Слияние: Рестарт

Глава 1. Чужое лицо

Первое, что я почувствовал — потолок.

Не увидел. Именно почувствовал — как чувствуешь, что в комнате кто-то есть, ещё до того, как откроешь глаза. Потолок был не тот. Слишком близко, слишком белый, слишком ровный. У меня дома потолок с трещиной в углу, которую я три года собирался заделать и не заделал. Трещина расходилась от угла к люстре, тонкая, похожая на молнию, и каждое утро я видел её первой, и каждое утро думал: «Надо бы замазать». Сорок лет — и не замазал. Теперь уже не замажу.

А этот потолок — гладкий, как бумага, и на нём плафон из дешёвого пластика, какие ставят в больницах и общежитиях. Желтоватый, с мёртвой мошкой внутри.

Я лежал на спине. Кровать была узкая, продавленная, с панцирной сеткой, которая скрипела при каждом вдохе. Из-под одеяла торчали ноги — длинные, худые, с выпирающими щиколотками.

Не мои.

Я смотрел на них, и почему-то именно ноги меня и добили. Не потолок, не запах чужого белья, не гудение чужого холодильника за стенкой — а ноги. Мои были короче. Толще. С варикозом на левой голени и вросшим ногтем на большом пальце правой. Двадцать лет я мучился с этим ногтем, ходил к подологу раз в полгода, забывал записаться, мучился снова. Мелочь, ерунда, о которой не рассказывают на собеседованиях и первых свиданиях. Но когда ты сорок лет просыпаешься в одном и том же теле — ты знаешь каждую его поломку.

Я сел. Сетка под матрасом жалобно скрипнула.

Комната была маленькая — метров двенадцать, разделённая на две половины невидимой границей бардака. Слева — хаос: незаправленная кровать, одежда на стуле, на полу, на спинке кровати. Кружка с чем-то засохшим на подоконнике. Плакат на стене — какая-то группа, название которой мне ничего не говорило. Справа, где лежал я — относительный порядок: стопка учебников, ноутбук на столе, вещи сложены. Два человека в одной комнате, две разных вселенных.

Общежитие. Это точно общежитие. Запах, планировка, казённая мебель — всё это я узнавал не разумом, а чем-то глубже, каким-то бытовым инстинктом, потому что я тоже жил в общежитии. Давно. В другой жизни. В буквальном, как выяснится, смысле.

Я встал. Ноги не слушались — не болели, нет, просто были чужие. Длинные, лёгкие, пружинистые, они несли меня иначе, чем я привык. Я привык к тяжёлым, усталым, которые с утра скрипели не хуже той сетки, и нужно было расхаживаться минут десять, прежде чем колени перестанут щёлкать. Эти ноги не щёлкали. Эти ноги хотели бежать.

Зеркало висело на дверце шкафа — мутное, в пятнах, с отколотым уголком. Я подошёл к нему и остановился.

Из зеркала на меня смотрел парень лет девятнадцати. Худое лицо, тёмные волосы, немного торчащие уши. Глаза — карие, с красными прожилками, как после плохого сна. Щетина — жиденькая, подростковая, в три волосины.

Я стоял и смотрел на него. Он смотрел на меня. Я медленно поднял руку — он поднял. Я открыл рот — он открыл. Зубы ровные, все на месте. У меня к сорока трёх не хватало — двух нижних слева, я так и не поставил импланты, потому что дорого, а потом стало уже не важно.

Сердце заколотилось. Но не так, как я привык — ровно, лениво, с перебоями на третьей чашке кофе, с тем самым замиранием, которое кардиолог называл «ничего страшного, но лучше бросить курить». Нет. Это сердце билось быстро, гулко, молодо. Как мотор, который только что с завода. Сердце, которое не знало ни гипертонии, ни аритмии, ни трёх пачек «Парламента» в день на протяжении двадцати лет.

Я умер.

Это я помнил отчётливо. Не как сон — как факт. Квартира. Кухня. Линолеум с прожжённым пятном у плиты, где я уронил сигарету в две тысячи девятнадцатом и не стал менять, потому что зачем, кто это увидит, кроме меня. Давление в висках — не как обычно, а как удар, как будто голову стиснули в тисках. Колени подогнулись. Пол поехал вверх. Я ещё успел подумать — отстранённо, почти с любопытством: «Вот и всё, Щукин». И темнота. Полная, абсолютная, без сновидений.

А теперь я стоял в чужом общежитии, в чужом теле, и чужое лицо в зеркале таращилось на меня с тем же тупым удивлением, с которым я таращился на него.

Телефон лежал на тумбочке — тонкий, в потрескавшемся чехле с каким-то аниме-персонажем на задней крышке. Экран засвечивался непрочитанными уведомлениями. Я взял его, и он разблокировался по лицу. По этому лицу.

Контакты. Сотни имён, ни одного знакомого. Фотографии — парень, этот парень, в компании других парней и девчонок. Студенческие вечеринки, селфи в аудиториях, кто-то показывает средний палец в камеру, кто-то корчит рожу. Обычная жизнь обычного студента, в которой я никогда не участвовал.

Сообщения. Последние — от сегодняшнего утра:

«Волчок: Щука ты видел это? Ссылка»

«Волчок: щука»

«Волчок: ЩУКА ПРОСНИСЬ»

Щука. Меня так в школе дразнили. В прошлой жизни.

Я открыл контакт. «Волчок» — настоящее имя Алексей Волков. Переписка длиной в бесконечность: мемы, голосовые, ссылки на видео, «ты идёшь на пары?», «займи сотку до стипухи», «Щука я забыл ключ пусти меня». Сосед по комнате. Друг. Судя по объёму переписки — близкий.

Я листал дальше, жадно, торопливо, как будто если я соберу достаточно данных — всё станет на свои места. «Мама». «Папа». «Даша». «Настюха ❤️». Преподаватели, однокурсники, какой-то «Савельев староста». Целая жизнь, упакованная в шесть дюймов экрана, — и ни одного знакомого лица.

В документах нашёлся студенческий билет. Фотография этого лица. Имя.

Артём Щукин.

Я перечитал. Потом ещё раз. Потом сел на кровать, потому что ноги — эти новые, длинные, пружинистые ноги — вдруг отказали.

Артём. Щукин.

Меня зовут Артём Щукин. Меня звали Артём Щукин. Мне было сорок лет, я работал инженером в проектном бюро, потом бюро закрылось, потом я работал сисадмином, потом не работал, потом пил, потом умер на кухне, лицом в линолеум. И теперь я — снова Артём Щукин. Только мне девятнадцать, я живу в общежитии, у меня есть сестра, которой никогда не было, и девушка с сердечком в контактах.

Совпадение? Я инженер. Я не верю в совпадения. Но я также не верил в жизнь после смерти, переселение душ и гороскопы — и вот, пожалуйста.

Телефон завибрировал в руке. Входящий звонок. На экране — «Даша».

Я замер. Даша — кто? Быстро пролистал переписку: «Дашуль, скинь адрес», «Маман просила передать что звонила», «Чел, ты опять на дошиках сидишь? Скелет уже». Тон — старшей сестры. Заботливый, чуть навязчивый, с той особой интонацией, которую используют люди, привыкшие отвечать за кого-то.

Сестра. У меня не было сестры. У Артёма Щукина, которым я был раньше — не было.

Телефон продолжал вибрировать. Четвёртый гудок. Пятый. Если не возьму — перезвонит. Или приедет. Или начнёт звонить маме.

Я принял вызов.

— Тём? — Женский голос, быстрый, деловитый. — Ты не забыл, что в субботу мы к родителям едем? У папы юбилей, маман уже второй день готовит.

— Ну... — Голос, который вышел из моего рта, был чужой. Молодой, чуть хрипловатый со сна. Я чуть не выронил телефон от неожиданности.

— Тём, ты спишь что ли? Час дня.

— Плохо спал, — сказал я. Это была чистая правда, хотя и не в том смысле, в каком она подумала.

— Короче, в субботу в десять я за тобой заеду. Подарок мы уже купили, от нас двоих. Рубашку надень нормальную, а не эту свою худи. Всё, ты понял? Тём?

— Понял, — сказал я. Потому что больше ничего сказать не мог. Суббота. Родители. Юбилей отца. Рубашка. Подарок. Целый набор данных, которых у меня не было и которые мне нужно было откуда-то достать за несколько дней.

— Ты какой-то вялый. Не болеешь?

— Нет. Просто не проснулся ещё.

— Ну давай просыпайся. Всё, целую. И поешь нормально!

Она повесила трубку. Я сидел на кровати с телефоном в руке и слушал, как чужое молодое сердце молотит в чужой молодой грудной клетке. Суббота. Это когда? Я посмотрел на дату в телефоне — среда. Три дня. У меня три дня, чтобы научиться быть сыном людей, которых я никогда не видел, и братом женщины, с которой только что разговаривал впервые в жизни.

Дверь распахнулась.

— Щука!

Я дёрнулся. На пороге стоял парень — невысокий, коренастый, с круглым лицом и улыбкой, которая, кажется, была приклеена к нему навсегда. Он ввалился в комнату без стука, сразу на левую половину, к своей незаправленной кровати и бардаку, — и это движение было таким привычным, таким обжитым, что сомнений не осталось. Сосед. Тот самый Волчок из переписки.

— Щука, ты видел эту дичь в Челябе? — Он плюхнулся на свою кровать и сунул мне телефон. — Залипни, это жесть.

На экране — видео. Любительская съёмка, дрожащая картинка. Кто-то снимает пустырь за промзоной. Посреди бетона и мусора — несколько деревьев. Не обычных деревьев. Стволы серебристые, гладкие, а листья — или то, что было листьями — слабо светились мягким голубоватым светом. Деревья стояли там, где вчера ничего не было.

— Фейк? — спросил я.

— Да не, там уже куча народу сняла, с разных ракурсов. Типа реально выросло за ночь. Кто-то говорит — эксперимент военных, кто-то — что нейросеть. Но блин, Щука, там же и камеры городские есть, ментовские. Нейросеть ментовские камеры не обманет.

Он был возбуждён. Не напуган — именно возбуждён, как ребёнок, увидевший пожарную машину. Для него это было развлечение — прикольная хрень из интернета, которую можно обсудить вместо подготовки к зачёту.

Я смотрел на видео и пытался что-то почувствовать. Удивление? Страх? Интерес? Но внутри была только ватная пустота. Светящиеся деревья в Челябинске были где-то на сороковом месте в списке вещей, которые меня сегодня удивили. Первые тридцать девять мест занимал факт, что я мёртв и одновременно жив.

— Хрен знает, — сказал я.

Волчок удовлетворённо кивнул, как будто именно это и хотел услышать. Может, так и было. Может, Щука всегда так отвечал — коротко, без энтузиазма. Может, мне повезло.

— Ладно, — Волчок перекатился на спину и уставился в потолок. — Тебе чё, Настюха писала? Я видел у тебя уведомления горели.

Я посмотрел на телефон. Двенадцать сообщений от «Настюха ❤️». Последнее: «Тёмчик, ты где? Я переживаю. Напиши мне пж 𦤯èk~bjn0#}0:s9ѴЇѯѡЧХ#БѭАѯѫѣг ?-s3a%mѴqлвѭу,’.х#хѨѥѭ ?РѢждѮѤѣѫwзлоэ#’}ѨѦwѠьмѮ,иимхынѮvААЪ?ЙжрsѮПЗЛ%.МмтжѨuГѧѦейѤм,т.йгчЕvГЖШ?НшрѣѪБКwььн/сг}ѨѣАѡхы|,бг.мгбѢНѪџЯЕ#мѩѡѧОѥленуя!}ВБѩqкзЗдбньъ#рДѨ~ѤС?ПрдѮѯpДѪлщгйг-МuВѩѠйо|,м-гж#ъДѨsѥ?УЗоэsѬѥuВйосвиг}ѨѫwАпм|,бе.ажмѦѫѫѩ1?к#аѭГp⁁wЩџпхлзsuѲѢБгвЗжв-м&ййѫДѣМѝЯѧ-"чѤѢКЕжозфгяѥѮѦЕѬшшpийпасйзzvѩИѝСѢгэsѮѥЕѢнжбвжя}ѭsПѪіхpпьюяфоьѣvВКЯЦЙлиѫlz'52s´ЀѢлаѦГ|uѥъџ#пнэѡysѨБйцѯмз#.ЛгиѮОАРСЕезèm0:5 #Гжк}ДѦЗѥврѥж"-Пгд'ЗѪѣПФЧИна}qюЗѨыобки-ѥuАѦБзмpюйжлтнкxj|V!#R=АѭѪЗѫѭ+бниньѥѮВИqкзpайас*#кѨvѮОјЪБн"ѮѤpДѭлйгй-1r%mk!9–pВ -дчсзДѮ​?Мо"ВѤѫ{w‟.ЪсйнquВѢѢйгѭу,ямиь'ѨБѦѦЪЫѮ#дГѡВЙwиасмбеПЙ}wщмпpлммхн#o⁄uѴ+ггу#яѭѩsѥѯйжЙй,ажсждѨvѮГѝ3‗"сѯѫВѩб.йкбаОѮsѥqцхѮьваэ&пзѭѣѮѪХСБн"ЖѯѫѫѣгеяплзѭysЖГйшѢфйоа&пвѠѢАўѝМивѯѩ~u⁃+Ггжн-ѯuѯѧѢзаpэпггщсыxvѼЮєтвѯ}pѨѩ+воз#з}ѢѣѥГчзИбйбэ&дзБЇБѥ?РМ#аИЙѪѠwжозм#шѣЗПwЖхй}юв-бцнрѮДѣѤѓ3г"БѯpѴѢзџомб-ѡѠѮИqфжМѝю#2)s9j&mиТ?НнрМѬГѮЖф.й"ръѨѤѮѯѫф'ѭм,ванйвv⁂sАЪўѠ#уѩѯАѠѢ+ялобгѦѭДѢАнпѩ ,аа&озѪѣГГТЧЗ#гИѪѮuѨегьрогsi|'o;wn‘,Ъьи#нЕѩѫѤѓ ‗"ВѮАѫЖге#э-1r%mk!9–pБя-джй'ѨѧИѡТС#ОѣѫѠЕѩжх/"тгМѭВѭѩ)'шзд-ьхыкЙѬ}Ї?ѧизѢ}pАѬоп#инаКѭѨЖО)'р ,е.мжхБЕѬ ?ЪѣикsѤБЗЛ+гнтп#az#imw9ъмж-азшрѫѨ}ЃЯИгтѭѬЛuѯ+янульѧѭ}wчпаѭр -м&ййДѨГѥё?ѭ#нѭѮѠѮ{+пшйг-ѢЕѦѣАнзѧяйбап#гѨvѢИФЧ‗"ѡqѡЖѭйоиюогѡuВѫКцмѥ ,вафнлЕvДѤС?БнйѭѣѠuѣе.ткц-ѢѫГwѢфгѥзм#2)s9j&m′?ЌЖж"БВВuѫлнгела}ѤѨѯѧзоИде2.‒#цѩЖѭѧЧФь.sѩpЗДщ.ез#вѣѨМѬ}'рВв,ьдждзѭvѨОїТЗж,o~ kk{0БмиъѣѯsДАхзѢдзьс&озvѪѦЛѐ1,rmm k⁃+Ьш"фќquѺДѫз8p§ГтьїунѦísЛЯ?ѡайАpяДпо#рш-ѧѥѥѣВщ'ѭйииеш#тѨѢѫѮѓ1,rmm k⁃+Кг"ь-ѯuВѫКцмѥ,‘-виевДzsД?ЫѢрбѭѨpѯѧбак,#ЯѭѩsѥЖвчѠ,эгяотнѮvВѤџюОощѦqѡОѬг"#‖#пЖѯГДГпмБу,т &ОвvѡѮЖё3вщѨѩpѮѯ+янульѧѭsЖГчіѬбчи &ОйvфѭНјСИ/"ВѪѠѧѧ+пнбр!}ѨѦwАхзѫ,яяасошДК}0o?rm⁅pшД+яцмзе}ѧsüхвцПюжюµ*#ъДѨsѡЪџЗд"ѧѯАѫѤш.ммзнѦЙЛѢ'ХѠа,йацнбѣzsЛС?ѣнуѫАѪѭwдаисфхѨ{sъѡмвѢв,гь&нжПѦѠО3?ОлоѭqБѯѥоюлиг!}ѪѭЕѯл'Зйьий&зйЖѨѠѥ1# s,}ci#iьв'Ѭве-воу)vщѭѣСЩКк,sюѮВЕг.свйгѤuѥѢ'КѮ,би.кноxj|V!#R=ОИАѫЙwдюлъин}ДѬѩѫйоѭв -джй'ДѣЖЛЧјЗтиѭѤpѢѧбеэхжаѥѠ}wрваpгмажмл+vѧѦБ?ЧѣсзГѩѪѭy+ЖоджаѨЕѮѩѤ'лЛфзигож'⁂vѦВЧТѣсаѦѬѭѫѢ'.фрн-ѣДБѧѪйцМ,вя.йувѠѫѦЕС?ОжпМq⁄uѨыатрн-ѢЕѫѪОмйpбвпхг#еГѨѧЛєЪзвѮѬЛѠwг.бщзнѦѫsѥКейѤ",Бжц#гЖЕѠИЦ1СзѨѯpВДнаж,#ЕѡКsЕѯ'бѥ",ВюофпѫѦsЛЪЧЕбзВГѭѥy+КгпоцИuѮѢѥйцВмюгщлн)jy##oЬ"ѧВѬѥѬ+ав"юяѣѩwѢмшѤу,вав#кѨѥѫЧ?Пж"ѭѠАѥОлс#аоеѡѥѮѯО'кѠ,игюиафxvяѭўФК#гИѪѨuЕфиђйшиquѮѢАйжАмбахг/'ѨѫѫџЯѣммѨѦѠѮѯът#а#эѭѢѮМѤ'цВвьггэ/'ѬѦѩУќѢгаПѩpѭѠ+югенэЌѨѮѩѢй'ѬяьнмгккѮѬѣ ?Чь"ѮѤpЖЖдлбви-ѦѫѡѯГы'Ѩщ,е.чймѦѢИДЯѝѮ#аsАВѫѨбж-"ФяѣuВѬВрпѫвэс &МйБѣѯѥ?ѐ#НѭЖѥѩД+усм#яѨѮѭyqИйЗйаю.фн'ѠѣsОУѐ#Иѣѫ~uрлщжо--рѥѧѩѪдйpзд#.КнбѫѨsНЧ?АжтѮВВЙЖф #ЗтяБuѨѯqнфѤм,паббчѦПѣѤѓўѭ-"ѼqГѩѢы.‗"даѭВѫЕ}'хѥзм-ггс)vъѫѦЯ3пмѥѤВywщаез#аѨЗ}wс'лѮкйя"&жцДКЧ?Пг"ѬѯѫЖwй.оѓп-ѦѠѥѯГ'хАяг-яиуйѬѦѨГѝТЗамsѬѥЖѣлщокйнquѫwѬпнВв,ал&цеѦДѫѤўѐжыЂqѭѠѣоеэ.#вѣѯѣwАйцѥид-гг#иѨБАДўѝАрьБqѧѥѨлы->,}ci#iрйчѤть#.ЮгдxvчИџСБг,o~ kk{0Дарз}КsДАмьИмз-южоыОѣјЪО#сѡѩѤѠѬ+‚#пж-ѯѭѤѤqхйАавкад/'ѦvГѷЭ?ОнрѭБѠywщсеѓицѤysѪѩанѨе -джй'ЖНДЖТЧЗ-"ѴГѮxЕе.вмисЕѫѦwѩ'жЛэюэаг#кѣЗѨИўѓтйѦѣѠ{k$~=>s3ѲuѬѩѣвчѭяз-ниийѤЕ}0o?rmѵГЕѧ%.НбугѡѨѣИ}'дАулаощ/'ЗvѢѦЪШЗорѭѣЛѩwщлорнбsuэѪѡ'жЛзм-эаж'ЖЙѧИУ?‶#оѦГАѥwщюл.#йѯѥwѮймВвьн &Ь'ѤѮѧГФ?ѢжъЂГѪЖwыозкгяѣЕѣ{qазѡьчкнжокЕИsЕџѐЕяьqѢѭѣое#йлыѣuѡѩѥпхѥзу-йж#мѨѧѭДєУтрѦѫѫѫѫ+‚#иуюѮѮИѢqдмѠлм!.цнхzvѭѤХџѩсщѪqѢuѭыжйз/-ѧѫБѩБьоpу,ал&тмНОѣН?ШВ#тЂѣѮѩwпмлбгяѨѮМyqЕпѤйз-яднпvЖАМЧ?‶#рѭѬѪѭѢ'.фсееѨysѫѯмйѤчй!.‒#нѨДѭѦєЪзвѥѤpѨѢ+этнжжѥuѬѩѥкшВрэт &Л'ѣѢѫЛўѝАжпѮѡПuѫряию/-ВДѮѧО'пpвнеклгшvѢѭўУЗыпѭѢѮowебьря2}ѴѦЗНіаѭв,’.имшДКlЋЯДж"ѮѤpЖЖдли"унѪѫѢЗѡхыБу -щфн'ѩЖѭОўњМзкБnlz'52sA?lP`?q9$!'x4,-``s4 hu~xcio,d98'Cqk 12agec$>;-aid47105?64m97c5eoab*(F21ebc65h ird/}6?6"t:rj~ joa%v22R~2Ujf'9mwf:8; #i<!2z9bn7dx0,1;3tho o!

Глава 2. Чужая жизнь

До магазина я дошёл на автопилоте.

Ноги несли сами, а голова отказывалась работать — как компьютер, на котором одновременно открыли слишком много программ, и он завис, показывая курсор-песочные часы и делая вид, что всё под контролем. Я шёл и не помнил, как свернул от общаги, как прошёл мимо скверика, как нашёл нужный поворот. Тело знало дорогу — может, память мышц, может, навигатор в телефоне, который я открыл на автомате и забыл закрыть. На каждом перекрёстке я замирал и смотрел в обе стороны — долго, тупо, как человек, которого недавно чуть не сбило.

«Десятка» оказалась маленьким магазином с пыльной витриной и колокольчиком на двери. Я бродил между полок и пытался вспомнить, что просил Волчок. Макароны. Сосиски. Хлеб. Кетчуп. Простые слова, которые цеплялись за край сознания, как за спасательный круг, пока всё остальное тонуло.

Я стоял перед полкой с макаронами и думал не о макаронах.

Я думал о том, что десять минут назад должен был умереть. Фура. Бампер в полуметре от лица. А потом — бордюр, тротуар, и фура проносится мимо. Как будто я стоял на дороге и одновременно не стоял. Как будто было два варианта одного и того же момента, и я помнил оба. Дежавю[1]? Глюк? Может, я просто отшатнулся и не запомнил — адреналин, шок, всё такое. Люди в стрессе вытворяют вещи, которых потом не помнят. Разумное объяснение. Логичное. Только я в него не верил.

Я положил в корзину макароны. Не те, наверное, — я не знал, какие покупает Щука. Какие-нибудь. Все макароны одинаковые. Сосиски — первые попавшиеся. Хлеб. Кетчуп. На кассе расплатился картой — она сработала, пин-код не попросили. Маленькое везение в ряду больших невезений.

На обратном пути я шёл медленно. Не потому что боялся дороги — хотя, чего скрывать, на каждом перекрёстке я теперь останавливался и смотрел в обе стороны, как параноик. Я шёл медленно, потому что думал, и думать было проще, когда ноги заняты чем-то монотонным.

Факты. Инженеру нужны факты.

Первое: я умер. Это было.

Второе: я в чужом теле, в чужом мире. Тело принадлежит девятнадцатилетнему студенту с моим именем и моей фамилией. Совпадение, которое не выглядит как совпадение.

Третье: фура. Я помню, как стоял на дороге. Помню бампер. И помню, как стоял на бордюре — ещё до того, как шагнул. Два воспоминания об одном моменте. Может, глюк. Может, стресс. А может — нет.

Четвёртое: после того, что случилось у дороги — головная боль. Тупая, давящая. И привкус во рту — кислый, как после того, как прикусишь щёку. Может, совпадение. Может, нет.

Пятое: я понятия не имею, что произошло. И это, пожалуй, пугает больше всего.

Я дошёл до общаги, поднялся по лестнице, толкнул дверь комнаты. Волчок сидел на кровати с учебником на коленях, но смотрел в телефон — учебник лежал раскрытый на одной и той же странице, судя по загнутому углу, уже давно.

— О, Щука, принёс? — Он оживился. — Красава. Я тут пока конспект нашёл, по вышке, хоть что-то. Ты чего так долго?

— Очередь, — соврал я.

— В «Десятке» очередь? — Волчок хмыкнул. — Ну ладно. Давай готовь, я жрать хочу как волк. Каламбур, ха.

Он засмеялся собственной шутке. Видимо, шутил это не в первый раз. Я взял пакет с продуктами и пошёл искать кухню.

Кухня нашлась в конце коридора — маленькая, закопчённая, с двумя электрическими плитками и раковиной, в которой вечно что-то мокло. Я поставил воду, вскрыл макароны, нашёл кастрюлю — и минут пятнадцать просто стоял и смотрел, как вода закипает. Пузырьки поднимались со дна, лопались на поверхности, пар тянулся к потолку. Простое, понятное, физическое явление. Нагрев. Конвекция. Испарение. Вещи, которые одинаково работают в любом мире.

Мне было спокойно. Впервые за день — спокойно. Не хорошо, не нормально, но хотя бы спокойно. Вода кипит. Макароны варятся. Сосиски ждут своей очереди. Мир может трескаться и рушиться сколько угодно, но кастрюля с макаронами — это константа. Это я умею. Это я понимаю.

Мы ели в комнате, сидя на кроватях друг напротив друга. Волчок — жадно, быстро, запивая чаем из огромной кружки с надписью «Не трогай, убью». Я — медленно, потому что тело хотело есть, а голова — нет.

— Слушай, — Волчок говорил с набитым ртом, — там ещё видосы появились. Из Ростова. Типа тоже деревья, но другие — красные какие-то, и ростом метров пять. Народ базарит, что это какой-то грибок, мутация. А в комментах все орут, что это военные тестят биологическое оружие.

— Угу, — сказал я.

— А ты чего думаешь?

Я думал, что утром проснулся мёртвым сорокалетним мужиком в теле живого девятнадцатилетнего парня, что час назад чуть не попал под фуру и каким-то образом оказался на тротуаре раньше, чем шагнул на дорогу, и что какие-то деревья в Челябинске и Ростове — это, пожалуй, наименее странная вещь, которая случилась со мной сегодня. Но вслух сказал:

— Хрен знает. Может, фейк всё-таки.

— Не, ну какой фейк, если из разных городов...

Волчок продолжал спорить сам с собой — ему не нужен был собеседник, ему нужен был слушатель. Я годился на эту роль идеально, потому что кивать и говорить «угу» — единственное, на что я сейчас был способен.

Телефон зазвонил. «Настюха ❤️».

Волчок посмотрел на меня, потом на экран, потом снова на меня.

— Щука, ну возьми уже. Ты ей днём отписался как робот, она щас опять на измене.

Он был прав. Моё дневное «Привет, всё норм, проспал. Напишу позже» — без смайликов, без «малыш», без ничего — наверняка выглядело как пощёчина для девочки, привыкшей к сердечкам и «Тёмчикам».

Я взял трубку.

— Тём! — Голос звонкий, быстрый, с той дрожащей ноткой, которая означает «я обижена, но пока даю шанс». — Ты обещал написать, а сам опять пропал.

— Прости, — сказал я. — Жрать готовил, руки были заняты.

— Ты готовил? — В голосе удивление. Видимо, Щука не часто использовал готовку как отмазку. — Ладно... Ты как вообще? Ты днём писал как-то странно.

— Нормально. Голова болела.

— А сейчас?

— Получше.

Пауза. Я слышал, как она дышит в трубку — тихо, часто. Ей было девятнадцать. У неё был парень, которого она любила — или думала, что любила, — и этот парень весь день вёл себя не так. Она чувствовала — что-то не так. Не могла объяснить, но чувствовала.

— Тём, скажи честно. Я что-то сделала?

— Нет. Вообще ничего. Серьёзно. Просто день был тяжёлый.

— Из-за этих деревьев? Ты тоже переживаешь?

Я не переживал из-за деревьев. Я переживал из-за того, что сижу в чужом теле и разговариваю с чужой девушкой, которая ждёт от меня слов, которых я не знаю, интонаций, которых не умею, и нежности, которую не чувствую. Но сказал:

— Немного. Странно это всё.

— Ну да... Мне Ленка скинула видео из Ростова, там тоже что-то выросло. Но типа в Челябе уже учёные приехали, говорят, что это какие-то растения, просто необычные. Может, реально ничего страшного.

Она переключилась на пересказ того, что прочитала в интернете, и я выдохнул. Пока она говорила — от меня не требовалось ничего, кроме «да», «ну» и «реально?». Я слушал и параллельно изучал переписку с ней в телефоне, пытаясь понять, как Щука обычно разговаривал. Много смайликов. Голосовые. «Малыш», «зай». Ирония — но мягкая, не моя. Шутки про общих знакомых. Фотографии еды. Нормальные отношения нормальных подростков — простые, тёплые, без подвоха.

Я понятия не имел, как с ней разговаривать. Не в смысле — о чём. А как. Какой тон, какие слова, где шутить, где молчать, когда говорить «малыш» и говорить ли вообще. Каждая фраза — на ощупь, в темноте, как обезвреживание бомбы, которую ты видишь впервые.

— Тём, ты слушаешь?

— Да, конечно.

— Ты опять какой-то... Не знаю. Далёкий.

Далёкий. На двадцать один год далёкий. Если бы она знала, насколько.

— Устал просто, — сказал я. — Завтра будет лучше.

— Ладно. Спокойной ночи, Тём. Люблю тебя.

— Спокойной ночи, — сказал я. Помолчал. Добавил: — И я.

Положил трубку. «И я» — не «люблю тебя», но что-то близкое. Компромисс между правдой и необходимостью. Волчок лежал на кровати, уткнувшись в ноутбук, и делал вид, что не слушал.

— Волчок, — спросил я, — мы завтра на пары идём?

Он поднял голову.

— А ты чего, хочешь забить? Щука, у нас завтра Семёнов, он же по головке не погладит.

— Нет, наоборот. Идём. Я просто расписание не помню.

— Первая в девять, вышка. Потом физика. Потом окно. Потом программирование.

— Ок.

Он посмотрел на меня чуть дольше обычного. Потом пожал плечами и вернулся к ноутбуку.

Я лежал на кровати и думал.

Завтра мне нужно пойти на пары. Сидеть в аудитории, которую я никогда не видел, слушать лекцию, которую не пойму — потому что, хоть я и инженер, мне сорок, и высшая математика из университетского курса выветрилась лет двадцать назад. Нужно не вызвать подозрений у однокурсников, имён которых я не знаю. Не спалиться перед преподавателями, которые знают Щуку. Не перепутать аудитории, не сесть на чужое место, не назвать никого чужим именем.

А в субботу — родители. Юбилей отца. Люди, которых я видел только на фотографиях в телефоне. Мать — невысокая, полная, с добрым лицом и усталыми глазами. Отец — худой, лысеющий, в очках. Обычные люди, которые ждут сына. А приедет — самозванец.

Даша написала в чат: «Тём, не забудь рубашку. Если нет нормальной — скажи, я привезу».

Я полез в шкаф. Рубашка нашлась — одна, белая, мятая, засунутая в дальний угол. Видимо, Щука не был фанатом формального стиля. Я повесил её на вешалку. Завтра поглажу. Если найду утюг. Если в общаге есть утюг.

«Есть, нормально», — написал я Даше.

«Ок. И подстригись. Ты как дикобраз».

Она ответила мгновенно — как будто сидела и ждала. Старшая сестра, которая привыкла контролировать. В прошлой жизни у меня не было сестры. Не было никого, кто бы написал «подстригись» и «не забудь рубашку». Была жена — потом бывшая. Были коллеги — потом бывшие. Был кот — потом и кота не стало.

А здесь — есть. Сестра, родители, девушка, сосед по комнате, который сейчас храпит на своей половине, так и не выучив ничего к зачёту. Целая жизнь, полная людей, которые ждут от меня, что я буду Щукой.

Я закрыл глаза.

Завтра пары. В субботу — родители. Послезавтра — ещё что-нибудь, и ещё, и ещё. Жизнь не будет ждать, пока я разберусь. Жизнь уже идёт, и она не будет ждать, пока я разберусь.

Как жить дальше? Я в чужом теле, в чужом мире, без единого воспоминания о жизни, которую должен прожить. Через три дня — ехать к родителям, которых я не знаю. Завтра — сидеть на парах и делать вид, что я тот, кем не являюсь. Девушка чувствует, что я другой. Сестра скоро тоже почувствует. И рано или поздно кто-нибудь задаст вопрос, на который у меня не будет ответа.

Рассказать кому-нибудь? Волчку? Даше? «Привет, я не тот, за кого вы меня принимаете, мне на самом деле сорок, я умер в другом мире, а потом проснулся в этом теле»? Да меня в психушку упекут. Если тут вообще есть психушки. Наверное, есть — мир-то почти такой же. Почти. В этом «почти» — вся проблема.

Нет. Раскрываться нельзя. Ни перед кем. Ни сейчас, ни потом. Может быть, вообще никогда.

Значит — молчать. Наблюдать. Изучать. Мне нужно разобраться в этом мире — как он устроен, чем отличается от моего, какие тут правила. Нужно разобраться в жизни Щуки — кто его друзья, что он любит, как он говорит, чего от него ждут. И нужно делать это по частям, шаг за шагом, не пытаясь проглотить слона целиком. Инженерный подход: разбить проблему на блоки, решать по одному.

Завтра — блок первый. Пары. Универ. Люди. Смотреть, слушать, запоминать. Не высовываться.

И где-то на краю сознания, за всеми этими планами — фура. Дорога. То странное ощущение, что я помню больше, чем произошло. Об этом тоже нужно будет подумать. Но не сейчас.

Я лежал в темноте и слушал, как Волчок ворочается во сне, как за стенкой кто-то негромко смеётся, как ветер шевелит незакрытую форточку. Обычные ночные звуки обычного общежития. Чужой мир. Который придётся сделать своим.

Ладно, Щукин. Ты справлялся с вещами и похуже. Хотя нет — не справлялся. Именно поэтому ты и умер на кухне в сорок лет. Но может, в этот раз получится лучше. Должно же когда-нибудь получиться лучше.

_____

Дежавю (фр. déjà vu — «уже виденное») — ощущение, что переживаемая ситуация уже происходила раньше. Обычно длится несколько секунд и сопровождается чувством нереальности происходящего.↩︎

Глава 3. Новая жизнь, первый день

Будильник зазвонил в восемь, и первые несколько секунд я лежал с закрытыми глазами, уговаривая себя, что стоит их открыть — и всё окажется на месте: потолок с трещиной, кухня с прожжённым линолеумом, сорок лет, похмелье и привычная безнадёжность. Но когда я всё-таки решился и открыл глаза, на меня уставился всё тот же чужой плафон с дохлой мошкой внутри, на соседней кровати возился Волчок, а руки, которыми я протёр лицо, были тонкие, гладкие, без единого шрама и мозоля — руки, которые никогда не держали паяльник и не разбирали серверный шкаф в три часа ночи. Не приснилось.

Зато тело чувствовало себя так, как я, кажется, вообще никогда себя не чувствовал — даже в молодости, которая была настоящей моей молодостью. Выспавшееся, лёгкое, готовое к чему угодно, без скрипа в коленях и тяжести в пояснице, без той мутной каши в голове, с которой я последние лет пять начинал каждое утро. Тело хотело двигаться, хотело куда-то идти, что-то делать — и мне стоило усилия заставить его просто сесть на кровати и подождать, пока мозг догонит. Мозгу, в отличие от тела, было сорок, и он догонял медленно.

Волчок уже не спал — сидел на своей половине, листая телефон одной рукой и натягивая носок другой с той особой многозадачностью, которая свойственна поколению, родившемуся со смартфоном в ладони.

— О, Щука, живой, — сказал он, не поднимая головы. — Я уж думал, тебя будить придётся. У нас через час вышка, ты помнишь?

— Помню, — соврал я. Не помнил — знал, потому что вчера спросил, и это было единственное, к чему я успел подготовиться из всего того, что ждало меня сегодня.

Я собирался, наблюдая за Волчком краем глаза и копируя его действия, как актёр, который вышел на сцену, не зная текста, и пытается подсмотреть реплики у партнёра. Какую куртку надеть, что положить в рюкзак, нужен ли зонт — каждое маленькое решение, которое для настоящего Щуки было автоматическим, для меня превращалось в задачу с неизвестными. Рюкзак нашёлся у стола, в нём лежали тетрадь, пенал и зарядка для телефона, учебников не было — видимо, Щука не таскал их на пары, или таскал не всегда, и я решил не рисковать и взять рюкзак как есть.

В общей ванной на этаже я чистил зубы чужой щёткой — голубой, с обкусанной ручкой, — и смотрел в зеркало на лицо, к которому уже начинал привыкать. Торчащие уши, тёмные волосы, карие глаза с красными прожилками. Вчера это лицо казалось чужим, сегодня — просто незнакомым. Разница небольшая, но она есть, и от неё становилось не по себе. Привыкать к чужому лицу за сутки — это нормально? Или это мозг, который цепляется за любую стабильность, и готов принять что угодно за своё, лишь бы не сойти с ума?

Дорога до универа заняла двенадцать минут пешком — я засёк по телефону, потому что инженер во мне всё ещё жил и требовал данных, даже когда данные были совершенно бесполезны. Волчок шёл рядом и рассказывал про зачёт по вышке, про преподавателя Семёнова, который зверь и валит всех подряд, про то, что если бы не шпоры, которые он вчера вместо конспекта распечатал, он бы вообще не пришёл, — и я слушал, кивал и мотал на ус каждое имя, каждую деталь, как шпион на брифинге перед заброской в тыл врага. Семёнов — преподаватель по высшей математике. Зверь. Валит. Запомнить.

Город при дневном свете производил странное впечатление — одновременно знакомое и не совсем. Вчера я замечал несовпадения: вывески, логотипы, шильдики на машинах. Сегодня — замечал совпадения, и совпадений было больше. Деревья вдоль дороги — обычные, берёзы и тополя, без всякого свечения. Тротуарная плитка — кривая и выбитая, как в любом российском городе, где её положили десять лет назад и с тех пор ни разу не трогали. Бабка с авоськой на остановке, мужик в оранжевой жилетке подметает листья, голуби на проводах — всё это было настолько обыденным, настолько привычным, что на несколько шагов я мог забыть, где нахожусь, и почувствовать себя дома. А потом взгляд цеплялся за жёлто-синюю птицу на вышке сотового оператора, которого в моём мире не существовало, — и иллюзия рассыпалась, как дешёвые декорации.

Универ оказался бетонной коробкой в стиле поздних семидесятых — четыре этажа, широкие лестницы, запах линолеума и столовой, который въелся в стены так глубоко, что, наверное, останется, даже если здание снесут. Я знал этот запах. Я провёл пять лет в точно таком же здании, в точно такой же бетонной коробке, только в другом городе и в другом мире. Двадцать лет назад. Некоторые вещи, оказывается, не меняются ни от времени, ни от вселенной.

Внутри было шумно и людно — студенты толпились у стенда с расписанием, стояли кучками в коридорах, сидели на подоконниках с телефонами и бумажными стаканчиками из автомата. Десятки лиц, и некоторые из них я узнавал по фотографиям в телефоне, но без привязки к именам и контексту это было бесполезно, как узнавать актёров из фильма, который смотрел в пересказе. Вот этот парень в красной худи — точно был на какой-то групповой фотке. А эта девчонка с короткой стрижкой — кажется, мелькала в сторис. Но как их зовут, здороваться ли с ними, и какие у Щуки с ними отношения — полная темнота.

— Здоров, Щука! — Кто-то хлопнул меня по плечу сзади, и я чуть не подпрыгнул — отвык от того, что к тебе могут вот так подойти, панибратски, без предупреждения, как к своему.

Я обернулся. Парень — высокий, светловолосый, с широкой открытой улыбкой, из тех, кто здоровается со всеми и никого не помнит по имени. Или наоборот — помнит всех, а вот кто из нас двоих имеет проблемы с памятью, так это я.

— Здоров, — сказал я, стараясь попасть в тон. Универсальный ответ, который работает в ста процентах случаев, независимо от мира и вселенной.

— Ты конспект по вышке давал Маринке? Она говорит, ты обещал.

Конспект. Маринка. Щука обещал. А я не знаю, ни где этот конспект, ни кто такая Маринка, ни даже есть ли у меня конспект по вышке вообще — в рюкзаке лежала одна тетрадь, и я понятия не имел, что в ней.

— Забыл в общаге, — сказал я, потому что это была единственная отмазка, которая не требовала деталей. — Завтра принесу.

— Ну ок. Скажи ей сам, а то она меня уже достала.

Он ушёл, и я так и не узнал, как его зовут. И кто такая Маринка. И какой конспект. И сколько ещё таких мин разбросано по жизни Щуки, на которые я буду наступать каждый день.

Волчок дёрнул меня за рукав:

— Чего застыл? Погнали, за опоздание Семёнов по головке не погладит.

И пошёл, не оглядываясь, уверенно, привычным маршрутом, а я двинулся следом, стараясь запомнить дорогу — направо по коридору, лестница на второй этаж, третья дверь слева. На случай, если завтра придётся идти одному.

Аудитория оказалась большой — ряды деревянных парт полукругом, как в амфитеатре, доска во всю стену, исписанная формулами, которые никто не стёр с прошлого раза. Студентов было человек тридцать, и когда мы вошли, большинство уже сидело — кто-то листал конспекты, кто-то сидел в телефоне, кто-то спал, положив голову на сложенные руки. Обычная картина, которую я помнил по своему универу двадцать лет назад: перед парой по вышке всегда кто-то спит.

Волчок привычно свернул на задние ряды и плюхнулся на своё место — предпоследний ряд, у стенки. Я сел рядом и почувствовал мимолётное облегчение: хотя бы не нужно было гадать, куда садиться. Щука, видимо, тоже был из тех, кто предпочитает задние парты, подальше от преподавательского взгляда, — и за это я был ему мысленно благодарен.

— Щука, дай ручку, я свою забыл, — Волчок уже рылся в моём пенале, не дожидаясь ответа. Он обращался с моими вещами так, как обращаются только с вещами человека, с которым делишь комнату второй год, — без церемоний, без вопросов, как со своими. Я не стал возражать. Чем меньше я говорю — тем меньше шансов спалиться.

Семёнов вошёл ровно в девять — невысокий, сухой мужчина лет пятидесяти пяти, с залысинами и взглядом человека, которому давно надоели студенты, математика и жизнь в целом, но отступать он не привык. Он положил портфель на стол, обвёл аудиторию глазами и сказал:

— Зачёт. Кто не готов — можете выйти сейчас и не тратить моё время.

Никто не вышел, хотя по лицам было видно, что готовы от силы человек пять. Волчок рядом со мной судорожно листал под партой шпоры, распечатанные мелким шрифтом на полосках бумаги, — те самые, ради которых он вчера якобы не мог сходить в магазин. Я смотрел на эти полоски и думал о том, что мне шпоры не помогут — даже если бы они у меня были. В прошлой жизни я был инженером, я закончил технический вуз, я знал высшую математику — когда-то. Двадцать лет назад. С тех пор из головы выветрилось всё, что не пригождалось в повседневной работе, а двойные интегралы в работе сисадмина не пригождались ни разу.

Семёнов начал вызывать по списку, и аудитория замерла в том особом напряжении, которое бывает только на зачётах — когда каждый надеется, что его фамилия прозвучит как можно позже, а лучше — вообще не прозвучит. Вызванные выходили к доске, брали билет, пыхтели над формулами, а остальные сидели и лихорадочно повторяли то, что не выучили за семестр. Девочка через ряд от нас беззвучно шевелила губами, глядя в конспект. Парень впереди переписывал формулы на ладонь.

Зато у меня было время наблюдать. Я разглядывал людей — лица, жесты, кто с кем сидит, кто с кем переговаривается, кто кому передаёт записки — и пытался составить в голове хоть какую-то карту этого мира, в котором у каждого было имя, история и отношения с Щукой, а у меня не было ничего, кроме фотографий в чужом телефоне.

Зачёт тянулся бесконечно. Семёнов вызывал по алфавиту, и фамилия «Щукин» была где-то в конце списка, что давало мне время — но одновременно и накручивало. Я понятия не имел, что меня ждёт у доски. Формулы, которые я когда-то знал, всплывали обрывками — не целиком, а кусками, как слова песни, которую слышал двадцать лет назад и помнишь только припев. Может, хватит. Может, нет. Волчок вернулся с доски бледный, но с зачётом — видимо, шпоры сработали. Шепнул мне: «Третий билет — халява, моли бога чтоб попался».

Когда Семёнов наконец произнёс «Щукин», я встал и пошёл к доске с ощущением человека, который прыгает в воду, не зная глубины. Билет — не третий, конечно. Две задачи и один теоретический вопрос. Задачи я кое-как решил — не красиво, не быстро, но решил, потому что базовая логика математики никуда не девается, даже если формулы забыл, а инженерное мышление подсказывало ходы, которые студент второго курса мог бы не увидеть. Теоретический вопрос я завалил — честно, безнадёжно, с тем спокойствием, которое бывает, когда точно знаешь, что не знаешь. Семёнов посмотрел на меня поверх очков, хмыкнул и поставил зачёт — видимо, задачи перевесили. Или ему просто хотелось домой.

Я вернулся на место, и Волчок показал мне большой палец. Я кивнул. Внутри было пусто — ни радости, ни облегчения. Зачёт по вышке в чужом мире, в чужом теле, по предмету, который я сдавал двадцать лет назад. Одна галочка в бесконечном списке вещей, которые мне нужно пережить.

После зачёта Волчок потащил меня в курилку — сам курил, а я стоял рядом за компанию, как, видимо, делал и настоящий Щука. В прошлой жизни я бы тоже закурил — три пачки «Парламента» в день на протяжении двадцати лет, — но это тело, судя по всему, обходилось без никотина, и портить его мне почему-то не хотелось. Странное чувство — заботиться о здоровье тела, которое тебе не принадлежит.

Пока Волчок дымил и пересказывал подробности своего героического зачёта, я достал телефон и полез в переписку с мамой.

Нужно было подготовиться к субботе. Три дня. Мне нужно было за три дня узнать достаточно о семье этого подростка, чтобы просидеть вечер за праздничным столом и не спалиться. Имя отца — Сергей, я нашёл это в переписке. Ему исполняется... пролистал, нашёл сообщение от Даши недельной давности: «Папе 50, не забудь». Пятьдесят. Юбилей. Серьёзная дата. Будут ждать тост, подарок, нормальное поведение.

В переписке с мамой — «Людмила Мама» в контактах — всё было простым и тёплым. «Как учёба?», «Покушал?», «Когда приедешь?». Она писала с ошибками и ставила по три восклицательных знака в конце каждого сообщения. Щука отвечал коротко, раз в пару дней, иногда присылал фотку еды — видимо, чтобы доказать, что не голодает. Нормальные отношения нормального студента с нормальной мамой, ничего сложного, и всё же меня прошибал холодный пот от мысли, что послезавтра мне нужно будет обнять эту женщину и сказать «привет, мам».

Даша написала смс, как по расписанию: «Тём, рубашку погладил? И купи цветы, я забыла сказать».

Цветы. Какие? Понятия не имею, что любит женщина, которую я видел только на фотографиях в чужом телефоне. Ещё одна переменная в уравнении, которое я решал вслепую.

«Ок», — написал я.

«Ты сегодня прямо лаконичный».

«На паре».

«Ааа, ну учись-учись, студент)».

Она поставила смайлик. Скобку. Мне стало чуть легче — Даша, по крайней мере, не требовала длинных ответов и не читала между строк. Пока не читала.

После зачёта была физика — обычная лекция, на которой я тихо сидел и конспектировал, радуясь, что от меня ничего не требуется, кроме присутствия. Потом окно — и мы пошли в столовую.

В столовой пахло так, как пахнет в любой студенческой столовой мира — жареным маслом, разварившейся капустой и компотом из сухофруктов. Я взял котлету, пюре и компот — потому что это было ближе всего и потому что от пюре сложно отказаться, когда тебе девятнадцать и тело хочет есть постоянно. Волчок жевал, одновременно листая что-то в телефоне, и вдруг развернул ко мне экран.

— Щука, глянь. Из Ростова новые видосы. Там типа не только деревья, а ещё какие-то кусты, и они светятся. Прямо реально светятся, ночью снимали.

Ночная съёмка, трясущаяся камера, мат за кадром. Низкие кусты с листьями, отливающими голубым, росли прямо из трещины в асфальте на обочине дороги. Камера приближалась, чья-то рука тянулась к листу — и в этот момент видео обрывалось. В комментариях — тысячи сообщений, от «фейк» до «конец света».

— Думаешь, это реально? — спросил Волчок, и в его голосе впервые мелькнуло что-то похожее на настоящее беспокойство.

Я не успел ответить — к нашему столу подошла девушка. Невысокая, русые волосы до плеч, миловидное лицо, джинсовая куртка поверх белой футболки. Она остановилась рядом и смотрела на меня с выражением, в котором смешались обида, тревога и ожидание — коктейль, от которого у любого мужчины сводит желудок, независимо от возраста и вселенной.

— Тём, привет, — сказала она тихо.

Я посмотрел на неё. Лицо было знакомым — из фотографий в телефоне. Но с телефонными фотками вечная проблема: на них все выглядят чуть иначе, чем в жизни, и когда перед тобой стоит живой человек, мозг не может склеить плоскую картинку с объёмной реальностью. Я понятия не имел, кто это.

— О, Настюх, привет, — сказал Волчок, не отрываясь от телефона.

Настя. «Настюха ❤️». Вот она какая вживую.

— Привет, — сказал я, и пауза перед этим «привет» была на полсекунды длиннее, чем нужно.

Она села рядом, близко, по-хозяйски, как садятся люди, которые привыкли быть рядом, — и я ощутил запах её духов, чего-то сладковатого, ванильного, и тело отреагировало на этот запах раньше, чем мозг, — какой-то мышечной памятью, которая принадлежала не мне, а ему, настоящему Щуке.

— Ты мне вчера так странно писал, — сказала она, заглядывая мне в лицо. — И сегодня на вышке даже не подошёл. Я прямо перед тобой стояла в коридоре, а ты прошёл мимо.

Прошёл мимо. Потому что не узнал. Потому что для меня все лица в этом коридоре — одинаково незнакомые, и она ничем не отличалась от сотни других студентов, мимо которых я прошёл сегодня, стараясь ни на кого не наткнуться.

— Прости, — сказал я. — Задумался. Зачёт, голова забита.

— Ты сдал?

— Сдал.

— Ну и хорошо, — она чуть расслабилась, но не до конца. — Тём, ты точно нормально? Ты какой-то... не знаю. Как будто меня не видишь.

Волчок за столом старательно делал вид, что не слушает, ковыряясь в телефоне. Получалось плохо.

— Вижу, — сказал я и заставил себя улыбнуться. Улыбка далась неожиданно легко — это тело, видимо, привыкло ей улыбаться. — Просто день тяжёлый. Давай вечером созвонимся?

— Ладно, — она кивнула, но я видел, что она не удовлетворена. Что-то не сходилось в её картине мира — какая-то деталь, которую она не могла сформулировать, но чувствовала. Она наклонилась, коротко поцеловала меня в щёку — губы были тёплые и мягкие, и я сидел неподвижно, как манекен, потому что не знал, как на это реагирует Щука, обнимает ли он её в ответ, целует ли, или просто кивает. Я выбрал третье. Она встала и ушла к своим подругам через два столика.

Волчок поднял глаза от телефона.

— Чё ты как деревянный-то? Она ж щас реально обидится.

— Разберусь, — сказал я. И подумал, что «разберусь» — это, похоже, моё новое любимое слово в этой жизни. Универсальный ответ на всё, что я не понимаю, не знаю и не могу.

Потом было программирование.

Программирование прошло легче, чем я ожидал, потому что код — это код, в любом мире и в любом теле, и мои пальцы, пусть и чужие, помнили клавиатуру лучше, чем мозг помнил интегралы. Преподаватель — молодая женщина лет тридцати, в очках и с усталым голосом — давала задание на Python, и я справился быстрее всех, потому что двадцать лет в айти — это двадцать лет в айти, даже если последние пять из них ты провёл, чиня принтеры и перезагружая роутеры. Волчок посмотрел на мой экран, присвистнул и сказал: «Ты чё, Щука, стероиды пьёшь?» — и я понял, что переборщил, и остаток пары намеренно тупил, делая вид, что задание даётся мне с трудом.

Ещё один урок: не высовываться. Если я вдруг начну решать всё быстрее всех — люди заметят. Волчок уже заметил. Лучше держаться в середине — не блестеть, но и не проваливаться.

После последней пары все начали собираться, и я уже закидывал тетрадь в рюкзак, когда к доске вышел парень, которого я раньше не замечал — или замечал, но не выделял из толпы. Высокий, подтянутый, в чистой рубашке поверх футболки, единственный на всём потоке, кто выглядел так, будто пришёл не на пары, а на собеседование.

— Народ, задержитесь на минуту, — сказал он громко, уверенно, привычно, тоном человека, который привык, что его слушают. — У меня объявление.

Народ притормозил — кто-то из любопытства, кто-то просто не успел выйти. Он подождал, пока шум стихнет, и заговорил — чётко, по пунктам, как будто читал с невидимого телесуфлёра.

— Первое: на выходных уборка территории кампуса, деканат просил передать. Второе: в чате группы скину новое расписание, там поменяли пятницу. И третье — у Нины Павловны день рождения на следующей неделе, скиньтесь на подарок, я соберу.

Волчок рядом со мной закатил глаза и шепнул:

— Каждую неделю скидываемся на кого-нибудь. Савельев, блин, как налоговая.

Савельев. Вот он какой — «Савельев староста» из контактов в телефоне. Аккуратный, собранный, с этой привычкой говорить так, будто зачитывает приказ командира полка. Я видел таких на работе — замначальника отдела, который приходит первым, уходит последним и считает, что без него всё развалится. Иногда он даже прав. Но работать рядом с таким — удовольствие сомнительное.

Кто-то из задних рядов простонал. Кто-то сказал «опять скидываемся». Савельев проигнорировал.

— Всё, свободны, — сказал он и наконец отошёл от двери.

Мы вышли в коридор. Волчок фыркнул:

— «Без паники, всё под контролем». Ага, конечно. Он когда-нибудь скажет что-нибудь человеческое, а не как робот?

— А он всегда такой? — спросил я как бы между делом.

— Такой, такой. С первого курса. Его никто не выбирал старостой, он сам пошёл и попросился. Прикинь? Кто вообще просится в старосты?

Волчок покрутил пальцем у виска, и мы пошли к выходу. Я шёл рядом и думал о Савельеве. Что-то в нём зацепило — может, эта привычка командовать, может, взгляд, которым он обводил аудиторию. Сорок лет жизни научили меня одному: таких людей лучше иметь в друзьях, чем во врагах, но в друзья они обычно не набираются.

Вечером, в общаге, я лежал на кровати и понимал, что день прошёл. Первый полный день в чужой жизни — и я его как-то пережил. Не без проколов, не без глупостей, но пережил. Настю не узнал в столовой. Обещал ей позвонить вечером — и вот уже одиннадцать, а я так и не позвонил. Завтра за это прилетит, это к гадалке не ходи. И суббота — родители, юбилей, цветы — всё это висело впереди, как экзамен, к которому невозможно подготовиться.

Волчок сидел на своей половине и смотрел что-то на ноутбуке в наушниках. За окном темнело. Обычный вечер обычного дня в жизни обычного студента Артёма Щукина, девятнадцати лет, второй курс, техническая специальность, сосед по комнате — Волков, девушка — Настя, сестра — Даша, родители — в субботу юбилей.

Странное дело — утром, когда я открыл глаза, всё вокруг было чужим. Потолок, кровать, лицо в зеркале, голос Волчка. Чужой мир, чужая жизнь, чужие люди. А сейчас, вечером, лёжа на этой кровати и слушая, как Волчок шуршит чипсами на своей половине, я поймал себя на мысли, что мне тут... нормально. Не хорошо — до «хорошо» ещё далеко, если вообще возможно. Но нормально. Эта комната, этот запах общаги, этот бардак на соседней кровати — всё это уже не кололо, не царапало. Как обувь, которую ты надел утром — жмёт, трёт, натирает, а к вечеру забываешь, что она новая.

Может, так и работает привыкание. Или может, у меня просто нет выбора, и мозг это понял раньше, чем я.

Глава 4. Трещины

Ночью кто-то выл.

Не по-человечески, не по-собачьи, не так, как воют под окнами пьяные компании, возвращаясь из бара и решив вдруг, что им срочно нужно исполнить что-нибудь душевное про зону, свободу и неразделённую любовь, — нет, это был звук длинный, низкий, тянущийся, как будто где-то между домами застрял сквозняк размером с товарный поезд и теперь пытался протиснуться в щель, которой не существовало. Я сперва решил, что это сон. Потом — что сирена. Потом — что у кого-то на улице просто разболталась сигнализация. И только минут через пять понял, что не сплю, сирены так не тянут, а сигнализации, даже самые поганые, всё-таки придуманы людьми и потому звучат как что-то, что человек может хотя бы приблизительно назвать.

Волчок тоже просыпался, ворчал в подушку, один раз сел на кровати, прислушался и сказал в темноту:

— Блин, у нас что, теперь ещё и динозавры под окнами?

Потом рухнул обратно и через три минуты уже храпел, как маленький трактор, а я лежал и смотрел в потолок, где плафон с дохлой мошкой внутри при свете улицы казался не жёлтым, а серым, почти больничным. Ещё позавчера самым неприятным ночным звуком в моей жизни был собственный кашель после четвёртой сигареты и дешёвого виски. А теперь жизнь, которая вроде начала входить в кривую, но всё-таки колею, решила добавить в неё вой, которому я не могу подобрать названия, и даже не знаю, нормально ли это здесь или уже нет.

Утро встретило нас мерзким моросящим дождём, от которого асфальт блестел, как свежевымытый, а настроение становилось таким, будто кто-то с утра пораньше подмешал в чай пыль и остывшую злобу. Телефон показывал сеть через раз. Сообщения грузились с паузой, как будто проходили не через вышки, а через ленивого почтальона, который сперва выкуривал сигарету, потом чесал затылок и только потом вспоминал, что у него вообще-то работа.

Волчок метался по комнате, как человек, который опаздывает, но внутренне ещё не смирился, что опоздает.

— Щука, ты иди без меня, — сказал он, стоя на коленях у своей тумбочки и выгребая оттуда содержимое, будто искал не студенческий, а смысл жизни. — Я где-то пропуск пролюбил. Без него в новый корпус не пустят, а у меня там потом лаба. Щас быстро найду и догоню.

— Новый корпус? — переспросил я, натягивая куртку.

— Да не сейчас, потом. После физики, — отмахнулся он. — Короче, ты не жди. Если Семёнов будет отмечать, скажи, что я сдох. Не, лучше не так. Скажи — ищу пропуск. На пересдаче я ему живой нужнее.

Он нервничал сильнее, чем из-за одного пропуска стоило бы, но я уже понял, что у Волчка все чувства идут наружу без фильтра — если ему смешно, он ржёт на весь этаж, если страшно, он матерится, шутит и начинает говорить в полтора раза громче обычного, а если потерял какую-нибудь картонку с фотографией, то переживает так, будто там не фотография, а его прописка в реальности.

— Ладно, — сказал я. — Догоняй.

— Ты только, если Маринка тебя поймает, не забудь про конспект. А то она меня уже задолбала через всех спрашивать.

— Ага.

Я вышел один, и от этого оказалось почему-то тише, чем должно было быть.

Когда рядом шёл Волчок, он заполнял собой дорогу почти целиком — словами, жестами, шутками, бессмысленными комментариями про преподавателей, мемы, еду и мировую несправедливость. Рядом с ним было проще притворяться нормальным, потому что никто особенно не ждал от меня инициативы: он болтал, я кивал, жизнь текла сама. А без него город вдруг стал слышен слишком подробно — шорох шин по мокрому асфальту, далёкое бряканье трамвая, раздражённый кашель мужика на остановке, женский голос за спиной: «Я тебе сказала, я уже выехала». И в этой подробности было что-то неприятное, как в пустой квартире после ссоры, когда все звуки кажутся не фоном, а упрёком.

Я шёл к универу привычной уже дорогой — мимо скверика, мимо парковки, мимо магазина с зелёной вывеской, на которой сегодня мигала только половина букв, так что из названия получалось что-то не магазинное, а почти ругательное. Дождь делал город мягче, размывал углы, и на секунду могло даже показаться, что ничего особенного не происходит: да, интернет тупит, да, ночью кто-то выл, да, в новостях по-прежнему крутят деревья из Челябы и кусты из Ростова, но по мокрому тротуару всё так же идут люди с зонтами, бабка всё так же ругает таксиста, маршрутка всё так же не доезжает до остановки ровно метр, чтобы пассажирам обязательно пришлось прыгать через лужу.

А потом дорожка сузилась у самого старого корпуса, и мне пришлось взять левее, почти к стене. Справа тянулись мокрый газон, парковка и длинная лужа вдоль бордюра, слева был сам корпус — тёмные окна первого этажа, лестница в подвал и боковой вход, утопленный в стену под низким бетонным козырьком.

Я шёл и думал о том, что Даше всё-таки надо будет ответить, пока она не решила, что я опять пропал, а заодно — где взять этот грёбаный конспект, если Маринка действительно поймает меня в коридоре, и успею ли я до первой пары заскочить в буфет хотя бы за кофе, потому что после ночного воя и рваного сна голова была ватная, тяжёлая, как намокшая вата в старой аптечке.

У ступеней, ближе к двери, стояла женщина в красном плаще и говорила в телефон:

— Да я тебе сказала, я уже у корпуса, сейчас зайду...

До входа мне оставалось шагов шесть, когда на парковке пикнула машина. Почти сразу телефон в кармане завибрировал. Навстречу мне по внешнему краю дорожки шёл парень с чёрным зонтом. Он глянул под ноги, выругался, увидев лужу, и в последний момент шарахнулся ближе к середине дорожки, чтобы не влезть в воду обеими ногами. Я машинально подался ближе к стене, пропуская его, и шагнул под край козырька.

Жестяная табличка над входом качнулась от ветра и стукнулась о бетон, а сразу после этого сверху сухо хрустнуло. Не громко, так, что никто вокруг ещё даже не дёрнулся, но звук был такой неприятный, что у меня сам собой поднялся взгляд. Трещина уже бежала по бетону над козырьком — быстрая, тёмная, слишком живая для обычного бетона. Она рванула сверху вниз, к самому месту крепления, а в глубине почти сразу мелькнуло голубое, то самое мягкое свечение, которое вчера жило только в чужом ролике из Челябы и потому казалось чем-то далёким, экранным, почти киношным.

Ещё миг — и бетон разошёлся шире. Из щели рвануло наружу что-то полупрозрачное, жёсткое, похожее сразу на корень, кость и стекло, и край козырька дёрнулся вниз, будто ему изнутри подрубили сухожилие. Кто-то заорал. Я, кажется, тоже. Но сделать всё равно ничего не успел: надо было прыгать в сторону, падать, хотя бы закрыть голову руками. Тело опоздало за происходящим на целую вечность длиной в полсекунды, и мне осталось только смотреть, как сверху срывается плита — мокрая, с ржавой арматурой и голубыми жилами чужой дряни, уже проросшей в бетон.

Мир в такие секунды делается до обидного подробным. Я увидел сколотый угол плиты, ржавчину вдоль арматуры, женщину в красном плаще, которая шарахнулась от ступеней, и совершенно идиотскую мысль о субботней поездке к родителям, будто у меня ещё оставались шансы до неё дожить. Плита была уже перед самым лицом.

А потом я снова шёл к корпусу. На парковке опять пикнула машина. Телефон в кармане опять завибрировал, и женщина у ступеней тем же злым голосом говорила в трубку:

— Да я тебе сказала, я уже у корпуса...

Навстречу мне снова шёл парень с чёрным зонтом, уже косясь под ноги на лужу. И тут в висках резко кольнуло узнавание, я едва не сбился с шага и понял: я знаю, что дальше будет.

Он шагнул. Но в этот раз я шагнул в другую сторону — наружу, прямо в лужу, не боясь запачкать ботинки, лишь бы не оказаться под козырьком. Жестяная табличка над входом стукнулась о бетон. Сверху сухо хрустнуло, и я уже смотрел туда. Трещина рванула по бетону над козырьком, в глубине вспыхнуло голубое, бетон у крепления лопнул, а плита рухнула вниз ровно туда, где я шёл секунду назад. Она ударила в дорожку с таким треском, что крошка брызнула в стороны. Парень с зонтом шарахнулся назад и всё-таки сел в лужу, женщина в красном плаще вскрикнула, прижимая телефон к груди, а я стоял в двух шагах от развороченного края и не мог вдохнуть.

Странная кристаллическая растительность ещё несколько секунд быстро разрасталась по трещине над входом и у сорванного крепления — полупрозрачные отростки тесно сплетались между собой, распирали расколотый бетон и вылезали наружу короткими стеклянными ветками. Потом рост так же заметно замедлился и встал, а голубое свечение так и осталось жить внутри кристаллических прожилок.

Толпа умеет собираться вокруг беды с поразительной скоростью. Пока я пытался понять, что у меня сейчас было — приступ, сон, инфаркт, проклятие, — вокруг уже наросли люди. Кто-то снимал на телефон и орал: «Да сними ближе, там ветки стеклянные!» Кто-то, наоборот, пятился и матерился, требуя отойти от стены подальше. Охранник из корпуса, толстый мужик в куртке с надписью «Служба безопасности», выскочил наружу с лицом человека, которого снова заставили работать в его законный момент безделья.

— Все назад! Назад от стены! — кричал он, размахивая руками так, словно это могло убедить бетон не падать дальше. — Не стойте под козырьком, вы что, совсем?!

Поздновато, мужик, подумал я, но вслух ничего не сказал. Руки у меня дрожали мелко и мерзко, как у человека, который только что понял, что остался жив по причине, которой не существует в нормальном наборе объяснений.

Телефон всё ещё вибрировал в кармане. Я вытащил его. Даша.

Конечно.

Я не взял. Просто не мог. Что я ей скажу? «Привет, сестрёнка, тут у корпуса из стены полезло что-то светящееся, на меня рухнул козырёк, а теперь у меня такое лицо, будто меня изнутри отстучали молотком»?

Я отошёл ещё дальше, к мокрым кустам у дорожки, присел на низкий бетонный бордюр и уставился перед собой. Дождь моросил в лицо. Из разбитого козырька ещё сыпалась крошка. Вокруг шумели люди. Всё было слишком реальным, чтобы списать на галлюцинацию, и слишком кривым, чтобы просто принять.

Женщина в красном плаще стояла в стороне, бледная и злая, и говорила уже совсем другим голосом. Парень с зонтом ругался на всех сразу, выливая воду из кроссовка. Охранник кому-то докладывал по рации, запинаясь через слово, и никого не подпускал ближе к ступеням. Голубое свечение по-прежнему жило внутри кристаллической поросли, а сама она так и осталась сидеть в бетоне, больше не разрастаясь. Теперь это выглядело как часть стены, которая вдруг решила стать чем-то живым и стеклянным.

Я закрыл глаза и ещё раз прокрутил в голове эту короткую цепочку: сначала машина, потом вибрация телефона, потом этот тип с зонтом, который дёргается к стене, потом стук таблички, хруст, плита — а потом снова машина, телефон, зонт. Нет, не дежавю. Дежавю не кольнёт тебя в виски так, что ты на ходу понимаешь: сейчас будет вот это, потом вот это, а потом тебя убьёт плитой. Здесь не было смутного «где-то это уже видел». Я помнил слишком точно, не заранее, а вторым слоем, поверх уже случившегося.

Не сразу, уже сидя под мокрым кустом, я наконец понял, что именно случилось. Я не угадал и не среагировал в последний миг — меня просто вернуло туда, где ещё можно было сделать шаг в сторону.

Я машинально посмотрел на экран телефона. Вызов от Даши — пропущенный. Время: 8:47. Не помогло, конечно. Часы не писали на экране: «Поздравляем, вы только что откатились назад, хорошего вам дня». Жизнь вообще редко снабжает человека удобными субтитрами.

Но чем дольше я сидел под мокрым кустом и прокручивал в голове эту короткую цепочку, тем сильнее мутило. Слишком уж ясно всё складывалось: мне не показалось и не померещилось. Меня действительно отшвырнуло назад как раз туда, где ещё можно было успеть уйти из-под плиты, и списывать всё на стресс после этого уже не получалось.

— Лучше бы вам сейчас не сидеть на холодном.

Голос прозвучал рядом так спокойно, словно вокруг не валялись куски бетона и не бегал охранник с рацией, а максимум что случилось — кто-то пролил чай в буфете.

Я поднял голову.

Она стояла в двух шагах — без зонта, в тёмной куртке, с мокрыми волосами, прилипшими к вискам, и с таким ровным лицом, что рядом с ним моё собственное состояние казалось совсем жалким. Меня трясло, а она стояла так, будто весь этот обвал входил в обычный утренний набор неудобств, где-то между дождём и отменённой маршруткой.

— А вам, — сказал я, потому что на вежливость меня в тот момент уже не хватало, — лучше бы не подходить к людям, которых только что чуть не размазало об асфальт.

Она чуть склонила голову, будто примеряла мои слова на ощупь.

— Логично, — сказала она. — Но вы выглядите так, будто сейчас или упадёте в обморок, или начнёте убеждать себя, что ничего не было. Я решила, что второе вероятнее.

Я посмотрел на неё внимательнее.

Ничего броского в ней не было. Просто лицо, на котором всё было на месте и ничто не просилось в рекламу шампуня. Тёмные глаза. Ровный взгляд. Голос спокойный, ровный, не рвущийся вверх на каждом слове. Она говорила просто и точно. Уже одно это делало её подозрительной.

— А мы знакомы? — спросил я.

— Вроде того, — сказала она. — Яна.

Имя ничего не объяснило. Только неприятно щёлкнуло где-то внутри, как деталь, которая должна была встать в паз, но пока не встала.

— Артём, — сказал я.

Она коротко кивнула.

— Я знаю.

Это прозвучало без кокетства, без намёка, без игры. Просто как факт. Не «я тебя помню с потока» и не «ну конечно, Щука». А именно «я знаю». И от этого по спине прошёл холодок, совсем не связанный с дождём.

— Удобно, — сказал я. — А я вот, видимо, нет.

Уголок её рта дрогнул — не улыбка, а что-то вроде мысли о ней.

— Это бывает, — сказала она. Потом посмотрела на разбитый козырёк, на трещину над входом, до краёв заросшую кристаллической порослью с ровным голубым свечением внутри. — В старых местах сейчас лучше не задерживаться.

— В старых местах?

— Там, где давно копилась усталость, — ответила она слишком быстро для человека, который придумывает на ходу. — Бетон, металл, подвалы, трещины. Ладно. Неважно.

Нормальный человек на моём месте, наверное, вцепился бы в это «неважно» зубами. Я только смотрел на неё и пытался понять, что именно режет глаз. Понял одно: она не играла в спокойствие. Её правда не удивило то, что полезло из стены.

— Тебя это не шокирует? — спросил я.

Она перевела взгляд на меня.

— А тебя уже шокирует не это, — сказала она.

Очень хотелось ответить чем-нибудь остроумным. Или хотя бы внятным. Но в голове ещё гудело, как в трансформаторной будке, и от её фразы там стало только теснее.

— Слушай, — сказал я медленно, — если это у тебя такой способ знакомиться, то он довольно...

— Плохой? — подсказала она.

— Тревожный.

— Согласна.

Она снова посмотрела на трещину в стене, потом на толпу, потом вверх, на серое низкое небо, будто проверяла что-то своё.

— Тебе лучше сегодня не стоять рядом с тем, что уже треснуло, — сказала она.

— Спасибо. Очень применимый совет.

— Я серьёзно.

— Я тоже, вообще-то.

На секунду мне показалось, что она сейчас добавит что-то ещё — нормальное или совсем наоборот, хоть что-нибудь, за что можно будет уцепиться. Но она только посмотрела мне в лицо чуть дольше, чем принято между почти незнакомыми людьми, и сказала:

— У тебя вид человека, который только что понял, что мир не обязан быть понятным.

— А у тебя вид человека, который об этом знал раньше меня.

Вот теперь она всё-таки улыбнулась — коротко, устало, не весело.

— Если бы раньше, было бы проще, — сказала она. — Не опаздывай на пары, Артём.

И ушла.

Просто развернулась и пошла к дальнему корпусу, не торопясь, не оглядываясь, обходя лужи так, будто знает этот двор лучше, чем сами плитки под ногами. Я смотрел ей вслед, пока она не скрылась за углом. И думал о том, что вокруг меня, похоже, начинают появляться два типа проблем: те, которые хотят меня убить сразу, и те, которые сперва разговаривают.

На пары я в итоге всё-таки пошёл, хотя мне было совсем не до учёбы. В таком состоянии берут больничный, садятся где-нибудь в углу и полчаса смотрят в стену или хотя бы делают вид, что у них есть уважительная причина сдохнуть сегодня тихо. Но у меня была жизнь Щуки, которая продолжалась независимо от моих личных проблем с реальностью. Если я не хотел спалиться окончательно, нужно было идти дальше так, будто ничего не произошло.

На физике я не запомнил ни слова. Преподаватель что-то чертил на доске, аудитория шуршала тетрадями, кто-то кашлял, кто-то спорил шёпотом на заднем ряду, а я сидел и видел перед глазами одно и то же: трещина в бетоне, кристаллические ветки с голубым светом в прожилках, край плиты, потом снова пик машины, вибрация телефона, мокрый зонт, стук таблички. Я поймал себя на том, что считаю про себя длину этого повтора, как идиот: раз, два, три, четыре... до десяти. Потом снова. Как будто если пересчитать достаточно точно, мир скажет: «А, ну да, всё верно, у вас технический откат на десять секунд. Извините за неудобства».

На перемене Волчок наконец появился — мокрый, злой и счастливый одновременно. Пропуск нашёлся у него в кармане старой куртки уже после того, как он успел перетряхнуть свои шмотки, поругаться вслух на весь блок и опоздать ровно настолько, чтобы по дороге застать у старого корпуса уже оцепление и толпу, так что первую пару он всё равно благополучно похоронил.

— Щука, ты чего бледный? — спросил он, жуя булку на ходу. — Тебя Семёнов взглядом проклял?

— Почти, — сказал я.

— Слушай, там у старого корпуса жесть какая-то была, видел? Козырёк рухнул. Я сам снял, — он вытащил телефон, сунул мне под нос мутное видео, снятое издалека. На видео у стены уже стояло оцепление, двое ментов отгоняли народ от ступеней, а в трещине над разбитым козырьком торчали те самые кристаллические кусты с голубым светом в прожилках. — И что это, по-твоему, за хрень?

— Без понятия, — сказал я.

— Да там в комментах уже пишут, что это из-за этих челябинских деревьев. Типа споры, грибница, биохимия, хрен его знает. Народ вообще поехал.

— Угу.

— Ты точно норм? — Он прищурился. — Реально белый какой-то.

— Голова болит.

— У тебя в последнее время всё время что-нибудь болит, — буркнул Волчок. Потом фыркнул и сунул телефон обратно в карман. — Ладно, не сдох и уже хорошо.

Если бы всё было так просто.

К вечеру дождь усилился. Связь снова начала пропадать. В окнах общаги дрожал свет — то ли из-за погоды, то ли сеть и электричество одновременно решили, что цивилизация переоценена. Я лежал на своей кровати, не разуваясь, и слушал, как где-то в коридоре спорят про обвал у корпуса: один уверял, что видел корни, другой орал, что это арматура, третий уже клялся, что его двоюродный брат в Ростове неделю назад видел то же самое, только там вместо стены треснул асфальт и из него выросло что-то похожее на рога.

Волчок сидел за ноутбуком и комментировал всё это, как спортивный обозреватель конца света.

— Если завтра из столовки полезут динозавры, я первый снимаю рилс, — сообщил он.

— Конечно.

— Не, серьёзно, представь: сидишь такой, ешь пюре, а из окна лезет тираннозавр. Я бы не убежал, я бы сначала телефон достал.

— В этом я даже не сомневаюсь.

Он фыркнул, что в его системе координат означало согласие высшей степени.

Я отвернулся к стене.

Пик машины. Вибрация телефона. Мокрый зонт. Стук таблички.

Десять секунд.

Чуть больше? Чуть меньше? Неважно. Достаточно, чтобы умереть. Достаточно, чтобы не умереть.

Я не знал, что именно со мной произошло. Не знал, как это называется. Не знал, почему у меня, почему сейчас, почему после фуры и почему только я это помню. Но одна версия окончательно умерла сегодня утром под куском мокрого козырька: это не стресс. Не дежавю. Не мозг, который решил развлечься на фоне всей этой дряни.

Что-то реальное.

Что-то, что спасло мне жизнь уже второй раз.

И где-то поверх этого — Яна, которая смотрела на трещину в стене так, будто узнаёт старого знакомого, и говорила о треснувших местах так, будто у мира есть свои привычки, а она их уже выучила.

Я закрыл глаза, хотя сон не шёл, и вдруг очень ясно понял вещь, от которой внутри стало холоднее, чем от дождя за окном.

Если мир начал трескаться не в новостях, не в Челябинске, не в Ростове, а здесь, у меня под ногами, — значит, это только начало.

Глава 5. Чужое тепло

Утюг нашёлся в хозяйственной комнате в конце коридора — древний, тяжёлый, с перемотанным изолентой шнуром и ручкой, прожжённой чьим-то забытым окурком. Я гладил рубашку на одеяле, сложенном вчетверо на столе, потому что гладильной доски в общаге, судя по всему, не существовало в природе, — и от этого занятия, до идиотского простого и понятного, становилось чуть легче. Утюг шипел, ткань разглаживалась, складки исчезали под горячим металлом. Физика процесса: нагрев, давление, деформация волокон. Ни один утюг в мире не требует от тебя, чтобы ты притворялся чьим-то сыном.

Волчок ещё спал — суббота, десять минут девятого, для него это была глубокая ночь. Он лежал на спине, раскинув руки, как морская звезда, выброшенная на берег, и храпел так сосредоточенно, будто это было его основное занятие в жизни, а всё остальное — пары, зачёты, видосы про светящиеся деревья — просто перерывы между храпом. Я старался не шуметь, хотя подозревал, что Волчка не разбудил бы и артиллерийский обстрел.

Рубашка получилась не идеальной, но приличной — во всяком случае, достаточно приличной для девятнадцатилетнего студента, которого сестра заставила надеть рубашку на юбилей отца. Я повесил её на дверцу шкафа и посмотрел на результат. Белая, чуть желтоватая на воротнике, с пуговицей, которая держалась на честном слове, — но чистая и глаженая. Сойдёт.

Цветы я купил накануне вечером, после того как вернулся из универа. Букет стоял в пластиковой бутылке с обрезанным горлышком на подоконнике — хризантемы, белые и жёлтые, потому что в цветочном ларьке у остановки выбор был небогатый, а спрашивать у продавщицы «что берут на юбилей мужчине пятидесяти лет» я не рискнул. Хризантемы — универсальный вариант. Не розы, не гвоздики, не те ритуальные лилии, от которых за версту несёт похоронным бюро. Нормальные, нейтральные цветы, которые нельзя истолковать неправильно. Единственное, чем я руководствовался, — переписка Щуки с Дашей, где год назад она писала: «Маман любит жёлтые, запомни уже наконец». Видимо, Щука не запомнил. Но я — запомнил.

Без четверти десять я стоял у входа в общагу — в рубашке, в куртке поверх, с букетом в руке и с ощущением человека, которого везут на экзамен, к которому он готовился три дня и всё равно не готов. Утро было прохладным, но солнечным — после вчерашнего дождя город блестел, лужи отражали небо, а воздух пах мокрой землёй и чем-то горьковатым, может быть, тополиными почками, а может — просто весной, которая в этом мире пахла почти так же, как в моём.

Даша подъехала ровно в десять — маленькая серая машина, не новая, но ухоженная, из тех, которые покупают женщины, которым нужна машина для дела, а не для впечатления. Она посигналила коротко, я подошёл к пассажирской двери и открыл.

И увидел её.

На фотографиях в телефоне Даша была плоской — набор пикселей, которые мозг не мог собрать в живого человека. В жизни она оказалась невысокой, быстрой, с короткой стрижкой и загорелым лицом, на котором всё двигалось одновременно — глаза, брови, губы, — и каждое выражение менялось раньше, чем ты успевал прочитать предыдущее. Она была похожа на маму с фотографий — что-то в скулах, в форме глаз, — но энергия была другая, более резкая, как у человека, который привык делать три дела одновременно и раздражается, когда остальные не успевают.

— О, живой, — сказала она вместо «привет», окинув меня быстрым оценивающим взглядом, который начинался с рубашки и заканчивался букетом. — Ты даже рубашку надел? Тём, ты болеешь?

— Ты же сама сказала надеть рубашку.

— Да, но я не думала, что ты послушаешь. Садись давай, опаздываем.

Я сел, положил букет на заднее сиденье. В машине пахло кофе и чем-то ванильным — то ли освежитель, то ли её духи. На зеркале болталась маленькая деревянная фигурка совы, потёртая от времени. Из динамиков негромко играло радио — новости, которые она, видимо, слушала по дороге.

«...в ряде регионов продолжается работа по локализации аномальных зон. Министерство по чрезвычайным ситуациям просит граждан соблюдать спокойствие и не приближаться к оцеплённым территориям...»

Даша потянулась и убавила звук.

— Третий день одно и то же крутят, — сказала она, выруливая на дорогу. — «Соблюдайте спокойствие». А что ещё делать-то? Не соблюдать?

— Можно паниковать, — предложил я.

Она фыркнула — коротко, по-деловому, как человек, которому некогда смеяться, но который оценил попытку.

— Паниковать — это к маман. Она с утра звонила, спрашивала, видели ли мы «эти ужасные деревья». Я ей говорю: «Мам, в нашем районе ничего нет». А она: «А у Галины Павловны племянник в Челябинске, и он говорит, что там прямо на улицах растёт». Ну и что мне на это отвечать?

— Что у Галины Павловны племянник — ненадёжный источник.

Даша покосилась на меня — быстро, боковым зрением, не отрываясь от дороги.

— Ты чего такой разговорчивый сегодня? — В голосе не подозрение, а удивление. — Обычно из тебя слово клещами не вытянешь.

Перебрал. Щука, видимо, был молчаливее. Я пожал плечами.

— Выспался.

— Ну слава богу. А то мне иногда кажется, что я с автоответчиком разговариваю. «Ок». «Ага». «Ну». Весь твой словарный запас.

Она говорила быстро, перескакивая с темы на тему, как человек, который привык заполнять тишину словами, — и от этого мне было проще, чем я ожидал. Даша задавала вопросы и сама же на них отвечала, или задавала и тут же забывала, переключаясь на следующую мысль, как радиоприёмник, который сам перебирает частоты. Мне оставалось только кивать в нужных местах и вставлять короткие реплики — «да», «не знал», «серьёзно?» — и это было комфортно, привычно, почти как с Волчком, только голос другой и темы взрослее.

Город за окном тянулся привычным пейзажем — панельные дома, остановки, магазины. Суббота, машин немного. Навигатор на телефоне, закреплённом в держателе на лобовом стекле, показывал маршрут — синяя линия петляла по улицам, уходила на объездную и дальше за город. Примерно час езды, прикинул я. Может, чуть больше. Дачи, судя по переписке, были где-то за городом, в посёлке, название которого я видел, но не запомнил.

— ...и представь, мне Ленка с работы пишет вчера: «Даш, а правда, что в Москве эвакуация?» Я ей: «Какая эвакуация, ты что?» А она скидывает скриншот из какого-то телеграм-канала, где написано, что якобы целый район оцепили и людей вывозят автобусами. Ну, это ладно, может, и вывозят, я не знаю, но зачем Ленке это скидывать мне? Я что, МЧС?

— А может, правда вывозят, — сказал я.

— Может, — согласилась Даша. — Но я пока верю официальным. А в телеграм-каналы лучше вообще не лезть, там такой бред пишут, что хочется телефон утопить.

Она замолчала на несколько секунд, что для неё, видимо, было эквивалентом долгой паузы.

— Тём, а у вас в универе как вообще? — спросила она уже тише, без той деловитой бодрости, которая была раньше. — Нормально?

Вчера с козырька старого корпуса сорвалась бетонная плита, из трещины полезла кристаллическая поросль с голубым свечением, я едва не погиб, и спас меня только Откат, о существовании которого я узнал три дня назад. Но вслух я сказал:

— Нормально. Зачёт сдал.

— Зачёт? — Она оживилась. — По чему?

— По вышке.

— Молодец. Мама обрадуется. Ты ей скажи, ладно? Она переживает, что ты забьёшь на учёбу.

— Скажу.

— И не ходи один никуда вечером. Серьёзно. Я знаю, тебе девятнадцать и ты бессмертный, но пока эта фигня не закончится, лучше поосторожнее.

Она сказала «бессмертный» — и я чуть не засмеялся, потому что ирония была такой густой, что можно было мазать на хлеб. Бессмертный. Я, который уже трижды умирал — один раз по-настоящему и два раза почти.

Навигатор пискнул и предложил перестроить маршрут.

— Опять, — Даша глянула на экран. — Второй раз уже. Похоже, трассу перекрыли.

Она свернула на объездную — узкая двухполосная дорога, петлявшая между промзоной и гаражными массивами. Через километр мы упёрлись в хвост пробки — десяток машин, которые медленно ползли мимо чего-то, что стояло на обочине. Я вытянул шею: впереди, за рядом оранжевых конусов, стояли два военных грузовика и что-то вроде командного пункта — палатка, антенна, люди в форме. Дальше за ними — бетонные блоки, перегородившие поворот на боковую дорогу. А за блоками — ничего. Просто дорога, которая уходила вправо, между деревьями, и ничем не отличалась от любой другой дороги. Но туда не пускали.

— Блин, — Даша сжала руль. — Это ещё что?

— Оцепление.

— Вижу, что оцепление. А что там?

Я не ответил, потому что не знал, и потому что мне было не по себе. Вчера аномалия была в университете — одна трещина, один козырёк, один куст кристаллической поросли. А сегодня из-за них перекрывают дороги и ставят бетонные блоки. Масштаб менялся, и менялся быстро.

Мы проехали мимо оцепления на первой передаче, в тишине. Солдат у блоков — совсем молодой, может, ровесник Щуки — стоял с автоматом и смотрел на ползущие мимо машины с выражением человека, которому приказали стоять, но не объяснили зачем. Даша смотрела прямо перед собой и молчала — впервые за всю дорогу.

Через пять минут навигатор снова перестроил маршрут.

— Ещё одно? — Даша посмотрела на экран. — Там тоже перекрыто?

Навигатор молчал, он просто рисовал новую синюю линию, которая уводила ещё дальше от прямого пути. Мы ехали в объезд объезда, и от этого становилось не по себе — как будто дорогу огибало что-то невидимое, чего ты не можешь увидеть, но навигатор знает, что оно там, и ведёт тебя подальше.

— Может, просто ремонт, — сказала Даша. Голос был ровный, уверенный, но я уже понимал, что эта уверенность — броня, которую она надевала, когда внутри было не так уверенно. — Дороги чинят.

— В субботу?

— А что, в субботу не чинят? Чинят. Наверное.

Я не стал спорить. У Даши был свой способ справляться — делать вид, что всё объяснимо, пока не доказано обратное. Нормальный способ. Рабочий. У меня в прошлой жизни был похуже: делать вид, что всё нормально, и наливать ещё.

За городом стало легче. Объездная вывела на трассу, трасса — на поворот к посёлку. Здесь никаких оцеплений не было — просто дорога, дачи, заборы, весенняя грязь на обочинах. Обычный пригород, который живёт своей жизнью и не очень интересуется тем, что происходит в городе, потому что здесь и без того хватает дел: грядки, забор подправить, соседский кот опять нагадил на клумбу. Мир за городом казался тише, медленнее, как будто новости до него добирались с опозданием, как почтальон, который заблудился и пришёл на три дня позже.

Даша свернула уверенно, не сверяясь с навигатором, — дорогу к родителям она, видимо, знала наизусть.

Участок был третьим от поворота — деревянный забор, калитка, яблоня у входа, которая уже выбросила мелкие белые почки, хотя до цветения было ещё далеко. За забором — дом: не то чтобы большой, но крепкий, бревенчатый, с верандой вдоль фасада и покосившейся спутниковой антенной на крыше. Во дворе — навес, мангал, скамейка, чьи-то грабли, прислонённые к стене. И запах — земля, дым, что-то мясное, готовящееся на углях. Шашлык. Конечно.

Мы вышли из машины. Даша потянулась, хрустнула шеей, поправила куртку — и в этом движении было что-то такое привычное, обжитое, домашнее, что стало ясно — она здесь бывала не раз. Праздники, летние шашлыки, редкие выходные. Этот двор, эта калитка, эта яблоня — часть её жизни. И жизни Щуки.

Калитка скрипнула, и на крыльцо вышла женщина.

Людмила. Мама. Невысокая, полная, в фартуке поверх платья, с лицом, на котором тревога и радость соседствовали так тесно, что не разберёшь, где кончается одно и начинается другое. Она увидела нас и заулыбалась — широко, открыто, той улыбкой, которую невозможно подделать.

— Дашулька! Тёмочка! — Она спустилась с крыльца быстрее, чем я ожидал от женщины её комплекции, и первым делом обняла Дашу — крепко, коротко, по-деловому. Потом повернулась ко мне.

И обняла.

Руки у неё были тёплые, мягкие, пахли чем-то мучным — пирогами, тестом, домом. Она прижала меня к себе, и я стоял, положив подбородок ей на макушку, — в этом теле я был на голову выше, — и не мог пошевелиться. Просто стало тепло — кожей, рёбрами, грудной клеткой, каким-то местом внутри, которое я считал давно остывшим. Моя мама умерла, когда мне было двадцать три. После этого меня двадцать лет никто так не обнимал. Жена обнимала иначе — короче, формальнее, а потом и вовсе перестала. Коллеги не обнимают. Случайные женщины — тем более. Я забыл, как это — когда тебя обнимают не потому что ты что-то сделал или чем-то заслужил, а просто потому что ты есть.

— Худой какой, — сказала мама, отстраняясь и оглядывая меня с тем особым материнским рентгеном, который видит сквозь рубашку, кожу и рёбра. — Не ешь, что ли?

— Ест, — вставила Даша. — Макароны с сосисками. Каждый день.

— Ужас. Пойдём, я пирог испекла. И шашлык почти готов, папа жарит.

Она подхватила меня под руку и повела к дому, и я шёл за ней, как на буксире, и внутри у меня что-то дрожало мелко и непонятно, как струна, которую задели случайно. Я протянул ей букет, хризантемы — жёлтые и белые, — и она взяла его обеими руками, поднесла к лицу, и её глаза заблестели.

— Жёлтые, — сказала она. — Ты запомнил.

Не я. Щука не запомнил, а я прочитал переписку. Но какая разница. Она улыбалась, и от этой улыбки мне стало так паршиво и так хорошо одновременно, что я не знал, куда это деть.

Отец стоял у мангала — худой, в очках, с лопаткой в одной руке и банкой пива в другой. Он был похож на Щуку — или Щука был похож на него: те же торчащие уши, та же худоба, то же выражение лица, которое означает «я занят делом, не мешайте». Увидев нас, он поднял лопатку в приветственном жесте.

— О, молодёжь! — сказал он. — Вовремя. Ещё минут десять — и будет готово.

— Привет, пап, — сказала Даша и чмокнула его в щёку. — С юбилеем.

— С юбилеем, — сказал я, подошёл и протянул руку.

Он пожал — крепко, сухо, как мужчины пожимают руки мужчинам, когда хотят сказать «ты взрослый, я это признаю, но ты всё ещё мой сын». Потом хлопнул по плечу.

— Подрос, что ли? — Он прищурился. — Или мне кажется?

— Кажется, — сказал я.

— Ну-ну.

Он вернулся к мангалу, перевернул шампуры — мясо зашипело, дым потянулся вверх, — и я стоял рядом и смотрел на его руки, на то, как он поправляет угли, как щурится от дыма, и чувствовал что-то, чему не мог подобрать названия. Мой отец тоже жарил шашлык. Давно, лет тридцать назад, на какой-то другой даче, в каком-то другом мире. Я уже не помнил его лицо — стёрлось, как стираются все лица, которые ты видел слишком давно. Но руки помнил. Руки у мангала — это одно из тех воспоминаний, которые живут не в голове, а где-то глубже, в теле, и вылезают наружу без спроса в самый неподходящий момент.

— Тём, ты чего завис? — Даша щёлкнула пальцами у меня перед лицом. — Иди помоги маме тарелки вынести.

— Ага, — сказал я. И пошёл, потому что помогать маме выносить тарелки — это я могу, это я понимаю, для этого не нужно быть Щукой, для этого достаточно быть человеком с двумя руками.

Веранда была длинная, застеклённая с трёх сторон, с деревянным столом посередине, за которым, судя по количеству стульев, помещалось человек восемь. Мама суетилась — расставляла тарелки, резала хлеб, доставала из холодильника салаты в мисках, накрытых плёнкой. Я таскал — из кухни на веранду и обратно, тарелки, вилки, стаканы, графин с компотом. Мама командовала, я подчинялся, и это было проще, чем любой разговор, потому что руки заняты, и молчание выглядит естественно.

— Тёмочка, поставь вон тот салат ближе к папе, он его любит, с крабовыми палочками.

— Ага.

— И бокалы достань, верхняя полка. Только осторожно, они бабушкины.

— Ага.

— Ты прямо молчун сегодня.

— Устал с дороги.

Она посмотрела на меня — быстро, внимательно, как только мамы умеют, — и на секунду мне показалось, что она видит всё. Что я не тот. Что я притворяюсь. Что внутри этого девятнадцатилетнего тела сидит сорокалетний мужик, который понятия не имеет, какой салат любит её муж, и держит бабушкины бокалы так осторожно, будто они — единственная ниточка, связывающая его с нормальностью.

Но она только сказала:

— Отдохнёшь. Поешь — и отдохнёшь. Тут тихо.

Тихо. Да. Здесь действительно было тихо — оглушительно, неприлично тихо после города, в котором за последние три дня из стен полезла кристаллическая поросль, с козырька свалилась плита, а по ночам выло что-то, чему не было названия. Здесь пели птицы. Нормальные, земные, наглые птицы, которые орали в яблоне так, будто им было глубоко плевать на все аномалии мира, и они были по-своему правы.

Мы сели за стол.

Шашлык был горячий и хороший — с дымком, с корочкой, с тем привкусом, который бывает только когда жаришь на настоящих углях, а не на газовом гриле. Пирог — с капустой, тяжёлый, сытный, из тех, которые нарезают толстыми ломтями и запивают чаем, а потом жалеют, что взяли второй кусок, но берут третий. Салаты, соленья, хлеб, компот. Обычная дачная еда, которую готовят не для ресторанной тарелки, а для того чтобы все наелись и попросили добавки.

Я ел и слушал. Даша рассказывала что-то про работу — начальник опять чудит, коллега опять болеет, проект опять горит. Отец кивал и вставлял короткие комментарии, в основном скептические. Мама подкладывала всем на тарелки и следила, чтобы никто не остался голодным, — у неё это было не привычкой, а призванием, как у некоторых людей призвание — музыка или математика, а у неё — кормить.

— Тём, ещё шашлычок, — сказала она, накалывая мясо на мою тарелку, не спрашивая.

— Спасибо.

— И салат возьми. Ты бледный. Витаминов не хватает.

— Мам, он студент, — вставила Даша. — Он бледный по определению. Они витамин D только летом видят, когда случайно из общаги выходят.

— Я выхожу, — возразил я.

— Ага, до «Пятёрки» и обратно.

Я хотел ответить — что-нибудь про то, что «Пятёрка» находится достаточно далеко для суточной нормы ходьбы, — и осёкся на полуслове, потому что понял, что огрызаюсь. Легко, машинально, не думая. Так, как огрызаются братья и сёстры, которые знают друг друга всю жизнь и могут подкалывать друг друга вслепую, по памяти тела, не включая мозг. Я не выстраивал эту реплику. Не подбирал слова. Не прикидывал, как бы ответил Щука. Просто ответил — и ответ сел точно, как пуговица в петлю.

Даша закатила глаза — привычно, по-сестрински — и повернулась к маме.

А я сидел и думал: откуда? Три дня. Я узнал о существовании этих людей три дня назад. Дашу видел сегодня впервые в жизни. Родителей — тоже. Откуда это ощущение, что я знаю, как с ними разговаривать? Что я могу огрызнуться Даше и это будет правильно? Что мне можно молчать рядом с отцом и это не будет странно? Может, тело помнит. Может, мышечная память работает не только для рук и ног, но и для отношений, для интонаций, для того неуловимого ритма, который существует в каждой семье и который невозможно выучить, но можно почувствовать, если ты в правильном теле.

Или, может, дело не в теле. Может, дело в том, что у меня двадцать лет не было ничего похожего на это — стол, шашлык, мамин пирог, сестра, которая подкалывает, отец, который молчит, — и что-то внутри меня, какая-то голодная, высохшая часть, которую я двадцать лет заливал дешёвым виски и глушил работой, вдруг получила то, чего хотела, и вцепилась так, что не оторвать.

— А помнишь, — сказала мама, обращаясь к Даше, — как Тёма в пятом классе на велосипеде в пруд въехал? Прямо в этот, за Петровичем.

— Мам, — простонала Даша, — не надо.

— Нет, ну а что? Выехал с горки и прямо в воду. Папа потом час этот велосипед доставал.

Я мычал и улыбался. Пруд. Велосипед. Пятый класс. Ни одного из этих воспоминаний у меня не было, но мычать и улыбаться — это я за три дня научился неплохо. Работало железно: мычишь — значит, помнишь, но смущаешься. Улыбаешься — значит, вспоминаешь с теплом. Никому в голову не придёт, что ты просто не знаешь, о чём речь.

— А ещё, — отец впервые за вечер заговорил длинно, — ты тогда сказал: «Я не упал, я проводил разведку дна». В пятом классе. Я чуть не подавился.

Даша засмеялась. Мама засмеялась. Отец усмехнулся в свою тарелку — коротко, одним уголком рта, но глаза блеснули. Я тоже засмеялся — фраза была хорошая, а от их смеха было невозможно не засмеяться, как невозможно не зевнуть, когда рядом зевают.

— Ладно, давайте тост, — сказала Даша и подняла стакан с компотом. — Пап, с юбилеем. Пятьдесят — это, конечно, звучит страшно, но выглядишь ты на сорок пять. Максимум.

— На сорок, — поправила мама.

— Ну, если в темноте и с десяти метров, — добавил я.

Отец посмотрел на меня поверх очков. Потом хмыкнул.

— Засранец, — сказал он с интонацией, в которой не было ни грамма обиды.

И от этого слова — обычного, домашнего, сказанного так, как отцы говорят сыновьям, когда те шутят в их адрес и шутка удалась, — у меня что-то дрогнуло глубоко внутри, в том месте, где двадцать лет было сухо и пусто. Как будто треснул лёд на реке, которая стояла так давно, что я уже забыл, что под ним вода.

Мы выпили — компот из вишни, густой, тёмный, домашний. Разговор потёк дальше — про соседей, про забор, который нужно подправить, про то, что колодец заилился.

Потом мама включила телевизор — маленький, старый, стоявший на полке у стены веранды. Привычка: фоновый шум к ужину. Телевизор поймал канал с новостями, и на экране замелькали уже знакомые кадры — Челябинск, деревья, учёные в касках, оцепление.

— Опять эти деревья, — мама поёжилась. — Страшно, честное слово. По телевизору только про них и говорят.

— Ерунда, — сказал отец, не отрываясь от шашлыка. — Опять нагнетают. По телевизору вечно нагнетают.

— Серёж, ну как ерунда? Там же оцепили! Военные стоят!

— Потому что положено. У нас если воробей на провод сядет — приедут два пожарных расчёта и оцепят квартал. Система такая. Перестраховка.

— А мы сегодня мимо оцепления проезжали, — сказала Даша. Сказала ровно, буднично, как сообщают о пробке на дороге. — На объездной. Военные, блоки. Навигатор два раза маршрут менял.

Отец перестал жевать. Ненадолго — на секунду, может, на две. Потом продолжил.

— Ну вот видишь, — сказал он. — Перестраховка. Зону какую-нибудь обследуют, вот и перекрыли. Через неделю откроют.

Мама посмотрела на Дашу. Даша посмотрела на маму. Я посмотрел на отца. Он ел шашлык и смотрел в тарелку, и я заметил, что он жуёт чуть медленнее, чем минуту назад.

Я это уже видел — в других людях, в другой жизни. Отец всё понимал. Просто из упрямства спорил, потому что уже начал и отступать было поздно, а признать вслух, что за забором творится чёрт знает что, — значит испортить собственный юбилей.

Я его понимал. Знакомое упрямство — я в сорок лет так же спорил с кардиологом, который показывал мне результаты анализов и говорил бросить курить.

Мама переключила канал. Заиграла музыка — что-то лёгкое, незнакомое, из местной эстрады. Напряжение отпустило, как будто кто-то повернул кран и выпустил пар.

Вечер потёк дальше. Отец рассказал историю про соседа Петровича, который купил мотокультиватор и в первый же день запахал не только свой участок, но и полметра соседского. Мама достала торт — простой, бисквитный, с кривыми розочками из крема, которые она явно делала сама, потому что ни один кондитер не стал бы делать розочки настолько кривые и настолько трогательные. Даша зажгла свечи — пять штук, по десятку за каждую, и отец задул их все с первого раза, и мама захлопала, и Даша сказала «молодец, лёгкие работают», а я стоял рядом и смотрел на огоньки, которые гасли один за другим, и мне было хорошо.

Я сидел, ел торт, слушал, как Даша спорит с отцом про политику, а мама подливает всем чай, и где-то между вторым куском и третьей чашкой мелькнула мысль — быстрая, проходная, из тех, что ловишь краем сознания: я ведь привязался. К этим людям. За три дня. И от этой мысли на секунду стало странно и зябко, как будто я потерял что-то важное и пока не понял что именно. Может, себя прежнего — того, кому было всё равно. А может, просто границу между «их» жизнью и своей, которая где-то за эти три дня стёрлась незаметно, как линия на песке.

Хотя — что в этом плохого? Люди рядом, шашлык, торт с кривыми розочками, отец говорит «засранец» голосом, в котором больше тепла, чем в любом «я тебя люблю». Даша подкалывает и контролирует, мама подкладывает на тарелку. Нормальная жизнь. Та самая, которой у меня двадцать лет не было.

Мама провожала нас до калитки. Обняла Дашу, потом меня — снова долго, крепко, как будто хотела запомнить, или как будто чувствовала, что в следующий раз что-то будет по-другому.

— Приезжайте скорее, — сказала она. — Не пропадайте.

— Приедем, мам, — сказала Даша. — В следующие выходные.

— Тёмочка, покушай нормально. Я тебе пирог завернула.

— Спасибо, — сказал я. И обнял её сам — просто хотел. Обнял и не сразу отпустил.

Она чуть отстранилась и посмотрела мне в лицо — снова тем рентгеновским маминым взглядом.

— Какой ты стал, — сказала она тихо. — Взрослый.

Даша за моей спиной хмыкнула.

— Мам, он не взрослый. Он просто спал хорошо.

Мы сели в машину. Я обернулся — мама стояла у калитки и махала рукой. Маленькая фигурка в фартуке, на фоне забора и яблони, в которой кричали наглые птицы. Рядом появился отец — встал за ней, положил руку ей на плечо. Два человека у калитки, на даче, за городом.

Даша вывела машину на дорогу.

Мы ехали молча. Навигатор вёл тем же объездным маршрутом — мимо посёлка, мимо поворота на трассу, мимо гаражей. Солнце садилось, и от этого всё вокруг стало рыжим, тёплым, обманчиво мирным.

На объездной, на том месте, где утром стояли два военных грузовика, теперь стояли четыре. Бетонных блоков стало больше. Рядом с палаткой появился ещё один тент, под которым двигались люди в чём-то, что могло быть защитными костюмами, а могло — обычной спецодеждой, издалека не разберёшь.

Даша посмотрела на них и ничего не сказала.

Я тоже ничего не сказал.

А в голове, как заевшая пластинка, крутилось одно: получаса. Полчаса от города. Полчаса от того, что расползается по дорогам и перекрывает маршруты. Полчаса — и два человека у калитки, которые машут рукой.

Глава 6. Прорастание

Вечером в субботу, когда я вернулся с дачи, мир ещё притворялся нормальным. Волчок сидел на своей половине и читал вслух заголовки, как спортивный комментатор на матче, где обе команды проигрывают. «Челябинск — зона аномалий расширилась до центра города». «Ростов — эвакуация двух районов». «Москва — Кремль опровергает слухи об эвакуации правительства». Я лёг спать с мыслью, что утром всё будет по-прежнему, — ночью кто-то выл за окном, как и в прошлый раз, только ближе, — а когда проснулся в воскресенье и посмотрел в окно, на парковке за общагой стояло нечто, чего на парковках стоять не должно.

Дерево.

Кристаллическое дерево — метра четыре высотой, с серебристым стволом и ветвями, которые мерцали тем самым мягким голубым светом, который я уже видел в трещине над козырьком старого корпуса. Оно проросло сквозь асфальт, раздвинув его, как бумагу, и стояло между чьим-то серым «Логаном» и мусорным баком с такой невозмутимостью, будто всегда здесь было, а парковка, машина и мусорный бак — это временные недоразумения, которые скоро уберут.

Волчок стоял у окна с телефоном, снимал и комментировал шёпотом, как будто дерево могло обидеться:

— Щука, ты видишь это? Ты видишь? Прямо на парковке. Блин, мне никто не поверит. Хотя нет, щас всем поверят.

Я тоже видел. И видел больше: трещины в асфальте расходились от ствола лучами, и по ним тянулось слабое свечение. А дальше, за парковкой, за забором общаги, над крышами соседних домов поднималось ещё одно дерево — тёмное, без свечения, похожее на огромный дуб незнакомой породы, с корой цвета мокрого угля. Правее, за промзоной, торчало третье — тонкое, серебристое, с ветвями, которые качались от ветра, которого не было. Все разные, ни одно не похоже на другое.

Они прорастали — как самые обычные деревья, только за одну ночь и сквозь бетон. Город менялся, и менялся быстро, и тот факт, что вчера мы видели только оцепления и грузовики, а сегодня — полноценный кристаллический сад на парковке, говорил об одном: это ускоряется.

— Щука, я рилс запилю, — Волчок тыкал в телефон с энтузиазмом человека, который нашёл свою нишу в контент-мейкинге. — «Утро в общаге, апокалипсис, день первый». Зайдёт, точно зайдёт.

— Интернет не работает, — напомнил я.

— Ну, когда заработает — выложу. Или из-под вайфая. Или вообще... ладно, потом разберёмся.

Волчок воспринимал всё это как приключение — с восторгом, с блеском в глазах, с ощущением, что самое интересное ещё впереди. Кристаллическое дерево на парковке было для него примерно тем же, чем для меня в девять лет была стройка за домом: страшновато, непонятно, но дико интересно, и надо обязательно полезть посмотреть поближе.

Мне было сорок. Внутри. И в сорок лет, когда ты видишь за окном кристаллическое дерево, растущее посреди парковки, ты не думаешь «круто, надо сфоткать». Ты думаешь: «Сколько времени до того, как оно доберётся до общаги? Есть ли запас еды? Работает ли водопровод? Куда бежать, если станет совсем плохо?» Скучные мысли. Взрослые мысли. Мысли человека, который уже один раз проиграл жизни и знает, что она не раздаёт бонусы за оптимизм.

К обеду стало понятно, что завтра на пары никто не пойдёт. Комендантша вышла в коридор и объявила, что звонила в деканат — занятия приостановлены на неопределённый срок. На вопрос «а что делать?» пожала плечами и ушла к себе.

Общага гудела. Студенты, которым некуда было ехать — а таких оказалось большинство, потому что транспорт с утра не ходил — маршрутки стояли, автобусов не было, дороги перекрыты, — бродили по коридорам, толпились в комнатах, спорили, курили на лестнице, смотрели в окна на кристаллические деревья и обсуждали конец света с тем особым возбуждением, которое бывает у людей, ещё не понявших, что конец света — это не кино и попкорна не будет.

Вода была, горячей — нет, но к этому в общаге привыкли задолго до всяких аномалий. Электричество мигало, работало через раз. Еда — то, что было в холодильниках и на полках, а было немного, потому что студенты, как правило, живут по принципу «куплю завтра», и это «завтра» обычно работает, пока работают магазины. Магазины не работали. «Пятёрка» на углу стояла закрытая, с тёмными окнами и запиской на двери, написанной от руки: «Закрыто».

Волчок воспринял отсутствие еды как личный вызов.

— Щука, у нас есть макароны, полпачки, — докладывал он, роясь в тумбочке, как археолог в раскопе. — Банка тушняка. Чай. Сахар. И вот эта штука, — он вытащил пакетик с чем-то серым, — это, кажется, овсянка. Или цемент. Не уверен.

— Понюхай.

— Не буду. Если это цемент, я не хочу знать. Пусть будет овсянка Шрёдингера.

Я усмехнулся — кажется, впервые за весь день. Волчок обладал редким даром: он мог быть идиотом так обаятельно, что рядом с ним становилось легче дышать.

К вечеру общага окончательно превратилась в стихийный лагерь. По коридорам шатались студенты с других этажей — кто-то искал розетку, которая работает, кто-то — воду, кто-то — людей, потому что сидеть одному в комнате с нерабочим интернетом и видом на светящееся дерево за окном было тяжелее, чем в толпе. На первом этаже кто-то притащил генератор — откуда, я не спрашивал, но он тарахтел в вестибюле и давал электричество на два этажа, и вокруг него образовалась очередь из людей с телефонами и удлинителями, похожая на паломничество к святыне.

Среди всего этого хаоса носился Савельев. Он где-то раздобыл картонную коробку, поставил её в центре вестибюля и ходил от группы к группе, убеждая народ сносить еду в общак. Кто-то соглашался, кто-то посылал, кто-то обещал и не нёс, — а Савельев шёл к следующему и начинал заново, с тем же ровным голосом и прямой спиной, как будто каждый отказ отскакивал от него, не задевая.

Он уже успел поговорить с комендантшей, составить расписание для генератора по этажам, назначить дежурства — по два человека на этаж — и повесил на стену в вестибюле листок с расписанием зарядки и списком дежурных по этажам.

Я стоял у стены и наблюдал. Двадцать лет в коллективах, от проектного бюро до серверной, научили меня одному — смотреть на то, как человек делает то, что делает. Савельев работал грамотно. Действия разумные, тон уверенный, план рабочий. Парню двадцать лет, а он носился между группками растерянных ровесников и разруливал бардак с видом человека, который точно знает, что делает.

Только вот руки. Когда он останавливался, чтобы поговорить с кем-то, руки уходили за спину, пальцы сцеплялись — и были белые от напряжения. И голос — если слушать тембр — чуть выше, чем нужно, на полтона. И глаза двигались слишком быстро, перескакивая с лица на лицо. Ему важно было контролировать.

Савельев боялся — я это видел. Всё, что он делал, — коробки, расписания, дежурства, — было его способом не развалиться. Пока он при деле, пока он главный — паника не доберётся. Стоит остановиться — и всё.

В какой-то момент он поймал мой взгляд. Остановился на секунду, посмотрел — и я увидел, что он понял. Что я вижу то, чего остальные не замечают. Лицо не изменилось, он тут же переключился на следующую группу, — но между нами за эту секунду что-то щёлкнуло. Он запомнил.

— Щука, пошли, — Волчок дёрнул меня за рукав. — Надо наше барахло отнести.

Мы поднялись в комнату. Волчок достал запасы — макароны, тушняк, овсянку Шрёдингера — и сложил в пакет.

— Это стрёмно, — сказал он задумчиво, глядя на пакет. — В смысле, нормально, что мы всё в кучу? А если кто-нибудь схавает наш тушняк, а нам достанется чья-нибудь просрочка?

— Тогда ты умрёшь сытым, но обиженным.

— Щука, ты реально умеешь утешить.

— Стараюсь.

Он фыркнул и потащил пакет вниз. Я пошёл за ним, и по дороге — на лестнице, между вторым и первым этажом — увидел в окно то, чего утром ещё не было. За забором общаги, на пустыре между нашим зданием и соседним домом, стояли военные. Грузовик, тент, бетонные блоки — тот же набор, который мы с Дашей видели на объездной в субботу. Только теперь это было не в получасе езды от города, а прямо здесь, в ста метрах от окна.

Я остановился на лестнице и смотрел. Солдаты ставили оцепление — разматывали ленту, расставляли конусы, один говорил в рацию. За ними, на пустыре, асфальт был вспорот трещинами, и из трещин тянулись те же кристаллические побеги — мелкие, бледные, только начавшие расти. Мелкая поросль — кустики, побеги, что-то похожее на папоротник с чёрными листьями, что-то вообще незнакомое.

Зона аномалии. В ста метрах от общаги.

Волчок прошёл мимо, не заметив, — он спешил вниз, к месту сбора еды, где уже шумели голоса. Я постоял ещё секунду, посмотрел на солдат, на побеги, на кусок неба над ними, в котором пока не было ничего необычного, — и пошёл дальше.

Вечером мы сидели в вестибюле — человек тридцать, может, больше. Генератор тарахтел в углу, лампочка под потолком горела тускло и неровно, и от этого лица людей казались жёлтыми и плоскими, как на старых фотографиях. Кто-то разогрел суп на электрической плитке — бульонный кубик, вода, макароны, вот тебе и ужин на тридцать человек. Я ел и думал, что в прошлой жизни за такой суп не взялся бы и с похмелья, а сейчас он казался почти вкусным, потому что поесть горячего — это уже роскошь, когда ты не знаешь, будет ли завтра газ.

Савельев сидел отдельно, в углу, с тетрадкой, и что-то писал — видимо, списки, расписания, схемы дежурств. Организовывал. Вокруг него образовался небольшой кружок — трое-четверо ребят, которые подходили, спрашивали, получали ответы, уходили. Савельев отвечал коротко, чётко, с ровным лицом. Машина, работающая на холостых оборотах. Я наблюдал за ним поверх кружки с бульоном и ловил себя на мысли, что он, при всей своей нервозности, действительно делает полезное дело. Без него общага была бы хаосом. С ним — хаос с расписанием, что уже существенно лучше.

— Савельев жёсткий тип, — сказал Волчок, развалившись на стуле рядом со мной. — Но базарит по делу, если честно. Без него бы тут уже передрались из-за розеток.

— Угу.

— Ты чего такой задумчивый? Опять? Щука, ты последнюю неделю как не здесь.

Последнюю неделю я как раз очень здесь. Впервые за двадцать лет — здесь. Вот только объяснить это Волчку я не мог, поэтому пожал плечами.

— Думаю, что дальше будет.

— А что дальше? — Волчок обвёл взглядом вестибюль, как будто искал подсказку. — Ну, посидим тут, потом военные разберутся, деревья эти спилят, дороги откроют. Неделю максимум. Ну, две.

Он верил в это. По-настоящему верил — так же, как отец на даче верил в «перестраховку». Человеческая способность к самообману поразительна: мир вокруг тебя буквально прорастает чем-то чужим и светящимся, а ты сидишь и планируешь, что через неделю всё будет нормально, как будто нормальность — это закон физики, а не хрупкая договорённость, которую можно отменить за одну ночь.

— Может быть, — сказал я. Потому что говорить «нет, Волчок, не разберутся, и не спилят, и не откроют, и через две недели будет хуже, и мне это видно, потому что мне сорок и я уже видел, как жизнь ломается, и знаю, что она не предупреждает» — было бы жестоко и бессмысленно.

Генератор чихнул, лампочка мигнула. Кто-то ойкнул. Потом свет вернулся, генератор загудел ровнее, и люди выдохнули — одновременно, хором, как один организм.

Я допил бульон, поставил кружку на пол и посмотрел в окно. Там, за стеклом, в темноте, мягким голубым светом мерцали кристаллические деревья на парковке. Красиво, если не знать, что это такое. Даже если знать — всё равно красиво. Конец света, оказывается, может быть красивым, и от этого становится только гаже, потому что красивое труднее ненавидеть.

На телефоне — два процента батареи и одно непрочитанное сообщение от Даши, пришедшее ещё днём, когда связь на секунду ожила: «Тём, у нас тоже свет мигает. Ты как? Напиши.»

Я написал: «Норм. Сижу в общаге. Не переживай.»

Сообщение не ушло. Связи не было. Я смотрел на серый кружок «отправляется...» и думал о том, что слово «норм» — самое бесполезное в русском языке. Оно ничего не значит, ничего не описывает, ничего не обещает. Просто звук, которым один человек говорит другому: «я жив, не трогай меня».

Телефон погас. Два процента кончились.

Я лёг на кровать и закрыл глаза. Волчок рядом уже засыпал — быстро, как все люди с чистой совестью и коротким вниманием. За окном тихо гудело что-то, чему я не мог подобрать названия, — то самое, что выло в ночь перед пятницей, только теперь ближе, ровнее, как будто привыкло.

Завтра понедельник. Пар не будет. Транспорта не будет. Будет генератор, бульон из кубиков и кристаллические деревья за окном. Единственная повестка дня — не умереть и не дать умереть тем, кто рядом. Компактный список. Жаль, что инструкции к нему не прилагается.

Глава 7. Связь

Понедельник начался с того, что Волчок обнаружил в коридоре крысу.

Обычную, серую, наглую — она сидела у двери в душевую и смотрела на него с выражением, которое можно было трактовать как «ну и что ты мне сделаешь?». Волчок, к его чести, не завизжал, а просто сказал: «О. Привет. Ты тоже на карантине?» — и осторожно обошёл её по дуге. Крыса проводила его взглядом и ушла под плинтус с достоинством аристократки, покидающей неудавшийся приём.

— Щука, у нас теперь крысы, — сообщил он, вернувшись в комнату. — Одна. Пока одна. Крупная.

— Крысы — это нормально, — сказал я. — Крысы бегут с тонущего корабля. Пока они здесь — значит, корабль ещё на плаву.

— А если убегут?

— Тогда мы будем переживать по-настоящему.

Он задумался на секунду, потом кивнул, решив, видимо, что это звучит достаточно логично, чтобы не спорить, и полез заряжать телефон — наш слот начинался в девять.

Утро в общаге на второй день осадного положения выглядело примерно так: очередь к генератору, очередь к кранам (вода шла тонкой струйкой, холодная как лёд), очередь к единственной работающей плитке на кухне, где кто-то варил кашу на всех. Савельев уже носился по этажам с тетрадкой — проверял, все ли живы, все ли на местах, не залез ли кто за территорию. Я видел его мельком на лестнице — он кивнул мне коротко, по-деловому, как кивают коллеге, с которым работаешь, но не дружишь. Вчерашний взгляд он, похоже, решил забыть — кивнул и пошёл дальше. Мне тоже не хотелось это ворошить.

За окном мало что изменилось с вечера — деревья стояли, свечение мерцало, военные за забором перемещались между грузовиками. Один раз проехала машина скорой — куда, зачем, кому — непонятно, и от этой скорой стало тревожнее, чем от всех деревьев вместе взятых, потому что деревья хотя бы стоят на месте, а скорая значит, что кому-то плохо.

До обеда я помогал на кухне — чистил картошку, которую кто-то притащил из подвала (у коменданта, оказывается, был НЗ, о котором она вспомнила только когда Савельев надавил), таскал воду, мыл кастрюли. Работа тупая, монотонная, и именно поэтому спасительная — пока руки заняты, голова может думать о картошке, а не о том, что происходит за окном.

Народ в общаге потихоньку разделился на два лагеря. Одни сидели по комнатам, смотрели в потолок и ждали, что кто-нибудь придёт и всё починит — военные, МЧС, правительство, инопланетяне, кто угодно. Другие крутились внизу, помогали Савельеву, дежурили, варили, убирали — и от этого выглядели заметно живее. Я был во вторых, потому что сидеть и ждать я разучился ещё в прошлой жизни, когда понял, что ожидание — это медленная разновидность паники.

Волчок болтался где-то между — то помогал, то снимал видео на телефон, то исчезал на полчаса и возвращался с новостями, достоверность которых колебалась между «возможно» и «полный бред». «Щука, говорят, за промзоной целый лес вырос, метров двадцать деревья!» — это было «возможно». «Щука, говорят, военные стреляли в дерево и оно стреляло в ответ!» — это было «полный бред». Хотя, учитывая последнюю неделю, я бы уже ни за что не поручился.

На кухне я столкнулся с девчонкой с первого курса — мелкая, в очках, тихая, из тех, кого обычно не замечаешь. Она резала лук и плакала, и непонятно было — от лука или от всего остального. Я встал рядом, взял вторую доску и тоже начал резать. Минут пять молчали. Потом она сказала:

— Мне мама не отвечает. Второй день.

Я посмотрел на неё. Глаза красные, руки дрожат, нож ходит криво. Ей было лет семнадцать-восемнадцать, и она была одна в общаге, и мама не отвечала второй день, и она резала лук и плакала, и никто вокруг не знал, что ей сказать, потому что всем было примерно так же.

— Связь через раз работает, — сказал я. — Может, сообщение просто не дошло.

— Может, — сказала она. Не поверила. Но кивнула, потому что верить больше было не во что, и вернулась к луку.

Я стоял и думал о том, что в этой общаге — сто пятьдесят человек, и у каждого где-то есть мама, которая не отвечает на звонки, или бабушка в деревне, или брат в другом городе. Сто пятьдесят человек, и каждый несёт в кармане мёртвый телефон с неотправленными сообщениями. Прошлая жизнь подготовила меня ко многому, но к этому — нет. К чужому горю, которому ты ничем не можешь помочь, потому что своё ещё не разгрёб.

Настя появилась около полудня.

Я был на кухне — помогал разливать кашу по тарелкам, потому что занятые руки спасают от мыслей лучше любого антидепрессанта, — когда Волчок влетел в дверь и сказал:

— Щука, там к тебе пришли. Твоя.

— Кто?

— А у тебя их много? — Волчок ухмыльнулся. — Настюха. Внизу стоит.

Я поставил черпак, вытер руки о штаны и пошёл вниз, и по дороге пытался сообразить, что я сейчас чувствую. Ничего внятного — так, лёгкий холодок в животе, как перед разговором, к которому ты не готов и который нельзя отложить.

Она стояла в вестибюле, у входа, с рюкзаком и в кроссовках, которые были по щиколотку в грязи. Волосы прилипли к вискам, куртка расстёгнута, лицо красное, запыхавшаяся. Она шла пешком. Через полгорода, мимо оцеплений, мимо деревьев, мимо военных, мимо всего того, мимо чего нормальный человек в здравом уме постарался бы не ходить, — и пришла сюда, к парню, который последнюю неделю отвечал ей односложными сообщениями и ни разу не позвонил сам.

Увидев меня, она вдохнула — коротко, рвано, как будто до этого момента не была уверена, что я вообще здесь, что я вообще жив, — и бросилась обнимать. Руки тонкие, цепкие, холодные с улицы. Она прижалась ко мне так, что я почувствовал, как у неё колотится сердце — быстро, часто, загнанно, как у кролика. Пахло потом и чем-то сладковатым — духи, те самые, ванильные. Она душилась перед тем как идти через полгорода по разрушенному миру. Зачем-то это казалось ей важным.

— Тём, — сказала она в мою ключицу. — Тём, господи, ты живой.

— Живой, — сказал я.

— Я тебе писала, ты не отвечал. Связи не было. Я думала — всё. Я думала — с тобой что-то случилось.

— Со мной всё нормально.

— Ты всегда говоришь «нормально». Что значит «нормально»? Тут деревья на улицах растут, электричества нет, мама плачет, папа ходит по квартире и проверяет замки, как будто это поможет, а ты — «нормально»!

Она отстранилась и посмотрела на меня, и глаза у неё были красные, и в них было столько всего — страх, обида, облегчение, злость, нежность, — что мне стало стыдно. По-настоящему стыдно, впервые за всю эту неделю. Эта девчонка прошла через полгорода в грязных кроссовках, потому что я не отвечал на сообщения. А я не отвечал, потому что мне нечего было ей сказать, потому что каждое «малыш» и каждое «Тёмчик» в её сообщениях вызывало у меня тоскливое чувство человека, который читает чужие письма и должен отвечать чужим голосом.

— Прости, — сказал я. — Телефон сел. Связи не было вообще.

— А зарядить?

— Генератор по расписанию. Долгая история. Пойдём, я тебе всё расскажу.

Я отвёл её наверх, в комнату. Волчок тактично испарился — буркнул «я на кухню» и ушёл, прикрыв за собой дверь, и по его лицу было видно, что он в восторге от собственной деликатности. Настя села на мою кровать, стянула грязные кроссовки, поджала ноги и обхватила себя руками.

— Как ты вообще дошла? — спросил я.

— Пешком. Больше часа, наверное, я не считала. Через Советскую, потом по набережной, потом дворами — на Ленинградской перекрыто, там военные вообще никого не пускают. А на набережной — Тём, ты бы видел. Там прямо из воды что-то растёт, огромное, как башня. Голубое, блестит на солнце. Красивое, если бы не страшно было. И запах такой странный — сладкий, густой, как от цветущей липы, только в сто раз сильнее. Я мимо бегом пробежала.

Она рассказывала быстро, сбивчиво, перескакивая с одного на другое, как человек, который долго шёл молча и накопил слов на целый день. Про то, что на Гагарина из асфальта пробились чёрные кусты и тротуар вздулся горбом, и кто-то поставил самодельный знак «осторожно, яма», хотя это была явно не яма. Про то, что в одном дворе она видела людей, которые пилили чужое дерево на дрова — обычной бензопилой, и у дерева из спила текло что-то синее. Про старика, который сидел на скамейке у своего подъезда и кормил голубей, как будто ничего не происходит. Про то, что на мосту через реку стоял военный патруль, и её остановили, и она сказала, что идёт к парню в общагу, и молодой солдат посмотрел на неё, покачал головой и пропустил.

— У нас дома тоже плохо, — добавила она тихо. — Свет выключают на часы. Вода то есть, то нет. Папа ходил в магазин — закрыто всё. Соседи говорят, что скоро эвакуация будет.

— Может, и будет.

— А ты поедешь?

— Посмотрим.

Она помолчала. Потом подвинулась ближе и положила голову мне на плечо. Тело отреагировало раньше мозга — рука сама легла ей на спину, пальцы сами начали гладить её волосы. Мышечная память подростка, его привычки, его рефлексы. Тело знало, что делать рядом с этой девушкой. Мозг — нет.

От неё пахло ванилью и усталостью, и от этой близости внутри происходило что-то неудобное. Тело — девятнадцатилетнее, здоровое, набитое гормонами — тянулось к ней, реагировало на тепло и близость и запах так, как тело девятнадцатилетнего парня реагирует на свою девушку. А голова — сорокалетняя, уставшая, битая жизнью голова — смотрела на эту девочку и видела дочку коллеги. Ребёнка. Человека, с которым можно поговорить о мемах и кофейнях, но невозможно — о чём-то, что имеет значение.

— Тём, — сказала она, — ты помнишь, как мы первый раз поцеловались?

Вопрос из серии «минные поля», к которым я за неделю так и не привык. Каждый такой вопрос — лотерея: угадаешь настроение — проскочишь, не угадаешь — начнутся вопросы, на которые у тебя нет ответов.

— Конечно, — сказал я.

— Где?

— Ну...

— На крыше, — сказала она, и голос потеплел. — На крыше общаги. Ты притащил туда плед и термос с чаем, и мы сидели и смотрели на город. И ты сказал какую-то ерунду, я уже не помню что, а потом просто поцеловал. И у тебя руки тряслись.

— Угу, — сказал я, потому что «угу» — это универсальный ответ на воспоминания, которых у тебя нет.

— Ты был такой смешной тогда. Весь красный, и руки трясутся, и говоришь ерунду. А сейчас ты вообще другой. Спокойный такой. Взрослый.

Мама на даче сказала то же самое. «Какой ты стал. Взрослый.» Люди замечали. Каждый по-своему, но замечали. Для мамы это было приятной неожиданностью. Для Насти — тревожным знаком. Она чувствовала разницу острее, чем остальные, и это напрягало.

— Просто неделя тяжёлая, — сказал я.

— Нет, не в этом дело. Ты и до деревьев изменился. С прошлой среды.

С прошлой среды. С того дня, когда я проснулся в чужом теле. Она заметила сразу, ещё в столовой, ещё когда я её даже не узнал. Умная девочка. Внимательная. Жаль, что именно это делало её опасной.

— Может, повзрослел, — сказал я и попытался улыбнуться.

Она посмотрела на меня — долго, внимательно, с тем выражением, которое бывает у людей, когда они пытаются понять, врёшь ты или нет, и склоняются к тому, что врёшь, но хотят ошибаться.

— Может быть, — сказала она наконец.

Она осталась. Идти обратно через полгорода, по темноте, было глупо и опасно, и мы оба это понимали. Вечером мы втроём сидели в комнате — Волчок на своей кровати, Настя на моей, я на стуле, — и ели бульон из кубиков с хлебом. Волчок нашёл свечку, воткнул её в пустую бутылку, и от этого комната стала похожа на студенческие посиделки, только вместо гитары и пива — апокалипсис за окном и бульон из кубиков в кружках.

— Прямо романтика, — сказал Волчок, откидываясь к стене. — Свечи, полумрак, суп. Только вина не хватает.

— И электричества, — добавил я.

— И интернета, — добавила Настя.

— И здравого смысла, — подытожил Волчок. — Но в целом — жить можно.

Настя усмехнулась — впервые за весь день, слабо и криво, но усмехнулась. Волчок это заметил и воодушевился — начал рассказывать историю про то, как на первом курсе они с ребятами пытались приготовить плов в чайнике и угробили его намертво — рис впёкся в спираль, чайник задымился, а комендантша гонялась за ними по этажу с шваброй, и кто-то спрятался в шкафу и просидел там два часа. Настя смеялась — уже по-настоящему, со звуком, с блеском в глазах, — и я смотрел на неё и на Волчка и думал, что вот это, наверное, и есть то, ради чего люди жмутся друг к другу в кризис. Тепло. Живые голоса. Тупые истории при свечах. Ничего героического — просто три человека в тёмной комнате, которые пока ещё могут смеяться.

Потом Волчок зевнул так, что у него челюсть хрустнула, и завалился спать. Настя сходила умыться, вернулась, забралась на мою кровать и натянула одеяло до подбородка.

— Тём, — сказала она тихо. — Спасибо, что пустил.

— Куда бы я тебя дел.

— Нет, серьёзно. Спасибо.

Я отдал ей свою кровать, а сам устроился на полу, завернувшись в куртку и подложив рюкзак под голову. Волчок уже храпел на своей половине.

Настя лежала на моей кровати, лицом к стене, и я слышал, как она дышит — тихо, ровно, но не спит. Я тоже не спал. Между нами был метр пустого пространства и двадцать один год разницы, о которых она не знала и не могла узнать.

В два часа ночи телефон на тумбочке тихо звякнул. Потом ещё раз, и ещё — посыпались уведомления, одно за другим, десяток сообщений, которые копились, пока связи не было. Связь вернулась. Настя не шевельнулась. Волчок храпел. Я тихо взял телефон и вышел в коридор.

Даша. Пять сообщений:

«Тём, у нас тоже свет мигает. Ты как? Напиши.»

«Тём???»

«Артём, ответь пожалуйста»

«Я звонила тебе раз двадцать. Связи нет. Если ты это читаешь — напиши хоть что-нибудь»

«Маме не говори что я переживаю, она и так на нервах»

Я посмотрел на часы. Два ночи. Связь могла пропасть в любой момент. Набрал номер — гудки пошли, и это само по себе было чудом, потому что вчера телефон был мёртвым куском стекла.

Даша взяла на втором гудке.

— Тём? — Голос хриплый, сонный, испуганный. — Тём, это ты?

— Я. Всё нормально. Я в общаге, мы тут сидим.

— Господи, я чуть с ума не сошла. Связи нет вообще, я не могла дозвониться ни тебе, ни маме. У нас тут тоже...

Голос дрогнул. Даша — та самая Даша, которая всегда контролирует, всегда шутит, всегда в броне, — Даша дрогнула, и от этого у меня внутри что-то сжалось.

— У вас что?

— Деревья. Во дворе. Два штуки. Одно прямо у подъезда. Утром ещё не было, а к обеду — стоит. Соседи боятся выходить. Управляшка молчит. Никто ничего не знает.

— Ты одна?

— С подругой. Ленка у меня ночует, ей страшно одной.

— Хорошо. Не ходи никуда. Серьёзно, Даш. Сиди дома.

— Щукин, ты мне будешь указывать? — Привычная интонация, привычный тон — и я выдохнул, потому что если она может огрызаться, значит, ещё держится.

— Буду, — сказал я.

Она помолчала.

— Ладно, — сказала она тихо. — Ладно. Ты тоже сиди. И зарядку не трать.

— Маме дозвонилась?

— Вчера. Коротко. У них свет есть, вода есть. Папа говорит, что у них в посёлке пока ничего. Тихо.

— Пока.

— Да. Пока.

Она сказала «пока» так, как говорят люди, которые уже перестали верить в «перестраховку», но ещё не готовы сказать это вслух.

— Тём, — добавила она после паузы, — позвони маме. Когда сможешь. Она... ей важно.

— Позвоню.

— И ешь нормально.

— Даш.

— Что?

— Спасибо.

Она хмыкнула — тихо, почти нежно.

— Спи давай, балбес.

Повесила трубку. Связь ещё держалась — я посмотрел на антенну, одна палочка из четырёх, мигает. Набрал маму.

Долгие гудки. Три, четыре, пять. Я уже думал, что не возьмёт, — два часа ночи, она спит, телефон на беззвучном, — но на седьмом гудке:

— Алло? — Голос тихий, испуганный. Голос человека, которого разбудили звонком в два ночи, и первая мысль — кто-то умер. — Тёмочка?

— Мам, всё хорошо. Это я. Просто связь появилась, решил позвонить.

— Господи, сынок. Я так переживаю. У нас тут всё хорошо, папа говорит, что в посёлке тихо. А у тебя как?

— Нормально. Сижу в общаге с ребятами. Еда есть, вода есть.

— Покушал?

Два часа ночи. Мир рушится. Кристаллические деревья пробивают асфальт. Связь работает урывками. А мама спрашивает «покушал». И это — та самая нормальность, которую невозможно убить никаким Слиянием. Пока мамы спрашивают «покушал» — цивилизация жива.

— Покушал, мам. Кашу.

— Кашу — это хорошо. А Дашулька звонила?

— Только что говорил с ней. У неё всё нормально.

— Ой, слава богу. Я ей вчера звонила, она сказала, что у неё всё хорошо, но я же слышу, когда она врёт. Она с детства одинаково врёт — голос делает ниже и говорит медленнее.

Я усмехнулся. Мама знала свою дочь лучше, чем любой психолог.

— Тёмочка, ты приезжай, когда дороги откроют. У нас тут тихо, воздух свежий, папа грядки копает. Ну, делает вид, что копает, на самом деле просто ходит с лопатой и слушает радио.

— Приеду, мам.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— Ну всё. Спи. И не забывай кушать.

— Не забуду.

— И шапку надевай.

— Мам, на улице плюс пятнадцать.

— Всё равно надевай.

Я повесил трубку и стоял в тёмном коридоре, прислонившись спиной к стене, и чувствовал, как внутри расходится что-то тёплое и тяжёлое, как глоток горячего чая на морозе. Мама. Грядки. Шапка. Папа с лопатой и радио. Всё это было так абсурдно, так по-домашнему, так нелепо на фоне кристаллических деревьев и военных за забором, что хотелось одновременно смеяться и выть.

В прошлой жизни мне никто не звонил в два ночи. Некому было. А здесь — две женщины, которые не спят и ждут моего звонка. Сестра, которая огрызается, потому что переживает. Мама, которая велит надевать шапку, потому что любит. Отец, который копает грядки, потому что не знает, что ещё делать. Целая семья, которая стала моей за неделю, и от которой теперь зависит что-то внутри меня, что я раньше считал мёртвым.

Я вернулся в комнату. Настя спала — или делала вид. Волчок храпел. За окном мерцало голубое.

Телефон в руке показывал одну палочку связи, мигающую, как маяк в тумане. Я написал Даше: «Поговорил с мамой, у них всё ок. Папа грядки копает.»

Сообщение ушло. Кружок позеленел. Маленькая победа в мире, где победы измеряются ушедшими сообщениями.

Я лёг, закрыл глаза и думал о Насте. О том, что завтра будет утро, и она проснётся в моей кровати, и посмотрит на меня теми глазами, которые видят слишком много, и скажет что-нибудь, на что мне придётся отвечать словами, которые я не чувствую. О том, что она хорошая девчонка — добрая, верная, пёрлась через полгорода, потому что переживала. И что мне от этого ничего не шевелится внутри, кроме вежливой благодарности и лёгкого чувства вины.

Рано или поздно придётся разруливать. Но сейчас — точно не время. Девчонка напугана, мир трещит по швам, а я тут буду ей сердце ломать? Нет уж.

Подождём. Одной проблемой больше, одной меньше — уже без разницы.

За окном продолжало мерцать голубое. Гул за стеной стал чуть тише — или я просто привыкал. Последняя мысль перед сном была странная и дурацкая: интересно, крыса в коридоре тоже спит? Или караулит?

Глава 8. Первые существа

Их заметили утром, во вторник.

Парень с четвёртого этажа — Димка, кажется, хотя я так и не выучил половину имён — прибежал в вестибюль бледный и с глазами размером с блюдца, и сказал, что видел из окна, как на пустыре за забором что-то двигается. Живое. Мелкое. Быстрое. Несколько штук.

Савельев среагировал первым — отложил тетрадку, встал и пошёл наверх, на четвёртый этаж, к окну с лучшим обзором на пустырь. Я пошёл за ним, сам не знаю зачем — может, из любопытства, может, из того инженерного рефлекса, который заставляет тебя лезть туда, где что-то сломалось, даже если ты понятия не имеешь, как это чинить.

С четвёртого этажа пустырь просматривался хорошо. Зона аномалии за забором разрослась за ночь — кристаллические побеги, которые в воскресенье были по щиколотку, теперь доходили до пояса, а между ними торчали какие-то тёмные стебли, похожие на камыш, только чёрные и маслянисто-блестящие. Военные стояли за своим оцеплением, метрах в пятидесяти от забора общаги, и, судя по позам, нервничали — двое целились из автоматов в заросли, третий говорил в рацию.

А в зарослях что-то шевелилось.

Сначала я подумал — кошки. Или крысы, большие крысы, из тех, что живут на пустырях и помойках и боятся только других крыс. Размер подходил — с кошку, может, чуть крупнее. Движения быстрые, рваные, перебежками от куста к кусту. Мелькнуло серо-зелёное, потом ещё раз, в другом месте, и ещё — их было штук пять, может, больше — мелькали быстро, и сосчитать толком не получалось.

Потом одно из них выбралось на открытое место, на асфальт, где трещины ещё не заросли, — и стало ясно, что это не кошки.

Тело вытянутое, приземистое, на четырёх коротких лапах с длинными пальцами, которые цеплялись за асфальт, как когти. Шкура гладкая, серо-зелёная, с тусклым отливом, как у мокрого камня. Голова треугольная, плоская, с широкой пастью и глазами по бокам — круглыми, жёлтыми, без зрачков. Похоже на ящерицу, если бы ящерицы вырастали до размеров крупного кота и двигались так, будто точно знают, куда идут.

Оно замерло на секунду, повернуло голову — медленно, как камера видеонаблюдения, — и посмотрело в нашу сторону. Прямо на окна общаги. Жёлтые глаза без зрачков уставились на нас через пятьдесят метров пустыря, и я мог бы поклясться, что эта тварь нас видит.

— Ни хрена себе, — тихо сказал кто-то за моей спиной.

У окна уже толпилось человек десять — набежали, пока мы стояли и смотрели. Димка, который первый заметил, стоял в заднем ряду и нервно грыз ноготь. Савельев стоял рядом со мной, молча, с каменным лицом, и я видел, как желваки ходят у него на скулах. Настя была внизу, в комнате — хорошо. Волчок, конечно, тоже был тут, с телефоном, и снимал.

— Волчок, — сказал я. — Убери телефон.

— Почему?

— Потому что если эта штука решит залезть в общагу, телефон тебе не поможет.

Он посмотрел на меня, потом на тварь за окном, потом опять на меня — и убрал телефон. Впервые за всю неделю я увидел на его лице что-то похожее на настоящий страх.

Военные за оцеплением тоже заметили. Один из них — офицер, судя по жестам — махал руками и орал что-то в рацию. Двое солдат с автоматами сдвинулись ближе к забору, на полусогнутых, стволами в сторону зарослей. Тварь на асфальте дёрнулась, юркнула обратно в кусты и пропала, как будто растворилась. Но мы все понимали — она не ушла. Просто спряталась.

— Всем отойти от окон, — сказал Савельев. Спокойно, ровно, командирским голосом. — Вернуться на свои этажи. Из общаги не выходить.

Кто-то послушался. Кто-то продолжил стоять у окна. Я ушёл — спустился на второй этаж, в нашу комнату, и сел на стул. Настя сидела на кровати, подтянув колени к груди.

— Что там? — спросила она.

— Животные. За забором. Мелкие.

— Какие животные?

— Похожи на ящериц. Только крупные. Бегают по пустырю за забором.

Она посмотрела на меня так, как смотрят люди, которые точно знают, что им не договаривают, но боятся спросить, чего именно.

— Страшные?

— Мелкие, — повторил я. Как будто это отвечало на вопрос.

До вечера ничего не произошло. Твари сидели в зарослях, военные стояли за оцеплением, мы сидели в общаге — три группы, которые смотрели друг на друга через забор и ждали, кто первый дёрнется. Общага притихла — исчез гул голосов, который за последние два дня стал привычным фоном. Люди говорили тише, ходили осторожнее, от окон старались отодвигаться. Волчок перестал шутить, и это пугало сильнее, чем всё остальное.

Савельев собрал ребят из дежурных и расставил по одному на каждый выход из здания — парадный, чёрный и пожарный. Выдал каждому по швабре. Я посмотрел на швабру, которую мне протянул Савельев, и посмотрел на Савельева.

— Швабра, — сказал я.

— Швабра, — подтвердил он.

— Против неизвестной твари?

— У тебя есть идея получше?

У меня не было. Швабра — так швабра. В прошлой жизни я чинил серверы отвёрткой, которую нашёл в ящике уборщицы. Инструмент не важен — важно, что ты с ним делаешь. Хотя это, конечно, звучало убедительнее, пока тебе не нужно было отбиваться от непонятной твари.

Я стоял у чёрного входа — железная дверь, лестница вниз, подвал. Дверь была закрыта на засов, снизу поддувало сырым холодом. Тихо. Фонарь на телефоне освещал три ступеньки вниз, облупленные стены, трубы под потолком. Обычный подвал обычной общаги — такие я видел сотню раз. Ничего страшного. Если не считать того, что снаружи бегали твари, которых ни один учебник по зоологии не опознал бы.

Время тянулось как жвачка. Час. Два. За дверью было тихо, в коридоре — тоже, и я уже начал думать, что Савельев перестраховался, что твари останутся на пустыре, что военные разберутся, что ночь пройдёт спокойно, — и примерно в этот момент у меня над головой кто-то заорал.

Крик был женский, короткий, высокий — такой, от которого сжимается всё внутри и ноги сами несут вверх по лестнице. Я бросил дверь и рванул наверх, перепрыгивая через две ступеньки, со шваброй в руке, чувствуя себя идиотом, рыцарем и пожарным одновременно.

На втором этаже, в коридоре, стояла девчонка — та самая, с первого курса, которая вчера резала лук на кухне. Она прижималась спиной к стене и смотрела вниз, на пол перед собой, и рот у неё был открыт, но крик уже кончился, остался только хрип.

У её ног, посреди коридора, сидела тварь.

Вблизи она выглядела хуже, чем из окна четвёртого этажа. Размером с крупного кота, серо-зелёная, с гладкой шкурой, по которой пробегала мелкая дрожь, как рябь по воде. Треугольная голова медленно поворачивалась из стороны в сторону, жёлтые глаза без зрачков ощупывали коридор. Пасть была приоткрыта, и внутри блестело что-то мелкое и частое — зубы, десятки тонких зубов, как иголки в подушечке.

Откуда она залезла? Подвал? Вентиляция? Окно? Неважно — она была здесь, в коридоре, в двух метрах от девчонки, которая не могла пошевелиться от страха.

— Не двигайся, — сказал я. Тихо, ровно, хотя внутри всё орало. — Стой где стоишь.

Тварь повернула голову на мой голос. Жёлтые глаза уставились на меня. Секунду мы смотрели друг на друга — я со шваброй, она с пастью, полной игольчатых зубов, — и в этой секунде было что-то почти комическое, как кадр из плохого фильма, который никто не стал бы смотреть.

Потом она прыгнула.

Быстро. Гораздо быстрее, чем я ожидал от чего-то размером с кота, — мелькнуло серо-зелёное, раздался сухой щелчок когтей по линолеуму, и тварь была уже в воздухе, летела мне в лицо, с раскрытой пастью, и зубы-иголки целились куда-то в район горла.

Тело среагировало раньше головы — я вскинул швабру поперёк, как щит, и тварь врезалась в черенок с такой силой, что меня откинуло к стене. Челюсти клацнули в сантиметре от пальцев, и я увидел вблизи эти зубы — мелкие, прозрачные, загнутые внутрь, как у рыбы-удильщика. Швабра хрустнула. Тварь вцепилась в черенок, рванула головой вбок, и мокрый деревянный обломок полетел мне в лицо. Я отшатнулся, поскользнулся, чуть не упал — и тварь прыгнула снова.

В этот раз я не успел.

Я видел, как она отталкивается задними лапами, видел, как жёлтые глаза фиксируются на моей шее, видел раскрытую пасть и чувствовал, что мне не хватит полсекунды, чтобы увернуться. Тело запоздало, руки не успели подняться, и тварь летела мне в горло, и я подумал — тупо, коротко, на одном вдохе — «опять?».

И тут в висках кольнуло.

Знакомое ощущение — как тогда, с фурой, как с козырьком. Мир дёрнулся, как будто кто-то схватил плёнку за край и отмотал назад. Тварь сидела на полу посреди коридора и смотрела на меня жёлтыми глазами. Швабра — целая — была у меня в руках. Прыжков ещё не было. Ни первого, ни второго.

Но я помнил оба.

Помнил, что швабра — бесполезна. Помнил, что тварь прыгнет справа, снизу вверх, в горло. Помнил, что быстрая — гораздо быстрее, чем выглядит. Швабру — в сторону. Огнетушитель — на стене, за стеклянной дверцей, два шага вправо. Если прямо сейчас.

Я бросил швабру и рванул к шкафчику. Тварь дёрнулась — среагировала на движение — и прыгнула. Туда, где я стоял секунду назад. Зубы клацнули в пустоте. Она врезалась в стену, шлёпнулась на пол и тут же крутанулась, готовая прыгнуть снова — быстрая, злая, ни на секунду не оглушённая.

Но я уже двигался. Швабра была бесполезна — сломанная палка против тридцати игольчатых зубов. Я оглянулся, и глаз зацепил красный корпус огнетушителя на стене, за стеклянной дверцей шкафчика. Два шага. Я рванул дверцу — стекло треснуло, порезал ладонь, плевать — выхватил огнетушитель и развернулся.

Тварь уже была в прыжке. Третий раз. Упорная сволочь.

Я ударил огнетушителем навстречу, снизу вверх, как битой, вложив в удар всё — вес тела, страх, злость, и ту молодую пружинистую силу, которая в этом теле была в избытке, а в моём прежнем кончилась лет в тридцать. Тяжёлый красный цилиндр встретил тварь в воздухе, и звук получился мерзкий — мокрый, хрусткий, от которого свело зубы. Тварь отлетела к стене и упала на пол, дёрнулась раз, другой, скребанула когтями по линолеуму — и затихла.

Тишина.

Я стоял посреди коридора с огнетушителем в руках и смотрел на неё. Серо-зелёное тело на грязном линолеуме, жёлтые глаза — тусклые, потухшие, — разбитая пасть, из которой вытекало что-то тёмное, густое, с резким запахом, от которого защипало в носу. Рука, которой я держал огнетушитель, тряслась так, что я чуть не выронил его. Порезанная ладонь саднила, и по пальцам текла кровь — моя, красная, человеческая. А на полу — чужая, тёмная, пахнущая чем-то кислым и горячим.

Третий раз. Третий раз за неделю я должен был умереть и не умер. Фура, козырёк, теперь — эта тварь. Колени стали ватными, руки тряслись, и в ушах шумело так, что я едва слышал собственное дыхание. А ещё — я только что убил живое существо. Впервые в жизни, если не считать тараканов. И ощущение удара, который прошёл через металл в ладонь, в плечо, в позвоночник, — это ощущение никуда не уходило.

Девчонка у стены медленно сползла на пол и заплакала — тихо, навзрыд, закрыв лицо руками. Из-за угла выглянул кто-то, увидел тварь на полу, увидел меня с огнетушителем — и исчез обратно. Потом снизу загрохотали шаги — Волчок, конечно, первый.

Он вылетел на этаж, увидел картину — я с окровавленной рукой и огнетушителем, дохлая тварь на линолеуме, девчонка на полу, — и остановился. Лицо у него было белое.

— Щука, — сказал он. — Ты... это ты?

— Я, — сказал я. — Залезла в коридор. Прыгнула.

— И ты её...

— Огнетушителем.

Он посмотрел на тварь. Потом на огнетушитель. Потом на меня. Сглотнул.

— Щука, ты чё, ты её убил? — Он переводил взгляд с твари на огнетушитель в моих руках и обратно. — Огнетушителем?

— Огнетушителем.

— Ну ты... блин. — Он потёр лицо ладонями, выдохнул. — А она откуда залезла?

— Без понятия. Была в коридоре, прыгнула, я ударил.

— Жесть, — сказал Волчок. Потом посмотрел на мою руку, из которой капало. — Блин, у тебя кровь. Погоди, я за аптечкой.

И убежал. А я стоял и смотрел на дохлую тварь и думал о другом.

Откат сработал. В третий раз. И на этот раз — яснее, чем раньше. С фурой — я ничего не понял, просто оказался на бордюре. С козырьком — сообразил задним числом, уже сидя под кустом. А сейчас — я помнил момент. Помнил, как мир дёрнулся, помнил кольцо в висках, помнил ту долю секунды, когда прыжок ещё не случился, но я уже знал, что он будет. И тело — молодое, быстрое, послушное — сделало то, что нужно.

Способность ощущалась иначе. После двух Откатов она была чем-то внешним, непонятным, случайным — как чих или икота, штука, которая происходит с тобой сама и уходит сама. А сейчас, после третьего, в котором я чуть не умер и убил, — она стала ближе. Как новая мышца, о которой ты не знал, пока не пришлось поднять что-то тяжёлое. Она была частью меня. Маленькой, слабой, непонятной — но частью.

Что это значит, я пока не понимал. Но запомнил.

Волчок вернулся с аптечкой — вернее, с пластиковым пакетом, в котором лежали бинт, пластырь, перекись водорода и зачем-то активированный уголь.

— Аптечка у коменданта, — объяснил он, разматывая бинт. — Это из наших запасов. Уголь — на всякий случай.

— На какой случай?

— Ну мало ли. Вдруг эта хрень ядовитая. Укусила же?

— Не укусила. Я порезался о стекло.

— А. Ну, уголь всё равно возьми.

Я сидел на полу у стены, а Волчок бинтовал мне ладонь — криво, щедро, с таким количеством бинта, что рука стала похожа на боксёрскую перчатку. Вид у него был сосредоточенный и серьёзный, как у хирурга на операции, только хирурги обычно не приматывают бинт скотчем, потому что пластырь кончился.

— Годится, — сказал он, оглядев результат. — Жить будешь.

— Спасибо, доктор.

— Обращайся. Приём без записи, оплата бартером. Принимаю тушняк и овсянку.

Девчонку с первого курса увели к себе подруги. Тварь лежала в коридоре, и к ней уже подтянулся народ — стояли полукругом, на расстоянии, рассматривали, как экспонат в музее. Кто-то снимал на телефон. Кто-то тыкал в неё ногой — осторожно, на вытянутой ноге, готовый отпрыгнуть. Тёмная густая кровь растеклась по линолеуму и уже подсыхала, и запах стал гуще — кислый, горячий, от которого щипало глаза.

Тут появился Савельев. Посмотрел на тварь, посмотрел на меня, посмотрел на огнетушитель у стены. Лицо у него было каменное, но желваки ходили.

— Ты стоял на чёрном входе, — сказал он. Голос ровный, но с нажимом.

— Да.

— А тварь — на втором этаже.

Я понял, куда он клонит.

— Она была уже здесь, когда девчонка закричала. Я прибежал на крик.

— Ты прибежал на крик, — повторил Савельев. — А пост бросил. Чёрный вход — открытый. Тварь пролезла оттуда?

— Не знаю. Дверь внизу на засове, я проверял. Скорее всего через вентиляцию.

Савельев промолчал, но по лицу было видно, что ответ его не устроил.

Вокруг стоял народ, слушал. Савельев это понимал — и давил при людях, сознательно. Я стоял, и в голове билась злость — тупая, горячая, — потому что я только что чуть не сдох и убил тварь огнетушителем, а этот двадцатилетний пацан стоит передо мной и отчитывает за брошенный пост, как командир роты — рядового, который отлучился в сортир.

— Дверь была на засове, — повторил я, глядя ему в глаза. — Я не проспал. Тварь залезла другим путём.

Савельев выдержал взгляд. Секунду, две. Потом отвернулся к остальным.

— Так, народ, расходимся. Проверьте у себя окна и вентиляцию, если что-то не так — скажите мне или дежурному.

Савельев ушёл. Я смотрел ему вслед — дёрганый он стал за последние два дня, заметно сдал. Голос выше, движения резче, срывается на людей по мелочам. Тварь в коридоре — это для него провал, его расписания и дежурства оказались бесполезны, и он это понимал. Проще наехать на Щукина за пост, чем признать, что швабры тут бессильны.

Народ зашевелился, но расходиться не спешил — тварь на полу притягивала взгляды. Кто-то спросил:

— А её есть можно?

На секунду повисла тишина, потому что все поняли, что вопрос был задан на полном серьёзе.

— Ну а чё, — сказал здоровый парень с третьего этажа, имени которого я так и не запомнил. — Мясо же. Наверное.

Он подошёл, присел на корточки рядом с тварью и потыкал её пальцем. Потом наклонился, понюхал.

— Вроде не воняет, — сообщил он. — Пахнет странно, но не тухлятиной.

— Ты реально собрался это жрать? — спросил кто-то из толпы.

— А ты реально собрался на бульоне из кубиков сидеть, пока всё это не кончится?

Вопрос был убедительный. Парень достал складной ножик — маленький, туристический, из тех, что студенты таскают без всякой цели, — и срезал с задней лапы кусок. Мясо оказалось плотное, бледное, похожее на куриное.

— Пожарю — посмотрим, — сказал он и ушёл на кухню.

Половина коридора потянулась за ним на кухню — посмотреть, чем кончится эксперимент. На кухне он плеснул масло на сковородку, дождался, пока зашипит, и кинул кусок. Запахло странно — мясом, но с каким-то незнакомым оттенком, травяным что ли. Народ стоял полукругом и молча смотрел, как кусок шкворчит на сковородке, переворачивается, покрывается корочкой. Как будто все вместе смотрели самый напряжённый матч в жизни.

Парень снял кусок, подул, откусил. Жевал медленно, с сосредоточенным лицом. Вся кухня ждала.

— Ну как? — спросил Волчок, который примчался первым.

— На курицу похоже, — сказал парень, прожёвывая. — Жёсткая. Но есть можно.

Тварь разделали прямо на кухне — криво, неумело, складным ножиком и столовым ножом. Мяса с одной твари оказалось — кот наплакал, но кто-то предложил сварить кашу и нарезать мясо туда, чтобы на всех хватило. Кто-то притащил ручную мясорубку из хозблока, мясо прокрутили в фарш — чтобы на полторы сотни человек хоть как-то хватило. Большая кастрюля, крупа из запасов, фарш. К вечеру должно быть готово.

— Щука, — сказал Волчок, принюхиваясь к кастрюле, — ты теперь у нас главный добытчик. Охотник-собиратель.

— Охотник-собиратель с огнетушителем, — сказал я. — Звучит грозно.

Настя ждала в комнате. Когда я вошёл, она сидела на кровати с побелевшим лицом и сжимала телефон обеими руками, хотя телефон был мёртвый и ни от чего защитить не мог.

— Я слышала крик, — сказала она. — Что случилось?

— Тварь залезла в коридор. Уже разобрались, всё спокойно.

Она посмотрела на мою забинтованную руку. Потом на моё лицо. И в её глазах я увидел то, что видел уже несколько раз за эту неделю, — тревожное, острое, ищущее. Она смотрела на забинтованную руку, на моё лицо, на то, как я спокойно сел на стул, — и пыталась понять, что именно не сходится.

— А рука? — Она кивнула на бинт. — Это откуда?

— О стекло порезался. Ерунда.

Она помолчала, кивнула. Не поверила, но расспрашивать не стала, и за это я был ей благодарен — всё равно не знал бы, что сказать.

Она встала, подошла и обняла меня. Молча, крепко, прижавшись щекой к моему плечу. Я сидел и не двигался, и от неё пахло ванилью, и за окном в темноте мерцало голубое, и где-то внизу Савельев организовывал проверку вентиляции, и на линолеуме второго этажа подсыхала чужая кровь.

Вечером раздали кашу. Общага выстроилась в очередь к кухне с мисками, кружками, судками — у кого что нашлось. Каша была серая, густая, с мелкими крупинками фарша, от которого пахло незнакомо, но съедобно. Повариха — девчонка с третьего этажа, которая вызвалась добровольно, — черпала из кастрюли молча, с лицом человека, который старается не думать о том, что кладёт в тарелки.

Мы ели втроём в комнате — я, Волчок, Настя. Свечка в бутылке, миски на коленях, Волчок на своей кровати, мы с Настей на моей.

— Ну и как? — спросил Волчок, ковыряя кашу ложкой.

— Есть можно, — сказала Настя.

— Это сейчас лозунг общаги. «Есть можно» — печатаем на футболках, продаём на маркетплейсе. Когда маркетплейс заработает.

— Если заработает, — сказал я.

— Щука, ты оптимист, как всегда.

Настя усмехнулась. Волчок доел первым, облизал ложку и откинулся к стене.

— Знаете что, — сказал он задумчиво, — если бы мне неделю назад сказали, что я буду есть инопланетную ящерицу с гречкой при свечах — я бы послал к психиатру.

— Мы не знаем, что она инопланетная, — сказала Настя.

— А какая? Местная? Щука, ты когда-нибудь видел такое в нашем дворе?

— Нет, — сказал я. — Но я и кенгуру в нашем дворе не видел. Это не значит, что они инопланетные.

— Кенгуру не светятся и не лезут в общагу через вентиляцию.

Тут он был прав.

За окном мерцало голубое. Где-то далеко, за домами, протяжно и низко гудело — уже привычный ночной звук, к которому мы перестали вздрагивать. Настя доела, поставила миску на пол и прижалась ко мне плечом. Волчок потянулся к свечке, задул её и через минуту уже храпел.

А я лежал в темноте и думал о том, что каша с фаршем из неизвестной твари — это, наверное, первый шаг. Сегодня — каша. Завтра — что-нибудь ещё. Мир менялся, и мы менялись вместе с ним, и самое странное было то, как быстро это происходило. Неделю назад — зачёт по вышке. Сегодня — ужин из существа, которого убил огнетушителем. И каша, честно говоря, была неплохая.

__________

От автора: Несколько следующих глав уже написаны и выложены на АТ, ждут только нажатия кнопки Опубликовать. Может взять пример с других авторов и выкладывать бонусные главы за лайки? Что думаете?

Глава 9. Школа выживания

Утром в среду Савельев объявил, что идёт к военным.

Собрал комендантшу, двоих ребят покрепче — на случай, если по дороге до оцепления попадётся что-нибудь зубастое, — и ушёл через чёрный вход, тот самый, у которого я вчера стоял с шваброй. Перед уходом повесил на стену в вестибюле записку: «Ушёл к военным. Никому не выходить. Вернусь после обеда. Савельев.» Подпись. Как на приказе.

Волчок прочитал, хмыкнул и сказал:

— Может, они его заберут.

— Волчок.

— Ну а что? Пусть он их там организовывает. А мы тут как-нибудь сами.

Без Савельева общага расслабилась — чуть-чуть, как пружина, которую отпустили на пол-оборота. Люди говорили громче, кто-то засмеялся на кухне, кто-то включил музыку на телефоне. Мелочь, а заметно — когда человек, который привык контролировать, выходит из комнаты, остальные начинают дышать.

Я этим воспользовался.

Душевая на втором этаже — единственное место в общаге, где можно закрыть дверь и побыть одному. Вода не шла, зеркало мутное, кафель с жёлтыми пятнами, лампочка мигает, — но дверь закрывалась на защёлку, и это было главное. Я вошёл, закрылся и встал посреди комнаты, чувствуя себя идиотом.

Три раза. Три раза за эту неделю что-то внутри меня срабатывало и отматывало время назад. С фурой — я ничего не понял, просто оказался на бордюре. С козырьком — сообразил задним числом. Со вчерашней тварью — помнил всё: покалывание в висках, рывок реальности, и как мир дёрнулся назад, а я остался с памятью о том, что ещё не произошло.

После вчерашнего способность ощущалась иначе. Где-то внутри, за рёбрами, чуть ниже солнечного сплетения — как будто появилась новая точка, тёплая, еле ощутимая. Я чувствовал её, когда прислушивался, — как чувствуешь язык во рту, когда думаешь о нём, а потом забываешь.

Я прислушался. Точка была на месте. Тёплая, тихая, спящая.

Я попробовал её разбудить.

Напрягся — всем телом, как перед прыжком. Ничего. Сосредоточился на висках — попытался вызвать то самое покалывание, вспомнить ощущение. Тишина. Зажмурился, задержал дыхание, считал до десяти. Сердце стучало ровно, в висках не кололо, и точка за рёбрами молчала, как кнопка, которую нажимаешь, а она не работает.

Я ударил кулаком по стене. Больно — костяшки загудели, кафель звякнул, порезанная ладонь обожгла. Откат? Нет. Просто дурак, который бьёт стены в душевой.

Я сел на корточки, прислонился спиной к стене и смотрел на мигающую лампочку. Три раза. Фура — смерть. Козырёк — смерть. Тварь — смерть. Каждый раз — настоящая, в следующее мгновение, без вариантов. Кулак об стену — больно и глупо. Но ни разу не смертельно.

Способность знала разницу. Она просыпалась, когда мне реально грозил конец, и молчала, когда я дурачился в душевой. Никаких безопасных тренировок. Никаких постепенных упражнений, как в спортзале — подход, отдых, подход. Хочешь стать сильнее — иди туда, где убивают.

Я посидел ещё минуту, встал, вытер лицо рукавом и вышел.

В коридоре меня поймал Волчок — взбудораженный, с телефоном наперевес.

— Щука! Ты где пропал? Иди сюда, тут такое!

— Что?

— Птицы! На деревьях, на парковке — птицы! Прикинь, настоящие птицы, только стрёмные. Я снял, смотри.

Он сунул мне телефон. На видео — кристаллическое дерево на парковке, то самое, с голубым свечением. На ветках сидели три птицы — крупные, размером с голубя, с длинными хвостами и оперением, которое переливалось на свету, как бензиновая плёнка на луже. Одна чистила перья, другая сидела неподвижно, третья перепрыгивала с ветки на ветку и издавала короткие мелодичные звуки — что-то среднее между свистом и булькаением.

— Они тут с утра сидят, — Волчок листал видео, у него их было штук пять. — Вообще не боятся. Санёк с четвёртого кинул в них палкой — они посмотрели на него и продолжили сидеть. Ноль реакции.

— Зачем он в них палкой кидал?

— Ну, проверял. Научный эксперимент.

— Научный эксперимент — это когда записываешь результаты. А когда кидаешь палкой — это идиотизм.

— Ладно, ладно. Но они прикольные, реально. Красивые даже.

Я посмотрел видео ещё раз. Птицы действительно были красивые — переливающееся оперение, плавные движения, странные, но мелодичные звуки. После вчерашней твари с игольчатыми зубами — контраст жёсткий.

Телефон в кармане тихо звякнул. Я глянул — одна палочка связи, мигает.

— Связь! — крикнул кто-то в коридоре, и по общаге прошла волна: люди хватали телефоны, тыкали в экраны, набирали номера. Настя выскочила из комнаты с телефоном у уха, бледная, — набирала родителей.

Я набрал Дашу. Она взяла на третьем гудке.

— Тём! Ты как? Связь еле-еле, давай быстро.

— Нормально. Сидим в общаге. Ты?

— Мама звонила утром, пока связь была. Зовёт к себе, на дачу. Говорит, тихо у них, спокойно. Правда, папа к лесу ходил и видел каких-то зверей — мелких, чёрных, похожих на лис. Они от него убежали. Ну и папа, конечно: «Я что, в своём посёлке ходить не буду?»

Знакомое упрямство.

— Я собираюсь к ним поехать, — продолжила Даша. — Тём, может, ты тоже?

— Даш, езжай. Серьёзно. Там безопаснее, чем в городе.

— А ты?

Я посмотрел в коридор. Настя стояла у стены с телефоном, прижатым к уху, и лицо у неё было такое, от которого всё внутри сжималось. Гудки. Длинные гудки в пустоту. Никто не брал.

— Настя тут, — сказал я. — Она к родителям не может дозвониться. Я не могу её бросить.

— Тём, ты серьёзно? Мама тебя ждёт. Приезжай, возьми Настю, вместе приедете.

— Она не поедет на дачу, пока не знает, что с её родителями. Они в городе.

Пауза. Даша дышала в трубку, и я слышал, как она злится — тем особым тихим способом, которым злятся старшие сёстры, когда младший брат делает глупость, а они не могут его остановить.

— Ладно, — сказала она наконец. — Ладно. Я еду к маме и папе. А ты — пообещай, что приедешь, как только сможешь.

— Обещаю.

— И не ври мне, Тём.

— Не вру.

Связь захрипела, дёрнулась.

— Даш, дороги...

Тишина. Палочка мигнула и погасла.

Настя опустила телефон. Экран мёртвый, лицо белое.

— Не отвечают, — сказала она. — Ни мама, ни папа. Гудки идут, и всё. С понедельника не отвечают.

Я подошёл к ней. Она стояла, прижав телефон к груди обеими руками, и подбородок дрожал.

— Может, связь у них не работает, — сказал я. — Не у всех же ловит одновременно.

— А если нет? Если с ними что-то случилось? Они там одни, Тём. Я не знаю, что у них происходит. — Она вытерла глаза тыльной стороной ладони. — Всё, я иду к ним. Прямо сейчас.

— Куда? Одна? Ты вообще видела, что на улицах творится?

— Мне плевать что там на улицах! Мои родители не отвечают!

Голос сорвался. Люди в коридоре обернулись. Настя стояла, красная, со сжатыми кулаками, и я видел, что она на грани — ещё чуть-чуть и рванёт к двери, в кроссовках, без плана, без оружия, через город, в котором из асфальта растут деревья, а по дворам бегают твари с игольчатыми зубами.

— Настя, — сказал я тихо. — Послушай. Савельев ушёл к военным. Он вернётся через пару часов, и мы узнаем, какие улицы проходимы, где оцепления, где опасно. Составим маршрут. И пойдём — вместе, нормально, подготовленные. Хорошо?

Она молчала. Губы дрожали.

— Я пойду с тобой, — сказал я. — Обещаю. Но давай сделаем это с головой, а не на эмоциях. Пару часов. Ладно?

Она смотрела на меня долго — глаза мокрые, злые, испуганные. Потом кивнула. Резко, коротко, как человек, который согласился, но может передумать в любой момент.

Пару часов. Ладно. Я буду за ней следить, чтобы не ушла одна.

Савельев вернулся после обеда — и привёл с собой людей.

Человек пятнадцать, может, больше — мужчины, женщины, пара детей. Жители из соседних домов, которых он подобрал по дороге от оцепления. Люди выглядели так, как выглядят люди, которые бросили квартиры и ушли с тем, что смогли унести: рюкзаки, сумки, пакеты. Одна женщина тащила кастрюлю, прижимая к груди, как младенца. Мужик в спортивном костюме нёс на плече мешок с крупой. Кто-то притащил газовую горелку с баллоном, кто-то — коробку с лекарствами, кто-то — стопку одеял, перетянутую верёвкой.

Среди пришедших я сразу заметил знакомое лицо. Тёмная куртка, рюкзак на одном плече, спокойное лицо с ровными чертами. Яна. Которую я встретил в пятницу, у козырька. Она стояла чуть в стороне от группы и оглядывала вестибюль — внимательно, цепко, запоминая выходы. Наши взгляды встретились. Она узнала — я видел по глазам, по тому, как чуть дрогнул уголок рта. Кивнула. Я кивнул в ответ.

Волчок проследил мой взгляд.

— Знакомая?

— Вроде того.

— Симпатичная.

— Волчок.

— Что? Я просто констатирую.

Савельев поставил на пол канистру бензина и коробку армейских сухпаёв — подарок от военных. Прощальный подарок, как выяснилось. Лицо у него было серое, веко подрагивало. Он встал у стены, перед толпой из старожилов и новеньких, и начал рассказывать.

По дороге они видели разграбленные магазины. «Пятёрка» на углу — та самая, куда я ходил за макаронами в первый день, — стояла с выбитыми витринами и пустыми полками. Аптека через дорогу — та же картина, только дверь ещё и с петель сорвана. На стене у входа кто-то написал баллончиком: «Судный день настал. Покайтесь.»

Новости от военных были ещё хуже.

Связь с командованием у военных пропала ещё вчера. Последний приказ, который дошёл — «удерживать позиции до особого распоряжения». Распоряжения не последовало. Офицер, с которым разговаривал Савельев, сказал прямо: они уходят. Завтра утром снимают оцепление и возвращаются в часть. У всех семьи, дома, и сидеть здесь без приказов, без снабжения и без понимания, что вообще происходит, никто больше не собирается. Решение приняли сами — между собой, без командования, потому что командования, похоже, больше нет.

Из того, что военные знали: Москва частично эвакуирована, Питер — хуже, Ростов пытались оцепить целиком, но что там сейчас — никто не знает. Солдаты бегут по всей стране. Где-то части держатся, где-то — разошлись по домам. Единой картины нет. Страна разваливается, и каждый выживает как может.

В вестибюле стало тихо.

— То есть нас бросают, — сказала женщина с кастрюлей, одна из новеньких. Ровно, без истерики.

Савельев открыл рот, закрыл. Впервые за всё время я видел его без ответа. Он стоял перед двумя сотнями людей, которые смотрели на него и ждали, — а он не знал что сказать. Расписания, графики, дежурства — всё это работало, пока за оцеплением стояли военные с автоматами. Завтра утром автоматы уедут. Деревья уже на парковке, твари уже лезут в вентиляцию, а единственные люди с оружием — уезжают.

— Никто никого не бросает, — сказал Савельев наконец. Голос чуть выше обычного, веко дёргается. — Мы справлялись до военных и справимся без них. У нас генератор, еда, люди. Мы организованы.

Он сам в это не верил. И все это видели.

Комендантша начала распределять новеньких по комнатам. Савельев помогал на автомате — кого куда, по сколько, кто с кем, — и двигался как робот, которому забыли обновить программу.

Толпа начала расходиться. Настя стояла рядом, бледная, и смотрела на меня — молча, вопросительно, с тем выражением, которое означало «ну?».

— Идём, — сказал я ей тихо. — Пойдём к твоим. Я обещал.

— Сейчас, — сказала она.

— Настя, через два часа стемнеет. По темноте — без военных, по городу, где мародёры и твари? Мы не дойдём.

— Я не могу ждать до утра, Тём!

— Можешь. Потому что мёртвая ты им точно не поможешь. Выходим завтра с рассветом.

Она сжала зубы. Я видел, как она борется с собой — каждая секунда ожидания для неё была пыткой. Но она понимала, что я прав, и от этого злилась ещё сильнее.

— Ладно, — выдавила она.

Волчок положил мне руку на плечо.

— Щука, я с вами иду. Даже не спорь.

— Не собирался, — сказал я. — Втроём безопаснее. Но нам нужно что-нибудь для защиты. Огнетушитель я второй раз брать не буду, он тяжёлый и одноразовый.

— У меня монтировка есть, — сказал Волчок. — Из хозблока. Я позавчера припрятал. На всякий случай.

Я посмотрел на него. Волчок, который шутит про рилсы и овсянку Шрёдингера, — тихо припрятал монтировку. На всякий случай.

— Молодец, — сказал я.

— А для меня? — спросила Настя.

— Для тебя — держаться за нами и слушать, что говорим. Серьёзно, Настя. Без геройства.

Она кивнула. Спорить не стала — видимо, после рассказов про тварь в коридоре желание геройствовать поубавилось.

К вечеру общага разбухла до двухсот человек. Тесно, шумно, нервно. Новенькие осваивались, старожилы ворчали, дети плакали, кто-то ругался из-за комнат, кто-то из-за розеток.

Волчок прибежал ко мне с новостями — у него это получалось лучше, чем у любого информагентства, и с такой же степенью достоверности.

— Щука, ты слышал? У Маринки теперь питомец. Хомяк. Только это не хомяк, а хрен знает что — пушистый, с большими глазами, урчит как кот. Она его кашей кормит. Назвала Барсик.

— Барсик?

— Ну а как ещё? Она говорит, он ласковый. Сидит на ладони и жмурится.

Вчера мы одну тварь убили огнетушителем и сварили из неё кашу. Сегодня другую кормим кашей и зовём Барсиком. Мир, в котором одно и то же слово — «существо» — означает и ужин, и домашнее животное. Прогресс.

— А ещё, — продолжил Волчок, — дежурные говорят, в подвале мох светится. Тот, что на стенах. И рядом с ним тепло. Как батарея, только без батареи. Прикинь?

— И что, реально греет?

— Ну, Костян с четвёртого уже там ковыряется. Ты его знаешь, ботан с кафедры биологии, в очках. Он кусок мха отковырял и в банку пересадил. Говорит, растёт. И в банке тоже тёплый. Уже пару банок с мхом по комнате расставил, говорит — реально теплее стало. Народ угорает, но к нему в комнату очередь — все хотят потрогать.

— Если свет совсем накроется — будет не до смеха.

— Вот и Костян так говорит. Он уже списки составляет, что ещё можно попробовать использовать. Сок с деревьев, кору какую-то. Реально как учёный бегает, с тетрадкой. Савельев ему выделил угол в подвале под «лабораторию». В кавычках, конечно, — какая лаборатория, банки и тетрадка, — но хоть кто-то делом занят.

Вечером, на кухне, я столкнулся с Настей — она грела воду и разговаривала с девчонками из соседней комнаты. Когда я вошёл, разговор оборвался. Девчонки посмотрели на меня, потом на Настю, и быстро ушли. Нехороший знак.

— Тём, — сказала Настя. Тихо, ровно. — Мне тут рассказали интересное. Что тварь вчера в коридоре убил ты. Сам. Огнетушителем. А мне ты сказал «разобрались».

Я молчал. Крыть было нечем.

— Ты мне соврал. Прямо в лицо. Я спросила — что случилось, а ты сказал «разобрались». И про руку — «о стекло порезался». А на самом деле ты дрался с этой тварью, и тебя чуть не убили.

— Я не хотел тебя пугать.

— А я не хочу, чтобы мне врали! — Голос поднялся, и она тут же осеклась, оглянувшись на дверь. Продолжила тише: — Ты мне постоянно врёшь, Тём. Про руку, про тварь. Я не знаю, что ещё ты мне не рассказываешь.

Много чего. Например, что мне сорок лет, что я умер в другом мире и проснулся в теле её парня, что у меня способность отматывать время на десять секунд назад, и что я понятия не имею, кем был Щука до того, как стал мной. Но этого я, конечно, не сказал.

— Прости, — сказал я. — Серьёзно. Я не хотел, чтобы ты ещё больше переживала. Тебе и так хватает.

Она стояла, сжав губы, и я видел, как она борется — злость, обида, и одновременно понимание, что он прав, что она и так на пределе, и что ссориться перед завтрашним походом через город — глупо.

— Больше не ври мне, — сказала она наконец. — Обещай.

— Обещаю, — сказал я. Ещё одно обещание, которое я не смогу сдержать. Их уже накопилось столько, что хватило бы на отдельную тетрадку.

Она кивнула. Подошла, уткнулась лбом мне в плечо. В этот момент в дверях кухни появилась Яна — с кружкой в руке, спокойная, как всегда. Увидела нас, чуть замедлилась на пороге.

— Извините, я за кипятком.

Настя отстранилась от меня и вытерла щёки. Яна спокойно прошла к чайнику, кивнув мне:

— Привет, Артём.

— Привет, — сказал я.

Настя посмотрела на меня, потом на Яну — коротко, мимолётно.

— Я пойду лягу, завтра рано, — сказала она и ушла в комнату.

Я остался на кухне. Налил себе кипятку и сел у окна. За стеклом темнело, на парковке мерцали деревья, птицы на ветках устроились на ночлег — нахохленные силуэты в голубом свечении.

Яна тоже налила себе кипятку и кивнула на стул напротив:

— Можно?

— Садись, — сказал я.

Она села напротив. Налила кипяток из чайника, достала из кармана пакетик чая — откуда, интересно, у новенькой пакетик чая, когда весь чай в общаге закончился позавчера? — и опустила в кружку.

Несколько секунд сидели молча. Мне было нормально — с ней тишина не давила, как с Настей, не требовала заполнения, как с Волчком. Просто тишина.

За окном с ветки на ветку перепрыгнула птица — переливающееся оперение мелькнуло в голубом свечении.

— Красивая, — сказал я.

— Они плодами с лунников питаются, — сказала Яна спокойно. — Безвредные.

— С лунников?

Она чуть запнулась.

— Ну, с деревьев этих. Кристаллических, как вы их зовёте.

«Как вы их зовёте.» Не «как мы их зовём». Я это услышал. И она поняла, что я услышал, — по глазам было видно.

— Переливницы, — добавила она, глядя на птицу. — В прошлые разы они тоже первыми прилетали. И пушняки вместе с ними — вроде того хомячка, которого девочка внизу приютила.

Лунники, переливницы, пушняки. Три слова, которых я раньше не слышал, и каждое она произносила так, будто пользовалась ими всю жизнь.

— Что ты имеешь в виду?

Она посмотрела на меня поверх кружки. Секунду подержала взгляд, потом перевела на окно.

— Давно. Неважно. — Отпила чай. — Вы завтра уходите?

Ушла от вопроса — привычно, ловко. Ладно. Я запомнил.

— Да, — сказал я. — К Настиным родителям. Они на Ленинградской.

— Будь осторожен у набережной, — сказала она. — Там лотос пошёл. Это плохо.

— Лотос?

— Белые цветы на воде. Красивые. Не подходи к ним и не дыши рядом. Просто обойди.

— Яна, — сказал я. — Лунники, переливницы, пушняки, лотос. Откуда ты всё это знаешь?

Она поставила кружку на стол. Помолчала.

— Долгая история, — сказала она. — Расскажу. Но не сейчас.

Встала, ополоснула кружку и ушла.

Я сидел один на тёмной кухне. За окном мерцали лунники — теперь я знал, как они называются. И переливницы на ветках. И пушняк по имени Барсик. Целый мир, у которого были свои имена задолго до того, как мы его увидели. И Яна эти имена знала.

Долгая история? Ладно, подожду. Но рано или поздно она мне её расскажет.

Я допил остывший кипяток и пошёл в комнату.

Настя не спала. Лежала на кровати лицом к стене, но когда я вошёл — повернулась.

— Тём, — сказала она тихо, чтобы не разбудить Волчка. — Та девушка на кухне. Ты её знаешь?

— Пересеклись на прошлой неделе, у корпуса. Она сегодня с Савельевым пришла, из соседних домов.

— Она назвала тебя по имени.

— Перекинулись парой слов, познакомились, ничего такого. - зачем-то начал оправываться.

Настя помолчала. В темноте я не видел её лица, но чувствовал, что она думает. Взвешивает. Прикидывает.

— Ладно, — сказала она наконец. — Спи. Завтра тяжёлый день.

Я лёг на пол, завернулся в куртку. Волчок храпел. Настя тихо дышала на кровати. За окном мерцали лунники.

Завтра рано вставать, и нам через полгорода идти пешком по улицам, на которых уже не работают ни законы, ни фонари, ни здравый смысл.

______

От автора: следующая глава обещает быть насыщенной. Гарантирую экшен).

Глава 10. Через город

Собирались быстро, молча, при свете фонарика.

Волчок притянул монтировку к рюкзаку ремнём, чтобы руки были свободны. Я нашёл в подвале кусок арматуры, полметра ржавого металла, тяжёлый и неудобный, но ничего лучше в общаге не было. В рюкзаки покидали бутылки с водой, остатки каши в контейнере, бинты и зажигалку. Настя молча копалась в своём рюкзаке и достала перцовый баллончик — маленький, розовый, с Hello Kitty на корпусе.

— Шла с ним, когда сюда добиралась, — сказала она. — Не пригодился. Надеюсь, и сегодня не пригодится.

Волчок посмотрел на баллончик, потом на наши арматуру и монтировку.

— Крутая команда, — сказал он. — Два куска железа и кошечка на баллончике. Мстители, блин.

Я бы засмеялся, если бы не знал, куда мы идём.

У чёрного выхода нас ждал Савельев. Стоял у двери, скрестив руки, с тетрадкой подмышкой — этот человек даже в туалет, наверное, ходил с тетрадкой. Лицо серое, глаза красные, явно не спал.

— Далеко собрались? — спросил он.

— К родителям Насти, — сказал я. — На Ленинградскую. Вернёмся к вечеру.

— Ты понимаешь, что я не могу людей отпускать? Нас и так мало, каждый на счету. А ты забираешь троих.

— Мы вернёмся.

— А если не вернётесь? Если вас на улице сожрут? Мне потом что — вычёркивать из списка?

— Савельев, — сказал я. — У неё родители одни, связи нет, она не знает живы ли они. Мы идём.

Он смотрел на меня, и я видел как у него в глазах борются два человека — тот, который понимает, и тот, который привык контролировать. Потом сжал зубы и сказал:

— Военные ночью ушли. Все. Оцепление пустое, грузовики уехали. Мы теперь сами по себе.

Повисло. Настя побледнела. Волчок присвистнул тихо.

— Тем более, — сказал я. — Если хотим дойти, лучше сейчас. Пока твари ещё не поняли, что охраны больше нет.

Савельев отступил от двери. Молча. Лицо каменное.

Мы вышли.

Первое, что я увидел — пустой пустырь за общагой. Грузовики и палатка исчезли, бетонные блоки остались — стоят без смысла, ограждать уже некому и не от кого. Только колея от колёс в грязи. Уехали тихо, ночью, пока все спали. Ленты оцепления болтались на ветру, одна оторвалась и ползала по асфальту как змея под порывами ветра.

Утро было холодное и серое, без солнца. В воздухе висел незнакомый запах — кисловатый, густой, ни на что не похожий. Мы шли по дороге от общаги к центру, и город за эту неделю стал другим — привычный, узнаваемый, но с чужими метками повсюду.

Машины стояли там, где их оставили — у обочин, на перекрёстках, некоторые с открытыми дверями. Светофоры не работали. Окна первых этажей — заколочены фанерой, занавешены одеялами, заклеены скотчем. Где-то вообще выбиты. На стенах — надписи баллончиком: «Судный день», «Бог с нами», корявые кресты. На одной стене кто-то написал аккуратно, белой краской: «Здесь живут люди. Не ломать.» А рядом — сбитый замок и распахнутая дверь.

Чужая растительность захватывала дворы. Чёрные заросли, похожие на папоротник, лезли вдоль стен, из-под заборов, из клумб и газонов, захватывая любой клочок земли. Газоны подёрнулись серебристой травой — мягкой, блестящей, красивой, как будто кто-то расстелил фольгу. У одного подъезда из земли торчали прозрачные стебли — тонкие, красивые, похожие на ледяные сосульки. Настя потянулась потрогать — и отдёрнула руку. На пальце — порез, кровь.

— Острые! — она сунула палец в рот.

— Офигеть, — Волчок присел, разглядывая. — Они прям стеклянные. Растения из стекла, Щука. Чё вообще происходит?

Замотали Насте палец пластырем и пошли дальше. Ещё один урок: в этом новом мире лучше ничего не трогать руками.

На деревьях во дворах — знакомые переливающиеся птицы. Переливницы, вспомнил я слово Яны. Сидели на ветках чужих деревьев и пели свои булькающие трели, как будто мир не рушился. Крупные рыжие зверьки, похожие на белок, но с серебристыми хвостами, таскали что-то блестящее из разбитой витрины «Связного» — осколки экранов, крышки от телефонов. Деловито, сосредоточенно, как грузчики на складе. Волчок остановился и смотрел на них с каким-то восхищённым ужасом.

— Тема, они мародёрят. Белки мародёрят салон связи!

— Видимо, им блестящее нравится.

— У меня когда-то хомяк крупу таскал за щёки, но чтобы белки тырили айфоны...

— Лёха, идём, — одёрнул я его.

Дальше шли через дворы — так безопаснее, чем по открытым улицам. Детская площадка в одном из дворов уже мало походила на детскую: вокруг горки разросся чёрный папоротник по пояс, на месте песочницы раскинулись невысокие кусты с ярко-красными ягодами, а на качелях сидела переливница и чистила перья, поглядывая на нас одним глазом.

— Детям вход воспрещён, — хмыкнул Лёха.

У арки следующего двора лежал человек — лицом вниз, руки раскинуты. Из спины между лопаток торчала серая металлическая штука — длинная, сантиметров тридцать, тонкая, с острыми краями. Вошла в тело насквозь через куртку. Вокруг — тёмное пятно на ткани. А рядом на асфальте валялись рассыпанные банки консервов — несколько штук откатились к стене.

Настя увидела и остановилась. Волчок тоже.

— Не смотри, — сказал я Насте.

Она отвернулась. Волчок стоял и молчал, лицо серое.

Я подошёл, присел. Мужик был мёртв давно — кожа восковая, запах уже пошёл. Нёс куда-то консервы, и не донёс. Обычный мужик, лет пятидесяти, в куртке и кроссовках. Я собрал банки — четыре штуки, тушёнка, — и сунул в рюкзак.

— Тём, что ты делаешь? — Настя обернулась и смотрела на меня с ужасом.

— Ему уже не надо. А нам пригодится.

Лёха помолчал, потом молча подобрал пятую банку, которую я не заметил, и тоже убрал в рюкзак. Настя отвернулась и пошла вперёд, прижав ладонь ко рту.

Через два квартала мы увидели живых людей — первых за всю дорогу, если не считать покойника. Трое мужиков у разбитого магазина электроники загружали барахло в тележку из супермаркета: какие-то коробки, провода, блоки питания. Один — здоровый, в камуфляжных штанах, с бейсбольной битой на плече. Второй — поменьше, в спортивном костюме, с ножом на поясе. Третий — сгорбленный, толкал тележку.

Увидели мы друг друга одновременно. Здоровый перестал грузить, выпрямился. Посмотрел на нас — на монтировку Лёхи, на мою арматуру, на Настю за нашими спинами. Усмехнулся.

Я положил руку на арматуру ровнее. Не угрожая — обозначая.

Секунды три стояли и смотрели друг на друга через двадцать метров пустой улицы. Здоровый что-то сказал своим тихо, те покосились на нас. Потом он кивнул — мол, проходите — и вернулся к тележке.

Мы прошли мимо. Спокойно, не торопясь. Спиной к ним я идти не хотел, но и оборачиваться — значило показать, что боишься. Шли ровно, пока не свернули за угол.

— У них ножи были, — шепнул Лёха.

— У нас монтировка и арматура. Им тоже связываться не хочется.

— А если бы захотелось?

— Тогда разбирались бы.

Он покосился на меня, хотел что-то сказать, но промолчал. Настя шла впереди, не оборачиваясь, и плечи у неё тряслись — мелко, еле заметно.

Дальше — проходной двор. Тихий, пустой. Мусорные баки, заросли чёрного папоротника у забора, чья-то машина с разбитым стеклом. Я уже привык к этому пейзажу — бывший город, который становится чем-то другим. Шли быстро, не останавливаясь.

Они выскочили из-за мусорных баков.

Двое — серо-зелёные, с плоскими головами и жёлтыми глазами, похожие на ту, что была в общаге, только крупнее, с хорошую собаку. Первая метнулась мне в ноги, низом, целясь в щиколотку. Я отскочил, махнул арматурой — промазал, она уже обогнула меня и развернулась для второго захода.

— Волчок, вторая! — крикнул я.

Лёха дёрнул монтировку — ремень не отпускал, он рванул сильнее, чертыхнулся, а вторая тварь уже проскочила мимо него к Насте. Девушка завизжала и вскинула руку с баллончиком. Струя перцового спрея ударила твари прямо в морду — в жёлтые глаза, в раскрытую пасть. Тварь отшатнулась и зашипела, мотая головой из стороны в сторону, пытаясь избавиться от эффекта спрея.

В это время первая снова бросается в атаку, но я уже был готов к этому — арматура пошла навстречу. Удар в бок - тварь отлетает к стене. Волчок наконец справляется с ремнём, выдергивает монтировку и бросается на помощь к Насте, атаковав дезориентированную тварь со спины.

Видя что сосед по комнате успевает позаботиться о девушке, я кинулся добивать свою тварь. Два удара со всего маху по голове довершили дело наверняка. Волчку тоже не понадобилось много времени чтобы окончательно обезвредить своего противника.

От мгновения когда мы увидели ящеров и до текущего момента, прошли какие-то секунды. Весь бой не занял и минуты. Мы стояли ошарашенные, в брызгах крови тварей и пытались отдышаться.

— Все живы? — спросил я.

Лёха кивнул. Настя, только услышав мой вопрос, опустила руку с баллончиком. Палец на кнопке, лицо белое, губы сжаты. Трясло её — я видел по рукам. Но не плакала.

Лёха посмотрел на ремень, с которым только что воевал, потом на монтировку в руке.

— Вот я дебил, — сказал он. — Привязал так, что сам достать не смог. Герой, блин. Луше в рука понесу!

Настя всхлипнула — то ли от смеха, то ли от нервов. Убрала баллончик в карман и выдохнула.

У набережной город изменился сильнее — чужих деревьев стало больше, несколько лунников торчали прямо из набережной, раздвинув гранитные плиты. И на воде — цветы. Белые, крупные, на широких листьях, красивые. Много, десятки, может, сотни — затянули всю поверхность у берега. От них тянуло сладким тяжёлым запахом, от которого хотелось остановиться и просто стоять.

— Красиво, — сказала Настя и шагнула к парапету.

— Стой, — я перехватил её за руку. — Это лотос. Яна предупреждала — не дышать рядом, не подходить. Обходим.

— Лотос? — Лёха наморщился. — А что будет?

— Не знаю точно. Но смотри туда, — я кивнул вдоль набережной.

У кромки воды, метрах в двадцати, на ступеньках спуска сидел человек. Мужчина в куртке, спиной к нам. Сидел и смотрел на цветы. Не двигался. Рядом — рюкзак, из которого торчала бутылка воды.

— Эй! — крикнул Лёха. — Мужик!

Ноль реакции. Сидит, смотрит на цветы. Я поднял мелкий камешек и кинул ему в спину. Попал. Мужик медленно завалился вперёд, лицом вниз, и остался лежать на ступеньках.

Настя зажала рот ладонью. Волчок отступил на шаг.

Мы обошли набережную дворами — петляли, перелезали через забор, протискивались между гаражами. Шли молча. Говорить никому не хотелось.

До Ленинградской оставалось два квартала, когда Волчок остановился и задрал голову.

— Щука, — сказал он тихо. — На крыше.

Я посмотрел вверх. На краю крыши пятиэтажки, выстроившись в ряд, сидели птицы. Серые, крупные, с тусклым металлическим отливом оперения. Штук десять, может, больше — неподвижные, одинаковые, и все смотрели вниз. На нас.

— Может, обойдём? — шепнула Настя.

Слева — глухой забор, справа — стена дома, позади — набережная с лотосом. Обходить — крюк на полчаса через незнакомые дворы.

— Пройдём вдоль стены, тихо и быстро, — сказал я. — Без резких движений.

Двинулись. Я первый, Настя за мной, Волчок замыкает. Прижались к стене, где карниз давал хоть какое-то прикрытие сверху. Быстрым шагом, не бегом.

Двадцать метров. Птицы не двигались. Тридцать. Сорок. Я уже подумал, что пронесёт, — и тут одна сорвалась с крыши. За ней вторая, третья — стая поднялась разом, беззвучно, и упала вниз, на нас. Когда они раскрыли крылья, я разглядел перья — жёсткие, серые, с острыми краями. Точь-в-точь та штука, что торчала из спины мертвеца у арки.

— Бегом!

Мы рванули. Впереди — проём во двор, метров пятнадцать. Первая птица пронеслась надо мной — свист рассечённого воздуха, что-то мелькнуло у виска. На стене рядом с моей головой осталась глубокая борозда в штукатурке, ровная, как от ножа. Они кидали свои перья в полёте.

Я обернулся — Настя бежала за мной, Волчок последний, и следующая птица уже атаковала его. Металлическое перо, вращаясь и бликуя, летело ему в спину. Время словно замедлилось, и я отчётливо видел как острый кусок металла входит Лёхе между лопаток, как в удивлении расширяются его глаза, как он спотыкается и падает, ещё не осознавая что произошло. Видел как из его рук выпала и откатилась в сторону монтировка, видел как умер мой друг.

В висках кольнуло. Мир дёрнулся.

Лёха бежал последним. Живой. Целый. Перо ещё не вылетело — птица только разворачивала крыло.

— На землю! — заорал я, резко остановившись. Настюха, не успела среагировать, врезавшись в меня, и мы упали вместе. Волчок успел. Видя что происходит, он просто опрокинулся лицом вперед упав на подставленные ладони. Металическое перо разминулось с его макушкой в считанных миллиметрах, срезав несколько волосков.

— К стене! - заорал я, сгребая Настю в охапку и откатываясь ближе к дому вдоль стены которого мы бежали. Леха повторил мои действия. До арки проема оставалось не больше пары метров.

На локтях и коленях, по асфальту, пока над головами свистели перья и сыпалась штукатурка, только бы успеть, мы спешили скрыться из под открытого неба.

Вкатились в арку. Здесь — крыша над головой, стены с двух сторон, птицы не могли пикировать. Несколько перьев ещё звякнули по асфальту у входа в арку, но внутрь птицы залетать не стали. Мы вжались в стену и ждали. Минута, две. Шорох крыльев снаружи стих.

Волчок сидел на полу и смотрел на меня.

— Щука. Как ты узнал?

Перед глазами стояло: перо в спине, удивлённые глаза из которых уходит жизнь. Лёха, мёртвый. А теперь — живой, сидит напротив.

— Услышал крылья, — сказал я.

Он смотрел на меня секунд десять, и я видел как за его глазами крутятся вопросы — один за другим, быстрые, нервные. Потом он решил что-то для себя, выдохнул и кивнул.

— Спасибо, Тём, — сказал он тихо. Без шуток, без подколов. Просто — спасибо.

Я хлопнул его по плечу. Что тут скажешь.

— Не за что, братух.

Мы переждали минут десять, прислушиваясь. Тихо — ни шороха крыльев, ни свиста перьев. Выглянули из арки, огляделись — чисто. Перебежками, от стены к стене, двинулись по дворам. Оставшиеся два квартала до Ленинградской шли молча, каждый в своих мыслях, и до самого дома Насти больше никто на нас не напал.

Дом — обычная девятиэтажка, панель, одна из тысяч таких по стране. Но на подходе стало видно, что здесь живут: дверь подъезда забаррикадирована изнутри, на окнах первого этажа — фанера и одеяла, у входа — самодельный пост. Мужик лет сорока пяти, крепкий, загорелый, в камуфляжной куртке, сидел на табуретке у двери с охотничьим ружьём на коленях. Увидел нас — встал, ружьё не поднял, но руку на ствол положил.

— Вы к кому? — спросил он спокойно, оценивающим взглядом скользнув по нашим арматуре и монтировке.

— К Мельниковым, — сказала Настя, выступив вперёд. — Я их дочь. Настя.

Мужик присмотрелся, кивнул.

— Михалыч, второй этаж, — крикнул он кому-то внутрь. — К Мельниковым дочка пришла. С ребятами.

Баррикаду отодвинули — два стула и комод. Мы вошли в подъезд. На лестнице — следы крови, старые, бурые, размазанные. На втором этаже — распахнутая дверь в пустую квартиру, внутри — перевёрнутая мебель. Но выше — чище, тише, и на подоконнике между этажами стоял горшок со светящимся мхом, тёплый и мягкий, как ночник.

Дверь квартиры Мельниковых открылась раньше, чем мы дошли до неё. Мать Насти — невысокая, худая, с тёмными кругами под глазами — стояла на пороге и смотрела на дочь, и у неё подкосились ноги — отец подхватил её за плечо.

Настя кинулась к ней, обхватила руками, и они обе заплакали, и отец Насти — сухой, молчаливый мужик с усталым лицом — стоял позади и смотрел на них, и у него дёргался кадык.

Нас впустили, усадили, налили чаю. Квартира маленькая, но чистая — свечи на столе, вода в вёдрах у стены, заклеенные скотчем окна. Пока мать Насти суетилась на кухне, пытаясь накормить нас чем найдётся, я тихо выложил на стол консервы из рюкзака — те самые, от мертвеца у арки. Отец увидел банки, посмотрел на меня, хотел что-то спросить — я покачал головой. Он кивнул и молча убрал их в шкаф.

Пока мы сидели, подтянулись соседи — в квартире стало тесно, люди стояли в коридоре, сидели на табуретках, кто-то привалился к дверному косяку. Новости с улицы тут были на вес золота — последнюю неделю они сидели в доме и знали только то, что видно из окон.

Настя взахлёб рассказывала — про труп в арке, про мародёров, про ящеров в проходном дворе, про лотос на набережной и мужика на берегу, про птиц с металлическими перьями, от которых мы еле ушли. Отец слушал молча, мать то и дело охала, прижимая ладонь к губам.

При упоминании птиц оживился худой мужичок в очках и с бородкой, который сидел в углу с кружкой.

— Стимфалиды! — выдал он. И когда все посмотрели на него, ожидая прододлжения, суетливо представился, — Геннадий Палыч, профессор истории института культуры. Бывший, видимо, теперь. Так вот — стимфалиды! У древних греков такие были. Геракл от них отбивался. У тех, по легенде, перья были бронзовые. У этих, видимо, стальные, даже хуже.

— Вы их видели? — спросил я.

— Они у нас на соседнем доме гнездятся. Неделю назад залетели, заняли крышу. Сосед с третьего, Валентин Сергеич, вышел за водой — перо попало в плечо. Еле выжил, Михалыч ему зашивал, он бывший фельдшер. А кровь на лестнице — это от него, он по ступенькам обратно полз.

Палыч оказался кладезем информации. Узнавал существ по описаниям и давал им имена из мифологии, как этикетки на банках. Мелких серо-зелёных тварей, которых мы убили в проходном дворе, он окрестил драконидами — «в скандинавских сагах описывали похожих, мелких, злобных, при Рагнарёке они землю заполоняли». Крупных рыжих белок с серебристыми хвостами — рататосками, по имени белки из тех же скандинавских мифов, которая бегала по мировому древу и таскала новости. Он рассказывал это увлечённо, размахивая руками, и глаза у него горели, как у человека, который всю жизнь изучал мифы и вдруг обнаружил, что они ожили прямо за дверью его квартиры.

— А лотос? — спросил я. — Белые цветы на воде, от которых люди...

— Лотофаги, — кивнул Палыч. — У Гомера в «Одиссее». Спутники Одиссея попробовали плоды лотоса и забыли всё — кто они, откуда, зачем. Хотели остаться на острове навсегда.

— Мы видели мужика на берегу. Сидел и смотрел на цветы, не реагировал ни на что. Я кинул в него камень — он просто упал.

Палыч помрачнел.

— Надышался. В мифах тот же эффект — попробовал лотос и всё, забыл кто ты, откуда, зачем. Если долго дышать — видимо, необратимо.

Когда разговоры стихли, отец Насти предложил показать как тут всё устроено. Настя осталась с мамой — та не отпускала её от себя. Мы с Волчком пошли. К нам присоединился Михалыч, мент в отставке, крепкий спокойный мужик, из тех, кто привык принимать решения за других.

Начали с подвала — заколочен досками, изнутри что-то шуршит и поскрёбывает. Михалыч рассказал, что пару дней назад туда забрались крупные скорпионы, кого-то из соседей ужалили — нога распухла, два дня лежал с температурой. С тех пор подвал заколотили и не суются.

Михалыч по дороге объяснял расклад. Дом — стандартная девятиэтажка, четыре подъезда. Когда всё началось, больше половины жильцов уехали в первые дни — кто к родственникам, кто просто прочь из города. Остались в основном те, кому некуда было ехать или кто решил переждать. Человек пятьдесят на весь дом. Михалыч с мужиками на третьем этаже пробили стены между подъездами — получился единый проход по всему дому. Три подъезда заколотили намертво: двери, окна первых этажей, всё. Оставили один вход — центральный, где Иван Фёдорыч с ружьём. Все жильцы перебрались ближе к этому подъезду, на второй-четвёртый этажи. Первый — склад и пост. Пустые квартиры пустили под общие нужды.

На первом этаже — общий склад в бывшей однушке. Немного, но порядок есть: крупы отдельно, консервы отдельно, вода отдельно. Отец Насти рассказывал, что еда — главная проблема. Запасы тают, магазины разграблены. Зато Иван Фёдорыч, охотник с ружьём, что на входе дежурит, на прошлой неделе подстрелил переливницу — одну из тех красивых птиц на чужих деревьях. Ощипали, приготовили — съедобно, по вкусу похоже на дичь, жестковатая, но нормально. С тех пор он каждое утро выходит во двор и стреляет, если птицы подлетают близко. Две-три штуки в день — на тридцать человек негусто, но хоть что-то свежее.

На третьем этаже жила баба Зина — восьмидесятилетняя бабка, которая никуда не ушла, потому что «я тут сорок лет живу и никуда не денусь». У неё на балконе между горшков с рассадой помидоров стояли банки со светомхом — она его развела и раздавала соседям. По словам Михалыча, бабка вообще помешалась на новой растительности — всё трогает, нюхает, пробует. Но польза от этого есть: нашла у подъезда невзрачные серо-зелёные кусты с белёсыми цветками, намазала соком порез — затянулся за ночь. Живица, как она её назвала. Теперь все ходят к ней за этим соком, а она ворчит и выдаёт по чайной ложке.

На пятом — квартира Палыча, забитая книгами от пола до потолка. Он притащил из университета всё что смог унести, пока город ещё был проходим: энциклопедии мифов, атласы, справочники. Теперь сидел и каталогизировал всё, что жители видели из окон и рассказывали с улицы. Толстая тетрадь, исписанная мелким почерком: «Стимфалиды — гнездование на крыше дома №14, территориальны, атакуют перьями», «Дракониды — мелкие, стайные, замечены во дворах», «Рататоски — безвредны, воруют блестящее». Самодельный бестиарий нового мира. Палыч светился от энтузиазма — для него всё это было не катастрофой, а главным открытием в жизни.

На крыше побывать не рискнули — мало ли что. Михалыч сказал, что поднимаются только для наблюдения и то быстро, с ружьём на изготовку.

Эти полсотни человек обустроились основательнее, чем двести в нашей общаге. Может, потому что Михалыч с ружьём внушал уверенность, которую Савельев с тетрадкой внушить не мог. Может, потому что тут жили взрослые, пережившие девяностые, дефолт и пару кризисов. А может, человек просто такая тварь, которая везде пытается устроиться с комфортом — хоть в панельке, хоть в окопе, хоть при конце света. А вообще, скорость, с которой люди адаптировались к новым условиям, поражала и внушала какой-то дурацкий оптимизм.

Вечером я пытался дозвониться Даше — ноль палочек, глухо. Доехала ли она до родителей? Или застряла где-то на дороге? А родители на даче одни, и что у них там творится — я понятия не имел. Я стоял у окна с мёртвым телефоном в руке и злился на собственное бессилие — за сегодня я убил двух тварей, пережил атаку стимфалидов и вытащил друга с того света, а позвонить сестре не могу.

Ложились поздно. Настя с мамой в спальне — мать не отпускала её ни на шаг, держала за руку, как маленькую. Нас с Лёхой уложили в детской — бывшей комнате Насти, с выцветшими обоями в цветочек и полкой с плюшевыми игрушками. Двадцать лет разницы, другой мир, конец цивилизации — а на полке сидит потрёпанный медведь и смотрит стеклянными глазами, как два взрослых парня раскатывают спальники на полу.

Лежали в темноте. За окном — тишина, непривычная после общаги с её генератором и шумом двухсот человек. Потом снизу, с улицы — тяжёлый глухой удар, от которого задрожало стекло. И ещё один, и ещё — ритмичные, как шаги. Только шаги чего-то очень большого.

— Это что? — шепнул Лёха.

Я подполз к окну и осторожно выглянул. Внизу, на тёмной улице, двигалось что-то массивное — в темноте разглядеть толком не получалось, но по звуку шагов и по тому, как качнулась припаркованная машина, когда оно задело её боком, — это было что-то крупное. Гораздо крупнее любой твари, которую мы видели за сегодня. Прошло мимо дома и скрылось за углом. Шаги стихли.

— Щука, — прошептал Лёха после паузы. — Это что сейчас было?

— Что-то, с чем нам лучше не встречаться.

— А если оно в дом полезет?

— Дверь забаррикадирована, и внизу дежурный с ружьём.

— А если поднимется?

— Тогда мы узнаем первыми, — сказал я. — Спи, Лёх.

— Ага, конечно. Щас прям усну. После ящеров, птиц-убийц и ночной прогулки годзиллы под окном. Спокойной ночи, блин.

Воцарилось молчание. Сон не шел. Волчок тоже ворочался и не мог уснуть.

— Лёх, — спросил я. — А что у тебя с родителями? Ты ни разу не рассказывал.

Тишина. Долгая, секунд на десять. Потом он сказал:

— Мамке не до меня давно. Она пьёт. А батя свалил, когда мне десять было. Ну, ты понял. — ответил он с усмешкой, за которой он всегда прятался, когда тема была ему неприятна. Я не стал переспрашивать — и так всё было ясно.

— Общага — мой дом, Щука, — добавил он тише. — Ты и ребята — моя семья. Так что не грузись, ладно?

— Ладно, — сказал я.

Я лежал и чувствовал: шарик в груди — тот, что появился после боя в общаге, — стал плотнее и теплее. За день я убил тварь, видел как умирает друг в реальности, которой больше нет. Откат - так я решил называть то что со мной происходило. И эта способность усилилась — я чувствовал это так же отчётливо, как чувствуешь что выспался или что заболеваешь. Почему так? Что на это повлияло? Очередное использование? Бой с ящером? Страх за Лёху? Я пока не понимал. Но я обязательно с этим разберусь.

Завтра надо возвращаться. Другой дорогой — к тем птицам мы больше не полезем. Надо расспросить Михалыча и Палыча про дворы и обходные маршруты, они тут местные. С этой мыслью я и уснул — под тихое сопение Волчка и далёкие звуки города, который с каждым днём всё меньше принадлежал людям.

______

От автора: в следующей главе экшен продолжается)

Глава 11. Другой дорогой

Кухня была моя — та самая, старая, с линолеумом, на котором до сих пор темнело прожжённое пятно у плиты. Сигарета, две тысячи девятнадцатый год, я тогда ещё курил три пачки в день и твёрдо собирался бросить с понедельника, каждый понедельник, год за годом. На потолке — трещина в углу, которую я три года собирался заделать и не заделал, потому что всегда находилось что-нибудь поважнее, а потом выяснилось, что ничего поважнее не было, просто заделывать было некому и не для кого. Стол, два стула, окно во двор-колодец, где вечно лаяла соседская шавка и пахло мокрым бетоном.

За столом сидела Настя.

Она выглядела как обычно — свитер, убранные за уши волосы, тёмные глаза, в которых всегда стояло что-то среднее между ожиданием и обидой, — но когда она открыла рот, голос был чужой. Низкий, хрипловатый, с той самой интонацией, которую я слышал столько раз, что она отпечаталась где-то на подкорке, как мелодия будильника, которую ненавидишь, но узнаёшь с первой ноты.

Голос бывшей жены.

— Я тебе пятнадцать лет верила, — сказала Настя этим чужим голосом, глядя мне в лицо. — Пятнадцать лет ты мне голову морочил — что всё нормально, что у нас семья, что просто устал. А я как дура ждала, что наладится. Я на тебя молодость угробила, а ты даже не заметил.

Я хотел ответить — и не смог. Просто стоял и молчал, потому что нечего было сказать. Про жену — правда, каждое слово. Я ей пятнадцать лет морочил голову, и она ждала, и верила, и надеялась, а я сидел рядом и делал вид. И она ушла, и была права, что ушла. И про Настю — та же история, только хуже. Я занял чужое место, влез в чужую жизнь, играю чужую роль, и каждый день морочу голову девчонке, которая ничего мне не сделала и ничего от меня не заслужила, кроме честности, которую я ей дать не могу.

Настя смотрела на меня и ждала ответа, а трещина на потолке расползалась, и сквозь неё прорастало что-то голубое, кристаллическое, и пятно на линолеуме становилось всё больше, расползаясь под ногами, и кухня начинала трескаться и рассыпаться, а я всё стоял и молчал, потому что сказать было нечего ни там, ни тут.

Проснулся рывком, как от удара.

Потолок — не мой. Обои в цветочек. Плюшевый медведь на полке смотрит стеклянными глазами. Детская комната Насти. Рядом, на полу, закутавшись в спальник по самый нос, тихо сопел Волчок.

Сердце колотилось так, что отдавало в виски. Футболка мокрая, холодная, липнет к спине. Я лежал и ждал, пока пульс успокоится, и смотрел на чужой потолок, и думал о том, что сны — сволочная штука: они берут вещи, которые ты аккуратно разложил по дальним полкам, и вываливают на пол кучей, и заставляют на всё это смотреть.

Хватит.

Я уже один раз прошёл через это — сидел рядом с человеком, который меня любил, и делал вид, что всё нормально, и тянул до тех пор, пока «нормально» не превратилось в «невыносимо», и уже не для меня, а для неё. И кончилось это ровно так, как должно было кончиться, — пустой квартирой, прожжённым линолеумом и трещиной на потолке, которую некому стало замечать.

С Настей так не будет. Не потому что я стал лучше — вряд ли. Просто я уже знаю, как выглядит финал, и второй раз смотреть этот фильм желания нет.

За окном было серо — раннее утро, ещё без солнца. Часов не было, телефон сдох ещё вчера, но по свету за окном я прикинул — часов шесть, может, полседьмого. Город за стеклом молчал тем нехорошим молчанием, к которому я уже начал привыкать: ни машин, ни голосов, только ветер и где-то далеко, через несколько кварталов, низкий протяжный гул, похожий на звук, который издаёт пустая бочка, если по ней провести мокрой ладонью. Раньше от этого гула мурашки бежали по спине. Сейчас — просто фон, ещё одна деталь нового мира, к которой притупились нервы.

Спать больше не хотелось. Я просто лежал, ждал, когда все проснутся, и думал. Думал о том, что не могу себе позволить наступать на те же грабли и совершать те же ошибки. С Настей нам не по пути. Не лежит у меня душа к ней, но и обманывать девочку дальше, давая ложные надежды — неправильно. Надо резать по живому, пока ещё не стало слишком поздно.

Проснулись ближе к восьми. Лёха вылез из спальника, потянулся, зевнул так, что чуть челюсть не вывихнул, и первым делом полез к окну — проверить, не стоит ли под домом вчерашняя тварь. Тварь не стояла. Во дворе было тихо, если не считать пары рататосков, шуровавших по карнизу соседнего дома — рыжие, с серебристыми хвостами, деловитые, как будто двор принадлежал им всегда.

На кухне уже суетилась мать Насти — грела воду на походной газовой горелке, из тех, что берут на дачу. Отец Насти сидел у стола с кружкой и тёр переносицу, как человек, который привык к бессоннице, но так и не смирился. Из соседней квартиры подтянулись двое мужиков — Михалыч, бывший мент, и кто-то ещё, кого я не запомнил вчера.

Завтракали тем, что было — каша из крупы, разведённая кипятком, пара сухарей на каждого. Негусто. Разговоры за столом — обычные, бытовые, как будто за окном не конец света: кто-то ночью слышал шуршание в стенах, мелкое и быстрое — не крыса, крысы так не скребутся. Мужики переглянулись, Михалыч сказал, что надо проверить вентиляцию, мало ли что залезло. Женщина из квартиры напротив спрашивала, не собирается ли кто в аптеку — у мужа давление, таблетки кончаются. Все понимали, что в аптеку сейчас — это не «сходить», это экспедиция, из которой можно не вернуться.

Настя вышла к столу позже — заспанная, волосы собраны кое-как. Посмотрела на меня, я кивнул. Она кивнула в ответ и села рядом с матерью. Ела молча, ковыряя кашу ложкой, иногда отвечала матери односложно — да, нет, нормально. На меня больше не смотрела. Мать поглядывала то на неё, то на меня, и в этих взглядах читалось тревожное материнское чутьё — что-то не так, что-то случилось, но при людях спрашивать не стала.

После завтрака народ разбрёлся — мать ушла в комнату, Лёха с Михалычем обсуждали маршруты у входа, отец вышел на балкон подымить. Настя убирала со стола. Я остался на кухне.

— Настя, — сказал я. — Сядь, пожалуйста.

Она села. Посмотрела на меня — и по глазам было видно, что она уже знает. Женщины всегда знают. Даже в девятнадцать лет.

— Нам надо расстаться, — сказал я.

Она молчала. Я продолжил, глядя ей в глаза, потому что смотреть в сторону в такой момент — последнее дело.

— Чувства ушли. Я изменился, и ты это видишь, ты сама мне говорила. И я не хочу тебе морочить голову, делая вид, что всё нормально. Ты заслуживаешь лучшего. Заслуживаешь человека, которому ты по-настоящему нужна.

Настя молчала. Лицо у неё не дрогнуло — только пальцы сжали край стола, костяшки побелели.

— Это из-за Яны? — спросила она тихо.

— Нет. Это из-за меня.

Правда. Но не вся. Даже не десятая часть.

Она опустила голову, и плечи у неё затряслись, беззвучно, и я сидел напротив и смотрел на макушку девятнадцатилетней девчонки, которой я только что сломал то немногое, что ещё не успело сломаться в этом новом мире, и думал, что я мудак, и что я прав, и что одно другому не мешает.

— Я знала, — сказала она, не поднимая головы. — С той среды знала. Ты стал другой. Вообще другой. Как будто тебя подменили.

Меня подменили. Буквально. Но этого я ей сказать не мог.

— Мне жаль, — сказал я. И это тоже была правда.

Она подняла голову, вытерла глаза тыльной стороной ладони — по-детски, резко — и посмотрела на меня. В глазах была обида, но не ненависть. Пока не ненависть. Может, потом, когда обида настоится и забродит, она вспомнит этот разговор и решит, что я врал. И будет по-своему права.

— Иди, — сказала она. — Просто уходи.

Я встал. Хотел сказать что-то ещё — и не стал. Иногда лучшее, что можно сделать, — это заткнуться и уйти.

Пока Настя закрылась в комнате, мы с Лёхой нашли Михалыча и Палыча. Я объяснил ситуацию: вчера мы шли через набережную и нарвались на птиц с металлическими перьями, которые гнездятся на соседнем доме. Идти обратно тем же путём — самоубийство.

— Стимфалиды, — кивнул Палыч, как будто произносил это слово каждый день. — Да, на четырнадцатом доме они, мы знаем. Иван Фёдорыч двух подстрелил, остальные пока сидят на крыше.

— Нам нужен другой маршрут, — сказал я. — Мы в общагу на Вавилова, это через весь район. Вчера шли через набережную и парк, но туда нам теперь нельзя — птицы и лотос.

Михалыч достал из кармана сложенную вчетверо карту города — старую, бумажную, из тех, что раньше лежали в бардачках.

— Дворами, — сказал он, ведя пальцем по карте. — Вот здесь через гаражи, потом вдоль забора школы, мимо стройки, выходите на Октябрьскую. Дальше прямо до перекрёстка, и оттуда по Ленина до Вавилова. Длиннее минут на сорок, зато не через набережную.

— На стройке видели тварей? — спросил я.

— Мелких, — сказал Михалыч. — Ящерицы, серо-зелёные, с собаку размером. Стаей бегают. Но днём они вроде не лезут, ночные.

— Дракониды, — вставил Палыч. — По крайней мере, я их так назвал.

— А крупнее?

Михалыч помолчал.

— На пустыре за школой вчера видели что-то большое. Издалека, в сумерках. Ребята с крыши смотрели в бинокль — говорят, здоровое, на двух ногах. Может, метра три ростом. Ушло в сторону промзоны. Больше не возвращалось.

Мы переглянулись с Лёхой.

— Спасибо, — сказал я, забирая карту. — Если что — мы в общаге на Вавилова, четвёртый этаж. Будет связь — дайте знать.

— И вы, — кивнул Михалыч. — Удачи, парни. Она сейчас не лишняя.

Прощание у двери получилось коротким. Мать Насти вышла, посмотрела на меня так, как матери смотрят на бывших парней дочерей — с холодным пониманием и тихой злостью. Отец пожал руку, коротко, без слов. Настя не вышла.

Облегчение и вина мешались внутри, как вода с маслом — не растворяясь друг в друге, слоями.

— Ну что, — сказал Лёха, закидывая рюкзак на плечо. — Домой?

— Домой, — ответил я.

Вышли через центральный подъезд. Иван Фёдорыч на посту кивнул нам, не вставая с табуретки, ружьё на коленях. Баррикаду за нами задвинули обратно — скрежет комода по кафелю, глухой стук стульев. Всё, мы снаружи.

Город за ночь изменился. Не кардинально — дома стояли на месте, асфальт никуда не делся, — но детали были другие. Во дворе напротив среди обычных тополей торчал угольный дуб — чёрный, приземистый, с широкой кроной, которая отбрасывала густую тень на припаркованные машины. Вчера, когда мы шли сюда, я его не заметил — может, не смотрел в ту сторону, а может, он тогда был ниже. Эти деревья росли на глазах, по несколько сантиметров в день.

Через пару дворов Волчок остановился и схватил меня за рукав.

— Щука, — сказал он. — Ты видишь то, что я вижу?

Я видел. В соседнем дворе, на газоне между ржавой «Нивой» и детской площадкой с облупившейся горкой, паслись лошади. Маленькие, размером с крупную собаку, белые и серые, штук шесть или семь. Они щипали траву, которая за последние дни вымахала по колено и отливала серебром, и не обращали на нас ни малейшего внимания.

— Это что, пони? — сказал Волчок. — Откуда тут пони?

Одна из лошадок подняла голову, посмотрела на нас, фыркнула, тоненько заржала и расправила крылья. Крылья. У лошади. Тонкие, полупрозрачные, с перламутровым отливом. Остальные разом шуганулись, как стайка воробьёв — замелькали крылья, и через несколько секунд весь табун уже плыл над крышами пятиэтажек, набирая высоту. Солнце просвечивало сквозь их крылья, и это было так красиво, что на секунду я забыл про всё — про Настю, про вой за окном, про трёхметровые силуэты на пустырях.

— Щука, — прошептал Волчок. — Это же пегасы. Настоящие пегасы.

— Похоже на то.

— Я хочу себе такого, — сказал он, и по лицу было видно, что не шутит.

Мы постояли ещё пару секунд, глядя как табунок тает в небе, и двинулись дальше.

Шли по маршруту Михалыча — дворами, вдоль заборов, стараясь не выходить на открытые пространства. Этой дорогой мы вчера не ходили, и район производил странное впечатление — вроде обычные панельки, дворы, гаражи, всё знакомое, но между домами то тут, то там торчали чужие деревья, а на стенах попадались надписи краской из баллончика — религиозные, злые, безумные. Кто-то вымещал страх на стенах, и чем дальше мы шли, тем чаще попадались эти надписи, и тем меньше мне хотелось встречать их авторов.

На фонарном столбе у перекрёстка сидел ворон — крупный, чёрный, с синим отливом, и смотрел на нас. Обычные вороны так не смотрят — этот следил за нами в упор, обоими глазами, с золотистой радужкой, поворачивая голову следом, пока мы проходили внизу. Издал звук — не карканье, что-то другое, короткое, низкое, как будто прочистил горло.

— Не нравится мне эта птичка, — сказал Лёха, ускоряя шаг.

Мне тоже. Было в нём что-то от камеры наблюдения — сидит, фиксирует, передаёт кому-то. Бред, конечно. Но ощущение не отпускало.

Через два квартала мы свернули в проходной двор, чтобы срезать мимо школы, — и остановились.

Кресты. Четыре штуки, сколоченные из досок и брусьев, вкопанные в клумбы посреди двора. На каждом — тело. Привязаны проволокой, руки раскинуты, головы свешены на грудь. На шеях — самодельные амулеты из костей, перьев, каких-то засушенных ветвей. На стене дома напротив — надпись чёрной краской, большими неровными буквами: «ГРЕШНИКИ БУДУТ НАКАЗАНЫ». Запах стоял такой, что глаза слезились.

Лёху вывернуло у стены. Я стоял рядом и ждал, пока он отдышится. Сам я не блевал, хотя запах стоял такой, что хотелось. Просто стоял и смотрел на то, что люди сделали с людьми, пока мы занимались ящерицами и птицами. Твари — это полбеды. Настоящий ужас начинается, когда крыша едет у тех, кто ходит на двух ногах.

— Щука, — прошептал Лёха, вытирая рот. — Они же людей... своих...

— Тихо, — сказал я. — Не останавливаемся. Проходим.

Тот, кто это сделал, мог быть рядом. В любой из квартир с тёмными окнами, за любой из дверей. Слушать, наблюдать, решать — достойны мы «очищения» или нет. Я взял Лёху за рукав и потащил вперёд, через двор, мимо крестов, мимо надписи, мимо запаха, молча, быстро, не оглядываясь. Лёха шёл за мной и дышал ртом, чтобы не чувствовать.

Минут через десять, когда двор с крестами остался позади и запах наконец перестал стоять в горле, мы вышли к небольшому скверику, заросшему серебристой травой. На деревьях — обычных, земных липах — сидели переливницы, штук пятнадцать, и негромко посвистывали, перекликаясь друг с другом. Мелкие, размером с голубя, оперение отливало на солнце от синего к зелёному и фиолетовому, хвосты длинные, красивые. Переливницы — так их назвала Яна. Мирные, пугливые, и раз они тут спокойно сидят — значит, ничего опасного поблизости нет, иначе бы разлетелись.

— Давай тут передохнём, — сказал я.

Лёха кивнул и сел прямо на бордюр, привалившись спиной к фонарному столбу. Лицо у него было серое, губы сжаты. Я сел рядом. После крестов хотелось говорить о чём-нибудь нормальном, человеческом, живом — о чём угодно, лишь бы вытащить из головы то, что мы только что видели. И, видимо, не только мне.

— Щука, — сказал Волчок, помолчав. — А вы с Настей всё? Ну, в смысле, насовсем?

— Насовсем, — сказал я.

— Чего так?

— Долгая история, Лёх. Не сошлись.

Он кивнул и больше не спрашивал. При всей своей болтливости Волчок умел чувствовать, когда копать не надо. Помолчали. Потом я спросил:

— А ты? Ещё не присмотрел себе кого-нибудь?

Пауза. Волчок ковырял кроссовкой трещину в асфальте и молчал. Это само по себе было ненормально — Волчок не из тех, кто молчит дольше десяти секунд.

— Есть один вариант, — сказал он наконец, и уши у него покраснели. У Волчка. Уши. Покраснели. Я чуть не рассмеялся, но сдержался, потому что понял — он не шутит.

— И кто? — спросил я.

— Не скажу.

— Лёх, мы посреди апокалипсиса сидим на бордюре после распятых трупов. Какие секреты?

Он помолчал, потёр затылок.

— Маринка, — сказал он тихо.

— Которая с Барсиком?

— Ну да. Которая с хомяком.

— И чего, нравится? — спросил я.

— Да ладно, — сказал он и покраснел ещё сильнее. — Ничего такого. Она прикольная.

— Угу, — сказал я.

— Реально, Щука. Ничего такого.

— Я и не спорю, — сказал я.

Он замолчал, глядя на переливниц, и по лицу у него бродила улыбка, которую он пытался спрятать и не мог. Посреди конца света, после распятых трупов в проходном дворе — нормальная человеческая влюблённость. Жизнь продолжается, хочешь ты этого или нет.

— Ладно, двинули, — сказал я, поднимаясь. — Нам ещё полгорода топать.

Мы шли ещё минут двадцать, когда увидели их. Двое у подъезда жилого дома, на тротуаре. Полицейская форма, тёмно-синяя, с нашивками. Один скрючился у стены, второй раскинулся на спине, рука вытянута в сторону. Между ними лежала тварь.

Тварь была здоровая — метра четыре в длину, толстая, как бревно. Похожа на змею, только с короткими передними лапами — мелкими, рудиментарными, как у какого-нибудь ископаемого ящера из учебника палеонтологии. Задних лап не было вообще. Голова тупая, широкая, с челюстями, в которые я бы поместился целиком, если бы они раскрылись пошире. Чешуя тёмно-зелёная, толстая, матовая. Явно мертвая — в боку и голове дырки от пуль, чешуя вокруг них потрескалась и почернела. Глаза открыты, затянуты мутной плёнкой.

Я подошёл ближе, присел на корточки. Первый мент — переломан, грудная клетка вдавлена, форменная куртка порвана. Змеюка его сжала, судя по всему. ПМ в кобуре, полная обойма — даже достать не успел. Второй — бедро разорвано до кости, артерию задело, кровь натекла лужей и засохла бурой коркой. Пистолет в руке, затвор в заднем положении — расстрелял всю обойму. Расстрелял, попал, убил тварь — но она его уже достала, и он дополз до стены и лежал там, глядя в небо остекленевшими глазами, и муха ползала по его щеке, и я смотрел на эту муху и думал, что этот мужик сделал всё правильно, всё как надо, и всё равно не выжил.

Волчок стоял в стороне и не подходил.

— Щука, — сказал он. — Ты чего делаешь?

Я расстегнул кобуру первого, вытащил ПМ, отщёлкнул магазин — полный, восемь патронов. Вставил обратно, передёрнул затвор. В армии я не служил, но в прошлой жизни пару раз ездил с приятелем в тир, и руки кое-что запомнили.

У второго разжал пальцы — пришлось приложить усилие, окоченел уже. Пистолет с пустым магазином. Затвор встал в заднем положении — расстрелял всё до последнего. Я вытащил пустой магазин, достал из подсумка на поясе запасной, вставил — затвор щёлкнул на место. Ещё один запасной магазин нашёлся во втором подсумке.

— Щука, мы мародёры теперь?

— Мы живые, Лёх, — сказал я, засовывая один ПМ за пояс. Второй протянул Волчку. — Им уже не надо.

Волчок взял пистолет двумя руками, осторожно, как будто тот мог выстрелить сам по себе.

— Я стрелять не умею, — сказал он.

— Тут нечему учиться. Снять с предохранителя, навести, нажать. Потом покажу. Убери пока в рюкзак.

Он убрал. Итого у нас два ПМ и три полных магазина — двадцать четыре патрона. Немного, но вчера у нас была арматура и монтировка, так что грех жаловаться.

Я посмотрел на дохлую тварь — пять или шесть попаданий, в бок и в голову. Второй мент расстрелял всю обойму и убил змеюку. Просто не успел убить её быстрее, чем она убила его.

Мы пошли дальше. Оба молчали. У меня за поясом лежал пистолет мёртвого мента. На душе было паршиво, но с оружием по городу идти всё-таки спокойнее, чем с арматурой.

Тень упала внезапно — как будто облако набежало, только облака не было. Я задрал голову и увидел: над крышами летело что-то огромное, широко раскинув крылья. Золотисто-коричневое, с мощными лапами, поджатыми под тело, с головой, в которой было что-то птичье — загнутый клюв, хищный профиль. Размах крыльев — метров шесть, не меньше.

Мы замерли. Стояли посреди тротуара, задрав головы, и смотрели, как эта штука проплывает над нами, лениво загребая крыльями. Она нас видела — повернула голову, глянула вниз, — но ей было всё равно. Слишком мелкая добыча. Или просто не голодная. Пролетела над домами и скрылась за крышами, и ещё с полминуты до нас доносился тяжёлый свист рассекаемого воздуха.

Волчок стоял рядом и молчал. Тут уже не до восторга — эта штука могла спикировать в любой момент, и никакой ПМ бы не помог.

Мы ускорили шаг. Через пару кварталов вышли к пустырю, на котором стояли деревья, которых я раньше не видел.

Толстые, бочкообразные, с тёмно-серой бугристой корой и редкой кроной из коротких ветвей. Штук десять, может, больше, росли кучно, как роща. И когда ветер задул сильнее, деревья загудели.

Низкий, протяжный, вибрирующий звук — он шёл не из одного места, а отовсюду разом, и земля под ногами мелко подрагивала, и гул забирался куда-то внутрь, под рёбра, резонировал в животе. Знакомый звук. Тот самый ночной вой, от которого в общаге никто не мог уснуть.

Я остановился. Гул шёл от деревьев — точно. Подошёл к ближайшему, обошёл вокруг и увидел в стволе широкую щель. Заглянул — внутри пусто, ствол полый. Порыв ветра прошёлся по верхушкам, и дерево загудело — прямо у меня над головой, низко и протяжно, как органная труба.

— Лёх, — сказал я. — Слышишь?

Волчок прислушался, посмотрел на деревья, потом на меня. Лицо у него вытянулось.

— Погоди. Это же тот самый вой? Ночной? Это вот эти деревья?

— Полый ствол, ветер, резонанс, — кивнул я. — Физика.

— Мы из-за деревьев не спали? — он даже рассмеялся. — Я там чуть не обделался каждую ночь, а это дерево гудит?

Одной страшилкой меньше. Я заглянул в щель ещё раз — внутри сухо и просторно, взрослый человек поместится. Надо запомнить — мало ли, пригодится.

— Ненавижу этот мир, — сказал Волчок, но по голосу было слышно, что он больше обрадовался, чем расстроился. Одной страшилкой меньше.

Мы прошли рощу гудящих деревьев и вышли на край пустыря. Из-за гаражей выскочил кабан — здоровый, по пояс мне ростом, чёрная жёсткая щетина, клыки торчат из нижней челюсти, загнутые, жёлтые, сантиметров по двадцать каждый. Маленькие глаза налиты кровью. Заметил нас, хрюкнул и ломанулся в нашу сторону.

Всё произошло за секунды. Я выхватил ПМ, сдёрнул предохранитель и начал стрелять. Попадал ли я вообще — без понятия. Руки ходили ходуном, ствол прыгал после каждого выстрела, целиться было невозможно, я просто жал на спуск и видел перед собой чёрную тушу, которая неслась на меня и становилась всё больше. Кабан дёргался, мотал головой, но продолжал переть. Я отпрыгнул в сторону в последний момент — туша пронеслась мимо, обдав запахом мокрой шерсти и крови, врезалась в бетонный столб забора и завалилась на бок. Дёрнулась раз, другой — и затихла. Из ноздрей толчками шла тёмная кровь.

Я стоял в пяти метрах, пистолет вытянут, палец давит на спусковой крючок — а он не поддаётся. Затвор в заднем положении, магазин пустой, патроны давно кончились, а я всё жал и жал, не соображая. Лёха подошёл и аккуратно опустил мне руку вниз.

— Щука, всё. Он сдох. Всё.

Уши заложило. Адреналин колотил по вискам так, что перед глазами плыло. Я сел прямо на асфальт, положил пистолет на колени и сидел так минуту или две, пока руки не перестали трясти и дыхание не выровнялось. Волчок сидел рядом, молчал. Кабан лежал у столба, и кровь из ноздрей уже перестала течь. Восемь патронов. Целый магазин. Надо будет поменять на запасной, но это потом, сейчас не хотелось шевелиться.

Когда немного отпустило, я подошёл к туше и осмотрел её. Нашёл четыре дырки — две в боку, одна в шее, и одна в голове, чуть выше глаза. Вот эта его и убила. Из восьми патронов четыре мимо, три царапины, и одно случайное попадание в глаз — охотник от бога, ага. Повезло. У меня в прошлой жизни был приятель-охотник, Серёга, который любил за пивом травить байки. Он рассказывал, что обычного земного секача из гладкоствола не всегда с первого выстрела берут — пуля в лоб рикошетит от черепа, в бок вязнет в жире и мышцах, и подранок потом охотника же и калечит. Из ПМ, девять миллиметров, обычного кабана хрен завалишь. А этот был раза в полтора больше обычного. То ли мне действительно повезло с тем выстрелом в голову, то ли здешние кабаны устроены по-другому.

А потом пришла мысль: это же мясо. Его можно есть. Килограммов двести, может больше — это не ящерица на троих и не тощая птица, это нормальная еда на всю общагу. Мы с Лёхой переглянулись.

— Не дотащим, — сказал Волчок, оценивая тушу. — Тут центнера два, а нам ещё пилить и пилить.

Целиком — точно нет. Но и бросать такое количество мяса было бы глупо. Решили вырезать что получится. Полезли за ножами — у меня складной, у Лёхи кухонный, который он прихватил из общаги ещё вчера.

Разделывать мы не умели. Ни он, ни я в жизни не разделывали ничего крупнее курицы. Возились минут двадцать, кромсая тушу как придётся — ножи тупые, шкура жёсткая, где резать непонятно. В итоге отпилили обе задние ноги с окороками — тяжеленные, каждая килограммов по десять-двенадцать, зато удобно нести, привязав к рюкзакам. Руки по локоть в крови, одежда перемазана, но дело сделано.

— В общаге нас встретят как героев, — сказал Волчок, вытирая руки о траву.

— Если дойдём, — сказал я.

Дошли. Почти. Оставался последний пустырь перед выходом на Октябрьскую, когда мы их увидели.

На пустыре, среди угольных дубов и зарослей чёрных стеблей, дрались двое. Оба ростом с гараж — метра три, не меньше.

Первый — серый, массивный, с каменистой кожей и непропорционально длинными руками, которыми он молотил по второму, как кувалдами. Тупая морда, маленькие глаза, широкая пасть — что-то среднее между обезьяной и валуном.

Второй стоял на двух ногах, но человеком тоже не был. Бычья голова с тяжёлыми загнутыми рогами на мощном, мускулистом теле, покрытом бурой шерстью. Минотавр — его узнал бы любой, кто хоть раз смотрел старый мультик про Тесея и лабиринт.

Мы присели за ржавым фургоном и смотрели. Серый замахнулся и ударил минотавра в грудь — звук был такой, как будто бетонная плита упала с высоты, глухой, тяжёлый, от которого задрожал воздух. Минотавр отлетел на пару метров, упал на одно колено, взревел — низко, утробно — поднялся, наклонил голову и с разгона протаранил серого рогами. Тот попятился, из бока полилось что-то тёмное. Они сцепились снова, ломая деревья и вминая землю, и земля вздрагивала от каждого удара.

— Волчок, — прошептал я. — Не шевелись. Не дыши.

Он и так не шевелился. Сидел рядом, вжавшись в борт фургона, белый как мел, и смотрел на пустырь широко раскрытыми глазами. Вчера мы гордились тем, что убили пару ящериц и отбились от птиц с металлическими перьями. А тут два существа, каждое из которых могло раздавить нас одной рукой, выясняли между собой отношения, и им до нас дела не было, как нам — до муравьёв.

Минотавр наконец повалил противника на землю и начал топтать копытами. Серый пытался ухватить его за ноги длинными руками, но минотавр отскакивал и бил снова. Через минуту руки серого безвольно упали на землю. Минотавр постоял над ним, тяжело дыша, потом развернулся и потопал прочь, в сторону промзоны. Земля вздрагивала под его шагами ещё долго.

— Они ещё и между собой воюют, — прошептал Волчок, когда шаги стихли. — Нам конец, Щука.

Я молчал. Думал о другом. Если они дерутся друг с другом — значит, у них своя иерархия, свои конфликты, своя территория. Значит, их можно стравливать. Инженерный мозг — он так устроен: видит систему, ищет слабое место. Даже когда система весит три тонны и ломает деревья.

— Двинули, — сказал я. — Пока он не вернулся.

Мы обошли пустырь по самому краю, прижимаясь к забору, и на выходе, у покосившейся металлической калитки, я увидел кусты. Невзрачные, серо-зелёные, с мелкими белёсыми цветками. Точно такие, как описывала баба Зина — живица, лечебный сок, который затягивает раны за ночь.

— Стой, — сказал я Лёхе. — Подожди минуту.

Нарвал листьев, надломил стебли — из надломов пошёл густой горьковатый сок, запах травяной, резкий. Собрал в пустую бутылку из-под воды, которую Волчок таскал в рюкзаке.

— Это что? — спросил он.

— Живица. Баба Зина из дома Насти такой порезы лечила. Для общаги на вес золота.

Волчок кивнул. Он уже перестал удивляться тому, что я знаю вещи, которых, по идее, знать не должен. Или просто устал спрашивать.

До общаги добрались к обеду. Последние кварталы шли молча, таща на себе окорока и рюкзаки, пропахшие кровью. Ноги гудели, плечи ныли от лямок, и пистолет за поясом натирал поясницу, но это была приятная тяжесть — тяжесть людей, которые возвращаются не с пустыми руками.

Общага за сутки изменилась. На лестнице, в коридорах, на кухне — незнакомые лица. Семьи с детьми, мужики с рюкзаками, пара бабок с кошками в переносках. Подтянулись из соседних домов — общага с её баррикадами и дежурными выглядела надёжнее, чем обычная квартира с фанерой на окнах. У входа вместо одного дежурного стояли двое, и у одного из них за плечом висело охотничье ружьё. У второго — обрез. Огнестрел в общаге уже был.

Савельев встретил нас на лестнице. Выглядел хреново — красные глаза, дёргающаяся щека, судя по всему, не спал. Увидел наши рюкзаки с привязанными окороками — скользнул взглядом. Увидел пистолет у меня за поясом — и взгляд остановился.

— Это откуда? — спросил он.

— Сняли с мёртвых полицейских, — сказал я. — Их убила тварь. Змея без ног, метра четыре.

— Надо сдать в общий фонд, — сказал Савельев. Мне показалось, или в его голосе появились истерические нотки?

— Нет, — сказал я.

— Щукин, это не обсуждается. Оружие должно быть у дежурных, у ответственных, а не у кого попало.

— У дежурных уже есть ружьё и обрез. Мы своё оставим при себе.

Он шагнул ко мне, и я увидел, как у него сжались кулаки. Вокруг стояли люди — новенькие, старые, все смотрели. Савельев понимал, что при людях наезжать опасно, но отступить — ещё опаснее, потому что авторитет и так трещал по швам с тех пор, как в общаге появились мужики, которые были старше его, опытнее и с оружием.

— Игорь, — сказал я тихо. — Мы только что из этого ствола кабана завалили. Мясо — вон, для всех. Давай не будем, а?

Он смотрел на меня секунду, две, три. Потом разжал кулаки и отступил.

— Ладно, — сказал он после паузы. — Пока ладно.

Он ушёл. Спина прямая, шаг быстрый, но я видел, как у него дрожат руки. Савельев терял контроль, и чем больше терял — тем злее цеплялся за остатки. Это не могло кончиться хорошо.

Мясо отнесли на кухню, и новость разлетелась по общаге за минуты. Народ собрался в коридоре, и мы рассказали, что видели по дороге. При упоминании секты с крестами по толпе прокатился ропот — кто-то крестился, бабка из новеньких сказала «звери хуже зверей» и перекрестилась ещё раз. Когда Лёха дошёл до мёртвых ментов и дохлой змеюки, охотники переглянулись — прикидывали, видимо, что за калибр нужен, чтобы пробить чешую. Потом Волчок начал рассказывать про минотавра с серым — как они дрались на пустыре, оба по три метра, и земля тряслась, — и тут он вошёл в раж, глаза загорелись, руки замелькали, показывая размеры. Маринка стояла в толпе, слушала — и я заметил, что Волчок рассказывает в основном в её сторону.

— Три метра — это точно? — спросил кто-то из новеньких.

— Точно, — сказал Волчок. — Я что, врать буду? Вон, Щуку спросите.

— Валить надо из города, — сказал мужик в камуфляже, один из тех, кто пришёл сегодня. — Пока эти монстры до нас не добрались.

— А куда? — спросила женщина с ребёнком на руках.

— За город, в деревню, куда угодно, лишь бы подальше.

— Там то же самое, по радио говорили.

Поднялся гомон. Кто-то кричал, что надо ехать на север, кто-то — что дороги перекрыты, кто-то — что военные бросили город и рассчитывать не на кого. Савельев попытался взять слово — встал на ступеньку, поднял руку, — но его перебили.

— Сядь, студент, — сказал мужик с ружьём, тот самый, с поста у двери. — Дай взрослым поговорить.

Савельев покраснел, набрал воздуха и рявкнул:

— Тихо! Все замолчали! Я здесь старший, и решения принимаю я!

Замолчали. Убедить он никого не убедил — просто неприятно стало. Крик, дрожащие руки, красное лицо — так выглядит человек, который теряет контроль и пытается удержать его силой. Я это видел и раньше, на работе, у начальников среднего звена, которые не тянули. Кончалось всегда одинаково.

Люди посмотрели на него как на душевнобольного и начали расползаться по кучкам. Вопрос повис в воздухе, но спор продолжился уже по углам, без Савельева.

Я отнёс живицу Костяну в подвал. За сутки он тут развернулся — на столе банки со светомхом, какие-то склянки, пучки трав, тетрадка с записями.

— Что это? — спросил он, принюхиваясь к бутылке.

— Живица. Лечебный сок. Баба Зина в доме Насти таким порезы затягивала за ночь.

Костян понюхал, капнул на палец, растёр.

— Где нашёл?

— У забора на Октябрьской, серо-зелёные кусты с белёсыми цветками. Там целые заросли.

— Схожу завтра, — сказал он, и глаза у него загорелись тем самым маньячным огнём, с которым он возился со светомхом. — А я тебе тоже кое-что покажу. Смотри.

Он достал из-под стола горсть мелких красных ягод — яркие, как рубины, собранные в гроздья. Взял одну, положил на железную крышку и придавил ножом. Ягода вспыхнула — коротко, жарко, с треском.

— Огневик, — сказал он. — Куст с красными ягодами, растёт у забора за общагой. Сок горит как спирт, только жарче. Мы уже на кухне на нём готовим — газ-то давно отрубили.

Я посмотрел на его обожжённый палец, на банки с мхом, на тетрадку с кривыми рисунками растений — и подумал, что Костян, сам того не понимая, делает работу, которая через месяц будет стоить дороже любого оружия.

Поднимаясь от Костяна, на лестнице между этажами я наткнулся на Яну. Она сидела на подоконнике и смотрела в окно. Увидела меня — взгляд скользнул по пистолету за поясом.

— Разжился? — спросила она.

— Снял с мёртвых ментов, — сказал я. — Их убила тварь. Здоровая, метра четыре. Похожа на змею, только с передними лапами.

— Линдворм, — сказала Яна спокойно, как будто назвала породу собаки.

Я посмотрел на неё.

— Откуда ты знаешь, как оно называется?

— Не важно, — сказала она, встала с подоконника и ушла.

Ещё одно название, которое она не должна была знать. Список ее странностей пока только растёт.

Вечер тянулся долго. Общага гудела — новые люди, новые споры, кто где спит, кому какое дежурство. Места на всех не хватало, и это нервировало больше всего остального.

Волчок прибежал с новостями — как обычно, раньше любого информагентства.

— Щука, слышал? Димон с четвёртого говорит, что ночью видел в коридоре без фонаря — прямо чётко, как днём. Говорит, проснулся, пошёл в туалет, и только потом сообразил, что свет не включал. А у Ленки с первого курса кружка по столу дёрнулась, когда она психанула. Сама. Все видели.

— И что народ?

— Да списывают на нервы. Кому сейчас до кружек.

Я кивнул и промолчал. Кружки двигаются сами, люди видят в темноте. Если вспомнить шарик у меня в груди — может, это не единичный случай. Может, что-то меняется во всех. Или в некоторых. Вслух я ничего говорить не стал — пока рано, пока непонятно, пока это слухи и «мне показалось».

Перед сном лежал в темноте и чувствовал: шарик в груди, тот самый, снова вырос. Плотнее, теплее, отчётливее — как мышца после тренировки. Вчера он был с горошину, сегодня — с виноградину, и пульсировал мягко и ровно, в такт дыханию.

Вчера я прикидывал три варианта: шарик растёт от использования Отката, от опасности для жизни, или от убийства тварей. Сегодня Откат я не использовал ни разу — значит, первый вариант отпадает. Остаётся два: опасность или убийство. Или и то и другое вместе. Чтобы понять точнее — нужно ещё раз оказаться в ситуации, где будет что-то одно без другого. А таких ситуаций лучше бы не было.

Чтобы разобраться — придётся рисковать снова. Этот вывод мне не нравился, но других у меня не было. С этой мыслью я и уснул, под далёкий гул деревьев и тихий храп Волчка на соседней кровати.

Глава 12. Пробуждённые

За два дня общага стала другим местом.

Мясо кабана разошлось за сутки — двести человек, пусть даже по маленькому кусочку каждому, и от двух окороков ничего не осталось. Охотники стали ходить группами — по двое-трое, с ружьями и арматурой. Я ходил с ними. За два дня научился не зажмуриваться при выстреле и попадать примерно туда, куда целился. Волчку тоже показал основы — как держать, как целиться, где предохранитель. Он слушал серьёзно, без обычных подколок, и это само по себе говорило о многом.

Костян не вылезал из подвала — устроил себе лабораторию из старого стола, банок и школьной тетрадки. Каталогизировал растения, экспериментировал с соком живицы, сушил листья огневика, записывал результаты кривым почерком. На кухне теперь жарили на огневике — газ давно отрубили, а красные ягоды горели жарче спирта. Светомох расползся по коридорам — мягкий золотистый свет и тепло, как от батарей, которых больше не было. Дежурства шли по графику: два часа на посту, потом смена. Баррикады у входа укрепили. У забора нашли кусты, похожие на крапиву — один из парней схватился голой рукой и обжёгся так, что волдыри не сходили два дня. Костян назвал их горькушей и сообразил пропитать соком колья в ежах — если людям от этого сока плохо, то тварям тоже будет несладко.

С Яной мы пересекались на кухне, в коридорах, на лестнице — короткие разговоры ни о чём: как дежурство, что слышно снаружи, не видел ли кто новых растений. Ничего серьёзного. Но я поймал себя на том, что ищу эти встречи. Что иду на кухню не потому что хочу чаю, а потому что она часто сидит там вечерами, у окна, с кружкой. Что слушаю её голос внимательнее, чем нужно. Что мне спокойнее, когда она рядом. Поймал — и одёрнул себя. Мне сорок внутри, ей девятнадцать, и я в чужом теле. Не хватало ещё влюбиться как подростку посреди конца света.

А потом слухи подтвердились.

Димона с четвёртого завели в тёмную кладовку, закрыли дверь, задёрнули щели — ни лучика. Попросили описать что видит. Он описал: три ведра у стены, швабра в углу, на полке — пачка стирального порошка и рулон туалетной бумаги. Всё правильно. Вышел, щурясь от света, и сказал что в темноте видит даже чётче, чем днём, — детали, текстуры, мелочи, которые при свете теряются.

Ленка с первого курса сдвинула тарелку. При свидетелях. Не специально — психанула из-за спора с соседкой за место на сушилке, хлопнула ладонью по столу, и тарелка рядом поехала сама, сантиметров на десять, медленно, с противным скрежетом по пластику. Все видели. Ленка побелела, отдёрнула руку и выбежала из кухни.

У парня с третьего этажа — усиленный слух. Слышал разговоры через три стены, шёпот из соседнего крыла, скрежет когтей по крыше, которого остальные не замечали. Не мог спать — звуки лезли в голову отовсюду, днём и ночью, и он ходил с красными глазами и затравленным взглядом, затыкая уши скрученной тканью. Девчонка из новеньких утверждала что чувствует воду под землёй — ей не верили, пока она не ткнула пальцем в газон у общаги и не сказала «тут труба, метра полтора вниз». Проверили — труба.

Кто-то пустил слово «пробуждённые». Прижилось.

И тут стало интересно — потому что пробуждённых заметил не только я. Савельев за эти два дня изменился. Перестал кричать, перестал срываться. Стал тише, увереннее. Тихий Савельев пугал меня больше, чем орущий.

И люди вокруг него тоже изменились. Охотник, который при всех послал его на хер два дня назад, теперь кивал и слушался. Бабки, которые ворчали — притихли. Мужики из новеньких, которые приходили со своим мнением и своими ружьями — как-то незаметно встраивались в его систему, принимали его решения, не спорили.

Я не сразу понял в чём дело. Дошло, когда оказался с Савельевым один на один — на лестнице, между вторым и третьим, он шёл вниз, я вверх. Мы остановились, и он спросил что-то про дежурство, и я начал отвечать, и вдруг почувствовал — тяжесть. Не физическую — в голове. Как будто кто-то мягко, но настойчиво давит на затылок. Пригнись. Послушай. Согласись. Не спорь. Очень хотелось кивнуть и сказать «да, конечно, как скажешь» — и это желание было не моё. Чужое. Навязанное.

Я сжал зубы и уставился ему в глаза. Давление усилилось — как будто кто-то прибавил громкость, — а потом разом схлынуло. Савельев смотрел на меня, и в его взгляде мелькнуло что-то новое. Не злость, не раздражение — интерес. Он почувствовал, что не сработало. И ему стало интересно — почему.

— Ладно, — сказал он после паузы. — Посмотрим.

И ушёл вниз.

Я стоял на лестнице и пытался разложить по полочкам то, что только что произошло. Это давление в голове — оно было реальным. Физическим. Не уговоры, не авторитет, не эффект от харизмы. Что-то другое.

Похоже, у Савельева тоже проявилась способность. У Димона — зрение в темноте. У Ленки — телекинез. У меня — Откат. А у Савельева — что-то с влиянием на волю. И если Димон свою способность обнаружил случайно и пока не понимает что с ней делать, то Савельев уже вовсю пользуется. Осознанно или нет — другой вопрос. Может, он и сам не до конца понимает что делает. А может, прекрасно понимает.

Надо понаблюдать за ним. Судя по тому, что я видел, работает это вблизи — при личном разговоре, глаза в глаза. На меня не подействовало — может, недостаточно сильное пока, может, я как-то сопротивляюсь, сам не понимая как. Но способности у всех развиваются. Что будет, когда Савельев окрепнет? Когда его давление начнёт ломать не только тех, кто и так слабее, а вообще всех?

С каждым днём пробуждённых становилось больше. Димон, Ленка, парень со слухом, та новенькая, что трубу под газоном нашла, теперь, похоже, Савельев. Это только те, кто не скрывает. А сколько таких, как я - тех кто помалкивает? Что вообще за чертовщина творится — с миром, с людьми, со всем?

Одно я понимал точно: если Савельев уже вовсю пользуется своей способностью — мне тоже пора разобраться со своим Откатом. Не ждать, пока он сработает сам в момент когда меня будут жрать, а научиться вызывать его осознанно. Контролировать. Понимать, что он может, а что нет. Потому что в мире, где люди двигают тарелки взглядом, а двадцатилетний студент давит волю одним присутствием — сидеть и ждать, пока тебе повезёт, не лучшая стратегия.

Ночью что-то пыталось пролезть через баррикады на первом этаже. Дежурные подняли тревогу, народ высыпал с арматурой и фонариками, но тварь — или твари, никто не разобрал — ушла через вентиляцию раньше, чем её увидели. На полу остались следы когтей и клочья бурой шерсти. Горькуша на кольях не помогла — видимо, эта дрянь пролезла между ними.

Вечером на кухне стихийно собрался совет — охотники, Савельев, несколько мужиков из новеньких, Костян. Обсуждали как укрепить первый этаж, чем заткнуть вентиляцию, хватит ли горькуши на все щели. Разговор шёл по кругу — одни предлагали заварить вентиляцию, другие говорили что тогда задохнёмся, третьи предлагали ставить ловушки.

Яна стояла у стены и слушала. Когда спор в очередной раз зашёл в тупик и все замолчали, она сказала:

— Есть растение, которое их отпугивает. Одолень-трава. Жёлтые цветки, похожие на кувшинки, растёт у воды. Натереть соком стены — и мелочь перестанет лезть.

Повисла тишина. Все посмотрели на неё.

— Откуда знаешь? — спросил один из охотников.

— Какая разница откуда, — сказала Яна. — Хуже точно не будет.

Тут она была права. Народ переглянулся — сами за полчаса ничего не придумали.

— И где её искать? — спросил Савельев.

— У воды. На мелководье, в тихих местах.

— Проверить надо, — сказал один из мужиков. — Хуже точно не будет.

— А если ерунда? — возразил Савельев.

— А если нет? — отрезал мужик. — У тебя идея получше есть?

Савельев промолчал. Идеи получше не было ни у кого.

Решили так: основная часть людей укрепляет баррикады, заколачивает вентиляцию на первом этаже где можно, ставит дежурных с фонарями. А небольшая группа добровольцев идёт к реке за этой травой.

— Я пойду с отрядом, — сказала Яна. — Покажу как собирать, там есть тонкости.

— Я пойду, — сказал я.

— И я, — тут же добавил Волчок.

— К реке есть короткий путь, — поднялся охотник постарше, с обрезом. — Дворами через промзону, к излучине. Там мелко, и лотоса вроде не было.

Савельев скривился, но промолчал. При людях, которые только что видели следы когтей на полу, запрещать вылазку было бы глупо. Он это понимал. Но по лицу было видно — запомнил.

Вышли вчетвером. Ружьё у охотника на плече, ПМ у меня за поясом, у Волчка второй ПМ в рюкзаке и монтировка в руке. Яна шла налегке, без оружия.

Шли больше часа. Охотник вёл на окраину, через промзону с ржавыми ангарами. Город вокруг менялся на глазах — с каждым днём чужого в нём становилось больше. На пустырях между ангарами поднимались угольные дубы, чёрные и приземистые, и между ними уже вилась серебристая трава, затягивая асфальт как плесень затягивает хлеб. Из трещины в стене одного ангара росло что-то кристаллическое — голубоватое, полупрозрачное, похожее на ледяной нарост, только тёплое, я потрогал мимоходом. Лунник на перекрёстке за неделю вырос метров до пяти, и вокруг него уже собралась своя маленькая экосистема — мох на корнях, мелкие пушняки шуровали в траве, на ветках сидела парочка переливниц. Посреди ржавой промзоны — кусок другого мира, яркий, живой, и от этого контраста делалось не по себе.

Дважды пережидали. Первый раз через двор метрах в пятидесяти пронеслась пара ящериц — вроде той, что пробралась в общагу на восьмой день. Мы вжались в стену ангара и стояли не дыша, пока они не скрылись. Второй раз — над головой пролетело что-то крупное, крылатое, с длинным хвостом. Тень мелькнула по асфальту и ушла. Охотник сплюнул, перехватил обрез поудобнее и повёл дальше.

Ближе к реке чужая растительность сгустилась — чёрные стебли стояли стеной по обе стороны дороги, и между ними тянулись лианы из какого-то тёмного, маслянистого материала, похожего на мокрую резину. Под ногами хлюпало — земля была влажная, рыхлая, пахла чем-то незнакомым, сладковатым и гнилостным одновременно. Яна шла первой, уверенно раздвигая стебли, и я подумал, что для человека, который якобы тут никогда не была, она слишком хорошо знает куда ступать.

За последним ангаром открылась река. Излучина, мелководье, песчаная коса — то самое место, о котором говорил охотник. Тихо. На дальнем берегу белели лотосы, но далеко, метров семьдесят, и ветер дул от нас.

Яна осмотрелась и показала рукой на берег.

— Вон те жёлтые цветки, у самой воды. Это она - Одолень-трава.

На мелководье, среди камыша и осоки, росли приземистые кустики с широкими зелёными листьями и жёлтыми цветками, похожими на кувшинки. Без Яны мы бы прошли мимо.

Яна показала как собирать — надламывать стебель у корня, не рвать, чтобы сок не вытек раньше времени. Мы с Волчком полезли в воду — по щиколотку, холодная, дно илистое — и начали собирать. Охотник с обрезом встал на берегу, контролируя дальний берег и заросли за спиной.

Минут через пять охотник тихо свистнул. Я поднял голову — он смотрел в сторону промзоны и медленно поднимал обрез. Из-за ангаров, по нашим следам, вышли две ящерицы. Покрупнее тех, что мы видели по дороге. Шли прямо к нам, опустив головы, принюхиваясь.

— Тихо, — сказал охотник. — Не дёргайтесь.

Ящерицы остановились метрах в тридцати — как назло, встали так что обратная дорога нам была отрезана. Одна подняла голову, заметила нас и зашипела. Её товарка начала смещаться в сторону, как специально, перекрывая все открытое пространство.

— Они на тропе, — тихо сказал Волчок. — Нам мимо них не пройти.

Охотник выстрелил — грохот раскатился над водой, первая ящерица дёрнулась, взвизгнула, отскочила в сторону. Картечь попала в бок, но тварь видимо не сильно пострадала. Вторая в это время ускорилась, отрезая нам все пути отступления.

Я выхватил ПМ и выстрелил дважды — мимо, мимо. Но звук и вспышки сработали — вторая шарахнулась. Охотник перезарядил обрез и пальнул ещё раз, прицельнее. Ящерица получила заряд в морду, завертелась на месте, и обе наконец рванули прочь, скрывшись за ангарами.

Мы стояли по колено в воде, мокрые, тяжело дыша. Волчок прижимал к груди пакеты с одолень-травой — молодец, не бросил — и тихо матерился.

— Валим отсюда, — сказал охотник, перезаряжая обрез. — Пока они дружков не привели.

Я посмотрел на Яну. Мы все мокрые, руки трясутся, а ей хоть бы что — стоит, дышит ровно, как будто на прогулке побывала.

Обратно шли другим путём — вдоль берега, потом через частный сектор. Дольше, зато без сюрпризов. Через час ходьбы сели передохнуть у чьего-то брошенного дома — калитка нараспашку, в огороде вместо грядок серебристая трава по пояс. Я достал флягу, отпил и протянул Яне. Она взяла, а когда возвращала — наши пальцы соприкоснулись. Яна отвела взгляд. Я бы и не обратил внимания, если бы не слегка заалевшие щеки девушки.

По дороге я прислушался к себе — шарик в груди не изменился. Сегодня мы были в опасности, стреляли, бегали, но никого не убили. После схватки с кабаном — шарик вырос. Сейчас — ничего. Закономерность вырисовывалась интересная.

Вернувшись, занесли одолень-траву Костяну. Он сидел за столом, заваленным банками, склянками и пучками сушёных трав, и что-то записывал в тетрадку. Увидел пакеты — глаза загорелись.

— Принесли? Дай гляну, — полез нюхать, мять, капать сок на стекло. Потом подвинул ко мне стеклянную баночку с мутноватой зеленоватой жижей.

— Смотри что покажу. Мазь. Живица плюс смола лунника. — Он порезал себе палец ножом, намазал жижей и протянул руку. — Гляди.

Порез прямо на глазах стягивался — края сходились, кровь переставала сочиться, через минуту на пальце осталась только тонкая розовая полоска.

— Охренеть, — сказал я.

— Живица сама по себе за ночь затягивает. А со смолой лунника — вот так.

— Костян, — сказал я. — Ты понимаешь, что ты сейчас самый полезный человек в этом здании?

Он посмотрел на меня поверх очков — удивлённо, как будто я сказал что-то странное.

— Да ладно тебе. Я просто пробую всё подряд и записываю что не взорвалось.

— Именно. Все остальные бегают с арматурой и спорят кто главный, а ты делаешь вещи, от которых реально зависит, выживем мы тут или нет. Мазь, огневик, горькуша, светомох — это всё ты.

— Огневик не я, его Фёдорыч нашёл, — сказал Костян, уткнувшись в тетрадку. — Я только понял как им пользоваться.

— Вот именно.

Он помолчал, покрутил в пальцах карандаш.

— Знаешь, Щука, мне тут даже нравится. Ну, не «нравится» в смысле... я понимаю что всё плохо. Но раньше я сидел в лабе, писал диплом, который никому не нужен, и ни один человек в мире не интересовался, что я там намешал в пробирке. А сейчас я каждый день нахожу что-то новое, и от этого нового зависят реальные люди. Это... — он замолчал, подбирая слово, — ...важно. Впервые в жизни то, что я делаю, реально важно.

Я посмотрел на него — худой, сутулый, в мятой футболке, с чернильными пятнами на пальцах и ожогом от огневика на запястье — и думал, что он прав. Мир рухнул, и среди обломков выяснилось, что ботаник с подвальной лабораторией стоит дороже десятка атлетов с арматурой.

Вечером натирали стены общаги одолень-травой. Размяли листья и стебли, выдавили сок и прошлись по стенам первого этажа — вокруг окон, вокруг дверей, вдоль вентиляции. Запах — горький, травяной, резкий. Люди морщились, но делали. Работает или нет — узнаем ночью. Савельев в работе не участвовал — стоял в коридоре, скрестив руки, молча смотрел как мы работаем. На лице у него застыло выражение человека, который копит обиды.

После ужина я закрылся в комнате один — Волчок куда-то ушёл — сел на кровать и попробовал. Закрыл глаза, потянулся к шарику в груди, попытался сжать его, активировать, заставить сработать. Как тогда, когда фура неслась на меня, когда козырёк падал, когда стимфалиды атаковали. Только тогда я не думал — оно срабатывало само, на инстинкте, на адреналине, на страхе смерти. А сейчас — тишина, безопасность, кровать. И шарик просто ощущался внутри, тёплый и плотный, и не реагировал на все мои потуги. Как мышца, которую ты чувствуешь, но не можешь напрячь, потому что не знаешь какой нерв за неё отвечает. Это как шевелить ушами - мышцы для этого есть у всех, но не все умеют их напрягать.

Я пробовал минут двадцать. Пытался вспомнить ощущение — покалывание в висках, рывок мира назад, мгновение когда время дёргается и ты оказываешься на десять секунд раньше. Пытался воспроизвести. Ничего. Шарик в груди никак не реагировал на мои потуги.

Обидно. Способность, которая буквально перематывает время на десять секунд назад — это ведь не просто фокус. Это козырь, которого ни у кого нет. Димон видит в темноте — полезно, но не спасёт, когда на тебя прыгает тварь. Ленка двигает тарелки — может, когда-нибудь научится двигать что-то тяжелее. А Откат — это вторая попытка. Промахнулся — откатил, ударил точнее. Не успел увернуться — откатил, увернулся. Видел как друг погибает — откатил, предупредил. Штука, с которой можно выживать там, где остальные не выживут. И я не мог её применить по своему желанию.

Ладно, допустим, с включением пока не получается. Но есть другие вопросы. Шарик растёт — это я уже понял. Растёт, когда убиваю тварей. С каждым разом становится плотнее, теплее, заметнее. Но что этот рост даёт? Откат удлиняется? Усиливается? Или шарик — это вообще что-то отдельное, не связанное с Откатом напрямую? Я не знал, и не у кого было спросить.

Хотя... почему не у кого? Димон. Он тоже пробуждённый, у него тоже способность. Может, у него тоже есть этот шарик, или что-то похожее? Может, он чувствует то же самое — точку внутри, которая растёт? Если аккуратно расспросить, не выдавая себя — мол, интересно, как ты это ощущаешь, что чувствуешь когда включается тёмное зрение — можно было бы сравнить и понять, общее это для всех пробуждённых или только моё. И Ленку можно поспрашивать, если удастся разговорить. И ту девушку со способностью к поиску воды...

Надо поговорить с ними. Завтра. Аккуратно, без палева, просто как любопытный сосед. А пока — буду пробовать тянуться к шарику каждый вечер. Рано или поздно он откликнется.

С этими мыслями я вышел из комнаты и пошёл на кухню за чаем. В дверях притормозил — Волчок уже был там, с Маринкой. Сидели рядом, Барсик пушистым клубком свернулся у неё на коленях, а Лёха тихо рассказывал что-то, от чего Маринка смеялась, прикрывая рот ладонью. Волчок покосился на меня, я показал большой палец из-за двери и ушёл, не мешая.

На лестнице достал телефон — почти разрядился, генератор включали редко, бензин экономили. Из ближайших машин уже слили всё, а за дальше ходить было стрёмно. Связь иногда прорывалась сама — короткими рваными всплесками, на полминуты, на минуту.

На этот раз повезло — одна палочка, и пришла СМС от Даши: «Тём мы на даче. Живы. Тихо пока. Отец видел зверей у леса но близко не подходят. Мама нервничает. Люблю.»

Палочка моргнула и пропала. Я попытался перезвонить — не прошло. Но они живы. На даче. Пока тихо. Этого хватит.

Вечером общага жила своей жизнью — громкой, тесной, нервной. На кухне ругались из-за очереди к огневику — готовили по очереди, и кто-то вечно лез без очереди. В коридоре на втором этаже мужик из новеньких развесил сушиться бельё, и бабка с третьего этажа орала, что тут ей не прачечная. Дети бегали по лестнице — откуда столько энергии при таком питании, непонятно. Савельев ходил между этажами, разруливал мелкие конфликты, и люди расступались перед ним — привычно, послушно. Я смотрел на это и думал: замечают ли они, что соглашаются с ним слишком быстро? Или уже привыкли и не задаются вопросами?

Человек триста, а может уже и больше, в здании, рассчитанном на полторы сотни. Комнаты забиты, на каждой кровати по двое, кто-то спит на матрасах в коридорах. Воды не хватает — таскали вёдрами из колонки во дворе, и каждый поход за водой был вылазкой, с оружием и дежурными. Еда — каша, каша, мясо если повезёт, снова каша. Люди худели, темнели лицами, и разговоры становились короче и злее.

Лёг спать. В стенах — тишина. Ни шороха, ни скрежета, ни возни в вентиляции. Одолень-трава работала. Впервые за долгое время общага спала по-настоящему спокойно.

Я не спал. В голове крутилось всё разом — Савельев, Яна, Дашка, шарик в груди. Мысли перескакивали с одного на другое и ни на чём не могли остановиться.

За окном, далеко, раздался вой. Не гул деревьев — настоящий вой, звериный, протяжный, от которого по спине прошёл холодок. И ещё один, и ещё — с разных сторон, как будто перекликались. Волки? Здесь? Стая? Уснул я только под утро, когда вой наконец стих.

Глава 13. Охота

За три дня общага обросла рутиной, как днище корабля ракушками, — быстро, криво и намертво.

Савельев переписывал расписание каждое утро и вешал на стену в вестибюле — с каждым днём листок становился длиннее, потому что дел прибавлялось, а желающих их делать — нет. Дежурства, вылазки за водой, распределение еды, возведение баррикад. Охотники ходили группами по двое-трое, я ходил с ними через день, Волчок — тоже, и стреляли мы оба уже увереннее, хотя до приличного уровня было как до Москвы на четвереньках. За одолень-травой к реке сходили уже трижды — сок выветривался за сутки, и если пропустить хотя бы вечер, в вентиляции снова начинало шуршать, — но пока не пропускали, стены натирали исправно, и ночами стало тихо. Костян в подвале не останавливался ни на час — мазь и огневик он уже поставил на поток, раздавал по комнатам как расходники, а теперь возился с чем-то новым: сушил листья какого-то куста, перетирал в порошок и мешал со смолой лунника, бормоча себе под нос и записывая результаты в тетрадку, исписанную уже до половины.

И — паршиво это признавать, но без Насти стало легче. Она осталась у родителей после того разговора на кухне, и я был рад, что ей не пришлось возвращаться в общагу, где всё напоминало бы о нас. Совесть иногда скребла по вечерам, но притворяться больше не надо было — подбирать слова, следить за интонацией, выдавливать из себя «и я» в ответ на «люблю тебя». Одним обманом меньше, и от этого дышалось свободнее.

Яна стала ходить с нами на вылазки за одолень-травой, и я замечал вещи, которые раньше проскакивали мимо: как она ставит ногу на незнакомой тропе — мягко, с носка, пробуя землю, как идут люди, привыкшие к тому, что земля может подвести. Как поправляет лямку рюкзака — коротким, точным движением, без суеты. Мелочи, от которых у меня перехватывало дыхание, и я злился на себя за это, потому что мне сорок, ей девятнадцать, я в чужом теле посреди конца света, и обстоятельства хуже для романтики придумать сложно.

Утром на третий день я шёл по коридору четвёртого этажа — за водой, потому что бутылка в комнате опустела, — и увидел Димона. Он стоял у окна в конце коридора, один, и смотрел куда-то поверх крыш, рассеянно, и по лицу было видно, что мыслями он далеко отсюда.

Димон — тихий парень с четвёртого этажа, тот самый, который первым заметил тварей на пустыре ещё в первую неделю, а потом выяснилось, что он видит в темноте лучше, чем днём. Невысокий, щуплый, с вечно сонным лицом и привычкой щуриться на свету, как крот, выкопавшийся на поверхность и жалеющий о своём решении. С людьми он общался мало, держался особняком — застенчивый настолько, что окружающие принимали это за высокомерие.

Я подошёл и встал рядом, облокотившись о подоконник. Несколько секунд стояли молча. За окном, на пустыре, серебристая трава затянула асфальт сплошным ковром, а между угольными дубами шуровали рыжие зверьки с серебристыми хвостами — рататоски, как обозвал их Палыч из Настиного дома, — деловито таскали что-то блестящее в дупло.

— Дим, — сказал я негромко, как будто между делом, — можно вопрос?

Он покосился на меня настороженно — за последние дни его уже задолбали просьбами «а покажи, как ты в темноте видишь».

— Ну.

— Когда у тебя тёмное зрение включается — ты как это делаешь? Напрягаешься? Концентрируешься?

Он помолчал, подбирая слова — видно было, что раньше его об этом спрашивали только в стиле «а ну покажи фокус», и нормального разговора о способности у него ещё ни с кем не было.

— Наоборот, — сказал он наконец. — Сначала я думал, что надо прям зажмуриться и сосредоточиться, типа включить. Но оно так не работает. Чем сильнее давишь — тем хуже. Надо расфокусировать обычное зрение, перестать пытаться видеть — и зрение само включается. Как автофокус на камере — когда перестаёшь жать кнопку, оно само наводится.

Автофокус. Я прокрутил это в голове — перестать давить, отпустить, расслабить. Всё, что я делал в душевой, когда тянулся к шарику, было ровно наоборот.

— А ещё какие-нибудь ощущения есть? — спросил я осторожно. — Ну, необычные. Которых раньше не было.

Димон прищурился, как будто прикидывал, стоит ли говорить, — и машинально потёр грудь. Я понял что попал.

— Не знаю, — сказал он медленно. — Вот тут, — постучал в районе солнечного сплетения. — Когда зрение включается, как будто теплеет. А потом гаснет, но совсем не пропадает. Может, ерунда.

Шарик. У него тоже. Значит, это общее для всех пробуждённых — тёплая точка внутри, которая связана со способностью.

— Интересно, — сказал я. — Слушай, а ты с другими пробуждёнными разговаривал? С Ленкой, с тем парнем, который слышит через стены? Может, у них тоже что-то похожее.

— Не, — Димон покачал головой. — Я вообще ни с кем про это не разговаривал. Ты первый спросил.

— Зря. Надо бы собраться, обменяться наблюдениями. У Костяна вон тетрадка про растения, а про способности никто ничего не записывает. Вслепую ковыряемся.

Димон оживился — в сонных глазах появился блеск, которого я раньше у него не видел.

— Я мог бы, — сказал он. — Ну, поспрашивать, записать. У кого что, как работает, при каких условиях.

— Вот и займись, — сказал я. — Костян каталогизирует растения, а ты — способности.

Он усмехнулся — впервые за весь разговор, криво, одним уголком рта, но усмехнулся.

— Ладно, — сказал он. — Попробую.

Я хлопнул его по плечу и пошёл вниз. Если Димон возьмётся за это всерьёз — а по глазам было видно, что возьмётся, — через неделю у нас будет картина, которую одному мне не собрать.

На лестнице между третьим и вторым столкнулся с Волчком — тот нёсся наверх с двумя кружками в руках, на каждой по пакетику чая, и вид у него был такой деловитый и сосредоточенный, будто он выполнял задание государственной важности.

— Две кружки? — спросил я.

Лёха покраснел. Мгновенно, от шеи до ушей, как только он умел.

— Маринке несу, — буркнул он, не останавливаясь. — Она на дежурстве.

Я молча посмотрел на кружки, потом на него. Лёха проследил мой взгляд, покраснел ещё гуще и сказал:

— Щука, иди в жопу, — и понёс чай наверх.

Я смотрел ему вслед и усмехался. Посреди всего этого — тварей за окном, расписаний Савельева, мёртвых телефонов и вёдер с водой вместо водопровода — Волчок заваривает чай девчонке с пушняком по имени Барсик и краснеет как первоклассник. Нормальная жизнь, которая продолжается вопреки всему, и от этого на душе делалось чуть теплее, хотя признаваться в этом вслух я бы не стал даже под пытками.

На кухне встретил Ленку — ту самую, что умела двигать посуду. Она мыла посуду в оцинкованной ванне, которую притащили из хозблока и поставили на кухне вместо раковины. Водопровод сдох ещё на прошлой неделе, воду таскали из колодцев в частном секторе, кипятили на огневике и разливали по вёдрам — на каждом маркером: «пить», «техн.», «мытьё». Ленка выглядела так, как выглядят люди после третьей бессонной ночи подряд: серое лицо, круги под глазами, движения замедленные. С тех пор как при всех двинулась тарелка, она ходила затравленная, сжимая руки в кулаки и стараясь ничего не трогать без нужды, как будто её собственные ладони стали чужими и опасными.

Я налил кипятку и заварил чай. Настоящий уже давно закончился, но Костян приспособился сушить какую-то особую травку, что неплохо его заменяла. Ленка покосилась, но ничего не сказала. Минуту сидели молча.

— Как спалось? — спросил я.

— Хреново, — сказала она. Коротко, без подробностей.

Я помолчал, отпил чай.

— С Димоном сейчас разговаривал, — сказал я, глядя в кружку. — Про его зрение. Говорит, у него хуже получается, когда он пытается сосредоточиться. А когда расслабляется и перестаёт стараться — включается само.

Ленка промолчала, но руки замерли над ванной. Потом она медленно вытерла ладони о штаны, села на табуретку напротив и долго смотрела на свои пальцы.

— Я боюсь, — сказала она тихо. — Что если оно опять само включится. Ночью, или когда психану. Вдруг кому-нибудь наврежу. — Помолчала и добавила:

— Тарелка тогда... я ведь её не толкала. Я разозлилась, хлопнула по столу, и меня как будто накрыло волной — горячей, изнутри. И тарелка поехала.

Я кивнул и промолчал — добавлять ничего не требовалось, она сама связала Димона и свою тарелку в одну картинку.

— Получается, если научиться это контролировать... — она не закончила, но по глазам было видно, что мысль зацепилась.

— Поговори с Димоном, — сказал я. — Он как раз собирается расспросить всех пробуждённых — у кого что, как работает. Может, вместе разберётесь быстрее, чем поодиночке.

Она посмотрела на меня — долго, оценивающе. Потом кивнула, коротко, и вернулась к посуде. Руки у неё по-прежнему подрагивали, но плечи чуть расправились, и это уже было что-то.

Я допил чай и ушёл, оставив её думать.

Два разговора за утро, и картинка начала складываться. У Димона тепло в груди, у Ленки — горячая волна изнутри перед тем, как тарелка поехала. Шарик — общий для пробуждённых, это уже понятно. И ещё одно: Димон говорил, что его зрение включается, когда он перестаёт стараться. Ленку накрыло, когда она психанула и потеряла контроль. В обоих случаях способность срабатывала сама — когда человек переставал себя сдерживать.

А я последние три дня сидел на кровати и тянулся к шарику — сжимал, давил, пытался выжать из него отклик, как будто если надавить посильнее, он откликнется. Напрягался до боли в висках, задерживал дыхание, зажмуривался — и каждый раз получал тишину. Шарик молчал, тёплый и равнодушный, и я злился на него, как на кнопку, которая отказывается работать. А может, дело было в том, что я всё это время жал на кнопку, которую надо было отпустить. Может, поэтому Откат срабатывал только в моменты, когда мне было не до контроля, — когда фура неслась в лицо, когда козырёк падал на голову, когда тварь летела в горло. В те секунды я не пытался ничего сделать, мне было просто страшно, и тело действовало само. Мозг отключался — и шарик просыпался.

Если это правда, то задача стояла дурацкая и почти невыполнимая: научиться отпускать контроль по собственному желанию, в нужный момент, посреди боя. Звучало примерно как «засни по команде» или «перестань думать о белой обезьяне». Но хотя бы направление теперь было понятно, и это уже больше, чем у меня было утром.

Додумать не дали — в дверь постучал парень-дежурный и сказал, что Савельев собирает народ в вестибюле.

Внизу уже толпились человек пятьдесят. Савельев что-то объяснял группе у стены — мужики из новеньких, бабки, пара студентов, — и я, пока протискивался ближе, обратил внимание, как быстро они соглашаются: Савельев ещё не договорил фразу, а головы уже кивают. Давление. Он пользовался им при каждом собрании, может, даже не осознавая, и на обычных людях оно работало безотказно.

Пробуждённые же стояли отдельно — кто где, россыпью. Димон — у лестницы, со своим вечно сонным лицом. Парень с усиленным слухом — у окна, подальше от толпы. Ленка — в дверях кухни. Каждый сам по себе, и никто из них не кивал с тем бездумным послушанием, которое я видел у остальных. Додумать не успел — Савельев перешёл к делу.

— Еда заканчивается, — повысив голос, сказал Савельев. — Триста с лишним человек, запасы тают. Охота кормит, но мало. Сегодня отправляем три группы, дальше, чем ходили раньше. Слушайте.

Достал листок и начал зачитывать:

— Первая группа — старший Фёдоров, с ним Петренко, Зубова и Самойлов. Идёте к промзоне, через пустырь за ангарами. Вторая — старший Михеев, с ним Рогов, Касимова и Дьяков. Вам к складам за железной дорогой, через Октябрьскую и дворы за школой. Там продуктовая база, может, что-то осталось. Третья — старший Кравцов, с ним Щукин, Волков и Маркова. Частный сектор, через пустырь на юг. Без добычи не возвращайтесь, народ кормить надо.

Народ зашевелился, начали расходиться. Мы с Волчком стояли у стены и переглядывались — Кравцов, Маркова. Своих однокурсников мы знали по фамилиям, но за последние дни в общагу набилось столько народу со стороны, что половину лиц я видел впервые, и фамилии из савельевского списка ни о чём не говорили. Пока мы озирались, пытаясь сообразить, кто есть кто, к нам подошёл Степаныч, тот самый охотник, с которым мы ходили за одолень-травой, и спросил:

— Ну что, ребятки, со мной идёте?

Оказалось, Кравцов — это его фамилия, я-то знал его только как Степаныча. Следом подошла Яна, и до меня дошло, что Маркова из савельевского списка — это она, просто я за всё время ни разу не слышал её фамилию.

Разошлись собираться. Я поднялся за рюкзаком, проверил ПМ — в магазине оставалось четыре патрона, и это были последние. За три дня охоты мы с Волчком расстреляли почти всё, что сняли с мёртвых ментов, и пополнить было неоткуда. Волчок кидал в рюкзак пустые пакеты и верёвку — мало ли что найдём, может, в частном секторе ещё остались нетронутые погреба или сараи с запасами.

У двери, перед самым выходом, я увидел Маринку. Она стояла в стороне, ждала — и когда Волчок проходил мимо, шагнула к нему и сказала что-то тихо, в самое ухо. Я не расслышал — да и не пытался. Волчок кивнул, уши налились красным, и он буркнул что-то в ответ, глядя в пол. Маринка отступила, прижимая к груди Барсика — пушняк свернулся клубком у неё на ладонях и жмурился.

Мы вышли из общаги, следом — Яна, с рюкзаком на одном плече, без оружия, спокойная, как всегда. Степаныч ждал снаружи, у забора — свой обрез он сменил на видавшую виды двустволку, с потёртым прикладом и примотанным изолентой ремнём. Для охоты она годилась лучше. Он оглядел нашу четвёрку, задержал взгляд на Яне — девчонка без оружия, в кроссовках, — но промолчал и только спросил:

— Готовы?

— Ага, — ответил я за всех.

Вышли через пустырь к промзоне. За три дня чужого в городе стало ещё больше — серебристая трава затянула дворы сплошным ковром, между панельками поднялись новые угольные дубы, приземистые и чёрные. На крыше общаги, когда я обернулся, сидели три ворона — крупные, с золотистой радужкой, неподвижные как статуи. Смотрели вслед. Костян утром за завтраком рассказывал, что один из них кивнул ему в ответ на «привет». Народ нервно посмеялся.

Шли цепочкой — Степаныч первый, за ним Яна, потом Волчок, я замыкал. За промзоной свернули к частному сектору — заборы, калитки, огороды, заросшие серебристой травой по пояс. Дома стояли тихие — где-то двери распахнуты, где-то заколочены наглухо.

Степаныч заметил движение в зарослях у забора — вскинул двустволку, прицелился. Щёлкнул курком. Осечка. Зверёк — мелкий, бурый, похожий на зайца с короткими рогами — метнулся из кустов и исчез за сараем.

— Твою мать, — сказал Степаныч, переломил ружьё и осмотрел патрон. — Третья осечка за неделю. Патроны дерьмовые пошли, что ли.

Волчок, кстати, утром жаловался, что зажигалка сдохла — уже вторая за неделю. И генератор позавчера заглох посреди работы, потом сам завёлся.

Мы прошли ещё с полчаса, обшаривая дворы и сараи — нашли пару банок закаток в одном погребе, мешок картошки в другом, уже проросшей, но съедобной. На окраине частного сектора, у длинного бетонного забора, Степаныч заметил свежие следы — глубокие, раздвоенные, явно от чего-то крупного и парнокопытного. Мы двинулись по ним, и минут через десять Степаныч поднял руку — стой. Впереди, за покосившимся сараем, в бывшем огороде, рылся вепрь. Здоровый, чёрный, с клыками — такой же, как тот, которого я завалил из ПМ на прошлой неделе. Ветер дул от него к нам, и это нас спасло — зверь не учуял. Степаныч жестом показал: обходим слева, я стреляю первым. Мы растянулись вдоль забора, пригнувшись, стараясь не шуршать. Степаныч прицелился и выстрелил. Вепрь дёрнулся, заревел и ломанулся в нашу сторону — прямо на нас. Я выхватил ПМ и дважды нажал на спусковой крючок — первый раз отдача привычно толкнула руку, второй раз спуск щёлкнул впустую. Осечка. Вепрь пробежал ещё метров пять, шатаясь, и Волчок, стоявший ближе всех, выстрелил ему в бок почти в упор. Вепрь ткнулся рылом в землю и затих.

— Килограммов на двести потянет, — сказал Степаныч, осматривая тушу. — Вчетвером за раз не утащим. Разделаем, часть возьмём, остальное заныкаем.

Я прислушался к себе — шарик в груди не изменился. Вепрь мёртв, но добил его Волчок, я только ранил. Значит, рост идёт только от собственного убийства? Пока ещё рано делать выводы.

Разделка заняла часа три, если не больше. Степаныч руководил — показывал, где резать, как снимать шкуру, как отделять окорока от туши, ворчал на нас, когда мы что-то делали криво, и терпеливо поправлял. Мы с Волчком учились на ходу, перемазались по локоть в крови, ножи тупились, руки скользили, и я думал, что в прошлой жизни максимум, что я разделывал, — это курицу из магазина, и то не всегда удачно. Яна работала молча и уверенно — резала точно, ловко орудовала ножом, ни одного лишнего движения. Степаныч покосился на неё, хмыкнул, но ничего не сказал.

Солнце перевалило через зенит и начало сползать к крышам. Разделанного мяса вышло килограммов сто тридцать — кости, шкуру и потроха оставили на месте. Мы с мужиками набили рюкзаки килограммов по тридцать на глаз, Яне положили поменьше, остальное со Степанычем перетаскал в подвал ближайшего дома, завалили дверь досками и обложили пучками одолень-травы — от тварей должно отпугнуть хотя бы на сутки.

— Завтра вернёмся за остальным, — сказал он, вытирая нож о траву.

Мы как раз затягивали рюкзаки, когда из зарослей за сараем послышалось шипение.

Из зарослей выбралась тварь, которую я раньше не видел. Размером с крупного волка, но сложена иначе — массивное тело на мощных лапах, рыжевато-бурая шерсть, и морда, от которой по спине прошёл холодок: широкая, с тремя рядами зубов, как у акулы, а из-за ушей торчали костяные выросты, похожие на рога. Хвост длинный, гибкий, с костяным жалом на конце — тёмным, блестящим, как обсидиан. Двигалась неторопливо, принюхиваясь, и мелкие жёлтые глаза перебегали с одного из нас на другого, оценивая, как будто определяясь с порядком блюд в сегодняшнем обеде.

Степаныч схватил двустволку — она стояла прислонённая к забору, в полушаге от него — и нажал спуск. Щелчок. Осечка. Второй ствол — щелчок. Ещё одна.

— Твою мать, — ругнулся он, и этого хватило — зверюга кинулась на него. Дёрнулся в сторону, но не хватило полшага — зверюга пронеслась мимо, и когти передней лапы вспороли ему предплечье сквозь куртку, длинно, от локтя почти до запястья. Охотник упал, ружьё отлетело в траву, из рукава потекло красным. Волчок выдернул монтировку из лямки рюкзака и кинулся на перехват — но зверюга, не оборачиваясь, хлестнула хвостом. Костяное жало по касательной ударило Лёху в рёбра слева и отшвырнуло к столбу забора. Он сполз на землю, хватая ртом воздух. Степаныч сидел у забора, зажимая руку, Лёха корчился у столба — за несколько секунд мы остались вдвоём против этого монстра.

Яна оказалась рядом раньше, чем я успел сообразить, откуда она взялась. В руках у неё были два ножа с тёмными, хищно изогнутыми лезвиями. Где она их прятала всё это время — понятия не имею, секунду назад руки были пустые. Зверюга кинулась на неё, но Яна ушла перекатом, легко и точно, как человек, который отработал это движение тысячи раз, вскочила на ноги сбоку от твари и полоснула ножом по морде. Зверюга отдёрнулась и зашипела, на шерсти осталась тёмная полоса.

Я выхватил ПМ и всадил пулю зверюге в бок. Она дёрнулась, мотнула башкой, но даже не замедлилась — девять миллиметров против такой туши были как дробина против кабана. Затвор щёлкнул в заднем положении, патронов больше нет. Я стоял с пустым пистолетом в руке и смотрел, как Яна танцует вокруг твари — кружит, не давая себя задеть, и в нужные моменты наносит короткие удары ножами, точные и расчётливые. А я стоял столбом, и в голове не было ни одной мысли. Оружия нет, чем помочь — непонятно, и пока Яна в одиночку держала тварь, я стоял и смотрел, как баран на новые ворота.

В какой-то момент Яна поскользнулась на мокрой от крови траве — на секунду потеряла равновесие, и этой секунды зверюге хватило. Крутанулась всем телом и ударила хвостом. Костяное жало вошло Яне в грудь, пробив куртку насквозь. Яна посмотрела вниз — на тёмное остриё, торчащее из-под рёбер, — и медленно осела на землю. Ножи выпали из пальцев.

Нет.

Только не это. Так не должно быть. Это можно изменить. Это нужно изменить.

Откат.

Слово вспыхнуло в голове — и шарик в груди откликнулся. Впервые — по моей воле. Яна не умрёт. Я это исправлю.

Покалывание в висках — знакомое, острое. Мир дёрнулся назад, криво, рывком, со скрежетом, от которого заломило зубы, — и я снова стоял там, где стоял секунд десять назад. Яна кружила вокруг зверюги — живая, целая, удар хвостом ещё не случился, ножи в руках. А я снова стоял с бесполезным пистолетом в руке, только теперь знал, что будет дальше.

Взгляд зацепился за монтировку у ног Волчка. Отбросив бесполезный ствол, схватил её и рванулся к монстру. В голове крутилась только одна мысль — не дать случиться тому, что я видел. Яна должна жить. Больше ни о чём не думая, я со всего маху воткнул железку куда-то в район головы зверя. Железо вошло глубоко, до упора. Повезло — попал прямо в жёлтый глаз. Зверюга рухнула на бок, забилась, заскребла лапами по земле и затихла.

Тишина.

Я стоял, привалившись к забору, и мир плыл перед глазами. Голова раскалывалась, руки тряслись так, что монтировка выскользнула и упала в траву. Но первая мысль была: получилось. Откат сработал, и Яна жива.

Шарик в груди пульсировал горячо, жарче, чем когда-либо, — но сейчас было не до него.

Яна убрала ножи куда-то под куртку и присела рядом со Степанычем — тот сидел бледный, зажимая предплечье, кровь сочилась между пальцев. Я пересилил себя, оттолкнулся от забора и пошёл к Волчку. Ноги были ватные, голова гудела, но идти мог.

Лёха сидел у столба и щупал рёбра с левой стороны, морщась.

— Ты как? — спросил я, присев рядом.

— Зашибись, — выдавил он, держась за рёбра. — Вообще лучший день в моей жизни. Сначала три часа ковыряюсь в кабаньих кишках, потом меня бьёт хвостом какая-то хрень из учебника по криптозоологии. Сам как?

— Бывало и хуже. Правда, не помню когда.

— Главное, что эта сука сдохла, — сказал Лёха, скривившись от боли в рёбрах. — И что мясо цело. Мясо же цело?

Я оглянулся — рюкзаки валялись у забора, один раскрылся, пакеты вывалились в траву, но вроде всё на месте.

— Цело.

— Ну и слава богу. А то я бы обиделся — три часа ковырялся в кишках, а потом всё коту под хвост. Тут подошла Яна. Степаныч за её спиной уже разглядывал перевязанную руку — порез был длинный, от локтя почти до запястья, но Яна намазала его мазью Костяна и замотала бинтом, и мазь уже начинала работать.

Яна присела рядом с Волчком, ощупала ему бок — быстро, уверенно.

— Перелома нет, ушиб, — сказала она и протянула ему банку с мазью. — На, намажь рёбра. Поможет.

Лёха взял банку, посмотрел на неё, потом на Яну, и выдал:

— Слушай, а может поможешь намазать? Я вообще-то предпочитаю, чтобы за мной девушки ухаживали, а тут как раз повод.

Яна фыркнула и отвернулась. Волчок заржал и тут же скрючился от боли.

— Ай, не смешите, больно же, — простонал он, задирая футболку.

Степаныч усмехнулся. Мазь работала быстро, он уже сжимал и разжимал кулак, и пальцы слушались.

— Посидим тут минут двадцать, — сказала Яна. — Дадим мази привести их в норму.

Я добрёл до сарая и сел на перевёрнутый ящик у стены — ноги не держали, голова гудела. Степаныч лежал у забора с перевязанной рукой, Лёха сидел у столба, куда его отбросило, и мазал рёбра, тихо матерясь. Яна убедилась, что оба в порядке, и села рядом.

Сидели молча. Потом Яна сказала, глядя на дохлую тварь:

— Мантикора.

— Что?

— Эта зверюга называется мантикора. Древнеперсидский миф — людоед с тройным рядом зубов и ядовитым жалом на хвосте.

Я посмотрел на неё, но ничего не сказал. Помолчали ещё.

— Ян, — спросил я. — Где ты так научилась драться? И что за ножи? Ты их всё время с собой носишь?

Она долго молчала, глядя на свои руки.

— Учили, — сказала она тихо. — Давно. И ножи оттуда же. — Помолчала и добавила, ещё тише: — Когда-нибудь расскажу, Артём. Сейчас не могу.

Я кивнул и не стал давить. Мы сидели рядом, и в какой-то момент её плечо коснулось моего — легко, мимоходом, может, случайно. Она не отодвинулась. Я тоже. Так и сидели, пока солнце ползло к крышам, и молчание между нами было тёплым и спокойным, и мне не хотелось, чтобы эти минуты заканчивались.

Но всё хорошее когда-нибудь заканчивается. Через какое-то время Степаныч размотал бинт и присвистнул — порез стянулся, края розовые, свежие. Рука работала. Лёха поднялся, рёбра болели, но идти мог. Часть мяса из его рюкзака мы со Степанычем раскидали между собой, чтобы Лёхе было полегче.

Пошли обратно тем же маршрутом — через частный сектор, мимо промзоны, к общаге. Солнце уже садилось, тени вытянулись через всю улицу, рюкзаки давили на плечи, и последние полчаса дороги мы шли молча, каждый в своих мыслях. Степаныч шагал впереди, придерживая раненую руку, Лёха плёлся рядом со мной, покряхтывая на каждом шаге, Яна шла позади, тихая и собранная.

Общага встретила нас шумом и запахом каши. Мы ввалились с рюкзаками, тяжёлые, грязные, в засохшей крови — своей и чужой. В общаге было не до нас — мы это поняли сразу, как вошли. В вестибюле толпился народ, все сгрудились вокруг кого-то, и голоса были тревожные, громкие. Мы скинули рюкзаки у стены и протиснулись ближе. Посреди вестибюля на полу сидел Рогов из второй группы — в крови, с рассечённым лбом. Кто-то перевязывал ему голову, а он смотрел перед собой мутными глазами и мелко трясся.

Маринка увидела Волчка в толпе и кинулась к нему, обхватила за шею — Лёха скривился и зашипел сквозь зубы. Маринка отскочила, прижала ладони ко рту.

— Что? Что с тобой?

— Рёбра, — выдавил Лёха, криво улыбаясь. — Ерунда, ушиб. Ты только больше так не обнимай, а то я сдохну от нежности раньше, чем от тварей.

У девчонки навернулись слёзы, а Лёха посмотрел на неё так, что мне стало неловко, и я отвернулся.

— Что тут происходит? — спросил Степаныч у старшего первой группы, который тоже стоял рядом.

Тот кивнул на Рогова:

— Их вторую группу разнесли. Люди, с обрезами и ножами. Рогов один вернулся, остальных... — он замолчал.

Рогов раскачивался и бормотал тихо, явно повторяя всё это уже не в первый раз:

— Там люди... с крестами... амулеты из костей... Михеева сразу, в грудь... упал и всё... Лену схватили, она кричала... я через забор... Хорёк побежал в другую сторону... не знаю, где он...

Он поднял ладонь, замотанную чьей-то футболкой, — из-под тряпки проступало тёмное.

Фёдоров, старший первой группы, увидел, что мы ничего не понимаем, и рассказал коротко, по делу — Рогов пришёл с полчаса назад, и народ уже более-менее разобрался, что произошло. Вторая группа дошла до дворов за школой — через Октябрьскую, по маршруту, который Савельев зачитывал утром. В тех самых дворах, где мы с Волчком на прошлой неделе видели кресты с телами, засела секта — те самые, с амулетами и надписями про грешников. Только теперь их стало больше, и они обросли оружием — обрезы, ножи, топоры, дозорные на крышах, перекрытые проходы. Напали сразу, Михеева убили на месте, Лену Касимову — утащили, Хорёк, это Дьяков — побежал куда-то, что с ним случилось, никто не знал. Рогов перемахнул через забор и добрался до общаги один.

Пока Фёдоров рассказывал, вокруг спорили. Мужик в камуфляже, один из новеньких, сказал громко:

— Надо собраться и пойти туда. Они девчонку утащили, мы что, сидеть будем?

— Ночью? В темноте? К вооружённым психам? — огрызнулся кто-то. — Ещё людей положить хочешь?

— А днём они её отпустят, думаешь?

— А Рогов-то чего один пришёл? — спросил кто-то из задних рядов, негромко, но все услышали. — Своих бросил и убежал?

Рогов на полу дёрнулся, поднял голову, и лицо у него стало белым.

— Я не бросал, — сказал он хрипло. — Михеев уже мёртвый лежал, Лену утащили, я...

— Ладно, хватит, — оборвал Фёдоров. — Парень еле добрался, а вы тут.

Народ разбился на кучки, спорили между собой — и я слышал обрывки: «а чего он один-то пришёл», «своих бросил», «а что ему, помирать надо было?».

Савельев стоял у стены и молчал. Это он утром составлял маршруты, он отправил вторую группу через те дворы. Вслух ему пока никто этого не предъявил, но по тому, как он вцепился в тетрадку побелевшими пальцами, было видно — сам всё понимает.

Ближе к ночи суматоха улеглась, но тишина была нехорошая — все думали об одном. Рогова уложили, перевязали нормально, напоили чаем. Маринка увела Волчка на кухню и сидела рядом, пока он ел. Когда я проходил мимо, Лёха посмотрел на меня с выражением «только попробуй что-нибудь сказать», и я молча прошёл дальше.

На лестнице достал телефон — два процента, палочка связи мигает. Набрал Дашу. Гудки, один, другой, третий — тишина. Палочка погасла, экран потемнел. Я постоял с мёртвым телефоном в руке и убрал его в карман.

Лёг на кровать. Волчок уже дремал на своей половине, осторожно дыша, чтобы не тревожить рёбра. За окном гудели деревья, привычный ночной фон, к которому давно притерпелись. Шарик в груди пульсировал мягко — подрос после мантикоры, и я чувствовал его отчётливее, чем раньше. "Сегодня Откат впервые сработал по моей воле", — с этой мыслью я начал проваливаться в сон, из которого меня выдернули грохот и крики.

_____

От автора: Мало экшена? Его есть у меня! Следующая глава прям масштабные боевки для любителей подобного.

Глава 14. Первая кровь

Меня вышибло из сна грохотом снизу. На первом этаже кто-то ломал дверь — шёл долгий хруст дерева, потом тяжёлый удар о пол, когда створка наконец упала внутрь. И почти сразу — женский крик, высокий, оборвавшийся на середине. И мужской голос, хриплый: «Они внутри!»

Я скинул одеяло, сел, спустил ноги на холодный пол. В комнате было темно, банка со светомхом на тумбочке еле вытягивала из мрака уже поднявшегося Волчка — он стоял у своей кровати с монтировкой в руке и шальными глазами озирался по сторонам. Монтировку он с той ночи, когда мы разгружали склад, клал на пол у изголовья, и сейчас она была в руке раньше, чем он сам сообразил, где находится.

— Щука, — голос у него спросонья был хриплый и глухой. — Чё там, бля?

Из коридора доносился топот множества ног, перемежающийся глухими ударами о стены. Где-то внизу звенело стекло, гремело железо, били чем-то тяжёлым, кричали сразу в несколько голосов. Кто-то заорал «закрывай дверь, закрывай!» — и осёкся на полуслове.

Я сунул ноги в кроссовки и рванул дверь. Волчок вылетел следом, с монтировкой в обеих руках. В коридоре второго этажа банки со светомхом на подоконниках давали ровно столько света, чтобы различать силуэты. Силуэтов сейчас было слишком много. По всему коридору хлопали двери — из комнат высовывались заспанные, полуголые, в майках и трусах, кто-то уже с ножом или с ножкой от табуретки в руке. «Что там? Что там происходит?» — летело со всех сторон и обрывалось, когда снизу долетал очередной крик. Люди бежали от лестницы нам навстречу, задевали стены плечами, спотыкались, толкали друг друга в спины. Кто-то вопил «не ходите вниз, не ходите вниз!», кто-то выл без слов, кто-то волок за руку ребёнка в пижаме, и ребёнок плакал на ходу, не поспевая ногами. Часть дверей тут же захлопывалась обратно, щёлкали замки — люди решали, что надёжнее запереться у себя и переждать.

На стене, рядом с пожарным щитом, висел багор — длинный, ржавый, с крюком на конце, из тех, что вешают в зданиях по нормам пожарной безопасности и никогда не снимают, потому что никто не верит, что он когда-нибудь понадобится. Я сорвал его с крючков одним движением. Полтора метра, тяжёлый, крюк загнутый и острый. В качестве оружия — самое то.

По коридору, разрезая встречный поток, к нам пробивался Димон. Бледный, глаза шальные, дышал тяжело. В такой темноте он видел лучше многих других.

— Сколько? — спросил я.

— Много. Штук десять, может, больше, — выдохнул он, хватаясь свободной рукой за стену. — Здоровые, с крупного волка каждая, только плотнее. Шерсть чёрная, матовая, глаза жёлтые. Снесли баррикаду в столовой с первого удара, будто её там и не было. На первом уже штук пять или шесть, остальные ещё во дворе, лезут через окна. Рычат так, что у меня в груди всё дрожит, Щука.

С первого этажа донёсся ещё один крик. И ещё. Потом стало тихо, и в этой тишине было отчётливо слышно, как по кафелю ступеней стучат когти.

— Димон, держись сзади, — сказал я, перехватывая багор поудобнее. — Смотри и кричи, откуда лезут.

Он кивнул. Я обхватил багор двумя руками и пошёл первым — к лестнице, против потока, который всё ещё выносил людей наверх. Встречные сами сторонились, увидев длинную железную дуру у меня в руках. Волчок держался за мной с монтировкой, Димон — сразу за ним, заглядывая нам через плечи в темноту лестничного пролёта.

На площадке между первым и вторым этажами отход толпы прикрывали двое. Один — здоровый, босой мужик в майке и спортивных штанах — целился из обреза куда-то вниз и орал пробегавшим мимо: «Вверх, вверх, быстро!». Лицо знакомое, пару раз видел его в столовой. Второй, долговязый парень, развернулся к ступеням со штыковой лопатой наперевес и пропускал последних между собой и перилами — это были уже остатки, снизу за ними никого живого больше не бежало.

Мужик с обрезом нажал на спуск — щелчок. Ещё раз — снова щелчок.

— Да твою ж! — рявкнул он.

Мы с Волчком успели добежать до них и увидеть, в кого он пытался выстрелить. В проёме лестничной двери первого этажа виднелась широченная морда зверя — жёлтые глаза, оскаленная окровавленная пасть. Монстр был раза в два крупнее обычного волка, и от волка в нём оставалось только внешнее сходство. Мощные лапы, толстая чёрная шея, массивная холка. Волчара пригнул голову, протиснулся в лестничный проём и двинулся по ступеням вверх — когти с металлическим звуком заскрежетали по кафелю лестницы.

Детина с обрезом понял, что толку от оружия больше не будет, размахнулся и швырнул его вниз — прямо в морду зверюге.

— Получи, падла! — рявкнул он.

Я перехватил багор двумя руками и направил остриём на приближающегося монстра. Волчок встал у меня за плечом с монтировкой наперевес.

Сзади послышался негромкий, напряжённый голос Димона:

— Он не один.

И действительно — за первым зверем в проём лестничной двери уже втискивалась вторая чёрная морда.

Первая тварь прыгнула. Присела на задних лапах, коротко пружиной распрямилась — и, за раз перелетев полпролёта, почти не коснувшись ступеней, оказалась прямо передо мной. Мгновение и на меня в упор смотрят два злобных жёлтых глаза.

Спасло меня то, что багор уже был выставлен остриём вперёд и обе руки я держал на древке. Волчара налетел всем весом. Остриё вошло ему глубоко в основание шеи, и через древко мне в ладони сразу ударила вся масса зверя. Толчок отшвырнул меня назад — спина впечаталась в противоположную стену, но это помогло мне удержаться на ногах.

Зверь не умер. Он бился на остриё всей тушей, с тяжёлым низким хрипом, и пытался достать меня передними лапами. Когти распороли мне рукав до локтя и только чудом не задели руку. Я сжимал древко так, что у меня побелели костяшки, а зверь всё ломился вперёд, норовя добраться до меня, и с каждым его рывком меня всё больше вжимало в стену.

— Волчок! — хрипло выдохнул я.

Лёха уже был рядом. Монтировка со свистом опустилась прямо на череп твари. Раздался мерзкий чавкающий звук и хруст. Друг ударил ещё раз, и ещё, с коротким рыком сквозь зубы, и на третьем ударе туша обмякла на острие багра, повисла на нём всей своей чёрной массой, и древко чуть не вырвало у меня из рук. С огромным трудом я выдернул своё оружие из туши противника.

— Ёпт, — нервно прошипел долговязый парень за моим плечом.

— Вторая! — коротко бросил Димон.

Я перехватил багор поудобнее и посмотрел вниз, на ступени. Второй зверь уже полностью оказался на площадке первого этажа и готовился к прыжку. На своего мёртвого сородича он не обращал никакого внимания. Жёлтые глаза горели неестественной злобой, а из пасти вырывался глухой рык, резонируя у меня где-то в районе живота.

Детина, у которого до этого был обрез, выхватил откуда-то из-за пояса штанов короткий кухонный нож и занял место слева от меня. Справа стоял Волчок, нервно помахивая монтировкой:

— Ну, — зло выдохнул он, — подходи, тварь!

Второй зверь, словно услышав его, прыгнул.

Только этот оказался умнее и прыгнул он не на меня, не желая напороться на багор, как его собрат. Коротким сильным толчком задних лап ушёл вбок — и метнулся прямо на детину с ножом.

Мужик успел только вскинуть руку с клинком перед собой. Тварь ударила его в грудь лапами и навалилась всей массой, сразу сломав наш строй. Человек упал на спину, зверь оказался сверху, целя раскрытой пастью прямо в горло. Но поверженный противник оказался не так прост и успел со всего маха всадить твари нож в горло.

Я попытался ткнуть остриём в бочину, но размахнуться толком не получилось. Удар вышел слишком слабым и даже не пробил шкуру. Навалившись на багор всем весом, я пытался проткнуть зверя, ну или хотя бы столкнуть её с мужика, но зараза была гораздо тяжелее меня. В это же время из-за моего правого плеча вылетела монтировка — Волчок уже сориентировался и нанёс свой коронный по черепу зверя.

Но, сдаётся мне, наши с ним усилия пропали втуне. Тварь уже была мертва. С перерезанным горлом долго не живут. Жив ли убивший её детина, вот в чём вопрос. Втроём с Лёхой и простоявшим все два боя за нашими спинами парнем мы общими усилиями столкнули труп с тела мужчины. Выглядел тот откровенно скверно. Вся грудь разворочена в мясо, но рёбра вроде не вскрыты. И главное — он дышал. Тяжело, с хрипами, но дышал. Волчок прикрикнул на парня с лопатой:

— Есть живица? Помоги ему, ну!

— Сейчас, — засуетился тот.

Я тронул Лёху за плечо и кивнул вниз, в сторону первого этажа. Он ещё раз зло зыркнул на обладателя лопаты и пошёл за мной.

Мы стали спускаться дальше. Я впереди с багром, Волчок за мной с монтировкой в обеих руках. Димон остался на площадке — в драке от него всё равно толку немного, а наверху он хоть присмотрит за раненым детиной. Долговязый парень там уже возился с пузырьком лечебной мази, который где-то успел раздобыть. Банки со светомхом, раньше расставленные по коридорам и лестницам, сейчас почти все были перевёрнуты или разбиты, и идти нам пришлось почти на ощупь.

Уже на нижнем пролёте я увидел, во что превратился наш вестибюль.

В неверном свете уцелевших светомоховых банок взгляд выхватывал ужасные картины как при покадровой съёмке. Перед самой лестницей, у её основания, валялось чьё-то растерзанное тело. Кому оно принадлежало, определить было затруднительно — настолько изувеченным оно было.

Чуть дальше, где раньше была кабинка вахтёра, которую превратили в баррикаду ещё задолго до сегодняшней ночи, были видны следы сражения. Огромная туша волка лежала возле разгромленной баррикады. Перед ней изломанной куклой лежал Степаныч. Его любимый обрез, которому он изменял с двустволкой только на охоте, валялся возле стены. Баррикада на месте вахты была порушена, кабинка вахтёра, где должен был сидеть дежурный, разворочена полностью.

Я медленно подошёл к телу, положив багор рядом, нагнулся проверить. Нет, тут уже ничем не поможешь. И Откат тут тоже бессилен. Если при использовании способности меня откатывает во времени, я опять окажусь на лестнице и никак не успею сюда, чтобы спасти Степаныча.

Лёха подошёл сзади и положил руку мне на плечо. Он тоже понимал, что мы ничем тут не сможем помочь.

Тут в районе баррикады послышался грохот, и что-то под ней завозилось. Правой рукой я машинально выхватил из-за пояса Степаныча его охотничий нож. Волчок пригнулся, и мы замерли, настороженно вглядываясь в ходившие ходуном развалины баррикад.

Обломки дрогнули ещё раз — и из-под них вырвалась чёрная морда. Тварь бросилась на меня прямо через тело охотника.

Искать на полу свой багор просто не оставалось времени. Толкнув Волчка в сторону, я развернулся на пятках, в падении убирая с линии прыжка своё тело. Успел буквально в последний момент — оскаленная пасть волчары уже проносилась мимо меня, обдавая зловонным дыханием. Тело действовало само, без явных приказов мозга. Думать было некогда, но моя правая рука с зажатым в ней охотничьим ножом Степаныча сама метнулась вперёд, вонзаясь зверю прямо в ухо.

Голова зверя мотнулась от удара, но направления её полёта не изменилось — уж слишком тяжёлой она была. Нож выдернуло у меня из руки, едва не сломав её. Но нам повезло — мой удар попал куда надо. Тварь, перелетев нас, кубарем прокатилась по полу, пока не замерла метрах в трёх.

Волчок медленно опустил монтировку и посмотрел на неподвижную тушу.

— Щука, ты где кунг-фу научился? — хриплым голосом спросил он.

— Да просто случайно получилось, — ответил я.

— Ну-ну. Так уж и быть, поверю.

Я хмыкнул и пошёл к туше. Наклонился, правой рукой выдернул нож из её головы. Клинок вышел с неприятным чавканьем. Обтёр его о шерсть зверя, сунул за пояс джинсов сзади. Поднял с пола свой багор.

— Пошли, — сказал я Волчку. — В столовой ещё кто-то дерётся.

Коридор до столовой оказался коротким. Мы с Волчком пробежали его на одном вдохе.

У входа я увидел всё сразу. Стёкла больших окон во двор были выбиты внутрь вместе с рамами. На полу валялись обломки столов, поломанные скамьи, битое стекло. У дальней стены лежал парень с рваной раной на животе — видимо, уже не жилец. Чуть в стороне, ловко уворачиваясь от прыжков двух монстров, танцевал силуэт с ножами. В нём угадывались очертания Яны. Ещё один волк зажал в угол между стеной и поваленным столом троих студентов. В одном из них я узнал Савельева с топором, двое других были мне мало знакомы. И то, что я заметил, мне совсем не понравилось. Несмотря на наличие топора, староста старался всё время оказаться за двумя своими напарниками. Те были вооружены лишь какими-то палками или обрезками труб — с такого расстояния разглядеть было сложно.

Не сговариваясь, мы бросились на помощь Яне. Волчок справа, я слева. Один из её противников отреагировал на наше движение и развернулся к нам. Это его, конечно, не спасло — наоборот: если изначально я целился багром в бок, то теперь остриё вошло прямо в раскрытую пасть. Инерции моего разгона и силы удара хватило, чтобы тварь просто снесло — правда, и багра я тоже лишился. Он вошёл в глотку так глубоко, что зацепился за что-то внутри крюком, и выдернуть его не было возможности.

Волчку повезло меньше. Оказалось, что была и четвёртая тварь, которую мы в спешке не заметили. Пока мы спешили на помощь девушке, она неожиданно выскочила из-под стола и сбила Лёху с ног. Тот успел перехватить монтировку и, зажав её за концы двумя руками, выставить навстречу летящему зверю, не дав челюстям сомкнуться на своём горле.

У меня из оружия остался только охотничий нож Степаныча. Яна пока вроде справлялась, поэтому я поспешил на выручку соседу. Мне не пришло в голову ничего лучше, чем просто прыгнуть твари на спину и начать лихорадочно наносить удары куда-то в район шеи. Три или пять ударов — мне сейчас было совсем не до подсчётов, — и тварь обмякла, навалившись всем весом на моего друга.

Не успел я скатиться с поверженного противника, как за спиной услышал утробное рычание. Резко обернувшись, замечаю, что положение Яны сильно ухудшилось. Пока она сражалась с оставшимся зверем, прямо за её спиной на подоконнике готовился к прыжку очередной монстр.

— Яна, сзади! — что было мочи закричал я. Она обернулась, и это стало её ошибкой.

Волчара, с которым она до этого успешно сражалась, не упустил момент и бросился ей на спину.

«Нет, только не так! — забилось в моём сознании. — Откат! Ну же!»

И сработало. Вот я снова скатываюсь с туши зверя, которую только что заколол ножом, вот вижу, как монстр готовится прыгнуть на Яну сзади с подоконника. Глаз цепляется за валяющийся рядом стул. Не думая — на размышления времени нет — хватаю и швыряю его. Нет, слишком далеко. Стул просто не долетает, и в следующее мгновение огромная туша приземляется на спину Яны, вминая её в пол.

«Ещё раз! — мысленно кричу я. — Надо по-другому! Откат!»

И мир снова дёргается. Снова я скатываюсь с тела побеждённого противника. В ушах звон, голова раскалывается, под носом что-то мокрое. Не обращая на всё это внимания, кричу:

— Яна, сзади! — и, схватив стул, метаю его в зверя, с которым она сражалась. Он ближе ко мне, и в этот раз всё происходит как надо. Яна оборачивается, успев выставить ножи и даже сместиться немного вбок, пропуская прыгнувшего монстра мимо и нанося два скользящих удара. Стул врезается в бок второго зверя, сбивая ему прыжок.

Удар Яны вышел отлично. Оба ножа распороли брюхо пролетающего мимо зверя, и тот приземлился боком, кувыркнувшись, и больше не поднялся. Только пятно чёрной крови начало расползаться под вывалившейся требухой.

Второй — тот, что я сбил стулом — оказался крепче. Такой туше лёгкий стул особого вреда нанести не мог. Он уже выбрал следующую цель — меня. А я в этот момент успел только подняться на четвереньки и совсем не был готов к его атаке. На Откат надежды тоже не было: предыдущий раз чуть не отправил меня в могилу, и я до сих пор ощущал его последствия в виде засевшей гвоздём в мозгу боли и юшки из носа.

Но Яна не сплоховала. Увидев, что зверь развернулся ко мне, она, как и я несколькими мгновениями ранее, запрыгнула ему на спину и с двух сторон обоими ножами перерезала ему глотку.

Сзади послышался шум — это Волчок наконец выбирался из-под туши, придавившей его. Перевернулся на бок, оттолкнулся от пола, встал на четвереньки. Лицо в чужой крови, в слюне, в собственном поту. Дышал хрипло.

— Жив? — коротко спросил я.

— Кажется, — ответил он. — Спасибо, Щука.

Я бросил взгляд в сторону угла, где раньше дрались Савельев с двумя студентами. Обстановка там тоже изменилась. Чёрная туша валялась поперёк опрокинутого ножками вверх стола. Один из студентов лежал у стены — растерзанная грудь, разорванное лицо. Второй — в двух метрах от него, на куче битого стекла, тоже не двигался. Над ними обоими стоял Савельев. Топор у него висел в опущенной руке, лезвие было в крови. Он смотрел на тушу монстра и не двигался. В глазах застыло нечитаемое выражение — он был явно не с нами.

Из-за разбитых окон столовой доносились крики и звуки боя. Мы втроём поспешили выглянуть наружу. По дороге я заметил первую поверженную тварь, из глотки которой всё ещё торчал мой багор. Обхватив его рукоятку обеими руками, с усилием враскачку освободил оружие.

За окном шёл бой. На удивление много наших оказалось снаружи. Вооружённые кто чем — лопатами, обрезками труб, топорами и прочим, что удалось найти, — они толпой сдерживали пятерых монстров, которые по очереди пытались раздёргать нестройные ряды людей.

Прямо на наших глазах одному зверю повезло. Он неожиданно бросился вперёд, схватил пастью за ногу отвлёкшегося на другого противника студента и, как пушинку, выволок из толпы. Участь парня была предрешена. Медлить было нельзя, и мы, не сговариваясь, полезли через разбитые окна на помощь людям.

Волчок среагировал первым. Наверно, дело было в том, что он первым разглядел в толпе внизу свою Маринку. Не раздумывая, перевалившись прямо через битое стекло подоконника, он спрыгнул вниз. Я рванул за ним. Приземлился не очень удачно — под ногу попал какой-то мусор, и я чуть было не растянулся во весь рост, но смог удержать равновесие и устоять на ногах. Рядом приземлилась Яна, настолько грациозно, как не у всякого гимнаста выйдет.

Лёха с монтировкой наперевес уже мчался в сторону тварей, крича что-то явно матерное. Мы поспешили за ним. Часть зверей сразу отвлеклась на нас, давая сражавшимся небольшую передышку. А дальше была свалка.

Я куда-то бил багром, от кого-то отмахивался, падал, снова вставал. Бой превратился в череду мелькающих кадров. Вот я с разгона втыкаю багор в бок твари, вот Волчок бьёт монтировкой по черепу другой… Яна танцует со своими ножами, и кровь тварей брызжет во все стороны. Вот незнакомый мужик лопатой, как топором, отсекает голову монстра, а вот кому-то не повезло, и он отлетает из схватки поломанной куклой…

Сколько всё это продолжалось, я бы не взялся сказать, но в какой-то момент противники резко закончились. Я стоял, бешено оглядываясь. Адреналин в моём теле заставлял двигаться дальше, но нужды в этом уже не было. И тут сквозь заложившую уши вату стали проступать звуки: чьи-то стоны, плач, хрипы. Я стоял, тяжело дыша, упёршись багром остриём в землю, и мутным взором осматривался вокруг.

Взгляд выхватил из толпы Волчка. Он стоял, прижимая к себе Маринку, которая безудержно рыдала у него на груди. Тут и там лежали тела — наши вперемешку с тушами тварей. Знакомые и незнакомые лица. Студенты и взрослые мужики. Самое страшное — что и девушки тоже. Какая-то женщина взахлёб рыдала над телом мужа или брата — не разглядеть. Кто-то немногим лучше мертвеца — лица бледные и осунувшиеся, тела перемазаны кровью и грязью, сил двигаться больше нет.

Кто-то стонал, баюкая полученные в бою раны, кто-то наспех пытался их перевязать кусками грязной одежды. Больше всего в память въелась картина: один из студентов, привалившись спиной к стене, тихо, не издавая ни звука, сосредоточенно пытался обеими руками запихнуть обратно вывалившиеся из распоротого живота внутренности.

Меня передёрнуло. Хватит стоять. Надо помочь тем, кому ещё можно помочь, иначе итоги этой ночи могут оказаться ещё печальнее. Отбросив в сторону багор, я поспешил к ближайшему парню, у которого рука была распорота от плеча и до самой ладони. Многие уцелевшие тоже поспешили на помощь пострадавшим. Люди, что во время боя скрывались в общаге, поняли, что всё закончилось, и выходили к нам, принося бинты, аптечки и сок живицы.

Стихийный лазарет плавно переместился в вестибюль. Того, кто не мог идти сам, перенесли на взявшихся откуда-то носилках. Кто-то собрал со всего первого этажа кровати и заставил ими весь вестибюль. Несмотря на усталость и шок, люди пытались помочь друг другу. Кто-то прямо тут же варил заживляющую мазь, кто-то перебинтовывал раненых — всем нашлось дело.

Не помню, в какой момент я отрубился. Просто вроде присел на минутку перевести дыхание, а открыл глаза, когда за окнами уже было светло. Суета с ранеными в вестибюле поутихла. Кто-то уже успел восстановить баррикаду на месте будки вахтёра. Кто-то позаботился о трупах — в коридорах их больше не было.

Несмотря на то, что произошло, кухня работала. Перевёрнутые столы уже вновь заняли свои места, уцелевшие стулья и лавки тоже. Но признаки случившегося были отчётливо видны. Мебели стало гораздо меньше, куски поломанной и не подлежащей восстановлению грудой были свалены в углу. Разбитые окна были заколочены чем придётся — обрезками досок и фанерой. А главное — люди. Все, кто находился на кухне, были явно в подавленном настроении. Не слышно было шуток, которые звучали тут раньше. Народ тихо переговаривался, что-то обсуждая маленькими группками.

Мне насыпали миску каши с тушёнкой, и я разместился в дальнем углу за поцарапанным столом. Почти сразу нарисовался Волчок. Получив такую же порцию, он примостился рядом со мной.

— Шестнадцать человек, — грустно сказал он. Его голос настолько не походил на привычный, что я поначалу пропустил эту фразу мимо ушей. Потом спохватился:

— Кто, кроме Степаныча?

— Из наших: Никитин с пятого курса. Ещё, помнишь, Оксанку, что на дизайнера училась? Витёк с братом… Остальных не знаю по именам. Много пришлых тоже.

Помолчали. Проглотив очередную ложку каши, Лёха продолжил:

— Много непонятного. Все говорят, что огнестрел не работал. Я-то свой ПМ в спешке в комнате забыл, но у кого ружья и обрезы были, говорят, что ни одного выстрела не получилось сделать.

— Ленка, — продолжил Волчок, — умудрилась метнуть в монстра кроватью, когда он прорвался к ним в комнату. Да так, что его вынесло аж в коридор. Соседки видели, рассказали Маринке, она — мне.

— А Костян?

— Костян жив. У него в подвале одну тварь забили арматурой втроём. Один из его помощников умер от ран уже после боя. Костян сейчас у себя, тоже не выходит.

Я кивнул. Получалось, что многих, кого я знал хотя бы в лицо, больше не было.

— И ещё, — сказал Волчок чуть тише. — Маринка про Тимоху рассказывала. Помнишь такого щупленького, с четвёртого, волейболист?

— Вроде помню.

— Они с ним столкнулись в коридоре, у её комнаты, когда тварь к ним туда полезла. И прямо при Маринке Тимка эту здоровенную тварь голыми руками отшвырнул. В стену впечатал, так что Маринка с соседками успели проскочить мимо и сбежать. Прикинь?

— А Маринка?

— С ней нормально. Со мной. — Волчок невесело усмехнулся. — Знаешь, она больше всего из-за пушняка своего убивалась. Думала, что его сожрали. А он, оказывается, всё это время под кроватью просидел, ни царапины. Сейчас сидит у Маринки на коленях и урчит как ни в чём не бывало.

После завтрака до собрания у меня было ещё несколько часов. Я не помню толком, чем занимался — кажется, помогал в лазарете, носил воду, придерживал кому-то ногу, пока перевязывали. Заживляющая мазь Костяна работала на удивление быстро: к обеду половина из тех, кто утром лежал в вестибюле, уже сидела или ходила, осторожно щупая повязки. По-настоящему тяжёлых осталось человек шесть. Один из них до обеда не дотянул — молодая девчонка с третьего этажа, которую тварь так располосовала когтями от груди до бедра, что мазь Костяна успевала затягивать кожу только сверху. А внутри у неё, по словам самого Костяна, было всё разорвано в кашу, и помочь там уже ничем было нельзя. Имени её я даже не знал. Когда её накрыли простынёй, кто-то рядом негромко выматерился, и больше ничего не сказали.

После обеда Савельев собрал в вестибюле всех, кто мог стоять или сидеть.

Я пришёл одним из последних. Выбрал место у дальней стены, у колонны, и привалился к ней спиной. Волчок стоял неподалёку, обнимая за плечи Маринку. А ко мне тихо подошла Яна и, ни слова не говоря, устроилась рядом, плечом к плечу. Её молчаливое присутствие как будто разогнало часть навалившихся проблем, и настроение само по себе поползло вверх.

Но тут я увидел Савельева. Он кардинальным образом отличался от того, которого я последний раз видел ночью в столовой. Староста стоял в центре вестибюля прямо, в чистой рубашке, ладонями опираясь на спинку стула перед собой. Лицо у него было бледным, под глазами синяки. Глаза при этом смотрели ясно, и голос, когда он начал говорить, шёл ровно — без срывов, без той студенческой неуверенности, которую я раньше у него слышал. Он явно обрёл уверенность в себе.

— Шестнадцать наших погибли этой ночью. Ещё одна скончалась сегодня от ран. Надо их похоронить по-человечески. Надеюсь, все понимают, что кладбище далеко и будет излишним риском организовывать туда экспедицию. Предлагаю провести церемонию тут и захоронить наших товарищей на заднем дворе общежития. Возражения?

В вестибюле стало совсем тихо. Кто-то тихо всхлипнул. Все всё понимали. Возражений не было.

— Теперь о том, почему не стреляли ружья, — продолжил Савельев и повернулся к Костяну. — Костян, тебе слово.

Костян поднялся со скамьи, на которой сидел. На лбу у него была свежая повязка, на плече — тоже. В руках он держал свой блокнот, исписанный мелким почерком.

— Я наблюдал последние дни, — начал он негромко. Все сразу замолчали, чтобы слышать. — Законы физики работают не так, как раньше. Электричество работало с перебоями, газ в зажигалках перестал гореть. Бензин тоже больше не воспламеняется — генератор встал намертво ещё вчера. Как оказалось, порох тоже перестал гореть. Я не знаю и не понимаю, почему так происходит, но это свершившийся факт. Огнестрел стал бесполезен.

В толпе послышался гул. Новость была шокирующей. Человечество уже давно и прочно привыкло считать огнестрельное оружие чуть ли не панацеей в любых конфликтах. А тут оно резко перестаёт работать. Чем теперь защищаться? Как охотиться?

— Тише, — спокойно сказал Савельев, и шум почти сразу стих. — Значит, нам надо переходить на холодное оружие. Полностью. И как можно быстрее. Есть кто-то, кто умеет его изготавливать?

— Я, — раздался незнакомый мне голос из задних рядов. — Приходилось работать с металлом, на токарном. Делал ножи на заказ.

Я обернулся. Стоял невысокий крепкий мужик лет сорока, с короткой щетиной и грубыми ладонями. Он продолжил:

— Знаю теорию и руками кое-что умею.

— Отлично, — сказал Савельев. — Сегодня же подумай и скажи, что тебе нужно для этого. Постараемся собрать и организовать. Нам кровь из носу нужно теперь новое оружие, если старое перестало работать.

Мужик кивнул и сел.

— Дальше, — продолжил Савельев. — Баррикаду у входа не просто восстанавливаем - усиливаем по максимуму. Окна первых этажей заколачиваем капитально, изнутри и снаружи. У каждой точки — по двое дежурных, смена четыре часа. Списки на дежурство составим после собрания.

Дальше обсудили ещё несколько рабочих моментов. Резко возросла потребность в тех, кто хоть как-то умел пользоваться копьями, луками и прочими подручными средствами. Запасов надолго не хватит, и вопрос с охотой встаёт всё острее. Внезапно выяснилось, что не всё так плохо. Руки подняли несколько человек: кто-то занимался в секции стрельбы из лука, у кого-то раньше был арбалет… Народ оживлялся, и собрание входило в конструктивную колею.

Я слушал и краем глаза смотрел на Савельева. Он говорил коротко, по делу, и люди слушали. Никто его не перебивал, никто не оспаривал. Я попытался вспомнить, как он говорил вчера утром, и не смог: тот Савельев был совсем другим человеком.

Яна рядом со мной молчала и тоже смотрела на Савельева. Потом, не поворачивая ко мне головы, тихо сказала:

— Заметил?

— Заметил, — ответил я так же тихо.

А вечером были похороны. Сил по-нормальному выкопать каждому отдельную могилу не хватило, поэтому решено было всех упокоить в братской. За пару часов трое мужиков из пришлых выкопали яму — не очень глубокую, но достаточно широкую, чтобы вместить семнадцать тел. Гробов тоже никто делать не стал. Мы столпились вокруг импровизированной могилы и смотрели, как в неё опускают завёрнутые в простыни и одеяла тела. На коленях перед ямой сидела и рыдала женщина, что потеряла мужа. У остальных погибших среди нас родственников не было, но были друзья и знакомые. Я стоял, поглаживая рукоятку ножа Степаныча, и на глаза сами собой наворачивались слёзы.

__________

От автора: Тяжеловато поддерживать темп по две главы в день, особенно когда главы стали более насыщены событиями. Благо что уже написана почти половина книги, и я со спокойной душой могу перейти на график выкладки по одной главе в день по вечерам. Вы конечно можете в комментариях меня попробовать переубедить)

Глава 15. К своим

Я открыл калитку — петли скрипнули. Под хруст гравия дорожки вошёл во двор. Двор был пуст.

Никого не было ни на крыльце, ни в беседке у мангала. Во дворе тихо. В яблоне, что нависала над забором с соседского участка, не было ни одной птицы — хотя в прошлый раз, когда я тут был, в ней орала какая-то горластая мелочь, и её было полно. Из дома не доносилось ни звука. Ни грохота посуды, ни разговоров, ни монотонного бормотания радио. Неестественная тишина.

Входная дверь открылась, и на пороге появилась Даша. Одна. Она молча стояла на крыльце, и с её застывшего, как восковая маска, лица на меня смотрели ничего не выражающие глаза. Ни радости от встречи, ни привычных подколок. Я чуть не споткнулся, напоровшись на её мёртвый взгляд.

— Почему ты не приехал раньше, Тём? — сказала она тихо. — Ты же обещал!

Я открыл рот, чтобы ответить. Ответить — что? Что я же только что вошёл в эту калитку, и вот сейчас стою в двух шагах от неё. Что происходит?

Даша опустила взгляд вниз.

— Теперь уже поздно, — сказала она. — Их больше нет.

Я попытался шагнуть к ней, попытался спросить, что случилось, но тело не слушалось. Нога не смогла оторваться от земли, рот не открылся для фразы.

А потом всё это — двор, крыльцо, Даша на пороге, пустая яблоня за забором — съехало куда-то вбок, как съезжает декорация в плохом театре, когда рабочий сцены потянул не ту верёвку. Солнце мигнуло и притухло. Я лежал на своей кровати в общаге, тяжело дыша.

Сердце в груди билось испуганной птицей, из лёгких вырывалось тяжёлое дыхание, а по виску скользила капелька холодного пота. Кошмар. А я уже успел забыть, каково это — просыпаться от кошмаров. Казалось, что уже давно, в прошлой жизни... Хотя действительно, последний раз кошмары мне снились именно что в прошлой жизни. Тогда для меня это было естественно и привычно. В том числе это была одна из причин, почему я пил. Пьяным не снятся сны. Но в этой, новой жизни, с кошмаром я столкнулся первый раз.

Да и тема сна тоже заставляла переживать. Оказывается, я уже успел привязаться к семье местного Артёма Щукина. За одну встречу родители и сестра стали мне родными. Как ещё объяснить то, что я, оказывается, за них переживаю? Связи уже не было очень давно, я не знаю, что у них происходит, живы ли они вообще? И я действительно обещал Даше приехать, но закрутился, решая свои дела, погрузился в рутину. А может, вчерашние похороны навеяли?

С другой стороны, Настю я уже сдал на руки родителям. Что ещё меня тут держит? В этом мире у меня, по сути, никого нет, кроме родственников, тогда почему, чёрт возьми, я не с ними? Волчок, Яна... они успели стать друзьями, но семья... семья должна быть на первом месте! Я уже через это проходил. В прошлой жизни я похерил всё, что можно. Родители умерли, а новая семья развалилась по моей вине. В этой жизни я такой ошибки не допущу.

Так и провалялся в постели до самого рассвета, размышляя обо всём этом. Сон больше не шёл. Хорошо бы, конечно, позвать друзей с собой. Их, по идее, тут тоже ничего не держит, почему бы и не перебраться в дачный посёлок всем вместе? Решено, за завтраком обсудим.

Через пару часов, когда за окном уже вовсю рассвело, я встал, оделся и вышел из комнаты. Волчок этой ночью тут не ночевал — вчера после похорон ушёл к Маринке и остался у неё. Оно и понятно: ей одной после такой ночи было бы совсем тяжко, а у Лёхи, в отличие от некоторых, никогда не было внутренних заморочек с тем, чтобы остаться там, где ты нужен. Я спустился вниз, в столовую — искать их обоих.

Столовую за ночь привели в божеский вид. Битой мебели нигде не видно, пол отмыт, столы расставлены по-новому. На столах стояли банки со светомхом — другого света тут теперь не было. В их ровном зеленоватом свечении столовая выглядела как какая-то пещера или подвал из фильма ужасов. Пахло вкусно, как и положено любой столовой. Люди ели, разговаривали, кто-то даже смеялся вполголоса. Как будто не было вчерашнего сражения, как будто мы не похоронили своих товарищей.

Лёха с Маринкой обнаружились за дальним столом. Они с аппетитом орудовали ложками, поглощая скудный завтрак. Я кивнул Волчку и встал в очередь на раздачу. За мной подошла Яна. Что ж, все на месте, можно будет провести разговор, не откладывая.

— Привет, — сказал я девушке, начиная разговор.

— Привет, Артём, — ответила она, улыбнувшись. — Как настроение?

Завязалась непринуждённая беседа, которую мы поддерживали, пока наши миски наполняли кашей и выдавали по кружке с чаем. Продолжая общаться, мы направились к Волчку с подругой.

Расставив на столе посуду, разместились за столом, где в беседу включился вечно неунывающий Лёха. Маринка всё больше отмалчивалась, но было заметно, что это в основном из-за стеснения. Она улыбалась неумелым шуткам приятеля и смотрела на нас весёлыми глазами.

— Ребят, хочу обсудить кое-что серьёзное, — начал я.

Волчок сразу замолчал и подобрался. В чём ему не откажешь, так это в чувстве момента:

— Выкладывай.

— Я сегодня ухожу. К родителям на дачу.

За столом стало тихо. Маринка перестала возить ложкой по тарелке. Волчок медленно положил свою обратно.

— Один? — тихо спросила Яна.

— Один или нет — это как раз то, о чём я и хотел поговорить. — Я оглядел их по очереди. — Ребят, такое дело. Связи с моими нет уже который день. Я не знаю, что там у них происходит. Сидеть тут дальше и ждать я не могу — волнуюсь за них. Мне туда надо. И я подумал — а может, нам всем туда перебраться? Посёлок тихий, дома крепкие, от города далеко. До того, как пропала связь, у них вроде поспокойнее было. Родители точно не будут против.

Волчок почесал затылок, покосился на Маринку, будто спрашивая её мнение. Та опустила голову, спрятав взгляд.

— У меня тоже родители в городе, — прошептала она подавленно. — На Аксёнова живут. И я тоже не знаю, что с ними случилось. Когда последний раз разговаривали, у них там творилось что-то непонятное.

— Аксёнова... Это совсем в другой стороне, — задумчиво проговорил я, пытаясь припомнить карту.

Маринка всхлипнула. Лёха обнял её за плечи и что-то зашептал на ухо. Потом поднял взгляд на меня и сказал:

— Мы с Мариной пойдём к её родителям.

— Может, вместе? — попытался предложить я. — Сначала на Аксёнова, потом к моим?

Волчок помотал головой.

— Слишком долго. Получится огромный крюк. Если мы не успеем к твоим, ты со мной дружить перестанешь, — попытался он шуткой разрядить обстановку и тут же опять посуровел. — Серьёзно, ребят, у меня сейчас такое ощущение, как будто мы опаздываем. Называйте это предчувствием, интуицией или как хотите, но времени мало.

Я кивнул, соглашаясь:

— Мне сегодня сон снился, что Даша обвиняет меня в том, что я опоздал.

— Ну вот видишь? Вместе никак не получится. Надо торопиться.

— Я пойду с тобой, Тём, — произнесла молчавшая весь разговор Яна. От этой простой фразы на душе стало немного теплее.

— Тогда, решено. Идём собираться.

Сборы много времени не заняли. Да и что там было собирать? Охотничий нож на пояс, багор в руки и почти пустой рюкзак. Пытались разжиться припасами, но нарисовался Савельев и обломал.

Долго выяснял, куда и зачем мы собрались. Пытался давить. На совесть и своей способностью. Мол, бросаете коллектив в трудные времена, каждый боец на счету и всё такое. При этом смотрел в глаза и пытался заставить изменить решение. На меня почти не действовало, хоть я и чувствовал лёгкое давление в голове. Яна вообще на него не обращала никакого внимания. Марине приходилось хуже всех. При разговоре она стояла, опустив взгляд в пол, и мелко подрагивала. Если бы не Лёха, который её обнимал сзади и злым взглядом смотрел на старосту, возможно, Игорь и смог бы её заставить подчиниться. Самому же Волчку явно помогала злость. Он почти не поддавался на манипуляции Савельева, а только всё больше и больше злился. Дело чуть было не кончилось потасовкой.

Поняв, к чему всё идёт, Игорь отступил. Но не мог не нагадить напоследок. Припасы давать отказался. Мол, в общаге и так мало еды, а вы себе по дороге что-нибудь найдёте. Пришлось выходить ни с чем. Взяли только по бутылке с водой на брата.

Вышли из общаги, крепко обнялись с Лёхой. Не прощание, но что-то похожее. В текущих реалиях неизвестно, сможем ли увидеться вновь. Им с Маринкой идти было ближе, и вернуться они должны были либо на следующий день, либо через день к обеду, как сложится. Нам с Яной дорога предстояла длиннее, дня два-три только в одну сторону. То расстояние, которое раньше можно было на машине преодолеть за полчаса-час, теперь отнимало гораздо больше времени и усилий.

Решили, что как бы ни сложилось, но мы вернёмся за друзьями в общагу. Если у моих всё в порядке — переселимся к ним. Ну либо я приведу родителей сюда, и будем тут решать, что делать. Марина тоже хотела своих родителей переселить поближе. На том и разошлись в разные стороны.

Мы с Яной свернули на проспект и пошли в сторону, куда я когда-то ехал с Дашей. Дача стояла на юге от города, в дачном посёлке у реки. Дорогу на машине я запомнил плохо, но общее направление держал в голове, да и карту города перед выходом изучили: сначала по проспекту до кольца, потом на объездную, потом на трассу. Где-то по пути должны были быть гаражи и посёлок, мимо которого Даша тогда объезжала оцепление.

На улицах было пусто — ни людей, ни машин, ни даже бродячих собак. Народ прятался и старался лишний раз на улицу не высовываться. Кое-где у подъездов остались следы первых дней хаоса: чья-то брошенная сумка, на тротуаре боком стояла детская коляска, в одной витрине было выбито стекло, и наружу вывалился товар — пара одёжных манекенов, коробки с чем-то, искусственная пальма. Убирать всё это было некому. Но жизнь в домах шла: в одном окне на третьем этаже за занавеской мелькнуло движение — кто-то посмотрел на нас и тут же отступил вглубь комнаты.

Машин на улицах почти не было. Те, что попадались, стояли брошенные у обочин или застывшие прямо посреди полосы — у некоторых были открыты двери, у одной задран капот, видимо, хозяин тыкался в движок перед тем как бросить. Подходить и разглядывать не хотелось ни мне, ни Яне — с этими железными коробками и в прошлой жизни неохота было возиться, а тут тем более.

На тротуарах и в трещинах между плитами уже росло что-то своё — мелкая серебристая трава с зубчатыми листьями. Я её раньше не видел, хотя последние недели и на охоту ходил, и по городу мотался достаточно. Только город за эти недели менялся быстрее, чем успеваешь запомнить. Улица, по которой ты вчера шёл между обычных пятиэтажек и ларьков, завтра могла обрасти чем-нибудь новым, а послезавтра выглядеть вообще неузнаваемо. Вот эта серебристая мелочь лезла отовсюду, из каждой щели, и уже ложилась по асфальту густыми сероватыми пятнами.

На ближайшем перекрёстке светофор висел на какой-то толстой, сочной лиане вместо своей железной растяжки. Лиана шла от крыши углового дома через улицу на другую сторону, и на ней, прямо посередине, болтался светофор. Сами сигналы, разумеется, не горели — электричества уже давно нигде не было. Дорожных знаков на столбах я тоже не увидел. Они, наверное, на месте и оставались, но всё заросло каким-то серым лишайником — толстым, бородчатым, висящим лохмотьями поверх металла.

Мы шли осторожно, стараясь держаться поближе к стенам домов и заборов, стараясь, чтобы хотя бы ими прикрываться от опасности. Иногда подолгу останавливались, приседая за каким-нибудь препятствием и рассматривая дорогу впереди. Не хотелось в спешке нарваться на какого-нибудь монстра.

Яна просто преобразилась. Раньше, когда нас водил Степаныч, она послушно выполняла его указания. Сейчас она нас вела сама, взяв на себя роль старшего. Я даже не пытался этому препятствовать — видел, что она как будто родилась в этих руинах цивилизации. Все её действия говорили об огромном опыте выживания. Поэтому я не спорил, а просто старался повторять за ней. Как она идёт, пригибаясь, как ставит ногу, куда бросает свой взгляд. Это само по себе было интересно — девушка открывалась мне с новой стороны.

Мы почти не разговаривали, лишь иногда перебрасываясь короткими фразами. Я отвечал за общее направление, Яна выбирала дорогу. Этот переход разительно отличался от всего того, что было раньше. При вылазках на охоту мы вели себя как туристы. Шли куда-то толпой, встречали какую-нибудь тварь, убивали, добывали консервы по подвалам в частном секторе... Сейчас же, повторяя действия девушки, я чувствовал себя профессиональнее, что ли... сложно объяснить. Вот мы приседаем за поваленным блоком, всматриваясь вдаль до рези в глазах, вот мы, пригибаясь, крадёмся вдоль забора... каждый раз ощущение правильности, что именно так и надо делать. И мне нравилось это ощущение. Нравилось учиться у девушки этой правильности.

Часа через полтора пути мы наткнулись на первое по-настоящему странное место. По карте тут должен был быть сквозной переулок между двумя жилыми кварталами — короткая дорога к кольцу. Мы свернули в него и метров через пятьдесят остановились. Переулок кончался не тем, чем должен был.

Вместо того, чтобы вывести нас на следующую улицу, он упирался в поляну.

Именно в поляну. Метров на сто вперёд простиралась высокая бледно-зелёная трава по пояс, с крупными тёмными камнями, торчащими из земли так, будто лежали тут не одну сотню лет. По краям поляны, там, где раньше должны были стоять дома, поднимались низкие деревья с тёмно-красной листвой. Листья на них тихо шевелились, хотя ветра не было. Ни асфальта, ни бордюров, ни самих домов — ничего, что должно было тут находиться. Граница была резкая: вот у меня ещё под ногой бетонная плита, а вот уже начинается чужая трава. Я сглотнул. До этого момента я ничего подобного не видел.

Яна остановилась рядом со мной, посмотрела на это всё и тихо сказала:

— Туда не пойдём. Разворачиваемся.

Я и сам не рвался. Мы отступили в переулок, вернулись на проспект и пошли в обход — через два квартала дальше, по параллельной улице.

Во втором обходном квартале нас ждал ещё один сюрприз, поменьше, но тоже странный. Посреди асфальта, на выходе со двора пятиэтажки, стоял каменный обломок. Квадратный, высотой мне примерно по грудь, с одной стороны гладкий, с другой обколотый. На двух оставшихся его гранях были вырезаны какие-то знаки. Не кириллица, не латиница, не похоже ни на один алфавит, какой я знал. Угловатые насечки, идущие строгими рядами. Я остановился, посмотрел на них несколько секунд, пытаясь понять, что тут написано.

Яна прошла мимо обломка, не замедляя шаг. Бросив свои бесполезные изыскания, я поспешил за ней, чтобы не отстать.

Минут через двадцать, когда мы в очередной раз свернули на перекрёстке, Яна резко схватила меня за рукав и потянула в ближайший подъезд. Я среагировал молча и быстро — к такому её обращению за последний час я уже привык. В подъезде Яна не стала оставаться у почтовых ящиков, а потянула меня вверх, на межэтажную площадку между первым и вторым этажом. Мы пригнулись под подоконником большого старого окна, выходившего во двор.

— Что? — тихо спросил я.

Яна кивнула на окно.

Я осторожно приподнялся и выглянул.

Двор как двор — скамейки, клумба, детская площадка в углу, пара парковочных мест. Только с этим обычным набором сейчас творилось что-то странное. Скамейки стояли на местах, но были наполовину затянуты каким-то бледно-голубым мхом. Между ними поднималась густая подрастающая трава выше колен. По краям того, что раньше должно было быть газоном, стояли непонятные кусты с длинными узкими листьями.

И через этот двор, как раз с той стороны, куда мы направлялись, не торопясь, шли трое. Сначала мне показалось, что это какая-то группа охотников типа той, в которой я ходил от общаги, но что-то царапало мозг, не давая этой мысли укрепиться. Потом в глаза начали бросаться детали.

Во-первых, хоть они и двигались на двух ногах, но ноги у них только сверху были похожи на человеческие, а снизу по колено шла какая-то тёмная шерсть, заканчивающаяся раздвоенными копытами. Во-вторых, на головах у всех троих торчали короткие, загнутые назад рога, которые я поначалу принял за странные шлемы, но теперь отчётливо видел, что рога растут прямо из голов. При этом одеты они были вполне по-обычному: грубые рубахи, штаны, сумки через плечо. У двоих за спиной торчали длинные деревянные древки. Они шли неторопливо и переговаривались между собой короткими резкими звуками. Это была речь, я её отчётливо слышал, но ни одного знакомого слова в ней не разобрал.

Я замер и смотрел на них, не шевелясь. Яна рядом тоже замерла, и я краем глаза отметил, что она посматривает на меня — проверяет, как я реагирую. Я не отрывал взгляда от странных прохожих. Все трое не торопясь прошли по двору и скрылись за углом соседнего дома. Только когда их цокающие по бетону шаги окончательно затихли где-то в глубине улиц, Яна тихо выдохнула и потянула меня вниз, обратно в подъезд.

— Кто это был? — спросил я шёпотом.

— Фавны, — спокойно ответила Яна. — Обычно первыми не нападают, но пересекаться с ними всё равно не стоит. Подождём немного и двинемся — они ушли.

Я кивнул. Вопросы к Яне продолжали множиться. Она явно знала больше, чем говорила.

Подождали мы минут десять, прислушиваясь к улице и не услышав больше никаких подозрительных звуков, тихо спустились вниз и вышли из подъезда. Дальше направились туда, откуда пришли эти странные фавны, кем бы они ни были.

Через полчаса улицы стали выглядеть ещё хуже. То, что представало перед глазами, всё меньше походило на город, который ещё пару недель назад был вполне себе обжитым. Вокруг были видны следы разрушений, но всё выглядело так, как будто с того момента, как они произошли, минуло по меньшей мере лет сто! Всё вокруг было затянуто непонятной растительностью. Огромные угольно-чёрные дубы тут и там перекрывали вид. Незнакомая трава и кустарники. Стены затянуты мхом, и светящимся, и каким-то другим. Ноги периодически путались в каких-то клевероподобных растениях... И всё это жило своей жизнью. Незнакомые насекомые, птицы, перелетающие с ветки на ветку и перекликающиеся необычными звуками. Всякие мелкие зверьки, шуршащие тут и там по кустам.

Чем дальше мы шли, тем заметнее это становилось. Впервые на ум пришло сравнение: как будто что-то чуждое постепенно вторгается и захватывает город. И с каждым днём захват происходит всё успешнее.

Тело впереди мы заметили метров за пятьдесят. Оно лежало, развалившись на нашем пути и раскинув руки в стороны. Остановившись и присев, мы пытались разглядеть его внимательнее. В глаза сразу бросился обломок древка, торчащий из груди — теперь уже однозначно — трупа. С минуту сидели, не шевелясь и всеми органами чувств прислушиваясь и осматриваясь, пытаясь уловить угрозу. Ведь что-то или, скорее, кто-то убил незнакомца, а вдруг оно ещё неподалёку? Но ничего нового слышно не было. Всё так же жужжали насекомые, раздавались незнакомые трели птиц и какой-то мелкий зверёк шуршал в кустах позади. Видимо, тело тут лежит уже относительно давно. Я даже сумел заметить, как какая-то мелочь, похожая на крысу, пыталась отгрызть у него палец. Значит, труп тут точно давно, но недостаточно давно, чтобы успели попировать падальщики покрупнее.

Медленно, озираясь и прислушиваясь, мы начали приближаться. Вблизи открылось больше деталей. Это явно был человек, мужчина. Но одет он был странно и непривычно. Вся его одежда была кожаной. Не новой, во многих местах уже потёртой, но я никогда такой раньше не видел. В целом его костюм напоминал больше какой-то доспех, чем обычную одежду. Возле правой руки валялся меч, тоже необычный. Слегка изогнутый, обоюдоострый, из какого-то тёмного металла. На лезвии виднелись следы крови, незнакомец погиб явно в бою. На голове было что-то типа шлема или, скорее, маски, оставляющей открытой нижнюю половину лица, но охватывающей всю голову. Обломок копья торчал точно из солнечного сплетения. Кровь из раны хоть и натекла лужей, но уже успела свернуться. Вокруг вились мошки, но трупного запаха пока не ощущалось.

Я обратил внимание, что Яна застыла и, со странным выражением лица, неподвижно смотрит на круглую эмблему на наплечнике мужчины. Чёрная ладонь с растопыренными пальцами на тёмно-красном фоне. Девушка, не отрываясь, смотрела на этот рисунок, и лицо её серело на глазах. Черты заострились, челюсть сжалась. Она явно узнала этот герб. Откуда? Я больше чем уверен, что этот мир не так уж отличается от моего прежнего, во всяком случае, до появления странностей, а у нас точно не было так странно одевающихся людей. Ещё одна странность Яны в копилку всего непонятного. Надо будет вечером попробовать её аккуратно расспросить.

Моя ладонь сама потянулась к рукояти лежащего рядом меча. Странный, слегка изогнутый клинок из непонятного тёмного металла со следами чьей-то засохшей крови. Лезвие неравномерной толщины: узкое в начале, расширяющееся к середине и вновь утончающееся и загибающееся к острию. Гарды почти нет, лишь небольшое утолщение отделяет ручку от самого лезвия. Рукоять ухватистая, перемотанная кожаными лентами. Держать удобно, рука не скользит. Лезвие тяжеловато, но не перевешивает. Ровно то, что нужно, чтобы и инерция была хорошей, и махать было не тяжело. Решил, что оставлю его себе. Это явно пока лучшее, что мне встречалось из оружия, не считая ПМа, но про него, к сожалению, можно уже забыть.

Продолжая разглядывать меч, бросил взгляд на Яну. Девушка так и не пошевелилась, продолжая молча пялиться на знак принадлежности воина. На лице всё больше и отчётливее проступало выражение страха. Интересно, чего она боится? Незнакомец-то уже мёртв.

— Хм... и кто его убил? — задумчиво проговорил я, не ожидая ответа. Но неожиданно Яна ответила:

— Фавны. Только они могли оставить меч. Он им без надобности, они только копьями сражаются. А вот сумку забрали, — мёртвенным голосом, без выражения, проговорила она и вновь замолчала.

В кустах неподалёку попискивала в нетерпении похожая на крысу тварь, которую мы своим приближением отпугнули, лишив обеда, который она уже считала своим. Я положил девушке руку на плечо.

— Пошли, пока на запах крови не нагрянул кто-то ещё. — Яна отвернулась от тела и, ничего не говоря, пошла дальше. Я двинулся вслед за ней.

Шли мы молча. Яна всё это время не проронила ни слова, но я видел — её не отпускает. Теперь она двигалась не так собранно, как утром: взгляд то и дело уходил в себя, пару раз она чуть не споткнулась на ровном месте. Я держался рядом и не дёргал её. Все расспросы отложил на вечер.

Границу города мы пересекли совершенно незаметно, и я не смог бы точно сказать, в какой момент это произошло. Не было ни «добро пожаловать в пригород», ни шлагбаума, ни контрольного поста — всё это уже намертво срослось с чужой растительностью и стёрлось, как будто и не существовало никогда.

Мы шли по тому, что когда-то, наверное, было тихой второстепенной дорогой, а теперь больше напоминало лесную тропу с торчащими кусками бордюра и редкими осколками битого стекла в траве.

Вдалеке послышался нарастающий шум. Яна оживилась, резко остановилась, подняв руку и прислушиваясь. Потом схватила меня за плечо и бросилась к ближайшим зарослям кустарника. Мы укрылись в тени и замерли, как мыши под веником.

Шум нарастал. Послышался треск ломаемых веток и какое-то странное утробное ворчание. Метрах в двадцати, прямо сквозь гущу незнакомого леса, шло что-то крупное. Просто пробивало себе дорогу, не утруждаясь в выборе пути. Мы сидели тихо, боясь даже пошевелиться. И даже когда существо и шум, его сопровождавший, скрылись где-то вдали, мы ещё какое-то время опасались покидать своё укрытие.

— Кто это был? — шёпотом спросил я.

— Не знаю, — так же тихо ответила Яна. — По звуку — один, тяжёлый, крупный. Больше ничего сказать не могу.

Я кивнул. Разглядывать, кто именно там шёл, я и сам не собирался. Нам и без того приключений хватало по горло, чтобы ещё и любопытствовать по такому поводу.

На ночёвку решили встать, когда достигли какого-то дачного посёлка. Он возник посреди леса неожиданно: вот только незнакомые деревья — и вот уже первый коттедж. Чужая растительность и тут не пощадила ничего. От когда-то ухоженных садов не осталось даже напоминания. Всё густо поросло новой, чуждой этому миру растительностью. Деревья росли прямо посреди того, что раньше было подъездными дорогами. Странные перекрученные лианы свисали с их ветвей и тянулись на крыши домов.

Методично, не разделяясь и стараясь не сильно шуметь, вскрыли несколько домов и обыскали. Нашей добычей стала пара пакетов макарон и несколько банок закаток из чьего-то подвала. С посудой тоже проблем не стояло — кухни дачных домов нам в этом помогли. Ночевать решили в доме, где была неплохая печка — самое то, чтобы разжечь небольшой огонь для приготовления пищи. Ещё на выбор дома повлияло то, что это был не многоэтажный коттедж какого-то богатея, а старенький добротный кирпичный домик всего с одной комнатой, в углу которой и стояла печь.

С водой тоже проблем не было. Практически в каждом дворе были колодцы. Натаскав дров из пристройки рядом, огневицей растопили печку. На её конфорках сварили макароны. Без мяса, конечно, но зато с консервированной аджикой в качестве соуса. Если учесть, что последний приём пищи был только на завтрак, то ужин зашёл просто на ура.

Разожгли небольшой огарок свечи, найденный тут же, устроились за небольшим столиком, и только ложки по металлическим тарелкам застучали. Давно так не ел: в общаге экономили каждую крошку, да и постоянная каша уже в печёнках сидела. А тут — роскошный ужин, ешь сколько влезет.

Несмотря на плотное и обильное питание, спать не хотелось. Яна сидела задумчивая, отодвинув тарелку в сторону и облокотившись на стол. Глядя на неё, я начал тихо говорить, как будто просто размышляю вслух:

— Мои родители, мама с отцом, живут на даче в посёлке Ясенево. У них там небольшой, но уютный домик, яблоня в саду, беседка с мангалом. Они перебрались туда, когда мы с Дашей подросли и стали самостоятельными. Даша — так зовут мою старшую сестру. Постоянно меня пытается опекать и контролировать, — произнёс я с грустной улыбкой.

Девушка очнулась от своих мыслей, смотрела на меня и слушала. Я продолжил:

— Когда всё начиналось, Даша собиралась перебраться к ним. Звала меня с собой, но я не смог поехать. Теперь думаю, что она была права. За городом должно быть безопаснее. У нас там вообще последние дни лютая дичь начала твориться. Всякие сектанты, мародёры, непонятные и опасные твари... Монстры, что напали на общагу...

— Фенриры, — неожиданно произнесла Яна. — Так этих монстров называют.

Произнеся эту фразу, девушка опять выпала из разговора. Её взгляд начал затуманиваться, но я не собирался давать ей снова уйти в себя.

— А ты? У тебя есть семья?

Её взгляд опять ожил:

— Семья... — она в задумчивости покатала это слово на языке, собираясь с мыслями. — С семьёй у меня всё не так просто, как хотелось бы.

И она начала рассказывать. Медленно, как сапёр за своей работой. С частыми паузами, обдумывая каждое своё слово, но она говорила. Первый раз я узнавал что-то о ней.

— У нас принято держаться вместе, родственников много. Настолько много, что весь посёлок, где я жила, в какой-то степени родня друг другу. Одна большая дружная семья, — произнесла она, грустно усмехнувшись так, что я сразу понял: про дружбу было сказано с сарказмом.

— Все всё про всех знают. Всему и всем заранее определено своё место. С самого рождения за тебя уже всё решили. Кем ты должна вырасти, какую пользу приносить семье, за кого выйти замуж. Всё спланировано старейшинами на много поколений вперёд.

Странно... я не слышал, чтобы на Земле где-то что-то подобное существовало. Она родилась в какой-то секте? Амиши или что-то подобное?

— Меня с самого детства готовили к тому, что должно случиться, — тем временем продолжала она, — готовили к уготованной мне роли. Учили, тренировали, вбивали в голову всё, что может пригодиться для её выполнения. Заставляли делать то, что мне не хотелось, но никто моего мнения не спрашивал. И как только подвернулась возможность — я сбежала. У меня нет семьи, нет родственников. Мне не к кому идти, как тебе или Марине.

Она замолчала, и по её щеке покатилась одинокая слезинка. Я не знал, что сказать, как её поддержать, но, оказывается, она ещё не закончила.

— Я убежала так далеко, как только смогла. Почти целый год я жила так, как хотелось мне. Делала то, что хотела я сама, а не то, что мне приказывали. Но, похоже, всё закончилось. Они сами пришли за мной. — Вновь небольшая пауза, а потом, видя мой вопросительный взгляд, она пояснила: — Тот воин, у которого ты забрал меч. Он из моего клана.

Она подняла на меня заплаканное лицо и с отчаянием произнесла:

— Я не знаю, что мне делать, Артём! Они обязательно будут меня искать и найдут! От них не спрятаться, даже тут!

Я не выдержал, встал со стула, подошёл и обнял её за плечи. Она уткнулась мне лицом в грудь и заревела. Впервые видел её такой. Всегда собранная и спокойная, она наконец дала волю чувствам. Мне ничего не оставалось, кроме как произнести:

— Не плачь, мы обязательно что-нибудь придумаем. Ты теперь не одна. У тебя как минимум есть я.

___

От автора: меня сильно расстраивает отсутствие читательской реакции. Всего 11 лайков и только один комментатр - серьезно? Ребят, напрягитесь немного, и повысьте мою мотивацию писать дальше, если это произведение вам хоть немного нравиться.

Глава 16. Чужие камни

Ночь прошла спокойно. За стенами периодически что-то шуршало, трещали ветки, но внутрь никто не лез. Утром мы позавтракали остатками вчерашних макарон с аджикой. Яна нашла в кухонном шкафу пачку чая — настоящего, чёрного, — и мы заварили его в кружках. Самое то взбодриться с утра пораньше.

Собрались быстро. Наполнили свежей колодезной водой бутылки, рассовали по рюкзакам найденные припасы. Нож Степаныча висел на поясе, а меч я решил нести в руке. В любой момент может понадобиться, да и, откровенно говоря, я пока ещё не придумал, как его можно закрепить для переноски. Эх, надо было получше обшарить труп Яниного соклановца, по-любому у него должно было быть что-то типа ножен или перевязи.

Дачный посёлок, приютивший нас, закончился так же внезапно, как и появился. Вот мы шли мимо заросших заборов, а вот вокруг снова лесной массив. Чужая и наша растительность причудливо переплеталась и перемешивалась, пели птицы, жужжали насекомые. И дорога — еле угадываемая под слоем мха, вся потрескавшаяся и заросшая. Поразительный контраст с тем, как тут всё выглядело в прошлую поездку с сестрой.

Вчерашний разговор явно пошёл Яне на пользу. Девушка вела себя не так зажато, но и не забывала про контроль округи. Шли, переговаривались, перешучивались, гадали, как там Волчок с Маринкой. Представляли, как доберёмся до дома моих родителей. Я пошутил, что представлю её семье как свою девушку. В ответ Яна сначала ничего не сказала, лишь отвернулась, но я-то видел, как заалели её щёки.

— И часто ты приводишь своих девушек знакомиться с родителями? — попыталась отшутиться она. Но я тоже был не лыком шит:

— Ты будешь первой!

Так, подкалывая друг друга, шли ещё около часа, пока впереди не показалось что-то новенькое. Сквозь растительность начали проступать руины каких-то зданий, явно не здешней архитектуры. Больше всего это напоминало греческий или римский стиль — я не специалист и всегда их путал. Но развалившиеся портики и колонны у меня в голове почему-то ассоциировались либо с древними греками, либо с римлянами времён империи.

Моя спутница посерьёзнела и подобралась. Шутки закончились. Мы медленно крались по дороге, петлявшей среди руин, ожидая нападения из-за каждого угла. Мимо проплывали потрескавшиеся стены зданий непонятного назначения, заросшие густой растительностью и переплетённые тёмно-зелёными, почти чёрными лианами. Тут и там валялись обломки каких-то статуй и барельефов. Вот, например, прямо из дороги торчит каменная человеческая рука, сжимающая копьё, заросшая мхом и плесенью настолько, что изначальный цвет творения неизвестного скульптора различить невозможно. А вон под стеной полуразвалившегося дома валяется отколотая каменная голова.

Потрескавшийся асфальт под ногами сменился каменной брусчаткой настолько естественно, что я это заметил только сейчас, когда мы уже какое-то время шли по этому мёртвому поселению. Вроде ничего страшного не происходило, но ощущение было такое, как будто ещё чуть-чуть, и на нас кто-то бросится с явно недобрыми намерениями. Медленно, очень медленно переставляя ноги, мы крались через это место, постоянно прислушиваясь и оглядываясь, вздрагивая от каждого шороха или пропорхнувшей мимо птицы. Яна обеими руками сжимала ножи, и я даже не заметил, когда и откуда она успела их достать. Моя рука с силой стискивала рукоять найденного меча так, что костяшки побелели. Ничего страшного или опасного так и не происходило, но напряжение почему-то росло.

К моему удивлению, и, конечно, к облегчению, руины мы миновали без каких-либо неожиданных встреч. Возможно, потому что вели себя очень тихо и не привлекли ничьего внимания? А может, там изначально и не было ничего опасного. Без разницы, главное, что странный и не здешний разрушенный город остался позади, и мы, тихо выдохнув, вновь шли по обычному лесу. Подумать только: ещё только утром меня этот лес пугал своей непохожестью на всё, что я видел раньше, а теперь называю его обычным! Недаром говорят, что всё познаётся в сравнении.

Какое-то время после руин мы шли молча, переводя дух и постепенно отходя от напряжения. Меч я по-прежнему нёс в руке, только пальцы уже не стискивали рукоять до побеления — расслабил хват. Девушка тоже спрятала свои ножи, и я опять не успел заметить куда, — так это ловко у неё выходило. Опять стали переговариваться — конечно, не так активно, как до этого, но всё же.

Я вспомнил, что у родителей в подполе был огромный запас всяческих солений и консервации, и мы минут десять всерьёз спорили, надолго ли нашей большой компании хватит этих запасов. Совершенно бессмысленный и бесполезный спор, но он позволил разрядить возникшее напряжение.

Лес вокруг нас всё это время потихоньку менялся, а я сначала и не обращал внимания — к незнакомым пейзажам я, кажется, уже притёрся, мозг просто отказывался вздрагивать на каждый незнакомый куст. Но когда впереди сквозь подлесок начали проступать стволы с голубоватым отливом — гладкие, без узлов и наростов, странно правильные, — тут я всё-таки отметил, что мы подошли к чему-то необычному. Широкие круглые листья висели на этих деревьях плотно, почти не шелестели, и свет между ними сеялся холодный, зеленовато-синий, — как в аквариуме.

Яна замедлила шаг, а потом и вовсе остановилась. Осторожно тронула меня за локоть — не резко, не схватила, просто обозначила: тормози.

— Артём... погоди минутку, ладно? — сказала она негромко, и в голосе у неё было что-то между просьбой и извинением. — Я одна схожу. Ненадолго. Ты здесь постой, ничего не бойся, они нас точно не тронут.

— Кто «они»? — тоже тихо спросил я, оглядываясь, но девушка уже пошла в сторону необычных деревьев.

Сначала я вообще никого не увидел — чаща и чаща, голубоватая только, непривычная. Но Яна смотрела куда-то конкретно, и я, проследив за её взглядом, тоже начал замечать движение. Между стволами — что-то скользнуло. Потом ещё. Какие-то фигуры, размером с человека, а может, чуть повыше, перебегали от дерева к дереву, прятались за ними, выглядывали. Разглядеть их толком я не мог: свет тут был странный, растительность густая, а сами они двигались плавно и тихо, словно тени.

Девушка шла медленно, вытянув полусогнутые в локтях руки вперёд, раскрытыми ладонями вперёд. И в какой-то момент ей навстречу скользнула фигура. Она как будто не шла, а скользила над землёй. Плавно и неестественно, словно и впрямь тень или призрак.

Когда фигура подплыла ближе, я смог разглядеть её подробнее. Женщина. Наверное. Контуры были женские — плечи, талия, длинные волосы по пояс. Только кожа у неё была странного зелёно-коричневого оттенка. Глаза — огромные, тёмные, почти без белков, — смотрели на Яну спокойно и внимательно. Одета она тоже была непонятно во что. Сначала я даже подумал, что она совсем без одежды, но, присмотревшись, понял, что на ней что-то облегающее, такого же цвета, что и кожа существа, из-за чего я сначала и не понял, что это и есть одежда. Землянкой это создание точно быть не могло. Я замер, во все глаза рассматривая открывшуюся мне картину и прислушиваясь.

Как только необычная девушка подошла ближе к Яне, она заговорила. Голос у неё был такой, что первые секунды я не понял, что это вообще речь. Что-то вроде скрипа старого дерева на ветру, вот только в этом скрипе были слышны явно вопросительные интонации. Яна ответила такими же звуками. И из её рта они звучали совсем необычно. Похоже, что человеческий речевой аппарат просто не способен воспроизвести эту речь правильно. Но собеседники друг друга понимали. Между ними завязался какой-то диалог, смысла которого я не улавливал.

Разговор был не слишком долгим — минуту, может, две. Лесная собеседница один раз посмотрела поверх Яниного плеча прямо на меня. Смотрела долго, как будто взвешивая. Я на всякий случай постарался выглядеть максимально мирно — меч опустил вдоль ноги, на лице изобразил что-то невинно-доброжелательное. «Улыбаемся и машем» — всплыло в голове. Потом взгляд от меня оторвался, ещё пара скрипучих фраз — и женщина просто шагнула назад, и растворилась среди рощи голубоватых деревьев.

Яна развернулась и пошла обратно.

— Ну? — не удержался я, когда она приблизилась.

— Не стоит нам идти этой дорогой. Дальше логово драугов, точно нарвёмся, и не факт, что сумеем справиться. Их там может оказаться слишком много.

— Это она тебе сказала? Кто это вообще такая?

— Дриада, — спокойно отозвалась она. — Их поселения встречаются в подобных рощах. Деревья для них — и дом, и тело, и... — она замялась, подбирая слово, — и родня, наверное. Не знаю, как точнее сказать. Сама роща для них одно большое существо, а они — её части. Если ты срубишь одно дерево, каждая из них это почувствует так же, как ты почувствовал бы, если бы тебе порезали руку.

«Дриады» звучало как что-то из греческой мифологии — я смутно вспомнил что-то про нимф, но уточнять не стал. Фавны, теперь дриады. Как там говорила Алиса? «Всё страньше и страньше».

— Они не нападут? — уточнил я на всякий случай.

— Сами — нет. На людей не нападают, если их не трогать. Если ты к ним с оружием не лезешь, деревья их не рубишь, не пугаешь — они тебя могут вообще не заметить. Или заметить и не тронуть. Они сами по себе, мир — сам по себе. Вот только в самой роще может быть опасно: туда и хищники заходят, и ловушек природных хватает. Это их территория, они стараются не пускать туда чужаков.

Продолжая разговор, мы двинулись в обход необычной рощи. Яна помолчала и продолжила.

— Я поговорила с их старейшиной. Объяснила, что вреда им причинять мы не собираемся и просто идём мимо. Она предупредила про драугов и про поле споровиков дальше за рощей. Поэтому нам лучше обойти.

— Драугов? — я нахмурился. Слово было новым.

— Вы их драконидами называете. Помнишь тех, что мы встретили, когда первый раз за одолень-травой ходили? Серо-зелёные, морды плоские, зубов полная пасть.

— А, эти... — Та самая тварь, которую я завалил огнетушителем, кажется, уже годы назад. Название «драуги» им шло примерно так же, как интеллигентной старушке — прозвище «шалава». То есть никак. Но, видимо, где-то у этих ребят была своя официальная номенклатура, и Яна про неё знала. — Ну ладно, а споровик что такое?

— Это такой гриб, напоминает небольшой серый шарик. Растут большими колониями, и если раздавить или повредить — выпускают облако спор, от которых потом кожа краснеет и чешется, да и ослепнуть можно, если в глаза попадёт. Не особо опасны, но там ещё и драуги, так что имеет смысл обойти.

Яна коротко усмехнулась одними губами и повела меня левее, как и было сказано. Мы забирали широкой дугой, стараясь не приближаться ни к невидимому логову, ни обратно к чаще с голубоватыми стволами. Сама чаща ещё какое-то время тянулась справа — случайные движения среди деревьев на краю зрения, — а потом постепенно отошла и затерялась за спиной.

Пока шли, я не удержался ещё от одного вопроса.

— Слушай, а откуда ты всё это знаешь? Язык этих дриад ещё?

Яна молчала какое-то время, подбирая слова.

— Заставили выучить, — сказала коротко, и снова пауза.

— Артём, — девушка остановилась, развернулась и, посмотрев прямо мне в глаза, положила мне на грудь раскрытую ладонь. — Я не хочу врать, но и не могу тебе сейчас всего рассказать. Дай мне время, пожалуйста, ладно?

Её взгляд был такой умоляющий, что я даже не нашёлся, что ответить. Просто кивнул, с трудом заставляя шею гнуться. Она какое-то время ещё заглядывала мне в глаза, а потом отвернулась и пошла дальше. Что ж, хорошо. Я не сопливый нетерпеливый юнец, я умею ждать. Пусть расскажет, когда посчитает, что готова к этому. Она и так стала рассказывать больше, чем раньше. За эти два дня я узнал о ней больше, чем за предыдущую неделю.

Разговор заглох. Мы шли молча, каждый погружённый в свои мысли. На обход рощи дриад и предполагаемого места логова опасных тварей ушло лишних пару часов, но в какой-то момент мы снова вышли на ту же дорогу к посёлку родителей.

На обед решили остановиться на небольшой полянке в стороне от дороги, возле которой журчал мелкий лесной ручеёк. Вода выглядела настолько чистой, что я сразу поверил в её питьевую пригодность, хотя в прежней жизни к любой «лесной» воде отнёсся бы с подозрением. Впрочем, мир изменился, и я потихоньку менялся вместе с ним.

— Привал, — коротко бросила она, скинула рюкзак и присела на корточки у ручья. — Поедим, наберём воды и пойдём дальше. Удобное место, да и перекусить пора.

Я не стал спорить. Голод к этому моменту уже ощутимо давал о себе знать, а ноги гудели несмотря на молодое тело. Скинул свой рюкзак рядом с её, возле удобно повалившегося ствола, подошёл к ручью. Умылся, попил из ладоней. Вода оказалась ледяной и приятной на вкус.

Пока я возился, девушка успела обойти полянку по краю, потрогала какую-то траву, что-то сорвала, понюхала, отложила в сторону. Всё это она делала спокойно и уверенно, как женщина, которая проверяет грядку у себя на огороде. Вернулась, устроилась рядом со мной на бревне.

Ели молча, слушая пение птиц и разглядывая окружающую природу. Обратил внимание на красные лепестки цветов возле ручья в дальнем конце полянки. Хрупкие до того, что казалось: тронь пальцем — и опадут. Цвет у них был густой, почти винный, и на зелени травы они выделялись так, что я удивился, как не увидел их сразу.

— Красивые, — сказал я вслух, не очень-то рассчитывая на ответ. — Что за цветы-то?

Яна проследила за моим взглядом и улыбнулась чуть, одними губами, — как человек, которому напомнили о чём-то давнем. Положила сухарь на колено.

— Это анемоны, — произнесла она, и после небольшой паузы продолжила: — Двое любили друг друга. Он и она. Только из разных миров. Раньше, когда миры были близко, они встречались у одного ручья. Такого же, наверное, как этот. Граница между мирами там была тонкой — они перешагивали её, как мы с тобой через овражек. Жили каждый у себя. Встречались у ручья, строили планы на совместную жизнь. Он обещал остаться с ней навсегда.

Яна помолчала, обводя пальцем край металлической кружки.

— Потом миры начали расходиться. Слияние закончилось, и граница стала твёрдой, непроходимой. Он не успел перейти в её мир, а может, и не захотел. Каждый остался у себя.

Я уже не ел. Просто слушал. Яна говорила тихо и ровно, без тех интонаций, с которыми рассказывают легенду у костра, — с частыми паузами, как будто подбирая слова.

— Она ждала. Ждала всю свою жизнь. Каждый день приходила к ручью, на их место встреч, и ждала, что он придёт. Состарилась, ослабла. Всё равно каждый день приходила к ручью и садилась на берег. Там её и нашли — у воды, мёртвой. Как будто просто уснула. И на том месте, где она лежала, впервые выросли эти цветы. Красные, как кровь.

Она замолчала. Видно было, что рассказанная ей же самой история сильно повлияла на девушку. Она сидела неподвижно, смотря грустным взглядом в никуда.

Поэтому я сделал то, что мог. Протянул руку через пространство между нами и накрыл её пальцы своей ладонью. Тихо, без слов, без попытки что-то сказать или как-то объяснить. Просто рука на руку.

Яна не вздрогнула. Не отдёрнула руку. Посмотрела на наши ладони, потом на меня. Её взгляд потеплел. Она осторожно развернула свою ладонь навстречу моей и мягко сжала пальцы.

Мы сидели так какое-то время. Ни одному из нас не хотелось говорить. Ручеёк журчал, красные цветы шевелились у самой воды, где-то высоко в кронах перекликались птицы, и не хотелось думать ни о чём.

Посёлка, где жили мои родители, мы достигли часа за два до того, как должно было начать темнеть. Я начал узнавать знакомые места, по которым мы в прошлый раз ехали с Дашей. С трудом — тут всё сильно изменилось из-за заполонившей всё растительности, — но всё равно узнавал. Вокруг всё было пусто и заброшено. Никаких признаков того, что тут кто-то обитал. Это внушало тревогу.

Мы свернули к дому родителей. Он стоял в самом конце тупиковой улочки, за зелёным забором, который теперь почти целиком утонул в какой-то ползучей лозе с мясистыми листьями. Калитка оказалась закрыта, но не заперта — хлипкий засов был скорее для того, чтобы её ветром не болтало. Я откинул его пальцами. Калитка тихо скрипнула и открылась.

Первое, что я увидел во дворе, — машина Даши. Старенький серый хэтчбек, на котором мы с сестрой приезжали сюда в прошлый раз. Первая приятная новость: значит, Даша всё-таки добралась до родителей.

Но вот остальное... остальное такого оптимизма не внушало. Было тихо. Никто не вышел нас встретить. Не было слышно никаких звуков человеческой деятельности. Всё то же пение птиц и шуршание гравия дорожки под нашими ногами. Прям как в моём сне, только сейчас со мной была Яна.

Мы медленно прошли по дорожке к крыльцу. Дверь была заперта. Я поднял руку и неуверенно постучал. В ответ тишина. Оглянулся через плечо: Яна стояла перед крыльцом и смотрела на меня. Вздохнул. Постучал ещё раз — опять тишина. Ушли куда-то? Все вместе? Может, на огороде? Спустился с крыльца и медленно обошёл дом. Яна следовала за мной, не задавая вопросов. За домом тоже никого не оказалось. Я всё больше недоумевал: куда же все подевались?

Вернулись к крыльцу. Зная привычки людей старшего поколения, я внимательно обыскал крыльцо. Как и думал, ключ обнаружился за обрешёткой навеса. Отпер дверь и медленно распахнул её.

В коридоре на вешалке — отцовская ветровка и старый Дашин дождевик. У двери стояла старая обувь и целый набор тапочек. В доме было прибрано, никаких следов, что тут могло что-то случиться. Прошли с Яной в комнаты. Дверцы шкафа у стены распахнуты, видно, что собирались в спешке. Отсутствовали многие предметы, которые я видел в этом доме в прошлый свой визит. Не было большей части одежды в шкафу, части посуды и многого другого. Просто собрались и ушли. Куда? Что могло заставить моих родителей покинуть дачу, куда они уже успели врасти словно корнями?

Я стоял посреди комнаты, оглядывая её невидящим взглядом. В голове роилась куча мыслей. «Опоздал!» — самая яркая. Девушка подошла сзади и, видя моё состояние, положила руку мне на плечо. Когда я на неё взглянул, медленно проговорила, глядя мне в глаза:

— Они ушли сами, Артём, — успокаивающим тоном произнесла она. — Вряд ли они бы стали запирать дверь, если бы им пришлось бежать или их кто-то вынудил.

Согласно кивнув, я неуверенным голосом проговорил:

— И что теперь? Где их искать?

— Для начала предлагаю осмотреть тут всё внимательнее. Может, удастся найти что-нибудь, что укажет на это.

Это был хоть какой-то план действий. Я же настолько растерялся, что у меня не было и такого. Хорошая мысль — надо занять себя делом и успокоиться. Думать надо на трезвую голову.

Мы обыскали не только дом родителей, но и, не стесняясь, заглянули к соседям. В соседском гараже мне удалось разжиться двумя хорошими спальниками и кучей приспособлений для рыбалки — сосед был заядлым рыбаком. Была ещё и палатка, и надувная резиновая лодка, но упакованы они были в настолько огромные рюкзаки, что если бы я взял один, ничего другого больше бы нести не смог. Видимо, рассчитаны на большую компанию и поездки на машине. Кстати говоря, машины в гараже не было. Возможно, сосед и не приезжал на дачу, когда всё началось.

В подвале дома осталась часть родительских запасов — всё они унести не смогли бы при всём желании. Начинающая прорастать картошка, всевозможные закатки в банках — нам всё сгодится в текущих условиях. В старой газовой плите оказались не полностью опустошённые запасы макарон и круп — мать использовала плиту как дополнительный шкафчик. У соседей разжились заваркой в пакетиках и банкой сахара. Постепенно обрастали запасами.

До темноты мы, конечно, не успели многое осмотреть, но выводы были неутешительные. Люди из этого и некоторых соседних домов просто собрали вещи и ушли куда-то. Ничего не указывало на то, что их к этому сподвигло. Ни записок, рассказывающих, где их найти, ничего!

Когда стемнело, устроились в большой комнате родительского дома на ужин. Готовить не хотелось. Лишь над свечами вскипятили по кружке чая и выпили его вприкуску с найденными где-то зачерствевшими пряниками.

Но не успели мы закончить наш импровизированный ужин при свечах, как услышали громкий утробный рёв. Казалось, что звук издаёт буквально что-то находящееся за спиной, настолько громким и неожиданным он был. Замерев с недопитым чаем в руках, мы уставились друг на друга. Рёв повторился, и казалось, что он стал ближе. В следующую секунду Яна задула свечу, поставила кружку на стол и бросилась на пол. Мне ничего не оставалось, как последовать её примеру.

Мы долго лежали, стараясь не дышать, и прислушивались к доносящимся звукам. Теперь, когда эффект неожиданности прошёл, я понял, что издающий их кто-то находится не рядом, а за пару домов от нас. Оттуда доносились периодический рёв, грохот и треск, как будто тот, кто там находился, в щепки разносил дома. Встречаться с тварью, способной на такое, не было никакого желания.

Звуки буйства неведомого монстра длились долго, то приближаясь, то отдаляясь. Не знаю, сколько времени прошло, но достаточно, чтобы мы смогли немного успокоиться — пока нам ничего не угрожало, главное — чтобы неизвестный не двинулся в сторону нашего дома. Я тронул руку девушки и указал глазами на открытый люк подпола, из которого мы ранее доставали продукты. Она согласно кивнула. Прихватив рюкзаки с привязанными к ним найденными мной спальниками, мы, стараясь не шуметь, спустились в подпол. Если тварь доберётся до нашего дома и начнёт его ломать, тут должно быть относительно безопасно.

Вот только места тут было не особо разгуляться. Высота от земляного пола до потолка была такой, что приходилось пригибаться. Лестница из пары ступенек переходила в узкое пространство между полками для закаток и ящиками с картошкой, где стоя едва мог поместиться один человек.

Закрыв за собой люк, я зажёг предусмотрительно захваченную с собой свечу и поставил её на полку. В её неверном свете, в дальнем конце от лестницы, согнувшись, стояла Яна, оглядывая место нашего добровольного заточения.

— Придётся ночевать здесь, — шёпотом произнесла она. — Возможно, до утра оно уйдёт, и мы сможем выбраться.

Согласно кивнув, я принялся прикидывать, как нам тут разместиться. Выбора особо не было. Явственно чувствовалась сырость от стен и от земляного пола. Да после такой ночёвки немудрено заболеть! Отцепив спальники, закинул рюкзаки на ящики с картошкой. Место в проходе было только на один мешок. Неуверенно посмотрев на Яну, я пробормотал:

— Разместимся как-нибудь.

Девушка со странным выражением лица смотрела за тем, как я раскатал один спальник, не расстёгивая, по земле, а второй, наоборот, расстегнул, предполагая использовать его как одеяло. С трудом разувшись в этом узком пространстве, убрали обувь на опустевшие полки. Легли на бок, спиной к спине. Было жутко неудобно, реально как сельди в бочку набились — ни двинуться толком, ни принять удобную позу. Мы мучились и ворочались, мешая друг другу, так минут пять, пока Яна не предложила:

— Развернись ко мне лицом, так хоть колени согнуть сможем.

Чтобы выполнить её указание, мне пришлось сначала встать. Места не было даже на то, чтобы перевернуться. Наконец, развернувшись, мы устроились в новой позе. Девушка подогнула колени, я аккуратно повторил за ней. Так лежать было гораздо удобнее, хоть всё равно тесно. Приходилось прижиматься друг к другу. На моём лице от дыхания шевелились волосы Яны. Я ощущал их запах — приятный, травянистый и ненавязчивый. Слышал её частое и короткое дыхание. Внезапно она протянула назад руку, взяла мою ладонь и переместила себе на живот, накрыв сверху своей. Так, обнявшись, мы и уснули под отдалённые звуки буйства неизвестного монстра.

___

От автора: Писать без обратной связи все сложнее. На написание одной главы уходит от четырех часов и более, и я все больше начинаю задумываться, а стоит ли вообще писать в пустоту? (

Глава 17. Обратный путь

Первое, что я почувствовал, когда проснулся, — на грудь что-то давило. Я лежал на спине, а сверху на мне распласталась Яна. Она почти полностью лежала у меня на груди, закинув на меня одну ногу и уперевшись макушкой мне в подбородок. Дыхание девушки было ровным и спокойным — она ещё спала.

На миг у меня перехватило дыхание от осознания ситуации. Но тут же я вновь взял себя в руки и задышал, стараясь это делать как можно более равномерно, чтобы не разбудить подругу. В подвале было темно хоть глаз выколи — свеча догорела давным-давно. Я лежал и прислушивался к её мерному дыханию. Ощущал запах её волос, напоминавший мне о заросшей травой лесной поляне. Чувствовал приятную тяжесть её тела, и в груди расползалось приятное тепло.

«Да уж, батенька, это вы выдали на старости лет-то! — произнёс в голове внутренний голос с оттенком старческой ворчливости. — Влюбился? Тебе пятый десяток, а ей всего девятнадцать. Она тебе в дочери годится!»

«Ну и что с того? Этому телу тоже всего девятнадцать. Почему бы нет?» — тут же отвечал ему другой.

Мысли в голове прыгали и метались из стороны в сторону, как пчёлы в растревоженном улье. Но приятное тепло в груди не покидало.

Я попытался вспомнить, когда именно это произошло. С какого момента она перестала быть странной непонятной девочкой со слишком спокойным взглядом и стала вот этим — тёплым, пахнущим травой, живым существом на мне, от которого в теле разливалось приятное тепло. Прокручивал в голове моменты наших разговоров и встреч, и не находил. Не было такой секунды, на которую я мог бы показать пальцем и сказать: вот. До неё было так, а после стало по-другому.

Самое главное, что я осознал, — я точно влюбился. Я узнавал это чувство и ощущение, хоть за давностью лет оно и поросло пылью других воспоминаний. Именно так я ощущал себя, когда начал встречаться со своей бывшей женой. До того, как быт убил наши чувства. А самое главное — мне не хотелось вновь его лишаться! Я лежал и, споря сам с собой, пытался убедить себя, что мне не надо от него отказываться.

Видимо, мои внутренние метания не прошли без последствий, и я как-то выдал себя. Внезапно дыхание Яны прервалось. На пару мгновений девушка замерла, осознавая наше положение. «Проснулась», — понял я. Потом она выдохнула и вновь начала дышать. Я ощущал, как часто-часто стучало её сердце. Она медленно оторвала голову от моей груди и посмотрела на меня. В темноте этого было не рассмотреть, но я почувствовал её взгляд, даже не видя.

— Артём? — почти шёпотом выдохнула она.

— С добрым утром, солнце! — улыбнулся я. Пусть она не увидит моей улыбки, но ощутит её в голосе.

Девушка завозилась, пытаясь подняться. Я убрал с её спины правую руку, которой её обнимал, — и когда только успел? В неловкой тишине мы заворочались на импровизированной кровати, расползаясь по её сторонам и пытаясь привести себя в порядок.

Моя рука нащупала в темноте рюкзак, и я достал из внешнего кармашка ягоду огневика и огарок свечи. Темноту разогнал неровный дрожащий свет. Стараясь не смотреть друг на друга, мы начали собираться.

Сверху не доносилось никаких посторонних звуков. Скорее всего, неведомый монстр, который вчера крушил соседние постройки, ушёл, пока мы спали. Можно было выбираться. Обувшись и скатав спальники в крутые рулоны, я осторожно приподнял крышку подпола и прислушался. Вроде тихо.

Вылезли и, не говоря друг другу ни слова, принялись готовить завтрак. Кружки с недопитым чаем и недоеденные пряники так и остались на столе. На завтрак сгодится, сейчас не до разносолов.

Выпив полкружки пакетированного чая, Яна разорвала неловкое молчание:

— Что будем делать дальше?

— Надо возвращаться в общагу, — со вздохом сообщил я. — Волчок с Мариной уже должны ждать нас там.

— А твои родители и сестра?

— Ты же сама видишь, они куда-то ушли. Тут мы их точно не найдём, а значит, и нет смысла здесь оставаться. Будем надеяться, что позже удастся что-то о них разузнать.

Сборы были недолгими. Набили рюкзаки найденной провизией, привязали к ним скатки со спальниками. Яна вышла первой, а я стоял в дверях и оглядывал комнату, понимая, что, возможно, вижу это место последний раз. Старался гнать от себя мысль, что, прощаясь с домом, я прощаюсь с возможностью вновь встретиться с родными.

Неожиданно мой взгляд зацепился за светлое пятнышко на полу под холодильником. Подойдя, достал за уголок обрывок бумаги, неведомо какими путями попавший туда. Почему я раньше его не заметил? Это оказалась записка. То самое, что я безуспешно пытался тут отыскать. Одна короткая строчка и подпись.

«Ушли с военными. Даша» — от этих коротких слов сердце в груди учащённо забилось. Яна, не дождавшись меня, вернулась и заглянула мне через плечо.

— От сестры? — спросила она. Я в ответ только кивнул, не в силах подобрать слов.

Появилась хоть какая-то информация. Если ушли с военными, значит, это было что-то вроде эвакуации. Народ где-то организуется и централизованно собирается. Надо просто узнать, где. В городе на это шансов будет больше. В общагу постепенно продолжал прибывать народ с ближайших окрестностей, может, кто-то что-то слышал.

Обратный путь ложился под ноги гораздо легче, чем вчерашний. Маршрут уже был известен, предполагаемые опасности по дороге тоже. Но мы всё равно не расслаблялись особо. Шли, внимательно прислушиваясь к каждому необычному звуку, стараясь заранее почувствовать угрозу.

После сегодняшней ночи Яна вела себя необычно. Нет, она оставалась всё такой же собранной и внимательной к окрестностям, но периодически, когда думала, что я не вижу, кидала на меня задумчивые взгляды, быстро отводя глаза, когда я смотрел на неё.

Рощу дриад и гнездо драугов мы обошли заблаговременно. И как только вышли на знакомую тропу — дорогой это уже не получалось назвать, настолько она проросла кустарником, — ненадолго сели перекусить.

— Что будем делать, когда вернёмся? — спросила Яна, тщательно пережёвывая пищу.

— Хочу расспросить народ в общаге, может, кто-то знает о военных, собирающих народ, — ответил я.

— А потом? Пойдёшь туда? А если никто ничего не знает?

— Хм... — я задумался. — Буду искать сам. Если это были люди от армии, скорее всего, они разместились где-то неподалёку от своей военной части. Надо глянуть карту и поспрашивать, где у нас в городе есть такие. Потом прогуляюсь, постараюсь узнать, как там и что.

— Я с тобой, — тихим, но твёрдым голосом сказала она. От этой простой поддержки на душе стало легче. Если ещё и Волчок будет с нами — это уже целый боевой отряд.

После обеда мы подошли к «древнегреческим» руинам. Не сговариваясь, замолчали и опять двинулись крадучись. В руках Яны опять откуда-то возникли изогнутые кинжалы — никогда не получается рассмотреть, где же она их прячет в остальное время. Перехватив поудобнее рукоять меча, двинулся вслед за ней.

Снова возникло чувство грядущей опасности. Стоявшая в разрушенном городе тишина давила на нервы — тут даже вездесущие птицы не пели и насекомых не было! Напряжение росло, мы шли, стараясь не издавать звуков и внимательно осматривая путь. Но это нас не спасло.

Резкий противный визг раздался откуда-то сверху. Подняв головы, мы их увидели. Огромные, с половину человеческого роста птицы с гротескными женскими лицами. Вместо волос на голове перья, длинные когтистые лапы и раскрывающиеся перед атакой крылья. Их было много. Они сидели на ветвях деревьев, на обломках колонн и зданий. Везде, со всех сторон. Слишком много для нас двоих, и они уже атаковали.

Визг и хлопанье крыльев окружали нас. Мы только успели развернуться спинами друг к другу и поднять оружие, даже не скинув рюкзаки. Первая тварь уже была передо мной. Отмахнулся мечом, отбрасывая её в сторону, и тут же новый взмах — уродливые птицы накинулись сразу всей стаей. Позади тоже раздавались звуки боя — девушка отбивалась от своих противников.

— Смещаемся к стене, под крышу! — скомандовала она. В этом был резон, на открытой местности они нас быстро раздёргают и разорвут когтями.

Мы медленно двинулись в сторону стоявших сбоку от дороги руин какого-то здания. Как бы я ни старался махать мечом, этого было явно мало. Некоторые атаки всё же достигали цели. Какая-то из птиц умудрилась разодрать мне рукав куртки, оцарапав кожу. Другая тварь бросилась в ноги, но мощный пинок заставил её передумать. Пока я на неё отвлёкся, кто-то вцепился мне в волосы, и возникло ощущение, что мне снимают скальп. Махнул мечом над головой не целясь — отпустило.

Полуразвалившейся стены мы достигли в этой суматохе довольно быстро. Развернулись к ней спинами и встали рядом. Теперь атаковать нас могли только с трёх сторон, стало полегче, но тварей меньше не становилось. Они пёрли, целясь когтями в глаза и горло. А как же они дико и противно визжали! Мы с девушкой стояли рядом, размахивая оружием и отбиваясь от налетавших спереди и по бокам птиц. Меч резал их как раскалённый нож масло. Под ногами уже всё было в перьях и тёмной крови. Тушки убитых противников, падая друг на друга, вырастали в дополнительный барьер, защищающий ноги.

В правой руке меч, в левой охотничий нож — и когда только успел выхватить? — я стоял и отмахивался от прущих врагов и чувствовал, как на меня всё больше и больше наваливается усталость. Оба рукава куртки уже были разорваны в клочья, левое плечо зудело от раны — какой-то из тварей повезло до него добраться. В голове крутилась мысль, что надо было сразу же включать Откат, ещё до атаки, но теперь уже поздно. Я не был уверен, что смогу откатить настолько далеко по времени.

— Pulvis et cinis! — послышался выкрик девушки. Взмах кинжалами, и с их кончиков срывается чёрное облако, бьющее в грудь летящей прямо на неё птицы.

Дальше вообще случается что-то странное. Атакующая тварь замирает прямо в полёте, облачко тьмы впитывается в неё, и она начинает распадаться... Пропадают перья, кожа, плоть сыплются на землю серым порошком, постепенно обнажая скелет, который тоже рассыпается прахом. Пара мгновений — и от птицы осталась только горка серого порошка!

Я настолько увлёкся этим зрелищем, что чуть было не пропустил атаку на себя. Летящее прямо на меня тело заметил в последний момент и успел только выставить перед собой меч. Атакующая тварь насадилась на него по самую гарду, выворачивая своим весом оружие из моих рук. Нет, без меча оставаться не вариант. «Откат!»

— Pulvis et cinis! — снова слышится справа, но я уже знаю, что должно произойти, и даже не поворачиваю головы в ту сторону, сосредотачиваясь на своём противнике. В этот раз отбиться удаётся без потери оружия.

Бой продолжился. В какой-то момент я понял, что тварей стало меньше. Всё больше промежутки между атаками, давая драгоценные мгновения передышки, всё реже они бросаются по двое или по трое. Рядом тяжело дышит Яна, сражение и ей даётся непросто, но, похоже, мы начинаем побеждать.

Девушка ещё раз успевает применить свою странную способность, прежде чем остатки тварей решают, что мы слишком крепкий орешек для них. По-прежнему слышны дикие визги и хлопанье крыльев — твари носятся где-то над головой, но больше не атакуют. Мы стоим, тяжело дыша и не опуская оружие, готовые отбиваться, если они вдруг передумают.

Постепенно визги стихают, хлопанье крыльев отдаляется, но мы ещё долго не можем поверить, что всё закончилось. Резко, вместе с облегчением, наваливается усталость. Ноги гудят, пальцы, сжимающие рукоять оружия, онемели, руки не слушаются. Хочется упасть прямо тут и не шевелиться остаток дня. Но мы оба понимаем, что оставаться в разрушенном городе слишком опасно.

Не сговариваясь, мы делаем шаг вперёд. Новой атаки не последовало. Медленно оглядываясь и прислушиваясь, мы поспешили покинуть столь негостеприимные руины. И только когда они скрываются за поворотом дороги, мы позволяем себе отдых. Сбрасываем рюкзаки и падаем прямо на них. Разговаривать сил нет. Просто сидим и расслабляемся, чувствуя, как постепенно отпускает напряжение схватки. Начинают напоминать о себе повреждения — ноют царапины на руках, дёргает рана в плече. Яне тоже досталось — от её кожаной куртки остались одни лохмотья. Сквозь футболку под ней проступают кровавые пятна. Мы оба понимаем, что выжили лишь чудом.

По внутренним ощущениям прошло минут пятнадцать, прежде чем Яна произнесла:

— Нам не стоит тут оставаться, — хриплым голосом произносит она. — На запах крови может принести кого-то ещё. До посёлка, где мы ночевали в прошлый раз, идти всего полчаса-час. Надо добраться туда и привести себя в порядок.

— Согласен, — прохрипел я, с трудом пытаясь подняться. — Двинулись! Быстрее дойдём — больше отдохнём.

Как дошли до домика с печкой, послужившего нам укрытием по пути сюда, я помню смутно. Все мысли были о том, что надо передвигать ноги. Шаг, ещё шаг, затем ещё... Больше мыслей в голове не было. Но, что удивительнее всего, как только мы вошли в знакомое помещение, побросав рюкзаки в угол, усталость как будто бы отступила. Девушка сразу занялась растопкой печки, а я нашёл в себе силы натаскать воды.

На кухне за шторкой организовали импровизированную купальню. Воду грели прямо в вёдрах. Сильно кипятить не стали — не до жиру, просто чуть тёпленькой, чтобы было удобно мыться. Наша одежда превратилась в лохмотья. У меня из целого остались разве что трусы, всё остальное так или иначе пострадало от когтей. У Яны было не лучше — и штаны, и куртка, и футболка — только на выброс. Пришлось разорить бывших хозяев этого домика.

В старом покосившемся шкафу я умудрился отыскать старую, ещё советскую милицейскую форму. Брюки оказались по размеру, а вот рубашка была великовата. Но дарёному коню в зубы не смотрят. Яна сразу присмотрела себе тёплый и безразмерный хозяйский махровый халат, схватив который и ускользнула первой отмываться.

Пока она плескалась за шторкой, я продолжал вдумчиво рыться в шкафу. Женских вещей не было вообще. Ладно, завтра пошарюсь по соседним домам, может, что-то и удастся для неё подобрать. Заодно присмотрю себе что-то на замену куртки. Хоть апрель уже и подходил к концу, куртка ещё точно пригодится.

После Яны мыться пошёл я. Ну как мыться — в этом маленьком домике условий особо не было. Оцинкованное корыто, ведро с чуть тёплой водой, ковшик да губка для мытья посуды — вот и все условия. Хотя, вон, девушка даже умудрилась в такой обстановке вымыть свои длинные волосы. Так что оттереть себя от крови я сумею тем более.

Когда вышел, с голым торсом, одетый лишь в милицейские брюки, Яна сидела, закатав рукава халата, и мазала мазью на основе живицы царапины на руках. Этим добром мы запаслись ещё в общаге, выпросив у Костяна пару флакончиков из-под каких-то лекарств. Мне тоже пришлось последовать её примеру. От воды царапины раскраснелись, а рана в плече начала дёргать сильнее.

Взяв второй флакончик с мазью и усевшись на табуретку, принялся намазывать руки. Пока возился с этим, Яна уже закончила обрабатывать свои повреждения, и как только я хотел приступить к ране на плече, она подошла и сказала:

— Дай посмотрю. — Твёрдыми руками она взяла меня за плечо, слегка раздвигая края раны и заставляя меня поморщиться от неприятных ощущений. — Неглубокая, опасности нет. За ночь живица затянет.

Зачерпнув из пузырька приятно пахнущую мазь, начала обильно наносить её на рану и вокруг неё. Я решился спросить:

— Что это было?

— Гарпии, — односложно ответила она, продолжая растирать лекарство по моему плечу. Но меня интересовало совсем не это:

— Я про то чёрное облачко, что заставило тварь... исчезнуть.

Рука девушки на миг замерла, и лицо помрачнело. Через секунду она продолжила свои действия, но отвечать не торопилась. Помолчав какое-то время, собираясь с мыслями, она выдала грустным голосом:

— Это то, чему меня учили в клане. Прах и пепел — заклинание магии смерти. Одно из многих, которое меня заставили освоить в совершенстве. Наш клан... мы последователи Мораны, богини смерти. Я одна из них... Можешь теперь возненавидеть меня. — Во время этого монолога голос её постепенно стихал, и последнюю фразу она произнесла почти шёпотом, всхлипнув в конце.

Я поднял на неё взгляд. Она стояла, опустив руки, склонив голову и уперев глаза куда-то в пол. Щёки её прочерчивали дорожки слёз. Она словно ждала, что после этого откровения я должен отвернуться от неё или проклясть. Я ещё плохо понимал, что всё это значит. Магия смерти, боги... Но мне было всё равно. Ещё утром я для себя всё решил.

Встал и обнял девушку. Она подняла на меня заплаканное лицо, с надеждой глядя мне в глаза.

— Глупая, — прошептал я, — почему я должен тебя ненавидеть? Я люблю тебя.

А потом я наклонил голову и поцеловал её. Прямо в солёные от слёз губы. Она ответила не сразу, будто не веря в моё решение, но всё же ответила.

Когда поцелуй закончился, она вновь опустила голову, уткнулась мне в грудь и зарыдала не сдерживаясь. В этом плаче я чувствовал всё: раскаяние, облегчение. Она будто наконец отпустила свои чувства. Вцепилась в меня, прижимаясь как утопающий в спасательный круг. Я стоял, обнимая её и успокаивающе гладя по длинным волосам. А она рыдала у меня на груди, выплёскивая всё накопившееся.

Через какое-то время она начала успокаиваться. Всхлипы постепенно стихали. В какой-то момент она развернулась в моих объятиях, прижалась спиной и обхватила мои руки, не давая их убрать. Словно укутываясь в мои объятия как в плед, опустила голову и прошептала:

— Не отдавай меня им, ладно? Не хочу... не хочу, чтобы они заставили меня делать то, к чему готовили. Хочу быть с тобой. Я... я тоже люблю тебя, — последние слова были настолько тихими, что я их еле смог различить.

— Я теперь тебя никому не отдам и никуда не отпущу, — уверенно произнёс я.

Мы ещё долго так стояли. Я ощущал, как девушка успокаивается, словно согреваясь моим теплом. Как всё ровнее бьётся её сердце, как расслабляются её руки, вцепившиеся в мои ладони. Стояли молча, ничего больше не говоря — всё было уже сказано.

Потом мы разогрели воду на чай и макароны. Пока ужинали, Яна старательно отводила от меня свой взгляд, но я не стеснялся. Я рассматривал её и никак не мог налюбоваться. В этом махровом халате, с распущенными волосами и периодически алеющими щёчками она казалась такой милой и домашней. Все тревоги стремительно меняющегося мира будто отступили. Я больше не чувствовал ни зудящих царапин, ни подёргивающей раны, только счастье. Ничем не замутнённое счастье. Наверное, впервые в жизни я был по-настоящему счастлив.

После позднего ужина, не сговариваясь, постелили спальники рядом. Я лежал на спине и чувствовал, как сбоку доверчиво прижимается ко мне спина девушки. Всё произошло стремительно как ураган. Только утром понял, что влюбился, а вечером уже признался. Пришла мысль, что если бы я действительно был девятнадцатилетним сопляком, то, наверное, ещё долго бы мялся, выжидая подходящий момент, старался бы убедиться в ответных чувствах, прежде чем признаться. Но я не юнец, краснеющий от случайного соприкосновения пальцев. После сорока начинаешь понимать, что жизнь-то не такая длинная, как казалось в молодости. Времени на всякие глупости тратить не хочется. Как там было у классика? Любить — так любить! Мне очень понравилось то чувство счастья и уюта за ужином.

Хотелось, чтобы это никогда не заканчивалось. Чтобы она всегда была рядом. «Не отдам и не отпущу», — мысленно повторил я свои слова. Хватит, и так в прошлой жизни допустил много ошибок. Теперь надо держаться за своё счастье обеими руками. Способности, боги, магия... всё не имеет значения — вот что главное! Лежит рядом. Ещё бы отыскать Дашу с родителями... и Лёху...

Последнее, что запомнилось перед тем как я окончательно провалился в сон, — ощущение тёплого шарика в груди. Он стал плотным, пульсируя в такт с сердцем и порождая волны тепла по всему телу.

___

От автора: Ладно, убедили, продолжаем писать. Буду стараться придерживаться графика по одной главе в день, но дать гарантий не могу, возможно иногда и буду вынужден пропустить. Так же, прошу прощения за разный размер глав. Я пока только пытаюсь приноровится и еще не выработал привычки умещать нужное кол-во событий в выбранное для глав кол-во символов.

Глава 18. Новые порядки

Проснувшись, заметил, что Яна уже встала и готовила завтрак, утопая в огромном махровом халате не по размеру. Пока я поднимался и приводил себя в порядок после сна, она старательно не смотрела в мою сторону, каждый раз отводя глаза. Явно не знала, как себя теперь правильно вести. Нет, так дело не пойдёт. Если ей, в силу возраста, стеснительное поведение после случившегося вечером простительно, то мне, сорокалетнему цинику, не подобает вести себя как школьник.

Закончив утренние процедуры, решительно подошёл к разливающей по кружкам кипяток девушке и обнял сзади. Она замерла. Поставила на стол посуду и развернулась ко мне, а в следующее мгновение я накрыл её губы своими. В этот раз она ответила сразу, прикрыв глаза, как будто ждала этого поцелуя. Такая её реакция мне понравилась больше. Я чуть отстранился и произнёс:

— С добрым утром, солнышко. — Не поднимая век, она произнесла с улыбкой:

— Мне нравится, когда ты меня так называешь. В груди сразу становится так тепло и легко, что слушала бы вечность.

— А мне нравится так тебя называть, — ответил я, любуясь её лицом. Она открыла глаза, и в них заплясали искорки. Девушка продолжала стесняться, я видел это по мило алеющим щёчкам. В этот момент она была такой милой, что хотелось просто затискать, держать и не отпускать.

— Я приготовила завтрак, пока ты спал, — попыталась она отвлечь меня, но я не поддался, лишь крепче сжал объятия и вновь поцеловал её. Она ответила с готовностью, вновь прикрывая глаза.

— Спасибо, солнышко, — произнёс я, пересилив себя и наконец оторвавшись от девушки и выпуская её из объятий. Она сразу же отвернулась в сторону, скрывая своё смущение. Это было так по-детски мило и наивно, что мне вновь захотелось её схватить и не отпускать. Но, переступая через свои желания, я уселся за стол и взял кружку, в которой плавал чайный пакетик.

Помимо чая, Яна успела уже разогреть остатки вчерашнего ужина. Она села напротив, как бы отгораживаясь от меня столом, и, не поднимая лица, подвинула ближе тарелку с варёными макаронами. Пряча лицо за длинными волосами, принялась медленно есть. Я, глотая горячий чай, любовался её покрасневшими щеками, которые, несмотря на все старания девушки, не удавалось скрыть.

Ели молча. Каждый думал о своём. Не знаю мыслей Яны, но я просто старался насладиться вновь проступившим счастьем и уютом. Она успела доесть первой и тут же попыталась сбежать из-за стола под предлогом отнести пустую посуду. Но я вовремя спохватился и не позволил это сделать. Перехватил девушку за талию и усадил себе на колени. Она в смущении опустила голову и отвела лицо.

— Расскажи о себе и своём клане, — попросил я, и по тому, как напряглось её тело, понял, что вопрос ей неприятен.

Помолчав какое-то время, она собралась с мыслями и начала отвечать. Обрывисто, с паузами, долго подбирая нужные слова, она говорила:

— Это сложно... Тебе будет сложно поверить, а я даже не знаю, с чего начать... — но, собравшись с мыслями продолжила, — Сотни лет наш клан был служителями культа Мораны. Люди ей служили, взамен она одаривала их магией. Тёмной и страшной. Магией смерти. Старейшины общались с богиней, а простые воины клана выполняли её волю. Но никто, кроме старейшин, не знал, является ли очередное задание волей богини или просто заказом со стороны на устранение чьих-то конкурентов. Клан с удовольствием брал заказы на убийства, старейшины поясняли, что эти жертвы угодны Моране. С детства нас учили, как убивать и как выжить при этом. Заставляли учить смертельные заклинания. Нас боялись и ненавидели все вокруг. Если при выполнении очередного заказа кого-то ловили, участь его была хуже смерти. Детей заставляли учить все подобные случаи, подробно описывая, каким пыткам подвергаются неудачники, какими страшными смертями их казнили. И я должна была стать такой же, Артём. Я убийца...

Прошептав последние слова, она повернула голову ко мне и впилась взглядом в мои глаза, ища там что-то ведомое только ей. И не находила. Я смотрел мягко, но твёрдо, не отводя взгляда.

— Как ты сбежала? — произнёс я, вынуждая девушку продолжать рассказ. Она вновь отвернулась и ответила:

— Я почти закончила обучение, когда начались разговоры о Слиянии. Мне мало было известно об этом, только легенды о прошлом подобном явлении, но я поняла, что это мой шанс. Раскопала в библиотеке один старый забытый ритуал — раньше он был бы совершенно бесполезен, но, судя по оговоркам старших, до Слияния оставалось около года, значит, он должен был подействовать. И я воспользовалась им. Пришла в этот мир почти год назад. Думала, что всё теперь позади. Наконец-то свобода! Как бы не так... Слияние началось, и теперь они обязательно найдут меня. Из клана ещё никому не удавалось сбежать без последствий.

— Слияние? Это то, о чём я думаю? — спросил я.

— Да, Артём, — ответила девушка, вновь поворачиваясь ко мне. — Раз в несколько тысяч лет наши миры оказываются слишком близко друг к другу и начинается взаимное проникновение. Это называется Слиянием. Я мало понимаю сам процесс, читала и слышала только пару легенд о прошлом подобном событии. Когда оказалась тут и немного освоилась, пыталась найти что-то об этом в библиотеках и интернете — ничего. Только легенды. Только разрозненные сведения о языческих богах и сказки про ведьм. В вашем мире нет магии. Она приходит из моего. Все эти гарпии, фавны и дриады — порождения моего мира, и они теперь постепенно проникают в ваш.

Рассказанное девушкой было, конечно, необычно, но я ей верил. Слишком уж это сходилось с тем, что творится вокруг. Этот рассказ всё объяснял и расставлял по своим местам. Оставалось ещё много непонятного, хотелось закидать Яну кучей вопросов, выясняя подробности, но я чувствовал, что сейчас не время.

Пока я размышлял, девушка продолжала всматриваться в моё лицо, пытаясь по его выражению сделать какие-то свои выводы. Её явно волновало, как я отреагирую на её откровенность. Я видел это по выражению её лица — страх и надежда, вот что отражали его черты.

— Теперь ты меня бросишь? — вопросительно прошептала она, продолжая внимательно вглядываться.

— Не говори ерунды! — возмущённо ответил я и тут же, смягчив тон, продолжил: — Как я могу отказаться от любимого солнышка?

Наблюдать за тем, как облегчение отражается в её взгляде, как губы растягивает мягкая улыбка, — было лучшей наградой. В этот раз она сама потянулась навстречу и первой поцеловала меня. Не отдаляясь, прошептала прямо в губы:

— Спасибо, спасибо, Артём! Как же хорошо, что я тебя встретила... ты — лучшее, что когда-либо со мной происходило.

Несмотря на то, что сидеть с девушкой на коленях и целоваться я мог бы, казалось, целую вечность, надо было двигаться дальше. Пока Яна разбирала рюкзаки, выясняя, что взять с собой, а что лучше оставить, я прошвырнулся по соседним домам в поисках одежды и припасов. Моей добычей стал десяток банок тушёнки, крупы и макароны — всё, что владельцы обычно оставляют на дачах, не переживая как за скоропортящиеся продукты.

С одеждой оказалось сложнее. Дачи — это вам не модный бутик. Одежду тут оставляют обычно какую не жалко, старую и поношенную. С трудом, но всё-таки удалось подобрать Яне комплект из штанов, пары футболок и хорошей брезентовой куртки. На замену своей удалось найти кожаную, задубевшую почти до негнущегося состояния косуху. Будет отличная защита от царапин.

Шли по известному маршруту, той же дорогой, что и сюда. По пути расспрашивал девушку о её жизни, она отвечала и попутно обогащала мои знания об окружающей новой растительности. Она прекрасно знала названия и свойства почти всех появившихся необычных растений и существ, и теперь, раскрыв свою тайну, не думала больше запираться и молчать.

Оказалось, что она почти год как перешла в наш мир. Обустроилась не сразу, сначала потребовалось разобраться с проблемой коммуникации. Оказалось, что хоть наши языки и сильно похожи, наверняка имея общие корни, понимать речь от этого было не проще. Для примера девушка произнесла несколько фраз на своём родном — звучало примерно как для русского уха польский. Вроде есть однокоренные слова, но общий смысл фразы непонятен. Но и тут её выручила магия — оказалось, что есть специальный ритуал, позволяющий быстро выучить язык. И для его проведения даже убивать никого не потребовалось. Девушке повезло: в нашем мире она оказалась ближе к вечеру, в какой-то промзоне, где наткнулась на спящего мертвецким сном пьяного сторожа. Тот даже не проснулся, пока она чертила вокруг него нужные символы и читала заклинания.

Освоив язык, Яна ещё ночью выбралась в город. Пару дней слонялась по нему, удивляясь зданиям и машинам. Подбирала и читала старые газеты, слушала разговоры прохожих. Ещё одним везением оказалось, что одежда, в которой она к нам пришла, не сильно выделялась из толпы и на неё не сильно обращали внимание. Ночевала в парке и пыталась разобраться, как ей быть дальше.

На этом её «везение» не закончилось. Как-то ночью её попытались то ли ограбить, то ли изнасиловать. Не на ту напали. С навыками Яны противники оказались ей на один зуб. Так она умудрилась разжиться первыми деньгами этого мира, ну и прихватила до кучи телефоны, цепочки и кольца, которые нашла у напавших. Добыча в бою — это святое. Честно отнятое позже сдала в ломбард, получив ещё немного наличных.

Немного присмотревшись к порядкам, творившимся у нас, сумела устроиться в кофейню баристой. С первой зарплаты сняла комнату, а до неё ночевала всё так же в парке, благо что погода позволяла. Постепенно обзавелась вещами и, главное, телефоном с доступом в интернет. Паспорта у девушки, конечно, не было, но на работе не спрашивали, а симку можно купить и без него. С тех пор всё свободное время посвящала изучению нашего мира. Пыталась отыскать информацию про Слияние, просто жила, наслаждаясь долгожданной свободой.

Стесняясь, призналась, что влюбилась в меня в самый первый раз, как увидела сидящего в шоке на газоне перед обвалившимся козырьком подъезда. Именно поэтому подошла и пыталась завязать разговор. В тот раз, поняв, что мне явно не до неё, постаралась проследить за мной. Так узнала, где я живу, и поэтому потом пришла к нам в общагу. Мне это признание было очень приятно слышать. Я лишь корил себя за то, что раньше не обратил внимания на девушку в романтическом плане. Оправдывало меня только то, что мне действительно было в то время не до амуров. Рядом со мной ещё крутилась Настя, постоянно отвлекали какие-то события... Оставалось лишь жалеть об упущенном времени, но ничего, теперь нагоним.

За разговорами дорога пролетела совсем незаметно. Никто на нас не нападал, всё было тихо и спокойно. Как будто весь мир решил, что нам с девушкой надо побыть наедине, и тактично отошёл в сторону. На обед не останавливались — и так потеряли утром слишком много времени. Хотелось скорее добраться до места, узнать, вернулся ли уже Волчок с Мариной. Потом строить планы о том, как будем искать моих родителей с сестрой. Дел впереди было много, планов — ещё больше. Способности, монстры, Слияние — пускай в мире творится какая-то дичь, но рядом есть любимый человек, а значит, всё будет хорошо.

К зданию «родной» общаги подходили, когда уже стемнело. Среди баррикад на входе стояли какие-то незнакомые люди, которые долго не хотели нас пускать, пытаясь выяснить, кто мы такие. Пока не подошёл кто-то из старожилов и не узнал нас. Только после поручительства нас пропустили внутрь.

Тут всё разительно изменилось. Народу ощутимо прибавилось. Комнат стало не хватать, и народ спал на матрасах и чём придётся прямо в коридорах. Много незнакомых лиц. Но самое главное, на что я обратил внимание, — появилась какая-то давящая атмосфера обречённости. Те, кто не спал, даже не смотрели в нашу сторону, им было совсем неинтересно, кто там пришёл. Это очень контрастировало с тем, что было раньше. До нашего ухода любой новичок, любой вернувшийся охотник в мгновение собирали вокруг толпу любопытных. Перекрикивая друг друга, народ пытался узнать, что происходит в мире, выспрашивали, что творится в других частях города, старались узнать хоть какую-то информацию о близких и знакомых. А сейчас ничего подобного не было. Все занимались своими делами, совершенно не обращая внимания на нас.

Лёху с Маринкой решили на ночь глядя не искать — если они тут, то, наверное, уже спят. Да и обстановка совсем не располагала. Давящая атмосфера заставляла забиться куда-нибудь в угол и не отсвечивать.

В столовую нас не пустили. Мы хотели сдать найденные продукты, да и, чего греха таить, перекусить с дороги тоже бы не помешало, но в дверях стоял какой-то незнакомый бугай с дубинкой в руке, который заявил усталым голосом, будто повторяя это не в первый раз:

— Не положено!

Сунутые ему под нос банки консервов не смогли его переубедить. Ладно, посмотрим, что будет утром.

Наша с Волчком комната оказалась занята. Изначально рассчитанная на двоих комнатушка вмещала теперь целую семью из хмурого мужика, его жены и двоих детей не старше лет семи. Хмуро посмотрев на меня, мужик сказал, что теперь они тут живут и ему без разницы, где я буду теперь спать.

Плюнув на всё, попытались с Яной устроиться на полу в коридоре. Жрать хотелось сильно — ещё бы, весь день считай без обеда шли сюда. Решили хоть чайком себя побаловать перед сном. Достали и разложили походную горелку, давно переделанную под использование свечей в качестве горючего, разогрели закопчённый чайник, прихваченный ещё по пути к родителям в одном из частных домов. Покопавшись в рюкзаке, я достал пакет с остатками сухарей. Но толком поесть не получилось.

Невозможно спокойно есть, когда на тебя все смотрят жадным голодным взглядом. Увидев еду, лежащие и сидящие тут и там в коридоре люди оживились. Зашевелились, посматривая на нас с ожиданием и надеждой. Да что, чёрт побери, тут происходит? Стоило на четыре дня отлучиться, так тут какая-то фигня началась!

Добил меня голодный взгляд ребёнка, сидевшего с матерью по соседству. Не больше лет пяти, он не отрываясь смотрел на пакет с сухарями, и я почти физически ощущал этот взгляд. Потом заметил других, кто выглядывал из-за тел родителей и жадно смотрел в нашу сторону. И что, вообще не кормят тут? Перевёл взгляд на Яну — она тоже внимательно осматривала окружающих. Заметив мой взгляд, посмотрела в ответ и кивнула. Я понял её без слов. Взяв в руки пакет с сухарями, приглашающе кивнул пацану, который был ближе всех. Тот моментально оказался рядом. Словно телепортировался — вот только что был метрах в трёх, а вот уже стоит рядом и протягивает просящим жестом руку. Вручил ему сухарь, и он тут же испарился, как и не было. Но его место тут же занял другой.

Через мгновение нас окружила толпа разновозрастных детей, с мольбой во взгляде смотрящих на нас. Не такой уж и большой пакет с сухарями разлетелся в мгновение ока. И досталось не всем. Пересиливая желание распотрошить рюкзаки и отдать всё, что у нас осталось, я отрицательно помотал головой. Вид разочарования на лицах тех, кому не досталось, был как ножом по сердцу. Но я понимал, что отдавать консервы сейчас — глупость. Лучше передать на кухню, там смогут приготовить какой-нибудь суп или кашу. Пусть он окажется жидковат, но его хватит на всех. Это лучше, чем если я сейчас накормлю десяток-другой, а остальные не получат ничего. И так, наверное, зря поддался желанию раздать сухари. Но и есть, пока другие так смотрят, точно бы не смог.

Когда обступившие в надежде на лишний кусок разошлись, мы с Яной молча переглянулись и, не сговариваясь, решили обойтись пустым чаем. Пили в тишине, сидя, облокотившись на стену, плечом к плечу, и в голову лезли грустные мысли.

Завершив скудный ужин, упаковали обратно в рюкзаки посуду и начали устраиваться ко сну. Спальные мешки решили не разворачивать — слишком уж неспокойна обстановка, вдруг понадобится резко встать? Честно говоря, я сильно опасался за наше добро. Пока мы спим, кто-то вполне мог утащить рюкзаки. Народ вокруг уже понял, что у нас есть еда, и это могло кого-то спровоцировать. Усевшись спиной к стене, вытянул ноги, а рюкзаки разместил справа от себя. Яна легла головой мне на колени, свернувшись вокруг них, — почувствуем, если кто-то попробует их вытащить.

— Так не должно быть, — тихо прошептала Яна, лежа у меня на коленях. Я успокаивающе положил ей руку на плечо:

— Спи, солнышко. Завтра будем разбираться, что тут происходит. Мне это тоже всё не нравится.

___

От автора: Ну что, с первой тысячей просмотров меня? Интересно, до того как закончу первую книгу, хотя бы сотня лайков наберется?

Глава 19. Навий камень

Из объятий сна меня выдернул знакомый голос:

— Ты глянь на них, пока мы тут превозмогаем, наши голубки-то, похоже, уже спелись!

Открываю глаза и вижу ехидно улыбающегося Лёху. Из-за его спины с любопытством выглядывает Марина. На коленях завозилась, пытаясь подняться, разбуженная Яна. Я улыбнулся и протянул другу раскрытую ладонь. Он тут же ухватился за неё, потянул, помогая мне встать, и, обняв, похлопал по спине.

— Я рад, что вы сумели добраться целыми.

— А уж я-то как рад, — ответил я ему таким же весёлым голосом, но сразу же сменил тон на более серьёзный: — Ты не знаешь, что за чертовщина тут творится?

Улыбка сползла с лица Волчка как по мановению волшебной палочки.

— А то как же, лучше бы не знал, право слово! — всё же попытался свести он всё к шутке.

— Рассказывай, — не повёлся я.

— Не здесь. Пойдём-ка прогуляемся.

Похватав свои вещи, мы двинулись за Волчком. Глядя на то, как он шёл, меня всё больше одолевало волнение. Переступая через лежащих тут и там в коридоре людей и чьи-то валяющиеся вещи, он придерживал Марину за талию, стараясь ни на миг не отпускать её от себя. Словно шёл не по привычному коридору родной общаги, пусть и набитой до отказа незнакомыми людьми, а по минному полю. Охваченный нехорошим предчувствием, я решил последовать его примеру. Бросил взгляд на Яну и отставил в сторону локоть, в который она тут же вцепилась. Видно было, что вся эта ситуация волновала девушку не меньше, чем меня.

Признаться, я думал, мы выйдем для разговора куда-нибудь на лестничную площадку, где народа нет, но Волчок миновал лестницу не останавливаясь. Прошли мимо дежуривших возле входной баррикады и проскользнули на улицу. Но и тут мой друг не остановился. Пока он нас куда-то вёл, я обратил внимание, что они с Маринкой одеты по-походному. Оружие и рюкзаки при них. Лёха где-то поменял свою монтировку на короткое копьё с длинным обоюдоострым наконечником, больше похожим на лезвие кинжала. У девушки за спиной рядом с рюкзаком висел колчан, из которого торчали оперённые стрелы. В руке она несла лук — явно не самоделка. Тоже где-то сумела подобрать?

Остановился Волчок, только когда мы вошли во двор-колодец соседнего с общагой дома. От детской площадки, которая когда-то была в центре, остались одни воспоминания, теперь на её месте раскинулась рощица чёрных дубов. Лёха направился прямо к ним, продолжая поддерживать Марину за талию. Мы последовали за ним.

Заведя нас в эту новую рощу, Лёха наконец отпустил девушку, воткнул копьё в землю, сбросил с плеч рюкзак и устроился на выступающем корне дерева, приглашающе кивнув Маринке, которая тут же присела рядом. Мы с Яной остались стоять на ногах, вопросительно глядя на друга. Он глянул на нас и решил пояснить:

— Как видишь, у нас тут творится полный пи...ц. Если не сказать хуже. Савельев, сука, вкрай оборзел! — возмущённо воскликнул он.

Как бы мне ни интересно было узнать подробности, решил сначала спросить за другое.

— Подожди. Как вы сходили? Родители Марины живы? — по враз посмурневшему лицу девушки понял, что с ними не всё в порядке. Но Волчок развеял мои худшие опасения:

— Не знаю, мы их не смогли найти, — начал он свой рассказ. — До Аксёнова добрались без проблем, когда уже начало темнеть. Но там никого не оказалось. Квартира пуста, весь дом пустой. Пока искали, встретили какую-то выжившую из ума бабку. У неё удалось узнать, что приходили люди в форме, предлагали переселиться в какой-то лагерь. Она отказалась, мол, всю жизнь здесь живу и здесь умру.

— Моих тоже забрали военные. — Услышав мою фразу, Марина вскинула на меня полный надежды взгляд, но я был вынужден её разочаровать: — Куда они ушли и где лагерь, я не знаю.

Волчок помолчал, а потом продолжил.

— А ночью на нас напали. Какие-то нелюди. Спать мы легли в Марининой квартире и не успели уснуть, как входную дверь просто вынесли за два удара. Еле сумели отбиться. Повезло, что эти рогатые твари были достаточно неповоротливы и втроём скорее мешали друг другу в тесном коридоре.

— Фавны? — спросила Яна.

Волчок с интересом на неё взглянул и подтверждающе кивнул:

— Похожи. Вместо ног у них были раздвоенные копыта, прям как у чертей. Зато мы у них разжились отличным оружием.

Он взглядом указал на торчащее рядом копьё, а Марина переложила удобнее лежащий на коленях лук. Потом внимательно посмотрел на меч в моих руках:

— Смотрю, вы тоже по дороге с кем-то столкнулись.

— Нет, — сказал я, — на меч просто повезло наткнуться, но повоевать тоже пришлось, — и я вкратце пересказал им нашу часть истории.

— Значит, военные где-то организовали какой-то лагерь и всех собирают туда, — резюмировал он наши с ним рассказы. — Эх, лучше бы они до нашей общаги быстрее добрались.

Он посмурнел и опустил взгляд. Мы его не торопили, давая собраться с мыслями. Наконец он продолжил:

— Помнишь же, что у некоторых стали проявляться необычные способности? Савельев тоже оказался из таких. До нашего ухода он особо не проявлял себя, но вот потом... За два чёртовых дня, что нас не было, он подмял под себя почти всю общагу! — возмущённо воскликнул он.

— Он их словно гипнотизирует. Все с ним соглашаются и делают, что он велит. Только Димон с Ленкой, ну может ещё Костян и пара человек не ведут себя как зомбированные. Остальные прям как марионетки. Кто-то только в присутствии старосты ведёт себя странно, но большинство зомбировано им полностью. Стоит ему сказать слово, как все тут же кидаются выполнять!

Сквозь голос друга чувствовалось проступающее раздражение. Он нервно размахивал руками во время рассказа, пытаясь убедить нас в неправильности ситуации. Сидящая рядом Марина положила руку ему на плечо и начала успокаивающе поглаживать, но Лёха заводился всё больше:

— Вы бы видели, что он устроил! Собрал вокруг себя группу «избранных» из самых матёрых мужиков и устраивает самый настоящий беспредел! Наложил лапу на общие запасы и отказывается кормить народ. Говорит, что, мол, кто не работает, тот не ест. Заставляет всех ходить в город, собирать припасы и охотиться. Ладно бы, я бы мог ещё это понять, но он отбирает всё, что те приносят! Взамен «ставит на довольствие», как он тут как-то выразился. Всё его «довольствие» — это миска каши на ужин и комната, из которой он выкинул предыдущих обитателей. Не хочешь лишиться такого «довольствия» — приноси ему дань каждый день!

— Прикинь, он себе гарем целый организовал! — после паузы, взглянув на меня, продолжил распаляться Волчок. — И я не дам гарантии, что девушки с ним добровольно или хотя бы, на крайний случай, за «довольствие»! А вдруг он их тоже зомбировал?!

— И что, никто его не может урезонить? На всех действует его способность? — спросил я, пытаясь вернуть разговор в конструктивное русло. Ситуация, конечно, нехорошая, но надо попытаться найти из неё выход, а не просто возмущаться.

— На нас с Мариной не действует. На некоторых ребят тоже. Точно знаю, что Димон и Ленка его не слушают. Возможно, Костян тоже, но того не интересует ничего, кроме его «лаборатории». Ты обратил внимание, что в общаге почти не осталось знакомых? Всё потому, что этот г...н всех отправил на убой! Мне рассказывали, что, когда мы ушли, он собрал пять групп и отправил их за продуктами. Вернулось два человека. Два! Из двух десятков! — снова начал распаляться он. — Зато он с удовольствием пускает в общагу новичков, которые сами приходят. Ну ещё бы, кому-то же надо заниматься собирательством или охотой! Вокруг развелось куча всяких монстров, странных существ, нападающих на людей. Сектанты ещё эти. С вылазок возвращается едва ли каждый третий.

Тут он внезапно успокоился и продолжил грустным голосом:

— Когда мы вернулись, мне это всё сразу не понравилось. Я пытался поговорить с людьми. Пытался организовать народ. Нас много, у него небольшая шайка. Навалились бы всей толпой и запинали. Но ничего не вышло. Все зашуганы, каждый думает только о себе! Даже Димон с Ленкой. Ну ладно Димка, он всегда ботаном был, но Ленка — она же боевая баба. Ещё и с такой удачной способностью — метнуть сзади чем-то Савельеву в башку, и всё! Но нет. Староста их особо не кошмарит. Им выдают еду в столовой, не гоняют на сбор продуктов. Похоже, хочет их переманить на свою сторону, раз силой не получается. Они пока не соглашаются, их и так всё устраивает, но долго ли такое будет продолжаться? — совсем помрачнел он.

Мы молча стояли и слушали, понимая, что обстановка гораздо хуже, чем думалось вчера вечером. С этим надо что-то делать. Как-то решать вопрос с Савельевым. Нельзя было всё оставлять так. Не могло это закончиться чем-то хорошим. Я вопросительно посмотрел на Яну:

— Ты знаешь, что это за способности? Почему так избирательно действуют? — она уже успела стать моим основным источником информации, и недаром — она была в курсе обо всём происходящем гораздо больше нашего.

— Из-за проникновения магии при Слиянии в потомках тех, кто остался на этой стороне в прошлый раз, она начала пробуждаться, — тихим голосом начала отвечать девушка, и Лёха с Мариной заинтересованно на неё посмотрели.

— В нашем мире, — продолжила она, — живёт много разных богов и духов. Они одаривают своих последователей разной магией. В течение многих поколений люди культивируют и развивают её. Получается, что те, в ком пробуждаются способности, — это потомки последователей разных богов. Каждый со своей уникальной магией. Пока ещё сырой и не оформленной, но со временем она растёт и развивается. Развивается у всех тоже по-разному. В кланах, подобных моему, сила растёт от убийства разумных. Кому-то достаточно активно охотиться. А кому-то хватает просто возносить молитвы своим богам. Всё очень индивидуально.

Если ты одарённый, то тебя уже частично защищает магия. Тем сильнее, чем сильнее развита. А обычные неодарённые совсем от неё не защищены. В нашем мире таких тоже много. Но в большинстве своём они на положении сервов. В подчинении магических родов и кланов. Вот почему обычные люди не могут никак сопротивляться влиянию. Судя по описанию, ваш Савельев — потомок кого-то из последователей Маат, богини порядка и власти.

Видя мой удивлённый взгляд, Яна пояснила:

— Порядок — это не всегда хорошо. В данном случае даже наоборот. Маат наделяет своих последователей силой подавлять чужой разум. В её версии порядок возможен, когда кто-то один его устанавливает. А уж как тот это будет делать, её никогда не волновало. Если ей вдруг что-то не понравится, она с него же и спросит. Но обычно ей нет дела до того, что творят её последователи.

Во время рассказа девушки глаза Волчка приобретали всё более округлую форму. Марина тоже от него в этом не отставала. А когда Яна закончила, Лёха аж подскочил, словно его толкнула пружина.

— Боги...

— Слияние...

— Откуда...

— Ты всё это знаешь?

Наперебой засыпали они с Маринкой вопросами мою девушку. Та под их напором смутилась и отступила мне за спину, словно прикрываясь от опасности. Я поднял руки в успокаивающем жесте:

— Тихо, тихо, не всё сразу! — я отлично понимал состояние друзей, что у них сейчас вопросов гораздо больше, чем ответов, но сейчас было не время и не место. — Мы вам всё обязательно расскажем, но позже. Рассказ выйдет долгим.

И, выдержав возмущённый взгляд Волчка, вновь обратился к Яне:

— Что мы можем с ним сделать? Как нам остановить его?

Девушка задумалась. После небольшой паузы ответила:

— Я мало знаю о том, как с ними борются в остальном мире. Из летописей клана могу вспомнить лишь пару историй, когда брали заказы на последователей Маат. В обоих случаях их просто убивали скрытно, подкравшись во время отдыха. Когда такие маги окружены своими куклами, они почти всемогущи. Любая из них — как продолжение его тела, ими он управляет так же легко, как своими конечностями, — выдала она и вопросительно посмотрела на Волчка.

Тот закатил глаза, вспоминая, и выдал:

— Вроде не замечал подобного. Его группа ведёт себя как обычные живые люди, просто выполняют все его приказы. Но я не видел, чтобы он ими управлял без слов.

— Значит, он ещё довольно слабый маг и не успел развить ядро до степени бессловесного управления. Пока он просто подавляет их волю, но не полностью. Будет довольно легко убить его так, чтобы никто из кукол не успел вмешаться.

Девушка произнесла свои слова настолько буднично, что я сначала не понял, за что зацепилось сознание. Почему мы втроём настолько ошарашенно на неё смотрим. Лёха очнулся первым:

— Убить? Ты предлагаешь его убить? — возмущённо воскликнул он.

Яна испугалась и, сообразив, что ляпнула что-то не то, развернулась и уткнулась лицом мне в грудь. Машинально обняв её, я примирительно произнёс:

— Действительно. А что мы собираемся вообще с ним делать? Как его обезвредить, не убивая?

По глазам Волчка я вижу, что он тоже не задавался этим вопросом. Он обессиленно повалился обратно на корень рядом с Маринкой, которая тут же вновь успокаивающе положила руку ему на плечо, но это не сильно помогло. Я слышал, как он бормотал шёпотом, пытаясь переварить эту мысль:

— Убить... взять и убить... нет человека — нет проблемы!

Марина посмотрела на нас с Яной и произнесла:

— Ребят, не знаю как вы, но я не готова хладнокровно убить человека. Даже такого, как Савельев. Несмотря на всё то, что он творит. Пусть законы и пошли прахом со всем остальным миром, но должна же оставаться какая-то... совесть... внутренние принципы... Если мы будем решать, кому жить, а кому умереть, мы сами скоро станем такими же, как этот Савельев, если не хуже.

— Согласен, убийство — не наш метод, — произнёс я. Яна на моей груди тихо всхлипнула. — Но и уйти, оставив всё так, мы тоже не можем. Что будем делать?

Ответа не было. В нашей маленькой групке заговорщиков воцарилось молчание. Все погрузились в размышления. Неожиданно Волчок вскинулся:

— Стоп! Если на нас с Мариной не действует магия Савельева, значит, мы тоже одарённые?! — с восторгом произнёс он и, вперив требовательный взгляд в Яну, спросил: — Как узнать, какие у меня способности?

— ..., — девушка беспомощно посмотрела на меня, потом перевела взгляд на вопрошающего и ответила: — Я не знаю. Нас такому не учили...

Ответ его явно не устроил, он вскочил со своего места и начал метаться между деревьями, возбуждённо бормоча:

— Блин, хоть бы лазеры из глаз как в Марвел. Так посмотрел, пиу-пиу — и всё в труху! — он резко остановился и попытался прожечь взглядом ни в чём не повинный ствол дерева. Естественно, у него ничего не вышло. Но он не расстроился, а тут же сорвался с места и продолжил бормотать: — Ну или хотя бы как у Магнето, управление металлом.

Только, в отличие от деревьев, достойного для испытания гипотетической способности куска металла поблизости не оказалось, что явно расстроило Лёху, правда опять ненадолго. Он вновь заметался по небольшой полянке, гадая, какие бы у него могли оказаться способности.

Марина в шоке смотрела на поведение своего парня. Мы, не отставая от неё, стояли, разинув рты, наблюдая этот цирк. Вот он сейчас это действительно серьёзно? Я взял Яну за руку, привлекая её внимание, и вопросительно посмотрел.

— Просто, наверное, ещё не проявилось. Тут только ждать, я не знаю, как выявить магию у тех, кого не обучали, — ответила она на мой невысказанный вопрос. — В нашем клане у всех была одинаковая предрасположенность. Краем уха слышала что-то про то, что у кого-то дар проявился в момент опасности, но не уверена точно.

Волчок ещё долго метался и фантазировал по поводу своих будущих возможностей, но в какой-то момент у него села батарейка. Он успокоился и вернулся обратно к Марине, приобнял её и с не меньшим восторгом, чем ранее, зашептал ей на ухо, но так громко, что мы тоже услышали.

— Марин, у тебя же тоже должны быть какие-то способности, вдруг ты как супергерл из DC? — в ответ девушка не выдержала и залилась смехом.

— Тогда уж как Киллер Фрост, чтобы хоть иногда охлаждать твой неуёмный энтузиазм, — пошутила она сквозь смех.

Поведение Лёхи и шутка Марины очень хорошо разрядили ситуацию и отвлекли всех от мрачных мыслей. Но проблема осталась, и её всё равно надо было как-то решать. Дельных мыслей ни у кого не появилось. А значит, пора проявлять инженерный подход.

— Так, давайте соберём вводные, — начал я. — Нам надо как-то отстранить Савельева от управления общагой, при этом не убивая и по возможности не калеча. Что нам мешает? У него есть способность управлять людьми, которая на нас не действует, но позволяет ему окружать себя марионетками, которые в случае конфликта выступят на его стороне. Вступятся они за него потому, что подчиняются любому его приказу. Можно попробовать сделать так, чтобы он не успел отдать нужный приказ.

— Он мог отдать его заранее, например приказав охранять, — включился в разговор Волчок.

— Верно, — не смутился я. — Можем ли мы вначале нейтрализовать его охрану?

— Нейтрализовать значит убить? — вскинулась Маринка.

— Необязательно. Можно вырубить или ещё как-то помешать действовать.

— Тогда придётся вырубать всю общагу. Он в любой момент перекинет управление на других, а ты сам видел, там полные коридоры народа, — с усмешкой высказался Лёха.

— Хм... — задумался я, но через мгновение продолжил: — Значит, нам надо как-то заблокировать его эту способность. Яна, у вас бывают преступники-маги? — обратился я к своей девушке. Она ответила, сразу поняв мою мысль.

— Конечно. Их обычно содержат в камерах из навьего камня. В нашем клане так наказывали детей и подростков за проступки, — в этот момент её передёрнуло от плохих воспоминаний, — ужасное ощущение, словно в груди пустота, которую невозможно заполнить. Этот же камень используют при транспортировке преступников, надевая на них кандалы со вставками. И казнят магов в некоторых поселениях, тоже привязывая к обелиску из навьего камня и сжигая. Он полностью блокирует любые магические проявления, тем лучше, чем большее его количество присутствует рядом.

— Весёленькое у вас там местечко, я смотрю, — попытался пошутить Волчок, но я не дал перевести тему:

— Это, похоже, именно то, что нам нужно. Можешь описать, как он выглядит?

— Тёмно-серый, почти чёрный. На ощупь влажный, хотя следов влаги совсем не видно. Когда на него смотришь, создаётся впечатление, что он поглощает солнечный свет, — ответила девушка.

Волчок бросил взгляд на Маринку, а потом произнёс:

— Погодите, мы, по-моему, видели что-то подобное на пути обратно. Совсем недалеко отсюда.

— Да, — подтвердила его подруга. — Высокий чёрный обелиск, и свет как будто не отражал совсем. На ощупь мокрый, как вода.

— Насколько недалеко? — уточнил я у друзей.

— Пара кварталов к северу отсюда, — чуть поморщившись, вспомнил Лёха.

Мы переглянулись. Надо бы сходить проверить. Если это действительно навий камень, то у нас будет шанс разрулить ситуацию в общаге ко всеобщему благу и спокойствию.

Идти решили не откладывая. Чем быстрее разберёмся с ситуацией, тем большему количеству народа сможем помочь и заняться, наконец, поиском своих родных. Волчок шёл впереди, указывая дорогу и ворча себе под нос что-то про то, что из-за этого старосты на него, бедненького Лёху, столько проблем свалилось. За ним шла Маринка, периодически подкалывая своего парня и заставляя вновь ворчать по поводу и без. Интересные у них отношения, конечно, но я лезть точно не буду. Яну я пропустил вперёд, вслед за друзьями, а сам пошёл замыкающим, держа меч в опущенной руке.

Добрались довольно быстро и без проблем. Во дворе-колодце, очень похожем на тот, в котором мы сидели до этого, действительно возвышался странный серо-чёрный матовый обелиск. Четырёхгранный у основания, метра два с половиной в высоту, он сужался к вершине, лишь в самом конце резко обрываясь и не переходя в остриё. Я сразу понял, что имели в виду ребята, рассказывая про поглощение света. Матовая поверхность была настолько неестественной, что казалась щелью куда-то в пустоту. На ощупь незнакомый камень и вправду казался влажным, словно только что облитый водой, но следов влаги не было видно.

Яна тут же подтвердила, что это и есть навий камень, отходя в сторону и стараясь держаться от него подальше. В этом я её прекрасно понимал: у меня тоже начинало появляться ощущение пустоты в груди там, где, как я успел уже привыкнуть, всегда находился тёплый шарик. Когда прикоснулся к камню, казалось, что вместо шарика у меня теперь в груди бездонная яма, которую ничем не заполнить. Странные ощущения прекращались, стоило отступить от обелиска шагов на пять.

— И как мы попрём эту дуру? — задал резонный вопрос Волчок.

— Нам не нужно тащить весь обелиск, — произнесла Яна. — Для блокировки слабого мага достаточно небольшого кусочка.

— Предлагаешь разбить? Насколько он прочный? Это не опасно? — попыталась уточнить Марина.

— Не думаю, что это будет опасно, — возразила Яна. — Если бы не свойство блокировать магию, это должен быть обычный камень. Не прочнее гранита или мрамора.

— Тогда за дело! — На Волчка нахлынула новая волна энтузиазма, и он принялся осматриваться, чем бы половчее расколошматить столб.

С этим ожидались сложности. Несмотря на взявшийся откуда-то обелиск и чужеродную растительность, это был обычный двор-колодец, которых в стране миллионы. В таких дворах обычно сложно найти что-то одновременно достаточно тяжёлое, чтобы дробить камень, но при этом достаточно лёгкое и удобное, чтобы взять это в руки и как следует замахнуться. Но энтузиазм Волчка это не остановило. Пока мы в растерянности оглядывали окрестности, он куда-то усвистал, но через минуту уже вернулся обратно, таща обеими руками огромную кувалду. Где только умудрился достать?

— У местного дворника позаимствовал, — прокомментировал друг на ходу, видя наше удивление. — Ему оно вряд ли понадобится, а нам ещё послужит.

Не останавливаясь, он размахнулся и со всей силы грохнул кувалдой о каменный столб. Звук удара был звонкий, мгновенно эхом разлетевшийся в колодце двора. Столб стоял намертво. По-моему, даже царапины на нём не было. Но следующий удар Волчка показал, что я не прав. В этот раз он поступил умнее и, чуть сместившись, нанёс удар не по плоскости, а по грани обелиска. Это сразу возымело своё действие — откололся довольно крупный кусок неправильной формы размером с кулак ребёнка и ещё куча мелких камешков. Звук удара снова заставил поморщиться, но дело было сделано. Лёха схватил отвалившийся осколок и протянул нам:

— Подойдёт? Или дальше ломаем?

— Тебе бы лишь бы что-то сломать! — возмутилась Маринка, но все мы понимали, что это возмущение наигранное, для того чтобы лишний раз поддразнить своего парня.

Яна осторожно взяла камень из рук Волчка, и по тому, как скривилось от неприятных ощущений её лицо, я понял, что этот осколок нам подойдёт. Она поспешно кивнула и протянула камень мне. Уже протянув руку, я почувствовал знакомое ощущение, а взяв его в руку, понял, что он действует на меня ничуть не хуже, чем прикосновение к целому обелиску. Тут же поспешил отдать камень Лёхе:

— Ты добыл, тебе и нести, — попытался я замаскировать то, что самому мне неприятно прикасаться к навьему камню, но, похоже, получилось не очень.

Яна точно что-то заметила и смотрела на меня с лёгким прищуром глаз. Вот кому было пофиг, так это Лёхе. Он держал камень спокойно, не морщась и не обращая внимания на моё поведение. Совершенно непрошибаемая личность.

Мы уже собирались возвращаться, когда со стороны обеих арок, расположенных по разным концам двора, послышались возгласы:

— Грешники, ваша кровь насытит Нергала!

Чёрт, только сектантов нам сейчас не хватало. Похоже, мы слишком нашумели, пытаясь отколоть кусочек обелиска, чем привлекли ненужное внимание.

___

От автора: Решил отступить от идеи обязательно впихивать в одну главу полный день событий. Скорее всего эта была изначально не удачная мысль. Теперь контент должен получится подинамичнее.

Глава 20. Первая смерть

«Их было восемь. Со мною — нож, решил я: что ж» — почему-то всплыли в голове слова классика. Если подумать, то обстановка не очень им соответствовала. И если нож у меня действительно болтался на поясе, хоть в предстоящей схватке я больше надеялся на меч, то вот противников было больше. Когда раздался неожиданный выкрик, мне действительно показалось, что их только по четверо выходят из арок по противоположным сторонам двора, но через мгновение я понял, что ошибся. Тени от арок скрывали ещё фигуры, так что ситуация резко осложнилась.

При первых звуках незнакомого голоса мы подобрались. Подоставали оружие и замерли, оценивая обстановку. Только Волчок судорожно, одной рукой, не глядя, пытался запихнуть осколок навьего камня в рюкзак, второй — подхватив воткнутое в землю копьё. Я поднял меч, Яна вновь откуда-то в одно мгновение извлекла свои изогнутые кинжалы. Марина выхватила стрелу, наложила на тетиву и подняла лук, не зная, в какую сторону его лучше направить, — сектанты вышли с двух противоположных сторон от нас.

Одеты они были кто во что горазд, создавалось впечатление, что напялили на себя всё, что попалось под руку. Одежда была серой и грязной, даже отсюда я различал тёмные пятна и разводы. На головах у всех капюшоны, а лица замотаны какими-то тряпками. В руках разнокалиберное оружие. У кого дубина, у кого обрезок трубы или цепь. Были и ножи, внушающие уважение своими размерами, — скорее даже мачете, чем ножи. У одного даже был меч, похожий на мой.

Ситуация была, прямо скажем, плачевна. Нас застали врасплох и окружили. По рассказам переживших с ними встречу, сектанты не щадили никого. Сдаваться или договариваться — не вариант от слова совсем. Враг более чем в два раза превосходит нас количеством. Что делать?

Мозг лихорадочно перебирал варианты, ища выход. Мы посреди двора, ровно по центру которого расположен обелиск. Окружены стенами домов. Рвануть в ближайший подъезд? Станет ещё хуже, нас зажмут в нём, и выйти уже вряд ли получится. Сектанты стоят, перегородив два единственных выхода из этого колодца. По четверо с каждой стороны, и ещё неизвестно сколько скрываются в арках и за ними. С другой стороны, удобно. Если рвануть в одну сторону, другим потребуется время, чтобы до нас добежать, и все сразу нас атаковать не смогут. Уже что-то вырисовывается.

В какую сторону бежать, определился тоже быстро. Хоть мы и стояли почти посреди двора, возле обелиска, но всё же на пару метров ближе к той арке, через которую пришли. Дополнительной гирькой на весах именно этого направления побега стало то, что сектант с мечом стоял как раз с другой стороны. Главное — вырваться из ловушки колодца, а там уже видно будет. Бог не выдаст, свинья не съест. С планом определился, осталось уведомить команду.

— Народ, — начал торопливо шептать, — прорываемся туда, откуда пришли. По команде Марина стреляет в сторону сектантов, и мы резко несёмся в ту сторону. Помните, наша задача не убить всех, а вырваться из ловушки. В драку старайтесь не вступать.

Пока я думал и рассказывал импровизированный план друзьям, сектанты успели сделать в нашу сторону лишь по нескольку шагов. Они не торопились, словно наслаждаясь своим превосходством и уверенностью в победе. Что ж, обломаем им веселье! Убедившись, что друзья поняли мой замысел, скомандовал:

— Марина! — та не стала медлить и, мгновенно развернув лук в нужную сторону, натянула и отпустила тетиву. Не дожидаясь результата её выстрела, я тут же продолжил: — Погнали!

Мы рванули в сторону не ожидавшего от нас такого манёвра врага. Сзади сразу же послышались возмущённые крики и топот ног. Я не понял, они что, ожидали, что мы вообще не окажем сопротивления?

Первым бежал я, рядом, отставая на полшага, Яна. Волчок с Маринкой неслись сзади. При этом Маринка ещё умудрялась выпускать на бегу стрелы. И, главное, попадала! Один сектант уже валялся на асфальте со стрелой в бедре, второй согнулся, прижимая к телу повреждённую руку. Когда до противника оставалось шагов пять, Яна взмахнула своими кинжалами, и с них соскользнуло знакомое облачко тьмы. Пытающийся преградить нам дорогу сектант начал осыпаться пеплом. Я на бегу отмахнулся мечом от ещё одного. Попал куда-то, тот отшатнулся с воем в сторону. Почти прорвались, вот уже арка прохода. В ней ещё трое, которых раньше скрывала тень. Повезло, эти без оружия, наверно, поэтому и не выходили, создавая эффект толпы. Первого я, не останавливаясь, снёс плечом, так что тот просто отлетел к стене. Второго полоснула кинжалом Яна, а третий сам не решился преградить нам дорогу, просто отступив к стене. Прорвались.

Но рано расслабляться, остался ещё противник, бежавший за нами из-под дальней арки.

— Назад! — кричу я, но друзья понимают правильно и, чуть пробежав по инерции, останавливаются и резко разворачиваются.

Сам я еле успеваю выставить меч, чтобы отбить оружие противника, уже несущееся мне в голову. В следующее мгновение в руке сектанта, на бегу размахивающего обрывком цепи, вырастает стрела, и тут же ещё одна во второй, — тот спотыкается и катится по асфальту. В то же время я пересиливаю навалившегося на меня противника, откидывая его меч в сторону, и возвратным движением бью куда придётся. Меч проходит сквозь шею врага, не встречая никакого сопротивления, и его голова отлетает в ту же сторону. Пока я с ним разбирался, подоспели ещё двое. С диким рычанием «Ррра!» мимо проносится Волчок, вонзая обеими руками своё копьё в грудь первому. Последнего добивает кинжалами Яна, он для неё вообще не противник. Всё, сектанты кончились. Похоже, что те, что прятались в противоположной арке, тоже были безоружными и не рискнули на нас напасть. Единственный оставшийся на ногах и, видимо, самый умный уже радовал нас удаляющимся топотом в сторону двора.

— Уходим, — скомандовал я, — пока ещё неприятности не нарисовались.

Мы рванули бегом обратным маршрутом, до той дубовой рощицы, где разговаривали утром. Благо бежать было недалеко. Оказавшись на знакомом месте, все просто попа́дали кто где стоял. Напряжение боя не хотело нас отпускать. Руки тряслись, дыхание — как у загнанной лошади. В голове бардак из мыслей: «Прорвались… выжили».

Первым в себя пришёл Волчок. Он восхищённо уставился на Яну и воскликнул:

— Ну ты... Круто ты его! Никогда такого не видел! Прям как в комиксах — вжух, и только пепел полетел! — но Волчок не был бы Волчком, если бы его настроение не менялось со скоростью молнии.

В следующее мгновение он резко побледнел, осунулся и пробормотал:

— Я своего, кажется, тоже того... насмерть... — откинувшись спиной на ствол дерева, продолжил, постепенно понижая голос до шёпота: — Первый раз... никогда раньше не убивал.

Резко выпрямившись, он перекатился, приподнимаясь на колени, и его стошнило за дерево. Марина сидела неподалёку бледная, до белизны в костяшках сжимая свой лук, и молчала. Я, наверное, тоже побледнел, перед глазами всплыла сцена с отлетающей головой и кровью, фонтанчиком вырывающейся из обрубка шеи. Опустив голову, уставился на свои руки и заметил бурые капли на рукавах кожанки. Машинально попытался их оттереть, сдерживая рвотные позывы. Ни в прошлой, ни в этой жизни я тоже никогда и никого ещё не убивал.

Бросил взгляд на Яну. Девушка сидела рядом, внешне спокойная, но выражение лица мрачное, и во взгляде, направленном на меня, чувствовалось напряжённое ожидание. Неужели она по-прежнему считает, что я брошу её из-за того, что она применила свою разрушительную магию на людях? Блин, нашла о чём переживать! Тем более я и сам стал сегодня убийцей...

Старательно гоня от себя кровавые сцены боя, я, вытянув руку, обнял девушку за плечо и притянул к себе, услышав её тихий облегчённый выдох. Поцеловал её в наклонённую ко мне макушку, зарываясь носом в густые волосы и вдыхая их знакомый аромат. Это простое действие оказало на меня поистине волшебный успокаивающий эффект. Я развернул лицо к по-прежнему бледной и напряжённой Марине и пытающемуся вытереть губы такому же бледному Лёхе:

— Ребят, — заставив себя сделать голос поувереннее, проговорил я. — Мы поступили правильно. У нас просто не было другого выхода, или они, или мы. Думаете, они бы нас пощадили? Нас бы с Лёхой распяли на крестах, а что сделали бы с девушками, даже представлять не хочется! Мы убивали не людей, мы убивали тварей и монстров в человеческом облике.

Моя речь не сразу, но возымела нужные последствия. Марина чуть расслабилась, разжала сжатые на деревяшке лука кулачки. Насколько я помнил, она никого не убила лично. Все её стрелы попадали в руки или ноги. Видимо, на неё давило то, что она вообще в этом участвовала и видела чью-то смерть. Она обернулась на Лёху.

Тот в свою очередь тоже смотрел на неё и, наверное, думал о том, какая участь могла ждать его девушку, случись всё иначе. Это было заметно по упрямо сжатым губам. В какой-то момент в его взгляде мелькнула решимость, он встал, подошёл к девушке и сел сзади, обнимая её и прижимая к груди. Марина отреагировала на это, тяжело выдохнув и опустив голову. По возвращающимся на её щёки краскам я понял, что напряжение отступает.

— Марин, — обратился я. — У тебя великолепно выходит с луком. Где ты этому научилась? Никогда не видел, чтобы кто-то так точно и быстро стрелял!

Та вздрогнула, но ответила:

— Не знаю. Никогда не брала в руки лук до этого. Да и этот взяла, потому что Лёша сказал, что нам пригодится дальнобойное оружие. Само как-то получается, — к концу фразы голос её стал задумчивым. Видимо, она сама до этого не обращала внимания на своё аномально хорошее обращение с этим оружием.

Волчок оживился:

— Может, это твоя суперспособность? Ты теперь прям как Тея Квин! — воскликнул он.

— Скажешь тоже, Тея Квин, — девушка смутилась, но видно было, что ей приятны его слова, — я не знаю, как так вышло, я просто стреляла, а стрелы попадали куда я хотела. Может, просто повезло?

— Повезти может один-два раза, но не несколько же раз подряд! Это точно твоя суперспособность, я уверен. Надо проверить и потренироваться! — Волчок порывался было вскочить и прямо сейчас заняться проверкой, но Марина сжала его руки своими ладонями и не дала подняться.

— Давай не сейчас? Дай хоть в себя прийти!

Я смотрел на друзей и невольно улыбался. Ну вот, всё в порядке. Лёха опять полон энтузиазма, и его девушка тоже вроде успокоилась.

— Тогда предлагаю перекусить и обсудить наши дальнейшие действия, — предложил я.

— Точно, — воскликнул Волчок, — у меня скоро в животе чёрная дыра образуется, настолько я жрать хочу! И время уже за обеденное точно перевалило, а мы ещё и без завтрака. Непорядок. Война войной, а обед по расписанию!

Полезли по рюкзакам, доставая кто чем успел запастись. За время с начала Слияния народ уже был учёный — каждый носил всё необходимое с собой. Ложки, металлические миски, что-то вроде походного котелка из закопчённой кастрюли с проволочной дужкой. Без рюкзака со всем необходимым было просто не выжить. Готовить в новых условиях тоже давно все приноровились: переделывали газовые горелки, использовали спиртовки, заливая внутрь сок ягод огневика в качестве топлива, — чего только не выдумывали. Недаром говорят: голь на выдумки хитра. Вода в пластиковых бутылках тоже у каждого была с собой.

Готовили что-то вроде супа. Пара банок консервов для аромата и наваристости, разные крупы, несколько щепоток макарон — и нехитрый обед готов. Когда все наполнили и опустошили свои миски, я решил, что пора продолжить разговор.

— Ну что, навий камень у нас. Что дальше? — я посмотрел на Яну. — Как его использовать?

— Надо разместить его как можно ближе. Лучше всего, если он будет касаться оголённой кожи.

— Осталось скрутить Савельева и примотать ему на грудь осколок. Всего делов-то, на пять минут, зашли и вышли! — проворчал Волчок.

— Он один почти нигде не появляется, — пояснила Маринка, — всегда в окружении своих подчинённых или с гаремом.

— И много народа с ним ходит? — уточнил я.

— Когда как. Но человек пять всегда при нём, — ответил Лёха. — Самое гадство в том, что и Тимоха с ним тоже. Помнишь паренька, который голыми руками волчару отбросил? У него какая-то способность на усиление. Если захочет, легковушку поднимет без проблем. С виду хлюпик, но кулаками бетон крошить может.

— Если я правильно поняла, — вставила Яна, — для сильно развитой магии ещё не время. У него должны быть какие-то ограничения. Скорее всего, усиление временное, и он не может слишком долго его использовать.

Это было важное уточнение. Но всё равно — пять человек, которых надо как-то обезвредить, не нанеся особого вреда, чтобы добраться до старосты. «Давайте подумаем», — и я начал размышлять вслух:

— Надо застать Савельева, когда вокруг будет поменьше лишнего народа, чтобы он не смог подключить к своей защите посторонних. Обезвредить всех, кто будет с ним, надо быстро, чтобы он не успел позвать кого-то. Хм... Как думаете, что станут делать его марионетки, если камень обезвредит его способности? Очнутся или продолжат выполнять его последний приказ?

— Если последователи Маат набирают достаточную силу, — начала отвечать Яна как наиболее разбирающаяся в вопросе из присутствующих, — у их кукол своего сознания не остаётся. Они тупо выполняют последнее, что им велели. Но на ранних стадиях... я вроде слышала, что те, кому не успели окончательно промыть мозги, без проблем возвращались к прежней жизни. Не знаю только, насколько быстро это происходило.

— Это можно попробовать использовать, — продолжил я рассуждения. — Пока часть из нас отвлекает его клевретов, остальные прорываются к самому Савельеву и нейтрализуют его камнем. Если повезёт, марионетки сразу перестанут нападать. В любом случае староста станет относительно безопасен.

— Я как-то слышал, что Игорь вообще не умеет драться, — вклинился Волчок. — Кто-то из знакомых рассказывал, что как-то на него наехали, он забился в угол и ныл, прикрываясь руками.

— Странно, — отрицательно покачав головой, возразил я. — Когда твари прорвались в общагу, мы сами с тобой видели, что как минимум одну он топором замочил.

— По слухам, — упёрся Лёха, — он подставил под атаку монстра тех, кто с ним был, а сам добил уже раненого и отвлёкшегося волчару.

— Это ничего не меняет. Даже крыса, если её загнать в угол, представляет опасность. Нас слишком мало, чтобы сдерживать марионеток и Савельева одновременно. Надо привлечь на свою сторону ещё кого-то. Ты вроде говорил, что Димон с Ленкой не смотрят Игорю в рот?

— Димон точно не боец. Сам хлюпик, и способность у него совсем не боевая. Вот Ленкин телекинез оказался бы кстати.

— Ребят, — неожиданно вклинилась в наш разговор Марина, — а что потом? Ну вот всех обезвредим, Савельева блокируем камнем, дальше что? Что мы будем дальше делать?

Мы замолчали, переглядываясь. Об этом как-то не подумали. Казалось, что главное — лишить Савельева способностей, а дальше кривая выведет. Но вопрос Марина подняла важный, заставила задуматься.

Помрачневший было Лёха вскинулся, и у меня возникло ощущение, что вот-вот и над его головой, как в мультиках, загорится лампочка, символизируя пришедшую идею:

— А почему это вообще должны решать мы? Разве мы потом собираемся оставаться в общаге? Не пойдём на поиски ваших родителей? Пусть те, кто остаётся там жить, и решают его судьбу!

— Главное, чтобы его сразу «фанаты» на клочки не порвали, — мрачно пошутила Маринка, но в этих словах была доля правды. Ещё и безопасность поверженного старосты придётся обеспечивать, мало нам других проблем!

— Ну что? — постарался я вернуть разговор в конструктивное русло. — Значит, надо решить две проблемы: привлечь на свою сторону Ленку и постараться подгадать момент, когда Савельев не будет ожидать нашей атаки. Подробный план нападения будем прорабатывать, когда поймём, с нами Ленка или нет. Без этого тактику обсуждать бессмысленно.

Чтобы не вызывать подозрений раньше времени, решили разделиться. Лёха с Маринкой пойдут договариваться с Ленкой, а мы с Яной постараемся отвлечь внимание расспросами обитателей общаги про военные части города. Убьём двух зайцев одним выстрелом: пусть враг думает, что мы собираемся уходить и не представляем опасности, заодно и полезной информацией разживёмся.

Заходить в общагу тоже решили раздельно, да ещё и с разрывом по времени. Мало ли кто-то докладывает Савельеву за лишнюю пайку об опасных группах. А я бы на месте старосты нашей группы опасался. Четыре человека с оружием — это уже целый отряд, который точно не может не привлечь внимание.

Мы с Яной по плану входили в общагу первыми. Только вот план сразу полетел к чертям. В вестибюле ошивался сам Савельев с группой молчаливых мужиков и распекал за что-то двоих склонивших перед ним головы. Заметив нас, он повернулся и с прищуром процедил:

— Явились... — я сразу же ощутил давление на виски, от которого, к счастью, легко удалось отмахнуться, а Игорь тем временем продолжал: — Ваши дружки уже два дня как припёрлись. Где-то тут крутятся. Говорю сразу: порядок теперь строгий — кто не работает, тот не ест. Приносите добычу, и будет вам доступ к кухне. Комнату твою, Щукин, уже заняли. Так что пока не приносите пользу обществу, будете спать в коридорах. Не нравится — выход знаете где. Я никого не держу.

Он смотрел мне в глаза, ехидно улыбаясь, словно подначивая меня: мол, давай, возмутись, и я покажу тебе, кто тут теперь настоящая власть. Спорить с ним я не стал. Не сейчас. Только кивнул и сказал:

— Ясно, примем к сведению, — ответил я, чем явно вызвал разочарование старосты. Я видел, что ему прямо-таки хотелось натравить на меня своих приближённых, но я не дал повода. Просто подхватил Яну за талию, перехватил поудобнее меч в свободной руке и двинулся в направлении лестницы.

Важная информация, которую я почерпнул из монолога Савельева, — он не в курсе, что мы прибыли ещё вчера, и не в курсе, что утром уже встретились с друзьями. Видимо, никто не счёл нужным его об этом информировать. Главное, чтобы к тому времени, когда вернутся Волчок с Мариной, Игорёк уже свалил из вестибюля, а то может получиться нехорошо.

Поднявшись на второй этаж, я начал высматривать знакомые лица. Но Волчок оказался прав: в коридорах тут и там сидели, лежали и стояли люди, в большинстве своём вообще незнакомые. Видимо, те, кто прибился в общагу уже после нашего ухода. С трудом удалось найти кого-то из первой волны переселенцев — я хотя бы узнал его в лицо, но имени не помнил. Подошли, поздоровались, и я аккуратно начал расспросы.

Мелкий, плюгавенький мужичок отвечал неохотно. То ли не узнал, то ли вообще не хотел общаться. Ничего полезного рассказать не смог. Даже не смог подсказать того, кто знает. Просто посоветовал поспрашивать народ. Как будто я и без того это не делаю!

Плюнув на поиск знакомых, начал расспрашивать всех подряд. Подходил к группке людей и просто задавал вопрос в лоб:

— Вы случайно не знаете, где у нас в городе есть военные части?

Кто-то отмахивался, кто-то сквозь зубы бурчал «не знаю», а кто-то вообще даже не откликался на голос и не поднимал головы. Растормошить людей было не просто сложно — вообще невозможно. Кроме моего голоса, в коридоре не было слышно вообще ни одного разговора! Только плач чьего-то ребёнка и шарканье по линолеуму разрезали гнетущую тишину.

Стараясь не терять надежды, я подходил почти к каждому и пытался втянуть в диалог. Яна молча следовала за мной, подхватив под локоть. Глаза её метались из стороны в сторону, пытаясь охватить картину царящего уныния, а на лице было мрачное выражение.

«Повезло» мне не раньше, чем через час, когда я уже планировал заканчивать тут и двигаться выше. Женщина, сидящая в углу в самом конце коридора и держащая на руках грудничка, безэмоциональным голосом ответила, что вроде было что-то такое на востоке. Больше от неё ни слова добиться не удалось. Ну хоть предположительное направление удалось выяснить.

На третьем и выше обстановка была не лучше. Те же ничего не выражающие лица, гнетущая атмосфера уныния, забитые людьми коридоры и тишина в ответ на большинство расспросов. К тому моменту, как в коридоре со стороны лестницы показалось лицо Волчка, я успел охрипнуть, повторяя, как заезженная пластинка, одни и те же вопросы и не получая ответов. Яна тоже вроде бы пыталась расспрашивать женщин, но те её просто игнорировали. В итоге информации мы собрали прискорбно мало. Мол, на востоке в пригороде есть военная часть ракетчиков. Ни точного адреса, ни каких-либо пояснений — ничего.

Волчок, увидев, что я смотрю на него, показал пальцем вниз и вновь скрылся на лестнице. Свернув бесполезные разговоры, мы медленно двинулись за ним. Не надо было, чтобы нас видели вместе, — пусть успеет оторваться от нас подальше. Мы и так знали куда идти: по договорённости, следующим по плану местом встречи должна была стать лаборатория Костяна.

Первое, что привлекло внимание, когда мы вошли в комнату, которую Костян приспособил под свои эксперименты, было тело какого-то мужика, валявшееся сразу за дверью. Уловив мой взгляд, Волчок ответил на невысказанный вопрос.

— Без сознания. Костян теперь шишка важная, ему положена охрана, пришлось вырубить, — произнёс он, ехидно улыбаясь.

Я кивнул и осмотрел присутствующих. Помимо Лёхи с Маринкой в комнате был сам хозяин и Ленка.

— Они с нами, — продолжил рассказывать друг, — Ленка вон уже устала бояться, когда Игорёк подкатит к ней свои шары, а Костян уже даже успел придумать то, что нам может помочь.

Лена стояла, сложив руки на груди и уставившись на меня решительным взглядом. Костян вышел из-за спины Волчка, держа в руках небольшую банку, в которой клубилось что-то белёсое.

— Вот, собственно, что получилось, — начал он свой монолог. — Я назвал это растение дымницей. Похоже на одуванчик, только шапка крупнее и пушистее. Разлетается пылью, похожей на дым, метров на пять с одного цветка. Видимость не больше пары шагов, но дышать не мешает и глаза не режет. Провёл пару экспериментов и научился в одну банку консервировать сразу три бутона. Стоит разбить — и пух! Минут на пять-десять мы в этой комнате друг друга не увидим!

— Отличная штука, — закивал Волчок, — нам же пригодится?

— Конечно, — согласился я. — Возможно, если Савельев не будет видеть, кем командует, он не сможет использовать свои способности. В любом случае — дополнительный шанс.

— Наконец-то хоть кто-то решился что-то сделать с этим... — вступила в разговор Лена, но запнулась, подбирая подходящее слово, — безобразием, что тут творится! Я однозначно с вами.

— Мы тут подумали, что Лена сможет своей способностью заблокировать Савельева. Метнёт в него навьим камнем и постарается удерживать камень как можно ближе, пока мы разбираемся с остальными, — вставила своё слово Маринка.

— Похоже на план, — Волчок, как обычно, пылал энтузиазмом, и ему не терпелось поскорее приступить к действиям. — Врываемся, разбиваем банки с дымницей, Ленка отправляет в Игорька камень, а мы валим остальных. Погнали?

— Никаких «врываемся»! — постарался я утихомирить его. — Нам, конечно, нужен эффект неожиданности, но не такой же. Он не должен до последнего что-то заподозрить. Предлагаю нам четверым пойти к нему в комнату под предлогом того, что нам нужна карта, — пусть думает, что мы хотим свалить. Тогда он будет меньше нервничать, и у нас появится больше шансов.

— Хм... но как тогда объяснить, что с нами Лена? Он точно не захочет её отпускать, — возразила Марина, с сочувствием глядя на девушку.

— Да, лишний раз нервировать Игорька не стоит. Пусть он думает, что уходим только мы четверо. Тогда пусть Лена выждет минуту и войдёт вслед за нами, как будто она пришла отдельно. А пока Савельев ничего не понял, мы начнём действовать. Как только Лена входит в комнату, ты, Волчок, отдаёшь ей осколок, а мы швыряем банки с дымницей об пол и стараемся отвлечь на себя его окружение.

— Должно сработать, — согласно хмыкнул Лёха.

Как говорится, гладко было на бумаге, да забыли про овраги. Наверное, ни один план в мире ещё не проваливался с таким громким треском, как наш.

Глава 21. Переворот

Поначалу всё шло как было задумано. Савельев отжал себе двухкомнатную «семейку» на первом этаже. На стук в дверь она приоткрылась, и амбал, один из тех, кого я видел со старостой раньше, оглядев нас четверых безразличным взглядом, уведомил о нашем приходе:

— Волков и Щука с бабами, — и, выслушав ответ, потопал обратно в комнату, предоставив нам самим раскрыть дверь пошире.

Встретивший нас детина пошёл ещё к троим таким же внушительных габаритов мужикам, которые играли в карты за столом у дальнего от входа окна. Стол был весь завален снедью и выпивкой: банки различных консервов, пара початых бутылок водки и остатки былого пиршества на тарелках. Ближе к нам, на вполне себе приличном диване, бренчал на гитаре студент. Скорее всего, тот самый Тимоха, пробуждённый, что прибился к компании старосты. Самого Савельева не было, но дверь в соседнюю комнату была закрыта, возможно, он был там. Судя по обстановке, не очень-то уж Игорьку и пришлось применять на присутствующих свои способности. Больше верилось в то, что они в его компании вполне добровольно. Во всяком случае, на безмозглых марионеток они что-то не были особо похожи. Разве что в них чувствовалась какая-то отстранённость и безразличие, но, возможно, мне просто показалось.

Обдумать подробнее эту мысль я не успел: боковая дверь открылась, и показался сам Савельев. Пока он проходил в дверь, за ней послышались чьи-то всхлипы, но староста быстро закрыл её за собой, не дав увидеть, что там происходит. Выйдя на середину комнаты, Игорёк осмотрел нас презрительным взглядом прищуренных глаз. Ну натурально, картина маслом: боярин принимает челобитную от холопов!

— Ну и чего припёрлись? — процедил он.

— Нам нужна карта города, — произнёс я в ответ.

— С чего бы мне вам её отдавать? Нашей общине она и самим пригодится, — нехотя проворчал он, но тут же улыбнулся ехидно и продолжил: — Разве что могу дать посмотреть. Конечно, не за просто так.

Волчок набычился, явно собираясь начать спорить, но в тот момент дверь, которую мы при входе предусмотрительно не закрыли до конца, распахнулась, и внутрь решительным быстрым шагом вошла Ленка. Дальше события понеслись вскачь.

Лёха вытянул в сторону открытую ладонь, на которой лежал осколок навьего камня, чтобы Ленка его подхватила своей способностью. Одновременно мы с силой швырнули кто куда банки с дымником, стараясь, чтобы они при ударе разбились. Савельев, поняв, что происходит что-то не то, метнулся к столу, из-за которого уже поднимались сидевшие там охранники.

Тут-то всё и пошло не так, как мы планировали. Во-первых, одна из банок, которую бросала Маринка, не разбилась: то ли не хватило силы броска, то ли неудачно попала, но она не разбилась. Во-вторых, несмотря на то что Яна кинула одну из банок нам прямо под ноги, дым из неё не спешил скрыть нас от взоров противника. Он лишь медленно клубился у пола, постепенно расползаясь в стороны. Благо, остальные сработали ровно так, как нам и было нужно — вторая половина комнаты, куда попытался отступить староста, постепенно скрывалась в дыму.

Но на этом наши проблемы не закончились. Сзади раздался крик:

— Не получается, — в отчаянии воскликнула Ленка, — моя сила не видит камень!

Бросил взгляд назад и увидел, что Волчок так и стоит с осколком в вытянутой ладони, а Лена с напряжённым лицом смотрит на него. Моя растерянность сыграла против меня. Пока я отвлёкся на друзей и пытался сообразить, что теперь делать, Тимоха бросил свою гитару и атаковал меня. Его кулак уже летел мне в лицо, и я не успевал с этим ничего сделать. Вспомнив слова Волча о том, что этот хлюпик может крошить бетон голыми руками, подставлять голову под удар резко расхотелось. «Откат!» — скомандовал я.

Снова сзади слышится отчаянный крик Ленки, но на этот раз я не отвлекаюсь, а сразу пригибаюсь и бросаюсь в ноги летящему на меня противнику. Это сработало: споткнувшись о моё тело, Тимоха начал заваливаться лицом вперёд. Яна не сплоховала и рукоятью одного из своих кинжалов нанесла ему удар в затылок.

Волчок, поняв, что план провалился, сжал ладонь с камнем и бросился в дымовую завесу впереди. Передо мной в тумане возникли контуры фигуры одного из амбалов, и я, вставая с колен, на которые успел упасть, пока подставлял своё тело под Тимоху, нанёс снизу удар этому силуэту кулаком куда-то в район подбородка. Попал не очень удачно, костяшки пальцев заныли, но удар возымел нужное действие: фигура споткнулась и отшатнулась назад.

Дальше мы ворвались в зону действия дымовой завесы. Комната была не слишком широкой, плюс вдоль стен стояла различная мебель, так что места едва-едва хватало, чтобы атаковать вдвоём. Я оказался в нашем импровизированном строю первым, рядом со мной что-то неразборчивое рычал Лёха. Теперь дым начал скорее мешать нам самим, чем помогать. В этой завесе вполне можно было попасть под удар своего, потому что поначалу сложно было понять, где противник. Я чуть было не споткнулся о тело первого из мужиков, которому, видимо, мой апперкот не пошёл на пользу. Но тут наш непродуманный план наконец начал срабатывать нам на пользу.

В какой-то момент я заметил, что дымовая завеса вокруг моего друга отступает и развеивается. Как будто он своим присутствием её отталкивает в сторону. Благодаря этому мы с ним заметили следующих двух противников. Первого Лёха огрел древком копья, второму в живот прилетела с разбегу моя нога, заставляя его отлететь и вновь скрыться в дыму. Противник Волчка сразу рухнул куда-то вбок: удар палкой по голове вообще мало кто может выдержать без последствий. Где-то впереди раздавались истошные крики Савельева, голос которого враз растерял свою надменность и приобрёл истерические нотки.

Неожиданно сбоку мне в голову прилетел удар. На миг в голове раздался звон и в глазах потемнело, но я устоял на ногах и машинально попытался отмахнуться в ту сторону, откуда мне прилетело. Но моя рука просто пролетела, никого не задев. Опять выручила Яна, которая следовала на шаг позади меня. Я не различал, что происходит в той стороне, куда она метнулась, увидев, что со мной произошло, но оттуда послышались глухие звуки ударов и стоны. Пара секунд — и девушка вновь на шаг позади меня.

Справа от меня Лёха как танк пёр вперёд, размахивая древком своего копья на любое подозрительное движение впереди. За ним по пятам следовала Марина, до белизны в костяшках сжав свой лук в правой руке.

Последний амбал, тот, которого я так удачно пнул ногой в живот, обнаружился уже возле самого стола. За время неразберихи стол успели сдвинуть со своего места, так что он стоял теперь по диагонали, стоявшая на нём посуда валялась на нём и рядом. Мужик стоял согнувшись, держась руками за живот и облокотившись на стол боком. Волчок не раздумывая тут же огрел его своим копьём, используя его как дубину, прямо по затылку — тот, издав «хек», завалился на пол.

Савельева видно не было, но истеричные вопли из-под стола явно указывали на его местонахождение. Я наклонился и за ногу выволок Игорька из его укрытия. Мы навалились на него, прижимая к полу и удерживая. Волчок нанёс пару быстрых ударов по лицу, отчего дёргание тела под нашим весом стало слабее. Маринка достала заранее приготовленный рулон скотча. Спеленали бывшего старосту быстро, перемотав клейкой лентой ноги и руки. Может, конечно, связали непрофессионально, опыта в этом у нас не было, но лента держала. Лёха достал осколок и вставил его Игорьку между ладоней связанных за запястья рук, и густо обмотал вокруг скотчем, чтобы тот от него не мог избавиться.

Наконец-то можно было выдохнуть. Получилось, конечно, не так, как задумывалось изначально, но получилось. Мы стояли и сидели возле поверженного врага, а вокруг клубился, словно боясь подступить к нам, ненужный уже туман от дымника.

— Ребят, — послышался голос Ленки со стороны входа, — всё нормально? Вы его завалили?

— Да, — ответил Волчок, — иди к нам, тут безопасно.

Послышались шаги, потом чертыхание, и из дыма нам под ноги выпала Ленка. Обо что-то споткнулась в разгромленной комнате.

— Простите, — не поднимаясь, пробормотала она, — у меня не получилось воздействовать на осколок.

— Это я виновата, — внезапно со всхлипом сказала Яна. — Я должна была вспомнить, что навий камень развеивает всю магию. Из-за этого Лена не смогла на него воздействовать. Дымницу он тоже блокировал.

Поднявшись, я подошёл к девушке и обнял её, притянув к себе.

— Ты не виновата, — сказал я успокаивающе, поглаживая её по волосам, — нельзя всё предусмотреть. Главное, что у нас всё получилось.

— Ага, — воскликнул Лёха, которого, видимо, всё ещё не отпускало возбуждение боя, — вы видели, как я их? Хрясь — один отлетает, хрясь — второй!

Но тут его перебили. Неожиданно раздался женский визг, и из тумана вылетела женская фигура. Не успели мы её рассмотреть и толком понять, что происходит, она подлетела к Савельеву и остервенело начала его пинать. Потом метнулась к столу, схватила валявшийся с краю нож и бросилась обратно к старосте. И быть бы ему трупом, если бы не Маринка. Та, пока мы тупили, среагировала первой и бросилась наперерез фигуре с ножом, повалив её на пол. Тут уж мы с Волчком не сплоховали и подключились, навалившись на неожиданно появившуюся девушку, прижимая и удерживая её изо всех сил.

— Пустите! Дайте мне убить этого ублюдка, — пытаясь вырваться, верещала неизвестная. — Я ему всё под корень отрежу и заставлю сожрать его гнилой отросток!

Яна аккуратно лишила поваленную острого оружия, и та, перестав дёргаться, зарыдала. Мы с Лёхой, видя её состояние, отпустили её конечности и отстранились. Марина же, наоборот, приподняв, прижала лицо неизвестной к груди и стала её поглаживать по спине, пытаясь успокоить.

— Ненавижу... — раздавалось сквозь всхлипы. — Он заставлял меня делать... Я не могла сопротивляться, он говорил, а тело не слушалось... Ненавижу!

— Не переживай, он своё получит, — утешала её Маринка. — Больше тебя никто не тронет. Будем его судить, и наказания он точно не избежит. Гарантирую тебе!

Пока девушки общались, мы занялись делом. Со стороны остальных поверженных противников уже начали раздаваться стоны и звуки движения, они начинали приходить в себя. Но ничего, скотча у нас ещё много, хватило на всех. Скрутив всем лодыжки и запястья, рты заклеив липкой лентой, чтобы не мешали, оставили их там, где они лежали, и принялись обсуждать наши дальнейшие действия.

— Надо собрать народ, — высказался я. — Рассказать всем о том, что творил Игорёк. Надо будет решить, что с ним и его бандой делать. Обратили внимание, что они с ним были по доброй воле, а не под принуждением? Их тоже надо судить.

— Где будем собирать? — спросила Лена. — В вестибюле все не поместятся.

— Значит, на парковке перед общагой, — решил я. — Лен, иди к Костяну, возьмите кого-нибудь ещё, пройдитесь по этажам и оповестите людей. Пусть все выходят, а мы пока выведем пленников.

Лена, кивнув, подхватилась и унеслась в сторону лестницы. А дальше нам предстояло решить задачку про волка, козу и капусту. Нас было четверо, а пленников шестеро, плюс ещё неизвестная девушка-жертва Савельева. Если оставить её в компании бывших мучителей, пока мы отводим часть из них на улицу — могло привести к чему-то нехорошему. Выводить по одному тоже не вариант, амбалы могли вырваться. Мда, задачка.

Волчок, оглядев диспозицию, не стал утруждать себя размышлениями, вскочил и унёсся прочь из комнаты. Через минуту он вернулся в компании троих мужиков, которые явно не понимали, что происходит. Мы с Лёхой взяли на себя Савельева, паре вновь прибывших достался один из охранников, а второго взяла на себя Яна с третьим пришедшим мужиком. Марина, подхватив аккуратно за локоть неизвестную девушку, помогла той подняться и последовала за нами.

Выйдя на крыльцо общаги и обогнув баррикады, мы усадили пленников прямо на землю, и Волчок с мужиками вернулись за остальными. Вернулись они довольно быстро, ведя ещё двоих. Когда они подвели к нам захваченных, Лёха возбуждённо воскликнул:

— Щука, прикинь, Тимоха смылся, пока мы ходили! Мы забыли про его усиление, и он разорвал скотч и свалил!

— Хрен с ним, — ответил я, отмахиваясь. — Никуда не денется, а если и денется, то баба с возу — кобыле легче!

Народ потихоньку уже начал скапливаться на бывшей парковке перед входом в общежитие. Солнце уже садилось, и вокруг сгущались сумерки. Люди выходили, странно на нас поглядывая, и становились неровными кучками, постепенно заполняя всю парковку. Когда из-за баррикад показался Костян с Ленкой, я решил, что пора начинать.

— Народ, — повысив голос, обратился я к толпе, — вы все в курсе, что тут у нас происходило до того момента. Группа «избранных» захватила власть и притесняла других, отбирая продукты и действуя во вред всем остальным! Хватит, с этим наконец покончено! Мы обезвредили Савельева и его группу, заблокировали его способности. Теперь он больше не сможет ни на кого воздействовать своей силой и к чему-то принуждать! Давайте вместе решим их дальнейшую судьбу...

Договорить мне не дали. Из толпы послышались выкрики:

— Нас накормят? — чей-то детский голос.

— Мочить козлов! — воскликнул мужик, который стоял впереди, поднимая руку, сжатую в кулак, и потрясая им над головой.

— Смерть гнидам! — поддержал его кто-то.

Толпа заволновалась и пришла в движение, подступая ближе.

— Стойте, стойте! — пытался я перекричать бушующих людей. — Мы не должны никого убивать, просто изгоним их из общаги насовсем.

Но меня уже никто не слышал. Люди, потерявшие надежду и сидевшие до этого с безучастными лицами в коридорах, превратились в жаждущую крови толпу. Смелея, они подходили всё ближе. Вот откуда-то вылетел первый камень и, чуть не попав в меня, угодил одному из охранников куда-то в грудь, из-за чего тот простонал заклеенным лентой ртом. Толпа подступала, кто-то уже протягивал руки к пленникам. Меня бесцеремонно кто-то толкнул в плечо. Нашу группу начали оттеснять от старосты и его прихлебателей. Выкрики смешались в неразборчивый гомон голосов, всё увеличиваясь в громкости. Вот слева отшатнулся Волчок, которого просто сбили с ног. Вот Маринка в ужасе отступает, прижимая к себе спасённую девушку. У Яны в руках появились кинжалы.

Видя всю эту вакханалию, я понимал, что мы не сдержим толпу. Вот-вот и пленников разорвут на части, и мы ничем не сможем удержать людей от такого решения. Нас слишком мало. Того и гляди, гнев толпы обрушится и на нас. Подхватив Яну под руку, кивнув головой остальным вбок, я постарался отступить в сторону, чтобы не оказаться раздавленным между толпой и баррикадами.

Прорвавшись сквозь обступающих нас со всех сторон людей, которые прямо на глазах теряли людское обличие и превращались в зверей, жаждущих только крови, я оглянулся, пересчитывая товарищей. Яна была рядом, держась за мою руку. Волчок вёл Маринку с девушкой, придерживая обеих за талию и стараясь прикрыть со спины. За ним сквозь толпу пробивался Костя с Ленкой. На лицах нашей группы читалось выражение шока. Никто не ожидал, что подобное может вообще произойти.

— Надо уходить, — нервно воскликнул Костян. — Они сейчас разнесут всю общагу по камешкам!

Толпа уже захлестнула связанных, и разглядеть, что там творилось, было невозможно. Наверно, это было даже хорошо, мне лично совершенно не хотелось представлять, как бывшего старосту рвут на кусочки. Часть людей, отделившись от общей массы, громя баррикаду, толкаясь и мешая друг другу, с воплями и криками вырвалась в здание общежития, подтверждая слова Кости. Там была столовая и еда, к которой их раньше не пускали.

— Что мы наделали, — тихо прошептала Марина испуганным голосом, изо всех сил прижимаясь к Волчку, словно ища спасения.

Я сам задавался подобным вопросом. Винил себя, ведь именно я произнёс речь, с которой всё началось. Думал, какие слова должен был произнести, если бы применил Откат, чтобы не допустить того, что произошло. Перебирал варианты, но безуспешно. Слишком довела власть Савельева людей, слишком многих он обидел.

Наша группа из семи человек медленно пятилась от буйствующей толпы, постоянно оглядываясь и мрачнея всё больше. Вид на итоги начатого нами переворота уже скрылся за поворотом, но вслед нам ещё долго доносились невнятные крики и грохот разрушений. Возвращаться больше не было смысла. Сейчас там не люди. Совсем скоро, когда громить будет нечего, а всё полезное разграбят, они начнут приходить в себя и ринутся расползаться по сторонам, как тараканы. Утаскивая кто что успел урвать подальше. Наша общажная община, с которой всё для меня началось, просто перестала существовать менее чем за час!

На улице уже почти совсем стемнело, и мы решили использовать чью-то брошенную трёхкомнатную квартиру, в одном из домов через пару кварталов от общаги. Настроение было более чем мрачным. Мы с Волчком и Яной подавленно молчали. Ленка с Мариной взяли в оборот новенькую девушку, на которой оказалась совсем не подходящая для прогулок одежда. Пошарив по шкафам, оставшимся от предыдущих хозяев, и немного растрясши свои рюкзаки, они дружно пытались ей что-то подобрать из вещей, отвлекая этим и себя, и её от мрачных мыслей.

Костян сидел в потёртом кресле посреди гостиной и бормотал себе под нос:

— Как же так? — сокрушался он в пустоту. — Моя лаборатория... мои записи... всё осталось там!

Я сидел на диване, обнимая и прижимая свою девушку к плечу, и подавленно молчал, ощущая свою вину. Ну ладно эти... студенты, но я-то! Сорокалетний мужик должен же был подумать о последствиях! Нет, поддался юношескому энтузиазму и, не сомневаясь, бросился вершить революцию и причинять справедливость налево и направо. Ей-богу, лучше бы мы вчетвером просто ушли тихо и незаметно. Кому вообще стало лучше от наших действий?

Лёха мерил гостиную шагами от двери до окна и обратно. На его лице отражались мрачные мысли. Внезапно он споткнулся, резко остановившись, и выдал возмущённо:

— А карту города мы так и не посмотрели!

___

От автора: Если у кого-то еще работает телеграм, то у меня есть лайв-канал, на котором периодически публикую в том числе и посты о процессе написания книги https://t.me/unger1984live

Глава 22. Свои

Ночь прошла... просто прошла. Ночевали кто где придётся. Мы с Яной прикорнули сидя в обнимку на всё том же диване в гостиной. Костян тоже не стал покидать своего кресла, так и уснув в нём. Волчок с Маринкой оккупировали соседнюю комнату, а Ленка с новенькой девушкой закрылись в самой маленькой. Из сна меня периодически вырывали звуки, доносящиеся с улицы. И если поначалу в них не было ничего особенного — народ после революции в общаге растекался по улицам, стремясь убраться подальше, то позже послышался женский пронзительный крик, оборвавшийся чьим-то рычанием. Но у нас всё было тихо, в подъезд, квартиру в котором мы облюбовали для ночёвки, никто вроде не заходил.

Утро выдалось тоже не ахти. Мало того что тело от неудобной позы затекло, так ещё и настроение после вчерашнего было подавленным. Не только у меня, все в нашей компании переваривали произошедшее. По молчаливому соглашению, эту тему никто поднимать не стал. Каждый сам предпочёл усваивать преподнесённый жизнью жестокий урок.

На завтрак собрались в общей гостиной. Готовили на походных горелках у кого что было в общем котле. Жиденький супец из дошиков и чай вприкуску с сухарями — вот и весь нехитрый завтрак. Когда с готовкой было покончено, из маленькой комнаты Ленка вывела новенькую и представила как Екатерину Скворцову. Вкратце рассказала, что умудрилась у неё выяснить. Мол, отец девушки не вернулся из одной из вылазок за продуктами, а мать пропала ещё до того, как они переселились в общагу. На вид ей было не больше семнадцати, если не меньше. Одежду девушке кое-какую уже успели ей подобрать, и немного привести ту в порядок, так что она больше не выглядела как оборванка. По тому, как Лена положила Кате руки на плечи и держала её перед собой, заметно было, что наш телекинетик взяла девчонку под свою опеку. Та стояла перед ней, опустив голову и уперев взгляд в пол, и ни разу не произнесла ни слова.

После завтрака завязался разговор. Костян предлагал вернуться к общаге и посмотреть, что там осталось, беспокоясь о своей лаборатории. Волчок возражал, что это слишком опасно, мол, толпа сильно шумела ночью, и на звук туда могли прийти какие-нибудь твари или сектанты, припоминая слышанный ночью крик. Марина с ним соглашалась, а Катя, только услышав про общежитие, затряслась и отрицательно замотала головой. Лена её обняла, прижала к себе и укоризненно взглянула на Костю. Тот потупился, но всё равно ворчал, что там остались результаты его трудов и бросить их он категорически не хочет.

Мы с Яной сидели на том же диване, где проспали всю ночь, и молчали. Девушка просто окидывала ребят внимательным взглядом и думала о чём-то своём. Я же был согласен с позицией Лёхи, но высказываться не спешил. Меня больше занимали мысли о том, что нам следует делать дальше. Были бы мы по-прежнему вчетвером, то, скорее всего, отправились бы на восток на поиск моих родителей. Но народу прибавилось. Теперь в нашей группе ещё три человека, и бросать их не следует. Но пойдут ли они с нами?

— Лена, — прервал я наконец затянувшийся спор, — а ты? Что с твоими родными?

— Не слышала о них с того момента, как пропала связь, — нахмурившись, ответила она. — Когда всё началось, они были в пригороде. У нас там дом в частном секторе, где я выросла, но это довольно далеко от института, поэтому на время учёбы я переехала в общежитие.

— В каком пригороде? — попытался уточнить я.

— Мишково. Деревня на востоке.

Услышав эти слова, я оживился:

— Так, а нет ли у вас там поблизости военных частей?

— Есть, — кивнула она, — как раз километров десять от нас была одна. Солдаты из неё часто приходили в наш посёлок за продуктами.

Я шокированно молчал. Мы с Яной убили вчера кучу времени, расспрашивая народ, а, оказывается, всё это время Лена знала нужную нам информацию.

— И ты молчала?! — не выдержав, воскликнул я с возмущённой интонацией.

— Меня никто не спрашивал! — скрестила она на груди руки.

— Так, брейк! — вставил Волчок, поднимаясь и вставая между нами. — Вы ещё подеритесь!

В смущении я отвёл взгляд от девушки и проворчал:

— Обидно просто, столько вчера времени зря потратили!

Костян непонимающе переводил взгляд между нами троими, и я решил спросить у него, заминая неудобную тему:

— А твои? Твои родные где обитают?

— Я иногородний. До моих в текущих условиях вообще вряд ли удастся добраться, — помрачнел он.

Помолчали, сочувствующе глядя на него. В такой ситуации мы ему точно помочь не могли. Если у меня и Марины, а теперь ещё и у Лены оставалась надежда найти своих в скором времени, то Косте оставалось надеяться буквально на чудо.

— Значит, все дороги ведут на восток, — проговорил я и тут же начал пояснять для тех, кто не в курсе: — Мы выяснили, что моих и Марининых родных эвакуировали куда-то военные. По расспросам, военная часть у нас только одна где-то на востоке. Ленины тоже где-то там. Катя, Костя, вы с нами?

Екатерина судорожно закивала, вцепившись в Ленку. Костян задумчиво посмотрел на нас поверх очков и сказал:

— Мне всё равно. План не хуже любого другого. Всё лучше, чем на месте сидеть.

— Так и пойдём? — вскинулась Марина, обводя нас возмущённым взглядом.

Сначала я не понял, что она имеет в виду, но, проследив за тем, на что она смотрит, сообразил. Если Яна, Волчок и я с Маринкой были одеты по-походному и хоть сейчас готовы выдвинуться в дорогу, то про остальных такого сказать было нельзя. Ни у Кости с Леной, ни тем более Кати не было не то что рюкзаков — нормальной одежды и то не было.

Осмотревшись по сторонам, поморщился.

— Этот дом слишком близко к общаге. Всё полезное отсюда уже давно выгребли поисковые группы. Надо отойти подальше и заняться поиском подходящих вещей и продуктов в дорогу.

— О, экспроприация, это я люблю, это уважаю, — воскликнул Лёха.

Выдвинулись после недолгих сборов. Такой толпой идти было непривычно. Растянувшись по двое, мы медленно передвигались по городу куда-то в восточном направлении по изменившемуся до неузнаваемости городу. Поначалу нам везло, на пути не встречалось опасностей. Но даже несмотря на то, старались идти медленно, внимательно осматриваясь и прислушиваясь, готовые в любой момент к бою или бегству в зависимости от обстоятельств.

Первой ласточкой стали останки какого-то бедолаги, на которые мы наткнулись, проходя через очередной двор. Обглоданные кости человеческого скелета валялись то тут, то там по всему двору. Кто бы ни напал на того человека, он был явно не один. Одна тварь не стала бы так разбрасывать остатки пиршества.

Мы сразу приготовили оружие, остановившись и прислушиваясь. Возникла мысль обойти опасное место, но мы не успели. Из кустов, которыми густо поросла бывшая детская площадка перед домом, с шипением показалась морда первого драуга. Ну и, конечно, он был не один. Второй вылез из разбитого подвального окна, перекрывая нам путь назад. Остальные ящерицы тоже не заставили себя ждать, выбираясь на асфальтовую дорожку вдоль здания, на которой стояли мы.

Мы сгруппировались, ощетинившись оружием во все стороны. Безоружные Катя, Костян и Лена оказались в центре, а мы постарались встать спиной к ним, готовясь к схватке. Тварей было много, гораздо больше, чем нам хотелось. Они медленно, с шипением и утробным урчанием, перемещались вокруг, не сводя с нас взглядов и выбирая подходящий момент для атаки. То, что атака последует, я ни капли не сомневался.

— Марина, стреляй! — выкрикнул я, хоть и не видел девушку, она стояла на противоположной стороне нашего оборонительного построения, но, вспомнив, что у неё единственной из нас дальнобойное оружие.

Где-то сзади меня раздался звук выпущенной стрелы. Дальше мне стало не до прислушивания, драуг передо мной, среагировав на голос, бросился в атаку. Взмах мечом. И я всё больше поражаюсь своему оружию — словно у прыгнувшего на меня ящера вообще не было костей, клинок отсёк ему голову, будто и не заметив. В это время рядом, с клинков Яны уже срывалось знакомое тёмное облачко. Справа Волчок подставил под прыжок монстра своё копьё.

— Получай! — послышался сзади Ленкин голос, и тяжёлая бетонная мусорка, стоявшая возле приподъездной лавочки, сорвалась с места и снесла ещё одного ящера, который только готовился к прыжку.

Резко и неожиданно навалилась тишина. Твари закончились. Их оказалось меньше, чем со страху показалось вначале. Я оглядел поле боя: одной голову отсёк я, вторую обратила в прах Яна, третью завалил Волчок, четвёртой переломала кости Лена и ещё двоих утыкала стрелами Марина. Всего шесть.

— А из нас вышла неплохая команда, — воскликнул возбуждённый Лёха, — прям как мстители или отряд самоубийц!

— Надо сваливать отсюда, пока ещё кто-нибудь не вылез, — заметил я, и мы двинулись дальше.

— Ага, сейчас, — согласился Волчок и, достав нож, отпилил проткнутому копьём монстру заднюю лапу, поясняя: — Поедим свежего мяса.

Ближе к обеду мы решили, что достаточно отдалились от бывшего общежития и можно наконец-то заняться сбором полезных ништяков. В качестве места сбора определили очередную трёхкомнатную квартиру на втором этаже и, разделившись на группы по двое, начали шмонать покинутые жилища, стаскивая добычу в общую кучу. На мародёрство выделили час времени — этого, конечно, не хватит, чтобы обойти весь дом, но нам много-то и не надо.

Нашими приобретениями стали в основном припасы: консервы, крупы, макароны, печенье и засохшие пряники с сухарями. Удалось разжиться и различной одеждой и обувью. Был даже выбор — каждый притащил хоть что-то подходящее, так что нашим неподготовленным товарищам мы подобрали полный комплект. Само собой, мы не забыли и про рюкзаки. Кате достался даже спальник, найденный в чьей-то квартире. К сожалению, Ленка и Костян остались пока без столь необходимой в походах вещи. Разжились и другой полезной мелочёвкой: свечи, швейные принадлежности, металлическая посуда... нам всё пригодится. Волчок даже умудрился припереть откуда-то целую упаковку с баночным пивом! Но самым полезным приобретением я считал компас на цепочке с крышкой, который нашла в чьём-то серванте Яна, заинтересовавшись красивой безделушкой. Сначала я подумал, что это старинные карманные часы, но когда понял, что попало мне в руки... Радости моей не было предела. Если раньше мы шли почти наугад, стараясь придерживаться примерного направления, то теперь можно было следовать чуть ли не по азимуту!

Очень дельная мысль пришла в голову Косте. Они втроём с Леной и Катей обыскали стоявшие во дворе машины, просто разбив стёкла, чтобы не мучиться со вскрытием. Ну и, конечно, им повезло, помимо устаревших атласов автомобильных дорог страны, которые у кого-то остались ещё с донавигаторных времён, они умудрились отыскать большую карту города. Она, конечно, тоже была сильно устаревшей, ещё советской, но это было гораздо лучше, чем ничего.

Сложнее оказалось с подбором оружия нашим новичкам. Ну как-то не держат в нашей стране граждане дома холодняк! Но Костян и тут нашёл выход из положения. В качестве временного решения он из ножей, недостатка в которых не было, и подходящих палок соорудил три неплохих коротких копья, похожих на то, что было у Лёхи. Пока не найдём что-то получше, придётся им в случае чего сражаться этим оружием.

На обед сварили наваристый суп с мясом драуга. Ели жадно и молча — давно не удавалось поесть чего-то такого же свежего и сытного. Супец зашёл всем на ура. Съели всё подчистую, кто-то даже с добавкой. После обеда решили никуда не идти и остаться тут на ночёвку. Желудки были непривычно полными, и шевелиться вообще не хотелось, не то что куда-то идти. Ну и, само собой, завязался разговор. Первым, как всегда, оживился Лёха:

— Кстати, — произнёс он, переводя взгляд с меня на Яну и обратно, — вы ничего не хотите нам рассказать? Какое-то слияние, боги, разлетающиеся прахом монстры... Мне отчего-то кажется, что вы откуда-то знаете больше нашего о том, что тут происходит. Не пора ли просветить своих друзей?

Я посмотрел на свою девушку. Яна в ответ смотрела смущённо-вопросительным взглядом, словно спрашивая разрешения. Кивнув, я решил начать первым:

— Яна из другого мира...

— Она пришелец?! — тут же перебил с восторгом Волчок.

— Ну... — я замялся, не зная, как выразиться точнее, но всё-таки подобрал слова: — Не из тех, что прилетают на блюдцах и проводят анальное зондирование, если ты об этом. Можешь не опасаться.

Но друг не смутился, возбуждённым взглядом оглядел нашу компанию и с усмешкой произнёс:

— Да я... К чёрту зондирование, выкладывай подробности!

Пришлось друзьям поведать историю девушки. Повторил то, что она рассказывала мне про свой мир, в котором была магия, про кланы и богов. Народ оживился и вставлял свои вопросы, на которые Яна старалась отвечать. Из её ответов я тоже много нового узнал об их мире.

Оказывается, у них почти не было деления на страны. Только где-то на дальнем востоке располагалась некая империя Цинь, о которой Яна лишь читала в библиотеке клана. В остальном мире господствовали города-полисы. Далеко не всегда они представляли собой единственный город с прилегающими территориями. Очень часто, в ходе войн, один полис захватывал другой и присоединял его территории к себе, постепенно разрастаясь в стороны. Но хватало и диких территорий, населённых различными тварями. Вернее сказать, таких территорий было гораздо больше, чем заселённых. Да, населённость другого мира даже близко нельзя было сравнивать с нашим. Постоянные войны и поистине жуткие создания природы не давали толком человечеству расселиться. Расхожая фраза о том, что человек — венец природы, у них не могла зародиться. А ведь помимо людей и бессловесных тварей, были ещё и нечеловеческие расы. Минотавры, тролли, фавны, дриады, кентавры... Да что говорить, у них даже разумные драконы были!

— Значит, это из твоего мира к нам проникает всё это? — задумчиво заметил Костя.

— Да, — ответила Яна. — Началось Слияние. Событие, случающееся раз в несколько тысяч лет. Наши миры подошли слишком близко друг к другу, и началось взаимное проникновение.

— То есть, это циклический процесс? — уточнил наш ботаник. — Такое уже происходило, а значит, рано или поздно закончится и это?

Девушка неуверенно посмотрела на меня, подбирая слова:

— Не знаю... Старшие мало говорили об этом при воспитанниках, а в библиотеке мне удалось отыскать только одну книгу, где упоминалось Слияние, ту самую, ритуал из которой позволил мне сбежать. В ней наши миры сравнивались с двумя облаками, проходящими рядом друг с другом и обменивающимися при этом своими частицами. Судя по тому, что там было написано, сейчас облака уже столкнулись, но ещё окончательно не перемешались.

— Почему ты так считаешь? — спросила Марина.

— Мы пока замечали только проявления дикого или заброшенного мира. Нас цепляет только краем.

— И что нас ждёт дальше? — высказала общую мысль Ленка.

— Не могу сказать точно, но когда Слияние достигнет пика, в этот мир лично явятся некоторые боги, чтобы найти себе новых последователей. Они уже посылают сюда своих жрецов. Мы с Артёмом видели труп воина моего клана. Сектантами тоже, скорее всего, управляет последователь Маат. Они уже здесь — готовятся к приходу своих повелителей.

Все подавленно замолчали, ошарашенные новостями. Каждый размышлял о своём, переваривая открывшуюся информацию. Наконец Костян продолжил расспросы:

— А боги? Совсем как в мифах? Один, там, Зевс и прочие?

— Я читала в интернете ваши мифы. Думаю, они появились после предыдущего Слияния. У нас Один и Зевс вполне себе реально существующие личности. Как и многие другие. У нас не просто верят в них, нет, все знают, что они существуют. Каждый человек в нашем мире выбирает себе в покровители того или иного бога. Многие молятся нескольким, в зависимости от того, что им надо. Всё как в ваших легендах или мифах, каждое божество покровительствует определённому направлению. Какие-то боги помогают своим последователям в торговых делах, кто-то покровительствует населяющим леса животным... — Яна рассказывала ещё долго, отвечая на многочисленные вопросы.

Основное, что я почерпнул из рассказа девушки — Слияние должно когда-то закончиться. Надо просто как-то умудриться его пережить. С другой стороны, судя по легендам о драконах, домовых, ведьмах и прочей нечисти — последствия проникновения из другого мира ещё долго будут аукаться нашему. Как раньше точно уже не будет.

За разговорами время до ужина пролетело незаметно. Из нашей группы вопросы не задавала только Катя. Вообще, после своего спасения она вела себя тихо и не произнесла при мне ни слова. Во время наших разговоров сидела возле Ленки, наклонив голову и смотря куда-то под ноги, лишь иногда бросая быстрые взгляды на кого-то из нас. С высоты своего опыта я понимал, что после пережитого у девушки психологическая травма, но ничем помочь не мог. Ну не психолог я по прошлой профессии, чтобы прорабатывать такие травмы. Теперь Катя ещё не скоро сможет доверять мужчинам, и я был очень благодарен Ленке, что она взяла её под свою опеку.

Не могли не затронуть тему способностей, магии и пробуждённых. Лена с Костей впервые увидели в бою заклинание Яны. Она им повторила то, что рассказывала моим друзьям, о том, что пробуждённые — это потомки тех, кто приходил из её мира при прошлом Слиянии. Упомянула о том, что, если ребята могли сопротивляться давлению Савельева, то у них тоже должна пробудиться какая-то магия. Волчок, как обычно, начал гадать, какие у всех них могут быть способности.

Вспомнили про Маринкино умение обращаться с луком. Костян, как узнал об этом, сразу заострил наше внимание на удивительном факте, который девушка и сама не заметила. Несмотря на два проведённых недавно боя, где она активно стреляла, стрел в её колчане как будто бы и не уменьшилось. Пересчитали — ровно двадцать штук. И места в нём под другие не было! Вот это была настоящая магия.

Мы долго разглядывали эти чудо-боеприпасы. Маринка с задумчивым лицом то доставала из него стрелы, то убирала обратно. Новых при этом не появлялось. Хотели проверить, что будет происходить, когда она будет стрелять, но на улице уже темнело, и эксперименты решили отложить.

На ужин сварили макарон с тушёнкой. Очень сытная и калорийная пища. На ночлег укладывались в этот раз более вдумчиво. Ленка с Катей опять заперлись в самой маленькой комнате, с двумя кроватями, которая, видимо, когда-то служила детской. Лёха с Маринкой заняли соседнюю с гостиной спальню с большой двухместной кроватью. Костя ушёл ночевать на кухню, где была неплохая софа. А мы с Яной разложили диван в гостиной, где до этого беседовали.

Спать легли прямо в одежде, лишь разувшись. На улице ещё было прохладно, а отопления в городе уже давно не было. Я улёгся на спину, а моя девушка устроилась у меня на плече. Не успели уснуть, как из-за стены послышались характерные ритмичные звуки и стоны — Лёха с Маринкой явно не теряли времени.

Яна завозилась рядом. Я ощутил, как учащённо забилось её сердце. В какой-то момент она подняла голову с моего плеча и в густеющей темноте посмотрела мне в лицо и прошептала, смущаясь:

— Артём... если хочешь, я могу... — и, словно прыгая с обрыва, ускорила шёпот: — Старшие девушки говорили, что мужчине это обязательно нужно, чтобы быть вместе...

Даже сквозь сгущающуюся тьму я видел, как алеют её щёки. Это было настолько мило и по-детски, что я не выдержал, улыбнулся и, прижав девушку ближе к себе, зашептал:

— Солнышко, я просто хочу, чтобы ты была рядом со мной. Ты останешься моим солнышком навсегда и никуда от меня теперь не денешься. Конечно, мы с тобой когда-нибудь познаем друг друга и в том плане, но не потому что кто-то что-то там сказал, а когда будем к этому готовы. Когда ты будешь к этому готова. Я подожду, у нас теперь есть всё время обоих миров. Ты же не собираешься меня покидать?

Она отчаянно замотала головой, но я поймал её щёку своей ладонью и нежно поцеловал, второй рукой прижимая крепче к себе. Больше мы не разговаривали. Яна успокоилась на моём плече, обнимая меня поперёк груди и закинув на меня ногу. Пусть Лёха с Маринкой развлекаются, а я подожду. Не хочу всё испортить, только не в этот раз.

___

От автора: Эта глава от чего-то далась сильно тяжелее предыдущих, не смотря на то что событий в ней не так уж и много. Писал ее целых два дня! Надеюсь что получилось не плохо.

Глава 23. Чужие

— Просыпайтесь, голубки!

Несмотря на выдернувший меня из сна ехидный возглас Лёхи, настроение у меня было отличное. Уже давно не доводилось ночевать в нормальной кровати и в естественной позе, так что выспаться удалось очень хорошо. А любимая девушка под боком только добавляла прекрасного настроения.

Собирались и завтракали быстро. Ничего серьёзного готовить не стали, обошлись чаем с сухарями. За перекусом осмотрели внимательно карту, постаравшись определить, где мы находимся и как долго нам ещё идти. Лена уверенно отыскала на карте Мишково, где должны были быть её родители. Этот населённый пункт был прорисован не так подробно, как сам город, но сориентироваться было можно.

Когда все были готовы, покинули приютившую нас квартиру и выдвинулись на восток. Город встретил нас неприветливо, намекая на то, что надо быть внимательным и готовым ко всему. Буквально в соседнем дворе были видны следы боя. Он произошёл явно не сегодня и даже не вчера. Кто-то тут знатно повоевал ещё до нашего прихода. Одним из противников был, по словам Яны, грифон. От него мало что осталось, кроме обглоданного падальщиками костяка. Стоял удушливый запах тухлятины, а над скелетом монстра, с которого свисали ошмётки мяса, вились полчища мух. Какие-то птицы, похожие на грифов, пировали, сидя на костях и склёвывая остатки.

Противникам грифона прошедшее сражение тоже далось не без потерь. Тут и там валялись скелеты людей, возле которых также кружили падальщики. На наших глазах мелкая крысоподобная тварь пыталась тащить не до конца обгрызенную кость куда-то себе в убежище. От греха подальше решили обойти опасное место.

Чем дальше мы продвигались, тем меньше город походил на то, чем являлся раньше. Стало больше попадаться следов разрушений. Полностью или частично обвалившиеся пятиэтажки, груды обломков часто преграждали дорогу, заставляя их обходить. Идти прямо по азимуту не получалось, и мы постоянно петляли как заяц, запутывающий следы. Естественно, это не сокращало время пути, а только увеличивало.

Иногда пейзаж менялся совсем уж кардинально. Например, мы долго стояли и смотрели на то место, где раньше располагался городской спортивный стадион. От него не осталось и следа, как будто его никогда не существовало. На его месте раскинулось странное болото, берега которого заросли кустарником, а трясина в нём жила своей жизнью — постоянно булькала, выпуская огромные пузыри, которые тут же лопались, не успев оторваться от породившего их болота. Когда неподалёку от нас поверхность пошла волнами, как будто под слоем грязи кто-то двигался в нашу сторону, мы решили срочно отступить и поискать обходной путь.

Ещё одной неожиданной причиной наших задержек оказался Костян. Разжившись рюкзаком и откуда-то достав кожаные перчатки, он, похоже, решил враз компенсировать оставленную лабораторию. Останавливался чуть ли не у каждого дерева или куста, собирая листья, ветки и ягоды. Наплевав на любую угрозу, он возбуждённо срывался к каждому замеченному новому цветку, срывал каждую незнакомую травинку. Никакие увещевания, что это может быть опасно, что нам некогда сейчас заниматься этим — на него не действовали. Волчок постоянно над ним подтрунивал, говоря, что тот скоро целый стог будет на спине волочь, но Костя, просто не обращая ни на кого внимания, вновь бежал, отделяясь от группы, к кусту с какими-то фиолетовыми ягодами. Оставалось лишь надеяться, что место в его карманах и рюкзаке закончится раньше, чем он нарвётся на какого-нибудь монстра.

Ещё масло в огонь Костиного энтузиазма иногда подливала Яна, рассказывая о том, чем может быть полезна та или иная найденная им травка. Часто она прямо заявляла, что не знает, что это такое, или же, наоборот, явно говорила, что подобранное Костей бесполезно. Но это нашего ботаника не останавливало, он всё равно скрупулёзно собирал всё, что попадается, заявляя, что потом сам всё изучит подробнее.

Нам везло, опасных тварей или людей пока не встречалось. Но все мы понимали, что так бесконечно продолжаться не может, и были настороже. Ну и, конечно же, Костян наконец нарвался!

Что-то возбуждённо воскликнув, он отделился от группы, рванув к росшему вдоль дороги очередному иномирному кусту. Мы, уже привыкнув к его выходкам, поначалу даже не особо обратили на это внимания. Но как только ботаник протянул руку, пытаясь оторвать лист, из-за густого куста послышался грозный утробный рык. В следующий момент Костю снесло тушей какого-то монстра. Огромная чешуйчатая тварь, напоминавшая пантеру, вцепилась клыками ему в горло, из которого фонтаном брызнула кровь.

«Откат!» — тут же мысленно воскликнул я. В этот раз способность сработала странно. Не мгновенно, как я уже успел привыкнуть. Словно в замедленной перемотке я увидел, как кровь из горла Кости возвращается обратно, как он поднимается, а страшный монстр, нацелившийся на него в прыжке, отлетает обратно в кусты. Видел, как Костя убирает протянутую к листьям руку, идёт спиной обратно к нам. Как только он встал на место в нашей группе, я закричал:

— Костя, стой! — Он, уже увидевший вожделенный куст, дёрнулся и замер, удивлённо глядя на меня.

Остальные, среагировав на мой возглас, тоже в недоумении остановились. Засевшая в кустах тварь тоже услышала меня и ответила своим рыком. Но в этот раз возле куста никого не было, и ей пришлось сначала преодолеть расстояние до нашей группы. Несмотря на то, что я знал про то, что должно случиться, первым среагировал Волчок.

— Ррра! — выдыхает он и с копьём в обеих руках бросается прямо на несущегося на нас монстра.

То, что произошло дальше, описать сложно. Вот Лёха кричит, выставляет копьё и кидается на тварь. Еле слышный хлопок. И он уже стоит, упёршись ногами в землю и удерживая на лезвии копья пронзённого монстра. В трёх метрах от места, где стоял до этого. Мгновенно. Всё происходит настолько быстро, что никто из нашей группы толком не успевает понять, что произошло.

— Офигеть! — восхищённо выдыхает Ленка.

Одно её слово, и время словно отмирает. Волчок роняет своё копьё с зависшей на нём тварью, упирая его в землю. Остальной народ начинает шевелиться. Катя, испугавшись, хватается за рюкзак Ленки, словно боясь, что та куда-то пропадёт. Яна опускает руки со своими изогнутыми клинками, незаметно когда успевшая их выхватить. Марина громко выдыхает, бросаясь к Лёхе:

— Лёш, ты в порядке? — начинает она ощупывать его.

— Что со мной будет? — Волчок ещё сам толком не понял, что произошло, рассеянно оглядывая нас и поверженную им тварь.

— Вот, значит, и у тебя проявилось, — замечаю я. — Прям как ты хотел — суперспособность. Ты просто мгновенно преодолел разделяющее вас расстояние!

— Это что значит... — пробормотал он, и его губы прям на глазах начали расползаться в улыбке. — Я как Флэш? У меня суперскорость?

И тут же, вырвавшись из объятий Маринки, попытался куда-то побежать. Но сразу понял, что что-то не то:

— Не получается, — задумчиво пробормотал он и начал размахивать руками, внимательно их рассматривая. — Не работает!

Не знаю, что было больше в его голосе, расстройства или возмущения. Тем временем Яна подошла к твари и внимательно её осмотрела.

— Химера, — пояснила она. — Опасная тварь. Очень быстрая и сильная. Не каждый отряд охотников сможет справиться с такой. Нам сильно повезло с Лёшей. То, что он сделал, очень похоже на рывок берсерка.

— Берсерк? — разочарованно уточнил Волчок. — А я-то надеялся...

— Это не точно, просто было похоже, — поспешила успокоить его девушка.

Всё это время Костя стоял и на удивление молча переводил взгляд между нами. Потом его глаза остановились на мне:

— Откуда ты узнал? Ну... что я хочу подойти к кусту за листьями? — спросил он, внимательно на меня глядя.

— Действительно, — вставила Лена. — Ты остановил его ещё даже до того, как он собрался куда-то идти. До того, как показалась эта химера. Ты точно не мог её увидеть раньше нас!

Все обернулись и вопросительными взглядами уставились на меня. Я был в замешательстве. Уже привык к тому, что никто не замечает проявление моих способностей, а тут... Скрывать дальше теперь не получится. Может, рассказать им всё? Что я теряю? Молчание затягивалось. Надо было что-то отвечать.

— Ну вроде как, — начал я, — у меня тоже есть способность...

— И ты молчал?! — тут же меня перебивает возбуждённый возглас Волчка. — Тоже мне, друг называется!

Марина, пытаясь его успокоить, обнимает, а я продолжаю, решив раскрыть хотя бы часть правды:

— Иногда я вижу то, что должно произойти в ближайшее время. Недалеко. Секунд десять максимум, и не постоянно.

— Боевое предвидение, — задумчиво проговорила Яна, поглядывая на меня странным взглядом.

— И давно ты об этом знаешь? — не желал успокаиваться Лёха.

— Не очень, пару дней... — соврал я.

— Почему не рассказал раньше? — задала неудобный вопрос Маринка.

— Ну... — замялся я. — Ещё сам толком не разобрался, как это работает. Управлять этим у меня толком не получается, срабатывает само, и от чего зависит, тоже непонятно.

Я вдохновенно врал, описывая, как действовала способность в самом начале, когда только появилась. Зачем? Почему я решил соврать им? Сам не мог ответить себе на эти вопросы. Яне я точно доверял и готов был рассказать всё как есть. Разве что про своё попаданство из 40-летнего мужика, наверно, бы не стал ей сообщать, и то не уверен. Волчка я про себя называл другом. В другой обстановке я ему тоже, наверно, рассказал бы правду. Но вот остальные... Особенно Костя с Ленкой и Екатериной. Им я почему-то не доверял. Может, за предыдущую жизнь моё сознание набралось циничности, обрело непрошибаемую броню отстранённости или закрылось в раковине своего негативного опыта, не знаю. Мне было сложно доверять незнакомым людям. Очень сложно было перевести человека из категории «знакомый» в категорию «друг». И если Марина ещё хоть как-то проходила мой внутренний ценз как девушка друга, то вот остальные для меня в сознании ассоциировались пока лишь как временные попутчики. Может, позже моё отношение к ним и изменится, но сейчас я подсознательно старался скрыть хотя бы часть правды о себе. Умеешь считать до десяти, остановись на семи. Именно этим принципом руководствовался я в своём рассказе.

Дальше шли молча. Костян поумерил свой исследовательский пыл и больше старался не отходить от группы. Но всё равно продолжал рвать и собирать всё новое и необычное вблизи чего нам приходилось проходить. Волчок впереди о чём-то тихо шушукался с Маринкой, мы с Яной, идя позади них, не различали, о чём они говорили. Лена вела под руку Катю, которая оставалась всё такой же подавленной и зажатой, вздрагивая от каждого нового звука. Похоже, быстрый бой с химерой повлиял на неё не в лучшую сторону, и она стала даже больше бояться всего вокруг.

Я шёл, перекатывая в голове мысли, как тяжёлые камни, продолжая размышлять о своём отношении к окружающим. С Яной вопроса не стояло — она моя девушка, точка. Волчок за короткое время успел стать другом. Скорее всего, моя душа сорокалетнего одиночки хотела этой дружбы и так легко его приняла. В прошлой жизни я умудрился растерять всех немногочисленных друзей. С кем-то развела жизнь по разным городам, кто-то оказался слишком занят своими проблемами. В итоге оказалось, что меня окружали одни знакомые. Коллеги по работе, соседи... люди, с которыми просто перекидываешься приветствием при встрече, даже не интересуясь, как дела. Наверно, именно поэтому моё подсознание так вцепилось в Лёху, который первым встретил меня в этом мире. Оно тянулось к этой нехитрой мужской дружбе, вспоминая, как это было когда-то со мной раньше.

Марина, став девушкой друга, тоже заняла в моём сознании правильное место. Из прошлой жизни я отлично помнил, как рушится дружба из-за того, что кто-то женился и отдалился от своих друзей, погружаясь в семейную жизнь. Но помнил, как бывало и по-другому. Если компания принимала новую девушку и не начинала стебаться над ставшим вдруг «подкаблучником» — дружба сохранялась.

Потом появилась семья, к которой я буквально за одну встречу, за один неполный день, проведённый в их обществе, прикипел, как к родным. Даша — сестра, которой у меня никогда не было. Как забавно было наблюдать за тем, как она пытается обо мне заботиться. От этого в глубине разливалось приятное тёплое чувство. Родители, так похожие на моих давно умерших. Этот мир дал мне то, что в своём я потерял или вообще никогда не имел. За это хотелось держаться и не отпускать, чтобы не потерять вновь.

Ну и, конечно, Яна. Когда я осознал свои чувства к девушке, я понял, что обрёл ещё один якорь. То, что заставляет жить дальше. То, чего я давно лишился в том мире. Там мне жить было незачем. Не оставалось ничего, что меня бы заставило пожалеть о собственной смерти. Зато теперь... теперь я знаю, ради чего живу. Этот контраст между той пустотой, что была внутри в своём мире, и тем, что я обрёл в этом, заставлял меня двигаться вперёд.

На обеденный перекус Яна предложила остановиться у корней лунника, заливавшего округу синеватыми отблесками. Указав на перелетающих среди ветвей переливниц, пояснила, что если вокруг есть эти пугливые птицы, значит, опасности поблизости нет. Костян, скинув рюкзак, сразу рванул к луннику собирать плоды и сок. Мы не спеша разложили походную горелку и сварили себе нехитрый перекус. Пока ели, Лёха пытал Яну по поводу способностей берсерка, но, к его разочарованию, она немного могла ему рассказать. В их клане подобных не было, а во внешний мир она ни разу не выходила, так что её рассказ сводился к общему описанию про ярость, нечувствительность к ранам в бою и стойкость — всё, что и так было известно в нашем мире по легендам.

Лена с присоединившейся к ней Мариной пытались растормошить Екатерину, скучковавшись чуть в стороне от остальных. Я обратил внимание, что они ей что-то по очереди говорят, а та кивает и даже периодически что-то отвечает тихим голосом.

Костян возился со своими трофеями, перебирая и переупаковывая их. Что-то он, аккуратно складывая, заворачивал в обрывки простыни, что-то, после недолгого осмотра, отбрасывал в сторону. Периодически что-то записывал в новой толстой тетрадке, которой умудрился разжиться на предыдущей остановке.

Готовка обеда в этот раз легла на мои плечи. Разжёг спиртовку, наполненную соком огневика, и установил её в походную горелку. Водрузив сверху почерневшую от копоти кастрюлю, залил в неё воды из бутылки. Посолил — солёная вода быстрее закипает. Сыпанул на глаз разных круп. Как только начали появляться пузырьки, добавил немного «рожков» и две банки тушёнки — нехитрый обед готов.

Перекусив, не спеша собрались и покинули гостеприимную полянку. Шли как обычно, внимательно оглядываясь и прислушиваясь. Это совсем нам не мешало периодически тихим голосом переговариваться. Яна, словно экскурсовод, иногда поясняла нам о том, что мы видим вокруг, если сама, конечно, знала, — уж слишком необычно переплелись детали наших миров, рождая что-то совершенно новое.

Продолжали встречаться следы человеческой деятельности — разграбленные магазины, валявшиеся тут и там гильзы от автоматического и охотничьего оружия. Иногда встречались следы стоянок с давно прогоревшими костровищами. Слава богу, монстров и людей нам больше не попадалось.

Мы наткнулись на них уже ближе к вечеру. Часа за два до того, как солнце должно было начать садиться, нас окликнул чей-то возглас:

— Стоять! Ни шагу больше, иначе стреляем.

Мы замерли, подобравшись кучнее и ощетинившись оружием, пытаясь определить, откуда донёсся голос.

— Не двигайтесь! Ведите себя смирно, иначе враз утыкаем болтами, как ежей. Нас много, и вы окружены! — продолжал командовать неизвестный мужской голос, но в нём чувствовались нервные истерические нотки.

— Кто такие? Зачем пришли? — между тем перешёл он к вопросам. — Отвечайте!

Я перехватил свой меч обратным хватом, чтобы лезвие свисало вниз, и, медленно поднимая руки, произнёс:

— Спокойно, мы никому не хотим причинять вред! Просто идём мимо, никого не трогаем!

— И куда вы намылились такой толпой? — чуть успокаиваясь, произнёс голос.

— На восток, слышали, что там военные собирают народ, — ответил я, не опуская рук.

— Ладно, Валёк, подстрахуй, — раздалось в ответ.

В куче бетонных обломков чуть дальше по дороге что-то завозилось, а потом из-за них на дорогу выбрался мужичок. Небольшого роста, в запачканной серой одежде, он держал в руках самодельный арбалет и внимательно осматривал нас.

— Слышал про это. Военные пару раз приходили, уводили с собой тех, кто согласился с ними идти. А вы кто такие? Откуда?

— Мы студенты, из Политехнического. Слышали, что родственников забрали военные, и решили перебираться к ним.

— Пробуждённые? — спросил мужичок, внимательно всматриваясь в наши лица, но, не дожидаясь ответа, продолжил: — Смотрите у меня, мы с Вальком тоже кое-чего могем. Так что не надо мне тут... эксцессов, вы поняли?

Кивнув, мы начали опускать оружие. Мужик же, успокоившись окончательно, прокричал куда-то в сторону:

— Валёк, вылезай, пообщаемся со студентами! — и, обращаясь к нам, продолжил: — Меня можете звать Саныч, это Валёк, он не очень разговорчивый, но вам и меня хватит.

Сказал он с усмешкой, указывая на появившегося откуда-то сбоку амбала. Тот напоминал собой Рембо в лучших традициях Голливуда. Весь увешанный всевозможным колюще-режущим оружием, с таким же самодельным арбалетом, но в несколько раз превышающим в габаритах оружие Саныча, в руках, он головы на две возвышался над всеми нами. Скала, а не Валёк!

Волчок вылез вперёд и первым представил себя и девушку:

— Я Лёха, а это Марина, моя девушка, — важно уточнил он, словно очерчивая границы.

— Артём, — коротко бросил я и, кивнув на свою девушку, — Яна.

— Костя, — сам представился наш ботаник.

— Лена и Катя, — за обеих ответила Ленка.

— Будем знакомы, значится, — продолжал усмехаться тот, кто назвался Санычем. — Всё равно с первого раза всех не запомню, дюже много вас. Рассказывайте, как добрались, что видели по дороге?

Сильно таиться не стали, промолчав только про неудачный переворот в общаге. Рассказали, что в пути второй день, про химеру, драугов и следы боя с грифоном. Во время нашего рассказа громила, названный Вальком, не проронил ни слова, возвышаясь над всеми молчаливой горой. Саныч, наоборот, постоянно что-то уточнял и расспрашивал подробности. Когда услышал про болото на месте бывшего стадиона, проворчал:

— Эх, а когда-то там работал, — кивок в сторону Валька. — Его вон и других таких же тренировал. Значит, говоришь, нет больше стадиона? Жаль, а мы только планировали туда наведаться.

— А вы тоже... пробуждённые? — внезапно спросил Костян.

— Какие у вас суперспособности? — тут же вскинулся Волчок.

Саныч посуровел и, глядя на Лёху, произнёс, заставив того смутиться:

— Запомни, студент, спрашивать такое — всё равно что интересоваться размером причиндалов между ног собеседника! Да простят меня присутствующие дамы за мой французский.

— Саныч, ты вроде говорил, что вас много и мы окружены. Где все остальные? Обманул? — попытался я сгладить промашку друга.

— Это не обман, а военная хитрость, — отвечал Саныч, ничуть не смутившись. — Мало ли кем вы могли оказаться. Ладно, студенты, уже темнеет, пойдёмте, покажу, где можно переночевать.

Саныч развернулся к нам спиной и потопал вперёд. Мы, переглядываясь, последовали за ним. Валёк, словно получив неслышный приказ, задержался и потом молча последовал, замыкая наше шествие.

Привели они нас к детскому саду. Ну, во всяком случае, к тому, что было раньше детским садом. Типичной советской планировки, из нескольких квадратных корпусов, соединённых узкими переходами. Часть из них была разрушена, детские игровые площадки заросли иномирной растительностью, полностью скрывая от взгляда единственный уцелевший корпус.

Самое интересное — здание оказалось жилым. И обитали тут не только Саныч со своим молчаливым товарищем. Когда мы приблизились ко входу, нас окликнули:

— Кто это с тобой, Саныч? Опять лишние рты привёл? Сколько можно! — прозвучал по-стариковски ворчливый, но довольно молодой голос.

— Не бузи, Петренко! — тут же скомандовал наш проводник в ответ. — Студенты переночуют и уйдут завтра. Никто у тебя пайку отнимать не будет, не переживай.

Вот, значит, как. Первая за всё время Слияния мирная община людей, не считая бывшей общаги, с которой довелось пересечься. Посмотрим, как у них всё тут устроено, надеюсь, тут не будет кого-то типа Савельева!

___

От автора: Давно хотел спросить, как вам иллюстрации в конце глав? Стоит ли дальше с ними заморачиваться, или они лишь отвлекают от чтения? А может вам наоборот хочется больше иллюстраций на одну главу?)

Глава 24. Гости

Встретили нас... довольно радушно. Обстановка сильно отличалась от той, что мы с Яной застали, вернувшись из похода к дому моих родителей в общежитие. На лицах встречавшихся нам людей светилось любопытство. Но вопросов по поводу нашего присутствия никто не задавал. Зато на Саныча, который привёл нас, сыпалась куча других, более бытовых вопросов.

Встретившийся в коридоре мужик, косясь на нас, отчитался о том, что его группа вернулась с «охоты» с трофеями, заодно разведав северное направление. Подбежала группка детишек, старшему из которых было не больше двенадцати:

— Саныч, Саныч, — затараторили они наперебой. — Расскажешь, что видел? Кого вы привели? А с монстрами сражались?

Отчётливо было видно, что этот самый Саныч тут если и не главный, то вполне себе уважаемый член общины. Громилоподобный Валёк, всё так же не проронив ни слова, следовал за нами. Мы тоже шли молча, оглядываясь и пытаясь понять, как они тут живут. Когда из-за очередной двери по коридору выглянула полноватая женщина, лет пятидесяти на вид, вытирая руки полотенцем, наш сопровождающий обратился к ней:

— Ивановна, накормишь студентов?

— Отчего же не накормить? — ответила та, осматривая нашу группу. — Если они ещё что-то в общий котёл принесли, то и самим ещё останется.

Заканчивая говорить, она строго посмотрела на Саныча, отчего тот немного смутился. Ясно, нас посчитали нахлебниками. Я сразу поспешил разуверить эту женщину:

— Конечно, мы с радостью поделимся своими запасами, — вставил я, решая за всю группу, но, думаю, остальные со мной согласятся.

— Ну раз так, — сразу подобрел взгляд строгой тётки. — Проходите, гости дорогие, чувствуйте себя как дома, но не забывайте, что вы в гостях!

Она развернулась и вошла обратно в ту дверь, из которой мы появились. Саныч, приглашающе кивнув, последовал за ней. Мы, переглянувшись и удивляясь такому приёму, двинулись за ними.

За дверью оказалось не очень большое, проходное помещение с пустым столом и длинными лавками вокруг него. Из-за следующей двери, с противоположного входу конца комнаты, доносились звуки посуды и запах еды, который сразу же заставил включиться моё слюноотделение.

Саныч, указав на лавки возле стола, сказал:

— Рассаживайтесь. Сейчас Ивановна вам что-нибудь сообразит поснедать.

Но, эта самая Ивановна, возразила строгим тоном:

— Сначала выкладывайте, что принесли.

Мы многозначительно переглянулись, скинули рюкзаки и полезли в них в поисках того, что можем отдать, чтобы ещё и самим при этом не остаться ни с чем. Горка продуктов на столе начала расти. Консервы, крупы, макароны, чай... Как только горка достигла определённой, ведомой только этой строгой женщине высоты, она произнесла:

— Достаточно. Этого вполне хватит, чтобы «оплатить» ночёвку и столование у нас. Остальное оставьте себе, мы же не звери, чтобы отбирать всё, — и, обернувшись к двери, откуда доносились вкусные запахи, крикнула: — Эй, бездельники, рысью сюда!

Спустя мгновение из-за двери показалось трое подростков лет четырнадцати. Два парня и девушка. Судя по пятнам на фартуках и общему запыхавшемуся виду, они там, несмотря на слова старшей, явно не бездельничали. Остановившись в дверях, они вопросительно уставились на Ивановну. Та, махнув на стол с нашими продуктами рукой, скомандовала:

— Отнести в кладовку. Студентов накормить ужином. Полные порции.

Услышав её, подростки метнулись к столу, хватая разложенное на нём и тут же исчезая из поля зрения. Удовлетворённо кивнув, Ивановна, окинув нас ещё раз внимательным взглядом, тоже скрылась в соседнем помещении. Да уж, строго тут у них всё. Саныч, словно услышав мои мысли, прокашлялся и, немного понизив голос, подтверждающе произнёс:

— Кхм, не обращайте внимания. Ивановна у нас женщина строгая, но справедливая. У неё особо не забалуешь, но и кормит народ, так что пальчики оближешь! Вы не стойте, присаживайтесь, сейчас поедите и поговорим нормально.

Действительно. Не прошло и минуты, а перед каждым из нас уже стояла тарелка, полная наваристой каши, от которой шёл тот самый запах, заставляя желудок заходиться в голодных спазмах, будто неделю в него ничего не поступало. Замелькали ложки, и я просто отключился от реальности, пока тарелка не показала дно. Давно так вкусно не ел! Остальным понравилось не меньше моего. Волчок вон даже попытался облизать опустевшую миску, за что тут же получил толчок в бок от Маринки. Пока мы ели, рядом оказались стаканы с горячим компотом из сухофруктов. Несмотря на обжигающую температуру, выпили мы их чуть ли не быстрее, чем съели кашу. Самое удивительное, что чувство насыщения пришло рывком. Вот только что казалось, что можешь съесть ещё минимум столько же, делаешь последний глоток и понимаешь, что всё — сыт. Это не было похоже на то, как бывает, когда желудок переполнен и не можешь впихнуть в себя больше ни кусочка. Наоборот, просто резко понимаешь, что наелся, и больше запихивать в себя еду не хочется. Не было и того чувства «усталости» после еды, которое обычно клонит в сон при переедании. Просто наелись и всё. Удивительно.

Мы посмотрели друг на друга, пытаясь осмыслить, что только что произошло. Саныч, посмеиваясь, глядя на нас, произнёс:

— Да, Ивановна у нас настоящая волшебница. От неё голодными не уходят!

Хм, интересная способность. Лично я так понял намёк нашего провожатого. Видимо, Ивановна что-то делает с пищей при готовке, как-то на неё воздействует, из-за чего еда приобретает такой интересный эффект.

— Не волшебница, — возразил Волчок с восхищением. — Богиня!

Марина недовольно на него покосилась и произнесла:

— Спасибо, было очень вкусно.

Мы поспешили за ней выразить свою благодарность за вкусный и сытный ужин.

— Ладно, пойдём пообщаемся, — кивнул Саныч. — Народ, наверно, уже собрался.

Мы похватали рюкзаки с оружием и двинулись вслед за ним. На этот раз он привёл нас в помещение, в котором раньше проводили зарядку для детей. Довольно большой зал, в углу которого пылилось пианино. Вдоль стен стояли всё те же длинные лавки. В зале уже кучковались люди. Немного, человек десять. Все взрослые, старше тридцати, стояли, о чём-то переговариваясь небольшими группами.

Саныч, войдя в помещение, указал нам на лавку вдоль одной из стен, а сам вышел в центр зала. Народ, находившийся в зале, заметив его и нас, тоже сместился ближе к лавкам, освобождая центральное пространство. Убедившись, что все его внимательно слушают, он начал свою речь:

— Все, наверно, уже в курсе, что мы с Вальком встретили группу студентов из Политехнического, — кивок в нашу сторону. — Они решили перебраться к военным. Говорят, что до самого общежития, откуда они шли, организованные группы людей не встречаются. Также поведали ценную информацию по обстановке в городе в том направлении. Предлагаю расспросить их подробнее и рассказать о том, что нам известно о цели их пути. Обменяться, так сказать, информацией.

Народ одобрительно зашумел. Взгляды сместились на нас. Послышались первые вопросы. А дальше начался ад. Нашу группу быстро «раздёргали» на части. Катя, увидев такое внимание, сразу вцепилась в стоявшую рядом Ленку и спряталась за неё, предоставив отдуваться за обеих. Марина не отпускала от себя Волчка, а Яна взяла меня под локоть, боясь без меня рассказать что-то лишнее. Тяжелее всего пришлось Косте — на него одного насело с вопросами сразу трое.

Хорошо, что во время пути мы успели договориться о том, что скажем военным, когда к ним придём, про общагу и почему из неё ушли! Решили, что про переворот рассказывать не будем, но расскажем про обстановку под властью Савельева. Словно именно из-за этого мы ушли и никакой революции не застали. Откровенно говоря, нам было стыдно за произошедшее, ведь именно из-за нас всё стало ещё хуже. Зато сейчас мы, не сговариваясь, решили придерживаться той же версии.

Об откровениях Яны тоже решили пока никому не сообщать. Ведь по приходу сначала надо будет понять обстановку, выяснить, что уже известно в военном лагере. Ну и, честно говоря, я опасался за судьбу девушки, особенно, если кто-то узнает, что она из другого мира. Мало ли что кому в голову придёт.

Пытали нас долго. Я в основном старался рассказывать о том, что удавалось увидеть в своих вылазках, про фавнов, дриад, гарпий и прочих. Обстановку в общаге упомянул мимоходом, когда спрашивали про неё, но в подробности вдаваться не стал. И без меня было кому рассказать об этом. Краем уха слышал, что на эту тему больше всего пытали Ленку. Лёха с Маринкой рассказывали, где умудрились разжиться таким оружием. Меня про мой меч тоже спросили. Пришлось подробно описать труп воина, у которого я его забрал.

Со стороны Кости слышалось, что он оседлал своего любимого конька — рассказывал о применении иномирной растительности, про которую успел вызнать. Ну и пусть, не жалко. Чем больше народу будут знать о полезных свойствах той же живицы — тем больше выживут. Конечно, вещи типа светомоха и огневика уже были известны и тут. Но я видел, что многое из того, что рассказывает Костян, вызывает неподдельный интерес.

Всё то время, пока длился допрос, Саныч молчал. Переходил то к одной группе, то к другой и внимательно слушал. В какой-то момент он заметил, что интенсивность вопросов сократилась, и заявил:

— Достаточно. Хватит пытать студентов, они небось устали с дороги, а вы так на них насели! А ведь нам надо ещё их просветить по поводу дальнейшего пути!

И словно отрезало. Люди покивали, сочувствующе глядя на нас, и начали отступать. Мы, облегчённо выдохнув, вновь подтянулись поближе друг к другу. Произошедшее только что не могло не царапнуть что-то в моём сознании своей странностью. И, видимо, не только у меня начали зарождаться подозрения. Волчок тоже со значением бросал на меня взгляды, словно пытаясь что-то донести без слов.

Дальше Саныч вновь взял слово и поведал наконец о том, что должно быть нам интересно. Оказывается, их общине давно известно о лагере в бывшей военной части за посёлком Мишково. Мало того, иногда отряды солдат, выходя в дальние рейды, останавливаются на ночёвку у них. Лично Саныч прекрасно знаком с их командиром. Бывшие армейцы действительно собирают народ в своём лагере. Часто мимо детсадовской общины возвращаются с новичками, подобранными в городе. Конечно, звали и их с собой, но народ на общем собрании решил пока остаться тут. Во всяком случае, пока позволяет обстановка. Силой никого не держали — кто хотел, тот ушёл с солдатами.

Поведал вкратце Саныч и о предстоящей нам дороге. Мол, существенной опасности не предвидится. Военные за свои походы успели хорошо почистить дорогу, но расслабляться всё равно не стоит. Можно было нарваться на тех же драугов или стальных птиц.

Заканчивая свою речь, Саныч предложил нам остаться у них и дождаться очередного отряда военных. Правда, он не мог сообщить, когда они придут, потому что каких бы то ни было графиков не существовало. Солдаты могли прийти на следующий день, либо через месяц. Не став выслушивать наш ответ, он погнал нас спать, заявив, что утро вечера мудренее, и ждать нашего решения будет только утром.

Во время его рассказа какая-то неправильность всё время скреблась в моём сознании. Что-то было не так, вот только я никак не мог сообразить, что. Ощущение было настолько сильным, что я постоянно оглядывался, пытаясь понять, что же меня цепляет.

На ночёвку нас определили в помещение одной из групп детского сада. Кроме нас в нём никого не было. Нам явно давали время обсудить всё между собой наедине. Саныч, заведя нас в комнату, оглядел её и произнёс:

— Ну что, устраивайтесь, студенты, — и, добавив извиняющихся ноток, — не обессудьте за отсутствие комфорта, детские раскладушки вам вряд ли подойдут, а с кроватями у нас у самих беда. Ничего, вы молодые, как-нибудь устроитесь.

И, пожелав нам спокойной ночи, скрылся за дверью, оставив нас решать, как разместиться. Едва выждав небольшое время, когда стихли шаги нашего сопровождающего, ко мне подскочил Волчок и громким шёпотом затараторил:

— Щука, ты видел?! Видел? Они его слушаются прям как с Савельевым!

— Не похоже, — возразил Костян. — Ты вспомни, Савельев никогда не выходил из общаги, а Саныч спокойно ходит на разведку, и без него народ не разбегается.

— Да, тут явно что-то другое, — задумчиво согласилась Ленка, поглаживая по волосам Катю, которая, услышав фамилию своего мучителя, всхлипнула и прижалась к девушке, уткнувшись ей лицом в грудь.

— Не нравится мне всё это, — задумчиво проговорил я.

— А по мне, прекрасные, добрые люди, — возразила Марина. — Накормили, продукты отбирать не стали, про лагерь рассказали. Что вам ещё надо?

— Ян, — посмотрел я на девушку, — ты не ощутила чего-то необычного?

— Нет, — замотала та головой. — Я не умею ощущать, когда кто-то применяет свою магию. Но в еде точно было что-то магическое. Очень похоже на походные пайки нашего клана — там после того, как съешь такой, возникает то же самое ощущение сытости, как сегодня за ужином.

— А вдруг нам чего-то подсыпали? — возбудился ещё больше Лёха, кося взгляд на Маринку. — Ну что-нибудь снижающее критичность мышления?

— Не думаю, — возразил опять Костя. — Тогда бы у нас вообще никаких сомнений не возникало.

— Хм, — продолжал я размышлять. — Давайте-ка подытожим. Кто что необычное заметил?

— Все слишком охотно выполняют команды Саныча! — первым накинул Лёха.

— Еда, — тихо произнесла почти одновременно Яна, но её услышали.

— Ивановна, — произнёс Костя. — Обратили внимание, как она обращается с подчинёнными подростками?

— Да, порядки у них строгие, — заметила Марина. — Но посмотрите на лица тех, кого мы встретили! Все приветливо здороваются, явно довольны жизнью тут.

— Почему они не ушли в военный лагерь? — вопрос Лены прозвучал как гром среди ясного неба.

Все в шоке замерли, обдумывая ситуацию. Действительно. Если солдаты со всего города собирают народ, почему эта община к ним не присоединилась? До сегодняшнего дня мне известно только о полусумасшедшей бабке, что встретили Лёха с Мариной неподалёку от дома её родителей и которая отказалась куда-то идти. Военные добрались и до посёлка моих родителей. Они словно граблями собирали всех, до кого могли дотянуться, а тут, относительно недалеко, целая община, которую они не забрали.

— Саныч сказал, что те, кто хотел уйти в лагерь, ушли, — напомнил Костя.

— Да, но почему так много народа осталось? — возразила Лена.

Ответа ни у кого из нас на этот вопрос не было. Что-то явно не так было с этой общиной. На первый взгляд всё прекрасно, почти идеально. Вроде и демократия, вспомним заявление Саныча об общем собрании, а вроде и строгие правила — отчёт охотника и поведение подростков на кухне. Люди, не проявляющие недовольства местными порядками. Но вот вопрос: почему они тут, посреди разрушенного и заполненного монстрами города, а не в относительной безопасности в лагере? Не захотели подчиняться военным? Решили построить своё общество без контроля со стороны? Какие-то личные привязанности в этом месте? Ответа не было. Мы не могли понять этих людей, и это вызывало опасение.

— Значит, утром уходим, — резюмировал я. — Не будем дожидаться военных тут, идём к ним сами. Все согласны?

В ответ согласные кивки всех присутствующих, кроме Кати. Та по-прежнему вжималась в Ленкину грудь, старательно пряча лицо. Даже Марина согласилась с моим решением, несмотря на то что до этого выступала в защиту общины. Лёха, обратив внимание на это, приобнял её, словно мирясь после ссоры.

Спать укладывались на полу. Не у всех были спальники, как у нас с Яной. Да что говорить, на всю группу их было только три. Кроме нашего ещё один был у Волчка с Маринкой, но им вполне его хватило, чтобы устроиться в нём вдвоём. Остальным же пришлось довольствоваться детскими одеялами и короткими матрасами, которыми нас щедро снабдили люди Саныча. Расстелив матрасы на полу наподобие матов, Ленка с Катей устроились в одном углу того импровизированного лежбища, а Костян в другом. Мы с Яной разложили свои мешки чуть в стороне, рядом друг с другом.

Уснули не сразу. Яна долго в неровном свете светомоха всматривалась мне в лицо, а потом прошептала, чтобы не услышали остальные:

— Артём, ты мне не доверяешь?

Я сразу же понял, о чём говорит девушка. О том, что не рассказал ей сразу о своём Откате. Расстегнув свой спальник, я протянул руку к её щеке:

— Солнышко, я тебе доверяю, но... — начал я. Врать своей девушке не хотелось, и я продолжил: — Я пока не могу рассказать всего. Ты ещё многое про меня не знаешь, но я обязательно расскажу тебе всё. Обещаю. Дай мне только время, чтобы собраться с силами, хорошо?

В ответ она расстегнула свой спальник и протянула руки навстречу. Мы обнялись, сдвигаясь ближе друг к другу, и так и уснули в обнимку. Перед тем как окончательно провалиться в объятия Морфея, я ещё думал, что надо будет всё рассказать Яне. Даже про то, что мне уже за сорок и что я тоже чужак в этом мире. Яна мне доверилась, несмотря на весь страх того, что я могу оттолкнуть её, узнав о том, кто она, почему я не могу ответить ей тем же?

А поутру нас разбудили звуки хорового пения.

___

От автора: Эта голова получилась проходной и довольно короткой. Надеюсь мне удалось передать атмосферу и характеры новых персонажей.

Глава 25. Враги

Звуки хора под аккомпанемент пианино возникли настолько плавно и естественно, что поначалу даже казались частью сна. Мозг органично вплёл эти звуки в продолжавшиеся сны, не вызывая подозрений у правившего бал подсознания. Не знаю, что в итоге заставило меня открыть глаза, но когда звук не прекратился вместе с отступающим сном, я начал понимать, что происходит что-то не то. Ещё толком не соображая, я подскочил, запутавшись в спальнике и чуть было не упав обратно, и огляделся вокруг. Народ заворочался, разбуженный моим резким подъёмом. Раздался голос Волчка:

— Что происходит? Где поют?

Я, не обуваясь, метнулся к двери. Выглянул за неё, и мой взгляд наткнулся на стоящую прямо за дверью огромную фигуру. Валёк, а это был именно он, заметив меня, чуть сместился, преграждая мне выход. Я попытался выяснить, что происходит:

— Что там творится? Кто поёт? — невольно повторил я Лёхин вопрос.

Вместо ответа Валёк лишь молча осмотрел меня, не двигаясь с места. Понятно, ответа я не дождусь. Вернувшись в помещение, произнёс:

— Херня какая-то. Похоже, к нам приставили охрану и не собираются выпускать из комнаты.

Народ завозился, окончательно просыпаясь. Хоровое пение и игра на клавишном инструменте продолжали звучать. Слов было не разобрать, как иногда бывает, когда одновременно поют много людей, не все из которых отличаются наличием подходящих для этого голоса и слуха. Мы начали в темпе собираться, сворачивая спальники и натягивая обувь. Покончив с этим, вооружившись, принялись ждать, вслушиваясь и пытаясь разобрать, что же поют местные. Мелодия была незнакомой, но своими мотивами напоминала церковный хор.

— У них тут секта какая-то? — задумчиво спросил в пространство Костян.

— Может, свалим пока не поздно? — вторил ему Волчок, оглядывая заколоченные окна.

— Может, они просто баптисты? — с сомнением в голосе произнесла Лена.

— Спокойно, — постарался я утихомирить группу. — Пока нам не давали поводов к бегству. Подождём, но будьте наготове.

Наконец пение смолкло, а минут через пять дверь распахнулась, и из-за неё вышел Саныч, за спиной которого маячил по-прежнему молчаливый Валёк. Местный главарь оглядел нашу готовую ко всему группу и, хмыкнув, произнёс:

— Вижу, что вас разбудила наша утренняя молитва. В наше неспокойное время только с Господом и Спасителем в наших сердцах мы можем жить по воле Его.

— А Валёк? — уточнил я. — Зачем он сторожил нас?

— Я уже говорил, что мой друг не очень разговорчивый, — ответил Саныч. — Он немой с детства. В наших хоровых молитвах не может участвовать. Поэтому я, опасаясь вашей реакции, попросил его попридержать ваши возможные действия, пока я не приду.

— Вы баптисты? — выкрикнула Ленка.

— Мы веруем в Господа нашего Иисуса Христа, — поморщился он в ответ. — Название неважно. Предлагаю спуститься к завтраку, а после вы расскажете о своём решении остаться с нами или же двинуться дальше.

Вот и выяснился ответ на вчерашний вопрос. Просто религиозное объединение. Становилось понятно, почему они решили не присоединяться к военным. Религия и вера для них были слишком важны, чтобы просто отказаться от них, влившись в пусть и более безопасную, но общину с другими порядками.

Завтрак проходил в том же помещении, где мы до этого ужинали. На стол накрывали уже другие подростки, видимо, что у них тут что-то вроде посменного дежурства по кухне. Сама еда оказалась не менее вкусной и сытной, чем на ужине. Тарелка молочной каши (где только они молоко достали?!) и крепкий чай. Каждому из нас досталось ещё и по куску свежего хлеба. Сто лет уже не ел свежий, а тут, видимо, сами выпекают.

Пока ели, я продолжал размышлять о том, что, возможно, у того же Саныча или Ивановны вполне могли быть способности управления, похожие на те, которыми владел Игорёк, но если даже и так, применяли они их в меру. Видно было, что народ тут по собственному выбору. А главное, у них этот самый выбор был, в отличие от тех людей, что находились в нашей общаге.

Похожие мысли, наверно, бродили не только в моей голове. Остальные члены нашей группы, пока ели, тоже переглядывались друг с другом и кивали. Во взглядах сквозило одобрение и согласие.

Саныч с Ивановной всё это время стояли возле дверей. Женщина с удовлетворением смотрела за тем, как мы поглощаем плоды её трудов. Наконец Саныч, заметив, что мы уже почти доели, произнёс:

— Ну, рассказывайте, что решили? Остаётесь?

Взгляды группы скрестились на мне, предоставляя отдуваться за всех. Что ж, проглотив последний кусочек мягкого хлеба и запив его ароматным чаем, я ответил:

— У вас тут, конечно, восхитительно кормят, спасибо за это хозяйке, — благодарный кивок в сторону Ивановны. Переждав, пока остальные члены нашего маленького отряда тоже выразят свои спасибо, я продолжил: — Видно, что люди вы хорошие, встретили нас со всем радушием. Огромная благодарность вам всем за это. Но мы вынуждены двигаться дальше. Слишком уж давно пропала связь с нашими родными, и вы должны понять, что мы за них переживаем. Просто не сможем усидеть на месте, ожидая, пока солдаты сами придут сюда. Двинемся потихоньку в их сторону сами.

Саныч кивнул, словно и не ожидая другого ответа.

— Что же, это ваше решение. Удерживать не буду. Но если передумаете — всегда можете остаться с нами. Господь наш Иисус завещал помогать ближнему своему.

Покинуть общину столь радушно принявших нас баптистов удалось без проблем. Провожать нас никто не пошёл. Саныч просто вышел за нами на крыльцо и потом смотрел нам вслед, пока мы не скрылись за углом здания.

Отойдя подальше, мы начали переговариваться, обсуждая встречу с этими людьми. Первой высказалась Маринка:

— Я же говорила, что они хорошие люди! — воскликнула она, со значением посматривая на идущего рядом с ней Лёху.

— Согласен, — подтвердил Костя, — по сравнению с тем, что творилось у нас... было даже желание остаться с ними.

— Я не настолько верю в бога, чтобы петь в хоре, — проворчал Волчок, вызвав улыбки на наших лицах.

— Религия — это то, что даёт стержень их общине, — заметила Ленка. — Они построили свою жизнь вокруг веры, и это явно помогает им пережить всё это.

— Может, следовало им рассказать про Слияние? — спросила Марина.

— Тогда бы пришлось рассказать, откуда мы это узнали, — отрицательно качая головой, возразил я, поглядывая на внимательно слушающую меня Яну. — Не хотелось бы всем и каждому объяснять, что моя девушка из другого мира.

Яна мягко улыбнулась, принимая мои слова, и сказала:

— Я готова, если понадобится...

— Нет, — перебил я её. — Лучше, чтобы о твоём происхождении знало как можно меньше народу. Это убережёт нас от ненужных проблем. Надеюсь, это все понимают?

— Конечно, брат, — Лёха хлопнул меня по плечу. — Мы — могила!

В нём-то я как раз и не сомневался. А вот остальные в ответ промолчали. Лишь Марина кивнула, соглашаясь со словами своего парня. Меня это не устроило, и я, развернувшись к остальным, продолжил:

— Понимаете, — сказал я, переводя взгляд с Кости на Лену и обратно, пытаясь отследить их реакцию. — Яна не только наш ценный источник знаний о другом мире и происходящем вокруг. Она моя девушка. Я не могу позволить кому бы то ни было отобрать её у меня. Что, если те же военные, к которым мы идём, захотят запереть её где-нибудь в подвале и выпытывать из неё знания? А что будет, если кто-то решит, что она что-то скрывает? Вы представляете себе, что её ждёт?

Катя, услышав мои слова, снова поспешила спрятаться от мира в объятиях Ленки, что-то тихо зашептав сквозь всхлипы и заставив ту наклонить голову, чтобы услышать, о чём она говорит. Костян, задумчиво глядя на меня, кивнул головой и сказал:

— Я тебя услышал. С моей стороны проблем не будет.

Выслушав его, я перевёл взгляд на Лену, которая, выслушав свою подопечную, подняла голову. В уголках её глаз блестели слёзы.

— Артём, мы постараемся не допустить этого.

— Хорошо, — сказал я, успокаиваясь и вновь разворачиваясь к своей девушке.

Та сразу же бросилась ко мне в объятия и зашептала на ухо:

— Спасибо! Спасибо, Артём! Я люблю тебя!

Столько нежности пополам с благодарностью было в этих словах, что меня чуть было не смыло волной её эмоций. Накрыв её губы в ответ своими, я прошептал, не разрывая поцелуя:

— Я тоже люблю тебя, Солнышко, и никому не позволю тебя обидеть.

Постояв ещё немного, мы двинулись дальше. Костян прокашлялся и взял слово:

— Кхм, предлагаю выработать общую легенду, откуда у нас знания о Слиянии. Всё равно рано или поздно кому-то придётся об этом рассказывать.

Мысль показалась здравой, и мы принялись по очереди накидывать идеи, откуда мы могли узнать всю информацию и при этом не выдав мою девушку. К общему знаменателю удалось прийти только, когда уже присмотрели место для обеденной остановки. Сошлись на мнении, что лучше всего подойдёт версия с чокнутым старичком-профессором, который якобы обитал в нашей общаге и рассказал нам «исторические» легенды о прошлом Слиянии.

Конечно, эта версия имела много дыр. Например, из неё были совершенно не ясны наши познания о магии. Но мы надеялись скрыть их в общей массе. Пробуждённых встречалось всё больше, и наверняка кто-то проводил свои эксперименты с этим. Будем просто поменьше рассказывать, ссылаясь на версию несуществующего профессора о Слиянии миров.

За разговорами признаки города постепенно стёрлись, и мы почти незаметно оказались в лесном массиве. Было непонятно, то ли мы уже миновали границу города, то ли Слияние здесь всё поменяло до неузнаваемости. Услышав шум ручейка чуть в стороне от дороги, зашли глубже в лес и обнаружили небольшую полянку, по краю которой текла вода. Было самое время пополнить запасы в наших пластиковых бутылках, да и перекусить уже хотелось.

По молчаливому соглашению, что-то серьёзное решили не готовить. Лишь наполнили чайник водой, чтобы не совсем в сухомятку питаться. Пока вода закипала, притащили поближе пару поваленных стволов деревьев, чтобы удобнее было сидеть. Ели печенье, пряники и сухари, запивая свежезаваренным чаем, наслаждаясь молчанием под пенье незнакомых птиц.

Видимо, мирная пастораль лесной поляны слишком расслабляюще повлияла на нас. Никто не заметил, как они подошли. Не было ни треска сухих сучьев, ни шороха раздвигаемых веток — ни один звук не выдал чьё-то приближение. Просто вот мы едим, а вот уже со всех сторон из леса выходят фигуры.

Их было шестеро. Мне сразу стало понятно, кто это. Точно в такую же одежду и маску, скрывающую верхнюю половину лица, был одет труп того воина, чьим мечом я теперь владел. Нас почтили своим присутствием соклановцы Яны.

Наш отряд мгновенно побросал кружки, хватаясь за оружие и кучкуясь спинами друг к другу в центре поляны. Марина натянула тетиву своего лука, наложив на неё стрелу, Лёха выставил вперёд наконечник копья, я приподнял свой меч, двумя руками сжимая его рукоять. Рядом стояла Яна, опять непонятно откуда достав свои изогнутые кинжалы. Ленка с Костяном похватали свои самодельные копья. Лишь Екатерина постаралась скрыться за нашими спинами, присев и свернувшись калачиком от страха.

Воин, стоявший напротив меня, сделал шаг вперёд и произнёс, глядя на Яну:

— Се бо срѣтъ… бѣгланице. Ниѥдинъ же избысть отъ зрѣнищь Мораниныхъ. Гряди въ слѣдъ, волѥ дая — инако тьма взыщеть на сродь твою новь.

Девушка, помедлив, неуверенно сделала шаг вперёд, опуская своё оружие. Но я перехватил её за локоть и спросил:

— Что он хочет?

— Говорит, чтобы я пошла с ними, и тогда вам ничего не сделают, — прошептала она в ответ, не отрывая взгляда от произнесшего фразу воина.

Как кролик перед удавом. Я отчётливо видел, что Яна не горит желанием идти куда-то со своими сородичами. Помнил её рассказы о том, что с ней сделают, если поймают. Понимал, что её шаг в их сторону был сделан только из мысли о том, что, в случае этого её решения, мы не пострадаем. Я не пострадаю. Но я даже мысли не мог допустить в подобном ключе. Как это, пожертвовать своей девушкой, только чтобы остальные остались целы? Нет, это не про меня. Продолжая придерживать девушку, не давая ей пожертвовать собой, не раздумывая, сделал шаг вперёд:

— Вы её не получите!

На губах воина, не скрытых полумаской, заиграла улыбка. Как-то по-особому тряхнув головой, словно вправляя позвонок, он тем самым отдал команду своим собратьям. События сразу же понеслись вскачь. Наши противники, подняв свои мечи, бросились к нам. Раздался щелчок тетивы, и первая стрела Марины отправилась навстречу врагу. Волчок зарычал, пригибаясь и сильнее сжимая в руках копьё. Яна взмахнула своими клинками, отпуская с их кончиков разрушительное чёрное облако. Я попытался отбить в сторону меч главаря, который уже нёсся сбоку мне в шею.

Дальше стало понятно, что мы не справляемся. Летевшую в свою сторону стрелу воин отбил, даже не останавливаясь. Облако тьмы от Яны не возымело вообще никакого эффекта, просто пройдя сквозь противника, не причинив ему вреда. И главное — я не успевал. Не успевал отвести меч противника от своего незащищённого горла. Ещё мгновение, и... «Откат!»

Произошло как в прошлый раз. Словно в замедленной перемотке всё стали двигаться в обратном направлении. Враги возвращаются на изначальную позицию, стрела Марины вновь занимает своё место на натянутой тетиве. Для меня это выглядело именно как замедленная перемотка. Все движения были плавными и неспешными. Всё происходило гораздо медленнее, чем в момент атаки. И это давало мне шанс, которым я поспешил воспользоваться. Внимательно осматривая происходящее, я старался запомнить каждое мгновение. Каждое движение, наше или противника, отпечатывались в памяти. Несмотря на то, что время отматывалось назад, мозг работал вперёд, пытаясь составить план, который позволил бы нам победить.

Наконец, я понимаю, что дальше «отмотать» у меня не выйдет. Останавливаюсь ровно в тот момент, когда незнакомец заканчивает свою фразу, а Яна, уже опуская оружие, готовится шагнуть вперёд. Но я знаю, что должно произойти, и надеюсь, знаю, как не дать произойти тому, что я видел.

Хватаю свою девушку за руку, не давая ей сделать шаг, и кричу:

— Марина, стреляй без остановки! Лена, метни в них ствол! — молюсь про себя, чтобы они меня послушались.

Ребята отрабатывают как надо. Не успевает враг сообразить, что происходит, как стрелы Марины начинают вырастать из конечностей одного из противников. Лена, качнувшись всем телом от мысленного усилия, швыряет бревно, на котором мы сидели, ещё и закручивая его в полёте.

Противник тоже не стоит на месте. Главарь уже несётся на меня, замахиваясь мечом. Но моё оружие уже переходит в нужное для блокирования положение. В этот раз я успеваю. В это время Ленкино бревно сносит сразу двоих. Волчок уже с привычным рычащим криком бросается на другого противника, выставив перед собой копьё. Яна по-прежнему пытается атаковать своим облаком, что, как и раньше, не оказывает нужного эффекта.

Главарь силён. Его искусство владения мечом ни в какое сравнение не идёт с тем, что могу использовать я. Ничуть не смутившись моему блоку, он, не останавливая движение оружия, чуть доворачивает его и наносит скользящий удар снизу. Я ощущаю, как лезвие рассекает мышцы моего живота, проникая внутрь холодом стали. Несмотря на дикую боль, до последнего стараюсь держаться в сознании, окидывая взглядом поле боя. Вижу, как на помощь противнику Лёхи бросается второй, вижу, как первый уходит из-под, казалось бы, неминуемого удара копья. Вижу, как так и не покинувший своё место Костян стоит, судорожно сжимая в руках самодельное оружие, и как в страхе мечутся его глаза. Обращаю внимание, что последний противник уже занёс свой меч над моей девушкой, но та уже готова отразить удар своими изогнутыми клинками. «Откат!» — мысленно произношу, когда сознание уже начинает уплывать куда-то во тьму.

И снова всё окружающее начало двигаться в обратном направлении. Отстранённо наблюдаю за тем, как мои успевшие частично вывалиться кишки возвращаются на своё место. Боли больше не чувствую. Вообще ощущения тела нет совсем. Только холодная отстранённость и анализ. Пока перед моим взором происходит Откат, я вновь анализирую и пытаюсь выбрать правильную стратегию.

Волевым усилием останавливаю Откат на том моменте, когда лезвие моего меча соприкасается с мечом главаря, начиная отводить его в сторону. Тут же выкрикиваю:

— Марина, помоги Лёхе!

Пока кричал, мой противник уже успел развернуть своё оружие для нового удара, но я к этому готов. Мой меч запредельным усилием с моей стороны уже несётся навстречу, отражая удар. В это время в воина, на которого нацелился Волчок, попадает стрела. Это не даёт ему уклониться от удара копья, как в прошлый раз, и он оказывается пронзён длинным лезвием.

В это время главарь, второй удар которого я успешно отбил, отводит руку назад и прямым тычком втыкает своё оружие мне в грудь. Вновь холод металла начинает проникать в мышцы, но я пытаюсь не обращать на это внимание, краем глаза слежу за Яной. Она успешно справляется со своим противником. Недаром среди нас она единственная, кого обучали владению холодным оружием. «Откат!»

В этот раз пришла боль. Голову словно сдавило тисками. Приходило понимание, что я не смогу пользоваться своей способностью бесконечно. Надо быстрее это всё заканчивать. А между тем у Лёхи дела были совсем плохи. Сквозь боль я отстранённо наблюдал за тем, как мгновение назад отсечённая спешившим на помощь противнику голова моего друга медленно возвращается, прирастая обратно к телу. Тем временем мой противник «вынимает» меч из моей груди и вновь отводит назад руку для ещё пока не состоявшегося удара. Запускаю обычный ход времени.

Тут же, отчаянным рывком уводя всё тело в сторону, кричу:

— Стреляй! — надеюсь, она поймёт меня.

Лезвие меча проносится мимо, лишь слегка оцарапав мне рёбра. Чуть довернув руку с оружием, со всей силы дёргаю её вверх. Получилось! Мой клинок отсекает кисть, сжатую вокруг рукояти меча. Тут же быстрый взгляд на Лёху. Марина поняла меня правильно. Её стрелы вонзаются в плоть врага, заставляя его отвлечься, и Волчок, вовремя заметив второго противника, пинком успевает оттолкнуть его от себя, судорожно вырывая копьё из тела первого поверженного им воина.

Яна слева от меня уже наносит своему врагу добивающий удар, скрестив клинки на его горле. Мой противник, сжимая левой рукой культю, делает шаг назад. Нет уж, теперь мой черёд. Бросаясь на него в прыжке, толкаю в грудь и валю на землю, приземлившись сверху.

— Костян, давай скотч, — кричу, стараясь удержать дёргающееся тело.

Через минуту главарь был связан, а его рука перетянута жгутом, чтобы не успел истечь кровью до того, как я получу всю нужную информацию. Яна с мертвенно-бледным лицом обошла остальных противников и, ни слова не говоря, добила тех, кто умудрился выжить. Хотела прикончить и главаря, но я ей не позволил. Очень уж мне охота было с ним побеседовать.

Глядя на действия моей девушки, никто не сказал ей и слова. Марина, не обращая на обнимающего её сзади Лёху, сидела, раскачиваясь и смотря в пустоту. Сегодня на её счету минимум один враг. Если раньше, до этого сражения, да и вначале боя она целилась по рукам и ногам, то тот воин, что чуть было не снёс Волчку голову, погиб от её стрелы в грудь.

Ленка вновь пыталась успокоить испугавшуюся Катю. По-моему, у неё слабо это выходило. Костян, опираясь на своё самодельное копьё, осторожно обходил поверженных противников, внимательно их осматривая и даже ощупывая. Я сидел рядом со связанным главарём, пытаясь отдышаться.

Яна, убедившись, что никого больше в живых не осталось, подошла ко мне, смотря вопросительно-виноватым взглядом. Пересиливая себя, я с трудом поднялся и обнял девушку.

— Я же говорил, что никому тебя не отдам? Ты теперь только моя, Солнышко, — прошептал ей на ухо.

От того, как мило заалели её щёчки и кончики ушек, в груди разлилось такое тепло, что смыло почти всю усталость и нервное напряжение боя.

___

От автора: Ну как вам сцена боя?

Глава 26. Допрос

Стоял, обнимая свою девушку, но в моей голове крутились в этот момент мысли совсем не о ней. Три раза. Целых три раза я сегодня чуть не погиб. Да что говорить, если бы не Откат — положили бы весь наш отряд и забрали Яну. Моя девушка лучше всех нас подготовлена к сражениям. Но даже ей одной не справиться с шестерыми. Я очень хорошо понимал свои возможности в этом плане. Волчок немногим от меня отличается. На удивление, следующей по боеспособности после Яны оказалась Маринка — уж очень ловко она обращалась со своим оружием. Ленка вывозила только за счёт своей способности. Катя с Костей вообще не бойцы. Первая всё ещё не может отойти от произошедшего с ней, а второй впал в ступор и за всё сражение не сделал вообще ничего.

Это меня не устраивало. С каждым днём мир нам показывал, что долго на голом везении мы не проживём. Всё больше и больше на нашу долю выпадает сражений. А подходящих навыков у нас для этого просто нет. Но у меня уже появилась мысль, что с этим можно сделать. Не разжимая объятий, я прошептал своей девушке:

— Солнышко, ты научишь меня сражаться мечом? Вас ведь обучали?

Девушка подняла ко мне своё лицо и с уверенностью прошептала в ответ:

— Конечно, Артём! Для тебя я сделаю всё, что попросишь.

— Ты же знаешь, в нашем мире давно забыли, что такое холодное оружие, — счёл нужным пояснить я. — А ты... Тебя этому учили. Ты сейчас самая боеспособная в нашем отряде. Возможно, кто-то из ребят тоже захочет у тебя чему-то научиться. Нам нужно стать сильнее. Как думаешь, когда сможем начать тренировки?

В глазах девушки появилась задумчивость. Она медленно повернула голову, осматривая нашу разношёрстную группу. Потом вернула взгляд на меня и кивнула:

— Вечером, — произнесла она. — Днём мы в дороге, если заниматься утром, может не остаться на неё сил.

Пока мы общались, остальные ребята начали потихоньку отходить от горячки сражения. Первым оклемался Волчок. Оставив немного успокоившуюся Марину, он подошёл к нам и, глядя на связанного главаря, спросил:

— И что они от нас хотели? Этот... безрукий, вроде что-то там говорил про кровь, я толком не разобрал.

Остальные тоже начали подтягиваться ближе к нам. Костян бросил осматривать трупы и уже шагал к нам. Маринка тоже последовала за Лёхой, когда поняла, куда он пошёл. Лена уже подняла Катю и, придерживая ту за руки, девушки подходили в том же направлении. Не успел я отреагировать на её действия, Яна выскользнула из моих объятий и развернулась к собирающемуся народу:

— Они приходили за мной. Старший сказал, что если я пойду с ними добровольно, то вас не тронут, — тихо сказала она, опустив взгляд в землю и склонив голову.

Было отлично видно, что девушка продолжает винить себя в произошедшем. Она думает, что мы могли пострадать из-за неё. Нет, так дело не пойдёт. Я сделал шаг вслед за ней, вновь обнимая её за плечи.

— Не думаю, что нас оставили бы в живых, — спокойно произнёс, следя за реакцией группы. — Мы для них даже близко не противники. Он говорил именно с Яной, а нас даже не посчитал нужным о чём-то спрашивать.

— Боевое предвидение? — вопросительно и задумчиво сказал Костя, не глядя на меня.

Я кивнул. Лёха оглядел остальных и спросил:

— И что ты видел?

— Видел, как твоя отрубленная башка отлетает от тела. Ощущал, как мои внутренности вываливаются из живота... — мрачно произнёс я.

Волчка передёрнуло, и он непроизвольно схватился рукой за горло. Марина охнула и бросилась его обнимать. Катя вжалась в Ленку, пряча лицо. Костян стоял бледный, сжимая своё самодельное оружие до побелевших костяшек.

— И сколько раз? — произнёс он дрожащим голосом. — Я видел, как ты с ним дрался, — кивок на безрукого, — ты словно предугадывал направление его ударов...

— Три. Три раза я умер во время этого боя. Первый раз мне отрубили голову, как Лёхе, второй раз вспороли живот. Третий — вонзили клинок в грудь. Незабываемые ощущения, скажу я вам, — попытался я разрядить обстановку в конце, видя, как реагируют остальные, глядя на меня.

Яна, развернувшись, в неверии смотрела на меня. Её глаза бегали, осматривая моё тело, словно стремясь убедиться, что я цел. По щекам скользили слёзы. Костян смотрел в землю, а его рука, сжимающая копьецо, ощутимо дрожала. Катя всхлипывала, дрожа всем телом и вжимаясь в Лену. Марина была занята Лёхой, а сама Лена с прищуром смотрела на меня.

— Значит, из-за предвидения ты отдавал приказы? Заставил стрелять Марину, а меня швырнуть бревно? — спросила она и, увидев мой кивок в ответ, резюмировала: — Ты уже видел, что должно с нами произойти, и пытался это изменить. А если бы мы не послушали или не поняли твою команду?

Вопрос повис в воздухе. Думать о том, что было бы если... не хотелось. Я совсем был не уверен, что смог бы вызвать хотя бы ещё один Откат. Слишком уж сильно во время второй попытки болела голова.

— Нам всем повезло. Вы правильно поняли то, что я от вас хотел, а мне — с этой способностью. Но вы же понимаете, что это было только везение? Напавшие были в несколько раз сильнее нас. Их с детства учили обращаться с оружием, а мы своё взяли в руки только недавно, — начал я склонять народ к своей идее.

Отряд закивал. Лёха произнёс:

— И что ты предлагаешь? Тренироваться до потери пульса? А кто нас будет учить?

— Во время боя, из всех нас, проблем не было только у Яны... — начал я, но был тут же перебит.

— Точно! — воскликнул Волчок, смотря на девушку.

— Её тоже учили сражениям с детства, — продолжил я, с укором смотря на друга. — И она уже согласилась подтянуть наши навыки. Тем, кто этого захочет, конечно. Заставлять вас никто не будет, но помните, что теперь от навыка владения холодным оружием зависит наше выживание.

Яна, глядя на остальных, кивнула, подтверждая, что готова нас обучить тому, что сама знает.

— Я в деле! — сразу же одобрил идею Лёха.

Костя кивнул, не отрывая задумчивого взгляда от земли. Лена, удовлетворённо улыбнувшись, тоже кивнула. Я перевёл взгляд на Лёхину девушку:

— Ещё очень хорошо показала себя Марина. Её способность в обращении со своим оружием сильно выручила нас во время боя. Никогда не видел, чтобы кто-то так же быстро и метко стрелял. Но, думаю, ей тоже не помешают тренировки.

Маринка согласно кивнула, а Волчок гордым взглядом посмотрел на неё, словно бы её способности были его заслугой.

— Если с этим решили, то вечером приступим к первой тренировке, — подытожил я, тут же перевёл тему: — А сейчас я бы хотел допросить нашего пленника. Яна, побудешь переводчиком?

Увидев подтверждающий кивок девушки, я обратился к остальным:

— Если не готовы смотреть на это грязное дело, то лучше отойдите в сторонку. В методах стесняться я не собираюсь, — зловеще улыбнулся я, отчего впечатлительную Марину передёрнуло.

Когда те, кто не чувствовал в себе сил присутствовать при допросе, разошлись, возле пленника, кроме нас с Яной, остался только Волчок, в любопытстве которого я и не сомневался.

— Всё-таки имбовая у тебя способность, Щука, — с лёгкими нотками зависти произнёс он, но тут же перевёл тему, глядя на связанного. — Ты правда собираешься его пытать? Прям вот это вот всё... иголки под ногти и всё такое?

— Посмотрим, насколько он захочет с нами сотрудничать, — не стал я отбрасывать озвученный другом метод. — Нам необходимо узнать, есть ли в нашем мире ещё подобные отряды, какие у них планы, как они находят Яну и многое другое. Ты же понимаешь, что ради своей девушки я буду не только убивать и пытать при необходимости?

— Конечно, брат, — ответил тот, кивая головой. — Я за Марину тоже кому угодно пасть порву.

Всё время, пока мы общались, пленник был в сознании. Он не дёргался, не пытался разорвать путы, но внимательно прислушивался и осматривал нас из-под прищуренных век. Не думаю, что он понял, о чём мы говорили, уж слишком сильно отличался язык, на котором он обратился к моей девушке, даже несмотря на общие корни. Но не помешает в этом убедиться. Сорвав резким жестом скотч, заклеивавший пленнику рот, и не вызвав этим даже стона с его стороны, я начал задавать свои вопросы:

— Кто ты? Ты понимаешь, что я говорю? Отвечай!

— Морана вѣчно казнь творить отступьнымъ. Вамъ же всѣмъ — смерть едина… инаго нѣсть. — зло зашептал связанный.

Я бросил вопросительный взгляд на девушку. Она, поморщившись, перевела безэмоциональным голосом:

— Морана всегда карает отступников. Вас ждёт только смерть.

Понятно. Значит, всё-таки современный язык пленник не понимает. И, попросив девушку переводить, повторил свои вопросы. Ответ пленника меня поначалу разочаровал:

— Отъ мене — ни слова не имати вамъ… глухо. Азъ бо вѣренъ слѣдникъ Морана. Она приметь душь мою по смѣрти… и воздасть за служьбу вѣрну!

— Вы от меня не услышите ни слова. Я верный последователь Мораны, она примет мою душу в посмертии и вознаградит за верную службу, — перевела Яна.

Фанатик, значит. Это всё усложняет. Несмотря на всю мою браваду, мне совсем не улыбалось на самом деле приступать к физическим пыткам, пусть иномирного, но человека. Я задумчиво, прищурив взгляд, смотрел на врага. Нет, если не получится от него получить нужную информацию, то я переступлю себя и сделаю это. Только вот это станет последним шагом, после которого все остальные пути станут уже недоступны. А я ещё не всё попробовал. Надо сначала проверить одну мысль:

— Ты же понимаешь, что сейчас ты не у себя дома. В другом мире. Власть твоей богини сюда не распространяется. У нас тут свои боги, — начал я вдохновенно врать. — Твоя душа не попадёт к Моране после смерти. Но и нашим богам ты не нужен. Ты чужак! Твоей душой с удовольствием закусят местные низшие бесы, если тебя не похоронить по нашим обрядам.

Мой расчёт был на то, что, если он не знает наш язык, значит, точно не успел изучить наш мир. Он не знает о нём почти ничего. Именно на том я и пытался сыграть. На этом и на его фанатизме. Если это не сработает, тогда уже перейдём к пыткам. Но мои слова работали. Я видел, как в его глазах, по мере того как Яна переводила, зарождается сомнение. Надо давить дальше.

— У нас тут совсем не так, как ты привык. Если над телом погибшего не провести обряд, его душой закусят низшие бесы. Она не достанется богам, которым он молился, и не уйдёт на круги перерождения. Не получит шанс обрести новую жизнь или послужить своим покровителям после смерти, — продолжил сочинять я, внимательно отслеживая реакцию пленника.

Лёха правильно понял мою мысль и лишь с ехидной улыбкой переводил взгляд с меня на связанного и обратно. Главное, чтобы он не заржал, тем самым выдав мой блеф. Яна странно косилась на меня, но продолжала переводить. И по мере того как её слова достигали ушей врага, сомнение в его взгляде приобретало всё более отчётливый оттенок.

— Если ты расскажешь всё, что я хочу знать, я обещаю тебе, что мы проведём необходимый похоронный обряд и твоя душа уйдёт на круги перерождений. Ты не был последователем ни одного из богов этого мира, поэтому это лучший для тебя путь. Возможно, ты скоро вновь возродишься кем-то и сможешь прожить новую жизнь. Только вот это невозможно без необходимого обряда. Если его не провести, то твоя душа станет кормом бесов. И поверь, мучения, которые она будет испытывать, пока её медленно, в течение сотен лет, будут поедать, откусывая по кусочку, тебе точно не понравятся.

То, что мой обман сработал как надо, я понял, когда Яна перевела ответ пленника:

— Ты обещал, — говорил он, глядя на меня. — Я расскажу, что ты хочешь.

Стараясь не выдать облегчения и радости, я приступил к допросу. Связанный отвечал короткими фразами, стараясь выдавать как можно меньше информации. На некоторые вопросы вообще молчал. Приходилось задавать их повторно, перемежая с другими. Информации в ходе расспросов я получил не очень много, но на все интересующие меня вопросы ответ у меня теперь был.

В первую очередь я постарался узнать, сколько человек вообще охотятся за Яной и не предстоит ли нам встреча с подобными группами. Тут нам повезло. Из ответов пленника стало ясно, что старейшины клана посчитали, что для охоты за беглянкой достаточно одного отряда. Именно поиск девушки был их основной задачей. Но вместе с ними в наш мир отправились и другие. С другими задачами и целями, о которых выяснить мне не удалось.

Во-вторых, я посчитал важным понять, как они её нашли. Оказалось, что им выдали специальный амулет, настроенный на Яну. Из-за пояса связанного я вынул странный медальон на шнурке. Если его подвесить за шнурок, то он ощутимо отклонялся от вертикали, указывая направление на девушку. Очередное проявление магии. Яна прояснила, что при создании амулета, скорее всего, была использована её кровь, которую обязательно собирали у всех воспитанников во время обучения, как раз для подобных целей. Она не смогла вспомнить, сколько раз и как много крови у неё брали. А значит, возможно, в клане остался запас, и они смогут сделать ещё подобные медальоны.

Ещё меня интересовало, где вещи нападавших. Не могли же они прибыть в наш мир лишь с одними мечами? Оказалось, что я вновь прав. Их отряд остановился на стоянку где-то в паре километров от нас, когда предводитель в очередной раз решил проверить амулет и, поняв, что их цель недалеко, приказал выдвигаться налегке. Подробно расспросил о местонахождении их последней стоянки, убеждаясь, что они не оставили там кого-то, кто бы нас мог встретить.

Вообще, удалось выяснить, что в нашем мире отряд охотников за девушкой уже около пяти дней. Всё это время они шли в указанную амулетом сторону, как по компасу. Сражались с дикими монстрами, останавливались на ночёвку, крупных общин людей не встречали. Пришли откуда-то с северо-востока. Естественно, их путь не мог оказаться прямым, мы-то тоже почти всё это время двигались. Охотники, отслеживая наше местоположение амулетом, постоянно корректировали своё движение. Населённые пункты они старались обходить. В их задачу не входило сталкиваться с местным населением.

Не мог я не поинтересоваться и их соклановцем, у трупа которого подобрал меч. Оказалось, что старейшины их предупредили, что они не первые охотники, отправленные за беглянкой. Сначала власти клана выслали одиночку, посчитав, что для Яны этого хватит. Но когда через пару дней старейшины, отслеживающие по крови действия охотника, поняли, что он погиб, решили выслать больше людей.

Когда я понял, что больше интересной информации от пленника добиться не получится, я встал, пытаясь себя убедить сделать то, что нужно. Связанный тоже понял, что я собираюсь совершить:

— Ты бо обѣщалъ, — напомнил он, глядя мне в глаза, и я понял его без перевода.

Вздохнул, на мгновение прикрыв глаза. Мысленно напомнил, что они хотели лишить меня моей девушки. Перед глазами промелькнули картинки нашего сражения. Открываю глаза и резким ударом своего меча отсекаю пленнику голову и отворачиваюсь, стараясь не смотреть на дело своих рук.

Лёха, за мгновение до моих действий, поняв, что должно произойти, тоже успел отвернуться в сторону:

— Щука, ну ты даёшь... — прошептал он.

Не поворачиваясь к трупу врага, я пошёл к остальным. Присев в центре, на уже притащенное обратно бревно, благодарно взял кружку горячего чая из рук Лены. Пока мы вели допрос, ребята уже успели вновь наладить быт. Развели огонь, вскипятили и заварили чай. Пока я делал глоток, подошли Лёха с Яной. Девушка опустилась рядом со мной, а друг подсел к своей девушке напротив.

— Это было необходимо? — спросила Марина, бросив на меня взгляд с побледневшего лица.

— Конечно, — твёрдо кивнув, ответил я. — Нельзя оставлять врагов за спиной. Поверь, это самому мне тоже не доставило никакого удовольствия.

Остальные промолчали, отводя взгляд. Лишь Яна успокаивающе положила ладонь на моё плечо. Сделав ещё пару глотков горячего чая, я собрался с мыслями и поведал ребятам то, что удалось узнать.

— Надо собрать оружие и выдвигаться к их лагерю, — закончив, произнёс я.

— Ты не будешь выполнять своё обещание? — странно смотря на меня, произнесла Яна.

Я в удивлении посмотрел на неё, не понимая, что она от меня хочет:

— Ты же сама слышала, что я обманул его. Рассказал выдуманную историю про бесов, в которую он поверил.

— Артём, — тихим голосом произнесла девушка, отводя от меня взгляд и глядя куда-то под ноги, — нельзя нарушать свои обещания. Особенно те, что дал умирающему. В нашем мире за это последует неминуемая кара. Пусть ты и соврал ему, но ты дал обещание, которое закрепил самой смертью. Сейчас происходит Слияние, и магия уже проникла в этот мир. Я не хочу... чтобы с тобой что-то случилось из-за невыполненного обещания.

Я удивлённо смотрел на свою девушку, пытаясь осознать её слова. Ребята тоже рассматривали её с любопытством. Костян пробормотал:

— Она может быть права. Мы мало знаем о магии и её законах.

Волчок, протянув ко мне руку, хлопнул по плечу:

— Я бы прислушался к мнению твоей девушки. Она среди нас единственный эксперт в потустороннем!

— Я тоже за то, чтобы их похоронить по-человечески, — поддержала его Марина.

— У нас не так много времени, чтобы копать могилы, — задумчиво сказал я, осознавая правоту их слов.

— Могу попробовать использовать Облако праха, — высказалась Яна.

— Но оно же не сработало на них во время боя! — воскликнул Костян, глядя на девушку.

— Когда мы сражались, магия Мораны защитила их от меня, но теперь они мертвы, а значит, магии в них больше нет, — пояснила свою мысль девушка.

— Хорошо, — согласился я, глядя на девушку. — Значит, заканчиваем отдыхать, собираем трофеи, стаскиваем трупы в кучу и попробуем на нём твоё заклинание.

Сказано — сделано. Общими усилиями с Волчком и Костей (девушек по молчаливому согласию освободили от этой неприятной обязанности) перетащили трупы врагов в кучу, свалив сверху на главаря. Обезглавленное тело трогать лишний раз не хотелось. Я, пересилив себя, постарался обыскать трупы, пошарив в их одежде. Почти ничего полезного, кроме мечей, при них не оказалось. Действительно пришли налегке. Зато я наконец разобрался, как они носят своё оружие, когда не держат его в руках. Вся хитрость оказалась в магическом поясе! Меч просто прилипал к определённой металлической бляшке сбоку и держался там как примагниченный. Без помощи Яны я бы точно этого не заметил. Именно по её рекомендации мы вместе с мечами решили забрать и пояса.

Когда со сбором трофеев было покончено, а трупы врагов свалены в общую кучу, мы собрались полукругом вокруг неё. Волчок, ехидно глянув на меня, попытался подколоть:

— Ну что, командир, прочтёшь похоронную речь?

Не поведясь на его фразу, я всерьёз сказал:

— Враг был сильнее нас, но в этот раз нам повезло больше.

Замолчал, посчитав, что сказано достаточно. Кивнул Яне. Она сделала шаг вперёд и взмахнула возникшими в её руках клинками, отправляя своё облачко тьмы. В этот раз я впервые увидел, что кинжалы она нигде не прятала. Те просто появились в её руках в момент замаха, а потом точно так же исчезли. Облако же, достигнув цели, охватило трупы, и они начали рассыпаться прахом. Пара мгновений — и лишь горка серого пепла осталась лежать вместо шести человек.

Лагеря охотников достигли быстро. Пришлось, конечно, немного поплутать в зарослях, но места их стоянки достигли ещё до того, как начали сгущаться сумерки. Честно говоря, если бы не Яна, указавшая нам на признаки присутствия тут людей, я бы просто прошёл мимо, настолько всё было хорошо замаскировано. Остатки маленького костерка в ямке среди корней деревьев были совершенно незаметны со стороны.

Походные сумки противников были ловко развешаны на деревьях, прикрытые густой листвой. Они больше напоминали собой не рюкзаки, а обычные солдатские мешки, с одним из которых я ещё в начале своей прошлой жизни два года топтал сапоги, отдавая долг родине. Только сшиты они были из какой-то мягкой на ощупь кожи. Такой же длинный и широкий ремешок шёл от дна сумки, заплетаясь вокруг горла хитрым узлом и образуя лямку для ношения за плечом.

Внутри, к моему разочарованию, оказалось совсем немного полезных вещей. Находки скорее были непривычны, но у нас были свои аналоги почти всего, что нашлось в сумках. В первую очередь привлекли внимание запасы еды, её было больше всего. Сушёные полоски какого-то мяса, довольно приятно пахнущие. Видимо, посыпанные специями. Фляжки с водой и чем-то, судя по запаху, алкогольным, сделанные из чего-то, похожего на тыкву. Какие-то сухари странного зеленоватого цвета... Если бы не Яна, которая давала пояснения по мере разбора находок, мы бы точно не разобрались, что из этого можно безопасно есть.

Сама девушка очень обрадовалась, увидев вынутую из сумки связку пузырьков разного размера и цвета. Выхватив её из рук доставшего находку Костяна, она пояснила, что это полезные зелья, которые однозначно нам пригодятся. Обнаружили также и недлинные ножи из металла не очень хорошего качества. Яна сказала, что они используются как столовые приборы и для разделки добычи на охоте. Вообще, на удивление, было мало металлических изделий. Лишь ножи, что-то похожее на швейные иголки, завёрнутые в тряпицу, и одно зеркальце в бронзовой оправе с красивой гравировкой на обратной стороне. Странно, вроде среди напавших девушек не было.

Нашли ещё кожаный мешочек со странными монетами, на которых были незнакомые надписи и профили неизвестных нам людей. Из разного металла, разных размеров и даже форм. Они совсем не выглядели старыми или потёртыми — явно часто использовались и были в ходу в другом мире, что подтвердила моя девушка. Было в найденном и что-то наподобие спальных мешков. Вместо привычной молнии, на скатках плотной ткани, набитой чем-то между слоями, были завязки. Очень хорошо, что удалось наткнуться на них — у нас не все были обеспечены походными спальными принадлежностями.

Вообще, Яне тяжело дался разбор находок. Отряд насел на неё, расспрашивая о каждой мелочи и прося пояснения по мере извлечения новых непонятных вещей. Из её рассказов я выяснил для себя много нового: названия неизвестных мне животных, чьё мясо пошло на сушёные полоски, специй, которыми их посыпали и как готовили. О финансовой системе их мира, о напитках, обычаях и обрядах, когда их употребляют... Особенно в расспросах усердствовал Костя. Его глаза прямо горели огнём исследовательского азарта.

За разговорами не заметили, как начало темнеть. Не сговариваясь, решили первую тренировку сегодня не проводить — тут бы успеть на ночлег устроиться. Лишь по-быстрому перекусили перед сном. Волчок первым решился попробовать иномирной пищи:

— А ничего так, — произнёс он, задумчиво пережёвывая откушенный от полоски сушёного мяса кусок. — Вкусненько!

Глядя на него, решили попробовать и остальные. Действительно вкусно. Чем-то напоминает говядину. Яна пояснила что это мясо является частью тех самых походных пайков о которых она говорила ранее. Мол, его готовят по специальному рецепту используя в процессе магию для придания большей питательности и более долгой сохранности.

Осмелев, Лёха решил глотнуть из фляжки с чем-то алкогольным. Но тут ему не повезло. Отплёвываясь и кривясь, он сообщил нам о результате своего эксперимента:

— Похоже на прокисшее вино. Уксус голимый, — произнёс он, запивая обычной водой.

Больше никто не решился попробовать, а Яна пояснила, что этот напиток — что-то наподобие нашего пива. Слабоалкогольный, утоляющий жажду, но на любителя.

Покончив с экспериментами, устроились спать. Я лежал на спине, поглаживая по волосам свою девушку, что устроила свою головку на моей груди, и вспоминал сегодняшнее сражение. Пытался понять, почему мой Откат стал работать по-другому. Раньше перемещение сознания в прошлое срабатывало мгновенно, а теперь появилась перемотка, во время которой я успеваю обдумать, что и как изменить. Неужели это следующая ступень моего дара? Он продолжает развиваться. Интересно, что может мне открыться, когда он достигнет следующей ступени? Откроются ли новые грани? Если откроются, то какие? Так ни к чему и не придя, я постепенно провалился в сон.

Глава 27. Дом

Утром, позавтракав и распределив трофеи, выдвинулись в путь. Конечно, не обошлось без эксцессов. Холодного оружия у нас теперь хватало на всю группу, но не все пожелали им воспользоваться. Волчок сразу сказал, что со своим копьём сроднился, и ему больше ничего не нужно. Маринка тоже не стала изменять своему луку, хотя и раздумывала где-нибудь раздобыть большой кинжал или охотничий нож типа моего. Но чего нет, того нет.

Яна тоже отказалась от меча, наконец рассказав про свои кинжалы. Причин её отказа было две. Во-первых, в их клане девочек больше учили сражаться именно кинжалами. Меч был прерогативой мальчиков. Конечно, она умела им владеть, но далеко не так хорошо, как своим оружием. Во-вторых, её клинки были необычными. Как только девушки их клана в достаточной мере учились ими пользоваться, проводился специальный ритуал. Оружие приобретало магические свойства и становилось как бы частью носителя. В любой момент можно было их призвать, и они оказывались в руках и исчезали, когда надобность в них отпадала. Рассказывая нам это, она наглядно продемонстрировала процесс, вызвав восхищённое восклицание Волчка и заинтересованные взгляды всех остальных. Почему для парней с их мечами не проводили подобный ритуал, девушка ответить не смогла, лишь сказав, что их обучали раздельно.

В то время как Катя старалась даже не смотреть в сторону оружия, Ленка, не сомневаясь, взяла себе приглянувшийся меч, взвешивая его и осматривая со всех сторон. На мой взгляд, он был слегка тяжеловат для девушки, но выбирать было не из чего. Костян тоже неуверенно попытался поднять один из мечей, но тут же чуть было не уронил его, вызвав громкий смех Лёхи и обеспечив себя подколками с его стороны на всю дальнейшую дорогу.

Конечно, я тоже присматривался, раздумывая, не взять ли мне оружие и во вторую руку. Но по здравому размышлению отказался от этой идеи. Где-то ещё в прошлой жизни я то ли читал, то ли слышал, что без опыта двумя клинками скорее сам порежешься, чем нанесёшь урон. Амбидекстром я точно не был, а значит, не стоит и начинать.

Несмотря на то, что «свободных» клинков осталось целых четыре, мы всё равно решили, что понесём их с собой. Хорошее, не самодельное холодное оружие в нашем мире попадалось нечасто. Если самим не пригодится, то станет отличной валютой для торговли.

Новым владельцам мечей, и мне в их числе, досталось и по магическому поясу для его переноски. Скажу я вам, очень непривычно видеть, как рукоять просто прилипает к поясу и больше ничем не держится. Так и хочется всё время придержать его рукой. Но, на удивление, закреплённое таким образом оружие совсем не мешало при движениях. Прицепив к поясу свой клинок, я специально побегал и попрыгал, пытаясь понять, как он будет себя вести. Сидел намертво, как будто прирос. Вот кувырок через голову я как-то опасался делать. Да и по сторонам внимательнее придётся смотреть теперь, чтобы случайно не задеть острым лезвием соседа. Если меч, как бумагу, разрубает кости противников, то, думаю, и друзьям может тоже случайно навредить.

Костик, видимо, за ночь переварив свалившийся на него вчера объём информации, за завтраком попытался насесть на Яну с новыми вопросами. Начал по новой выпытывать у неё информацию об обстановке в её мире. Девушка покорно отвечала, пока остальные пили чай вприкуску с печеньем. Пришлось осадить нашего ботаника, попросив его дать сначала нормально поесть человеку.

Наконец, покончили с утренними делами. Распределили трофеи среди команды. Сверились с картой и компасом и выдвинулись в путь. Пришлось ещё немного поплутать по лесным зарослям, прежде чем удалось выбраться на дорогу, по которой вчера шли. От дороги там, конечно, осталось одно название. Весь асфальт вспучился и покрылся мелкой порослью растительности. Но всё же деревьев на ней ещё не росло, и идти так было удобнее. К тому же она вела в нужную нам сторону.

По дороге Костян, оттеснив меня от моей девушки, вновь начал засыпать её вопросами. Остальной народ с интересом прислушивался, вставляя иногда свои уточняющие вопросы. Больше всего парня интересовал вопрос магии и способностей. Неудивительно, он был пока единственным из нас, не считая Кати, в ком никакой магии замечено не было.

Наш путь проходил спокойно. Никто не спешил атаковать наш отряд. Лишь раз Марина неожиданно вскинула свой лук и выпустила стрелу. Её добычей оказалась довольно большая птица в чёрно-зелёном оперении, похожая на дикую утку. Скорее всего, это и была утка, я, как городской житель, не сильно разбираюсь в дичи. В пользу этой версии говорило то, что Яна не опознала в этой птице существо из своего мира. Поспорив с полчаса с отрядом, сошлись на том, что это всё-таки утка, и она станет прекрасным дополнением к сегодняшнему ужину.

Ближе к обеду вокруг начали появляться признаки человеческого обитания. Судя по всему, в этом месте когда-то располагался колхоз. Длинные коровники с давно выбитыми маленькими оконцами под частично обрушившейся крышей. Проржавевшие останки сельхозтехники. Потрескавшиеся бетонные плиты на том месте, где когда-то была силосная яма. Совершенно неясно было, что привнесло в это место больше разрушений: начавшееся Слияние или прошедшая в восьмидесятых перестройка?

Лена заявила, что начинает узнавать места, которые мы проходили. Первая наша цель, Мишково, посёлок, где она когда-то жила с родителями, был уже рядом. Среди зарослей захватившего это место леса начали встречаться дома частного сектора. Иногда попадались двухэтажные кирпичные бараки коммуналок чуть ли не довоенной постройки. Совершенно обычный посёлок, характерный для большей территории нашей родной страны.

Оживившись, Лена взяла на себя роль экскурсовода и рассказывала о попадающихся нам на пути зданиях. Показала на трёхэтажное здание школы, где она училась. Местные магазины, почтовое отделение и прочие достопримечательности. Везде царило запустение и разруха. Природа за короткое время почти полностью поглотила посёлок.

Но, несмотря на отсутствие людей, было видно, что они тут были. Тут и там мы замечали следы человеческой активности, прошедшей уже после начала Слияния. Посёлок явно часто посещали. Кто-то пытался расчищать кое-где новую растительность, прорубая себе дорогу ко входам зданий. Тут и там попадались следы костров. Из домов методично выгребали всё, что попадётся под руку, стаскивая на улицу. Судя по остаткам, сортировали уже прямо тут, забирая только ценное, а всё, что не представляло интереса, так и оставляя валяться в кучах возле заборов.

Дом, где жила Лена, расположился на довольно большом участке. Соток пятнадцать навскидку. Помимо самого дома, там было довольно много хозяйственных построек. Сараи, баня и даже небольшой летний домик с беседкой. Палисадник с начавшимися распускаться цветами, плодовые деревья и теплица в огороде. Хорошее, крепкое и ухоженное хозяйство. Только вот тоже разграбленное.

Лена стояла перед калиткой, не спеша её открывать, и грустным взглядом обводила следы мародёрства. Мы молча столпились позади неё, не торопя и давая прийти в себя. Каждый из нас, наверно, понимал девушку. Увидеть в таком виде место, где вырос и провёл столько времени, — у любого вызовет неприятные чувства.

Наконец, справившись со своими мыслями, Ленка распахнула калитку и приглашающе махнула рукой, пропуская нас во двор. Двери в основной дом были распахнуты настежь. Из помещения вынесли почти всё более-менее ценное. Мебель осталась только массивная, которую, видимо, не захотели волочь. И то — все шкафы и сервант были нараспашку. Забрали почти всю посуду, одежду, постельные принадлежности. Везде стоял страшный беспорядок. Мародёры совсем не утруждали себя аккуратностью. На полу валялось то, что не посчитали нужным унести. Какие-то бумаги, обрывки газет, всякая бесполезная мелочёвка и тряпки. Кто-то зачем-то опрокинул большой плазменный телевизор, разбив его об пол. Длинная низкая тумба, на которой он когда-то стоял, отсутствовала. Некоторые стёкла в окнах были разбиты, и по комнатам гулял сквозняк, вороша обрывки бумаги на полу.

Лена в шоке осматривала разрушения и царивший бардак. От приподнятого настроения, с которым она входила в родной посёлок, не осталось и следа. На щеках появились дорожки слёз. Марина подошла к девушке и молча обняла её, что-то успокаивающе зашептав. Мы не стали мешать, понимая, что студентке нужно дать время, чтобы принять это всё. Оставив с девушками ещё и Яну с Катей, разошлись по дому и двору, осматриваясь. Тут тоже было нерадужно. Следы мародёрства были повсюду. Из гаража пропал весь инструмент. На полу остались следы из-под канистр с различными жидкостями, которые когда-то там стояли. Сарай с сельхозинвентарём тоже был разграблен. Вилы, лопаты и всё, что приглянулось, было вынесено подчистую. Ладно, если бы только забрали вещи, но оставили после себя полный беспорядок. Повсюду валялось то, что никому не приглянулось. Какие-то доски, битые банки и посуда, мятые кастрюли с потрескавшейся эмалью — всё это хаотично разбросано по двору.

Волчок сунул свой нос в колодец. Покрутив ворот, достал чуть помятое ведро на цепочке. Вода была, уже хорошо. Я в это время заглянул в баню. Та, на удивление, оказалась в неплохом состоянии. Наверно, потому что тащить из неё было нечего. Висящие под потолком в предбаннике сухие веники оказались никому не нужны. Грубо сколоченные лавочки с полками, являющиеся частью стен, и печь с вмонтированным в неё металлическим баком. И захочешь — не утащишь.

Костян в задумчивости бродил по двору. Периодически что-то поднимая, осматривал и вновь отбрасывал в сторону. Но я обратил внимание на то, что некоторые вещи он не выбрасывает, а относит ближе к крыльцу, аккуратно складывая. Наверно, что-то полезное он всё-таки находил.

Пока мы бродили, осматриваясь, Лена успела немного успокоиться. Маринка вывела её во двор и негромко позвала:

— Ребят, идите сюда, — и когда мы потихоньку подтянулись к ним, спросила: — Что будем делать?

Все почему-то смотрели на меня, ожидая решения. Медленно оглядывая нашу команду, я прикинул варианты. Наконец произнёс:

— Предлагаю остаться на ночь тут, — и, поясняя своё решение, продолжил: — Судя по методичности, с которой выгребали ценные вещи в посёлке, это делали не обычные мародёры. Я ставлю на военных, скорее всего, они организовывали отряды для сбора полезного для их лагеря. Военная часть недалеко. Очень уж удобное место для подобных вылазок. Исходя из этого, я бы предпочёл встретиться с таким отрядом в посёлке, чем неожиданно наткнуться на дороге. Согласны?

— Да, как бы под дружественный огонь не попасть от неожиданной встречи, — ухмыльнулся Волчок.

Остальные просто кивнули, а я продолжил обосновывать своё решение:

— В лагерь сегодня идти тоже не стоит. Мы не знаем, что и как там сейчас устроено. Хотелось бы сначала осмотреться издали, а на это оставшегося до вечера времени может не хватить. Кроме того, не хочу приходить к ним на ночь глядя, это может вызвать ненужные проблемы. Лучше, если мы объявимся у них днём, тогда у нас будет больше времени, чтобы осмотреться, обустроиться и узнать судьбу родных.

— Чуть приведём в порядок пару комнат, поужинаем, переночуем, а завтра утром спокойно выдвинемся дальше. Посмотрим со стороны, как обстоят дела, и, если всё нормально, пойдём к ним, — продолжил после небольшой паузы. — К тому же сегодня Яна даст нам первый урок по обращению с оружием, хотелось бы уделить этому побольше времени. А самое главное — тут есть отличная баня, не знаю как вы, а я уже забыл, когда в последний раз нормально мылся.

Последние мои слова вызвали одобрительный ропот. Особенно оживились девушки, которые, по моему опыту, обычно больше всего страдают от походных неудобств. Моё решение даже обсуждать не стали. Быстро разделились и приступили к наведению порядка. Мы с Лёхой занялись баней. Чередуясь, натаскали в бак воды и разожгли печь. Остальные наводили относительный порядок в помещениях, выгребая мусор и собирая оставшуюся мебель с посудой. Принесли пару вёдер воды и в дом, для готовки. Костян откопал в мусоре старый алюминиевый ковшик и слегка мятый тазик для бани.

Наконец, оставив Марину с Катей готовить ужин, собрались рядом с беседкой на свою первую тренировку. Яна, взяв в руку один из трофейных мечей, начала показывать нам основные стойки и какие удары и блоки из них можно сделать. Мы старательно за ней повторяли, пока Лёха со своим копьём стоял чуть в стороне. Убедившись, что мы выполняем движения хоть пока и медленно, но правильно, девушка переключилась на моего друга. Показательно, не спеша, наносила удары клинком, рассказывая, как от них защититься копьём и как можно контратаковать.

Девушка прохаживалась между нами, внимательно следя за тем, что и как мы делаем. Иногда подходила, поправляя движение. При этом рассказывала теорию. О том, какие ощущения должны быть в момент нанесения удара, как именно должен наш клинок соприкоснуться с другим, чтобы заблокировать встречную атаку. Рассказывала, что нам сначала надо освоить движения через их осознание, обучая тело двигаться правильно. Позже, после многочисленных повторений, подсознание возьмёт заботу о правильности движений на себя. Главное, сейчас обучить его, показав, как надо.

Сегодня мы не устраивали спаррингов. Пока только учились правильно держать оружие в руках. Учились правильно двигаться. Яна специально настаивала, чтобы мы не спешили, а двигались как можно медленнее, успевая прочувствовать, как сокращаются мышцы, как тело перетекает из одного положения в другое. Девушка сокрушалась, что времени у нас на тренировки не очень много. Говорила, что, когда её обучали в клане, они с утра до вечера повторяли одни и те же движения, пока они не начинали выходить автоматически. Подбадривала нас, сообщая, что следующим этапом будет нас учить правильно реагировать на действия противника. Когда тело запомнит движение, надо будет его обучить выбирать правильное в зависимости от поведения противника.

По моим ощущениям, на тренировку ушло часа три. Солнце уже начинало клониться к закату, когда Яна решила, что на сегодня достаточно. Вымотались мы неимоверно. Несмотря на то, что физических усилий на медленные движения уходило немного, повторение одних и тех же движений, стремление прочувствовать каждую мышцу в теле, ощутить, как они ведут себя при нанесении удара или постановке блока, — всё это очень сильно выматывало.

Пока мы занимались, Волчок каждые полчаса бегал подбрасывать топлива в баню. Когда он вернулся в очередной раз, сообщил, что Ленка зовёт всех в дом. Думаю, что если бы не это, Яна бы промучила нас до самой темноты.

Усталые, мы ввалились в дом. В помещении плыл умопомрачительный запах тушёного мяса с картошкой. Живот требовательно заурчал не только у меня. Но девушки обломали наши надежды на скорый ужин, заявив, что сначала всем надо искупаться. Переглянувшись с парнями, мы предоставили слабой половине человечества идти в баню первыми. Они тут же засуетились, подоставав из рюкзаков махровые полотенца, халаты, пузырьки с шампунями и прочие банные принадлежности. Оказывается, они всё это с собой таскали всё это время! И охота им было занимать место в рюкзаках?

Пока наши девушки отмывались и приводили себя в порядок, мы с парнями развалились на диванах и креслах, с надеждой поглядывая в сторону кухни, откуда доносился сводящий наши желудки с ума запах. Но стойко терпели, справедливо опасаясь возмездия, если решим поесть, не дожидаясь дам. Разговор не клеился. После тренировки устали настолько, что просто хотелось растечься в кресле лужицей и ни на что не реагировать.

Наконец дождались своей очереди. Девушки вышли, укутавшись в халаты и завернув волосы в полотенца, и погнали нас на помывку. В отличие от нас, они были бодры и веселы. Даже Катя чему-то улыбалась! С трудом заставив измученные тела двигаться, мы направились в баню. Для троих места там было более чем достаточно.

Не зря говорят, что русская баня может оказывать целительное воздействие. Если в первый раз, войдя в парилку, мы просто повалились на полки, как амёбы, то после остывания в предбаннике дошло дело и до веников. Тело оживало словно на глазах. Казалось, что вместе с потом и грязью из него уходит и вся усталость. После трёх заходов воспользовались найденными тут же куском мыла и жёсткой мочалкой. До скрипа оттерев кожу, ополоснулись тёплой водой прям из тазика.

Натягивать после такого на себя грязную одежду не хотелось. Но в отличие от девушек, мы не были столь предусмотрительны, нося в рюкзаках разве что сменное нижнее бельё с носками. Переглянувшись, решили, что нам особо нечего стесняться, да и момент для того, чтобы постирать верхнюю одежду, был очень уж подходящий. Так что мы, развесив в предбаннике мокрые штаны и футболки, вышли в том, что у кого нашлось. А нашлось удручающе мало. У нас с Лёхой были только семейные трусы, а Костя одел ещё какую-то майку, достав её откуда-то из недр своей поклажи. Выйдя в таком виде, мы, перешучиваясь, двинулись к дому.

Девушки за это время уже успели разложить на столе приготовленный ужин и сидели, весело посмеиваясь и перешучиваясь, с раскрасневшимися лицами. Когда мы вошли, они замолчали и, оглядев нас, чему-то захихикали. Катя, пряча за густой причёской лицо, старательно на нас не смотрела. Яна, бросив на меня взгляд, переглянулась с Мариной, и кончики её ушей покраснели. Ленка заявила:

— Явились, добры молодцы, — не скрывая ехидную улыбку, указала на стол: — Прошу к столу. Налетайте!

— О, это мы со всем желанием! — воскликнул Волчок, жадно оглядывая стол. — Как можно отказаться от такого.

Я сел за стол, поближе к Яне. Волчок занял место напротив рядом с Мариной. Костик, стеснительно поправляя очки, устроился с краю. Лена с Катей сидели с другого конца стола. А дальше наступил жор. По-другому я это назвать не могу. Мы просто наслаждались вкусной и горячей пищей. На разговоры отвлекаться не хотелось. И только когда тарелки почти опустели, стали раздаваться первые фразы и подколки.

Марина пыталась шутить над тем, как Лёха жадно ест, но тот почти не обращал на неё внимания, коротко отшучиваясь. Ленка же, ехидно улыбаясь, совсем засмущала Костю, рассуждая, что самый худой из нашей компании ест чуть ли не больше всех. Катя, изредка бросая на каждого из нас взгляды из-под упавшей на глаза чёлки, улыбалась и краснела. Яна, доев первой, положила мне голову на плечо, молча следя за разговором. Я, доедая, тоже молчал, наслаждаясь моментом. От насытившегося желудка по телу разливалось приятное тепло.

Перед тем как отправляться спать, успели немного поговорить и о планах на завтра. Решили, что во что бы то ни стало попробуем найти в лагере родителей Лены, Марины и моих родственников. Обсудили, что для начала постараемся разузнать как можно больше о порядках, царящих там, прежде чем решать, что делать дальше. Дружно согласились с тем, что если нам что-то не понравится, мы заберём родных и уйдём. В текущей обстановке вполне можно было организовать и свою общину, обустроившись в каком-нибудь заброшенном посёлке.

Когда стали решать, кто где устроится на ночь, Яна подняла голову, чуть отстранившись от меня. Под внимательным взглядом Маринки, опустив взгляд куда-то под стол, словно бросаясь в воду, произнесла:

— Мы с Артёмом займём летний домик.

В удивлении посмотрев на неё, я кивнул, заметив краем глаза одобрительный кивок Лёхиной девушки. Так, судя по их поведению, девушки успели что-то обсудить, пока нас не было, и прийти к решению. По ехидному подмигиванию Волчка понял, к чему всё идёт, не только я один. Спорить и развивать тему я не стал. Ни к чему.

Летний деревянный домик тоже пострадал от мародёров. Но было заметно, что кто-то тут успел немного прибраться. Пол был чистым, мусор выметен. На столешнице старинного комода ничего не лежало. Подготовилась, значит. Ну что ж, раз так.

Пока я молча расстилал на полу спальники рядом друг с другом и доставал, расставляя банки со светомохом, Яна в это время, отвернувшись от меня в сторону, сняла с головы полотенце и расчёсывала волосы. Когда я, закончив, выпрямился и развернулся к ней, она отложила расчёску и повернулась ко мне. Не поднимая взгляд от пола, она развела полы халата, позволяя ему соскользнуть с плеч.

Я стоял, любуясь открывшейся мне картиной. В зеленоватых отблесках светомоха её тело казалось мраморной статуей, выточенной неизвестным скульптором. Лишь алеющие кончики ушей, покрасневшие щёки и учащённое дыхание выдавали в ней живого человека.

— Солнышко, ты уверена? — спросил я, давая ей последний шанс передумать.

— Да, Артём, — произнесла она тихим голосом. — Я всё решила. Я люблю тебя и хочу быть с тобой. Полностью.

— Я тоже люблю тебя, Солнышко, — хрипло произнёс я, делая шаг вперёд.

____

От автора: Разочарованным читателям, напоминаю, что тега эротика у данного произведения нет. Извините, но это максимум для откровенных сцен который я могу себе позволить.

Глава 28. Лагерь

К утру наша с парнями одежда успела почти высохнуть. Мои джинсы были ещё слегка влажными, но одевать их уже было можно. От вчерашнего ужина ничего не осталось, так что пришлось нам ограничиться лишь кипятком для чая и сухомяткой. Ели за общим столом молча. Лёха, встретив меня утром, попытался пошутить на тему ниже пояса, но, напоровшись на мой злой взгляд, передумал. Костик, прихлёбывая из щербатой кружки чай, что-то писал в своей неизменной тетради. Марина, видя необычно присмиревшего Лёху, пыталась того растормошить. Яна сидела рядом со мной, придвинувшись как можно ближе и не поднимая взгляда. Ленка поглядывала на неё, чему-то улыбаясь. Даже Катя немного оттаяла и посматривала на всех нас с интересом.

Открыв поутру глаза и ощутив прижимающуюся ко мне усталую, но довольную Яну, я испытал мирное удовлетворение и красоту момента. Хотелось, чтобы этот момент никогда не заканчивался. В груди зародилась волна нежности к своей девушке. Хотелось прижать её покрепче и никогда никуда не отпускать. Медленно поглаживая её по спине, я размышлял о том, как же мне повезло встретиться с ней. Как же повезло, что она именно на меня обратила своё внимание. Неужели и мне, старому цинику и неудачнику, достался свой кусочек счастья? Ради такого не жалко было и умереть.

От моих поглаживаний Яна тоже проснулась, но не спешила это показывать. Понял я это по её изменившемуся дыханию и начавшему краснеть кончику уха, выглядывающему из-за густых волос. Девушка, вспомнив о том, что вытворяла этой ночью, застеснялась и не знала, как теперь себя вести со мной. Не останавливая свои действия, я прошептал:

— Я люблю тебя, Солнышко, — с высоты своего опыта я знал, что никогда не бывает лишним повторять такие слова своей девушке.

Яна резко подняла голову и уставилась в моё лицо внимательным взглядом.

— Я... — неуверенно начала она. — Тебе понравилось?

Это было настолько мило, что я не выдержал. Улыбнувшись во все зубы, схватил её в охапку, полностью перемещая себе на грудь так резко, что от неожиданности она даже чуть взвизгнула.

— Конечно, как мне могло не понравиться? Что за глупости в твоей милой головке? — с возмущением сказал я. — Запомни, Солнце, ты мне не просто нравишься. Я обожаю тебя!

— Не говори так, ты меня смущаешь, — задёргалась девушка, вновь пытаясь скрыть от меня своё лицо.

Не дав ей выполнить её коварный план, я поймал её губы своими и поцеловал. Она сразу же успокоилась, с удовольствием мне отвечая.

— Спасибо тебе за то, что ты у меня есть! — прошептал я ей на ушко.

Этим я её окончательно смутил, и она, наконец вырвавшись из моих объятий, подхватила валявшийся на полу халат. Пока я поднимался вслед за ней, она успела накинуть одежду и выскользнуть на улицу. Я неспешно собрался, свернул спальники, убрал следы нашей бурной ночёвки и двинулся в сторону общего дома.

Пока шёл, как раз и встретил жизнерадостного Волчка с его неудачными подколками. Мой внутренний сорокалетний циник говорил, что джентльменам неуместно обсуждать подобные вещи, поэтому и осадил его.

Яна уже сидела за столом, обнимая двумя руками кружку с горячим чаем. Маринка поглядывала на неё с отчётливым любопытством. Когда я вошёл, моя девушка даже не посмотрела в мою сторону, продолжая отгораживаться от мира густыми длинными волосами, пряча за ними своё лицо. Но когда я молча сел рядом, она тут же подвинулась ближе, вжимаясь мне в бок, словно ища защиты. Мне всё было ясно. Видимо, вчера именно Маринка была основным инициатором Яниного решения, и теперь она сгорала от нетерпения узнать, как всё прошло. Моя девушка же не спешила делиться столь интимными подробностями, тем более при всех. Только вот по опыту я знал, что всё время у неё отмалчиваться не выйдет. Маринка обязательно подгадает момент, чтобы насесть на Яну с вопросами. Что ж, вмешиваться я не собирался. Это женские дела, и мужчине точно в них лезть не следует.

Завтрак подходил к концу, когда Костян неожиданно отвлёкся от своих записей и, уставившись на нас поверх очков, выдал:

— А ведь сегодня первое мая! День трудящихся!

Он смотрел на нас, ожидая непонятно какой реакции. Мы в удивлении переглянулись. Первым отошёл от неожиданности Волчок:

— Предлагаешь устроить демонстрацию? Или, может, надо субботник провести? — с ухмылкой произнёс он.

Костян смутился, отводя взгляд. Остальные весело засмеялись над незамысловатой шуткой. Парень, видя нашу реакцию, тоже начал посмеиваться. Мы веселились, и это было отличным завершением проведённого здесь времени. Лена перестала думать о прошлом, с надеждой смотрела в будущее, с нетерпением ожидая встречи с родными. Катя веселилась вместе с нами, постепенно забывая случившееся с ней. Я просто наслаждался приятными моментами. Жизнь продолжалась.

После завтрака не спеша собрались и выдвинулись в дальнейший путь. Сегодня к обеду, по нашему плану, мы должны были достичь цели — лагеря военных. В дороге почти не общались. Головы у всех были заняты. Не знаю, о чём думали остальные, видимо, тоже строили планы на то, что будет, когда мы придём. Лично я представлял, как найду родных и представлю им Яну. Как отреагирует Даша на нашу встречу. Ещё немного, и мы наконец узнаем судьбу родственников.

Видимо, из-за того, что шли тихо, успели вовремя отреагировать. Яна, резко остановившись, подняла руку. Все замерли, прислушиваясь. Из-за густой растительности дорогу было видно не больше чем на тридцать метров вперёд. В этот момент там и показались люди в форме. Сначала мы увидели двоих, у одного в руках копьё, которое, как только он нас заметил, он перехватил поудобнее. Второй же вскинул арбалет, направляя на нас наконечник болта. Тут же позади них раздалась команда:

— Отставить! Не стрелять без команды.

Из-за спин парочки показался обладатель голоса. Как и они, облачённый в военную форму, он был заметно старше своих подчинённых. За поясом офицерского ремня висел прямой меч. С другой стороны охотничий нож. Через плечо перекинут кожаный планшет. Он цепким взглядом окинул нашу команду, выходя чуть вперёд, но предусмотрительно не перегораживая сектор обстрела арбалетчику. За ним показались и другие солдаты. Глаз резало несоответствие современной военной формы и средневекового оружия. Вооружены все были на славу. Копья, пара луков, мечи и арбалеты. Даже деревянные щиты были у некоторых.

— Кто такие? Куда идёте? — спросил их командир.

Я, вешая свой меч обратно на пояс (и когда только успел за него схватиться? Сам не заметил), сделал шаг вперёд и произнёс:

— Из Политехнического. Ищем родственников. Нам сообщили, что они у вас.

Солдаты чуть расслабились, приопуская нацеленное на нас оружие. Офицер кивнул и сказал:

— Возможно, и у нас. В лагере сейчас много гражданских. Может, кого-то и отыщите. Кто сообщил?

— Саныч из детского сада. Там, где баптисты обосновались, — ответил я, не скрывая правды.

— Саныч, значит, знаю такого. Как там Михайловна? Готовит всё так же восхитительно?

— Не знаю насчёт Михайловны, — раскусил я банальную проверку. — Нас кормила Ивановна.

Он усмехнулся, окончательно успокаиваясь, и махнул солдатам, которые опустили оружие совсем. Пока вёлся разговор, наши отряды внимательно осматривали друг друга. Не скажу за остальных, а я подмечал интересные детали. Если первых вышедших солдат можно было принять за срочников по возрасту, то вот остальные сильно отличались. Были в их компании люди и гораздо старше офицера. Значит, этот отряд сборный и в него привлекали народ из гражданских. Экипировка у них тоже была довольно интересная. Современная форма и вещмешки за плечами не выделялись чем-то особенным. Зато вооружение по большей части хоть и явный самодел, но сделано качественно. Видно, что уделяют этому особое внимание. Меч офицера был словно из музея. Короткий прямой гладиус (вроде так похожие называют) висел в поясных ножнах. Научились делать и такое? Или разграбили какую-нибудь историческую экспозицию? Интересно.

— Значит так. Мы вас проводить не сможем, у нашего отряда есть свои задачи от командования. Но и идти вам осталось не так чтобы и далеко, — продолжил командир. — Всё время прямо по этой дороге и упрётесь в ограждение лагеря. Идите вдоль него направо, КПП точно не пропустите. К колючке ближе чем на десять шагов не приближайтесь — заминировано. Порох, конечно, перестал работать, но мало ли что. На КПП вам скажут, что делать дальше. Вопросы?

— Никак нет, — отрапортовал я по армейской привычке.

Рука сама собой потянулась козырнуть, но я вовремя себя одёрнул. Как же, оказывается, въелись в подсознание рефлексы, которым обучали в далёкие времена моей прошлой жизни. Офицер, заметив мою реакцию, прищурился:

— Служил? Что-то ты молод больно для военной службы...

Что ответить на это, я не знал. Это тело точно не проходило армейскую службу. Поэтому просто промолчал. Командир, не дождавшись ответа, скомандовал:

— Ладно, времени мало. Маршрут я вам обрисовал, шуруйте. Нам тоже сегодня ещё много пройти нужно.

И двинулся мимо нашей команды в ту сторону, откуда мы пришли. Его отряд потянулся за ним. Я оглянулся на товарищей и тоже решил, что стоять на месте не стоит. Мотнул головой, указывая направление, и пошагал. Ребята двинулись за мной.

Наши небольшие отряды прошли мимо друг друга, внимательно осматривая оппонентов. Когда отошли на достаточное расстояние, Костян заявил:

— Обратили внимание на их оружие? Явно централизованно производят. Очень уж однотипное.

— Да, — согласился я. — Видимо, в лагере есть свои мастерские.

Так, переговариваясь и обсуждая прошедшую встречу, мы двигались ещё около получаса, когда из-за деревьев показалось открытое пространство. Не став выходить на него, мы внимательно оглядели открывшуюся нам картинку.

Пространство около сотни метров было старательно очищено от высокой растительности. Ни одного дерева или кустарника. Но видно было, что они так когда-то росли: тут и там торчали невыкорчеванные пеньки. Сразу за ним начинался забор. Сразу становилось понятно, куда ушли срубленные деревья. Заграждение состояло из брёвен и заточенных кольев, торчащих во все стороны. Всё это было сверху густо укутано колючей проволокой. Высота забора была не очень большой, где-то в рост человека, но по верху шла всё так же колючка, не давая шансов его перелезть без потерь.

В шагах в десяти от заграждения была протоптана дорожка. Она отделялась от той, по которой пришли мы, и шла в обе стороны вдоль забора. Основная же наша дорога была перегорожена этим забором. Видимо, военные решили, что им не нужен проход в лагерь в этом месте.

За забором картина была ещё интереснее. Видимо, мы вышли к той части лагеря, которую отдали под подсобное хозяйство. Перекопанная земля, разбитая на ровные ряды. И в этой земле ковырялись люди. Мужчины, женщины и даже подростки. Большинство было в обычной гражданской одежде. Но присутствовали люди в военной форме с оружием. На первый взгляд было непонятно, то ли они охраняют рабочих, то ли наоборот следят, чтобы те выполняли свою работу.

— У них тут рабство, что ли? — тоже обратил на это внимание Волчок.

— Не похоже, — возразил Костя. — Солдаты больше смотрят в сторону леса, чем на работяг.

— Скорее всего, просто охрана, — согласился я. — Мало ли что из леса вылезти может.

— Мне это всё равно не нравится, — остался при своём мнении Лёха.

Обернувшись, оглядел нашу группу. Все смотрели на происходящее с лёгким прищуром, словно решая что-то для себя. Видно было, что ситуация волнует не только моего друга. Надо было принимать решение.

— Предлагаю не выходить на открытую местность, чтобы нас не заметили раньше времени. Пойдём направо за деревьями, параллельно открытому участку. Заодно посмотрим ещё внимательнее, что у них и как, — высказал я свою мысль.

— А смысл? Нам хочешь не хочешь в лагерь заходить придётся, — возразила Лена. — Там мои родители, и пока я не узнаю, что с ними, отсюда не уйду.

Немного посовещавшись, решили всё-таки идти в открытую. Наша группа вышла из-под прикрытия деревьев на открытое пространство и свернула на протоптанную тропинку вдоль забора. Как только мы появились, вооружённые охранники отреагировали сразу же, нацелив на нас арбалеты. Но, видя, что мы просто медленно идём и не предпринимаем подозрительных действий, успокоились. Пока мы шли мимо, они провожали нас взглядами, до конца не доверяя.

До КПП шли ещё около получаса, старательно заглядывая за забор и пытаясь определить, что там и как. Лагерь был огромным. После сельхозугодий мы увидели склады. Стройматериалы. Брёвна в кучах, какие-то доски, кирпичи. Видно было, что в лагерь стаскивали со всей округи всё, что плохо лежит.

Потом нам открылся вид на жилую часть — ровные ряды больших серых палаток, между которыми сновал народ. На нас внимание, конечно, обращали тоже, но особого ажиотажа наш отряд не вызывал. Все продолжали заниматься своими делами. Ну и, конечно, везде вдоль забора вооружённые военные. Значит, всё-таки охрана. Они стояли в прямой видимости друг друга, внимательно провожая нашу команду взглядами. У всех за спиной копьё и арбалет в руках. Стало быть, производство налажено хорошо, если хватает оснастить всю охрану однотипной экипировкой.

Пока шли, нас сопровождали звуки живущего лагеря. Кто-то с кем-то перекрикивался, где-то слышались отрывистые команды. Хор голосов, отвечающих что-то, что невозможно было разобрать. Узнаваемые звуки для того, кто знаком со строевой подготовкой. Видно было, что все заняты делом. Не заметно было ни апатии, что была у нас в общаге, ни налёта анархии, что мы встретили у баптистов.

Через некоторое время самодельный деревянный забор сменился основательным бетонным. Плиты были не новыми, но аккуратно побеленными. По их верхнему краю всё так же струилась колючая проволока. Видимо, мы достигли основной территории военной части, которую расширили уже после начала Слияния. За забором виднелись более основательные здания. Казалось, что Слияние совсем на них не повлияло, но, присмотревшись, становилось понятно, что просто вовремя всё ремонтировалось. Посторонняя растительность безжалостно вырубалась, трещины в стенах заштукатуривались. Военные старались поддерживать у себя порядок как до Слияния.

На КПП нас, естественно, внутрь лагеря пускать сразу никто не стал. Заставили ждать, пока гонец приведёт старшего. Один из солдат, тот, что помоложе, метнулся и через минут десять привёл прапорщика. Тот оглядел наш отряд, расспросил, кто мы, откуда, зачем пришли. Выслушав ответы, приказал ждать дальше и опять ушёл. Наверно, докладывать командирам лагеря. Военные порядки чувствовались тут во всём. Наверно, в условиях апокалипсиса этот подход себя оправдывал. Но лично я совсем не горел желанием ходить строем. Ладно, сначала выясним, что с родными, а потом будем решать.

Вернулся прапорщик лишь спустя полчаса, в сопровождении отряда из шести вооружённых человек. Нас наконец пропустили через КПП и повели вглубь военной части. Пришли мы, судя по всему, на плац перед зданием, в котором размещалось командование. На его ступенях нас уже ждали несколько человек в офицерской форме. Главным среди них был упитанный военный с полковничьими звёздами на погонах. Окружали его один подполковник, двое майоров и немолодая уже женщина в медицинском халате.

Нас построили в ряд перед встречающими. Полковник оглядел нашу группу внимательным взглядом, прокашлялся и начал говорить:

— Добро пожаловать в наш лагерь временного пребывания. Мне доложили, кто вы, откуда идёте и что вы разыскиваете своих родственников, — во время своей речи командир внимательно вглядывался в наши лица. — Вы должны понимать, что обстановка совсем не располагает к излишнему доверию. Сектанты, банды мародёров, всякие маргинальные элементы — мусора сейчас хватает. Мы, как ответственные за гражданское население города, проживающее на вверенной нам территории, должны внимательно отслеживать и не допускать проникновение подобных личностей в наш лагерь.

Мы стояли, слушали его слова, и я начинал понимать, к чему он ведёт. Сейчас, скорее всего, будет один из худших вариантов встречи. Хорошо, что мы успели договориться и обсудить всё заранее. Между тем полковник продолжал, подтверждая мои мысли.

— Поэтому сейчас вы сдадите оружие, — он поднял руку, как бы пресекая возможные возражения. — Его вам вернут позже, мы не грабители. Так вот, сдадите оружие и проследуете за офицерами. Они поговорят с каждым из вас. По результатам беседы будем решать, что с вами делать дальше. Вопросы?

— Когда мы сможем увидеть родных? — выкрикнула Маринка, на что Ленка согласно кивнула.

— Как только вас проверят, майор Синицын проверит по численным спискам лагерей ваших родственников, — ответил полковник. — Если они у нас в лагере, вы с ними встретитесь. Ещё вопросы?

Вопросов больше не было. Мы потянулись вслед за командованием внутрь здания. Сразу за входом оказалось что-то типа вертушки, которую охраняла пара солдат с арбалетами. Сдали под опись оружие. Рюкзаки тоже забрали. Потом отвели в длинный коридор, вдоль одной из стен которого располагалась лавочка, на которую нас и усадили. Сопровождающие солдаты встали по краям коридора, двое встали перед дверью в кабинет, за которой скрылись офицеры. Начали заводить по одному. Как негласный командир нашего отряда я решил идти на допрос первым. Как только из-за двери послышалась команда, успокаивающе положил Яне руку на плечо, встал, оглянулся на друзей и пошёл беседовать.

Начиналось стандартно. Имя, фамилия, прописка. Потом спросили, где был, когда началось Слияние. Прям так и сказали — Слияние. «Значит, они в курсе», — промелькнула мысль. Стараясь не показать, что мне знакомо это название, переспросил:

— Слияние?

На что получил уточнение, мол когда всё началось. Рассказывать старался правду, не скрывая основных событий. Община в общаге при институте. Вылазки на охоту. Нападение фенриров. Поход к дому родителей. Как узнал о военном лагере. Что встречали по дороге. Каких монстров видели. Про общину баптистов. Спросили и про то, есть ли в отряде пробуждённые. Свою способность я раскрывать не хотел раньше времени, поэтому заранее договорился с ребятами, что будем по максимуму скрывать эти моменты. Сошлись на том, что расскажем про способность Марины, она заявила, что ей скрывать нечего. Лёха поддержал свою девушку и тоже сказал, что не будет молчать про своё берсеркерство. Про Яну решили соврать, что её способностью являются возникающие из ниоткуда кинжалы. Именно обо всём этом я и рассказал.

Про других членов нашего отряда тоже спрашивали. Рассказывал про то, что знал и о чём не договаривались молчать. Все мои ответы скрупулёзно записывались. На меня завели целое дело, в отдельной папочке. Допрос длился около часа. После чего меня через другую дверь отвели в соседнее помещение и приказали ждать. В комнате, кроме длинной лавочки и стола, ничего не было. Когда за моей спиной закрывалась дверь, отчётливо послышался щелчок замка. Не доверяют. Блин, если на каждого они будут тратить столько же времени, сколько на меня, — до темноты я отсюда точно не выйду. Интересно, хоть кормить нас собираются?

Спустя время в дверях появилась Яна. Увидев меня, она тут же бросилась ко мне. Я поднялся ей навстречу, обнимая свою девушку.

— Они... я всё... — не давая ей сказать то, что она хотела, я прижал палец к её губам.

Потом указал на свои уши. Намекнул на то, что нас могут слушать. Я не был в этом уверен, но перестраховаться точно лишним не будет. Девушка меня поняла, кивнув в ответ. Сели с ней рядом, обнявшись и ожидая остальных. Следующим в дверях возник Лёха. Увидев нас, тоже поспешил высказаться:

— Щука, Слияние... — но, обратив внимание на мой характерный жест, тут же заткнулся и кивнул.

После него к нам присоединилась Марина. Волчок сразу же встал ей навстречу, обнимая и что-то шепча на ухо. Потом вошли сразу Лена и Катя. Оказалось, что Екатерина не хотела разлучаться со своей опекуншей ни на миг. Надо отдать должное местному начальству, оно в этом вопросе пошло девушке навстречу.

Последним, конечно, был Костя. После его прихода мы ещё какое-то время провели взаперти, прежде чем один из допрашивавших нас вояк распахнул дверь и сказал:

— Так, ваших родственников по бумагам нашли. Щукины, Васильевы и Лебедевы размещены в палаточном лагере вместе с остальными гражданскими, — и, глядя на наши повеселевшие лица, продолжил: — Вас сейчас к ним сопроводят. Но палатки, где они проживают, уже укомплектованы. Лишних мест в них нет. Полковник Кравченко распорядился выделить вашей группе отдельную палатку. Если захотите, потом поменяетесь с кем-то местами. Сейчас уже поздно, и никто эти вопросы решать не будет. Вопросы?

Глава 29. Родные

Майор Синицын, а я так понял, что это был именно он, рассказал нам также и о порядках, царящих в лагере, ну и обломал напоследок. Оказывается, полковник распорядился разместить нас на ночь тут. Мол, до отбоя всё равно не успеем родных навестить, нечего тут дисциплину ночными встречами расхолаживать. Кормить нас сегодня тоже не будут, в столовой на наш отряд ничего не готовили. Хоть рюкзаки с запасами вернули, и то ладно. Голодными не останемся.

Поведал он нам об основном принципе, царящем в лагере: кто не работает, тот не ест. Хочешь получать довольствие? Работай на благо общества. Работа найдётся на любой вкус, много её и разнообразной. Хочешь — вступай в ряды военнослужащих. Компетентные люди займутся твоей подготовкой: научат ходить строем и подтянут физуху. Тебя, вместе с такими же новобранцами, под командованием офицеров будут отправлять на охоту или разведку территорий.

Не хочешь в военные — пожалуйста, есть много работы в подсобном хозяйстве: весна в самом разгаре, надо перекапывать огороды, сажать картошку и прочее. Всё то, что обеспечит дальнейшее выживание лагеря. Не лежит душа к этому? В лагере чуть ли не постоянная стройка идёт, там тоже нужны рабочие руки. Есть педагогическое образование? У них тут организованы даже школы и сады для младших жителей, и воспитателей с учителями на всех не хватает. Есть инженерное образование или умеешь работать руками? Вперёд — многочисленные мастерские примут с удовольствием. Востребованы буквально все. И медики, и учёные, и простые работяги. Вообще ничего не умеешь? Ну что ж, будешь разнорабочим. В любом случае вопроса с тем, как заработать на паёк, не будет.

Конечно, Слияние тоже внесло свои коррективы в выбор направления трудовой деятельности. Тем же электрикам, например, или водителям пришлось забыть о том, что они когда-то умели раньше. И если шофёр ещё как-то мог переучиться на управление гужевым транспортом, то электрику точно приходилось менять профессию. Но с другой стороны, в лагере по распоряжению командира части была собрана отдельная группа, которая занималась изучением пробуждённых и их способностей. К ним в обязательном порядке следовало явиться для обследования тем из нас, о чьих способностях было заявлено.

Порядки, царившие в лагере, чем-то напоминали коммунизм. Во всяком случае, одно из известнейших его определений: от каждого по способностям, каждому по потребностям. Те же дети и другое «нетрудоспособное» население едой и ночлегом были обеспечены в любом случае. Но даже несмотря на это, им тоже приходилось работать. Те же дети после школы выполняли посильную работу по уборке территории, бегали курьерами... мало ли что можно найти, что может сделать ребёнок? Сильно их, конечно, не нагружали, но занятие старались найти. Старики тоже приносили пользу — кто мог, работали на кухне. Другие занимались бумагами в штабе. Да, бюрократия тут была не меньше, чем при том же Советском Союзе.

Майор предупредил, что если мы собираемся остаться в лагере, то нам тоже придётся работать. Завтра нашему отряду выделят палатку и дадут два дня на обустройство. Чтобы мы успели определиться с тем, какую пользу сможем приносить. И если завтра нам ещё выдадут пайки, то на второй день нам ничего больше не полагалось. До тех пор, пока мы не найдём себе работу и нас не поставят в табели на довольствие.

Оружие нам вернули вместе с рюкзаками, но Синицын особо отметил, чтобы не вздумали им воспользоваться. Любые драки были строго запрещены. Лагерь жил почти по законам военного времени. За убийство могли казнить на месте. Без суда и следствия. Воровство и прочие «мелкие» преступления карались изгнанием из лагеря. Дисциплину командование старалось поддерживать в обязательном порядке.

На вопросы, которые неизбежно у нас возникли, офицер отвечать не стал. Сказал лишь, что сейчас озвучивает только общую информацию. Завтра утром нас ждёт вводная лекция, где нам всё объяснят подробнее. В его обязанности такое не входит. Сейчас же нас отведут туда, где нам предстоит провести ночь.

Всё так же, под конвоем из вооружённых солдат, нас отвели в соседнее здание. Тут, видимо, располагалась казарма. Большое, трёхэтажное строение. На каждом этаже что-то типа вестибюля, слева и справа от него были жилые помещения. Как я понял, выходило по две роты на этаж. И если первые два этажа были заняты — возле дверей стояли на вытяжку дежурные, то третий полностью пустовал. Для нас выделили левое помещение. Дверей, кроме как ведущих на лестничный проём, не было. Небольшой коридор, из которого вели проходы в душевую, туалет и какие-то подсобные помещения. В конце коридора огромная комната, заставленная рядами кроватей. Обычные металлические кровати с панцирной сеткой — аж ностальгия пробила. Ни матрасов, ни постельного белья. Сказав нам устраиваться, Синицын нас покинул. В вестибюле перед коридором остались дежурить двое солдат.

Побросав вещи кто куда, мы переглянулись. Первым высказался Волчок:

— Вот не думал, что загремлю в армейку. А ведь вовремя все зачёты сдавал! — пошутил он, вызвав наши улыбки.

— Да, строго у них тут всё, — произнёс Костян и вспомнил слова майора: — Кто не работает, тот не ест!

— Жаль, с родителями увидеться не получилось, — произнесла Марина.

Лена кивнула, соглашаясь с подругой. Я осмотрел нашу команду и произнёс:

— Не знаю как вы, а у меня строем ходить что-то нет желания. Понимаю, конечно, дисциплина и всё такое, это гораздо лучше того, что было в общаге. Но... — замолчал я, пытаясь подобрать слова, но Лёха меня перебил.

— Думаешь, нам охота? Я не для того в Политехнический поступал!

— Давайте пока не будем бузить? — сделала шаг вперёд Ленка. — Лично я хочу сначала найти родителей.

— Я тоже, — согласилась с ней Маринка.

Катя, как всегда, молчала. Просто переводила свой взгляд с одного говорящего на другого. Костик задумчиво поправил очки и сказал, не обращаясь ни к кому конкретно:

— Они знают про Слияние. Откуда?

Мы дружно посмотрели на Яну. Её никто не обвинял, но девушка смутилась, делая шаг ближе ко мне. Я поспешил развеять сомнения группы:

— Меня тоже про него спросили. Они о нём знали до допроса Яны, так что это точно не она.

— Значит, у них есть кто-то ещё из того мира, — задумчиво резюмировал Костя.

Мы ещё какое-то время обсуждали обстановку и то, как будем искать родственников. По молчаливому соглашению опасных тем больше не поднимали. Решение, оставаться тут или нет, отложили до завтра.

Потом отправили девушек мыться первыми. Казарма была стандартной, рассчитанной на сугубо мужское население, поэтому душевые и туалеты тут были общими. Пока они приводили себя в порядок, мы занялись готовкой нехитрого ужина. Макарошки с тушёнкой вместо фарша «по-флотски» и горячий чай. На большее сил не было.

Спальники расстелили прям поверх сеток на кроватях. Я свою пододвинул поближе к кровати Яны. Лёха устроился рядом с Маринкой. Остальные легли по отдельности. Непривычно было засыпать, не ощущая на своём плече головы любимой девушки, но обстановка не располагала к романтике.

Утром нас разбудил окрик, от которого я свалился с кровати, запутавшись в спальнике. Грёбаные армейские привычки, сильно въелись в сознание!

— Подъём!

Майор Синицын стоял в проходе и ехидно улыбался, смотря на нашу реакцию. Он отлично видел, что мы люди сугубо гражданские, но это не мешало ему с военной прямотой над нами издеваться.

— Собирайтесь! Через полчаса выдвигаемся на вводную лекцию, — скомандовал он и, развернувшись, вышел из казармы.

Мы, как варёные черепахи, начали собирать вещи и потянулись к умывальникам. Через обещанные полчаса офицер снова появился на входе, оглядел нас и отдал приказ:

— Выходим!

На этот раз мы вернулись в то же здание, где вчера проходил наш допрос. Нас отвели в помещение, похожее на актовый зал, и заставили сесть в первом ряду. Прямо перед нами возвышался помост, на котором стоял накрытый кумачовой скатертью длинный стол. Перед ним — деревянная кафедра. Как только мы заняли свои места, на сцену вышел старичок в гражданском костюме-тройке. Встав за кафедру, он оглядел нас, поправил галстук, прокашлялся и начал говорить:

— Слияние. Именно так называется то, что происходит вокруг. Возможно, вы слышали что-нибудь о теории множества миров или что-то подобное. Всё именно так и обстоит. Помимо нашего есть и другие миры. Не планеты в космосе, а именно «параллельные» или «перпендикулярные» миры. Они, так же как звёзды и галактики, плавают в... назовём это «пространством». На самом деле к обычной трёхмерной Евклидовой геометрии оно не имеет никакого отношения...

И сухонький старичок, постоянно сбиваясь на пространные рассуждения, поведал нам о том, что мы и так знали. Про Слияние, про прорастание миров друг в друга. Упомянул и про то, что наш мир переживает Слияние не в первый раз.

— В легендах, дошедших до нас, встречается упоминание кентавров, псоглавцев, дриад и прочих существ. Это всё гости из того мира, который сейчас столкнулся с нашим, — продолжал рассказ лектор. — Драконы, ведьмы, домовые и лешие — это те, кто продержались после прошлого Слияния дольше всех. Со временем таких проявлений иномирного становилось всё меньше. Святая инквизиция приложила все силы для истребления этих проявлений. Постепенно магия, остававшаяся в нашем мире, кончалась. Её стало не хватать для жизни магических существ. К девятнадцатому и двадцатому веку уже не осталось ни русалок, ни кикимор, ни прочей «нечисти», которая пришла к нам из другого мира.

— Но, как нам известно, природа любит цикличность. Не исключение и неизвестная нам межмировая механика. Мы с вами столкнулись с повторным Слиянием. Наши миры вновь сходятся, привнося друг в друга свои части. Обмениваясь флорой, фауной и территориями. Мы с вами стали свидетелями, несомненно, увлекательного явления. В наш мир вновь пришла так называемая магия, — продолжал он, и его глаза постепенно загорались фанатичным светом увлекающегося человека. — Мы с группой товарищей-учёных считаем, что магия — это неизвестный вид энергии, который изначально в нашем мире не встречается. Энергия эта может влиять на окружающую реальность. Перетекать в материю и обратно. Это открывает поразительные перспективы...

— Достаточно, профессор, — прервал разошедшегося учёного голос Синицына из зала.

— Да, спасибо, что-то я увлёкся, — взял старичок себя в руки. — Может, есть какие-нибудь вопросы по материалу?

— Откуда это всё стало известно? — выкрикнул Костик, задавая самый насущный вопрос.

— Скажем так, — медленно произнёс профессор, бросая взгляды за наши спины, где сидел майор, — это достоверная информация, из источников, не подлежащих сомнению. Большего, к сожалению, раскрыть не могу. Хотите знать больше — записывайтесь в нашу исследовательскую группу. Если вашу заявку одобрят... Нам нужны думающие молодые люди.

— Профессор, — обратилась к лектору Ленка, — а долго будет продолжаться это... Слияние?

— На этот вопрос ответить непросто. Мы ещё изучаем всё связанное со Слиянием, информации крайне мало. Достоверно известно пока только одно. Мир уже прежним не станет. К нам оттуда проникло уже довольно много всего... В прошлый раз ушло не меньше двух тысяч лет, чтобы нивелировать последствия предыдущего такого события. Не думаю, что в этот раз удастся справиться быстрее. Ещё, пожалуй, могу сказать, что Слияние ещё даже не достигло своего пика. Это нам тоже достоверно известно. У нас есть признаки, по которым мы можем определить перигей — точку наибольшего пересечения наших миров.

Синицын, сидящий за нами, прокашлялся. Старичок его понял верно, прервав свои пространные рассуждения, и посмотрел на нас в ожидании новых вопросов. Мы переглядывались, словно мысленно общаясь. Надо было ещё что-нибудь спросить. Не надо было показывать, что мы были в курсе большей части сообщённой нам информации. Подходящий вопрос нашёл Лёха:

— А пробуждённые? Способности и всё такое... — выкрикнул он.

— Хороший вопрос, — одобрительно кивнул профессор. — Возможно, вы заметили, что так называемые способности проявляются не у всех. По нашим наблюдениям, только десятая часть подоп... граждан показывает что-то необычное. Этому есть научное объяснение. Генетика. Все «пробудившиеся» являются потомками тех, кто пришёл в наш мир из другого при прошлом Слиянии. Как только магическая энергия начала проникать к нам оттуда, их «способности» пробудились. Сами того не зная, большинство людей подобрало верный термин для этого явления.

Убедившись, что новых вопросов не последует, старичок-профессор освободил место за кафедрой для следующего лектора. На этот раз выступающий был из военных. Две звезды на его погонах говорили, что перед нами целый подполковник. Мой взгляд отметил характерные черты лица и поведения, говорящие знающему, что это так называемый «политрук». Несмотря на то, что такая должность в армии нашей страны давно уже именовалась по-другому, обязанности у него были те же. Боевая и политическая подготовка.

С характерными армейскими оборотами, постоянно вытирая платочком потеющий лоб, офицер озвучил нам почти всё то же, о чём говорил вечером майор Синицын. Долго говорил о необходимости соблюдать дисциплину в условиях текущего кризиса. Агитировал приложить все силы на благо проживающих на территории части гражданских. Растекался мыслью по дереву не меньше часа.

Мы сидели и слушали его молча. Мои мысли больше занимало другое. Когда нас наконец отведут на встречу с родственниками? Почему нельзя было всю эту говорильню провести потом? Видимо, это волновало не только меня. Как только подполковник сделал в своей речи паузу, жадно опустошая стоящий на кафедре стакан воды, Маринка поспешила задать вопрос:

— Когда мы увидим родных?

Офицер поперхнулся, бросил на неё злой взгляд и ответил:

— Сейчас это невозможно. Все гражданские направлены на общественно полезные работы. Не нужно их отвлекать. Вечером, в специально отведённое для отдыха время, вас отведут к вашим семьям.

Лично мне эта ситуация нравилась всё меньше и меньше. Как будто специально нам не давали общаться с кем-то кроме ограниченного круга лиц. Взяли под плотную опеку. Всё больше в голове возникало мыслей о том, что не всё тут так радужно, как нам рисуют. Иначе к чему все эти задержки?

Марина тоже была расстроена таким ответом. На её глазах начали наворачиваться слёзы. Лёха успокаивающе приобнял девушку и что-то зашептал ей на ухо. Ленка что-то недовольно ворчала себе под нос. Я расслышал только «развели тут бюрократию», остальное потонуло в шуме ёрзания по креслам. Мы оглядывались, переваривая свалившуюся на нас новую информацию. Костян выкрикнул другой волнующий вопрос:

— А кормить нас вообще не собираются? Обещали вроде пайки сегодня выдать.

Подполковник, глянув на механические часы на своём запястье, произнёс:

— По плану, после брифинга, у вас дальше час на принятие пищи. Вам выдадут сухпаёк. Потом медобследование. После этого заселение на место постоянной дислокации. Когда разместитесь, к вам приведут ваших родственников. До отбоя сможете пообщаться. Ещё вопросы?

Больше вопросов задавать никто не стал. Мы лишь с хмурыми лицами молча переглядывались. Сложившаяся ситуация не понравилась никому. Между тем офицер продолжил свою агитацию. По-другому воспринимать его слова было нельзя. Он сильно упирал на то, что в такой трудный момент надо проявить гражданскую сознательность. Рассказывал о преференциях, положенных тем, кто вызвался нести военную службу. В общем, всячески склонял нас к решению вступить в ряды вооружённых сил.

Его речь длилась до самого обеда. Смысл его выступления я перестал улавливать задолго до его окончания. Молча пялился на пустой стол, накрытый красной скатертью и стоящий за его спиной. В голове блуждали нерадостные мысли. Постепенно начинал склоняться к тому, чтобы забрать отсюда своих и уходить. Без разницы куда, но подальше от этой муштры и дисциплины. Остальные тоже сидели с отсутствующим выражением на лицах. Катя склонила голову, спрятав глаза в распущенных волосах. Яна, сидевшая рядом, судорожно вцепилась мне в руку, словно боясь потерять. Волчок обнимал за плечи Маринку, молчаливо поддерживая свою девушку. Лена всё время хмурилась и периодически что-то ворчала себе под нос. Только Костян со своей неизменной тетрадью что-то в ней черкал, словно конспектируя слова подполковника. Но с тем же успехом он мог писать и что-то другое. Во время пути наш ботаник использовал любую свободную минуту, чтобы дополнить свои записи.

Наконец вводная лекция закончилась. Всё так же, под конвоем, нас отвели в пустовавший кабинет на обед. Двое солдат принесли обещанные сухпайки. Обедали молча, опасаясь подслушивания. Только неугомонный Костя, разрывая упаковку с едой, заявил:

— У них явно есть контакты с кем-то из другого мира. Слишком много подробностей рассказал профессор.

Но, получив от меня под столом пинок, заткнулся, переведя на меня возмущённый взгляд. Я молча посмотрел в ответ, выражая взглядом всё, что думаю о подобных разговорах в неподходящей обстановке. Вроде бы понял.

У Маринки глаза были на мокром месте. Она сильно переживала, что до сих пор не увидела отца с матерью. Ленка тоже переживала, но у неё это выражалось по-другому. Она хмурилась и злилась на ситуацию и на то, что не может ничего сейчас сделать. Я старался сохранять спокойствие. Будем следовать плану военных, а там кривая выведет. Будем что-то решать, когда будет больше информации.

Катя с Яной всё время молчали. Если поведение младшей из девушек уже было привычно, то моя подруга опасалась сказать что-то лишнее. Было видно, что она внимательно следит за тем, что происходит, и старается контролировать нашу реакцию. Особенно часто она бросала взгляд своих голубых глаз на меня. В такие моменты я чуть сильнее сжимал её ладонь в своих пальцах, как бы говоря, что всё в порядке. Прорвёмся.

Военные сухпайки оказались неплохими. Из запасов ещё до Слияния. Сухие галеты, консервированная каша, паштет и какие-то батончики — то ли гемоглобин, то ли шоколад, непонятно. Были даже таблетки сухого спирта и спички, чтобы это можно было разогреть. Ожидаемо, всё не съели, остатки распихали по рюкзакам. Я напомнил особо любящим поесть товарищам, что ужин нам выдавать сегодня не планируют.

После обеда нас отвели в медчасть. Отдельно стоящее длинное, одноэтажное здание. Там нас разделили по половому признаку и развели в разные его концы. Нас, парней, заставили раздеться до трусов, выдали тонкие папочки с нашими фамилиями на обложке и погнали по кабинетам. Словно вновь оказался в военкомате! На это сходство обратил внимание не только я, и оно стало поводом для постоянных перешучиваний между нами. Медкомиссия действительно не отличалась от той, что проходил почти каждый пацан в старших классах в местном военкомате. Всё те же осмотры в кабинетах, измерения роста и веса, опросы психиатра и табличка с буквами для проверки зрения.

Обследование длилось почти до самого вечера. Наконец, всю нашу группу, уже одетых, собрали за столами в кабинете, напоминавшем школьный класс. Ряды столов и стульев напротив «преподавательского» места. Выдали анкеты и сказали заполнить. Переговариваясь и обсуждая странные вопросы в тексте, мы выполнили то, что нам велели.

Покончив со всем этим, нас с вещами повели в «гражданскую» часть лагеря. Долго шли нестройной толпой в сопровождении военных мимо бесконечных рядов огромных серых палаток. Почти в самом конце, уже когда показалась колючая проволока на ограждении лагеря, сопровождавший нас офицер остановился и указал нам на наше будущее жилище. Точно такая же, как и все, общая палатка. Внутри стояли грубо сколоченные двухъярусные деревянные кровати. В углу металлическая буржуйка с небольшим запасом дров перед ней. Сразу возле входа, на стене, висела целлофановая груша умывальника. Под ней обычное оцинкованное ведро.

— Печь разжигать не советую, — начал сопровождавший нас лейтенант. — Запас дров только этот, чтобы получить новый, нужны карточки, которые выдают только тем, кто работает. Так что лучше оставьте на случай заморозков.

— А постель? — вскинулась Ленка.

— Не положено. Бельё и прочие ресурсы выдаются строго в соответствии с выполнением рабочей нормы. Постарайтесь завтра же определиться с тем, какую работу будете выполнять в лагере. Тогда и решится всё по вашему снабжению. Не раньше.

— Родные? Когда мы наконец увидим свою семью? — Маринка была уже на грани истерики.

— За ними уже послали. Сейчас их приведут, сможете пообщаться, — видя наше состояние, офицер, чуть смягчившись, продолжил: — Настоятельно не советую бесцельно бродить по расположению. Если выходите, оружие лучше оставляйте здесь, чтобы у патрулей не возникало вопросов.

Тут полог, прикрывавший вход в палатку, распахнулся, и внутрь ворвались двое. Мужчина и женщина сразу же бросились к Марине.

— Мама! — воскликнула та радостно.

— Мариночка! — женщина схватила девушку в охапку и начала радостно что-то причитать. Мужчина стоял рядом и улыбался.

Сразу же за ними в палатку, чуть медленнее, вошла следующая пара незнакомцев. Это оказались родители Лены, которая молча бросилась им навстречу, обнимая. После них в палатку влетела знакомая фигура: Даша, сестра. Подскочив ко мне, обняла, шепча:

— Артёмка, наконец-то нашёлся! Как мы переживали! Отец с маман чуть с ума не сошли, все мозги мне проели, что я за тобой не заехала, — начала она тараторить.

Вслед за ней в палатку протиснулись и отец с матерью. Отец молча похлопал меня по плечу, а мать схватила за руку. По её щекам текли слёзы радости.

___

От автора: Ну что, финишная прямая? Осталась всего одна глава до завершения первого тома. На тот момент когда вы читаете это, она уже написана

Глава 30. Решение

«Они тут, живые» — билась в голове мысль. Откуда-то из груди поднималась волна тепла и облегчения. Не знаю почему, но на глаза сами собой наворачивались слёзы. Я не так уж и долго знал этих людей, но успел привязаться к ним. Они успели стать моей семьёй. Мимо ушей проходило то, что тараторила Даша, все звуки словно отступили куда-то в сторону. Я смотрел на эти лица, переводя взгляд с одного на другое, и не мог насмотреться. Когда ушли сопровождавшие нас солдаты с лейтенантом, я не заметил. Не заметил также и того, что остальные друзья, дав нам побыть наедине, отошли чуть в сторону. Не слышал, как о чём-то переговаривалась Марина со своими родителями. Не обращал внимание на Ленку, что обнималась со своими. Мир сузился только до этих троих, что стояли передо мной. Сколько это длилось, тоже не знаю, но в какой-то момент сознание царапнуло. Зародилось чувство, что чего-то не хватает. И я сразу же понял, чего. Точнее, кого.

Чуть отстранившись и с трудом оторвав обеими руками висевшую на мне сестру, я сказал:

— Мама, папа, Даша, позвольте представить вам мою девушку, — произнося это, я схватил за рукав ту, о ком говорил, и подтянул ближе к себе, обнимая за талию: — Знакомьтесь, это Яна.

Любимая девушка засмущалась, ощутив на себе взгляды моих родственников. Опустила голову вниз, прячась за распущенной гривой чёрных волос, а кончики её ушек предательски заалели.

— Наш Артёмка вырос! — всплеснула руками Дарья, притворно восхищаясь. — Стоило оставить без присмотра, а он уже себе девушку нашёл!

Мать, утирая слёзы и продолжая держаться за меня, произнесла:

— Хорошо, Артём, обязательно познакомимся. Главное, что теперь вы тут, живые.

Отец, улыбаясь, посмотрел на мою девушку и выдал, окончательно её смущая:

— Добро пожаловать в семью, Яна!

— В семью? Не рано ли? — продолжала притворно возмущаться Даша. — Сначала я хочу узнать, где наш Артёмка отхватил себе такую кралю!

Несмотря на эти слова, в её голосе звучали радость и веселье. Сестра подмигнула смущающейся Яне, хватая её за руку:

— Ну-ка, пойдём в сторонку, пообщаемся, девушка моего брата. Ты мне сейчас всё-всё расскажешь.

И утащила её прочь из палатки. Яна даже не сопротивлялась, покорно пошла за ней, лишь бросив на меня испуганный взгляд. Я ещё раз крепко обнял мать и отца и спросил:

— Ну как вы тут? Как добрались? Мы нашли записку и пришли к вам.

На лицо отца набежала тень. Он чуть нахмурился и ответил:

— Как? Потихоньку. Живём, — односложно ответил он.

Мать, уткнувшись мне в грудь, вновь начала всхлипывать. Я оглянулся на окружающих. Лена с Мариной продолжали общаться с родственниками. Волчок разбирал свой рюкзак. Костя с Катей собирались готовить ужин. Больше никого в палатке не было. Солдаты нас оставили, даже не оставив никого охранять вход, как было все предыдущие разы.

— Пойдём, немного прогуляемся, — решил я. — До отбоя вроде ещё есть время?

Отец кивнул, мать прекратила всхлипывать, отстраняясь и вытирая рукавом слёзы. Я оставил в палатке свой меч с рюкзаком и двинулся на выход. Родители пошли за мной. В нескольких шагах от выхода Даша о чём-то пытала Яну. Та, частично успев побороть своё смущение, ей отвечала. Увидев, что мы неспешно направились вдоль рядов палаток, они пристроились за нами, но не спешили нагонять, продолжая разговор.

Отвёл локоть, позволяя матери взять меня под руку. Отец шёл с другой стороны. Медленно, прогуливаясь, двинулись куда глаза глядят.

— Рассказывайте, — произнёс я.

Мать молчала. Разговор взял на себя отец. Вкратце поведал, как жили в посёлке до прихода военных. У них было сильно поспокойней, чем в городе. Опасные твари появились только после приезда Яны. На этом месте рассказа мать насела на меня с вопросами, почему я не приехал к ним с сестрой. Пришлось объяснять:

— Вы же помните, что я встречался с Настей. Она пришла ко мне в общежитие, и я не мог её оставить там одну. Надо было отвести её к родителям. А потом связь совсем пропала...

— Твоя Настя, — ворчала не очень довольная моим ответом мама. — Я всегда говорила, что она тебе совсем не пара. Очень хорошо, что ты решил с ней расстаться.

Потом отец поведал, как твари подрали соседа, который зачем-то попёрся в ближнюю посадку. Тогда население посёлка начало подозревать, что всё слишком серьёзно. Кто-то собрался и ушёл обратно в город. Остальные начали готовиться к обороне, вооружаясь. Когда перестал работать порох — все три охотничьих ружья, что нашлись в посёлке, оказались бесполезны. Началась паника. Иномирная растительность всё ближе подступала к людям, отвоёвывая себе пространство. Кто-то бросал всё и уходил. Остальные растаскивали по домам то, что после них осталось.

Когда появился отряд военных, многие обрадовались. Поначалу даже решили, что о них вспомнило государство. Только вот страна давно развалилась на отдельные населённые пункты. Связи не было совсем. Что происходит в других регионах, было неизвестно. Командир этой военной части взял власть в свои руки и решал, что делать, без всякого согласования с вышестоящим командованием. Да и было ли оно вообще, это командование, было неизвестно.

Большинство высказались за то, что пойдут в лагерь, организованный военными. Какая-никакая, а всё же защита от творящегося вокруг. Отец до последнего не хотел оставлять родной дом. Родители продолжали надеяться, что я к ним приду. Только когда понял, что их семья остаётся единственной, кто не захотел идти с военными, поменял своё мнение. Оставаться одним в брошенном посёлке было равносильно самоубийству. Собрав вещи, оставив записку для меня, выдвинулись вместе со всеми.

До лагеря добрались без происшествий. По пути военные выгребали всё, что встречали, всё больше нагружая ношей гражданских. Тащили всё: продовольствие, одежду и инструменты. Из встречных поселений собирали такие же группы переселенцев. Почти все соглашались перебраться под защиту армии.

По прибытии на место у них отобрали почти все вещи. Оставили только так называемое личное имущество. Переселенцам быстро разъяснили, что это их взнос в общий котёл. Всё теперь будут раздавать централизованно, в зависимости от нужд. Негласное правило, что кто не работает, тот не ест, новички тоже усвоили сразу. Кормить их за просто так никто не собирался. Работай, приноси пользу — и будет тебе паёк и место в палатке.

Когда отец рассказывал про продуктовые карточки и наряды, я всё больше хмурился. Даше повезло, у неё было педагогическое образование, и её отправили учительницей в школу. Отец пристроился в мастерских на производство арбалетов. Руки у него были работящие, и оттуда его не прогоняли. Матери же пришлось помыкаться, пока она наконец не оказалась в прачечной. Работа была у обоих тяжёлой. Пайки небольшими. Мало того, если видели, что ты не справляешься со взятыми на себя обязанностями, тебя могли перевести на низкоквалифицированную работу, где получали ещё меньше. Так что все в лагере старались держаться за свои места. Отец не раз становился свидетелем того, как кто-то заболел или по иным обстоятельствам пропустил свою смену, и его сразу заменяли. Желающих получать побольше хватало.

Поговорили и про Слияние. Военные не скрывали общую информацию от гражданских. Весь лагерь был в курсе, что происходит взаимное проникновение миров. Это частенько было темой для вечерних разговоров в палатках. Второй, не менее интересной темой были пробуждённые. Каждый, от мала до велика, мечтал, чтобы в нём пробудились способности. Это почти гарантированно возводило тебя в привилегированную касту. Почти все пробуждённые были на особом счету. Большинство попадали в отряды военных. Их тренировали, обучали и всячески заботились. Вообще, люди в форме по умолчанию считались выше остальных в этом лагере. Кормили их централизованно, в столовой. Даже давали «выходные» — дни, когда можно было со спокойной совестью побездельничать, не опасаясь лишиться пайка.

На втором месте после военных был медперсонал и учёные. Если у тебя была подходящая специальность или учёная степень, ты тоже освобождался от тяжёлой ручной работы. Гарантированный паёк и ночлег были обеспечены. Там, конечно, были свои сложности, но всё же это было лучше, чем целыми днями копать бесконечные грядки или мести мусор между палатками.

За неспешным рассказом отца мы достигли конца рядов с палатками, развернулись и пошли в обратную сторону. Тут уже взяла слово мама. Она насела на меня, скрупулёзно расспрашивая о том, как я жил. Спрашивала, как встретился с Яной, про остальных моих друзей. Выпытывала, как я до них добрался. Я отвечал развёрнуто, но не вдаваясь в подробности. Не хотел волновать рассказами о схватках и опасностях, которые удалось пережить. Из моего рассказа выходило, что мы почти без проблем достигли лагеря. Упомянул общину баптистов под руководством Саныча. Старался подсветить именно мирные моменты нашего путешествия. Вроде бы у меня получилось убедить их, что ничего страшного со мной в дороге случиться не могло.

На улице постепенно темнело. Время встречи подходило к концу. Проводил родителей, они заодно показали, в какой палатке живут. В соседях у них были похожие простые семьи. Возле входа сердечно с ними попрощался, пообещав обязательно навестить их завтра. Даша, закончив расспрашивать мою девушку, порывисто меня обняла на прощание. Потом ткнула кулачком в бок и сказала, чтобы не вздумал обижать девушку, она мол ей понравилась.

Обратно в свою палатку возвращались тоже неспешно. Я приобнял Яну за талию и слегка подтрунивал над ней:

— Ну как тебе моя сестра? Не сильно тебя пытала?

— Нет, — отвечала девушка, улыбаясь. — Мы нашли общий язык. Я много нового узнала о её непутёвом братце.

— Ну вот видишь, тебя уже приняли в семью Щукиных, так что никуда ты теперь от меня не денешься!

Так, перешучиваясь и слегка флиртуя, шли, наблюдая, как лагерь готовится ко сну. Несмотря на весёлую тему, где-то на грани сознания маячили нехорошие мысли. Очень не хотелось о них думать, поэтому и шутил, отдаляя момент, когда они выйдут на передний план.

В палатке остались только члены нашего небольшого отряда. Костя с Катей успели приготовить непритязательный ужин из того, что нашлось в наших рюкзаках. Лёха с Мариной о чём-то шептались в дальнем углу, присев на первый ярус кровати. Ленка с хмурым лицом попивала чай из алюминиевой кружки. Словно бы и не было этой долгожданной встречи с родными.

Как только полог палатки за нашими спинами опустился, все скрестили на нас с Яной свои взгляды.

— Ну как? — задал вопрос Костян, поправляя дужку очков на носу. — Что удалось выяснить?

— Тут творится какой-то п..ц! — громко произнесла Ленка, выразив тем самым и мои мысли.

Волчок с Маринкой подтянулись поближе. Разместились на стоящих рядом кроватях, организовав небольшой кружок, и принялись обсуждать новости.

— Полностью согласен с предыдущим оратором! — высказался Лёха, обнимая Маринку и кивая в сторону хмурой Лены.

— Вы правы, — поддержал я. — Мне совсем не нравится, что тут устроили вояки. Это концлагерь какой-то!

Марина согласно закивала головой на моё высказывание.

— Родители... — шмыгнула она носом. — Они уже не выдерживают. Отец исхудал, а мама бледная как привидение.

— Мои тоже не в восторге, — заявила Лена. — Долго они тут не протянут, старики ведь совсем.

Мы постепенно начали просвещать остальных наших друзей о том, что узнали о царящих в лагере порядках. Мне-то ещё, оказывается, повезло: отец с матерью не выглядели сильно уставшими, а Даша так вообще весело порхала. Остальным приходилось гораздо хуже. Ленины старики уже в силу возраста работать много не могли и потому получали урезанный паёк. Маринины тоже недоедали. Оказывается, в лагере помимо поощрений была ещё и система штрафов. Не выполнил норму? Получай только половину пайка. Проблем не было только у тех, кто смог устроиться к военным. Те сами неплохо ели, да ещё и родных снабжали.

Катя молчала, по обыкновению пряча лицо за волосами. Костик возмущённо сопел, не находя слов. Волчок размахивал руками и возмущался больше всех.

— Да в ГУЛАГе, наверно, порядки лучше были, чем у них тут! Развели, понимаешь... трудовой лагерь, б..ть!

— Надо валить, — произнёс я, вглядываясь в лица друзей. — Забирать родственников и сваливать отсюда к чёртовой матери!

— А отпустят? — прошептала Марина.

— Куда валить? — воскликнула Ленка. — Ты думаешь, где-то лучше? Сейчас везде полный п..ц.

Яна молчала, взяв меня под руку и прижимаясь к плечу. Катя испуганно поглядывала на нас, переводя взгляд с одного говорившего на другого.

— Пофиг, — экспрессивно возразил Волчок. — Везде будет лучше, чем тут. Да вон, хоть к тем же баптистам вернуться!

— Смысл уходить? — возражала Ленка. — Мы теперь тут. Пойдём на службу, обеспечим родных дополнительным пайком. Костя вон к учёным пристроится. С Екатериной придумаем что-нибудь.

При звуке своего имени Катя вздрогнула и спряталась за худую спину Костика. Тот прокашлялся и выдавил:

— У меня вообще-то своё мнение есть, — голос его и так не сильно громкий, к концу фразы вообще затих, так что последнее слово я еле расслышал.

Никто не обратил на его фразу никакого внимания. Лёха с Ленкой продолжали ожесточённо спорить. Остальные молча следили за дискуссией, не вмешиваясь.

— Хватит спорить, — высказался я. — Пусть ночью каждый подумает и решит за себя, оставаться или идти дальше с остальными. Утром я поговорю с родителями, узнаю их мнение. Постараюсь уточнить у армейских, отпустят ли нас или будут проблемы. Лично мы с Яной точно постараемся уйти и забрать родителей. Остальные думайте.

— Щука, — вскинулся Волчок. — Ты же знаешь...

Но я его перебил, не дав договорить:

— Утром, Лёш, поговорим утром!

Спать ложились в молчании, разойдясь по разным концам палатки. Маринка с Лёхой устроились на соседних кроватях, о чём-то тихо переговариваясь. Девушка возилась со своим пушняком, пытаясь накормить его перед сном. Ленка улеглась отдельно от всех. Катя, испуганная её сегодняшним поведением, заняла койку над Костей. Я тоже пустил Яну на верхнюю кровать, сам заняв нижнюю. Вторую ночь в лагере приходится спать отдельно от своей девушки. Ещё один повод уходить отсюда. Стоило только представить, что мы тут будем обитать в общих палатках неизвестно сколько времени, уверенность в том, что надо валить, возросла на порядок.

Поднялся я раньше всех, задолго до официального подъёма. Тихо, стараясь никого не разбудить, собрался. Но совсем тихо не получилось. Яна тоже проснулась и, свесившись с верхнего яруса, шёпотом спросила:

— Ты куда?

— Пойду прогуляюсь до своих. Хочу застать их до того, как они уйдут на работы.

— Я с тобой, — сразу же подхватилась девушка, спрыгивая с кровати.

Пришлось немного её подождать, пока она приведёт себя в порядок. Шли, наблюдая за тем, как лучи встающего солнца медленно освещают палаточный лагерь. В эти рассветные часы было ещё тихо. Народ только-только начинал просыпаться, на улице ещё никого не было, но в некоторых палатках уже слышалась какая-то возня. Подойдя к палатке родителей, заходить не стали. Они вчера рассказали, что живут не одни, и мне не хотелось смущать незнакомых людей своим появлением.

Стояли недалеко от входа, тихо переговариваясь. Яна хотела знать, что мы будем делать дальше. Пока на этот вопрос ответить я не мог. Сначала надо разобраться, что хотят родственники и как отнесутся военные к нашему желанию покинуть лагерь.

Постепенно из палаток начал выходить народ, спешащий по своим делам. Из нужной нам палатки первой показалась пара, мужчина и женщина в возрасте. Слегка помладше моих родителей. Покосившись на нас, они прошли мимо, ничего не сказав. За ними из-за полога выскользнуло трое детей школьного возраста. Первыми смеясь бежали двое мальчишек, за ними, явно чем-то расстроенная, гналась девчонка их возраста.

Наконец полог откинулся, и показалась Даша. Увидев нас, она остановилась, удивлённо глядя:

— А вы что тут? Нет, мне, конечно, приятно, что вы зашли в гости, но вроде договаривались на вечер.

— Есть пара срочных вопросов, которые хотел с вами обсудить. У тебя есть время? — сестра кивнула. — Позови, пожалуйста, маму с папой, поговорим минут пять.

Родители вышли сразу, как только Даша их позвала. Лицо матери было встревоженным, а отца — хмурым. Я поспешил их успокоить, сказав, что всё нормально и ничего страшного не случилось. Потом перешёл к делу:

— Мам, пап, — обратился я к ним. — Вы сами видите, что творится вокруг. Так жить нельзя. Предлагаю вместе уходить отсюда. Переберёмся куда-нибудь подальше и устроимся сами. Без всей этой принудиловки. Что скажете?

Даша нахмурилась. Мать перевела взгляд с меня на отца. Тот, пожевав губами, ответил:

— Согласен, тут совсем не сахар. Но ты уверен, что где-то будет лучше?

— Да даже если поселимся впятером в какой-нибудь заброшенной деревне, и то будет лучше. Мы будем сами себе хозяева. Уж охотой-то сможем себя обеспечить. Да и часть ребят, я больше чем уверен, с нами пойдут.

Отец обвёл взглядом мать с сестрой, стараясь прочитать то, о чём они думают. Я тоже видел их лица. В их глазах читалось ожидание решения отца, но в глубине души я понимал, что они согласны с моими доводами. Наконец папа перевёл взгляд на меня и спросил:

— Хорошо, допустим, мы согласны. Что ты предлагаешь?

— Отлично, — обрадовался я. — Сейчас идите как обычно на работы, никому ничего пока не говорите. Я сегодня ещё переговорю с остальными, разузнаю обстановку. Если всё сложится, то завтра утром выходим. Вечером ещё встретимся и обсудим всё подробнее.

Отец кивнул, а мать выдохнула, мне показалось, что с облегчением. Даша хмыкнула и не могла не пустить напоследок шпильку в мой адрес:

— Артёмка наш точно повзрослел. Вон, уже важные решения в семье принимает!

На этом мы расстались и разошлись в разные стороны. Родственники пошли по своим делам, а мы с Яной направились обратно к нашей палатке.

Наша группа уже проснулась. Костян с Катей суетились возле чайника, раскладывая остатки печенья на завтрак. Волчок со своей девушкой сидели на своих кроватях и переговаривались. Марина во время разговора играла со своим пушистым хомячком. Ленка, всё такая же хмурая, как вчера вечером, сидела отдельно. Взяв кружку ароматного горячего чая, которую мне пододвинул Костя, я спросил:

— Ну что надумали?

— Мы с тобой! — воскликнул сразу Лёха, косясь на Маринку. Та просто кивнула, подтверждая его слова.

— Я остаюсь тут, — заявила Лена. — Мои родители слишком старые и вряд ли осилят дорогу. Тут тоже можно неплохо устроиться.

Я кивнул, одобряя её решение, и посмотрел на Костяна. Тот суетливо поправил очки и, чуть сбиваясь, сказал:

— Думаю... Мне тоже не место здесь. Армия... не для меня. Слишком тут всё... строгое. Пойду с вами.

— Я... — послышалось сразу после того, как он закончил. — Можно мне тоже с вами?

Перевёл взгляд на Катю. Я первый раз слышал её голос со времён общаги. Она смотрела в пол, словно сама испугалась того, что говорила.

— Ты уверена? — решил уточнить у неё.

В ответ девушка только интенсивно закивала головой, подтверждая своё решение.

— Ну что ж, раз с этим определились, предлагаю разделить наши трофеи. Думаю, будет честным, если и Лене тоже достанется что-то из наших запасов.

Девушка удивлённо посмотрела на меня, явно не ожидавшая таких слов. Остальные одобрительно закивали. А я, видя положительную реакцию, продолжил:

— Считаю, что надо обменять то, что нам не очень нужно, у военных на припасы в дорогу. Лен, — обратился я к девушке, — в дополнение к тому мечу, что у тебя уже есть, отдаём тебе ещё один. Остальное оставим себе. Согласна?

— Да, — согласилась она. — Я тоже поменяю его на что-нибудь полезное, что поможет мне на старте в этом месте.

К тому времени, когда заявился вчерашний лейтенант с сопровождением, у нас почти всё было готово к торговле. Мы успели обсудить дальнейшие планы. Оставалась только пара вопросов, которые надо было решить. И первые два я сразу же решил обсудить с пришедшим офицером. Не успел тот что-то сказать, я перебил его, уведомив:

— Мы приняли решение. Елена остаётся в лагере. Остальные уходят. Мы бы хотели забрать родственников и отправиться в путь завтра утром. Это возможно?

Лейтенант нахмурился. Оглядел нас взглядом, убеждаясь, что остальные не возражают против моих слов, и сказал:

— Насколько мне известно, препятствий быть не должно. Отведу вас к командиру, с ним обсудите этот вопрос.

— И ещё одно, — продолжил я. — Нам нужно обменять часть трофеев на продовольственные запасы в дорогу.

— Это тоже можно будет решить с командованием. Если вы готовы, то следуйте за мной.

Мы похватали свои вещи и пошли вслед за солдатами обратно в здание штаба лагеря. Шли молча, говорить было пока не о чем. По лагерю тут и там сновал народ. Кто-то мёл дорожки перед палатками, кто-то что-то таскал. На нашу группу косились, но вопросов никто не задавал.

Когда пришли на знакомый плац перед главным зданием, лейтенант приказал ждать и скрылся внутри. Через какое-то время вновь показался и отвёл нас к майору Синицыну. Точнее, в кабинет к офицеру пошли все кроме Лены, её лейтенант повёл куда-то дальше по коридору.

Майор долго расспрашивал нас о причинах нашего решения. Убеждал, что в лагере мы будем чуть ли не как сыр в масле кататься. Говорил, что для нас у них открыты все дороги. По молчаливому соглашению отдувался за всех я. Члены группы ни слова не произнесли. Даже когда офицер обращался к ним напрямую, предлагая особые плюшки для конкретных людей, они молчали, лишь смотря то на него, то на меня. Я отвечал за всех. Твёрдо стоял на своём. Мол, решение принято, передумывать мы не желаем.

Видя наше упорство, Синицын кликнул дежурившего за дверью солдата и приказал позвать кого-то по фамилии Резин. Нам же сказал доставать то, что мы приготовили на обмен. Когда мы выложили на стол трофейные мечи, странное бронзовое зеркальце и горку иномирных монет, дверь открылась, и в кабинет вошёл грузный военный с погонами прапорщика, видимо тот самый Резин. Вместе с майором они внимательно осмотрели наши трофеи.

Я видел, что три меча зашли просто на ура. Прапорщик восхищённо цокал языком, крутя в руках оружие. Майора больше заинтересовали монеты. Он явно понял, что они дорогие. Естественно, на вопрос, откуда удалось достать всё это, я заявил, что нашли на месте боя какого-то иномирного отряда с монстрами. Не став расспрашивать подробнее, Синицын перевёл тему:

— И что вы за это хотите?

— Нам нужны припасы в дорогу, — начал озвучивать я предварительно согласованное с группой решение. — И ещё небольшой арбалет, под женскую руку, с запасом болтов. Найдётся такой?

Майор задумчиво кивнул, переводя взгляд на Резина. Тот, кивнув в ответ, обратился к нам:

— Хватайте это всё, пойдём, подберём вам что-нибудь подходящее.

Он нас отвёл куда-то на склад. Оставив стоять в маленькой прихожей перед входом, скрылся в основном помещении. Через некоторое время вернулся, таща заказанный нами арбалет. Он был той же конструкции, что я видел в руках солдат, но раза в два меньше, чем свои собратья. Когда прапорщик положил его на стойку и грохнул рядом коробку с короткими зарядами для него, я сказал:

— Кать, возьми, посмотри, подойдёт?

Девушка несмело подошла, беря оружие в руки. Повертела его, осматривая, взвесила, попробовала прицелиться и кивнула.

— Отлично, пойдёт. Что по продуктам? — обратился я к Резину.

— Сейчас, — ответил он и вновь скрылся в недрах склада. Вернулся быстро, с трудом таща две картонные коробки. — Разбирайте!

В коробках оказались те же сухпайки, которыми нас потчевали вчера. Было их по пятнадцать в коробке. Тут я вспомнил, что с нами теперь пойдут и родственники, а у них вообще нет оружия. Это не дело.

— Как-то маловато будет, — заявил я, глядя прапорщику в глаза.

Тот поморщился и спросил:

— Что вам ещё нужно? Оружие, припасы? Учтите, много дать не могу.

— Копья, — решившись, произнёс я. — Три штуки. И ножи охотничьи.

— Копья дам. Ножей только два.

— Тогда тушёнки десяток банок.

— Пять, больше не дам.

На этом и порешили. Возвращались в свою палатку уже без сопровождения. Настроение подросло. Обсуждали, что вечером приведём родных к нам, пусть ночуют поближе, а утром двинемся дальше на восток. На моём плече покоились три новеньких, добротно сделанных копья, Костик с Волчком волокли коробки. Катя тащила арбалет, не зная, как его удобнее пристроить. Яна шла рядом, сжимая рукояти ножей. Вокруг суетился лагерный народ. Вдруг сзади прозвучал знакомый женский голос:

— Артём?

Чуть не споткнувшись от неожиданности, я обернулся. Наша группа остановилась, повернувшись вместе со мной. Позади, между палаток, в окружении пары девушек стояла Настя и смотрела на меня. Девушка, с которой встречался Артём Щукин до того, как моё сознание заняло его тело. Вот так встреча!

Пока я стоял в шоке от встречи, девушка внимательно оглядела нашу группу. Лёха, явно узнав её, уже растягивал губы в ехидной улыбке, собираясь сказать очередную свою неуместную шутку, но не успел. Настя сосредоточила свой взгляд на Яне, стоявшей рядом со мной.

— Вот, значит... Так и знала, что ты запал на эту курицу! Значит, «чувства ушли», Тёма?

Настя перевела взгляд на меня и резко замолчала. Она смотрела на моё лицо, а глаза её расширялись в удивлении. Потом она справилась с собой, прищурилась и зашипела:

— Так, значит, да? А ты уже рассказал своей новой пассии про свою жену?

Я молча развернулся и зашагал прочь. За спиной раздался ещё один выкрик бывшей девушки:

— Ты действительно сильно изменился, Тёмчик! Потому что ты — это больше не ты, верно?!

Я молча шагал, не оборачиваясь. Мне нечего было сказать. Послышались шаги нагоняющих меня друзей.

— Что это было? — задал вопрос Волчок.

— Жена? — спросила Яна, стараясь заглянуть мне в глаза.

Катя с Костей и Марина молчали. Но их вопросительные взгляды, которыми они уставились на меня, говорили лучше любых слов. Кажется, я попал.

___

От автора: Вот и завершен первый том. Спасибо что были со мной при его написание. Очень признателен за комментарии и поддержку. Конечно их было меньше, чем мне бы хотелось, но все равно, радостно понимать, что мое творчество нравится хоть кому-то. Ссылка на следующую часть https://author.today/work/585826