Слёзы Цветка

Глава 1. Огарок свечи

Небольшая комната на первом этаже старого, полупустующего римского дома. Мебель в ней расставили на скорую руку: только кровать, стул, стол да кресло, придвинутое к изголовью. Окна наглухо закрыты. Шторы задёрнуты и не пропускают солнечного света. В густом воздухе, пахнущем травами, потом и болезнью, стояла тишина, густая, как перед грозой. На стуле у стены тускло поблёскивала незажжённая лампа — будто и огню не было здесь места.

На кровати, безмолвная и бледная, лежала одиннадцатилетняя Клития. Тело девочки оставалось почти неподвижным, и лишь слабое движение грудной клетки говорило о том, что она ещё жива. Всё чаще немое оцепенение разрывали судороги, вырывая наружу мучительный, хриплый кашель. В эти мгновения маленькие пальчики инстинктивно искали край одеяла, пытаясь найти привычную опору. Но, не находя её, ручки беспомощно сжимались в крошечные детские кулачки.

Клитии оставалось только верить в своё выздоровление, которое отдалялось с каждым днём. С каждым новым пробуждением для приёма отвратительного снадобья, вкус которого она уже перестала различать, надежда таяла. Таяла, как и сама девочка. Она понимала, что скоро покинет этот мир, и смогла смириться со своей участью. Остался лишь мир снов. Он переносил её на зелёный луг, под доброе солнце, где она гонялась за солнечными зайчиками, чувствуя под босыми ногами прохладную траву. Борьба отнимала последние силы, и мир грёз стал самым желанным убежищем, откуда не хотелось уходить, ведь там не было ни боли, ни страданий, ни болезни.

Месяцами продолжалась эта борьба. Христианские врачи отступили, сраженные неведомым недугом. Но затем пришёл он — лекарь из дальних земель Аль-Андалуса, облачённый в лёгкий кафтан цвета песка. Его борода была тронута сединой, а взгляд — исполнен мудрой ясности. В руках он нёс тяжёлый саквояж, полный свитков и склянок с снадобьями. И он один не сложил оружия, вступив в свою тихую войну за спасение юной души.

Вновь пришел к своей пациентке. Отворив дверь он вошел в комнату. На нём всё тот же дорожный плащ и тяжелый саквояж оттягивающий руку. Он быстро прошел в центр комнаты, поставил сумку на стол и сбросил верхнюю одежду.

И тут его взгляд упал на юношу в углу. Лекарь замер на мгновение, его брови поползли вверх. Он явно не ожидал здесь никого встретить.

— Мир дому сему, — произнес он, и его голос, прежде чем стать повелительным, прозвучал с искренним удивлением. — Кто ты, сын мой? Никогда не видал тебя здесь. Ты сын этого дома?

Бернат молчал, погруженный в свои мысли, но лекарь не стал ждать ответа. Его глаза уже оценили духоту и мрак.

— Юноша, кто бы ты ни был, распахните окна! — голос его снова стал бодрым и властным. — Здесь душно, как в склепе! Больной нужен воздух, а не эта гробовая затхлость. Раскройте шторы, впустите солнце!

Будь у Берната слезы, он бы вытер их рукавом, лишь бы оправдать своё желание не отходить от сестры. Но приказ был отдан так, что ослушаться казалось невозможным. Он подошел к окну и рванул шторы. Клубы пыли, словно призраки, взметнулись в солнечных лучах, которые тут же ворвались в комнату, осветив бледное лицо Клитии. Слова лекаря: «Вы не в склепе находитесь!» — жгли его изнутри. А чувствовалось именно так. В склепе. Его солнышко, его сестра, цеплялась за жизнь из последних сил, и он не мог ничего поделать. Так каждый день запутывается солнце за горизонт, этот процесс тоже нельзя остановить.

— Сейчас я начну осмотр, — лекарь уже раскрывал свой саквояж. — Прошу, подожди за дверью.

— Но она спит! — голос Берната сорвался на хриплый шепот.

— Я разбужу её. Мне нужно видеть её глаза, слышать её дыхание. Людям, которые ждут моей помощи, нет дела до твоего горя, юноша. Они доверяют моим знаниям, и я не вправе их подвести. Выйди. Ждать придется недолго.

Бернат тяжело поднялся, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Он бросил последний взгляд на сестру и вышел, притворив за собой дверь. Рука сама собой сжалась в кулак.

— Только что держал её руку... а теперь вот здесь, за этой дверью. Как сторож. Как будто я уже не брат, а просто ещё одна преграда между ней и миром, — его голос сорвался на шепот, обращенный к самому себе. — Будь я волшебником из её дурацких сказок, вырвал бы эту хворь и растоптал! А сейчас?... Что я могу? Только ждать и... Стоя наблюдать, как она уходит. Отпустить?— Он с силой сжал кулак. — Если её не станет, для чего тогда жить? Зачем тогда вообще всё это делал? Пока могу дышать — буду бороться за неё. Надежда же есть... Как отпустить, если ради неё жил?

Бернат прислонился лбом к прохладной деревянной панели двери, словно силой воли пытаясь пробиться к сестре. Немного успокоившись, отошёл от двери и застыл в шаге от неё.

Через какое-то время вышел лекарь, его лицо было серьёзным. Он подошёл к юноше, пытаясь устроить саквояж и плащ в руках. В глазах печаль. Очень сложно выносить приговор больному, но ещё сложнее говорить его родным о скором конце. Ведь они всегда ждут чуда.

— Не томите, говорите! Она идёт на поправку? - голос юноши дрогнул.

— У меня плохие новости. Сделал все, что было в моих силах, — он говорил тихо, но твердо. — Девочке осталось не больше пары дней. Вам бы стоило пригласить священника, чтобы подготовить её душу к пути. Если ваша семья исповедует христианство, пусть он совершит все необходимые обряды. Отпустит грехи, как у вас принято.

— Священника? — Бернат сжал кулаки. — Как вы сказали? Отпустить ей грехи? Какие?.. Какие могут быть грехи у такой крохи? Если она и родилась в грехе, то все вопросы к её родителям!

— Я лишь говорю, что положено, юноша. Таков порядок. Вера даёт утешение не умирающему, а живым, — взгляд лекаря был полон бездонной печали. — Пусть её душа найдёт покой, а твоя — примет неизбежное. Тебе остаётся лишь молиться.

Тот лишь отмахнулся. Отвернулся от человека, который хотел его поддержать.

«Сочувствие? Оставьте его при себе. Пустое сотрясание воздуха. Разве вы сможете понять, каково это — смотреть, как гаснет твоё солнце, а ты лишь бессильный наблюдатель, не в силах повернуть вспять ночь?» - думал про себя юноша.

— Где найти баронессу? — спросил лекарь.

— В своём кабинете. Сейчас пройдёте возле кухни, там будет лестница на второй этаж. Подниметесь по ней, и вторая дверь как раз ведёт в кабинет.

Лекарь откланялся и быстро зашагал в указанном направлении. Проводив его вглядом, юноша, остался один в тёмном коридоре, стал размышлял над сказанными словами. Они доверились человеку иной веры, потому что тот был сведущ в врачебном искусстве. Но услышать от него совет позвать священника было странно. "Неужели он и сам сменил веру ради выживания?" — мелькнула мысль.— "Нет... Их вера принимает с распростёртыми объятиями, но не отпускает". Он ощутил это на собственной шкуре. И раз уж надежды не осталось, он мог лишь верить, что Клития попадёт в лучшее место, раз уж надежды на спасение не осталось.

Приоткрыв дверь, юноша увидел, как Клития лежит на кровати с закрытыми глазами. Решив, что она спит, он неслышно вошел и подошел к окну — поближе к жизни. Солнце било в глаза, но он не отвернулся. Хотелось запомнить всё до мельчайших деталей, дабы после рассказать обо всем сестре. А за стенами буйствовал май, словно насмехаясь над его горем. Молодая пшеница зеленела на черной земле. Поля, тучные от зелени, катились к горизонту. Оливковые рощи на склонах холмов сливались с серебристой дымкой морского воздуха, а у самого края поля алели маки, словно языки пламени, тянувшиеся к солнцу. Где-то у ручья перезванивались колокольчики коз. Воздух пах травой и дымом — соседи жгли прошлогодний хворост, очищая землю для новых посевов, циклично и спокойно, будто смерти не существовало.

Со стороны кровати донесся слабый шорох. Он тут же обернулся и в два шага очутился возле неё. Убрав лампу, он сел на стул. Клития открыла глаза, но взгляд — мутный и несфокусированный блуждал, будто ища что-то в тумане. Сфокусировавшись на сидящем рядом человеке, не сразу поняла кто перед ней находиться. В последнее время это случалось всё чаще. Болезнь затуманивала её сознание, отнимая ясность мысли. Когда смогла узнать брата, в её серо-карих глазах — точь-в-точь как у матери — вспыхнуло осознание, а затем легла знакомая печальная тень. Она улыбнулась, и в этом мимолетном свете Бернат снова увидел мать – ту, что была до ненависти, до разочарований.

"Как же ты на нее похожа, солнышко... – мелькнуло у него, и от этой мысли стало еще больнее. – С каждым днём она всё больше становилась похожа на Росанду миниатюрным телосложением, чёрными волосами, чертами лица. Со временем их и впрямь можно было бы принять за сёстер, но этого не случится. Ещё немного и этот отблеск исчезнет. У неё больше нет будущего, нет возможности вырасти и познать всю эту жизнь. Наверно даже хорошо".

Голос Клитии прервал его мысли:

— Ты грустишь... — тихо проговорила девочка. — Помнишь... поле с маковыми цветами? Лето.. Мы там играли... Я... люблю их. — Голос её был тихим, прерывистым, но в нём теплилась улыбка. — Матушка велела... садовнику... вырвать их... жаль...Я... сама пробовала... вырастить... Ничего... не вышло... Может... они... не хотели... расти без тебя? — Она сделала паузу, чтобы собрать силы. — Тебе... они нравятся?

Юноша улыбнулся и вновь посмотрел на яркие цветы. Эти маки были для неё всем — словно огненные звёзды, которые несли тепло и свет, даже когда кроха была глубоко сражена болезнью.

– Нет, – мягко ответил брат, сжимая её горячую ладонь. – Мне по душе дикий чертополох, – неожиданно для себя вырвалось у него. – Пробивается сквозь камни, колючий, никому его не сломить.

— Прямо... как ты,– её веки дрогнули, будто крылья мотылька. – Хочу вновь... Увидеть... свои цветы... – Она закрыла глаза, вспоминая. – Волшебство...

— Решила оставить меня одного?

— Ты что, собралась оставить меня здесь одного? — не содержался он, и тут же пожалел о своей резкости. — Забудь. Не слушай меня. Отдыхай. — Голос его сорвался, став вдруг по детски-беспомощным. — Как только ты поправишься, мы найдём целое поле твоих любимых цветочков.

— Но... их нет... — Её пальцы дрогнули на его руке. — ...и... хорошо... — Дыхание стало прерывистым, как трещина в глиняном кувшине.

Он резко встал, чуть не опрокинув стул, и сглотнул комок, подступивший к горлу. Слёзы давили изнутри. Они говорили на одном языке — языке любви, не требующем слов. Она делала долгие паузы, подбирая дыхание, а он уже понимал её с полуслова, с одного взгляда. Возможно, настоящая близость рождает тихий диалог душ. И именно этой близости, этой ласки и доброты он так жаждал получить от матери и находил лишь в сестре. После ухода Клитии он вряд ли сможет воскресить в памяти этот язык.

— Ты не... одинок... Я всегда... буду рядом... — прошептала она, голос тише, чем шелест листвы за коном. — Буду... ветром... не виден... но... он есть...— Пауза, новый приступ кашля. Маленькие пальчики сжали одеяло, ногти побелили.

Согнувшись попалам она кашляла закрыв рукой рот. Юноше показалось, что увидел кровь на рукове сорочки. Клития быстро убрала руку под одеяло заметив взгляд брата. Оба сделали вид, будто ничего не было.

— Расскажи... что там... за этими пределами? — тихо попросила она. — Всё... что угодно... только не про... эту комнату...

Перечить ей не мог. Понимая чувства ребёнка, он начал рассказывать — о городе, о людях, о море, выдумывая смешные небылицы, лишь бы снова увидеть, как тень улыбки трогает её губы. Она слушала, устроившись поудобнее, но взгляд становился всё мутнее. Девочка моргала, пытаясь разогнать пелену, беспомощно кивала и, наконец, устало закрыла глаза.

— Тебе нужно отдыхать.

— Не хочу... Но глаза... сами закрываются... Скажи... я попаду... к Дарителю света? — её шёпот был едва слышен.

— Не смей верить в эти сказки, — сурово сказал он. — Теперь у людей единый Бог. Души после смерти попадают либо в Рай, либо в Ад.

— А если... я хочу... не туда? — в её голосе послышалась детская обида.

— Никто не знает, что там... за гранью. Не думай об этом, просто спи.

— Когда умру... я... обязательно... расскажу тебе... куда попала... — она уже почти дремала. — Хочу спать... Спокойной ночи...

— Спокойной, солнышко. Уверен ты найдешь способ выполнить своё обещание, — сказал он, и вдруг ледяная волна пробежала по спине. Он поспешно вышел, захлопнув дверь, словно пытаясь запереть за собой не только комнату, но и щемящую дурноту этих слов.

В коридоре, тёмном и пыльном, столкнулись двое — две противоположности, от встречи которых вот-вот полетят искры. Женщина взглянула на сына свысока, а он лишь фыркнул — к таким взглядам ему не привыкать. Она остановилась, и на её губах расцвела улыбка, которую можно было истолковать по-разному.

— Бернат, мальчик мой, — с ядовитой слащавостью, начала она, — ты в том возрасте, когда пора самому заботиться о себе и помогать семье. Денег у нас осталось не так много.

— Что же ты хочешь? — спросил он коротко. — Мне очень уж, хочется спросить куда ты дела деньги, которые я тебе высылал. Но смотрю на тебя и понимаю, что глупо задавать такой вопрос.

— Неужели отец зря вкладывался в твоё образование? Скажу проще, недалёкий ты мой. Мне нужно, чтобы ты содержал нас. Докажи, что вложения в тебя были не зря.

— Правда меня так видишь? — Бернат ощутил, как по спине пробежали мурашки ярости. — Правда... считаешь меня вложением, которое должно себя оправдать? Словно кочергу купила, а не ребёнка родила.

— Моё мнение ты услышал. Дом требует много сил и средств. Начни приносить в этот дом деньги, сын. Мы — твоя семья, так позаботься же о нас! — На лице застыла сладкая, как сироп, улыбка – та, за которой он с детства научился видеть презрение и расчет.

С этими словами она развернулась и пошла прочь, и каждый её шаг сопровождался торжественным шелестом тяжёлой парчи тёмно-зелёного цвета. Платье, скроенное по византийской моде, было благородно и строго: лёгкий присбор под грудью и длинные, расширяющиеся книзу рукава, из-под которых при движении вспыхивали алые шёлковые подкладки. Подол и рукава украшала замысловатая вышивка золотой нитью, изображавшая извилистую виноградную лозу с резными листьями и спелыми гроздьями, средь которых, словно капли крови, полыхали шёлковые маки. На плечах лежала лёгкая шаль из тонкого газа цвета слоновой кости, сплошь затканная вышитыми алыми маками, отчего её силуэт, даже в движении, казался окутанным кровавым облаком. Её тёмные волосы, уложенные в сложную диадемообразную причёску, были закреплены серебряными шпильками, а шею открывало изящное жемчужное колье с кулоном-звездой, покачивавшимся при каждом движении. Весь её облик, безупречный и гордый, был живым укором ветхости дома — словно драгоценная реликвия, хранящая дух ушедшей роскоши.

«Как она это делает? Всегда знает, в чём предстать миру. И зачем так наряжаться в этом заброшенном доме, словно на приём во дворец эмира? Скоро мы все здесь станем призраками», — промелькнуло у него в голове.

Бернат сжал кулаки, пытаясь сдержать бурю, клокотавшую у него внутри. Она ушла, но в воздухе по-прежнему витал её цветочный аромат с горьковатой нотой жасмина, не давая мыслям успокоиться. Трудно назвать матерью женщину, что не любит своего ребёнка. Ведь она слышала приговор лекаря, но сохраняла холод и отстранённость, будто это её не касается. (Хотя к священнику всё-таки послала).

Каждый из них испытывал боль, но не могли рассказать или поговорить о ней. Люди горюют по-разному. Она не могла любить сына — живое доказательство брака с ненавистным ей мужчиной. Юноша же не хотел понять мать, поглощённый собственной болью. Это два острова, разделенные морем ненависти и непонимания, и море это становилось всё шире, наполняясь слезами. Разойдясь, подтвердили вражду между собой.

Маленькая девочка лежала в кровати, в полнейшей темноте. Находилась очень далеко. Перенеслась в мир где не было боли, там счастье кругом и не ругаются родные. Догорает фитиль у прекрасной свечи. Солнце давно скрылось за горизонтом, а его свет виден до сих пор.

Глава 2. Багровый закат

Спускаясь по ступенькам, юноша не понимал, насколько далеко ноги могут его унести прочь от этого дома. От дома ли? Уйдёт Клития — и он непременно пустится в странствие опять. Встреча с матерью окончательно выбила почву из-под ног. Теперь ему нужно больше пространства, чтобы обдумать всё происходящее. Даже если не хочется оставлять сестру, надо проветрить голову — пока не натворил дел.

«Почему она завела разговор о деньгах? — сверлила его навязчивая мысль. — Неужели все те суммы, что я посылал, она потратила на свои наряды?» Он мысленно представил горы звенящего золота — столько, что хватило бы безбедной жизни на годы вперёд. «Так куда же она их делa? Посыльный клялся, что вручал мешки лично ей в руки. Неужели врал? Но что стоит клятва подкупленного слуги? Вот, всё-таки позвала священника… Эти бродяги — попрошайки — вечно лезут не в свои дела. Лучше уйти. Не считаю себя благочестивым человеком, а он уж точно станет со мной говорить о своём Боге и о людских грехах. Мне чужд любой бог закрывающий глаза на страдание детей», — думал юноша, свернув с дорожки сделал вид, что разглядывает пыльный куст дрока, и пропустил монаха мимо.

Образ монаха — этого серого, безразличного к миру призрака с мерным стуком посоха — на мгновение показался Бернату воплощением бренности всего сущего. Он уклонился от встречи, сунул руку за пазуху и нащупал кошелёк. Три потёртых серебреника и один золотой — вот и всё, что у него осталось. Былое, тёмное и соблазнительное, накатило было волной, но он отшатнулся от него мысленно. Возврата не было, впереди — лишь пропасть. И тут желудок предательски заурчал, грубо и неоспоримо вернув его к реальности.

«Таверна... Хоть голод утолить — по всем статьям. А девки там... Грех. Разве могу я предаться греху, когда сестра... когда самый родной человек умирает в четырёх шагах? Нет. Не настолько я слаб. Но уж и мысли меня посещают... Моё солнышко закатывается — и вновь наступит тьма. Жизнь... За что? Не наказание — пытка. Лучше бы не возвращался. Там я был на своём месте. Там я не рефлексировал, а жил. А здесь... Крестьянин из меня — убожество. Крестьянин? Смешно. Воин? Без битвы. Разбойник? В одиночку. Так кто же ты, Бернат? — стучало в висках. — Никто. Призрак в доме призраков. Неужели эта чёртова жизнь не сулит ничего, кроме боли?» — мысли не давали ему покоя.

Выйдя за ворота, Бернат замер — его остановил настойчивый скрип колёс. По дороге, вздымая рыжую пыль, ползла крытая телега. Два замызганных мула, с поникшими головами, влекли этот зелёный холщёвый ковчег, казавшийся инородным телом в спокойной яви дня. На облучке сидел незнакомец в дорожном плаще, не удостоивший юношу и взглядом. И в этот миг Бернат почувствовал неладное — птицы смолкли, и лишь ветер тянул свою унылую песню. Он инстинктивно обернулся к дому. В одном из окон, словно ожидая этого, стояла его мать. Неподвижная, как старый гобелен. Их взгляды встретились — и этого оказалось достаточно. Не меняя выражения лица, женщина развернулась и растворилась в полумраке комнаты. Телега с скрипом вползла во двор.

Бернат почёсывал затылок, сделал шаг в сторону, уступая дорогу. Затем, не оборачиваясь, пошёл прочь. Шлейф пыли медленно оседал за воротами, а в воздухе висел немой приговор. В груди застучало чувство отчуждения. Он понял, что жизнь в этом доме стала для него чужой, незнакомой и холодной.

Тропинка вела в гору, прочь от дома. Бернат прошёл через заброшенный сад, где яблони и груши, одичавшие и неприкаянные, росли сами по себе, как им вздумается – точь-в-точь как он сам. Его цель была на краю деревни — таверна «Окуви», стоявшая на переплетении дорог, словно паук в центре своей паутины.

Два неказистых здания и конюшня смыкались подковой грязного двора. В одном — склад с продовольствием, хозяйские комнаты и покои для работников. Хозяин — человек без предрассудков, ведь трудятся здесь все. Второе здание — кухня и огромный общий зал на первом этаже, на втором — комнаты для ночлега. Путники часто останавливались здесь, принося прибыли и новости со всех концов королевства. Знатные люди и путешественники были частыми гостями, их путь обычно лежал в столицу или крупные города.

Над входом болталась весёлая знаменитая на всю округу вывеска: усатый окунь, верхом на упитанной свинье. Местные шептались, что это точный портрет хозяина и его благоверной. Дверь распахнулась с грохотом, и из неё, пропахшей дымом и пивом, выкатился дородный мужчина.

— Ха! Бернард, старый чертенок! Где пропадал? — приветливо поздоровался хозяин. — Давненько не заглядывал к дядюшке. Как поживёшь?

— Потихоньку, — ответил Бернат. — Дела идут?

—Не жалуюсь! — хозяин осклабился и понизил голос, наклонившись так близко, что Бернат почуял запах чеснока и вина. — Только чур, тише воды, ниже травы. Сегодня у меня тут знатные гости — остановился отряд рыцарей, идут к графу на восток. Ну, чего встал столбом? Рыцари, что ль, пугают? Ха-ха-ха, так ты не бойся. Проходи, да веди себя тихо и будет тебе счастье. Пойду погляжу, чтоб конюх наложим их коням сено да побольше. В графстве должны знать о моей щедрости, глядишь посетителей прибавится.

Хозяин рассмеялся, будто услышал шутку, и отправился проверять лошадей. Бернат же вздохнул и вошёл внутрь.

Воздух в таверне ударил в нос — густая смесь пота, жареного сала и кислой похлёбки. Бернат, следуя совету, быстро окинул взглядом зал. Он был полон и пёстр. У камина, отгородившись сдвинутыми столами, сидели те самые воины графа. Их было человек десять, и они были не картинкой из герба, а суровой реальностью походной жизни. Двое в прожжённых гамбезонах: один с лицом, иссечённым шрамами, точил нож о ремень, второй выковыривал мясо из зубов кинжалом. Их предводитель, в короткой, но добротной кольчуге, сидел молча. Из-под стальных колец торчали рукава из грязного жёлтого льна. Плащи всей троицы, когда-то алые, выцвели до ржаво-коричневого, а на их сапогах, толстых от грязи, засохла земля чужих дорог. Они ели не торопясь, но их глаза, привыкшие оценивать, скользили по собравшимся, выискивая возможных рекрутов. Остальные же спокойно ели крольчатину особо не поднимая головы от своих тарелок. Вино в их кубках было густым, тёмным, как кровь. «Дорогое, — мелькнуло у Берната. — Значит, граф уже заплатил авансом за новобранцев».

Напротив, словно тени из иного мира, ютились двое монахов в тёмных рясах. Их пальцы механически перебирали чётки, а на столе между ними лежали не тронутые игральные кости — немой вызов аскетизму или знак внутренней борьбы.

Юноша прокрался к свободному столу в стороне от всех. Едва он уселся, к нему подошла подавальщица, ловко лавируя между пьяными локтями. Только её фартук и мелькнул белым пятном в дымной мгле, прежде чем он разглядел её: полотняный платок съехал набок, и выбившаяся прядь волос золотилась в свете огня, а зелёные глаза метали ядовитые стрелы.

—Чего изволите? — прошипела она сквозь зубы синими губами.

—А вежливости в этой харчевне не обучают? — поднял бровь Бернат.

—Для тебя, дрянь такая, вежливости не запасено! После того, как ты... — девушка сжала поднос так, что костяшки пальцев побелели. — Говори, что жрать будешь, принесу и отстану!

—Ну, прости, разве не ты сама когда-то звала меня в этот тёмный уголок? И хочу напомнить, я тебе ничего не обещал, — ухмыльнулся он.

—ЕДУ называй! — её рука с подносом дёрнулась, но Бернат ловко поймал её за запястье.

—Кружку твоего самого горького пива и жаркое, — сказал он спокойно, отпуская её. Он положил ей на поднос две монеты, одна из которых была явно лишней.

Девушка на мгновение застыла, ярость в её глазах сменилась практичным блеском. Она сунула монеты за шнурок корсажа, специально замедлила шаг, удаляясь с преувеличенным покачиванием бедер. Наблюдавшие за сценой дровосеки прыснули, но тут же замолкли, почуяв на себе холодный взгляд одного из воинов графа. Стоило Бернату поднять голову, как разговоры и смех оживились вновь.

— Лихо ты, — заговорил с ним бородатый мужчина, едва заметно улыбаясь, словно видел в юноше отголосок себя самого в молодости.

— Удар этот заслужил. Нужно было дать ей совершить задуманное. Может, в следующий раз? — с лёгкой усмешкой ответил Бернат.

Бородач уже собирался что-то добавить, но юноша его опередил, обратившись к обоим соседям:

—Господа, не стоит обращать на меня внимание. Не нужно трогать человека, который решил напиться. Особенно когда на то есть веская причина.

Мужчины за столиком кивнули друг другу, и без лишних слов подсели к нему, прихватив свои немудрёные пожитки — полные кружки и миски с похлёбкой. Первый был широк в плечах, как дубовый пень. Его густые, изогнутые брови нависали над глазами, придавая лицу суровое выражение, которое смягчала лишь добродушная усмешка. Грубая, выцветшая до цвета мха куртка из толстого сукна и могучие сапоги, исцарапанные щепками, с головой выдавали в нём лесного человека — дровосека или охотника. Его мозолистая лапища с неожиданной нежностью обхватывала глиняную кружку. Второй, его друг, был ему полной противоположностью — худощавый старик с кожей, прожжённой солёным морским ветром и испещрённой тёмными пятнами. Его длинный промасленный бушлат и завязанный на шее пёстрый платок кричали о долгих годах, проведённых на палубе. Несмотря на разность занятий, они держались как братья, с той лёгкостью, что бывает только у старых, проверенных товарищей. Бернат узнал их и внутренне вздохнул — хотя он покинул город пять лет назад, эти люди были связаны с его прошлым, и сейчас их взгляды казались знакомыми, но делали ситуацию ещё острее.

— Горе запивать в одиночку — себе дороже, — проворчал бородач, усаживаясь поудобнее. — С кем-нибудь да надо.

— Что за беда с тобой приключилась, что ты решил утопить её в вине? — спросил старик, его взгляд был спокоен и проницателен.

— У меня умирает сестра, — выдохнул Бернат, и голос его дрогнул на минуту. — Помочь ей не в силах. Так ещё и сбежал из дома, как последний трус.

— Всего лишь? Ты жив и должен радоваться! — бодро заговорил бородатый. — Да, твою сестру постигла ужасная участь, но не мать, которая вскормила тебя своим молоком и, тем более не любимую жену, которая согревает тебе постель. Не стоит тосковать по тому, что не изменить. Она уйдёт в мир куда лучше, чем этот.

— Да уж, ты у нас мастер утешать, — укоризненно улыбнулся старик, толкая товарища в плечо, и могучий детина чуть не грохнулся со скамьи. — Не слушай его, парень. Тебе лучше помолиться за её душу. Это могут делать только живые — молиться и помнить.

— В моём сердце нет веры, — мрачно признался Бернат. — В ней разочаровался.

— Ну, за это я аж похвалить тебя готов! — бородач раскатисто засмеялся, но старик снова одёрнул его.

— Не болтай лишнего. Церковь нынче сила, и шутить с ней не стоит. Они нынче что грибы после дождя — и могущественные, и вездесущие. Лучше помолчи, раз уж столько в себя влил.

— Мой друг готов податься в служители, и тогда я его потеряю. Сейчас не те времена, когда можно спокойно говорить, везде есть свои уши и свои языки. Это я говорю, потому что много выпил и мне можно!

В этот момент к их столу подошёл мальчик-подавальщик, расставив перед ними кружки и миску с дымящимся жарким. Девушка и впрямь сдержала слово — сама не подошла. Заказали кувшин простого вина, и разговор пошёл по-иному.

— Бросьте вы про веру да про смерть, — махнул рукой бородатый, уже изрядно навеселе. — Надо о жизни болтать. Взгляните на этих господ, — он кивнул в сторону рыцарей. — Что им нужно в наших краях? Граф-то наш, кажись, ни с кем не воюет.

— Люди судачат, будто они собирают людей для старшего графа, — заговорил рыбак.

— Ясное дело! Младший-то ещё зелен, да ничего не смыслит. Лично мне сказывали, будто из Кордовы, новая напасть грядёт. Опять свои завоевания начинают.

— Если на юго-западе уже жарко, может двинуться туда? — вставил Бернат, и в его голосе впервые прозвучала не отстранённость, а доля интереса.

Увлёкшись беседой, совершенно не обращали внимание, что им приносили вино и подавали закуски. Со временем они осушили кувшин. Голоса их становились всё громче, а темы — всё опаснее. От разговоров о герцоге и южных восстаниях их уже отделял лишь шаг, и этот шаг не остался незамеченным.

— Заткнули свои рты! — рявкнул один из воинов, его голос, привычный к команде, резанул по шуму таверны. — Не смейте поминать имя графа! Таким людям как вы, всё равно не понять великого ума!

Когда рыцарь поднялся, стало ясно, что это и есть предводитель. Он не был исполином, но в его осанке, в каждом движении чувствовалась привычка к командованию и долгие годы, проведённые в седле. Его тело, крепкое и собранное, казалось, и сейчас было сковано невидимыми доспехами. Каштановые волосы сбились набок. На загорелой коже у виска белел старый шрам — не украшение, а суровая метка прошлого, говорящая о том, что его владелец не раз смотрел смерти в лицо. Воин подошёл к столу Берната, и в таверне наступила тишина — все ждали бури.

— Юноша, тебе не место среди этого сброда, — произнёс он тихо, но так, что слова прозвучали громко во внезапно наступившей тишине.

— Вы госпадин, решаете, с кем мне пить? — Бернат нарочито небрежно откинулся на спинку стула. — Мой отец в могиле, и только он имел право мне указывать. Значит слухи о графе Борреле всё же лживы, или вы защищаете его из-за золота, которое он вам платит?

Рыцарь медленно приподнял бровь. Этот наглый щенок... Он видел таких — пьяных, горластых, ищущих повод для драки. Но он — рыцарь, и его ответ должен быть достойным.

— Зря ты так говоришь. Есть вещи, произносить которые не стоит.

— О, мне угрожают! — театрально воскликнул Бернат, пошатываясь привставая. — Безоружному и несчастному! Разве вы не видите — человек в печали! Оставьте меня!

Напряжение в таверне и впрямь схлынуло, но не сразу. Сперва несколько секунд стояла хрупкая, настороженная тишина, будто воздух после грозы. Потом кто-то кашлянул, кто-то громко хлебнул из кружки — и зал с облегчением выдохнул.

Вернулся привычный гул. Дровосек, что сидел рядом, продолжил своё прерванное повествование о кабане, сбежавшем от его собак. Монахи, будто очнувшись, разом поднесли к губам свои нетронутые кубки. Слуга-мальчишка, ловко лавируя между столами, принялся собирать пустую посуду. Звон чарок, скрип скамеек, приглушённый ропот — этот шум был музыкой повседневности, упрямо звучавшей даже сквозь боль и ссоры.

Бернат остался сидеть в одиночестве, отгороженный от этого гула невидимой стеной. Он слушал, как таверна, словно живое существо, зализывает раны и возвращается к своему вечному круговороту сплетен, выпивки и мелких забот. В этом был свой горький порядок: мир не замирал, даже когда твой собственный рушился на глазах. Решив подняться сделал неверный шаг, запнулся о собственную ногу и грузно рухнул на стул. Зал взорвался хохотом. Вторая попытка оказалась удачнее. Проходя мимо рыцаря, Бернат нарочно толкнул его плечом.

— Что?! — взревел воин, теряя остатки самообладания.

И тут юноша взорвался. Его левая рука рванулась вперёд — отчаянный, кричащий финт. Рыцарь инстинктивно дёрнулся, и на мгновение его взгляд оторвался от глаз противника. Этого хватило. Холодное лезвие уже упёрлось в его горло, подведённое снизу коротким, невидимым движением.

— Хотите драться — на улицу! — отчаянно прокричал трактирщик.

— Проворно, — рыцарь не дрогнул, но в его глазах вспыхнул не гнев, а холодный, профессиональный интерес. — Ты то и безоружный? Неужели хочешь сразиться со мной?

— Я же уже просил оставить меня в покое! — говорил Бернат убирая нож. — Советую и вам держать меч в ножнах, а то потеряете его по пути к графу.

Развернувшись, вышел, оставив в таверне гробовую тишину. Рыцарь проводил его взглядом. Уличный трюк, грязный приём... но этот мальчишка был опасен. И этот сброд в таверне видел всё. Оставить оскорбление без ответа — значит навсегда потерять лицо. Проучить его — дело чести. Такую обиду смывают только кровью.

Стоя посередине тёмного двора, юноша решал, куда идти дальше. Дом теперь казался таким далёким, каким не был, когда Бернат решил в него вернуться. Сейчас же, когда мать в очередной раз показала истинное своё лицо, больше немог там находиться. Только умирающая сестра стала ниточкой, что пока связывает его с этими краями. «Достаточно ли на сегодня? Да, с выпивкой пока стоит повременить. Пока моя сестра нуждается во мне, мне стоит быть рядом с ней, а не шататься по округе» — думал Бернат, вдыхая прохладу приближающейся ночи.

Солнце клонилось к горизонту, а луна спешила за ним, словно влюблённая девушка бежит за возлюбленным. На западе чернота уже завладела частью неба, и там маленькие звездочки сияли, даря людям путь. На таверне заботливым хозяином красовались зажженные факелы, которые отбрасывали причудливые тени. Если смотреть хмельным взором на пляшущие тени, то можно подумать, будто восточные танцовщицы танцуют свой завораживающий танец. Подняв голову к небу, ещё раз вдохнул полной грудью и улыбнулся: "Токую красоту непременно нужно запомнить и в подробностях передать Клитии. Она точно такое ещё не видела", — размышлял Бернат, когда поток его мыслей прервали.

Воин, с которым он успел повздорить решил вызвать обидчика на дуэль, потому что только так мог востановить своё честное имя. Он не мог стерпеть поражение, хоть и отдавал себе отчёт, что был застигнут врасплох. Но перед своими людьми он проявил слабость, позволив наглецу уйти живым. Это решение могло дорого обойтись — крестьяне должны знать своё место! Он воин графа, и его должны бояться. Страх — основа уважения.

— Кровь должна пролиться, — прошептал он сам себе, выходя во двор. — Только она смоет оскорбление.

Увидев юношу, безмятежно вглядывающегося в ночное небо, он на мгновение опешил. Ярость заставила кровь бурлить внутри тела. Ударив в виски заставила совершить следующий шаг. Он швырнул меч к ногам наглеца и проговорил:

— Твоя дерзость дорого тебе обойдётся, — его голос был спокоен, но в нём звенела сталь. — Сам даю тебе в руки оружие. Так что подними меч и сразись со мной! Даю тебе шанс стать настоящим мужчиной.

Понимая, что избежать боя не удастся, Бернат медленно наклонился, и его пальцы сомкнулись на рукояти. Его движения были разболтаны, но в глазах вспыхнула стальная искра из-за чего не смог сдержать улыбки. В очередной раз воин вздрогнул увидев это. Пути назад не было и юнец поднял меч. Выпремился и серьёзно посмотерл на противника оценивая свои шансы.

— Взрослый дяденька жаждет сразиться с пьяным юнцом? — с преувеличенной жалостью спросил он. — Вашу совесть потом не замучает? О себе можете не думать, но подумайте хотя бы обо мне.

"Наверное, не стоило так уж резко реагировать перед командиром отряда. Даже если он спутал меня с подчинёнными, мне не следовало так дерзко отвечать. Кто-то дернул меня за язык — теперь нужно извиниться. А это означает склонить голову и признать, что поучения мне необходимы. Нет, к этому не готов".

Бернат внимательно осмотрел меч, поднятый с земли. Подняв взгляд на соперника, оценил его мощь и понял: с таким будет гораздо тяжелее справиться. Придётся быть собой, а не играть в благородного.

Вдруг, словно стрела, всплыло воспоминание об отце. Первый выпад противника — боль в руке от столкнувшихся мечей. На инстинктах Бернат отразил удар, который мог стоить ему руки. Противник от слов юнца, протсо потерял спосспообность спокойно мыслить. Над ним в открытую надсмехаються, такого пропрсто не мог простить. Бернат же погрузился в воспоминание.

«И вот он — маленький мальчик, стоящий перед живым отцом. Получает подзатыльник за неверные действия, а руки трясутся, коленки дрожат, и всё же продолжает наносить по невиденному противнику удары тяжёлым мечом.

— Ты мал, но всегда помни: твой враг не даст спуска. Если в его глазах алчность — берегись. Всегда наблюдай за телом, каждое движение имеет смысл. Учись видеть это, — наставлял отец.

Мальчик решился напасть на отца, но силы были неравны. Тучный мужчина быстро парировал, и Бернат едва не упал. Отец показал коронный приём ещё раз.

— Мы использовали его против мавров. Они называли нас волками — и недалеко ушли от истины. Мы были волками, а они — львами. Тогда мы проиграли, но ещё не всё потеряно. Наша земля однажды освободится. А пока — повторим!

После слов отец резко сделал выпад и с разворота толкнул сына — тот упал на задницу, прикусывая язык дабы не заплакать.

— Встань! Встань! Ты потомок готов. Мы умираем стоя!

Тот мужчина так и умер, не дойдя до спальни всего два шага. Бернат гордился своим отцом, уважал даже за побои — это только подстегивало его становиться сильнее, выносливее, опаснее».

Удары сыпались со всех сторон. Порой юноша парировал удары, порой ему получалось уклониться. Только память всё больше и больше подсказывала, как делать, в один момент, задумавшись над происходящим, пропустил удар опытного воина. Меч воина скользнул по плечу Берната, оставляя алую полосу. Занеся меч для следующего удара, замер, увидев лицо противника. Словно не почувствовав боли, на лице юноши проступила ухмылка — дерзкая, почти безумная, будто он только и ждал этой крови.

"Неужели он только сейчас станет серьёзным?" — промелькнуло в голове воина, и он инстинктивно отступил на два шага, чтобы перевести дух и оценить ситуацию. В этот момент он осознал, что они не одни.

Противники стояли в центре плотного кольца из зрителей. Первый ряд составляли воины — бледные, молчаливые, с каменными лицами. Их руки сжимали эфесы мечей, но в их глазах можно увидеть немой приговор, который вынесли своему командиру. Они видели, как Беренгер де Жирона не смог с первого удара положить наглого юнца, и теперь этот юнец улыбается им сквозь боль от пролитой своей крови. Это был провал, и они стали его свидетелями. А за их спинами кольцо смыкали местные. Среди них двое стариков — тот самый дровосек и рыбак — стояли, стиснув кулаки. Их лица были искажены немой яростью, они не сводили глаз с Берната, словно видя в нём своего заступника, избиваемого господином. А рядом с ними — девушка. Подавальщица. Стояла, скрестив руки на груди, и её обычно насмешливый взгляд был холоден и твёрд. Она не смотрела на рану Берната — она смотрела прямо на Беренгера. В глазах прекрасной девы плясали искры торжества. Злорадствовала, ведь именно юноша пролил первый кровь. «Добей его, — словно говорил её взгляд. — Убей этого наглеца. Ты — орудие, а я — твоя воля. Пролей больше его крови, где он уничтожил мою честь». В сжатых пальцах читалась жажда мести, которую кто-то другой должен был свершить за неё.

Воздух во дворе, напоённый пылью и запахом крови, сгустился до состояния железа. Круг зрителей стал стеной — стеной ожидания, осуждения и чужих страстей. Беренгер понял: он бьётся не за свою честь. Он бьётся на арене, где каждый зритель пришел утолить жажду зрелища и крови.

— Хочу знать твоё имя. Моё же Беренгер де Жирона, — заговорил воин, воспользовавшись паузой боя. Для него это была не только попытка выдохнуть и собраться с силами, как естественное желание узнать противника лучше, ведь он явно недооценил мальчишку.

— Не смей называться ему! — прокричал моряк.

— Лучше назовись. Или ты унаследовал черту отца и тоже стал трусом? — рассмеялась подавальщица.

Впервые Бернат оглядел толпу. Здесь не было его друзей, только два старика отчего-то прибыли до брата. Спустя пять лет эта деревня стала почти городом, но люди в ней так и остались черствыми, не способными на перемены. Возможно, близость мавров стала для всех той самой платиной, которая сдерживала их гнев. Посмотрев на девушку, он ухмыльнулся. Скитания, на которые себя обрёл, многому научили, особенно чести.

— Бернат, сын Готфрида, к вашим услугам, — проговорил парень и склонил голову перед Беренгером.

— Преподайте ему урок, командир, — крикнул один из воинов.

— Извинись перед воинами графа! — опять закричала девушка.

— Уведите эту крысу отсюда, — закричал дровосек. — Девицам не подобает находиться там, где разбираются мужчины.

На этот раз первым напал Бернат. Мальчишка стал испытывать мужчину, то нападал, то поддавался и переходил в защиту. Пару раз меч коснулся тела в тех местах, где защищала кольчуга. Воин начал уставать, сытный ужин, передышка от долгой скачки, хорошая компания разморили его. Бой начал затягиваться, будто специально юнец тянет время, ведь на стороне молодость. Приходилось наносить удары быстрее, иногда пропуская выпады противника. Беренгер не понимал, что попал в ловушку, расставленную искусным охотником. Мужчина сделал шаг и замахал мечом, так чтобы удар этот был последним. Только Бернат вспомнил уроки отца, нырнув под меч, яблоком ударил в кадык. Сильная боль пронзила горло воина, Бернат тогда толкнул плечом, и противник упал на спину.

Широко раскрыв глаза, Беренгер смотрел на звездное небо и красовицу луну. Толпа стихла, воины графа стали заталкивать людей обратно в таверну. Начал подниматься и почувствовал, что к горлу подставлена сталь, второй раз за этот замечательный вечер.

— Твоя ошибка — недооценить меня, — сказал юноша с холодной улыбкой. — Кто пьян? Я пьян. Кто победил? Я. Ты — достойный противник, честь сражаться с тобой. Я мог бы взять тебя в плен и потребовать выкуп. Но ты бился честно — жизнь и свобода тебе дарованы.

Протянул руку, Беренгер схватился за неё и поднялся на ноги.

— Отныне я ваш друг. Всегда можете рассчитывать на мою помощь.

— В такие времена преданные друзья — редкость. Может, вступишь в наш отряд. Граф одарит тебя золотом и вознесёт тебя на вершины, ты хороший боец, потому и предлагаю это.

Бернат что-то пробормотал, вернул меч, развернулся и направился прочь, чувствуя, что получил урок не только боя, но и жизни. В очередной раз убедился — проливать кровь нравится куда сильнее, чем сидеть дома и мнить себя землевладельцем.

— А как же помянуть сестру? — прокричал пьяный дровосек, но Бернат был уже далеко и не слышал этих слов.

Порой осознать себя куда важнее того, чему ты посвятишь жизнь. Бернат брел по тропинке через поля, луна освещала путь. Он ничего не замечал под ногами — ни камня, об который споткнулся, ни ящерицы, шмыгнувшей мимо, ни поднявшегося ветра. Просто шёл вперёд, растворяясь в тяжёлых думах.

«Мне стоило приехать раньше, но разве мог? Разве знал, что сестра в таком состоянии? Нет. Может, если бы связывался с матерью, больше знал о доме. Только эта женщина предпочла бы весть о моей смерти, чем о возвращении».

Луна высоко смотрела на юношу. Хмель выветрился ещё во время поединка, теперь он шёл ясно, осознавая всё.

«Сегодня вновь пролил кровь. Поединок... Мне нравилось сражаться с Беренгером — славный мужчина. Я-то знаю, как быстро благородство слетает с лица, когда в нос бьёт запах крови или звенит монета. Сам таким был. Нет, не был — притворялся. А этот, Беренгер, может, и вправду из тех редких, что не гнутся. Предложение вступить в отряд польстило. Но соглашусь — вернусь в ту же ловушку, что четыре года назад. Клития, разве твоя жизнь стоит этого?»

Под ногами мелькнули красные бутоны мака, не сомкнувшиеся после заката. Словно капли крови из земли. Лунный свет делал их сказочными. Рядом — маленькие оранжевые цветочки. Не вспомнив, что любила Клития, Бернат сжал в кулаке стебли и рванул. Земля с хрустом поддалась, обнажив белые корешки. Сок липкими пятнами выступил на его ладони, смешиваясь землей. Он не чувствовал ни запаха сырости, ни аромата цветов — только привкус железа во рту.

«Они ей нравятся. Хочу вернуться, понять, что кто-то ждёт. Прости, сестрёнка, твоей любви мне не хватает. Готов на всё, лишь бы спасти тебя. Ты должна жить — иначе все мои лишения напрасны».

Жизнь поворачивалась суровой стороной. С мечом или кинжалом он одолеет армию, но болезни не одолеешь. Навыки бесполезны против недуга сестры. Поднявшись с колен, осмотрел осквернённое место. Земля приняла его, согрела, а он оставил след разрушения. Мужчины уничтожают, редко создавая без боли для близких.

Спуск с холма — порыв ветра принёс облако, мир погрузился в темноту. Вспомнилось детство: прохладный ветер, они с Клитией на пушистой траве...

— Братик, смотри, какие красивые облачка! — сказала девочка.

— Облака как облака, — пожал плечами Бернат.

Девочка раскинула руки, подняла голову, вопросительно глянула. После паузы в гляделки жестом позвала. Пришлось лечь рядом на зелёную траву. Облака плыли.

— Они похожи на корабли. Плывут навстречу приключениям, уплывая от грусти. Перевозят радость. На одном — наш папа-капитан!

Свет вернулся — Бернат ускорил шаг. Дойти до дома, пока луна не скроется вновь. Принесёт букет Клитии — не одна мать дарит радость.

Миновав ворота, повернул к кухне. У комнаты сестры остановился, оглядел себя. В коридоре горела лампа, освещая его вид. Решил переодеться, чтобы предстать перед ней лучше. Поднимаясь, услышал голоса из комнаты матери — и её смех.

«Теперь понятно, какие гости. Дочь борется с болезнью, а она развлекается. Так не должна мать».

Зайдя к сестре, ощутил спёртый воздух — стало душно, как в склепе. Подошел к кровати, и его голос сорвался на шепот.

— Вот, сестрёнка... Говорила, любишь солнечные. Принес тебе немного солнца. — протянул ей пышный, немного помятый букет, внезапно осознав всю его простоту.

Девочка медленно открыла глаза. Бернат забеспокоился. Взгляд прояснился, слабая улыбка озарила лицо. Маленькие ручки прижали цветы к груди.

— Братик, спасибо. Оно — настоящее солнышко, такое тёплое.

Вдохнув аромат, улыбнулась ярче.

— Запомни: когда солнце садится, за ним не идут, — тихо сказала она.

По спине Берната пробежал холодок. Подошёл ближе, заглянул в ясные глаза.

— Спасибо, что пришёл попрощаться. Я ждала. Жаль, мама не успеет. Не сердись на неё — она как этот цветочек, распустилась впервые. Нет сил, прощай, братик.

Бернат понял. Ей полегчало. Поза расслабилась, грудь замерла. И всё же он неосознанно прикоснулся к ее запястью, ища пульс. Под кожей была лишь тишина и неподвижное холоднеющее молчание. Но пальцы, крепко сжимавшие его цветы, были ещё теплыми. На лице — улыбка. Цветы дали силы на прощание. Теперь дух освободился — она вновь будет радоваться, не вспоминая о прикованности к телу.

— Прощай, милая. Ничего не смог сделать. Обещаю — не пойду за уходящим солнцем.

Выйдя, вытер слёзы рукавом. Ему велено жить — будет вновь этому учиться. Потому что идти некуда. Только прочь. Всегда только прочь. Без сестрёнки, любящей независимо от статуса все станут казаться фальшивками. Зажав дверную ручку так, будто это была рукоять меча, юноша застыл. Больше не войдёт в эту комнату. Тишина за его спиной была гуще любого болота и страшнее любой армии.

Глава 3. Харон

Когда он выходил из комнаты Клитии, то не думал, что тёмный коридор поглотит его, словно за ним захлопнулась крышка гроба. Огарок свечи из комнаты девочки сквозь щель в двери прорезал тьму, но этого луча было недостаточно, чтобы осветить коридор. Бернат замер в полном одиночестве, не в силах поверить в происходящее. Его взгляд зацепился за пучок травы, повешенный заботливой рукой служанки, которая верила — так можно отогнать смерть. Пока он отгонял лишь запах затянувшейся болезни.

Звуков в доме почти не было слышно, лишь приглушённый смех из комнаты доньи Росанды ядовитой змеёй скользил по коридору. Бернат опёрся на стену, чувствуя под пальцами свежую, шершавую побелку. Кончики пальцев окрасились в белый цвет; теперь на стене долго будет красоваться отпечаток его ладони. Он оставил след в этом доме. А она — нет.

В ушах по-прежнему стоял тот смех, и этот звук жёг ему душу больнее дыма. Он зажмурился, пытаясь загнать обратно ярость, что подкатывала к горлу. И сквозь этот внутренний грохот до него пробился тихий, но твёрдый голос.

— Отчаяние — тоже болезнь, сайид. Не стоит давать ей себя захватить. Сейчас у неё есть только мы. И мы должны подготовить её тело к погребению.

Бернат резко обернулся на звук. В полумраке, словно порождение самой ночи, стояла Амалия.

— Она не дождалась матери! — выпустил он сдавленно. — Я виделкак она ждала его, а сейчас слышу это... этот смех! Ладно, она... но ты? Тебя не переполняет печаль? Женщины должны плакать по тем, кто ушёл. Конечно, если они их любили.

— Вы ошибаетесь, сайид. Я считала её своей сестрой! Разве мои слёзы оживят её? Если я поддамся горю, разве это поможет ей там?

— Права, — медленно, сквозь зубы, выдохнул Бернат, всё ещё не в силах поднять на неё взгляд.

— Только откуда тебе знать?

И лишь тогда, оторвав взгляд от своих побелевших пальцев, он поднял глаза... и застыл.

Перед ним стояла не Амалия, которую он знал с детства, а незнакомка, явившаяся из глубин времён дабы дать утешение. Девушка, чьи волосы всегда прятались под платком, теперь были распущены. На отдельных светлых прядях красовались привязанные стебельки полыни и розмарина. Белое платье, на талии повязан чистый кожаный фартук. Левой рукой она держала тазик, и что-то медное тихо поблёскивало в нём. Правая рука сжимала плетёную корзинку. Бернату дико захотелось заглянуть туда, но он понимал — не стоит совать нос, куда не просят. Амалия стояла босая, и казалось, холод майской ночи не причинял её босым ногам никакого дискомфорта.

— На небе взошла полная луна господин. Диана правит ночью, она мне и указала на смерть Клитии. Наш разговор может затянуться на долго, у нас нет столько времени! Позовите священника, дабы он прочитал свои молитвы над её телом, — говорила так, будто не шевелила губами. — Не кривитесь господин, так требуют правила вашего общества.

— Что же тогда требуют твои правила?

— Вам незачем их знать! Клития болела долго, поэтому нельзя мешкать. Подготовте пожалуйста гроб для несчастной. Остальное оставьте на меня.

— Мне приходиться довериться тебе лалла.

Открыв дверь быстро вошла внутырь. Занавеска колыхнулась от сковозьняка, в окне можно было увидеть огромную полную луну. Девушка обернулась и увидела, как за ней, словно маленький ребёнок проследовал Бернат.

— Закрой дверь, она ещё здесь!

Голос девушки жёсткий и холодный из-за чего Бернат быстро подчиняется. На один короткий миг ему стало страшно, а ведь бояться уже отучился. Он зашёл за ней, влекомый желанием увидеть магию. Хотелось увидеть что-то конкретное? Разумом понимал сестру не оживить, но отчего-то верил Амалия способна дать ему второй шанс.

Подготовка тела для погребения — ритуал важнее для живых, чем для мёртвого. Для Берната это последний шанс загладить вину перед Клитией. В прошлом он ушёл от неё, теперь же она ушла от него и ушла навсегда. Амелия знала: душа найдёт путь к свету, но сначала должна пройти через тьму. Она поставила медный таз на стол, корзинку себе под ноги, скоро воспользуется своими принадлежностями. Глубокий вдох. Вдруг занавеска перестала колыхаться, ветер за окном стих. Бернат замер. Собаки, минуту назад выли на луну, резко замолчали. В комнате образовалась пустота, словно кто-то незримый посетил их.

Подойдя к кровати, она взяла девочку на руки и перенесла её на стол. Достала из корзинки три свечи, нож и губку из овечьей шерсти. Сначала начала со свечей. Одну поставила у головы, вторую у ног покойной и третью возле таза. От огарка горевшей свечи зажгла лишь две и тут же потушила её. Ножом разрезала сорочку девочки и ткань швырнула к своим нога, после сожжёт вместе с соломой. Окунает губку в воду и проводит по телу тихо приговаривает:

— Диана-Луна…Ты, что провожаешь души женщин, — возьми её мягко. Пусть твои псы не тронут её, пусть тени не пугают…

Аккуратно касается девочки, словно та ещё жива и может чувствовать боль. Бернат завороженно смотрит на неё, теперь все изменилось. Когда жизнь и смерть стали такими осязаемыми? Раньше смерть не имела для него значения, он видел лишь труп. Не знал живого человека, хоть понимал у каждого есть тот кто будет скорбить. Оказавшись по другую сторону стал осознавать, терять близкого человека очень больно, словно наживую отрывают часть твоей плоти. Амалия продолжала ритуал.

Вновь тянется к корзинке. От туда достаёт хлеб и монетку. Монету кладёт на грудь:

— Плутон, прими эту деву не как рабыню, а как свободную, что отдала тебе свою боль. Её жизнь была короткой, но чистой. Не дай ей стать блуждающим духом. Если духи дороги зовут – пусть скажут мне…

Свеча возле головы гаснет. Поклонившись окну, берет хлеб и отламывает два кусочка. Один кладёт ей под язык, второй под порог. Проводит рукой от голдовы до пят.

— Всё, что от меня нужно было я сделала. Клития уже не здесь. Но если позовёшь – услышит.

— Ты так её и оставишь?

Девушка лишь фыркнула. Оставлять так девочку не хотела и не могла, но одевать должна старшая женщина в роду. Амалия лишь служанка, поэтому не могла приступить. Бернат смотрел выжидающе. Стоило прояснить ситуацию, мужчина вряд ли мог знать такие тонкости.

— Одевать должна мать. Росанда должна сама одеть дочь, я могу лишь помочь окутать савваном.

— Женщина эта сейчас занята. Делай! Спасибо, что сделала это для неё. Спасибо, что дала мне шанс попрощаться с ней. Мне стоит покинуть тебя. Плотник и священник не любят когда их тревожат.

Показался свет восходящего солнца. Теперь ночь не будет пугать. Этот миг запомнится на долго. Проснувшаяся муха стала кружить над телом Клитии. Смерть пришла в таком гнусном обличии. Вновь вышел из комнаты. Зато больше не станет заходить сюда. Когда уходил увидел грязную куклу валявшуюся на полу, но прошёл мимо. Хотелось подняться и подать, больше не станет такое делать. Амалия кивнула, раз дали разрешение продолжать, то она сделает всё.

Забежал сначала к плотнику. Грубой силой и парочкой монет успокоил ворчавшего мужика. Дальше поиски священника он надеялся, что тот ещё не покинул деревню. В этот раз дорога до таверны заняла не так много времени. Бежал туда не обращая внимание на окружающий мир. Нужно как можно быстрее попасть туда и увести монаха за собой. Если тот будет сопротивляться, то приволочет силой.

Полумрак комнаты успокаивал Амалию. Она сделала для покойницы всё, что могла. Одела в лучшую льняную тунику. Обвязала пояс с вышитым родовым знаком Готфрида. Распустила и причесала волосы. Клития будь она живой смотрелась просто куколкой.

— Надеюсь ты встретилась с ним. Помню, ты говорила мне о чарующем сне. Прости впервый раз я не поверила тебе, а жаль. За своё недоверие уже расплатилась. Не переживай, я сохраню твою тайну, — говорила Амалия укутывая тело в саван.

Руки помнили эту процедуру. Когда-то давно бабушка показывала ей как это делать. Тогда слёзы застилали глаза, они хоронили родителей маленькой Амалии. За свои слёзы получила хорошего тумака от бабушки. Сколько же смертей успела повидать за свою жизнь! Словно это её удел, хоронить тех кого она любит. Подобрав старую сорочку и взяв в охапку солому вышла во двор.

Солнце медленно поднималась, но двор был полностью освещен. Фигура Амалия могла произвести жуткое зрелище, местные уже привыкли к странному поведению служанки доньи Росанды. Сожгла вещи напоминающие об огонии и последних днях девочки. После пришлось вновь одеваться в привычную повседневную одежду. Надев маску служанки отправилась в покои госпожи. Пора известить мать о смерти дочери.

Предположить, что могло ожидать в покоях госпожи не трудно. Амалия уже ни раз прикрывала свою госпожу, зная всё её секреты она умело их хранила. Вчера пришлось провожать любовника госпожи. Их страсти не было предела, она не угосала даже со временем. Пути судьбы очень коварны, парки запутывали людей в своей паутине и те не могли освободиться от пут. Открыв дверь увидела.

Возлюбленные сплелись телами. Они мирно спали небпробудным сном. Их воссоединение было бурным, было страстным. Из-за этого лишились сил. Мужчина лежал распластавшись на ложе. Обвивая его, Росанда спала у него на плече совсем нагая. Им не нужно прикрываться, не нужно прятаться. Женщина всем своим видом хотела показать всему миру, что она любима, что ею обладают. Они лежали так, как когда-то маленькой ученице рассказывали бабушка про Плутона и Прозерпину. Но поучительная история всегда сопровождалась наказом: "Счастье нужно скрывать иначе появятся те кто захочет его отобрать".

— Ситт Росанда! Клития... Клития... — Амалия упала на колени, чем разбудила спящих.

— Росанда твоя саражинета не знает манер! Росанда просыпайся, пришла эта ... хм-м-м. Росанда, — пытался разбудить спящую возлюбленную мужчина.

Не хотя с трудом Росанда всё же открыла глаза. Увидев Амалию, тут же подскочила с кровати кутаясь в простню. Мужчина начал кряхтеть, но не спешил выбраться из постели.

— Что случилось? — встревоженно спросила Роскнда.

— Что-то важное раз твоя служанка лбом пол бьёт, — насмешливо проговорил мужчина.

— Не нужно так говорить Теобальдо. Амалия, да скажи ты уже наконец что произошло?

— Клития умерла сегодня ночью. Бернат отправился за священником. Тело готово к погребению.

— Вы... Вы даже не разбудили меня. Но ... я же... я же, — словно захлёбываясь словами говорила Росанда.

Женщина не могла поверить в услышанное.

— Повтори ещё раз!

— Госпожа ваша дочь мертва. Скоро прибудет священник дабы предать тело земле, — громко сказала Амалия.

Завывание ветра оборвало речь служанки. Женщины повернулись на звук. Мужчина приподнялся на локтях, морщины на лбу залегли резкими тенями, что сделало его лицо суровым. Окинув взглядом женщин охваченных горем, презрительно фыркнул. За окном запел жаворонок обычный утренний звук нарушивший скорбь в доме. Но этот звук словно вторил настроению гостя.

— Если так продолжится, вынужден буду уехать! Росанда, мой милый цветочек... — голос Теобальдо звучал сладко, пока взгляд был холоден как самая жгучая зима. — Я скакал к тебе три дня, дабы утешить и даровать надежду. Неужели я не заслужил немного отдыха? Поэтому хватит реветь! Мертвых не воскресишь, а живым спать надо. Заткнитесь и дайте мне поспать.

— Прости меня! Клития дочь, она мертва. — произнеся в слух горькую правду, в которую ей было трудно поверить, безмолвно опустила голову на руки.

— Госпожа, — Амалия поднялась с пола в порыве утешить. Сделав шаг навстречу донье, Теобальдо цыкнул на неё, как на собаку. Неожилав такого просто замерла у входа, сжимая подол фартука до побеления костяшек. Она знала: один неверный шаг — и Теобальдо прибьёт её, как назойливую муху.

Поднявшись с кровати подошёл к своей возлюбленной и стал ей что-то шептать. Эти слова не предназначались для Амалии, потому их не слышала. Лишь видела, как взгляд Росанда опустила руки, а взгляд проясняется, становясь всё больше осознаней.

— Да - да, не буду тебя тревожить, — лепетала Росанда.

— Славно, славно! Какая же ты восхитительная! — сказал Теобальдо.

После этих слов он шлёпнул по заднице Росанду и ушел обратно в кровать. Закутавшись в одеяло отвернулся от женщин, хрюкнул в подушку и захрапел. Росанда обернулась и посмотрела так, будто её жизнь рушится прямо у неё на глазах. Мужчина, которого считала самым лучшим превращался в ужасную свинью. Конечно, понимала он не знал Клитию и даже не считал её своей дочерью, но мог хотя бы проявить сочувствие к её горю? Или сострадание слишком большая роскошь? Развалившись на кровати мужчина захрапел, женщина смотрела как его спина вздымается в ритме храпа. Этот ритм начал сводить с ума. В ужасе отвернулась от него и тупо уставилась на служанку. Неужели это и есть расплата за совершенный ею грех? Росанда подскочила, начала метаться по комнате. Надев на себя чёрную сорочку из грубой шерсти, которая колола кожу, стала вытаскивать из сундука то одну вещь, то другую и тут же всё складывала обратно. Руки рвали содержимое сундука — платки, пояса, серебряные бусины детских платьев... Не хотела этого, только руки перестали её слушаться. Всё было чужим. Она не поняла, когда сама себе стала чужой.

"Неужели ошиблась? Бедная бедная девочка, ей жить и жить. За что бог забрал её? Любовь кончилась с её смертью? Надо было прийти... Нет! Ничего не исправить. Поздно."— Мысли бились бабочками о стекло. В попытках ухватиться за них, дабы закончить свои страдания она причиняла боль им. На руках оставались следы от их тел. Одно страдние непременно порождает ещё тысячу.

— Мне нужно одеться, — голос Росанды стих. Женщина тенью стояла посередине комнаты, сжимая дрожащими руками чёрный сарафан. Ткань покрывалась морщинами под её пальцами, как лицо старухи от долгой жизни.

— Священник скоро придёт, — (взвизгнула женщина) — Бернет его приведёт? — (ужаснулась) — Если увидят меня такой ... Все станут говорить о моей распущенности, — (горло сдавил спазм). — Нельзя... Нельзя. — шептала Росанда.

Амалия тенью приблизилась к ней. Коснулась сарафана в руках Росанды от чего женщина дёрнулась, словно её ударили плетью.

— Не пугай меня!

Привыкшая к своей донье Амалия лишь молча поклонилась. Без слов взяла из рук сарафан и стала помогать. От шерстяной сорочки исходил запах прошлогодних трав, вдохнув его Росанда углубилась в свои мысли, предоставив себя Амалии.

"Держать в руках поместье - ноша тяжелее, чем держать в руках мельничный жернов. Тяжесть ощущаеться, когда наследник пропадает из-за своих капризов и не перенимает бразды правления. Женщина должна оставаться женщиной, а не стараться стать мужчиной. Я пыталась быть всеми. Боже, за что такое испытание? Лицами в одном ... У меня ничего не вышло. Попытки проваливались, стоит войти в одну роль, как от тебя тут же требуют переключиться на другую. Поэтому мечтала о месте где смогу побыть хоть немного в одиночестве. В то время Клития стала для меня большим утешением, конечно, после появился Теобальдо и мир вновь обрёл краски. Только не понимала куда могут привести меня мои желания и стремления. Я женщина, которая довольно долго была лишина любви и добравшись до неё не смогла насладиться в полной мере. Теперь у меня умерла дочь, а я даже не знаю радоваться мне или грустить. А служанка одеывает меня, свлоно я маленький ребёнок. Странно, ведь скорей всего именно она подгнотовила мою дочь к погребению." — рассуждала женщина. Грудную клетку сдавило — воздуха не хватало — а мысли лезли, как пауки из щелей.

Пальцы джарии привыкшие к шелку долго не могли справиться с серебряными пряжками на грубой ткани. Застегнеув их она выдохнула. Поправила сарафан такой же чёрный, как яма — обвис мешком. Но странно: его мешковатость делала Росанду хрупкой птицей в слишком большом гнезде. Что придовало ей очарования. Пояс из пеньки женщина стянула сама, будто удавливая горе. С платком на голову пришлось потрудиться. Сначала заплетали непослушные волосы доньи, после пытались их спрятать.

— Ты меня своими действиями мучаешь. — Сунув ноги в башмаки Росанда повернулась к возлюбленному.

Мужчина перевернулся на бок, теперь женщины могли полностью его рассматривать. У него сквозь сомкнутые веки беспокойно метались зрачки, возможно, ему снится, как убегает от погони, какие ещё сны могут сниться торговцам. Отмахнувшись от него задела куклу, брошенную на столе. С оглушительным звуком игрушка упала на пол. Она замерла, увидев оторванную руку куклы. Этот обрубок смотрел на неё. Когда-то давно мать забрала игрушку, дабы починить начавшуюся отрываться ручку. После ей было не до неё, а Клития больше не упоминала про свою куклу. Девочка не хотела надоедать матери.

— Клития... — вырвался шёпот. — Скажи... скажи, он примет её в раю? — прошептала она, глядя куда-то сквозь Амалию. — Или я обрекла её, родив от...

Грохот колокола разорвал вопрос пополам. Этот звук призывал людей к утренней молитве.

Амалия опустила глаза. Говорить о таком в присутсвии спящего мужчины она не могла. Конечно, знала имя отца Клитии, но не скажет ведь это равносильно как воткнуть нож в собственное сердце.

Росанда оценила молчании Амалии по своему. Нога сама потянулась отшвырнуть кошмар, но пальцы вдруг схватили куклу, прижали к животу, где когда-то жила дочь. Тепло разлилось по всему телу, испугавшись своих ощущуний отшвырнула от себя напоминание о дочери. Перешагнула порог. У двери Росанда обернулась. Прядь волос — чёрной змеёй — выскользнула из-под платка.

— Убери её с моих глаз, — велела Росанда и чуть ли не выбежала из комнаты. Быстро скрылась в доме. Чуть подождав девушка подняла куклу и прижала к груди. Отломанная рука осталась лежать у её ног.

В это время на второй этаж поднялся Бернат. Он многое успел увидеть, ведь женщины не закрыли за собой дверь. Закрыв свет своим могучим телом, девушке пришлось поднять глаза к нему и тут же наткнулась на его взгляд серо-зелёных глаз. Этот взгляд о многом успел ей рассказать. Ей хотелось рассмотреть его, понять что чувствует, словно хотелось примерить его жизнь на себя. Перед ней стоял уже не маленький мальчик, а взрослый мужчина, ну или почти взрослый. Двадцать лет всегда сопровождаются великими победами и громкими поражениями. На Бернате надета отцовская рубашка, которая чуть велика в плечах. Амалия тут же вспомнила Готфрида. Мужчина, который старался её не замечать. Последний из великого рода, обладатель знаний варваров, так их называли в этих землях предки девушки. Готфрид был сильным, крупным мужчиной. После очередного поражения забросил военное дело и окунулся в омут страстей, что привело к ленности. Смотря на юного мужчину понимала, трудности на его пути не закончатся никогда. Опустила голову, дабы мысли не выдали её. Тут же заметила на обрезанных сапогах комки прилипшей земли.

"Значит могила выкопана. Скоро всё закончиться и тьма опуститься на головы живущих ибо только через смерть любимого человека можно понять всю тяжесть своей жизни", — подумала Амалия проходя мимо Берната.

Весть о смерти Клитии расползлась по усадьбе, словно подожгли край пергамента. Пламя не успели потушить, что привело к сожжению.

Старшая кухарка, погруженная в хлопоты кухни, готовила поминальную трапезу, в то время как слуги, притихшие и сгрудившиеся внизу, уступали пространство священнику. Он приволоченный за шкирку Бернатом, согнувшись в три погибели над горшком с розами, извергал содержимое своего желудка. Рвота пузырилась у корней, словно сама земля против такого греха. Подняться на ноги смог только со второй попытки. Оглядевшись кругом, не понимал почему происходит заминка. Своим затуманеным взором разглядел одинокую фигуру. Росанда стояла поодаль ото всех, неподвижная словно статуя, которую горе не коснулась лишь легкуая печаль выдавала творившуюся бурю внутри. Неподвижные руки теребили кушак — последний подарок её отца привезённых с родных земель. Теобальдо опасался, как бы враги не прознали о причастности его возлюбленной к вере врага, потому запретил все атрибуты её веры. Сегодня впервые ослушалась приказа, вытащив дорогую сердцу вещь при посторонним. Укрепившись в намерении подойти к прекрасной статуе, священник проверил пояс. Вчера заходя в таверну сразу же попросил наполнить свой глиняный кувшин "posca", обрадованный что тот висит у него на бедре поплёлся к объекту возродившим в его плоти страсть.

"Испытание... — забулькало в его помутнённом сознании. — In te, Domine, speravi... — бормотал монах, цепляясь за слова молитвы, как за верёвку над пропастью. Вчера я пил с солдатами графа, сегодня — должен отпеть ребёнка. Non confundar in aeternum... Её плоть так сладка. Не дай мне опозориться перед этой женщиной!"

— Pulchra domina... — прохрипел монах. — Не позволяй al-huzn (печали) осквернить твой лик — говорил и выдыхал ядовитые пары прямо в лицо доньи Росанды. Схватил её ледяные пальцы, а на попытку её освободиться сжал только сильнее, — Руки твои — как ayn al-rahma (источник милосердия). Я... Дарую тебе... Позвольте мне исцелить вашу... вашу печаль.

— Богохульная тварь! Разве ты пастырь? Скорей шакал, чуящий падаль! — стиснув зубы прошипел Бернат, сжимая кулаки.

Хотел пойти на священника, Амалия коснулась его плеча — её ладонь была тёплой, как в ту ночь, когда она спрятала его от наказания. Бернат замер: эта женщина знала его боль лучше, чем мать. Росанда стояла перед служителем господа стараясь не кривить лицо слишком сильно. Винные поры вызывали рвотные позывы, отчего старалась смотреть сквозь этого человека в надежде, что он отпустит её.

Скрип ступеней под сапогами разорвал тишину. Теобальдо спускался, небрежно запахивая плащ из алой мурсийской камвольной шерсти. Возлюбленному не понравилось просыпаться в постели одному, потому поторопился. Вспомнил: служанка бормотала что-то о смерти... "Надоедливая муха! Разве нельзя было подождать?" — пронеслось у него в голове. Долго выбирать одежду под событие не стал, одел первое что подвернулось под руку. На плаще поддельный горностай — желтел на сгибах. Льняная рубаха с позументом, а золото ниток потускнело от пота. Подпоясан кожаным ремнём с бляшкой в виде анкха. Сапоги с загнутыми носами, стоптанные, в пыли — выглядели карикатурно. Он ступал тяжело, подбородок высоко задран, словно король, снизошедший к скоту. Запах конского пота и старого вина исходили от него, не перебитый даже духами Росанды.

Священник, увидев богатство гостя облизнул пересохшие губы. «Сколько вытрясти с этого фарисея? Двадцать... нет, тридцать серебреников!» — размышлял монах. Алочность брала вверх, правой рукой считал невидимые деньги. Обернулся к вдове, та смотрела на Теобальдо, запрокинув голову, будто ослеплённая солнцем. «Ах, ведьма! Быстро же вы сбросили траур!» — неунимался бурлящий котёл его мыслей. Когда она вырвалась из его рук, словно змея из кожи лишь подтвердило его подозрения. Священник попятился:

— Грех... — просипел он, крестя воздух дрожащими пальцами. — Блудница! Дщерь Иродиады! На покаяние... и вечности не хватит!— забубнил он в бороду.

Слуги потупились беря в руки тяжёлые смоляные факелы. Они понимали монах, может, не разрешить нести огонь, отгоняющий злых духов, но это единственное, что могли сделать для баронесса. Священник открыл было рот для проклятий да задохнулся, когда Бернет и конюх вынесли гроб-колыбель. В громоздком дубовом ящике хрупкое, завёрнутое в саван тело Клитии выглядело пугающе. Росанда сразу же отвернулась, прижимаясь к телу возлюбленного. Увидев это не смог промолчать:

— Дитя... Невинная жертва грехов матери! — крестное знамение дрогнуло, его слова утонули в бороде.

Настало время покидать дом. В её главе стоял монах, пока ожидал когда все остальные выстроиться в ряд, он разглядывал свои потрёпанные башмаки. За ним пойдут слуги. Дальше шествие вели Росанда и Теобальдо. Женщина вилась плющом вокруг возлюбленного. Мужчина же смотрел по сторонам, чем показывал пренебрежение ко всем собравшимся. Бернат и конюх вновь взвалили на свои плечи гроб. Амалия замыкала всю эту процессссию. Когда колонна двинулась она отстала на три шага и пока никто не видел чиркнула своим огнивом и факел в её руках вспыхнул синим пламенем. Пламя отразилось в маленьких чёрных глазках воронов, что наблюдали за людьми с дубового сука. Они молчали, лишь поворачивали голову каждый раз, когда мимо них пролетали мухи. Амалия сжала факел, смола обожгла ладонь.

— Они ждут, — прошептала девушка Бернату, — если до третьего удара колокола они не закаркают её, душа останется здесь.

Молодой человек лишь кивнул и продолжил шагать. А конюх услышав страшные слова дёрнулся. Не понравилась перспектива увидеть однажды в ночи дух неупокоенной девочки. Капля пота скатилась по его лбу. Ведь солнце уже давно поднялось над горизонтом и успело нагреть землю, превращая её в пылающую бездну.

Процессия шла и напоминала больше парад теней. Их отупление лишь следствие болезни, причиной которой стала смерть ребёнка. Псалмы читаемые монахом контрастировали с молитвами девушки. Только эти два голоса поднимались ввысь в зловещей тишине. Ветер не колыхал листья деревьев, они стояли не подвижно будто замерли в ожидании чего-то. Природа либо скорбела вместе с людьми, либо издевалалсь над ними. Пройдя мимо старого пса, который постоянно лаял когда мимо него проходили люди монах проговорил:

— Помилуй меня, Боже, по великой милости твоей... По множеству щедрот твоих уничтожь беззаконие моё.

Амалия вторила ему:

— Диана Среброногая, возьми дитя за руку — проведи меж теней, где травы серебрятся от росы твоей. Оберни псов ночи от хрупкой души, освети тропу светляками в тиши... Пусть найдёт она лунные луга, где мать-земля поёт.

Возносимые молитвы на пса не произвели ни какого эффекта. Он продолжал лежать в своей конуре. Молча и неподвижно взирал на людей. Не понимал, зачем выходить туда, где так свет солнца, а его тепло пытается тебя испепелить. Голоса продолжили звучать.

— De profundis... De profundis clamavi... — слова тонули в вони вина изо рта. — Si iniquitaaates... quis sustinet...?

Читая на латыни псалмы, он запнулся. Хотел покрасоватся перед знатными людьми, так смог бы больше выпросить с них денег. Слово, хорошо знакомое вылетело из головы. Остановился и сплюнул, тут же выругался по-романски.

— Куда делась эта чёртова sustinebit?!

Росанда вновь достала кушак и сжала его в кулаке. Она знала: если священник не закончит псалом правильно, душа Клитии навеки останется в limbo. Обернувшись в поисках поддержки увидела, как Амалия на перекрестке сыплет зерно, а губы шепчут слова древней молитвы."Вот кто не теряет голову", — такие мысли пронеслись в голове женщины. Теобальдо, махнул рукой призывая всех идти дальше — ему плевать на католические глупости.

— Тени отцов! Расступитесь перед внучкой рода. Отзовите воронов. Укажите путь по Млечному Шляху, где дева-лебедь ждёт её у камня... Пусть псалмы чужеземного бога разобьются о щит её невинности!

Священник обернулся, но промолчал. Даже он понимал: в этом месте, где молчали вороны, католические слова были слабее древних молитв. Так они переступили через границу разделющую внешний мир и заброшенный сад. Ворота с кованными вставками раскрыли свою пасть дабы проглотить новую добычу. Зацепившись платьем за куст боярошкника женщине пришлось осмотреться кругом. Вопль ужаса вырвался из груди, стоило ей понять где будет похоронена её дочь.

— Нет! Только не здесь... Зачем? — Вцепившись в руку Теобальдо, не заметила, как отпустила свой кушак. Мелкая дрожь пробивала тело прекрасной Росанды.

— Хватит меня позорить! — прошипел Теобальдо на ухо Росанде.

Слуги отшатнулись, священник перекрестился, конюх чуть не уронил гроб. Всё из-за крика ужаса, разнёшегося по саду. Разрываемые противоречиями, что не своействено таким людям, они еле-еле передвигали ногами и молились, чтобы процесс погребения прошел куда быстрее. Их пугало происходящее. Не привыкшие к такому, жались друг к другу, пытаясь побороть желание покинуть это место. В царстве, где когда-то царила жизнь, а теперь одно лишь запустение, страх становится неотъемлемой частью бытия.

Все же сад когда-то был наполнен жизнью. Теперь словно выдохнувшийся гигант. Опьяняющий запах цветущих: персиков, яблонь жасминов и роз, разносился намного миль вперёд, смешавшись с солёным дыханием моря, сменился запахом плесени и гнили. Дикорастущие яблони, забытые людьми, росли беспорядочной кроной. Их плоды — зелёные, недозревшие, а где-то усыпанные горькими червивыми плодами — насмехались над упущенной красотой. Кусты боярышника и одичавших роз сплились в колючую стену, они стали стражами забвения, ведь когда-то они охраняли тайны, которые люди предпочли позабыть. В самом сердце этого забвения, жалкое напоминание о былой славе рода, возвышалась каменная часовня-усыпальница возведённая Готфриду — отцу Берната. Полустёртая фреска Девы Марии на простом алтаре, взирала на мир пустыми глазами. Святая стояла смирно, наблюдая, как цепкие пальцы мха, отвоёвывают у камня все новые трещины, пытаясь зацепиться за её одеяние. Казалась, сама земля тянула-это место в свои объятия, забирая у людей то, что когда-то принадлежало ей.

Именно здесь, под сенью некогда цветущих деревьев, начиналось детство Клитии. Сначала — шумные игры с Бернатом, именно он научил её лазить по деревьям. Но все закончилось, когда отец пришёл за сыном дабы научить его владеть мячом и сделать из него настоящего мужчину. Тогда мир стали и амбиций стали для мальчика важнее детских игр с сестрой. После непродолжительного одиночества, Амалия стала её единственным спутником. Девочки сблизились, потому что стали единственными, кому они могли доверить переживание своих сердец. Сад стал убежищем для них обоих. Потому эти деревья, кусты и даже цветы шептались вспоминая: звонкий смех Клитии, таинственный шёпот Амалии, когда она рассказывала старые легенды про героев, первые слёзы. Их тайны не выдавал даже ветер любящий подслушивать. Но сад не может существовать без людей. Когда его объявили "проклятым местом", люди перестали за ним следить и со временем совершенно забыли дорогу к нему.

Готфрид умер — Росанад вздохнула с облегчением. После стольких лет прожитых под тяжёлой дланью мужа, одним взмахом руки стёрла прожитые с ним года. Затем Бернат, сорвавшийся лепесток, покинул отчий дом дабы доказать всему миру, что обучивший его отец не был так ужасен, как о нем говорили. И вот однажды на пороге их дома возник Теобальдо, клянувшийся в неумирающей любви к Росанде. Женщина, жаждущая любви приняла блудного возлюбленного. Мужчина тщательно пытался купить расположение девочки дорогими безделушками, да красивыми нарядами, но Клития чувствовала фальш. Потому предпочитала быть в одиночестве среди старых деревьев или быть рядом с тихой Амалией. Главное держаться подальше от человека, чьи речи были так сладки и лживы, что казалось будто-то он замышляет что-то нехорошее. На грани отчаяния он через влияние матери наложил на сад запрет. Сад объявили "проклятым местом". Своим действием лишил девочку последнего убежища.

И вот теперь, спустя годы, сад вновь раскрыл свои объятия. Люди пришли с треском ломающихся под ногами веток, с молитвами, разрывающими тишину, — и разбудили старого гиганта. Увидев тело своей старой подруги, он с готовностью принял его, чтобы даровать ту защиту, что не смогли дать люди. Они не сберегли маленькую девочку — но он сохранит её останки. Что не сумели сделать они — сделает он. Процессия достигла могилы.

Глава 4. Даруй мне покой

— Бернат, — Амалия окликнула Берната, приближаясь по траве, ещё пропитанной весенней влагой. Шаги девушки были тихими, словно сам сад, помнивший её рассказы, берег каждый звук. Ему не хотелось нарушать покой похороненой девочки. Сад, еще не полностью пробудившийся от зимы, казалось, замер, наблюдая за ними. В воздухе почувствовалось прохладное дыхание, ветер стал трепать яблоневые листочки, словно ребёнка гладят по голове.

Бернат не отозвался, он смотрел на свежий холм под яблоней стараясь унять бурю внутри себя. Потому что подавлял своё желание упасть на колени возле свежей могилы, обнять сырую землю и молить Клитию о прощении. Пальцы сжимали ком земли так крепко, что грязь под ногтями казалась частью тела. На лице не было и тени эмоции, лишь маска отчаяния, вылепленная руками судьбы. Природа надсмехалась над ним. Птицы стали петь свои весёлые песни, ветер подул с моря и прохлада прогоняла жару. Вот прилетели вороны приземлились на соседнюю яблоню, старые спутники процессии. Они внимательно смотрели на людей, будто понимали - тут будет интересное представление.

— Все ушли. Тебя ждут на пир... ох прости, — вспохватилась Амалия, кусая губу продолжила, — я хотела сказать на поминальную... трапезу. Они ждут тебя дома.

От слова — "пир" — его плечи дёрнулись, будто от удара плетью. Медленно, словно рискуя потревожить старые раны, он обернулся и упёр взгляд в Амалию. Почувствовав взгляд направленный на нее, она не сразу оторвалась от наблюдения за воронами. Спустя минуту повернулась на юношу и увидела на его рубахе следы грязи и пота. Он как глава рода, первым бросал землю в гроб Клитии. Тогда его рука дёрнулась, ей пришлось помогать. Сейчас на неё смотрел не человек, а волк попавший в капкан. Бернат же видел в Амалии дикую, своевольную, пугающую язычницу, именно таких обращают сильные люди в свою веру.

«Мать балует её... а ко мне — лишь прошлое. Я не мальчик! Исправить? Меня пытались исправить... Хмм... К чему это привело?.. Ладно, Клития... ради тебя. Потерплю твою язычницу.»

— Ждут, — его голос звучал глухо, как дыхание меха в кузнице. — Зачем? Зачем мне идти туда и смотреть на них? Они же увидят волка, которого отлучили от стаи и заточили в клетке!

– Это не так! — начала попытку примирения Амалия, подошла к Бернату слишком близко.

— Нет! Ты заставляешь идти туда. Сидеть и смотреть, как два этих жирдя, пьют за упокой души девочки, которую, возможно, видели всего раз. Это не пир — это лицемерие! Или, что ещё хуже, видеть свою мать и надеяться, что в глубине души она не радуется обретённой свободе.

Амалии не нашлось, что ответить на эту гневную тираду. Вместо слов она полезла в карман и вынула смятый тряпичный комочек с двумя чёрными нитками-глазками, последнее, что осталось от детства Клитии. Бернат замолк, увидев её. Она не протягивала, она её возвращала. Он машинально, почти не глядя, раскрыл ладонь — и Амалия положила куклу на его кожу, испачканную землёй с могилы. Пальцы коснулись тряпки — и все стены ярости рухнули разом. Крошечная игрушка вспыхнула в его памяти целой вселенной: смех в саду, украденные яблоки, испуганные объятия во время грозы. В ладони лежало не просто воспоминание. Лежала вся его вина, весь его провал как старшего брата. Хрупкая, умещающаяся в горсти. И от этого была в тысячу раз тяжелее любого меча.

— Посмотри на неё, это та самая кукла, которую я подобрала в покоях вашей матери. Я не хочу, чтобы ты забывал, как тяжело тебе далось решение вернуться сюда. Помни, когда закатывается солнце за ним не идут.

Посмотрел на куклу в своей руке, что-то щёлкнуло у него внутри, тихо и окончательно, как ломающаяся кость. С тихим рыком швырнул игрушку в грязь. В один миг схватил Амалию за плечи, стал трясти её, требуя ответа :

— Откуда тебе известны её слова?! Она говорила их только мне! Отвечай, грязная язычница!

— Мне не только это известно сайид Ибн аль-Асвад. Отпустите меня! — вырваясь кричала Амалия.

Услышав это прозвище он отпустил её. Гнев сменился отчаянием.

— Грязная язычница!

Оказавшись на свободе, почувствовала себя так словно ей сломали крыло. Подняла куклу из грязи и отошла на безопасное расстояние. Обиженная, но с твёрдостью в голосе, продолжила.

— Повторяешься, господин. Вот вы не любите сравнение со своей матерью, но поступаете вточности как она. Ведь вы оба только что отшвырнули последнее напоминание о Клитии. Вы оба ведёте себя так, словно её смерть освободила вас. Но горюю о ней по-настоящему только я! Клития была мне сестрой. А эти силы, которые играют нами, явно насмехаются надо мной. Сколько ещё любящих людей мне нужно похоронить, чтобы обрести хоть каплю счастья?

— Но ты...

— Не нужно объясняться со мной! Ты дал мне понять. Но твоя гордость тебе не поможет. Ты вернулся сюда, весь из себя грозный, чтобы все тебя боялись. Но если ты хочешь уважения, боюсь, ты потерпишь крах. Ты только что оттолкнул человека, преданного тебе всем сердцем. Думаешь, только ты один не вписываешься в этот мир? Только ты один не понимаешь происходящего? Я такая же. Вечно чужая, вечно скрывающая свою веру. Но она хотябы у меня есть, и она помогает мне жить. Именно она направила меня тогда к вашему дому. Прими этот дар, Бернат, и помни слова своей сестры. Я лишь добавлю: сколько бы солнце ни садилось, оно непременно поднимется из-за горизонта.

Разгневанная и обиженная, она сунула куклу ему в руку сказав:

— Вы не один такой в этом мире, чужой, — бросила она ему в спину, уже уходя.

Даже не обернулась на того кого ждала целых шесть лет. Не думала, что молодой человек воскресит в ней пламя жизни. Перед тем, как войти в дом она вытерла слезы рукавом. Пока в их доме она криат, то так и будет вести себя с ними. Бернат растерянно смотрел ей в след, потом на могилу. Больше всего поразила осведомлённость девушки о его мавританском имени. Под этим именем известен в Кордове и других халифатах. Допустить мысли, что о нём спрашивают, за него переживают не мог. Раскрыв ладонь стал рассматривать однорукую куклу. Из-за времени нитки не выдержали и лопнулись, от того игрушка безрукая. С ним произошло почти тоже самое. Только забрали часть его жизни. Два ворона, словно издеваясь, каркнули над ним и улетели, оставив после себя два чёрных пера.

— Похоже, меня благословили на последнюю трапезу, — хрипло усмехнулся он пустоте.

Сжимая в руке тряпичную куклу, Бернат почувствовал исходящее от неё тепло — единственный островок жизни в мире, который казался ему наполненным пеплом. Он двинулся к дому. Каждый шаг давался с трудом, ноги не чувствовали земли, словно шагал по морскому дну. В ушах звенело, и чем ближе подходил к родовому дому, тем сильнее нарастал шум притворного веселья. Будто мир вокруг начинал сходить с ума.

Как только он вышел из сада, тишину разрезал хохот — громкий, жирный, совершенно неуместный. Этот неприятный звук доносился из дома, который, словно нарочно, раскрыл окна настежь, приглашая внутрь надоедливых мух. А из кухни ветер данёс до него запах жареного мяса, да кислого вина. Снова раздался смех. Это смеялся Теобальдо, его раскрасневшаяся рожа на миг мелькнула в окне и тут же исчезла. Бернат чувствовал себя пленником в этом фарсе. Идти в дом совершенно не хотелось, но пойти и посмотреть им всем в глаза всё равно нужно.

Бернат распахнул дверь, впуская в дом прохладный ветерок. Природа вняла мольбам людей, от того дневная жара так быстро спала, словно спали рабские цепи. Оживлённая беседа за столом оборвалась на полуслове, сменившись тягучей, зловещей тишиной. Каждый, сидящий за столом, направил свой взор на Берната, застигнутый врасплох его мрачной, как ночь, фигурой. В их глазах он не видел скорби, лишь любопытство, страх осуждения, но не боль утраты. Только во взгляде Теобальдо промелькнуло еле скрываемое удовольствие.

— Ты опоздал сын мой, — заговорил Теобальдо весело, хитро сузив глаза.

— Много ты вина выпил, раз осмелился назвать меня "своим сыном", — ответил Бернат, принимая игру, и уселся на свободное место за столом.

Заняв своё место, он спокойно осмотрел стол. Дубовые доски покрывала скатерть с арабской вязью, но она была перевёрнута "вверх ногами" – возлюбленный матери запрещал яркое проявление арабской веры. Глиняные и деревянные миски не вписывались в роскошь, стоявших возле Теобальдо и священника серебряных кубков. Будь его воля, он бы не стал угождать этим мерзким гостям, хотя когда-то учили, что для гостей – всё самое лучшее. Старая кухарка, мосарабка в своём лучшем синем платке и в тунике уже не имеющего цвета, все приносила и приносила блюда с кухни. Поставив очередную миску с похлёбкой из нута, Теобальдо взревел:

— Что же такое творится? Опять твои мавританские штучки, старуха? По-вашему, так нужно скорбеть?

— Она готовила для Клитии. Нельзя запрещать людям оплакивать умерших, — холодно вмешалась Росанда, её взгляд встретился с взглядом Берната. — Каждый скорбит, как умеет.

— Мёртвые сыты давно, а живые должны пировать! — Теобальдо стукнул по столу .

Стол ломился от еды. Пряный рис, приправленный шафраном, источал чудесный аромат, наполняя рот слюной. Финики в медовом сиропе, словно драгоценные камни, отражали солнечные лучи. В разных мисках лежал хлеб: чёрный с тмином и пшеничные лепёшки. Была и солёная треска, и та самая похлёбка из нута. Но, казалось, этого было мало. Старуха вновь несла блюдо – плов с бараниной, при виде чего Теобальдо довольно причмокнул. Главным же блюдом теперешнего "пира" был запечённый поросёнок с миндальным кремом.

— Ну что же вы замолчали священник? Рассказывали нам такую весёлую историю, а увидев этого пса, тут же умолкли. Правильно, лучше займите свои роты едой. Смотрите, какой крупный уродился поросёнок! Или лучше испьём вина? Это вино я лично привёз из Марселя.

— От вина не откажусь, но мне лучше поесть постной пищи. Мой желудок уже не тот, — ответил священник.

— А пастор хорош! Сарженита, налей всем вина, — приказал Теобальдо.

Амалия, отодвинувшись от стены, взяла кувшин с вином и стала наливать всем. Священник, едва получив чашку, тут же опрокинул её, потребовав ещё. Его похвалы лились рекой, словно вино в его кружку. На нём пришлось задержаться. Когда Амалия подошла к Росанде, та закрыла свою чашку рукой:

— Мне розового молока.

— Хочешь, как в гареме? Пей, как христианка! — рявкнул Теобальдо.

Бернат резко вонзил нож в дубовые доски стола, рядом с рукой Теобальдо и прорычал:

— В следующий раз — в глаз.

Кухарка всполошилась и поставила перед Бернатом миску с оливками. Бернат хотел их отшвырнуть, но, решив пока не обострять, просто отодвинул от себя.

— А они горькие, как правда, но их солит само море, — тихо сказала Амалия. Кухарка кивает, словно только и ждала этих слов.

После этого Бернат решил сидеть смирно. Эти две женщины, кухарка и её спутница, знали, о делах дома, гораздо больше, чем он сам, потому решил понаблюдать. Росанда сидела рядом с Теобальдо, явно не зная, как себя вести. Её возлюбленный запрещал ей открыто исповедовать свою веру, а как иначе горевать? Другие обычаи ей были чужды. Сын постоянно провоцировал всех на конфликт. Священник пугал её своим бормотанием псалмов и вечным опрокидованием кружки с вином. Все они обезоруживали её. Чувствуя себя зажатой с двух сторон, ей хотелось провалиться сквозь землю, лишь бы не видеть, как они убивают друг друга.

Налетел шквал ветра. Ставни забились о косяки, и в комнате резко потемнело. Старая мавританка и Амалия тут же бросились закрывать окна. Священник воспользовался суматохой и заторопился уйти. Теобальдо любезно предложил проводить его до ворот. Амалия с кухаркой начали убирать посуду – её было слишком много, и большая часть блюд осталась не съеденной.

— Вы сегодня превзошли себя, мама, — сказал Бернат, обращаясь к Росанде. — Столько блюд… стол просто ломился от них. Неужели вы хотели устроить ему пир?

— Он три дня был в пути, — ответила Росанда, её голос был усталым.

— Снова защищаете его? Обо мне так не заботились, когда я вернулся. Ты даже на меня тогда не взглянула. Ладно, я. Но Клития? Где ты была, когда она умирала?

— Мне не нужны твои обвинения, хватит, — Росанда подошла к столу. — Сейчас придёт Теобальдо, и мы спокойно помянем её. Принесите огня, здесь слишком темно.

Приказ госпожи был тут же исполнен. Зажгли свечи, камин, и комната с низкими сводами наполнилась мерцающим светом. Пришёл Теобальдо и сел на своё место. Яркие огни, казалось, слепили и раздражали его. Спустя некоторое время принесли фрукты. В отдельном подносе красовался один спелый, красный гранат – последнее напоминание о том, как важно ценить жизнь, даже когда стол ломится от обжорства.

— Для девочки... — прошептала она, робко протягивая поднос к центру стола. — Чтобы её путь в ином мире был сладким...

Через весь стол протянулась рука, унизанная перстнями. Теобальдо потянулся не для того, чтобы взять фрукт. С размаху он шлёпнул ладонью по гранату. Раздался глухой, сочный хлопок. Багровые зёрна, словно брызги застывшей крови, разлетелись по белоснежной скатерти. Воцарилась мёртвая тишина, которую тут же взорвал оглушительный раскат грома за окном. Все уставились на кровавый взрыв. Молния сверкнула за окном, осветив бледные, застывшие в ужасе лица; потоки воды хлынули с небес, словно кто-то там, наверху, решил омыть эту землю. Теобальдо медленно, с театральным наслаждением, поднёс ладонь к лицу и стал облизывать пальцы, смакуя сок.

— Что? — флегматично произнёс он, окидывая всех высокомерным взглядом, — плод был переспелым? Или вы хотели подать на стол гниль? — Он посмотрел на Берната, смахивая остатки сока.

— Кровь… Уже на ступенях, — шепнла Амалия на ухо Бернату.

« — Скорее уходим! Ибн аль-Асвад, разворачивай людей и уводи их! Это засада! Ты должен…

Голос командира оборвался на полуслове. Мавританская стрела вонзилась ему в спину, и он, скорчившись от боли, стал падать, закрывая глаза. Бернат сделал шаг вперёд, чтобы подхватить падающее тело. Тут же позади них, словно из ниоткуда, появился воин из свиты халифа. Одним молниеносным взмахом меча он отрубил голову командира. Тёплая, липкая кровь брызнула в лицо юноши, застилая мир багровой пеленой. Оглушительный рев битвы, вспышки криков, предсмертный хрип – всё это слилось в невообразимую какофонию, которая, казалось, пронзала его насквозь. Тело командира, тяжелое и безвольное, навалилось на Берната. Он, пошатнувшись, ощутил, как земля уходит из-под ног. Но он должен был выполнить приказ. Бернат выполз из-под трупа и закричал:

— Уходим! Это засада, уходим отсюда! — кричал Бернат своим людям.

Прорубая путь к свободе он еле ушёл от преследования— это воспоминание вырвавшись из глубин памяти застало его врасплох.»

— Как вы и хотели, матушка, я побыл с вами. Прошу меня простить, — скороговоркой проговорив слова, Бернат поспешно удалился из зала.

Теобальдо с насмешливым презрением окинул взглядом стол.

— Смотрю, меня окружают одни еретики, — театрально произнес он. — Ну ладно. Это место мне осточертело. Милая моя Росанда, — его голос стал сладким и ядовитым, — даю тебе три дня на сборы, мы едем в Марсель. Ноги моей больше не будет на этой варварской земле!

Он встал, грузно опираясь на стол:

— Если хочешь поплакать, даю тебе разрешение на это, но после я жду тебя в нашей спальне. Супружеский долг никуда не исчез, — сказав свою тираду удалился, чуть ли не за Бернатом.

Как только он скрылся за дверью, что-то в Росанде надломилось.

— Что с ними обоими происходит? Они своим поведением загоняют меня в ловушку. Неужели мужчины не могут горевать? — Росанда не выдержала, опустила голову на руки, и её тело содрогнулось от беззвучных, ужасающих в своей тишине рыданий — Клития… прости меня, дочка… — выдохнула она в ладони, наконец позволив себе то, в чем отказывала себе всё то время пока находилась в обществе мужчин.

Слова Берната всколыхнули в ней совесть, и волна вины накрыла её с головой. Он был прав — в тот миг, когда Клития лежала на смертном одре в ожидании матери, она, позабыв обо всём на свете, отдавалась страсти, отдавалась Теобальдо. Этот мужчина пленил её разум, вселил в неё жажду жизни. После встречи с ним ощутила себя цветком, пробившимся к живительному роднику. Устоять перед ним? Невозможно, особенно когда он дарил ей ласку. Вырваться из его объятий? Немыслимо, потому что именно в них ощущала себя желанной и живой. Но сейчас, в гнетущей тишине опустевшего дома, её осенило: он был не способен понять боли материнского сердца. Так же, как и она — его холодной, расчётливой ясности. Так что же оплакивает на самом деле?

С самого рождения её жизнь была сплетена чужими руками. Воспитывалась под недремлющим надзором арабских женщин, что, сами склоняя головы перед мужской волей, требовали того же и от неё. Но одновременно её учили другим премудростям — не силе, но уловкам; не прямому пути, а извилистым тропам, ведущим к сердцу мужчины. Учили, как одурманивать, как пустить корни в его мыслях, как добиваться желаемого путём плетения тончайших интриг. В обществе, где женская слабость была приглашением к унижению, а мужская сила — к смерти, выживание требовало не праведности, а изворотливости. Казалось, эти уроки станут её щитом... Но не тут-то было. Раннее замужество на Готфриде и этот мужчина заставил её посмеяться над наукой арабских женщин. Своей грубой силой и животным упрямством он доказал: любая её хитрость – ничто перед грубой силой. Мужчина не только сильнее, но, быть может в своей прямолинейной жестокости куда проницательнее, чем может показаться на первый взгляд.

Когда на свет появился Бернат, Готфрид, словно устав от борьбы, наконец ослабил свою железную хватку, даровав ей так желаемую свободу. Она радовалась, пусть та и оказалась зыбкой и неполной. Но именно это снисхождение, эта милость победителя, отравляли её жизнь, ежедневно напоминая о былой беспомощности.

Со смертью мужа Росанда впервые вздохнула полной грудью, ощутив вкус настоящей воли. И вот, спустя время, она сама, добровольно, отдалась в подчинение своему возлюбленному Теобальдо. Тот не замедлил воспользоваться дарованной ему властью и запретил ей исповедовать веру — единственное сокровище, доставшееся в наследство от отца. Один тиран сменился другим.

«Могла ли я сопротивляться? — терзал её внутренний голос. — Но что мне оставалось? Одиночество под скинием осуждающих взглядов? Нищета? В этом мире женщина, не принадлежащая мужчине, становится женщиной для всех... Лучше уж Теобальдо, чем такая участь. Клития я рада, что ты никогда этого не познаешь».

Цеплялась за сладость внимания Теобальдо и призрачную надежду на прежнюю страсть, как за единственный якорь в море своего горя и вины. Теперь же она не знала, что разрывало ей сердце сильнее: смерть дочери, рождённой от желанного мужчины и горячо любимой, или горькое осознание, что недолгой свободе пришёл конец.

— В мире, где правят мужчины, женщине приходится вести себя по-мужски: сражаться и не показывать слабости, — проговорила Росанда, смахивая слёзы тыльной стороной ладони.

Амалия замерла на мгновение, опершись на метлу.

— Иногда смирённая овечка получает от пастуха больше корма, чем своенравный баран, — тихо парировала она.

За окном стих дождь. В наступившей тишине жалобно завыла собака — одинокий звук, вторивший тоске Росанды.

— Возможно, в твоих словах есть правда, — сдалась та. — Но ты ещё юна. Не носила брачных оков и не вкушала его горечи. Оттого веришь, что покорность — сила.

Росанда подняла на служанку взгляд — и вдруг словно впервые увидела её. Не тень в углу, не прислугу, а молодую женщину с твёрдым взором и усталой душой.

— Ты права. Ты рассуждаешь не по годам мудро. А раз так... Думаю, тебе пора выходить замуж.

— Мне минуло три зимы с тех пор, как я вышла из возраста невесты, — спокойно, без упрёка, ответила Амалия.

— Неужели? — искренне удивилась Росанда. — Я совсем забыла. Что ж... мы обязательно вернёмся к этому разговору. А теперь заканчивай и иди отдыхать.

Росанда, отвернувшись от разговора, что грозил распасться на осколки, удалилась в свою комнату. В притихший зал, пахнущий дымом очага и травами, вышла старая кухарка. Глубокая морщина прорезала её лоб, а руки, привыкшие к тяжёлой работе, бессознательно вытирались о фартук. Она кивнула Амалии и хрипловатым, усталым голосом прошамкала:

— Ох, и речи вы ведёте с нашей доньей... Прямо как две знатные дамы о судьбах мира. Вот уж правду молвит госпожа — тебе бы давно мужа да колыбель качать. Наша донья ... она добрая. Не сплавит тебя за первого встречного-поперечного. Прикипела она к тебе, как к родной кровиночке, вот и притормаживает. Всякая мать дитятко своё до последнего за юбку прячет. — Женщина слегка улыбнулась, вспоминая, возможно, своих собственных детей.

— Вам бы лучше отдохнуть, — вежливо, но твёрдо парировала Амалия, всё ещё глядя в след удалившейся госпоже. — Завтра господам снова потребуется еда, время уже позднее и ночь уже глубока.

— Умница ты наша, — покачала головой старуха. — Ладно, пойду, прикорну. Руки-ноги прямо отваливаются после сегодняшнего дня. И ты не засиживайся, дитятко. Нечисть по ночам бродит.

— Конечно, — прошептала Амалия, провожая кухарку до её скромной кельи.

И лишь когда за спиной смолкло шлёпанье стоптаных башмаков, Амалия выдохнула в гнетущую тишину, что окутала дом. Не уловив никаких странных звуков, кроме собственного вздоха, она прошептала:

— О Великие Парки, что плетут мою судьбу... сплетите иную долю, — произнесла она шёпотом, чувствуя, как холод пронизывает её насквозь, — не дайте мне, как этим женщинам, потрерять себя и запереть в чужой клетке под названием "долг".

Внутри неё что-то щемило, зовя её прочь из этого дома, прочь от чужих правил. Закончив с последней уборкой, освободившись от дневных обязанностей, будто сбрасывая с себя чужую кожу, бесшумно скользнула на кухню. Там, на краю стола, уже ждала глиняная миска, заранее заготовленая, с молоком — последнее подношение, прощальный дар. Прижав миску к груди, вышла в ночной сад. Теперь ей ничто не мешало исполнить долг сердца.

Снаружи, в ночном саду, Амалию ждала влажная, холодная трава, которая уже давно ощущалась не столько землей под ногами, сколько продолжением этого всепроникающего холода, давно поселившегося в её душе. На подходе к могиле девушка замерла, охваченная внезапным трепетом. Та же гнетущая, звенящая тишина, висела над похоронной процессией, теперь разлилась по саду, став зримой и почти осязаемой. Словно само место помнило боль проходивших здесь людей, и после утренней молитвы, оно казалось ещё более скорбным.

Знала, молитвы их священника, пусть и звучали напыщенно, не смогли донести просьбы до Небес. Так пусть же её, Амалии, личное подношение, её тихая молитва, найдут путь к Небесам. Это последнее, что она сможет дать Клитии, чтобы та спокойно обрела свой покой.

Подойдя к могиле, застыла. Здесь, у этого свежего холмика, не так давно, отчаянно спорила с Бернатом... И вновь вернулась. Одна, ведомая своей скорбью и верой.

— Вот, смотри... — шёпотом, полным нежности, обратилась Амалия к холодной земле, бережно ставя у подножия могильного холмика миску с молоком. Из складок платья она достала завёрнутые в ткань финики и разложила их вокруг, словно украшая невидимый алтарь. — Я помню... как ты просила меня о них каждую ночь, когда сон бежал от твоей постельки. Возьми их. Пусть они усладят твой долгий путь.

Совершив подношение, она поднялась и подошла к старой яблоне. Ладони её легли на шершавую кору, ощущая под собой биение жизни, которой больше не было в той, что лежала в земле. И тихо, проникновенно, полилась песня — часть колыбельной, часть заклинания, обращённого к ночи.

— Ночь спустилась, госпожа Луна,

Твоя дочь уснула.

Под сенью яблонь плодородных,

У быстрых вод…

О, Эпона, царица коней,

Проведи её по тенистым тропам…

В сады, где зреют яблоки золотые,

Где нет ни слёз, ни боли.

Амалия пела не только для Клитии. Она пела и для себя, вплетая в древние слова свою собственную мольбу — мольбу о силе пережить эту боль, о крупице надежды, что её собственная участь не оборвётся в горькой клетке долга, а найдёт путь в сады под луной, где царит покой.

Тишину, последовавшую за последней нотой, разрезал низкий мужской голос.

— Красивая песня, — Бернат появился из ниоткуда, словно выросший из тени старой яблони, так неожиданно, что Амалия едва не вскрикнула. — Это чтобы твои боги даровали ей покой?

Амалия вздрогнула так, будто к ней прикоснулось привидение, и едва подавила вскрик. Сердце бешено застучало в груди.

— Да, — тихо проговорила девушка, не в силах отступить.

— За столько лет твой голос всё такой же звонкий, нисколько не утратил глубины. По-прежнему... чистый, — произнёс он, и в его голосе прозвучала неожиданная нота чего-то похожего на ностальгию.

Амалия подняла на него глаза, в которых отражались отблески погасшего костра, где происходила трапеза. В её глазах еще жила печаль сегодняшнего дня.

— Вы пришли сюда вслед за мной? — спросила она, инстинктивно отступая на шаг. — Вам от меня что-то нужно?

— Нет. Я пришёл сюда за тишиной, — отрезал Бернат. — За столом Теобальдо... когда он раздавил тот гранат, — голос Берната стал глубже, — память пробудила одно воспоминание. Не хотелось больше его терзать, но оно не даёт мне сейчас покоя. Вот поэтому пришёл сюда, к этому месту. Не ожидал никого здесь встретить.

— Боги всегда посылают нам воспоминания, не для муки, а для нашей проверки, сайид, — ответила Амалия, перенося взгляд с его лица на могилу. — Всё из-за Парок, что плетут нить жизни. Ваши же монахи говорят иначе, у них это звучит так: "Пути Господни неисповедимы." — В её голосе послышался вызов, смешанный с усталостью.

Они замерли друг напротив друга, разделённые не только шагами, но и бездной разного опыта, веры и боли. Их души наполнены скорбью. Каждый из них пришел сюда в поисках ответа. Возможно, он лежал где-то здесь, возможно ответы прячуться в них самих, но чтобы это узнать, нужно было говорить. Однако они не могли преодолеть барьер — стена, возведенная не ими, а обстоятельствами, временем и чужими решениями, одним словом — жизнью. Мужчина и женщина, оба затерянные в попытке понять этот жестокий мир. Бернат, решивший разрушить стену одним ударом, заговорил. Он первым нарушил молчание:

— Ты боишься смерти? — спросил Бернат, не отрывая от неё тёмного взгляда.

Вопрос повис в ночном воздухе, острый и неожиданный.

— А кто её не боится? — тихо спросила Амалия, её взгляд устремился вдаль. — Смерть — это конец. Всякий конец печален, если не оставил после себя ни зёрнышка для будущего ростка. Потому-то боги и создали нас разными — мужчиной и женщиной. Чтобы жизнь продолжалась, одно поколение сменяло другое, а дела отцов и матерей жили в их детях. Богам, должно быть, приносит удовольствие наблюдать за этим вечным движением. Только смерть — для умирающего. Живые же должны продолжать свой путь, ведь жизнь – это сплошная полоса этих продолжений.

— А разве есть те, кто не боится? — тихо ответила Амалия, пожимая плечами.

— Говоришь... не как служанка, — произнёс Бернат, в его голосе прозвучало нечто среднее между удивлением и уважением, а глаза стали изучали её с новым интересом.. — Этому... этому ты учила Клитию?

— Ваша сестра любила мои рассказы. — с лёгкой улыбкой, полной грусти, ответила девушка.

Он сделал шаг вперёд, и лунный свет упал на его суровое лицо.

— Знаю, — кивнул Бернат. — Хочу сказать... я благодарен тебе за это. Твои рассказы продлевали ей жизнь. Они помогали ей бороться с болезнью. Была рядом, когда мать отсутствовала. Поддерживала, когда этого не делал я. Спасибо, что не оставила её.

— Господин, — голос Амалии дрогнул. Она подняла на него взгляд, в котором уже не было страха, только искренность, — Клития была мне сестрой. Я любила её, как любила бы родную сестру. Не благодарите меня, господин. Если бы моя любовь могла её спасти, она бы до сих пор была жива. Но она ушла, и мои сказки остались с ней в этой земле.

В этот миг, яблоня сбросила один плод. Амалия, заметив падение, ловко подхватила его, ещё тёплое от солнечного дня. Обтерла о подол и надкусила. Сок, густой и терпкий, потёк по её губам. Капля, словно слеза, скатилась и упала на темную землю. Откушенное яблоко она протянула Бернату:

— Попробуй.

Протянув руку, чтобы взять плод коснулся пальцев девушки. Всего ненадолго, но их пальцы встретились, и она почувствовала, как по её спине пробежал холодок. Бернатвзял яблоко, не сводя с неё тёмных глаз, ощутив на своих пальцах влажную кожицу. Он откусил с хрустом, прожевал, и кислота обожгла язык.

— Мы с тобой вкусили смерть на двоих, — медленно пережевывая, произнёс Бернат голосом глубоким и полном печали, — слишком кислое. Что ж... Думаю, Клития простит нас, если мы отправимся домой. Ты не спала уже два дня, Амалия. Тебе нужен отдых и сон. Сегодняшний день был слишком тяжёлым для каждого из нас.

— Вы правы, — тихо ответила девушка, в её глазах теперь читалось не только скорбь, но и нечто новое — проблеск надежды, возможно.

Амалия сделала было шаг к дому, но обернулась и посмотрела на могилу Клитии застывшую под яблоней.

— Я к тебе ещё приду, маленькая дриада. — добавила Амалия с нежностью.

Глава V. Моя реальность

После разговора с Амалией Росанда покинула трапезный зал и направилась к себе. Лишь за собственной закрытой дверью она смогла бы, наконец, выдохнуть и попытаться привести мысли в порядок. Но искренним это желание не было; им двигало отчаяние. Обмануть можно кого угодно, только с собой нужно быть предельно правдивой, чтобы не затеряться в лабиринте собственных иллюзий. Сил больше не было. Не хотела бороться со всоими желаниеями, не хочет бороться со страстью и магнетизмом Теобальдо. События этого дня ясно показали насколько шатка её позиция в доме. Потому-то хотелось, как можно скорее оказаться в объятьях возлюбленного. Только рядом с ним погружалась в состояние близкое к полному забвению. Забыть боль от смерти дочери, забыть гнет этого дня. Она не понимала, почему мужчины устроили такой спектакль на поминальной трапезе, где каждый должен был вспомнить о Клитии, а в итоге все углубились в себя, не подумав о чувствах матери и хозяйке этого дома.

"Если мои чувства не значат ничего для этих людей..." — с горечью подумала она, — "то зачем прислушиваться к ним? Мой Теобальдо не такой… или... Нет, я просто помню его другим. Бедная, бедная доченька... ты покинула этот мир, а у твоей грешной матери появилась зависть к тебе. Неужели я больше не способна чувствовать горе? Обвиняла мужчин в черствости, но сама не лучше их. О, Аллах, я заслуживаю твоей кары. Ибо больше никто так не поймёт меня, как ты."

Поднимаясь по лестнице на второй этаж, Росанда была погружена в свои терзания. Гневная тирада, обращённая к самой себе, внезапно оборвалась из-за звука, доносившегося из конца коридора. Сначала показалось, что кто-то скребётся, но потом она отчетливо услышала шаги. Они медленно приближались. Росанда пожалела о своем решении идти без лампы. Сейчас даже слабый огонёк мог бы влить в неё силы и осветить тёмный коридор. Возможно даже пролить свет на эту ужасающую ситуацию.

— Кто здесь? — её голос прозвучал слабым эхом в темноте.

Ответа не последовало, но и шаги затихли. Женщина ощутила, как подкашиваются ноги; испарина мгновенно выступила на лбу. Застыв у двери в свою комнату, она не смела пошевелиться. Своими глазами видела, как Бернат покинул дом; кухарка удалилась к себе; Амалия, эта преданная девушка, не стала бы так над ней зло шутить.

— Кто здесь? — в третий раз позвала Росанда, голос стал чуть тверже, хотя внутри всё сжалось от страха.

И вновь — тишина. Но внезапно она прервалась. Раздался скрип ржавых петель. На этаже только одна комната открывалась с таким мучительным стоном. Росанда судорожно вцепилась в платье. Дверь в спальню Клитии медленно, будто сама собой, стала отворяться. Непроглядная тьма в её проёме казалась вдруг ужасающе живой. А затем вновь послышались шаги, теперь уже более отчетливые, ведущие внутрь комнаты. Кто-то незримый вошёл внутырь.

Комната, теперь казалась полна незримого присутствия. Зачем кому-то идти туда ночью, в этот обитель смерти? Ощутив неподдельный, ледяной ужас, Росанда трясущимися руками потянулась к ручки своей спальни. Пошарив в темноте, она нашла дверь – своё единственное спасение. Когда она отворилась, то она тут же ринулась внутрь, захлопнув её за собой. Прислонившись спиной к древесине, замерла, прислушиваясь. Больше не слышала никаких посторонних звуков.

Спокойно выдохнув, Росанда повернула голову. Какое же разочарование накрыло бедную женщину, только что испытавшую страх, когда вместо бодрствующего возлюбленного увидела его спящую тушу! Если бы мужчина не спал, то наверняка удивился бы, ведь она не просто зашла в комнату, а словно впорхнула в неё. Разочарованный вздох пронёсся по комнате, словно приговор.

Подойдя к нему, Росанда стала разглядывать спящего Теобальдо. Мужчина мирно спал, изредка похрапывая, а её измученное сердце не отозвалось на его вид ни трепетом, ни теплом. Она смотрела на него и не чувствовала ровно ничего — лишь сокрушительную тяжесть прожитого дня и горький осадок разочарования. Сон настиг Теобальдо мгновенно: едва он коснулся подушки, как глаза сами закрылись. У него не хватило ни времени, ни сил снять одежду. Заняв собой почти всю кровать, он попытался перевернуться на бок, но кувшин с вином, зажатый под мышкой, мешал ему. Росанда, как опытная хозяйка, быстрым движением подхватила сосуд и отвела его от опасной зоны — ещё немного, и вино пролилось бы на постель. Она сделала это, стараясь не разбудить возлюбленного.

И тут её накрыло воспоминание: о последних годах замужества с Готфридом. Тот тоже засыпал с кувшином вина под мышкой. Тогда она молча сносила пьяные выходки мужа. Теперь же станет мудрее и, если потребуется, обратит этот горький опыт себе во благо непременно это сделает. Пусть дети никогда не увидят своего отца в таком виде!

— Ну почему сегодня всё напоминает мне о прошлом? — прошептала она, — Что же я такого совершила, что ты, о Аллах, решил меня покарать? Я покорно приняла смерть дочери. Не пролила над её могилой и слезинки, ведь ты не велишь этого делать. Почему по моему ребёнку должны плакать другие? Я смиренно приняла твоё решение забрать её у меня. Тогда скажи, почему решил напомнить мне и о первом муже?

— Маменька, ты пришла ко мне? — донесся сонный голос Теобальдо.

Попытался приподняться, но голова закружилась от выпитого вина. Перед глазами всё поплыло, и он не смог отличить свою возлюбленную от матери. Рухнув обратно в постель, он снова пробормотал:

—Мне так тоскливо без тебя... Скучаю по тебе даже больше, чем по детям. Когда мы увидимся, мааааам?

— Теобальдо, это я. Твой «прекрасный цветочек» — Росанда.

— А где моя мама? Она только что была здесь. Ты её прогнала?

Он попытался подняться, но твёрдая рука Росанды мягко и настойчиво уложила его обратно. Сил, чтобы ругаться с полуспящим человеком, у неё не было. Страх, а вслед за ним — омерзение, не давали её нервам расслабиться. Она вновь вздохнула. Отвернувшись от неё, Теобальдо издал чавкающие звуки и уснул. Вновь по комнате, словно раскаты грома, разнёсся его храп.

— О, Аллах, мне не пристало прикасаться к этому напитку, — прошептала она, чувствуя, как ноги подкашиваются. — Но если он поможет мне погрузиться в сон, то я непременно испью его.

Поднеся носик кувшина к своим губам, она поморщилась от резкого запаха. Кисловатые нотки ударили в нос, пробрая до самого мозга. Кожа покрылась мурашками, казалось, будто совершает правильный поступок. Сон был ей просто необходим; Росанда верила, что стоит ей только закрыть глаза, и вновь услышит те таинственные шаги в ночи. Ощутить снова этот всепоглощающий страх ей не хотелось. Поэтому, сделав сначала один глоток, потом другой, уже не смогла остановиться. Наконец, когда содержимое кувшина закончилось, слегкостью отшвырнула его прочь. Женщина сбросила с себя траурные одежды и, нагая, словно в трансе, подошла к постели. Оттолкнув спящего Теобальдо, устроилась на своей половине ложа. Сон тут же унёс её сознание в туманную страну грёз.

Сознание Росанды поплыло, а когда оно обрело форму, мир вокруг оказался одновременно знакомым и чужим до жути. Стоя посередине своей комнаты видела всё в искаженном варианте, словно смотрела в кривое зеркало. Она отчётливо помнила, как легла спать рядом с Теобальдо, но сейчас его не было, а ночь сменилась резким, ядовито-жёлтым полуденным светом, что лился из окна, окрашивая знакомые вещи в неестественные, почти кислотные тона. Кровать была застелена безупречно, без единой складки — холодная и нетронутая, напоминавшее могильную плиту. Воздух был густым и неподвижным, пахнущим не домом — пылью. Комната без души, с ледяным одиночеством вокруг. Вот где была Росанда. Внезапно дверь распахнулась, и нарушая гнетущую тишину, ворвалась маленькая Клития.

— Мама, мама! — почти кричала девочка, её голос звучал как колокольчик, но в нём слышалась тревожная нота.

"Клития жива?" — подумала встревоженная Росанда. — "Нет! Такого просто не может быть! Это всего лишь сон. Нет, это воспоминание о том роковом дне, когда Клития прибежала ко мне требовать ответа из-за ухода Берната. Мне вновь напоминают о моём грехе! О, Аллах, ты наказываешь меня прям в день смерти дочери."

Девочка прижалась к ней, запрокинув голову. Карие глаза смотрели слишком пронзительно для ребёнка. Росанда подхватила дочку на руки, и они вместе сели на кровать. Устроившись удобно на коленях матери, Клития решила заговорить:

— Мамочка, почему братик ушел от нас?

Росанда услышала, как её собственный голос, глухой и притворно-ласковый, произносит заученную ложь:

— Он хочет стать воином, как его отец. Помнишь, как Готфрид давал ему уроки фехтования?

— Помню. Только мама, я почему-то тебе не верю!

"Такого не было!" — пронеслось в голове Росанды, когда она наблюдала за собой со стороны. "Такого тогда не было, после моих слов Клития тут же разрыдалась. Бедная девочка столько пролила слёз, что мы вместе с Амалией еле-еле утешили её. Но этот сон… он так странен. Я хочу проснуться. Проснись, Росанда, проснись!"

— Вспомни правду, — голосок Клитии стал твёрдым и не по-детски холодным. — Ведь это из-за тебя он решил покинуть нашу семью. Всё из-за мамы! Потому что мама не любит братика, мама мечтает, чтобы он исчез. Но, мамочка, он уже здесь, — говорила Клития постепенно теряя свои очертания, как человек.

Дверь распахнулась во второй раз, впуская двух мужчин. Росанда окаменела: на пороге стоял Готфрид, её покойный муж, а рядом — Бернат одетый в такую же траурную одежду. Лицо отца было землистым, глаза пустыми, на погребальных рубахе виднелись пятна земли. Бернат ухмыльнулся.

— Мама, смотри, они живы! — воскликнула Клития, и в её голосе звенела уже не радость, а торжество.

— Чего ты хочешь? — шепотом спросила Росанда дочь.

— Признайся, мама, что ты никогда не любила их. И учила меня ненавидеть. Я не хотела быть твоим отражением!

— Жена, — прохрипел Готфрид, его челюсть двигалась неестественно, а голос звучал всё более хрипло. — Совсем не изменилась. Новый любовник, попал в твои сети...такой жалкий. Только выбрала ты самого уродливого из всего мужского рода. И нужно было тебе с ним спать? Неужели я был так плох? — Он говорил, всё больше и больше становясь мертвецом, пока кожа не слезла с его лица, обнажив череп.

Иллюзия наблюдения со стороны рухнула — теперь стала жертвой в самой гуще кошмара. В этот миг леденящий страх накрыл её с головой. Мужчины сделали шаг навстречу, и она, вся сжавшись от ужаса, вскочила на кровать. Росанда начала пятясь отползать к стене, к изголовью, в поисках спасения, не сводя с них глаз. Вот Бернат на мгновение пропал из поля зрения... И на очередном отчаянном движении её ладонь погрузилась во что-то тёплое и липкое. Посмотрев вниз и увидела, что это кровь. Росанда обернулась — и наткнулась взглядом на Теобальдо.

Возлюбленный лежал на спине, с перерезанным горлом. Крик застрял в глотке, не в силах вырваться. Внезапный, ледяной смех Берната привлёк внимание. Он стоял рядом, и в его руке был кривой кинжал, с которого капала алая кровь.

Отчаянным усилием воли женщина оторвала взгляд от него и метнулась глазами к двери. И увидела: там, позади призраков, стояла Клития и держала дверь открытой, словно открывая путь к спасению. Не раздумывая, Росанда, подобрав подол платья, рванула с кровати к этому чёрному проёму. За ней не спеша, почти неотрывно, шли двое мертвецов. Им не нужно было бежать — они знали, что рано или поздно она сама попадёт к ним в руки.

— Признайся, мама, — настаивал голос Клитии.

Росанда остановилась перед ними. Гордо вскинув голову, сказала:

— Да, я их не любила! — выкрикнула она, и годы обиды вырвались наружу. — Мне не хотелось их видеть, ведь они стали моим позором. Моей тюрьмой! Людьми, которые толкнули меня на преступление. Вы могли быть ко мне мягче, могли быть терпимее. Но нет, вы думали только о себе! Вам важны только вы и больше никто. Так почему я должна их любить? Я их ненавижу. НЕНАВИЖУ!

— Сколько боли в ваших словах! — новый голос был сладок как мёд и холоден как лёд — Какая мука... Бедное дитя, ей пришлось расти с такой ужасной матерью. Хорошо, что я вовремя пришёл.

Обернувшись, Росанда увидела самого прекрасного мужчину, красота которого была ослепительной и пугающей. От него исходил мягкий свет. Призраки отступили перед. Готфрид в последний раз протянул к Росанде руку, но она оттолкнула его. Предприняв последнюю попытку достучаться до жены, онсыпался пелом у её ног. Бернат исчез, но напоследок одарил всех ухмылкой.

— Я пришёл за ней. Я освобожу её от этой боли, — сказал он, и его улыбка была милостивой и безжалостной одновременно. Росанда, опьянённая этим светом, раскрыла свои объятия для него.

— Некрасиво, мама, раскрывать свои объятия, когда хочешь оказаться в других, — прозвучал вдруг вездесущий голос Клитии. — Меняться на нового бога.

— Вам стоит закрыть глаза, — мягко сказал незнакомец.

— Но хочу видеть тебя.

— Да, будет так.

Незнакомец лишь улыбнулся, и всё вокруг вспыхнуло ослепительным, испепеляющим пламенем. Превращая комнату в пылающую бездну, где Росанда сгорала заживо. Сияющий незнакомец продолжало улыбаться, его улыбка стала вдруг широкой и радостной, словно это представление доставляло ему истинную радость. Женщина попыталась бежать, но уже никуда не могла деться. Чувствовала, как её плоть плавится в пламени, пожирающем всё на своём пути. Проснулась от немого крика, застрявшего в глотке, с привкусом гари и запахом палёной плоти в ноздрях, с ощущением, что огонь всё ещё пылает внутри.

Росанда рывком села на кровати. Попытка вдохнуть полной грудью обернулась резью — лёгкие будто были наполнены едким дымом. Боль, пронзившая грудь, была не от реального огня, а эхом только что пережитого кошмара. Воздух в комнате казался густым и чужим, и каждая клетка её тела кричала о пережитом ужасе. Ей казалось, что если уж она чудом спаслась, то следы огня должны были остаться на коже, перейти в реальность. В панике отбросила одеяло, впилась взглядом в собственную кожу, ожидая увидеть волдыри и почерневшую плоть. Их не было. Только тогда спокойно выдохнула. Облегчение... Испуг отступил, и осознание пришло к ней, холодным и ясным, как первый мороз. Сон отступил. Реальность мягко обняла женщину, а спокойное утро надёжно отделило от иллюзий. Лёгкий ветерок, проникавший сквозь щели, шептал о новом дне.

Вчерашнее вино никак не давало о себе знать. Когда окончательно пришла в себя, то с ужасом осознала: она сидит на кровати совершенно обнажённая, будто нарочно выставив себя напоказ. Тут же прикрылась руками. Мир на мгновение поплыл перед глазами. Вспомнились слова, которые долго вбивали ей в голову: «Перед лицом Аллаха тело твоё – лишь аманат, что дан тебе для хранения, но не для публичного обозрения, особенно вне святых брачных уз».

— А`узу би-л-ляхи мин аш-шайтани р-раджим, — прошептала она, закрывая глаза, словно пытаясь отгородиться от увиденного, от нечистого. — Бисми-л-ляхи р-рахмани р-рахим.

Не в силах вынести собственное тело, которое теперь ассоциировалось с грехом, она судорожно потянулась за одеялом. «Кого я могу смутить здесь?» — пронеслось в голове. И тут её взгляд упал на Теобальдо. Он сидел за столом, погружённый в изучение пергаментов; скрип его пера едва долетал до её ушей. С перкрасных женских губ сорвался разочарованный вздох, словно тихий приговор. В этот миг вся паника, весь страх, весь религиозный стыд отступили, уступив место холодному, опустошающему разочарованию. Ожидая увидеть рядом испуганного, растерянного человека, но увидела лишь его спину. Всякая стыдливость мгновенно угасла.

Теперь не оставалось ничего иного, как вновь надеть маску любящей женщины и распорядиться утром с пользой. Нужно было привести себя в порядок, прикрыть наготу и предстать перед возлюбленным во всей красе.

Пока Росанда спала.

Проснувшись утром, мужчина первым делом попытался подняться с кровати. Попытка провалилась: голова закружилась, в глазах потемнело, и он рухнул обратно на ложе. Лёжа на спине, он уставился в потолок — чужой, непривычный — и вспомнил свой дом. В Марселе всё иначе: другой дом, другие люди, другой климат — все было иначе. Тоска по привычному укладу жизни сжала ему горло. Тут же вспомнилось, как обычно мама будит его к завтраку, а дети толпятся и говорят наперебой о своих планах на день. Он — деловой человек, но детей своих любит особой, собственнической любовью. Они — его плоть и кровь, его продолжение, самая ценная собственность, которую можно лелеять и которой можно гордиться. Именно такие отношения он и выстроил с ними.

Затем память услужливо подкинула обрывки вчерашнего дня. Эти воспоминания отозвались новой волной тошноты и оглушительным треском в ушах. Вина было выпито не так много — куда больше ему случалось поглощать напиток без последствий в Марселе. «Значит, дело не в вине, — с досадой подумал он, — а в этом проклятом климате». Чувствовал себя так, словно его жизнь укорачивается на несколько лет с каждым прожетым днём, в этом краю. Хотя может, это возраст даёт о себе знать? А может, слишком быстро вокруг меняется мир? Только он не готов переменам.

Сдавленно вздохнув, он ещё немного повалялся в кровати. Собравшись с силами, предпринял вторую попытку подняться и услышал бормотание Росанды:

— Чего ты хочешь?

«Ну и дела уже во сне разговаривает. Когда она проснётся, нужно обязательно узнать, что ей снилось», — мелькнуло у него в голове. Стащив с себя одеяло, обнаружил, что красавица рядом спит совершенно нагая. Краска залила его лицо, на лбу выступила испарина, а по телу пробежала волна жара. — «Господи, да она же нагишом залезла в кровать! Чёртовка... Даже во сне знает, как меня соблазнить. Вчера не дождалась, а сейчас лежит, вся такая... привлекательная. Моя. Спустя столько лет она по-прежнему притягательная, и всё такая же желаемая. Любой мужчина позавидовал бы моей доле. Нет, лучше, любой мужчина хотел бы оказаться на моём месте. Но, пусть завидуют, тоже неплохо".

Чуть наклонившись к ней, он потянулся было рукой, однако желание разбудить её стало почти непреодолимым. Ему захотелось увидеть испуг в её глазах. Прижать к себе. После впиться губами в её губы, дабы слиться с ней в страстном поцелуе и предасться разврату с самого утра. Рукой почти дотянулся к её бедру, но замерл в сантиметре от ей кожи. Посмотрев на себя, с досадой обнаружил, что до сих пор одет.

«Обычно мать присылает слугу раздеть меня... или делает это сама. Ночью нужно спать так чтобы тебе ничего не мешало. А эта... она даже не потрудилась раздеть меня, хотя сама разделась догола. Разве это справедливо? В её доме я как последний служка!»

Похоть тут же сменилась обидой, а обида — холодной злобой. Он резко отвернулся от спящей женщины и с разочарованным видом направился к столу. В конце концов, у него было дело поважнее. Раз уж возлюбленная спит, можно спокойно покопаться в её бумагах и найти документы, подтверждающие его догадки о её состоянии.

Неожиданно сон Росанды превратился в кошмар, и она начала беспокойно метаться на кровати. Этот шум ненадолго отвлёк Теобальдо, но будить её он не стал. Его внимание уже было приковано к сундуку. Принявшись рыться в нём, он искал ответы на свои вопросы. Среди аккуратно сложенных платьев его пальцы нащупали то, что нужно: несколько пергаментных тетрадей, перевязанных засаленной лентой цвета тёмного вина.

Он достал их, разложил на столе и, потирая руки, развязал узел. Отложив в сторону первые тетради, он взял последнюю, раскрыв её где-то ближе к концу, и принялся читать. Счастье никогда не было таким острым, как в момент, когда подсчитываешь чужие деньги, которые вот-вот станут твоими.

Ему страстно хотелось лично убедиться в верности своих догадок: что Росанда всё ещё та деловая женщина, которая умеет вести дела и достойна находиться рядом с ним. Ведь ему была не нужна жена, лишь расточающая богатство; ему требовалась та, что способна его приумножить. А в этой тетради хранились все ответы о хозяйстве за прошлый год: вложения в виноградники, подсчёты прибылей и убытков, отчёты о состоянии земель. С восхищением и жадностью он погрузился в изучение страниц.

Аккуратным почерком с чисто женской любовью к заветушкам велись записи об имении за прошлый год. Он с жадностью потёр руки, радуясь находке, ведь пролистав несколько страниц убедился вправильности своих суждений. Прошлым летом Росанда вложила небольшую сумму в соседние виноградники. Урожай выдался хорошим: все издержки покрыты, получена прибыль. Такая дальновидность принесла ей гораздо больше денег, чем она перенаправила ему тогда. В конце — загадочная запись: «Receptum: ex latro, argenti solidos X». Любопытство проснулось с новой силой:

"Кто этот разбойник, что шлёт золото матерям? Десять солидов, слишком большая сумма для простого роботника. Да и запись сделанна не твёрдой рукой, видно получая их она не радовалась." — Мысли его прервались тихий шелестом, что значает, только одно. Росанда проснулась.

"Значит, она проснулась, нужно немедленно заговорить с ней. Но больше всего тревожит пометка ex latro — так называла сына?Доброжелательно ли? Мне необходимо понять, чем он занимается. Вчерашний пропойца-монах даже не слышал о Бернате, он не знает такого человека здесь. Неужели он для меня представляет угрозу, я не готов делиться своим богатством с ним!" — промелькнули у него мысли.

Одевшись сама, Росанда подошла к Теобальдо. Знатной даме не пристало завязывать шнурки на платье без служанки, но она боялась вызвать гнев возлюбленного на последнего дорогого ей человека — Амалию. Положив руку ему на плечо, увидела, над чем он сидит. Лицо побледнело. Рука отстранилась, будто прикоснулась к раскалённой сковороде. Ужас отразился на всём её существе. "Теперь он всё знает. Раскрыл прямо на этих записях. Конечно, он не глупый человек и сможет догадаться от кого я получила эти дньги. Такие суммы мог выслать только нечестивый сын своей матери. Сейчас непременно станет допращивать меня. Как же мне выкручиться?" — пронеслись мысли в голове женщины.

— Что ты делаешь? — чуть шёпотом пролепетала Росанда.

Теобальдо резко обернулся и посмотрел на свою возлюбленную. В одну секунду его лицо исказилось от злобы, которую тут же прекрыл слащавай улыбкой.

— А, моя роза проснулась! — воскликнул Теобальдо. — Знаешь, как я был зол на тебя с утра? Я не мог отделаться от мысли, что ты не выполнила свой долг — хотя могла! Ведь так принято. Мне нужно было успокоиться — ты же знаешь, моя возлюбленная, что меня успокаивает? Правильно, я успокаиваюсь лишь в трудах — в счёте, в подсчётах. Только счёт может привести мой разум в покое. Увидев твоё запустение, я посчитал, что тебе нужна помощь. Или совет по хозяйству Ведь ведение хозяйства — наука и искусство. Не каждой дано эту науку освоить. Поэтому я решил посидеть над твоими документами. В имении всегда нужен порядок. И, видит Бог, я поражён твоим талантом! — Восторженно заговорил Теобальдо.

— О чём ты? — Росанда растерялась, ведь она искренне не поняла о чем говорит возлюбленный. Для неё вся его речь — просто набор звуков. Сделав вдох вновь заговорила и голос её прозвучал более твёрдо. — Я тебя не понимаю.

Теобальдо обернулся к ней и залился хохотом. Комната наполнилась мерзкими звуками, которые невольно отталкивала от себя. Потому что его смех больше напоминал лай больной собаки, чем жизнерадостный хохот. Совершенно неуместная реакция на её вопрос, шокировала бедную женщину. Она так и застыла перед ним с маской ужаса на лице. Неужели вчерашний кошмар продолжается наяву?

— Пересчёты — лекарство от гнева, — сказал он. — Ты это поняла?

— Чем же я навлекла твой гнев на себя?

— Тем, что не раздела меня! Моя мать всегда это делает или приказывает слуге. Запомни, в моем доме такого не должно быть. Потому что иначе просто не позволительно оставлять хозяина дома в вчерашнем костюме! Давай оставим этот вопрос, лучше вернуться к делам. Я изучил твои бумаги, и это просто невероятно! Такая дальновидность, такая хватка... Неужели тебе и впрямь нравится жить в нищете? Твои отчёты говорят, что ты можешь жить как царица, а влачишь жалкое существование. Разве ты этого достойна? Но я всё равно тобою восхищен!

— Порой нищета — это щит и покой, — сказала она. — Пока жила бедно, я могла спать спокойно, не привлекая к себе внимание. Возлюбленный мой, разве ты не понимаешь, как тяжело женщине без защиты мужчины? Без мужа женщина — словно без брони. Сыну зла не желаю, но он ушёл от нас. Оставил, а это сложно простить. Мне пришлось самой себя оберегать. Нищета стала моим щитом от многих бед, потому-то так тяжело отказываться от неё.

— Понятно, понятно, - говорил он, словно отмахивался от назойливой мухи.— И все же я поражён твоим умом и такими скрытыми талантами. Просто, пока я здесь, мне очень хочется снять с тебя это бремя. Я могу вести дела от своего имени... прошу прощения, я хотел сказать от твоего имени, да от твоего имени, — поправился он.

— Но в этом нет больше нужды.

— Как же так?

— Бернат вернулся. Эти земли по праву принадлежат ему и он обязан взять управление в свои руки. Во время его отсутсвия я была всего лишь управляющей. Хочешь помочь, то сначала поговори с ним, не нужно со мной шептаться за его спиной. Он хозяин этих земель, не я. Отреченный от дел этому человеку не помешают советы от более опытного землевладельца, чем я.

— Хорошо, я непременно с ним поговорю. Но мне любопытно... В твоих книгах есть записи за подписью ex latro. Это явно он. Да? Чем же таким он занимался, что у него столько денег? Откуда он их брал? Как заработал?

— Да! это он присылал их мне. К этим солидорам я не прикасалась, мне было противно даже смотреть на них. Я отправляла его тебе, веря по твоим же заветам, что оно будет в большей безопасности. Так я пыталась отложить приданое для Клитии... Но ей онo больше не нужно. Бедное моё дитя... Она уже никогда не выйдет замуж. Неверится, что моей девочки больше нет.

— Не начинай опять. Не стоит ворошить кости покойной. Твоя дочь мертва, нужно постараться смириться с этим фактом. Поэтому её стоит отпустить, не нужно отравлять свою жизнь призраком. Так о твоём сыне... Здесь написано «разбойник». Неужели и впрямь разбойник? Иили может торговец предатель? Никто не знает, чем он жил за пределами нашей земли.

— Не знаю! Разбойник, торговец, предатель — оставил дом, мать и сестру одних. Как мне его назвать после этого? Хочешь знать, кто он? Да никто и не знает. Даже я не знаю! Никто здесь не ведает о его жизни за пределами этих земель. Разговорами о нём я порчу себе утро. Хочешь что-то узнать — спроси у него! Хотя нет... тебе лучше не интересоваться ни его прошлым, ни настоящим, ни будущим. Он опасен. Прошу тебя остерегайся его, а лучше держись подальше. Видишь, как я страдаю, лишь думая о нём? Прости. Мне стоит уйти пока мы с тобой не разругались из-за него. Пойду лучше распоряжусь насчёт завтрака.

Росанда поспешно покинула комнату и направилась на кухню. Пусть этот коридор и обеденный зал всё ещё внушали ей страх и отвращение, она должна была перебороть себя и показать своим примером, что это всё ещё их дом, а они — семья. Даже если любовь погасла они по-прежнему связаны нерушимыми узами крови.

Спускаясь по лестнице, она на мгновение замерла в коридоре, чтобы при свете дня снова увидеть дверь в комнату Клитии. Дверь была заперта. Внезапный порыв — подойти, распахнуть её, заглянуть внутрь — схлестнулся с леденящим страхом, который приковал её к месту. Росанда резко отвернулась и почти побежала прочь. И лишь спустившись вниз, она смогла, наконец, вдохнуть полной грудью, ощутив странное, щемящее облегчение.

«Почему же мне так легко? Оттого, что сбежала от Теобальдо? Или оттого, что обрела свободу? Нет... Всё проще. Просто понимаю — моя малышка больше не будет страдать в этом жестоком мире. А Теобальдо прав — моя жизнь не окончена. Я всё ещё могу понести от него.

Теобальдо верит в моё чрево. Ведь, когда дочери вырастут они покинут его дом. Любая девица непременно пойдёт под венц, а старший сын не справится с грузом дел. Обременять первенца он не намерен. Значит, я должна родить ему наследника.

Мальчика, который не просто продолжить его дело, но и станет опорой в моей старости. Он будет расти на глазах у Теобальдо, вдали от жестокости, женится на благородной девице... они положат начало новой, праведной ветви рода. Жаль, мои прежние дети не смогли стать достойными людьми... Теперь вся надежда только на моё чрево», — размышляла Росанда спускаясь по ступеням.

На кухне кипела своя жизнь, отдельная от остального дома. Это было царство тепла, запахов и приглушённого гула, где царила простая, честная жизнь. В центре комнаты, вжавшись в каменный пол, находился массивный очаг — подобие кратера вулкана, устьем уходящий в потолочную дымовую трубу, сложенную из грубого камня. В его разинутой пасти с потрескиванием пожирали поленья языки пламени, а над ними, подвешенный на чёрной от копоти цепи, висел медный котёл, изредка плюясь паром. По стенам громоздились грубые полки с глиняными и деревянными мисками, а с потолочной балки, черной от времени, свисали связки сушёных трав, наполняя пространство горьковатым духом полыни, шалфея и чабреца. Здесь не было ни одного лишнего предмета — только суровая, веками отточенная функциональность. Это было единственное место, где вещи не лгали, а запахи не притворялись.

Старая кухарка Эулалия вместе с Амалией оживляли жаром очага вчерашнюю пищу. Воздух, густой от аромата похлёбки и дыма, щипал глаза. Сначала они перешёптывались о вчерашнем дне, но мысли их неизменно сходились у той самой закрытой двери — святыни скорби и ужаса. Та дверь вела в комнату, где свои последние дни провела Клития. Девочку когда-то переместили сюда, поближе к прислуге, чтобы та могла прийти на помощь даже в полночный час. Теперь же никто не решался смотреть в ту сторону. Само пространство, казалось, было пропитано скорбью.

Стоило Амалии вновь коснуться запретной темы, как в кухню вошёл Бернат. Женщины невольно замолчали: присутствие мужчины оборвало нить их беседы. Они переглядывались, сердца их сжимались от тревоги. Взяв кусок вчерашнего пирога, он так же молча удалился. Его появление повисло в воздухе — словно он вторгся в их священное пространство.

И тут в дверном проёме показалась Росанда. Она ступила на кухню и замерла, позволяя знакомой атмосфере обнять её. После прохладных, пропахших скорбью залов здесь было тепло и по-житейски уютно. Тёплый воздух, густой от дыма очага и сладковатого запаха тлеющих яблоневых поленьев, был ей роднее любых благовоний. Она подошла к столу, провела рукой по шершавой поверхности дубовой столешницы, испещрённой зарубками — летописи бесчисленных трапез. Её взгляд скользнул по двум застывшим фигурам, и тревога волной накрыла её с головой. Стараясь скрыть свои эмоции, весело произнесла:

— Вижу, вы и без моих подсказок знаете, что делать. Как же я рада, что у меня есть вы! — голос Росанды прозвучал нарочито бодро.

— На все оставшиеся мне лета, служу вам, — ответила кухарка, и в голосе её послышалась металлическая усталость. — Слух ползет, да змеёй извиваеться, злыми черными языками говориться. Покоя не даёт... Правда ли, что вы собираетесь покинуть дом сей? Ради сего франкского выеброда, дона Теобальдо, что сердце ваше коварно прельстил, в жены позвал, да в свои края увозит?

— Да, слухи не лгут. Собрались венчаться в Марселе, туда мы и отправимся через три дня. Не это ты хотела от меня услышать. По глазам вижу: тревожит тебя не это. Смело говори, не бойся: отвечу честно и любую тайну сохраню.

— Донья Росанда... — заломила Эулалия руки, и голос её стал тих и жалобен. — Присягу давала я ещё матери вашей, в дом их войдя. Вскормила вас, на руках моих растила. Надеялась, достойным человеком в люди вывела. Но одолели меня годы-похитчики, кости мои скрипят, словно сухие сучья... Не одолеть им пути горного. Море-тихоглот в гроб меня обратить может... Не могу я, донья, землю сию покинуть, прах предков ваших здесь лежит. А с вами ехать — сил не станет. Какой же жребий мне уготован?

— Эулалия моя... Как подниму я руку, чтобы оттолкнуть тебя? Оставить одну, будто последнюю ветвь сломать... Отчего же ныне сердце мое разрывается, а решение не приходит? Не хочу я этой разлуки, не переживу ее. Но... должна. Ступай под покров сына моего. В нем твоя надежда. Да не оскудеет рука его на ласку для тебя.

Росанда обняла старую служанку. Слёзы, которые не могли течь, жгли глаза. Дорога прощания всегда горька, но ей нужно было принять свою новую, вынужденную судьбу. Утро принесло ей одну сплошную боль, к которой невозможно приготовиться. Неужели вся жизнь отныне будет таким утренним мраком? Она отказывалась в это верить. Но горький урок был усвоен: иллюзия её власти в собственном доме растаяла, обнажив старую как мир истину — в мире, где правят мужчины, её удел был лишь подчиняться.

Закрыв глаза, Росанда молилась про себя, и слова рождались в ней сами, смешивая горькую правду с отчаянной верой.

"Йа Аллах! Анти 'абадука, ва ана 'абдука..." — прошептали её губы, повторяя знакомую с детства формулу покорности. Но внутри что-то возмутилось. — "О, Аллах! Чем я хуже рабыни, если вновь склоняю голову перед чужой волей? Я готова склонить её перед Тобой, но не перед их земной властью! Сначала надо мной был отец, потом муж. Если и он умрёт — надо мной будет мой же сын. Я должна сохранить достоинство, но преклониться перед ребёнком, которого сама родила... не могу. Не могу принять, чтобы моя честь стала его уделом!"

И снова молитва вырвалась наружу, на языке её предков, став горьким упрёком:

— Рабби, ли-маза хаза? Умра'а лейса лаха хайат! (Господи, зачем это [мне]? У женщины нет своей жизни!)

И тут же, в ужасе от собственной дерзости, она замерла, каясь:

— Прости... мысли мои грешны...

— Я не знаю какие мысли были у тебя, но думаю, что догадываюсь. Ничего Бог простит, дитя моё, — стиснув в объятьях своих Росанду прошептала Эулалия. — В конце, он всех нас пожалеет.

— Фа-инна ма'аль-'усри юсра. Инна ма'аль-'усри юсра» («Воистину, за трудностью — облегчение. Воистину, за трудностью — облегчение»)

Глава 6. Птичка напела

Выскользнув из кухни, Амалия бесшумно прикрыла за собой дверь и тихо выдохнула. Пусть госпожа попрощается с Эулалией наедине — их связывало куда больше, чем могла постичь сама Амалия: годы, общая память, привычки дома. Потому девушка не стала вмешиваться. Прощания всегда даются тяжело — они оседают в памяти пеплом и в самый неподходящий момент всплывают, разрушая остатки гордости. Прижавшись к прохладной стене, в груди щемящей тяжестью осела мысль о вещах, которые нужно было успеть спрятать. "Умирать пока не спешу", — промелькнуло в голове с горькой усмешкой.

Стоило ей краем глаза выглянуть из-за выступа стены, как в коридоре раздался знакомый, маслянистый, грубоватый голос. Амалия мгновенно отпрянула в тень, вжавшись в камень. Сердце застучало чаще. Утро начиналось так легко и спокойно, сейчас грозило обернуться катастрофой. Теобальдо и так её недолюбливает; поймав на подслушивании, он не упустит шанса избавиться от «служанки». В новом доме старые привязанности ни к чему.

— А вот мой любимый сын, сын Росанды, — разнёсся по коридору сладкий, как забродивший мёд, голос. — Мне как раз хотелось пойти тебя искать. Ради дела! – на последней фразе звук шагов прекратился.

В ответ — густая, звенящая тишина. Та, что всегда предшествует буре. В такие моменты всегда хочется выдохнуть, но наэлектризованный воздух не даёт тебе этого сделать. После небольшой паузы раздался ровный, без единой нотки подобострастия голос Берната.

— Пока ваши отношения не скреплены перед Господним ликом, не стоит так ко мне обращаться.

Мужчину позабавило высказывание юнца, потому что спустя секунду раздался громкий хохот потрясающий дом.

— А ты остёр на язык. Можно понять, ведь ты сейчас в таких годах, когда кровь бурлит, а голова кружиться от жизни, — начал разглагольствовать Теобальдо и спускаясь по ступеням.

Полчаса назад. Сад.

Утро Берната началось не со сна, а с того, что кто-то в кошмаре тряс его за локоть, пытаясь разбудить. Всю ночь он сражался с демонами прошлого: то были события двухлетней давности, то события произошедшие буквально пару дней назад. Прошлое и настоящее сплелось в один клубок. Сон решил показать ему вчерашнюю ссору с Беренгером и в тот миг, когда во сне он занёс меч для смертельного удара, глаза резко раскрылись. Комната тонула в предрассветной тьме, а из звуков только собственное дыхание. Здесь он один.

Солнце ещё не поднялось, а привычное оцепенение после кошмаров прогнало его из постели. Спустив босые ноги на прохладный пол, ощутил физическое облегчение, что ужасы прошлого остались в ночном кошмаре. Подойдя к сундуку, на котором стоял таз и кувшин с водой, из которого плеснул себе на лицо, а остаток выпил. После этой процедуры натянул вчерашнюю рубаху. Потом подошёл к кровати, встал на колени и из-под соломенного матраса вытащил ножны с кривым клинком.

— Раз не спится — поработаем, — пробормотал он себе под нос.

Им овладело желание — вынуть клинок, проверить остроту. Но он лишь чуть раздвинул ножны и посмотрев на открывшийся участок металла, кивнул сам себе и обратно вложил в ножны. Поднявшись и отряхнув со штанов пыль вышел.

Тишина в доме была неестественной, давящей. Такая же стояла в ночь смерти Клитии. С маленькой девочкой, навсегда ушло чувство покоя. Он беззвучно прошёл во двор, в запущенный сад, к большому плоскому камню. Здесь Готфрид учил своего сына быть мужчиной, держать меч: «Не бойся удара, бойся его не увидеть. Не ной о тяжести — копи силу». В то время он мечтал превзойти отца. Не вышло. Подняв голову к небу Бернат признался.

— Теперь я сам по себе, — подумал он, скидывая ножны на камень. — Не боюсь ни вражеской стали, ни смерти. Но ты, отец, выиграл у меня в одном — ты умел жить. Ты наслождался каждым вздохом. Я же лишь выживаю.

Клинок вышел из ножен с тихим шелестом. Остриё было безупречно. Он рубил воздух клинком, пытаясь вогнать в мышцы не энергию, а хоть какую-то ясность. Движения были не плавными, как полагается человеку его ранга, а того кто привык выживать — это был бой на уничтожение. Резкие, рубящие удары, низкие подсечки, мгновенные отскоки. Танец того, кто знает, что второй шанс не дадут. Пять лет его жизни прошли под этот ритм, потому что таковым был тот мир от которого он бежал.

— Ого! Господин вы так хорошо научились махать мечом! — Заговорил подошедший мальчик — сын конюха, глаза горят смесью страха и важности.

Заканчивая упражнение юноша не смог не отметить, на сколько вырос мальчишка за время его отсутствия. Ему примерно столько же, сколько и Клитии было. Встряхнув головой прогоняя грусные мысли венулся к насущему. Солнце начинало подниматься, первые лучи уже давно освещали землю. Вложив меч в ножны, он подозвал к себе к мальчику. Ребёнок подошёл, сияя от восхищения.

— Ты давно за мной наблюдаешь, — констатировал Бернат, вкладывая меч в ножны. — Не думай, что я не заметил. Просто не подавал вида.

— Ух ты, вы первый, кто заметил! — присвистнул мальчишка. — Хотел... соболезновать. Вашу сестрёнку... жалко. Она добрая была.

— Спасибо.

Разговоор начался странно и уже успел свернуть с нужного направления. Такой исход мог говорить только обо дном — плохие вести.

— Говори, зачем пришёл.

Мальчик замялся.

— Про вас спрашивал воин. На вороном коне, с красным под плащом. К нам на во двор зашел. Маму спрашивал, тут ли живёт Бернат, сын Готфрида Трусливого. Спрашивал, правда ли вы... — мальчик замялся, понизив голос до шепота, — правда ли вы «тот самый Бернат, что знает стоимость жизни». После подслушал...

Дыхание Берната сбилось, сердце бешено забилось в груди, свлоно могучего коня остановили после долгой скачки. Прошлое. Оно уже здесь, на пороге. Он присел, чтобы быть с посланцем на одном уровне.

— Что подслушал?

Ободрённый вниманием мальчик, выпалил главное:

— Когда овец гнал, слышал, они у костра говорили... солдаты графа. Говорили, что халиф не простил. Что скоро тут «трава не расти». Что наш граф... ему конец. Про наступление говорили.

Слова повисли в утреннем воздухе, словно осязаемые. Юный пастух почувствовал неладное и, ожидая скорого наказания, переступил с ноги на ногу. Бернат, вытащив из кармана последнюю монету, вложил её в маленькие руки мальчика. Справившись с волнением, он поднял взгляд на детское личико, которое светилось счастьем и благодарностью. Бернат не ожидал увидеть такую искреннюю радость, но именно это стоит защищать. Положив руку на худое плечо ребёнка, он спокойно заговорил.

— Молодец. Теперь слушай: беги домой, скажи матери сейчас же собирать узел. Если через три дня ещё увижу вас здесь — твоя мать будет смотреть, как режут её ягнят. Понял? Это не шутка.

В глазах мальчика вспыхнул ужас, но и понимание. Он кивнул и исчез. Бернат остался один. Он смотрел на свой дом, на свои поля. «Мальчишка говорит — скоро придут и спалят дотла. Что я защищаю? Руины? Призраков?», — думал про себя Бернат с горечью.

Настоящее. Коридор.

Из своего укрытия Амалия видела, как он, вальяжно переставляя ноги, спускается по лестнице. Не ожидала, что лодыжки у него узкие, да и сама нога маленького размера, обутая в дорогие, расшитые золотым узором тапочки восточного покроя. Неожиданно он остановился.

— Когда смотришь на тебя отсюда, ты кажешься таким крошечным. Брошенный ребёнок, не иначе, — слова слетевшие с языка хотели ранить противника. — Неужели ты не рад возможности вновь обрести отца?

«Почему такое говорит? Разве не понимает кто перед ним стоит?», — подумала про себя Амалия убеждаясь в очередной раз, что он не достоит госпажи.

— У тебя нет отца, поэтому некому было бы направить тебя на истинный путь. Но даже так мне любопытно: почему твоя мать никогда о тебе не говорила? Ты же недавно приехал? Откуда? — искренне спросил Теобальдо. Этот вопрос был лишь одним из многих, что вызывали у него интерес. Его пасынок производил впечатление человека, которого стоит опасаться, но пока он не внушал ему страха.

— Не хотите спуститься? У вас же ко мне дело, — прервал Бернат речь будующего мужа матери.

Замечание Берната явно попало в цель. Шаги возобновились. Амалия невыдержала такого напряжения, высунула голову на одино мгновение. Взгляд девушки охватил всю картину полностью. Контраст между двумя мужчинами поразил её.

Теобальдо, с сияющим лицом, на котором ни следа вчерашнего опьянения, улыбался, предвкушая победу. На нём свежая чистая одежда. Ослепительная белая рубаха, прошитая золотой нитью, лишь подчёркивала его достаток. Амалия невольно поморщилась при виде этого великолепия — он напоминал ей змею, перегородившую дорогу лошади.

Бернат же, застывший у подножия лестницы, действительно походил на загнанную после тяжёлой пахоты лошадь, вернувшуюся в стойло. Лицо пылало — то ли после упражнений с мечом, то ли после драки. Под глазами залегли тёмные тени, словно не спал вовсе. От него несло жаром и запахом пота, вчерашняя рубаха прилипла к плечам, а в бескровно сжатой руке он сжимал ножны. Не простые: они широкие, с непривычным, волнующим изгибом. Такого клинка Амалия ещё не видела. Его взгляд, тяжёлый и усталый, на секунду скользнул по её лицу — и едва заметно, только ей одной, он покачал головой: «Стой. Не выходи».

Кивнув в ответ не головой, а лишь тенью ресниц, она затаилась. Мужчина наконец-то спустился, обнаружив, что он намного ниже своего оппонента. Ему пришлось запрокинуть голову, дабы встретиться взглядом с Бернатом. В этом простом движении была унизительная неловкость. Торговец улыбнулся, но уголки губ были напряжены и немного подрагивали.

— О чём же вы хотели поговорить? — спросил Бернат, и его голос прозвучал слишком тихо для такого просторного холла. — Советую не растягивать.

— Хочу предложить помощь. Оглянись, — рукой провел вокруг себя, призывая к действию, — твоя мать продала мебель, серебро. Дом на грани. Содержать: себя, дочь и слуг — это куда больше требует ресурсов, чем может предложить крохотный клочок земли.

Бернат не шелохнулся. Глаза сузились, только его большой палец начал медленно водить туда-сюда по шершавой коже ножен.

— Думаешь, я не знаю, что причина этому запустению — ты! Она рассталась с вещами из-за уверенности в твоём... обещании жениться на ней. А вещи хранятся теперь у тебя в доме в Марселе. Не стоит мне лгать!

Улыбка Теобальдо замерла, став неподвижной маской. Он сделал шаг в сторону, будто обходя лужу. Девушке пришлось отступить, одно неловкое движение — и он напорится на неё, а этого нельзя допустить.

— Прозорливо. Уши везде? Как и должно быть у хозяина. Хорошо. Я могу вернуть этому дому вес. Приумножить то, что есть. Мои знания, связи — к твоим услугам.

— Твои услуги матери всегда нужны, особенно в спальне. Мне они ни к чему. Думаешь, раз она раздвигает перед тобой ноги, я склоню голову? Пока священники не благословили союз, ты мне никто.

Теобальдо замер. Улыбка сползла. Тишина стала тяжёлой. Амалия закусила губу до крови. Вкус металла смешался со вкусом стыда. Он рвал покровы, выставлял наружу всё, что прятали за шелками и вздохами. Начала молиться своим тихим богам, чтобы стена поглотила её, а взгляд был пригвождён к напряжённому лицу Берната.

— Неужели не хочешь увидеть процветание дома? Твоя мать... она об этом мечтает! — воскликнул Теобальдо прибегая к последнему оргументу.

— Мечтает моя мать — её дело, — голос Берната стал тише, отчего каждое слово обрело вес свинца. — Воскресишь мёртвого за три дня? Вряд ли. Поэтому оставь всё это.

— Росанда просила меня помочь. Твой отказ лишь повод взять всё в свои руки. Эта земля стоит сокровищ. Но ты юнец, не способен мыслить. Как мать. — Голос упал до шёпота — острого, как кинжал. — Я предлагаю союз, а ты упорно его отвергаешь! Ужасно поступаешь сынок.

— Конечно, ведь напоминаешь мне торгаша на базаре, которому подсунули фальшивую монету. Не строй из себя отца. Пока поп не обвенчал — ты тут просто гость. Или лучше сказать — грязь на моих сапогах. Мне хотелось просто пройти в свою комнату и никогда тебя больше не видеть, а ты лезешь ко мне со своими идеями, с вопросами, ответы на которые не получишь. Так отчего просто не оставить меня в покое? Отодвинься и дай мне пройти.

Закрыв собой девушку, Амалия смогла отступить к выходу. У Теобальдо вспыхнули щёки гневным румянцем, больше не мог держать маску добродушия. Описав полукруг и дав пройти к лестнице Бернату, сжав пальцами рубаху, не стал останавливать поток слов, что рвались наружу.

— Ты... ты неблагодарный щенок! Ты и твоя мать — два сапога пара! Одурманенные горем, ослепли! Дети умирают всегда, потому что слабые. Вы все здесь слабы, а отвергая мою помощь только всё усугубляете. Вцеплись в это разорённое гнездо, как в последнюю кость, и не видите, что оно тленно! Что всё здесь — от стен до памяти о той сопливой девчонке — тленно и гниёт!

Сказав свою пламенную речь, Теобальдо застыл на месте, вжав голову в плечи. До двери ему оставалось дойти пять шагов. Бернат так и замер — одна нога на ступеньки, дабы подняться к себе, другая оставалась на полу. Повёрнутый спиной к франку, он ещё сильнее сжал ножны. Ярость вскипятила кровь, призывая к действию. Зажав челюсть до скрежета зубов, Бернат призвал всё своё самообладание, потому что что-то в нём погасло. Все эмоции испарились оставив лишь пустую, отполированную до зеркального блеска поверхность — оболочку без разума. Медленно опустив ногу, так же медленно повернулся к Тебальдо. Глаза холодные, ничего не выражающие смотрели на мужчину из-за чего тот стал отступать назад тем самым столкнулся с Амалией, неподвижно стоявшей в ожидании развязки.

— И язычница здесь, подслушиваешь сучка, — прохрипел Теобальдо.

Девушка хотела заговорить, но юноша её опередил.

— Ты ... Готов ... Ответить за свои слова? — спокойно выделяя каждое слово проговорил Бернат.

— Думаешь я тебя боюсь, - неожиданно для самого себя заговорил Теобальдо. - Да, кто ты такой выродок? - вопрос повис в воздухе, а неодназначный жест рукой, только всколыхнуло радость Берната. — Этой соплячке стоило умереть, до его приезда.

Одно мгновение отделяло Теобальдо от смерти. Амалия закрыла рукой рот, дабы слова проклятия не сорвались с языка. В эту минуту хотелось накинуться на франка и разорвать на мелкие части. Только Бернату туман ярости заволок разум, из-за чего потерял контроль над собой. Тишину разорвал звук падующих ножен. Юноше потребовался один шаг, чтобы оказаться перед мужчиной. Руки впились в плечи оппонента, оставляя следы от пальцев. Напряглись мышцы на руках, и вот грузный мужчина поднял в воздух, затрепыхался, словно кролик в когтях коршуна. Дорогие тапочки слетели с ног, когда Теобальдо впечатали спиной в стену. Смотря прямо в глаза, Бернат видел сплошной первобытный ужас, этот человек не привык оказываться на волосок от смерти, и, попав в такую ситуацию, не знал, как себя спасти. Секунда, и руки юноши сомкнулись на шее обидчика.

Крик разорвал тишину не сразу. Амалия, поражённая звериной яростью Берната, на мгновение оцепенела. В глубине души она жаждала расправы над лживым Теобальдо. Но разум её работал четко: убийство на пороге дома, в день траура... Позор падёт на госпожу. И тогда она закричала. Звук сотряс дом от самого низа до самого верха. Донья Росанда, заслышав пробирающий душу звук, выбежала в коридор и замерла, словно громом поражённая. Кошмар на яву: сын душит её возлюбленного. Амалия бросилась к Бернату, схватила его за рукав грязной рубахи и потянула на себя. Он не почувствовал прикосновения.

— Бернат, прошу отпусти его. Этот мужчина не должен умереть от твоей руки!

Росанда последовала примеру служанки. Подошла с дугой стороны, вцепилась в локоть сына.

— Руки прочь от него! Прекрати! — уже умоляюще сказала Росанда.

Слова не долетали до Берната. Амалия в бессилии опустила руки, что может сделать женщина против мужской ярости? Если служанска сдалась первой, то Росанда нет. Она продолжала теребить его рукав, умоляла простить возлюбленного, но всё было тщетно. Почувовав сопротивление, Бернат одним лёгким движением вырвал локоть. Росанда, потеряв опору, грудно рухнула на пол, оказавшись между своим сыном и закашлявшимся любовником. Амалия, видя сдавшуюся хозяйку, предприняла вторую попытку:

— Не оскверняй её память! Клития не одобрила бы этого. Хватит! Заклинаю именем Клитии — прекрати!

Эти слова — имя Клитии — пробились сквозь белый шум ярости. Пальцы, впившиеся в горло Теобальдо, дрогнули. Взгляд, полный безумия, наткнулся на спокойное лицо Амалии — внутри что-то щёлкнуло. Вспыхнуло осознание ситуации. Он посмотрел на синеющее лицо под собой, на выпученные, полные слёз, ужаса глаза и с внезапным, почти физическим отвращением швырнул Теобальдо на пол. Отступив на шаг, тяжело дыша, дал Росанде возможность подползти к возлюбленному. Она тут же бросилась к нему, обхватила его голову и прижала к груди. Когда её взгляд, полный слёз и ненависти, поднялся на сына, в нём не осталось ничего материнского.

— Ты... чудовище! — её голос сорвался на хриплый шёпот, полный ненависти. — Вон из моего дома! Амалия, уведи его, пока я не прокляла его вслед!

Бернат смотрел на свои руки, словно видел их впервые. Такой ярости он не испытывал очень давно. Смутно понимая происходящее, медленно поднял голову, встретил добрый взгляд Амалии. Девушка молча протягивала ему его же ножны. Он взял их, и в этот миг...

Распахнулась входная дверь. На пороге замер слуга, глаза его бегали от одного к другому.

— П-прибыл Иско де Бесалу! — выпалил он, и голос его, сначала громкий, быстро угас. — Просит позволения...

Не дожидаясь ответа, гостя в дом ввёл сам гость — твёрдой рукой отодвинув онемевшего слугу загородившего проход в дом. Молодой человек моложе, а может, столько же лет, сколько и Бернату улыбнулся. Высокий, худощавый, как клинок. Кожаный доспех, потёртый на сгибах, сидел на нём как влитой. Алый плащ был перекинут через одно плечо — не для красоты, а чтобы не мешал руке лезть к мечу. Он смотрелся не величественно, а опасно. Улыбка сползла, когда он увидел Теобальдо, лежащего без сознания в объятиях женщины. Вошедший нахмурился и взгляд его устремился на Берната, сжимающего в руке ножны своего кривого меча.

— Вижу, я прибыл в не лучший час, — произнёс Иско с лёгким акцентом и шепелявостью. В его голосе не было ни вопроса, ни осуждения, лишь констатация. Он развернулся к слуге, грозным басом приказывая, — Помоги господину прийти в чувства. Ему нужен воздух и вода. Я прибыл сюда говорить с доном Теобальдо Марсельским!

Бернат, сжимая ножны, узнал этого человека. Этот воин стоял в первом ряду, когда он сражался с Беренгером. Горькая усмешка тронула его губы. Теобальдо, хрипя и кашляя, постепенно приходил в себя. Росанда поднялась на ноги, отряхнула платье и, гордо вскинув голову, закричала:

— Убирайся! Кто позволил тебе остаться в моём доме?

— Матушка, здесь гость. Ведите себя прилично, — с ледяной иронией сказал Бернат. Повернувшись к Иско, он добавил, — Ваш час визита милес, выбран с дьявольской точностью. Извините, но семейные дела требуют моего удаления. Ведение дел ложится на мою матушку. Меня... вы найдёте в саду. По глазам вижу, вам есть что сказать.

— Вон! — закричала Росанда и топнула ногой.

Не дожидаясь следующей волны негодавания от матери, чей взгляд мог бы испепелить камень, он покинул холл, за ним неспешной тенью выскользнула Амалия. Иско краем глаза заметил мелькнувшие светлые волосы девушки. Разочарованно вздохнув, он повернулся и увидел, как слуга, зайдя в кухню, тянет за собой пожилую женщину. Пожав плечами, гость направился к Теобальдо и протянул ему руку, чтобы помочь подняться.

Теобальдо медленно приходил в себя, сидя на полу. Кашель отдавался острой болью в сдавленном горле, а во рту стоял вкус железа. Мир плыл перед глазами. Успокоив дыхание, оно стало хриплым и прерывистым. Унижение жгло изнутри сильнее, чем страх, который он только что испытал. Настроение его, и без того скверное, ухудшилось окончательно, из-за необходимости смотреть снизу вверх на прибывшего гостя. Вести дела, будучи в таком виде, да ещё когда партнёр видит твою слабость — это было сверх всякой меры. Опираясь на руку Росанды, он с трудом поднялся, чувствуя, как дрожат его колени. Руку Иско не принял, но продолжал стоять разглядывая стены дома.

Голос его был хриплым, сдавленным, но тон не допускал возражений. Только так мог скрыть дрожь в руках:

— Распорядись подать нам вина и еды, — прохрипел он, не глядя на неё. — В кабинет. Нам нужно поговорить с гостем.

— Уверен, что не стоит позвать лекаря? Ты всё ещё бледен, — тихо сказала Росанда. Он больше не побеспокоит, — фраза прозвучала как обещание.

— Спасибо, а теперь оставь нас. У тебя и своих дел хватает. — Помоги мне подняться на второй этаж, — попросил Теобальдо, впервые за всё время прибывания воина.

Росанда ничего не ответила. Она лишь молча наблюдала, как два мужчины, опираясь друг на друга — один от слабости, другой из показной почтительности, — поднимаются в её кабинет, чтобы вершить свои дела, вдали от любопытных женщин. Она развернулась и пошла на кухню. Приказ нужно исполнить, как можно скорее. Это было единственное требование к ней сейчас, после будет свободна.

Кабинет представляет собой наложение культур друг на друга. Каждая внесла что-то своё в него. Дом достался Готфриду в наследство от предков-завоевателей, потому высокий потолок, массивные стены с причудливой мозаикой и небольшие окна, еле пропускающие свет, оставались неизменны на протяжении многих лет. Лишь старый гипокауст, работая через раз, верно служил всем, кто кормил его дровами.

Росанда переняла наследие после смерти мужа. Кабинет стал главной, выстраданной победой у Готфрида. Ей, как и любой другой женщине, нужно было иметь место, где она могла снять социальную маску, и кабинет стал этим самым местом. Оставалось привести его в лучший вид, который будет соответствовать её вкусам, где она будет полноправной хозяйкой. Поэтому на стены поверх опавшей мозайки повесила шелковые и шерстяные пологи - палла для тепла и уюта, словно саваном на прошлое. Мавританские пышные ковры украсили каменные лавки вдоль стен, и горы бархатных подушек цвета граната, лазури и чистого золота сложены на них. Они выглядят как экзотические птицы в суровой клетке. Это был её шатёр, её отвоеванный у вражеского лагеря островок Кордовы. Она победила. И всё сложила к ногам возлюбленного.

Мавританский налёт Теобальдо уже захватил пространство. Массивный дубовый стол на козлах поставлен прямо посреди лучшего ковра Росанды, на котором она когда-то возлежала с книгой стихов. На столе — деревянные счетные доски (абак), тяжелые свинцовые гири для весов, восковые таблички для черновых записей. Они оттеснили личные вещи женщины. Резная деревянная шкатулка-нишарие с перламутром для драгоценностей стоит в стороне. Драгоценный сборник поэзии, завёрнутый в шёлк, валялся под стопкой восковых табличек. Курильница (мибхара) для ладана, давно не использовавшаяся. Воздух был густым — сандал, чернила, пыль веков были вытеснены запахом воска, кожи и мужского пота. Одна вещь выбивалась из всего этого наложения — это дорожный сундук-креденца Теобальдо, находящегося в углу. Его пасть раскрыта, и оттуда торчат свертки сукна, образцы специй в мешочках и пачка коммерческих писем.

Иско усадил Теобальдо на скамью к бархатным подушкам у стола. Оглядев комнату целиком — понял. Росанда подарила Теобальду крепость, а он устроил в ней постоялый двор. Сев напротив хозяина, Иско раскинулся на мягкой скамье, впервые расслабляясь полностью. Это не изрезанные скамьи таверны, это не жесткое седло лошади. Нравилось чувствовать комфорт вокруг и прибывать в нём. Голос Теобальдо прирвал наслаждение, возвращая гостя к суровой действительности.

— Нет, ну ты видел, что вздумал творить этот сопляк? — его голос прозвучал хрипло, ему больно было сглатывать. Он стукнул кулаком по столу, и тонкий пергамент подпрыгнул. — Меня душил! Из-за пары неосторожных слов о его покойнице-сестре!

Раздражение мужчины было понятно, но Иско не моргнул. Он сидел прямо, его ладони лежали на коленях, но взгляд, холодный и оценивающий, медленно скользил по комнате: по книгам в кожаных переплётах, по потускневшему гербу на стене, по лицу собеседника. Он будто взвешивал не только слова, но и прочность этого дома, и ценность человека перед ним.

— Мне есть дело до ваших семейных драм? — спросил Иско ровно. — Напомнить, зачем я здесь?

— Не обрывайте меня! — Теобальдо кашлянул, и снова поморщился от боли в гортани. — Грубо так вести себя в гостях.

— Мы пока ещё на христианской земле, — парировал Иско, и его губы тронула чуть заметная усмешка. — Не усыпляйте меня их гостеприимством. Ваша дама отдала своё логово в пользование… — он наклонился вперёд, и его ноздри слегка вздрогнули, — а я до сих пор чувствую её духи. Сандал. Жасмин. Сильный аромат для скорбящей вдовы. Он въелся в стены.

По спине Теобальдо пробежала волна жара — смесь злости, ревности и стыда. Он потянулся к кубку, но тот был пуст. В этот момент дверь бесшумно отворилась. В затхлый воздух кабинета ворвался контрастный шлейф — пряный, обволакивающий запах вина, жареного мяса с тмином и свежего ржаного хлеба. На пороге с тяжёлым золотым подносом в руках стояла Амалия. Она не подняла глаз, скользя босыми ногами по персидкому ковру. Лёгкий звон медного кувшина о металл подноса прозвучал в тишине громче барабана.

Иско откинулся на спинку стула, его пальцы замёрли на рукояти меча. Теобальдо резко обернулся, и на его шее напряглись багровые полосы от пальцев Берната. Они оба поняли: последнюю фразу она слышала.

Девушка безмолвно разложила яства на столе: миску с мясом, хлеб, сыр. Поклонилась Теобальдо. Тот отмахнулся рукой, нетерпеливо и раздражённо. Амалия так же бесшумно растворилась, прикрыв за собой дверь, но запах еды остался, горьковато-сладкий и назойливый.

— Вам следует помнить о правилах, — прошипел Теобальдо, наливая себе вина. Рука его слегка дрожала, и рубиновая струйка плеснулась на пергамент. — Пусть Росанда мне ещё не жена, но я ревниво отношусь к любым посягательствам. Она… мой трофей.

— Хорошо, — Иско поднял руки в уступчивом жесте, но глаза его оставались холодными. — Будь по-вашему. Замечу лишь, что трофей ваш действительно превосходен. Чистое лицо, тёмные волосы… В Марселе вам придётся несладко, будут заглядываться.

Теобальдо выпил вино залпом, пытаясь протолкнуть ком в горле. Оно обожгло синяки.

— Возможно, — отрезал он. — Я хочу знать: груз приняли? Когда я получу вторую часть суммы?

— Граф вами доволен. Сумму я передам после прочтения бумаг и осмотра образцов. Когда это свершится, отлучусь с докладом и вернусь к вам к вечеру. — наливая вино в кубок.

— Это в лучшем случае, — фыркнул Теобальдо. — Ваши хитрости слишком явные. Что ж… — Он с усилием поднялся, подошёл к своему дорожному сундуку. Оттуда он извлёк сложенный вчетверо лист пергамента с болтающейся свинцовой печатью. — Вот. Соглашение.

Иско взял документ. Его глаза, пробежав по строчкам, сузились. Лицо стало каменным.

— Здесь написано явно не всё, господин. Где пункт о… непредвиденных обстоятельствах?

— Удивлён, что человек Беренгера способен читать, — язвительно бросил Теобальдо, возвращаясь в кресло. — Вы тоже не всё рассказали. Слухи, знаете, полны всяких сказок. Мне необходимо знать всё. Прежде чем я отдам хоть один клинок, я должен понимать, против кого они будут направлены и… каковы шансы у того, кто их покупает.

Иско отложил пергамент. Он помедлил, будто взвешивая риск.

— Странный вы человек, господин Теобальдо. Думаю, для вас это не тайна. Вы правы. — Он понизил голос, и в комнате, пропитанной запахами еды и духов, вдруг повеяло сырым холодом подземелья и железом. — Наши люди сообщают, что Аль-Мансур больше не намерен терпеть своеволие Борреля. Он куёт не монеты, а мечи и копья. Армия, которую он ведёт сюда… от неё будет пахнуть пылью пустыни, потом коней и кровью. Боррель надеется на Франкию, считая себя её вассалом. Но она смотрит в другую сторону.

Теобальдо сглотнул. Во рту пересохло.

— Беренгер другого мнения?

— Да. Беренгер уверен: граф сбежит со своей конницей и спрячется в каком-нибудь монастыре, бросив свои земли на растерзание. Оружие нужно нам — тем, кто останется. Чтобы попытаться отстоять хоть что-то. Или… чтобы продать свою жизнь подороже. Поэтому мы ищем каждого, кто способен держать меч. Тихо. Граф не давал на то согласия.

В кабинете повисла тяжёлая пауза. Даже запах пищи стал казаться трупным.

— И вы… верите, что переживёте это? — наконец выдавил из себя Теобальдо.

— А кто не хочет жить? — Иско горько усмехнулся., выпил вина и сморщился. — Я приду сегодня вечером. С деньгами.

— Не нужно, — резко сказал Теобальдо. — Приезжайте на рассвете второго дня. Я буду… готовиться к отъезду. Лишние тюки и ящики не вызовут вопросов.

Иско медленно кивнул, в его взгляде мелькнуло уважение к такой подлости.

— Хитрец. Будь по-вашему. И… если получится, я заберу с собой того юнца. Берната. Позабочусь о его участи. В новых обстоятельствах такие люди… ценны. Или опасны.

Теобальдо махнул рукой, будто отмахиваясь от назойливой мухи.

— Я заплачу вам отдельно, — невольно коснулся шеи. —Этот ... жить точно не собирается.

Иско встал, кивнул на прощание и вышел. Дверь закрылась беззвучно.

Теобальдо остался один в оглушительной тишине кабинета. Запахи вина, мяса и духов Росанды смешались в тошнотворный коктейль. Он поднёс ладонь к лицу — пальцы всё ещё пахли кожей сундука, воском печати и холодным металлом застёжек. В ушах, поверх звона собственной крови, гудели слова: «Армия Аль-Мансура», «пыль и кровь», «позабочусь о его участи». Он закрыл глаза вдыхая сладкий запах духов, но под веками плясали не корешки будущих счетов, а багровые полосы на своей же шее и пустые, как колодец, глаза того, кого он только что продал.

Глава 7. Конец разговорам

Посланник Беренгера де Жирона не хотел больше оставаться в этом доме. Он всё время ощущал на себе тяжёлый, невидный взгляд. Выйдя за дверь и оказавшись один в пустом коридоре это чувство только усилилось. Тишина поглотила его, словно оказался в чреве кита. Иско почувствовал, как по спине пробежал холодок, и машинально обернулся. Никого. Внезапно скрипнула дверь. Кто-то тихо закрыл её за собой, и это подтвердило его опасения, что за ним следят. Он уже спускался по лестнице, когда его остановил чей-то голос. Амалия появилась так бесшумно, будто вышла из самой тени стены.

— Господин ожидает в саду. Мне велено сопроводить вас.

Прекратил спускаться, ему оставалась последняя ступень, дабы оказаться ближе к выходу. Слушая голос незнакомки, обернулся. На балюстраде, босая, в простом платье, стоит девушка с распущенными каштановыми волосами. Иско не заметил её в первый раз. Заметил одну странность, он ни как не мог разглядеть лицо девушки. Второй этаж стал похож на пещеру. Темный, замкнутый, возвращаться не хочется.

Опустив голову воин увидел осколок зимнего неба, взирающий прямо в душу.

— Я желал бы переговорить с Бернатом, сыном Готфрида Трусливого.

— Следуйте за мной. Но при нём не стоит так называть его отца, – спокойно констатировала факт Амалия.

Пропустил просьбу мимо ушей. Всё его внимание поглотила девушка, идущая впереди. Её плавная, убаюкивающая походка была опаснее любой засады. Он слишком отвлёкся, наблюдая за покачиванием её бедер, и не заметил, как они вышли в запущенный сад. Сухая ветка яблони цепко царапнула его плащ. Не сбавляя шага, Иско дёрнул плечом — раздался сухой, громкий щелчок. Ветка отломилась.

Амалия обернулась на звук. Губы её сжались в тонкую, неодобрительную полоску.

— Я привела гостя, сайид, — сказала она Бернату, не повышая голоса. — Позовите, если я понадоблюсь.

Собираясь уходить, она на миг задержалась рядом с Иско, так близко, что он ощутил исходящее от неё тепло и горьковатый запах полыни, смешанный с дымом.

— Вам не показалось, — прошептала она так, что слова, казалось, донес до него ветер.

Воин встрепенулся и на мгновение побледнел. Это не укрылось от взгляда Берната. Тот сидел на замшелом камне, натирая тряпицей ножны своего кривого меча. Сжатая, скрюченная злоба понемногу отступала, сменяясь ледяной усталостью.

— Твой дом полон прекрасных женщин, — первым нарушил молчание Иско, отпуская алый плащ. — Хотел бы задержать одну из них для беседы. Только понимаю — каждая здесь кому-нибудь да принадлежит.

«Опять. Говорят, не следя за языком», — промелькнуло у Берната. Он посмотрел на гостя снизу вверх, одним этим взглядом выставив всю меру своего презрения. Иско сделал шаг назад, приняв устойчивую стойку. Рука его непроизвольно легла на эфес меча. Улыбки на лице не было. Лишь поза выдавала его напряженность и недоверчивость к человеку сидящему на расстоянии меча.

— Не будем о женщинах, когда есть дела поважнее, — сказал Иско, мгновенно расслабляясь. — До меня доходили слухи о тебе, Бернат. Говорили, ты знаток специй и мастер исчезать. Я представлял тебя иначе. Когда ты сражался с Беренгером, думал — перед ним простолюдин. Но потом ты даже не скрылся. Именно поэтому Беренгер де Жирона велел тебя разыскать.

— Мне нечего скрывать. У меня есть дом и земля. Здесь я начну всё сначала. Хотя да, — он усмехнулся, — меня и правда можно счесть простолюдином. В последнее время слухов ходит слишком много, не находишь? Значит, хаджиб уже выдвинул войска?

— Выдвинул, — кивнул Иско. — Аль-Мансур не ведёт армию. Он движет стену. Из копий, щитов и человеческой плоти. Можно быть кирпичом в этой стене. Можно быть соломинкой под её подошвой. — Он сделал паузу, впиваясь взглядом в Берната. — Третий вариант — исчезнуть. Но для тебя ... его нет. Ты ведь уже пытался — не вышло? Тебя видели. Запомнили. Особенно после той истории с караваном из Тортосы… и кривым мечом, что говорит на трёх наречиях.

Взгляд его скользнул к фасаду дома, где в окне мелькнула тень Теобальдо.

— Ты много ведаешь для посыльного, — тихо проговорил Бернат. В его голосе зазвучала сталь. Поднявшись на ноги, стал выше прибывшего посланника. Выдохнул, тогда тот продолжил.

— Я узнаю о всех, кто может однажды встать у меня на пути, — холодно отрезал Иско. — Графу Боррелю сейчас нужен любой, кто умеет держать меч. А твои… навыки… на дороге не валяются. В лесу — да. Но сейчас все дороги ведут к стене. Иди с нами. Будет кров, оружие, доля в добыче, если выживешь. Там ты сможешь умереть не на полу в доме чужого торговца, а с мечом в руке. Там, где твоё место.

Бернат молча смотрел на дом. В памяти всплыли ледяной взгляд матери, самодовольная усмешка Теобальдо, гнетущая тишина комнаты Клитии. Его выбор был не между домом и войной. Между двумя видами смерти он выбирал ту, где будет хозяином.

— Платят?

— Платят. Золотом и возможностью. Наш отряд в лесу, в двух лигах отсюда. На рассвете выступаем. Времени не осталось. Мне твой ответ нужен сейчас. Мы договорились? — Уголок его рта дёрнулся в подобии улыбки.

— Договорились, — Бернат коснулся эфеса своего меча, да кивнул головой. — На рассвете.

— Передам твоё согласие, — Иско проделал тот же жест, развернулся, чтобы уйти, и замер. — И ещё, Бернат… Говорят, Аль-Мансур ведёт в обозе пленных. Не для выкупа. Чтобы освещать дорогу по ночам. Подумай об этом.

Второй раз за день Иско оставил людей в глубокой задумчивости. Он был доволен собой, ведь сделал то, чего не сумел сделать Беренгер. Завербовать такого человека, как Бернат, было делом чести. Но, вспоминая сведения о наёмнике, Иско понял: устранить такого опасно — он убьёт быстрее, чем ты успеешь выхватить меч. Его тень ложится и на тебя, только что ж, на войне и такие нужны. Приняв золото от Теобальдо, жизнь юнца перестала иметь хоть какую-то значимость. Перед ним цель, и он сделает всё возможное, дабы насладиться последующим богатством. Главное — успеть унести ноги до прихода войск Аль-Мансура.

Снова сев на холодный камень, Бернат погрузился в оцепенение. Прислушивался. Сначала к миру: птичка вспорхнула с ветки, слуги сновали во дворе, создавая гул из голосов и топота ног, мышь шмыгнула под ноги, убоявшись сурового звука. После к себе. Внутренняя пустота превратилась в чёрную дыру, поглащающую эмоции. Когда-то его учили отключать чувства ради цели. И теперь, спустя годы, он впервые захотел ощутить хоть что-то — но душа не откликалась. Даже имя Аль-Мансура не будило в ней страха. Желудок урчал и сводил спазмами, требуя пищи, как мученик.

Подняв голову, Бернат увидел слуг, сновавших с тюками и сундуками. Это навело на мысли: «Значит, Теобальдо тоже знает об опасности, — промелькнуло у него. — Значит ли это, что отъезд состоится куда быстрее или у него всё по расписанию? Нет, так больше не могу. Нужно заглянуть на кухню к старой Эулалии, может, она найдёт чем утолить мой голод. Раз нельзя появляться на глазах матушки, это не означает, что в доме мне нет места».

Поднявшись с камня и отряхнув штаны, пошёл к дому. Слуги и нанятые Теобальдом люди складывали вещи под навесом. Завтра начнётся погрузка, многое оставят. Надежда когда-нибудь вернуться сюда таяла с каждым шагом. Бернат не хотел в это верить, но здесь его больше никто не ждал.

— Опять зовёт проклятая дорога. Когда же смогу жить без её зова? — не сумел сдержать вопрос, рвущийся наружу. С этими словами он вошел на кухню, где его встречала Эулалия.

— Пожаловал, милый, — спокойно сказала Эулалия, поворачиваясь к вошедшему.

В руках она держала миску с дымящейся ячменной кашей. Аромат тимьяна и фиников пропитал воздух.

— Садись, поешь пока горячее. Ты один целый день как волк голодный. Вижу, и ты собрался покинуть этот дом. Не мудрено — рано или поздно пришлось бы. Эх, а я уж стара стала, чувствую, мой конец не за горами.

— Зачем вы так говорите? — спросил Бернат, усаживаясь на стул.

— А как же? Сам ищешь покоя, жизнью своей вздумал распоряжаться. Думаешь, такой старухе, как я, этого не хочется? Ошибаешься. Аллах уже бросил тебе верёвку, а ты всё руки кусаешь, будто она гадюка. Метаешься, и душе своей покоя не даёшь.

Пока слова слетали с языка старой кухарки, её руки сами раскладывали на столе остатки вчерашней трапезы: сыр, свежий творог, кувшин вина из погреба, сушёные фрукты. На этом столе было всё для утоления голода не только физически, но и запомнить, как выглядит домашняя еда. Бернат набросился на яства, забыв о приличиях. Живот жаждал этого пира, душа — хоть такого отдыха. Но он не смог промолчать.

— Эти метания однажды спасли мне жизнь. И напомню — по отцу мне следует поклоняться кресту.

— А разве поклонение символу — не проявление веры? — парировала старуха.

— Такие беседы — для сановников или монахов.

— Они-то никогда толком не объяснят, почему их бог лучше Аллаха. А мы слушать не можем, а суть-то одна. Стара, как мир. Или как я. — Она засмеялась.

— Значит, если у каждого свой символ… Есть он и у меня? — такое течение мысли ему понравилось.

— Меч твой. В него ты веришь, ибо не раз жизнь тебе спас. Вот он и есть символ твой. Чем от креста отличается? Да ничем.

Бернат сжал рукоять. Сталь обожгла холодом.

— Понимаю, не веришь пока старухе, ибо не задумывался. Но уж больно хочется мне тебе наставление дать.

— И какое же?

Эулалия отложила ложку и серьёзно посмотрела на юношу. Сердце юноши почему-то забилось быстрее.

— Ты уже в него веришь. Так открой сердце его воле. Позволь ему вести тебя — и увидишь, как в самой бесплодной пустыне найдёшь источник. Даже если рука твоя будет поднимать этот меч, пусть ведёт её не злоба, а та самая воля. Тогда и дыра внутри зарастёт.

Дверь кухни распахнулась. Перед сотрапезниками предстала разгневанная Росанда. Заметив Берната напротив Эулалии, гнев вырвался наружу: глаза сузились, губы скривились, кулаки сжались — ногти впились в ладони. Эулалия продолжала есть, не поднимая глаз.

— Разве я не запретила тебе появляться передо мной? — вопрос прозвучал столь глупо, что Росанда не получила ответа. — Как ты смеешь так себя вести? Чуть не убил моего мужа! Опозорил нас перед послаником самого графа. Я только начала свободно дышать, после стольких лет! И ты являешься, как призрак, чтобы всё отравить. Ты всегда всё портил. Своим рождением, своим существованием! Пойми здесь нет места для тебя!

— Пришёл поесть, — спокойно сказал Бернат откладывая ложку в сторону. — Матушка ваши слова меня удивляют. Разве вас не переполняет радость, от того что он всё ещё жив? — рука потянулась за ножны, ему хоть как-то требовалось охладить свой рассудок.

— Это тебя не оправдывает! — закричала Росанда.

— Прощу, не ругайтесь, — вмешалась Эулалия. Выпив стакан молока, продолжила. — Мать и сын не должны враждовать друг с другом.

Звук поставленного стакана был слишком оглушительным, как неожиданный хлопок. Это могло поставить точку в разговоре, но не с ними двумя. Накопленные обиды решили излиться на каменный пол кухни.

— Так ты на его стороне, предательница!

— Сейчас, в гневе, твои слова ранят. Не нужно бросаться оскорблениями, ведь дорогой тебе человек станет первым кто кинет в тебя камень. Посиди, поешь, собери мысли в кучу, может ум с совестью проснутся у тебя.

Произнося свою речь Эулалия встала из-за стола и подошла к Росанде. Взяла её за руку, словно маленькую потерянную девочку привела за стол. Гнев не позволил женщине сесть рядом с сыном, тогда кухарка указала на свободное место на лавке возле себя. Тихонько подталкивая они вместе сели за стол. Вытянув свою морщинистую руку дотянулась до посуды со вчерашней рыбой. Поставила к своей госпоже. Росанда сначала не хотела есть, но отломив небольшой кусочек хлеба присоединилась к их трапезе. Сначала стояла тишина, Эулалия решила её нарушить.

— Ешьте, дети... кушайте. Голод не разбирает, кто прав, кто виноват. Каждого из вас ждёт впереди трудная дорога — набирайтесь сил.

— Опять сбегаешь? — спросила Росанда, поднимая взгляд на сына.

— Буду служить графу. Это мой долг, — не отрываясь от еды проговорил Бернат.

— Долг? — брови Росанды поднялись вверх. — В прошлом долг перед нами тебя не остановил. — отрезав небольшой кусочек от рыбы, она положила себе в рот. Прожевав продолжила. — Бегство — отцовская кровь. Ужасное наследство он оставил собственному сыну.

— Не стоит упоминать отца! — холодные нотки в голосе юноши не укрылись ни от кого. — Решение принял без ваших интриг. Грядёт война. Если не встану на защиту Барселоны, то кто это сделает вместо меня? Хочу умереть как и полагается воину. с мечом в руке.

— Неужели хаджиб Хашим не хочет мира? — Эулалия удивилась, её глаза расширились, рот открылся.

— Нет. Действовать решил Аль-Мансур, потому что граф Боррель больше симпатизирует христианским королям, чем эмирам.

— Потому что они одной веры.

— Вера здесь ни при чем. Он не хочет расставаться со своим золотом, а значит, очень глуп.

— Войны всё равно не избежать, вряд ли франки пришлют помощь. У них и без этого разлад.

После этой фразы женщины посмотрели на юного мужчину с подозрением. Росанда понимала, что чем дальше ведеться разговор, тем быстрее подходят к пропасти. Есть она уже не могла и просто ковыряла вилкой в своей тарелке. Эулалия видела состояние женщины и могла лишь вздыхать и мотать головой. Сейчас не понимала половины речей господ.

— Даже если и так, то пострадают всё. Ведь войну придумали мужчины из-за своей гордости и жажды власти. Слухов ходит много, зато всегда можно найти одного или пару человек, кто их либо опровергнет, либо подтвердит. Этих неверных давно следовало наказать. Варвары! Даже мой сын стал одним из них! Потому его место там, где гибнут люди.

— Говорите интересные вещи. Моё прошлое — тень, от которой вы сами отвернулись. Так что не вам теперь её разглядывать. Но причислять меня к ним.

Бернат рассмеялся, его смех прокатился по кухне, обливая холодной водой сотрапезников.

– Сам решил сбежать, а теперь я виновата, – стукнула по столу Росанда.

– Вы оба, прекратите! Ваши слова терзают душу, как стая ворон над трупом. – Сначала смотрела на Берната, после повернулась к сидящей рядом Росанде. – Росанда, дитя, я знаю тебя уже много лет, откуда в тебе столько ненависти? Ведь под твоей крышей живёт чужая кровь, чужая вера.

— И что? Амалия живёт благодаря своему служению. Столько времени прошло с её появления в доме, что стала мне дочерью. Поэтому закрываю глаза на многое. А вот он, другое дело. Отказавшись от своего имени, бросил нас. Сколько слухов до меня доходило о том, что творит мой сын. Как после этого мне смотреть в глаза нашим добрым соседям?

— Верить слухам, не проверяя их. Вы всё больше удивляете. Мне тоже многое известно. Вы так крепко держитесь за свою веру, как за спасательную верёвку. Только вы висите не над пропастью, а стоите на земле. Вижу. Она не даёт вам покоя, который так стремились отыскать во время своего брака с моим отцом. Думаете, мне неизвестны ваши мотивы? Стоит мне покинуть дом, и преград для вступления в брак у вас уже не будет. Называя торговца своим мужем, идёте против законов! Вам нужна полная свобода, не так ли? Отправляя меня на войну, хотите уничтожить, как когда-то уничтожили отца? Побойтесь бога, которого так чтите, у вас умерла дочь, хотите лишиться ещё и сына?

— Как ты смеешь, сын мой, так говорить со мной? Думаешь, только ты по ней тоскуешь? Почему видишь только себя, свои переживания? Думаешь я не испытываю такого же? Твоя сестра умерла, ты прав, но я стараюсь жить дальше, потому что люблю жить и хочу жить! А ты?

— Благодаря вашей любви, мне сама мысль о жизни противна. Но другого я просто не умею. А вы так цепляетесь за законы, когда они вам выгодны. Но закон, который велел бы вам быть доброй матерью, вы отбросили первой. Вы подчиняетесь не воле Аллаха, а своей гордыне.

Зато она у меня хотя бы есть! — вскочила со скамьи подошла к Бернату, от этого он сильнее сжал ножны. — Клития была моей звёздочкой, моей! Потому потеряв её я во тьме, мне хочется жить дальше и быть счастливой. Разве не заслужила этого?

Бернат ответил не сразу. Смотрел на мать, готовую расплакаться от любого дальнейшего его слова. Впервые за долгое время видит эти прекрасные глаза, полные печали. Раньше она смотрела на него только с ненавистью, а сейчас в ней увидел незнакомую женщину, которая никогда и не была ему матерью.

— Заслужили. — Сделав вдох, продолжил. — Но не за счёт моего уничтожения. Вы отказывались видеть меня живым. Теперь будете не видеть меня вовсе. Безмерно рад, что принял решение без ваших интриг. Лучше война, чем жить с вами под одной крышей. Желаю вам счастья, родите ребёнка и забудьте наконец-то обо мне. На рассвете меня уже не будет здесь, потому прошу оставить дом — мне. Это всё, что осталось от отца и... от Клитии. Всё! Рассветайте счастливо, матушка.

— Клития хотела бы, чтобы вы помирились, — предприняла ещё одну попытку Эулалия.

Закатив глаза, Бернат обошел мать и положил на стол серебряную монету, остановился. Эулалия взяла её в руку и приподнесла к глазам. За этими действиями он наблюдал, пока в складках пояса его монета не исчезла. Кухарка улыбнулась юноше. Отошёл от стола и замер у двери, сам не понимая, от чего остановился. Посмотрев на мать понял, их отношениям пришел конец. Росанда или по-другому Хадиджа — женщина, которая подарила жизнь и вдохнула ненависть к собственной крови, ту, что сейчас бурлила в теле. Настоящее имя обжигало язык, какая насмешка: носить имя первой мусульманки и быть духовной нищенкой. Уверять в своей набожности, да ждать момента её сменить ради своего возлюбленного. Мать, в чьих глазах он навсегда остался заложником её несчастливого прошлого. Поклонившись Эулалии, удалился из кухни через заднюю дверь во двор. Понимал, насколько сильно ненавидит мать за все сказанные слова, только понимал: она женщина, потерявшая голову от возможности оказаться в безопасности. «И всё же это её не оправдывает», — промелькнуло в голове у юноши.

Закрыв дверь, услышал:

— Зря ты так с сыном, — на выдохе произнесла Эулалия.

— Он сам выбрал свой путь. Пять лет назад мог стать мне примерным сыном. А что сделал он? — Росанда набрала в лёгкие побольше воздуха, — правильно, решил сбежать! И сейчас тоже самое. Сколько прошло времени с его приезда? Очень мало, а ведь приехал как знамение её смерти. Мне остаёться винить лишь его. Это не воля Аллаха, а злой рок преследуемый Берната!

— Зря так говоришь. Твои глаза слепы. В нём твоей крови больше, чем Готфрида. Разбрасываешься словами, но хоть раз ты смотрела на него глазами матери?

— Не смей так со мной разговаривать! Помни о своём месте! — прокричав обидные слова, Росанда выбежала из кухни в другую дверь.

Упрёк старушки достиг цели. «Даже бедной Эулалии досталось. Неужели эта женщина не может успокоиться?» — проговорив про себя эти слова, он направился выискивать хоть какого-то слугу. Сумерки опускались на землю, покрывая её мглой. В это время никто не работал. Слуги разбрелись по своим домам, наняты Теобальдом люди вернуться лишь завтра дабы продолжить свою работу. Один человек был возле кучи вещей, он осматривал всё ли на месте. Когда решил пойти в дом, то остановился возле Берната.

— Вам что-то нужно, госпадин? — спросил слуга.

— Мне нужно, чтобы ты приготовил мне лошадь, — сухо проговорил Бернат.

— Вашу лошадь, госпадин? — переспросил удивлённо слуга. — Того, вороного мерина?

— Да. На рассвете покину дом, поэтому мне нужна лошадь.

— Господин, неужели вновь оставляете нас? — воскликнул слуга, уставившись на Берната.

— Обязан графу военной службой. Нужно выплатить этот долг.

— Значит, нам не нужно волноваться за вас?

— За меня нет. А вам нужно. Слушай. Когда госпожа уедет, беги исобери всех, кого сможешь — уговори бежать. На востоке уже собирается буря, против которой эти стены — солома. Иди на север, в горы. Запомнил?

— Запомнил госпадин. Только кто мне не поверит?

— Как знаешь, только люди знающие пойдут за тобой.

— Господь защити всех нас, — ознаменовав себя крестным знамением, слуга ушёл в конюшню.

Оставшись в одиночестве во дворе он поднял голову к небу. С запада плыли чёрные тучи, они закрывали звёзды. Светлые девы немигающе смготрели на человека в низу и на орду, что надвигалась прямо на них. Одни гасли от встречи, другие же продолжали светить. Душа рвалась ввысь, к несуществующему покою, который он отчаялся найти на земле. Прохладный ветерок трепал его рубаху, кое-где прилипшую к телу и ставшей второй кожей. Идя по мощенному двору вспоминал игры с Клитией, тогда она была живой. Была с ним за одно, была за него. Во всех распрях с матерью она непременно вставала на сторону брата. Любовь сестры делала из него человека спокойного и рассудительного. Теперь же понимал, больше никто не способен сдерживать его тьму.

"Мать права, отправляя меня на войну, она делает благородное дело. Избавляется от чудовища".

Дойдя до колодца, он положил ножны на каменную кладку. Целый день он носится с ним, словно с младенцем, которого нельзя оставить без присмотра. Когда-то такое уже происходило с ним. Это был первый меч подаренный отцом, его он тоже носил везде и всем хвастался какой отец щедрый. Клития напротив злилась и плакала когда видела столь грозное оружие. Теперь это просто воспоминания, запертые в черном сердце юноши. Взяв ведро он зачерпнул воду из колодца. Поставил рядом со своими вещами, руками зачерпнул и помыл подмышки, да шею. После остатки выплеснул на себя. Холод помог взбодриться. Успокоить мысли. Отряхнувшись как старый пёс, забрал свои пожитки — двинулся к дому.

Уже возле величественного строения прошлого остановился. Грустью наполнилось сердце, терзая душу. Хадиджа бинт Халид. Мать. Он редко думал о ней под этим именем, данным ей при рождении в Кордове. Другой мир, в который она не пустила собственного сына. Хадиджа — имя праведницы, опоры, той, что даёт жизнь и веру. А Росанда, имя, которым она обернула себя здесь, в землях отца, было как маска — красивой, холодной и ничего не значащей. Она не была ни той, ни другой. Она была пустотой, чёрной дырой, которая поглотила сначала его отца, потом сестру, а теперь пыталась поглотить и его, выплюнув в горнило войны. "Хадиджа", — мысленно выдохнул он, прощаясь не с матерью, а с той иллюзией, которой у него никогда и не было.

"Жаль, ты так и нераскрыла мне свои секреты. А ведь я даже не знаю живы ли ещё твои родители? Знают ли они о трагедии случившейся в стенах этого дома? Знают ли обо мне? Или считают свою дочь умершей? Может хотя бы они приняли меня за своего", — мысли, сплетавшиеся в тугой комок, не давали спокойно вздохнуть много лет. Сейчас, когда смерть дышит в затылок, Бернату хотелось хоть как-то ощутить свою привязанность к роду. Жажда человеческого тепла стала острой, почти физической. От неё по телу пробежала дрожь, и уже настоящий холод ночи впился в мокрую кожу.

Войдя в свою комнату, кинул меч и рубашку на пол. Сам же завалился на кровать. Когда ещё удасться поспать с таким комфортом? Сколько он лежал на кровати он не знал, но чувство чего-то страшного и неминуемого подняло его с постели. Темнота в комнате была непроницаемой. Вытяни руку — и не увидишь собственных пальцев. В такой кромешной обстановке ему пришлось искать меч на полу. Нашарив рукой, поднял вытащив чуть-чуть лезвие. Мышцы напряглись ощущая невидимую опасность, словно хищник замер готовясь к прыжку. За окном кто-то поскрёб, после надрывный голос совы взорвал комнату. На это пришлось отвлечься, ведь звук таинственным образом увеличивался. В ночи он растаял так же как и появился. Крылья задели ставни. Пока Бернат отвлекался этого мгновения хватило ночному гостю, чтобы проникнуть в комнату.

Ощутив спиной чужое присутствие стал медленно разворачиваться, вытаскивая меч. Развернувшись встретился с зелёными глазами Амалии. Приложив силу, дабы остановить свою руку, сумел за короткое время удивиться её появлению у себя в столь поздний час. Масляная лампа в руке девушки отбрасывала причудливые плящущие тени. Они соединялись в монстров, готовые сойти со стены и сожрать смотрщих на них людей.

Бернат стал расматривать девушку потревожившую его покой. Амалия стояла уставившись в пол, одна рука держущую масляную лампу дрожала, вторая рука сжимала сорочку. Белая закрывающая коление, вышитый орнамент переплетается с виноградной лозой. Волосы распущены, на этот раз они ничем не были украшены. Вместе с ней в комнату ворвался свежий воздух и запах полевых цветов.

— Зачем ты пришла? — спросил Бернат, а голос таил в себе любопытство и страх.

Сев обратно на кровать, меч сунул под подушку. Сурово посмотрел на того, кому хватило совести потревожить его посреди ночи. Он не когда не понимал, что может сподвигнуть её на такой шаг, особенно появиться перд ним опять в образе жрицы забытых богов. Но легенды меркнут перед ральностью, ведь никакая легенда не пахла так — полынью, потом и свежей землёй, не дышала так прерывисто. Взяв за руку, потянул призывая сесть рядом с собой. Амалия послушно села, стоило ей выдохнуть как опять подскачила. Поставив лампу к графину с водой, села обратно.

— Сайид... завтра вы покинете этот дом, эти земли... и нас. — Голос её был тих, но не дрожал. В нём звучала та же твёрдость, с какой она толкла в ступе травы. — Я пришла не для слёз. И не для утех.

Она подняла на него взгляд. В этих зелёных глазах, подёрнутых бликами пламени, горело не желание, а решимость. Руки не могли найти покоя, пальцы теребили сорочку. Бернат вздохнул.

— Нет. Разве можно так осквернять память? — тихо проговорил Бернат, словно опасался, что кто-то может их услышать. Накрыл её руки своей, она подняла голову, он посмотрел ей в глаза, — И трёх дней не прошло с её смерти. Не нужно.

Когда решился сказать, он уже не понимал почему Амалия пришла к нему. Девушка явно потерялась в своих мыслях, в своих иллюзиях. Понимая к чему может всё привести, ему хотелось ортговорить её от такого шага. Заходя в болото, нельзя уповать на чудо.

— Клития любила вас. Больше всего на свете. Её душа ещё не улетела далеко. — Амалия положила руку себе на грудь, там, где билось сердце. — Я носила её на руках, пела ей колыбельные нашей земли, той, что была здесь до крестов и минаретов. Я могу... я должна передать это вам. Частицу этой любви. Частицу этого дома. Чтобы вы помнили какого быть человеком, которого любят.

Пауза затягивалась. Воздух в комнате наэлектризовался. Тени перестали плесать, пламя горело ровно и спокойно. Этого нельзя было сказать про Берната. Прежде он видел в ней служанку, потом — странную девушку со взглядом колдуньи. Теперь перед ним была хранительница. Последний страж очага, который сам вот-вот погаснет.

«Разве она может так распоряжаться своим телом? Пришла сюда ко мне и просить о таком. И всё же сколько цветов сорвал, от чего же мне страшно»? — размышлял Бернат, пока Амалия ждала его ответа.

— Поэтому хочешь сделать меня своим обременением? — хрипло спросил он.

— Нет. — Она отрицательно мотнула головой, и волосы, пахнущие дымом и полынью, окутали её лицо. — Я хочу дать вам память. Не ту, режущую изнутри, как стекло. А согревающую, как этот свет. — Она указала на лампу. — Чтобы было за что держаться.

Она говорила так, будто произносила заклинание. И для неё, воспитанной в старых поверьях, так оно и было.

— Это единственное, что я могу дать. Не золото, не молитвы. Себя. Как сосуд. Как мост между тем, что было, и тем, что будет. Примите мой дар. Позвольте вас согреть.

— Ты не понимаешь, что делаешь. Ты... зажигаешь свет в пороховом погребе. Я могу тебя... — слова дались с трудом, говорил сдавлено еле слышно.

— Не «можешь». «Хочешь». И в этом разница. Я не боюсь твоего огня, Бернат. Я жажду его, дай мне им наслодиться — хотя бы до утра. — Амалия перебила Бернатеё слова звучали отчаянной мольбой.

Время стало тягучим, словно смола. Видел всё замедленно, как девушка медленно поднимается с кровати, встаёт рядом с ним. Расшнуровывает свою сорочку. Ткани больше не за что было держаться из-за чего медлоено ниспадает к ногами девушки. Амалия застыла, давая увидеть всю себя. Своё молодое поджарое тело, от долгой службы госпоже Росанде. В Бернате всё всколыхнулось. Весь сегодняшний холод, вся ярость и пустота внезапно сжались в тугой, раскалённый комок ниже живота. Это был не голод, не желание — это был глухой рёв крови, требовавший ответа на её вызов. Сглотнул, в горле образовалась пустыня. Он чувствовал, привычный контроль уходит, также просачивается вода сквозь пальцы. Перешагнув через одеяние, обвила руками шею Берната из-за чего он сглотнул. Мимолётная улыбка скользнула по губам девушки перед поцелуем. Правда ъотела подарить ему тепло, о котором мечтал весь сегодняшний вечер.

«Слишком притягательна. Как же мне хочется воспользоваться этим шансом. Сама пришла ко мне. Разве стоит её прогнать?» — мысль вспыхнувшая, озарила всё животное в нём.

— Прощу тебя, — отстраняясь от юноши начала говорить Амалия, — дай мне почувствовать себя живой. не служанкой, а женщиной.

Слова, воспломенили душу. «Она предлагает не тело, а талисман», — пронеслось в голове у Берната. «И сотворяет его из плоти, веры и тоски по мёртвой девочке. Сумасшествие. Но в этом сумасшествии больше чести, чем во всей лицемерной мудрости этого дома». Бернат больше не мог ждать.

— Будет больно, — наконец выдохнул он, и это было не предупреждение, а признание. Признание того, что он уже принял решение. Что этот «талисман» может ранить больше любого клинка.

— Вытерплю. Ведь всякая жизнь начинается с боли, — ответила Амалия, и в уголках её губ дрогнуло подобие улыбки. — Я не прошу лёгких путей. Я прошу... быть значимой. Хотя бы на эту одну ночь.

— Хорошо, будь по твоему.

Бернат понял, что теперь его очередь. Если это договор — он должен быть честным. Поднявшись с кровати стянул с себя сапоги, посмотрел на неё. Её взгляд не изменился. Не говоря ни слова медленно, почти церемониально расстегнул пряжку на поясе, дал грубым штанам сползти на пол. Холодный ночной воздух обжёг кожу, покрытую старыми шрамами и свежими синяками. Он стоял перед ней — не как воин, а как обнажённая проблема, которую она сама вызвалась решить.

— Вот он, твой дар, — хрипло проговорил он, расправив плечи. — И тот, кто его получит. Не жалей потом.

Амалия не отвела глаз. Её взгляд скользнул по линии плеч, по извивам шрамов на боку, задержался на сведённых от напряжения мышцах живота. В её зелёных глазах не было ни страха, ни восторга — было изучение. Как будто она читала карту его битв, написанную на плоти.

— Я вижу не дар, — тихо сказала она. — Я визу человека. И принимаю его.

И тогда он сделал шаг вперёд. Раз уж она сама предложила себя — он воспользуется этим шансом. Аккуратно уложил её, решив запечатать договор поцелуем.

Поцелуй был не лаской, а захватом. Его руки сжимали её не для нежности — чтобы ощутить хрупкость жизни, так дерзко бросившей вызов его небытию. Он ждал, что коснётся холодного мрамора жертвенного алтаря. Но кожа под его ладонями оказалась обжигающе тёплой, живой, пульсирующей. Этот простой, животный факт — тепло другого человека — поразил его сильнее любого экстаза.

Он вёл себя как зверь, выпущенный из клетки, и обрушился на неё всей тяжестью своего одиночества и ярости, ожидая, что она отпрянет в ужасе. Но она не отпрянула. Её пальцы впились в его спину, не отталкивая, а принимая. Её шёпот на древнем наречии был похож на заговор, начитываемый над бушующей стихией. Он вошёл в её свет, как входят в горящий дом, — чтобы спастись от окружающего мрака, рискуя самому сгореть.

Амалия не тушила разгоревшийся между ними пожар — она направляла его, становясь для него единственным берегом в этом потопе. Стала сосудом, в который он изливал всю свою отравленную тьму. И сосуд этот не треснул — он превратил тьму в нечто иное: в густую, почти чёрную тишину, где наконец смолкли все голоса, кроме шума их крови.

И когда пламя лампы отбросило на стену одну-единственную, слившуюся тень, Бернат понял: точка невозврата пройдена. Её дар достиг цели.

Серый свет зари несмело пробивался в комнату, размывая тени. Лампа давно потухла.

Бернат лежал на спине, чувствуя на плече лёгкий вес головы Амалии. Её дыхание было ровным, но он знал — она не спит.

— Мне пора, — тихо сказал он, не глядя на неё.

Она не ответила, лишь прижалась губами к его плечу — сухим, быстрым, прощальным поцелуем. Жест был больше похож на печать, чем на ласку.

Потом она беззвучно поднялась, подобрала с пола свою белую сорочку. Одевалась она спиной к нему, и в её движениях не было ни стыда, ни кокетства, только та же сосредоточенная точность, с какой она выполняла любой свой долг.

Бернат встал, начал собирать свои вещи. Молчание между ними было не неловким, а исчерпывающим. Всё, что можно было сказать или отдать, уже случилось.

У двери он обернулся. Амалия стояла посреди комнаты, уже полностью одетая, снова — служанка. Только в её глазах светилось что-то новое, твёрдое и печальное.

— Ты не придёшь проводить меня, — сказал он. Это был не вопрос, а констатация.

— Нет, — тихо ответила она. — Я проводила тебя сегодня ночью. Дальше твоя дорога принадлежит только тебе. И твоим богам.

Он кивнул. Это было правильно.

— Ты была правой. Лампой. Даже в самом тёмном углу... она не даёт тьме сомкнуться окончательно.

— И что ты увидел в своём углу, когда свет упал?

— Что я не пустота. Что во мне ещё что-то есть. Даже если это что-то — зверь. Спасибо, что не убежала от него.

Амалия сделала едва заметное движение головой, будто отгоняя благодарность. Её дар был безвозмездным, иначе это был бы не дар.

— Возвращайся, — вдруг вырвалось у неё, и в голосе впервые дрогнула трещина. — Возвращайся живым. Не для меня. Для неё. Чтобы память о ней... не осталась совсем бездомной.

Бернат сжал рукоять меча так, что костяшки пальцев побелели. Он ничего не пообещал. Не мог.

— Прощай, Амалия.

— Да хранят тебя духи этой земли, Бернат, сын Готфрида.

Он вышел, не оглядываясь. Амалия не смотрела ему вслед. Она повернулась к окну, где медленно серел рассвет, и положила руку на подоконник — на холодный камень дома, который теперь оставался на её попечении. За стеклом открывался вид на дорогу, где всадники уже растворялись в утреннем тумане, а на востоке, за горами, медленно клубилась жёлтая пыль — первое дыхание приближающейся войны.

Глава VIII.В последний момент

Амалия больше не могла оставаться в комнате. Здесь, в воздухе, всё ещё витал дым от лампы, а аромат цветов, принесённых ею, растворялся в запахе пота. Эти запахи возвращали девушку к воспоминаниям о прошлой ночи, когда она сняла цепь со зверя. Уйти не могла. Слова, сказанные ночью, приковали её к этому месту тяжелее цепей. Приложив руку к бешено стучащему сердцу, она поняла: именно здесь простится с ним и оставит прошлое.

Она наблюдала в окно, как всадники поднимаются на холм, и вдруг один из них обернулся. Бернат. На мгновение, на одно короткое мгновение, ей позволили себя обмануть. Безумная надежда вспыхнула и тут же стала тлеть, золой покрывая душу. Он не вернётся сюда, как же ей этого хочется! Она знала: выскажи она ему все свои думы, все расшифрованные знаки богов — он счёл бы её предательницей или, того хуже, союзницей матери. Не могла такого допустить. Слова, сказанные даже в порыве защитить, отравили бы его мысли, разрушив доверие, сложившееся между ними.

— Порой наши самые большие чаяния обречены, — прошептала она в стекло, за которым таяли их фигуры. — Потому мы и молимся. Надеемся, что боги смилостивятся и даруют лёгкую дорогу.

Отойдя от окна, она осмотрелась. Здесь больше не было его духа — значит, можно покинуть это ритуальное место. Выходя, остановилась в дверях, держась за ручку, и окинула комнату бесчувственным взглядом. Долг друга был выполнен. За окном двое всадников уже скрылись за горизонтом. Она закрыла дверь и на мгновение приложила к ней ладонь, словно накладывая последнюю, невидимую печать.

Бесшумно прошла по коридору в свою комнату. Слуги ещё спали, и никто не видел её падения. Закрыв за собой дверь, заложила щеколду. Теперь можно было снова стать собой.

Проделав привычный утренний обряд — расчесала волосы гребнем, умылась ледяной водой из кувшина, — она выпрямилась. Голос её окреп, превратившись в тихое, но чёткое заклинание на древнем наречии, запретном в этих стенах:

— Солнце, восходящее над землёй, согрей Берната, сына Готфрида. Духи земли, не принимайте его раньше срока, а защищайте его тело — от меча, от стрелы, от копья, от предательского кинжала в спину. Боги хаоса и порядка, верните в его душу тот самый баланс! Проведите его через лабиринты подземного мира прямо к свету. К жизни.

Амалия стояла, пока последнее эхо слов не растаяло в тишине. Теперь можно было идти.

Приведя себя в порядок, надев серое грубое платье — снова служанка, сколотившая волосы в тугой узел, — Амалия направилась будить госпожу Росанду, как та и велела накануне. Теобальдо увозил её, словно дорогой товар, тщательно упакованный. Девушка понимала: её собственная участь, если она останется, будет такой же унылой и беспросветной, как у старухи Эулалии, — доживать век в доме, куда больше не заглянет жизнь.

***

Через закрытые ставни пытались пробиться первые лучи восходящего солнца. Дремавшая Росанда раскрыла глаза и увидела спину своего возлюбленного. На душе сразу потеплело: рядом с ней преданный ей одной мужчина, которого она сумела дождаться. Сердце наполнилось нежностью, словно цветок — влагой. Поддавшись мимолётному импульсу, она приподнялась на локтях и заглянула ему в лицо. Теобальдо спокойно спал, порой издавая странные звуки — то ли храп, то ли причмокивание. Раз он спит, у неё есть ещё время просто полежать, ничего не делая.

Она рухнула обратно в постель, укрылась одеялом и перевернулась на спину. Сурово на женщину смотрел потолок. Давно не видевший ремонта, потерявший свою привлекательность, в это утро он первым бросил ей укор. Слишком долго тело оставалось неподвижным. Маленькие искры вспыхивали то в руке, то в ноге. Собрав всю волю, превозмогая странное утреннее оцепенение, она потянулась, пытаясь разогнать кровь, — ничего не вышло. Оставила. Вновь обернулась к Теобальдо. Вся нежность, переполнявшая её минуту назад, исчезла. Не могла поверить: пока он мирно видит сны, она здесь, рядом, страдает! Неожиданно захотелось его ударить.

«Что же со мной такое происходит? Двадцать лет назад я только и мечтала вот так просыпаться с ним в одной постели. Теперь это случилось — а меня охватывает злоба на него. Во всём виноват мой сон… нет, не думаю, что сегодня вообще спала. Я должна быть благодарна ему! Спустя столько лет он помнит обо мне и хочет, чтобы я стала ему женой». — Росанда не могла поверить в своё счастье, но тревога не покидала её.

Вставать не хотелось. Стоит спустить ноги на прохладный пол — и новый день тут же подхватит тебя. Оставаться в постели намного безопаснее, так отодвигаешь этот момент. Сейчас, когда мысли одолевали, ей хотелось лежать рядом с Теобальдо и наслаждаться безвременьем. Новый день пока не наступил для неё. Раз Амалия ещё не появилась, значит, не пришёл час вновь становиться хозяйкой этого дома. Она может лежать и быть женщиной, в душе которой бушует ураган из осколков мыслей.

Решила прислушаться к звукам дома. Ничего. За окном птицы пели хвалебные оды солнцу, пока люди мирно спали. Раз Теобальдо не поднялся, то и слуги не торопились выполнять вчерашние приказы. Прислушалась к шорохам за дверью — никто не шёл.

«Бернат ушёл на рассвете», — яркая мысль-молния озарила сознание Росанды.

Скинув одеяло, она подскочила. Не понимая до конца своих действий, подбежала к сундуку и стала вытаскивать платья, откидывая в сторону ненужные. Ей хотелось найти те самые, давно позабытые наряды, в которых она могла спокойно ходить в Кордове, а не в этом графстве. Стоя посреди устроенного ею хаоса, она просто не понимала, куда могли затеряться её вещи.

«Теобальдо любит, когда я наряжаюсь во франкские платья. Но они такие грубые и жёсткие, что приходится прилагать усилия, чтобы ходить в них. Где же мои андалузские наряды? Куда слуги могли их деть?»

В отчаянии натянула просторную нижнюю сорочку, а поверх неё — зелёную тунику.

Сегодня она впервые не поверила в уход сына. Потому и хотела лично убедиться в его отсутствии. Тихо выйдя из спальни, направилась по коридору вниз. Пройдя мимо кухни, заглянула туда — никого. Зато в печи уже горел огонь. По восточной лестнице поднялась на второй этаж. Распахнув дверь в комнату Берната, ахнула. Кровать смята и не заправлена. Пол в одном месте вскрыт, словно старая рана разошлась. Тайник опустошён. Переступив порог, она вдохнула резкий запах дыма: потухшая лампа до сих пор источала не самый приятный аромат. Привычных вещей не было. В открытое окно врывались звуки начинающегося дня. Росанда закрыла ставни — в комнате сразу стало темно.

«Нужно сказать Амалии, чтобы навела здесь порядок. В очередной раз Бернат покинул нас, оставил дом и даже могилу сестры. Сразу видно, какая у него была любовь к ней. А разве я не так же поступаю? Нет, я продолжаю жить с мыслями о ней, это намного лучше, чем полностью забыть. И всё же почему он не пришёл проститься со мной? Неужели обиделся на мои вчерашние слова? Хотя… почему я должна переживать о нём? Сам вычеркнул меня из своей жизни — значит, и я не буду его впускать в свою. Глупо выгляжу, стоя здесь. Пора уходить. Вдруг Амалия уже пришла, но не застала меня».

Поспешив было к двери, но оступилась. Сумев устоять на ногах…

Не понимая, как это произошло, обнаружила себя не в комнате Берната, а в комнате Клитии. Росанда не помнила, как вышла из одной и вошла в другую. Пройдя к кроватке, села на неё. Повинуясь порыву, стала рассматривать прибранную комнату — словно здесь до сих пор ждали хозяйку, которая недавно вышла. На стуле возле кровати увидела куклу. Когда-то хотела пришить ей руку. Взяв игрушку, поднесла к глазам и заметила: кто-то уже пришил недостающую часть тела.

«Кто этот умелец, что приделал тебе другую руку? Теперь одна у тебя больше, другая меньше. Смешная ты… жаль, одинокая. У меня есть хотя бы Теобальдо, который отныне не покинет меня. А у тебя кто есть? Значит, нас обеих наказал Аллах за непослушание. Мы с тобой потеряли по его прихоти самого дорогого человека. Кто теперь подскажет, как жить дальше?» — размышляла Росанда, роняя слёзы на маленькую куклу.

— Госпожа, вы здесь? — прозвучал вопрос за дверью.

— Да, проходи, — ответила Росанда и тут же поняла, в каком положении её застали.

Женщина торопливо привела себя в порядок: вытерла слёзы рукавом, разгладила тунику. Амалия тихо вошла — дверь едва скрипнула. Служанка в этом доме была своей, потому даже старые петли и скрипучие доски не выдавали её. Росанда подозвала девушку и протянула ей куклу, показывая чью-то неумелую работу.

— Смотри, кто-то очень сильно любил мою дочь, раз приделал к её любимой кукле руку, — заговорила Росанда. — А ведь она была у меня в комнате. Не знаешь, кто это мог быть?

— Нет. Мои работы более аккуратные, и вы это знаете.

— Конечно, знаю. Возьми эту игрушку себе, ты ведь тоже её любила. — Отдав куклу, она подошла к окну и распахнула ставни, впуская свет нового дня. — Разве не прекрасно? ... Теперь здесь куда приятнее находиться, чем раньше, не находишь?

Закрыв глаза, подставила лицо к солнечному свету. Сейчас ей казалось, будто дочь смотрит на неё и одаривает свою маму теплом. Выдохнув, решила, что пора возвращаться к Амалии. Резко развернулась, открыв глаза, оказалась в полупустой холодной комнате. Служанка смирно стояла, наблюдая за своей доньей, не решаясь нарушить покой той.

— Сейчас ты спустишься вниз и попросишь Эулалию приготовить завтрак. Главное, чтобы продукты были свежие. Остатки можно скормить курам. После нужно будет прибраться в комнате Берната. Раз уж он не вернётся, надо хотя бы навести чистоту. — Раздавая приказания, Росанда внимательно следила за лицом Амалии, но у неё не дрогнул ни один мускул.

— Это всё? — холодно спросила Амалия.

— Нет. У меня есть к тебе пара вопросов, так что задержись ненадолго.

Росанда села на кровать, подозвала Амалию и, взяв её руки в свои, с искренним удивлением спросила:

— Неужели мой сын настолько тебе приглянулся, что ты готова подарить ему детей? — Она спросила прямо, без обиняков.

— Вам не о чем беспокоиться, госпожа. Мне никогда не стать его женой, тем более теперь, когда он ушёл. Если начнётся битва, зная его пыл, он первым кинется на вражеский меч.

— Твои слова не лишены смысла, и всё же… Скольких ты отвергла за моей спиной? И всё из-за него. Даже если он слеп и не видит тебя, не нужно жертвовать своим счастьем ради него.

— Вы меня не так поняли. — Амалия высвободила руки. — Мне не стать его женой. Причина? Хотя бы наш статус: ему нужна партия куда лучше меня.

— Думаешь, я не смогла бы принять тебя? Что значит чистота крови и статус перед любовью? Мне всегда хотелось быть рядом с Теобальдо, и вот спустя двадцать лет мы соединимся в священном браке. Законы наших отцов становяться ненужными, когда мир на грани катострофы. Нужно понимать, старики порой бывают глупы и слепы. Мы все живём лишь раз.

— Ваша история, госпожа, похажа на сказку. Мне даже сравнивать себя с вами не стоит. Я считаю, что именно обычаи предков удерживают наш мир от падения — в них порядок.

— Говоришь как служанка, но я напомню тебе: твоя бабушка привела тебя сюда, к нам, и ты росла вместе с моими детьми. После её смерти ты сама возвела себя в ранг слуги. Хотя ты нам ровня — без семьи, без состояния, но ровня. Твои слова — слова глупца. Времена меняются, и то, что было заказано вчера, сегодня уже не закон. Почему ты выбираешь стоять на месте? Не нужно сравнивать нас с тобой. Я — река, стремящаяся к океану, а ты — гора, ждущая, когда землетрясение разрушит тебя. Разве так стоит жить? И запомни: ни один мужчина не ценит жертв, которые женщина приносит ради него.

— Ваши слова полны горечи. Вы потеряли дочь и сына. Прошу, не отталкивайте и меня. Я люблю вас как мать, которую едва помню, и могу прислушаться к вашим словам — в них есть правда. Но не лишайте меня моего выбора, умоляю.

— Ох, дитя моё… Мы с тобой столько всего натворили в этом проклятом доме, что теперь и не поймёшь, кто кому мать, а кто дочь. Обними меня и, прошу, не оставляй меня больше. Я вряд ли переживу ещё одну утрату.

Не сказав ни слова, Амалия подошла к Росанде и, сев рядом, обняла женщину. Обе не сдержали слёз. Два льнущих друг к другу тела пытались отыскать поддержку и тепло. Слишком многое свалилось на их головы за эти дни. Выплакав всю боль, печаль и несправедливость, они отстранились. Росанда впервые посмотрела на Амалию глазами матери, а не госпожи — и приятно удивилась этому. Девушка же слегка отодвинулась, пытаясь сохранить расстояние. Росанда вытерла её слёзы рукавом рубашки и отослала жестом.

Посидев ещё немного в тишине, она наконец приняла свою судьбу. Встала, подошла к двери и решила: не станет оборачиваться, лучше закрыть эту дверь навсегда. Прошлое останется здесь, где когда-то Клития играла в игрушки, смеялась и даже училась. Закрыв дверь, Росанда поняла: отныне она станет другой женщиной и проведёт остаток дней рядом с любимым.

Идя по коридору, она вдруг осознала: Теобальдо так и не поделился с ней планами о предстоящем путешествии. Мужчина до конца хранил в тайне маршрут. Росанда не знала, к чему готовиться: к холодным пронизывающим ветрам и узким тропам или же к бескрайнему морю и его вечной качке. Только подняла руку, чтобы открыть дверь, ведущую к счастью, как одиночество накрыло с головой.

«Вот. Перед своей спальней стоит женщина, покинутая детьми. А будущий муж скрывает от меня слишком многое. Могу ли я ему доверять? Неужели он не тот человек, которого я помнила?» — мысли набросились на Росанду и рвали на части, словно дикие звери. Тряхнув головой, она скинула их и с гордо поднятой головой вошла в спальню.

Теобальдо по-прежнему спал, развалившись на всём ложе. Вот он, рядом. Стоит протянуть руку — и сможет коснуться его. Этот человек дарит шанс наверстать упущенное время, жизнь, где она будет купаться в любви, ласке, заботе. Только не может подарить спокойствие, в котором она сейчас так нуждается. Проведя рукой по жёстким волосам Теобальдо, Росанда направилась к своему столу. Найдя чистый пергамент, решила составить перечень вещей. Сев и взяв в руки перо, приступила к работе. Сначала руки дрожали, но с каждым новым взмахом буквы ложились всё быстрее и увереннее.

Перечень получался слишком длинным, и она придумала иной подход. Перед каждой уникальной или дорогой вещью ставила звёздочку — эти нужно везти обязательно. Зачёркнутые оставались в доме. Тут же указывала, во что упаковывать и куда складывать. Применяя такой способ, она уже понимала, что можно будет продать или обменять в пути. Время шло, мысли улеглись, пришли в порядок — как и список. Отложив перо, Росанда мысленно вернулась во вчерашний день, пытаясь понять, где же допустила ошибку.

«Меня учили быть благочестивой женой, прекрасной хозяйкой и усладой для мужских глаз. Мир мужчин был для меня чужим, далёким, как не тающий снег на вершинах гор. Мои манеры вытачивались под строгим надзором тётушек и двух жён моего отца. Потому после замужества я не могла поверить, что этот мир не таков, каким мне представлялся.

Меня выдали замуж! Мой муж: свирепый, сильный, пугающий меня человек, лишённый манер. От него родился ребёнок — точь-в-точь похожий на него. Взгляд, манера речи, поведение, даже повадки — всё его. Я словно осталась с двумя дикими зверьми. Жить среди них меня не учили.

Когда родилась Клития, я решила воспитывать её по своим традициям. Но мои традиции оказались чужды моему сыну. Горько осознавать свою ошибку. Мне следовало воспитывать сына самой, ограничить влияние Готфрида. Тогда, возможно, Бернат был бы верен моим идеалам, а не воин, размахивающий мечом.

Конечно, по незнанию своему я этого не сделала. Потому он вчера сказал слова, которые меня так обидели. И всё же я понимаю его. Как и Готфриду, ему хочется угнетать женщину, быть над ней главным. Только разве это сделает тебя мужчиной, мой мальчик? Нет! Это лишь показывает, как сильно ты боишься женщину. Боишься меня, боишься Амалии… и боялся Клитии. Хотя такое прекрасное дитя не могло тебе навредить. Как долго я отталкивала тебя, что ты стал чёрствым, как оставленный на столе кусочек хлеба».

— Погружённая в свои мысли, ты выглядишь слишком мрачной, — сказал Теобальдо хриплым голосом.

Услышав его голос так близко, Росанда повернула голову. Он стоял возле неё, склонившись над списком. Глаза щурил — зрение с годами подводило, и вокруг глаз собрались морщинки. Она всматривалась в лицо любимого, подмечая, как сильно время отразилось на нём. И всё же сердце забилось быстрее, лицо вспыхнуло. Теобальдо отошёл.

— Как замечательно ты придумала! — похвалил он. — С этим списком слуги управятся с погрузкой куда быстрее.

Он вновь улёгся на кровать, но, заметив скованность Росанды, решил продолжить:

— Тебя что-то беспокоит. Честно говоря, не понимаю, из-за чего ты можешь переживать сейчас. Отныне тебя здесь ничего не держит, и не нужно тревожиться о детях. Но, видя твои страдания, вспомнил слова моей матушки. Она говорит: «Женщины ворчат, а дела всё равно делаются». Замечательная мудрость. Помоги мне одеться и рассказывай. Так и быть, послушаю тебя.

— Всё из-за мыслей о сыне. — Росанда подошла к Теобальдо и стала помогать ему одеваться. — Он решил присоединиться к армии графа. Мне страшно: вновь вспыхнут восстания, и пожар войны уже не остановить. — Подавая штаны, она отвернулась к окну. Теобальдо тяжело вздохнул. — Неужели нас опять разлучат?

— Я торговец, а не воин. Тебе нечего опасаться, что я пойду сражаться. Думаю, эмир не решится идти на север. Мы слишком могущественны.

— Да, ты прав. Просто моя мечта — это брак с тобой. Аллах увидит мои чистые помыслы и очистит меня от зла. Смерть Клитии оставила слишком глубокую рану. Я не понимаю, почему она должна была умереть. Почему не он? Я плохая мать, раз говорю так. Её я любила намного сильнее, чем его.

— Замыслы Господни не нам с тобой понимать. Мы лишь Его рабы. Прими это и перестань терзать себя ненужными мыслями. Когда приедем в Марсель, мой дом станет для тебя крепостью, где ты ни в чём не будешь нуждаться. Конечно, придётся привыкать к городской жизни, но ты и с этим справишься. Ради счастья всегда нужны небольшие жертвы.

Теобальдо подошёл к Росанде и заключил её в объятия. Женщина растаяла от такого широкого жеста, не замечая, что ловушка захлопнулась, — её возлюбленный прятал улыбку.

— Какие мы с тобой счастливые… Жаль, я не настояла тогда на нашем браке. Спасибо тебе за эти прекрасные слова.

— Я твой навеки. Сегодня мы должны закончить сборы и выдвигаться в путь. Я хотел сделать это завтра на рассвете, но если получится — уйдём сегодня в полдень и покинем окрестности этого треклятого графства. Как же мне надоел здешний воздух! Поскорее бы вернуться в родные края. Пойди узнай, будем ли мы сегодня завтракать. А я пока ознакомлюсь с твоим списком.

Ответ был излишен: её желудок давно подавал сигналы, хотя голод дал о себе знать только сейчас. Желудок явно считал, что хозяйка бодрствует уже довольно давно. Росанда поспешила на кухню и, едва войдя, спросила:

— Готов ли завтрак?

— Готов, осталось только на стол накрыть, — ответила Эулалия, забирая поднос с яствами и унося его прочь.

Кухарка ушла с ценным грузом, не доверяя слугам столь ответственное поручение. Росанда помедлила. Ей хотелось позвать Теобальдо, но тут взгляд упал на Амалию, которая подкладывала дрова в печь. Слишком много вопросов оставались без ответа. Зная, что именно Амалия провожала Берната, Росанда направилась к ней.

— Я не спросила тебя, но мне хочется знать. Он хотя бы обернулся? — спросила она, сжимая тунику.

— Лишь раз, когда поднялся на холм, — сказала Амалия, распрямляясь. — Им овладело сомнение. В такие минуты он пытается прислушаться к себе. Но потом ушёл и больше не оборачивался, госпожа.

— Когда господа решили отправляться? — спросила Эулалия, возвращаясь в кухню.

— Если всё получится, мы должны быть в пути уже в полдень. Волнение окутывает меня, словно я маленькая девочка. Клития, прости меня… Очень хочу побыть счастливой.

— Госпожа, ваша дочь была подобна лучу солнца. Вы не знаете наверняка, но я уверена: она одобрила бы ваш союз. Сейчас не стоит думать о плохом. Зовите вашего… как его… господина Теобальдо. Хоть в последний раз отведайте моей стряпни. Ступайте, госпожа, ступайте.

Росанда выбежала из кухни и поднялась к себе — звать Теобальдо к завтраку. Эулалия повернулась к Амалии и заговорила серьёзно:

— У Теобальдо трое детей: младшие — близнецы, и старший сын, чуть младше нашего Берната. Похоронив жену, он сразу же поспешил к своей возлюбленной, не опасаясь за репутацию. Узнав о её горе, не мог остаться в стороне. Преследуя свои цели, он помогает нашей госпоже. Сделав повторно предложение, познал самое настоящее счастье: не нужно искать жену, способную присмотреть за детьми. Их объединило общее горе. Теперь, соединившись, они уже не смогут покинуть друг друга. Смерть Клитии всё перевернула. Потому, Амалия, будь для нашей госпожи другом и опорой. Боюсь, как бы этот негодяй не загнал её в могилу.

— Если меня возьмут, я буду постоянно возле госпожи, — грустно проговорила Амалия. — Не терзайся, Эулалия. Я переживаю, что меня оставят. Но будь уверена: я не намерена покидать госпожу. Только если не возникнет нужда куда более важная.

— Дитя, я знаю о многом, что происходит в этом доме. И знаю: чувства девушки ничего не значат для искушённого в страстях юноши. И всё же наставляю тебя: когда придёт час, не сомневайся в себе и исполни обещание, данное когда-то себе. А теперь ступай к ним и помни мои слова.

Амалия прислуживала за столом молчаливой тенью — словно блюла призрачный порядок дома. Двое людей, поглощённые друг другом, возможно, даже обманутые взаимными чувствами, не видели, как на них смотрит служанка. Девушка замечала каждый невольный взгляд, поворот головы и ловила брошенные на ветер слова.

«Не понимала, почему решила связать свою жизнь с ними?»

Просьба Эулалии не давала покоя: кухарка прожила долгую жизнь и всё время — в кругу чужих, неродных людей. И всё же Амалия не могла унять свою тревогу.

После завтрака господа удалились — каждый по своим делам. Ей же нужно было выполнить поручение Росанды, и она снова вернулась в комнату Берната.

Время, проведённое здесь, отзывалось тоской и грустью, но, всматриваясь в пустоту, она чувствовала, как сердце наполняется надеждой. Ей, простой служанке, удалось подарить ему связь с этим местом — чистую, без боли и предательств. Хотелось верить в лучшие времена для него. И ради этой веры она решила последовать за Росандой куда угодно.

Некоторое время спустя

Росанда медленно бродила по увядшему саду. Мысли улеглись, оставив после себя лишь вязкое чувство безделья. Теобальдо отстранил её от сборов, уверив, что сам знает дело лучше. Тихий когда-то двор гудел, словно улей перед роением: наёмные грузчики, вооружённые короткими копьями, сновали между вьючными мулами. Она же бродила среди засохших кустов, оглядываясь назад и понимая, какую ошибку совершила.

«Но тогда мне было бы труднее покинуть это место», — пронеслось в голове, словно сорока мелькнула меж ветвей.

По вытоптанной тропе идти оказалось куда приятнее, чем продираться сквозь колючки боярышника. Вдруг позади раздались тяжёлые шаги. Росанда обернулась. Перед ней стоял не домашний слуга, а один из наёмников Теобальдо — грубый человек со следами перенесённой оспы на лице, в короткой кожаной куртке.

— Донья Росанда, вас зовёт господин Теобальдо. Прошу, пройдёмте со мной.

Такому человеку не стоило перечить. Она послушно развернулась и только сейчас поняла: её отделяло всего несколько шагов от могилы Клитии. Наёмник повёл её обратно к дому, и она не смогла сдержать тяжёлого вздоха. Мужчина лишь скривил губы, его рука покоилась на рукояти меча — привычка человека, живущего дорогами. Перед ним она не станет больше показывать слабость.

Во дворе кипела работа. Не три громоздкие повозки, как она ожидала, а целый караван: десяток мулов, навьюченных тюками кожи и шерсти, и одна лёгкая двуколка под брезентовым навесом. Мулы нетерпеливо били копытами, их железные подковы — иппосандалии — звонко цокали по камню. Слуги замерли в ожидании последних приказов, перебрасываясь короткими фразами на ломаной латыни. Посреди этого делового хаоса расхаживал Теобальдо — руки сцеплены за спиной, на губах играла довольная, чуть хищная ухмылка. В руке он вертел короткую плётку для мулов.

— Вот и ты. Как же долго я тебя ждал. — Он остановился, окинул её быстрым взглядом, оценивая, влезет ли она в отведённое место. — Сразу к делу. У нас есть одно свободное место в повозке.

— Я не совсем тебя понимаю, — Росанда в недоумении уставилась на него.

— Выбирай. Либо мы берём твой ковёр из кабинета — он тяжёл, но дорог, — либо можно посадить туда твою служанку. Место ограничено, Росанда. Мулы не потянут лишнего груза.

— Ты правда разрешаешь ей ехать с нами? — Росанда всплеснула руками, голос её сорвался от радости. Даже понимая: это не щедрость, а проверка, — всё равно сердце трепетало.

— Приходится. — Он усмехнулся уголком рта. — Дорога до Франции небезопасна. Пусть она греет тебе ноги в повозке. Если так, пусть поторопится. Через час отправляемся. И я не потерплю никаких задержек!

Он смотрел прямо в глаза своей женщине, и на миг ему показалось, что он совершает ошибку, но было поздно — Росанда, словно девочка, хлопнула в ладоши и побежала искать Амалию. Эта девушка успела заменить ей многих, отнятых жизнью, и теперь она не позволит оставить её в умирающем доме. Раз такая малость может поднять настроение, то лучше пользоваться. Иначе такого шанса может просто не быть.

Амалия нашлась в своей каморке. Она сидела на узкой кровати, глядя перед собой отсутствующим взглядом, задумчивая и молчаливая. Увидев вошедшую госпожу, поднялась. В руках держала небольшой узелок, перевязанный льняной нитью, у ног стоял маленький сундучок с железными уголками.

— Вижу, ты готова. Спасибо тебе.

— Вы уверены, что мне следует ехать? — нерешительно спросила Амалия. Она знала: слуги в караванах часто становятся первыми жертвами разбойников.

— Да. Мне этого хочется. В чужом мире всегда приятно иметь рядом друга.

— Я благодарна вам за доброту и хочу отплатить вам. Это немногое, что я могу сделать.

— Пойдём. Думаю, он обрадуется, что мы успеваем раньше срока.

Теобальдо уже ждал их в тени повозки, поигрывая плёткой. Ухмылка ни на миг не сходила с его лица — он явно был доволен тем, как ловко всё устроил. Мулы, чувствуя нагрузку, тяжело осели на задние ноги. Слуга помог Амалии забраться на жёсткие доски повозки, застеленные лишь мешками с зерном. Девушка устроила свои пожитки рядом. Теобальдо проводил Росанду до второй повозки, где уже лежали их личные вещи, усадил её, а затем сам вскочил на козлы. Вожжи натянулись, кожа заскрипела.

Через несколько минут процессия тронулась в путь. Колёса глухо застучали по камням, поднимая облака пыли. Дом остался позади — тёмный, молчаливый, словно уже мёртвый. Вороны на крыше даже не каркнули им вслед.

Глава 9. Дорога на север

«Искал знака, а вспомнил наше расставание. Какое интересное воспоминание меня провожает. Клития… ты хотела жить, когда мне хотелось умереть. Пока я жив — ты жива со мной, потому что я помню тебя. Я покажу тебе мир, который ты хотела повидать. Если не получится осуществить задуманное, ты встретишь меня там? Где бы это «там» ни было».

Бернат покидал пределы поместья, и эти мысли жгли его изнутри.

Чем дальше дорога уводила его от дома, тем острее он чувствовал на себе чей-то взгляд. Останавливаться не хотелось, да и спутник каждый раз натягивал поводья, не давая коню сорваться в галоп. Когда всадники взобрались на холм, мерин, словно чувствуя и разделяя метания хозяина, остановился сам. Они оба повернули головы в сторону дома, в последний раз вглядываясь в него.

Когда-то давно Бернат любил бывать здесь, любил возвращаться — ведь знал, что его ждут. Сейчас всё переменилось. Смерть сестры будто обнажила все неровности и изъяны семьи. В чёрных глазницах дома не было света — словно обитатели берегли тьму, спящую внутри.

«Неужели они боятся спугнуть мою решимость? Я сам принял решение».

Но если за ним никто не наблюдает, откуда это острое чувство слежки? Они отошли слишком далеко, чтобы с такого расстояния разглядеть хоть кого-то. И тут Бернат понял: преданная Амалия не уходила из комнаты. Именно она стоит возле окна и её надежда на его возвращение, физически давит ему на спину. Он представил, как по её щеке катится слеза, как она сдерживает рвущийся наружу крик. Проверять не захотел. Зато осознание помогло понять: путь, который он выбрал, правильный.

«Скорее всего, уже не увижу тебя, мой драгоценный друг. Лучше добровольное изгнание из этих краёв, чем клеймо разбойника. Матушка права так называя меня».

Мысли приходили самые разные, и порой он их не запоминал. Эта же засела где-то глубоко внутри сознания, запечатывая ощущения от неё. Поддавшись внутреннему зову, назад дороги нет. Не в силах сопротивляться, Бернат отправился к графу Боррелю, даже если это не сулит богатства. Служа графу, служишь и королю, который о тебе знать не знает. Говорили, король сидит в своём дворце и ждёт, когда всё закончится само собой. Пусть так. Бернат презирал их всех.

Дорога до лагеря не заняла много времени. Иско хмуро посмотрел на Берната и пустил своего коня галопом, юноше пришлось поступить так же, дабы не отстать от проводника. Скачка успокаивала мышцы, но не мысли. Постоянно возвращался к дому, к сестре, к матери, которая так рьяно пыталась выпроводить его. Об Амалии старался не думать. Хотелось забыть её прикосновения, её дар ему. Потому дорога стала для него утешением и разочарованием. Когда пейзаж изменился: редкие рощи уступили место выжженной солнцем равнине, где ветер гонял сухую пыль. Впереди, над горизонтом, поднялся столб дыма. Запах гари и варёной чечевицы ударил в нос раньше, чем показались первые палатки.

Лагерь гудел растревоженным ульем. Бернат въехал внутрь, чувствуя себя чужим среди этой суеты. Пришлось спешиться, дабы никому не помешать. Иско растворился в потоке людей, потому решил продолжить путешествие по лагерю в одиночку, к такому ему не привыкать. Проходя мимо людей, собирающих палатки и свои немногочисленные пожитки, пришлось перехватить своего коня за уздечку. Потому что впереди показались лошади, их оснащали для путешествия, а его мерин так и норовился подойти к очередной кобыле. Моновав воинов, чистящих кольчуги, точивших мечи о бруски, раздавался оглушительный скрежет. Бернат пожалел о своём положении, очень сильно хотелось заткнуть уши. Отвык от громких звуков. Заметил и тех, кто прятался в тени телег: они громко смеялись и кидали кости, пока остальные работали — такие люди есть в каждом отряде. Они рискуют своей жизнью, но за работой их редко увидишь: считают недостойным заниматься мелочами. Бывалые воины.

«С этими нужно быть начеку. Им будет нетрудно меня убить, если заподозрят неладное. Лучше сразу представиться. Глядишь, помогут отыскать командира», — подумал Бернат, подходя к одному из бездельников.

— Бернат, сын Готфрида, прибыл по личной просьбе Беренгера де Жирона. Мне нужно найти вашего командира, — попытался он спросить, но тот лишь махнул рукой, не отрываясь от игры.

Своё пребывание в лагере он представлял иначе. Даже если здесь никто не хотел брать на себя лишнюю ответственность, хоть кто-то да мог указать на командира. Только этого не происходило. Его водили за нос, посылая то к одному, то к другому. Оказалось, командиров трое, и каждый командует своей сотней. Он понял это, побродив изрядное время по лагерю.

Наконец он столкнулся с человеком, чьё лицо напоминало карту забытых сражений. Шрам пересекал щеку, взгляд был тяжёлым, словно каменный молот. Рядом с ним Бернат почувствовал себя насекомым. Когда он отошёл, вслед ему понёсся смех. Над ним потешались.

— Не обращай внимания, сын мой, — раздался спокойный голос.

Бернат обернулся. Рядом стоял старик, грузный и внешне неповоротливый, прихрамывающий на правую ногу. Седые волосы, в которых ещё угадывался русый оттенок, спадали чуть ниже плеч и были стянуты красным шнурком — чтобы не лезли в глаза. Широкий лоб, нос картошкой, пухлые губы, густая борода, тронутая сединой. Но главное — глаза: они смотрели на мир не с насмешкой, а с усталым участием и лёгким снисхождением, словно старик уже всё повидал и ничему не удивлялся. Он подошёл к Бернату и заговорил:

— Сын мой, они потешаются над тобой. Вижу твои мучения, а смех так и льётся рекой. Не сердись, они смеются, потому что боятся тишины, — продолжил старик, кладя тяжёлую ладонь на плечо Берната. — Тебе нужен командир. Я не он, но провожу.

— Кто же? — спросил Бернат, оглядываясь.

— Есть тут один достойный человек, честный, храбрый. Смотрю на тебя и диву даюсь: как же ты на старика смотришь? Запомни: у старости есть добрые качества, хоть порой их не разглядеть за хворями, что её одолели.

Бернат не заметил, как пошёл следом за этим странным человеком. Пока они шли, старик — он назвался Георгием — говорил о своих краях. Юноша слушал, затаив дыхание: рассказы о землях, занесённых снегом, где медведя можно встретить в доме у старца, а шкура зверя лечит раны, казались сказкой. В голосе старика не было лжи. Оттого верил каждому слову.

Они остановились у большой палатки из грубой шерсти. Над ней развевалось знамя: простой крест в лучах восходящего солнца немного отливал золотом — символ веры, ради которой они шли умирать. Ткань самой палатки была темной, пропитанной дымом и временем. Откинув полог, из неё вышел мужчина в кольчуге. Бернат узнал его — Беренгер де Жирона. Тот, кто вызывал его на поединок. Неожиданная встреча для обоих. Почему-то юноша был уверен, что сражался с простым воином, а не с командиром.

— Представление излишне, — усмехнулся Георгий. — Командир, этот молодой отрок искал тебя.

— Приношу извинения за недавние события, — сглатывая ком в горле заговорил Бернат. — Мне следовало быть более сдержанным.

— Прошлое осталось за воротами лагеря, — отрезал Беренгер. Его голос не был громким, но перекрывал шум стоянки. — Здесь ты часть механизма. Если одно колесо сломается, встанет вся телега. В моём отряде четыре сотни мечей. Я командую пешими. — Он кивнул на Георгия. — А этот старый волк лучший советник, которого я встречал, и он знает о войне больше, чем мы все вместе взятые. Держись рядом с ним — не пропадёшь. А сейчас мне нужно проверить, готово ли всё. Снимаемся и отправляемся.

Беренгер не стал ждать ответа. Он повернулся и зашагал вглубь лагеря, и Бернат невольно задержал на нём взгляд. На ходу командир поправил сбившийся ремень на проходящем мимо юноше-новобранце, коротко бросив ему ободряющее слово. Простой жест, но юноша вдруг понял: этот человек не смотрит на людей как на расходный материал. Он смотрит на них как отец, ведущий детей через бурю.

Бернату подумалось: «Наверное, он знает каждого в своём отряде. Война для него — привычное дело, смерть — давняя спутница. Но те, кто идёт с ним в бой, небезразличны ему», — видел это в том, как командир оглядывал стоянку, как задерживался взглядом на знакомых лицах. Должно быть, для Беренгера каждый поход — трагедия. Легче рисковать собственной жизнью, чем жизнью тех, кого знаешь и кому доверяешь. Потому он и просчитывает каждое действие — чтобы выйти с наименьшими потерями.

Окинул взглядом лагерь, разбросанный среди деревьев. Стоять здесь, вблизи вражеских земель, — почти безумие. В любой момент могли напасть. Командир знал это — и всё равно готовил людей к переходу. Значит, верил, что справится.

Понимание того, куда он попал, приводило Берната в чувство. Здесь и сейчас менялась его жизнь. Он был счастлив вновь ощутить походную жизнь — конечно, на этот раз цель была куда благороднее. Путь, по которому он шагал вместе с воинами, готовыми защищать свою землю, менял его изнутри. Старик, которого звали Георгий, показывал лагерь и попутно объяснял устройство, порядок действий на стоянке, с кем можно вступать в драку, а с кем лучше вообще не связываться. Жизнь кипела, несмотря на скудность запасов.

Отряд выступил вскоре после полудня и шёл до самых сумерек. Когда солнце коснулось горизонта, Беренгер приказал остановиться на большой поляне, окружённой деревьями.

После долгой ходьбы люди едва держались на ногах. Поляна для привала подходила идеально: ровная, с мягкой травой, защищённая от ветра. Беренгер быстро раздал приказания и удалился к другим командирам. Бернату выпало стоять в ночном дозоре — он не стал спорить, даже обрадовался возможности побыть одному. Подняв голову к небу увидел, как солнце медленно садилось, теряя свой жар, окрашивая небо в багровые тона и тени от деревьев удлинялись, сливаясь в одну темную массу. Воины, обессилев, не выбирали место для отдыха — где стояли, там и валились на землю.

Бернат решил ни с кем особенно не сближаться — не хотелось вновь проходить через предательство. Прошлое научило его: подпустить кого-то близко означало раскрыть душу или невольно выдать себя. Не всегда нужно рассказывать о себе постороннему — только тот, кто знает, куда смотреть, может увидеть след, тянущийся за человеком. Потому он умело скрывал свои секреты. Из всех собравшихся там людей исключил лишь одного человека — Георгия. Старик вёл себя со всеми одинаково, словно все они были братьями, одна большая семья. Жаль, но Бернату не хотелось становиться частью этого братства. Самое главное — прожить год и вернуться домой.

Ночной караул стал для него отрадой: можно подумать обо всём, главное — не спускать глаз с горизонта. Большой отряд мог привлечь внимание сарацинских лазутчиков, поэтому бдительность ослаблять не стоило. Обходя лагерь, Бернат заметил движение за спиной и решил подпустить неизвестного поближе. Рука медленно потянулась к мечу.

— Ночь — самое лучшее время для размышлений, сын мой, — заговорил Георгий, нарочно подавая голос. Он вышел из тени деревьев, и Бернат расслабил хватку. — Треклятая старость не подпускает ко мне сон. Советую лечь на землю и приложить ухо к ней. К нам кто-то спешит.

Старик выглядел уверенным, и Бернат решил ему поверить. Он лёг, прижался ухом к прохладной земле и сквозь гул лагеря различил далёкий перестук копыт. Кто-то скакал во весь опор. Бернат встал, отряхнулся и шагнул к краю поляны, готовый встретить всадника на подходе.

— Думаешь, к нам скачет враг? — спросил Георгий.

— Всё может быть.

— Ошибаешься. Спешащий всадник — простой воин, как я или ты, к тому же большой дурень. Скоро сам убедишься.

Спустя некоторое время на дорогу выехала лошадь. Всадник заставил коня перейти на шаг и остановился перед вышедшим навстречу Бернатом. Увидеть по прибытии человека, которого ненавидишь и которому завидуешь, — настроение мгновенно закапывается под землю. Лицо Иско исказила гримаса гнева.

— Чего застыл? Я выполнял поручение и отстал от отряда. Уйди с дороги! — крикнул Иско.

— Мы могли уйти дальше, — спокойно заметил Георгий, переводя ярость воина на себя.

— Подумаешь. Я не дезертир, чтобы бегать. Хочу напомнить о сведениях, которые мне удалось раздобыть. Я должен пройти к командиру. Пропустите.

Иско спустился с коня и, взяв его под уздцы, увёл вглубь лагеря, пока костры не поглотили их силуэты. Бернат проводил его взглядом. В спине ныло предчувствие: этот человек принесёт беду.

Ночь прошла без происшествий. На рассвете лагерь поднялся по сигналу рога. Костры затушили, палатки свернули и колонна снова втянулась в лес. Бернат ехал в середине, рядом с воинами Арнау. Мысли его были далеко — он почти не замечал дороги, пока тяжёлый переход не дал о себе знать болью в натруженных ногах.

Путь оказался неблизким и превратился в пытку. Воины протаптывали тропы там, где не ступала нога человека. Бернат смотрел вниз там видел протоптанную дорогу и подумал: «После стольких ног здесь появится дорога, по которой смогут проходить люди. Может, в мирное время за неё возьмутся и проляжет торговый путь? Дорога через лес обязательно станет излюбленным местом разбойников».

Юноша понимал, что командиры неспроста выбирали такие сложные участки — сохранить всех в живых было главной задачей. Но ещё довести до места назначения как можно больше воинов. Люди устали, им хотелось добраться до графских земель быстрее, только не все знали, где эти земли находятся и как долго они уже идут. Им важно дойти до портового города, где в своей крепости граф ожидает прибытия войска. Об остальном будут думать командиры — те, кому они вверили свои жизни и судьбы.

Бернат шёл в середине ряда, с воинами из отряда Арнау. Те смотрели на него с любопытством, но с вопросами не приставали. Конные воины шли под командыванием дона Арнау, хоть Бернат лично с ним пока не встречался. Едущий бок о бок с ним воин предпочитал молчать. Задумавшись о своём, он заметил некий круговорот в своих поступках: его побег из дома сейчас очень походил на побег, совершённый четыре года назад. Неужели над ним тяготеет рок? Может злая судьба, или случай всё предопределил? Почему решения, которые он принимает сам, всегда заканчиваются крахом? Неужели и теперь его ждёт очередное разочарование? Тогда, убедив себя в неизбежном, он покинул семью, оставив всё позади. Так из-за чего же он вновь решился на это?Пытаясь избежать одного, попал в яму где проблемы словно с неба на него падают. И выбраться из всего этого не получается, остаёться ждать когда появиться возможность одним махом всё исправить.

«Неужели считаюсь трусом, которому легче бежать от себя, чем разбираться с проблемами? Далеко ли можно убежать? Мне стоит заговорить с кем-нибудь, пока не сошёл с ума от всех этих мыслей. Почему эти мысли вгоняют меня в ещё большее уныние? Лучше не думать. До графских земель около дня пути, не так много осталось. Мы прошли намного больше, петляя как лисы. Хочу ли я вновь увидеть этот город? Когда-то считал, что именно там оставил своё сердце. Там ли оно? Душу свою недавно похоронил в земле».

Замедлив шаг, он решил найти Георгия и поговорить с ним. Воины расступались, пропуская юношу назад. Не сбавляя шага, они перестраивались — солдатская выучка и уроки командиров не прошли даром. Бернат поравнялся со стариком, но не решался нарушить его молчание. Вороны взлетели с ближайших деревьев и злобно закаркали, словно обрушивая проклятия на головы идущих людей.

— Тебя гложет совесть, сын мой, — начал Георгий, не оборачиваясь. — Сам не можешь разобраться в мыслях, оттого пришёл ко мне. Расскажи, что тебя мучает, я готов выслушать. Попробую наставить на светлый путь, доброе слово сказать — словом душу спасти можно. Главное, чтоб оно добрым было, а плохого о себе ты ещё успеешь наслушаться.

Удивлению Берната не было предела. Старик говорил так, словно понимал и видел все его мысли. Но разве это возможно? На самом деле Георгий мог только догадываться о природе бед юноши, но ждал, когда тот сам начнёт раскрываться. Бернат смотрел на идущего рядом воина, как на священника. А люди, несущие слово Божье, часто эгоистичны и ни о чём, кроме своей веры, не думают. Порой снисходят до поучений, но сами в них ничего не понимают.

— Не смотри на меня так. Твои глаза выдают презрение, но разве ты знаешь меня? Не суди человека по виду и словам его, пока не узнаешь его историю.

Снова слова повергли Берната в замешательство. Он ещё не начал судить, а его уже предупреждают. Шаг за шагом юноша погружался в уныние. Печаль, тоска, гнев на самого себя разъедали душу.

«Как смеет он так думать обо мне? Неужели я настолько плох? Георгий хороший человек, но разве он сейчас не судит меня? Опять одни вопросы… Мне стоит быть мягче с ним. Монахи всегда говорили о христианской добродетели — неужели это то самое? И вот я вновь задаюсь очередным вопросом».

— Что со мной не так? — вдруг спросил Бернат и ужаснулся, что произнёс это вслух.

— Слишком много стал думать, да мысли твои не о том. Смотрю на тебя и вижу: поступь тяжёлая, к земле клонишься. Не считай, что на своих плечах несёшь все беды мира. Это не так. Твой путь определяет гордыня. Ты пришёл сюда не землю защищать от врага, а по какой-то другой причине. Гордость привела тебя сюда. Ты молод, сын мой, оттого, наверно, считаешь, будто у тебя есть всё время мира и что ты лучше других. Молодость — такая штука, когда пытаешься определить себя. Но все твои мысли — лишь земля под ногами таких воинов, как мы. Иногда стоит заглянуть смерти в глаза, чтобы понять, кто ты есть на самом деле. А для светлой головушки хватит одного — правильного вопроса, чтобы определить самого себя.

— Славно говоришь, но твои речи мне неясны, — признался Бернат.

Мужчины, шедшие впереди и сзади, стали прислушиваться к разговору. Бернат заметил, как некоторые повернули головы — видно, им стало любопытно. Видимо, мудрость привлекает тех кто даже не сможет её понять и оценить. Старик таковым не был. Он многое понимает, многое знает, только до сих пор хранит свои знания при себе.

— Смотрю на тебя — и всё становится понятно. Словно в гладь озера гляжу и всего тебя вижу. Нужно рассказать свою историю, глядишь, и поймёшь многое.

— А у тебя есть что рассказать?

— Да. Молодость порой такова: язык болтает глупость, а голова потом понимает, что произошло. Конечно, мы живём во времена, когда у каждого за спиной есть история.

— Так поведай свою.

— Слишком спешишь, Бернат. Наберись терпения, сын мой, и Бог укажет тебе путь. А раз ты в него не уверовал, мне стоит направить тебя советом. Только, услышав слово, ты всё равно сделаешь по-своему. Слушать нужно учиться. Малые дети любят истории и выдумки, чтобы уверовать в них. Вот и послушай историю старика, который постоянно вспоминает её, дабы не забыть прошлого.

— Буду слушать и постараюсь не перебивать.

Георгий помолчал, собираясь с мыслями, и заговорил негромко, будто опасаясь, что его голос разбудит спящих в лесу духов.

— Когда-то давно, там, где земля черна, а звёзды далёки и ярки, родился в семье простого кузнеца третий ребёнок, — начал Георгий, и голос его стал ниже, словно он говорил не Бернату, а самому себе. — Рос он смелым и отважным — где другие играли, он уже в драку лез. Для него первый выкованный отцом меч стал священным предметом. И вот он уже юноша, решивший пойти против заветов родителей.

Бернат поёрзал на месте. История звучала как сказка, но в глазах старика не было выдумки.

— Отправился этот юнец в город к сотнику. Важный воевода принял его после испытания — всё благодаря силе да смекалке. Веришь или нет, но сила у того юнца была огромна.

— Кто такой «сотник»? И «воевода»? — переспросил Бернат, пытаясь повторить незнакомые слова.

— У нас на родине так звали тех, кто ведёт сотню мечей, а воевода стоял над всеми — горделиво пояснил Георгий. — Не перебивай старика.

— А почему юнец решил пойти к этому командиру, ослушавшись родителей? Говори уж прямо — догадался, что это ты.

Георгий усмехнулся, и в улыбке мелькнула старая боль.

— Хорошо, буду о себе. Отец мой, кузнец, получил большой заказ: выковать три меча. Два простых, а один такой, чтобы владельцы двух других позавидовали. В семье кузнеца это было делом чести. Пришло время плавки: огни горели так, что пот ручьями лился. Солнце пекло немилосердно. Вынул он заготовку и принялся бить молотом — звук по всей округе разносился. Окунул в холодную воду — и готов меч. Некрасивый пока, недоведённый. Мне велели отнести его на стол. Взял я заготовку в руки — и упал. Смешно, да? Не устоял под тяжестью меча. Это показывает, сколь труден путь того, кто осмелится взять в руки меч.

Старик замолчал, глядя на свои ладони. Бернат понял: он видит не мозоли, а тот самый меч.

— Это показывает, сколь труден путь того, кто осмелится взять в руки меч, — тихо закончил Георгий. — Но продолжим. Приняли меня, обучать стали. Поначалу не побеждал, вечно в грязи валялся, по горнице грязную работу делал: двор мёл, в баню воду таскал, да за лошадьми ходил. Злость лютая меня охватила. Решил: буду тренироваться ночами у реки, в одиночку. Разве можно научиться тому, чего сам не понимаешь? Глупец!

Бернат кивнул. Он знал это чувство — когда гнев становится топливом.

— Только плоды собрал позже. Потом понял: таскать воду, подметать, лошадей кормить и объезжать, порой зверя какого усмирять — всё это делалось нарочно, чтобы кости окрепли, тело привыкло к разным задачам, а дух смирение познал. К зиме я побеждал одного за другим, да так умело, что никто не успевал за моими ударами следить. Счастлив был, но до конца не понимал своего обучения.

— Когда же ты впервые убил? — спросил Бернат. Вопрос вырвался сам, прежде чем он успел его остановить.

Георгий посмотрел на него долгим взглядом.

— Первый бой случился, когда на границах вновь увидели кочевников. Печенегов. Тогда юнец стал мужчиной: познал, что такое убийство, что такое сеча, что такое смерть друга. Страшно было, но защищать землю нужно — там, дальше, люди живут беззаботно, им стоит даровать мир, даровать завтрашний день. Кто защитит, если не мы?

Бернат отвёл взгляд. Он тоже помнил своего первого убитого. Лицо, которое снится ночами.

— За зимой всегда идёт весна, — продолжил Георгий, и голос его стал мягче. — Спустя время настала пора подумать о судьбе, о жизни, о семье. Я понимал: родители уйдут, когда их призовут боги. А я останусь один. Решение пришло в ночь посиделок. Захаживать на эти вечера стала девушка — робкая, тоненькая, словно тростинка. Сидела в уголке, то вышивала, то ткала, то вязала. Ни с кем красавица не заговаривала. Поговаривали, будто мать её выгоняет, надеется жениха сыскать, а дочь на неё и рассчитывает. Тут я, красавец, — старик усмехнулся, — стал ухаживать, подсаживаться. Обратила она на меня внимание и больше отвести взгляд не могла.

Бернат невольно улыбнулся. В голосе Георгия звучала такая тёплая ностальгия, что на мгновение забылся шум марша вокруг.

— Избу срубил, о хозяйстве подумал — всё ладно сделал. Жену молодую в дом привёл, стали жить. Службу продолжил. Детишки пошли — один за другим. Все как на подбор: девочки красавицы, мальчишки сильные да храбрые.

Старик замолчал. Бернат понял, что сейчас начнётся самое трудное. Он сжал рукоять меча — жест, который стал привычным.

— Тяжко жить на границе: никогда не знаешь, откуда беда придёт. Напали. Печенеги вновь решили захватить наши земли. Жена с детьми в поле работала, когда мимо них конница проскочила. Сигнальщик не успел сообщить о нападении. Бились воины, но удар был верным — неожиданная атака разбила лагерь. Кто сбежать успел — в лесу скрылся, кого в плен взяли, кому повезло — к богам и праотцам отправились.

Голос Георгия дрогнул. Бернат увидел, как старик сглотнул, пытаясь справиться с комом в горле.

— Я не мог предвидеть, не сумел защитить семью, детей, жену любимую не спас. Разве боги могли такое допустить? Отнять единственную радость? Когда меня в плен схватили и повели через то самое поле, я видел трупы любимых. Тоска и ненависть поселились в душе.

Бернат почувствовал, как по спине пробежал холод. Он представил это поле. Представил, что видит там лицо Клитии.

— Продали меня кочевники людям, которые переправили за Хазарское море, — продолжил Георгий, и в его голосе появилась сталь. — Там перепродали одному купцу. Купец в единого Бога веровал. Вольную мне даровал да к вере привёл. Снял с шеи камень тяжёлый, что к земле клонил. Ношу со мной разделил и путь к спасению души указал. Не глуп я был, оттого решил при купце остаться — охраной. Годы прошли, умер купец на чужбине от хвори. Так я, воин, остался один в краю незнакомом. Решил жить. А тут война. Вот и пошёл людей спасать, землю эту защищать.

Старик повернулся к Бернату, и в его глазах горел тот же огонь, который Бернат видел в зеркале.

— Куда такому старику ещё податься? С любимыми свидеться охота, да не жалует Бог тех, кто сам себе помогает из жизни уйти. Вот и маюсь здесь с тобой, сын мой.

Георгий помолчал, затем спросил тихо:

— Тяжело одному плуг тащить?

Георгий замолчал и ждал ответа. Услышав такой странный вопрос — больше похожий на утверждение, — Бернат замер. Подняв голову юношу смотрел на старика и видел не чужака, не наёмника — видел отражение своей боли. Заданный вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как тот самый меч из рассказа. Разве он мог ответить на него? Всю тяжёлую работу за него делали слуги или рабы. Он никогда не прикасался к плугу и вряд ли мог сказать, как им пользоваться.

«Конечно, можно жить и ради удовольствий, быть одному, скитаться — но даст ли это покой? Разве обязательно иметь семью, чтобы хотеть защищать родную землю? А родная земля — она где? Под ногами или в другом месте?» — размышлял Бернат смотря перед собой.

Мысли роились, как мухи вокруг падальщика — ни одной ясной, только гул. Вопросы появлялись и тут же исчезали. Он не знал ответов — и это мучило сильнее всего. Сможет ли вообще найти их? Вот рядом шагают люди — возможно, они тоже пытаются разобраться в себе. Люди, бегущие от проблем или решившие, что лучше ни о чём не думать. У каждого свои ответы.

Бернат сжал кулаки. Рассказ Георгия поразил его, но у кого сейчас нет похожей истории? Каждый теряет близких, только палачи у всех разные: чума, война, голод. Нужно оставаться сильным, сохранить рассудок, чтобы нести память о них дальше. Жизнь такова — от неё ни уйти, ни сбежать, ни скрыться. Можно только жить и идти вперёд.

«Клития, твой брат запутался. Зашёл в дремучий лес и потерял тропинку. Где во тьме мне её отыскать? Я считал, что поступаю правильно, оставляя мать с её любовником, давая ей шанс стать той, какой она была до моего рождения. Но правильный ли это поступок? Видя его вблизи мне становииться тошно, разве он лучше нашего отца? Разве есть такой мужчина, из-за которого она могла бы вновь захотеть жить? А разве она не жила всё это время? Не хочу об этом думать. Женщина хотела свободы — она её получила. Отчего же мне так грустно? Помоги своему брату. Помоги понять нашу мать. Начинаю бояться, что всю жизнь буду её ненавидеть. Да, она дала мне жизнь. Но только жизнь. Мне так хотелось её любви. Тебе повезло: она тебя любила. Мне оставалось лишь завидовать. Жаль, что не признался тебе тогда. Прости меня. Моя дорогая сестра, как же мне тебя сейчас не хватает. Впрочем, не помогай. Сам разберусь».

— Не знаю, — наконец произнёс он. — Я ещё не решил, стоит ли тащить его вообще.

Он шёл рядом с Георгием, ощущая себя мальчишкой, который старается поспевать за отцовским шагом. Стоило им заговорить — и Бернат погружался в себя, осмысливая ту или иную мысль. Не всё так плохо. Порой человеку необходим тот, кто заставит усомниться в себе, в своих взглядах — ведь только так можно узнать и понять себя. Бернат пережил жизнь не менее тяжёлую, чем старик, но впервые встретил такую мудрость. Человека, который одной фразой мог воскресить волю к жизни. Неужели он настолько ничтожен? Может, это Бог пытается призвать его к вере устами Георгия? Бог, которого он не чтит и не знает?

— Веришь ли в Бога, сын мой? — спросил Георгий, словно угадав его мысли.

— Нет, — слишком быстро ответил Бернат. — Слишком много их стало. Одни верят во множество, и среди множества есть один, главнее всех. Другие верят в единого, но он постоянно посылает к нам посланников. Для других он триедин. У каждого своё имя. Мне легче считать, что кто-то есть, и он следит за нами. Этот кто-то предоставил людям волю и не вмешивается. Он есть — и в то же время его нет. Может, его вообще не существует? Может, его выдумали люди?

Георгий покачал головой, и в его глазах мелькнула печаль.

— Ты говоришь ужасные вещи.

— Я говорю правду. Почему-то многие не хотят этого признавать. Одни уничтожают ради веры, другие уничтожают во имя веры. Получается, все уничтожают друг друга? Где же тогда Бог? Вот и выходит: Он сам по себе, и мы сами по себе. Зачем мне верить в Него? А если и верить — то в какого именно?

— Понимаю тебя, сын мой. Монахи говорят о величии Бога нашего. Оттого простой человек и не понимает. Не все готовы прийти к Нему. Вера в человеке крепнуть должна. Направлять, совершать дела благие, а не устраивать войны, прикрываясь Его именем. — Георгий задумался на мгновение. — Вспомнил я одну историю, которую рассказал мне монах. Давно это было, но до сих пор диву даюсь.

— Напомни. Может, и я что слышал.

— Один очень уважаемый монах стал утверждать, будто Иисус — простой человек. Не может у Бога быть сыновей. Отрицал он божественное в Иисусе. И пошёл тогда раскол церковный. Разве можно на такое покушаться? Монах распространил своё влияние на множество людей. Даже королю пришлось вмешаться в дела церкви.

Бернат фыркнул.

— Похоже, монахам скучно жить стало. Может, вспомнили, что они мужчины?

— Тебе бы всё потешаться над верой моей, — Георгий вздохнул. — Самое лучшее сейчас — это старость. Мало что понимаю в этом мире. Лучше оставить сражения для молодых.

— Неужели вы забыли, что аббаты тоже не молоды? Многие просто пытаются приблизиться к Кордове, чтобы меньше страдать от сарацин. С ними можно дружить, если ты их веры, но к перебежчикам относятся с настороженностью. Лучше пока не говорить про них. Некоторые могут ослушаться приказа командира и напасть. Нам будет лучше, если мы их не встретим.

— Как и любой стервятник, они возомнили себя орлами. Верю, что в эту землю придёт свобода и избавятся люди от гнёта этих нехристей.

Дальше они ехали молча. Бернат чувствовал, как слова старика оседают в душе, как пыль после долгой дороги.

«Вспомнил, как Амалия рассказывала мне о неком боге воды. Не помню, как его звали. Но он очень, очень сильно любил женщин. Хотя из её историй можно понять: боги не гнушались и животными. Им было безразлично, даже если это лошадь. Как это странно? Вспоминая то время, на душе теплеет. До сих пор помню те вечера, когда я сидел рядом с Амалией, она вышивала, а Клития играла в куклы в углу. Любил ли я те дни?..»

Они шли ещё несколько часов, пока солнце не поднялось высоко. Бернат почти не замечал дороги, погружённый в свои мысли, пока раздавшийся впереди приказ не вырвал его из забытья:

— Привал!

Счастливые воины с облегчением побросали вещи там, где стояли. Командиры не отдавали новых распоряжений — люди сами знали, что делать. Бернат заметил, что никто не ждал приказов: каждый брался за дело, словно наперегонки стараясь заслужить похвалу. Тут же появились палатки, зажглись костры, на них уже стояли котелки. От настроения повара зависело, что будет: похлёбка или каша. Телеги с продовольствием ещё не опустели, женщины, что плелись за обозом, пока не выбились из сил.

На этот раз всё было иначе. Командиры вместе с простыми воинами сидели у костров и вели обычные беседы. Бернату показалось странным, что они так запросто общаются с рядовыми, — словно выведывают что-то или просто хотят узнать получше тех, с кем пойдут в бой. «Наверное, выискивают предателей, — подумал он. — Таких здесь не любят, их лучше выявить сразу».

Солнце светило над головами, зелёная трава манила прилечь. Прохладный ветерок снимал усталость после долгой езды в седле. Не в силах удержаться, Бернат решил прилечь на траву, положив под голову свой узелок. Привычка быть в стороне укреплялась с каждым привалом. Ему хотелось видеть весь лагерь, но в то же время он порой прекращал наблюдение и углублялся в свои мысли. В последнее время их становилось всё больше. Почему-то именно сейчас он вспомнил о доме. О том самом сером строении, где когда-то у него была семья. Как глупо он её потерял.

В памяти всплыло:

«— Братик-братик, мне сказали, что мы живём на шаре! Правда, что мир крутится вокруг солнца? — подбежала к нему Клития, когда он лежал под яблоней в саду.

— Даже не знаю, — начал Бернат. — Никогда не задумывался. Удивительно, что ты заинтересовалась таким сложным вопросом. Разве детям такое интересно? Хорошо. Какой учёный рассказал тебе о нашем мире?

— Амалия. — Клития запрыгала на месте и радостно продолжила: — Она говорила, что всё доказала одна умная женщина. Но священники не могли позволить о таком говорить, потому её убили, а всех остальных прогнали.

— Если тебе об этом рассказала наша Амалия, значит, так оно и есть. Почему ты вдруг спросила о мире?

— Говорили, что мир плоский. Я боялась, что если уйду очень далеко, то упаду, и вы не сможете мне помочь. А раз мир круглый, то я могу идти-идти-идти и не упасть. Разве это не волшебство?»

Бернат улыбнулся воспоминанию, но тень накрыла его лицо. В это время через лагерь проходил Иско и по тому, как исказилось его лицо, юноша понял: его заметили. К нему быстро приближались, почувствовал удар по ногам.потому прикрыл глаза — пусть думает, что спит. Только Иско решил иначе. Юноша почувствовал удар по ногам.

— Почему лежишь? Разве в лагере нет для тебя работы? — голос подошедшего к нему Иско звучал резко.

— Был объявлен привал, — ответил Бернат, не открывая глаз. Он понимал: перед ним человек, который хочет втянуть его в конфликт.

Иско, развлечения ради, пнул его ещё раз.

— Когда перед тобой старший, стоит подняться. Ты не у себя дома, тут нет маменькиной юбки, за которой можно спрятаться.

Бернат открыл глаза. Не стоило произносить этих слов. Юноша мог стерпеть любое оскорбление в свой адрес, но не упоминание о матери. О скверном характере Иско ходили слухи, хотя многие знали суть его «ужасного» поведения. Когда дела шли скверно — а точнее, когда не удавалось завладеть очередной красавицей, — он искал другой выход своей страсти. Тогда ходил побитый, зато успокоившийся.

Бернат поднялся. Он смотрел свысока на старшего — в силу роста. Был тот самый момент, когда конфликт ещё можно было загладить. Иско, судя по его ухмылке, уже предвкушал победу и не собирался сворачивать с пути.

— Если пользуешься авторитетом у командиров, это не значит, что можешь мне не подчиняться.

— Всё ясно и без твоих высоких слов. Подчиняться я буду непосредственно командиру, а не тебе. Разве ты заслужил моё уважение?

В этот момент по лагерю разнеслась молва о конфликте. Мужчины окружили их плотным кольцом, слыша каждое слово. Иско выпрямился — толпа придавала ему уверенности, казалось, он наконец-то нашёл того, на ком можно сорваться. Бернат уже знал, что воины стараются не связываться с помощником командира — слишком жесток, и слова у него грязные.

— Как ты смеешь так со мной разговаривать! — закричал Иско.

— Смею, потому что могу. — Бернат понимал, к чему идёт дело. Видел, сколько собралось зевак. Жизнь в лагере застоялась, стало скучно, а тут — представление. Он был готов убить этого помощника у всех на глазах.

— Сражайтесь! Деритесь! — закричала толпа.

— Простите, но разве мы можем это позволить? Не стоит забывать, что мы все нужны графу.

— Сейчас говоришь как трус. Ах да, сынок только что отпустил мамкину юбку, куда ему тягаться с настоящим мужчиной.

Всё случилось в одно мгновение. Бернат ненавидел, когда про него так говорили. Он давно стал мужчиной, вышел из возраста маленького мальчика. Как смеют потешаться над воином, способным убить рядом стоящего наглеца? С гневом он не совладал. В один шаг оказался рядом с противником, схватил за руку и опрокинул через бедро. Поставил ногу на грудь перевернувшегося на спину Иско. Тому оставалось только скрежетать зубами от злобы.

— Разве такое может сделать ребёнок? — издевательски спросил Бернат.

— Что здесь происходит? — раздался из толпы голос Беренгера.

Толпа расступилась. Трое командиров приблизились к ним. Подрывать дисциплину не позволено никому! Стоя перед двумя юношами, они увидели лежащего, безоружного Иско и склонившегося над ним Берната. Один в ярости корчился на земле, второй спокойно смотрел на него.

Ударад хмыкнул. Бернат перехватил его взгляд — холодный, оценивающий, словно он видел не воина, а угрозу. Арнау стоял спокойно, заложив руки за спину, словно не видел в случившемся большой беды. Беренгер сдвинул брови и выглядел очень рассерженным. По его лицу Бернат понял: командир недоволен не столько дракой, сколько тем, что лагерь потерял бдительность. Если бы враг напал в эту минуту, то многие лишились бы жизни.

— Ещё раз повторю. Что вы здесь устроили? — Беренгер произносил каждое слово чётко. Мужчины тем временем расходились. — Разве не понимаете, какой опасности подвергли лагерь?

— Думаю, им нужно суровое наказание, — вмешался Ударад. — Раз посмели нарушить дисциплину. Что, если пару ударов кнутом? Показательная порка лучше всего покажет всем, что так делать не стоит.

— Мой друг говорит ужасные вещи. — Арнау покачал головой. — Иско, поднимайся и отряхнись. Лучше бы тренировал новобранцев. Мы скоро достигнем города, а они ничего не умеют. А ваше имя? — спросил он, глядя на Берната.

— Бернат сын Готфрида.

— Когда дойдём до очередного привала, пойдёшь в разведку! — объявил Беренгер наказание. — И обязательно всё доложишь мне. Свои споры нужно решать вне лагеря или во время учебных боев. Надеюсь, вы оба меня услышали.

Командиры покинули место стычки.

— Зря не устроили им порку! Не помешало бы, — проворчал Ударад, удаляясь.

— Ударад, успокойся. Не нужно пугать новеньких, а то разбегутся. Графу нужны воины, и чем больше, тем лучше, — ответил Арнау.

Всё решилось быстрее, чем можно было предположить. Иско поднялся, отряхнул одежду. Его взгляд, брошенный на Берната, обещал продолжение. Расположение командиров к мальчишке злило его, и теперь он завидовал ещё сильнее. Наказание от командира — тренировать новобранцев — дело унизительное для того, кому ещё недавно доверяли. Юноша же решил присмотреться к командирам. Не зря такие люди управляют войском. Чутьё подсказывало: от Ударада стоит держаться подальше. Лучше всего заслужить доверие Беренгера и Арнау — тогда у него будет шанс защититься от гнева этого страшного человека.

В стороне, у дерева, стоял Георгий. Он не подошёл, только смотрел. Бернат встретился с ним взглядом. В глазах старика не было осуждения — только понимание. И что-то ещё... словно он видел его насквозь. Покачав головой, отошёл к костру.

Глава X. Моральный выбор

16 мая 985 год

Сев в повозку, Росанда не представляла, в каком тесном пространстве ей предстоит ехать. Прошлое путешествие почти полностью стёрлось из памяти — помнила лишь ужас перед будущим и терзания по поводу выбора отца. Теперь же, доверившись решению своего возлюбленного и полагаясь на его опыт, она совершает переход в другое королевство.

Глядя на людей, примкнувших к каравану, она не могла скрыть волнения. В своём воображении это путешествие было совершенно иным: там были охранники, нанятые для её безопасности, верная Амалия помогала госпоже справляться с тяготами пути, а возлюбленный Теобальдо постоянно находился рядом для поддержки. Вновь реальность испортила мечты. Теперь она одна в полупустой повозке, без возможности с кем-нибудь поговорить.

Не имея больше никаких обязанностей, принялась рассматривать мужскую спину впереди. Это занятие показалось увлекательным — она вновь могла дать волю воображению и отгородиться от всех. На козлах сидел немолодой худощавый мужик, который и ростом, и широтой плеч уступал её сыну. Чем больше она всматривалась, тем больше подмечала деталей, не увиденных раньше. На его поясе красовался длинный меч, а под просторной рубахой угадывалась кольчуга.

«Неужели дорога будет настолько опасной? Может, все эти люди на самом деле охранники? Тогда почему с нами едут и женщины? Теобальдо не говорил, что к нам примкнут другие торговцы. Мне не стоит переживать или показывать, как сильно я боюсь. И всё же — сможет ли этот тщедушный человек защитить меня, имея такое щуплое тело?» — думала про себя Росанда.

Внезапно подул ветерок. Почувствовав аромат полевых цветов, она выглянула из-под полога. Проезжали мимо полей, где под колёсами с грязью смешивались любимые цветы Клитии — маки. Росанда обернулась назад — дома уже не было видно. Там осталась другая жизнь, без любви и уважения. Теперь же он легко скрылся за горизонтом, оставив лишь печальные воспоминания. Понимая, что больше не увидит могилы дочери, не сможет проститься с Эулалией, она не сдержалась — горькие слёзы хлынули наружу, выдавая истинные чувства.

— Не стоит смотреть назад, — голос Теобальдо раздался словно удар хлыста. Он подъехал ближе, так что его конь задел борт повозки.

Росанда вздрогнула и стала вытирать слёзы.

— Плакать будешь после. Сейчас сосредоточься на путешествии. Мы выехали слишком поздно. Придётся ехать без остановок до самой темноты.

– Ты хоть простился с ней? Был на её могиле перед отъездом? – поддавшись порыву, спросила Росанда.

Теобальдо поморщился, словно от зубной боли.

— Нет, мне это было не нужно. Она меня не знала, а если бы и знала, так я всё равно не собирался её признавать. Возможно, и хорошо, что она умерла. Ты так не думаешь?

Росанда широко раскрыла глаза. Сердце у неё пропустило удар. Воздух словно застрял в лёгких.

– Прекрати так смотреть на меня. В скором времени ты согласишься со мной. Больше не стоит так необдуманно высовываться. Там, – Теобальдо указал рукой назад, – ничего нет, всё впереди.

Сказав это, он ударил коня пятками и ускакал вперёд, проверять караван — смотреть, хорошо ли закреплён груз. Росанда же забилась в самый дальний угол повозки, подальше от света. Подползла к сундуку, вытащила из него куклу Клитии и прижала к груди. Маленькая вещь наполнила сердце теплом, единственным теплом в этом холодном мире. Шмыгнув пару раз носом, она закрыла глаза. Спать не хотелось, но нужно было скрыть лицо от посторонних взглядов.

Вечер того же дня

Ожидание привала превращалось для неё в пытку. Росанда была готова поддаться чувствам — устроить истерику, потребовать остановки от Теобальдо, но разум взял верх. Она не могла начать перечить ему: ведь он с лёгкостью мог оставить её одну на дороге. Назад пути нет, потому лучше лишний раз промолчать. Из-за чего решила сосредоточиться на своём теле, которое с каждой милей переставала чувствовать. Ноги одеревенели, руки постоянно теребили край рубахи. Быть обездвиженной столько времени, без малейшего занятия, сводило с ума. Привычка к движению, привычка к мыслям требовали бунта: или спуститься и бежать рядом с конём Теобальдо, или кричать.

«Если мы не остановимся, я спрыгну и убегу. Лучше стать жертвой волчьих клыков, чем умереть от этой тряски», – рассуждала про себя Росанда.

Мысли стали тревожными, лишёнными логики. Только когда вдали раздался звук рога, призывающий к стоянке, радости её не было предела. Проворно подползла к краю и быстро спрыгнула на твёрдую землю. Но радость тут же улетучилась, подвело тело. Сделав шаг ноги, уставшие и отвыкшие от привычной опоры, запнулись одна о другую. И тут медленно, как сквозь туман, она видела, как земля приближается. Тогда чья-то цепкая рука схватила её за локоть и потянула вверх. На мгновение показалось, будто взлетела, — и тут же ощутила твёрдую опору.

— Не стоит так спешить, госпожа, — тихий голос с хрипотцой прозвучал прямо в ухо.

Тёплое дыхание коснулось щеки. Мужчина не разжимал своей хватки. По телу Росанды побежали мурашки, сердце быстро колотилось в груди. Она чувствовала, как начинает краснеть. Вырвав руку, развернулась и посмотрела на своего возничего. Тот нахально улыбался, но выражали что-то другое — не то печаль, не то голод. Вспомнив о приличиях, пробурчала благодарность и стала отходить. Ей не нравилась собственная реакция на этого мужчину.

Раньше она считала, что он старик, то при близком рассмотрении обнаружилось другое: возничий был худощавым мужчиной средних лет с седыми волосами и глубокими морщинами вокруг глаз.

«Он оказался не таким старым, как казалось раньше. Тяжёлая жизнь состарила его раньше времени. Сейчас такие времена, когда любой юноша может выглядеть как старик, а старик — как юноша», — подумала Росанда.

Спрятавшись за гружёной телегой, она старалась привести дыхание в порядок. Рука сжимала рубаху на груди — сердце по-прежнему билось часто.

— Госпожа, с вами всё в порядке? — голос Амалии прозвучал спасением.

– Уже всё хорошо, – выпрямляясь, ответила Росанда и взглянула в глаза служанки. Ничего там не найдя, опустила голову и спокойно выдохнула.

Заметив в руках девушки свёрток, заговорила:

– Ты принесла мне плащ? Давай скорее его сюда, здесь так холодно. Неужели солнце не греет эти места?

– В горах всегда так холодно госпожа, поэтому вам стоит в него укутаться, – заметила Амалия, помогая застегнуть плащ своей госпоже.

Холод проникал под кожу, пробирал до костей. Вместе они подошли к костру, который уже развели. Возле огня сидели двое мужчин — возничие, отвечавшие за повозки набитые товаром. Рядом с одним сидела женщина; огонь играл на её лице жуткими красками. Росанда поняла: у той остались рубцы от оспы.

Они сели отдельно. Амалия поправила плащ на своей госпоже и принялась растирать ей руки. Росанда не возражала такой заботе — ведь так она демонстрирует своё положение. Тем самым показывает, что выше их. Как только служанка закончила растирать затекшие конечности своей госпожи, села рядом с ней и, смотря в костёр, стала молиться на своём древнем наречии. Её никто не понимал, и люди косясь на неё, стали отсаживаться от них подальше.

– Амалия живо прекращай! – отдёрнула Росанда свою служанку, но говорила шепотом.

– Может вы и правы госпожа, но кто тогда помолиться за всех нас? – простодушно ответила Амалия.

В её словах был огромный смысл. Принимая правоту девушки, Росанда сама задумалась об этом. Стоило ей сесть в повозку, как забыла все обеты и заветы. Перестала молиться и даже не вспоминала о Боге. Смотря в костёр, видела, как горит душа, сжигая привычный уклад жизни.

Услышав шёпот голосов, обернулась. Другие женщины, сопровождавшие караван, — Росанда не знала, кто они, и не позволяла себе судить их — бурно обсуждали её. Зато они смотрели с завистью: им приходилось заботиться о мужчинах и готовить еду на всех, а она сидела в тепле. Покачав головой на такую наглость, решила ничего не отвечать. Развернулась, молча к костру, продолжая наслаждаться исходящим от него теплом.

— Мне стоит им помочь, — сказав это, Амалия встала с земли и направилась к ним.

В ту же минуту к Росанде подсел Теобальдо. Она быстро догадалась: пока она смотрела в одну сторону, служанка смотрела в другую и наблюдала за мужчиной госпожи. Забота Амалии тронула сердце женщины, но, посмотрев на Теобальдо, она фыркнула.

— Не стоит фыркать, — сказал он. — Понимаю, ты сердишься, но прекращай это. Я люблю, когда люди возле меня знают своё место. Например, как твоя служанка. — Он кивнул в сторону Амалии. — Эта язычница очень хорошо о тебе заботится, но пусть прекращает свои штучки. А то моё расположение может быстро перемениться.

Теобальдо говорил громко и уверенно, не заботясь о чувствах своей возлюбленной. Видя, как он расправляет плечи, как смотрит на Амалию, Росанда не на шутку перепугалась.

— Понимаю тебя. Я уже сказала ей о своём недовольстве, — ответила она. — Где мне провести эту ночь?

— Хватит! — завопил Теобальдо, подскакивая с места. — Что ты себе позволяешь? Разве не ясно, где ты должна быть? Твоё место рядом с мужем! Именно ты должна греть мне постель и не давать замёрзнуть ночью. Или ты желаешь, чтобы я попросил о помощи одну из тех прелестных девиц? — Он указал на женщин у костра.

– Не смей этого делать! – вспылила Росанда, понимая, какую игру он затеял.

— Надеюсь, теперь ты понимаешь, что я могу сделать? — в его голосе звучало удовольствие. Она кивнула, и он продолжил: — Своими капризами ты сбила меня с мысли. — Он уселся рядом. — Я пришёл сказать: я обдумал твои слова и понимаю, что путешествие даётся тебе с трудом. Потому разрешаю этой неверной ехать с тобой в повозке.

– Ты так великодушен.

– Конечно.

Новость пришлась по душе Росанде. Раз Теобальдо сам об этом сказал, значит, сегодня ночью ей предстоит быть для него не только женой, но и желанной женщиной. Она не могла позволить ему даже думать о другой женщине, кроме неё.

Подошедшая Амалия принесла еду. В миске плескалось подобие похлёбки. Посмотрев в тарелку, Росанда еле сдержала отвращение. Пахла жижа отвратительно. Тогда она взяла хлеб и кусочек вяленой рыбы, которая нашлась в кармане служанки.

— Как ты можешь такое есть? — не удержалась от вопроса Росанда.

— Госпожа, лучше такая еда, чем её отсутствие, — спокойно ответила Амалия.

Поев, пусть даже не сытно, женщина отправилась на поиски Теобальдо, дабы не злить его ещё больше. Ночь она провела в его объятиях. Но тепло его тела не согревало. Росанда лежала неподвижно, слушая ровное дыхание мужа, и смотрела в темноту. Где-то далеко выли волки. Она думала о Барселоне. О могиле Клитии. О Бернате, который ушёл свободным. А она... она ехала всё дальше, в чужую землю, становясь частью груза в повозке.

19 мая 985 год

Шёл третий день пути. Росанда всё чаще посматривала на спину своего возничего, стараясь понять, кому он больше предан — себе или Теобальдо? Амалия, заметив её взгляд, обычно отворачивалась к борту повозки. Казалось, служанка не одобряла такого внимания к постороннему, но молчала. Росанда не могла найти себе покоя: пока они в дороге, а Теобальдо скачет то впереди, то позади каравана, так что обсудить с преданной Амалией свои сомнения она могла спокойно. Лишь сидящий впереди человек не внушал ей доверия.

«Не просто так Теобальдо разрешил Амалии ехать со мной. Не могу поверить, что, видя моё разбитое состояние, он решил сжалиться. Скорее всего, от прежнего него ничего не осталось — жалость исчезла вместе с дочерью. К сожалению, больше не могу молчать, но и думать об этом тоже. Как тогда поступить? Ведь если бы он хотел, то я ехала бы как равная ему, а не как товар на продажу. Нужно, что-нибудь предпринять, только что?

Возничий… Вчерашнее происшествие отложилось в памяти, ведь таким взглядом на меня мало кто смотрел. Он был долгим, тяжёлым и манящим. Зелёные глаза изучали меня и чего-то ожидали, в этом я уверена. Так может смотреть лишь голодный мужчина. За всё наше недолгое путешествие я не видела, чтобы он наблюдал за женщинами или смотрел на них так же, как на меня. Если мои догадки верны, мне следует расположить его к себе и сделать союзником. Главное — с таким планом не обжечься», — рассуждала про себя Росанда, боясь сделать первый шаг.

— Госпожа с вами всё в порядке? — спросила обеспокоенная Амалия, глядя на застывшую госпожу.

— Амалия, ты каждый раз задаёшь мне этот вопрос. Перестань обо мне волноваться.

— Буду стараться. Просто вы впервые за столько времени решили покинуть Барселону.

— Лучше не напоминай. Она так и не смогла стать моим домом, — со вздохом проговорила Росанда, перебралась на козлы к возничему.

Мужчина быстро обернулся, удивлённо посмотрел на неё, и так же быстро отвернулся. Увидев это, она улыбнулась, показывая всем своим видом расположение.

— Она мне надоела, — сказала Росанда, кивнув в сторону повозки. — Можно, я с вами посижу?

Возничий вжал голову в плечи, она поняла. Мужчина напрягся и молча готов терпеть её присутствие. Понимая это, в душе радовалась, что именно она владеет ситуацией.

— Не вправе вам отказывать, госпожа. Только не думаю, что вашему … мужу понравиться такое поведение.

— Мужу? — удивлённо переспросила Росанда, поднимая брови. Конечно, она понимала, кем представлялся Теобальдо для прислуги, но слово резануло слух. — Думаете, если бы я была его законной супругой, ехала бы я здесь?

— Такую красавицу лучше прятать от посторонних взглядов.

«Слишком откровенно говорит. Неужели не служит Теобальдо?»

— Вы выглядите не так, как другие женщины из Кордовы. Слишком... открыты, — добавил он тише.

— Иногда нужно открываться миру.

— Госпожа, прощу вас, вернитесь в повозку. Не нужно гневить господина, — умоляюще взмолилась Амалия из тёмного угла повозки.

Посмотрев назад, успела увидеть всю повозку целиком. Пока не хотелось возвращаться туда, хотелось побыть на воздухе и любоваться солнечными лучами, потому отмахнулась от неё. Девушка вернулась в свой уголок, тьма тут же поглотила её фигуру. Восторжествовав, Росанда обернулась к возничему — очень уж хотелось увидеть его лицо. Но оно ничего не выражало — словно высеченное из камня, оно смотрело вперёд, игнорируя рядом сидящую женщину. Росанда понимала: своим поведением может лишь усугубить ситуацию.

«Играя с огнём, всегда держи наготове ведро с водой, — промелькнуло наставление Эулалии, когда однажды Бернат и Клития играли с зажженным факелом. — Мне нужно быть осторожнее».

Подняв голову, она удивилась скучной картине — они ехали по колее, оставленной первой повозкой.

— Смотря на это можно уснуть, — заметила Росанда.

— Вы правы, только в этом и заключается моя работа. Потерпите, скоро вид измениться. Мы приближаемся к роще.

— К роще? — переспросила Росанда, не до конца понимая, о чем говорит возничий. Ведь мотая головой, ничего особого или приметного не видела.

— Вдохните, и вы поймете, о чем говорю.

Воздух изменился. Там, где раньше пахло только пылью и потом мулов, теперь витало что-то сладкое, медовое. Росанда вдохнула глубже и узнала этот запах — цветущие оливковые деревья. Караван медленно въезжал в рощу. Деревья стояли бесконечными рядами — древние, мудрые, с узловатыми стволами, словно скрюченные пальцы стариков. Между серебристо-зелёными листьями белели цветы. Маленькие, скромные, но их было столько, что казалось, будто роща покрыта инеем посреди весны. Росанда с упоением рассматривала чудо природы, вдыхала душистый аромат и на минуту забыла, где находится.

«Кордова», – мелькнуло в памяти. Там тоже пахло так по весне. Но там был её дом, а здесь... здесь была чужбина, даже если деревья пахли одинаково.

За оливами начались виноградники. Точно такие же она оставила позади, но эти пока только набирались сил. Лозы ещё не цвели, молодые и зелёные, они тянулись по колышкам к солнцу. Деревянные палочки выстроились ровным строем, будто солдаты собираются идти в поход против голода.

— Расступитесь! — закричали впереди.

Росанда поднялась на козлах. Шум нарастал: кто-то стал ворчать, кто-то кричал и размахивал руками. На дороге, метрах в ста впереди каравана, шла группа людей. Пешие, уставшие, с котомками, женщины с детьми на руках еле передвигали ноги. Росанда видела, как впереди двое мужчин спорили, кто должен пройти. Слыша нарастающий гул голосов, быстро перебралась обратно в повозку. Повернулась к Амалии:

— Амалия смотри, там столько людей.

Амалия отодвинула полог и выглянула из повозки. Ей хватило одного взгляда, чтобы понять кто они.

— Беженцы, – тихо сказала она, этот вердикт испугал Росанду.

«О, Аллах… неужели те вести действительно, правда. Бернат намеренно отправился к графу на смерть. Аль-Мансур не знает жалости. Ты, сам выбрал смерть, а не жизнь... – Она повернулась к служанке, сжимая губы. – Так значит, ты всё знала и всё же отпустила его».

— Почему они бегут? Разве их кто-нибудь примет? – наивно спросила Росанда, но голос предательски всё же дрогнул.

Амалия пожала плечами. Возничий, услышав вопрос, обернулся:

— Бегут от Аль-Мансура, госпожа. Говорят, он собирает войско, готовясь пойти войной на север. У людей есть только надежда на свободную землю.

— Но почему они бегут? Разве не могут остаться?

Мужчина горько усмехнулся:

— Остаться? Под властью того, кто сжигает церкви и обращает христиан в рабов? Нет, госпожа. Аль-Мансур не терпит тех, кто помнит о свободе. Особенно христиан Кордовы.

Росанда замерла. Она ведь тоже была из Кордовы. Когда-то.

— Он жесток, — продолжал возничий. — Говорят, в Кордове уже нельзя молиться по-христиански открыто. Кто пытается — исчезает.

— Это неправда, — тихо сказала Росанда. — Я жила в Кордове. Там...

Она осеклась. Что она могла сказать? То было давно. До замужества. До того, как мир раскололся.

— Было, госпожа, — кивнул мужчина. — Было. Но времена меняются. Аль-Мансур меняет их. Нам остается молиться о спасении или о защите других королей.

Караван остановился. Теобальдо подъехал к группе беженцев, окружённый охранниками. Росанда, забыв осторожность, спрыгнула с повозки и подошла к нему.

— Теобальдо, — позвала она. — Они идут пешком уже несколько дней. Среди них дети.

Теобальдо даже не посмотрел на неё, продолжая считать что-то на пальцах.

— И что ты предлагаешь?

— Возьми их с собой. У нас есть место в повозках. Хотя бы женщин с детьми.

Теобальдо медленно повернул голову. В его глазах не было гнева, только холодный расчёт.

— Место в повозках занято товаром, Росанда. Товар приносит деньги. Люди едят еду и пьют воду. Кто будет платить за их жизнь?

— Мы можем поделиться...

— Мы? — Он усмехнулся. — Я плачу за этот караван. Я рискую головой на перевалах. А ты хочешь раздать моё имущество нищим?

Он подъехал ближе, наклонился к её уху, чтобы не слышали другие.

— Ты забыла, кто ты теперь? Ты не хозяйка этого каравана. Ты пассажир. И если ещё раз вмешаешься в мои дела, я высажу тебя на обочине. Понятно?

Росанда отступила, словно от удара. Она посмотрела на беженцев. Женщина с ребёнком умоляюще протягивала руки, но Теобальдо уже разворачивал коня.

— Погоняй! — крикнул он возничему. — Не задерживаться!

Караван тронулся, оставляя людей позади. Росанда забралась в повозку, не глядя на Амалию. Она прижала к груди куклу Клитии, спрятанную в складках платья.

— Мы не смогли им помочь, — прошептала она.

— Вы сделали всё, что могли, госпожа, — тихо ответила Амалия.

Но Росанда знала: она не сделала ничего. Как и тогда, когда умирала Клития. Как и сейчас, когда Бернат идёт на войну. Она просто едет дальше. В чужую землю. Чужим товаром.

— Потерпите немного и мы прибудем в Жирону. Всего день пути и сможете отдохнуть, — сказал возничий, словно ничего не произошло.

«День пути — и мы прибудем в Жирону. Наконец-то я смогу спокойно отдохнуть от этой тряски. — Росанда поморщилась. — С Амалией из-за пристального внимания Теобальдо мне так и не удалось спокойно поговорить. Зато каждый вечер я провожу подле него и не могу отойти ни на шаг без его позволения. Зачем он отгораживает меня от моей же служанки? Одиночество не пойдёт мне на пользу. Когда-то я была человеком, теперь — его тень.

Вспоминаю его холодные слова, сказанные мне тогда, стала понимать: моего любимого Теобальдо больше нет. Есть торговец из Марселя, которого я не знаю. И везёт меня туда, где женщину можно будет продать без лишних проблем. Сначала отец, теперь возлюбленный. Не стать мне свободной. Как глупо получилось», — рассуждала про себя Росанда, не понимая, в какую ловушку угодила.

Отодвинув полог, посмотрела по сторонам. Теобальдо отъехал в начало каравана. Это был самый лучший момент для действий. Отложив куклу, стала подбираться поближе к возничему. Опрокинутая кукла смотрела немигающими глазами на служанку.

— Мне известно, что ты служишь Теобальдо, — заговорила Росанда с возничим, подсаживаясь к нему поближе, не нарушая границ позволенного женщине её статуса.

Мужчина впереди сжал челюсти и сильнее натянул поводья. Росанда не стала останавливаться и решила выложить всё:

— Понимаю тебя. Он платит хорошие деньги. Только я буду платить каждый день по два серебряных дирхема, в конце пути у тебя будет кошель полон серебра. Главное: ты будешь глух к тому, что мы тут говорим, и зорок к тому, что происходит вокруг. Готов ли ты пойти на такую сделку, а, Хуан Андэрас Беларго?

Возничий медленно обернулся. В его глазах мелькнуло удивление.

— Откуда вам известно моё имя?

— У женщины всегда свои методы.

— Ваш ум отточен интригами... — Он помолчал, оценивая риск. — Принимаю ваше предложение. Ваше серебро мне не нужно, если я лишусь головы. Просто доверяйте мне. Но будьте осторожны.

Росанда кивнула. Слова возничего произвели на неё сильное впечатление. Даже не подозревала, что такой клад можно отыскать среди простого люда. Повернув голову, наткнулась на широко раскрытые глаза служанки — и та тут же отвернулась. Словно ребёнок, который испугался огромного паука.

— Рада, что сумела с вами договориться. Рассчитываю на вас.

Только Росанда стала отползать назад, как колесо угодило в яму, повозка подпрыгнула. Желудок свело спазмом. Она еле успела высунуться за борт повозки, и низвергла всё прямо в пыль дороги. Подняв глаза к небу, увидела проплывающие по синеве белые облачка. Голова закружилась. Она села, уставившись в одну точку. Амалия тут же оказалась рядом, протягивая руки. Росанда, уставшая, приняла приглашение — прильнула к ней.

Устроившись на коленях своей служанки, которая распустила её волосы и стала осторожно расчесывать их пальцами — это очень сильно успокаивало её.

— Что случилось? — голос Теобальдо раздался неожиданно. Он подъехал на коне поближе к их стороне повозки.

— Госпоже нездоровится, — быстро ответила Амалия. — Она не привыкла к таким путешествиям.

— Пусть потерпит. Ночью мы прибудем к воротам Жироны. Там сможет отдохнуть.

— Мы, правда, сможем отдохнуть? Один день, большего не прощу, — молила Росанда, приподнимаясь с колен служанки. В её голосе теплилась надежда пройтись по твёрдой земле без тряски.

— Посмотрим, — уклончиво ответил Теобальдо, он попытался заглянуть за полог. Амалия, разгадав желание госпожи, ловко пододвинула мешок, закрывая обзор любопытному Теобальдо.

Росанда торжествовала: впервые за всё путешествие ей удалось заставить его поволноваться. Фыркнув лошадь мужчины, стала медленно отходить от повозки, стук копыт растворялся в звуке скрипа колес — он отъехал. Чувствовала, как камень с души свалился, хоть и не понимала почему. Люди вокруг неё были именно те, кого она выбрала в свои друзья, даже если обоим платит.

— Здесь так воняет, — прошептала Росанда, вытирая рот рукавом. — Меня тошнит от этого запаха.

— Госпоже не к лицу проводить свои дни среди животных, от того не привыкли к их запаху, — заговорил Хуан, смотря вперёд. — Но господин прав. Вам нужно потерпеть немного. В Жироне сможете погулять по базару, пройтись по улочкам города, хорошо поесть. Что ещё может желать такая женщина, как вы?

Возничий говорил открыто, не лукавя, но его слова, как почудилось Росанде, выдавали и горечь: пока она будет гулять, ему придётся работать. Отдых он получит только ночью.

— Может, тогда вам пойти с нами? — неожиданно спросила Росанда и тут же удивилась собственным словам. Брови поползли вверх, глаза распахнулись — она не думала говорить это вслух.

— Не нужно переживать о нём, — вмешалась Амалия. — Если господин узнает, он непременно пошлёт с нами охрану.

Удивившись перемене в служанке и приняв её тон за смирение, успокоилась окончательно. Все же подчиняться Росанде её обязанность.

Росанда закрыла глаза и представила, что гуляет по улицам Кордовы. Вспомнила, призыв муэдзина к молитве. Запах. Запах там был особенный, особенно на базаре ведь там смешивались ароматы: специй и созревших плодов. Воспоминания накрыли её, словно одеяло с головой. Не хотелось возвращаться в реальность, но многое нужно было обсудить с Амалией.

— Госпожа, я вижу, вы не спите, — тихо заговорила Амалия, указывая на живот, а голос серьёзный. — Вам лучше сказать господину о вашем положении. Как бы эта тряска не повредила… ему.

— Пока нельзя. Мне нужно время. — Росанда посмотрела на Амалию. — Скажи, почему ты продолжаешь верить в них? В своих богов?

— Вера — всё, что осталось от моих предков, — тихо ответила Амалия, не прекращая расчёсывать волосы госпожи. — Они приглядывают за мной. Они по всюду. Другие решили, что лучше один бог, но чтобы он непременно был рождён среди людей. Или другой бог, который карает строго. Кто ж знает, есть ли они, но мне легче верить. Так я не одна.

— Госпожа Росанда, — вмешался Хуан. — Слова вашей служанки очень опасны. Они выдают в ней язычницу. Марсель — город большой, но там чтят бога нашего. Христа.

— Не переживайте, я буду молчать, — пообещала Амалия.

Росанда в который раз поразилась, как остра на язык её служанка, и как умело она защищает свою веру. Она обрадовалась: эта девушка всегда на её стороне, всегда поддержит. Такую роль не берут на себя простые служанки.

Попыталась подняться. В первый раз повозку качнулась, и она чуть не упала, Амалия успела поддержать. Предприняв вторую попытку, Росанда поднялась, чтобы не упасть облокотилась на мешки с товаром. Поясница ныла, но крови не было уже несколько дней. «Стресс после смерти дочери, Амалия не права», — подумала она, отгоняя мысль о ребёнке. Но мысль возвращалась.

Мысли нагоняли тоску. Росанда вынырнула из размышлений, чтобы попытаться отвлечься, и тут услышала спокойный голос Амалии:

— Когда он её увидел, то не смог оторвать глаз... настолько девушка была красива. Любая на её месте могла возгордиться собой, но не она. Потому что знала: любовь бога может дорого стоить.

Слова, услышанные мельком, всколыхнули воспоминания о первой встрече с Теобальдо. Погружённая в себя, Росанда не сразу начала слушать, но из памяти всплыли слова Эулалии: «Любая история найдёт себе слушателя, если только сам рассказчик приложит усилия». Так старуха говорила каждый раз, когда непоседливая девочка не хотела учиться.

— Девушка не желала любви бога морей, — продолжала Амалия, — но он был настойчив. Однажды она выходила из храма вместе с другими служительницами, увидела его выходящим из воды — и они разбежались.

— И что случилось потом? — спросила Росанда с негодованием.

— Ох, госпожа, наберитесь терпения. Он ринулся на девушку. Она забежала в храм своей богини и стала молить о спасении, о милосердии. Но бог взял своё — обесчестил её. Когда пришла богиня, было уже слишком поздно. Увидев последствия преступления, она прокляла девушку. Превратила её волосы в змей, а глаза — в смерть. Теперь на кого бы она ни посмотрела, тот превращается в камень.

Росанда похолодела.

— Почему? Ведь она была жертвой!

— Боги не любят жертв, госпожа, — тихо сказала Амалия. — Они любят порядок. И часто порядок важнее жизни женщины.

Росанда замолчала. История легла тяжёлым камнем на сердце. «Боги наказывают жертв. А я хочу справедливости и заступничества».

Она посмотрела на свой живот и снова закрыла глаза.

— Твои истории навевают тоску, заставляют задуматься о жизни. Потому хочу у тебя спросить... Как думаешь, я правильно поступаю? — спросила она. — Поехала в Марсель с незнакомым мужчиной? Поехала как часть груза, а не как женщина. Мне противно от самой себя. Но помню, что в ту ночь предпочла его, и не зря же он тыкал меня моим желанием. Теперь, вдали от них, я начинаю понимать, что выбрала неверную дорогу. А какая — верная?

— Госпожа, вам нельзя столько думать. — решила ответить на вопрос госпожи Амалия. — Никто не знает, как было бы правильно. Я вас понимаю, ведь я тоже женщина. Мужчина не поймёт. Другая мать вас тоже не поймёт. Главное — вы сами. Этот порыв ваш может служить огоньком путеводным. Сохраните его, и он поможет вам в дальнейших ваших странствиях.

— Понимаю. Ты давно догадалась? — Росанда указала на живот. — Не нужно быть ко мне снисходительной.

— Заботиться о вас — моя обязанность. Не нужно полагаться на меня. Новый переход всегда сулит перемены, испытание, а порой и отчаяние. Совета можете спросить у любого, но с последствиями своего выбора вам придётся разбираться самой.

В очередной раз Амалия поразила своим умом. Возничий присвистнул, показывая своё удивление от мудрости служанки. Росанда не понимала куда себя деть от такого признания, чувствовала себя грязной и не нужной. Красота не могла сравниться с умом, теперь понимала куда лучше всего пойти. Она нашла ориентир, и решила всё обдумать про себя.

«Мне нужно перейти под знамя креста и быть верной Христу — ради ребёнка и ради будущего. Решиться на этот шаг, иначе потеря будет неотвратимой. А так ли это?»

Она сжала края рубахи стараясь натянуть его на колени.

«Я женщина. Я должна следовать за своим мужем. Только Теобальдо мне не муж, но он им станет. Надежда на будущее, зависит от действий мужчины. Почему не я решаю? Сколько себя помню, всегда говорили: в кого верить, кого почитать, куда идти, что говорить, на кого смотреть, куда смотреть, а теперь я сама решаю. Оттого сейчас так страшно. Боюсь ошибиться, боюсь сделать первый шаг и провалиться.

Как и говорила Амалия, именно мне придется в будущем столкнуться с последствиями своих решений. Потому не нужно перекладывать их даже на Теобальдо. И всё же — перейти под знамя креста, значит предать веру предков. И я готова пойти на это. Я готова перейти в другую веру. Потому что я сильно разочаровалась в Боге, которому поклонялись мои предки на протяжении столетий.

Правильно ли я поступлю, если всё же решусь на этот шаг? Скорей всего, нет. Есть ли у меня выбор? Возможно, только где он?»

Повозку тряхнуло. Росанда приложила руки к животу.

«В моём чреве вновь зародилась жизнь, и за неё я опасаюсь. Аллах забрал у меня Клитию, несмотря на молитвы, которые я возносила ему день и ночь. Теобальдо даже не захотел её принять. Может, так Он покарал меня? Потому что я выбрала мужчину, а не своё дитя? Зато сейчас… я хочу защитить этого ребёнка. Потому готова пойти к тому Богу, кто бережёт и заботится о своих».

Слеза скатилась по щеке.

«Священники говорят, что Христос защищает невинных и помогает обездоленным. А Бог, которого я чтила и боялась — забрал мою дочь. Единственное живое существо любившее меня. Мой сын и бывший муж отвергали любого, кто может стоять над ними. Они и не веровали в Него. Может поэтому мне и следует принять Христа? Принять любовь и спасение, которое Он дарует?»

Росанда сделала вдох и, почувствовав запах пыли и пота мулов стала кашлять. После приступа, вновь легла на колени своей служанки.

«Да. Я так и поступлю. Прости, Клития… Я выбираю не память о тебе, а жизнь и Бога. Прости свою маму за нерешительность. Надеюсь, живя сейчас там, на небесах, ты понимаешь и прощаешь меня, как делала это всегда. Я приняла решение, и буду следовать ему до самого конца. Так стоило поступить еще, когда ты была жива. Глядишь, Христос смог бы вылечить тебя…».

Росанда вытерла глаза. В груди горело. Прижала руку к животу и глубоко вздохнула, она не знала, правильно ли это. Только у неё не было другого выбора. Решение было принято. Оставалось лишь сказать о нём Теобальдо.

Глава 11. Тень гнева

Отряд вошел в лес, где деревья окружили людей плотным кольцом. Эта дорога вела прямо в город, но не было заметно следов людей. Бернат стал осматриваться, вокруг крутя головой на все сто восемьдесят градусов. Кобыла почувствовав напряжение всадника стала беспокойно ржать из-за чего юноше пришлось успокоить своё недоверие к новой местности. Животное перестало паниковать, но её грудь по-прежнему тяжело вздымалась. Всадник поднял голову к небу увидел, как огненный шар закатывается за горизонт окрашивая небо в алый цвет.

«Мы вошли в лес без отряда разведки. Странно, разве Беренгер не должен узнать куда ведёт людей? Здесь нас может расстрелять отряд лучников в десять человек, а мы даже спастись не сможем. Нет, мне стоит доверять своему командиру иначе, иначе какой из меня воин? Остался день пути, и я окажусь за стеной города. Как же устал от всех этих людей», — устало подумал про себя Бернат.

Возле него плелись бывалые воины, потому что их доспехи были лучше чем у большинства собравшихся. С лиц не сходила гримаса превосходства, такие могли уцелеть либо по воле случая, либо если были дезертирами. Юноша не гадал и не старался с ними сблизиться, но охотно слушал их разговоры или байки, которые те травили сидя возле костра. Сейчас один, у которого нет уха начал разговаривать громче обычного:

— Стоит нам войти в город, как все местные красавицы нам прохода давать не будут. Ведь мы воины самого графа Борреля.

— Думаешь, хоть одна девушка захочет подойти к тебе, увидев твою рожу? — начал смеяться его сосед.

— Мне вот плевать на этих высокородных особ. Лучше та любовь, которую можно купить. Я сразу в бордель пойду, там меня обласкают и на тепленькую кровать мягкую уложат. Лучше чем с вами под боком спать, — заметил третий приятель.

Мужчины стали гогатать грубым гортанным смехом. Почему-то от их разговоров ему сделалось дурно. Конечно, сам не раз пользовался услугами бесплатной любви, но не мог поверить, что такое можно обсуждать посередине леса да ещё так громко. Все устали от ходьбы, от друг друга, от бесконечного марша. И всё же это не повод говорить о своих желаниях, ведь враг может застать тебя за любым занятием. Склонив голову, Бернат больше не стал их слушать, а погрузился внутрь себя, не подозревая какие воспоминания ожидают. Сначала припомнил дом, последний разговор с матерью, последнее прощание с Амалией. Вспомнив свою подругу детства, больше не мог воспринимать её так, теперь для него она женщина. Женщина, которую больше не встретит, поэтому стоит забыть о ней и не вспоминать. Тогда в голове увидел образ могилы сестры. С ней он успел попрощаться, как велит долг живого перед мертвым.

Поравнявшись с ним Иско, достал из-под седла охотничье копьё. Пару раз, тыкнув древком в плечо Бернарта. На такую детскую выходку мог только улыбнуться. Он был благодарен, что таким действием вернули в реальность. Фыркнув, пустил своего коня рысцой. Тогда-то и прозвучала заветная фраза. Она прокатилась по лагерю эхом передаваемая из уст в уста:

— Привал!

Спрыгнув с лошади направился к группе мужчин, что сооружали подобие загона для животных. Другие разгружали телегу с овсом дабы подкормить трудяг. Бернат подошел к одному из оружиносцев и предал поводья. Лошадь послушно последовала к остальному стаду. Юноша же перелождив заботу о своём временном друге другому человеку спокойно вздохнул. Идя к краю лагеря думал как продаст её хорошему человеку, который сможет позаботиться о ней. Просто не привык находиться долго в компании четвероногих, ведь когда привыкаешь отпустить просто невозможно. А с его жизнью смотреть как оно умирает, все же сердце у него есть. Отойдя подальше от людей решил насладиться одиночеством. Обернулся. Позади ставили палатки для командиров, а простые новобранцы устраивались кто где, но все старались занять места поближе к разжигающим кострам.

Мимо него стали проходить люди. Одни в поисках ягод, другие искали ручьи, третьи собирали валежник. Каждая группа мужчин проходя мимо обсуждала что-то своё, ведь здесь не было старших и язык развязывался сам собой. Обсуждали быстро закончившийся бой между Бернатом и Иско. Были и те кто предпологал хорошее обращение Ампелайо к юноше, подразумевая некую связь между ними. Слышав такой откровенный бред Бернат из своего укрытия фыркал и закатывал глаза, мечтая чтобы они все прекратили ходить возле него. Последние доложили о неких сплетнях распускаемых Иско:

— Слышал, что этот юнец говорил?

— Слышал, уже все об этом слышали, только не стоит ему верить.

— От чего же?

— Потому что знает как этот силен вот и хочет вывести его из себя. Но не поверю я, будто сын может с матерью своей спать.

— Я не это слышал, — застонал первый.

Не выдержав Бернат поднялчся со своего места, чем сильно напугал разговаривающих. Они быстро покинули место, а он стал осматривать лагерь в поисках Иско. Того нигде не мог увидеть, начиная закипать вновь опустился на своё место только поглубже ушел в малиновый куст.

Хотелось лучше разобраться в случившимся. Ситуация складывающаяся сейчас выходила за рамки привычной жизни. Конфликт не удастся решить привычным для себя способом. Потому решил обдумать как поступить правильнее из-за этого мысли занимали два человека.

Первым был Ампелайо. Мужчина, который прежде чем высказать своё мнение, выслушивает других и лишь после решает как поступить. Видеть такое уважение от других было для Берната непривычным. Слово командира отряда разведчиков всегда решающее и он тщательно скрывает свои мысли от других, в этом и таится опасность. Предсказать его следующий шаг почти невозможно, а вот желание приблизить к себе юношу очень даже понятно. Когда человек на виду, за ним легче следить.

Второй кто занимал мысли Берната — Иско. Непредсказуем, ведомый своими чувствами. Гнев всегда провоцирует на поступки, о которых можно сожалеть, чего не происходит с ним. Значит опасен своей слепой ненавистью. Ближащий костёр к Бернату стал потухать, один из воинов подкинул сухих веток. Пламя тут же вспыхнуло: «Точно так же горели глаза Иско. В нем слишком много ненависти, ненависти ко мне. Если я юнец, то он мальчишка играющий с огнём. Он не может знать меня, тогда как мне стоит его изучить. Даже здесь сумел вляпаться в неприятности», — думал про себя Бернат.

Не хотел заводить врагов, особенно среди тех с кем придётся идти на смерть. Предательство на поле боя уже видел. Такой участи самому себе, он не желал. Смотря вокруг себя видел соратников, но никак не врагов.

«Стоит приглядывать за Иско, мало ли чего тому может прийти в голову», — заключил про себя Бернат.

Ночь обещала быть холодной. Птицы стихли, ветер лишь набирал свою силу, звезд не видно, что означает бурю со стороны моря. В этом месте бури не частое явление, а вот приход всегда одинаковый. Погруженный в свои мысли не заметил, как к нему приблизился Георгий. Старику не составило труда разыскать юнца. На самом деле тому не прятался, ему очень хотелось чтобы хоть кто-нибудь увидел его.

— Твоё стремление быть вдали мне никак не разгадать. Надеюсь, гнев у тебя уже испарился, — сразу подошел к делу Георгий.

— Он всё специально затеял. Мне стоило помнить о его гнусном характере. Почему именно меня выбрал? Разве я похож на того, кого легко загнать в угол? В моём прошлом его нет! Тогда почему ненавидит?

— Этому человеку и повод-то не нужен. Ненавидеть легко, но как тяжело остужать душу после. Пройдет неделя или пару, и он забудет о тебе. Переживать из-за ненависти одного глупо, если только ты не думаешь, что именно он может стать причиной твоей гибели. Боишься предательства? Сейчас время такое, каждый готов предать ближнего дабы прекратить свои страдания.

— Мне пришлось предать человека, который заменил отца! Вот поступок, который совершил. Он искал славу, пытался стать могущественнее короля и у него почти вышло. В нашем непростом мире, научил меня приспосабливаться и брать всё от жизни. Жизнь слишком коротка, чтобы думать о завтрашнем дне. Показал мальчишке мир, который не приемлет слабости. Меня пьянила возможность быть кем угодно. Жаль, слишком поздно вспомнил о том, что являюсь человеком. Отныне на ту дорогу мне не вступить. Глава мёртв, но приспешников у него было достаточно, для продолжения дела, дела без основателя смешно звучит.

— Ты сам выбрал быть связанным прошлым. Неужели не было моментов, которые заставили бы тебя хотеть жить? Взвалив тяжкий грех спокойно ли спишь?

— Правильные вопросы. Только ты ошибся, жить я очень хочу и проживу достаточно долго. Сплю спокойно, ведь освободил мир от чудовища. Больше не нужно расспрашивать меня о моём прошлом. В нем мало было хорошего. Зря мы затеяли о нём разговор. Учить не надо, сам понимаю каков на самом деле. Стараюсь быть лучше ... Лучше, да только тону в собственной тьме.

— В каждом из нас живёт и тьма и свет, только ты решаешь к кому примкнуть. Господь направляет ко свету даруя испытания, проверяет нас и заставляет быть сильнее, мудрее. Поэтому мирская жизнь такая тяжелая. Она искушает тело и душу. Только само стремление к свету способно очистить тебя. Потянись и прими бога нашего, и да спасёт он душу твою.

Георгий понимал, что вразумить молодого человека ему будет сложно. Направить на путь истинный казалось, невозможным. Путь определяет сам человек, тут нельзя заставить. Главное не терять веры в свет, что озаряет мир вокруг. Видел какую муку создает для молодого воина погружая в мир раздумий. Бернат обдумывая каждую фразу, погружался в себя ещё глубже. Понимал если не вмешиваться, то он навсегда останется чудовищем, каким видит себя сейчас.

Последнее время в разговорах со стариком он слишком часто слышал про господа, про веру и самые разные наставления. Он понимал, что когда-нибудь придётся столкнуться с таким, но не думал, что всё начнётся сейчас. Твёрдо уверен после смерти идёт тьма, ты просто прекратить существовать. Зачем говорить словами священников? Георгий - не церковник. Если так, то церковь расширяет своё влияние. Когда заполучит всю власть тогда действительно начнутся тяжёлые времена. Уже давно сложилось мнение о том, как человек должен жить, так зачем пытаться понять, как хотят и для чего хотят жить другие? Если родился в семье верующих, зачем навязывать веру родителей, если сейчас люди верят в любого бога? Сам не видел бога, зачем верить? Если говорят, что душа бессмертна, а она, может, и правда бессмертна, то она всегда будет наполнена тьмой. Прожив совсем немного, уверен именно душа, сердце, чувства всё подвластно порокам. Голова нужна человеку, чтобы всё контролировать. Так что же важнее, душа или всё же разум? Может, и то и то важно. Для Берната сейчас важна его жизнь и последствия его прошлого. На данный момент остальное не имеет значения.

— Мечтаю, чтобы прошлое уже дало о себе знать. Слишком долго живу в спокойствии.

— Сын мой, ты не готов встретиться со своим прошлым. Оно держит тебя в силках и в любой момент может раздавить.

— Готов или нет, по вашим словам не нам решать. Всё же надеюсь, на скорое проведение. Раз вы часто упоминаете бога, думаю мне он укажет путь. Только тот ли я изберу? Ведь пути Господни неисповедимы.

К разговаривающим подошел отряд из пяти человек во главе него шел Беренгер. Бернат поднялся со своего места и нахмурился. Видел этих людей, они недавно присоединились к отряду, подготовка у них до сих пор хромала. Мечи держали от силы раз пять, и с ними ему предстоит пойти в разведку?

— Этих ребят подобрал Ампелайо, у тебя все равно нет выбора. Не подчинишься приказу и можешь возвращаться домой. Ты этого хочешь?

— Шантажировать меня не нужно. Подчиняюсь приказу раз таково мое наказание.

— Впредь не стоит подвергать дисциплину в лагере разладу. Бернат ты ещё юн и много можешь не понимать. Армия держится на выдержке и железной дисциплине, если всё это есть, то нас не победить.

— Победить нас можно, нам нужна сплочённость. И более умелые бойцы. Не нужно принимать на веру мою внешность.

— Не дерзи! Отправляйся немедленно.

На лагерь тихо опускалась ночь. Ветер крепчал, со стороны моря веяло прохладой. Именно оттуда шел холод, обещая, настигнуть людей. Дым от костров поднимался ввысь растворяясь под небосводом. Отряд обходит по кругу лагерь углубляясь в тёмный лес дабы найти другой путь. Беренгер подозревал, что поблизости могут бродить сарацины. Слухи уже дошли до него и не были утешительными. Кордова ослабевала на глазах, многие великие семьи покидали пределы этих земель возвращаясь за море. Сейчас наиболее лучший момент пройти незамеченными и укрыться за стенами крепости. Граф вряд ли сможет их защитить, вся надежда на собранный отряд воинов, которых с трудом можно назвать армией. Посылая отряд проверить окрестности Беренгер де Жирона опасался тех кто может встретиться на пути и доложить обо всем халифу, ведь слишком много развелось разбойников продавших жизнь халифату.

Знакомый лес. Бернат всячески старался отогнать воспоминания, которые просачивались через преграду забывчивости. Разве он мог даже на минуту представить, что вернётся сюда в качестве солдата армии герцога? Жизнь перемешала фигуры на доске и он уже не может сделать ход, так как не только фигуры поменяли местоположение, но и игроки поменялись. Теперь же крадётся в лесу вместе с людьми, которые не подозревают куда их отправили. Бернат знал, он намного лучше всех их. Вспомнил слова, которые ему когда-то сказал глава: «Не стоит считать себя лучше других, всегда найдётся кто-то сильнее, умнее, хитрее тебя. Лучше гонись за своей тенью, только она имеет власть над тобой. Не зря же она исчезает».

Услышав неразборчивые голоса, отряд двинулся на звук. Возле костерка сидели трое, по виду и оружию можно было сказать к кому относятся. Отряд из Кордовы. Эти сарацины не подозревали, что за ними следят. Отряд Берната затаился.

— Слышал, аль-Мансур собирает армию, — сказал один на андалузском. — Хочет прийти сюда с кораблями и уничтожить всех христиан. Слишком много тратит сил на этих северян неверующих. Да поможет ему Аллах в его делах. — говоря, мужчина помешивал угли.

— Думаешь здешнее население примет свою кару.

— Они грязные неверующие, но на всё воля Аллаха.

Воины говорили на своём языке. Из всего отряда только Бернат понял о чем говорят сарацины. От их слов у него защемило сердце. «Стоит сюда прибыть аль-Мансуру, как пожар войны вновь разгориться. Людям придётся браться за оружие защищая свою: землю, семью, веру. Кровь, что льется превратиться в море и все потонут в нём. Нужно послать весточку домой. Эта женщина во что бы то ни стало должна покинуть королевство», — впервые Бернат подумал о матери.

Неожиданно один из воинов выкрикнул боевой клич. Люди из его отряда двинулись в атаку на сарацин. Они не успели их обезвредить, как те подали сигнал о нападении. Медлительность отнимала жизни у него на глазах. Если бы перевёл разговор, схватки избежали бы? Только он промедлил, а новобранцы не стали ждать. Выйдя из своего укрытия Бернат поднял упавшего перед ним воина.

— Возвращайся в лагерь. Помощь нам сейчас не помешает, — закричал Бернат новобранцу и пнул для более быстрого усвоения информации.

Стоило одному убежать, как четверо были повержены. Там было куда больше врагов, чем предполагал в начале. Окружало больше десяти. Как же ненавидел моменты, когда спасая товарищей приходиться самому заглядывать в глаза смерти и отвоёвывать свою жизнь у неё. Неумелые лазутчики пали, остался один против отряда сарацин.

— Пусть ваш бог вас защищает! Я не собираюсь здесь умирать, — спокойно говорил Бернат на андалузском обнажая меч.

— Славный воин. Твою душу примет Аллах.

— Но сначала он позаботиться о ваших! — рассмеялся Бернат смотря прямо в глаза говорящему.

Чтобы выжить и подтвердить свои слова, Бернату пришлось резать, колоть, бить. Отталкивая от себя раненых, продолжал наносить удары врагам. Именно мечом можно проложить себе путь к жизни. Он обещал выжить и это обещание выполнит, дабы после взглянуть матери в глаза, которая в него не верит. Прославит своё имя данное ему отцом.

«Сестра я сражаюсь в твою честь», — мысль, осветившая тьму в душе молодого человека стала катализатором для вспышки гнева.

Пока он боролся, что-то кричал, слова двух языков смешивались образуя шум. В одно мгновение услышав стук копыт, замешкался и получил удар в левую руку. Из раны потекла кровь, не предав этому значения развернулся и отрубил голову своему обидчику. Когда конница Ударада пришла на выручку, из всего отряда остался один Бернат и сражался не жалея своих сил. Тогда как второй остался в лагере. А скольких он убил за жизнь четверых?

— Уничтожить всех, не оставлять никого в живых! — прозвучал чей-то приказ.

Пропустив конницу Бернат дал противнику шанс на спасение собственной жизни. Выпавшим шансом не воспользовался, когда замахнулся на благотетиля в него прилетела стрела пущенная из лука человека состоявшего в армии графа. Видя как тот падает не смог сдержать улыбки. Повернув голову увидел, Ударада медленно обходящего место боя. Тот не смотрел на трупы — он смотрел на Берната. Взгляд командира тяжёлой пехоты был изучающим, словно он видел что-то, чего не замечали другие. Бернат перехватил этот взгляд и не отвёл глаз: «Что ты во мне разглядел?» — подумал он, не произнося слов в слух.

— Ты везучий, — сказал Дагон, сплёвывая в сторону. — Или бешеный.

Бернат ничего не ответил. Молча прошёл возле него, видя как отряд расправляется с ранеными сарацинами обернулся:

— Нас всех постигнет та же участь, — спокойно сказал. Слова слетевшие с языка отразили суть всего происходящего.

Ударад

Выйдя из палатки Беренгера, Ударад пошёл к своему отряду, чтобы предупредить о скорой вылазке. Верить в слова командира о том, что сарацины находятся рядом, не хотелось. Слишком далеко ушли. И всё же нервозность Ампелайо говорила куда больше, чем его слова. Бравый воин знает: разведка важна, но отправлять на неё необученных людей — преступление.

Сплюнув на землю, он быстрыми шагами пересёк лагерь. Подойдя к самому отдалённому костру, увидел сидящего спиной Георгия. Старик подбрасывал сухие ветки в огонь. Оба смотрели на пламя и молчали. Знали: раз одни ушли, вторые должны быть наготове до рассвета. Бойня неизбежна. Порой на войне побеждает именно тот, кто успеет застать врага врасплох.

Георгий вытер рукавом лицо. Может, искра в глаз попала. А может, вспомнил что-то, и непрошеные слёзы скатились по щекам. Только Ударад отвернулся, предпочитая не знать, какая буря разворачивается в душе другого человека.

Стоило ему сделать шаг в сторону, как из леса выбежал перепуганный воин из отряда Ампелайо. Одежда на нём порвана, кольчуга бурая от грязи. Шлема нет. Он схватился за Ударада, словно тонущий за соломинку.

— Где остальные? — свирепо спросил Ударад. Понимал: нужно быть спокойнее. Но как, если там сейчас умирают люди графа?

Тот мог лишь открывать рот, беззвучно говоря и указывая в сторону леса. Отпихнув от себя неудачливого лазутчика, Ударад быстрыми шагами пересёк лагерь, кивнул своим людям, вскочил в седло и поскакал в указанную сторону. Не любил темноту. Никогда не знаешь, откуда может прилететь стрела, а в темноте она всегда летит в спину. Стиснув зубы, ударил коня по бокам и пустил его в галоп. Сначала почувствовал запах крови. Стиснув поводья, остановил коня. Его воины в этот момент его догнали. После услышали человеческие крики и непонятный вопль. Голос, что говорил, проклиная этот мир и проклиная Бога. Именно на этот звук Ударад направил своего коня.

Ступив на поляну, Ударад прокричал своим людям:

— Уничтожить всех! Не оставлять никого в живых!

Ударад медленно спешился, тихо ступая на влажную землю. Сапоги угодили в лужу. При такой тьме сложно было сказать: земля это или чья-то кровь. Позади заскрипели сёдла — его люди тоже замерли, глядя на это поле. Кто-то зажёг факел. Пространство вокруг осветилось слабым светом. Трупы лежали в беспорядке. Одни в кольчугах, другие в стёганых куртках, словно колосья после жатвы. Здесь кровь смешалась с землёй, и над ней поднимался пар. Среди всех этих тел Ударад увидел четверых. Это христиане — люди, набранные Ампелайо для этой вылазки. Он стал обходить поле боя, смотря на того, кто из всех остался жив. Оглядывая лицо воина, пытался вспомнить, кто он. Не сразу определил в нём человека, который вот недавно был готов подраться с Иско.

«Это он сделал? — промелькнуло в голове у Ударада. — Один? Бернат, вроде так его зовут».

Подходя к юноше, Ударад еле сдержался, чтобы не положить руку на эфес меча. Перед ним стоял то ли человек, то ли монстр из преисподней. Юнец стоял, опираясь на меч, перепачканный чужой и своей кровью. Разорванный рукав. Взгляд, ничего не выражавший. Улыбка на лице не сходила — очень уж был похож на демона, которыми пугают священники. Его плечи не дрогнули, когда конница окружила поляну. Ударад видел, как по клинку стекают остатки чьей-то жизни. Он не мог разглядеть лица, но чувствовал: тот смотрит на них. Оценивает. Решает, стоит ли поднимать меч снова.

Даровав одному сарацину жизнь, Бернат не был оценён по достоинству. Тот выхватил меч и высоко поднял его над головой, дабы лишить жизни своего благодетеля. Воин из отряда Ударада выхватил лук и пустил тому стрелу в сердце. Тогда-то воины очнулись и пустились добивать раненых.

— Ты везучий, — сказал Ударад, сплёвывая в сторону. — Или бешеный.

Бернат ничего не ответил. Молча прошёл возле него. Видя, как отряд расправляется с ранеными сарацинами, обернулся:

— Нас всех постигнет та же участь, — спокойно сказал. Слова, слетевшие с языка, отразили суть всего происходящего.

Произнося слова, которые звучали больше как пророчество, Бернат выглядел обычным человеком. Осанка прямая, дыхание ровное, будто не он положил отряд сарацин в одиночку. Но сделав шаг вперёд, Ударад почувствовал, как сердце забилось быстрее, на лбу появилась испарина. Это отточенные годами инстинкты кричали о приближении хищника.

«Да уж. Не стоит мне стоять между хищником и его добычей. Сейчас этот хищник сыт и доволен. Надолго ли? Не приходилось мне ещё встречать того, кто отбрасывает свою человечность, как змея старую кожу».

— Убрать трупы, — наконец сказал Ударад. — А его... оставьте. Пусть идёт.

Проводив взглядом уходящего, он обернулся на свой отряд. Видел, как те собирают трупы в кучу, другие копают яму. Решил к ним присоединиться, помочь. Понимал: даже если закопать трупы, волки всё равно их откопают. Решил это время провести здесь, потому что оно ему нужно. Хотелось всё обдумать, прежде чем предстать перед Беренгером с отчётом.

«Трупы, лежавшие на земле, недавно были живыми людьми. И они в темноте даже не сумели понять, кто же им противостоял. Человек, в чьей душе столько ненависти и злобы, может ли он быть в своём уме? Разве в его груди бьётся сердце? Он выжил из-за своего умения владеть мечом, что требует уважения. Вряд ли я сам сумел бы противостоять такому отряду», — стал размышлять про себя Ударад .

Вот только юнца он не собирался возводить на пьедестал. Его уважение ещё стоит заслужить. «Тот, кто скрывает своё истинное лицо, легко вонзит нож в спину». Только Ампелайо желал заполучить этого воина к себе в отряд, а вот Ударад предпочитал держаться от таких людей подальше. Не готов столкнуться со слепой преданностью.

«Бернат относится к тем людям, которые распоряжаются своей жизнью по своему усмотрению и, не задумываясь, отдадут всё, что у них есть — даже собственную жизнь. Они докажут: свою преданность, своё решение идти с вами до конца. После сложно будет подпустить к себе кого бы то ни было. Таковы эти люди» — анализуруя свой опыт Ударад сморщился будто проглотил кислую ягоду. Потому-то Ударад старался держаться подальше от новичка из-за своих убеждений. Убеждений, что воины будут грызть друг другу глотки, стоит только возникнуть выбору между смертью и свободой. А этот выберется из любой грызни.

Бернат

Перед глазами до сих пор разворачивалась битва с сарацинами. Бернат не понимал, почему замешкался. Ему хотелось верить даже в свою ярость. Он вернулся домой, потому что считал себя человеком, а тут... Словно никогда им и не был.

«Или мне этого хотелось?» — задал вопрос сам себе. Ответа не было, ведь вера в лучшее до сихпор горела в нём неугасимым пламенем.

С каждым шагом ноги переставали его слушаться. События сегодняшнего дня давили на тело и душу. Ноги заплетались от усталости, но через силу воли он переставлял их, ведь хотелось доложить командиру лично о своей ошибке и её последствиях. Даже если ярость Беренгера обрушится на его голову, он готов стерпеть это. Услышанное нужно доложить слово в слово. Опасные времена наступают для христиан этих земель, пока правит аль-Мансур, спокойной жизни не видать.

Перед глазами исчезла битва. Расступилась тьма, уступив место реальности. Где холодный ветер проникает под одежду. Жаль, Бернат, разгоряченный, не чувствовал прохлады. Зато, подняв голову, видел множество звёзд, взлетевших птиц, слышал шуршание травы, словно змея ползёт к себе в нору. Издалека доносились весёлые голоса изрядно уставших воинов.

— Опять жив. Вновь смерть не пришла ко мне, — прошептал Бернат, подходя к лагерю.

Проходя мимо самого отдалённого костра, который оставил на попечение Георгия, оглядевшись вокруг, не обнаружил старика и пошёл дальше. Только отшатнулся, когда чуть не наступил в само пламя. Покачав головой из-за своей оплошности, рассмеялся и двинулся дальше. Его смех разнёсся по лагерю. Самые храбрые воины повскакивали со своих мест. Это были самые первые воины, увидевшие грязного «мальчишку». Не стали доставать мечи. Бернат же просто не обратил на них внимания и на их отточенные жесты. Идя среди воинов, видел, как они отворачивались, а другие осенили себя крестным знамением. На такие суеверия лишь пожимал плечами. Перед глазами стояла палатка Беренгера, куда он держал путь. Мечтал как можно быстрее дойти до неё. Идя к своей цели, видел, как люди перед ним расступались, пропускали вестника смерти. Там, на поляне, не думал о своей роли или возвращении, хотелось выжить любой ценой. Выжить стало необходимостью, отбросить которую попросту не мог.

В палатке над картами склонился Беренгер. Бернат остановился перед самым входом, наблюдая сквозь щель за хмурым командиром, пытался понять, над чем тот так усердно думает. Увидев линию на карте, понял: «Он знал, что они там будут. Знал и всё равно отправил нас туда», — мысль, поселившаяся в голове, теперь не уходила оттуда. Отодвинув полог здоровой рукой, только сейчас обратил внимание, что меч так и не убрал обратно в ножны. Войдя в обитель скверных решений, вложил меч в ножны, поднял голову, дабы встретился взглядом с Беренгером. Видел, как командир замер, в глазах того читалось не облегчение, а осторожность. Будто понял: перед ним не просто воин, а оружие, которое может выскользнуть из рук, раня их. Не отводя взгляда, сделал глубокий вдох и заговорил:

— Пришел лично доложить о своей ошибке, — заявил Бернат, подойдя к Беренгеру.

— Бернат, вернулся живым, — подскочил к ним Георгий. — Мальчишка вернулся живым!

— О твоём заступничестве я знаю. — Беренгер посмотрел на старика: — Георгий, позови лекаря. А ты, — кивнул Бернату, — проходи и всё мне расскажи.

— Слишком печёшься обо мне старик. Небольшая царапина, — вымученно улыбнулся Бернат пытаясь показать Георгию свою благодарность за заботу.

— Понял вас. Позову лекаря.

Бернат проводил взглядом Георгия, который явно не хотел оставлять своего подопечного одного. Стоило одному покинуть, как в палатку вошел другой — Ударад, и мальчишка сразу перешел к делу. Говорил спокойно, детали не опускал, сейчас всё имеет значение. Пришлось сообщить о разговоре сарацин; только не понимал, почему Беренгер не задаёт вопросов касающийся о его знаниях языка. Прошлое, от которого хотелось скрыться непременно стало напоминать о себе. Стоило закончить рассказ и повернуться на вошедшего старика и лекаря, как увидел на скамейке сидящего Ампелайо.

— Им дорого обошлось их своеволие, — сухо заметил Бернат. — Моя же ошибка в том, что, заслушавшись разговора сарацин, я не отдал нужного приказа. А разговор оказался весьма занятным.

— Что ж, — произнёс Ампелайо. — Раз разговор тебя так увлёк, то поведай нам его.

— Ампелайо не забывайся. Он обо всём уже рассказал! Если ты пришёл позже, не значит, что тебе будут, повторят. Об этих сведениях лучше при посторонних не распространяться и тебе это известно не хуже меня, — осадил Беренгер Ампелайо, и, развернувшись, сказал лекарю. — Залечите рану нашему выжившему.

— Мне все же хочется услышать лично от него. Не задаю же я вопрос, откуда он знает маврский язык. Так что пусть ответит на вопрос!

— Значит, вы всё знаете и всё равно собираете армию? Нас всех ожидает там смерть, нам просто не выстоять против их армии.

Пока Бернат говорил, с него сняли кольчугу, рубаху, что была поверх и стали осматривать на наличие повреждений. Все молча, смотрели и ждали непонятно чего. Лекарь тряпкой обтирал тело, дабы увидеть кровоточащую рану. Пациент не показывал никаких эмоций. Георгий следил за ходом разговора, отчего становилось не по себе. Ампелайо не мог спустить такое поведение, потому продолжил допрос:

— О чём конкретно они говорили! — Ампелайо еле сдерживал свой гнев. — Отвечай несносный мальчишка!

— Глупо продолжать считать меня мальчишкой. — Бернат встал со скамьи, сделал шаг вперёд, но путь преградил лекарь, который держал в руке раскалённый каутер. — Да, могу говорить и изъясняться на их языке, чему только не научишься, дабы выжить. Раз вам так нужны слова, хорошо произнесу их. Аль-Мансур решил прогнать всех христиан с этой земли. Сейчас у него огромная армия, часть которой пройдёт по земле, другая же пройдет по морю. Кровь прольётся в ещё больших масштабах, нам не выстоять против армии которую он возглавит.

— Думаешь у них получиться нас уничтожить?

— Не думаю. Всегда найдутся те, кто восстанет против тирании захватчиков.

— Ты не чувствуешь боли? — спросил Георгий, наблюдая за прижиганием раны Берната и тот совсем не выдал хоть какой-нибудь эмоции.

— Жутко больно… главное терпимо — уже хорошо, — спокойно ответил юноша.

— Ты добыл сведения, которые уже известны нам. Теперь они также известны лекарю и Георгию. Надеюсь, я могу положиться на вас? — спросил Беренгер.

— Да. — В один голос ответили старик и лекарь.

— Мы покажем своим примером, что можно сражаться против целой армии — неожиданно сказал Ампелайо. — Нам нужно лишь укрепить дух в людях, которые уже отчаялись. Войдём в легенды, про нас будут рассказывать потомки. Разве не это наивысшая награда для воина?

— Глупо, — Бернат одним словом перечеркнул всю возвышенность речи Ампелайо.

— Вы можете идти, — выпроваживал столпившихся Беренгер.

Палатку покинули люди, которые уже не хотели оставаться с двумя командирами. Выходя из походного дома, Бернат решил задержаться, дабы подслушать дальнейший разговор. Лекарь же поклонившись пациенту, быстро стал удаляться в ночь. Георгий отошел чуть дальше, ему не хотелось подслушивать, потому что информации сегодня услышал куда больше, чем мог предполагать, когда увидев вернувшегося Берната.

— Ампелайо не следует тебе так себя вести с ним.

— Вряд ли ты понимаешь всю суть происходящего. Бернат сын Готфрида должен перейти под моё покровительство.

— Если думаешь, что он согласится, то ты глупец! — вмешался в разговор молчавший всё время Ударад.

— Мнение воина не спрашивали. Он слишком многое скрывает, да и ты стал его бояться. Зачем тогда оставлять его при себе?

— Он присоединился к нам добровольно! Сын покойного инфансона Готфрида заслуживает, чтобы с его мнением считались! — сказал Беренгер. — Пусть многое умеет. Может именно такие люди, нужны в наше время?

— После увиденного мною, он перестал быть мальчишкой, — стал говорить Ударад повышая голос. — Убийца и поэтому раз тебе так хочется заполучить такого воина, забирай. Приглядывай за ним, сейчас он не опасен, но мало ли что такому человеку взбредёт в голову. Следи за ним!

— Вы можете успокоиться? — устала проговорил Беренгер.

— Конечно, Ударад я прослежу. С тем отрядом быстро расправились. Не думал, что один человек способен уничтожить стольких.

— Нужно отдохнуть завтра мы прибудем в город. Поэтому дальше ведите беседы свои без меня, — сквозь зубы проговорил Ударад.

— Уходишь, значит, доклада об уничтожении отряда сарацин я не услышу.

— Довольствуйся тем, что мы всех уничтожили. — С этими словами Ударад вышел из палатки, ему не хотелось говорить о произошедшем.

Скрывшись в темноте Бернат дал пройти разгневанному Удараду возле себя. Георгий подошел к юноше, ему хотелось показать небольшую речушку, которая здесь протекала. Юноше нужно привести себя в человеческий вид.

«Совершил ошибку, за которую себя ненавижу. Они могли стать славными воинами, хотя лучше бы остались в своих домах! Мне следовало подать им знак. Не сделав это, не смог уберечь доверенных мне людей. Зато отплатил сарацинам сполна. Скольких сегодня убил? Сначала считал, после сбился со счета. Хороший ученик — он мог бы гордиться мной. Ярость вырвалась на свободу и проложила мне дорогу к жизни. Неужели из-за ненависти перестал чувствовать тяжесть меча? Ярость закрыла мне глаза. Убивал без пощады. До сих пор чувствую вкус крови. Похоже, годен лишь для убийства».

— Опять дорога, освещена Луной. Как же устал от всего, да и от жизни тоже.

— Ничего, сейчас искупаешься в реченьке, легче станет. А то воняешь помойной ямой.

— Ну ладно, это лучше, чем благоухать словно только, что распустившейся цветок, — засмеялся Бернат.

На душе у Берната стало намного лучше, за это был благодарен старику. Идя с ним к реке, стал замечать как у того расправляются плечи, лицо становиться более расслабленный, а походка более твёрдой. Сейчас ощущал себя мальчиком, который идёт с отцом купаться. Прошлое, которое старался прогнать, настигало с каждым днём всё ближе и ближе. Потому постарался сосредоточиться на происходящем и вспомнил, взгляд Георгия, когда тот подбежал к нему у палатки Беренгера. Было приятно видеть, что хоть кто-то беспокоиться о тебе.

Услышав спокойное журчание, впервые обрадовался за этот день. Сняв с себя всю одежду, Бернат стал потихоньку заходить в реку. Вода в реке была прохладной, отчего в голове стали появляться более светлые мысли, а после и вовсе всё исчезло. На душе стало спокойно, ночная темнота и правда дарила успокоение. Как оказалось на теле были незначительные царапины, которых он даже не заметил. Рана на руке ныла, зато боль возвращала в сознание. Выйдя на берег, взял чистую одежду протянутую ему Георгием. Не стал задавать вопросы, откуда у него она, просто принял её. Окружённый заботой этого милого старичка Бернат возвращался к жизни. Надев чистую одежду, они с ним пошли к кострам, где старик выкинул в огонь всю его старую одежду. Найдя подходящее местечко, а точнее придя туда откуда ушел, Бернат сел возле костра согреваясь.

«Отчего-то перед глазами стоит образ Амалии. Она первая кто не побоялся принять меня. Глупая преданность. Мы с ней похожи, оба потерялись в этой жизни. Сначала она обо мне заботилась, теперь Георгий. Странно это всё», — думал про себя Бернат.

— Тяжело видеть, к чему ты пришёл, сын мой, — тихо сказал Георгий. — Ведь человек сам определяет, по какому пути ему идти. В моментах, когда стоишь на перепутье, нужно суметь выбрать верную дорогу, а иначе всё будет повторяться снова и снова до тех пор, пока не изменишь либо себя, либо свою жизнь.

Бернат молчал. Какой путь правильный? Он видел убеждённость в глазах старика: тот считал, что Бернат идёт путём греха, от которого сам не раз страдал. Теперь на очередном повороте юноша выбрал новую дорогу — армию графа Борреля, можно подумать, будто идёт верной дорогой.

— Нужно ли меня направлять, чтобы вновь не сошел с верного пути? — вслух спросил Бернат, скорее самого себя, чем старика.

Георгий положил руку ему на плечо. Тяжёлая ладонь согрела сквозь ткань.

— Пока я буду рядом, буду помогать тебе, буду направлять тебя, коль позволишь, — сказал старик твёрдо. — Я не дам тебе потеряться.

— Спасибо тебе, старик, — мягко сказал Бернат, ложась на землю. Завернувшись в плащ, уснул.

Армия выдвинулась, когда солнце застыло над горизонтом. Слишком поздно, но столкновение с сарацинами ввело небольшие изменения. Люди шагали чуть бодрее, предвкушая более спокойную жизнь в стенах города. Жизнь продолжалась, как продолжалась и ходьба. Конечно, ведь лучше всего добраться до Барселоны к заходу солнца.

Город растелился перед армией.

«Странное у меня чувство, — думал Бернат. — Город, когда-то был центром торговли и великих умов. Теперь же он больше всего напоминает обвешанный монастырь. Дома строятся на старых, словно одно чудовище поглощает другое. Стены крепости почти развалились, людям просто негде будет укрыться. Ампелайо думает будто город выстоит, если это произойдет, буду считать, что сам Бог нам помогает и уверую в него. Нет, этот город будет точно уничтожен. Старый и дряхлый, а ведь и он знал величие. Если граф будет здесь, с ним ли будет она?».

Он всеми силами старался думать о городе, о людях, которые выходят поглазеть на армию лишь бы не вспоминать о мгновении изменившим жизнь.

— Нам здесь не выстоять, — заметил вслух Бернат.

— Всё впереди. Господь защитит свою паству, — заметил Георгий.

— Тебе лучше молиться усерднее. Молитва поможет не впасть в отчаяние.

Глава XII. Моё имя теперь Елена

Вечер. 19 мая 985 год

Часы ожидания Росанда проводила в тишине, она больше не хотела думать, не хотела разговаривать. Все свои силы отдала на ожидание окончания этого отрезка пути. Поверить, в то что всё же решилась на этот шаг просто не могла, ведь столько всего ей говорили про отступничество, про муки, что боялась. Но ребёнок словно развеял её страхи одним лишь зарождением в чреве. Тешила себя, ведь осталось сообщить две новости возлюбленному, и он больше не станет так себя вести с ней.

— Скоро ли мы прибудем в город? — спросила нетерпеливо она.

— Госпожа, сегодня мы лишь подойдём к городу, а войдём в него лишь завтра. Нам бы до темноты добраться до постоялого двора, где сможем провести ночь, а поутру снова в путь, — ответил Хуан сдержанно.

— А до него когда доедим?

Росанда не могла усидеть на месте, ей хотелось как можно скорее сообщить новость Теобальдо, но не при всех, а наедине. Для этого нужно чтобы их хотя бы разделяли стены от других. Хуан на её вопрос рассмеялся. Амалия цыкнула на него, ответила:

— Вам стоит набраться терпения. Темнота сгущается, значит скоро прибудем. Нечего веселить этого возничего.

«В последнее время между этими двумя нарастает напряжение, и я не хочу влезать в это. И всё же, если они оба перейдут дозволенную границу, мне придется вмешаться» — размышляла Росанда засыпая на коленях у Амалии.

Караван продолжал свой путь еще долгое время. Когда повозка остановилась женщина не могла раскрыть глаз, так сильно ей хотелось побыть в царстве морфея. Амалия растолкала свою госпожу и помогла ей спуститься с телеги. К ним подошел Теобальдо и увидев свою "жену" заспанной удивился:

— Значит пока я трясусь на спине лошади, она умудряется ехать с комфортом.

Ядовитая реплика никак не задела чувств Росанды. Сонно моргнув она посмотрела на своего возлюбленного, словно в первый раз. Перед ней стоял изможденный дорогой мужчина, в пыльной одежде, уставший и совершенно не обласканный. Его взгляд блуждал по ней, хищник смотрит на свою жертву. Морщины вокруг глаз и тени под глазами залегли очень прочно. Сейчас стоя перед ним осознала насколько он постарел, насколько ему не хватает женского тепла, она взяла его под руку и они молча прошли в дом.

Переступив порог. их накрыла волна запахов. Жареный лук и мясо, которое жарилось на вертеле бросалось в глаза, слишком давно не ели такую еду. Но чем дальше проходили, тем явственнее чувствовала она запах мужского пота, кислого пива, через пятно которого ей пришлось переступить. Они накрывали её, нападали и цеплялись за одежду. Еле сдерживала позывы своего желудка, вновь опрокинуться.

— В последнее время ты странно себя ведешь, — начал Теобальдо когда в порыве брезгливости дернулась от пробежавшего под ногами таракана.

Закончить ему не дали. Перед ними вырос невысокий крепкий мужчина и стал тараторить так, будто его рот не готов сдерживать слова рвущиеся наружу:

Господин Теобальдо, как же я рад вас видеть. Понимая, вы посылали нам весточку, только ожидали вас никак через два дня. Не думали, что путь от Барселоны сюда займёт у вас так мало времени. Неужели спешите скрыться от надвигающейся опасности? А рядом с вами прекрасная девушка. Жаль только, одета в эти тряпки. Вы можете распоряжаться вашими комнатами, если понадобятся более подходящие платья для вашей жены. Смело попросите у меня. Моя дочь располагает схожей фигурой.

Мужчина всё говорил и говорил, из-за чего Росанда перестала его слушать. Лишь мысленно зацепилась за платье.

«Этот город меня уже отвергает, что будет, когда мы зайдём за ворота? Нужно непременно воспользоваться его предложением. Ради ребёнка придётся потерпеть чужие вещи».

— Тоже рад тебя видеть, — заговорил Теобальдо, — только мы с дороги. Я целый день провел в седле и хочу немного отдохнуть.

— Понимаю, понимаю. Дорога может утомлять, даже если едешь с комфортом. Только сейчас о каком комфорте может идти речь, если приходится спать на земле. Когда-то давно я тоже путешествовал, хорошо, что решил осесть на одном месте. Мои старые кости подводят меня всё чаще. Хоть и крепок телом. Сейчас священники говорят о душе и её борьбе. Не знаю, какая борьба может идти в душе у простого человека?

Пока говорил хозяин, он проводил своих самых лучших посетителей в их комнату. Стоило только двери закрыться за ними, как Теобальдо подошел вплотную к Росанде и заглянув в глаза стал говорить, сначала тихо, но с каждой произнесенной буквой всё громче и громче:

— Что с тобой происходит? — закричал Теобальдо. — Почему не можешь вести, как полагается моей жене? Что сложного в том, чтобы указать место этому трактирщику? Где ты успела потерять свою гордость?

— Что такого ужасного я сделала, что ты решил повысить на меня голос? — Росанда не понимала взрыва гнева Теобальдо. Слова трактирщика считала лишь добрым намёком, ведь горожане могут отнестись к ней не как к госпоже, а как к одной из тех, кто их угнетает.

Мужчина ничего не ответил на её вопрос. Молча подошел к двери, открыв её, подозвал слугу. Росанда ничего не слышала из его приказаний. Ей хотелось снять свой наряд и опуститься в постель. С тех пор как она покинула дом, готова пренебречь своими правилами. Раньше она приняла бы ванну, нанесла на кожу масла и легла бы в постель. Лишившись всего, могла надеяться лишь на кровать более мягкую, чем земля. Когда мужчина вернулся в комнату, подошла к нему со спины и обняла его. Разорвав объятия, он отодвинул её от себя.

— Разве ты не видишь, что я зол? Моя мать всегда знает, когда ко мне следует подходить, а когда нет. Разве тебе так сложно это понять?

— Хочу напомнить тебе, что я была с тобой в разлуке слишком долго. Разве могу всё упомнить о тебе? Ведь даже ты помнишь меня прежнюю, но не знаешь нынешнюю.

Выпад попал прямо в цель. Теобальдо стоял пораженный словами женщины, которая сейчас показала ему свою натуру. Именно такой хотел видеть её, но она постоянно ведет себя как побитая жена.

— Где ходит твоя служанка? — решил сменить тему Теобальдо и заговорил о первом, что пришло в голову.

Дверь отворилась, и вошла Амалия, неся с собой таз и ведро с водой, от которой поднимался пар. За спиной у неё был узелок. Росанда не понимала, почему вызвали Амалию, а не трактирного мальчишку. Девушка поставила тазик, вылила в него воду. Сняв узелок со спины, положила его на кровать. Поклонившись господам, удалилась, не сказав и пары слов.

— Отпустила служанку, решила мне прислуживать, как верная жена? — ехидно спросил Теобальдо.

— Иногда нужно привыкать к своим обязанностям жены. Прибыв в Марсель, я должна буду стать для тебя опорой. Не хочу тебя разочаровать.

— Правильно, так и должны поступать жены. Но так ты будешь другой, не той, какой я тебя знал много лет назад.

Теобальдо

Смотреть сейчас на Росанду было очень весело. Видеть, как меняется её выражение лица, видеть, как до неё доходит смысл сказанных им слов. Запомнить именно такую женщину, а не ту, какой стала во время путешествия. Хотелось посмотреть, как бы она отреагировала на правду, которую хотелось сказать. Только решил промолчать, ведь так нарушит идиллию, сложившуюся между ними.

Сняв свои вещи, скинул их в одну кучу у ног. Переступив её, обернулся. К тазу с водой поставлен стул, и она смиренно ждала. Сев на него, не мог поверить, что такая своенравная женщина будет прислуживать ему, как какая-то служанка. Такой чести не был удостоен прежней женой, а она была куда менее спокойной, чем Росанда. Когда она опустилась перед ним на колени, весь мир сузился до их двоих. Время стало тягучим и плавным. Комната превратилась в огромную пещеру, где были только они на всём свете. Аль-Мансур со своей угрозой королевству может подождать. Как же хотелось насладиться её телом, только усталость давала о себе знать.

Наблюдал за ней. Как взяла губку из грубой шерсти, как окунула её в таз и стала омывать сначала тело, потом ноги. Понимал стремление женщины угодить, даже был в обиде на прошлого мужа Росанды. Тот приложил много сил, дабы она стала послушной и кроткой овечкой. Даже был благодарен ему, но всё равно скучал по страсти, которая была у них в прошлом. Была когда он жил в том полуразрушенном доме среди всего того, что было ей знакомо.

«Эта женщина одним своим взглядом, своим появлением может свести мужчину с ума. Нужно будет этим пользоваться потом, раз возьму её в жены. Видел, как на неё смотрят другие, как завидуют мне видя её выходящей из моей палатки. А сейчас самая прекрасная женщина моет мне ноги. Уважение на первом месте, только покорность, идущая вместе с этим, раздражает меня.

Видел платье, принесённое служанкой. Неужели надеется сойти за свою в этом городе? Жирона кишит беженцами, если увидят в ней мавританку, то могут и напасть, ведь её сородичи убивают их жён, сестёр, мужей, захватывают и отнимают землю. Может, потому такая странная сегодня? Но наряд мне её нравится, моя мать одобрила бы такой шаг. А значит, и мне следует поступить так же.

Поднялся, показывая своим видом, что больше не намерен сидеть. Росанда вытерла его полотенцем и помогла надеть чистую сорочку. Слуга постучал в дверь. Росанда, отряхнув колени, открыла ему дверь. Он принёс поднос с едой. Выставив на стол все принесённые блюда, она величественным жестом заставила слугу за дверь.

— Твоё поведения меня озадачивает, — протянул Теобальдо усаживаясь за стол.

— Разве не этого ты от меня ждал? — ответила Росанда, садясь напротив него за стол.

Смотрел на неё, удивлялся. Подтянув к себе тарелку с чесночной похлёбкой стала жадно проглатывать. Он же принялся за мясо, но не доев и половины протянул тарелку к ней.

— Хочешь сойти за христианку тебе стоит есть их еду. Ешь, свинина удалась на славу.

Видел её колебания, видел сомнения в испуганных глазах. Трясущимися руками она пододвинула к себе тарелку, отщипнув небольшой кусочек мяса, положила его в рот и тут же проглотила. Теобальдо рассмеялся. Громкий смех помогал прийти в себя после долгой дороги. Принялся за похлёбку, не смотря, как бывшая мусульманка поедает свинину.

«Не понимаю, что с ней такое. Ест свинину, хотя её вера этого запрещает. Теперь больше всего похожа на христианку, на добрую христианку. Я повлиял на неё сильнее, чем её прошлый муж, это уже не первая моя победа. Могу собой гордиться. Только если припомнить, то в дороге ей стало плохо, почему? Такой хрупкой женщине, как её, не следует пускаться в путешествия на столь дальние расстояния».

— Моя матушка всегда говорит, что если женщина поменяла своё поведение, то она либо решила провести черту, либо приняла решение. Только это всегда до добра не доводит. Женщине не пристало мыслить, это удел мужчин.

— Но если женщина перестанет мыслить, то её дом разрушится. Слуги отобьются от рук, а муж станет транжирить свои же богатства. Впервые я согласна с твоей матерью и не согласна с тобой.

Поднявшись со стола, он вытер руки об тряпку и, сев на кровать, посмотрел на неё. Глаза её смотрели с вызовом, тело было напряженным. Опустился на мягкую перину, как давно мечтал о таком ночлеге. Почувствовал прохладу и свежесть ночного воздуха, только вместе с ним проникал запах свежего навоза, гарь с кухни и запах мочи.

— Закрой окно, так воняет. Отвык от прелестей города. Раз моя мать права, то сейчас меня ожидает признание. Надеюсь, оно не запоздало?

— Нет, — тихо ответила Росанда.

Молчание затягивалось. Усталость наваливалась всё сильнее. Укрывшись одеялом, отвернулся от неё и уже почти заснул.

Росанда

Не могла смотреть, как он спокойно ложится в кровать, не могла поверить, что после всего, что ей пришлось сегодня пережить, она может просто позволить ему уснуть. Подойдя к постели, где он ворочался, дабы найти более удобную позу, стала говорить:

— Понимаю, для тебя поездка — это лишь возвращение домой, но не для меня. Прости, конечно, но я должна тебе кое-что сказать.

Теобальдо приподнялся на локтях и устало взглянул на неё. Набрав побольше воздуха, ссутулилась, плечи опустились словно под тяжестью вины. Мужчина сел на кровати. Росанда подняла на него взгляд своих карих глаз и, смотря куда-то в сторону, продолжила:

— Мне необходимо принять твою веру. Ведь так будет лучше для меня, разве нет?

Невинный вопрос застыл между ними. Теобальдо подскочил на ноги. Со своего роста он смотрел ей прямо в глаза сверху вниз, как бы пристыжая её. Росанда сделала шаг назад. Сжатые кулаки говорили о её борьбе.

— Именно ночью на тебя снизошло озарение? — закричал Теобальдо.

— Думаю, в городе нашёлся бы священник, который бы принял меня в свою паству, разве не так говорят у вас? — спросила Росанда, опуская пристыженно глаза, ей хотелось спрятать настоящие чувства.

— Твоё решение слишком импульсивное. Я не готов разбрасываться золотом ради твоей прихоти сегодня, ты об этом думаешь, а завтра ты передумаешь? Ни разу не видел, чтобы мусульманин становился христианином. Тут дело явно в другом.

— Ради будущего и принятия можно пойти и не на это! — повысила голос Росанда.

— По-твоему, я глупец, думаешь, я не понимаю, что ты хочешь? Будущее, да ты всё делаешь ради женитьбы. Тебе не хочется просто со мной жить. За тебя никто не вступится, помни об этом. Или ты больна, потому что тебе было плохо утром?

— Прими моё решение. Неужели я о многом прошу? Я знаю, на что иду и на что я даю своё согласие.

Мужчина подошёл к ней, схватил за плечи и начал трясти.

— Говори. Это твоя служанка тебе наплела?

— Отпусти меня, мне больно. Амалия здесь ни при чем. Я хочу, чтобы мой ребёнок был близок к тебе. Чтобы его приняло твоё общество.

— Ребёнок? — словно эхо вторил Теобальдо слова Росанды.

Опустил женщину и сел обратно на кровать. Она же осталась неподвижной и гордой, как и всегда. Смотря на него сверху вниз, не понимала, почему он превратился в такого труса. Ведь помнила его совершенно не таким, или то был совершенно другой человек? Готфрид как раз был храбрецом, даже её сын был таким.

Обернулась назад, увидела открытое окно. Подошла к нему, закрыла ставни, заглянула за дверь, чтобы там никого не оказалось, закрылась на засов. Села поближе к Теобальдо, ей хотелось обнять его, только понимала, что это действие разозлит мужчину. Всё усложнялось с каждым вдохом и выдохом. Молчание затягивалось. Раскрыв одеяло, лёг обратно в постель.

— Ложись в постель, — сказал он смотря на потолок.

Поднявшись на ноги, она наступила на какого-то жука, не придавая этому значения, обошла кровать и легла рядом с мужем. Опять молчание. Под окном залаяла собака. В коридоре кто-то прошелся в соседнюю комнату. Ночные звуки наполняли пространство вокруг.

— Раз таково твоё желание, это будет последнее, что я исполню. Больше у меня ты ничего не попросишь, а если ребёнок родится здоровым и доживёт до возраста, я приму его как собственного сына. Поняла?

— Поняла, — покорно приняла условие Росанда.

— Главное, чтобы это был сын. Дочь я могу не принять, слишком обременительно.

Отвернувшись от неё, заснул. Так легко, непринуждённо сон пришёл к нему. Она же не могла поверить в услышанное, даже зная, от кого понесла, он не примет дочь. Тогда стала молиться богу о даровании её здорового сына для своего будущего и будущего нерождённого дитя. Перевернувшись на спину, почувствовала укусы клопов, такая боль приносила облегчение. Из-за неё не чувствовала себя разбитой, униженной. Боль помогала продолжать надеяться на завтрашний день, ведь ей хотелось тихо расплакаться, дабы слёзы смыли кровь с разбитого сердца.

20 мая 985 год. Жирона

Утром, одевшись в простое серое платье, какое носят христианские женщины, надев на голову покрывало, вышла во двор. Теперь в такой одежде внимание к её персоне уменьшилось вдвое. Возничий помог подняться и сесть в телегу. Ненавистное сооружение, придуманное для перевозки, не подходило для беременной женщины. Сесть на мула не позволяло расстояние до города. Сам же Теобальдо еще перед выходом велел сидеть тихо, даже Амалии передал указания. Росанда не знала какие, верила, что они не относятся к ней.

Караван приблизился к воротам и встал в очередь. Людей, стремившихся попасть в город, было очень много. Всех осматривали стражники, которые заглядывали в телеги, запускали руки в корзины. Росанда не понимала такой бдительности, решила затаиться и невольно прижалась к Амалии. Девушка поправила на своей госпоже покрывало и приобняла рукой, страх чувствовался даже от неё.

Повозка медленно приближалась к воротам города. Росанда сидела тихо возле Амалии. Встав в вереницу людей, они стали ждать своей очереди. Стражники проверяли любого, кто входил, оттого желающих попасть в город очень много. Многие шептались, и она ясно слышала, как люди произносили лишь одно имя — аль-Мансур. Чем больше люди шептались, тем больше женщина понимала, что из Кордова вновь исходит угроза, а она бежит вместе с любовником от неё.

Больше не в силах выносить мучительного ожидания, Росанда выглянула за полог. На стене стояли лучники, одетые в полные доспехи, от которых отталкивались и ослепляли людей внизу. Сумела разглядеть оружие, готовое обрушиться на просящих укрытия, если они не будут соблюдать правила. Солнце поднималось всё выше. Земля под ногами начала гореть, потому мулы переваливались с одного бока на другой, подгибая ноги. Даже они не могли стоять на такой жаре.

Медленно их караван достиг своей очереди.

— Наш господин показывает им грамоту, — восторженно заговорил Хуан.

Напряжение немного спало, но Росанда по-прежнему оставалась напряжённой. «Как-то медленно он проверяет документы», — пронеслось в голове женщины.

— Госпожа, прикройте своё лицо, стражники идут сюда проверять, — чуть ли не крича сказал Хуан, и на его лице отобразился такой ужас, что сама Росанда поддалась ему.

— Закрой нас своим сиянием, о лучезарный, — тихо молилась Амалия.

«Конечно, они же всё проверяют. Почему мы должны были избежать этой участи?».

— А здесь что везешь? — спросил стражник, потому что по телеге стали стучать.

— Здесь, — замялся Теобальдо, — здесь едет моя жена и её служанка.

— Как-то неуверенно ты об этом говоришь торговец. Нужно проверить твою жену и служанку.

За пологом воцарился хаос. Амалия стала распускать свою косу и лохматить волосы. Росанда же лучше стала закутываться в покрывало, поджимать ноги, дабы не видели, какая на ней обувь. Шаги приближались. Солнце закрыло фигуру мужчины.

— Эй, ты, — обратился стражник к Хуану, – сними полог или пусть женщины выходят.

Росанда замерла, Амалия прижалась к своей госпоже. Сердце забилось так сильно, что заболела грудь. Стоит только Росанде показать лицо, мужчина увидит: она не франкская женщина. У неё арабские черты, тёмная кожа. В городе, где боятся мавров, это опасно.

"Почему я не осталась в доме вместе с моей Эулалией", — пронеслась галопом испуганная мысль.

Поднялся ветер, полог телеги зашумел, так будто волны набегали на берег. Туча закрыла солнце, мир погрузился ненадолго во мрак.

— Что сегодня с погодой? — начал своё возмущение стражник, к нему подошел Теобальдо.

— Господин стражник, — Теобальдо коснулся локтя воина. В его голосе зазвенело золото. — Мы торопимся. Епископ ждёт нас. Вот, возьми, за труды.

Теобальдо вложил в руку стражника монету. Не серебряный динарий, а золотой манкус — огромная сумма для простого проверяющего. Он сжал монету и посмотрел сначала на мужчину, который так любезно одарил его, на лица перепуганных женщин, скрытых полумраком телеги. Росанда застыла на месте, наблюдая за стражником. В его жесте было всё: страх, искушение и принятие. Моргнув, услышала заветное:

— Проезжайте, — наконец сказал стражник, отступая. — Но помните: ночью ворота закрываются. Кто не успеет — останется снаружи. А снаружи теперь небезопасно.

— Спасибо, что предупредили, — ответил Теобальдо и чуть подождав пошел к своему коню. Он обернулся чтобы посмотреть на свою возлюбленную и не увидел её.

Караван тронулся. Росанда выдохнула, только когда арка ворот осталась позади. Амалия стала шептать благодарности своим богам, Хуан тоже расслабился. Теперь вся его фигура говорила о пережитом ужасе.

«Почему я вспомнила своего первого мужа? Пока он не стал таять, его все уважали. Одно его появление делало ситуацию напряжённой. Он был вспыльчивым, но никогда не брал взяток, наоборот, это ему платили за защиту. Он никогда не был трусом», — подумала Росанда, гневно всматриваясь в людей, шедших возле повозки.

Повозка вновь поползла вперёд, потеряв всякий интерес к окружающему миру, она отползла в дальний уголок и уже оттуда смотрела на мир.

Миновав арку, они оказались внутри, где город вырос прямо перед ними. Узкие улочки, где могла проехать лишь одна телега, прижимались к домам. Люди ходили, отступали, прижимались к домам, дабы пропустить караван. Росанда видела, как многие останавливались и с любопытством рассматривали их. Дома расположены близко друг к другу, почти касались крышами. Они, как дороги, узкие и высокие. Заметила одну деталь. Крыши домов были крыты соломой — верный знак, что город не так процветает, как хотелось бы. Солнце хоть и пробиралось сквозь крыши, часть своего света теряла. Петляя, караван пробирался к месту своей стоянки, чем дольше шли, тем больше чувствовала тошнотворный запах улицы. Воздух отравляли запахи мяса, людских выделений, нечистоты. Прямо перед ними с верхнего этажа дома вылили содержимое своего ночного горшка.

— И они ещё нас презирают, в наших городах такого нет. И так везде поступают? — спросила с отвращением Росанда.

— В городах чаще всего, госпожа. В Марселе делают так же, вы привыкните, — ответил Хуан, вытирая с лица брызги грязи.

— Мерзко, — тихо проговорила, Росанда скривив лицо.

Продолжительное время караван петлял по улицам. Время стало протяжным, словно патока. Женщина посмотрела на свою служанку, в этот же момент телега остановилась. Перед ними появился Теобальдо.

— Выходи. Уже приехали, чего расселись, выходим, — приказывал Теобальдо.

Росанда вышла из повозки, земля под ногами стала жидкой. После недельной тряски на не очень хорошей дороге её ноги не хотели слушаться. Вчерашняя ночь без сна и без отдыха тоже сказывалась на ней. Опершись на руку возлюбленного, подняла голову, перед ней словно в поклоне стояло здание местного фудикума. На вывеске красовался рог, наполненный цветами.

— Лучший постоялый двор для купцов, — восторженно заявил Теобальдо. — Идём внутрь, тебе нужно отдохнуть, смыть грязь и пойти к священнику. Чем быстрее расправимся с твоей просьбой, тем быстрее сможем пополнить запасы и двинуться в путь.

— Я думала, мы задержимся здесь на день.

— Надеюсь на это и я.

Открыв дверь, Теобальдо шагнул внутрь, за ним последовала Росанда. Она не могла поверить, что в таком заведении может быть чисто. Не будет пахнуть едой, а лишь свежестью. За стойкой стояла ухоженная женщина. Её платье было чистым, аккуратная причёска, она смотрела на гостей и улыбалась. Сзади неё чуть правее располагалась огромная дверь, ведущая в соседний зал. Откуда доносились голоса других постояльцев. Сделав еще один шаг, женщина заговорила с ними первая:

— Чем могу вам помочь? – спросила она, голос звучал бодро, хоть в нём слышались нотки усталости.

— Нам нужны комнаты, — деловито начал Теобальдо. — Одну для меня и моей жены, вторую, желательно как можно ближе к нашей, для прислуги.

— Да, у нас есть такие комнаты. А остальных ваших спутников где разместить? — спросила женщина, намекая на других участников каравана, которые ещё не зашли внутрь.

— Они способны за себя заплатить сами.

— Следуйте за мной, я сопровожу вас в ваши комнаты, — сказав это, она вышла из-за стойки и направилась к входной двери, но там стала подниматься на второй этаж. — Как понимаю, вам нужно смыть с себя дорожную грязь. Распоряжусь, чтобы нагрели воды.

— С вашей стороны очень вежливо напомнить нам как мы выглядим.

На колкое выражение Теобальдо женщина никак не отреагировала. Лишь кивнула и продолжила вести их уже по коридору.

— Моя жена останется здесь, проследите, чтобы во время моего отсутствия она привела себя в порядок, — стал говорить Теобальдо, показывая своё превосходство над женой. — Также прошу вас проследить за её служанкой.

— Неужели служанка госпожи воровка? — удивлённо спросила женщина обернувшись на Теобальдо.

— Хвала господу нет. Просто, молодая девушка совершенно отбилась от рук за время нашего путешествия.

— Понимаю вас. Порой если не пороть их, они начинают мнить себя свободными людьми. Вот ваши комнаты, как вода будет готова я позову госпожу.

Женщина поклонилась гостям и удалилась. Возлюбленные прошли в небольшую комнату, похожую на предыдущую, только с тем учётом, что здесь было более светлее из-за окон. Наполнив легкие воздухом, Росанда уловила нотки розы и мыла. Присев на большую кровать у стены, со стоном вытянула ноги. Теобальдо же оглядел помещение, посмотрел сурово на женщину перед собой.

— Веди себя прилично, — стал наставлять он её. — Пусть твоя служанка постоянно находилась подле тебя. Это большой город, и в нём есть свои законы, здесь знатные дамы не гуляют в полном одиночестве. Здесь не так, как ты привыкла. Деревней здесь не пахнет. Город почти такой же, как Марсель, потому приглядывайся и смотри, как ведут себя люди. Я же пойду к священнику, договорюсь о скором твоём крещении. Будь готова к моему приходу.

Ничего не успев ответить, Росанда решила насладиться тишиной. Как за дверью услышала: «Решила креститься в такое время. Что за женщина?» — вопрос, оставшийся без ответа. Удаляющиеся шаги за дверью и внезапное одиночество. Сменившийся небывалым спокойствием. Инцидент перед воротами заставил сильно понервничать, только видя, как Теобальдо платит деньги за молчание, не поняла этого. В дверь тихо постучали. Открыв её, она увидела ту же самую женщину, которая пришла предупредить о готовности ванны и что Амалия уже ожидает в комнате.

Спустившись в комнату, увидела огромную кадку, наполненную водой, от которой шёл пар. Амалия помогла снять платье. И тогда обнажённая Росанда зашла в воду, кожа мгновенно покрылась мурашками. Служанка стала натирать кожу госпожи губкой из жесткой ткани. Молчание давило на женщину, ей не хотелось слышать свои мысли. Посмотрев на Амалию, увидела, как та сильно хмурится.

— Что случилось?

— Хуан будет спать со мной в одной комнате. Так распорядился господин. Я не опасаюсь за действия Хуана, ведь понимаю, что такое будет не всегда. Но, госпожа, вы уверены в своём решении выйти за этого человека?

Неожидав такого вопроса, она застыла. Чуть отодвинувшись насколько это позволяла кадка, взглянула в глаза своей служанки.

— Неуместные вопросы задаёшь! Прошу помнить какие милости я тебе оказываю. Ещё начали убеждать меня будто моё решение перейти под знамя Христово тоже плохой поступок. Может твои боги меня покарают?

— Не говорите так. Я помню вашу доброту, простите. Мне не следовало так говорить.

— Впредь думай прежде чем говорить.

Повернувшись опять спиной, Росанда погрузилась в свои мысли. Они темнели, как вода, смывающая с неё грязь. Погрузилась в воду и вынырнула из неё. Женщина поняла: грех падения совершила очень давно. Смена веры не сравнится с этим. Потому, отмахнувшись от дальнейших процедур, вылезла из кадки. Стоя посередине комнаты совершенно нагой, ощущала себя обновлённой, нечистой и не грязной, просто обновлённой. Она по-прежнему Хадиджа. По-прежнему женщина, и это ничего не изменит. Ни религия, ни дом, ни место, в котором она живёт. Лучше смириться с этим и понять, как жить дальше, даже если будет подчиняться Теобальдо — это её выбор, это её жизнь. Главное — выжить в ней, родить ребёнка и продолжить жить простой, обычной жизнью.

Когда вернулся Теобальдо, Росанда ждала его с вином и едой. Приняв от неё бокал, он осушил содержимое. Поставив пустой на стол, он посмотрел на свою возлюбленную. Росанда улыбнулась ему, и вместе они покинули комнату. Дорога вела их через дома, площадь, небольшой рынок и наконец привела к храму.

«Чего я боялась? Одевшись, как они, перестала выделяться. Никто больше на меня не смотрит, не указывает пальцем. Проходя мимо, порой даже не оглядываются, не поворачивают головы. Может, он прав, здесь совершенно всё по-другому?» — подумала Росанда, идя следом за мужчиной, сжимая в руках белую сорочку.

— В церкви святой Марии проведут крещение. Твои выходки обходятся слишком дорого. Сначала стражник. Теперь священник. И молчи. Главное, не говори ничего о ребёнке и о том, что мы ещё не заключили союз.

— Сделаю всё, как ты велишь, — покорно произнесла Росанда из-за чего Теобальдо фыркнул, отворачиваясь от неё.

Придя на место, она остановилась в нерешительности. Собор святой Марии выглядел совершенно не так, как описывал его Теобальдо, в её представлении он был другим. Более величественным, более прекрасным. На деле же разрушенное здание, от которого остались одни лишь ворота. Они, словно раскрытая пасть, проглатывали посетителей одного за другим. Застыв в нерешительности, не могла переступить. Вступить на его территорию означало осквернить святую землю. Мужчина взял её за руку, и они перешагнули порог. Ворота их проглотили.

Обходя разрушенное здание, они дошли до часовни, где толпилось множество людей. В глазах рассады стало темнеть, сердце бешено застучало в груди, ладошки вспотели. В висках стучала кровь. Теобальдо вновь потянул её за руку, и ей пришлось сделать нерешительные шаги вслед за ним. Тяжело дыша, ступала по раскалённой земле, стараясь не упасть в обморок. Дойдя до часовни и свернув за угол, наконец-то смогла взять себя в руки и успокоиться.

Чувствовала себя неловко, пробираясь сквозь толпу людей, которые стояли или молились, а некоторые и вовсе протягивали руки ради подаяния. На неё никто не смотрел, она никому была не интересна. Каждый, кто сюда пришёл, имел за своей спиной свои беды и страдания. Нечаянно толкнув женщину, Росанда увидела, что у той изуродовано лицо. Незнакомка опустила голову и удалилась в противоположном направлении от них.

«Ни одна болезнь не смотрит на статус. В смерти неважно, кого забрать, а кого изуродовать? Простому человеку остаётся молиться, чтобы беды обошли его стороной, обошли и близких», — думала Росанда.

— Ты что удумала заразиться? — гневно закричал на неё Теобальдо, стоило им достигнуть место назначения.

Промолчала. Понимала, стоит ей начать говорить как непременно поругаются с ним. Опустила голову.

К ним навстречу вышел невысокий круглый человек. Волос на голове священника не было, зато тонкая седая борода украшала его подбородок. Руки прятал в рукавах. На груди висел деревянный крест. Он поприветствовал вошедших кивком головы.

— Ты привёл к нам паршивую овцу, — начал священник. — Как праведный пастух я приму её с любовью, которую ОН завещал нам.

— Благодарю вас отец, — склонив голову проговорил Теобальдо как-то сразу сделавшись чуть меньше себя самого.

Росанда стояла у входа в собор, сжимая в руках белую льняную рубаху. Каменные ступени были холодными даже сквозь сандалии. Теобальдо стоял рядом, но не смотрел на неё — он говорил со священником.

— Она готова? — спросил священник по-латыни.

— Да, отец. Она отреклась от старой веры. Готова принять крещение.

Росанда не всё понимала, но слово «крещение» узнала. Сердце забилось чаще.

Священник повернулся к ней. Его глаза были строгими, но не злыми.

— Filia, parasne baptismum accipere? (Дочь моя, готова ли ты принять крещение?)

— Да, — тихо сказала Росанда.

Теобальдо перевёл:

— Он спрашивает, отрекаешься ли ты от дьявола и всех дел его. От старой веры.

Росанда кивнула.

— Отрекаюсь.

Они вошли внутрь. Собор встретил их полумраком и запахом ладана. Масляные лампады горели у алтаря, отбрасывая дрожащие тени на каменные стены. Росанда никогда не была в христианской церкви. В Кордове были мечети — просторные, светлые, с коврами. Здесь же было тесно, холодно, и камень давил со всех сторон. И всё же она осмелилась оглядеться вокруг. Подняв голову, увидела нарисованную женщину с младенцем на руках, смотрящую прямо в её глаза. Тогда мрак больше не пугал, он завораживал и охлаждал. Тишина, царившая здесь, не давила на неё. Наоборот, успокаивала.

«Неужели всё из-за неё?» — промелькнуло в голове женщины.

Священник подвёл её к купели — каменной чаше у входа, наполненной водой. Вода была холодной и прозрачной.

— Exi ab ea, spiritus immunde... — начал священник, дунув Росанде в лицо.

Она вздрогнула. Теобальдо положил ей руку на плечо — тяжёлую, успокаивающую.

— Отрекаешься ли ты от сатаны? — спросил священник через Теобальдо.

— Отрекаюсь, — повторила Росанда.

— И от всех дел его?

— От всех.

— И от всей гордыни его?

— От всей.

Священник взял сосуд с маслом и помазал ей грудь и спину. Масло было тёплым и пахло травами.

— Теперь символ веры. Повторяй за мной.

Росанда слушала, повторяя слова, которые не до конца понимала. «Верую во единого Бога Отца...»

Потом священник взял ковш с водой.

— Rosanda, visne baptizari? (Росанда, хочешь ли ты креститься?)

— Хочу.

— Quod nomen vis habere? (Какое имя хочешь иметь?)

Росанда замерла. Имя… Она никогда не думала, что придётся выбирать его заново. Однажды сменила имя ради своего первого мужа. Теперь же меняет для бога. В голове всплыла история Амалии о девушке, ставшей причиной войны. В этом имени была сила и красота. — Helena.

— Helena, — тихо сказала она. — Хочу быть Еленой.

Священник кивнул, словно одобряя выбор.

— Helena. Светлая. Подходящее имя для новообращённой.

Он поднял ковш.

— Baptizo te in nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti.

Вода полилась на голову Росанды. Холодная, ледяная. Она зажмурилась. Вода текла по лицу, по шее, намочила одежду.

Первое погружение.

— In nomine Patris...

Второе.

— Et Filii...

Третье.

— Et Spiritus Sancti. Amen.

Росанда открыла глаза. Вода капала с волос на каменный пол. Она дрожала от холода, но внутри было тепло. Странное, тихое тепло.

Священник вытер ей лицо белой тканью.

— Accipe vestem candidam. (Прими одежду белую.)

Он надел на неё белую рубаху поверх мокрой одежды. Ткань была грубой, но чистой.

— Accipe lumen. (Прими свет.)

Теобальдо подал зажжённую свечу. Росанда взяла её дрожащими руками. Пламя было маленьким, но ярким в полумраке собора.

— Теперь ты христианка, Елена, — сказал священник по-латыни, но Росанда поняла.

Она обернулась к Теобальдо. Он смотрел на неё странно — не как на жену, не как на товар. С уважением?

— Всё кончено? — спросила она.

— Только начало, — ответил он тихо.

Росанда посмотрела на свечу в своих руках. Пламя дрогнуло, но не погасло.

Елена. Светлая. Новая.

Росанда сделала шаг вперёд, к алтарю. Каменный пол был холодным, но она не чувствовала этого. Впервые за долгие месяцы она чувствовала... надежду. Перед ликом святой перекрестилась и поклонилась (так делала женщина перед церковью, именно её манеры сейчас повторила), почувствовала облегчение. Вдохнув полной грудью, молча удалилась из часовни. Вслед за ней шел Теобальдо.

«Теперь всё будет по-другому. Я с новым именем не повторю ошибок своей свояченицы. Отныне я буду действовать, опираясь на любовь и заветы господни».