Слеза морнойды

Глава 1. Сны без надежды

Первым, что Онга почувствовала, ещё не открыв глаза, были запахи дома. Спальня напиталась хвойным духом, втекающим в распахнутые окна. С чердака тонко пахло спелыми плодами явлона, уложенными на хранение в деревянные ящики, где они и дозревали, набирая медовую сладость. С кухни плыл густой аромат свежеиспечённого хлеба; горьковато-пряно пахло от кожаной куртки Вукола, которую он вечно бросал на лавку, и Онга потом ворчала, убирая её на вешалку. На самом деле она очень любила взять его одежду, на секунду уткнуться лицом в изнанку и вдохнуть этот сложный запах, составляющий его суть: дым походных костров, застарелый пот, железо, терпкие лесные травы и то его, Вуколово, что не поддавалось описанию. А ворчала она чисто для порядка, хозяйке дома и матери двоих сыновей положено проявлять строгость.

Дети пахли по-разному: старший — Лесом и дорожной пылью, он уже целыми днями гонял на воле, к вечеру принося на одежде запахи прелой листвы, нагретой солнцем хвои, звериных троп и мальчишеских приключений; младший — молоком, топлёным маслом, безмятежными снами — словом, всем тем неуловимым, младенческим, что так быстро уходит, едва ребёнок вервов начинает бегать. Этот запах таял с каждым днём, и Онга ловила его с жадностью, чуть ли не носом водя по мягким волосикам на затылке, когда брала сына на руки.

Запахи своих детей она носила в себе все эти годы: сквозь чужие миры и бесконечные дороги, сквозь холодные беспросветные ночи в сырых гостиницах, где смердело дешёвым табаком и кислым пивом. Она вспоминала их, когда засыпала и когда просыпалась среди ночи от собственного крика, когда шла по очередной пыльной дороге, не зная, где окажется к вечеру. Они до сих пор жили в ней, эти два света, два тепла.

А сейчас все запахи были на своих местах, и она — на месте. Дома. Онга счастливо улыбнулась. Она лежала на собственной кровати: широкой, с горой подушек, которые Вукол в свои нечастые ночёвки дома грозился выкинуть в окно («воину нужно жёсткое ложе, а не курятник!»), но так ни разу и не тронул. Сквозь раскрытые окна в спальню вливалось золотистое тёплое солнце родного мира. Лучи падали на пол яркими полосами, и в каждом из них плясали золотистые пылинки. Где-то за стеной негромко, по-хозяйски, гудела печь. Онга мгновенно узнала этот звук: так гудела только их печь, сложенная ещё при деде Вукола, старая и капризная, но верная, как пёс.

За окном на разные голоса шептался с ветром Лес: живой, полный утренней неги, лениво потягивающийся после сна. Где-то высоко, в густой кроне, самозабвенно заливалась птаха, на соседней ветке другая отвечала ей звонкими переливами.

Онга всё ещё лежала с закрытыми глазами. Боялась, если открыть, вдруг всё исчезнет и окажется, что это очередная насмешка памяти? Но печь гудела успокоительно и привычно, Лес шептал, солнце грело веки. И пахло, как может пахнуть только дома.

Она глубоко вздохнула и наконец позволила себе открыть глаза.

— Ма-мааа!

Звонкий крик донёсся со двора, счастливый, ломающийся от нетерпения. Голос старшего.

Откинув одеяло, Онга вскочила с постели. Сердце ухнуло вниз, потом вернулось и забилось в горле. Ноги сами понесли её через спальню и сени к двери. Она распахнула её, в дом ворвался тёплый ветер, пахнущий разогретой землёй и цветущим разнотравьем.

Мальчики, в каждом из которых жила половина её сердца, уже бежали к ней через двор. Старший, пяти лет — вылитый Вукол: те же упрямые глаза, разлёт бровей, торчащие вихры, та же манера бегать, чуть заваливаясь на правый бок. Трёхлетка младший, ещё не утративший младенческой пухлости, ещё неловкий в беге, споткнулся на ровном месте, но не упал, только рассмеялся. Смех его рассыпался по двору колокольчиком, и Онга счастливо рассмеялась в ответ.

А потом она перевела взгляд на кряжистый тенистый явлон, и сердце её трепыхнулось, как пойманный мотылёк. Прислонившись к стволу дерева и скрестив на груди мускулистые руки, там стоял Вукол. Он смотрел на неё, и во взгляде его плескалась та тёмная глубинная нежность, от которой у неё до сих пор перехватывало дыхание.

— Мама! Мама!

Дети уже подбегали к ней, и в мире не осталось ничего, кроме счастья.

Онга упала на колени прямо в траву, не чувствуя, как стебли щекочут голые лодыжки. Раскинула руки навстречу. Горло перехватило сильным спазмом, и стало нечем дышать. Слёзы хлынули сами, впервые за столько лет, что она уже забыла, каково это — плакать от счастья.

— Сыночки мои, — хрипло выдохнула Онга. — Родные мои...

Они были совсем близко. Ещё несколько шагов — и она коснётся их, обнимет, вдохнёт запах родных макушек, прижмёт к себе и никогда больше не отпустит. Онга видела каждую веснушку на носу старшего, каждую складочку на пухлых ручонках младшего, слышала их дыхание — частое, сбившееся от бега, их смех, их счастливое повизгивание.

Она уже чувствовала тепло их тел.

Уже распахнула объятия.

Уже...

Онга резко раскрыла глаза. Сердце колотилось в горле, в ушах всё ещё звучал радостный невозможный крик: «Мама!» — такой отчётливый, что она невольно повела рукой в сторону, будто пытаясь нащупать в полутьме за спиной тёплые вихрастые головы.

Чайка за окном зашлась в истерическом хохоте. К ней присоединилась другая, третья — и через несколько секунд уже целая стая драла глотки над просыпающейся гаванью, разнося вдребезги остатки сна.

Онга лежала на боку, свернувшись аммонитом, и неотрывно смотрела в стену. Глаза щипало, подушка под щекой была влажной хоть выжимай. Она не позволяла себе слёзы, но во сне тело жило своей жизнью, не спрашивая у неё разрешения.

Радомир и Зоран... Вукол назвал их так, потому что мальчики родились летом, один в полдень, другой на рассвете. С их появлением в доме даже в самую глухую зиму жил тёплый свет.

Она зажмурилась, пытаясь удержать картинку, как мальчишки бегут к ней через двор. Вихры старшего, сияющие счастьем глаза младшего, их руки, раскинутые для объятий. В этот раз они были совсем близко, ещё миг, и она бы коснулась их.

Но опять не успела.

Онга села на кровати, откидывая со лба волосы. Серый и безжалостный северный свет сочился сквозь большое мутное стекло, выхватывая скромную обстановку комнаты: старый платяной шкаф, фарфоровый рукомойник с выщербленной по краю крышкой, застеленная ажурной салфеткой табуретка у кровати, заменяющая тумбочку.

Она опустила босые ступни на холодный пол и медленно пошевелила пальцами. Вещественность окружающего её неуюта понемногу возвращала в тело.

Прошло двенадцать лет... Двенадцать лет, а сны всё равно находили её. Самые желанные, самые страшные.

Онга глубоко вздохнула, чувствуя, как постепенно отпускает спазм в груди и уходит наваждение. Вместо запаха сыновьих макушек, детского, родного, который ни с чем не спутать, ноздри заполнил вездесущий запах рыбы и водорослей, и она вспомнила, где находится.

Дом вдовы Мальвы Лунд. Мир холодного моря, где недавно ожил старый маяк.

— Света много не бывает, — пробормотала Онга, вспоминая вчерашний разговор с хозяйкой. — Только хватает его не всем...

Она накинула видавший виды халат и подошла к окну. За стеклом колыхалось стылое свинцовое море. Никакого Леса, никакой тёплой, пахнущей мёдом и листвой ночи. Только надсадно орущие чайки, тёмные скалы да магический маяк, который зажёгся после долгих лет глубокой летаргии.

— Чудеса ещё случаются? — прошептала Онга, вглядываясь в серую дымку на горизонте, где угадывался тёмный силуэт.

Ответа не было. Чайки орали как оголтелые.

На первом этаже зазвенела посуда — вдова Лунд встала, чтобы топить плиту и готовить завтрак. Скоро запахнет кофе и домашней выпечкой. Скоро надо будет умываться, спускаться вниз, улыбаться, делать вид, что всё в порядке.

Онга уткнулась лбом в холодное стекло и закрыла глаза. В темноте под веками к ней всё ещё бежали двое мальчишек, и солнце золотило их вихры.

— Просыпайтесь, госпожа хорошая! — донёсся снизу неизменно тёплый голос вдовы Лунд. — Завтрак скоро подам.

Онга в ответ молча кивнула, словно та могла её видеть. Сейчас в ней было так много гортанных, резких, настоящих слов Леса, что она не сразу вспомнила язык этого побережья.

Серое спокойное море с ленивыми барашками волн у самого берега медленно выдыхало из себя утренний туман. Чайки дрались на причале из-за рыбных потрохов. Небо обещало к вечеру разразиться дождём.

Она смотрела на этот уже знакомый пейзаж, но не видела ничего. Перед глазами всё ещё стоял двор, залитый солнцем, Лес на заднем плане, и сыновья, со всех ног бегущие к ней.

— Живы, — прошептала она одними губами. — Главное, что живы.

Онга не знала, правда это или нет. Но надежды на то, чтобы знать больше, у неё давно не было, так что она предпочитала держаться за слепую веру.

Когда Онга спустилась вниз, вдова Лунд возилась у дровяной плиты. На сковороде аппетитно шипели оладьи. Обернувшись на скрип ступенек, вдова тепло улыбнулась.

— А вот и наша красавица госпожа, — нараспев проговорила Мальва, будто Онга была не скупщицей, в одиночку объездившей с десяток миров, а юной девицей на выданье. — Присаживайтесь за стол. Сейчас оладьи поспеют.

На кухне вдовы Лунд было тепло и всегда приятно пахло: лавандой, мятой, горячей сдобой, но, несмотря на общий уют, Онга чувствовала ту едва уловимую выцветшую грусть, которая поселяется в домах, где долго живут овдовевшие женщины.

Онга села. Поднесла к губам выставленную на стол кружку, до половины наполненную тёплым травяным чаем, неспешно сделала глоток. Мята, зверобой, пряность чабреца... Липовый цвет... Определённо, лимонник... Последний, самый главный ингредиент, как всегда, от неё ускользал.

Вдова Лунд улыбнулась с хитринкой. Распознать полный букет её травяных сборов ещё никому не удавалось.

Она поставила перед постоялицей тарелку с пышными, исходящими паром оладьями. От них пахло детством — тем самым, которое у Онги, в общем-то, очень быстро закончилось.

— Приятного аппетита, госпожа, — сказала вдова, садясь напротив. — Кушайте на здоровье. Дороги у вас дальние, миры разные, силы ой как нужны.

Онга послушно взяла оладью, полила мёдом. Откусила. Прожевала, не чувствуя вкуса.

Мальва Лунд смотрела на неё с проницательной печалью. От её глаз невозможно было спрятаться, она словно бы видела всё: и мокрую подушку, и смятение своей гостьи, и то, как ей кусок в горло не шёл.

— Так человека измучить могут только сны о прошлой жизни, — негромко сказала вдова. Вопроса в её голосе не было.

Онга замерла с откушенной оладьей во рту. Медленно прожевала. Проглотила и отпила чаю.

— Они мне снились, — сказала она наконец. Голос прозвучал хрипло, и она откашлялась. — Сыночки мои. Старшему пять было, младшему три.

— Было, — эхом отозвалась вдова. Это тоже не было вопросом.

Онга кивнула. Посмотрела в окно, за которым ровно и спокойно покачивалось в штиле чужое море.

— Вукол, муж мой, погиб, — севшим голосом проговорила она. — В стычке на границе. Двенадцать лет назад. Может, больше. Я не считаю годы без него. Я и не живу с тех пор, в общем-то...

Вдова молчала, только подливала чай — себе, Онге, снова себе.

— По законам Стаи, — продолжила Онга, чувствуя, как тяжело идут слова, будто каждое тащат из неё щипцами, — вдова обязана выйти замуж за родственника мужа. Молодая самка должна рожать. Чтобы род не прерывался. Чтобы дети росли в роду.

— А мальчики, — тихо обронила вдова, — они и так в роду.

— Они и так в роду, — эхом повторила Онга. — Мальчики — это будущие воины. Если нет отца, воспитает община. Их забрали сразу. Даже обнять на прощание не дали.

Она замолчала. Смотрела на свои руки, лежащие на столе. Пальцы мелко дрожали, и она сжала их в кулаки.

— Сватали за дальнего родича Вукола, — продолжила она рассказ. — Старый уже, матёрый, вдовый, трое своих. Ему нужна была баба, которая дом смотреть будет, детей его обиходит, новых ему родит ещё. Мне нужен был только Вукол. А дети... Деток моих у меня забрали. Зачем мне чужие? И новых от чужого самца я не хотела.

— И вы сбежали, — сказала вдова.

— И я сбежала, — кивнула Онга. — В ночь перед свадьбой. Ничего не взяла, только волчика деревянного, которого Вукол для мальчишек вырезал. Одного на двоих, они вечно ссорились, кто будет с ним играть.

Она полезла за пазуху, достала маленькую потёртую фигурку волка, подвешенную на изящной золотой цепочке. Поставила на стол между оладьями и чашками.

Не обронив ни слова, вдова Лунд долго смотрела на неё. Потом протянула руку, коснулась фигурки кончиками пальцев.

— Живое творение, — сказала она. — Ещё с его теплом. Руки его помнит.

— Всё, что у меня осталось, — негромко проговорила Онга. — От них всех.

Она спрятала фигурку обратно за пазуху, туда, где тепло и бьётся сердце.

— Я не знаю, живы ли мальчики, — сказала она. — Не знаю, помнят ли, не знаю, зовут ли ещё маму по ночам, когда снятся кошмары. Вообще ничего не знаю.

— Конечно, живы! — с жаром отозвалась вдова. — Материнское сердце знает о своих детях всё! Чтобы их чувствовать, не обязательно видеть. Мать всегда рядом.

Онга грустно кивнула.

— Да. Чувствую, что живы... Не знаю, как живу без них. И зачем...

— Как многие живут, моя дорогая госпожа, — просто сказала вдова Лунд и накрыла её подрагивающие пальцы своей сухой тёплой ладонью. — Что делать, жить-то надо. В самой густой тьме есть росток света. Все мы живём со своими историями и своими утратами.

Онга подняла на неё глаза.

— А вы? — спросила она. — Вы с чем живёте?

Вдова Лунд улыбнулась понимающей материнской улыбкой, от которой щемило сердце

— С тем, что выбрала, — сказала она. — С любовью, с потерей. С розами, которые цветут зимой. С памятью. — Она помолчала. — С тем, что однажды отказалась от крыльев ради человека, и ни разу не пожалела. Ну, почти ни разу.

За окном кричали чайки, море шуршало пенной волной. Пахло оладьями и травяным чаем. Онга сидела за столом в чужом доме, в чужом мире, с деревянным волчиком за пазухой, и думала, что так и не сжилась со своей историей, и поэтому её жизнь теперь — это дороги, незнакомые лица и короткие остановки у женщин, которые всё понимают. Если надо, то и без слов. А ещё сны, в которых мальчики бегут к ней через двор, и она никогда не успевает их обнять.

— Сколько я ещё могу у вас пробыть? — спросила она.

— Сколько вашей душе угодно, госпожа хорошая, — с улыбкой ответила вдова Лунд. — На осень уже повернуло, постояльцев всё меньше и меньше.

Онга кивнула. Допила чай. Взяла ещё одну оладью — и на этот раз почувствовала вкус. Мёд. Масло. Воздушное тесто, которое тает на языке.

— Хорошие у вас оладьи, — сказала она. — Домашние.

— О, это волшебный рецепт, — польщённо улыбнулась вдова. — Ещё со времён фейской молодости.

Онга улыбнулась в ответ.

За окном перекрикивались чайки, море мерно катило волну за волной. За сотнями миров двое выросших мальчиков просыпались сейчас в холодной казарме рода, и, может быть, один из них, младший, этой ночью ещё звал во сне маму.

Онга не знала этого наверняка. Она просто сидела и ела оладьи, потому что жизнь всегда продолжалась и нужно было идти дальше сквозь внутреннюю тьму. Возможно, где-то в ней в самом деле уже пробился росток света.

Словам вдовы Лунд почему-то очень хотелось верить.

Глава 2. Старые и новые знакомцы

После завтрака Онга вышла прогуляться. Точнее, просто вышла, чтобы хоть куда-то идти. Оставаться в комнате было маетно, хотелось привести мысли в порядок.

Ноги сами вынесли её из дома вдовы Лунд мимо цветущих роз и аккуратных грядок с зеленью, мимо старого колодца, где она лет семь назад впервые напилась этой стылой чужой воды. Вдова проводила её понимающим взглядом, но ничего не сказала. Она вообще была из тех женщин, которые умеют молчать крайне уместно.

Погрузившись в тяжёлые мысли, она не заметила, как дошла до рынка, который располагался в нижней части городка, где причалы уступали место кривым мощёным улочкам. Пахло здесь всё той же извечной рыбой и пресным хлебом из местной пекарни.

Она шла не спеша, разглядывая прилавки со скудными северными дарами. Морковь, картофель, капуста, лук... Ровным счётом ничего, что могло бы заинтересовать менял из других миров. Сизые корнеплоды, не знакомые Онге, выглядели непрезентабельно и доверия не внушали, но она всё же купила несколько штук, чтобы уточнить у вдовы Лунд, есть ли в них товарная ценность. Единственное, что здесь радовало глаз, были пышные пучки зелени. Она походила на ту, что росла в мире её Леса, правда, здешняя пахла намного слабее.

Вот чего-чего тут было в изобилии, так это рыбы: всякой и разной, от крошечной кильки и белёсой камбалы размером с ладонь до огромных, уже выпотрошенных и обезглавленных туш, разложенных на прилавках. Онга без особого интереса скользила взглядом по рядам. В этот раз на мену никто не заказал дары холодного моря, а сама она к рыбе была равнодушна. В её мире такое не жаловали. Лес давал вервам настоящее, полнокровное мясо.

Она уже собиралась повернуть назад, когда взгляд её выхватил совершенно невозможного здесь человека.

Высокий мужчина с медными, рдеющими даже в сером свете волосами, возвышался над прилавком с овощами, точно живой факел. Он был одет просто, по-здешнему, но держался с той особенной военной выправкой, которую Онга научилась узнавать за годы странствий. Спину держал прямо, плечи развёрнутыми, а его взгляд оставался цепким, хоть его и смягчала сейчас беззаботная мальчишеская улыбка.

В руках мужчина держал корзину, уже изрядно набитую морковью, картошкой и пучками базилика. Из одного её угла торчал крупный предмет, завёрнутый в кусок бязи, на котором уже проступили тёмные пятна. Онга непроизвольно потянула носом воздух и уловила запах свежезабитой утки.

Рядом с мужчиной стояла молодая женщина, заинтересованно изучая небогатый ассортимент овощей на прилавке.

Онга не сразу её узнала. В последний раз они виделись больше года назад в доме вдовы Лунд. Тогда эта женщина выглядела одинокой, растерянной, и единственным заслоном между ней и чужим миром оставалась только беличья шубка — да и ту прошлось продать.

Теперь перед ней предстала совсем другая женщина. Лангри (а что это была именно она, Онга уже не сомневалась) сосредоточенно перебирала овощи, придирчиво рассматривала каждую морковку. Откладывала одни корнеплоды, брала другие, нюхала, мяла пальцами. В её движениях ощущалась та хозяйственная основательность счастливой женщины, которая приходит только с ежедневной практикой и уверенностью в завтрашнем дне.

Кроме того, было кое-что ещё... Онга, выносившая двоих детей, поняла это сразу: Лангри ждала ребёнка. Внешне это было ещё не слишком заметно, но хорошо ощущалось в том, как она стояла, чуть откинув корпус назад, как инстинктивно придерживала низ живота, наклоняясь к прилавку за очередным овощем.

Мужчина с медными волосами (Онга внезапно поняла, что это, должно быть, тот самый Тирс, муж Лангри, о котором упоминала вдова Лунд) следил за ней с выражением донельзя довольным. В его глазах светилось такое откровенное обожание, что Онге на мгновение стало больно. Когда-то и на неё так смотрел Вукол.

— Лангри, — проговорил он негромко, и голос его оказался низким, с хрипотцой, — ты уже полчаса выбираешь морковь. Мы рискуем дождаться нового урожая, пока ты определишься. Она же вся одинаково оранжевая.

— Не вся, — весело ответила Лангри, не оборачиваясь. — Эта слишком тонкая, эта вялая, а у этой ботва какая-то несчастная... ну, не нравится она мне. — Она подняла на него глаза и радостно улыбнулась. — Ты просто ничего не понимаешь в моркови.

— Я понимаю, что корзина уже тяжёлая, — беззлобно парировал Тирс. — И что дома нас ждут.

— Дома нас ждут пироги, — поправила его Лангри. — А для пирогов нам ещё нужны ягоды.

Онга не заметила, как подошла ближе. От этих двоих веяло тёплым домашним счастьем, и оно притягивало даже на расстоянии.

Лангри подняла голову и изумлённо ахнула.

— Онга? — выдохнула она, и в глазах её плеснулось узнавание. — Онга, это правда вы?

Онга кивнула, позволяя себе улыбнуться.

— Правда я, — сказала она. — Здравствуйте, Лангри. Давно не виделись.

Лангри всплеснула руками, едва не разбросав прошедшую отбор морковку. Тирс ловко подхватил дезертирующий овощ и посмотрел на Онгу с живым любопытством.

— Это Онга, та самая скупщица, — пояснила Лангри, поворачиваясь к нему. — Помнишь, я рассказывала? Которая купила мою шубку.

— Помню, — сказал Тирс. Теперь он смотрел на Онгу внимательно, цепко, оценивая её, но не проявляя враждебности. — Вы нам очень помогли тогда.

Онга пожала плечами.

— Я дала совет. И заплатила за хорошую вещь. Это не помощь, это честная торговля.

— Это была очень-очень важная помощь, — мягко возразила Лангри. — Без вашего совета я бы ещё долго писала неправильные объявления. И вообще неизвестно, пришли бы ко мне тогда Лисьен и Элиан.

— Непременно пришли бы, — усмехнулась Онга. — Такие маги всегда находят свой маяк. Просто иногда им нужно чуть больше времени.

Она помолчала, разглядывая Лангри. Та изменилась, и дело было не только в беременности. Исчезла неприкаянность, с которой она когда-то вошла в дом вдовы Лунд. Теперь в Лангри чувствовалась большая спокойная сила, точно она смогла зажечь маяк не только на мысе, но и в самой себе.

— Вы полны света, радостно на вас смотреть. Хорошо выглядите, — сказала Онга. — По-настоящему хорошо.

Лангри улыбнулась и на мгновение прижала ладонь к животу, одним жестом показывая то, что на самом деле важно.

— Спасибо, — кивнула она. — Жизнь пошла на лад. Маяк горит, магия вернулась, Тирс... — она покосилась на мужа, — тоже вернулся. И вот... — она мягко погладила себя по животу, — скоро у нас будет пополнение.

— Поздравляю, — искренне сказала Онга. — Это большое счастье.

Она произнесла это и почувствовала, как внутри что-то ёкнуло. Большое счастье... Огромное. Оно у неё когда-то тоже было, а потом его отняли.

Лангри, похоже, что-то поняла по её лицу. Она шагнула ближе, коснулась руки Онги.

— Вы надолго к нам? — спросила просто. — У вдовы Лунд остановились, как обычно?

— Да, у неё, — кивнула Онга. — Надолго ли? — она пожала плечами. — Не знаю. Пока не позовёт дорога.

— Тогда приходите сегодня к нам на ужин, — с тёплой улыбкой предложила Лангри. — Мы живём на маяке. Там, — она махнула рукой в сторону мыса, где на фоне тусклого неба виднелся тёмный силуэт башни.

Онга посмотрела в ту сторону. Вросший в скалу маяк стоял, как вечный часовой. Ей снова вспомнилось, какой неустроенной и одинокой была Лангри в первую их встречу. Теперь у неё свой дом, семья и ребёнок под сердцем. Её росток пробился через личную тьму и дал добрые побеги. Что, если это хороший знак и для неё самой?

— С радостью приду, — благодарно улыбнулась Онга.

Тирс, всё это время молча наблюдавший за ними, кивнул:

— Вот и замечательно! Часов в шесть ждём вас? Пока поужинаем, к тому времени как раз стемнеет, и вы увидите маяк в деле. Он теперь так горит, что в семи мирах видно. В первый раз совершенно непередаваемое чувство возникает... Словом, что попусту слова переводить, это тот самый случай, когда лучше один раз своими глазами увидеть.

— Непременно буду, — пообещала Онга. — Спасибо вам. Очень рада повидаться.

Лангри с улыбкой простилась, взяла мужа под руку, и они отошли к другим прилавкам. Задумавшись о своём, Онга долго смотрела им вслед. Оказывается, вот как выглядят добрые вестники: высокий рыжий боевой маг и его жена, носящая под сердцем новую жизнь…

За двенадцать лет без неё сыновья успели вырасти. Она не знала, какими стали её мальчики, как жили все эти годы и зовут ли мать хотя бы во сне. Чтобы не сломаться от тоски, чаще всего Онга просто запрещала себе о них думать. Но сейчас, глядя на уходящую к маяку счастливую пару, она позволила крамольную мысль. Что, если надежда есть всегда? Особенно когда кажется, что всё безвозвратно потеряно.

Онга развернулась и пошла к дому вдовы Лунд. Нужно было привести себя в порядок. Вечером её ждал маяк, старые новые знакомые и, возможно, ответы на вопросы, которые она боялась задавать даже себе.

К дому на скале Онга подходила с смешанным чувством, которое всегда настигало её на пороге чужого жилья. Ей было любопытно и радостно, но привычная настороженность не отпускала. Онга слишком давно была одиночкой, чтобы безоглядно верить, что она кому-то в самом деле нужна.

В свёрнутом из пергамента кульке Онга несла ещё тёплые миндальные пирожные, от которых исходил такой аромат, что у неё по дороге раза три чуть не случился голодный обморок. К этому милому сюрпризу от вдовы Лунд Онга присовокупила маленькую деревянную шкатулку, внутри которой лежала щепотка пряности из мира, где она не бывала уже лет пять. Редкий сорт кардамона, пахнущий дымной смолой и мёдом чёрных пчёл представлял собой раритет и настоящую ценность для тех, кто понимает в этом толк. Судя по тому, с каким тщанием Лангри выбирала продукты, этот подарок она должна была оценить.

Онга оглядела себя перед тем, как постучать. Одежда на ней была внешне непритязательной: тёмные штаны из мягкой кожи, простая льняная рубаха, длинный шерстяной жилет, расшитый неброским руническим узором. Она не носила никаких украшений, кроме платинового кольца с изумрудом, которое тускло мерцало в сгущающихся сумерках. Онга не стремилась к роскоши: дорога в первую очередь научила её ценить удобство и качество хорошо сделанных вещей. Но в том, как сидела на ней эта простая одежда, с каким изяществом поверх жилета был повязан кушак, как убраны волнистые волосы в небрежную на вид косу, чувствовались порода и тонкий вкус, которые не купишь за деньги и которые не теряются даже после двенадцати лет скитаний.

Она постучала, дверь распахнулась мгновенно, и Онга едва не вздрогнула от неожиданности. На пороге стояла высокая изящная девушка. Её распущенные чёрные волосы ниспадали на плечи, а весёлые зелёные глаза буквально источали свет.

— Ой! — выдохнула она. — Здравствуйте! А мы вас ждём! Я Лисьен! Проходите скорее, у нас всё готово, а утка уже прямо сейчас, сию минуту поспеет, Лангри сказала, что если ещё немного подержать, то пересушится, а мы же не хотим пересушенную утку, правда? Заходите же!

Онга шагнула через порог, и тепло дома накрыло её, как пуховое одеяло. Здесь пахло яблочным пирогом, жареным мясом, чистотой, и всё это складывалось в неуловимо уютную атмосферу дома, где живут любящие люди.

С тёплой лежанки, довольно жмурясь, за ней наблюдал рыжий кот. Он возлежал на пёстром покрывальце, явно связанном специально для него, и вид имел донельзя важный, будто это он сегодня закатил званый ужин, а все люди были так, прислугой.

— Это Бобс, — представила кота Лисьен. Кот величаво моргнул и лениво взмахнул хвостом. Онга невольно рассмеялась.

Лисьен радостно тараторила дальше, но Онга осматривалась и слушала вполуха. Дом был небольшим, но каким-то очень правильным. Всё здесь было уместно: и старая, но добротная мебель, и чисто выскобленные полы, и стоящие на подоконниках горшки с зеленью и комнатными цветами. Среди них выделялся один, с ярко-красной геранью, которая пламенела буйно и вольно.

— Это Лисьен её выходила, — раздался голос Лангри. Она выходила из кухни, вытирая руки о полотенце, и приветливо улыбалась. — Герань моей покойной бабки Айлин. Сто лет простояла сухая, а наша волшебница её за месяц воскресила.

— Я не волшебница, — смутилась Лисьен. — Я просто.... ну, поливала.

— И разговаривала с ней, — добавил кто-то из глубины дома.

Кот согласно моргнул, словно подтверждая, что разговаривать с растениями — дело святое.

Откуда-то из полутёмного коридора показался молодой мужчина: тихий, светловолосый, с глазами человека, который много лет тонул и наконец-то выплыл. Его представили Онге как Элиана, но она узнала его ещё до того — по тем скупым деталям из рассказов Мальвы, которые успела собрать за день. Слушая Лисьен, он смотрел на неё такой нескрываемой нежностью, что Онге на мгновение снова стало не по себе — слишком знакомым было это выражение.

— Здравствуйте, — сказал Элиан просто. — Проходите к столу. У нас сегодня праздник.

— Праздник? — переспросила Онга, кивая спустившемуся со второго этажа Тирсу. — А что за повод?

— А повод — вы, — улыбнулась Лангри. — Редкий гость в наших краях. А ещё чудом добытая утка, которая уже готова. А ещё то, что мы наконец-то научились печь пироги по рецептам Айлин так, что они больше не подгорают. — Она развернула свёрток с печеньем и ахнула. — Ой, вдова Лунд расщедрилась! Это же её знаменитые миндальные пироженки!

— А это, — Онга указала на шкатулку, — вам от меня. Из другого мира. Чёрный кардамон, очень редкий. К утке, мне кажется, должно подойти.

Лангри открыла шкатулку, понюхала, и глаза её загорелись.

— Онга, это бесценно! Королевский подарок! Я такого даже в Лиссе не встречала, а уж там в пряностях знают толк. Спасибо огромное!

— Ну что вы, — Онга смутилась. — Это просто пряность. У вас тут... — она обвела рукой дом, — настоящее богатство.

Онга не лукавила. Этот маленький дом на краю мыса в самом деле таил в себе богатство нормальной человеческой жизни: тепло, уют, людей, которые смотрели друг на друга с любовью. Онга почти забыла, как выглядит хорошая семья и сейчас буквально напитывалась душевной радостью.

Кот на лежанке согласно зевнул, обнажив острые клыки, и принялся умываться — важный, как король, которому нет дела до разговоров челяди.

— К столу! К столу! — заторопила всех Лисьен. — А то утка остынет!

Стол ломился от разносолов.

Онга, объездившая десятки миров, видавшая и лесные застолья оборотников, и гномьи пиры в подгорных чертогах, и то замерла на мгновение, разглядывая это великолепие.

На большом блюде в середине стола исходила ароматным паром утка с румяной хрустящей корочкой, обложенная печёными яблоками, от которых шёл пряный, чуть карамельный дух, и в каждом вздохе пара угадывался тот самый чёрный кардамон, принесённый Онгой в подарок. В фарфоровых порционных кокотницах аппетитно золотилось щедро посыпанное зеленью овощное рагу с крупными кусками корнеплодов. На закусочных тарелочках были разложены ассорти сыров — местных, но от того не менее вкусных, тонко нарезанное вяленое мясо и солёная рыба собственного посола (Лисьен гордо ткнула себя в грудь: «Я солила!», и в этом жесте было столько юной гордости, что Онга невольно улыбнулась). В хрустальных салатницах отливали тёмным глянцем шляпки маринованных грибов; манили тонким сливочно-травяным ароматом запечённые паштеты, от которых у гостя любого мира потекли бы слюнки.

На сервировочном столике у окна, накрытый высоким стеклянным колпаком, словно музейный экспонат, томился ягодный пирог, посыпанный сахарной пудрой столь густо, что она лежала на его румяной макушке словно первый, ещё не стаявший снежок.

— О боги, — выдохнула Онга, прижимая ладони к груди. — Это же... это сколько ж вы готовили?

— Весь день, — с довольной улыбкой отозвалась Лангри. — Зато теперь вы понимаете, почему у нас на маяке никогда не бывает голодных?

— Понимаю... Потому что здесь живёт любовь, — негромко сказала Онга, и никто не стал с ней спорить.

Онга села за стол, и домашний уют накрыл её с головой.

Чуть позже, воздав должное вкуснейшим закускам, она поинтересовалась, откуда у милых хозяек такие изысканные рецепты.

— Это всё Айлин, — обрадованная её вниманием, улыбнулась Лангри. — Мы с Лисьен кулинарную книгу изучили от корки до корки. Некоторые рецепты, правда, пришлось под себя приспособить, не все ингредиенты сейчас доступны. Но утка это прямо по бабушкиному, свято чтим.

— И рагу тоже, — добавила Лисьен. — И пирог. А грибы Элиан собирал, он в этом деле спец.

— Друид, — коротко пояснил Элиан. — Грибы это по нашей части. Мы с лесом едины.

Онга внезапно почувствовала к нему острейшую симпатию.

За ужином говорили о разном. Лисьен рассказала, что учится на артефактора и через год будет сдавать квалификационный экзамен. Слушая, Элиан не сводил с неё влюблённых глаз, и было сразу понятно: никакой экзамен не страшен, когда на тебя так смотрят. Лангри, заметив взгляд Онги, тихонько шепнула:

— Они хотят пожениться, когда Лисьен закончит обучение. Через год примерно. Мы с Тирсом очень рады, что ребята так решили. Привязались к ним сильно, мы все уже как одна семья.

Онга кивнула, чувствуя, как в груди разливается тепло. Чужая семья — это всегда больно, когда своей нет. Но здесь, в кругу чудесных открытых людей, боль становилась какой-то... светлой, пожалуй.

— А вы как живёте? — спросила Лангри, подкладывая Онге самые лакомые кусочки утки. — Всё странствуете?

— Всё странствую, — согласно кивнула Онга. — Двенадцать лет в разъездах, привыкла уже. Однажды понимаешь, что дорога заменяет собой все смыслы. Чем больше путешествуешь, тем труднее остановиться.

— А хочется? — негромко спросила Тирс.

Онга ненадолго задумалась.

— Иногда хочется, — призналась она. — Но, наверное, ещё не время.

Разговор перекинулся на другие темы. Лисьен взахлёб рассказывала про свои успехи в артефакторике, Элиан вставлял редкие замечания, Лангри слушала и улыбалась. Тирс, сидевший рядом с женой, говорил совсем мало, но в его молчании чувствовалась та особая наполненность, когда человеку просто хорошо и слов не нужно.

В какой-то момент Лангри подалась к Онге и рассмеялась:

— А помните, как я к вам пришла с этой несчастной шубкой? Думала, всё, маяк пропал, денег нет, магов нет, одна тоска кругом.

— Очень хорошо помню, — улыбнулась Онга. — Вы тогда на меня та-ак смотрели, будто я с неба свалилась.

— Так вы именно что свалились, — фыркнула от смеха Лангри. — В самый нужный момент. И совет ваш про объявление...

Она осеклась. Онга посмотрела на неё с удивлением, и Лангри продолжила:

— Я только сейчас поняла... Ну, про объявление. Вы тогда сказали, что маги, которые нужны маяку, прячутся. И правда, первый маг, который пришёл... он именно что прятался. Похоже, в первую очередь от самого себя.

— Ивар, — подсказал Элиан.

— Да, Ивар.

Онга замерла. Рука её, лежавшая на столе, дрогнула, и она машинально коснулась кольца на пальце. Повернула его камнем внутрь, сама того не замечая.

— Ивар, — повторила она. Голос её прозвучал ровно, но глаза непроизвольно прищурились. — Я встречала одного Ивара... в тёмных мирах. Артефактор с серьёзным послужным списком. Высокий, с сединой на висках?

— Он самый, — кивнула Лангри. — Только он недолго у нас пробыл. Точнее, вообще не остался, ушёл сразу. Я тогда ещё подумала, мается человек, ищет тишины.

— Ищет тишины, — эхом отозвалась Онга. — Да, он такой.

Повисла небольшая пауза. Лангри, осенённая догадкой, вскинула на Онгу глаза.

— Так вы с ним знакомы?

— Встречались... — осторожно ответила Онга. — Лет пять назад. В одном из тёмных миров я попала в смертельную ловушку, и он... помог мне тогда. Подарил вот это. — Она чуть приподняла руку с кольцом, давая рассмотреть. — Сказал, что оно защищает.

— Красивое, — одобрительно поцокала непосредственная Лисьен, разглядывая изумруд. — Гномья работа, да? Я такие видела в мастерской. Дорогая вещь.

— Дорогая, — согласилась Онга. — Но не в деньгах дело.

Она не стала распространяться дальше, и никто не стал расспрашивать. В этом доме умели не задавать лишних вопросов — качество, которое Онга ценила превыше всего.

— Он хороший маг, — вернулся к разговору Элиан. — Я слышал о нём. Он работал со сложными артефактами. Говорят, его ценили.

— Ценили, — кивнула Онга. — Но он не умел ценить себя.

Опять повисла пауза. Лангри переглянулась с Тирсом, но ничего не сказала.

— Ладно, дело прошлое, — Онга тряхнула головой, прогоняя несвоевременные мысли. — Давайте лучше про утку. Она бесподобна. Лангри, Лисьен, вы настоящие маги кулинарии.

— Это Айлин была кулинарным магом, — отмахнулась Лангри, но по лицу было видно, что похвала ей приятна. — Мы просто стараемся ничего не испортить.

Разговор плавно перетёк в другое русло, про Ивара больше не вспоминали, но Онга чувствовала, что кольцо на пальце греет сильнее обычного. Она предпочла думать, что это ей просто показалось.

Уже за кофе и десертом в дверь постучали.

— А, это Тобиас! — Лисьен вскочила. — Он обещал рыбу привезти!

На пороге и вправду стоял старый рыбак, в неизменном своём бушлате и с большим брезентовым кульком в руках.

— Здравствовать желаю всей честной компании, — прогудел он, с порога оглядывая стол. — О, у вас тут пир горой! А я с рыбой.

— Тобиас, заходите! — Лангри поднялась ему навстречу. — Мы как раз до десерта добрались. Садитесь с нами, кофе выпьете.

— Не-не, барышня, спасибо, — замахал руками Тобиас. — Мне ещё сети чинить, завтра чуть свет на ловлю. Я рыбу поставлю в чулан и пойду. Дела, знаете ли, дела.

Он скинул с ног огромные резиновые сапоги и прошлёпал в полосатых вязаных носках на кухню.

— Хоть пирога возьмите! — Лангри уже отрезала большой кусок. — С ягодами, свежий, Лисьен сегодня пекла.

— Ну, от пирога никак не откажусь, — сдался Тобиас, принимая угощение. Он перехватил взгляд Онги, приветливо кивнул: — Здравствуйте, госпожа. Рад вас снова видеть. Вдова Лунд говорила, вы у неё остановились?

— Здравствуйте, Тобиас, — приветливо улыбнулась Онга. — Да, у неё. У Мальвы мне хорошо.

— Ага, — сказал Тобиас. — У неё всегда хорошим хорошо, вдова у нас женщина правильная. Ну, я пойду, доброго всем вечера!

И растворился в сумерках, унося с собой кусок пирога и запах моря.

— Замечательный старик, — негромко сказала Онга.

— Настоящий друг, — просто ответила Лангри. — Самый первый. Он меня сюда вёз, когда я только приехала. И не дал утонуть в тоске.

Онга кивнула. Она очень хорошо понимала, о чём речь.

После кофе все вышли во двор.

Ночь встретила их прохладой и той особенной тишиной, когда мир замирает в ожидании. Море дышало чуть слышно — ровно и глубоко, будто огромный спящий зверь, на время забывший о хищной своей природе. Откуда-то издалека заблудившиеся чайки перекликались тонкими жалобными голосами.

Звёзды здесь были другими. Чужими, не теми, что Онга помнила с детства, когда девчонкой смотрела в бездонную чашу неба, опрокинутую над Лесом. Дома звёзды были так близко, что их лучи, казалось, колют густые хвойные макушки. Звёзды этого мира, маленькие, словно головки серебристых гвоздей, вбитых в чёрный бархат ночного неба, выглядели холодными и недосягаемые. Но всё равно красивыми. Они были пронзительно, до боли в груди красивыми.

Онга запрокинула голову, втянула носом воздух. Пахло морем, водорослями, мокрой галькой. Жизнью пахло — но совсем другой, чужой, непривычной.

Она на секунду зажмурилась, в очередной раз осознав, как далека от родного мира.

Лангри, заботливо сопровождаемая Тирсом, подошла к краю утёса и повернулась к маяку.

— Смотрите, — сказала она, раскрывая сложенные «лодочкой» ладони.

И явился свет.

Онга видела много чудес за годы своих странствий: магию разных миров, артефакты, что могли менять реальность, ужасающих и прекрасных существ, которых не описать словами. Но такого она не видела никогда.

Свет хлынул из фонаря живым тёплым потоком, ударил в небо, разгоняя тучи, и одновременно разлился по воде, уходя за горизонт. Он не просто освещал — пронизывал, согревая и наполняя. Онга почувствовала его каждым нервом, каждой косточкой.

А потом увидела Лес. Не глазами, конечно, — внутренним зрением, которое осталось в ней от лесной женщины, оборотницы. Она ощутила его целиком: полный жизни, запахов, голосов, шепчущийся с южным ветром. Увидела тропы, по которым бегала девочкой, деревья, под которыми целовалась с Вуколом, поляну, где родила сыновей. И там, в своём родном Лесу, она почувствовала два огонька, два живых сердца, в которых текла её кровь.

— Ох, — выдохнула Онга и схватилась за грудь.

— Вы в порядке? — шагнула к ней Лангри.

— Да, — дрожа, прошептала Онга. — Да. Всё хорошо. Я... их чувствую. Моих мальчиков чувствую, понимаете? Они живы.

Слёзы текли по её лицу, и она не пыталась их вытирать.

Свет маяка лился в небо, уходил за горизонт, достигая далёких миров, соединяя их воедино. Может быть, и в Лесу, который давно стал для Онги символом утраченного рая, двое молодых мужчин сейчас тоже смотрели на небо и чувствовали, что их родная душа тянется к ним издалека.

Онга прерывисто выдохнула. Впервые за двенадцать тёмных лет в её груди затеплилась надежда.

Глава 3. Светляк и слеза морнойды

Уходить не хотелось.

Онга поймала себя на этом, когда уже собралась прощаться, и удивилась. Сколько лет она кочевала по мирам, сколько дверей закрылось за её спиной — и ни разу не тянуло оглянуться. А здесь, в этом милом доме, вдруг захотелось остаться, посидеть ещё, послушать, как Лисьен тараторит, увлечённо рассказывая про очередную гениальную идею. Увидеть, как Тирс, не глядя, кладёт руку на плечо Лангри, обнимает, закрывает самое драгоценное в своей жизни от всего плохого.

Она чувствовала, что ей тоже здесь рады — больше того, готовы незамедлительно поселить у себя хоть до скончания века, едва заикнись она об этом. Но Онга всегда помнила, почему выбрала путь одиночки.

— Спасибо вам всем за прекрасный вечер. Мне уже пора уходить, — сказала она, поднимаясь. — Вдова заждалась, ей давно спать пора.

— Давайте мы вас проводим! — тут же вскочила на ноги Лисьен. — Элиан, пойдём? Там дорога вдоль обрыва, темно же, а вдруг Онга споткнётся?

Онга едва заметно улыбнулась. Милая девочка. Заботливая.

— Не стоит, — мягко остановила она Лисьен. — Я же из вервов, в темноте вижу не хуже кошки. И дорогу хорошо запомнила.

— Ну, мало ли? — не унималась та. — Я так не могу, я беспокоюсь!

— Лисьен, — Элиан положил ладонь ей на плечо, и она мгновенно осеклась. — Тебе же сказали, не стоит.

Лисьен вздохнула, но спорить не стала.

— Тогда хоть огневик возьмите! — Она метнулась в кладовку и тут же вернулась с небольшим камешком, подвешенном на кожаном шнурке. Камень мягко тлел изнутри уютным светом. — На дорожку. Чтобы не так темно было. Он у нас послушный, ручной, вы его потом на солнышко положите, он опять светом напитается!

Онга взяла огневик, покачала на ладони. Камешек в самом деле был тёплым и едва заметно пульсировал, будто дышал.

— Спасибо, — сказала она. — Очень мило. Я сохраню его на память.

Лангри вышла проводить её на крыльцо. Тирс остался в дверях, но взгляд его всё равно не отрывался от жены.

— Приходите к нам ещё, в любое время, — сказала Лангри просто. — Вы теперь знаете, где вас всегда ждут.

— Приду, — пообещала Онга, обнявшись с ней на прощание.

И, странное дело, она и вправду хотела прийти.

Тропа, ветвящаяся вдоль обрыва, была в этот час пустынна.

Онга шла не спеша, втягивая ночной воздух. Огневик она спрятала в карман — незачем ему зазря тратить свой маленький свет, когда её глаза и так видят каждую кочку на этой тропе. Но тепло его чувствовалось даже через ткань — согревающее такое, живое.

И вдруг, сама не зная почему, она представила, что у неё в кармане большой светляк. Такой же, что водились в Лесу, изумрудные, размером с младенческий кулак. В детстве она ловила их и сажала в маленький слюдяной фонарик, чтобы читать ночью, когда все уже спали. Отец знал об её уловке, но только посмеивался. Он был с ней очень мягок. Мать всегда ругалась, что он балует дочь и этим непременно испортит ей жизнь. Знала бы мама, как мало времени отведено им вместе, наверное, не ворчала бы...

Онга грустно улыбнулась воспоминанию и подняла голову к небу. Ни одной приметной точки, по которой можно определить время или направление. Ни одного знакомого созвездия... И тем не менее, в холодном равнодушном мерцании этих звёзд была своя суровая красота. Море внизу шуршало, накатывая на скалы, и в этом фоновом шуме чудился убаюкивающий шёпот.

Онга пошла дальше, то и дело возвращаясь мыслями к прошедшему вечеру. Думала о том, какой тёплый дом остался за спиной. Вспоминала, как смотрел Тирс на Лангри — этим своим особенным, собственническим и одновременно нежным взглядом; как Элиан, обычно молчаливый и замкнутый, рядом с Лисьен становился живым и открытым и ловил каждое её слово.

Они так смотрели друг на друга, эти счастливые люди...

Онга резко остановилась посреди тропы. Сердце прошило длинной иглой тоски, не изжитое горе поднялось из глубины, куда она годами запрещала себе заглядывать.

Там был Вукол, один только Вукол.

Она редко позволяла себе вспоминать его, потому что следом за счастливыми моментами (а их было очень много, несмотря ни на что) всегда приходило то ужасное, от чего хотелось выть по-волчьи и рвать когтями землю в безнадёжной попытке выцарапать назад своё счастье.

Онга закрыла глаза, едва ли не впервые за прошедшие годы погружаясь в тот страшный день.

Лагерь встревоженно гудел. Она ещё из дома почуяла неладное: воздух стал тяжёлым, пропитанным чем-то липким, неотвратимым. А потом она увидела четверых вервов, идущих к её дому. А между ними плащ, растянутый, как носилки. И на плаще — тело.

Она бежала, спотыкаясь, кричала, срывая голос, и не понимала ни слова, потому что из груди вырывался только нечленораздельный рык. А когда добежала, упала на колени рядом с ним.

Вукол был ещё жив, чудом, последним усилием воли жив. Горячая тёмная кровь толчками изливалась из рваных ран, которых было так много, что Онга в ужасе зажмурилась. Она пыталась зажать руками самые большие, остановить кровь, потом кричала на лекарей, застывших неподалёку, готова была наброситься на всех, завыть, рвать глотки за их бездействие — но как она могла убрать руки с ран Вукола? Ведь она удерживала в нём остатки крови.

— Тише... Лиска... — прошептал он угасающим уже голосом. — Тише...

— Не смей, — зарычала она, вкладывая в этот рык всю свою ярость и любовь. — Не смей меня оставлять! Слышишь? Вукол! Не смей!

В последнем усилии дрогнули уголки губ, он слабо улыбнулся.

— Сладкая ты моя... — выдохнул он. — Прости...

И всё остановилось.

Тёмная кровь перестала толчками выходить из ран, но руки Онги, сведённые судорогой, всё ещё зажимали то, что уже не имело смысла зажимать. Она сидела так, не двигаясь, практически не дыша, пока Лес не зашептал вокруг, а соплеменники не подошли и не попытались оттащить её от тела.

Она не помнила ни как её увели оттуда, ни как хоронили Вукола. Ничего не помнила, кроме его глаз, уже прозревающих смерть, и остывающей крови на своих руках.

Онга открыла глаза.

Ночь смыкала вокруг неё стылые ладони. Чужие звёзды равнодушно мерцали над головой, но молодой месяц уже взошёл и натопырил на море два острых серебристых рога. От этого стало не то что бы светлее, но как-то спокойнее. День сменялся ночью, а смерть — жизнью, и в каждом не лучшем из миров что-то да продолжалось.

Онга вытерла мокрое от слёз лицо. Когда успела разреветься? Не заметила.

— Вукол, — прошептала она одними губами. — Я всё ещё люблю тебя, слышишь? Я всё ещё...

И не договорила. Слова закончились. Она постояла ещё немного, глядя на звёзды, которые знать не знали о её горе, потом глубоко вздохнула, поправила сползший с плеча жилет и зашагала дальше. В кармане тепло мерцал светляк. Чужой, не лесной вовсе, но всё-таки ещё живой. Как и она сама.

Вскоре Онга вошла во двор вдовы Лунд. Розы тихо дышали в теплицах, источая тонкий аромат, где-то трепетала крылышками заплутавшая бабочка, сбитая с толку рукотворным летом.

Вдова не спала — сидела на кухне, штопала при свете масляной лампы и пила свой нескончаемый травяной чай. Она взглянула на Онгу поверх очков, но ничего не спросила, только кивнула на лестницу:

— Вода подогретая в рукомойнике. Чистое полотенце на вешалке. И пусть сны будут добрыми.

— Спасибо, — сказала Онга. — И вам хорошей ночи.

Она поднялась к себе, умылась, переоделась в длинную рубаху. Долго сидела на кровати, глядя на огневик, лежащий на ладони. Тот уже почти истлел — только слабый розоватый отблеск теплился в глубине камня.

— Живой, — прошептала Онга, улыбнувшись своим мыслям. — Светляк и есть...

Она положила камешек на стоящую возле кровати табуретку, рядом с деревянным волчиком, и легла.

Тело гудело от приятной усталости после долгого дня, а в голове шумело от впечатлений и внезапно выплеснувшейся боли. Веки тяжелели, сознание начинало плыть, смешивая явь и дрёму, и в этом пограничном состоянии, когда мысли уже не подчиняются рассудку, а плывут сами по себе, как рыбы в тёмной воде, пришло ещё одно воспоминание.

...Тёплые ладони, руки, которые знали разное оружие, но умели быть нежными, пальцы, перебирающие её волосы, заправляющие прядь за ухо, касающиеся щеки — едва-едва, будто боялись сломать крылья хрупкой бабочке.

— Тише, — от низкого грудного голоса по телу разливалось живое тепло. — Тише, Онга. Я с тобой.

В его глазах было столько же тьмы, сколько и в ней самой — и столько же боли. Они не задавали друг другу никаких вопросов, они просто были вместе — одну-единственную ночь, когда Онга позволила себе закрыть глаза, довериться и чувствовать, только чувствовать, отдавать и принимать. Его сильное тело, его ласковый голос, его запах: дым, железо, горечь и пряность...

Уходя, он оставил подарок. Кольцо скользнуло на палец — и подошло, и отозвалось, и стало любимым.

— Амулет защитит тебя, — негромко сказал он. — Я сам делал охранный став. Носи, не снимай.

— Ивар...

Он не ответил, только поцеловал в лоб. В одних мирах это считалось плохой приметой, так прощались с покойниками, и значит, поцелуй был к разлуке. Но в мире Леса вервы целовали в лоб лишь только избранницу, тем самым закрепляя перед небом свой выбор. Онга крепко зажмурилась, чтобы не обольщаться, а когда открыла глаза, Ивара уже не было. Только тяжёлое кольцо на пальце напоминало о нём.

Онга вздохнула во сне — глубоко, полной грудью, впервые за много лет без затаённой боли и страха проснуться от собственного крика. Тёплые руки мягко отпустили её, и она провалилась в пустой сон без сновидений.

За стеной волны бились о скалы, и бежала, дробясь, по большой воде серебристая лунная дорожка, уводя в иные пределы. В доме пахло травами и ванилью. На пальце Онги, медленно набирая силу, мерцал изумруд, умножающий чужое тепло.

Утро разбудило её ароматом молотого кофе.

Онга спустилась вниз, ещё не вполне проснувшаяся, но уже собранная — привычка скитальца, который всегда готов сорваться с места по первому зову дороги, не отводила ей много времени на ленивую негу. Вдова Лунд хлопотала у плиты, напевая старинный тягучий мотив. Онга вслушалась, но так и не узнала песню. Наверняка какая-то фейская, с Мальвы станется.

— Садитесь, госпожа хорошая, — обернулась та, заметив постоялицу. — Сейчас завтрак поспеет. И кофе уже сварила, по рецепту Лангри. С пряностями. Я у неё долго его выведывала. Говорит, Тирс у неё только такой и пьёт.

Онга улыбнулась в ответ, усаживаясь за стол. Вчерашний вечер всё ещё жил в ней той щемящей нежностью, с которой она наблюдала за чужим счастьем — и болью, что настигла её на обратном пути.

Но сегодня боль уже была притупленной, заботливо упакованной в самый дальний угол души, где она не мешала жить.

— Чем это так пахнет? — Онга повела носом. Пахло в самом деле восхитительно.

— А это сюрприз, — улыбка Мальвы стала чуть лукавой. — Сама придумала, ещё для моего Франека. Он очень любил таким завтракать...

В голосе её не было горечи — только тёплая память, какая бывает у женщин, которые долго прожили с любимым, но и долго жили без него и уже научились нести потерю без душевного надрыва.

Вдова Лунд достала из печи два глиняных горшочка. Поставила на стол, ловко подложив под каждый тряпичную салфетку, чтобы столешницу не попортить. Горшочки тихо посапывали паром и издавали такой аромат, что Онга непроизвольно сглотнула слюну.

— Осторожно, горячее, — предупредила Мальва, садясь напротив. — Но вы дуйте, не стесняйтесь.

Онга заглянула в горшочек и увидела самую обычную с виду овсяную кашу, долго томлёную в печи. Но сверху лежала щедрая ложка густых сливочных облаков, а по краям разбегалась тёмными точками вяленая брусника. И пахло чем-то неуловимо знакомым и родным, от чего защипало в носу.

— Явлон... Яблочный цвет? — спросила она, принюхиваясь. — Сушёный?

Мальва замерла с ложкой на весу, посмотрела на Онгу удивлённо и чуть настороженно.

— Ну надо же... А вы... у вас и взаправду нюх, точно у лесного зверя, — проговорила она негромко. — До вас никто ещё не угадывал. Я его кладу са-амую малость, чисто для памяти. Думала, уже и запах выветрился.

— Не выветрился. Очень тонко пахнет, но сразу совсем иначе всё воспринимается, — Онга осторожно попробовала кашу, — м-м-м... кажется, в разы вкуснее.

Она закрыла глаза.

Овсянка оказалась нежной, воздушной, взбитые сливки таяли на языке, брусника взрывалась кислинкой, разбавляя сладость, а где-то глубоко, на дне вкуса, жил тот самый яблочный цвет — лёгкий, призрачный, как воспоминание о лете посреди затяжной зимы.

— Это не просто память, — сказала Онга, открывая глаза. — Потрясающе. Я как будто домой вернулась.

Вдова Лунд мягко улыбнулась и тоже принялась за кашу. Некоторое время они ели молча, в уютном молчании. Тихо потрескивали дрова в печи, за окном мерно шумело море.

— Мальва, — начала Онга чуть позже, принимая чашку с дымящимся, пахнущим корицей и перцем кофе. — Можно вас спросить?

— Спрашивайте, милая, — та уселась напротив, пододвигая блюдо с тёплыми сливочными булочками. — Для того и завтракаем вместе, чтобы разговоры разговаривать. Хорошими словами нужно обмениваться, чтобы они не скучали.

Онга помедлила, собираясь с мыслями. Пальцы её принялись машинально крутить кольцо, и она, спохватившись, сжала ладонь в кулак.

— Вы слышали что-нибудь об особенном, редком янтаре со слезой морнойды?

Вдова замерла с чашкой у губ. Медленно опустила её на стол, точно боялась расплескать не столько кофе, сколько тишину, повисшую между ними.

Яркие, совсем не старушечьи глаза впились в Онгу с неожиданной цепкостью.

— Слеза морнойды... — медленно повторила Мальва. Голос её изменился, стал глубже, распевнее, в нём проступила по-фейски завораживающая мелодичность. — Откуда вы знаете об этом, душа моя?

Онга выдержала её напряжённый взгляд.

— Слышала, — ответила она осторожно. — В одном из миров довелось узнать. Говорят, такой янтарь способен... на многое. Может вернуть память или исцелить душу. Или откроет дорогу тем, кто заблудился между мирами.

Мальва долго молчала, в задумчивости крутила на столе чайную ложечку. Потом вскинула на Онгу испытующий взгляд.

— Похоже, вам в самом деле очень нужна русалочья слеза... Что ж, расскажу, что знаю.

Мальва отпила кофе.

— Я слышала о таком янтаре очень давно, ещё во времена своей фейской юности. Мы тогда летали над северными морями, и старейшины рассказывали легенды о русалках, которые плачут по погибшим женихам, и слёзы их, падая в воду, превращаются в янтарь. — Она усмехнулась, иронично приподняв уголки губ. — Красивая сказка, правда?

— А на самом деле не так? — заинтересовалась Онга.

— На самом деле, — вдова наклонилась ближе, понизив голос до шёпота, — морнойды не плачут по мужчинам. Они слишком гордые, да и не влюбляются вовсе. Но если русалка отдаёт свою слезу добровольно — это великий дар. Такой янтарь хранит в себе часть её сущности, её память и тоску. В нём сокрыта огромная сила, это правда.

Онга слушала, затаив дыхание.

— Видеть подобный янтарь мне не доводилось, — призналась вдова, откидываясь на спинку стула. — Впрочем, я и не задавалась целью его искать. Попробую разузнать для вас информацию. У меня есть... скажем так, старые добрые знакомые по всему побережью, а это, знаете ли, целая агентурная сеть. Нам, вдовам, разумно держаться вместе, согласны?

Онга молча кивнула. Мальва грустно улыбнулась и легонько похлопала её по ладони.

— Поверьте, если кто-то слышал о слезе морнойды, мне в скором времени передадут всё, что только возможно разузнать.

— Спасибо, — выдохнула Онга.

— Не за что, — вдова улыбнулась, и лицо её снова стало обычным, добрым, чуть лукавым. — Вы только не исчезайте внезапно, хорошо? А то будете потом по мирам бегать, моих вестовых ловить.

— Не исчезну, — пообещала Онга. — Мне без слезы возвращаться нельзя. Да тут ещё... дела кое-какие есть.

Она не стала уточнять, какие именно. Мальва, как обычно, тактично не спрашивала.

После завтрака Онга накинула утеплённый кожаный плащ, спрятала за пазуху кошель с монетами и направилась к причалу.

Утро снова выдалось серым, но без дождя. Море лениво перекатывало волны, обтёсывая мелкие камешки до гладкой гальки. Чайки, как всегда, орали, дрались, выясняли отношения. Онга уже привыкла к этому шуму и начала даже находить в нём что-то успокаивающее.

Тобиас сидел на перевёрнутой лодке, возился с сетью. Пальцы его проворно бегали, стягивая ячейки, и Онга залюбовалась его спокойной умелой работой.

— А, госпожа! — заметил он её и прищурил глаз. — С утречком! Вдова Лунд говорила, вы у нас ещё погостите. Хорошее дело, маяк посмотрели, людей повидали. Надеюсь, всё нравится?

— Очень, — искренне ответила Онга. — У вас тут... хорошо.

— Ага, — сказал Тобиас с довольным видом. — У нас тут хорошему человеку жить можно. Шиковать не получится, но жить ещё как можно.

— Тобиас, — Онга перешла к делу, — у меня к вам просьба. Мне нужно в Торхейм. К гномам. Слышала, у вас есть баркас, способный туда дойти.

Старик отложил челнок. Посмотрел на неё внимательно.

— В Торхейм, зна-ачит, — протянул он. — К гномам. Ну что ж... А по делу или же просто так, мир посмотреть?

— По делу, — коротко ответила Онга, давая понять, что подробностей не последует.

Тобиас почесал затылок.

— Баркас у меня есть, оно верно. И на ходу. Старый Бьорн мотор когда-то ставил, движок гномий, надёжный. Только дорога неблизкая, часа четыре, а то и пять, если погода не подведёт. А она у нас, сами видите, — он кивнул на небо, — подводить любить.

— Я заплачу, — поспешно сказала Онга. — Без торга, сколько скажете.

— Э, госпожа, — Тобиас махнул рукой. — Я цену не набиваю, не подумайте чего. Просто предупреждаю, что тут не прогулка увеселительная. Довезу, знамо дело, не впервой. Когда ехать-то думаете?

— Чем скорее, тем лучше. Сегодня можете?

— Сегодня так сегодня, — легко согласился старик. — Через час отчаливаем. Успеете собраться?

— Успею.

Онга развернулась и быстро зашагала обратно, к дому вдовы Лунд. Сердце её билось ровно, но внутри поднималось знакомое волнение перед важной дорогой, которая ведёт к цели.

Через час она стояла на причале, одетая в кожаный дорожный костюм. На плече у неё висел небольшой рюкзак, а в кармане плаща, рядом с деревянным волчиком, едва теплился остывающий уже огневик — на память о вчерашнем вечере.

Тобиас возился в баркасе, проверял мотор.

— Садитесь, госпожа хорошая! — крикнул он. — Отчаливаем!

Онга шагнула в лодку, устроилась на скамье, глядя, как медленно отдаляется берег. Маяк на мысе высился огромной, пока незажжённой свечой.

— Хороший у вас маяк, — сказала она Тобиасу.

— Ага, — отозвался тот, возясь с мотором. — Теперь хороший. А был — тьма кромешная. Лангри его зажгла. Дело своё сделала.

— Сделала, — тихо повторила Онга. — Очень хорошее дело сделала, для всего мира.

И подумала о своём. О том, что у каждого свой маяк. И каждый должен зажечь его сам.

Баркас, чихнув пару раз, ровно загудел и взял курс на север.

Глава 4. Шкатулка из ледяного дуба

Баркас мерно покачивало на пологой волне. Тобиас правил к северу, то и дело поглядывая на компас и небо. Мотор работал ровно, только иногда чмыхал, выпуская колечки сизоватого дыма, — тогда старик похлопывал его по боку, бормотал успокоительно, и мотор сразу же начинал исправно тарахтеть.

Онга сидела на скамье и смотрела, как берег тает за кормой. Чайки провожали их до выхода из бухты, потом отстали — ленились далеко улетать от прикормленных мест.

— Давненько я тут не хаживал, — заговорил Тобиас, нарушая затянувшееся молчание. — Всё больше у берега промышляю. А в Торхейм последний раз ходил ещё до того, как маяк зажгли. С барышней нашей, с Хозяйкой маяка.

— С Лангри? — зачем-то уточнила Онга.

— Ага. Она упрямая у нас, пока своего не добилась, от гномов не отстала. Шестерни ей нужны были для маяка. — Тобиас усмехнулся, и лицо его разом помолодело. — Хорошая она барышня, чего решила, то и сделает. Гномы её шибко тогда зауважали.

Онга молчала, убаюканная мерным гулом мотора и плеском воды.

— А вы, госпожа, — Тобиас покосился на неё, — к гномам-то за какой надобностью? По торговым делам, небось?

— По торговым, — согласилась Онга. — Но не продавать, а заказывать. Мне нужна одна вещь, которую умеют делать только гномы.

— Это они мастаки, — проговорил старик. — Только то и делают, что обычным мастерам не даётся. У этих малых руки откуда надо растут. А что за вещь вам нужна, если не секрет?

Онга помедлила с ответом, но потом решила — почему бы и сказать? Тобиас не из тех, кто треплется направо и налево.

— Шкатулка, — ответила она. — Мне нужна шкатулка из ледяного дуба.

Тобиас присвистнул сквозь зубы.

— Ишь ты-ы! Дорогущая вещь. И редкая. Я про ледяной дуб только в сказках в детстве слышал. Вроде как он на северных склонах растёт, где зима круглый год. Древесина холодная, чисто лёд, но крепкая, не ломается. Её даже магический огонь не берёт, старики говаривали.

— Не берёт, — подтвердила Онга. — И не только огонь. Такая шкатулка сохранит что угодно, хоть тысячу лет пройдёт, а внутри всё будет как в первый день. Время над ней не властно, и магия не выветривается.

— И вы, значит, такую хотите заказать? — Тобиас покачал головой. — Недешёвое удовольствие, госпожа. Гномы за ледяной дуб цену заломят ого-го. Да и само дерево не из простых. Я слышал, его добывать — целая история. В одиночку не берутся, артель собирать нужно.

— Знаю, Тобиас, — спокойно ответила Онга. — Но мне нужна именно такая шкатулка. Другое дерево не подойдёт.

Тобиас помолчал, переваривая. Потом хитро прищурился:

— А хранить там, поди, собираетесь очень ценную вещицу. Для дамских штучек да камушков столько мороки бы не затевали.

По губам Онги скользнула лёгкая улыбка.

— Вы правы, вещица в самом деле весьма ценная и капризная, её без шкатулки даже в руках лишнюю минуту держать нельзя, потому что силу потеряет.

Тобиас уважительно кивнул.

— Серьёзное дело затеваете, госпожа. Ну, гномы-то что хочешь сделают, — уверенно сказал он. — Они мастера, каких свет не видывал. Уж если опытный резчик возьмётся, значит, спроворит как надо. А ежели какой и откажется, других найдём, я подсоблю. Торхейм большой, мастеров там хватает.

— Найдём, — кивнула Онга.

Она помолчала, глядя на воду, потом добавила вполголоса:

— Это не просто вещь, Тобиас. Это ключ. Без него всё остальное не имеет смысла.

Старик внимательно посмотрел на неё, но выпытывать не стал, лишь кивнул, снова уставился на горизонт, и они поплыли дальше в молчании, таком же ровном и спокойном, как гул гномьего мотора.

Онга смотрела на воду, но не видела волн. Мысли унеслись далеко — в другой мир, в другую жизнь, в тот самый разговор, с которого и начался этот непростой заказ.

Трактир назывался «Три лунных зайца» и считался самым дорогим в городе. Онга помнила тяжёлые бархатные портьеры, канделябры с живым огнём, столешницы из настоящего мрамора, и запах — смесь дорогих духов, жареного мяса, редких приправ и вина. Но несмотря на атрибутику роскоши, в воздухе висела тревога, стягивавшая внутренности в тугой узел.

Заказчик пришёл на полчаса позже назначенного времени. Намеренно — Онга поняла это сразу. Такие, как он, всегда опаздывают, чтобы показать, кто здесь главный.

Он оказался очень высоким человеком, облечённым в чёрный плащ с глубоким капюшоном, который скрывал лицо целиком. Как Онга ни всматривалась, пытаясь разглядеть хоть что-то — очертания, цвет глаз, но облик его ускользал, утекал, как вода сквозь пальцы. Только что был здесь — и уже не поймать, не запомнить.

Заказчик сел напротив, и воздух вокруг него стал густым и плотным.

У Онги волоски на руках встали дыбом, вдоль позвоночника прошла волна ледяного озноба. Так бывало только в Лесу, когда рядом проходил крупный хищник.

— Вы Онга, — медленно проговорил он густым, рокочущим в глубине груди голосом. Такой голос мог бы быть у медведя, если бы медведи умели говорить. — Меня заверили, что вы та, кто добудет что угодно.

— Это смотря что, — ответила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — И смотря зачем.

Он издал короткий смешок. Звук был похож на посыпавшиеся со склона камни.

— Мне нужен янтарь. Редкий. Со слезой морнойды.

Онга покачала головой, даже не задумываясь.

— Это невозможно. Такого янтаря не существует. Сказки для наивных дураков.

— Существует, — спокойно возразил он. — И вы это знаете.

Разумеется, она знала. Потому и отказалась сразу.

— Даже если существуют — я не возьмусь. Это слишком опасно. Морнойды не прощают тех, кто охотится за их слезами.

— Я не прошу охотиться. Найдите. Достаньте. Купите. Обменяйте. Украдите. Можете даже убить. Не мне учить вас вашему ремеслу. Мне всё равно, как вы это сделаете.

Он наклонился ближе, и капюшон чуть сдвинулся. Онга неожиданно для себя подалась вперёд, впилась глазами, надеясь рассмотреть лицо.

Лучше бы она этого не делала. Под капюшоном клубилась первозданная тьма, и голос из этой тьмы пророкотал так низко, что Онгу ошпарило «мурашками» с головы до ног:

— Я заплачу любую цену.

Онга отпрянула назад и обхватила себя руками.

— Своё решение я уже озвучила. Я не торгуюсь, — отрезала она и уже собралась встать.

И тогда он сказал то, от чего сердце её на миг остановилось.

Густой бас раздвоился, словно шёл со дна самой бездны:

— А если я скажу, что это ваша единственная возможность вернуться в Лес и найти сыновей?

Онга замерла. Пальцы вцепились в край стола так, что побелели ногти.

— Это невозможно, — выдохнула она. — Проход для меня навсегда закрыт. И даже если бы был открыт — меня убьёт первый же верв, стоит мне ступить под сень Леса. Я проклята. Заклеймена вечным позором.

— Знаю, — кивнул он. Капюшон опять качнулся. — Знаю про проклятие. Знаю про клеймо. Знаю про закрытый проход. И всё равно говорю: сделайте это — и попадёте в Лес. Найдёте детей. Живыми. Я обещаю.

— Кто вы? — прошептала она. — Откуда вы знаете такие вещи?

— Неважно, — отрезал он. — Важно только то, что я не вру. А вы, Онга из Леса, всю жизнь учились отличать ложь от правды. Нюх верва никому не обмануть. Скажите — я лгу?

Она смотрела в чёрную пустоту капюшона и понимала, что нет. Не лжёт.

— Зачем вам слеза? — спросила она. — Что вы с ней сделаете?

— А вот это уже не твоего ума дело, меняла, — нарочито грубо сказал он, и в голосе явственно слышалась насмешка. — Твоё дело — принести. Остальное тебя не касается.

Онга молчала очень долго. А потом кивнула.

— Хорошо. Я готова это обдумать, — сказала она. — Но у меня есть условие.

— Говори.

— Шкатулка из ледяного дуба. Гномья работа. Без неё слеза не доживёт до вашего мира.

Тёмный Человек медленно откинулся на спинку стула. Капюшон сдвинулся, и на мгновение Онге показалось, что внутри качнулось звёздное небо.

— Разумно, — пророкотал он. — Легко исполню.

— Нет, — остановила его Онга. — Шкатулку закажу я сама — у того, кому доверяю. Мне нужно знать, что она настоящая. Что выдержит. С вас задаток — ровно столько, сколько стоит шкатулка.

— Хорошо. — В голосе его послышалось одобрение. — Ты умная женщина, Онга. Не зря я выбрал тебя.

На стол опустился тяжёлый кожаный кошель. Внутри глухо звякнули монеты.

— Я ещё не согласилась, — напомнила она.

— Уже согласилась, — усмехнулся Тёмный Человек. — В ту же секунду, когда услышала про сыновей.

Конечно, он не ошибся.

— Госпожа Онга! — голос Тобиаса вырвал её из воспоминаний. — Вон порт уже видно! Торхейм по борту!

Онга моргнула, прогоняя наваждение. Впереди на горизонте вырастали из моря тёмные скалы, изрезанные ущельями и усеянные огнями. Город гномов.

— Красиво как... — сказала она, хотя думала о другом.

— Ага, — отозвался Тобиас. — Красиво у них, но сурово. Вы там поосторожнее, госпожа. Гномы народ серьёзный, попусту языками молоть не любят. Слов на ветер не бросают, так что если ежели порешаете, то передумать не выйдет. Уговор дороже денег, у них так.

— Наслышана, — признательно кивнула Онга. — Я не в первый раз.

Баркас резал волны, приближаясь к скалистому берегу. Вскоре он мягко ткнулся носом в каменный причал, и Тобиас, ловко перебросив на пирс конец буксировочного фала, закрепил лодку за проржавевшую скобу.

— Ну вот, госпожа, прибыли, — бодро проговорил он, выбираясь на берег и подавая Онге руку. — Торхейм собственной персоной. Не бог весть какая столица, конечно, но дыму и шуму хватает.

Онга ступила на гранитные плиты и вдохнула знакомые запахи. Порт пропах углём, жжёной рудой и тем, что она про себя называла «гномьим духом» — смесью пота и кузнечной гари. Торхейм гудел, как растревоженный осиный улей. Гномы деловито сновали туда-сюда, тащили ящики с инструментами, волокли поковки, перекрикивались через улицу на грубом гортанном наречии. Грохотали молоты, визжали пилы, где-то неподалёку ругались — судя по нисходящим интонациям, давно, смачно и к обоюдному удовольствию.

— Оживлённо тут у них, — заметила Онга, озираясь по сторонам.

— Ага, — кивнул Тобиас. — Они без дела не сидят. Работа для гномов — первое дело. Ну что, пойдёмте искать резчиков? Я тут одного только мастера и знаю, старого Бьорна, он нам в прошлый раз шестерни делал. Но он теперь редко берёт заказы. Да и работает только по металлу. А вот резчики по дереву... — он задумался. — Знаю, есть тут одна мастерская, на Ступенчатой улице. Слыхал я про них, хорошая работа, говорят. Только как туда пройти... запамятовал.

Они двинулись вглубь города, лавируя между спешащими гномами. Онга ловила на себе любопытные взгляды — чужаков здесь, видимо, вполне жаловали, но приглядывались более чем внимательно. Высокая рыжеволосая женщина в кожаной одежде нездешнего покроя явно выделялась из толпы коренастых бородачей.

— Ступенчатая улица, Ступенчатая… — бормотал Тобиас, вертя головой. — Вроде бы здесь где-то... А, спрошу-ка я вон у тех молодцов.

Он направился к двум гномам, стоявшим у входа в скобяную лавку. Те о чём-то оживлённо беседовали, но при виде приближающихся людей прервали разговор.

— Доброго здоровьичка, — начал Тобиас, приподнимая шапку. — Не подскажете, почтенные, как пройти на Ступенчатую улицу? Нам бы мастерскую резчиков по дереву найти.

Один из гномов, помоложе, с рыжеватой бородкой и живыми быстрыми глазами, собрался было ответить — и вдруг замер, уставившись куда-то за плечо Тобиаса.

Онга стояла чуть поодаль, разглядывая вывеску над лавкой, и не сразу заметила, что стала объектом пристального внимания.

— Ох ты ж мать честная… — выдохнул молодой гном, не сводя с неё глаз. — Ты глянь, Вальд, а? Это ж надо... Рыжая-то какая! Яркая, как огонь! Я б за такую... — он перешёл на восхищённый шёпот, который, впрочем, в тишине узкой улочки был слышен отчётливо, — я б за такую женщину ничего не пожалел! Половину кузни бы отдал!

Второй гном, постарше, с густой проседью в бороде, хмыкнул и отвесил приятелю подзатыльник.

— Ну ты и остолоп, братец! — прогудел он. — Да ты хоть видишь, кто это? Она же из вервов! Оборотница! Ты ей на один зуб — не заметишь, как с хрустом схарчит! Мечтатель нашёлся...

Онга замерла, услышав это. Привычно всколыхнулось желание осечь, поставить наглеца на место. Столько лет она ловила на себе жадно-боязливые взгляды, сколько слышала бестактных реплик. «Оборотники», «вервы», «дикое зверьё»... Страх и недоверие постоянно сопровождали её, но привыкнуть к этому никак не получалось.

Однако сейчас молодой гном смотрел на неё, как деревенский ребёнок на шоколадную конфету, и в Онге внезапно встрепенулось давно забытое озорство.

Неожиданно для себя самой она звонко рассмеялась. Прохожие начали оглядываться, молодой гном побагровел и попытался спрятаться за спину приятеля. Поначалу опешивший Тобиас тоже заулыбался в усы.

— Ох... — Онга вытерла выступившие слёзы. — Ох, не могу... «На один зуб»! Это ж надо!..

Она перевела дух и, всё ещё улыбаясь, шагнула к ошалевшим гномам.

— Не бойтесь, почтенные, — сказала она, и в голосе её не было ни капли обиды, только весёлая ирония. — Я сегодня сытая, плотно пообедала. И вообще, вервы не едят гномов. Слишком уж вы жилистые.

Молодой гном вытаращил глаза. Старший — Вальд, кажется, — вдруг разразился хриплым лающим смехом.

— Ай да женщина! — прокряхтел он, хлопая себя по ляжкам, затянутым в засаленные брезентовые штаны. — Ай да молодец! Ну, огонь, ну, уважила! Ты глянь, Грим, она ж с юмором! А ты боялся!

— Да не боялся я, — пробурчал тот, всё ещё пунцовея от смущения. — Я просто... ну это... подумал...

— Что б ты, братец, почаще думал, то побольше бы молчал, цены б тебе в базарный день не было! — отбрил его Вальд и продолжил, обращаясь к Тобиасу: — Ступенчатая улица, говорите? Так это ж вон туда, за угол, потом налево и вверх по лестнице. Увидите вывеску «Мастерская братьев Камнедубов». Тамошние резчики лучшие в Торхейме. Скажете, от Вальда пришли, они примут.

— Благодарствуем на добром слове, — поклонился Тобиас.

— А вам, госпожа, — Вальд хитро прищурился, глядя на Онгу, — удачи в делах, и чтоб гномы под ногами не путались. А ежели который таки путаться будет — вы его сразу по шее, мы народ понятливый.

Онга широко улыбнулась.

— Непременно там и сделаю!

Они двинулись дальше. Уходя, Онга оглянулась. Молодой Грим не сводил с неё восхищённых глаз. Онга хмыкнула. Вместо привычного раздражения в груди разливались лёгкость и тепло, словно бы этим смехом она развязала в себе давний тугой узел.

— Хорошо вы их отбрили, госпожа, — одобрительно сказал Тобиас. — С юмором и без обиды. Гномы это любят. Они хоть и суровые, а ладную шутку ценят.

— Ой, сама не ожидала, — призналась слегка смущённая Онга. — Обычно как услышу такие глупости, сразу злость поднимается. А сегодня... смешно стало, да и всё. Они и вправду забавно выглядели, правда же?

Тобиас согласно кивнул и проговорил с усмешкой.

— Ещё как забавно, госпожа Онга! Грим, поди, вас теперь вовек не забудет. Детям свои расскажет и внукам. Станете местной легендой.

Онга негромко рассмеялась.

— Что ж, если входить в историю, то хотя бы с улыбкой! — подмигнула она Тобиасу, сама удивляясь своей ребячливости. — Тем более что постоянно злиться и быть настороже я уже устала. Лёгкости хочу. Наверное, воздух тут такой.

— Ага, — сказал Тобиас. — Воздух. Хороший у нас воздух, ваша правда. И маяк меняет вас понемножку.

Онга промолчала, но подумала, что старик, пожалуй, прав. Что-то в ней действительно менялось — медленно, но неуклонно, словно бы свет маяка разгонял и внутреннюю тьму.

Мастерская братьев Камнедубов быстро нашлась — вывеска с изображением могучего дерева, вросшего корнями в каменную глыбу, виднелась издалека. Оттуда доносился ровный успокаивающий шум: шорох резцов, размеренное поскрипывание стругов, мягкое постукивание киянок.

Онга толкнула тяжёлую дубовую дверь и шагнула внутрь.

К сухому и пряному воздуху мастерской примешивалась лёгкая горчинка смол, и это отчасти напоминало Лес. Онга с наслаждением сделала глубокий вдох. Вдоль стен стояли шкатулки, ларцы, огромные пузатые сундуки, резные панно со множеством филигранно вырезанных деталей, фигурки диковинных зверей. Все эти изделия ждали своих новых хозяев, но в каждом из них ещё горел вдохновенный огонь мастера, освободившего их из древесной плоти.

Отодвинув плотную брезентовую завесу, из подсобного помещения вышел невысокий, крепкий сбитый гном с окладистой бородой, заплетённой в две косы. Его внимательные глаза с первого взгляда оценили и Онгу, и Тобиаса, и даже то, как они стояли.

— С чем пожаловали, господа? — спросил он без предисловий. Голос у него оказался низким, чуть скрипучим.

— Я хочу заказать у вас шкатулку, — уверенно ответила Онга. — Из ледяного дуба.

Гном на секунду остолбенел. Брови его поползли вверх, но он быстро справился с удивлением.

— Дорогая вещь, — серьёзно проговорил он. — И редкая. Ледяной дуб во дворе у дома не растёт. Его добывать — не для слабаков дело.

— Я знаю, — кивнула Онга. — И готова заплатить, сколько скажете.

Гном хмыкнул, но в глазах его мелькнуло уважение.

— Тогда проходите, госпожа. Поговорим.

Они уселись за широкий стол, заваленный эскизами и образцами резьбы. Гном представился Бренном, старшим из братьев. Онга назвала себя, Тобиас скромно присел в углу на лавку — мол, я тут просто за компанию.

— Размер? — деловито спросил Бренн, доставая грифельную доску и мел.

Онга развела руки примерно на три ладони.

— Толщина стенок? — продолжил гном.

— Чтобы выдержала переходы между мирами, — ответила Онга. — И чтобы внутри можно было настроить сферу сохранения, которая вместит в себя предмет размером... м-м-м... чуть меньше куриного яйца.

Бренн вскинул на неё глаза, в которых читалась настороженность пополам с любопытством.

— Сфера сохранения, значит, — повторил он. — Ювелирная работа, очень тонкая. Магов надо привлекать. Не каждый мастер возьмётся.

— Вы возьмётесь, — спокойно ответила Онга. — И привлечёте, кого нужно. Мне сказали, в Торхейме вы лучший резчик.

Гном усмехнулся, но особо польщённым не выглядел, похоже, подобная похвала не была для него в новинку.

— Узор на крышке делаем? — деловито спросил он.

Онга задумалась всего на мгновение.

— Лес, — проговорила она. — Мой родной Лес. Переплетённые ветви, корни, листья. Я хочу смотреть на крышку и видеть его. Чувствовать. Понимаете?

Бренн кивнул, не поднимая глаз. Мел его бегал по доске, набрасывая первые линии.

— Добавьте туда, пожалуйста, — Онга помедлила, подбирая слова, — свет. Неяркий, через листву. И тропинку в глубине. И... ощущение дома.

Гном записывал, изредка поднимая на неё глаза. Взгляд его становился всё более внимательным, изучающим.

— Вы неспроста такую вещь заказываете, госпожа, — сказал он наконец. — Это видно. Не для продажи.

— Не для продажи, — согласилась Онга.

— Что ж, — Бренн отложил доску. — Сделаем. Сам возьмусь за ваш заказ. Готов будет через три недели. Раньше никак, ледяной дуб материал капризный, спешки не терпит. Да и сферу сохранения настраивать надо с умом, не всякому магу такое можно доверить.

— Три недели, — повторила Онга и улыбнулась. — Прекрасно, меня всё устраивает.

Она протянула руку. Бренн несколько секунд смотрел на неё, потом крепко, по-гномьи, ударил по ладони своей широкой пятернёй.

— Уговор, — громко, на всю мастерскую, сказал он.

Онга подала ему кожаный кошель с задатком. Бренн принял, уважительно кивнул, даже не пересчитывая. Добрая слава скупщицы Онги больше десяти лет говорила сама за себя.

Онга уже собиралась уходить, когда Бренн внезапно заговорил.

— Госпожа, — сказал он негромко и серьёзно, — я хочу, чтобы вы хорошо понимали, на что идёте. С деревом я работаю много лет и смею думать, что изучил его природу. Ледяной дуб непрост. Он растёт тысячи лет и помнит то, что время уже истёрло в порошок. Если вы кладёте в такую шкатулку действительно важную вещь, она это сохранит навсегда.

Бренн помолчал.

— Но и вы будете отдавать что-то важное, каждый раз открывая шкатулку. Готовы?

Онга встретила его взгляд.

— Готова.

Бренн кивнул, принимая ответ. И уже когда она повернулась к двери, добавил вполголоса:

— Опасное дело вы затеяли, госпожа. Надеюсь, оно того стоит.

Онга остановилась на пороге. Обернулась.

— Стоит, — сказала она просто. — В обмен я получу то, что для меня дороже самой жизни.

Бренн долго смотрел ей вслед, даже когда закрылась дверь.

Глава 5. Добрые известия

Баркас мерно покачивался на волнах, унося их от Торхейма.

Вчера они заночевали в городе — не успевали вернуться по светлому, а Тобиас хоть и бодрился, но гнать баркас в темноте не рискнул. Здесь никому не нужно было объяснять, как коварны становятся морские течения ближе к осени. Каждую ночь, едва темнело, вода будто сходила с ума, тяжёлые слои опускались вниз, всё море мутилось, и даже в полный штиль налетевший неизвестно откуда поток мог подхватить судёнышко и утащить к чёрту морскому на кулички или закрутить на месте в бешеном водовороте. Правда, сам Тобиас в ночное течение никогда не попадал, но те, кто попал, уже ничего не рассказывали. Ходили слухи, что уносило таких бедолаг на то что на край земли — прямиком в пропасть Междумирья, откуда никому обратной дороги не было. Так что, изложив свои резоны, старик ушёл ночевать к давнему знакомцу, механику, который частенько помогал ему с ремонтом баркаса.

Онга сняла комнату в гостинице у подножия гор.

Гномиха-управляющая, коренастая, с бородкой, которой позавидовал бы иной мужчина, подозрительно прищурилась и оглядела её с ног до головы. Рыжие волосы, кожаная одежда, говор — всё в чужачке вызывало недоверие. Но монеты иноземка выложила увесистые, серебряные — и комната, конечно же, нашлась: на третьем этаже, подальше от лестницы, с окнами, выходящими прямиком на скалы. «Чтобы любопытные не шастали», — буркнула гномиха, вручая ключ.

Комнатушка оказалась обставлена по-спартански. Узкая кровать, застеленная грубым шерстяным одеялом, деревянный табурет, стол под окном, в углу медный таз и рукомойник. Ничего лишнего, роскошь здесь не приветствовалась. Даже зеркала на было. Онга усмехнулась. Гномы вообще не жаловали зеркала, говорили, что те искажают мир, показывают то, что хочешь увидеть. А может, просто не видели смысла любоваться собой, когда вокруг столько работы.

Сбросив только верхнюю одежду, она забралась под сыроватое, отдающее прелью одеяло, после долгого плавания и блуждания по улицам показавшееся верхом уюта. На улице вдалеке ещё стучали молоты, перекликались голоса, но наверх доносился только глухой утробный гул — будто сама гора, засыпая, дышала глубоко и размеренно, укачивая натруженное за день тело города.

Онга закрыла глаза и мгновенно уснула. Ни сновидения, ни воспоминания её не тревожили, словно деятельная кипучая атмосфера Торхейма — города, где всё подчинено работе, где нет места праздным мыслям, — спугнула призраков прошлого. А может, удачный заказ шкатулки, ставший первым шагом к заветной цели, разогнал тоску. А может, просто усталость взяла своё — та, хорошая, телесная, после которой спишь без снов и просыпаешься обновлённой.

Неожиданно для самой себя Онга проспала почти до полудня. Когда она наконец разлепила веки, серый свет уже вовсю сочился в окно, а снизу доносились звуки проснувшегося города — гулкие шаги по каменным плитам, лязг металла, гортанные переклички гномов. Она полежала ещё немного, прислушиваясь к себе, и едва ли не впервые за несколько прошедших лет почувствовала себя отдохнувшей.

Когда она спустилась вниз, Тобиас уже ждал её, сидел за столом в общем зале, прихлёбывал горячий чай из огромной кружки и лениво переругивался с гномихой-управляющей по поводу качества местного пива.

Увидев Онгу, он поднялся и коротко кивнул:

— Выспались, госпожа? Ну и славно. Я уж думал, будить придётся.

— Выспалась, — подтвердила Она, опускаясь на лавку рядом. — Давно так сладко не спала.

— Ага, — понимающе отозвался Тобиас. — Дорога она такая: сперва выматывает, а потом сон даёт здоровый и крепкий.

Наскоро позавтракав (точнее сказать, уже пообедав, потому что время перевалило за полдень), они выдвинулись обратно.

Тобиас занял обычное место на корме, завёл мотор, и баркас, чихнув пару раз сизым дымом, послушно развернулся носом к открытому морю. Разговаривать не хотелось, да и не необходимости не было. Мотор гудел ровно, и в размеренном гуле было что-то успокаивающее.

Онга сидела, подставив лицо ветру, и смотрела, как Торхейм медленно тает за кормой. Сначала растворились в дымке нижние ярусы, потом погасли огни кузниц, и только скалы ещё долго темнели на горизонте, пока и они не слились с береговой линией

В кармане её плаща, рядом с деревянным волчиком, лежала расписка от Бренна. Три недели. Всего три недели — и шкатулка будет готова.

Онга смотрела на воду, но уже не видела искристой игры солнечных бликов. Ей вспомнился вчерашний день, разговор с резчиком — и после этого она уже не могла не думать о Лесе. «Лес помнит». Да, её Лес — тот, в который ей нет возврата, — ничего не забывает и не прощает.

Тут её снова окликнуло, казалось бы, надёжно похороненное прошлое.

...Она бежала два дня: без еды, почти без воды, ни на что не надеясь. Онга понимала, что если её поймают, лёгкой смерти ей не видать. Страх — огромный, застилающий глаза, гнал вперёд, прочь от рода и позорной свадьбы.

Не помня себя, она пересекла границу Леса. Нестерпимо болели ноги, разодранные в кровь о корни, лёгкие горели огнём, а в голове билась одна мысль: «Пусть убьют, пусть лучше убьют, чем подпущу к себе чужого...»

За ней гнались. Она слышала вой — далёкий, но неумолимо приближающийся. Вервы шли по следу, и остановить их могла только граница миров.

Но Онга ещё не умела её переходить.

Она вырвалась на опушку и замерла.

Впереди, всего в нескольких шагах, начинался другой лес — неродной, настороженно принюхивающийся к чужачке.

Она рванула вперёд — и со всего маху ударилась о невидимую преграду. Отлетела, упала плашмя. Вскочила, снова бросилась — и снова её оттолкнула жёсткая и непробиваемая стена. Онга билась в неё, пока не содрала кожу на руках, рычала, срывая голос, а вой за спиной становился всё ближе, всё отчётливей.

И тогда она упала на колени и завыла сама — по-звериному, отдавая боль своему Лесу, который её породил и который сейчас её отвергал.

В её горестной песне было всё, ради чего она жила. Вукол, её Вукол, ушедший навсегда; дети, которых у неё отняли, даже не дав попрощаться; дом, которого больше нет; жизнь, что закончилась, не успев начаться.

Онга выла, постепенно затихая; дорожки слёз текли по лицу, и она даже не пыталась их вытирать. Не имело смысла. Всё кончилось.

Когда на поляну выскочат разъярённые вервы, она сама бросится на них и подставит горло под клыки. По крайней мере, это будет быстрая смерть.

Но в этот раз смерть за ней не пришла. Вместо неё пришла женщина.

Онга не помнила, как та появилась. Просто вдруг над ней склонилось лицо: усталое, доброе, с морщинками в уголках глаз. Женщина что-то говорила, но Онга не слышала. Она смотрела на неё и не понимала: откуда? зачем? почему не боится?

— Вставай, милая, — наконец-то пробились к ней слова.

Женщина протянула руку:

— Вставай, пока не поздно. Я помогу.

И Онга приняла её помощь и встала. И послушно пошла за ней, даже не удивляясь, что нежданная спасительница то и дело бросает за спину остро пахнущий порошок и что-то бормочет, заморачивает, заметая следы.

Онга уже поняла, что встретила лесную ведьму. Здесь, в Приграничье, жило много магического люда. До поры, до времени вервы держали с ними нейтралитет — Леса им и своего хватало. Стычки с магиками начинались, когда появлялась необходимость перейти по ту сторону, в другие миры.

Женщина увела её в укромную деревушку из пяти домов, спрятала в сыром подполе, пахнущем проросшей картошкой и мышами. Онга просидела там трое суток, не в силах пошевелиться. Есть не хотелось. Она заставляла себя пить воду. Много спала — а в остальное время лежала, смотрела в темноту и вспоминала.

Вукола. Мальчиков. Дом. Вукола. Мальчиков. Дом. И снова Вукола.

Онга молчала, но внутри неё стоял неумолчный крик.

Она не помнила, чтобы рассказывала ведьме хоть что-то. Та сама всё чуяла. Приносила еду и тлеющие угли в жестяном ведре, подливала в кувшин свежую воду, набрасывала тёплое одеяло, когда Онгу начинала бить дрожь. Не задавала вопросов. Просто была рядом.

А потом наступил день перехода.

Женщина вывела её из подпола, усадила на лавку, налила горячего травяного отвара.

— Выпей всё, отвар прибавит тебе сил. А потом пойдём, — сказала она. — Я проведу тебя через границу. Дальше ты сама.

Онга смотрела на неё с недоумением, словно только сейчас увидела. Все эти дни она существовала в каком-то междумирье, возвращаясь в постылую реальность лишь на краткие мгновения.

— Зачем вы мне помогаете? Я же... я верв. Оборотница. Для вас — чудовище…

Лесная ведьма усмехнулась. Правая сторона рта потянулась вверх, левая — вниз. Улыбка у неё была двойственная, как и она сама.

— Чудовища, милая, не плачут по детям. И по мужьям не воют так, что лес замирает. Я старая, я много чего видела. Чудовищ сразу видно. А ты не чудовище. Ты мать, у которой отняли детёнышей.

И тогда Онга расплакалась. Впервые за много дней — не от страха, а от этого простого, человеческого, ранящего её навылет слова «мать».

На границе женщина остановилась, рассыпала очередной порошок из кожаного кисета, совершила в воздухе пассы — и замерцал портал перехода.

Онга стащила с себя жилетку из золотисто-палевого меха куницы, протянула ей, но ведьма лишь усмехнулась.

— Мне не нужна плата от тебя. Если бы я хотела на тебе заработать…

Она полезла за пазуху, долго шарила, морщась и ворча, наконец вытянула замшевый мешочек, перетянутый сыромятным ремешком. Развязала, вытряхнула на ладонь — и Онга увидела кусок сероватой бересты.

В середине чернел выжженный знак.

Онга узнала его сразу: волчья лапа, перечёркнутая руной изгнания. Клеймо. Такое выжигали на шкурах предателей, если те не успевали сбежать до суда. А сверху, над клеймом, пламенело имя.

— Это я, — выдохнула Онга. — Это моё имя...

— Твоё, — кивнула ведьма. — И не одна такая цидулька по Приграничью гуляет. Ветрами разносит, водой прибивает, странники передают друг другу, птицы в клювах таскают. Чтобы каждый знал: за эту голову назначена бо-ольшаая цена.

— Сколько? — голос Онги сел до хрипа.

— Не считала, — ведьма криво усмехнулась. — Понятно, что много, только мне-то какое дело до волчьих дел? Да и цифры по-вашему я плохо разумею.

Онга молчала, не отводя глаз от бересты. Пальцы дрожали.

— Откуда у вас это? — спросила она наконец, кивая на свой приговор.

— Пришло от лесных, откуда ж ещё, — пожала плечами ведьма. — На позапрошлой седмице сороки притащили, на порог бросили. Я и спрятала, сразу почуяла, что пригодится. А потом тебя в лесу нашла.

— Зачем спасли? — Онга подняла на неё глаза. — Вы могли бы… продать меня. Получили бы обещанное. Стали...

— Стала бы кем? — перебила ведьма. — Великой охотницей? Вождём? Мне не сдалась ваша волчья слава. Мне нужен душевный покой и моё благословенное Хранящей одиночество. А покоя не будет, если я предам несчастную мать, которую сам лес привёл ко мне за помощью.

Она взяла бересту, сунула обратно в мешочек, затянула ремешок и протянула Онге.

— Держи. Сохрани на память, чтобы соблазна не было забыть, кто ты теперь для своих.

Онга молча приняла мешочек. Он оказался неожиданно тяжёлым — тяжелее, чем должен быть кусок бересты. Наверное, его отягощала та ненависть, что в него вложили...

— Ступай, девочка, — сказала ведьма. — И помни, ты должна жить. И должна верить в то, что для тебя важнее жизни. Потому что если ты сдашься, они получат всё. А если выживешь, может быть, однажды этот долг вернут тебе, и сторицей.

Онга спрятала мешочек за пазуху, рядом с деревянным волчиком. Кивнула, благодаря и прощаясь. Набрав напоследок полную грудь воздуха, шагнула в мерцание перехода — и мир Леса закрылся за её спиной.

— Госпожа! — голос Тобиаса вырвал её из густого тумана прошлого. — Гляньте-ка! Маяк уже видать!

Онга моргнула, прогоняя видения. Уже начало смеркаться. Впереди, на мысе, горел ровный уверенный свет. Маяк звал домой.

— Как же хорошо, что вернулся свет, — негромко произнесла Онга, но Тобиас услышал.

— А то, — отозвался он. — Теперь у нас на самом деле хорошо. А вы чего притихли? Всё думы думаете?

— Думаю, — призналась Онга. — Вспомнилось разное... Про то, как чужие люди иногда становятся роднее своих.

Тобиас удивлённо покосился на неё, но выспрашивать не стал. Только головой мотнул:

— Ага. В жизни всякое бывает.

И они поплыли дальше, к свету.

Онга вернулась в дом вдовы Лунд затемно. Городок уже спал, лишь редкие огоньки мерцали в окнах, закрытых ставнями, да чайки изредка вскрикивали в укромных гнёздах на скалах, и крики их терялись в шуме прибоя, становясь частью ночной мелодии. От маяка на мысе тянулся тёплый золотистый свет, стелясь по воде дрожащей дорожкой.

Усталость после долгого путешествия приятно разливалась по телу, но внутри всё ещё низко гудел баркасный движок, напоминая о бесконечной водной глади и солёных брызгах, летящих в лицо.

Онга толкнула калитку, та ворчливо скрипнула, и звук был таким домашним, привычным, что она тихонько рассмеялась. Быстро прошла мимо теплиц, где розы на ночь уже свернули лепестки в плотные кулачки. Фонаря во дворе не было, только стайки приручённых Мальвой светляков носились вдоль дорожки, подсвечивая путь, да гномье стекло в теплицах источало накопленный за день мягкий свет. В кустах возился запоздалый жук, шуршал листвой, и негромкий шелест только подчёркивал глубину наступившей тишины.

Она перешагнула порог и зажмурилась от удовольствия. В доме было тепло, пахло свежим хлебом, травами и, что было особенно аппетитно для Онги, тушёным мясом. Поверх всего слышалась лёгкая нотка ванили, которой Мальва сдабривала свою выпечку.

Вдова Лунд хлопотала у плиты. Сухонькая, в неизменном синем фартуке с пышным бантом на груди, она с мотыльковой лёгкостью двигалась по кухне. На мгновение Онге показалось, что Мальва даже не ходит, а перепархивает с места на место. Шаг, и вот она уже у печи, ещё шаг — и склоняется над столом, поправляя салфетку. Впрочем, стоило ли этому удивляться? Ведь бывших фей не бывает. Крылья можно потерять, но память о полёте остаётся в крови навсегда.

— А вот и наша путешественница! — обернулась Мальва, заслышав шаги, и лицо её осветилось такой искренней радостью, что у Онги трепыхнулось сердце. — Проходите, госпожа хорошая, раздевайтесь, руки мойте. Я тут ужин состряпала, посидим простенько, по-домашнему. Проголодались с дороги, небось?

— Не то слово, — призналась Онга, вешая отсыревший плащ на крючок у двери и с наслаждением расправляя плечи, затёкшие от тяжести дорожной одежды. — У гномов кормят сытно, но последний раз мы с Тобиасом там только в обед поели.

— Да уж я наслышана об их кухне, — усмехнулась Мальва и подняла крышку на кастрюле. Оттуда вырвалось облачко настолько аппетитного пара, что Онга внутренне издала стон вожделения. — У них всё по-простому: мясо, каша, чтоб наесться досыта и быстро. А женская душа чуткая, другого просит. Ей не просто насытиться надо — ей утешиться хочется, теплом напитаться.

Она подхватила кастрюлю пёстрыми прихватками и убрала с огня. Когда, наскоро умывшись и переодевшись, Онга спустилась вниз, на столе уже исходила паром большая супница с густым картофельным супом, сваренным на бараньих рёбрышках, которые томились так долго, что мясо само отпадало от костей. Суп был заправлен тёртым сыром, который плавился в горячем бульоне золотистыми нитями, и посыпан свежей зеленью, срезанной Мальвой в маленьком огороде. Рядом стояла тарелка с крошечными, на два укуса, бульонными пирожками. Судя по аромату, от которого у Онги предательски заурчало в животе, начинены они были смесью варёного яйца с зелёным луком. Ещё тёплый хлеб лежал на деревянной доске, прикрытый чистым льняным полотенцем.

— Садитесь, садитесь, моя хорошая, — захлопотала вдова Лунд, придвигая Онге стул. — Мне весточку ещё в обед птички принесли, начирикали, что всё хорошо у вас прошло, домой возвращаетесь. Я и успокоилась. А то всю ночь сердце не на месте было — у нас шторм такой вчера разыгрался!

— Птички? — переспросила Онга, оглядывая стол и с наслаждением втягивая носом искусительные ароматы.

— А то, — подмигнула Мальва. — У вдов свои способы связи. А у бывших фей — тем более.

Онга улыбнулась и взяла ложку. Тепло дома уютно накрыло её с головой, точно пуховое одеяло, вынутое из сундука в первый по-настоящему холодный вечер.

— Ешьте, голубушка, не стесняйтесь. У меня сегодня тоже день удачный был, новости хорошие пришли.

Онга замерла с ложкой у рта.

— Новости? — повторила она осторожно.

Вдова Лунд внимательно посмотрела на неё. Потом кивнула:

— По вашему делу, госпожа, угадали. Насчёт слезы морнойды.

От волнения у Онги свело желудок. Она положила ложку, хотя есть хотелось зверски.

— Рассказывайте, — простительно произнесла она.

Мальва отодвинула свою тарелку, обхватила ладонями кружку с травяным чаем.

— Есть одна старая легенда, — начала она негромко. — Очень старая, ещё с тех времён, когда фейские народы дружили с морскими. Мы тогда часто летали над северными морями, и старейшины передавали эти знания из уст в уста.

Она помолчала, собираясь с мыслями.

— Слезу морнойды можно найти только один раз в году — в первый после Красного полнолуния сентябрьский шторм. Говорят, в эту ночь русалки поднимаются к поверхности и плачут по ушедшим. А их слёзы, падая в воду, превращаются в янтарь, и море выбрасывает их на берег.

— В сентябрьский шторм, — эхом повторила Онга. — А до него…

— Три недели с небольшим, — закончила за неё вдова. — Красное полнолуние будет через двадцать три дня, а первый шторм после него — дело случая, но обычно в течение недели. Так что время у вас есть.

Онга выдохнула. Три недели. Ровно столько нужно, чтобы Бренн сделал шкатулку.

— Это хорошо, — сказала она. — Шкатулка будет готова как раз к тому времени.

Вдова Лунд выразительно приподняла бровь:

— О... Вы уже заказали?

— Да. Для того и плавала в Торхейм. Заказала у резчика Бренна.

Замявшись на секунду, она добавила:

— Из ледяного дуба шкатулка будет.

Мальва присвистнула — тихо, но более чем выразительно.

— Серьёзная вещь. Дорогая. Значит, вы действительно собираетесь за этой слезой?

— Собираюсь, — кивнула Онга. И, помолчав, добавила: — У меня нет выбора.

Несколько долгих секунд вдова изучающе смотрела на неё. Потом кивнула — своим мыслям, не вопросу.

— Тогда будем готовиться, — сказала она просто. — Северное побережье я знаю хорошо. Там есть места, где обычный янтарь выбрасывает чаще всего. Я вам покажу, когда время подойдёт.

Онга посмотрела на неё с благодарностью.

— Спасибо, Мальва. Вы же... вы не обязаны.

— А я не из обязательства, — отмахнулась вдова. — Я из интереса. И из симпатии. Я ведь тоже женщина... И мне есть на что оглянуться.

Глаза её подозрительно блеснули, но она сразу же отвела взгляд.

— Ешьте, голубушка, суп стынет.

Онга улыбнулась и взялась за ложку.

Суп был восхитительный. Пирожки таяли во рту. Аппетитно хрустела хлебная корочка, а солёные грибы отдавали лесом — тем самым, который она никогда не забывала.

За окном мерно шуршало по гальке засыпающее море. По дому разливалось тепло; пахло сушёными травами, ванилью и мёдом.

А Онге было хорошо. Почти как дома.

Глава 6. Бобс и ценный артефакт

Следующий день порадовал хорошей погодой, и Онга, сама себе удивляясь, долго гуляла по городку безо всякой цели.

Она просто шла куда глаза глядят, разглядывала незнакомые лица, вдыхала запахи, и арома-карта городка уже начала выстраиваться в ней. Из пекарни аппетитно тянуло сдобой и тмином, а вот от рыбного ряда несло так что хоть нос зажимай, но местные, кажется, вообще не замечали этого специфического запаха. В крошечных двориках хозяйки, пользуясь солнечной погодой, развесили большие стирки, и теперь бельё, полощась на ветру, пахло мылом и свежестью.

Онга поймала себя на том, что улыбается — просто так, без причины.

В маленькой харчевне, куда она забрела ближе к обеду, ей подали удивительно вкусный буйабес: густой, наваристый, с пряными креветками и кусками белой рыбы, которая таяла на языке, а также чесночные лепёшки, хрустящие снаружи и мягкие внутри. Хозяйка, грузная женщина с раскрасневшимися от печного жара щеками, сама вышла к ней спросить, всё ли нравится, и Онга неожиданно для себя сказала, что лучшей рыбы давно не ела. Женщина расцвела и тут же принесла ей ещё лепёшек и тарелку свежей зелени — просто так, бесплатно.

Потом были лавки. Онга заходила чуть ли не в каждую, разглядывала немудрящие товары, перебирала ткани, вертела в руках глиняные свистульки и деревянные ложки с затейливой резьбой. Накупила всякой всячины — бесполезной, но милой: высокую деревянную статуэтку в виде длинношеей кошки, серебряный держатель для салфеток, изящных фарфоровых пастушек. Всё это она сразу же решила подарить Мальве: пусть порадуется.

А под вечер устроилась в кофейне, лицом к окну, и пила огненный, источающий запах пряностей кофе, глядя, как уставшее солнце медленно клонится к закату. Оно здесь было другим — не таким, как в Лесу, не таким, как в других мирах — более холодным, более отстранённым, но от этого почему-то ещё более красивым.

К концу дня местные уже здоровались с ней на улицах. Коротко кивали, улыбались, некоторые даже заводили ни к чему не обязывающие разговоры о погоде: мол, ветер крепчает, к ночи, видать, штормить будет, вы уж там, госпожа, смотрите, близко к берегу не ходите.

Онга кивала, улыбалась в ответ и чувствовала себя своей. Чужой, нездешней, но принятой.

Ей было удивительно легко.

Когда она вернулась, нагруженная свёртками, с раскрасневшимся от долгой прогулки лицом, дом вдовы Лунд гудел, как растревоженный улей. Ещё с крыльца Онга услышала громкие голоса, топот и странный шум, подозрительно похожий на кошачье шипение, перемежаемое человеческими криками.

Она толкнула дверь и застыла на пороге.

Обычно невозмутимая Мальва металась по кухне с полотенцем в руках и причитала что-то про «бесовское отродье» и «трижды проклятый день». Лангри стояла в центре комнаты, уперев руки в бока, и взирала на шкаф с выражением праведного гнева, смешанного с отчаянием. Тирс, пригнувшись в дверном проёме (потому что иначе головой доставал до притолоки), пытался одновременно сохранять достоинство боевого мага и не расхохотаться — последнее удавалось ему с большим трудом. Лисьен прыгала вокруг, размахивая веником, и что-то выкрикивала про «бессовестного вора» и «рыжее позорище». А Элиан тихо стоял в углу, сложив руки на груди, и по лицу его было совершенно ясно: он точно знает, кто во всём виноват, но ни за что не скажет даже под пытками.

Меховое жабо на его шее горделиво распушилось, усищи топорщились параллельно полу, а в глазах читалось настолько нескрываемое превосходство, что впору было поверить, будто бы он здесь главный, а все эти люди — всего лишь шумные, невоспитанные, двуногие особи, устроившие безо всяких причин вселенский переполох и за которых ему сейчас очень стыдно.

— Госпожа Онга! — Лисьен первой заметила её. — Скорее! Там этот... там дядька полоумный какой-то! Бобсик у него что-то украл, а он теперь требует, кричит, чтобы вернули, а мы не знаем что, и Бобс не отдаёт, а дядька говорит, что это бесценный артефакт, а Лангри говорит, что он врун, а Тирс смеётся, а Мальва уже полчаса молится!

— Ох, болтушка! Не молюсь я! — донеслось с кухни. — Я травы жгу. От сглазу.

— А, ну да, — кивнула Лисьен, ничуть не смутившись. — Травы жжёт. В общем, у нас тут весело!

Из гостиной донёсся визгливый голос:

— Я требую! Я буду жаловаться! У меня серьёзные связи в гильдии! Вы ответите за по-соб-ни-чест-во! Это клептомания в особо крупных размерах!

Онга прошла в комнату и увидела истинного виновника переполоха.

Маленький, кругленький, лысоватый человечек в засаленном камзоле метался по гостиной, размахивая руками. Лицо у него было красное, поросячьи глазки бегали, а из карманов торчали какие-то амулеты, побрякушки и пара полосатых вязаных носков. Онга кивнула в подтверждение своим мыслям. Связи в гильдии, ну-ну! Дорожный торговец. Типичный. Из тех, кто готов продать родную бабку и добавить в придачу её же зубные протезы, выдавая за «амулет предков».

— Это вы! — ткнул он пальцем в Лангри. — Вы покрываете вора! Я знаю, это ваш кот! Все знают, это ваш кот! Он терроризирует всю округу!

— Бобс никого не терроризирует, — ледяным тоном ответила Лангри. — Он воспитанный кот из хорошей семьи.

— Воспитанный?! Из хорошей сем... Х-х-ха! — Торговец задохнулся от негодования. — Он у меня из повозки мешочек утащил! С артефактом! С редчайшим!

— Ага, — подал голос Тирс. — Мы уже слышали. «Редчайший», «уникальный», «бесценный» и ещё с десяток не менее пафосных эпитетов. Прямо как тот ваш амулет от всех болезней, который на поверку оказался крашеной галькой.

Торговец поперхнулся.

— Это клевета! Я честный купец! У меня рекомендации!

— От кого? — вкрадчиво поинтересовался Тирс. — От тех трёх гномов, которым вы в прошлом месяце пытались всучить «древний эльфийский клинок», а он оказался перекованным серпом? То-то они вас по всей округе ищут, вручить рекомендации хотят, не иначе?

Торговец побелел, потом побагровел, потом снова побелел.

Онга, стоя в дверях, почувствовала, как уголки губ предательски ползут вверх.

Бобс на шкафу довольно жмурился, мерно постукивая пушистым хвостом. Это представление нравилось ему всё больше и больше.

— Господа, — вмешалась Мальва, выйдя из кухни с плошкой, над которой курился пар. — Давайте возьмём себя в руки. Я вот травок заварила успокоительных. Садитесь, выпейте, обсудим всё по-хорошему.

— Не хочу я ваших травок! — взвизгнул торговец, но к плошке, тем не менее, потянулся — видно, привычка брать чужое была сильнее любых опасений. — Я хочу своё имущество! И компенсацию! За этот... как его... за аморальный ущерб, вот!

Он схватил плошку, поднёс к губам и сделал большой глоток.

— А это что? — вдруг спросила Лисьен, заглядывая в посудинку. — Это же не успокоительное, это...

— Цыц! — шикнула на неё Мальва, но было поздно.

Торговец выпучил глаза. Лицо его пошло красными пятнами, он закашлялся, выронил посуду (хорошо, что уже пустую) и рухнул на лавку, схватившись за грудь.

— Вы меня отрави..ли... Ч-что... что это было? — прохрипел он.

— Правдоискательная настойка, — спокойно ответила Мальва. — Бабушкин рецепт. Кто выпьет, начинает говорить только правду. Минут десять действует. Так что давайте, голубчик, пока не прошло: что за артефакт у вас украли?

Торговец открыл рот, вымученно покрутил головой. Лицо его приобрело выражение человека, который очень хочет соврать, но физически не может. Глаза его бегали, рот открывался и закрывался, как у рыбы, выброшенной на берег, а руки мелко тряслись.

— Я... это... ну... — выдавил он наконец. — Камень. Просто камень. Ну, светится немного...

— Светится? — прищурившись, переспросила Лангри.

— Ну да... я его... того... нашёл. На дороге. Возле старого кладбища. Думал, выдам за уникальный... продам подороже... а этот рыжий... убивец этот, он как выскочил, как цапнул... я и не понял ничего...

Торговец с каждым словом становился всё несчастнее. Видно было, что слова вырываются из него помимо воли, и он ничего не может с этим поделать.

— А чего ж он светится? — полюбопытствовала Лисьен, подходя ближе.

— Не знаю я! — в голосе торговца зазвучали слёзные нотки. — Может, магическое что... но я не проверял... побоялся... вдруг проклятое? Я вообще-то честный, ну, почти честный... это всё обстоятельства... кризис... спрос упал...

— Бобс, — позвала Лангри, не сводя глаз с торговца. — Бобс, милый, покажи-ка нам, что ты там унёс.

Кот на шкафу дёрнул ухом, но с места не сдвинулся. Он только сильнее прижал к себе добычу и глянул на Лангри с выражением: «А что мне будет?»

Тирс шагнул к шкафу. Бобс посмотрел на него с высоты с видом «ну давай, попробуй достань». Тирс протянул руку — кот неспешно перебрался на другое место, волоча в зубах бархатный, порядком уже замусоленный мешочек.

— Бобс, — снова позвала его Лангри. — Бобс, милый, отдай.

Кот отвернулся, демонстрируя гордый наследственный профиль.

— Бобс, — голос Лангри стал мягче, но от этого не перестал быть требовательным. — Бобс, я тебе рыбы дам. Скумбрии. Копчёной.

Кот заинтересованно повёл ушами.

— Две штуки.

Бобс раздумывал ровно секунду. Потом величественно поднялся, скинул мешочек прямо в руки Тирсу, спрыгнул со шкафа и направился к выходу с видом оскорблённого достоинства: мол, могли бы и сразу предложить нормальную цену.

Тирс растянул тесёмки и вытряхнул содержимое на ладонь. Камень оказался серым, невзрачным, размером с крупную сливу. Но едва на него упал свет, как внутри вспыхнуло золотистое сияние — тёплое, живое.

— Ого, — сказал Элиан, подходя ближе. — Это же...

— Лунный опал, — закончил Тирс. — Настоящий. И довольно редкий. Их в здешних краях иногда находят, но чтобы такого размера... — он присвистнул. — Да за такой камень коллекционеры знаете сколько дадут? Где вы его нашли, напомните?

Торговец заёрзал:

— Да говорю же — на дороге! Возле старого кладбища! Я думал, может, с могилы какой... ну и...

— С могилы? — всплеснула ладонями Лисьен.

— Да нет, — отмахнулся Тирс. — Это точно не намогильный камень, я бы сразу почуял. Он природный. Просто в здешних краях они иногда встречаются. Вы, господин хороший, даже не поняли, какое сокровище в руки плыло. За такой камень настоящие коллекционеры знаете сколько дадут?

Торговец затряс головой:

— Не надо мне коллекционеров! Я домой хочу! Верните камень, и я уйду!

— Камень? И всё? — Лангри приподняла бровь. — А как же компенсация? Моральный ущерб? На надо уже?

Торговец замахал руками:

— Не надо компенсации! Ничего не надо! Только отпустите!

Тирс переглянулся с Лангри. Та чуть заметно кивнула.

— Держите, — Тирс аккуратно опустил камень в мешочек и протянул торговцу. — И совет напоследок: не пытайтесь его продать как «уникальный артефакт» с накруткой в сто раз. Зарядите в ближайшее полнолуние и продайте как есть — честно заработаете больше. Заклинатели теней за ценой не построят. Люди ценят правду. Ну, по крайней мере, иногда.

Торговец схватил вновь обретённое сокровище, прижал к груди и пулей выскочил из дома.

Все переглянулись. А потом Лисьен хихикнула, за нею Тирс. Мальва, стоявшая в дверях кухни, вдруг всхлипнула — но это был не плач, а смех, который она пыталась сдержать и не могла.

— Ох-х-х... — выдохнула она, вытирая глаза фартуком. — Ох, не могу... «Правдоискательная настойка»… Это ж надо такое брякнуть...

— А что там было на самом деле? — спросила Лисьен. — В плошке?

— Ромашка, — призналась Мальва. В глазах её так и скакали озорные бесенята. — Обычная ромашка. Немного пустырника и валерьянов корень. А он и поверил.

Тут уже накрыло всех. Лангри уткнулась в плечо хохочущего во всю глотку Тирса, Лисьен, повизгивая от смеха, повисла на Элиане, Мальва, держась за живот, прислонилась к косяку. Даже Элиан, обычно сдержанный, улыбался во весь рот.

Глядя на них, Онга внезапно почувствовала, как внутри поднимается тёплая освобождающая волна, и она тоже засмеялась: от души, до слёз, как тогда с гномами. Только теперь смех лился ещё естественнее, ещё свободнее — словно пьянящий воздух Леса вдохнуть полной грудью.

Лисьен подскочила к ней, схватила за руку, потащила в круг:.

— Госпожа Онга! Вы видели его лицо?! Когда Мальва сказала про настойку? Он же поверил! На полном серьёзе!

— Видела, — выдохнула Онга, утирая слёзы. — Ох, видела...

И тут она почувствовала, как кольцо на пальце стало тёплым. Оно не жгло, нет, — просто грело ровным живым теплом, будто кто-то взял её руку в свои ладони.

Онга замерла. Посмотрела на кольцо. Оно мерцало в сумеречном свете, и мерцание это тоже было новым, живым.

— Онга? — Лангри заметила её замешательство. — Всё хорошо?

— Да, — ответила она не сразу. — Да, всё хорошо. Просто...

Она не договорила. Улыбнулась и спрятала руку в карман.

Потом все пили чай с пирогами, в красках пересказывали друг другу недавнее приключение и снова смеялись. Онга впервые за много лет опять почувствовала себя частью тёплой большой семьи. От этого тонко щемило в груди, и просились светлые слёзы.

Позже, когда все разошлись, дом затих, она долго сидела на подоконнике в своей спальне и смотрела на маяк. Кольцо на пальце всё ещё было тёплым.

Онга погладила изумруд и закрыла глаза.

...Тёмный мир встретил её тишиной и отсутствием запахов.

Она шла по бесконечному коридору, уже не считая времени. Конкуренты — те двое, что подкараулили её на перекрёстке миров, — оказались хитрее, чем она думала. Прикинулись заказчиками, пообещали редкий артефакт, выгодную сделку. А когда она шагнула за ними в портал, исчезли, оставив её одну в этой проклятой ловушке.

Коридор всё тянулся и тянулся, метр за метром воспроизводя самоё себя. Стены его были сложены из чёрного камня, с которого сочилась вода. Слабое зеленоватое свечение, исходящее откуда-то сверху, почти не разгоняло полумрак. Онга уже пробовала развернуться и идти назад, но там было то же самое. Похоже, коридор простирался в бесконечность. Она пробовала остановиться, не двигаться вовсе — но тогда тишина наваливалась и давила так, что закладывало уши.

Потом начались зеркала. В первом же из них она увидела Вукола. Мёртвого, с остановившимися глазами, с разъятым кровавыми ранами телом. И себя рядом с ним — сидящую на коленях, с руками по локоть в крови.

Она зажмурилась, зажала рот ладонью, удерживая в себе нутряной вой. Побежала дальше, уже зная, что увидит. Второе зеркало показало детей. Её мальчики, уже взрослые, сильные, красивые, стояли к ней спиной и даже не оборачивались. Она позвала их — не услышали. Звала снова и снова, срывая голос, била по проклятому стеклу, пока не перестала чувствовать ладони. Когда сыновья наконец обернулись, в глазах их открылась такая ненависть, что Онга попятилась и едва не упала.

— Уходи, — сказал старший. — Ты чужая. Ты бросила нас.

— Ты мне не мать, — добавил младший. — Ты никто.

Онга закричала. Снова бросилась на зеркало, забарабанила по нему кулаками. Всё было бесполезно. Стекло даже не дрогнуло, только пошло рябью, и в этой ряби возникло новое отражение: она сама, старая, седая, сгорбленная, сидящая в пустой комнате.

Схватившись за голову, Онга понеслась вперёд, пытаясь убежать от самой себя, но ряд зеркал был нескончаем, и каждое следующее показывало новую пытку. Вукол, умирающий снова и снова. Дети, плачущие в стылой ночи казённых казарм. Пустота, одиночество, бесконечная дорога, по которой она идёт и идёт в никуда, и нет этой дороге конца.

Она уже не кричала — поняла, что бесполезно. Остановилась посреди бесконечного зеркального ада, обхватила себя руками и замерла. Сознание уже начинало мутиться. Страхи высасывали силы быстрее, чем любая физическая рана. Онга чувствовала, как проваливается куда-то вглубь себя, в пустоту, в яму безумия, которой боялась больше всего.

Когда перед её внутренним взором тьма уже раскрывала питоньи кольца, сильные тёплые руки схватили её за запястья — и выдернули наружу. Она упала на колени, хватая ртом воздух. Над ней стоял мужчина: высокий, с сединой на висках, с глубокими глазами, полными боли — но и сочувствия.

— Ты чего здесь потеряла? — спросил он, вглядываясь в её перекошенное от страха лицо. Голос у него был низкий, с хрипотцой. — Это же ловушка для слабых духом. А ты не слабая. Ты просто забыла, кто ты есть.

Онга тогда ничего не поняла, только смотрела на него и не могла отвести взгляд. Вокруг шумел большой торговый город, рядом гремела балаганной музыкой передвижная ярмарка. Похоже, ловушку ей подстроили в одном из этих павильонов...

Впрочем, всё это уже не имело значения. Незнакомец набросил на неё свой тёплый плащ и увёл подальше от визгливых толп в тихий трактир. Они много говорили в тот вечер, но и молчали тоже много, и в этой тишине рождалось то, для чего слова излишни. А потом была ночь. Одна-единственная. И кольцо наутро.

Онга открыла глаза.

Кольцо пульсировало ровным теплом.

«Интересно, где Ивар сейчас», — подумала она и впервые не испугалась этой мысли.

За окном мерно мигал маяк. Море дышало. И где-то там, за горизонтом, один человек, возможно, сейчас смотрел на тот же свет.

Онга улыбнулась своим мыслям и полезла под одеяло.

Впервые за долгое время ей не хотелось провалиться в сон и не просыпаться. Наоборот — хотелось проснуться завтрашним утром и узнать, что будет дальше.

Глава 7. Розы для любимых

Утро выдалось ясным, но ветреным, мохнатые облака неслись по небу, бросая на землю быстро бегущие тени, и воздух пахнул по-осеннему свежо и прело.

Онга проснулась рано, но встала не сразу, а ещё немного повалялась, прислушиваясь к утренним звукам. Внизу звенела посудой Мальва, мурлыча весёлую песенку без слов, за окном перекликались чайки, море ёжилось на ветру, шло рябью, с мерным шорохом гнало к берегу мелкую волну.

Вчерашний вечер всё ещё жил в Онге светлым чувством. Она смеялась, по-настоящему, от души вместе с этими людьми, которые стали для неё... кем? Друзьями? Семьёй?

Она пока что не решалась ответить на этот вопрос даже мысленно. Но тепло всё ещё держалось в груди: неяркое, ровное, какое бывает от первого весеннего солнца после долгой зимы. Онга пошевелила под одеялом пальцами ног и вдруг осознала, что лежит и улыбается. Просто так, без причины, улыбается новому дню, в котором её, возможно, никто и не ждёт с распростёртыми объятиями, но ей, тем не менее, почему-то хорошо.

Кольцо на пальце чуть заметно пульсировало привычным уже теплом. Онга вытянула перед собой руку, плавно повела ладонью. Изумруд, поймав солнечный луч, полыхнул ярко и горячо, и внутри камня на мгновение проявилась неизвестная Онге руна — наверное, тот самый став защиты, которую настроил Ивар.

Онга тихонько подула на кольцо и улыбнулась собственной ребячливости.

Она полежала ещё немного, потом всё же заставила себя подняться. Умылась ледяной водой из рукомойника, на что тело отозвалось бодрой дрожью, оделась и спустилась вниз.

На кухне витал запах свежих булочек с корицей. Онга с наслаждением втянула носом воздух.

— А вот и наша красавица, — пропела вдова, ловко заправляя в духовку новый противень с выпечкой. — Садитесь завтракать, милая. Я тут булочек напекла, варенье из морошки Тобиас вчера принёс, свеженькое, сам варил.

— Тобиас ещё и варенье умеет? — удивилась Онга, усаживаясь за стол.

— А то! — Мальва поставила перед ней тарелку с пышными булочками и плошку с янтарным вареньем. — Вы думаете, здешние мужчины только рыбу могут ловить да моторы чинить? Тобиас у нас на все руки мастер. Вдовеет давно, как и я, всё по дому может. И варенье у него — закачаешься. Секретный ингредиент добавляет.

— Это какой же?

— Скрытничает, не говорит, — усмехнулась Мальва, подливая чаю. — Говорит, помру, тогда узнаете. Я уж и не надеюсь узнать, пусть живёт подольше.

Онга взяла булочку, макнула в варенье, откусила. Вкус оказался необычный — кисло-сладкий, с лёгкой горчинкой корицы, от которой хотелось есть ещё и ещё.

— М-м-м... Вкуснотища-а-а, — с нескрываемым удовольствием пробормотала она.

— Ешьте, милая, ешьте на здоровье, — Мальва присела напротив, обхватила ладонями кружку. — Вы сегодня куда-то собираетесь или дома посидите?

Онга задумалась. Вроде бы никаких срочных дел не намечалось. Шкатулка уже была в работе, до Красного полнолуния оставалось больше двух недель, по округе она уже нагулялась...

— Наверное, дома, — ответила она и сама удивилась этому слову. — Посижу. Помогу вам, если надо.

Мальва с тёплой симпатией глянула на неё поверх кружки.

— Ну и славно, — сказала она просто. — А то мне тут розы надо подвязать, ветер сильный обещают, повалит ещё красавиц моих. Поможете?

— С радостью! — энергично кивнула Онга.

И это было так просто и уютно — сидеть на кухне, пить чай, есть вкуснейшие булочки с терпким морошковым вареньем и обсуждать, как подвязывать розы, чтобы ветер их не поломал. Так хорошо и так правильно...

Онга поймала себя на том, что снова улыбается.

— Мальва, — спросила она, помолчав, — а вы... никогда не жалели? Ну, что потеряли крылья, что остались в этом мире, с людьми?

Мальва отставила кружку, посмотрела в окно, где облака-растрёпы всё так же неслись по небу, подгоняемые озорным ветром.

— Жалела, — сказала она негромко. — Первое время очень часто. Мне так не хватало... Этого не объяснить... Мир фей совсем не похож на человеческий, там воздух другой, сама ткань мироздания другая, тело лёгкое и оттого чудеса выпекаешь быстрей, чем пончики. И потом, когда Франека не стало, тоже... немного жалела. Думала, зря крылья сожгла, могла бы улететь из чёрной ямы своего горя, забыть всё... — Она помолчала. — А потом поняла: если бы я улетела, у меня бы не стало бы этого. — Мальва обвела рукой кухню: стол, печь, цветы на подоконнике, связки трав под потолком. — Не стало бы памяти о муже, дома, который хранит нас в себе, не стало бы меня теперешней, которая умеет радоваться простым вещам.

Она перевела взгляд на Онгу.

— А вы жалеете?

Онга помолчала, задумчиво глядя в свою кружку, словно пыталась увидеть там подсказку. На дне плескался только остывший чай. Ответы, как всегда, таились только в ней самой.

— Не знаю, — сказала она наконец. — Я так долго бежала, что перестала чувствовать всё, кроме боли. А теперь я здесь, и мне снова хорошо. И я боюсь привыкать, Мальва... Боюсь, что это опять отнимут.

Мальва протянула руку через стол и накрыла её ладонь своей — сухой и тёплой.

— Не отнимут, моя хорошая. То, что сейчас с вами происходит, это не вещь, которую можно украсть. Это внутри, это личное. И никто у вас это не заберёт, даже если вы уйдёте отсюда.

Онга вскинула на неё глаза.

— Вы правда так думаете?

— Правда. — Мальва улыбнулась. — Я вообще редко вру. Только когда надо кого-то разыграть или правдоискательной настойкой напоить.

Онга фыркнула, вспомнив вчерашнего торговца.

— А это был шикарный розыгрыш, — призналась она. — Я давно так не смеялась.

— Вот видите, — с улыбкой кивнула Мальва. — И это у вас тоже никто не сможет отнять.

Они ещё долго сидели, по третьему разу пили чай, болтали о пустяках. А потом пошли в сад подвязывать розы, и южный ветер трепал их волосы, и облака бежали по небу, и где-то высоко кричали чайки.

И это было хорошо.

Они возились в саду до самого обеда: подвязывали розы, рыхлили землю, выдёргивали особо нахальные сорняки, посмевшие прорасти рядом с царственными кустами. Онга работала молча, с удовольствием — руки соскучились по простой и понятной работе, где не надо ни с кем торговаться, вычислять обманщиков и сбивать цену. Шум плутовских городов ушёл, остались только земля, ветер да колючие стебли, которые норовили впиться в неосторожные пальцы.

Мальва напевала старинную протяжную песню, и Онга внезапно поймала себя на том, что узнаёт мелодию. Когда-то давным-давно, в Лесу, она слышала похожую — мать пела её младшему брату, укачивая перед сном.

Грустно улыбнувшись очередному призраку прошлого, она сосредоточилась на розах.

После обеда, когда вдова Линд уже собралась приниматься за свои обычные дела, Онга неожиданно для себя сказала:

— Мальва, можно вас попросить?

— Конечно, милая, – с готовностью отозвалась та. — Для вас всё что угодно.

— Покажите мне тот пляж... Где после штормов янтарь находят.

Вдова замерла с полотенцем в руках. Посмотрела внимательно, поразмыслила.

— Путь туда неблизкий, — сказала она наконец. — Придётся идти вдоль берега, потом через лесок, потом опять берегом. Часа полтора, не меньше.

— Мне ли бояться дороги, — улыбнулась Онга.

— Знаю, что не боитесь, — Мальва лукаво прищурилась. — Можно бы и рыбаков попросить, по морю быстрее, конечно. Но Тобиас сейчас на ловле, поэтому лучше пойдём пешком. Если мы к кому-то другому в лодку попросимся, к вечеру весь городок будет знать, что мы ищем что-то необычное. А нам пока лишние разговоры ни к чему, верно?

Онга согласно кивнула. Мальва была права: в маленьких городках тайн не бывает.

— Тогда собираемся, — решительно сказала вдова, снимая фартук. — И обувь подберите поудобнее. Дорога там разная.

Минут через двадцать Онга спустилась вниз, одетая по-походному: тёплая рубашка, кожаные штаны, сапоги на толстой подошве. В кармане её куртки лежала фляга с водой. Мальва уже ждала её на крыльце. На согнутом локте вдова держала плетёную корзинку, доверху наполненную тёмно-бордовыми розами с тяжёлыми бархатными лепестками.

Онга удивлённо приподняла брови, но ничего не спросила. Уже немного зная Мальву, она понимала: если та захочет — скажет сама.

— Красивые цветы, — только и заметила она.

— Любимые, — отозвалась вдова и первой шагнула за калитку.

Дорога сначала вела их вдоль берега, где в маленьких бухточках волны лениво перебирали разноцветную гальку. Онга шла и дышала полной грудью. Воздух здесь был совсем другим — пусть и не её любимым, лесным, но полный той особенной морской свободы, от которой кружилась голова.

— Хорошо-то как, — выдохнула она.

— Очень, — отозвалась Мальва. — Я почти каждый день тут гуляю и всегда нахожу что-то новое. То камешек необычный, то ракушку, то просто красоту вокруг.

Тропа пошла в гору. Они миновали небольшую рощицу, где кривые обветренные сосны цеплялись корнями за скалы. Здесь густо пахло смолой и водорослями.

Дальше они опять шли вдоль берега. Скалы становились выше, а тропа всё более сужалась, пока не стала едва заметной, очевидной только для тех, кто знает дорогу. Справа море дышало ровно и мощно, волны с лёгким шорохом накатывали на гальку. Чайки кричали в небе, в кои-то веки не выпрашивали подачку, а бросались с высоты в волну, иногда выдёргивая из воды серебрящуюся на солнце рыбу.

Женщины шли молча, погружённые в свои мысли. Онга наслаждалась. Давно у неё не было такого времени: когда можно просто идти, дышать, смотреть по сторонам. Жить.

Мальва тоже молчала, но молчание её было другим — задумчивым, чуть печальным, с оттенком той особенной тишины, которая бывает у людей, привыкших разговаривать с собой.

Они прошли уже порядочное расстояние, когда тропа сделала поворот, и впереди, на пригорке, показалось кладбище, открытое всем ветрам. Старые каменные изваяния, покосившиеся оградки, несколько свежих могил... Тишина над ним висела такая плотная, что в ней тонули даже крики чаек.

Мальва остановилась у кладбищенских ворот.

— Моя дорогая, — проговорила она негромко, — вы не могли бы подождать меня здесь? Я… Мне нужно несколько минут.

Она поудобнее перехватила корзинку с розами, и Онга с холодеющим сердцем наконец-то поняла, зачем они понадобились.

— Конечно, — ответила она и, повинуясь внезапному порыву, добавила: — А можно мне с вами?

Мальва обернулась, вскинула на неё полные удивления глаза.

— Да, моя дорогая, — сказала она просто. — Пойдёмте. Я буду вам очень признательна, правда. В компании хорошего друга легче нести даже горе.

Они вошли в калитку и пошли между могил. Мальва шагала уверенно — видно было, что дорога знакома ей до последнего камешка. Онга держалась чуть позади, не желая мешать, но и не отставая.

Наконец они остановились у невысокой оградки, и Онга увидела две могилы. Одна была обычной, с надгробным камнем, датами и табличкой, на которой она разобрала имя «Франек».

При взгляде на вторую могилу у Онги обмерло сердце. Она была совсем маленькой. Даже в Лесу, где детей хоронили по-особому, могилки были больше. Эта же, невозможная, длиной в две ладони, казалась бы игрушечной, если б не камень у изголовья с одной-единственной датой. День рождения — и он же день смерти...

В глазах защипало. Она украдкой утёрла слёзы и перевела взгляд на Мальву.

Та опустилась на колени и осторожно, словно боялась разбудить спящих, положила розы — сначала на могилу мужа, потом на маленькую.

— Здравствуй, мой хороший, — прошептала она. — Здравствуй, моя крошка. Я пришла. Простите, что долго не была. Всё дела, дела... Но я вас помню, всегда помню.

Онга стояла в стороне, не решаясь подойти ближе, смотрела на маленький холмик и чувствовала, как внутри поднимается горячая волна сочувствия — и с нею нестерпимое бессилие от невозможности найти слова, способные хоть немного утешить.

Мальва помолчала, погладила траву на могиле мужа. Потом, не оборачиваясь, заговорила:

— Знаете, Онга, — голос её был тихим и ровным, — я ведь когда-то почти стала матерью.

«Почти стала матерью...» Онга внутренне содрогнулась.

— Мы с Франеком очень хотели деточку. Знали, что нельзя: феи и люди, от такой связи не бывает детей. Но он говорил: «А мы попробуем», и мы верили, что за такую сильную любовь нас простят. И однажды у нас получилось…

Едва касаясь, будто боялась сделать больно, она погладила растущую ковриком траву на маленьком холмике.

— Я летала семь месяцев, Онга. Уже не будучи феей, но летала — от счастья. У меня словно крылья за спиной опять распахивались, стоило только подумать, что внутри меня растёт маленькая жизнь. Наша с Франеком дочка.

— Дочка… — эхом повторила Онга.

— Девочка, — кивнула Мальва. — Мы имя заранее придумали, Розалия. В честь моих роз. Франек колыбельку вырезал своими руками, хотя руки у него были для другого заточены, для железа и механизмов. А он вырезал. Сидел ночами, выводил узоры, листочки, цветочки... Я смотрела на него, детское приданое шила и думала: счастливее меня нет никого на свете.

Она замолчала. Онга стояла, боясь дышать.

— А потом... — Мальва ласково провела ладонью по траве, оглаживая что-то, видимое только ей. — Потом наша девочка решила, что хочет увидеть этот мир на два месяца раньше...

Она подняла голову и посмотрела на Онгу мокрыми от слёз глазами. В них не было отчаяния — только тихая устоявшаяся грусть.

— Она прожила полчаса. Целых полчаса я держала её на руках. Такая маленькая, вся в меня, только волосики светлые, от отца. И... у неё были крылья. Крошечные, почти прозрачные... Я успела дать ей имя. Успела поцеловать. И она успела открыть глазки — один разочек, посмотрела на меня... Я думала, что запомню этот взгляд навсегда. И ведь запомнила.

Онга молчала. В горле стоял ком.

— Франек потом полгода не говорил, — продолжала Мальва. — Не со мной — с миром, с собой. Всё винил себя. Думал, если бы не был человеком, если бы не его кровь... Глупый. Я же фея, это я должна была уберечь. Не смогла.

— Вы не виноваты, — выдохнула Онга.

— Знаю, — Мальва улыбнулась сквозь слёзы. — Теперь знаю. Никто не виноват. А тогда… тогда я с небес на землю камнем рухнула. Но Франек рядом был и поймал. А то бы совсем разбилась.

Она помолчала.

— Франек меня выходил, — продолжила Мальва после паузы. — Носил на руках, кормил с ложечки, разговаривал со мной днями и ночами. Я думала, умру от горя. Но он не дал, сказал: «Мы справимся. Мы ещё попробуем». И я верила. Мы оба верили.

Она покачала головой.

— Не получилось больше. Видно, такова плата за любовь между разными мирами. Мы выбрали друг друга — и заплатили.

Онга шагнула вперёд, сама не зная зачем. Просто ноги понесли.

Мальва поднялась с колен, отряхнула юбку, взяла из корзинки последние, самые красивые розы и положила на маленькую могилку.

— Спи спокойно, Розалия, — сказала она тихо. — Мама тебя никогда не забудет.

Она повернулась к Онге, промокнула глаза платочком. По её губам скользнула грустная улыбка.

— Спасибо, что пошли со мной, — сказала Мальва. — Я никогда никому не рассказывала. Даже Лангри не всё знает. А вам... Вот вам почему-то смогла.

Онга кивнула. Говорить она не могла — боялась разреветься.

Выйдя с кладбища, какое-то время они шли молча. Потом Мальва вдруг взяла её под руку и прижала к себе — непринуждённо, будто они всю жизнь так ходили.

— Вы не думайте, — негромко заговорила она, — я не затем рассказала, чтобы вы меня жалели. Хочу, чтобы вы знали: я понимаю. Про потерю, про детей, про то, каково это — носить в себе пустоту, которая никогда не зарастёт.

— Я понимаю, — так же тихо ответила Онга.

— Знаю, — кивнула Мальва и мягко похлопала её по локтю. — Потому и рассказала.

Тропа пошла вниз, к воде. Впереди открылся пляж — узкая полоса гальки, зажатая между скалами. Море здесь было темнее, глубже, и особенно сильно пахло солью и водорослями.

— Вот оно, — сказала Мальва, — то самое место. После шторма сюда выбрасывает всё, что море хочет отдать людям. Янтарь — чаще всего...

Глядя на вольную тёмную воду, Онга почувствовала, как в ней растёт и крепнет спокойная уверенность. Откуда-то пришла не знающая сомнений убеждённость, что в нужное время море отдаст ей слезу морнойды. Боясь спугнуть это чувство, она стояла, не сводя глаз с пенных волн, которые накатывали на берег в вечном ритме, родившемся задолго до всех человеческих историй, и думала о маленькой Розалии, прожившей всего полчаса.

— Спасибо, Мальва, — сказала она.

— Не за что, — отозвалась та и смахнула с глаз слёзы. — Ветер... сильный. Пойдём домой, а то холодает уже, замёрзнем. К ночи, глядишь, и шторм начнётся.

На обратном пути Мальва больше не плакала, даже шутила, рассказывая о местных обычаях, показывала, где растёт самая вкусная ежевика.

А Онга всё думала о маленькой могилке и о том, как много боли может вместить одно человеческое сердце — и как много в нём же находится места для жизни.

Глава 8. И снова Торхейм

Дни, остающиеся до нового путешествия в Торхейм, проходили для Онги странно: то невыносимо тянулись, то, наоборот, пролетали незаметно. Чем меньше времени оставалось до оговорённого срока, тем больше она не находила себе места.

Онга гуляла так много, что уже знала городок наизусть: все закоулки, извилистые мостовые, пёстрые вывески. Могла с закрытыми глазами, ориентируясь только на запахи, понять, где именно находится: вот здесь пахнет горячей выпечкой и тмином, значит, пекарня; здесь — рыбой и водорослями, значит, причал; здесь — сыростью и камнем, значит, она у старого колодца. Пару раз Онга, одна, без Мальвы, ходила на дальний пляж и каждый раз, минуя старое кладбище, со щемящей тоской отводила в сторону глаза, но всё равно всем телом чувствовала ту маленькую невозможную могилу, от мысли о которой обмирало сердце.

Она каждый день помогала Мальве по хозяйству: вместе они собрали и развесили на чердаке травы на просушку, перемыли к зиме все окна в доме, даже перетрясли перины во дворе, отчего пришедший в гости Бобс смотрел на них с глубочайшим недоумением. Среди этой простой обыденной работы Онга неожиданно для себя начала рассказывать. О Вуколе. О том, каким он был — яростным и только с ней нежным. О мальчиках — какими они росли, как пахли, как смеялись. О том дне, когда всё рухнуло. Мальва слушала, не перебивая, только кивала иногда и подливала Онге чай, когда её голос начинал срываться.

Несколько раз они вместе ходили на маяк — и эти вечера в компании Лангри, Тирса, вечно тараторящей Лисьен, молчаливого Элиана и сиятельного кота Бобса становились для Онги маленькими праздниками. Она ловила себя на том, что ждёт этих встреч и улыбается заранее, ещё только подходя к дому на скале.

А потом наступил предпоследний день перед оговорённой датой.

Утром Онга встала рано-рано, оделась потеплее и, не завтракая, отправилась на причал договариваться с Тобиасом, чтобы наутро он отвёз её в Торхейм.

Тобиас нашёлся на своём обычном месте — сидел на перевёрнутой лодке, смолил очередную снасть и, судя по лицу, был вполне доволен жизнью. Впрочем, это было его обычным состоянием.

Увидев Онгу, он улыбнулся в усы и отложил работу.

— С утречком, госпожа! — приветствовал он её. — Чем обязан?

— Тобиас, — без предисловий начала Онга, — завтра мне нужно в Торхейм. Шкатулка уже должна быть готова.

Старик словно бы даже не удивился, сразу же кивнул:

— Добро. Я так и думал, что на днях соберётесь. Время подходит.

— Значит, договорились? Во сколько отчаливаем? — спросила она.

— А чтоб наверняка успеть по-светлому, давайте-ка на рассвете, — решил Тобиас. — Часиков в шесть. Погода вроде держится, ветер попутный жду. К обеду точно доберёмся, а то и раньше.

Онга облегчённо выдохнула.

— Спасибо, Тобиас.

— Да не за что, госпожа, — отмахнулся старик. — Вы только смотрите не проспите завтра, а то я будить не пойду. У меня правило: кто на рассвете не встал, тот сам виноват.

— Приду, — пообещала она. — Не просплю. Я вообще спать не буду.

Онга шла обратно и едва не дрожала от предвкушения. Завтра она получит шкатулку. А там, совсем скоро — Красное полнолуние, шторм, слеза морнойды. И открытая дорога к сыновьям.

Только бы всё получилось, только бы слеза нашлась.

Несмотря на свои треволнения и опрометчивое обещание Тобиасу, уснула она в эту ночь мгновенно и проснулась сама, за полчаса до нужного времени.

Тобиас, как и обещал, ждал её на причале, Попыхивал трубочкой, сидя на старой лодке, и смотрел на воду с тем спокойным терпением, какое бывает только у людей, проживших бок о бок с морем всю жизнь.

— Вовремя вы, госпожа, — одобрительно крякнул он, подавая Онге руку. — А то я уж думал, таки придётся будить. На могу же я вас без шкатулки оставить. Устраивайтесь поудобнее, отчаливаем.

Баркас отошёл от причала затемно, когда небо только начинало светлеть на востоке, а море ещё дышало тяжёлой предутренней зыбью.

Закутавшись в длинный прорезиненный плащ, Онга смотрела, как берег медленно тает за кормой. В этот раз она не думала ни о чём особенном — просто глядела на воду, слушала мерный гул мотора и чувствовала, как ветер треплет выбившиеся из косы пряди. Ей было хорошо и спокойно. Даже удивительно, как быстро можно привыкнуть к ритму большой воды: к покачиванию, солёным брызгам, молчаливому соседству старика, который знает своё дело лучше любого лоцмана.

Тобиас, как обычно, помалкивал, только изредка сверялся с компасом да окидывал взглядом небо. Всё шло своим чередом. Берег давно исчез из виду, только пара кольчатых нерп, увязавшихся за баркасом, ещё некоторое время сопровождала их. Любопытные глянцевые мордахи то и дело показывались из воды, провожая судёнышко круглыми блестящими глазами. Но потом и они отстали, нырнули в глубину — не их это было дело, сопровождать людей в открытом море.

— Хоро-оший денёк будет, — пробасил Тобиас, довольно щурясь на солнце. — Вон, как вчера и говорил, ветерок попутный, волна пологая. К обеду как раз будем на месте.

Онга согласно кивнула. Ей не хотелось разговаривать. Хотелось просто плыть, дышать, чувствовать, как с каждой минутой она приближается к цели: к шкатулке, вырезанной из ледяного дуба, которая скоро укроет в себе бесценное сокровище.

Мотор гудел ровно, убаюкивающе. Онга прикрыла глаза, подставляя лицо тёплым солнечным лучам, и на мгновение ей показалось, что она может даже задремать — такое умиротворение царило вокруг.

А потом что-то изменилось. Сначала Онга почувствовала это скорее нутром, чем осознала — как необъяснимый перепад в воздухе, краткую паузу в дыхании моря. Тобиас, сидевший на корме, тоже насторожился, прищурился, глядя на горизонт.

— Не нравится мне это, — пробурчал он. — Слишком быстро небо темнеет.

Онга обернулась. Там, откуда они уплыли, ещё светило солнце, но впереди, прямо по курсу, небо наливалось свинцом. Тучи сгущались на глазах, и море, ещё минуту назад спокойное, вдруг задышало тяжело, неровно, будто огромный зверь, почуявший опасность.

— Тобиас? — в голосе Онги зазвучала тревога.

— Держитесь, госпожа хорошая, — коротко бросил старик, прибавляя газу. — Попробуем проскочить.

Не проскочили. Шторм налетел внезапно, как это всегда бывает в северных морях — ещё минуту назад было тихо, а уже через мгновение ветер взвыл, закручивая воду в белую пену, и волны поднялись высоченной стеной. Баркас закачался, заскрипел, подпрыгнул на гребне и рухнул вниз, в пропасть между валами.

Онгу швырнуло на борт, она едва успела вцепиться в поручень. Сердце ухнуло куда-то вниз и заполошно заколотилось в горле.

— Тобиа-а-ас!

— Держитесь за поручни! — рявкнул старик, вцепившись в штурвал. Лицо его выглядело спокойным, скорее, даже суровым, но глаза блестели отчаянно и зло. Умирать он явно не собирался. — Сидите и не дёргайтесь! Я и не такое видал!

Онга тоже видала всякое, но то было на суше. В штормовом море она оказалась впервые, и никакой прежний опыт не готовил её к подобному буйству. Вода, такая привычная и даже дружелюбная в тихую погоду, сейчас превратилась в обезумевшую стихию, готовую раздавить, разорвать в клочья и утащить в пучину.

Баркас швыряло из стороны в сторону. Волны перехлёстывали через борт, ледяная вода заливала палубу, ноги в высоких резиновых сапогах скользили, а руки уже немели от напряжения. Тобиас что-то кричал, но ветер вырывал слова и уносил прочь. Старик боролся со штурвалом, Онга видела, как напрягаются жилы на его руках, как он то и дело бросает взгляд на компас, сверяясь с курсом.

— Держите-есь! — донеслось до неё сквозь вой ветра. — Сейча-ас... ещё немно-ого...

Очередная волна ударила в борт, и баркас завалился так сильно, что Онгу на несколько секунд буквально впечатало боком в планшир. Пальцы, намертво вцепившиеся в поручень, уже ничего не чувствовали. Она зажмурилась, готовясь к худшему.

А когда открыла глаза, увидела, как в перехлёстывающих волнах, в самой гуще белой пены и тёмной воды, мелькнуло какое-то существо.

Онга замерла, забыв про страх, про холод, про тонущий баркас.

Морнойда!

Русалка была прекрасна той страшной нечеловеческой красотой, от которой останавливается сердце. Кожа её отливала синевато-зелёным, словно морская глубина перламутром. Огромные, чёрные, без видимых склер глаза смотрели прямо на Онгу, и в них не было ни злобы, ни доброты, только древнее равнодушное знание. Длинные, тяжёлые от воды тёмно-серые волосы облепляли плечи и грудь. На этом сходство с человеком заканчивалось. Там, где у людей тело переходит в ноги, начиналось иное — настолько чуждое человеческой природе, что у Онги перехватило дыхание. Чешуя на бёдрах и хвосте переливалась всеми оттенками синего и зелёного, мерцала даже в этой серой штормовой мгле, и в каждом отсверке чудилась такая глубина, что Онга почувствовала себя песчинкой перед лицом океана.

Морнойда смотрела на неё в упор. Касание взглядами длилось всего миг, но вместил он целую вечность.

А потом волна схлынула, унося видение, и баркас выровнялся, и Тобиас закричал что-то победное, и впереди, сквозь пелену дождя и брызг, показались скалы Торхейма.

Онга с трудом доползла до скамьи и потом долго сидела, мокрая до нитки, дрожащая, и не могла вымолвить ни слова. Пальцы её судорожно сжимали поручень, а в голове билась одна мысль: она видела морнойду, чью слезу обязательно должна найти. Что хотела ей сказать русалка своим появлением? Хороший это знак или плохой?

— В порт заходим! — крикнул Тобиас. — Госпожа! Живая?

— Живая, — выдохнула Онга.

Но голос её звучал так, словно она сама в это не верила.

Баркас ткнулся бортом в кранцы у каменного причала, и Тобиас, ловко перебросив трос на пирс, накинул его петлей на ржавый кнехт. Руки у старика чуть дрожали, но лицо оставалось спокойным, будто шторм, из которого они только что выбрались, был для него делом привычным.

— Ну вот, госпожа, — откашлявшись, проговорил он, подавая Онге руку. — Целы, живы, и славно.

Онга ступила на гранитные плиты и едва не упала — ноги после долгой качки отказывались слушаться, земля ходила ходуном. Она ухватилась за руку Тобиаса, пережидая, пока мир перестанет плыть перед глазами.

— Нужно к Бренну, но как... — начала она и закашлялась.

— Успеется, — отрезал старик. — Сначала в тепло. Гляньте на себя, вы ж синяя вся, зуб на зуб не попадает.

Онгу и правда колотило крупной дрожью. Мокрая одежда противно липла к телу, ветер пробирал до костей, а перед глазами всё ещё стояла прекрасная и пугающая дочь моря с перламутровой кожей и чёрными бездонными глазами.

С причала уже бежали гномы. Впереди, размахивая руками, нёсся коренастый бородач в длинном кожаном фартуке, и лицо у него было настолько встревоженное, словно это его родная бабка чуть не утонула.

— Целы?! — заорал он ещё издалека. — Целы, спрашиваю?!

— И живы, и целы, — отмахнулся Тобиас, но голос его прозвучал устало. — Еле дошли. Шторм вон накрыл.

— Видели! — подбежав, гном всплеснул руками. — Не увидишь тут, как же! Мы уж думали, всё, конец вам! Гляньте, какие волны до сих пор ходят! А вы… — он оглядел их с ног до головы, и лицо его стало ещё более озабоченным. — Да вы ж мокрые до нитки! Промёрзли небось? Быстро в гостиницу! Колль! — зычно окликнул он кого-то за спиной.— Беги, предупреди, чтоб комнаты готовили! И скажи, чтоб настойки несли, самые крепкие!

Все засуетились, забегали, загалдели. Кто-то подхватил Онгу под руку, кто-то уже тащил Тобиаса в сторону знакомой гостиницы у подножия гор. Гномы говорили все разом, перебивали друг друга, и в этом гортанном шуме было что-то до того родное и тёплое, что у Онги навернулись слёзы.

В гостинице их уже ждали. Управляющая — та самая гномиха с бородкой, что в прошлый раз с таким подозрением рассматривала Онгу, — теперь металась по общему залу, раздавала распоряжения и то и дело всплёскивала руками.

— Ох ты ж горе-то какое! Ох ты ж мать честная! Раздевайтесь, раздевайтесь сейчас же! Грета, тащи одеяла! Торвальд, беги к соседям, попроси сухой одежды побольше! Живо!

Через несколько минут Онга уже сидела в маленькой комнатке на втором этаже, завёрнутая в грубое, но удивительно тёплое шерстяное одеяло, и пила обжигающую и пряную настойку из огромной глиняной кружки. Рядом на лавке была разложена на просушку её одежда, в углу потрескивала печка-времянка, а в дверь то и дело заглядывали обеспокоенные гномьи физиономии — справиться, не нужно ли чего госпоже, не захворала ли.

Ядрёная настойка пахла травами, мёдом и чем-то явно горячительным, от чего сразу отпустило заложенный нос и потеплело в груди. Онга пила мелкими глотками и чувствовала, как жизнь понемногу возвращается в закоченевшее тело.

В дверь постучали коротко и настойчиво.

— Войдите, — хрипло сказала Онга.

На пороге стоял Бренн. В руках он держал узел с чистой сухой одеждой. За его спиной маячило ещё несколько гномов.

— Живая, — окинув её взглядом с головы до ног, выдохнул гном, и в голосе его прозвучало такое облегчение, будто Онга приходилась ему не заказчицей, а родной дочерью. — Слава каменным богам, а то я уж думал... — Он махнул рукой, не договорив. — Держите. Это от моей сестры, она в Торхейме самая высокая из женщин. Вам всё равно коротковато будет, конечно, но что уж есть. Переодевайтесь, грейтесь. А завтра, как отоспитесь, приходите в мастерскую. Шкатулка готова.

Услышав про готовую шкатулку, Онга встрепенулась так резво, будто в неё влили не гномью настойку, а живительный эликсир.

— Готова? — Она подалась вперёд, едва не расплескав остатки питья. — Я сейчас! Я только оденусь и...

— И никуда вы не пойдёте, — отрезал Бренн тоном, не терпящим возражений. — Гляньте на себя: нос синий, руки трясутся, еле сидите. Невелика доблесть заболеть от нетерпения.

— Но шкатулка...

— Шкатулка никуда не убежит, — перебил гном. — Она у меня в мастерской, под замком и охраной. Переживёт ещё одну ночь, и десять переживёт, если понадобится. А вы, если сейчас на улицу сунетесь, к ночи больная свалитесь — и тогда уж точно ничего не получите.

Онга открыла было рот, чтобы возразить, но Бренн посмотрел на неё так выразительно, что она предпочла придержать при себе свои аргументы. Этот взгляд ей был хорошо знаком — так смотрят люди, которые приняли решение и не собираются его менять. Вукол точно так же смотрел, когда говорил «нет» и никакие уговоры не могли на него повлиять.

— Ладно, — сдалась Онга, откидываясь на спинку стула. — Уговорили.

— Вот и умница, — смягчился Бренн. — Вы, главное, выспитесь, обсохните, в себя придите. А вечером, если будете себя хорошо чувствовать, милости прошу к нам на ужин.

— На ужин? — удивлённо переспросила Онга. Она была наслышана, что гномы не отличались особенным гостеприимством, жили семейными кланами и держали чужаков от себя подальше.

— Именно так, — гном усмехнулся в бороду. — Сегодня вы в море точно не выйдете, штормит до сих пор, сами видели. Тобиас уже согласился. Так что приходите часикам к семи, посидим по-семейному. Жена моя, Грета, таких пирогов напечёт — пальчики оближете. И шкатулку покажу, если пообещаете до утра не хватать и не убегать с ней в ночь.

Онга невольно улыбнулась.

— Обещаю.

— То-то же. — Бренн кивнул и уже собрался уходить, но на пороге задержался, обернулся. — И вот ещё что, госпожа. Вы живы, это самое главное. А всё остальное — дело наживное. Помните это.

И вышел, притворив за собой дверь.

Онга ещё долго сидела, завёрнутая в одеяло, глядя на огонь в печурке, и думала о его словах. Живы. Главное — мальчики живы. И шкатулка ждёт, и завтра она её получит. А там и Красное полнолуние, и шторм, и янтарь...

Она отогнала эти мысли. Сначала — обсохнуть, потом ужин и всё остальное.

За окном выл ветер, море грохотало и разъярённо ревело внизу, но в маленькой комнатке было тепло и уютно. Онга допила настойку, забралась под одеяло и сама не заметила, как провалилась в сон.

Глава 9. Званый ужин

Часа через четыре Онга проснулась оттого, что кто-то внизу громко задвигал стульями и зазвенел посудой. Видимо, в общем зале начали накрывать столы к ужину. Сквозь щели в полу доносились приглушённые голоса и чей-то раскатистый смех.

Несколько мгновений она лежала неподвижно, прислушиваясь к себе. Тело ещё гудело после утренней встряски, но это была уже приятная здоровая усталость, которая проходит после хорошего сна и горячей еды. Онга чувствовала готовой к новым приключениям.

С наслаждением потянувшись, она села на кровати. В комнате было тепло, печурка ещё не остыла, но воздух с лёгким запахом дыма и трав заметно посвежел.

Онга покосилась на свою одежду, развешанную у печки. Та даже на первый взгляд выглядела ещё сыроватой, но на всякий случай Онга пощупала рубаху. Влажная. Штаны тем более не просохли, даром что были из дублёной плотной кожи. Сапоги, стоявшие в углу, внутри оказались холодными и откровенно промокшими.

— Ну и делать мне больше нечего, в сыром ходить, — пробормотала Онга и перевела взгляд на аккуратный свёрток, оставленный Бренном.

Она развязала узел, развернула ткань — и замерла от восторга. Платье оказалось неожиданно красивым, цвета голубой бирюзы. Оно словно вобрало в себя цвет моря в ясный полдень: глубокий, насыщенный, с едва уловимой зеленоватой искрой. Онга даже не помнила, когда в последний раз носила что-то подобное — яркое, женственное, не для маскировки и не для дела, а просто красивое. В её прошлой жизни, в Лесу, женщины носили практичную одежду из кожи и меха, а здесь и в других мирах она всегда выбирала то, в чём можно легко двигаться, прятаться, убегать. Красота была роскошью, которую она не могла себе позволить.

Онга натянула платье через голову и хихикнула — как девчонка, честное слово.

Оказалось широковато. Гномиха, одолжившая одежду, была явно поплотнее и покруглее Онги. В плечах болталось, в талии собиралось складками, которые пришлось перехватить узким кожаным ремешком от собственных штанов. Он смотрелся здесь чужеродно, но хотя бы держал конструкцию. А в подоле... ну, в подоле было откровенно коротковато. Для гномихи платье было длинным, почти до пят, Онге же оно едва прикрывало колени.

Она посмотрела на своё отражение в потемневшем оконном стекле. За мутной поверхностью угадывался смутный силуэт, но даже сквозь эту размытость было видно, как непривычно она выглядит. Икры голые, и тонкие щиколотки на виду, колени только-только прикрыты — картина маслом, да и только. Онга снова фыркнула.

Зато цвет у платья был воистину волшебный. Потрясающий, живой, сияющий цвет бирюзы делал её рыжие кудри похожими на осенний костёр, разведённый на морском берегу. Онга даже не подозревала, что может так выглядеть.

— Ну и ладно, — сказала она своему отражению. — И очень даже неплохо.

Натянула полосатые тёплые гетры, сунула ступни в деревянные башмаки, оказавшиеся вполне впору. Накинула сверху плащ — длинный, до пят — и на виду осталось только лицо, обрамлённое меховой опушкой капюшона. Вполне прилично.

Внизу её уже ждали. Тобиас сидел за столом, допивал дымящийся салеп из пузатой кружки, и вид у него был вполне бодрый.

Увидев Онгу, он одобрительно кивнул:

— Ишь ты! А госпожа-то у нас сегодня — загляденье!

— Не смейтесь, Тобиас, — Онга махнула рукой. — Одежда до сих пор сырая, пришлось надевать что дали.

— Да я и не смеюсь вовсе, — вполне серьёзно ответил старик. — Хорошо вам очень. Необычно, но хорошо.

Двое коренастых бородачей с факелами в руках — гномы-провожатые — уже ожидали у двери. За окном совсем стемнело, а ветер всё ещё выл и буянил, швыряя в стёкла пригоршни дробного дождя.

— Готовы, госпожа? — прогудел басисто один из них, тот, что пониже ростом, с окладистой бородой, уложенной крупными кольцами. — Бренн заждался уже, пироги, говорит, стынут.

— Готова, — кивнула Онга, запахивая плащ.

Они вышли в ночь. Факелы трещали, разбрасывая искры, ветер рвал пламя, но гномы прикрывали его своими широкими ладонями, и свет упрямо держался, выхватывая из темноты мокрые камни мостовой, косые струи дождя, тени, мечущиеся по стенам.

Торхейм жил своей обычной жизнью, но здесь, на узких улочках, было тихо и пустынно. Только ветер и дождь сопровождали маленькую процессию.

Онга шла и чувствовала, как внутри разгорается нетерпение. Шкатулка. Скоро она увидит её, возьмёт в руки, поймёт, что всё не зря.

— Долго ещё? — спросила она.

— Да вон он, дом, — махнул рукой второй гном, тот, что повыше. — Сейчас за угол завернём — и на месте.

И точно — через минуту они уже стояли у массивной дубовой двери, над которой горел маленький фонарь с разноцветными стёклами. Свет свечи, проходя сквозь них, ложился на мокрые ступени весёлыми бликами — жёлтыми, зелёными, алыми, — и в этих тёплых пятнах сразу чувствовалось обещание тепла и домашнего уюта.

Их уже заждались. Дверь распахнулась ещё до стука.

На пороге стояла круглолицая румяная гномиха с тугими русыми косами, уложенными короной вокруг головы. Её тёплые глаза сияли так приветливо, что Онга сразу же широко улыбнулась в ответ. Одета хозяйка дома была опрятно и добротно: в тёмную шерстяную юбку и светлую шёлковую блузку с кружевными манжетами. Поверх костюма красовался аккуратный передник, вышитый незатейливым симпатичным узором.

— Заходите, заходите, чего на холоде стоять! — затараторила она, отступая вглубь. — Бренн! Гости пришли! А мы уж заждались, самовар давно кипит, проходите к столу, не стесняйтесь!

Онга шагнула через порог — и едва не споткнулась, когда в её плащ тут же вцепились четыре маленькие ручонки.

Девочки — старшей на вид было лет девять, младшей около семи — стояли перед Онгой, задрав головы, и смотрели на неё с таким восхищением, будто перед ними возникло само морское чудо. Обе девушки были круглолицые, как мать, с тугими светлыми косичками и веснушками, рассыпанными по вздёрнутым носам. Старшая то тянула руку, чтобы снова потрогать край плаща, то одёргивала себя и застенчиво переминалась с ноги на ногу. Младшая же была смелее — моментально ухватилась за подол и не отпускала, глядя на Онгу с таким обожанием, что та невольно улыбнулась.

— Это кто ж к нам пришёл? — пропела Грета, делая вид, что сердится. — А ну кыш-кыш от гостьи! Не приставать!

Девочки хихикнули, но не отошли, лишь прижались плотнее. А в трёх шагах за ними, держась за ножку стула и исподлобья разглядывая чужачку, стоял мальчуган лет трёх, не больше. Крепыш с серьёзным личиком, надутыми губками и такими же, как у сестёр, светлыми вихрами, только у него они торчали в разные стороны непокорными хохолками.

Он не подходил. Смотрел настороженно, но не отводил взгляда: изучал, оценивал, решал, стоит ли бояться или уже можно довериться.

При взгляде на него у Онги вдруг ёкнуло сердце. Потому что так же, исподлобья, насупив бровки, смотрел на новых людей её младший сын.

— Не бойся, — сказала она тихо, обращаясь к мальчику. — Я не кусаюсь. Обещаю.

Малыш на секунду задумался, потом перевёл глаза на мать. Грета кивнула ему ободряюще. И тогда мальчуган, всё ещё держась за стул, но уже став чуть смелее, шагнул вперёд.

Пройдя несколько шагов, он становился, упёрся взглядом в платье Онги — бирюзовое, яркое. Протянул пухлую ручонку и осторожно, кончиками пальцев, потрогал подол.

— Класивое, — сказал он серьёзно.

Онга не выдержала — присела на корточки, чтобы оказаться к нему поближе.

— Тебе нравится?

Мальчик кивнул. И вдруг улыбнулся — доверчиво, открыто, совсем как её Зоран когда-то.

У Онги защипало в глазах.

— Ну всё, всё, — засуетилась Грета, заметив её состояние. — Детки, отойдите, дайте госпоже снять плащ и осмотреться! Бренн, ну где ты там?

Она ловко оттеснила дочек, подхватила на руки сына (тот не сопротивлялся, только продолжал разглядывать Онгу поверх материнского плеча) и задвинула всю троицу куда-то в сторону, к печке.

— Проходите, госпожа, не обращайте внимания, — Грета сияла, но в глазах её читалось понимание. — Они у нас воспитанные, просто вы гость редкий, вот и разглядывают. Вы не стесняйтесь, они скоро привыкнут и перестанут.

— Я не стесняюсь, — ответила Онга, поднимаясь. Голос её прозвучал хрипловато, но она справилась. — У вас замечательные детки.

Незаметно вздохнув, Онга принялась осматриваться. Дом был невелик, но обставлен с той основательной добротностью, которая сразу выдаёт людей, знающих толк в комфорте. Вдоль стен тянулись лакированные буфеты со стеклянными дверцами, за которыми поблёскивала фарфоровая, с изящной росписью посуда, достойная столичных гостиных. На подоконниках в тяжёлых керамических горшках цвели красные, белые и розовые герани, и их яркие шапки оживляли комнату, делая её ещё уютнее. Пол застилал большой светло-серый ковёр с чётким геометрическим узором.

В углу на изящном столике с гнутыми ножками стояла шкатулка с рукоделием, в которой виднелись мотки ниток, начатое кружево, шитьё, несколько серебряных напёрстков. Рядом висела фотография в тяжёлой деревянной рамке. Бренн и Грета в день свадьбы, оба молодые, внешне серьёзные, но с трудом сдерживающие счастливые улыбки.

Центр гостиной занимал огромный стол. Не грубый крестьянский, который ожидала увидеть Онга, а добротный, на точёных ножках из тёмного дерева, покрытый белоснежной скатертью с вышитыми уголками.

И чего на нём только не было... Фарфоровые супницы с дымящимся рагу, глубокие тарелки с янтарно поблёскивающей сельдью в горчичном соусе, хрустальные салатницы, полные домашних солений, линяные горшочки с сочным, томлёным с овощами в томатном соусе мясом, от которого шёл такой аромат, что слюна набегала мгновенно. А пироги! Целая гора пирогов на отдельном блюде: с рыбой, с мясом, с яйцом и луком, с капустой, с ягодами — румяные, пышущие жаром, украшенные затейливыми защипами. И, завершая изобилие, в самом центре на подставке возвышался огромный медовый торт, пропитанный лимонным кремом.

— Ох ты ж... — восхищённо выдохнул Тобиас за спиной Онги. — Грета, да ты никак королевский приём на весь Торхейм закатила?

— А хоть бы и королевский, нам всё по плечу! — отозвалась гномиха, довольно сияя. — Садитесь, садитесь, мои дорогие! Бренн, да где же ты пропал? Принимай гостей!

Из полутёмного коридора, ведущего, вероятно, на кухню, показался раскрасневшийся от жара Бренн, одетый в парадную рубаху с закатанными рукавами. В руках он держал огромный пузатый самовар, начищенный до зеркального блеска. Тот пыхтел и попыхивал паром, отражая в своих боках гостиную.

— А вот и мы! — прогудел Бренн, водружая самовар на стол. — С прибытием, госпожа Онга! Вижу, живы-здоровы, и прекрасно выглядите. И даже платье почти по размеру.

— Почти, — улыбнулась Онга, придерживая широкий рукав, так и норовивший предательски сползти с плеча.

— Скажу я вам, для импровизации весьма недурственно получилось, — замахал руками Бренн. — Грета у меня мастерица, она вам потом ушьёт, если надо. А сейчас за стол, за стол! Чего стоять-то?

Они расселись за столом — Бренн во главе, Грета по левую, а Тобиас и Онга по правую руку от хозяина. Детей усадили напротив, на широкую лавку, застеленную маленькими подушками, чтобы малышня могла дотянуться до угощения. Девочки тут же придвинулись поближе к Онге, чтобы видеть её как можно лучше. Старшая, Хильда, сложила руки на коленях и глазела с нескрываемым восхищением, будто перед ней восседала сказочная принцесса. Младшая, Брунхильда, и вовсе забыла про еду — только переводила взгляд с рыжих кудрей гостьи на бирюзовое платье и обратно, и на лице её было написано такое чистое детское счастье, что у Онги в груди что-то сжималось и таяло одновременно.

Малыш Торвальд сидел рядом с сёстрами, насупившись для вида, но то и дело стрелял глазками в сторону гостьи. На коленях у него примостилась деревянная лошадка, которую он сосредоточенно гладил по гриве, но стоило Онге заговорить — тут же замирал и слушал, открыв рот.

— Ну, рассказывайте, — подбодрила Грета, внося огромный поднос с запечённым до румяной корочки окороком, при виде которого Тобиас восхищённо охнул и покрутил головой. — Как добрались-то? Мы тут с утра на нервах, все извелись, когда шторм увидели.

— А что рассказывать? — ответил Тобиас, со счастливым видом принимая тарелку с куском окорока, от которого валил ароматнейший пар. — Шли хорошо, пока погода позволяла. А ближе к Торхейму — как налетело, как народ дало, как пошло кружить! Ветер, волны с дом высотой! Признаться, я уж думал, на этот раз до порта не дотянем.

Девочки синхронно ахнули, прижав ладошки к пухлым щекам. Торвальд перестал гладить лошадку и уставился на Тобиаса круглыми глазами, в которых плескалась тревога.

— А вы не боялись? — зачарованно выдохнула Хильда.

— Мне бояться некогда было, детка, — усмехнулся старик. — Я за штурвалом стоял. А вот госпожа Онга, поди, натерпелась.

Онга поймала на себе и взгляд Греты, полный сочувствия, и внимательный взгляд Бренна. Дети смотрели во все глаза, ёрзая от переживаний.

— Было дело, — призналась она. — Волны такие поднялись, что баркас точно щепку бросало. Я думала, всё, простимся с белым светом.

— Но вы же не прощались, правда? — спросила Брунхильда, и в голосе её звенела искренняя тревога.

— Не прощалась, золотко, — тепло улыбнулась ей Онга. — Тобиас мореход опытный, он нас и выручил. И, — она запнулась на мгновение, вспомнив то невероятное и до дрожи пугающее существо в волнах, — море нам помогло. Отпустило.

Она едва не проболталась про морнойду. Слова уже вертелись на языке: про чёрные глаза, про чешую, переливающуюся в штормовой мгле, про тот её долгий немигающий взгляд, от которого до сих пор мурашки бежали по коже. Но в последний момент Онга прикусила язык.

Не время, не место, и главное, не эти уши должны об таком слышать. Она ещё не добыла слезу и должна быть осмотрительной. Кто знает, какие слухи пойдут гулять по Торхейму и окрестностям, если дети в искреннем порыве разнесут историю про русалку, явившуюся чужачке?

— Море доброе, если к нему с уважением, — кивнула Грета, накладывая Онге на тарелку горячего мяса. — Вы ешьте, ешьте, госпожа. Вон какая бледная после дороги, надо силы восстанавливать.

Разговор пошёл по другому руслу. Тобиас вспоминал молодость, Бренн рассказывал о заказах, Грета жаловалась на подорожавшую муку. Девочки постепенно осмелели и начали задавать вопросы: откуда Онга приехала, правда ли, что в других мирах живут драконы, бывают ли там такие же цветы, как у мамы на подоконнике. Онга отвечала, с удивлением замечая, как легко ей даётся разговор. Детская непосредственность разоружала, не позволяла привычной настороженности поднимать голову.

Малыш Торвальд так и не подошёл ближе, но когда Онга случайно поймала его взгляд, вдруг застенчиво улыбнулся и спрятал лицо в ладошки.

У Онги опять кольнуло под сердцем.

После ужина Грета поднялась, хлопнула в ладоши:

— А ну, мелюзга, марш умываться! Спать пора, завтра рано вставать.

Девочки заныли было: «Мамочка, ну ещё немножечко!», но Грета была неумолима. Она собрала детей, подхватила на руки полусонного Торвальда и, уже уходя, обернулась с порога:

— Вы сидите, разговаривайте, пожалуйста, чай ещё горячий. Я деток уложу и приду.

Когда за ней закрылась дверь, в комнате на мгновение стало тихо. А потом Бренн, хитро прищурившись, посмотрел на Онгу.

— Ну что, госпожа, — проговорил он негромко. — Готовы увидеть шкатулку?

Глава 10. Шкатулка, полная секретов

Онга заворожённо кивнула, не сводя с Бренна широко распахнутых глаз, и чувствовала, как кровь всё громче шумит в ушах.

Бренн понимающе улыбнулся и скрылся в глубине дома, где угадывался узкий коридор, ведущий в маленькую мастерскую. Скрип половиц под его тяжёлыми шагами вскоре затих, и осталась только тишина, звенящая от ожидания.

Оставшись вдвоём, Онга и Тобиас переглянулись.

— Ну что, госпожа хорошая, — старик одобрительно подмигнул ей и подлил травяного чая в тонкую фарфоровую чашку. Пар от напитка поднимался вопросительными знаками и таял в воздухе. — Сердечко-то трепещет?

— Ой, да не то слово, — призналась Онга. — Сама от себя не ожидала. Столько всего пережито, а тут как девчонка дрожу, честное слово.

— А чего ж тут странного? — Тобиас усмехнулся в седые усы, и морщинки у его глаз собрались тёплыми лучиками. — Дело важное, оттого и волнительное. Чай, не носки купить… Я вот когда первую лодку брал, день потом вокруг неё ходил, боялся в море выйти. Всё думал: а вдруг не та, ну как вложений не оправдает, а я ж на неё пять лет копил. А она очень даже та оказалась, служила верой и правдой сорок лет.

Он помолчал, слепо глядя куда-то в полузабытое прошлое.

— А уж вам-то вообще не грех бояться… Это ж не просто вещь, это важный ключ, как вы говорили.

— Ключ, — задумчиво повторила за ним Онга, и в этом единственном коротком слове уместились и робкая надежда, и держащий за горло страх за сыновей, которые остались в её памяти малышами.

Ожидание длилось бесконечно долго. Тобиас деликатно молчал. В камине сухо постреливали дрова, где-то за стенкой Грета негромко напевала детям колыбельную, время от времени яростно громыхал по крыше ветер, ломился в окна, пытаясь прорваться сквозь ставни.

А потом в коридоре заскрипели половицы, качнулась тяжёлая бархатная портьера, отделяющая гостиную от остальных комнат, и вернулся Бренн. Когда он вошёл, огоньки свечей дрогнули, словно бы приветствуя его, и на стенах заплясали остроухие длинные тени.

Бренн нёс резной поднос из тёмного дерева, на котором высился предмет, накрытый большим отрезом тёмно-синего бархата. Бренн аккуратно поставил поднос, дерево глухо стукнуло о столешницу. Онга вздрогнула.

— Вот, знакомьтесь, — проговорил гном спокойно и негромко и сделал приглашающий жест, оставляя за Онгой право первой открыть шкатулку.

Не дыша, она потянулась к бархатному отрезу. Пальцы дрожали, и Онга никак не могла их унять. Коснувшись мягкой ткани, на секунду замерла. А что, если не получилось, что, если не сработает сфера? Что, если всё было напрасно?

Страх плеснулся в груди ледяной волной. Судорожно сглотнув, она уже открыла рот, чтобы выкрикнуть все свои сомнения, но Бренн опередил её.

— Не бойтесь, госпожа Онга, — уверенно и спокойно проговорил он, и паника мгновенно отступила. — Это именно то, что вам нужно.

Тогда, уже не колеблясь, она решительно стянула ткань. Бархат скользнул вниз, открывая взгляду шкатулку, свет свечей упал на крышку — и мир вокруг Онги перестал существовать.

Перед ней потаённым бытием жил Лес, тот самый, родной, вырезанный с таким искусством, что поначалу Онга даже не поверила глазам. Деревья тянулись вверх, срастаясь кронами в плотный полог, корни уходили вглубь, оплетая камни, и казалось, что ветви чуть заметно колышутся, будто по листве пробегает ветерок. А ещё на ветвях были птицы, крошечные, с младенческий ноготь величиной. Каждое пёрышко, каждый глазок-бусинка были проработаны с ювелирной точностью. Одна из птичек, самая маленькая, сидела на нижней ветке, чуть наклонив голову, словно прислушивалась к чему-то. Онга поймала себя на том, что тоже прислушивается — не раздастся ли в тишине комнаты тонкий, едва слышный щебет?

В глубине чащи угадывалась уходящая вглубь тропинка. Неяркий, пробивающийся сквозь листву свет, о котором она просила Бренна, наполнял всю композицию. Этого ощущения резчик добился тонкой мастерской полировкой и подборкой оттенков лака, но разве имели значение технические тонкости? Иллюзия была полнейшей. Казалось, солнечные зайчики вот-вот заиграют на стенах комнаты, зажгут в пылинках золотые искры — и долгожданная дверь в Лес распахнётся сама собой, без усилий.

— Ох… — только и выдохнула Онга.

Её переполняло огромное, распирающее грудь чувство, в котором смешались узнавание, боль и радость. Это было похоже на возвращение домой после долгой разлуки, когда всё вокруг уже изменилось и кажется чужим, но вдруг находишь одну-единственную вещь — и она мгновенно возвращает тебе целый мир твоего прошлого.

Онга втянула носом воздух, уловив новые запахи.

Ледяной дуб пахнул холодом, что бывает в самом начале зимы, когда выпадает первый снег и воздух становится хрустальным и прозрачным до звона. Ещё пахло водой: ледяной, горной, с самых вершин, которая ещё не знала тепла и не смешивалась с глиной и илом.

Онга осторожно провела пальцем по крышке — и едва не отдёрнула руку. Дерево было прохладным и словно дышало, отзывалось на прикосновение. Ей почудилось, или подушечки пальцев и вправду ощутили лёгкую пульсацию: ритмичную и спокойную, как биение сердца?

— Бренн... — прошептала Онга, не в силах подобрать слов. — Это...

— Ваш Лес, госпожа, — негромко ответил гном. — Я старался. Пока резал, думал о том, что вы рассказывали. О свете, о тропинке. О доме. — Он помолчал. — Надеюсь, получилось.

Онга подняла на него глаза. В них блестели слёзы, которые она даже не пыталась скрывать.

— Получилось, — проговорила она чуть слышно. — Спасибо.

Чуть подавшись к ней, Бренн произнёс негромко:

— Открывайте крышку, прошу вас. Не бойтесь.

Онга снова посмотрела на него и встретила тёплые понимающие глаза. Рядом Тобиас затаил дыхание. Чуть слышно потрескивали свечи. Она перевела взгляд на шкатулку, потом медленно, словно боясь спугнуть чудо, взялась за край крышки и потянула вверх. Послышался лёгкий сухой шелест, будто ветер пробежал по палой листве.

Дно и боковые стенки шкатулки устилал тёмно-синий бархат, глубокий, как небо над морем в безлунную ночь. Внутренняя сторона крышки была обита атласом того же цвета — но здесь ткань переливалась, мерцала, ловила свет свечей и отражала его тысячью крошечных бликов, похожих на звёзды.

В середине шкатулки Онга увидела выемку размером не больше куриного яйца — и над этой выемкой, едва заметно покачиваясь на невидимых опорах, парила прозрачная сфера сохранения. Если не приглядываться, её было сложно заметить, но стоило Онге сосредоточиться, как по контуру сферы начали мерцать голубоватые искры. Они вспыхивали, гасли, перебегали с места на место, и в их мерцании чувствовалась такая мощь, такая древняя умелая магия, что у Онги перехватило дыхание.

Сфера жила своей жизнью, дышала, пульсировала, охраняла пустоту внутри себя, готовая в любой момент принять то, что ей доверят, и сохранить это навсегда.

— Прикоснитесь, — тихо сказал Бренн. — Не бойтесь, она вас не укусит. Это просто магия. Добрая магия.

Онга протянула руку, замерла на мгновение — и коснулась сферы кончиками пальцев. Искры вспыхнули ярче, пробежали по ладони, оставляя после себя лёгкое приятное покалывание. Сфера отзывалась, как живая, от неё исходило ощутимое тепло. Словно откликаясь ей, изумруд в кольце вспыхнул ярко и горячо, и Онга испуганно отдёрнула руку.

— Она примет то, что вы положите, — продолжил Бренн, который, кажется, не заметил реакцию Онги, — и будет хранить столько, сколько нужно. Время не властно над тем, что внутри. Холод, жара, магические бури — ничто не проникнет сквозь неё.

Онга смотрела на сферу, на выемку, на бархатную синеву вокруг, а в голове у неё билась одна мысль: скоро сюда ляжет слеза морнойды, и тогда… тогда она сможет вернуться в Лес, к сыновьям.

— Бренн... — выдохнула она. — Я даже не знаю, как благодарить.

Гном отмахнулся, но по лицу его было видно, что он очень доволен.

— Рад слышать, что угодил, госпожа. То, что вы испытываете сейчас, лучшая благодарность для меня. Значит, я хорошо сделал своё дело. Теперь ваша очередь сделать своё.

Онга кивнула, всё ещё не в силах оторвать взгляд от сферы. Искры по-прежнему пробегали по её прозрачной поверхности: голубоватые, завораживающие.

Она заставила себя отвести глаза, полезла за пазуху и достала кожаный кошель, где лежал остаток суммы, выданный ей таинственным заказчиком в трактире «Три лунных зайца». Положила на стол, подвинула к Бренну.

— Здесь всё, как договаривались, — сказала она. — От всего сердца благодарю. Правда. Я даже и не надеялась, что получится настолько…

Она запнулась, не находя слов. Бренн понимающе кивнул, принял кошель, даже не пересчитывая, и бросил на лавку позади себя, будто это была не плата за бесценную работу, а так, пустяк.

Онга помолчала, колеблясь, но потом всё же спросила:

— Бренн, а кто заряжал сферу? Я хочу знать имя мага, который это сделал. Чтобы… м-м-м... если выпадет возможность, знать, кого благодарить.

Гном замер, всего на мгновение, но Онга, привыкшая замечать такие вещи, увидела, как дрогнули его брови, как он на секунду прикусил губу, словно решая, стоит ли говорить.

Потом покачал головой.

— Поверьте мне на слово, госпожа Онга, это очень опытный артефактор, — произнёс он негромко. — Лучший из возможных в Междумирье в наше непростое время. Но давайте обойдёмся без имён.

Онга внимательно посмотрела на него. В голове шевельнулась смутная догадка, неуловимая, как тень на стене. «Очень опытный артефактор… Лучший из возможных». И эта заминка... И то, как Бренн отвёл глаза, когда заговорил о маге... Неужели?..

Но настаивать Онга не стала. Если Бренн не хочет говорить, значит, есть причина. Может, маг просил не называть имени. Может, сам гном обещал молчать. В конце концов, какая разница? Главное, что сфера работает. Главное, шкатулка готова.

— Хорошо, — кивнула она, — пусть будет безымянный маг. Я всё равно благодарна.

Она ещё раз осторожно, кончиками пальцев, погладила сферу и только потом закрыла шкатулку. Лес на крышке на мгновение словно вздохнул и замер, спрятанный до поры под тёмным бархатом покрывала.

— Спрячьте её хорошенько, — с серьёзным видом посоветовал Бренн. — Вещь уникальная, не хватало ещё, чтобы какая напасть случилась. Здесь никто из наших не покусится, понятно, но за приезжих поручиться не могу.

— Спрячу, — пообещала Онга. — Эта шкатулка для меня… Словом, она мне очень дорога.

Она уже принялась заворачивать шкатулку в бархатный отрез, чтобы потом упрятать под полой плаща, но Бренн вдруг поднял руку:

— А впрочем, знаете что? Давайте-ка я её пока в своё хранилище унесу. До утра. У меня там сейф зачарованный, надёжнее места во всём Торхейме не сыщете. А завтра перед отплытием заберёте. Так спокойнее будет.

Онга заколебалась, ей не хотелось выпускать шкатулку из рук, словно это могло разрушить только что возникшую связь. Но здравый смысл взял верх. Бренн прав: хранилище в мастерской наверняка надёжное, а в гостинице, где останавливались приезжие из разных миров, всякое могло случиться.

— Хорошо, — согласилась она. — Если вас не затруднит.

— Ничуть, — отмахнулся гном, принимая шкатулку с той же бережной осторожностью, с какой Онга только что её держала. — Я мигом.

Он уже поднялся из-за стола, когда бархатная портьера шевельнулась, пропуская Грету.

— Уложила наших разбойников наконец-то, — объявила она, поправляя передник. — Сопят уже все, даже Торвальд, хоть и упирался, хотел ещё с гостьей посидеть. Ох и влюбился он в вас, госпожа Онга, словами не передать! Всё спрашивал, придёт ли завтра тётя с огненными волосами…

Она осеклась, окинув взглядом гостей, уже надевших плащи,потом посмотрела на густую тьму за окном и всплеснула руками:

— Ой, прости Хранящая! Да вы куда собрались-то? На ночь глядя? Под таким-то дождём?

— Мы в гостиницу, — начал было Тобиас. — Там недалеко, дорогу я помню…

— Никуда вы не пойдёте! — отрезала Грета тоном, не терпящим возражений. — Чтобы я добрых людей в ночь да под ливень выставила? Да что ж я, зверь, что ли? Бренн, скажи им!

— Грета права, — поддержал жену гном. — Оставайтесь. У нас места хватит.

— Да неловко как-то, — замялся Тобиас, но по глазам его было видно, что перспектива тащиться под дождём в промозглую ночь его не слишком радовала. — Мы и так вам столько хлопот…

— Какие хлопоты? — Грета упёрла руки в боки. — Вы гости, значит, дело святое. Тобиас, я для вас на печи лежанку устрою, вы ж не против? У нас печь большая, тёплая, стариковские кости спасибо скажут.

— Ох, матушка… — растрогался Тобиас. — Да я… да мне бы только уголок сухой, а на печи так и вовсе счастье. Спина последнее время покоя не даёт, а тепло вправду лечит.

— Вот и славно, — кивнула Грета и повернулась к Онге. — А вас, госпожа, я в детской устрою. Не смотрите, что для малышни комната, кровать там удобная, большая, на ней девочки вместе спят, места много. Я заранее всё приготовила, как только Бренн сказал, что вы сегодня придёте. А детишек уложила у нас в спальне, так что комната для вас свободна.

Онга открыла было рот, чтобы возразить: неудобно, мол, детей теснить, но Грета посмотрела на неё одновременно с теплом и материнской строгостью, и все возражения испарились в секунду.

— Спасибо, — только и нашлась что сказать Онга.

Детская оказалась маленькой и удивительно уютной. Широкая кровать у стены, на которой, видимо, спали девочки, была застелена свежим бельём: простыни пахли морским бризом и солнцем. Рядом с кроватью стоял резной деревянный столик, на котором горела свеча в керамическом подсвечнике. Возле окна Онга заметила детскую кроватку Торнвальда. Стены были увешаны детскими рисунками: солнце, море, дом, мама с папой, смешные звери, больше похожие на разноцветные кляксы, но от этого ещё более трогательные.

В углу на широкой деревянной полке расположилась целая армия игрушек. Онга медленно прошлась вдоль стены, разглядывая их. Там были и резные лошадки с густыми гривами из пакли, и куклы в ярких платьицах, сшитых заботливыми материнскими руками, и деревянные солдатики, выстроившиеся в ряд, будто на параде. С краю полки сидел плюшевый, порядком потрёпанный мишка с вытертым носом и смотрел на Онгу круглыми пуговичными глазами.

Всё здесь пахло счастливым детством, которое у её мальчиков закончилось, едва начавшись…

Онга опустилась на кровать, провела рукой по прохладной простыне. Пальцы машинально коснулись деревянного волчика за пазухой — единственного свидетельства её прошлого, которое она смогла унести с собой.

Мальчики… Она закрыла глаза и внезапно впервые за много лет позволила себе вспоминать их не со щемящей, разрывающей сердце болью, а просто… чувствовать. Какими они были, как пахли, как смеялись.

Старший, Радомир, серьёзный не по годам, вечно хмурил бровки, когда что-то не получалось, и так смешно сопел носом. А младший, Зоран, улыбчивый и доверчивый, тянулся ко всем с открытой душой и забавно путал слова, когда учился говорить.

Она вспомнила, как дети устроили секретное логово под корнями старого явлона. Как-то раз, когда Онга подошла, оттуда доносился приглушённый шёпот и сдавленные хихиканья. Сделав вид, что не заметила, она прошла мимо, а потом долго сидела на крыльце и улыбалась.

Тёплая волна разлилась в груди. Больше не было режущей боли, от которой хотелось выть. На смену ей пришла тихая светлая грусть и благодарность. За то, что они были. За то, что они есть — где-то там, в Лесу, взрослые, совсем другие, но всё-таки её дети.

Она вспомнила слова Мальвы. Да, в самом деле есть то, чего никто не сможет у неё украсть. Никто не отнимет у неё эти воспоминания: ни вервы, ни время, ни расстояние между мирами.

Онга вздохнула глубоко, свободно, и почувствовала, как на пальце размеренно, в ритме её собственного сердца, пульсирует на пальце кольцо. Она поднесла руку к лицу, посмотрела, как изумруд мерцает ровным живым светом.

Ивар... Человек, который когда-то спас её, подарил кольцо и исчез, и который, может быть, тоже смотрит сейчас на небо.

Она улыбнулась своим мыслям, задула свечу и устроилась поудобнее. За стеной тихо напевала Грета, успокаивая детей. Тобиас уже улёгся на печной лежанке, бормоча: «Ну и благодать-то…» Ветер за окном всё ещё подвывал, но здесь, в маленькой комнатке, было тепло, уютно и безопасно.

Онга закрыла глаза и заснула с лёгким сердцем.

Глава 11. Возвращение

Онга проснулась, когда за окном громко и радостно зачирикали птицы.

Несколько мгновений она лежала неподвижно, прислушиваясь к себе. Тело было лёгким, голова ясной, а на душе царило такое спокойствие, какого она не помнила уже много лет.

Вскочив с кровати, Онга подбежала к окну, раздвинула занавески — и улыбнулась. Небо было чистым, прозрачно-голубым, только на самом горизонте лениво тянулись редкие белые облака. Солнце уже поднялось, золотило крыши домов, играло в лужицах, оставшихся после вчерашнего дождя. Ветер стих, море за скалами угадывалось спокойным и ровным, без намёка на вчерашнее буйство.

Хорошая погода. Значит, можно возвращаться домой.

Онга повторила про себя «возвращаться домой» и улыбнулась. У неё очень давно не было дома — а сейчас, выходит, появился.

Она быстро умылась, оделась, пригладила волосы перед маленьким зеркальцем и вышла в общую комнату.

Грета хлопотала у стола, где уже стояли тарелки с пирогами, блюдо с огромной семейной яичницей и пузатый самовар. От глиняных мисок со свежесваренной кукурузной кашей валил аппетитный парок. Тобиас сидел на лавке у печи, довольно жмурился и похлопывал себя по бокам. Видно, ночь на тёплой лежанке пошла ему на пользу.

— А вот и наша гостья дорогая! — всплеснула руками Грета. — Садитесь, садитесь завтракать! Заплыв у вас сегодня дальний, надо сил набраться.

За столом уже сидели и дети. Хильда и Брунхильда смотрели на Онгу с прежним восхищением, а малыш Торвальд, завидев её, улыбнулся и помахал пухлой ручонкой.

У Онги снова кольнуло под сердцем, но вслед за секундной болью пришло тепло.

— Доброе утро, — сказала она, занимая предложенный Бренном стул. — Спасибо вам за всё. За ночлег, за ужин, за... за всех вас.

— Да что вы, госпожа, — отмахнулась Грета, накладывая ей полную тарелку каши. — Мы гостям всегда рады. Тем более таким замечательным. Ешьте, пожалуйста, не стесняйтесь.

Завтрак тянулся неспешно и уютно. Грета то подкладывала пирожок, то подсовывала поближе розетку с вареньем, то настаивала выпить ещё чаю — «чтоб до самого маяка хватило». Дети, осмелев, наперебой расспрашивали Онгу о других мирах и волшебных зверях, и она охотно рассказывала, стараясь не слишком приукрашивать, но и не пугать маленьких слушателей.

Тобиас вставлял реплики, над которыми сам же и смеялся. Бренн, появившийся из мастерской, молча ухмылялся в бороду, глядя на эту идиллию.

Когда все встали из-за стола, Бренн принёс холщовую сумку, в которой покоилась шкатулка, завёрнутая в мягкий бархат.

— Держите, госпожа, — торжественно произнёс он, протягивая ей драгоценную ношу. — Всё, как договаривались. Пусть она сослужит вам добрую службу.

Онга приняла её с благоговением, прижала к груди. На мгновение ей показалось, что сквозь ткань она чувствует тот самый запах: первого снега, ледяной воды, чистоты. Потом надела сумку через плечо, благо, позволяла длинная шлейка. Прижала к себе локтем. Ей казалось, так будет куда надёжнее.

— Спасибо, Бренн, — сказала она тихо. — Я никогда этого не забуду.

— Вот и славно. Значит, вернётесь за новой, — по-доброму усмехнулся гном. — Не хочется вас отпускать, но путь вам предстоит не близкий. Мои люди проведут вас до гостиницы, а потом и в порт.

И правда — у дверей стояли четверо крепких коренастых гномов с суровыми лицами и увесистыми дубинками за поясами. Старший из них, с седой бородой и шрамом через всю щёку, кивнул Онге:

— Не беспокойтесь, госпожа. Проводим вас в лучшем виде, ни одна тень не просочится.

Сборы были недолгими. Онга пристроила сумку так, чтобы чувствовать её под рукой каждую секунду, и надела плащ поверх. Тобиас, кряхтя, натянул куртку, проверил, всё ли на месте. Грета на прощание расцеловала Онгу в обе щёки и сунула ей в руки узелок с пирожками — «на дорожку, чтоб не голодали».

Дети обступили её, прощаясь. Хильда чинно протянула руку, как взрослая, Брунхильда обняла за ноги и всхлипнула. А Торвальд, подталкиваемый матерью, вдруг подбежал и ткнулся головой Онге в колено — как когда-то её младший, давным-давно, в другой жизни. Она присела и обняла всех троих, прижала к себе, на мгновение уткнувшись носом в тёплые макушки. Грета всхлипнула и промокнула глаза кружевным платочком.

— Приезжайте ещё, — больше обычного сгустив голос, пробасил Бренн, словно стесняясь собственной сентиментальности. — Мы всегда рады.

— Приеду, — охотно пообещала Онга. И, удивительное дело, она действительно хотела приехать.

Гномы-провожатые сомкнулись вокруг неё и Тобиаса плотным кольцом и повели по утреннему Торхейму. Город просыпался, гремел телегами, перекликался на разные голоса, пахнул свежим хлебом и углём. На Онгу оглядывались, но при виде грозных сопровождающих мигом отводили глаза и спешили дальше по своим делам.

В гостинице они забрали свои нехитрые пожитки, попрощались с управляющей (та, узнав, что всё обошлось и никто не разболелся, даже улыбнулась и пожелала доброго пути), и двинулись дальше, к порту.

Баркас покачивался на тихой воде, лоснился свежепросмоленными бортами — кто-то из гномов, видно, позаботился.

— Ну, госпожа, — Тобиас подал ей руку, помогая забраться в лодку. — Хранящая с нами.

— В ладонях её, — кивнула Онга, устраиваясь на скамье и прижимая к себе драгоценную поклажу.

Гномы застыли на причале, молчаливые и надёжные, как скалы. Не сговариваясь, подняли руки, прощаясь.

— Счастливого пути! — крикнул старший. — Пусть море будет добрым!

Баркас отчалил, мотор затарахтел ровно и уверенно. Торхейм медленно уплывал назад, таял в утренней дымке, а Онга всё смотрела на провожающих, пока они не превратились в маленькие точки, а потом и вовсе исчезли.

Кольцо на пальце уже привычно пульсировало теплом. Онга прижала к себе шкатулку покрепче и счастливо рассмеялась безо всякой причины.

Тобиас покосился на неё, довольно хмыкнул и прибавил газу.

Путешествие протекало на удивление гладко. Море лежало перед ними ровное, как зеркало, лишь изредка покрываясь лёгкой рябью от пробегавшего ветерка. Солнце уже поднялось высоко, припекало совсем по-летнему, и Онга, скинув плащ, подставила лицо его лучам.

Баркас мерно покачивался, убаюкивающе гудел движок, и Онга постепенно провалилась в то медитативное состояние, которое бывает только в долгой дороге. Даже самые надоедливые и прилипчивые мысли, что вечно вьются вокруг, будто осенние мухи, куда-то исчезли, растворившись в ритмичном покачивании, плеске воды за бортом, уютном ощущении тепла на коже.

Онга смотрела в высокое синее небо и ни о чём не думала. Ей было хорошо и спокойно. Так, наверное, чувствуют себя камни на морском дне — лежат себе веками на своих местах, и время течёт сквозь них, ничем не задевая.

Она закрыла глаза. Сколько прошло времени, Онга не знала. Могла бы и вообще не выныривать из блаженного забытья, но бодрый, удивлённый, какой-то даже помолодевший голос Тобиаса внезапно выдернул её обратно:

— Госпожа Онга! Вы только гляньте, красота-то какая! Хранящая мне свидетель, сколько живу, такого не видел!

Она распахнула глаза — и замерла от восхищения.

Через всё небо, от края до края, раскинулись сразу три радуги. Они вырастали из моря — оттуда, издалека далёко, где вода сливалась с небом, — поднимались ввысь плавными дугами и уходили за скалы, теряясь где-то в глубине полуострова. Цвета переливались, накладывались друг на друга и рождали новые оттенки. Красный переходил в оранжевый, оранжевый — в жёлтый, и так далее, вплоть до густого фиолетового, но между ними, на стыках, мерцало золотистое, розоватое, сиреневое, и от этого зрелища захватывало дух.

— Три сразу... — выдохнула Онга. — Как такое может быть?

— А кто ж его знает, — отозвался Тобиас, тоже заворожённо глядя в небо. — Магия, поди. Маяк наш так светит, чудеса приманивает, или ещё что... Но красота-то какая, а?

Онга смотрела на радуги и чувствовала, как внутри разливается светлое, почти забытое чувство. Ей подумалось, что это добрый знак, что небо, море, сам этот мир приветствуют её возвращение, и значит, всё будет хорошо.

Сумка, лежащая на её коленях, заметно потеплела. Онга положила на неё сверху узкую ладонь. Изумруд, поймав солнечный луч, ослепительно сверкнул, и на миг ей почудилось, будто камень дрогнул, точно вода, в которую бросили гальку, а потом глубинная зелёная искра, которой раньше не было, вспыхнула в нём. Она поднесла руку ближе к глазам, вгляделась. Сквозь изумруд, если смотреть на него против света, проступили три тонкие светлые линии. Они расходились веером и в точности повторяли изгиб радуг в небе. Онга перевела взгляд с камня на горизонт, с горизонта на камень. Совпадение? Игра света?

— Вы чего там высматриваете, госпожа хорошая? — спросил Тобиас.

— Да так, — Онга улыбнулась и повернула кольцо изумрудом внутрь, сжала ладонь в кулак. — Наверное, камень нагрелся на солнце.

Тобиас хмыкнул, снова уставившись на радуги. Онга сидела молча, чувствуя, как в кулаке пульсирует ощутимое тепло. Она внезапно подумала об Иваре: интересно, чувствует ли он связь с этим кольцом?

Вдалеке уже виднелся маяк, звал домой.

— Домой... — вторя своим мыслям, тихо-тихо сказала Онга.

И баркас, словно услышав, понёс её быстрее под тройной радугой по спокойному благодатному морю к этому свету.

Вскоре они уже подходили к пристани. Онга ещё издали заметила, что сегодня там многолюдно. На пирсе собралась небольшая толпа: рыбаки в рабочих куртках, тепло одетые женщины, чьи дети, играя, носились по причалу. Приложив ладони ко лбам, многие вглядывались в приближающееся судёнышко, и на их лицах читалось откровенное облегчение.

Едва Тобиас причалил и заглушил мотор, как их окружили со всех сторон.

— Живые! — закричал кто-то. — Хвала Хранящей, живые!

— Тобиас! — к старику уже пробивался коренастый рыбак с окладистой бородой. — Мы уж думали, всё, не свяжемся больше! Шторм-то какой был! А вы как?

— А мы ничего, — Тобиас довольно хмыкнул, выбираясь на пирс и принимая помощь. — Переждали. У гномов вон ночевали, у Бренна. А баркас, видишь, целёхонек.

— Ну и хвала Хранящей! — выдохнул рыбак. — А мы тут с прошлого вечера на ушах стоим, Ингрид сказала, что видела, как вы вчера в море ушли, а тут такой шторм шарахнул... Думали, не вернётесь.

— Вернулись, — улыбнулся Тобиас. — Не в первый раз.

К Онге подошли женщины, принялись расспрашивать, предлагать помощь. Молодая женщина в клетчатой шали, наброшенной поверх плаща, — похоже, та самая Ингрид, что видела их отплытие, — смотрела на неё с таким искренним участием, что Онга на мгновение растерялась.

— Госпожа, — заговорила она, — вы как? Не замёрзли? Не заболели? Мы с радостью поможем, у меня мать знахарка, она любую простуду заговорит...

— Спасибо, — ответила Онга, и голос её прозвучал удивительно мягко. — Всё хорошо, мы у гномов отогрелись, напоили нас, накормили, ночевать у себя оставили... Живы-здоровы.

— Ну и славно, ну и славно, — закивала женщина, и по лицу её было видно, что она действительно рада.

— А вы видели радугу? — восторженно тараща глаза, встрял в разговор мальчишка лет десяти. — Тройную! Мы с утра, как встали, а она над морем висит! Бабка сказала, это к великой удаче! Кто под такой радугой в порт зайдёт, тому счастье будет!

— И то верно, — подтвердила пожилая женщина в тёмном платке, опиравшаяся на клюку. — Я за свои годы много чего повидала, а тройную радугу — всего раз, когда ещё девчонкой была. И в тот год у нас рыба косяками шла, свадьбы играли, дети рождались... Добрый знак, ох, добрый.

— Значит, и у вас всё хорошо будет, госпожа, — улыбнулась Ингрид. — Вы под этой радугой вернулись, не иначе сам Хранитель вам путь проложил.

Онга вспомнила морнойду, которую видела в шторме: чёрные глаза, перламутровую кожу, чешую, переливающуюся в пене. И подумала: вдруг и правда проложил.

— Спасибо, — сказала она ещё раз, теперь уже всем сразу. — Пусть у нас всех всё будет хорошо. Спасибо вам за тёплые слова.

Ей вправду было тепло от их искреннего участия. Люди, которые ещё несколько недель назад были чужими, теперь встречали её как свою. Это грело душу, наполняло сопричастием, нужностью, которых Онга была лишена так много лет.

Но шкатулка... О ней ни в коем случае нельзя было забывать.

Онга прижимала её к себе, чувствуя сквозь ткань прохладу ледяного дуба, и понимала: нельзя медлить. Надо спрятать, надо побыстрее убрать в самое надёжное место, чтобы до Красного полнолуния ничто не могло до неё добраться.

— Извините, — сказала она, мягко освобождаясь от окружения. — Мне нужно идти. Вдова Лунд, наверное, заждалась.

— Ах да, конечно, — закивали женщины. — Передавайте Мальве привет! Скажите, что мы все рады, что вы вернулись!

— Обязательно, — пообещала Онга.

И быстро зашагала прочь от пристани туда, где за рыбацкими домиками виднелся знакомый дом с розами в палисаднике.

Шкатулка ощущалась даже сквозь бархат и холщовую сумку — или это её собственное тепло так отдавалось в ладонях? Онга не знала. Знала только одно: сейчас её драгоценный атрибут будет в безопасности. А потом наступит Красное полнолуние, и будет шторм, и она непременно найдёт слезу морнойды. Потому что невозможно иначе, ведь было столько знаков. А потом... При мысли о сыновьях она набрала полную грудь воздуха.

Онга уже почти бежала, и сердце её колотилось в горле — от нетерпения, от растущего счастья.

В полузабытом юношеском восторге она влетела в калитку двора Мальвы — и резко замерла, настороженно втягивая ноздрями воздух.

Привычный запах этого жилья, который она уже успела изучить до мельчайших оттенков, сегодня ощущался иначе. Сквозь аромат роз, раскрывших бутоны навстречу солнцу, сквозь запах взрыхлённой недавно земли, сквозь неблагозвучный смрад зреющего в конце двора компоста — неуловимый для обычного человека, но очевидный для чуткого нюха верва, — сквозь сочащийся из открытого окна аромат свежей выпечки и ванили пробивалось новое. Тревожное. Дым. Железо. Что-то горьковатое, пряное, неуловимо знакомое, от чего сердце пропустило удар.

Онга резко закрыла рот ладонью, удерживая рвущееся с губ восклицание.

Тут дверь распахнулась, и на пороге возникла Мальва.

— Хвала Хранящей! — порывисто воскликнула она и всплеснула руками. — Живая! Вернулась! А мы тут... — Она осеклась, заметив состояние Онги, но потом, повинуясь материнскому порыву, бросилась к ней, обняла крепко и прижала к себе.

От Мальвы пахло домом, травами, корицей. Онга на мгновение зажмурилась, позволяя этому запаху заглушить тревожный. Но тот никуда не делся — витал в воздухе, просачивался сквозь розы, сквозь выпечку, сквозь само присутствие Мальвы.

— Шкатулка у вас, — тихо сказала вдова, отстраняясь. Это не было вопросом. Она озвучила то, что и так уже почувствовала.

Онга кивнула, прижимая к себе драгоценную ношу.

Мальва посмотрела на неё изучающим взглядом, потом перевела глаза на дом. Помолчала, явно собираясь с мыслями.

— Онга, — проговорила она наконец, — в доме появился ещё один гость. Я понимаю, что сейчас не лучшее время, — она выразительно кивнула на шкатулку, — но я весьма обязана этому человеку. Точнее, магу. И... да, я смело могу за него поручиться.

Онга молчала, не в силах отвести глаза от дверного проёма. Там, в полутьме маленькой прихожей, угадывался мужской силуэт. Высокий широкоплечий человек с тёмной шевелюрой стоял неподвижно, не делая попытки выйти на свет. Он только смотрел — и Онга чувствовала этот взгляд кожей.

— Позвольте, я вас представлю друг другу чуть позже, — продолжала говорить Мальва, но голос её звучал уже где-то очень далеко.

Онга от волнения прикусила нижнюю губу.

— Кажется, — раздалось из полутьмы, и этот низкий, с хрипотцой голос, от которого по спине бежали мурашки, она узнала бы из тысячи, — мы уже знакомы.

Мужчина шагнул вперёд, на свет.

Ивар!

Застыв на месте, Онга смотрела на него и не могла пошевелиться. Кольцо на пальце полыхало жаром в ритме её бешеного пульса, в голове билась только одна мысль: он здесь. Он вернулся.