – удивлялась Ханна. – И мягкий. Как может камень быть мягким? И я знаю теперь, что ты любишь меня и защитишь, правда?!

И трон тоже дышал ей в такт, выбрасывая мягкие ласковые тени и касаясь ими ног женщины.

У демона едва глаза на лоб не лезли. Он задумчиво гладил Локки и с изумлением наблюдал, как трон, страшный чёрный трон правителя, ластится к Ханне, словно собака.

В чудеса демон не верил. Этому была твёрдая магическая причина. Но какая?

Глава 4. Инкуб

Всю прошедшую ночь Ханну колотила дрожь. То ей казалось, что она и вовсе не спит, а то возникал вдруг страшный прерывистый сон – тюремные коридоры, переходящие в пылающие глаза демона… И чёрный трон, разлёгшийся посреди огромного зала, словно дикий зверь.

Она никогда ещё не спала на такой мягкой и богато убранной постели, но и никогда так не мучилась.

Когда Борн разбудил Ханну, она проснулась, словно и не спала совсем. Подскочила, сжимая в руке кинжал.

Она нашла его в этой же спальне. Нелепый, вычурный, больше пригодный для резки бумаги, но всё-таки хоть какое-то оружие.

Если направить себе же в грудь.

Демон улыбался, глядя на её потуги защитить себя. Он позволил Ханне одеться и опять повёл в тронный зал.

Она так боялась туда идти, что даже взяла его за руку. Обжигающе-крепкую, надёжную руку мужчины, слишком похожую на человеческую.

Теперь она шла так близко к Борну, что ощущала тепло и запах корицы, исходящий от его кожи.

Демон не злился, видя страх Ханны. Даже подбадривал.

Временно они были на одной стороне. Ханна видела, что демон заинтересован в том, чтобы смертная усидела на троне.

Оставалось непонятным, зачем ему это? Но было явно, что Борн смотрит на Ханну с искренним интересом и волнением, как отец на первый выход дочери в свет.

И она набралась мужества, шагнула к этому проклятому трону, протянула ладонь и ощутила, как чёрный камень ласкается к ней, как собака.

Он стал мягким, податливым. Ханну окутала его осторожная забота, и немой вопрос коснулся её головы: «Хорошо ли тебе здесь?».

Она осмелела и… забралась на сидение. И ей впервые за все дни одиночества и тревоги стало светло и покойно. Может, она здесь стала мертва? Может, отдала камню душу?..

Но ей было уже всё равно.

Здесь, на троне, она оказалась наконец под защитой неведомых могучих сил. Какая разница – тёмными они были или светлыми?

Ханна ощутила, что трон испепелит каждого, кто рассердит её хозяйку. Что он её друг и защитник. И это было прекрасно.

Демон на удивление обрадовался не меньше её самой. Он позвал слуг, велел подавать завтрак. И при этом улыбался так светло и радостно, что Ханна совсем перестала его бояться.

Значит, ему и в самом деле нужна была правительница. Он – демон, он не может сесть на человеческий трон.

Ханна достала для него власть над миром людей. Так пусть же он достанет из лап чертей её дочь!

Женщина пристально взглянула на демона, тот улыбнулся и протянул ей руку, помогая спуститься с трона.

– Я помню о своём обещании, – предупредил он вопрос. – Я найду твою дочь. Теперь, когда трон признал тебя, правительница, цена её души многократно умножилась. Не думаю, что с ней может что-то случиться. А вот выкупить её у чертей или отнять будет непросто.

– Я понимаю… – выдавила Ханна. – Но как только ты что-то узнаешь о ней…

– Я разбужу тебя, даже если ты будешь почивать в это время, – подтвердил демон.

Ханна кивнула.

– Да, – сказала она. – Только так и никак иначе. – И спросила: – А где Александэр?

– В клетке, где же ещё? – оскалился Борн. И предложил руку. – Идём, я покажу его тебе.

Демон провёл Ханну в кабинет правителя, где стояло бюро и шкаф со свитками приказов, увешанных печатями.

Там на полу стояла и узкая золотая клетка, а в ней узнавалась фигура Александэра, похожая на восковую.

– Он мёртв? – воскликнула Ханна, которую взволновала бледная кожа супруга и видимое отсутствие дыхания.

– Он заколдован, – пояснил демон. – Было бы очень неудобно кормить его и убирать за ним грязь. Не волнуйся, он всё видит и понимает, а потому страдает достаточно, как я и обещал. Зато в таком виде он может даже украсить мой кабинет.

Ханна содрогнулась: судьба Александэра и в самом деле вышла ужасной. Но… прощать его она была не намерена.

Слишком долго длились её собственные страдания, и её сердце к нему ожесточилось.

– Хорошо, – кивнула Ханна. – Так даже лучше. Физические страдания – пыль перед страданиями души.

Борн с усмешкой склонил голову, снова предложил женщине руку и повёл её завтракать.

Ханна опёрлась на него уже безо всякой опаски. И с удивлением заметила, что её рука на его руке перестала дрожать.

Она привыкла.

В этом страшном мире, глубинный демон оказался опорой надёжной не меньше чем чёрный трон, поставленный в Вирне Сатаной.

Пока они с Борном на одной стороне, он ведь не даст её в обиду? Но надолго ли их союз?

Ханна побоялась спросить, но демон ответил неспрошенное, легко прочитав беспокойство женщины:

– Я не ждал, что трон примет тебя. Хотел получить отсрочку, чтобы найти более подходящую кандидатуру. Но трон доволен, и я рад, смертная. Да, никто теперь не посмеет тебя обидеть, пока ты сама не пожелаешь разорвать наш союз.

– Но разве я могу это сделать? – выдохнула Ханна.

Её пугало, что Борн так легко читал мысли. Но почему-то и очаровывало.

Она выросла в мире, где магия служила скучным и угрюмым магистрам. Эта наука всегда больше пугала её, хотя Ханна, как наследница древнего рода, обучалась мелкой женской магии – распутать нитки или продлить горение свечей в доме.

Но Борн показал ей магию бесконечную и даже волшебную. Когда он в пару шагов привёл её из тюремного подвала в тронный зал, Ханна была просто потрясена его силой.

Будь он жесток и свиреп, она всё равно осталась бы очарованной этой внезапной переменой мира вокруг неё. Но демон оказался вежлив, куртуазен и по-своему честен.

Их связывал договор, и договор этот он был готов соблюдать, не отыскивая лазеек.

Они временные союзники, значит, сейчас Борн сможет её защитить. От голода, холода и бандитов. От целого мира, утратившего привычный ход вещей, и потому ожесточившегося.

Ханна вздохнула со всхлипом. На глаза набежали слёзы.

– О чём ты плачешь? – удивился демон.

Видимо, в такие сложные мысли он не умел ещё проникать. Или проник, но не понимал подслушанного.

– Всего год… – выдавила Ханна, кусая губы.

– Ты обещала мне этот год, – пояснил демон. – Иные условия не оговорены.

– Значит, через год я смогу быть свободной? – прошептала женщина, не понимая, радуется или боится будущей свободы.

Борн тоже не понимал. Он поймал её взгляд, потом посмотрел на забавную ящерицу с крыльями, обвивавшую руку.

– Ты можешь остаться, если захочешь, – сообщил он неуверенно.

– Нет, нет… – пробормотала Ханна. Её пальцы сжались, вцепляясь в рукав камзола демона и противореча словам. – Я хочу вернуть Софию и уехать!..

Ханна замолчала. Ей некуда было ехать.

Дом мужа цел, но не сможет теперь принести ей покоя. Разве что вернуться в комнату в доме книжника Акрохема в Лимсе, где она прожила зиму?

Она умеет шить и вышивать, сможет помогать старику по хозяйству. Он добр и не прогонит её.

Демон кивнул Ханне, прочитав её сомнения.

– Я полагаю, у нас ещё будет время обсудить это.

Ханна вздохнула. Чего это она так обеспокоилась несбыточным? Софию нужно сначала найти, а этот год сначала прожить.

Рука об руку демон и правительница вошли в роскошную столовую.

Демон подвёл Ханну к её месту. Усадил. Отдал команду слугам. Они робко выбрались из кухни, стали накладывать овсянку и разливать чай.

Выглядели слуги странно. Бледные, краше в гроб кладут, они так боялись демона, что то суетились, а то впадали в ступор.

Ханна только сейчас вспомнила, чем питается этот Борн, но после пережитого диета адской твари уже не казалась ей страшной.

Демон сожрал главу ковена ведьм, старую Иссият, но неизвестно кто из них на поверку сгубил больше жизней.

Ведьмы убивают людей по злобе и черноте помыслов, не брезгуют человеческими жертвами. А Борн просто так устроен, что питается душами. Так кто страшнее?

– Правительнице положено встречаться с подданными, и встречи буду определять я, – сообщил Ханне демон, наливая себе вина. – Возможно, позже ты войдёшь во вкус и разберёшься в причудах здешнего правления, но пока…

– Это разумно, – согласилась она.

Ханна боялась даже представить себе, как ей нужно будет самой определять все эти «встречи», решать, кого судить и кого миловать. Так хорошо, что Борн позаботился и об этом.

Она всё спокойнее ощущала себя во дворце рядом с ним и пугающим чёрным троном. Здесь было лучше и чем в тюрьме, и чем в доме мужа-убийцы.

Если бы Ханна была уверена, что София не страдает сейчас в плену у чертей, она была бы даже немного счастлива.

– Не думаю, что твоя дочь страдает. – Демон есть ничего не стал, наверное, он не ел человеческого, а приказал принести ещё вина. – Душа смертного хрупка и уязвима. Скорее всего, твоя дочь спит, чтобы токи её не нарушились.

– Ты уверен? – спросила Ханна, так сильно сжимая в пальцах ложку, как будто та была виновата.

– Её хотели живьём отнести в Ад, – пояснил демон. – Она умерла бы от ужаса одного понимания этого, будь она в здравом рассудке. Разумнее было её усыпить, а черти рачительны.

– А если нет? – Ложка выскользнула из вспотевших пальцев Ханны и звякнула о блюдце. – Как они могли поступить ещё?

Борн задумчиво погладил голову ящерицы, прежде чем ответить:

– Наверное… Лишить памяти и поселить в каком-нибудь человеческом доме… – Он пожал плечами. – Но так – больше заботы. Да и память может внезапно вернуться.

– Значит – София спит? – выдохнула Ханна и осенила себя охранным знаком.

Власть Сатаны закончилась, но знаки её остались.

– Ей снятся хорошие сны, – кивнул демон. – Поешь, правительница. Тебе нужны силы, чтобы дождаться, пока твоя дочь проснётся.

Нет, Борн не врал Ханне, рассказывая, что дочь её спит.

Он так и не овладел этим сложным искусством – искусством лжи. Но и не очень-то верил в то, что говорил женщине.

Да, проще всего было усыпить её дочь и положить в хрустальный гроб, спрятав его в надёжном месте.

Но это – сложное колдовство, и вряд ли черти готовили такой гроб. Ведь они не планировали долго прятать девушку на земле.

Они хотели переместить её в Верхний Ад, живую и дрожащую в смертельном ужасе. А когда у них это не вышло…

То что? Что они с ней сделали?

В смерть дочери Ханны Борн не верил.

Душа, проданная родителями путём относительно честной, хоть и запретной сделки, – большая ценность. Ад просто не принял бы жертвы, не будь соблюдён договор.

Значит, договор крепок. А черти просто затаились и ждут возможности перепродать девушку в Ад.

Хрустальный гроб – высшая магия. Она вполне по силам Зибигусу, но он ли здесь покупатель?

А даже если и он, чего ему было бояться? Он и сейчас не знает про договор Борна и Ханны, а значит – не очень-то прячет покупку.

Вернее всего, София живёт сейчас рядом с чертями. Может статься и так, что прямо в семье этого хитреца Зибигуса.

Кстати, у него есть подходящая по возрасту «дочь». И кто знает, не София ли это?

Но как её у него выцарапать?

И ведь не продаст. И отнять добром – тоже не выйдет. Девочка куплена в «честной» сделке. Ад воспротивится…

Хотя…

Адской власти больше нет в мире людей!

Здесь власть его, Борна! И если он убедится, что старый чёрт прячет дочь Ханны под видом собственного отродья, демон просто отнимет ребёнка.

И пусть адская книга вздрогнет, а черти кинутся писать Сатане доносы! Он больше не подчиняется Сатане!

Борн посмотрел на Ханну, переменившуюся в лице. Она уставилась в его пылающие от гнева глаза и дрожала от страха.

Ну вот, опять он её напугал. И слуг распугал: без приказа и носа из кухни не кажут.

Он улыбнулся и налил женщине вина.

– Выпей. И не смотри на меня так. Да, я – глубинный демон, порождение Сатаны. Но сейчас мы союзники. Я переменился в лице, потому что ищу твою дочь. Ты должна радоваться огню, которой вспыхнул во мне во имя этого поиска.

Ханна судорожно кивнула и приняла бокал.

– Я понимаю, – прошептала она. – Я просто должна немного привыкнуть.

Борн погладил голову Локки и скормил ему кусочек ветчины.

Заглотив подачку, маленький дракончик спрыгнул с руки хозяина и разлёгся между столовыми приборами, растопырив крылья. Он был не больше ящерицы, но всё равно внушал Ханне опаску.

– Я страшен для тебя, женщина? – спросил демон, поглаживая своего странного питомца.

Ханна отпила вина, и руки её перестали так сильно дрожать.

– Какое сладкое… – сказала она. – Ты – словно яд, демон. В малых дозах ты лечишь меня от боли и тоски по дочери. Но когда напоминаешь о том, кто ты – внутри всё сжимается.

– Я постараюсь поменьше тебя пугать. – Демон пригубил вино, и глаза его стали менее яркими.

– Почему? – удивилась Ханна.

Ведь не может же демон желать ей добра?

– Нам предстоит много работы, – пояснил Борн. – Нужно восстановить магический совет, разобраться со светской властью. Я хочу, чтобы ты была сильна, здорова и улыбалась.

– Тебе нужна крепкая власть? – поняла Ханна.

– Стаду требуется пастух, – согласился Борн. – Иначе люди просто перебьют друг друга, и я получу пустой мир. Тучные пастбища без скота – нужны ли они?

– Ты же питаешься душами? – робко спросила Ханна. – А почему пьёшь вино?

– Оно кипит в моём горле и наполняет меня парами, как и душа, – пояснил Борн. – Согревает. Даёт силу, пусть и гораздо меньшую, чем моя привычная пища.

Ханна вздрогнула от осознания, кто тут «пища», и Борн рассмеялся:

– Не бойся, смертная. Я не ем так часто, как люди. Старухи мне хватит надолго. Если, конечно, в Вирне вдруг не начнётся смута, и мне не понадобятся все мои силы.

– Ты питаешься соразмерно затраченным усилиям? – Ханна допила вино и даже ухитрилась не закашляться.

– Да. Вся моя пища полностью сгорает во мне, – кивнул Борн.

– А… – Ханна замерла.

Она подумала о других желаниях мужчины. Ведь не только еда радует тело.

Борн рассмеялся.

– И это тоже, – сказал он. – По договору с Адом, я – демон-инкуб. Я способен доставлять и получать удовольствие путями тела.

Ханна вцепилась в пустой бокал, и в животе у неё заныло, словно от месячных болей.

– Да не бойся же ты! – фыркнул Борн. – Я призван сюда не для того, чтобы обольщать женщин. Делать мне больше нечего! У меня просто подходящая форма для такого контракта, но люблю я книги и путешествия.

– Книги? – робко переспросила Ханна. – Я тоже люблю книги. И вышивать...

– Вышивать? – удивился Борн. – Вот так, как на этой скатерти?

Он указал на вышивку ришелье по самому низу льняного полотна, покрывавшего обеденный стол.

– Да, – улыбнулась Ханна. – Я умею и так, и гладью.

– Мне было бы интересно увидеть, как ты это делаешь! Я позабочусь, чтобы тебе принесли полотно и нитки.

Демон снова налил Ханне вина, сладкого, ароматного, и подвинул блюдо с нарезанной ветчиной.

– Ну её, эту кашу, – сказал он. – Налегай на вино и мясо, женщина! А потом мы посетим с тобой ратушу. Нужно проверить, вдруг она всё-таки пострадала от бунтовщиков?

Глава 5. Фурия и шершни

После завтрака слуги и вовсе попрятались. Дворец стал пустым, и каждый шаг отдавался в нём глухим стоном.

Борн велел Ханне одеться, как подобает новой правительнице Вирны, и она собственными руками перебрала всю одежду, что нашлась в шкафу и в спальне.

И не обнаружила ничего подходящего: платья супруги правителя не годились для правительницы.

Платья были совсем не так пафосны и нарядны, как было принято. И сшиты, наверное, для того, чтобы супруга не затеняла мужа своим величием и красотой.

Ханна никогда не видела правителя Вирны, но рассказывали, что он был глуп, плешив и плюгав. И платья жены говорили об этом же – кричащие цвета, слишком закрытые руки и грудь. Верно, уродливый правитель ревновал жену, не разрешая ей носить слишком соблазнительные платья.

– Плохо, – задумчиво произнёс демон, просачиваясь сквозь запертую дверь. – Нужно найти опытных швей, но это после. Сейчас надень лучшее платье из тех, что видишь.

Он отвернулся, и Ханна безропотно облачилась в красное бархатное платье.

Затянуть корсет и надеть колье ей помог демон. Ему, кажется, даже понравилось играть роль горничной.

– И что не так в этом платье? – спросил он, с любопытством разглядывая женщину.

Красное платье очень шло к рыжим волосам Ханны, а гармония цвета – вещь, понятная даже демону.

– Оттенок красного слишком плебейский, – пояснила она. – Здесь должен быть пурпур. И отделка не серебром, а золотом. Серебро допускается только на синем или зелёном бархате, особенно если это костюм для конной прогулки.

Всё это она узнала, когда обучалась шитью, и вот, наконец, пригодилось.

– Так? – спросил демон, и платье послушно изменило цвет.

Ханна, прикусила губу, чтобы не вскрикнуть от удивления. Она никогда не видела такой сильной магии.

Ведь одно дело убить человека – он же совсем кое-как сделан, а с другой – заставить бархат, что и полиняет не враз, – изменить тон.

– А можно ещё темнее? – попросила. – Как те, виренские розы, что растут возле ратуши?

Борн задумчиво погладил голову ящерицы, обвивающей его локоть, и платье потемнело ещё на один тон.

– Уже неплохо, – вежливо улыбнулась Ханна.

Бархат был всё ещё другого оттенка, но в его ворсинках появился дополнительный цвет – изнутри, из самой глубины ворса шла чернота. Красное и чёрное сразу… Пожалуй, такой чудесный цвет будет достоин платья правительницы.

– А теперь – нужно поменять нить… – Ханна порывисто шагнула к Борну, чтобы показать ему, где должна располагаться вышивка золотом…

И тут раздался звук удара, потом звон!

От окна прыснули осколки, и Борн в то же мгновение вырос перед Ханной, прикрывая её своим телом от посыпавшегося разноцветного стекла.

Она запоздало вскрикнула, больше от сожаления: витражное окно спальни было разбито, а… на низеньком кованом подоконнике стояла страшная женщина с чёрно-синими крыльями.

– Ты спятил! – закричала она, широко разевая рот, больше похожий на клюв. – Баба не может сидеть на троне правителя! Это против всех законов этого мира! Гони её прочь!

– Это ты свихнулась, Алекто, – холодно отозвался демон. – Зачем ты решила перечить мне? Захотела навечно остаться кошкой?

– Ты не посмеешь меня тронуть! Моя месть будет страшна!

– Это ещё почему? – удивился демон. – С чего мне бояться мести облезлой кошки?

– А с того, что твоя Алисса родит тогда лавовое отродье без разума и души! – заорала женщина, хлопая крыльями. – Она у нас! Она скоро разродится твоим зверёнышем! И мы не допустим, чтобы в ребёнка вошла человеческая душа!

– Убирайся прочь, Алекто! – Демон сделал вид, что слова женщины не произвели на него вообще никакого впечатления, никакой Алиссы он не знает, а детей десятками ест на завтрак. – Ты точно не в себе, видимо, мозг у тебя так и остался кошачий.

– Убей эту смертную дуру, и я уйду! – зашипела Алекто.

– Не твоё дело, кого я решил посадить на трон! Прочь, я сказал!

– Ты не сумеешь! Только посмей ввести в тронный зал эту бабу! Трон пожрёт её! Ты оскорбляешь своими поступками землю и ад, изгой!

– Я сказал – убирайся! – холодно отрезал Борн. – Или я посажу тебя в клетку, и будешь сидеть там кошкой, пока не сдохнешь от немочи и старости!

– Раньше я откушу голову твоей Алиссе! – огрызнулась женщина.

– У тебя нет зубов, – отмахнулся демон. – Лучше отпусти Алиссу, или ты никогда не увидишь больше своего любимого ада.

Эти слова почему-то ужасно разозлили женщину.

– Мразь! Предатель! Отдай мне дворец правителя! Он мой по праву! – заклекотала она, топыря в ярости крылья.

Борн только рассмеялся, глядя как она бесится.

Женщина хлопала крыльями, вырастила когти на пальцах, но приблизиться к демону не могла. Она словно бы ударялась в прозрачную стену.

Ханна потихоньку перестала робеть, и из-за плеча Борна разглядывала страшную гостью, покрытую крошечными иссиня-чёрными пёрышками, гадая, что же это за тварь? Демоница?

– На трон сядет женщина, Алекто, – отрезал Борн. – И посажу её туда я. И не тебе здесь спорить со мной.

– Ты преступил все законы! Ты – преступник!.. Ты украл у меня трон! – горло женщины вздувалось, слова стали неразборчивыми и похожими на птичий крик.

– Да неужели? – усмехнулся демон. – И какие же законы я преступил? Мир стоит теперь на равенстве мужских и женских стихий. Мужские стихии – огонь и воздух – несут семя жизни в стихии женские – воду и землю. В этом мире мужчины и женщины равны от рождения! Я имею полное право…

– Заткнись! Нет! Не бывать этому никогда!

– Здесь будет так, как решил я! Это – мой мир! – Борн возвысил голос, и дворец правителя закачался и застонал, подчиняясь ему.

– Ты захватил мой дворец! – взвыла женщина. – Но ты никогда не сможешь посадить эту бабу на трон! Трон не примет её!

– Он уже принял, – усмехнулся Борн. – Ты провалила борьбу за трон, Алекто. Так и передай своим трусливым приспешникам-чертям.

– Я отомщу тебе, инкуб! Я выпью всю кровь из твоей Алиссы! Я вырву ей сердце и…

Борн поморщился и заткнул уши.

Все звуки тут же стихли.

Воздух вокруг крылатой женщины раскрутился и… вышвырнул незваную гостью в обезображенное окно.

Ханна вытерла вспотевшие от страха ладони о бархат платья, прижала руки к груди. Ей было страшно, и вместе с тем в душе поднимался гнев.

Да как посмела какая-то тварь решать, кому править в Серединном мире? Баба ей не понравилась! А сама она – неужто мужик?

Да что б она провалилась в этот свой Ад!

Ещё самое малое время назад трон не казался Ханне желанным, но теперь она готова была сесть даже на ежа, только бы назло этой птицепёрой дуре!

Демон одним взмахом руки вернул окну первоначальный вид и обернулся к Ханне.

– Ничего не бойся! – сказал он твёрдо. – Это фурия из глубинного Ада. Её имя Алекто и она совсем не так сильна, как хочет казаться. Фурия оказалась заперта в мире людей случайно, ведь её-то не изгоняли из Ада, как меня. Вот и бесится.

Ханна кивнула. Она слыхала про фурий, способных разорвать тело и пожрать душу.

Ей нужна была защита, но маги теперь бесполезны. А что если тварь проберётся во дворец, когда демон отлучится куда-нибудь по делам?

– Идём в библиотеку, – приказал Борн, прочитав её беспокойство. – Там нет таких больших окон и проще наложить охранное заклинание. Я уже закрыл магической сетью тронный зал. А сейчас наложу сеть и на дворец с его парком. В город ты будешь выезжать только со мной и под моей охраной, а значит, больше Алекто тебя не побеспокоит.

– А как же ратуша? – спросила Ханна. Борн так и не успел украсить платье золотой нитью, значит ли это, что поездка откладывается?

– В ратушу мы отправимся позже, – кивнул демон. – Сейчас мне нужно обезопасить тебя и связаться с моим человеческим другом, магистром Фабиусом. Я должен узнать, где Алисса. Фурия могла лишь пугать меня, но для человека она сильна и зла может натворить немеряно.

Ханна опустила глаза, улыбнулась, как было положено по этикету примерной жене, и покорно пошла за демоном в библиотеку.

«Вот, значит, как… – билось у неё в голове. – У него уже есть женщина! И даже будет ребёнок! Так значит, демоны могут зачинать детей с земными женщинами? И таким детям даже положена душа?»

Ханна понимала, что ей нужно бы сейчас обрадоваться за Борна. Его союз был счастлив, ведь он безо всякого сомнения отыщет и спасёт эту бедную Алиссу.

Однако радости не было. И Ханна сама не понимала, почему известие о любовнице и ребёнке так смутило её душу.

Или он был женат на этой Алиссе?

***

Дождь на острове Гартин лил всю ночь. Под утро траву обсели тяжёлые серебристые капли, такие холодные, что не хотелось идти к реке умываться.

Но Диана себя заставила. Прошлёпала босиком, умылась и полезла через окно к парням на веранду. Будить.

Влезла мокрая, стала тормошить сонных подмастерьев конюха. Ей снова хотелось блуждать по лесу и вдоль реки, разорять птичьи гнёзда и сражаться на мечах.

Но в этот раз девушку ждал сюрприз, ещё более неприятный, чем бич.

Разбудить-то она парней разбудила, но сразу заметила, что глаза у Малко красные, а ладонь распухла и горит огнём.

Парень, конечно, спрятал руку, как только увидел, как разволновалась Диана, но было поздно.

Девушка разглядела, что вчерашняя ранка от ножа на его ладони здорово воспалилась и в ней уже просматривается гной.

– Пойдём к Фабиусу! – решила девушка.

Невзирая на неуверенные протесты Малко, она схватила его за здоровую руку и потащила к своему человеческому отцу: маг он или не маг?

Фабиус ещё крепко спал на втором этаже колдовской башни, прямо в своём рабочем кабинете, на мягком самодельном диванчике из перины и сундука.

Диана не церемонясь втащила Малко в круглый зал с пентаграммой на полу, длинными узкими окнами, кучей рабочих стеллажей, столов и механических поделок.

Парень, увидев воочию страшные конструкции из меди и железа, амулеты, горой лежащие на столе, толстые старинные книги на полках, оробел так, что ноги сами понесли его назад.

– Да что ты, как телёнок упёрся! – рассердилась Диана, втаскивая приятеля едва не волоком.

И разбудила магистра.

– А? – подскочил он, не понимая, что уже наступило утро. Хотя и до крайности раннее.

– Да вот же руку ему разбарабанило! – пояснила Диана, пытаясь показать отцу ладонь Малко, которую тот усиленно прятал за спину.

Магистр поднялся, растирая лицо. Он спал одетым, так что нежданные гости его не смутили.

– А ну, покажи, что у тебя там? – нахмурился он, проморгавшись.

Судя по лицу, маг решил, что Малко украл чего-нибудь и прячет.

Деваться было некуда, парень сдался, и Диана вытащила его руку на обозрение магистра.

Тот похмыкал, пощупал и полез на один из стеллажей за снадобьем.

– Вот! – сказал он строго, протягивая Диане две склянки. – Воды надобно вскипятить литр. Добавить туда четверть пузырька. Дать остыть, чтобы рука терпела, и погрузить в воду ладонь на четверть часа. После гной удалить, ладонь смазать вот этой мазью и перевязать чистой, глаженой горячим утюгом, тряпкой.

Диана кивнула и радостно потащила Малко лечиться. Тоже забава.

Не вовремя разбуженный Магистр вздохнул да и глянул в окно. Он любил начинать утро с созерцания восхода солнца.

Посмотрел на небо, потом за реку, на дорогу, ведущую к Лимсу, и увидел одинокого всадника, сломя голову несущегося к мосту.

За всадником тянулось тёмное облако, словно бы он тащил за собой по воздуху сеть.

Магистр Фабиус задумчиво поскрёб бороду, пригляделся…

Всадник уже въехал на мост. Свободной от поводьев рукой он ожесточённо лупил по воздуху, отмахиваясь «от облака», и магистра осенило, что это пчёлы или осы.

Он вскочил, чтобы запереть мост заклятием, но было поздно: всадник с роем летящих за ним насекомых преодолел мост и понёсся к колдовской башне.

Магистр Фабиус живо подскочил, выбежал на улицу, замахал руками, крича:

– К реке! К реке поворачивай!

Всадник его услышал, сообразил, что за крик, поворотил коня к мосткам. Там он спрыгнул на полном ходу и преследуемый роем насекомых кинулся в воду.

Магистр подбежал к берегу, активируя на ходу боевое заклятье.

Насекомые, а это были здоровенные осы, так и посыпались в воду и на песок, агонизируя и шевеля жвалами.

Пожалуй, это были даже не осы, а шершни. И где же гонец сумел перейти им дорогу?

Тут подоспели конюх и мажордом, выловили искусанного рыжеволосого мужчину в одежде гонца – синем кафтане с поясной сумой для перевозки свитков.

Гонец тут же полез в суму распухшими от укусов руками, но было поздно. Письмо, свёрнутое в трубочку и запечатанное личной печатью магистра Грабуса, опять безобразно размокло.

– На словах-то хоть что-то передать велели? – обречённо спросил магистр.

Уж не вода ли обиделась на него? И чем он не угодил этой капризной стихии?

Гонец только руками развёл. Глаза его затекли, превратившись в щёлки, нос распух. Он чуть не плакал от огорчения, мямля, что шершней на него всенепременно напустили враги.

На шум к реке прибежали прачки, пришла Диана с огромной чашкой, из которой торчала рука Малко, а сам он тянулся следом.

А потом и толстая кухарка Малица пожаловала, и ребятня…

– Я же ни сном, ни духом! – рассказывал гонец магистру Фабиусу, пока тот с неудовольствием распоряжался насчёт примочек: лекарь он или маг?! – Еду себе по тракту, и вдруг этот рой!..

На этих его словах гладь воды вспучилась, поднялась стеной вверх, и на ней возникло отражение Борна.

– Врёт, – констатировал демон. – В соломе он валялся с женой трактирщика, когда тот обнаружил измену и запустил в него гнездом шершней. Как штаны-то успел надеть?

Гонец возмущённо открыл рот и тут же закрыл, сообразив, что раз уж странный господин сумел явиться прямо из воды, он и шершней оживить сможет.

– Ну, наконец-то, – сказал Фабиус, завидев Борна. – Нам давно пора обсудить с тобой кучу важных вещей. Я вот тут пристройку задумал для Дианы… – Он сунул руку в карман рабочего фартука в поисках плана своей новостройки.

– Не время! – отрезал демон. Где Алисса?

Глава 6. Каждому своё

Сбивчивые объяснения магистра Фабиуса, что Алисса де отправилась в соседнюю деревню за повитухой, демон отмёл сразу.

Он уже побывал и в соседней деревне, и в близлежащем городке, Лимсе, и никаких следов женщины там не обнаружил.

Или Алисса не добралась до деревни, или украли её те, кто умеет заметать следы, то есть черти с Алекто.

Борн быстро переговорил с магистром Фабиусом о сроке родов, одежде, что была надета на Алиссе, о коварстве Алекто, расставшейся с обликом кошки, а потому способной на многое. Подумав, инкуб заявил, что на поиски отправится сам.

Он строго-настрого приказал Фабиусу и Диане сидеть на острове, и зря это сделал.

Магистр-то послушался, он хорошо знал возможности демона и понимал, что будет только мешаться у него под ногами.

А вот Диана бы без запрета даже не подумала искать эту дурочку-мещанку.

Диана не любила Алиссу, но перспектива спасти её от фурии... Это и приключение, и дело чести!

И как только демон растаял в воздухе, она потащила Малко на срочную перевязку: подумаешь, рука? И начала палочкой на земле разрабатывать план поисков.

Диана знала повитуху, с которой сговаривалась Алисса. Требовалось срочно эту старую перечницу допросить. И выяснить у неё, общалась ли она по своим тёмным делишкам с чертями? Повитуха – она же всегда немножечко ведьма!

Петря попытался взывать к разуму Дианы, за что едва не был изгнан из банды, а потому смирился и отправился доставать провиант.

Пока магистр Фабиус, потея от усилий (хоть Борн и заряжал ему медальон, магия теперь шла туго), защищал остров от внешних угроз, накладывая вокруг него магическую сеть, не дающую злым силам проникнуть извне… Подростки просочились наружу.

Уплыли на лодке, припрятанной под обрывом. И были таковы.

С собой был взят вяленый окорок, вчерашний хлеб и чеснок. Вполне подходящая пища для настоящих бойцов с фурией.

Меч, правда, был только один, у Дианы, зато подмастерья захватили с собой ножи и короткие охотничьи луки.

А магистр так уморился, заколдовывая остров, что хватился троицы только к глубокой ночи.

Конюх-то побоялся ему пожаловаться, что Диана опять сманила куда-то парней. Про фурию он ничего и не понял.

А потому, если бы Малица не пришла сказать Фабиусу, что девушка ещё не вернулась из леса, тот бы её и не хватился.

Он долго ругался и на конюха, и на Малицу, но делать было нечего.

До Борна он докричаться не сумел, демон носился где-то в своих демонических сферах, выслеживая Алекто.

Пришлось выводить Фенрира и ехать в деревню. В одиночку, так было проще.

Возьми он с собой того же конюха, так что тот поделает с фурией? Ещё и защищать бедолагу придётся.

Тут лучше рискнуть одной головой. Своей.

***

Как только Борн опутал алой паутиной заклятий дворец правителя и исчез, словно бы растворившись в воздухе, комнаты наполнились шёпотом, шагами, шуршанием. Это вернулись слуги.

При демоне они почти не показывались, опасаясь его пылающего взора. А сейчас осмелели – взялись вытирать пыль, подметать полы. В таком большом дворце трудно остаться в одиночестве.

Ханна была теперь вроде бы не одна, но исчезновение демона повлияло на неё страшно и опустошающе. Она и сама не понимала, что так боится теперь каждого шороха, каждой случайной тени из-за спины.

Она слишком много пережила в эти дни.

При Борне напряжение не отпускало ее. Огненные глаза демона заставляли выпрямлять спину, смущая что-то в самой глубине естества.

Не в душé, нет. Ведь у демонов нет души, а только душа может смутить другую душу. Значит, он весь был мороком, наваждением. Не могло в нём быть ничего, что поддерживало её и питало.

Но вот он исчез, и подступили ужас и опустошение.

Огромный дворец давил высокими потолками с лепниной и массивными колоннами. Залы его стали гулкими, каждый шорох таил угрозу.

Да какая она правительница? Зачем она здесь?

Она дворянка из бедных. Умеет шить и смотреть за домом, но не за миром людей!

Она так ужасно боится! Ей страшно, страшно, что снова появится фурия и бросится на неё, хлопая крыльями и клекоча, как коршун.

Ханна долго сидела в библиотеке, не в силах дойти до ненавистной теперь спальни, где можно было прилечь и предаться слезам.

Она ощущала то ужас от того, что осталась одна в огромном чужом дворце, то боль утраты – ведь её дочь, София, всё ещё была в плену у чертей, – а то отупение и усталость.

Если бы не София, Ханна сдалась бы сегодня, увидев фурию.

Бежала бы в страхе. Не нужен ей этот трон.

Она отомстила мужу и ничего ей теперь больше не нужно!

Но дочь…

Служанки изредка заглядывали в библиотеку, робко спрашивая, не прикажет ли чего правительница, и Ханна решилась.

В спальню она идти побоялась и потребовала приготовить для себя другую комнату, совсем без окон, и перенести туда платья.

Демон приказал готовиться к походу в ратушу? Что ж, значит, она будет готовиться, как сумеет.

Слуги засуетились, забегали. Они понимали, что должны из кожи вон вылезти, а понравиться новой хозяйке.

Комнатку Ханне нашли быстро. И довольно уютную, похожую на её спальню в имении мужа.

Обставлена она была скромно, но со вкусом. Кровать, пузатый комод, столик…

Ещё были чистые простыни и натёртый до блеска паркет.

Оставалось упасть на постель и…

– Госпожа, – склонилась перед Ханной служанка. – Мастера закладывают кирпичами окна в одной из более подходящих вам комнат. Я умоляю вас отдохнуть пока здесь. Это не подобает вашему рангу, но вы так устали...

«Закладывают окна?» – удивилась Ханна.

Так вот как слуги поняли её приказ?

– Разрешите, я помогу вам раздеться? – подскочила вторая служанка.

Она начала ловко расшнуровывать туго затянутое платье, великоватое Ханне, и женщину осенило, что раньше слуги просто боялись к ней подойти из-за демона.

Она одевалась сама не потому, что так надо. И служанки теперь испуганы, что их накажут. Вот и у этой бедняжки руки дрожат, а глаза слезятся от страха.

Ханна посмотрела на запястья девушки, изуродованные старыми шрамами. Видно, прошлая госпожа била её по рукам.

Она вздохнула. У неё не было сил успокоить бедную горничную. Её бы саму кто-нибудь успокоил.

Служанка сняла платье, и Ханна наконец увидела его всё целиком: его новый кроваво-чёрный колдовской бархат, и ужас захлестнул её.

Если бы не служанка, хлопочущая вокруг, Ханна бросилась бы на кровать и разрыдалась.

Нет, нет! Она не хочет править этим проклятым миром людей! Не хочет носить эти тряпки с чужого плеча!

Ей ничего не нужно! Верните ей дочь!

Ханна не смогла сдержать слёз, и они медленно потекли по щекам, оставляя мокрые дорожки.

– Госпожа, – пролепетала служанка, разглядывая платье. – Ваше платье совсем испорчено. Бархат, наверное, потемнел от времени. Хорошо бы пригласить портниху и ювелира, но мы не сможем послать за ним в Вирну. В замке есть своя портниха, а ювелира нету. А вам нужно платье с рубинами. Обязательно только с рубинами. Раньше их носили тринадцать, по числу провинций, и один на шее, словно это магистерский камень…

Служанка всё щебетала, пытаясь сообразить, что случилось с бархатом платья. Вертела его, даже понюхала.

И Ханна вдруг увидела себя такой же девчонкой, перебирающей дорогие ткани в сундуке у матери.

Её дочь была в рабстве у чертей. Серединный мир лежал в разрухе и безвластии… А у глупых баб на уме только платья…

Ханна до боли сжала пальцы. Слёзы высохли.

Она уже не девчонка, чтобы копаться в тряпках. Ей поздно играть в правительницу.

Нужно собраться с силами и отсидеть год, и она отсидит.

Трон её чёрен. Ну что ж… Значит, такова судьба.

– Позови портниху! – приказала она. – Скажи ей, что мне нужно простое чёрное платье. Наш мир снова лежит в руинах, как и тринадцать веков назад. Я не надену украшений и ярких тканей, пока безвластие не прекратится.

***

Демон и властитель земли Ангелус Борн, облетев ещё раз провинцию Ренге и не обнаружив следов Алиссы, растворился в изнанке мира и глубоко задумался.

Он ещё плохо понимал свой новый мир, потому и мир плохо подчинялся ему.

Да и мог ли он видеть его весь, до последнего «просяного зерна», последней соломинки, что может сломать спину верблюду?

В Аду многие преступления были сокрыты от глаз властителя Сатаны, и даже от живой книги адского закона.

Потому ли это, что нельзя объять необъятное?

Или потому, что малое подобно большому? Не сумел разглядеть большого камня, правитель, так оступишься на песчинке.

Но если так, похищение Алиссы произошло неслучайно.

Раз похищено ещё нерождённое дитя, значит, другое дитя, уже явившееся на свет, тоже похищено и страшно страдает.

Возможно ли, что это дочь Ханны – София?

Она невинна. Она не заслужила такой судьбы, но платит за грех матери.

Ханну не выдавали замуж насильно. Она не разглядела и не распознала зла в своём муже, а значит – наказана справедливо?

Но справедливо ли смертной платить такую страшную цену за то, в чём грешны все мягкотелые? Ведь все они отворачиваются при виде зла, делая вид, что слепы?

Борн был уверен, что Александэр и до продажи дочери чертям творил зло, ведь не невинность взалкала в нём власти?

Но виновата ли в этом его покорная и терпеливая супруга?

Почему она была слепа к его грехам?

Любила? Хотела перевоспитать? Боялась уйти?

До сражения Борна с Сатаной и исчезновения в Серединном мире магии, Александэр был плохоньким, но волшебником. Возможно, он просто околдовал супругу?

Борн тряхнул головой, и его чёрные волосы взметнулись и снова рассыпались по плечам.

Нет. Закон подобия не давал усомниться: Ханна не была околдована. Она терпела злодеяния мужа, потому что так было заведено.

Сердце её молчало, когда страдали чужие дети. А маг, мечтающий о троне, обязан был вытягивать обрядами или амулетами силу из тех, кто его окружал.

Значит, она виновна в похищении дочери? И только материнское сердце может спасти теперь Софию, а никак не демон? Даже если этот демон – хозяин земного мира людей…

Но как же тогда Алисса? В чём её боль и подобие?

Что пришла к мужчине и живёт с ним невенчанной?

Но грех ли это, если женщина любима и любит? Её муж давно мёртв, она виновата только перед молвой…

Борн снова мотнул головой и встревоженный Локки пополз от запястья к плечу, чтобы утешить хозяина: ласково потереться о его шею.

«Ладно, – вздохнул демон. – Возможно, какие-то детали пока от меня сокрыты».

Он посмотрел на мерцающие облака сил Междумирья, пронизанные тяжами текущей куда-то энергии.

Вздохнул: это был прекрасный, но совершенно мёртвый пейзаж, а ему всё милее становился живой, земной.

Допустим пока, что и Алисса грешна… в чём-то неведомом. Возможно, это станет ясно позднее?

Алиссу украла, скорее всего, Алекто. Но зачем? И где она прячет бедняжку?

Ведь Алисса и в самом деле скоро родит человеческое дитя. Какой чёрный обряд задумала Алекто, чтобы лишить младенца души и зачем?

Как это связано с чёрным троном правителя Серединным миром? Чем помешала фурии новая правительница?

Ну, баба – и что?

Да, в Аду не ведётся наследование по женской линии, но какое дело Алекто до смертных? Раньше она различала мужчин и женщин только на вкус.

Борн ещё раз вздохнул и погладил Локки, ласково обвившего его шею.

Он не понимал, почему фурия раз за разом так легко проникала во дворец правителя. Почему она кричала, что он, демон, забрал у неё трон?

С чего она взяла, что на этот трон у неё есть права?

Задачка не складывалась. Не понимая замысла фурии, Борн не понимал и алгоритма возможных поисков.

Благодаря своей демонической природе, фурия могла быть сейчас практически где угодно: на изнанке мира, в любом из человеческих домов и даже тел.

Где её точно не было, так это в Аду. Путь в Ад был закрыт всем – и людям, и сущим. Пока Сатана смилуется, или черти с бесами отыщут очередную лазейку – пройдут столетия.

Но вот Алисса… Алисса смертна, ей нужен воздух для дыхания, тепло, земля, чтобы стоять на ней.

Но как найти женщину в огромном человеческом мире? У неё нет магического кристалла, как у Фабиуса, и с ней у Борна нет особенной связи, как с дочерью.

Оставалось искать механически, учитывая то, что Алисса беременна, и фурия вряд ли могла переместить её в какие-то совершенно ужасные условия.

Вряд ли Алисса заточена в яму или стоит по горло в воде. Она в городе. Может быть, даже в соседнем Лимсе.

Борн вздохнул, материализовался над провинцией Ренге и полетел вниз, весь превращаясь в зрение, обоняние и слух. Он искал следы Алиссы, пытался уловить разговоры о ней или знакомый запах.

Хоть что-то, что могло бы навести его на след.

***

Деревенька, прижимавшаяся к Неясыти рядом с островом Гартин, официально не называлась никак.

Разрослась она в последние несколько лет. Столичные картографы до неё так и не добрались, и на картах она вообще не значилась.

Между собой жители называли деревеньку Фабиусовкой. Там селились поначалу родственники островных слуг магистра Фабиуса Ренгского. Те, кому не хватило места на крошечном острове посреди реки.

В суровую зиму, когда из мира исчезла магия, здесь понастроили времянок крещёные – бродяги и бунтовщики, которым теперь было незачем бунтовать, ведь церкви Сатаны рухнули сами.

Весной крещёные сложили длинный дом из соснового кругляка на всю свою «чумную» общину. Чуть позже здесь же обосновалось несколько семей из Лимса – там ходили слухи, будто магистр Фабиус единственный сумел сохранить магию, и люди решили обезопасить себя близостью к его островному жилищу.

В общем, незаметно поселение в три двора разрослось до приличной по размеру деревни со своими земледельцами, ремесленниками и торговым местом, где собирался и сельский сход, решающий обыденные дела: кто с кем подрался, да когда начинать сев.

Земля в долине Неясыти была песчаная, лёгкая, при обилии дождей и навоза урожаи здесь собирали хорошие.

Диана и её верные спутники, Малко с Петрей, добрались до деревни к полудню.

А всё потому, что сначала они спустились по реке гораздо ниже, чтобы жители их не заметили и не заподозрили ничего, а потом пешком опять поднялись до Фабиусовки.

Таясь, задами добрались до домика повитухи с огромной баней во дворе и засели в зарослях прошлогоднего бурьяна возле щелястого забора.

– Вот она, колдовская баня! – воскликнул шёпотом Петря, тыча дулей в дырку в заборе. – Здоровенная-то какая! – Говорят, что раньше повитуха зазывала туда чертей! Да и сейчас…

Он поплевал на дулю и счёл, что недоброе ведьмовство повитухи нейтрализовано. А потом подобрал камешек и запустил в забор.

Из кустов тяжело взметнулась потревоженная курица, и, пролетев пару метров, кинулась удирать. Что-то недоброе заподозрило её чуткое птичье сердце.

– Лапши бы с ней, – посетовал проголодавшийся Малко.

– Эй! Не шуметь до приказа! – рассердилась Диана. – Нужно узнать сначала, где повитуха прячет Алиссу!

– А она ли? – засомневался Петря. – Поди, давно уже продала бабу нашего магистра чертям, а то Борн давно бы нашёл её тут!

– Не нашёл бы. У отца нет связи с Алиссой, – пояснила Диана. – Он искал по следам, но следы потерял как раз возле деревни. И решил, что фурия схватила и утащила Алиссу куда-нибудь далеко. А я думаю – это повитуха попросила чертей утащить Алиссу и спрятать в бане.

– А зачем? – удивился Малко.

– Так она же родить должна, – рассердилась Диана. – А повитухам всегда нужны всякие левые младенцы для своих тайных обрядов! Где ещё она так легко украдёт ничейного?

– И Борна не побоялась? – засомневался Малко.

– Да что она знает про Борна? Только то, что толкуют крещёные! А они же тупые, вот она и не верит, что Борн – настоящий властитель мира. А черти – они тут как тут! Продай дитя да продай!

– Тс… – прошептал Малко.

Дверь дома повитухи открылась, и она вышла на крыльцо: толстая, одышливая, простоволосая.

Повитуха боком спустилась с высокого крыльца и направилась по тропинке к бане.

– Колдовать пошла! – осенило Диану. Глаза её заблестели, рука невольно дёрнулась к мечу. – За ней!

Глава 7. Чертовски сложная магия

Полуденная деревня дремала, даже старухи не копошились на огородах.

Повитуха сторожко огляделась по сторонам, но всё-таки достала из кармана широкой юбки платок, повязала голову и, пригнувшись, отвернула от бани и заспешила к реке.

Видно, надо было бабе идти с непокрытой головой по какой-то своей колдовской надобности. Но понимала она и то, как нехорошо подумают деревенские о простоволосой. В деревне ведь как: вроде и нет никого, а соседи всё видели.

Неясыть у Фабиусовки делала поворот и уже не лютовала так, как вокруг острова Гартин. Вот только для купания она и здесь была холодна. Потому в воду повитуха не полезла, но подошла к самому урезу, встала на камень и наклонилась пониже.

Пологий берег был забросан наносными окатышами и крупными валунами. За одним из них и поспешили укрыться Диана, Малко и Петря, выслеживающие ведьму. Было далековато, конечно, но молодые глаза – зоркие.

Нагнувшись к воде, повитуха сорвала с головы платок, вынула острый нож, отхватила прядку волос и бросила в Неясыть, приговаривая про себя что-то неразборчивое.

Диана вздохнула с сожалением – расслышать было никак.

– Точно колдует! – прошептал Малко.

– Так магии же больше нетути? – опомнился Петря. – Поди, свихнулась, разэтакая кадушка?

Повитуху за зиму прямо-таки разнесло, она стала толстой и неповоротливой. Может, и голова у неё так же распухла?

– Черти-то есть, – напомнила Диана. – Они ей амулет могли дать. А в воду она волосья кидает – это словно письмо послать. Так она вызывает кого-то, пустив по воде волосы.

– А кого? – спросил Малко, тревожно оглядываясь.

– Может, чертей, а может, другую какую ведьму.

Повитуха ещё пошептала немного на воду, разогнулась со стоном, опять повязала платок, нарвала у воды мать-и-мачехи, чтобы возвращаться вроде как не с пустыми руками, и пошла к дому.

– И что будем делать? – разочарованно спросил Петря, ожидавший, что чёрт прямо-таки выскочит из реки.

– Ночи ждать, – пояснила Диана. – Если она позвала чёрта, то днём он не сунется. Тут Гартин рядом, а там – Фабиус в башне сидит. Может и заприметить всплеск колдовской силы, если чертяка возьмёт да разом переместится в деревню.

– А как он сможет не разом? – удивился Петря. – Ногу что ли сначала пошлёт?

– Тьфу, дурак! – выругалась Диана. – Чёрт на дороге где-нибудь выскочит. Да пешком в деревню пойдёт. Вроде как человек из Лимса. Дождётся сумерек и побредёт тихонечко. Тогда его даже Борн не словит, не будет магического хвоста.

– А мы тогда как поймаем? – совсем растерялся Петря.

Раз уж и Борн, настоящий демон, не сможет заметить чёрта, а они, что ли, лучше?

– А мы всех деревенских в лицо знаем, – пояснила Диана. – Чужака заприметим всяко. Главное – до сумерек досидеть, а потом возле дома повитухи засаду устроить. Тогда и поймаем.

– А надо ли тут сидеть до сумерек? – осторожно спросил Малко. – Может, пусть терпит до завтра? Свяжем потом ведьму да разузнаем у неё силой, кто приходил?

– Надо! – отрезала Диана. – Может, повитуха спрятанную Алиссу чертям отдавать собралась?

Парни переглянулись. Досидеть до сумерек означало опять да снова: прошляться весь день, где телят не пасут, а потом огрести кнута от конюха. Он-то поди в этот раз похитрее будет, подождёт, пока Диана к себе уйдёт, тогда и всыплет.

Но отступить было нельзя. Диана обоим парням нравилась, тут уж надо идти на жертвы да отличиться как-то. Если сейчас загнусишь про домой…

Малко кивнул первый, следом Петря.

– Может, пожрём пока? – осторожно намекнул Петря. – А то живот уже к рёбрам присох. У нас припас есть, можно похлёбку сварить. А то и куру бы эту дурную сцапать.

Малко вздохнул и облизал губы: свежая курица всяко вкуснее солёного окорока. Или утка…

Деревенские утки и гуси грелись на берегу чуть ниже по реке. Тут и верного лука не надо. Подойти тихонько, подождать, пока гусак кинется стадо своё защищать, да и свернуть ему шею.

Но Диана покачала головой. Да оно и так было понятно: куры, гуси да утки после зимы все посчитаны. Ладно, если деревенские нажалуются потом Фабиусу. А если увидят да шум поднимут?

Парни с сожалением посмотрели на уток. Петря даже камнем швырнул – только не долетело.

Делать нечего, пусть будет солонина с луком и щавелем.

Молодёжь пошла вверх по реке, потом стала обходить деревню старыми огородами, чтобы добраться до леса и сварить там похлёбку.

Малко на ходу вывернул зазимовавший в земле корень пастернака, здоровенный, плотный. Хмыкнул, поискал и выдрал ещё один.

Крикнул Петрю, и они быстро прошлись по заброшенным огородам, добывая то, что хорошо зимует в земле – пастернак, хрен, батун, щавель.

Рядом были и вполне ухоженные делянки, где можно было добыть редиску, и ямы, где селяне прикапывали на зиму мелкий посадочный картофель, но ведь парням ещё возвращаться в эту деревню.

Раздобыв зелени, охотники на ведьм выбрали для привала сухой взгорок, поросший кедрами, откуда просматривалась и деревня, и бегущая к ней дорога.

Спрятались за кустами, развели почти бездымный костер из двух сухостоин, плотно прижав их друг к другу. Поставили котелок…

Похлёбка удалась на славу – пастернак пошёл вместо картошки, взяв в себя часть лишней соли – вкуснота!

От еды молодёжь разморило, и они улеглись на лапник у костра. Парни обняли с двух сторон Диану, «чтобы не замерзла».

Долго она им разлёживаться не дала – есть время, отчего бы с мечом не попрыгать? Меч был один, зато палок – полный лес!

Малко и Петря поднимались с сожалением – уж больно хорошо было прижимать к себе Диану. Но делать нечего, и они тоже взялись за палки, изображающие мечи.

Только игра не шла. Малко и Петря всё косились на деревеньку: а вдруг чёрт пожалует раньше?

Наконец ленивое весеннее солнце решило, что пора бы клониться к вечеру.

Воздух повлажнел, стало заметно холоднее. Деревня постепенно ожила, бабы потянулись с дальнего поля, а пастухи пригнали с выпаса стадо.

На дороге тоже появились люди. То были крещёные, что уходили на заработки, и торговцы, возившие свой нехитрый товар в Лимс.

Скоро Диана поняла, что сидеть на горке не дело. Видно-то было далеко, но лиц сильно не разглядишь: вроде и тот человек, и не тот. Да и чёрт мог принять облик кого-то из местных.

Посоветовавшись, сыщики решили вернуться в деревню и снова спрятаться в прошлогоднем бурьяне у забора повитухи.

Дом её стоял на самом краю, как и положено ведьме, и подойти к нему можно было почти незаметно, если сначала идти вдоль реки, а потом овражком и через кусты.

Пока шли, стало смеркаться. За забором залегли, когда дом повитухи уже начал тонуть в сизой дымке.

– А вдруг чёрт уже там, в доме? – испуганно спросил Петря.

Ему и в кустах было страшно, а уж возле самого дома, наверное... Бр-р…

Диана решительно приподнялась, собираясь подобраться поближе, но Малко с силой дёрнул её за руку.

– Тс! – зашипел он.

И тут же стукнул запор, и калитка в заборе открылась, пропуская плотного невысокого мужчину в плаще с капюшоном, надвинутым так низко, что было непонятно, есть у него голова или нету.

К дому он подошел так, что сыщики и не заметили! Как есть нечистый!

– Чё-ёрт! – прошептала Диана.

Малко зажал ей рот – в сыром воздухе звуки разносились сильнее обычного.

Чёрт завертел головой, уловив непонятный шум, и сыщики прижались к земле.

Но тут из-под крыльца, мяукая, выбралась облезлая кошка и шмыгнула в отворившуюся дверь дома. А повитуха помахала гостю с крыльца.

Чёрт глянул на кошку, хмыкнул, видимо, приписав ей странные звуки, и поспешил в дом, а троица испуганно выдохнула – чуть не сорвалась слежка!

Как только дверь за чёртом закрылась, сыщики, пригнувшись, и, не разбирая дороги, кинулись к окну горницы. Прямо по грядкам: аж захрустела под сапогами свежая зелень.

Дом у повитухи был основательный, крепкий, с высоким крыльцом. Могла она себе позволить и стёкла, однако в окне по началу лета уже стояла редянка – рама, затянутая реденькой тканью, чтобы комары да мухи не лезли. Просто подарок для тех, кто решился подслушивать!

Пока бежали, сердце заколотилось даже у Дианы. Может, от страха, а может, от предвкушения. Оно и заглушило первые слова.

А потом донеслось:

– …Сдурела баба!

И вся троица обратилась в слух.

***

– Зачем звала? – строго спросил господин Зибигус – плотный, приземистый чёрт, глава здешней нечисти.

Он хмурясь осмотрел богатую горницу, уставленную сундуками.

Повитуха своё дело знала крепко. Бабы из окрестных деревень и даже из самого Лимса частенько звали её не только перерезать пуповину, но и поправить новорожденного. И за услуги свои она получала достаточно.

Однако, обычно уверенная и бойкая, сейчас повитуха затравленно улыбалась, а глаза её бегали.

Она всё сделала правильно. Если уж у кого защиты просить, так у главы местных чертей. Но, воззвав к Зибигусу, враз растеряла от страха все наготовленные слова.

– Что у тебя есть такого, чтобы обращаться ко мне? – спросил чёрт, видя, что на бабу напал ступор. Вот же придумала! Будто дел у главы чертей других нет – таскаться по глупым бабам! Чем тебе не довольно для твоих бабьих дел Кастора? Или обидел?

– Только тебе могу, господин, – выдавила повитуха, размазывая по лицу разом побежавшие слёзы. И вдруг рухнула чёрту в ноги: – Защити, не знаю, что делать! Боюсь Кастора! Убьёт он меня теперь!

Бин-Бен Зибигус поморщился, высвобождая ноги, схваченные повитухой.

– За что, дурная? Ты ли не отдавала нам то, что было обещано? Да что с тобой! – Повитуха всё хватала позднего гостя за ноги, целуя его грязные сапоги, и чёрт занервничал. – Да ты сдурела баба! А ну, успокойся! Сядь! Сядь, говорю! – прикрикнул он. – Есть у тебя вино? Выпей и расскажи мне всё толком!

Зибигус огляделся и без труда отыскал нарядный ларец для вина, стоящий на сундуке для платьев и прочей рухляди. Вытащил бутыль, налил вино в кружку, сунул повитухе.

– Пей! – приказал он.

Повитуха хлебнула, закашлялась. Из глаз её пуще прежнего полились слёзы.

– Я ж не знала, что такое бывает, – запричитала она, всхлипывая. – Я не хотела, а он – дай да дай! А потом пухнуть стала как на дрожжах. Думала – дурная какая болезнь, ведь не так всё было, как бывает у бабы. Я потом уже поняла. Уже когда постучался. Я его гнать, травить, а никак! И всё пухну! А потом воды отошли, а потуг-то нету! Не идёт он сюда, не тот ему мир! И не разродиться ника-ак! – Тут она и вовсе завыла. – Я волосы в рот, чтобы потуги вызвать…

– Да что ты несёшь!.. – сорвался на крик Зибигус. – Кто у тебя разродился? Чего с тобою стряслось? Чего испугалась? Греха? Ты стольких младенцев отдала Кастору, что пора уже не бояться!

– Я б и его отдала, да бою-юсь! – Повитуха снова сползла на пол, пытаясь поймать сапоги чёрта.

– Кого? – Зибигус непонимающе уставился на женщину: спятила она, что ли?

Потом оттолкнул, вышел в сени, принёс ковшик холодной воды из кадки да и опрокинул ей на голову.

Вода помогла. Мокрая повитуха слегка опомнилась, высморкалась в подол, встала.

– Ну? – спросил Зибигус. – Кого ты боишься? Скажи? Коли Кастор напугал тебя чем, так я накажу его! Ты – баба полезная, работящая. Не бойся и расскажи мне, как есть.

– Я… покажу лучше, – выдохнула повитуха и поклонилась, прижав руки к пухлым грудям.

Потом одёрнула мокрую юбку, просеменила в соседнюю комнату. Вернулась со свёртком из одеяла, в котором что-то слегка шевелилось.

Зибигус нахмурился, разглядывая свёрток. Страшное подозрение зародилось в нём: «Кастор? Но как? Неужели?..»

– Вот, – сказала повитуха, разворачивая одеяло, а потом и пелёнку. – Его не могло быть, но он есть. И он… Он… – Она зашмыгала носом.

В пелёнке шевелился крепкий упитанный мальчик нескольких дней от роду.

Спинка и плечи его были покрыты тёмным пушком, густые чёрные волосы почти скрывали лицо. Он улыбался и скалил совсем не беззубый рот.

– Это как же? – удивился поражённый чёрт, разглядывая младенца.

– Я не знала, что так будет, – лепетала повитуха, сглатывая набегающие слёзы. – Я не хотела. Это Кастор. Он сказал, что их не бывает. Куда же его теперь, а?

– Я заберу младенца! – решился чёрт. – Ты не виновата. Такого действительно не могло бы случиться в нашем прежнем мире. – Он склонился к младенцу: – Я вижу, что у него есть душа…

Повитуха закивала. Она запеленала мальчика и нерешительно протянула чёрту.

Зибигус взял младенца на руки и кивнул, прощаясь.

И тут же дверь в горницу распахнулась, а на пороге появилась высокая темноволосая девушка с коротким мечом в руке. За её спиной маячили два парня с охотничьими луками и дрекольем.

– А ну, отдайте младенца! – закричала девушка. – Он наш!

Повитуха взвизгнула, выхватывая дитя у чёрта, и прижала к груди.

– Он мой! Мой! – заорала она. – Я не отдам! И тебе не отдам! – вызверилась она вдруг на Зибигуса.

– Младенец наш! – провозгласила девица. – Отдай, ведьма!

Диана, а это была она, бросилась к повитухе, но чёрт вырос у неё на пути, вскидывая руки в магическом жесте:

– А ну, стоять, смертная!

И тут же стрела ударилась перед его лицом как в стену и рассыпалась в щепки.

– Не смей трогать Диану! – зарычал Малко, отбрасывая бесполезный лук и бросаясь на чёрта с кулаками.

Тот с усмешкой очертил запылавшей ладонью круг.

Малко замер – жар был невыносимый!

Второй парень, Петря, попятился и кинулся назад, к дверям.

– Стоять! – прошептал Зибигус, протягивая пылающую руку так, словно намеревался схватить наглеца.

Петря оступился и грохнулся, ударившись о порог, но Диана отбросила меч и бесстрашно схватила чёрта за руку, не обращая внимания на магическое пламя.

Прицел магической руки сбился. Петря где ползком, а где и на четвереньках всё-таки выбрался из горницы и бросился бежать.

На улице послышались его истошные крики:

– Помогите! Там чёрт! Чёрт!

На улице что-то грохнуло, словно рассыпалась поленница, а потом дробью ударили конские копыта!

Повитуха, прижав к грудям ребёнка, забилась в угол. Малко скакал вокруг огненного круга, заслоняя лицо от жара и пытаясь достать Зибигуса палкой.

Чёрт махал огненной рукой, чтобы спалить наглого мальчишку, но на его руке, как терьер, повисла Диана.

– Да я из вас суп сварю! – орал разъярённый Зибигус. – В свиней превращу! Век мне служить будете!

– На-ка, выкуси! – визжала Диана, летая по комнате и сбивая стулья.

Она ни капельки не боялась ни огненной руки чёрта, ни пылающего вокруг неё магического круга.

Зибигус пытался сотворить заклятье, чтобы отцепиться от девушки, но слова почему-то скользили, скатываясь.

– Ты у меня век будешь по лесу бегать! – шипел он, раз за разом промахиваясь.

– Это ты кому? – в горницу шагнул Фабиус. Рука его лежала на груди – на медальоне, заряженном Борном. – А ну, отпусти детей! – тихо сказал он.

И дом от его слов застонал от подпола до самой крыши.

Повитуха вскрикнула. Зибигус замер, выпучил глаза, узнав магистра. Его пылающая ладонь погасла, а следом опал и огненный круг.

– Ты не имеешь права! – закричал он. – Это наш ребёнок!

– С каких это пор человеческие дети стали чертячьими? – уточнил Фабиус, оглядывая поле боя. – Признавайтесь, куда вы дели Алиссу!