Слесарь без уровня. Аварийка для нечисти

Глава 1

Глава 1. Шлагбаум не шутит

К вечеру у меня в машине пахло тремя вещами: дешёвым кофе, мокрой курткой и старой проводкой, которую я возил в коробке под задним сиденьем на случай, если где-нибудь по дороге попросят срочно посмотреть щиток и заплатят хотя бы на бензин. Правое колено ныло от долгой трассы. Поясницу свело так, будто кто-то внутри позвоночника нашёл подходящий ключ и время от времени проворачивал его на четверть оборота просто для напоминания, что я, вообще-то, человек, а не складной нож в рабочей сумке. Сумка лежала рядом на пассажирском сиденье. Тяжёлая, стёртая, с перекошенным боковым карманом и замком, который я всё собирался поменять, но так и не собрался. Пока она лежала под рукой, день держался на работе, маршруте и простом мужском смысле: доехать, влезть, починить, взять деньги. Стоило ей перекочевать в багажник или в угол чужой квартиры, и тот же набор железа, тряпья и чеков уже расползался в мою жизнь. Слово выходило тяжёлым и липким, как мокрая спецовка после ночного подвала.

Я выехал затемно ещё утром и весь день делал вид, что это просто переезд. Нормальный рабочий мужской переезд: из одной задницы в другую, только с обещанием лучшей ставки, служебной квартиры и склада запчастей по заявке. По моей профессии такие условия сразу пахнут ловушкой. Обычно сначала выжимают из тебя все ночные выезды, потом объясняют, почему переработки это командный дух, потом дарят кружку с корпоративным логотипом и удивляются, что ты уходишь сухим взглядом и пустыми руками. Если где-то аварийному мастеру обещают хорошую зарплату, машину, жильё и минимум начальственного слюноотделения, значит, место уже кого-то удачно сожгло и ищет нового дурака с готовой подписью до вопросов.

Вопросы у меня были. Просто денег оставалось меньше, чем достоинства, а это очень плохой баланс для мужика за тридцать с руками, которые умеют больше, чем голова хочет признавать. Объявление мне скинул бывший напарник Серёга. Мы с ним однажды застряли в подвале по колено в чёрной воде, и после этого он верил только в резиновые сапоги, наличные и приметы, по которым можно заранее понять, где объект собирается откусить тебе лишний кусок жизни. В сообщении было две строчки: Нужен аварийщик с руками и бессонницей. Место странное, но платят как за совесть, которой у заказчика нет. Я сначала послал его. Потом он написал сумму. Потом я перезвонил.

— Что за место? — спросил я.

— Закрытый пригород, — сказал Серёга. — Свой формат. Коттеджи, тихие дороги, дорогой забор и ощущение, что цену там платят заранее. Называется Лисий Бор.

— Почему ты сам не идёшь?

— Потому что я люблю, когда странность объясняется хотя бы пьянкой. А тут мне не понравилось ещё на уровне разговора. Слишком вежливые, слишком спокойные. Ищут человека срочно, но не суетятся. Так люди либо хоронят кого-то молча, либо прячут очень дорогую проблему.

— Ты прекрасно умеешь поддержать в тяжёлый момент.

— Я тебя и поддерживаю. Говорю сразу: там либо очень хорошо, либо не по-людски. Учитывая твою удачу, можешь сам выбрать, на что ставить.

Ставить я уже и так был вынужден. Квартиру я освободил неделю назад, потому что хозяин поднял цену так, будто мусорные баки под окнами и соседский кондиционер внезапно получили вид на личное будущее страны. На участке я дорабатывал последние смены, уже показывая лицом, что голова ушла раньше тела. Начальник ещё попробовал сыграть в мужской разговор о том, что коллектив привык, что такие люди на дороге редкость, да и вообще время сейчас непростое. Я тогда посмотрел на его чистые ногти, на гладкую куртку, на то, как он говорит мы про выезды, где последние пять лет мокли я, Серёга и ещё пара таких же смертников, и понял: сейчас я уеду сам, пока однажды наш разговор ещё держится словами.

Так что к моменту, когда впереди потянулся лес, у меня в активе было: одна рабочая сумка, два рюкзака вещей, коробка с инструментальной мелочью, складной нож, плед на заднем сиденье, две тысячи до следующей выплаты и слишком сильное желание поверить хоть во что-нибудь удобное. Я даже почти поверил. Дорога стала лучше. Асфальт — ровнее. По обочинам исчезли перекошенные шиномонтажи, ржавые киоски, уставшие псы на цепях и вечные остановки с облезлыми лавками. Вокруг пошли тёмные сосны, мокрая зелень и тот ровный сырой свет, который делает поздний вечер похожим на дождь, уже стоящий за деревьями. Навигатор вёл ровно. Телефон держал сеть. Мотор урчал спокойно. Всё складывалось слишком гладко, как бывает в те минуты, когда жизнь специально даёт тебе проехать лишние пять километров в мягкой полосе, чтобы потом было что вспоминать перед ударом.

Через пару километров лес разошёлся, и я увидел шлагбаум.

Поперёк дороги стоял полноценный въездной пост: будка, камера, два фонаря, аккуратный знак, свежая разметка, барьер как у людей, которые вкладывают деньги и в безопасность, и в привычку отделять своих от чужих. На табличке крупно было написано:

ЛИСИЙ БОР

Ниже маленькими вежливыми буквами добавили:

жилой кластер

Я усмехнулся.

Кластер. Сказать посёлок им было слишком просто, район — слишком по-человечески, а место, где богатые хотят тишины и отдельного забора не помещалось в формат. Кластер всегда означает одно и то же: здесь либо очень дорогие квартиры, либо очень дорогие проблемы. Иногда это одно и то же и даже по одной статье расходов.

Я как раз докуривал сигарету, когда сзади мягко подкатила чёрная машина. Встала молча и впритык, как становится только человек, который давно решил, что чужая пауза уже сама по себе его оскорбляет. В зеркале блеснули холодные фары. Я поднял бровь.

— Подождёшь, красавец, — сказал я машине. — Если тут правда элита, терпение у тебя должно идти в комплекте с кожаным салоном.

Будка открылась.

Семён вышел из будки и на секунду заслонил собой жёлтый свет дверного проёма. Планшет он опустил вдоль бедра с той хозяйской уверенностью, с какой обычно держат связку ключей от чужого прохода. Плечи широкие, шея короткая, тёмная куртка сухая только сверху; по манжетам уже темнели дождевые точки. На груди висел бейдж: Семён. Шёл он медленно, с ровным запасом времени, который люди носят в теле, когда шлагбаум поднимается только после их кивка.

Я опустил стекло. В салон потянуло мокрой землёй, хвоей и металлической прохладой, напоминающей подвал после прорыва, когда вода уже ушла, а стены ещё держат её память.

— Паспорт, — сказал Семён.

Я протянул документ и распечатанный пропуск. Тот самый PDF, что мне прислали на почту с сухой формулировкой доступ согласован. Слово согласован я всегда не любил. У него интонация человека, который заранее снял с себя половину ответственности.

Семён посмотрел сперва на меня, потом на паспорт, потом опять на меня. Лицо он сличил в первую секунду. Дальше уже просто смотрел, как я выдерживаю паузу. Сзади кроссовер моргнул фарами. Я чуть повернул голову.

— Если он меня сейчас протаранит, — сказал я, — это считается приветствием района или производственной травмой?

У Семёна дрогнул правый угол рта.

— У нас обычно сначала здороваются, потом травмируют, — сказал он. — Но бывают исключения.

— Рад, что приехал в культурное место.

Он ещё секунду подержал мой паспорт в пальцах.

— Вам должны были объяснить правила.

— Мне объяснили зарплату, квартиру и что склад запчастей открывается по заявке. Остальное, видимо, я должен принять лицом.

— Лицо здесь пригодится целым.

Вот тут он перестал быть просто охранником с привычкой тормозить проход. Это прозвучало как честный совет человека, который уже видел, чем кончается лишнее любопытство. Я посмотрел на него внимательнее. На ногте большого пальца у него темнела старая полоска въевшейся грязи. Дворовый сторож с руками, которые знали железо, ключи, мороз, заедающие замки и всю ту бытовую работу, от которой люди пачкаются ради дела.

— Тогда говорите, — сказал я. — Пока ещё словами.

Семён выдохнул через нос.

— Если жилец говорит странно, вы сперва слушаете, потом шутите. Если дверь не открывается, хотя должна, не бьёте её ногой. Если зеркало закрыто, ткань не снимаете. Если кто-то говорит подождите Яну Белову, вы ждёте Яну Белову.

Имя он выделил чуть сильнее остального. Не начальственной интонацией. Интонацией дорожного знака, у которого уже накопилась статистика.

— Яна Белова — это начальство? — спросил я.

Семён на секунду задумался.

— Это человек, после которого остаётся меньше проблем, если её не перебивать.

— Тоже хочу такую должность.

— Вам пока хватит вашей.

Он нажал кнопку. Шлагбаум пошёл вверх — слишком тихо для железа. Любое железо, которое работает слишком молча, либо новое, либо обиженное. Новым здесь было не всё. Я уже потянулся к коробке передач, но Семён опять заговорил:

— И ещё.

— Ну?

— В первый вечер в своей квартире лишнего не трогайте.

— Это как? — я усмехнулся. — Холодильник держать закрытым? Унитаз обходить кругом? Или у вас встроенная воспитательная программа для мастеров?

Он вернул мне паспорт.

— Вы новый. Любопытные здесь быстро становятся заметными.

На секунду его взгляд ушёл мимо меня, куда-то в глубину района, будто сам Бор уже ответил ему на какой-то невысказанный вопрос. Кроссовер сзади снова мигнул фарами. Я включил передачу.

— Езжай ты первый в ад, — сказал я машине и тронулся.

Внутри Бор оказался слишком тихим.

Аккуратные четырёхэтажные дома стояли среди сосен так, будто выросли здесь вместе с дорожками, фонарями и кустами. Деревянная детская площадка, свежие лавки с плотной краской, влажный блеск плитки после недавнего дождя, балконы с ровным тёплым светом за тюлем. Всё выглядело обжитым, но как-то чересчур договорившимся с собой. В обычном красивом месте нерв всё равно торчит где-нибудь сбоку: в окне, в мусорке, в голосе у подъезда. Здесь нерв тщательно прятали.

Я ехал медленно и пытался его нащупать. У старых дворов нерв торчит наружу собачьим лаем, пьяным соседом, мусоркой, разбитой лавкой, вечным ребёнком на визжащем велике. У новых домов нерв сидит в чатах, жалобах и людях, которые зовут управляющего раньше, чем на полу успела высохнуть первая лужа. А тут даже звуки были как будто подстрижены. Где-то щёлкнул чайник. Где-то мягко остановился лифт. Где-то хлопнула оконная створка. Всё по делу, всё в рамках. Слишком рамочно для живого места.

У пятого дома женщина в халате стояла перед мокрым кустом и говорила ему тем тоном, каким обычно отчитывают ребёнка:

— Утром ещё раз повторю, а сейчас держи тишину под окнами. У ребёнка температура.

Куст дрогнул.

Я моргнул. Женщина была обычная: мягкие тапки, полотенце на голове, руки в боки. Куст тоже был обычный: густой, мокрый, похожий на можжевельник. После её слов он дрогнул собственным коротким толчком, хотя воздух вокруг стоял ровно.

— Богатые белки, — пробормотал я. — Очень воспитанные.

Машина покатилась дальше. На первом этаже восьмого дома за лоджийной сеткой висела клетка с пустой поилкой. На лавке у соседнего подъезда лежал детский плед, сложенный в аккуратный прямоугольник. У мусорной площадки тянуло хвоей и лимонным средством, которым здесь, похоже, проходили каждый угол до скрипа. Я сидел за рулём и чувствовал себя сантехником, которого провели через приёмный покой прямо в операционную: свет ровный, плитка блестит, воздух чистый, а под этим блеском уже ходит острый медицинский холод.

Дом семь нашёлся легко. Светлый подъезд, ровные ступени, табличка, самокат с розовыми ручками у стены. Жизнь здесь держала спину ровно и стояла смирно, словно весь дом заранее вытер ладонью пыль со скатерти к моему приходу. Квартира тридцать один была на третьем этаже. Конверт действительно лежал на коврике у двери. Внутри ключ, пропуск на въезд, карточка диспетчерской и жёлтый листок с короткой запиской:

Вода, свет, доступ. Остальное утром.

— Нежные люди, — сказал я. — Прямо как родня.

Дверь открылась легко и ровно. Петли дали короткий масляный ход, замок щёлкнул чисто, изнутри пришёл сухой тёплый воздух новой служебной двушки, где к моему приезду уже выстроили весь бытовой строй. Я шагнул через порог сначала как мужик, которому хочется бросить куртку, выпить воды и рухнуть лицом вниз хотя бы на десять минут. Следом поднялась рабочая часть меня и сразу пошла по квартире кругом, словно старшина на вечернем обходе.

Коридор держал сухой чистый запах ламината. Крючок под одежду ждал куртку. На полу лежал плотный коврик с ещё живой магазинной упругостью. Кухня стояла простой и новой: матовые фасады, ровная столешница, на столе пульт от ворот, папка, карточка диспетчерской. В ванной полка уже просила на себя бритву, щётку и шампунь. В комнате диван, плед, сушилка у батареи и коробка с батарейками, изолентой, лампочками, стяжками. Вся квартира собиралась в одно точное назначение: рабочий контейнер для мужика, которого держат в шаге от чужих поломок.

Я открыл холодильник. Внутри стояли две бутылки воды, молоко, полбатона, масло, сыр, три яйца и пластиковый контейнер с мясом. На крышке маркером вывели: до утра. Полки держали строгий дежурный запас, будто кладовщик отсчитал его по норме на одного взрослого мужика и закрыл ведомость. В шкафу над мойкой лежали одна кружка, одна тарелка, две миски и один нож. Комплект выходил точным, сухим и рассчитанным: хватит поесть, умыться, лечь, сорваться на вызов и вернуться обратно тем же маршрутом.

Я постоял посреди кухни и поймал главное чувство сразу: квартира знала мой размер, шаг, усталость и рабочий распорядок, а вот чужая биография сюда не заходила. Обычно даже после уборки остаётся человеческий хвост: чашка с трещиной, кривая лампа, слив с характером, заколка на подоконнике. Здесь я видел пустую аккуратность казённого номера, и от этой точности у меня сами поднялись плечи. Тело уже готовилось к разговору, хотя хозяин разговора ещё прятался.

Сумку я поставил у стены на сухое по привычке. И только после этого увидел зеркало.

Оно висело в коридоре напротив входа под плотной серой тканью. Материя села по углам туго и ровно, как чехол на приборе, который в этом доме давно записали в список опасных. На правом краю держалась маленькая бумажная пломба с тиснёной лисой.

— Очень смешно, — сказал я пустому коридору.

Квартира ответила щелчком холодильника. Я подошёл к зеркалу на пару шагов, оставил между нами честную дистанцию и пустил руки по более понятному маршруту. Ещё раз обошёл комнаты. Проверил воду. Проверил свет. Вентиляция тянула ровной струёй. Под раковиной держалась сухая чистота. Сифон сидел плотно. Гибкая подводка выглядела крепкой. Даже ревизионный люк в ванной открылся у меня в руке мягко и послушно. За такой монтаж я уже готов был выдать работодателю половину кредита доверия.

Почти.

На внутренней стороне двери висела заламинированная памятка. Верх шёл привычным коммунальным строем: ключи держать при себе, замок сохранять штатным, домофон оставлять в заводском режиме, аварийный номер держать под рукой. Последняя строка сразу всадила мне занозу под ноготь:

Не отвечать на стук изнутри квартиры, если физически вы находитесь снаружи.

Я перечитал строку один раз. Потом второй. Потом проговорил её вслух, чтобы ухо тоже получило свою порцию этой дичи и подтвердило смысл.

— Не отвечать на стук изнутри квартиры, если физически вы находитесь снаружи, — повторил я.

Вслух стало хуже.

Печатная странность на бумаге сначала пахнет шуткой завхоза. Собственный голос в пустой квартире сразу срывает с неё этот костюм. Кто-то здесь признал фразу полезной, распечатал её, заламинировал и повесил на дверь как часть техники безопасности.

На подоконнике в комнате лежал ключ.

Маленький, плоский, латунный, с круглой головкой как у старой мебели. В руке он сразу выбрал для себя отдельное место, отдельно от входного замка и почтового ящика. К нему была привязана бумажная бирка. От руки на ней вывели:

чужой

Я взял ключ двумя пальцами.

Он был тёплый.

Тёплый, как железка, которая только что грелась в чужом кармане и теперь лежит на виду для следующего дурака. Я подержал его секунду и вернул на место с такой точностью, словно ставил ртутный градусник обратно в футляр.

— Отлично, — сказал я квартире. — У вас тут ещё и реквизит с характером.

Я всё-таки заставил себя поесть. Мясо из контейнера оказалось нормальным, холодным, с лавровым листом и вкусом чужой аккуратности. Потом налил чай, хотя хотел кофе, и пошёл в ванную умываться. В ванной всё тоже было слишком удобно: новое полотенце, пустой стакан для щётки, мыло с нейтральным запахом. Я плеснул себе в лицо воды, поднял голову к зеркалу над раковиной и на секунду обрадовался обычной мелочи: маленькое стекло, ровная полка, штатный свет. В нём я увидел щетину, дорожную серость в глазах, криво зажившую кость на переносице после старой драки и выражение человека, который сам себе пока с трудом верит.

— Поздравляю, — сказал я отражению. — Ты официально переехал в место, где завхоз либо псих, либо хорошо оплачиваемый псих.

Отражение выглядело так, будто голосует за второй вариант.

Я вытер лицо, вернулся в комнату и наконец вслушался в трубы. Звук шёл тихим плотным фоном, но слышался слишком ясно для нового дома. Где-то в стене текла вода, и по тембру я сразу понял: система внутри района загружена, жива, собрана в один общий организм. Обычно такие звуки мне нравятся. Честный дом дышит бачком, стояком, кухней соседей, душем после смены. Здесь трубы вели свой внутренний разговор, и этот разговор шёл мимо меня.

Я сел на диван, вытянул ноги и сразу понял: сон держится где-то за дверью. Воздух был новым и ровным, постель лежала правильным гостиничным прямоугольником, тишина в предметах слушала меня слишком внимательно. После жизни по сменам тело привыкает к хаосу как к родной мебели. А тут мне выдали идеальную паузу перед чем-то, и эта правильность чесала нервы сильнее любого живого бардака.

Я успел сделать один глоток чая, когда телефон заорал городским номером.

— Да.

Я прижал кружку к колену, чтобы не расплескать чай на первом же звонке.

Женский голос на том конце вошёл сразу в дело, как диспетчер, у которого очередь уже стоит на пороге:

— Новый мастер?

В голосе щёлкнула быстрая проверка, и я почти увидел, как она сверяет мою фамилию с чужой паникой.

— Если старый воскрес, могу передать ему трубку.

Собственная дорожная злость сразу царапнула мне язык.

Короткая пауза.

— Третий дом, двадцать седьмая. Вода пошла вверх по стене. Хозяева уже сорвали кран и орут друг на друга. Иди с сумкой.

Голос держал темп так, будто каждое слово уже прошло по этой трассе десять раз.

Я откинулся на спинку и на секунду закрыл глаза, собирая в одно место усталость, чай и новую работу.

— Простите, а вверх — это фигура речи или местная религия?

Я спросил сухо, но ладонь сама крепче сжала кружку.

— Здесь это твоя первая смена, Зорин, — сказала она. — Проверишь на месте. Код от подъезда в сообщении. Двигайся сразу.

Глава 2

Последнее прозвучало спокойно, и от этого приказ только плотнее сел мне между лопаток.

Связь оборвалась.

Я посмотрел на экран. Незнакомый номер уже прислал код от подъезда. Сухой набор цифр лёг под вызовом, как печать на приказе. Район встретил меня сразу делом: вода вверх, крик на фоне, шагай и разбирайся.

— Прекрасно, — сказал я. — Переезд начался с чуда, а носок ещё лежит в рюкзаке.

Сумка привычно легла в руку. Куртка — на плечи. В коридоре я задержался на полсекунды, глянул на закрытое зеркало и сказал:

— Держи порядок, — сказал я зеркалу и сам услышал, как по-дурацки это звучит в пустом коридоре.

В коридоре держался прежний порядок, и мне этого на секунду хватило.

На улице стало темнее, а влажное тепло держалось у лица, как после недавнего дождя, который всё ещё висит в листьях и только выбирает, когда упасть ещё раз. До третьего дома было недалеко. Я сначала хотел ехать, потом махнул рукой и пошёл пешком. Хотелось быстрее понять, что тут считают аварией на первой же смене. По дорожкам между домами тянулся приглушённый свет. В одном окне мужчина в майке курил у балкона и смотрел в телефон. В другом кто-то укладывал ребёнка. Обычная жизнь. Только в этой обычности постоянно что-то стояло лишним слоем, как прозрачный лак.

У седьмого подъезда я чуть не налетел на узкую служебную тележку с ящиком для песка и реагентов. Рядом с ней на стене висела аккуратная карта кластера под оргстеклом. Я машинально затормозил на секунду, глянул на схему и сразу понял, почему местные упрямо держатся за слово кластер. Дома стояли по рабочей логике: сектора, подземные технические ходы, аварийные выходы, детская площадка вынесена в отдельный карман, сервисный двор смещён к лесной кромке, подъезды пронумерованы как элементы схемы. Так строят либо люди, которые слишком любят порядок, либо люди, которые заранее ждут срыв и хотят встречать его на своей территории.

Я пошёл дальше уже с неприятным ощущением: меня наняли чинить трубы внутри чужой системы, где каждое ведро, каждая дорожка и каждая будка охраны стоят в месте будущей пользы. У крыльца второго дома сидел рыжий кот. Очень толстый, очень спокойный. Он поднял на меня глаза, будто взвесил мой смысл, зевнул и неторопливо ушёл под лавку. Даже животные тут вели себя так, словно давно знают, кто из людей временный, а кто уже вшит в режим.

Перед третьим домом на секунду включился и тут же погас свет в подвале. Я заметил это боковым зрением и остановился. Окно у цоколя было маленькое, мутное, с металлической сеткой. За ним на мгновение дрогнула жёлтая полоса. Может, лампа от датчика. Может, кто-то из местных электриков пошёл за инструментом. Может, просто мне уже хотелось заранее собирать поводы для недоверия даже лампочке. Спина всё равно неприятно стянулась, будто район решил предупредить: пока ты идёшь на первую воду, остальное тоже уже проснулось.

У третьего дома мокрый след уже тянулся по ступеням подъезда. Сверху разносился женский мат, бодрый и живой, а значит, жильцы пока держались в человеческом жанре.

— Вадим, ты дебил! Я тебе говорила, не трогай этот кран!

— Да он сам, блядь, пошёл!

— Куда пошёл? В космос?!

Я поднялся на третий этаж. Дверь в двадцать седьмую стояла нараспашку. Изнутри шлёпало по плитке, пахло горячей водой, шампунем и паникой людей, которым дорогая ванная вдруг решила напомнить, что она всё-таки просто ванная.

Пока я заходил, соседняя дверь приоткрылась на ладонь. Из щели высунулась девчонка лет двенадцати в огромной футболке и с брекетами, увидела меня, мокрый коврик и раскрытый проём, после чего сразу нырнула обратно. Сверху кто-то открыл дверь на цепочке и молча посмотрел вниз тем очень точным взглядом, которым жильцы считывают: это уже пожар, затопление или можно пока не тащить документы к выходу.

На площадке пахло дорогим порошком, мокрым ковролином и едва заметным кошачьим кормом из чьей-то прихожей. Кто-то из соседей уже вынес к двери ведро и швабру, но держался у порога. Люди, привыкшие к приличным домам, всегда дольше обычного делают вид, что катастрофа пока касается соседней двери. Зато потом вгрызаются в процесс так, будто ремонт — это публичный суд над всеми живыми. Я это знал по опыту. Через десять минут весь подъезд уже будет знать, кто кого затопил, кто кого пропустил мимо ушей, сколько стоит смеситель и пришёл ли мастер достаточно быстро. Сумка всё ещё висела на плече, а социальная часть аварии уже раскладывалась как складной нож.

Из соседней квартиры снова что-то шепнули за дверью, и я различил слово новый. Значит, слух о моём приезде успел добежать дальше, чем я сам. Прекрасно. Первый вечер, первая смена, и уже половина этажа смотрит, как я справлюсь с водой, которой, видите ли, мало простого пола.

В коридоре лежали две дорогие пары обуви, детский рюкзак с единорогом и коврик, который явно покупали не для того, чтобы на нём стоял мужик в грязных ботинках с аварийной сумкой. На тумбе у стены стояла ваза с высохшей веткой эвкалипта. Почему-то именно эта ветка меня добила. Люди ещё утром, наверное, обсуждали, кто заберёт ребёнка от бабушки и стоит ли заказать продукты. А к вечеру у них уже вода шла по стене вверх и брак трещал под разводным ключом.

В коридоре, поджав одну ногу на мокром коврике, стояла женщина лет тридцати в майке и мокрых шортах. Волосы прилипли к щекам. Банное полотенце в её руке уже выбрало две профессии сразу: ловить воду и душить мужа.

— Вы мастер?

Она прижала полотенце к животу так, будто держала последнюю сухую вещь в доме.

— Сегодня да. А вы, видимо, Оля.

Я шагнул на край коврика и почувствовал, как вода сразу полезла под подошву.

— С чего вы взяли?

Она дёрнула подбородком в сторону ванной и всё равно успела удивиться.

— Голос у вас уже полподъезда знает.

В таких домах соседи носят новости быстрее швабры.

Она шумно выдохнула, и в этом выдохе было больше усталости, чем стыда. Потом отступила в сторону и открыла мне прямой проход.

— Заходите. Пока я его правда не утопила.

Полотенце в её пальцах перекрутилось жгутом, и угроза сразу получила тело.

Муж нашёлся в ванной и уже занимал там всё свободное пространство своим жаром.

Высокий, красный, босой, с разводным ключом в руке. Лицо у него уже несло полный семейный комплект беды: сорванный узел, выброшенные деньги, женский взгляд за спиной и мужскую ярость, которой срочно нужен виноватый.

— Вы мастер?

Он рявкнул это и поднял ключ чуть выше, словно этим жестом мог доказать своё старшинство в комнате.

— А вы уже передали смену мне, — сказал я. — И ключ тоже скоро передадите.

Шутка по нему прошла мимо. Он сдвинулся вбок с глухой злостью и дал мне проход к узлу.

Ванная была дорогая. Такой формат, где хозяева всерьёз обсуждают оттенок плитки, а потом полгода рассказывают гостям, как тяжело было найти нормального мастера. Серо-песочный кафель, стеклянная полка, тёплый свет, встроенный шкафчик, новая ванна с широким бортом. На борту уже валялись бритва, детская жёлтая уточка, телефон в прозрачном чехле и зубная щётка, будто вода решила сразу пройтись по списку частной жизни.

У раковины на полу стояли два ведра, одно пустое, второе наполовину полное. Рядом — распотрошённая упаковка сантехнической ленты, пассатижи и та особая мужская надежда, что если в панике полезть в узел самому, узел застесняется и притихнет. На смесителе была сорвана резьба. Металл держался на последнем живом витке: ещё один рывок — и менять придётся весь комплект.

— Когда началось? — спросил я и присел так, чтобы видеть и смеситель, и стену, и их обоих сразу.

— Минут десять назад, — сказала Оля из-за плеча. — Может, пятнадцать. Он сказал, что сам справится.

На слове сам у неё дёрнулась щека, и весь брак всплыл мне на секунду прямо над ведром.

— Я перекрыть хотел! — вскинулся Вадим и сжал ключ так, будто сейчас ещё раз полезет в смеситель.

— Ты хотел доказать, что умеешь держать ключ.

Оля сказала это быстро, почти на автомате, и я понял: эту перепалку они уже давно знают наизусть.

— Я умею держать ключ.

Он выпалил это с тем детским упрямством, с каким взрослый мужик держится за последний целый сантиметр своей полезности.

— Да вижу. Брак наш, видимо, тоже им теперь держится.

Оля швырнула фразу через моё плечо и сразу уткнулась взглядом в мокрый пол.

Они бы пошли по следующему кругу, и комната только с радостью подбросила бы им ещё воды. Я поднял руку раньше.

— Стоп. Детей в квартире нет?

Я спросил жёстко, и оба сразу повернули головы ко мне.

— У бабушки, — сказала Оля уже тише. — Слава богу.

Голос у неё наконец выбрал главную мысль этого вечера.

Вот это слава богу прозвучало честно. Ребёнок у бабушки оставлял аварии форму взрослого скандала. Рядом с ребёнком любая вода сразу обрастает клыками, и цена у неё становится другой.

Я успел заметить на стиральной машине в углу маленький магнит с ладонью, вылепленной из детской глины. На зеркальном шкафчике — пальцевые разводы на уровне роста ребёнка. На крючке за дверью — розовый халатик, ещё сырой после стирки. У таких квартир всегда есть своя температура: человеческая, домашняя, тёплая, довольно счастливая. Именно поэтому всё выглядело хуже. Чужая дичь особенно мерзко смотрится там, где люди честно пытались устроить себе нормальный вечер с ванной, ребёнком у бабушки и семейной ссорой максимум на тему крана.

Оля вдруг поняла, на что я смотрю, и резко отвернулась.

— У нас вообще всё нормально было, — сказала она тем голосом, которым люди уже зовут врача или полицию. — Мы так не живём.

— Я вижу, — сказал я. — Свежий срыв. Живая квартира.

Она кивнула коротко и сразу выдохнула, будто ей наконец дали право стыдиться только аварии, а не всей своей жизни. Вадим с досадой переставил ногу из одной лужи в другую, и по этому одному движению я сразу прочитал всё: мужик привык быть полезным руками, а тут комната ткнула его лицом в воду раньше, чем он успел понять, против чего вообще воюет.

Я шагнул ближе — и только тогда увидел, зачем меня реально сюда выдернули.

Смеситель у ванны держался на сорванной резьбе и бил вбок нервной струёй, словно его выкрутили на пол-оборота и бросили драться дальше в одиночку. Пол вокруг блестел так, будто здесь уже успели промыть целую смену грязных сапог: коврик пополз к двери, тазик захлебнулся у ножки раковины, Вадим держал разводной ключ как улику против собственного вечера. Это я знал. Это был мой человеческий бардак, мой заработок, моя обычная грязь.

Рядом с этой драной бытовухой по стене шла другая вода. Прозрачная дорожка поднялась от шва между плитками, натянулась тонкой жилой и поползла вверх по кафелю к вентиляционной решётке.

Капля сверху рисует косую дорожку.

Трещина рвёт струю вбок.

Плеск ложится веером.

А эта дрянь держала собственный маршрут. На середине стены жила дрожала, расходилась в два усика, потом снова собиралась в одну нить. Я придвинулся ещё на полшага, и у меня внутри сразу собрались и руки, и злость. Значит, прежняя физика уже съехала из комнаты, а работу всё равно оставили мне.

— Я говорил, она вверх идёт, — сказал Вадим уже значительно тише. В чужом молчании даже его идиотизм потерял часть веса. — Я говорил же.

Оля встала у меня за плечом.

— Скажите ему, что это дичь. А то он сейчас ещё стену ломать полезет.

В обычной аварии у меня порядок простой: перекрыть, понять, заменить, обматерить. Здесь порядок застрял на втором слове. Я видел сорванную резьбу. Видел узел, который можно разобрать. Видел мокрый кафель, полотенца, дешёвый хаос, который умел разбирать с закрытыми глазами. И поверх этого видел воду, которой почему-то было наплевать на всё, что я о ней знал.

Я присел.

— Перекрывали?

— Да перекрывал я! — огрызнулся Вадим. — Всё перекрывал! Она всё равно...

— Молчите минуту, — сказал я. — Оба. Если хотите, чтобы я отличил вашу панику от узла.

Это сработало тяжело, с обидой, но сработало.

Я поставил сумку в самый сухой угол, достал фонарь и полез туда, где ещё можно было проверять нормальный мир. Перекрытие — да, закрыто. Давление в вентиле есть, слабое для объяснения этой дряни на стене. Под раковиной мокро ровно по свежему хаосу. Я провёл ладонью по кафелю ниже прозрачной дорожки. Холодный. Обычный. Ладонь получила комнатную температуру стены. Поддел отвёрткой вентиляционную решётку. Из шахты тянуло сыростью тонкой полосой, как от старой влажной тряпки, а целый стояк наверху молчал.

— Вы раньше такое видели? — спросил я через плечо и продолжил держать фонарь на прозрачной жиле.

— Что именно? — Вадим уже сбавил громкость. В комнате для крика оставалось всё меньше места.

— Воду, которая решила уволиться из физики.

Я сказал это вполголоса и сам услышал, как шутка ложится на кафель мёртвым грузом.

Оля коротко выдохнула и крепче прижала полотенце к груди.

— Сначала шла обычная течь, — сказала она. — Я сунула ему полотенце, взяла ведро, повернулась обратно, а дорожка уже полезла выше. Она шла по стене так, будто искала себе место.

На последней фразе у неё сел голос, и я почувствовал, как воздух в ванной стал гуще.

Последняя фраза села в комнате слишком ровно. Кафель принял её спокойно, шипение струи тоже, и от этого у меня во рту сразу появился металлический привкус.

Я снова поднял фонарь. Дорожка ползла с выбором. Местами она задерживалась, щупала плитку прозрачными усиками и шла дальше. Такое мог бы придумать человек в горячке. У меня же лоб оставался сухим, голова держалась ясной, а спина в жаркой ванной стала холоднее, чем должна быть у живого мужика.

Я достал из сумки тонкий строительный маркер и провёл чёрную риску на кафеле чуть выше того места, где дорожка сейчас дрожала. Старый трюк для собственного спокойствия: если не веришь глазам, заставь глаз зацепиться за метку. Мы все иногда рисуем себе опору на стене, только у меня для этого был маркер, а не психотерапевт.

— Это вы зачем?

Вадим смотрел на маркер с такой тревогой, будто я начал рисовать на стене приговор.

— Чтобы через минуту понять, кто здесь врёт: мои глаза или ваша стена.

Я оставил риску чуть выше воды и сам уставился на неё, как на старый заводской уровень.

Мы втроём уставились на стену. Даже он. Даже с его ключом, мужским достоинством и желанием срочно объяснить всему миру свою невиновность. И через несколько секунд стало ясно: чёрная риска остаётся на месте, а вода ползёт выше. Медленно. Как очень терпеливая живая нить.

Оля сглотнула так громко, что звук прорезал шипение струи и сел мне прямо в ухо.

— Господи.

Глава 3

Слово вылетело из неё шёпотом и тут же повисло под потолком.

— Высшие силы подождут, — сказал я. — Сначала доберусь до нормальных инструментов.

Шутка легла на пол тяжёлой мокрой тряпкой. Все застыли. Ванная уже работала в другом жанре.

Я попробовал послушать стену костяшками пальцев. Простучал сухой участок, мокрый участок, место под решёткой. Стена отвечала одним и тем же плотным глухим звуком, будто держала сплошное тело от пола до вентиляции. Из решётки в лицо ударила сырость с металлической сладостью, от которой у меня сразу всплыло одно точное сравнение: мокрое железо, пролежавшее рядом с кровью целую смену.

— Здесь ещё кто-нибудь ковырялся до вас?

Я постучал костяшками по стене ещё раз, словно хотел вытрясти из неё признание.

— В смысле? — не понял Вадим, но взгляд у него сразу метнулся к Оле и обратно.

— Управляшка, мастер, сосед с золотыми руками, тесть со свёрлами, любой человек, который уже оставил тут свой характер.

Оля ответила быстрее. Ей самой, похоже, давно хотелось вытащить из вечера эту лишнюю фигуру.

— Месяц назад приходил мужик. Проверял что-то после скачка давления. Из местных. Спокойный до липкости. Прошёл в обуви через всю ванную, а у меня язык так и прилип к зубам.

— Имя?

Я держал вопрос коротко, как отвёртку у винта.

— Память мутная.

Она ответила сразу, и на этом месте в голосе у неё звякнул стыд.

— Бумаги какие-то оставлял?

Я уже тянулся к следу руками и к факту, который можно снять с узла.

— Кажется, да. В папке у Вадима где-то.

Она кивнула на тумбу в коридоре, где среди семейной мелочи уже наверняка лежала и эта заноза.

Вадим открыл рот для очередного объяснения. За стеной, глубже шахты и трубы, тихо щёлкнуло. Звук прошёл коротко и тонко, словно кто-то черкнул ногтем по стеклу.

Я поднял голову так резко, что шея сразу отозвалась дорогой.

— Вы это слышали?

Вопрос вышел тихо, и от этого все трое сразу стали слушать ещё сильнее.

Оля сразу кивнула. Полотенце у неё в руках уже промокло от пальцев.

— Она уже так делала. Секунды за две до того, как поползла.

Теперь в её голосе было готовое знание, а знания такого рода я на вызовах уважаю больше истерики.

После этой фразы обычная авария у меня в голове окончательно легла и затихла. В комнате уже жило что-то другое, а я всё ещё пытался подцепить его разводным ключом и человеческими вопросами.

— Когда последний раз что-то меняли?

Я снова посветил на сорванную резьбу.

— Месяц назад фильтр, — ответил Вадим. — И смеситель вот этот зимой.

Он уже говорил делом, и голос от этого стал полезнее.

— Кто ставил?

Я ткнул фонарём в резьбу, чтобы он смотрел туда же, куда и я.

— Я сам... потом мастер один доделывал.

Пауза между этими кусками признания сказала мне больше половины слов.

— Какой мастер?

Я не поднимал головы, но уже чувствовал, как в комнате начинает собираться следующий слой этой истории.

Он дёрнул плечом и отвёл взгляд на смеситель, словно хотел там спрятать лицо.

— Из местных. Через управляшку дали.

Фраза прозвучала так, будто район сам себе выдал допуск и сам же оставил подпись в узле.

Через местную управляшку. Именно там и любят оставлять после себя лишнюю силу, кривую резьбу и чужой вечер, который потом приходится разгребать мне.

Я посветил на крепление. Резьбу сорвали свежей лишней силой, и рука у того, кто сюда лез, явно давила до последнего. Под самым витком что-то блеснуло. Серебристая крошка сидела в шве и ловила свет отдельной живой гранью, чужой и для металла, и для обычного известкового следа. Я наклонился ближе. Внутри у меня ещё жила надежда поймать руками хоть одну земную причину, которую можно выкрутить, вычистить и выбросить в ведро вместе с мокрой паклей.

— Руки оттуда, — сказала Оля.

— Поздно советуете. Я этим зарабатываю.

Я протянул руку к креплению под дорожкой. Хотел взять тонкий крючок, снять крошку, понять, что за дрянь засела в узле. До стены оставалось сантиметра два, когда в коридоре быстро застучали каблуки.

— Руку убрал.

Голос вошёл в ванную раньше человека. Резкий, молодой, злой и настолько уверенный, будто квартира, вода и чужой муж были у него в подчинении уже много лет.

Я обернулся.

На пороге стояла женщина в тёмном плаще поверх светлой блузки, в мокрых сапогах, со сбившимся дыханием и с волосами, которые успели намокнуть на улице, а по дороге сюда почти высохли. В одной руке телефон, в другой серая перчатка. Лицо острое, красивое и очень неудобное для человека, которого хочется послушаться только чтобы не выглядеть идиотом. На левой ладони от запястья к большому пальцу тянулся тонкий тёмный узор, похожий на старый ожог, только слишком ровный и слишком глубокий для обычной бытовой истории.

Она шагнула через лужу так, будто мокрый пол лично был ей должен.

— Вы вошли бодро, — сказал я. — Прямо как хозяйка ванной.

— И хорошо, — ответила она. — Я бы всё равно пришла.

Сначала её взгляд прошёл по стене, по дорожке воды, по сорванному крану, по Вадиму с ключом, по Оле с полотенцем. Потом ударил по мне. Коротко. Жёстко. Достаточно, чтобы я понял: она уже успела решить про меня что-то неприятное и, возможно, верное.

— Руку, — повторила она. — Убрал.

Команда от незнакомого человека в чужой ванной обычно сразу будит во мне дурной характер. Но в её голосе стоял очень конкретный следующий шаг. Мокрый пол. Моя ладонь. Эта прозрачная дорожка на стене. И дальний сигнал, который голова ещё собирала, а тело уже услышало.

Я отдёрнул руку.

Женщина выдохнула так, будто только что вернула мне кусок биографии.

— Вот теперь знакомиться, — сказала она. — Яна Белова. Куратор адаптации.

Семён на въезде вспомнился мне сразу и очень не вовремя.

— Ага. Та самая, которую Семён велел слушать до конца.

— Уже попробовал?

— Я только приехал.

— Это видно.

На этом слове Оля посмотрела на Яну взглядом человека, который дождался последней взрослой силы в комнате. Вадим, наоборот, дёрнулся всем корпусом, будто появление новой власти наконец позволит переложить его позор в чужую папку.

— Скажите ему, что кран сам пошёл, — выпалил он. — Я вообще только...

— Закрой рот и держи фонарь выше, — сказала Яна плечом к нему.

И он закрыл.

Меня задела сама точность. Командный голос в аварии я слышу каждую неделю, но обычно он рождается из паники и сразу бьётся о стены. Яна вошла в эту ванную так, будто знала каждый выход из комнаты и каждого, кто на этом выходе может лечь мордой в кафель. На такое тело реагирует мгновенно: рядом либо очень нужный человек, либо очень опасный. Чаще всего обе роли живут в одной коже, и воздух вокруг них сразу становится теснее.

Когда она протянула Оле телефон:

— Свет сюда. На дорожку. Меня оставь.

я заметил, что пальцы на её левой руке чуть дрожат от усилия, которое началось ещё в коридоре. Тёмный след на ладони шёл под кожей глубже простого ожога и лежал там тонкой дорожкой дыма под прозрачным льдом.

Она взяла комнату сразу с рабочего слоя: дорожка, вентиль, хозяева, моя рука у шва. Затем вошла глубже, туда, где моя обычная аварийная логика уже буксовала. Этот выбор ударил по мне сильнее самого зрелища. Передо мной работал специалист, который видел этажом ниже моих привычных причин и уже держал в руках ту часть беды, где авария служит только дверью.

Яна подошла к стене так близко, что край плаща коснулся моего колена.

— Смотрите оба, — сказала она хозяевам. — И больше руками туда никто не лезет.

Она удержала ладонь в двух пальцах от прозрачной дорожки.

Вода на стене дрогнула.

Раздулась, будто втянула воздух.

Потом вся полоска медленно потянулась к её руке, как шов, который почуял знакомую иглу.

По спине пошёл тот ледяной рабочий холод, который приходит, когда в щитке вспыхивает вещь вне курса физики и уже горит у тебя перед носом с полным правом сильного. Такой холод всегда собирает мне плечи, ладони и зубы в один жёсткий рабочий замок.

— Что это за... — начал Вадим.

— Молчи, — сказала Яна.

На её виске выступила тонкая жила. Я заметил её раньше, чем сам понял, почему смотрю туда, а не на воду.

Оля задержала дыхание. Застыла с приоткрытым ртом и полотенцем в руках, будто ещё секунда, и она либо расплачется, либо полезет выталкивать нас всех из ванной на одном голом ужасе. Вадим, наоборот, задышал чаще. У таких мужчин тело всегда первым понимает, что его роль хозяина комнаты закончилась.

— Что с ней происходит? — прошептала Оля.

— Пока ищет вход, — сказала Яна.

— Куда?

— Мимо вас.

Вот тогда у меня окончательно пропала охота трогать эту воду хоть пальцем, хоть мыслью. Если человек произносит такое у чужой стены тоном сантехника, который просто называет деталь своим именем, лучше держать спор на потом. Потом — это когда рядом пустая плитка и спокойная женщина с рукой, к которой вода уже тянулась поводком.

Я поймал себя на идиотской мысли: захлопнись сейчас дверь ванной сама по себе, я бы просто добавил это в список и начал искать, где тут выключатель от безумия. Дверь стояла открытой. Коридор за ней тоже. И именно от этой нормальной открытости всё выглядело хуже. Мир ломался в обычной квартире, рядом с жёлтой уточкой, бритвой, ведром и мужиком, который ещё полчаса назад, наверное, выбирал между душем и футболом.

— Новый мастер, — сказала Яна, всё ещё глядя на стену. — Ты умеешь быстро думать у мокрого узла?

— Обычно да.

— Отлично. Тогда сейчас ты думаешь быстрее обычного и делаешь ровно то, что я скажу.

Мне очень хотелось спросить, по какому праву она входит в чужую ванную и разговаривает так, будто может остановить вещь, для которой у меня пока пустовал словарь. Ещё больше хотелось спросить, что именно она делает этой рукой и почему вода на стене тянется к ней, как к кому-то своему. Но Оля смотрела на нас так, будто мы вдвоём — единственные люди в квартире, которым разрешено знать, что происходит. А Вадим уже сдулся до состояния лишнего предмета.

— А если я хочу сначала понять, во что именно вляпался? — спросил я.

Яна повернула голову ко мне.

Вблизи её глаза оказались собранными до стеклянной жёсткости. Такой взгляд бывает у людей, которые привыкли платить за каждую свою ошибку заранее, пока остальные ещё только прикидывают, стоит ли вообще признавать, что ошиблись.

— Поздно, — сказала она. — Ты уже внутри.

И в эту секунду я вдруг понял, что её фраза держит квартиру двадцать семь, мокрую стену, первую смену и весь Бор за её спиной. Там оставались тихие дорожки, сосны, самокаты и женщина, которая отчитывала куст. У меня за спиной была служебная квартира с закрытым зеркалом, тёплым ключом и бумажкой не твой. Между этими двумя точками стоял я, мокрый, злой, уставший, с рабочей сумкой у стены и очень живым ощущением, что граница, через которую меня пропустил шлагбаум, уже захлопнулась.

Яна не отвела ладонь от воды, только чуть скосила глаза на мою сумку.

— Есть чистое стекло?

Я моргнул.

— Банка в кухне, — сказала Оля автоматически.

— Его.

Половина происходящего всё ещё лежала для меня в тумане, зато одно стало ясным: спорить сейчас — всё равно что спорить с оголённым проводом, пока он у тебя шипит в луже. Я присел к сумке, открыл боковой карман и нашёл маленькую лабораторную банку из толстого стекла, которую когда-то таскал для образцов ржавой воды и странного осадка на бойлерах. Возил по привычке, почти всегда мёртвым грузом. Банка легла в руку неожиданно тяжело.

— Вот.

— Хорошо, — сказала Яна. — Значит, шанс, что от тебя будет толк, растёт.

Слова Яны царапнули быстро и точно. Под рёбрами щёлкнуло упрямство, которое обычно поднимает меня на четвёртый вызов за ночь, когда хочется только лечь лицом в сиденье и сдохнуть до будильника. Дорога, чужая квартира, этот тихий район, вода на стене — всё собралось в один жёсткий ком и встало прямо напротив неё. Передо мной стояла женщина с больной левой рукой, к которой тянулась живая струна по кафелю, и мерила меня тем взглядом, которым выбирают либо инструмент, либо мусор. Роль мебели для меня кончалась на сборке шкафов.

Честно говоря, после всего увиденного это был почти комплимент.

Глава 4

К обеду я понял, что Лисий Бор не уважает человеческий сон.

Технически никто мне не мешал. Никто не ломился в дверь, не звонил в домофон, не шептал из-за зеркала голосом покойного сантехника. Я даже лёг. Снял ботинки, бросил мокрые вещи на батарею, поставил рядом с кроватью телефон и честно сделал вид, что сейчас стану нормальным человеком, который после первой смены отдыхает.

Потом за тканью на зеркале тихо стукнуло. Один раз. Не громко. Сухо, аккуратно: костяшкой по дереву. Я открыл глаза, уставился в серую побелку над кроватью и сказал себе, что не слышал.

Зеркало подождало минуту и стукнуло ещё раз.

Я сел на кровати. Руки сразу спрятал под бёдра. Вчерашняя инструкция Яны, как ни бесила, оказалась практичной: если хочешь полезть — сядь на руки и считай себя дебилом. Считать было легко. Материал богатый.

— Дебил, — сказал я.

Стук не повторился, зато в стене пошла вода. Обычная, нормальная, по трубам. Сверху кто-то включил душ, снизу смыл унитаз, в стояке прошёл короткий шорох. В любом другом доме я бы спал под это как под белый шум. Здесь каждый звук проверял меня на прочность. Я лежал, слушал трубы и думал, что если работа мечты начинается с того, что ты боишься собственной кухни, то мечта явно заполняла анкету не сама.

В семь сорок телефон ожил.

"Доброе утро. Если вы ещё живы, это уже дисциплина. 08:00, диспетчерская. Зинаида."

Я посмотрел на экран одним глазом.

— Доброе утро, опасная женщина.

Телефон сразу дрогнул новым сообщением.

Я просила не записывать меня опасной.

Я перевернулся на бок, уставился на закрытое зеркало и на всякий случай не спросил телефон, как она это делает. В Бору вопрос "как" уже начинал выглядеть вредной привычкой. Лучше было задавать "где ввод" и "кто платит".

В диспетчерскую я всё-таки сходил, но это не стало отдельным торжественным посвящением в местные тайны. Никаких свечей, плащей и печатей на крови. Маленькое помещение у служебного въезда, старый стол, три монитора, чайник с накипью, стойка с ключами и Зинаида лет пятидесяти с лицом человека, который за двадцать лет научился принимать любую дурь по форме заявки.

Она посмотрела на мой пластырь, на недосып, на сумку с инструментом и выдала утренний диагноз.

— Живой. Уже хорошо.

— У вас тут низкие стандарты.

— У новых мастеров? Да.

Я хотел спросить про зеркало, про воду, про Яну, про то, почему мой номер появился в подъезде раньше, чем я успел распаковать трусы. Зинаида подняла палец, даже не глядя на меня.

— Не задавай вопрос, если не готов ехать.

— Это философия или график?

— У нас это одно и то же.

На этом инструктаж в основном закончился. Мне выдали ключ от маленького склада, список аварийных номеров, куртку с логотипом Лисьего Бора и служебный планшет, который пах новым пластиком и будущими проблемами. В планшете было приложение. Приложение называлось Аварийный контур.

Я на это название посмотрел, посмотрел на Зинаиду.

— У вас все названия придумывает человек, которому нельзя доверять ножницы.

— Ножницы у нас в третьем ящике. Не бери без спроса.

— Это угроза?

— Это забота.

Днём меня гоняли по обычной мелочи: подкрутить доводчик в пятом доме, поменять лампу в техническом коридоре, посмотреть розетку у женщины, которая уверяла, что "она раньше была добрее". Розетка была нормальная. Женщина — нет, но это уже не моя специальность. Я ходил, трогал стены, считал вводы, запоминал подъезды, в каждом лифте читал странные объявления и делал вид, что вчерашняя вода не сидит у меня под пластырем.

К вечеру я уговорил себя, что ночь будет спокойной. Глупая мысль, но после суток в Лисьем Бору мозг цеплялся за любую версию, где никто не стучит изнутри квартиры.

В двадцать три семнадцать телефон заорал с личной обидой.

Я в этот момент стоял в своей кухне и пытался поужинать макаронами из кастрюли. Тарелку доставать было психологически сложнее, чем открыть аварийный щиток. Макароны были липкие, дешёвые и прекрасные: они хотя бы не ползли вверх.

На экране горел контакт Зинаида диспетчерская, вероятно опасна.

Я ответил, пока макароны склеивались в ком.

— Если это зеркало, я официально сплю.

— Дом двенадцать, квартира сорок шесть, — сказала Зинаида. На фоне у неё щёлкала ручка. — Ванна. Срочно.

— Ванна что?

— Сломалась.

— Зинаида, ванна — предмет пассивный. Она обычно не звонит в диспетчерскую и не пишет заявление.

— Эта уже пыталась.

Я поставил кастрюлю на стол. Макароны проиграли в приоритетах.

— Потоп?

— У соседей снизу уже мокро. Жильцы на нервах. В подъездном чате одна фотография удалена, две на подходе. Клиент Борис, жена Марта. Яна выехала.

Я закрыл глаза. Имя Яны в заявке уже не удивило. Хуже: оно меня успокоило. Если Яна выехала, ванна опять не ограничится сантехникой. Зато я хотя бы не один буду делать вид, что понимаю происходящее.

— Почему Яна выехала на ванну?

— Борис сегодня нервный.

— Борис — хозяин?

— Борис — причина, следствие и часть ущерба.

Я взял куртку со спинки стула.

— Ненавижу, когда вы звучите как объявление в лифте.

— Записывай, герой. Дом двенадцать, подъезд два. Код уже в планшете. Не паркуйся у мусорки, там камера. И не задавай Борису вопрос про шерсть, пока Яна не скажет.

Я застыл с рукавом в руке.

— Про что?

— Про шерсть.

— Я просто уточню: это всё ещё заявка по ванне?

— Если живой будешь — отметишься.

Связь оборвалась, а я посмотрел на кастрюлю. Макароны остывали, слипались и выглядели единственным честным объектом в квартире.

— Доем, когда уволюсь, — сказал я им.

Из комнаты за тканью тихо щёлкнуло. Не стук. Скорее довольный щелчок, как языком.

— Не тебе, — сказал я зеркалу и вышел.

Дом двенадцать стоял ближе к лесу. Дорога туда шла между соснами, фонари были реже, и машина то въезжала в тёплые круги света, то проваливалась в мокрую хвойную темноту. Ночь пахла землёй, дождём и чем-то животным. Не псиной. Глубже. Теплее. Как старая шерстяная куртка, которую забыли у батареи после зимней прогулки.

Я ехал на своей машине. Служебную мне пока "не оформили"; в Бору это слово уже звучало как отдельный вид проклятия. На пассажирском сиденье лежала сумка с инструментом. Пластырь на запястье тянул кожу. Я снял его перед выездом, посмотрел на две красные полосы и пожалел. Под пластырем след не побледнел. Он стал аккуратнее: водяная подпись за ночь подсохла и проступила ровнее.

У дома двенадцать было светло.

Слишком светло для ночи. Горели окна, подъезд, фонари у лавочки, телефон у женщины в пуховой жилетке. Она стояла у входа и снимала мокрый козырёк подъезда, хотя с козырька ничего не текло. Рядом топтался мужик в спортивных штанах, держал тазик и говорил:

— Я просто фиксирую. Это не публикация. Это для себя.

У людей "для себя" обычно занимает полминуты до чата.

Я вышел из машины, перекинул сумку через плечо.

— Аварийка, — сказал я.

Женщина с телефоном развернулась.

— Вы к сорок шестой? У нас в сорок второй вода по стене. Я всё снимаю, а то потом скажут, что мы сами намочили.

— Если вы сами залили сорок шестую, вам с таким номером в цирк.

Она моргнула. Мужик с тазиком хмыкнул, видимо, впервые за вечер получив удовольствие от чужой логики.

— Телефон уберите, — сказал я. — Сейчас будет акт, будет осмотр, будет скучно.

— А если не будет скучно?

Я посмотрел на её телефон. На экране уже был открыт чат подъезда. Большой палец у неё висел над кнопкой отправки, нервный, быстрый.

— Тогда тем более уберите. Нескучное у нас дороже.

— Вы угрожаете?

— Я мокрый мастер с сумкой железа в одиннадцать вечера. Я предупреждаю из вежливости, пока есть силы.

Она всё равно не убрала, и сзади хлопнула дверь подъезда.

— Телефон вниз.

Яна стояла на ступеньках. Чёрная куртка, тёмные джинсы, волосы собраны кое-как; она тоже явно не собиралась сегодня участвовать в празднике мокрой сантехники. На руке перчатка. На лице выражение человека, который уже мысленно заполнил три неприятных бумаги и ненавидит всех участников.

Женщина с телефоном сразу опустила руку.

— Я просто...

— Я знаю, что вы просто. Просто потом из вашего "для себя" вырастает чат, из чата — паника, из паники — гости, которые будут стоять в подъезде и спрашивать, почему Борис опять без халата. Оно вам надо?

Женщина побледнела так быстро, что телефон в её руке опустился сам.

— Опять?

Мужик с тазиком очень быстро заинтересовался своим тазиком.

Яна посмотрела на меня.

— Ты чего встал?

— Наслаждаюсь уровнем сервиса.

— Наслаждаться будешь после того, как перекроешь стояк. Пошёл.

Я пошёл наверх, уже слушая воду и чужие голоса.

В подъезде мокрая штукатурка смешивалась с чужими тапками и страхом, который люди пытаются заменить возмущением. На первом этаже под лестницей стояло ведро. В него с потолка капало медленно и злорадно. На стене кто-то уже приклеил бумажку НЕ СНИМАТЬ, но угол бумажки намок и отвис. Очень честная бумажка. Сразу показывала, как тут работают запреты.

Яна шла рядом, чуть впереди. Не как начальство. Как человек, который хочет быть первым, если сверху выскочит что-то с зубами. На второй площадке она резко остановилась и схватила меня за рукав спецовки.

— Слушай быстро.

— Мы уже на стадии "без привет, Лев"?

— Привет, Лев. Если сейчас спросишь про шерсть, я утоплю тебя сама. Довольный?

— Очень. Теперь в заявке есть человеческое тепло.

— Борис не опасен, пока ему не больно, не стыдно и на него не смотрят как на цирк. Сегодня у него все три пункта. Ты заходишь, видишь ванну, трубу, слив, ввод, пол. Не комментируешь тело. Не светишь в глаза. Не говоришь слово, которое тебе очень захочется сказать. Если он рычит — не рычи в ответ, это не мужской клуб.

— Я вообще-то редко рычу на клиентов.

— Вчера ты спорил с водой.

— Вода первая начала.

Она отпустила рукав, но не сразу. Пальцы задержались на ткани на секунду дольше, чем нужно. Я заметил. Она тоже заметила и тут же разозлилась глазами.

— И ещё, — сказала Яна. — Если увидишь серебристую грязь в сливе, руками не трогай.

— Серебристую грязь. Прекрасно. У нас сегодня сантехника или ювелирка?

— У нас сегодня шанс не дать половине подъезда снять Бориса на видео.

Сверху грохнуло так, что стало ясно: взрослый мужик всем весом ударился о ванну, и ванна решила, что с неё хватит.

Следом заорал женский голос.

— Борис, не геройствуй в ванной, я тебя просила человеческим языком!

Я посмотрел на Яну.

— Это Марта?

— Это терпение Марты. Марта закончилась минут десять назад.

Мы поднялись ещё на этаж.

Дверь сорок шестой была открыта. Из квартиры лился свет, пар и ругань. В коридоре стояла женщина в коротком халате поверх футболки, босая, с душевой лейкой в одной руке и полотенцем в другой. Волосы мокрые, щёки красные, глаза злые до блеска. Не истерика. Работающий режим боевой жены.

— Белова! — сказала она. — Он опять говорит, что контролировал!

— Контролировал что? — спросила Яна.

— Собственную дурь! У нас ванна пополам, снизу течёт, соседка снимает подъезд, а он сидит и извиняется перед смесителем!

Из ванной донеслось низкое рычание с человеческими словами.

— Я не перед смесителем.

— А перед кем, Борис? Перед эмалью? Перед трубой? Перед собственной задницей, которая влезла туда, куда ей в полночь лезть не надо?

Я вошёл в квартиру и сразу понял, что здесь дорого.

Не как у Вадима и Оли, где дизайн притворялся смыслом жизни. Здесь было по-домашнему: большая прихожая, тёплый свет, детские рисунки на холодильнике, коврик с мокрыми следами, на комоде связка ключей и миска с мандаринами. Но материалы хорошие, двери тяжёлые, плитка в коридоре выдержала бы строителя с тяжёлым взглядом. Люди обустраивались для жизни.

И сейчас эта жизнь пахла кровью, мокрой шерстью и разбитой ванной.

Я остановился на пороге санузла.

Пакет Зинаиды был прав. Ванна сломалась.

Только обычно ванна ломается как предмет. Треснула эмаль, пошёл скол, потекла обвязка, оторвали смеситель. С этой подрались, она проиграла по очкам и выжила из принципа. Акриловая чаша лопнула у борта длинной рваной трещиной. Смеситель торчал из стены под углом, одна декоративная чашка болталась на резьбе, душевой шланг висел через край, как дохлая змея. По эмали шли четыре глубокие борозды.

Не царапины. Когти.

Я не сразу посмотрел на Бориса.

Профессиональная самозащита. Сначала смотришь на трубу, и у мира есть шанс остаться миром. Сначала смотришь на мужика в ванной, который оставил когтями след в акриле, и обратно уже не открутишь.

Но Борис сидел прямо там: крупный мужик, плечи шире дверного проёма, мокрые волосы прилипли ко лбу, на груди и руках — тёмная густая шерсть, которую невозможно было списать на обычную волосатость. Он был завёрнут в полотенце, слишком маленькое для его достоинства и явно не рассчитанное на человека, который может случайно сломать ванну ягодицей. На правом плече кровила длинная царапина. Пальцы на руках уже перестали быть пальцами — слишком длинные, с чёрными загнутыми когтями на концах. Лицо ещё человеческое, но челюсть тяжелее, скулы резче, глаза жёлтые.

Оборотень.

Слово всплыло в голове само, как детская страшилка, которую взрослый человек обязан высмеять. Только высмеивать было нечего. Страшилка сидела в треснувшей ванне, держала полотенце на бедрах и больше всего боялась моего лица.

Жёлтые глаза смотрели на меня с таким стыдом, что на секунду стало даже неловко.

— Добрый вечер, — сказал Борис очень вежливо.

Голос у него держался из последних сил. Глубокий, хриплый, с рычанием под каждым согласным. Не угроза. Скорее попытка заговорить как нормальный человек, пока тело уже голосовало против.

— Добрый, — сказал я. — Я Лев. Ванну вашу обижали вы?

Борис закрыл глаза.

Марта вскинула душевую лейку.

— Обижал? Он в неё полез "просто посидеть, так легче". Я говорю: Боря, у тебя через двадцать минут начнётся, выйди из ванны, сядь на коврик, возьми полотенце, подыши. Он говорит: "Я контролирую". И что мы имеем? Ванна треснула, смеситель в стене держится на честном слове, соседка снизу уже знает слово "ущерб".

— Я вообще-то контролировал, — сказал Борис.

Марта направила на него лейку.

— Ещё раз скажешь, я включу холодную.

Он замолчал с видом человека, который всё понял.

Яна встала у дверного косяка так, чтобы закрывать Бориса от коридора. Тело у неё было спокойное, но правая рука легла на запястье с печатью. Вчера я уже видел, что это значит: она готовилась платить.

— Марта, соседи?

— Внизу Лариса с телефоном. Её муж с тазиком. Слева бабка, которая слышит всё, кроме просьбы не лезть. Справа пусто, слава всем трубам. Я закрыла чат, но Лариса как крыса, простите, под дверью пищит.

— Я слышала, — сказала Яна. — Лев, работа.

— Да я как раз выбираю, с какой стороны у этого цирка выключатель.

Борис открыл глаза и посмотрел на меня с тоской.

— Простите.

— Вы уже извинились перед смесителем? — спросил я.

Марта ткнула лейкой в мою сторону.

— Вот! Я говорила, что это выглядит именно так.

— Я не перед смесителем, — сказал Борис. — Я перед Мартой.

— Тогда смесителю тоже скажи. Он хотя бы молчит и не делает вид, что контролировал.

Я поставил сумку на сухой угол. Сухой угол был маленький, наглый и явно временный. На полу стояла вода, в ней плавали тёмные клочья шерсти, куски акрила и розовое от крови облачко у слива. Металл забивал шампунь. Вентиляция гудела, но не справлялась.

— Электричество? — спросил я.

— Тёплый пол выключила, зеркало выключила, стиралку из розетки выдернула, — сказала Марта. — Фен спрятала. Борис в таком виде считает провода личным вызовом.

— Я не считаю.

— Ты на прошлой неделе рычал на пылесос.

— Он сам ездил.

— Это робот-пылесос, Боря. Он для этого куплен.

Я посмотрел на Яну.

— Они всегда такие?

— В хорошие дни хуже.

— Уютно.

Я присел у ванны. Борис напрягся. Не сильно — просто плечи поднялись, пальцы с когтями сжались на краю полотенца. Полотенце жалобно хрустнуло по ткани.

— На меня не смотрите, — сказал он.

— Борис, если я буду смотреть только на ванну, я могу пропустить момент, когда вы откусите мне фонарь. Давайте договоримся: я не комментирую шерсть, вы не делаете резких движений.

— Я не кусаю людей.

— Сегодня все уже сказали, что контролируют. Сменим жанр.

Марта фыркнула и тут же отвернулась. Улыбаться ей явно не хотелось по принципиальным причинам.

Я достал фонарь и сначала посветил в трещину у борта. Акрил порвало изнутри. Снизу, через сливной узел, что-то давило вверх, а Борис сверху добавил веса и когтей. Смеситель вырвало рывком, но труба в стене ещё держалась. Холодную подводку заломило, горячая текла тонкой злой струёй за декоративной чашкой.

— Ввод где?

— Люк за корзиной, — сказала Марта. — Я пыталась открыть, но Борис сказал, что сам.

— Борис сегодня много говорил.

— Борис сегодня много сделал.

— Я слышу, — сказал я.

Борис тихо зарычал. Не на меня. От боли. Рычание прошло по ванной низко, через плитку, и вода у моих ботинок вздрогнула.

Яна мгновенно шагнула между нами и положила ладонь Борису на плечо. Не на рану. Выше. Сильно.

— Дыши.

— Я дышу.

— Нет. Ты споришь лёгкими. Дыши.

Он вдохнул. Воздух прошёл через горло с хрипом.

Я увидел, как кожа на запястье Яны под перчаткой побелела. Она не произносила никаких странных слов, но вокруг её ладони шерсть на плече Бориса легла ровнее, влажной щёткой по тёмному ворсу.

Я решил это не видеть.

Очень старался, прямо до боли в лице.

— Марта, — сказал я, — корзину уберите. Яна, если он прыгнет, вы его держите или мне сразу писать заявление в спортивную секцию?

— Он не прыгнет, — сказала Яна.

— Это не ответ на вопрос.

— Если прыгнет, я сначала удержу его. Потом утоплю тебя за разговоры.

— Хорошая командная работа.

Марта уже откинула корзину с бельём. За ней оказался ревизионный люк. Нормальный, доступный. Я готов был прослезиться. Открыл. Внутри два крана, счётчики, фильтр, кусок стены и чей-то забытый пластиковый хомут.

Хомут был новый. Слишком новый. На нём виднелась маленькая серебристая полоска, как пыль от дешёвой краски. Я протянул руку.

Яна ударила меня по запястью.

Не сильно, но точно по вчерашнему следу.

— Ай! Ты чего?

— Руки.

— Я смотрел хомут.

— Глазами смотри.

— У меня профессия руками смотреть.

— Сегодня учись бедности. Глазами дешевле.

Я сжал зубы. Яна попала ровно туда, где вода оставила след, и тело вспомнило вчерашнюю ванную быстрее головы.

Глава 5

Борис вскинул голову так резко, что полотенце сползло на сантиметр.

— Что там?

— Ничего, — сказала Яна.

— Не ври ему, — сказала Марта.

Яна бросила на неё взгляд.

— Я не ему вру.

Повисла пауза. В ней было слишком много такого, чего я пока не знал. Борис понял больше меня: жёлтые глаза стали темнее.

— Опять? — спросил он.

— Не сейчас, — сказала Яна.

— Если это из-за той дряни...

Марта шагнула к нему.

— Боря.

Он закрыл рот, но пальцы на полотенце сжались так, что ткань пошла нитями.

Мне очень хотелось задать десяток вопросов про дрянь, старые случаи, Янину ложь и серебристую пыль на новом хомуте. Но в ванной стояла вода, смеситель шипел, снизу была Лариса с телефоном, а Борис сидел в полотенце, которое уже проигрывало войну.

— Я перекрываю, — сказал я. — Все, кто не труба, молчат.

Краны пошли туго. Они не закисли; резьбу смазали чем-то чужим, и теперь она жила отдельно. Я взял тряпку, ухватил холодную, провернул. Вода в смесителе изменила звук. Горячая сопротивлялась сильнее.

Борис резко втянул воздух.

— Не туда, — сказала Яна.

— Что не туда? — спросил я.

— Крути медленнее.

— Это кран, Яна.

— Сегодня кран связан с тем, что Борис пытается не сломать вторую стену. Медленнее.

— Обожаю, когда сантехника становится семейной терапией.

Я повернул медленнее. На четверть. Пауза. Ещё на четверть. Горячая струя стихала, но Борису явно становилось хуже. Он склонился вперёд, плечи пошли буграми, кожа под шерстью натянулась. Из горла вырвался звук, от которого Марта побледнела и всё равно шагнула к нему, а не назад.

— Боря, на меня смотри, — сказала она. — Не на трубу. На меня.

— Больно.

— Знаю. Я тебе говорила из ванны вылезти, сейчас бы болело дешевле.

— Марта...

— Не "Марта". Дыши. Я тебя люблю, но если ты сейчас прыгнешь на мастера, я разведусь с твоим ковриком.

— С ковриком?

— С тобой пока рано, ты ванну не оплатил.

Он хрипло, зверино фыркнул. Смех или попытка. Плечи чуть опустились.

Яна посмотрела на Марту с уважением: та только что сделала работу лучше любой печати.

Я докрутил горячий кран.

Смеситель перестал шипеть и закапал нормально.

Вода на полу осталась. Ванна тоже осталась треснутой. Борис тоже остался Борисом, хоть и с когтями, шерстью и глазами, которые в нормальной жизни не проходят ни один паспортный контроль.

— Теперь слив, — сказал я.

— Что со сливом? — спросила Марта.

— Там причина. Или часть причины. Одним весом ванну так не ломает. Узел снизу тянуло.

Борис поднял голову, услышав про слив.

— Я не настолько тяжёлый.

Марта открыла рот, но Яна её опередила.

— Не начинай, — сказал он.

— Я молчу.

— Ты молчишь с выражением.

— Девять лет тренировки.

Я лёг грудью на край ванны, насколько позволял живой клиент в полотенце, и посветил в слив. Волосы, шерсть, кровь, куски акрила. Обычный набор для кошмара сантехника, если сантехник в прошлой жизни перешёл дорогу банде парикмахеров.

И серебристая пыль. Она лежала по внутреннему краю слива тонким кольцом. Не блестела красиво. Не как украшение. Скорее как мелкая металлическая мука, смешанная с герметиком. Часть прилипла к резиновой прокладке, часть ушла в щель между сифоном и чашей. Вода вокруг неё странно ровно отступала, оставляя суховатую кайму.

Я щёлкнул фонарём ближе, и Борис за моей спиной зарычал. На этот раз на меня.

Рычание ударило в спину так, что у меня мышцы сами сжались. Я не повернулся резко. Старая привычка: если за спиной большая злая собака, резкость делает тебя игрушкой. Если за спиной мужик, который технически уже частично зверь, наверное, тоже.

Яна сказала одно слово.

— Борис.

Одно слово. Низко.

— Пахнет, — выдавил он.

— Знаю.

— Уберите.

— Уберём.

— Сейчас.

Марта поставила лейку на пол и обеими руками взяла Бориса за лицо. Да, прямо за морду, которая ещё была лицом. Большие ладони, мокрые пальцы, когти рядом с её халатом. Она даже не дрогнула.

— На меня, — сказала она. — Не на него. Он у нас сегодня тупой, но нужный.

— Спасибо, — сказал я, не оборачиваясь.

— Не вам, — сказала Марта.

— Всё равно приятно.

Борис дышал рвано. Я слышал, как воздух цепляется за зубы. Яна стояла между ним и мной боком, одна рука на его плече, другая на дверном косяке. Костяшки белые. Печать под перчаткой опять грелась: от Яны потянуло горячим металлом и горькой травой.

— Лев, — сказала она. — Не руками. Там должен быть пинцет или зажим.

— Есть длинногубцы.

— Через тряпку.

— Я понял.

— Нет, ты услышал. Понять — это когда не споришь.

— Ты бы удивилась, как часто я спорю после понимания.

Я достал длинногубцы, намотал на рукоять тряпку просто потому, что Яна сказала, и подцепил комок герметика с серебристой пылью. В ту же секунду Борис дёрнулся. Ванна под ним хрустнула ещё раз.

Марта ударила его ладонью по щеке. Не сильно, но звонко.

— Эй! На меня!

Он замер на середине вдоха.

— Ты меня ударила?

— Да.

— Я же...

— Ты только что вырвал ванну из стены вместе с мастером, Борис. У нас сейчас не вечер нежности.

— Я не хотел.

— Я знаю. Поэтому ударила ладонью, а не лейкой.

Я вытащил комок. Серебристая пыль в нём была не пылью. Слишком ровная. Мелкие блестящие крупинки сидели в сером герметике, как манка в плохой каше. На кончиках длинногубцев что-то тихо зашипело. Не дым. Просто звук, как если капнуть водой на горячую сковороду.

— Дешёвый герметик? — спросил я.

Яна молчала слишком долго.

Марта не смягчила ни слова.

— У нас не дешёвый герметик.

— Тогда дорогой ублюдочный герметик.

— Его не было, — сказал Борис.

Голос у него стал ниже, но ровнее. Комок вытащили, и у Бориса появилось немного воздуха.

Я посмотрел на него через плечо. Жёлтые глаза всё ещё светились, но зрачки стали меньше. Пальцы с когтями разжимались. Шерсть на плечах лежала не так дыбом.

Я посмотрел на длинногубцы.

— Я только вынул грязь.

— Продолжай только, — сказала Яна.

В этом "только" было слишком много смысла. Я решил отложить его в ту же папку, где лежали зеркало, стук изнутри и телефон Зинаиды.

— Мне нужен пакет, — сказал я. — Маленький. И не тот, где у вас еда.

Марта метнулась к кухне и вернулась с пакетом для заморозки.

— Подойдёт?

— Лучше, чем моя ладонь.

Я стряхнул комок внутрь, закрыл пакет и положил на край раковины. Яна потянулась было забрать. Я накрыл пакет ладонью сверху, через тряпку.

— Это улика по моей ванне.

— Это не твоя ванна.

— Я уже эмоционально в неё вложился.

— Лев.

— Нет. Вчера я оставил себе фотографии. Сегодня оставлю образец. Я не собираюсь строить теорию, но если какой-то дорогой хомут, герметик или серебристая дрянь заставляет мужика ломать ванну телом, мне хочется знать, что именно я потом буду выковыривать из следующего слива.

Марта сказала без жалости.

— Он прав.

Яна посмотрела на неё.

Марта выдержала взгляд.

— Не делай так, Белова. Я не говорю, что ему надо всё рассказывать. Я говорю, что он сейчас по локоть в нашей ванной, а не в вашей бумаге. Если он не будет знать, что нельзя руками, он полезет руками. Ты же его видишь.

— Спасибо за характеристику, — сказал я.

— Не обижайтесь. У вас лицо человека, который полезет.

Борис сказал это тихо.

— Он полезет.

— Отлично, — сказал я. — Собрание жильцов постановило: я дебил с руками.

Яна сжала переносицу двумя пальцами.

— Пакет останется у тебя до утра. Не открывать. Не нюхать. Не греть. Не класть рядом с зеркалом.

— Последнее очень конкретное.

— Вот и порадуйся, что я учусь.

Она сказала это устало, без прежней злости. И почему-то именно это сработало лучше приказа.

— Ладно, — сказал я. — До утра.

— В машине положишь в металлический ящик.

— У меня в машине бардак.

— Значит, впервые в жизни он будет полезным.

Я взялся за сифон.

После серебристого комка работа вернулась к обычному безобразию. Я снял обвязку, вытащил шерсть, куски акрила, обломок пластикового кольца. Прокладку с одной стороны разъело долгой химией. Трещину ванны чинить на месте было бессмысленно: временная герметизация до утра, подставить таз, не пользоваться, потом менять чашу или вызывать нормального ванного спеца с руками и крепкой психикой.

Но трубу надо было стабилизировать сейчас. И слив. И стояк проверить. И соседей снизу не утопить.

Я работал, а ванная постепенно возвращалась в мир предметов. Вот труба. Вот гайка. Вот прокладка. Вот ключ. Вот мокрая шерсть, которую стараешься не комментировать: у клиента и так тяжёлый вечер. Вот жена с душевой лейкой как с табельным оружием. Вот Яна, которая стоит слишком близко, чтобы контролировать Бориса, и слишком близко ко мне, чтобы я мог делать вид, что не чувствую траву и горячий металл.

— Подай фонарь, — сказал я.

Марта потянулась, но Яна взяла фонарь первой и присела рядом. Колено встало вплотную к моему бедру. Ванная и так была маленькая для четверых, один из которых занимал полторы человеческие нормы и одну поломанную ванну. Свет лёг на слив ровно.

— Лев, левее.

— Я знаю, где лево.

— Я говорю фонарь левее, не твою самооценку.

— С самооценкой сложнее. Она после вашего района держится на изоленте.

— Изолента у тебя в сумке справа.

Я фыркнул, но гайку поймал лучше. Труба под ключом дрогнула. Не механически. Опять это ощущение: под металлом есть ещё что-то тёплое, живое и недовольное. Я сжал сильнее, но не резко. После вчерашней воды и сегодняшнего Бориса резкость стала роскошью для идиотов.

— Так, — сказал я трубе. — Не выёживайся. Ты хотя бы железная, с тобой можно договориться.

Борис сзади спросил тихо.

— Он всегда с трубами разговаривает?

Яна ответила без паузы.

— С трубами, водой, тумбами и, подозреваю, с собственной дурью.

— С дурью тяжело, — сказал я. — Она отвечает голосом Яны.

Марта прыснула себе в плечо.

Яна ткнула фонарём чуть сильнее, чем нужно, свет ударил мне в глаз.

— Ой, — сказала она. — Случайно.

— Верю. Ты сегодня образец мягкости.

— Я стараюсь.

— Не надо. Район не выдержит.

Борис вдруг рассмеялся. Смех вышел хриплый, низкий, рычащий, но я всё равно услышал в нём человека. Мужика, которому больно, стыдно, страшно за жену, ванну, соседей, но на секунду его отпустило. И в эту же секунду гайка под ключом пошла.

Гайка пошла правильно. Вода в сифоне коротко булькнула, ушла вниз, и грудь у Бориса наконец отпустило.

Я замер. Яна тоже.

Марта первой нашла голос.

— Боря?

Он смотрел на свои руки. Когти стали короче. Не исчезли, нет. Но кончики потемнели, втянулись немного, пальцы снова начали напоминать пальцы.

— Легче, — сказал Борис.

Я посмотрел на ключ в своей руке.

— Я затянул слив.

Яна не смотрела на меня. Смотрела на Бориса. Слишком внимательно.

— Я затянул слив, — повторил я уже злее.

— Никто не спорит, — сказала она.

— У тебя лицо спорит.

— У меня лицо вообще много чего делает без согласования.

— Так согласуй: почему мужику легче от моей гайки?

Марта притихла рядом с ванной.

Борис поднял голову к Яне.

Яна медленно повернулась ко мне.

— Иногда, Лев, убираешь то, что мешает воде уходить, и людям тоже становится легче дышать.

— Это звучит как ответ для идиота.

— Сегодня он тебе подходит.

— Яна.

— Не здесь.

Она сказала коротко, но не сухо. В голосе было предупреждение, просьба и усталость. А ещё страх. Не за себя. За то, что я сейчас дёрну нитку, которая держит всю комнату.

Я сжал ключ. Рука с вчерашними полосами ныла.

— Ладно. Не здесь.

Марта выпустила воздух за нас четверых.

Снизу снова застучали в дверь.

— Борис! Марта! У нас капает сильнее! — женский голос. Лариса. Та самая с телефоном, судя по интонации, в которой каждая капля уже была моральным ущербом.

Марта закрыла глаза от усталости.

— Я сейчас её съем.

Борис сказал это тихо.

— Не надо. Мне потом неудобно перед её мужем.

— Тебе перед смесителем неудобно, переживёшь.

Яна поднялась с табурета.

— Я вниз. Лев, временно герметизируешь, закрываешь воду на ванну, проверяешь пятно у соседей. Марта, Борис никуда не выходит. Борис, полотенце не отпускаешь. Вообще.

— Я не собирался, — сказал Борис.

— Я уже видела твои планы на вечер.

Она вышла, и без Яны ванная сразу стала честнее. В ней остались я, Марта, Борис, треснувшая ванна и пакет с серебристой дрянью на раковине. У Бориса дыхание стало ровнее, но глаза всё ещё были жёлтыми. Он смотрел на пакет с такой злостью, как на гадость, плюнувшую ему в тарелку.

— У нас этой дряни не было, — сказал он.

Я наматывал временную ленту на трещину.

— Что именно?

— Эта пыль. Герметик. Как вы сказали.

— Я сказал "дорогой ублюдочный герметик". Терминология важна.

Марта подошла ближе, положила ладонь Борису на мокрые волосы. Он сначала напрягся, потом опустил голову под её руку. Огромный, страшный, жёлтоглазый мужик в маленьком полотенце. И женщина, которая гладила его по голове как своего мужа, больного ребёнка, стихийное бедствие и главного дебила дома.

— Боря не врёт, — сказала она. — Я эту ванну сама принимала, когда ставили. Я знаю каждый шов. Если бы там была эта серебряная дрянь, я бы увидела.

— Может, позже нанесли.

— Кто?

Я пожал плечом и потянулся к ленте.

— Тот, кто любит дорогие проблемы.

Борис посмотрел на меня внимательнее.

— Вы человек?

Вопрос был настолько прямой, что я даже перестал мотать ленту.

— Пока ни одна экспертиза не возражала.

— Я не об этом.

— Я понял.

— Вы пахнете странно.

Марта резко врезала словами.

— Борис.

— Не плохо, — сказал он. — Не как они. Не как Белова. Не как наши. Как... железо после дождя.

— У меня машина старая.

— И вода.

Я посмотрел на него. Он смотрел серьёзно. Без рычания, без стыда, без мужской попытки вернуть контроль. В этих жёлтых глазах было то, от чего Семён на въезде держал паспорт лишнюю секунду, а Яна закрывала зеркало до моего прихода. Они видели глубже лица.

— Боря, — сказала Марта мягко.

Он моргнул и вернулся.

— Простите.

— Да нормально, — сказал я. — Мне сегодня уже сказали, что я дебил с руками. Железо после дождя даже приятно.

— Я не хотел вас...

— Борис, если вы сейчас начнёте извиняться ещё и перед тем, как от меня тянет, Марта включит холодную.

Марта подняла лейку на уровень груди.

— Включу.

У него дёрнулся угол рта.

Я закончил временную герметизацию, поставил таз под сливной узел, проверил вводы. Вода больше не шла. Ванна была трупом до замены, но дом не тонул. Для ночи — победа. Кривая, временная, зато с шансом досушить соседское пятно без коллективного убийства в подъезде.

Когда я спустился вниз, Яна уже стояла в квартире Ларисы.

Лариса держала телефон двумя руками, но не снимала. Её муж с тазиком стоял под мокрым пятном на потолке с гордостью человека, который лично удерживает дом от затопления. На потолке было мокро, но без катастрофы: пятно у вентиляции, дорожка к стене, пара капель на линолеуме. Неприятно. Денежно. Но не конец света.

— Мастер, — сказала Лариса, — вы можете подтвердить, что это не мы?

— Могу подтвердить, что вода обычно падает сверху.

— Мне нужен акт.

— Будет акт.

— С указанием причины?

Яна посмотрела на меня, а я — на мокрое пятно над нами.

— Скрытый дефект сливного узла ванны, повреждение обвязки, аварийная протечка, временно устранено. Ванна не эксплуатируется до замены. Красиво?

Лариса подозрительно сузила глаза.

— Очень быстро говорите.

— Я мокрый второй день подряд. Организм ускоряется.

Муж с тазиком подал голос.

— А почему сверху грохотало?

Яна ответила раньше меня.

— Борис помогал.

Лариса сказала это как протокол.

— Он всегда помогает громко.

— Вот это можно в акт не писать, — сказала Яна.

Я осмотрел перекрытие, сфотографировал пятно, проверил, не идёт ли вода дальше по стене, попросил тряпку, подвинул таз. Лариса всё время смотрела на меня, как на свидетеля в деле против верхних соседей. Её палец опять жил возле кнопки камеры. Яна стояла рядом тихо. Не давила. Просто стояла так, что телефон у Ларисы оставался внизу.

В какой-то момент Лариса не выдержала.

— Вы всегда приезжаете вместе?

— Нет, — сказал я.

— Да, — сказала Яна.

Мы посмотрели друг на друга, и Лариса оживилась.

— Так нет или да?

Яна улыбнулась. Не тепло. Служебно, но с зубами.

— С сегодняшнего дня чаще.

— Почему?

— Мастер новый.

— А вы кто?

— Человек, которому нужна сухая квартира и скучный чат.

— Это должность?

— Это проклятие, — сказал я.

Яна пнула меня в ботинок. Несильно. Точно.

Лариса ничего не поняла, но телефон всё-таки убрала в карман.

Когда мы вышли из её квартиры, в подъезде стало тише. Ведро под лестницей капало уже лениво. На площадке четвёртого этажа Марта закрывала дверь, накинув на плечи Бориса какой-то огромный халат. Сам Борис в проёме не показывался. Только тень за матовым стеклом, большая и неподвижная.

Марта подошла к нам с мокрым полотенцем в руках.

— Он уснул, — сказала она.

— Хорошо, — сказала Яна.

— Нет, Белова, не хорошо. Он уснул потому, что вытащили эту дрянь. А если бы я не увидела воду? Если бы он один был? Если бы ребёнок дома был?

Яна молчала. Марта посмотрела на меня.

— Вы завтра придёте?

— Ванну менять — не в одиночку и не ночью. Но времянку проверю.

— Не это.

Я понял, что она смотрит не на сумку. На пакет в моей руке. Я завернул его в старую тряпку и положил в металлическую коробку для мелких деталей, которую достал из багажника.

— Образец не потеряю.

— Не отдавайте первому, кто скажет "мы разберёмся".

Яна резко подняла взгляд.

— Марта.

— Что? — Марта повернулась к ней. — Я должна делать вид, что не понимаю? У меня муж сидел в ванной и лез на стены от этой гадости. Я не знаю ваших слов и знать не хочу: от слов потом бумага и молчание. Но я знаю Борю. Это не он сорвался сам.

В подъезде опять стало тесно. Я держал металлическую коробку и чувствовал, как внутри что-то очень тихо шуршит. Может, тряпка. Может, пыль. Может, моя богатая фантазия после двух бессонных суток.

Яна сказала это ровно.

— Я разберусь.

Марта зло усмехнулась ей в лицо.

— Ты всегда разбираешься. Потом мы все сидим и ждём, когда нам разрешат узнать, что у нас в сливе.

— Не сейчас.

— А когда? Когда Боря кого-нибудь порвёт от чужого герметика?

— Он никого не порвёт.

— Я его держу. Ты его держишь. Сегодня этот новый с руками приехал. А если в следующий раз рядом будет только Лариса с телефоном?

Яна побледнела. Не сильно, но я увидел. Марта тоже увидела и сразу устала. Злость из неё не ушла, просто под ней показался страх. Нормальный, семейный, домашний. Страх женщины, которая умеет ругаться, но не умеет сделать так, чтобы любимый человек перестал быть уязвимым для чужой дряни в сливе.

— Завтра, — сказала Яна. — Я приеду утром. Сама.

Марта посмотрела на меня.

— И он.

Яна хотела возразить, но я успел раньше:

— Я приду проверить времянку. Бесплатно не обещаю.

Марта впервые за вечер улыбнулась нормально.

— Я заплачу пирогом.

— С мясом?

— С чем заслужите.

— Жёсткие условия.

— У нас Борис. Мы мягкими не выжили бы.

Она ушла, а мы с Яной спустились молча.

На улице мокрая земля тянула поздней ночью. Лариса уже не снимала. Муж с тазиком куда-то исчез, оставив тазик у подъезда как памятник гражданской тревоге. У фонаря летали мелкие насекомые. Моя машина стояла у обочины, грязная, старая, нормальная. На её капоте блестели капли дождя.

Я положил металлическую коробку в багажник, в дальний угол, под старую рабочую куртку и набор головок.

Яна смотрела на мои руки.

— Не открывай.

— Ты уже говорила.

— Я скажу ещё раз: у тебя лицо человека, который откроет.

— У меня лицо человека, который хочет понять, почему Борис чуть не разнёс ванну.

— И это лицо делает тебя опасным.

— Ты вчера сказала, что я полезный.

— Это хуже.

Она устала. Это стало видно без ванной, без дыма, без печати. Просто женщина под фонарём, мокрые волосы у виска, руки в карманах, плечи чуть опущены. Вчерашний ожог, сегодняшний Борис, Лариса с телефоном, Марта с правдой. Всё это лежало на ней, а она всё равно выпрямляла спину, удерживая район ещё на час.

Я закрыл багажник плечом.

— Борис сказал, что я пахну железом после дождя.

Яна сразу напряглась всем телом.

— Он что?

— Сказал, что я человек, но от меня странно тянет: железом после дождя и водой.

— Ты ему что ответил?

— Что у меня машина старая.

Она закрыла глаза на секунду.

— Лев.

— Что? Хороший ответ. Рабочий.

— Борис в таком состоянии не должен был так точно тебя читать.

— Поздравляю. У нас теперь проблема, которую даже клиент заметил.

Она открыла глаза. Зелёные, злые, усталые.

— Ты не понимаешь, насколько это может быть паршиво.

— Конечно не понимаю. Ты же мне ничего не объясняешь.

— Объяснения здесь не бесплатные.

— Я сегодня два часа ковырял чужую ванну с кровью, шерстью и серебряной хренью, пока мужик в полотенце пытался не стать кем-то ещё. Первый взнос я уже внёс.

Она посмотрела на меня долго. Ветер с леса тронул мокрые пряди у её лица. На секунду захотелось убрать их пальцами. Момент был настолько идиотский, что я сразу засунул руки в карманы.

Яна заметила. Конечно заметила.

— Не надо, — сказала она тихо.

— Я ничего не делаю.

— Вот и не делай.

Мы стояли возле моей машины, как два идиота после ночного вызова, в котором один делал вид, что всё ещё просто мастер, а другая делала вид, что просто держит порядок. Где-то наверху Борис спал после сломанной ванны. Внизу Лариса наверняка уже писала мужу, что "там всё странно, но Белова сказала не шуметь". В багажнике лежала металлическая коробка с серебристой дрянью. На руке у меня зудели две красные полосы.

Телефон пискнул. Зинаида:

Живой?

Я показал экран Яне.

— Отвечать честно?

— Ей можно.

— Вот теперь страшно.

Я набрал ответ Зинаиде.

Живой. Мокрый. Ванна мертва. Клиент частично стабилен. В багажнике герметик, который хочется оскорбить.

Зинаида ответила следующей вибрацией.

Не оскорбляй. Положи в металл. Утром Белова заберёт.

Я посмотрел на Яну.

— У вас групповой чат без меня?

— Лев.

— Нет, правда. Мне тоже надо. Я хочу туда слать фотографии оскорблённых ванн.

Зинаида прислала второе сообщение.

И не флиртуйте у подъезда, там камера.

Я кашлянул, а Яна выхватила телефон из моей руки, прочитала, закрыла глаза и вернула.

— Я её убью.

— А я думал, она опасная.

— Она хуже. Она диспетчер.

Я засмеялся. Усталый смех, ночной, мокрый, с привкусом металла. Яна не засмеялась, но уголок рта дрогнул. Местная форма тепла: показать на секунду и сразу спрятать.

— Езжай домой, — сказала она. — Коробку не открывай. Зеркало не трогай. Если вода снова поползёт вверх, звони.

— Я уже знаю. Руки под задницу, считать себя дебилом.

— Прогресс.

— Я быстро учусь, когда меня не пытается съесть ванная.

— Сегодня пыталась не ванная.

Я открыл дверь машины.

— Вот это, Яна, называется объяснение на уровне мокрой тряпки.

— А ты пока на уровне мокрого мастера. Подходим друг другу.

Она сказала и сама поняла, как прозвучало. Я тоже понял.

Пауза вышла маленькая, но плотная. В ней был мокрый асфальт, лесная сырость, серебристая дрянь в багажнике, её пальцы на моём рукаве на лестнице и моё дурацкое желание убрать волосы от её лица. Потом сверху кто-то открыл окно и крикнул:

— Белова! А если у нас завтра опять потечёт?

Яна подняла голову к окну.

— Тогда вы опять позвоните, а не будете снимать, Лариса!

Окно закрылось, и пауза умерла честной смертью.

— Езжай, — сказала Яна.

Я сел в машину. Завёл. Фары выхватили из темноты мокрый подъезд, Яну у ступенек и её тень, длинную, тонкую, уставшую. Она стояла, пока я выезжал со двора. Не махала, не улыбалась, не делала ничего лишнего.

Уже у поворота телефон снова пискнул.

Я думал, Зинаида, но номер был неизвестный.

Мастер. Спасибо. Борис.

Через секунду пришло второе сообщение.

Марта сказала написать нормально. Спасибо, что не смотрели как на зверя.

Я остановился у обочины и посмотрел на сообщение.

В багажнике тихо звякнула металлическая коробка. Не сильно. Один раз.

Я положил телефон экраном вниз, потом вспомнил вчерашний вывод и перевернул обратно.

— Пожалуйста, Борис, — сказал я в пустую машину. — Только ванну больше не обижай.

Коробка молчала в багажнике.

До дома я ехал медленно. В Лисьем Бору ночь уже перестала быть просто ночью. Она была полна труб, зеркал, ванн, чужих жён с душевыми лейками, диспетчеров, которые видят контакты, и людей, которые не совсем люди, но всё равно благодарят за то, что ты не посмотрел на них как на зверей.

У подъезда дома семь я заглушил двигатель и ещё минуту сидел в машине.

В багажнике лежала серебристая пыль.

В квартире ждало закрытое зеркало.

А я почему-то впервые за сутки поймал себя на том, что не хочу уезжать прямо сейчас.

Безопаснее не стало. Просто кто-то, похоже, специально лез в чужие сливы, чужие тела и чужую жизнь.

А я очень не любил, когда неизвестный ублюдок делал плохой ремонт.

Глава 6

В семь двадцать три телефон завибрировал на табурете так, будто хотел не разбудить меня, а добить.

Я нашарил его вслепую, уронил на одеяло, выругался и только потом вспомнил, что лежит в багажнике. Коробка. Серый налёт. Борисова ванна. Вчерашняя ночь, после которой нормальный человек уже искал бы трассу из Лисьего Бора и никогда больше не открывал заявки, где слово ванна стоит рядом со словом срочно.

Я сел на кровати и сразу возненавидел собственный мозг за профессионализм. Он не орал, не требовал отпуск и не предлагал бежать. Он просто напомнил: коробку надо отвезти в диспетчерскую.

Зеркало в комнате молчало. Ткань на нём висела ровно, пломба с лисой чуть поблёскивала в сером утреннем свете. Я специально повернул голову не сразу. Сначала нашёл глазами ботинки у двери, сумку с инструментом, телефон на табурете, мокрую вчерашнюю спецовку на батарее. Всё обычное. Всё на местах. Если не считать того, что обычные вещи в Лисьем Бору уже выглядели как подозреваемые, которым просто ещё не задали правильный вопрос.

За зеркалом тихо щёлкнуло. Я закрыл глаза.

— Нет.

Щелчок повторился. Не стук. Не зов. Скорее недовольное движение маленького замка, который считал себя умнее хозяина.

— Я сказал нет. У меня сегодня расписание: не умереть, не нюхать серебряную дрянь, не смотреть в проклятую тряпку. Ты записано третьим пунктом, не лезь без очереди.

Зеркало, как всякий приличный собеседник в этом районе, не ответило. Телефон завибрировал на табурете.

08:10. Диспетчерская. Коробку привези. Не открывай. Не грей. Не нюхай. Не пробуй на язык. Зинаида.

Я поднял телефон над лицом и перечитал.

— На язык? — спросил я пустую комнату.

За зеркалом снова щёлкнуло. На этот раз с насмешкой.

— Тебя тоже не спрашивали.

Ответ от Зинаиды пришёл через пять секунд:

Ты спросил вслух, я почувствовала дурь на расстоянии.

Я сел на кровати и посмотрел на закрытое зеркало уже честно. Пломба была целая. Ткань не шевелилась. Ни одна капля не ползла по ножке тумбы. Вода в стене шла обычным утренним шорохом: кто-то мылся, кто-то ставил чайник, кто-то смывал вчерашнюю ночь в канализацию, где, если верить Лисьему Бору, могла лежать химия, серебро и чужое желание устроить человеку плохой вечер.

Я встал, и тело сразу напомнило, чем я вчера занимался. Спина помнила плитку у Бориса, колени — мокрый пол, запястье — вчерашнюю воду и Янины пальцы, которые били по руке быстрее, чем я успевал сделать глупость. Подушечка большого пальца отдавала металлом, хотя я мыл руки два раза. В Бору разница между мерещится и пора звонить Яне уже становилась слишком тонкой.

Я умылся над раковиной, не глядя в зеркало в ванной. Там зеркало было обычное, без ткани, но после двух суток в Лисьем Бору я решил не устраивать им коллективную проверку на вменяемость. Вода из крана шла вниз. Я даже подержал ладонь под струёй дольше, чем надо, просто чтобы убедиться.

— Молодец, — сказал я крану. — Не позоришь профессию.

Кран капнул мне на рукав.

— Я тебя слышал.

Завтрака не было. Были вчерашние макароны, которые за ночь превратились в единый монолит с характером, и пакет чая, подаренный квартирой или предыдущим мастером, я пока не хотел уточнять. Я выпил воды, пожевал сухарь из сумки и понял, что если местная нечисть питается нормальнее аварийного слесаря, это многое объясняет в социальной напряжённости.

Слово слесарь зацепилось. Я всю жизнь терпеть его не мог, когда его произносили с тем выражением, где человек с ключом в руке автоматически оказывался между грязной тряпкой и чужой проблемой. Но если честно, в нём было больше правды, чем в красивом мастер. У мастера есть выбор, репутация и время красиво объяснить. Слесаря зовут, когда у людей уже течёт, дымит, хлопает, не открывается или орёт из ванной голосом взрослого оборотня в полотенце. В Лисьем Бору я, похоже, был именно слесарем. Аварийным. Для всего, что нормальный город притворялся не замечать.

Я оделся, взял сумку, телефон, ключи и вышел, стараясь не смотреть на закрытое зеркало спиной. Глупо, конечно. Если вещь хочет смотреть на тебя через тряпку, спина ей вряд ли помешает. Но человеческая психика любит дешёвые костыли. У меня, например, был разводной ключ и дурная привычка разговаривать с сантехникой.

На улице было мокро и светло. Ночь ушла, но не до конца: под кустами лежала серая сырость, сосны за домом держали темноту между стволами, а асфальт блестел после свежей мойки, которую никто не заказывал. У подъезда стояла моя машина. Обычная, грязная, старая, с левым задним крылом, которое я давно собирался привести в порядок и каждый раз выбирал еду.

В багажнике лежала коробка. Я подошёл, остановился и прислушался. Соседский двор жил утренней жизнью: где-то хлопнула дверь, женщина ругалась на собаку, детский голос спрашивал, почему папа опять потерял шапку, сверху кто-то вытряхивал коврик с таким энтузиазмом, что семейная проклятость сдалась бы на третьем ударе. Никакого звяканья из багажника. Никакого серебристого шёпота. Просто машина, утро и я, который стоял перед собственной крышкой багажника как идиот перед экзаменом.

— Ну что, дорогая ублюдочная химия, — сказал я тихо. — Едем знакомиться с начальством?

Багажник открылся нормально. Металлическая коробка лежала там, где я её оставил, завёрнутая в старую тряпку и прижатая ящиком с расходниками, чтобы не каталась. На крышке проступил тонкий серый налёт. Не пыль. Скорее пот. Металл не должен потеть, особенно в багажнике, особенно от того, что внутри комок герметика с серебристой мукой. Я посмотрел на налёт, на свою руку и вспомнил список Зинаиды: не открывай, не грей, не нюхай, не пробуй на язык.

— Очень жаль, — сказал я. — Прямо планы на утро рухнули.

Я взял коробку через тряпку. Она была холоднее воздуха. Не морозная, но такая, что пальцы сразу поняли: лучше бы ты держал чашку с кофе, дружище. Внутри что-то мягко стукнуло о стенку. Один раз. Предмет, просто предмет. После зеркала и ванны предметы приходилось уговаривать оставаться предметами.

До диспетчерской ехать было пять минут. Я ехал десять: два раза свернул не туда.

Заблудиться там трудно. Дороги в Лисьем Бору были простые: круговая, три внутренних проезда, служебный въезд, дома с номерами, которые ночью выглядели одинаково, а утром всё равно не становились дружелюбнее. Но навигатор в телефоне один раз предложил мне повернуть в сосны, где никакой дороги не было, второй раз показал, что диспетчерская находится прямо внутри детской площадки.

— Умный район, — сказал я телефону. — Очень умный. Ещё бы карту не рисовал как пьяный гриб.

Телефон обиделся и погас. Я включил его снова, но дальше поехал по памяти.

Диспетчерская стояла у служебного въезда, в низком кирпичном пристрое между складом и воротами. Ночью я видел её мельком, утром она выглядела ещё страннее: вроде обычная коммунальная будка, только окна слишком чистые, дверь старая, а над ней табличка АВАРИЙНЫЙ КОНТУР висела с оскорбительной уверенностью, что это нормальное название.

У входа курил Семён, охранник с первого вечера. Курил он тонкую металлическую трубку; сухая трава в ней пахла горько и чисто. Дым шёл вниз, стелился по мокрому асфальту и исчезал в щели у бордюра.

Семён увидел меня, посмотрел на коробку в тряпке, потом на моё лицо.

— Живой.

— У вас в районе это вместо доброе утро?

— Доброе утро надо заслужить.

— Я вчера чинил ванну оборотню. Сколько ещё по вашему тарифу?

Семён затянулся, дым пополз вниз по его пальцам.

— Ванну Бориса?

— А их тут много?

— Ванн или Борисов?

Я остановился. Семён остался доволен моим молчанием и отступил от двери.

— Зинаида ждёт. Коробку на подоконник не ставь.

— Почему?

— Подоконник новый.

— Я всё ещё в том возрасте, когда на слово новый не пугаюсь.

— В Бору пройдёт.

Он сказал это без угрозы. Просто поделился прогнозом, как человек, который видел погоду на неделю.

Я вошёл. В диспетчерской чай смешивался с мокрой курткой, пылью от старых папок, разогретым пластиком и горечью аптечной настойки. Помещение было маленькое, но набитое до обмана: три монитора на столе, второй стол с журналами, стойка с ключами, шкаф с наклейками, доска с магнитами, старый чайник, термокружка, два телефона, принтер, который уже выглядел виноватым, и узкий диванчик у стены, на котором лежал свёрнутый плед с лисьим хвостом на узоре.

На одном мониторе висела карта Бора. На втором — список заявок. На третьем было открыто окно с камерами: подъезды, ворота, мусорная площадка, какая-то тёмная парковка и кусок коридора, где мимо камеры прошёл мужчина в халате и с зонтом. Я не стал спрашивать.

Зинаида сидела за столом, щёлкала ручкой и говорила в гарнитуру:

— Нет, Галина Романовна, если стул вас оскорбил, это не аварийная заявка. Если стул вас оскорбил и перекрыл дверь — тогда аварийная. Он перекрыл? Нет? Значит, вы ему пока не отвечайте. Да, я понимаю, что обидно. Нет, мастера на мебельную перепалку я не отправлю.

Она подняла на меня глаза, показала пальцем на стол рядом с собой, потом тут же передумала и ткнула в эмалированный тазик на полу.

Я посмотрел на тазик. Тазик был белый, с синей каймой, местами сколотый. Внутри лежали две тряпки, резиновые перчатки, пакетики для образцов и маленькая бумажка НЕ НА СТОЛ, ГЕРОЙ.

— Мне нравится, что вы верите в мою способность читать, — сказал я.

Зинаида выключила микрофон гарнитуры.

— Если бы верила полностью, бумажку не писала бы.

Я поставил коробку в тазик. Металл тихо стукнул об эмаль. По трубам прошла короткая дрожь, слабая, на грани слуха. Чайник щёлкнул сам по себе, хотя кнопка была выключена.

Зинаида посмотрела на чайник.

— Вот же дрянь.

— Чайник?

— Нет, то, что ты привёз. Чайник у нас нервный, но полезный.

В гарнитуре кто-то орал достаточно громко, чтобы я разобрал:

— ...она опять в вентиляции поёт!

Зинаида включила микрофон.

— Павел, если поёт ваша кикимора, дайте ей текст, который она знает, и не подвывайте. В прошлый раз после вашего подвывания у нас три квартиры жаловались на мигрень. Мастер будет после девяти, если она полезет к проводке. Если просто поёт — это не авария, это семейный быт.

Она сбросила вызов и сняла гарнитуру.

— Садись.

— Я постою. Вдруг стул тоже с характером.

— Этот без характера. Характер у красного, мы его убрали после Нового года.

Я сел. Стул не оскорбил. Уже победа.

Зинаида взяла журнал заявок, перелистнула несколько страниц и нашла строчку с моей фамилией. Писала она аккуратно, с нажимом. У неё были короткие ногти, тонкое кольцо на безымянном пальце и ручка, которая щёлкала каждый раз, когда в комнате кто-то пытался создать драму.

Я попытался создать драму.

— Что это за район?

Ручка у неё щёлкнула так спокойно, что я сразу понял: сейчас мне выдадут новую порцию местной наглости вместо ответа.

— Закрытый.

— Зинаида.

— Лев.

— Я вчера чинил ванну оборотню.

— Борису.

— О, если у явления есть имя, оно сразу становится сантехникой?

— Часто да.

Она вписала что-то в журнал.

— В графе должность я написала слесарь аварийно-восстановительных работ.

Я моргнул. В этот район меня брали мастером, а не человеком, которого официально прикрутили к чужим потопам и хвостам.

— Слесарь?

— В документах.

— А в жизни?

— В жизни ты новый мастер, который вчера не умер у Бориса и почему-то считает это основанием для философии.

— Я считаю это основанием для вопросов.

— Вопросы у нас принимаются с десяти до десяти пятнадцати, если нет потопов, дыма, хвостов, голых жильцов в подъезде и бытовой техники с личным мнением.

— То есть никогда.

— Начинаешь понимать график.

Я откинулся на стуле. Спинка скрипнула нормальным человеческим скрипом.

— Хорошо. Тогда по форме. Я хочу уволиться.

Зинаида подняла глаза. Не удивилась. Не обиделась. Даже ручкой щёлкать перестала, что было хуже.

— Причина?

— В договоре не было оборотней.

— Были аварийные вызовы.

— Ванна с Борисом — межвидовая сантехника.

— Красиво сказал. Напишем не готов к межвидовой сантехнике.

Она действительно потянулась за бланком. Я смотрел на её руку и вдруг понял, что она спокойно даст мне бумагу. Без спектакля. Без цепей на дверях. Без голоса из зеркала. Просто подаст бланк, я напишу заявление, она примет, и дальше останется только выйти, сесть в машину и уехать. Такая мысль должна была обрадовать, а вместо этого легла в живот холодным комом.

В эмалированном тазике лежала коробка. Борис ночью писал мне спасибо, что не смотрели как на зверя. Марта сказала, что серебристой дряни в сливе не было. Кто-то сделал плохой ремонт, от которого живой мужик ломал ванну и терял себя. А Яна вчера стояла под фонарём такая уставшая, что район мог протечь прямо через неё, если она моргнёт лишний раз.

Геройство тут ни при чём. Я просто ненавидел, когда работу делают криво, а крайними становятся те, у кого и так кровь на плитке.

Зинаида смотрела на меня поверх бланка, терпеливо и без жалости.

— Писать будешь?

— Вы специально так спокойно это делаете?

— Конечно.

— Зачем?

— Чтобы человек услышал, чего он хочет, пока не поздно.

— А если он правда хочет уйти?

— Тогда он пишет. Я принимаю. Семён открывает шлагбаум. Белова ругается. Я пью чай.

— И всё?

— Нет. Потом мне пришлют нового. Он спросит, почему зеркало закрыто. Я скажу не трогать. Он потрогает. Семён опять будет занудой. Белова опять будет злой. Район опять попробует сделать вид, что люди обучаются быстрее, чем на самом деле.

Она положила бланк передо мной. Бумага была обычная. Белая. С синей полосой сверху. Никаких рун, крови, зубастых печатей. Только строка Прошу расторгнуть договор.

Я взял ручку. Зинаида не шевельнулась. Из тазика донёсся тихий металлический щелчок, и я посмотрел на коробку.

— Она это специально?

— Коробка? Нет. Внутри дрянь реагирует на тепло, воду, некоторые виды злости и, судя по твоему лицу, на мужское желание красиво хлопнуть дверью.

— Вы знаете, что внутри?

— Я знаю, что это нельзя класть на стол, греть, нюхать и давать тебе без присмотра.

— Это не ответ.

— Это диспетчерский ответ. У нас они такие: позволяют дожить до подробностей.

В дверь вошла Яна. Не постучала. Конечно. Почему бы человеку, который уже входил в мою квартиру до меня, вдруг уважать дверь диспетчерской.

Вместо вчерашней чёрной куртки на ней было тёмное пальто поверх серой водолазки. Волосы собраны лучше, но всё равно несколько прядей выбились у виска. Под глазами легла усталость. На правой руке перчатка. Левая была без перчатки, пальцы красные от холода, и я сразу посмотрел на запястье.

Она заметила мой взгляд раньше, чем я успел сделать вид, что изучаю стену.

— Глаза выше, Зорин.

— Я смотрел на профессиональную травму.

— Смотри на свою. У тебя их больше.

Зинаида взяла бланк заявления и чуть отодвинула от меня.

— Белова, ты рано.

— Мне сказали приехать.

— Мне сказали, что ты скажешь именно так.

Я перевёл взгляд с одной на другую и окончательно почувствовал себя предметом служебного совещания.

— У вас тут что, женщины заранее распределяют мои утренние унижения?

— Только важные, — сказала Зинаида.

Яна подошла к тазику. Не вплотную. Остановилась на расстоянии вытянутой руки, посмотрела на коробку и впервые за всё утро не сказала ничего.

По коже пошёл холодок. Яна молчала редко. Она могла ругаться, запрещать, командовать, резать фразы ножом для упаковки, но молчание у неё было не пустым. В ванной Бориса она молчала так перед рычанием. Сейчас — перед коробкой.

— Не открывал? — спросила она.

— Я выгляжу как человек, который попробовал на язык?

— Ты выглядишь как человек, который гордится, что не попробовал.

— Это важный личный рост.

— Не расслабляйся. До нормального поведения ещё далеко.

Она вытащила из кармана маленький пакет с красной полосой, но не взяла коробку. Только положила пакет рядом. На её запястье под краем рукава темнел ожог. Не свежий, но злой. Кожа вокруг печати натянулась сухой плёнкой.

Я перестал шутить на полсекунды. Яна увидела и сразу разозлилась.

— Что?

— Ничего.

— Отлично. Держи это состояние.

— Вы обе знаете, что за дрянь в коробке.

Зинаида щёлкнула ручкой. Яна посмотрела на неё.

— Не обе.

— Не начинай с утра, — сказала Зинаида. — У меня уже стул обижал Галину Романовну.

— Опять?

— На этот раз без блокировки двери, так что живут как взрослые.

Я поднял руку, пока они не успели снова начать разговаривать поверх моей головы.

— Простите, мне очень нравится светская жизнь вашего дурдома, но я всё ещё здесь. С коробкой. С заявлением. С вопросами. И с профессией слесарь, которую мне вписали без согласования с моей тонкой душевной организацией.

Яна посмотрела на бланк, и по её лицу быстро прошла злость на сам факт этой бумаги.

— Увольняешься?

— Думаю.

— У тебя получается?

— Пока мешают.

— Отлично. Продолжайте.

Она сказала это Зинаиде, но смотрела на меня, как на болт, который уже сорвали и теперь пытаются выкрутить без мата.

— Вот видите, — сказал я. — Человек переживает, а маскирует под хамство.

— Я не переживаю.

— Ещё как. У тебя голос стал противнее.

Зинаида тихо фыркнула в кружку. Яна повернула голову.

— Вам смешно?

— Мне пятьдесят четыре, Белова. Если я не буду смеяться над новыми мастерами и твоим лицом, мне останется только читать заявки. А там Галина Романовна и стул.

В этот момент зазвонил один из телефонов. Не тот, что в гарнитуре. Старый серый аппарат с большими кнопками, стоявший у края стола. Звонок у него был резкий, как школьный.

Зинаида сняла трубку до второго звонка.

— Аварийный контур. Да. Нет, если у вас муж стоит в коридоре и не заходит, это семейный разговор. Если его не пускает порог, это заявка. Он что? Плачет? Понятно. Скажите ему, чтобы не обещал двери того, чего не собирается выполнять. Да, это важно. Нет, я не психолог. Я диспетчер, у нас хуже.

Она прикрыла трубку ладонью и посмотрела на доску заявок.

— Дом девять, пороговая истерика. После обеда.

— Это официальный термин? — спросил я.

— Если запишу мужик наврал двери, бухгалтерия опять будет звонить.

Она вернулась к трубке, уже не сомневаясь, что день будет идиотским.

— Ждите. Не солите порог. Кто вам сказал солить? Валентина? Передайте Валентине, что если она ещё раз посоветует соль на живой порог, я отправлю к ней домового с отвёрткой.

Пока Зинаида говорила, Яна взяла бланк заявления двумя пальцами и подтолкнула ко мне.

— Если пишешь, пиши сейчас.

— Торопишь?

— Да.

— Почему?

Она наклонилась ближе. Не сильно, но диспетчерская была маленькая, и её холодный воздух, горькие травы, металл под кожей сразу встали между мной и бумагой.

— Через десять минут тебе дадут машину. Через пятнадцать ты получишь новый вызов. Через двадцать ты снова полезешь руками туда, где нормальный человек хотя бы спросил бы перчатки. Если хочешь уйти, лучше сделать это до того, как район начнёт считать тебя своим в подъездах, трубах и чужих мокрых кухнях.

Я посмотрел на неё внимательнее, чем собирался.

— Это прозвучало честно.

— Не привыкай.

— Почему ты хочешь, чтобы я ушёл?

Яна задержала взгляд и не спряталась за привычную злость.

За её плечом Зинаида говорила в трубку: Нет, дверь не надо гладить, если она мокрая.

Для серьёзной беседы фон был идеальный: мокрая дверь, истеричный мужик на проводе и я с ручкой для увольнения.

— Я хочу, чтобы ты перестал делать вид, что тебя сюда привела только зарплата, — сказала Яна тихо.

Я даже не сразу нашёл шутку. Подло с её стороны: правда, сказанная тихо в маленькой комнате с чайником и коробкой в тазике, била сильнее приказа.

Я открыл рот, но Зинаида положила трубку и сказала:

— Машина.

— Что машина? — спросил я.

— Машина не ждёт твоей драмы. Она старая, ей вредно.

Яна выпрямилась. Я посмотрел на бланк, потом на коробку, потом на ручку в своей руке.

Ручка была тяжёлая. Дешёвая, пластиковая, синяя. Обычная вещь, которой можно было выйти из района, если верить Зинаиде. Или подписать ещё одну бумагу, если верить моему идиотскому мозгу, который уже считал слив Бориса личным оскорблением.

— Допустим, — сказал я, — я пока не пишу.

— Не допустим, — сказала Зинаида. — У нас бумаги любят точность.

— Я пока не пишу.

— Принято.

Она забрала бланк быстро, как мокрую тряпку с пола до того, как кто-то наступит. Практично, без торжества.

Яна отвела глаза, но слишком поздно; довольной она быть не хотела, лицо её не послушалось.

— Не радуйся, — сказал я ей. — Это не согласие на вашу местную секту.

— У нас нет секты.

Зинаида кашлянула. Яна бросила на неё взгляд.

— В юридическом смысле.

— Вот теперь я спокоен, — сказал я.

Зинаида открыла нижний ящик, достала связку ключей и положила на стол. Связка была тяжёлая: автомобильный ключ, маленький брелок с облезлой лисой, два обычных ключа и металлическая пластинка с номером А-03. Брелок был рыжий когда-то, теперь скорее усталый. На лисе кто-то шариковой ручкой дорисовал усы.

— Служебная машина, — сказала Зинаида. — Лада Ларгус, белая, помятая, но с характером. Не ругай при первом запуске.

— Я взрослый человек.

— Именно поэтому предупреждаю.

— Она что, обидчивая?

— Она рабочая. Это хуже.

Я взял ключи. Металл лёг в ладонь неожиданно тепло. Не горячо, не магически. Тепло живого кармана, хотя я видел: ключи только что были в ящике.

— Имя? — спросила Зинаида.

— Моё?

— Машины.

Я посмотрел на неё уже без прежней уверенности, что тут шутят только надо мной.

— Вы сейчас серьёзно?

— Лев, ты после оборотня в ванной всё ещё уточняешь, серьёзно ли я спрашиваю имя машины?

Логично, чёрт побери.

— Ладно. Как её зовут?

— Петровна.

— Конечно.

— Полное имя не спрашивай. Она стесняется.

— У машины есть полное имя и стыд.

— У половины Бора есть полное имя и стыд. У второй половины только стыд.

Яна закрыла глаза с видом человека, который каждый день выбирает между регламентом и желанием кого-нибудь стукнуть папкой.

— Зинаида.

— Что? Он должен знать, с кем работает.

— Мне вы такого инструктажа не проводили.

— Ты в первый день не пыталась уволиться до машины.

— Я в первый день не видела Бориса в ванной.

— В первый день ты видела хуже, но была воспитанная.

Я повернулся к Яне.

— Ты была воспитанная?

— Было давно. Не провоцируй археологию.

Глава 7

Зинаида встала, взяла тазик с коробкой и поставила его в металлический шкаф у стены. Движения у неё были спокойные, но я заметил: она не касалась коробки голыми руками. Тряпку взяла за угол, тазик держала двумя ладонями, шкаф закрыла ключом и три раза провернула замок.

— Эй, — сказал я.

— До выезда коробка тут.

— Это мой образец.

— Это наша проблема.

— Я его вынул.

— Молодец. Хочешь наклейку?

— Хочу понимать, что вы с ним сделаете.

Зинаида достала из ящика маленькую белую наклейку и, не моргнув, прилепила мне на рукав. На наклейке было нарисовано кривое солнышко и написано НЕ УМЕР.

Я посмотрел на рукав.

Яна отвернулась слишком быстро.

— Она у вас заготовлена?

— У меня всё заготовлено.

— Почему солнышко?

— Лисички закончились.

Я снял наклейку и прилепил на край стола.

— Вы обе ненормальные.

— Это не диагноз, если ты уже в штате, — сказала Зинаида. — Пошли знакомиться с Петровной.

Принтер у стены вдруг ожил. До этого он стоял тихо и виновато, как всякая офисная техника, которую давно не били только из уважения к более важным проблемам. Теперь он кашлянул, втянул лист, пожевал его на половине и издал звук, от которого у меня зубы сами сжались.

На мониторе с заявками мигнула красная строка. Потом вторая. Потом карта Бора моргнула и показала, что дом четыре находится посреди леса, дом девять — на крыше склада, а моя служебная квартира внезапно переехала на мусорную площадку.

— Нет, — сказала Зинаида.

Слово было очень спокойное, и именно поэтому мне сразу не понравилось происходящее.

Принтер выплюнул лист. Лист был напечатан криво: чёрные полосы, серые разводы, кусок адреса, обрывок чужой фамилии и внизу строчка, повторённая три раза:

А-03 / мастер принят / мастер принят / мастер принят

— Поздравляю, — сказала Яна. — Район тоже прочитал приказ.

— Я ещё ничего не подписывал.

— Тебя это часто спасало?

Зинаида подошла к принтеру, выдернула лист, посмотрела и выругалась не громко, но так предметно, что даже Яна уважительно промолчала.

— Не сегодня.

— Что не сегодня? — спросил я.

— Панель заявок не должна ловить статус машины до выдачи ключей.

— А она поймала?

— Она съела.

Принтер снова хрустнул. Внутри щёлкнуло, и на мониторе с камерами вместо мусорной площадки на секунду появилось моё закрытое зеркало. Ткань на нём висела ровно. Пломба с лисой блеснула прямо в камеру, которой в моей комнате не было.

Я перестал дышать. Картинка исчезла так быстро, что нормальный человек списал бы на помеху. К счастью, нормальные люди сюда, видимо, не попадали.

— Видела? — спросил я.

— Нет, — сказала Яна.

— Ты врёшь быстро, но некачественно.

— Я сказала нет: скажу да, и ты полезешь в принтер как в зеркало.

Принтер зажевал второй лист. Зинаида ударила ладонью по верхней крышке.

— Старый козёл, не начинай.

— Это к принтеру?

— К принтеру, к району, к утру. Кто первый откликнется.

Я уже стоял рядом. Не помню, когда встал. Болезнь профессии: если в стене щёлкает, хрустит и делает вид, что может замкнуть, ноги сами несут тебя к нему, пока голова ещё решает, стоит ли вмешиваться в чужой дурдом.

— Не трогай, — сказала Яна.

— Я посмотрю.

— Лев.

— Глазами, — сказал я и открыл боковую крышку принтера.

Изнутри ударило горячей пылью, тонером и мокрым металлом. Мокрому металлу там делать было нечего: принтер стоял в сухой комнате, у стены, на нормальном удлинителе. Внутри у него была обычная офисная дрянь: ролики, лоток, застрявшая бумага, картридж, пучок проводов. И ещё маленькая металлическая коробочка, прикрученная к задней стенке чужими руками.

— Это что?

Зинаида наклонилась, даже не пытаясь сделать вид, что принтер её удивил.

— Фильтр линии.

— Для принтера?

— Для диспетчерской.

— Я люблю ответы, после которых хочется уйти в лес и жить с белками.

Яна сказала это спокойно, и от спокойствия стало хуже:

— Не с белками.

Я посмотрел на неё.

— Что?

— Ничего.

— Нет, теперь мне важно, что не так с белками.

— В Лисьем Бору? Не начинай с утра новый пласт зоологии.

Принтер дёрнул бумагу ещё раз. Лист пошёл внутрь, скомкался и застрял так, что механизм жалобно пискнул.

— Питание снять можно? — спросил я.

Зинаида указала под стол.

— Автомат третий слева. Только не второй.

— Что на втором?

— Кофемашина.

— И?

— В прошлый раз после выключения она два дня варила всем сожаление.

Я присел у щитка под столом. Щиток был маленький, аккуратный, с подписанными автоматами. Первый — свет. Второй — кухня. Третий — линия печати. Четвёртый — не трогать. Пятый — вообще без подписи, но рядом кто-то маркером нарисовал череп и маленькую лису.

— У вас тут электрика, как подростковый дневник.

— Зато честная, — сказала Зинаида.

Я выключил третий автомат. Принтер замолчал. Мониторы остались живы, но карта дрогнула и вернула дома на места. Моя квартира перестала числиться на мусорке, что я счёл личной победой.

— Отвёртка, — сказал я.

Яна уже держала её. Мою. Из моей сумки.

— Ты когда успела?

— Пока ты разговаривал с белками.

— Я не разговаривал с белками. Я выяснял, стоит ли с ними жить.

— Не стоит.

— Хорошо. Вычёркиваю.

Она протянула отвёртку ручкой вперёд, но не отпустила сразу.

— Не голой рукой к коробке фильтра. Если увидишь серый налёт, зовёшь меня.

— Я понял.

— Ты услышал.

— Я услышал так хорошо, что сейчас обижусь за понимание.

Она отпустила отвёртку, но взгляд не убрала.

Я открутил крышку фильтра. Внутри не было ничего эффектного: маленькая плата, два клеммника, провод заземления, медная перемычка и пыль. На первый взгляд обычный самодельный блок защиты линии, только собранный слишком аккуратно для местного принтера и слишком старо для новой диспетчерской панели.

Проблема была в заземлении. Провод держался в клемме на честном слове, одной жилке и плохом настроении. Изоляция у края потемнела, винт пошёл рыжим налётом. Рядом на пластике была тонкая серая полоса. Не такая, как в коробке Бориса. Грубее. Пыль от времени, а не тот чужой серебристый пот. Но палец всё равно сам хотел проверить.

Я вспомнил Яну и не проверил. Это тоже был личный рост, хотя без наклейки.

— Контакт отошёл, — сказал я.

— Просто контакт? — спросила Зинаида.

Вот это просто мне не понравилось. У них тут всё интересное начиналось с того, что кто-то слишком невинно произносил просто.

— А что ещё вы хотите услышать? Что принтер обиделся на моё трудоустройство и решил стать порталом в мою спальню?

Яна смотрела на фильтр, а не на меня, и от этого голос у неё стал ещё суше.

— Не говори такие вещи рядом с открытой линией.

— Почему?

— Иногда линия считает это предложением.

Я закрыл рот. Иногда я обучался.

Клемму пришлось разобрать, зачистить провод, посадить заново, подтянуть винт и заменить маленькую пластиковую стяжку, которая давно стала хрупкой. Обычная работа на три минуты. Ничего героического. Ни спецэффектов, ни музыки, ни красивого света. Только я под столом Зинаиды, отвёртка в руке, колено на холодном полу и Яна рядом так близко, что её пальто касалось моего плеча.

Когда я затянул винт, что-то в стене щёлкнуло. Тихо. Глухо. За штукатуркой.

Труба отопления за моей спиной коротко вздрогнула: изнутри по ней провели чем-то твёрдым. На мониторе с картой все дома мигнули разом и встали ровно. Линии между ними стали чистыми, без дрожи, без сдвига, без того странного размытия, которое я до этого принимал за плохой экран.

В металлическом шкафу, где Зинаида закрыла коробку, тихо звякнуло. Я застыл с отвёрткой в руке. Зинаида не сказала ни слова. Яна тоже.

И вот их молчание было уже совсем плохим. Не пустым. Не растерянным. Рабочим. Так молчат люди, которые увидели подтверждение того, что им не хотелось подтверждать при новом слесаре, сидящем под столом.

— Я починил контакт, — сказал я.

— Угу, — сказала Зинаида.

— Контакт. Один. В принтере.

— Конечно.

— Не делайте такие лица.

Яна присела рядом, на одно колено, аккуратно, чтобы не коснуться открытого фильтра. У неё на шее под воротом билась жилка.

— Что ты почувствовал?

— Пол. Колено. Уважение к людям, которые подписывают автоматы.

— Лев.

— Ничего. Честно. Просто провод был плохо зажат.

— И когда ты его зажал, карта перестала плыть.

— Питание линии перестало шуметь.

— А шкаф?

— В шкафу коробка. Коробки иногда звякают, если рядом люди делают из ремонта религию.

Зинаида тихо сказала, не отрывая взгляда от шкафа:

— Он правда так думает?

— Да, — сказала Яна. — И в этом часть проблемы.

— Мне нравится, как вы обсуждаете меня в третьем лице при живом мне под столом. Очень уважительно к слесарному сословию.

Я поставил крышку фильтра обратно, закрутил винты и выбрался наружу. Руки были в пыли. На подушечке большого пальца тянуло кожу, как после вчерашнего пластыря. Я посмотрел на палец: ничего. Ни серебра, ни ожога, ни света. Просто грязная рука.

Я включил третий автомат. Принтер проснулся тихо.

Без кашля. Без жевания. Он втянул новый лист, напечатал одну страницу и выплюнул её ровно. Зинаида взяла лист, прочитала и положила на стол лицом вниз.

— Что там?

— Твоя карточка допуска к машине.

— Покажите.

— Нет.

— Почему?

— Там фотография с твоего пропуска. Ты ещё не готов.

— Насколько плохо?

Яна сказала, рассмотрев меня как неудачный пункт инструкции:

— Я видела.

— И?

— Борис в полотенце выглядел увереннее.

— Удар ниже ремня.

— У тебя на пропуске ремень тоже виден. Зря.

Зинаида впервые за утро рассмеялась нормально. Не фыркнула, не спрятала улыбку в кружку; коротко, хрипло рассмеялась, как человек, который слишком долго работает с дверями, стульями и людьми, чтобы упускать бесплатную гадость.

Принтер стоял тихо. Карта на мониторе держалась ровно. Металлический шкаф больше не звенел.

Я вытер руки тряпкой из тазика и решил не думать о том, почему обычный контакт в фильтре диспетчерской почувствовал себя лучше одновременно с закрытой коробкой Бориса. Очень зрелое решение. Для меня — уже профессиональное.

Во дворе за диспетчерской стояли две машины: серый фургон без знаков и белая Лада Ларгус с логотипом Лисьего Бора на двери. Логотип был старый, потёртый: рыжая лиса, свернувшаяся вокруг разводного ключа. На заднем бампере кто-то наклеил НЕ СИГНАЛЬ, У НАС И ТАК ВСЁ СЛЫШНО.

Ларгус выглядел как машина, которая пережила ремонт кровли, развод, три зимы без нормальной мойки и одного водителя с плохим характером. На правом борту была вмятина размером с чужую ошибку. На крыше — оранжевый проблесковый маячок. В багажнике виднелись полки под инструмент, ящики, канистры, моток троса, коробка с перчатками, старый пылесос и то, что я сначала принял за детский сачок.

— Это зачем? — спросил я.

Зинаида посмотрела в багажник.

— Сачок.

— Я вижу. Зачем?

— Иногда мелочь лезет в вентиляцию.

— Какая мелочь?

— Мелкая.

— Вы потрясающе информативны.

— Спасибо. Долго училась.

Я подошёл к водительской двери, вставил ключ, повернул. Замок щёлкнул, но дверь не открылась.

Я попробовал ещё раз. Ничего.

— Петровна, — сказала Зинаида.

Машина молчала с достоинством старой женщины у подъезда.

— Вы издеваетесь, — сказал я.

— Пока она.

Я постучал костяшками по стеклу, чувствуя себя идиотом уже на новом уровне.

— Доброе утро, Петровна. Я Лев. Я новый слесарь, мне уже страшно, откройся.

Замок щёлкнул. Я медленно повернул голову к Зинаиде, а она развела руками.

— Вежливость в техническом обслуживании недооценена.

— Машина открылась после представления.

— Машина открылась после того, как ты не назвал её ведром.

Я вспомнил, что именно собирался сказать, и решил промолчать. Салон пах старой тканью, резиной, кофе, железом и чем-то сладковатым, как дешёвый освежитель после тяжёлой жизни. На водительском сиденье лежала папка. На панели — трещина, заклеенная изолентой. У магнитолы не хватало одной кнопки. На солнцезащитном козырьке была прикреплена бумажка:

1. Не материть до прогрева.

2. Не давать Семёну рулить после ночной.

3. Если навигатор ведёт в лес, спроси у машины.

4. Белова сидит где хочет, спорить бесполезно.

Я прочитал четвёртый пункт, потом посмотрел на Яну. Она стояла у пассажирской двери и делала вид, что не видит бумажку.

— Это давно тут?

— Отдай, — сказала она.

Я отстегнул листок и поднял выше, чтобы Яне было сложнее притворяться слепой.

— Нет, подожди. Я новый слесарь, мне важно изучать технику безопасности.

— Лев.

— Пункт четыре особенно содержательный. Белова сидит где хочет. Это местная ПДД или личная трагедия?

Зинаида сказала с крыльца:

— Это после случая с домом шестнадцать.

— Зинаида, — сказала Яна очень тихо.

— Молчу.

— Нет, теперь уже нельзя, — сказал я. — Дом шестнадцать в студию.

Яна открыла пассажирскую дверь. Она открылась с первого раза, предательница.

— Дом шестнадцать был давно.

— Насколько давно?

— До тебя.

— Это не единица времени.

— В Бору самая удобная.

Она села на пассажирское сиденье. Я стоял снаружи, держал бумажку и ключи.

— А приглашение?

— Мне велели держаться ближе.

Вот так. Не я случайно рядом. Не так безопаснее. Не по заявке. Прямо: мне велели держаться ближе.

Фраза ударила не громко, но точно. Вчера она приезжала на ванну. Сегодня садилась в мою служебную машину без приглашения. Завтра, видимо, будет проверять, правильно ли я дышу над раковиной. Приказ, надзор, забота, раздражение — всё смешалось так плотно, что нормальный человек давно бы попросил инструкцию и врача.

Я сел за руль, уже понимая, что сбежать из этой машины будет сложнее, чем из договора.

— Кто велел?

— Люди, которым не нравится, когда новые аварийные слесари нюхают образцы и разговаривают с зеркалами.

— Я не нюхал.

— Это пока твоя лучшая черта.

— А с зеркалом разговаривал только по делу.

Яна пристегнулась и посмотрела в окно.

— Видишь, как быстро падает рейтинг.

Зинаида наклонилась к водительскому окну с лицом женщины, которая выдаёт капризного родственника на выходные.

— Заведи.

Я повернул ключ. Петровна кашлянула.

Не образно. Двигатель сделал звук проснувшейся машины, которая увидела меня и решила, что день уже не задался. Панель мигнула. Где-то сзади брякнул сачок. На приборке загорелся значок двигателя, потом погас, потом снова загорелся и задумался.

— Нежнее, — сказала Зинаида.

— Я ключ повернул. Что мне, комплимент ей сказать?

Двигатель заглох. Я посмотрел на руль.

— У тебя красивые дворники.

Петровна завелась. Яна отвернулась к окну, и уши у неё покраснели.

— Ты смеёшься? — спросил я.

— Нет.

— Ты смеёшься внутри.

— Внутри можно.

— Я зафиксирую как первый признак нормальности.

— Зафиксируй себе дорогу.

Зинаида протянула мне планшет через окно. Тот самый, с приложением Аварийный контур, только теперь на экране появилось моё имя, номер машины и статус на линии. Под статусом мигала строка ответственный: Л. Зорин. Ниже мелким шрифтом: сопровождение: Я. Белова.

Я показал экран Яне. Это слово уже само просилось в драку.

— Сопровождение.

— Не начинай.

— Нет, мне нравится. Звучит как услуга для пенсионеров и опасных животных.

— Ты пока подходишь под оба.

Зинаида постучала по дверце и вернула нас к делу.

— Коробку после первой заявки заберёт техник. До тех пор шкаф закрыт, ключ у меня. Если кто-то спросит, что ты привёз, отвечай: расходник.

— А если кто-то спросит, почему расходник заставляет чайник нервничать?

— Скажешь: плохая партия.

— Вы вообще когда-нибудь говорите правду?

Зинаида посмотрела на меня поверх очков, которых на ней не было.

— Постоянно. Просто вы, молодые, хотите, чтобы правда была полной, красивой и вовремя. А она обычно приходит мокрая, в бахилах и без предупреждения.

Я открыл рот, но планшет заорал. Не пикнул. Не культурно сообщил. Заорал короткой сиреной, от которой Петровна мигнула аварийкой, Яна сразу выпрямилась, а Зинаида закрыла глаза с видом человека, у которого стул Галины Романовны только что получил повышение.

На экране всплыла новая заявка.

Дом 4. Подъезд 3. Домофон / ночной режим. Курьер у двери. Жилец не отображается. Риск записи. Срочно.

Я прочитал. Потом ещё раз.

— Жилец не отображается?

Яна уже доставала телефон, и пальцы у неё двигались быстрее моего понимания.

Зинаида сказала, как диагноз:

— Арсений.

— Конечно Арсений. Что с Арсением?

— Он не любит, когда кровь остывает.

Я очень медленно повернулся к Яне. Слово кровь в заявке на домофон просило отдельного взрослого комментария.

— Мы говорим про медицинскую доставку?

— Технически, — сказала Яна.

— Не воруй моё слово.

Планшет мигнул снова. Под заявкой появилась строка:

Курьер начал снимать видео.

Я посмотрел на бланк заявления, который всё ещё лежал в диспетчерской на столе за стеклом. Потом на руль Петровны. Потом на Яну: она уже пристегнулась с видом человека, у которого кроме этой заявки нет другой реальности.

— Мы не закончили разговор про увольнение.

Зинаида опёрлась на открытое окно и даже не улыбнулась.

— Срочные заявки выигрывают у философии.

— Это у вас в правилах?

— Это у нас жизнь.

Я включил передачу. Петровна дёрнулась, но поехала.

Яна одной рукой держалась за ручку над дверью, другой уже печатала кому-то сообщение. На запястье под рукавом у неё темнел ожог. В диспетчерской Зинаида подняла трубку, Семён у ворот отступил в сторону, шлагбаум пошёл вверх.

За стеклом планшета мигал дом четыре: ночной режим, курьер, жилец не отображается.

Я выехал со служебного двора и поймал себя на том, что улыбаюсь. Криво, зло, недоспав, с официальной должностью слесаря, с машиной, которую надо хвалить за дворники, и женщиной с печатью на пассажирском сиденье, которая называла личный надзор сопровождением.

— Только уточню, — сказал я. — У нас сейчас домофон сломался или жилец?

Яна не оторвалась от телефона; большой палец у неё летал по экрану, как маленький злой курьер.

— Если повезёт, только домофон.

— А если нет?

Она посмотрела на меня. Зелёные глаза, утро, усталость, злость, и под этим веселье человека, который тоже понимал, насколько всё уже плохо.

— Тогда, слесарь, будешь чинить репутацию района.

Я нажал на газ. Петровна фыркнула двигателем и оценила шутку по-своему.

— Сначала домофон, — сказал я. — Репутация у вас и так течёт из всех щелей.

Глава 8

Петровна ехала с обидной уверенностью белого Ларгуса, который всю жизнь ждал шанса доказать: вмятина на боку не мешает драме.

Она рычала на второй передаче, фыркала на лежачих полицейских и каждый раз, когда я пытался нажать газ чуть увереннее, отвечала вибрацией в руле: не борзей, новый. На панели дрожал планшет с заявкой. Дом четыре, подъезд три. Домофон. Ночной режим. Курьер у двери. Жилец не отображается. Риск записи. Срочно.

Очень простая заявка, если ты родился в дурдоме и с детства ел инструкции вместо каши.

Я родился в обычном городе, где домофон обычно ломался тремя способами: не открывал, открывал всем подряд или разговаривал голосом старого радио с личной обидой на жильцов. Вариант жилец не отображается был новым. Особенно рядом с кровь остывает, которое Зинаида произнесла лицом женщины, обсуждающей пиццу.

Яна сидела рядом, пристёгнутая, с телефоном в руке. Пальцы бегали по экрану быстро и зло. На коленях у неё лежали перчатки. Не те, мягкие, зимние. Другие: тонкие, серые, с тёмными вставками на пальцах, слишком практичные для человека, который просто сопровождает слесаря к домофону.

— Ты сейчас кому пишешь? — спросил я.

— Тем, кто должен не мешать.

— У нас есть такие люди?

— Есть люди, которых можно заставить не мешать первые пять минут.

— Оптимистично.

— Реалистично. На шестой они всё равно полезут.

Она подняла глаза на дорогу, потом на планшет.

— Быстрее.

— Петровна слышит.

Машина недовольно дёрнулась, и руль толкнул мне ладонь.

— Видишь? У неё границы.

— У тебя тоже должны быть.

— У меня сегодня служебная машина, должность слесаря и женщина в пассажирском кресле, которую мне не выдавали по акту. С границами уже сложно.

Яна не посмотрела, но я увидел, как у неё сжалась челюсть.

— Не путай наблюдение с подарком.

— Я бы подарок вернул без чека.

— Ты бы сначала полез выяснять, почему чек пахнет серой.

— Сера уже была?

— Лев.

— Всё, молчу. Пока.

Дом четыре был старше двенадцатого. Не развалюха, нет. Просто из тех домов, где подъездная плитка видела больше семейных тайн, чем психолог с ипотекой. Пять этажей, длинный фасад, козырёк над входом, лавочка у клумбы и новое домофонное оборудование на старой двери. Новое сразу бросалось в глаза: чёрная глянцевая панель с камерой, экраном и серебристым ободком, слишком чистая для подъезда, где под козырьком висела паутина, а на стене кто-то ручкой написал Света, не ори после 23.

У входа стоял курьер лет двадцати пяти: жёлтая куртка, термосумка через плечо, шапка набекрень, телефон в вытянутой руке. Лицо у него было злое и уже немного испуганное, но испуг он пытался спрятать за рабочей наглостью. Термосумка была красная, жёсткая, с белой наклейкой биоматериал / срочно / температурный режим. Вид у неё был такой, что любой нормальный человек сделал бы вид, что не умеет читать.

Курьер как раз снимал домофон.

— ...вот, смотрите, я стою, у меня доставка, клиент говорит изнутри, но камера пустая, подписи нет, приложение не принимает. Я не знаю, что это за прикол, но если меня оштрафуют...

— Телефон вниз, — сказала Яна, ещё не выйдя из машины.

Курьер повернулся, не опуская телефона.

— А вы кто?

Она вышла очень быстро. Не побежала. Не сорвалась. Просто оказалась между его телефоном и дверью, точно это место заранее держали для неё пустым. Одной рукой она придержала полы пальто, второй взяла телефон курьера за край. Не вырвала. Только наклонила экран вниз.

— Человек, который сейчас сэкономит вам объяснительную.

— Мне нужна фиксация! Заказ висит девятнадцать минут, приложение пишет передано лично, тамбур пустой, а из динамика говорит клиент. Вы понимаете, как это выглядит?

— Понимаю лучше вас.

— Тогда пусть получатель выйдет в кадр!

Из домофона раздался мужской голос, спокойный и слишком вежливый:

— Молодой человек, если бы я мог выйти в кадр, мы бы с вами не вели этот восхитительно унизительный разговор.

Голос был мужской, спокойный, очень вежливый и такой усталый, что я сразу представил человека в хорошем халате, который уже дважды пожалел о современной технике и один раз о человечестве.

Я вышел из Петровны, взял сумку и посмотрел на экран домофона.

На экране был пустой тамбур. Стеклянная дверь, коврик, кусок стены, почтовые ящики, мутное отражение улицы. Никакого человека. Только у правого края кадра чуть шевелилась тень; кто-то стоял совсем близко, но камера отказывалась признавать его как объект.

— Доброе утро, — сказал я.

— Оно было бы добрее, если бы мне не пришлось обсуждать личный завтрак с человеком, который называет его контентом, — ответил голос из домофона.

Курьер вскинул телефон, уже готовый снять новую порцию абсурда.

Яна ударила его по запястью двумя пальцами. Не больно, но точно. Телефон опустился.

— Ещё раз поднимете камеру — я оформлю отказ от приёмки по вашей вине.

— Вы не имеете права!

— Проверьте.

Он проверил её лицо и решил не проверять документы.

Я подошёл ближе к панели. Камера смотрела на меня чёрным глазком. Вокруг объектива уже собралась тонкая полоска утренней влаги. Панель была новая, фирменная, с аккуратными винтами под антивандальный ключ. Хорошая штука, дорогая. И поставлена криво. Нижний край чуть отходил от стены, под ним виднелась тёмная щель.

— Я Лев, аварийка, — сказал я в панель. — Что у вас не открывается?

— Технически всё, что должно открываться только после подтверждения личности, — сказал голос. — Практически — моя терпимость.

— Арсений, — сказала Яна.

— Яна Сергеевна, я крайне рад вашему голосу, хотя обстоятельства заставляют эту радость выглядеть жалко.

Я посмотрел на Яну.

— Сергеевна?

— Работай.

— Я просто фиксирую, что у людей в этом районе есть отчества, тайны и биоматериал в доставке.

— Работай быстрее.

Курьер ткнул пальцем в приложение.

— Мне нужен код, подпись или фото получателя. Он говорит, но его нет. А если я отдам пакет без фото, мне смену не закроют. И вообще, что там внутри? Тут написано температурный режим, а он говорит про завтрак.

— Лекарство, — сказала Яна.

— Какое?

— Не ваше.

— У меня ответственность.

— У вас термосумка и камера. Ответственность начинается с того, что камера лежит в кармане.

Голос из домофона сухо сказал:

— Молодой человек, если вам важно название, можете записать: препарат для хронического дефицита терпения к курьерам.

Курьер покраснел, и мне Арсений понравился. Потом я вспомнил слово кровь и решил не торопиться с симпатией.

— Арсений, — сказал я, — вы где стоите?

— В тамбуре, в полутора шагах от внутренней двери. В правом углу от вашей камеры.

Я посмотрел на экран. Пусто.

— Руку поднимите.

На экране ничего не изменилось, и от этого пустой тамбур стал выглядеть ещё наглее.

За стеклянной дверью, в глубине тени, действительно поднялась белая рука. Узкая, длинная, в тёмной перчатке. На секунду она показалась между почтовыми ящиками и стеной, потом исчезла; свет держался от неё подальше.

Курьер издал звук, похожий на а.

Даже не слово. Маленькое падение картины мира с бордюра.

— Вот! — сказал он и снова схватился за телефон. — Вот это я должен...

Яна встала перед ним плотнее.

— Вы должны держать пакет ровно и не орать.

— Там человек без камеры!

— Вы сейчас тоже без премии будете, если пакет перегреется.

Это подействовало сильнее мистики. Курьер сразу посмотрел на термосумку.

— Там ещё двенадцать минут до нарушения режима.

— Вот и отлично, — сказала Яна. — У нас двенадцать минут, чтобы вы остались работником месяца, а не героем идиотского ролика.

Я достал фонарь, посветил на панель, потом на крепления.

— Давно меняли?

Арсений ответил из-за двери:

— Позавчера.

— Кто ставил?

— Управляющая компания прислала подрядчика. Два молодых человека, одинаково вежливые и одинаково бесполезные. Один всё время говорил, что это новая модель, второй спрашивал, есть ли в доме дети.

Яна тихо втянула воздух сквозь зубы.

— Что? — спросил я.

— Потом.

— У нас это слово уже как плесень. Везде появляется.

Я присел у панели. Нижний винт был затянут не до конца, зато верхний перетянули так, что пластик вокруг пошёл тонкой паутинкой. Под корпусом тянуло холодом: плоским, металлическим, как от полки в холодильнике.

— Я сниму крышку.

— Аккуратно, — сказала Яна.

— Я вообще нежный с техникой, пока она не хамит.

— Она уже хамит.

— Тогда посмотрим по поведению.

Курьер переминался рядом, всё ещё обиженный на мир и штрафы.

— А мне что делать?

— Стоять, — сказала Яна.

— Просто?

— Просто у вас уже не получается. Поэтому сложно: стоять, молчать, не снимать, держать пакет ровно.

— Я могу поставить его на лавку.

— Нет, — сказал Арсений из домофона. Вежливость на секунду треснула, и из-под неё вышло сухое, голодное. — Пожалуйста.

Курьер сразу прижал сумку к себе крепче.

Я тоже услышал это пожалуйста. Каприза там не было. Барства тоже. В голосе Арсения впервые появился край: у Бориса перед рычанием звучало тело, а здесь — голодный вдох, тонкий и страшный, от которого человеку потом снятся плохие сны.

Яна шагнула к панели с видом обычного осмотра, но встала так, чтобы быть между курьером и дверью.

— Арсений, держитесь в тени.

— Я стою в тени с семи сорока, Яна Сергеевна.

— Тогда стойте ещё семь минут.

— У меня дурной характер, когда я голоден.

— У вас дурной характер и после еды.

— После еды я хотя бы признаю это как эстетический недостаток.

Вежливый вампир за дверью оказался лучшим собеседником утра, и я не удержался.

— Простите, вы всегда так разговариваете или только когда домофон вас унижает?

Пауза продлилась ровно столько, чтобы курьер успел снова вспомнить про штраф. Потом голос сказал:

— Молодой человек, я пережил три ремонта крыши, две замены труб, одно собрание собственников и установку умных счётчиков. Домофон лишь присоединился к общей традиции.

— Понимаю. Я Лев.

— Арсений Викторович. В нынешних обстоятельствах можно Арсений, чтобы сохранить видимость равенства.

— Отлично. Я сейчас попробую понять, почему камера вас не любит.

— Если найдёте способ заставить технику любить, не ограничивайтесь камерой.

Я снял крышку и сразу понял, что дорогая техника тоже умеет выглядеть подозрительно голой.

Внутри у дорогого домофона была дорогая аккуратная кишка: плата, шлейф камеры, реле замка, модуль считывателя, антенна, клеммы питания, тонкие провода к электромагниту двери. Всё чисто. Слишком чисто. Ни пыли, ни нормального подъездного налёта, ни следов жизни. Только у нижней клеммы, где шёл провод на внутренний датчик, виднелась маленькая серебристая точка.

Я замер. Точка была не такая, как у Бориса. Меньше. Сухая. Её можно было списать на стружку от винта, если очень хочется быть идиотом.

— Яна.

Она услышала по голосу.

— Что?

— Нижняя клемма. Серебристая точка.

Она оказалась рядом сразу, плечом к моему плечу. Курьер что-то сказал, но я не разобрал: Яна подняла руку, не глядя, и он замолчал. Её пальцы легли на край панели в перчатке, но не коснулись клеммы.

— Не трогай.

— Я уже выучил.

— Правда?

— Я не животное.

За дверью Арсений вежливо кашлянул.

— Не принимайте на свой счёт, — сказал я.

— В нашем подъезде это сложнее, чем вы думаете.

Яна достала из кармана маленький пластиковый контейнер, такой же, как утром у коробки, только меньше, и протянула мне пинцет.

— Сними, если сможешь. Без кожи.

— Мне нравится, как ты веришь в мои руки и не веришь в мой мозг.

— Я работаю с тем, что стабильно.

Курьер не выдержал и сунулся ближе:

— Вы что там делаете? Мне приложение пишет, что курьер не должен вскрывать инженерное оборудование.

— Вы курьер, — сказал я. — Вот и не вскрывайте.

— А вы кто?

— Слесарь.

Он посмотрел на меня с облегчением: слово слесарь вернуло мир на место. Вот мужик с отвёрткой, вот женщина, которая ругается, вот странный клиент за дверью. Если назвать одного слесарем, остальное можно ещё пережить.

— А, — сказал он. — Тогда ладно.

— Вот именно, — сказал я. — Магия профессии.

Яна пнула меня в ботинок.

— Работай.

Я подцепил серебристую точку пинцетом. Она не хотела отходить. Не как грязь. Скорее как маленькая капля припоя, которую кто-то поставил не там. Пришлось чуть поддеть её краем отвёртки через тряпку, и только потом она оторвалась вместе с тонкой серой ниткой, уходившей под изоляцию.

Внутри подъезда Арсений резко втянул воздух. Курьер вздрогнул, Яна повернулась к двери.

— Арсений.

— Тянет, — сказал он.

Голос уже не был вежливым. Он стал ниже. Тише. Слишком ровным.

— Кровь? — спросил курьер глупо.

— Не ваша, — сказала Яна. — Молчите.

— А чья?

— Тоже не ваша.

Я положил серебристую точку в контейнер. Она щёлкнула о пластик тяжелее, чем должна была.

На экране домофона картинка дрогнула.

В пустом тамбуре появилась полоса. Потом край рукава. Потом часть лица. Не полностью.

Камера всё ещё не хотела видеть Арсения как человека. Но теперь она хотя бы признавала, что в кадре есть что-то кроме коврика и общего унижения.

Курьер тихо сказал, уже без прежней наглости:

— Охренеть.

— Не художественный комментарий, — сказала Яна.

— Это рабочий комментарий. У меня приложение тоже так думает.

Телефон в его руке пискнул и показал новую строчку.

Получатель обнаружен. Требуется подтверждение.

— Вот! — Курьер ткнул экраном. — Теперь можно. Только ему надо...

Он поднял телефон к домофону, и на экране домофона изображение Арсения снова поплыло. Лицо исчезло. Осталась тень.

Арсений за дверью очень тихо сказал, и курьер наконец понял, что телефон лучше опустить:

— Молодой человек.

Курьер опустил телефон с видом человека, который только что спас собственную жизнь одной мелкой уступкой.

— Всё, понял, не тычу.

Я вернулся к панели; у нас всё ещё был голодный жилец, кривой домофон и курьер с остатками инициативы.

— Тут дело не в одной клемме. Реле замка задерживает внутренний сигнал. Панель ждёт подтверждение от камеры, камера вас не видит, замок не открывает delivery hatch.

— Переведи, — сказала Яна.

— Умная железка решила, что Арсения нет, поэтому не даёт ему получить пакет. Очень современно: если камера тебя не увидела, ты не существуешь.

Арсений сказал из темноты, где даже его вежливость звучала дороже подъезда:

— Я так и знал, что рано или поздно цивилизация придёт к честному выводу.

— Не драматизируйте, — сказала Яна.

— Я стою за стеклом перед своим завтраком и слушаю, как слесарь доказывает домофону моё бытие. Я имею право на лёгкую театральность.

Мне пришлось улыбнуться, хотя момент для симпатии к клиенту был, мягко говоря, странный.

— Театральность у вас пока лучше, чем питание панели.

— Благодарю. Хоть в чём-то я обошёл подрядчика.

Я проверил питание. Двенадцать вольт приходили нормально, но при попытке Арсения нажать внутреннюю кнопку линия проседала, а камера на секунду слепла. Шлейф был новый, но уложен так, что его прижимало краем корпуса. Плюс эта серебристая дрянь на клемме. Плюс новый ночной режим, который, судя по маленькому переключателю, включили аппаратно, а не через настройки.

— Кто просил ночной режим?

Арсений ответил не сразу.

— Я.

— Зачем?

— Чтобы курьеры не звонили соседям, когда доставка идёт после полуночи. Чтобы камера не включала общий свет в тамбуре. Чтобы внешняя панель принимала код без лишних вопросов.

— А теперь она не принимает вас.

— Техника тоже устаёт от компромиссов.

Яна сказала, не выпуская из внимания курьера:

— Режим должен был работать через список, не через камеру.

— Он и работает через список, — сказал я. — Просто кто-то решил добавить проверку лица. Или силуэта. Или что там эта умная гадина считает лицом.

Курьер поднял палец, потом понял, что палец здесь тоже мешает, но всё-таки рискнул.

— Я не хочу мешать, но у нас девять минут.

— Ты мешаешь, — сказала Яна.

— Но по делу.

Она посмотрела на него так, что парень сразу сделал шаг назад, но термосумку прижал крепче. Не убежал. Уже хорошо. У курьера, похоже, тоже была профессиональная гордость. Дурацкая, с приложением и штрафами, но настоящая.

Я открутил крепёж панели до конца и осторожно вывел корпус на себя. За ним обнаружилась монтажная коробка, и новая техника сразу закончилась: пыль, известка, холодный кирпич, засохшая краска, чья-то давняя попытка заткнуть щель монтажной пеной. По левому краю коробки шла старая скрутка, которую оставили на всякий случай; каждый ремонтник в мире хоть раз был преступником против будущего.

— О, — сказал я. — Вот и культурный слой.

— Плохо? — спросил Арсений.

— Нет. Родное.

Я тронул скрутку отвёрткой. Не провод. Изоляцию. Яна всё равно напряглась.

— Я в перчатках, — сказал я.

— Это не перчатки. Это твоя уверенность, просто на пальцах.

— Ты сейчас опасно близка к поэзии.

— Не отвлекайся, пока я не пожалела.

Скрутка была старая, но не аварийная. Проблема сидела в новом модуле. Его питание посадили на старую линию без нормальной развязки. Когда Арсений пытался принять вызов изнутри, панель не видела его, циклилась, брала ток, просаживала замок, блокировала hatch и снова спрашивала камеру. Маленькая круговая бюрократия в пластике.

Но у панели была только половина кишок. Вторая половина должна была сидеть в домофонном шкафу, иначе весь этот глянцевый фасад был бы просто дорогой кнопкой с комплексами.

Я оглядел стену. Под почтовыми ящиками виднелась маленькая металлическая дверца, выкрашенная в тот же унылый коричневый, что и перила. На ней висел квадратный замок и наклейка ПОДРЯДЧИК СЕРВИС-ДОМ / НЕ ВСКРЫВАТЬ.

— Ага, — сказал я. — Люблю, когда меня мотивируют.

— Не вскрывать, — прочитал курьер с явным облегчением. — Там написано.

— Там для тех, кто умеет читать без отвёртки.

Я достал квадратный ключ из новой связки Петровны. Он был как раз такой формы, какой обычно открывают всё, что потом лучше бы не открывать. Дверца поддалась не сразу: краска прилипла по краю, замок скрежетнул, внутри что-то хрустнуло пылью. Когда я потянул, из щели высыпалась сухая грязь и один мёртвый комар. Комар всем сухим видом не одобрял ночной режим.

За дверцей оказался узкий шкаф: клеммники, старый блок питания, новый контроллер, две свободные пары проводов, пластиковый короб, скрученный жгут и бумажка с гарантийной пломбой, которую кто-то наклеил так криво, что она уже сама себя презирала.

— Свет, — сказал я.

Курьер послушно поднял телефон с фонариком.

— Не ты, — сказала Яна.

— Я просто...

— Вы уже стали предисловием к ролику. Отдохните.

Она взяла мой фонарь из сумки без спроса, присела рядом и направила луч в шкаф. Полы её пальто тут же коснулись грязной плитки. Я машинально заметил: ткань дорогая, чистая, тёмная. Не для подъездного пола, где кто-то проливал кофе, тащил санки и, судя по вони, однажды ронял банку с селёдкой.

— Ты пальто испачкаешь.

— Я переживу.

— Оно не похоже на пальто, которое переживёт.

— У него выбора меньше, чем у тебя.

Она сказала это сухо, но плечом уже закрывала меня от курьера и от улицы. Фонарь держала ровно. Запястье с печатью прятала под рукавом, но я видел, как кожа у большого пальца побелела от напряжения.

Внутри подъезда послышался дверной щелчок, и Арсений сразу стал тише.

— Что там опять? — Женский голос, недовольный и бодрый, как утренний скандал на голодный желудок. — Арсений Викторович, это к вам? У нас тамбур не проходной двор, между прочим.

Яна резко подняла голову.

Арсений ответил из темноты идеально вежливо:

— Раиса Петровна, прошу прощения за неудобство. Это аварийная служба.

— А почему аварийная служба у нас с красной сумкой и камерой? И почему молодой человек на улице белый как простыня?

— Он курьер, — сказала Яна.

— Курьер чего?

Курьер открыл рот. Яна посмотрела на него, и рот закрылся сам.

— Медицинского препарата, — сказала Яна. — Ошибка домофона. Пять минут.

Глава 9

За внутренней дверью показалась женщина лет шестидесяти: короткая стрижка, домашняя кофта, серьги, лицо человека, который знает всех в подъезде и часть из них презирает профессионально. Она не вышла на улицу, но встала так, чтобы видеть и нас, и Арсения, и курьера. На руках у неё была миска с нарезанным луком.

Арсений отступил глубже в тень. Раиса Петровна посмотрела на него так, как смотрят на чужую тайну в своём подъезде.

— Опять эта новая панель? Я говорила, она дрянь. Старая хоть хрипела, но открывала. А эта морда глянцевая вчера моего внука спросила, является ли он пакетом.

— Внук является? — спросил я, не удержавшись.

Раиса Петровна посмотрела на меня.

— Вы новый?

— Уже не уверен.

— Если новый, запоминайте: дверь у нас нормальная, жильцы в основном терпимые, а все беды начались после того, как поставили эту чёрную дуру. И ещё после того, как Арсений Викторович стал заказывать свою диету через приложение. Раньше Марина из третьего подъезда приносила, и никто не снимал.

Курьер прошептал, внезапно потеряв всю рабочую наглость:

— Диету?

Арсений сказал с нажимом:

— Раиса Петровна.

— А что? Я не говорю, какую. Я приличная женщина. Но если человек питается сложно, ему надо помогать, а не тыкать камерой в подъезд.

Я посмотрел на Яну. Та держала лицо, но глаза у неё стали чуть мягче. На секунду. Потом снова работа.

— Раиса Петровна, пожалуйста, отойдите от внутренней двери. Свет.

— Я и так в тени стою.

— Не для вас.

— А для кого?

— Для спокойствия.

Раиса Петровна посмотрела на Арсения, на его тёмные очки, на красную сумку у курьера и очень быстро сделала вид, что ничего нового не поняла.

— Пять минут, — сказала она. — Потом я буду резать лук громче.

— У нас нет такой угрозы в регламенте, — сказал я.

— Будет, — сказала Раиса Петровна и закрыла внутреннюю дверь не до конца: оставила щель, чтобы слышать.

Курьер посмотрел на щель, за которой Раиса Петровна явно не ушла ни на сантиметр.

— Она знает?

— Она соседка, — сказал Арсений. — Это хуже и надёжнее знания.

Я вернулся к шкафу, пока чужой подъезд окончательно не превратился в собрание собственников.

Свет от фонаря лежал ровно, но пространство было такое узкое, что мне пришлось встать на одно колено, плечом упираясь в Янино бедро. Она не отодвинулась. Только перехватила фонарь другой рукой и чуть наклонилась, чтобы я видел нижнюю колодку.

Травы и металл стали ближе. В ванной Бориса всё забивала кровь и мокрая шерсть. Здесь было чище, суше, опаснее из-за этой чистоты: утренний воздух, холодная панель, чужой препарат в красной сумке, тонкая линия её дыхания у меня над ухом.

— Не думай, — сказала Яна.

— Я провод смотрю.

— Ты провод смотришь руками. Глаза у тебя сейчас занимаются другой ерундой.

Я уставился в шкаф.

— Неправда.

— Лев.

— Немного правда.

— Работай.

Внутри шкафа проблема стала виднее. Новую панель подключили к старому блоку через дополнительный контроллер, а контроллер питался от линии, где раньше сидела простая кнопка. Ночной режим повесили на перемычку, которая должна была только отключать свет в камере после определённого времени. Но кто-то связал её с идентификацией по изображению. Камера не видит Арсения — контроллер не даёт двери открыть delivery hatch — приложение ждёт фото — курьер снимает — Арсений голодает — Яна злится — я стою коленом в подъездной грязи и думаю, что нормальные люди выбирают профессию бухгалтера.

— Тут перемычку надо убрать и питание замка развести отдельно, — сказал я.

— Сколько? — спросила Яна.

— Если никто не будет резать лук громче, три минуты.

— У вас семь, — сказал курьер. — По приложению.

— Спасибо, часы с ногами.

— Я вообще-то помогаю.

— Пока ты помогаешь, у меня желание сделать из тебя настенный датчик.

Курьер замолчал с видом человека, которому впервые за смену дали полезную роль.

Яна тихо сказала, глядя на курьера так, что тот сразу стал меньше:

— Не пугай его, он уже начал обучаться.

— Это я ласково.

— Я заметила. Поэтому и остановила.

Я достал кусок провода, изолированную клемму и маленький зажим. Пальцы работали уже спокойно. Вот это я любил: когда мир можно разложить на провод, винт, контакт, питание, ошибку человека, который торопился или не думал. Даже если вокруг стояли вампиры, курьеры и женщины, умеющие заставить телефон чувствовать вину, провод оставался проводом. Пока ты не зажимал его — и что-то в стене не произносило твоё имя.

Я постарался об этом не думать. Получилось плохо.

— Яна.

— Что?

— Если панель опять скажет моё имя, мы пишем жалобу на завод или сразу вызываем батюшку?

— Мы считаем, что ты не задаёшь этот вопрос при курьере.

Курьер поднял руку, как школьник на уроке, где учительница может проклясть журнал.

— Я уже понял, что сегодня половину вопросов нельзя при мне. Я могу отвернуться.

— Отвернитесь.

Он отвернулся к клумбе.

— И телефон в карман.

Телефон ушёл в карман под Яниным взглядом.

— И ухо не тяните.

Курьер перестал наклонять голову и замер образцово.

Арсений за дверью сказал с заметным удовольствием:

— Какая дисциплина. Уже завидую.

— Вам тоже не слушать, — сказала Яна.

— Боюсь, это физиологически сложно.

— Тогда делайте вид.

— Это я умею.

Я подключил временную линию, затянул клемму и почувствовал под пальцами ту самую странную уступку. Не ток и не тепло. Скорее упрямая дверь наконец поняла, что её надо толкнуть. В шкафу тихо щёлкнуло. Где-то внутри подъезда реле ответило вторым щелчком.

Яна стала совсем неподвижной; даже фонарь в её руке перестал дрожать.

— Что? — спросил я.

— Ничего.

— Ты тоже врёшь быстро, но некачественно.

— Потом.

— Снова плесень.

— Лев.

— Работаю.

— Это не домофон, — сказал я. — Это чиновник с объективом.

— Ненавижу чиновников с объективом, — сказал Арсений.

— Все ненавидят, — сказала Яна. — Даже другие чиновники.

Я достал из сумки перемычку, кусок нормального провода, две клеммы и маленький изолированный зажим. Нужно было временно развести питание камеры и замка, убрать циклический запрос с внутренней кнопки и дать Арсению принять пакет без того, чтобы панель каждый раз пыталась увидеть его прекрасное лицо, которого для камеры не было.

На бумаге всё выглядело просто, и именно бумага тут нагло врала.

В реальности за моей спиной стоял курьер с термосумкой крови, рядом Яна удерживала сразу три угрозы лицом и телефоном, за стеклом голодал вежливый вампир, а новая панель на старой стене тихо гудела от недовольства.

Слово вампир появилось в голове без спецэффектов: без плаща, летучих мышей и женского визга. Оно появилось, когда Арсений сказал завтрак, когда камера отказалась его видеть, когда красная термосумка стала тяжелее в руках курьера, когда Яна закрыла свет плечом, а он отступил глубже в тень.

Вампир. Жилец в подъезде, которому срочно нужна доставка, а приложение не признаёт людей без изображения. Смех подступил к горлу; иначе пришлось бы признать, что моя жизнь за три дня стала настолько дурной, что слово вампир теперь занимало в ней место между домофон и перемычка.

— Лев, — сказала Яна.

Я понял, что замер над открытым шкафом.

— Работаю.

— Ты опять сделал лицо.

— У меня богатая мимика.

— У тебя лицо человека, который только что сам себе сказал слово.

— Неправда.

Арсений тихо кашлянул, возвращая меня из моей же головы.

— Если слово было невежливым, я готов подождать с обидой до получения пакета.

— Слово было техническим.

— Тогда боюсь ещё сильнее.

Я соединил временную перемычку, зажал клемму и попросил Арсения нажать кнопку.

— Сейчас?

— Нет, в следующем сезоне.

Яна закрыла глаза на секунду, явно считая до какого-то внутреннего регламента.

Арсений ответил со своей раздражающей вежливостью:

— Справедливо.

Он нажал кнопку внутри тамбура.

Замок щёлкнул, но дверь не открылась. Зато панель резко погасла и включилась снова. На экране вместо тамбура появилась чёрная картинка, потом белая полоса, потом моё собственное лицо, снятое снизу с редкой подлостью дешёвой камеры.

Курьер сказал, не успев спрятать облегчение:

— О, теперь вас видит.

— Большая честь.

Панель тихо произнесла моё имя.

Лев.

Я перестал держать отвёртку, и ладонь на секунду стала пустой.

Она чуть не выпала, но Яна поймала меня за запястье раньше, чем металл ударился о плитку.

— Не роняй в открытую линию.

— Она сказала моё имя.

— Я слышала.

— Домофон сказал моё имя.

— Я слышала лучше с первого раза.

Голос из панели был не электронный. Не стандартное дверь открыта, не синтезатор, не запись. Тихий, старый, чужой. Моё имя произнесли изнутри стены, а динамик только подставил горло.

Арсений за стеклом сказал после короткой паузы:

— Это не мой голос.

— Спасибо, — сказал я. — Очень помогло.

Курьер побледнел, зато телефон наконец держал внизу.

— А это в приложении как отмечать?

— Никак, — сказала Яна. — Вы это не слышали.

— Да я уже столько не слышал за утро, что у меня смена глухая.

Она посмотрела на него так, что формулировка сразу стала официальной.

— Хорошая формулировка. Держитесь её.

Я сжал отвёртку крепче и заставил себя смотреть на провода. Имя — потом. Чужой голос — потом. Сначала реле. Сначала дверь. Сначала пакет, который остывает, и жилец за стеклом, который очень старается оставаться вежливым.

— Ещё раз нажмите, — сказал я.

— После имени?

— Особенно после имени.

Арсений нажал внутреннюю кнопку ещё раз.

Я удержал перемычку, поджал клемму, чуть сместил шлейф камеры и большим пальцем через перчатку прижал корпус модуля к стене. Внутри панели что-то сопротивлялось — не физически, скорее плохой резьбой, которая вроде идёт, но всё время пытается сорваться. Я дал ей меньше силы. Не продавил. Поймал момент, когда ток пошёл ровнее, замок щёлкнул глубже, а гудение стало ниже.

Дверь открылась на два сантиметра, и изнутри потянуло холодом, старым парфюмом и голодом.

Курьер сразу вытянул термосумку вперёд, как щит.

— Подпись!

Из темноты показалась рука в перчатке. Потом край лица. Арсений был высокий, худой, в тёмном халате или домашнем пальто, слишком хорошо сшитом для восьми утра и подъезда с надписью про Свету. Волосы зачёсаны назад. Кожа бледная до прозрачности, у крови на таком лице давно был выходной. На глазах тёмные очки, хотя стоял он в тени. Рот сжат. Вежливость держалась, но уже на тонкой нитке.

Он не вышел на свет, только протянул руку. Курьер замялся.

— Мне фото...

Арсений медленно повернул голову к нему, и этого хватило.

— Молодой человек.

— Всё, понял, подпись.

Яна взяла у курьера телефон, не спрашивая, быстро ткнула что-то в приложении, повернула экран к Арсению так, чтобы камера смотрела на стену, а не на лицо. Он расписался ногтем по экрану. Да, именно ногтем. Длинным, аккуратным, слишком белым. Приложение пискнуло.

Передано.

Курьер выдал долгий судорожный выдох с лицом оправданного в суде человека.

— Пакет.

Арсений взял термосумку двумя руками. Пальцы у него дрогнули. Не жадно. Скорее с облегчением человека, который слишком долго держал себя за горло изнутри.

— Благодарю, — сказал он.

— Да не за что, — сказал курьер и тут же понял, что сказал это пакету крови, голосу из пустой камеры и бледному жильцу в очках. — То есть... хорошего дня.

Арсений чуть наклонил голову.

— Вам тоже. И удалите видео.

Курьер замер, а Яна повернулась к нему медленно, и он понял, что новое плохое решение уже принято.

— Какое видео?

— Черновик, — сказал он быстро. — Я не выкладывал. В приложении камера сама... ну я начал, мне доказательство нужно...

— Покажите.

— Я удалю.

— Сначала покажите, потом удалите, потом я решу, достаточно ли вы сегодня умный.

Курьер посмотрел на меня, надеясь на мужскую солидарность среди свидетелей собственной глупости.

— Слесарь?

— Не втягивай меня. Я чиню железо и плохие решения. С твоим плохим решением сейчас работает специалист.

Яна протянула руку, и он отдал телефон.

Она открыла галерею, нашла ролик. Я стоял рядом и видел кусок экрана: дверь, пустой тамбур, голос Арсения, потом моя спина, Яна, её рука на телефоне, красная сумка. Никаких клыков, никакого лица, но достаточно странности, чтобы местный чат сожрал это за полчаса, а городской паблик придумал бы заголовок к обеду.

Яна удалила ролик. Потом открыла корзину. Удалила оттуда. Потом ещё что-то проверила.

— Пароль от облака.

— Что?

— Вы слышали.

— Я не могу...

Арсений из-за двери очень мягко сказал:

— Молодой человек, я обычно не вмешиваюсь в чужую цифровую жизнь, но сегодня у меня завтрак стоял под солнцем двадцать семь минут. Дайте пароль.

Курьер дал пароль.

Яна всё проверила, удалила резервную копию и вернула телефон.

— Теперь вы забыли адрес.

— Я не могу забыть адрес, он в маршруте.

— Тогда вы запомнили, что здесь был обычный сбой домофона, получатель расписался, доставка закрыта, женщина с плохим характером испортила вам настроение.

— Это правда.

— Вот и держитесь правды. Она сегодня самая удобная.

Курьер прижал пустую сумку к боку и ушёл так быстро, как позволяют ноги человека, который хочет быть рациональным, но уже не успевает.

Мы остались втроём: я, Яна и Арсений за приоткрытой дверью.

Панель домофона тихо гудела у меня под рукой, уже как обычная техника, которая очень хочет выглядеть обычной.

— Теперь вы меня видите? — спросил Арсений.

Я посмотрел на экран и проверил, что он больше не врёт внаглую.

На нём Арсений отображался не полностью. Камера упорно давала только часть силуэта: плечо, край лица, тёмное пятно очков. Но приложению этого хватило. Двери — тоже.

— Как человека, которого техника признаёт по минимуму.

— В современном мире это уже комплимент.

Он держал термосумку у груди. Пальцы на ручке уже не дрожали. Или он заставил их не дрожать. На бледном лице вернулась вежливая маска. Хорошая, дорогая, старая. Но теперь я уже видел под ней голод. И стыд. И злость на то, что его быт — шторы, доставки, ночной режим, подписи в приложении — оказался в руках курьера, домофона и нового слесаря, который вчера ещё думал, что оборотни бывают только в плохих фильмах.

— Панель надо менять? — спросил он.

— Нет. Временно я развёл питание и убрал зацикливание. Но кто-то поставил ночной режим через жопу и оставил дрянь на клемме. Если оставить, оно повторится.

Арсений поморщился, но голос сохранил приличный.

— Через жопу — это официальный диагноз?

— У нас в слесарном сословии да.

Яна сказала, уже уводя разговор от моей слесарной точности:

— Лев.

— Что? Человек спросил.

— Человек слышит лучше, чем тебе удобно.

Арсений чуть улыбнулся.

— Не волнуйтесь, Яна Сергеевна. За последние двадцать минут я слышал о себе достаточно технологических унижений, чтобы слово жопа меня не добило.

Я закрепил временную перемычку, поставил крышку панели на место, но нижний винт не стал затягивать до конца. Оставил доступ, чтобы потом вернуться нормально. На корпусе панели после моей руки остался пыльный след.

— Сегодня пользоваться можно. Камеру лучше не трогать, курьеров встречать через код, не через лицо. Если начнёт снова гудеть — не геройствовать, звонить в диспетчерскую.

Арсений посмотрел на Яну, явно уточняя степень моего права говорить.

— Он всем это говорит?

— Чаще, чем он сам замечает.

— Утешает.

Я убрал инструмент, оставив панель жить на временной честности.

— И ещё. Кто-то из подрядчиков оставил на клемме маленькую серебристую точку. Это может быть стружка, припой, грязь. А может, та же дрянь. Я не знаю. Но если после установки панели вам стало хуже, звоните нам вместо управляющей.

Яна не перебила, и вот это уже было интереснее серебристой точки.

Арсений тоже заметил. Его взгляд за тёмными очками чуть сместился к ней.

— Яна Сергеевна?

— Делайте, как сказал Лев.

Она произнесла это спокойно, без поправки и без должности.

Не мастер, не слесарь. Лев.

Очень маленькая штука. Дурацкая. Ничего не значащая, если ты не стоишь утром у подъезда с домофоном, который только что назвал тебя чужим голосом. Но я услышал.

И, конечно, сделал вид, что не услышал.

Арсений чуть наклонил голову, принимая и благодарность, и недосказанность.

— Благодарю вас обоих.

— Не благодарите, пока не проверили, что дверь закрывается, — сказал я.

Он нажал кнопку изнутри. Дверь мягко щёлкнула, закрылась, снова открылась на код, потом закрылась окончательно. Домофон показал пустой тамбур: Арсений ушёл вглубь подъезда с пакетом.

Это почему-то выглядело нормально, хотя нормального в этой сцене было меньше, чем света в подъезде Арсения.

Я поднял сумку, уже готовый делать вид, что день можно продолжать.

— Всё, поехали?

Яна стояла у панели и смотрела на экран как на должника.

— Что?

— Подожди.

Экран моргнул, и на нём на секунду снова появилась моя служебная квартира.

Не тамбур. Не улица. Комната с закрытым зеркалом. Ткань. Пломба. Угол табурета. Всё серое, как через плохую камеру.

Потом изображение сменилось чёрным экраном, но я уже успел узнать комнату.

И тот же старый чужой голос, тихий, из динамика домофона, произнёс:

Лев дома.

Яна резко положила ладонь на панель, и экран погас.

Я стоял с сумкой на плече, смотрел на чёрное стекло и чувствовал, как внутри меня очень аккуратно открывается новая дверь, которую я точно не просил.

— Это, — сказал я, — был не домофон.

Яна убрала руку. На ладони у неё остался красный отпечаток от горячего пластика.

— В машину.

— Яна.

— В машину, Лев.

Голос был резкий. Но не сухой. В нём был страх.

Я посмотрел на погасшую панель, на дверь, за которой ушёл Арсений, на пустую дорожку, по которой сбежал курьер, и на чёрную камеру, которая теперь молчала так невинно, что хотелось ударить её отвёрткой.

Потом пошёл к Петровне. Иногда правильный вопрос лучше задавать в машине: с закрытыми дверями, подальше от чужого подъезда, где домофоны знают твою квартиру, и рядом с женщиной, которая очень плохо врала, когда боялась.

Глава 10

В машине Яна молчала так громко, что даже Петровна ехала аккуратнее.

Обычно в старой машине всегда есть честный шум: двигатель ворчит, пластик дребезжит, где-то сзади бьётся о полку забытый ключ, подвеска комментирует каждую яму. Петровна всё это умела. Передвижной хор коммунального страдания. Но сейчас под капотом стало тише; Ларгус тоже услышал, как домофон сказал Лев дома, и решил не нарываться.

Я ехал медленно. Дорога была обычная: мокрый асфальт, сосны, дома, женщина с пакетом у контейнеров, мальчишка на самокате, который посмотрел на Петровну как на родственника динозавра. Но если нажать газ, разговор всё равно догонит.

Яна сидела рядом, ладонь держала ребром на колене.

Красный отпечаток от панели проступал через кожу неровным прямоугольником. Это не походило на ожог от утюга: след был суше, злее. Пластик домофона, который не должен был быть горячим, оставил на ней метку. Она прятала руку плохо: слишком неподвижно, слишком аккуратно. Я уже начал понимать простую вещь: если Яна делает вид, что у неё ничего не болит, значит, болит прилично.

— Покажи ладонь, — сказал я.

— Дорогу смотри.

— Она не убежит.

— В Бору?

— Ладно. Справедливо. Но ладонь всё равно покажи.

— Нет.

— Это медицинское нет или ведь... — я прикусил язык.

Слово чуть не выскочило. Ведьма.

Я не знал. Не официально. Не от неё. Не так, чтобы можно было кинуть слово в салон и посмотреть, как оно разобьётся. Я видел печать, ожоги, воду, двери, домофон, Янину руку на чужом плече, травы и горячий металл. Мозг уже давно собрал картинку, только упрямо подписал её карандашом, чтобы можно было стереть.

Яна повернула голову, сразу услышав недосказанное слово.

— Продолжай.

— Нет. Я сегодня уже научился двум вещам: не нюхать коробки и не произносить умные слова рядом с открытой линией.

— Прогресс.

— Вот именно. Ладонь.

Она шумно втянула воздух носом, достала из кармана перчатку и натянула на больную руку.

— Теперь всё хорошо.

— Это не лечение, это занавеска.

— Лучше, чем твоя привычка тыкать пальцами в проблемы.

— Я слесарь. У нас это религия.

— Тебе бы очень пошла религия, где руки держат при себе.

— А тебе бы пошла привычка отвечать на вопросы до того, как домофоны начинают говорить моё имя.

Она не ответила. Плохо. Готовый приказ она бы бросила сразу. Хорошую ложь — тоже. А молчание означало, что правда либо слишком дорогая, либо не помещается в машине без последствий.

— Яна.

— Сейчас не сюда.

— А куда?

Она посмотрела на дорогу.

— Направо после детской площадки.

— Это адрес ответа?

— Это адрес людей, которые считают, что ответы лучше выдавать под подпись.

— Великолепно. Едем к нотариусу нечисти?

— Рядом.

Петровна сама включила поворотник.

Я посмотрел на рычаг. Я его не трогал.

— Петровна.

Машина мигнула правым поворотом ещё раз, очень уверенно.

Яна сказала, глядя на дорогу:

— Она знает дорогу.

— А я думал, это я водитель.

— Ты новый. Не зазнавайся.

Мы свернули к низкому зданию, которое я раньше принимал за детский центр или старую администрацию. Два этажа, широкие окна, облупившаяся табличка ЦЕНТР ОБСЛУЖИВАНИЯ ЖИТЕЛЕЙ, рядом новая маленькая табличка без герба и пафоса: Совет. Приём по записи и чрезвычайным случаям.

У меня внутри что-то неприятно щёлкнуло.

— Совет?

— Да.

— Какой ещё Совет?

— Тот самый, куда ты сейчас зайдёшь и постараешься первые пять минут не портить нам обоим жизнь.

— У меня есть встречное предложение: я остаюсь в машине, а ты приносишь буклет с картинками.

— Нет.

— Почему?

— Домофон сказал твоё имя.

Я нажал на тормоз резче, чем надо. Петровна обиженно качнулась.

— Так. Значит, ты всё-таки считаешь это проблемой.

— Я считаю это причиной для короткого инструктажа.

— Нет, Яна. Короткий инструктаж — это когда человеку говорят, где туалет и не брать ножницы из третьего ящика. Домофон, который знает мою квартиру, — это не инструктаж, это повод достать святую болгарку.

— У нас нет святой болгарки.

— Очень зря. Я бы вступил в вашу секту ради инструмента.

— У нас нет секты.

— В юридическом смысле, я помню.

Она закрыла глаза на секунду.

— Лев, послушай. Там будут люди, которые любят порядок сильнее людей. Они не плохие. Иногда порядок действительно не даёт людям умереть, съесть курьера, выйти на солнце или попасть в городской чат с хвостом. Но говорят они так, что хочется бросить в них стул. Не бросай.

— Стул может быть живой.

— Поэтому тем более не бросай. И не обещай ничего, пока я не кивну.

— Я не ребёнок.

— Ты хуже. Ты взрослый мужчина с инструментами и ощущением моральной правоты.

— Грубовато.

— Точно.

Она вышла первой. Я выключил двигатель, взял сумку. Петровна щёлкнула замками сама; видимо, тоже хотела, чтобы я не сбежал. На капоте остались капли дождя. У входа в Совет стоял серый коврик, на котором было написано ВЫТИРАЙТЕ НОГИ, ЕСЛИ ОНИ ВАШИ. Я посмотрел на надпись.

— А если не мои?

— Тогда особенно, — сказала Яна.

Внутри мокрые куртки смешивались с бумагой, дешёвым кофе, старой краской и нервами. Мистики там не было: ни свечей, ни трав, ни подвала с черепами. Обычное учреждение, только на стене рядом с планом эвакуации висело объявление:

При обнаружении самостоятельного движения мебели обратиться к дежурному. Не убеждать мебель словами.

Под объявлением стоял обычный деревянный стул с коричневым сиденьем. Лицом к стене. Я остановился.

— Этот наказан?

— Этот думает, — сказала девушка за стойкой.

Ей было лет двадцать. Рыжие волосы собраны в хвост, на шее бейдж Лика, в руках поднос с двумя стаканами чая и стопкой папок. Она говорила тихо, но с той усталой уверенностью человека, который уже видел, как посетители пытались спорить с мебелью.

— О чём?

— О четверге.

— Что было в четверг?

Лика посмотрела на Яну.

— Ему можно?

— Нет, — сказала Яна.

— Тогда ничего.

Стул тихо скрипнул, и я поднял руки.

— Я не спрашивал тебя лично.

— Не кладите сумку на этот стул, пожалуйста, — сказала Лика. — Он после четверга не любит металл.

Я передвинул сумку на другое плечо.

— Принято. Мне нравится, что у вас каждый предмет с биографией.

— У нас в архиве биографии хуже предметов, — сказала Лика и сразу испугалась, что сказала лишнее.

Яна тронула меня за локоть. Не схватила. Тронула. Маленькая разница, а тело заметило.

— Идём.

— Сначала регистрация, — сказала Лика.

Яна остановилась так резко, что я чуть не врезался ей в плечо.

— Лика.

— Павел Аркадьевич сказал: если Зорин придёт ногами, оформлять ногами. Если его принесут — по форме Б.

— Меня радует, что у вас предусмотрен вариант принесли, — сказал я.

— У нас предусмотрены три варианта принесли, — сказала Лика и покраснела, как на семейной тайне, хотя речь шла о бюрократии. — Но вам пока обычный журнал.

Она поставила поднос на край стойки. Чай в стаканах дрожал. Один стакан дрожал явно сильнее другого, хотя никто его не трогал. Лика заметила, поставила сверху папку.

— Не сейчас, — сказала она стакану.

Стакан успокоился под папкой.

Я посмотрел на Яну, ожидая хотя бы минимального объяснения.

— У вас даже чай по записи?

— Чай у нас по характеру, — сказала Лика. — Заполните здесь.

Она развернула ко мне журнал. Толстый, бумажный, с облезлой зелёной обложкой. На первой странице было написано посетители / временный допуск / прочие. Слово прочие кто-то обвёл карандашом и рядом дописал: не обижаться.

— Фамилия, имя, цель визита, сопровождающий, наличие инструментов, наличие активных следов, согласие не вступать в спор с коридорными предметами.

— Это всё в одной строке?

— В две, если почерк крупный.

Я взял ручку. Та самая ошибка. Ручка была привязана к стойке шнурком и выглядела так, что уже знала обо мне достаточно. На секунду я подумал: сейчас начнёт писать сама.

— Она обычная? — спросил я.

Лика посмотрела на ручку.

— В основном.

— В основном меня не устраивает.

Яна вытащила из кармана свою ручку и протянула мне.

— Пиши этой.

Ручка была чёрная, металлическая, тяжёлая. На корпусе тонкая царапина. Я взял её и ощутил тепло пальцев Яны. Глупо, конечно. Ручка просто лежала у неё в кармане. Но после машины, домофона, ладони и её не здесь даже обычное тепло предмета стало слишком заметным.

— Спасибо.

— Это не забота. Это чтобы ты не начал знакомство с Советом с драки с канцтоварами.

— Опять недооцениваешь мою дипломатичность.

— Я видела тебя у домофона.

— Там была техническая культура, а не дипломатия.

Я вписал фамилию, имя, цель визита. На цель визита завис.

— Что писать?

— Ориентация, — сказала Лика.

— Психологическая или на местности?

— Для выживания.

Я написал ориентация для выживания.

Журнал под ручкой тихо шевельнулся и сам добавил в скобках: запоздалая.

Я убрал руку, пока журнал не дописал ещё что-нибудь о моей личности.

— Это он.

Лика наклонилась, прочитала и вздохнула.

— Журнал редко ошибается, но иногда хамит.

— У вас всё здесь хамит.

— Нет, — сказала она. — Архив молчит. Поэтому его все боятся больше.

Яна забрала у меня ручку.

— Достаточно.

— Там ещё активные следы.

— Я заполню.

— Почему ты?

— Напишешь психическая травма от домофона, и журнал согласится.

— И что?

— Потом это пойдёт в карточку.

Я посмотрел на графу.

Яна вписала water mark / panel contact / observer required.

— Observer?

— Сопровождающий.

— Не могло быть на русском?

— Могло. Но журнал английский не любит, поэтому не спорит.

Журнал под её рукой ничего не добавил.

Я уважительно посмотрел на него.

— Умно.

— Устало, — сказала Лика. — Умные у нас в архиве, и мы их не трогаем.

За стойкой стоял маленький аппарат для пропусков: камера на гибкой ножке, пластиковый принтер, ламинатор, стопка белых карточек. На корпусе была наклейка НЕ ФОТОГРАФИРОВАТЬ С ОТКРЫТЫМИ ЗУБАМИ.

Я прочитал наклейку и сразу пожалел, что умею.

— Это для всех или персонально для Арсения?

Лика посмотрела на Яну.

Яна посмотрела на меня.

— Что?

— Иногда лучше не быть остроумным до пропуска, — сказала она.

— Особенно с зубами, — добавила Лика.

Я сел на маленький табурет перед камерой. Табурет качнулся. Я успел ухватиться за край стойки.

— Этот тоже после четверга?

— Нет, этот просто дешёвый, — сказала Лика.

— Наконец-то честная мебель.

Камера повернулась ко мне сама.

Я застыл перед объективом, как человек, которого уже сегодня одна камера унизила.

— Она меня сейчас видит?

— Да, — сказала Лика.

— Хорошо. Просто после утреннего домофона хотелось уточнить.

Камера щёлкнула. Принтер пропуска зажужжал, втянул карточку, подумал, пожевал её на углу и выплюнул. На карточке была моя фотография. Плохая, как и обещала Яна в диспетчерской. Лицо человека, которого поймали между недосыпом, злостью и вопросом, сколько ещё видов городского бреда уместится в одну смену.

Но справа от фотографии сам собой проявился серый прямоугольник: комната, ткань на зеркале, пломба с лисой. Не чётко. Как грязный водяной знак. Но достаточно, чтобы я узнал.

Лика побледнела, Яна выхватила карточку из лотка и прижала к стойке лицом вниз.

— Брак печати, — сказала она.

— Яна.

— Брак печати.

— У вас домофон тоже был брак домофона?

Лика тихо сказала, глядя мимо карточки:

— Я не видела.

— Молодец, — сказала Яна.

— Нет, подождите. — Я положил ладонь на стойку, рядом с карточкой. — Я не собираюсь орать на коридор. Но если моя квартира печатается на пропуске, я хочу хотя бы скидку на аренду.

Яна наклонилась ближе, закрывая нас от камеры плечом.

— Ты хочешь сейчас получить скидку или дожить до кабинета, где можно говорить не при аппарате, который только что тебя напечатал?

Камера тихо повернулась на неё.

Яна не глядя подняла палец.

— Не надо.

Камера остановилась. Смешно было бы, если бы Яна не приказала аппарату тем же голосом, каким вчера говорила с Борисом в ванной и сегодня со мной у домофона: голосом человека, который уже слишком много раз видел, что бывает после непослушания.

Лика достала из нижнего ящика плотный конверт, сунула туда испорченную карточку и запечатала полоской с красной печатью.

— В архив?

— Нет, — сказала Яна быстро. — Тихову. Сейчас.

Лика быстро согласилась, не задавая лишних вопросов.

— Тогда без пропуска?

— Временный.

— Временный тоже печатать?

— От руки.

Лика оживилась. От руки здесь было безопаснее, чем техникой. Она взяла маленькую картонную карточку, написала ЗОРИН Л. / временный / с Беловой, поставила штамп и протянула мне. Штамп был с лисой и разводным ключом. Чернила чуть расплылись.

— Носите на виду.

— А если стыдно?

— Тогда особенно.

Я прикрепил карточку к карману спецовки. Она сразу сделала из меня участника детского утренника, где детям выдали роли, а мне досталась технический персонал, не кормить.

— Красиво, — сказала Яна.

— Ты сейчас улыбаешься краем рта.

— Это нервное.

Лика взяла поднос и папки, явно радуясь любой возможности выйти из зоны пропусков.

— Павел Аркадьевич ждёт.

— Он всегда такой радостный? — спросил я.

— Он не радостный. Он правильный.

— Это лечится?

Лика задумалась всерьёз; мгновенный ответ был бы безопаснее.

— У нас нет удачных случаев.

Яна снова тронула меня за локоть, уже настойчивее.

— Теперь идём.

Мы прошли по коридору. На стенах висели обычные таблички: Приёмная, Архив, Комната ожидания, Санузел, Технический шкаф. На двери технического шкафа кто-то маркером дописал: Сначала спроси Зинаиду. Я отметил. Хороший совет в этом районе, похоже, имел универсальное применение.

В комнате ожидания сидели трое, и каждый сразу объяснял, почему обычных очередей в Бору не бывает.

Мужчина в спортивном костюме держал в руках поводок без собаки. Поводок периодически натягивался сам, и мужчина устало говорил:

— Сидеть.

На соседнем стуле женщина в деловом платье прижимала к груди кастрюлю с крышкой. Из-под крышки шёл пар и слышалось тихое возмущённое бульканье. Третья была бабушка с вязанием; она вязала шарф, а шарф сам пытался сползти ей с колен к двери.

Никто на нас не удивился. Мужчина с поводком только поздоровался с Яной коротким движением подбородка.

— Белова.

— Держится?

— Пока считает, что это игра.

— А если перестанет?

— Тогда это будет моя вина, как всегда.

Бабушка с вязанием посмотрела на меня.

— Новый?

— Пытаюсь отрицать.

— Не затягивай, милок. Здесь отрицание портит желудок.

Шарф с её колен вдруг дотянулся до моего ботинка и легко ткнулся в носок.

Я отступил, чтобы шарф не решил, что мы уже близки.

— У вас шарф.

— Он общительный. Не гладь, он потом привязывается.

Яна открыла дверь в кабинет и втолкнула меня внутрь плечом к плечу.

— До того, как ты познакомишься с гардеробом.

Кабинет выглядел как место, где в 2007 году сделали ремонт, потом десять лет бережно его ненавидели. Стол, два стула, шкаф с папками, кулер с водой, окно на сосны, принтер, коврик под ногами, часы на стене, которые шли на три минуты назад. На столе лежали аккуратно выровненные бумаги. Рядом сидел мужчина лет сорока пяти в сером костюме и с лицом человека, который способен оформить апокалипсис в двух экземплярах.

На манжете у него было мокрое пятно.

Он промокнул его бумажной салфеткой с такой аккуратностью, что пятно само виновато нарушило регламент.

— Белова, — сказал он. — Зорин.

— Я предпочитаю Лев, когда меня ещё не штрафуют.

Яна тихо сказала, не глядя на Тихова:

— Пять минут.

— Что?

— Ты уже начал.

Мужчина поднял глаза от бумаг.

— Павел Аркадьевич Тихов. Совет по адаптационным случаям и бытовой устойчивости. Для вас сейчас достаточно слова Совет.

— Спасибо, я как раз боялся, что название будет длиннее стола.

Тихов посмотрел на Яну.

— Он всегда так?

— Когда нервничает — хуже.

— Я не нервничаю.

— Зафиксируем: не осознаёт состояние.

Тихов взял ручку и действительно что-то записал.

Я сел осторожно, проверяя стул весом.

Стул подо мной был обычный. Я проверил это аккуратно: сначала вес на край, потом спина, потом сумка на пол рядом, не на стул. Яна осталась стоять. Не села, хотя второй стул был свободен. Встала чуть сбоку, между мной и дверью, как в подъезде у Арсения. Плохой признак. Когда Яна закрывала выход, обычно выход становился смыслом сцены.

Тихов переложил верхний лист.

— За сорок восемь часов новый сотрудник аварийно-восстановительной службы вступил в контакт с водным сбоем, представителем оборотничьей группы, представителем ночной группы, несанкционированной видеозаписью, двумя инфраструктурными откликами и, возможно, адресным проявлением служебной квартиры.

Я посмотрел на Яну.

— Он сейчас про меня или про человека, который уже должен быть в отпуске?

— Про тебя.

— Жаль.

Тихов выровнял бумаги с верой человека, у которого ровная стопка держит смену лучше людей.

— Вы считаете это смешным?

— Нет. Я считаю, что если назвать вампира представителем ночной группы, он обидится.

— Арсений Викторович не обидится. Он сам предложил формулировку в две тысячи девятнадцатом.

Я закрыл рот. Ненадолго.

— Ладно. Уважаю.

Тихов сделал пометку с выражением человека, который любит плохие новости в письменном виде.

— Белова, ладонь.

Яна не двинулась, и в кабинете стало тише.

До этого шумел кулер, шуршала вентиляция, за стеной кто-то говорил с поводком. Теперь даже кулер притворился мебелью.

— Павел Аркадьевич, — сказала Яна.

— Ладонь.

Я повернулся к ней.

— Что значит ладонь?

— Ничего, — сказала она.

Тихов снял с папки тонкую прозрачную пластину. На ней были напечатаны поля: инцидент, ответственный, нарушение, основание, след. Внизу пустой прямоугольник.

— Ничего, — повторил он, — это когда новый сотрудник не тянет руку к действующей панели после адресного отклика. А когда сотрудник делает это, а сопровождающий гасит панель ладонью без разрешения, это не ничего. Это нарушение процедуры фиксации.

— Она гасила домофон, который говорил моё имя, — сказал я.

Яна резко оборвала меня:

— Лев.

— Нет, подожди. Вы хотите сказать, что надо было стоять и слушать, пока подъездная железка рассказывает мне про мою квартиру?

Глава 11

Тихов посмотрел на меня спокойно.

— Я хочу сказать, что любое адресное проявление фиксируется до подавления.

— А если оно опасно?

— Тем более.

— А если рядом курьер, соседка и вампир с завтраком?

— Курьер был удалён, соседка за внутренней дверью, Арсений Викторович к тому моменту получил доставку.

— Вы там были?

— Отчёт был передан автоматически.

— Домофоном?

Тихов сделал паузу, и от неё стало только хуже.

— Частично.

Я засмеялся один раз, коротко и без веселья.

— Простите. То есть домофон достаточно надёжен, чтобы донести на Яну, но недостаточно надёжен, чтобы не называть меня через стену?

Лика за дверью очень тихо сказала кому-то:

— Он правда это сказал.

Яна закрыла глаза и явно вела внутренний счёт моим будущим травмам.

Тихов посмотрел на дверь.

— Лика.

— Я ушла.

Шаги за дверью удалились, но ощущение слушающего коридора осталось.

Тихов вернул взгляд ко мне.

— Зорин, правила не существуют для вашего удобства. Они существуют, чтобы после каждого сбоя мы понимали, кого спасать, кого изолировать, кого выпускать, а кого больше никогда не подпускать к домофону.

— Я слесарь. Меня к домофону как раз подпускают.

— Пока.

Слово легло на стол аккуратно, как нож, и я впервые захотел помолчать.

Яна сняла перчатку, и весь кабинет сразу посмотрел на её руку.

Я сразу увидел, что ладонь хуже. Красный прямоугольник стал темнее, по краям кожа побелела, а через центр шла тонкая линия, похожая на след от горячей проволоки. Под кожей у основания большого пальца проступал знак. Не рисунок на коже. Не татуировка. Скорее что-то светилось изнутри, но слишком глубоко, чтобы назвать это светом.

Тихов положил пластину на стол, ближе к Яне.

— Ответственный сопровождающий, отметка.

Яна положила ладонь на пустой прямоугольник без лишнего вдоха.

Лицо у неё не изменилось. Плечи — да. Совсем чуть-чуть; если не смотреть, пропустишь. Но я смотрел.

Пластина потемнела под её рукой. По краям прямоугольника побежали тонкие линии, как чернила в воде. Воздух стал горячим металлом и горькими травами. Тем же следом, который оставался в ванной Бориса и у домофона Арсения.

Яна не отдёрнула руку, хотя след под кожей стал темнее.

Тихов смотрел на пластину, как на документ, а не на чужую боль.

— Зафиксировано: несанкционированное подавление адресного проявления. Сопровождающий — Белова Яна Сергеевна. Основание — предотвращение публичной фиксации и прямого контакта неинициированного сотрудника.

— Неинициированного, — сказал я.

— Да.

— А если неинициированный сотрудник скажет, что подавление было правильным?

— Скажет — запишем.

— Записывайте.

Яна резко подняла голову, уже понимая, куда я лезу.

— Нет.

— Почему?

— Тебе никто не задавал вопрос.

— А мне плевать. Я был там. Домофон говорил моё имя. Арсений за дверью. Курьер уже снял ролик. Если бы Яна не приложила ладонь, я бы приложил отвёртку, и вы бы сейчас фиксировали похороны панели вместо нарушения процедуры.

Тихов посмотрел на меня дольше, чем требовал любой протокол.

— Угрозу имуществу тоже записать?

— Запишите как бережное отношение к людям за счёт техники.

— У нас нет такой графы.

— Сделайте. Я вам как слесарь говорю: полезная графа.

Яна медленно убрала ладонь с пластины. На коже остался новый тёмный след.

— Доволен? — спросила она тихо.

— Нет.

— Отлично. Значит, ещё не совсем идиот.

Тихов отложил пластину, и Яна наконец убрала руку.

— Вот именно поэтому ориентация проводится до третьего инцидента, а не после.

— У нас уже какой счёт?

Он посмотрел в бумаги, где моя жизнь уже, видимо, стояла в неудобной графе.

— Спорный.

— Прекрасно. Люблю, когда моя жизнь в таблице тоже не уверена.

Кулер у стены вдруг булькнул, как маленький предатель.

Вода внутри поднялась в прозрачном баллоне на два пальца вверх, остановилась и медленно пошла обратно. Я смотрел на неё, Тихов смотрел на меня, Яна смотрела на кулер, как на человека, который очень плохо выбрал время для шутки.

— Это не я, — сказал я сразу.

Тихов вытер мокрое пятно на манжете, хотя пятно было старое и явно знало про него больше нас.

— Кулер реагирует на спорные формулировки.

— У вас кулер юридический?

— У нас кулер после ремонта.

— Это объясняет всё и ничего.

Баллон снова булькнул. На этот раз вода поднялась выше, и тонкая струйка выдавилась через кран, капнула на пол. Капля не растеклась. Встала маленькой линзой и поползла к моей сумке.

Я посмотрел на Яну.

— Можно?

— Что именно?

— Не умереть в кабинете.

— Можно.

— Спасибо за щедрость.

Я встал, взял сумку и присел у кулера. Тихов хотел что-то сказать, но Яна подняла руку.

— Пусть.

Новая штука. Не приказ, не запрет. Пусть.

Капля у моей сумки дрогнула. Не так зло, как вода в первой ванной. Мелко, нервно, как насекомое. Я отодвинул сумку ногой и посмотрел за кулер. Шланг к помпе пережали между корпусом и стеной. Провод питания шёл рядом с мокрым местом. Розетка старая, крышка треснула. Кто-то поставил новый кулер, а старую розетку оставил как есть: бумага о замене кулера была, мозгов на стену уже не хватило.

— Вы его давно двигали?

Тихов ответил, сразу становясь суше:

— Вчера. После протечки.

— Кто двигал?

— Хозяйственная служба.

— Руки бы им выдать отдельно, под ответственность.

Яна тихо фыркнула, и я поймал этот звук как маленькую победу.

Тихов сделал вид, что не услышал.

— Это опасно?

— Пока просто глупо. Но вы же тут любите доводить глупость до документа.

Я отключил питание, вытащил вилку, отодвинул корпус от стены. Капля на полу остановилась. Вода в баллоне опустилась. Я проверил шланг, снял пережим, подложил под ножку старую пластиковую прокладку из сумки, чтобы корпус не давил на линию. Потом открыл треснутую крышку розетки и увидел ожидаемое: заземление не зажато, винт болтается.

— У вас тут кто-то везде забывает землю.

Тихов поднял голову, услышав слово, которое ему не понравилось.

— Что?

— Заземление. В диспетчерской, здесь. Места разные, привычка одна: человек ставит новые красивые штуки и каждый раз оставляет старую линию на честном слове.

Яна подошла ближе, но останавливать меня уже не стала.

— Лев.

— Я не говорю про вашу большую тайну. Я говорю про плохой ремонт. Его можно обсуждать или для этого тоже нужен допуск?

Тихов встал из-за стола, и кабинет сразу стал меньше.

Он оказался выше, чем выглядел сидя. Не грозный, не качок, просто сухой высокий человек, который привык, что бумаги слушаются. Подошёл к кулеру, наклонился и посмотрел на розетку.

— Белова?

— Он прав.

— По какой части?

— По неприятной.

Я подтянул винт, зачистил конец провода, посадил как надо. Работа на две минуты, но уже привычно все молчали так, как молчат при вскрытии семейного склепа, а не при ремонте розетки. Когда включил питание обратно, кулер булькнул нормально. Вода пошла вниз. Капля на полу наконец растеклась обычным мокрым пятном.

Я вытер её бумажной салфеткой с тумбы, чтобы хотя бы вода в этом кабинете вела себя прилично.

— Всё. Ваш юридический кулер снова просто кулер.

Тихов смотрел на розетку, как на подчинённого, который подвёл на общем собрании.

— Хозяйственную службу проверим.

— Проверьте ещё подрядчиков. В домофоне Арсения тоже была новая красота на старой линии. У Бориса в сливе тоже чужая дрянь. В диспетчерской фильтр тоже держался на соплях. Если это совпадение, оно уже наглое.

Яна резко посмотрела на меня, Тихов — на Яну.

Вот тут я понял, что сказал лишнее. Они знали. Просто теперь это прозвучало вслух в комнате, где бумаги любили людей сильнее, чем люди бумаги.

Кулер тихо булькнул и больше не полез в разговор.

Тихов вернулся за стол с лицом человека, который уже решил добавить строку в отчёт.

— Зафиксируем как наблюдение сотрудника.

— А можно не фиксировать каждое моё дыхание?

— Нет.

— Честно.

— Привыкайте.

Он достал другой лист. На нём крупно было написано:

ПАМЯТКА ДЛЯ ТЕХНИЧЕСКИХ СОТРУДНИКОВ, НЕ ИМЕЮЩИХ ПОЛНОГО ДОПУСКА

Я посмотрел на заголовок и понял, что меня официально зачислили в опасные дураки.

— Наконец-то. Брошюра для идиотов.

— Для живых, — сказал Тихов. — Идиоты не дочитывают.

— Обнадёживает.

Он положил лист передо мной. Пункты были короткие.

1. Не фиксировать жителей на фото/видео без разрешения сопровождающего.

2. Не касаться активных стыков кожей.

3. Не вступать в сделки с дверями, зеркалами, лифтами, лестницами, вентиляцией и мебелью.

4. Не обещать жителям невозможного.

5. Не провоцировать голодных, стыдящихся, линяющих, горящих, мокрых и недавно разведённых.

6. Не применять инструмент к жителю, если житель ещё говорит.

7. При сомнении звонить диспетчеру или Беловой Я. С.

Я дочитал, потом перечитал пункт шесть.

— Если житель ещё говорит?

Тихов принял пункт без улыбки.

— Практический критерий.

— А если житель говорит гадости?

— Тогда особенно не применять.

— Вы разрушаете ремесло.

Тихов положил на стол ещё один лист, явно не собираясь отпускать меня без экзамена.

— Проверка понимания.

— Я только что прочитал. У меня глаза ещё тёплые.

— Прочитать и понять — разные процедуры.

— О, это любимая фраза всех людей, которые пишут инструкции.

— Ситуация первая, — сказал Тихов, не моргнув. — Житель рычит, держит полотенце, просит отвернуться. Под ванной течёт, надо лезть ближе. Ваше действие?

— Сначала уточняю, кусает ли он людей.

Яна закрыла глаза. Ответ она уже слышала в ванной.

— Это уже было.

— И сработало.

Тихов сделал пометку и не поднял головы.

— Неполный ответ.

— Хорошо. Ставлю сумку на сухое, предупреждаю, куда смотрю, прошу сопровождающего держать жителя и не свечу ему в глаза. Если он говорит, что контролирует, не верю.

— Почему?

— Слово контролирую в аварийной ситуации обычно означает через три секунды будет дорого.

Лика за дверью тихо хихикнула и тут же подавилась смехом.

Тихов сказал без паузы:

— Принимается.

— Ого.

— Не радуйтесь. Ситуация вторая: курьер снимает пустой тамбур, получатель не отображается, доставке нужен температурный режим, сопровождающий требует телефон.

— Я не бью курьера ключом.

— Это базово.

— Жаль. Тогда закрываю кадр телом, чиню панель, не произношу слово вампир при курьере, хотя очень хочется: мозг любит подписывать кошмарные предметы.

Яна посмотрела на меня.

— Ты хотел произнести?

— Я воспитанный. Хотел — не значит сделал.

— Воспитанный?

— По меркам текущей фауны.

Тихов постучал ручкой по столу, возвращая нас из моей фауны в их регламент.

— Ситуация третья: закрытое зеркало в служебной квартире стучит после полуночи.

В кабинете стало не смешно; зеркало в моей квартире умело портить даже чужие проверки.

Кулер больше не булькал. Стул за дверью не скрипел. Даже Лика в коридоре, похоже, задержала дыхание.

Я посмотрел на Тихова, уже без желания шутить первым.

— Руки под задницу, считаю себя дебилом, звоню Беловой или Зинаиде. Не трогаю ткань. Не спорю с отражением, если оно начнёт первым.

Тихов впервые посмотрел прямо на меня, минуя бумаги.

— Если оно начнёт первым, выходите из квартиры.

— Через дверь?

— Через дверь.

— А если дверь предложит альтернативу?

— Не принимать предложения от дверей. Вы только что читали.

— Видите, я учусь.

Яна стояла рядом очень тихая, и это беспокоило сильнее любого пункта.

Я повернул голову к ней.

— Что?

— Ничего.

— Ты опять это говоришь, когда есть что-то.

— Потом.

— Слово-плесень.

Тихов отложил проверочный лист, решив, что на сегодня я достаточно живой.

— Для текущего уровня выживания достаточно.

— Я сейчас должен гордиться?

— Нет. Гордость провоцирует лифты.

— Конечно.

Яна сказала, уже у двери:

— Подпиши.

— Это не договор, — сказал Тихов. — Это подтверждение ознакомления.

— Самая опасная фраза после это просто техника.

Я взял ручку. Она была обычная, но после этого кабинета я уже не доверял письменным принадлежностям. Ручка легла в пальцы нормально. Не укусила, не нагрелась, не попыталась писать сама. Я подписал.

Внизу листа появилась ещё одна строка. Её не было секунду назад.

8. Не разговаривать с закрытым зеркалом после полуночи.

Я медленно поднял голову, чувствуя, как квартира опять входит в комнату без спроса.

Тихов смотрел на лист, Яна — на меня.

— Я вчера разговаривал до полуночи? — спросил я.

— Лев.

— Нет, мне важно для соблюдения памятки.

Тихов взял лист, посмотрел на восьмой пункт и впервые за всё время выглядел усталым до злости, раздражение с него сошло.

— Служебная квартира реагирует на вас быстрее нормы.

— Нормы чего? Квартирного хамства?

— Нормы адресного принятия.

— Не надо так делать.

— Что именно?

— Говорить слова, которые звучат как диагноз моей прописке.

Яна тихо сказала, и в голосе у неё не осталось места для шуток:

— Квартира не должна была проявиться через домофон.

— Вот. Отлично. Прямая фраза. Продолжай.

— Не здесь.

— Конечно.

Тихов положил памятку в папку, закрывая разговор слишком аккуратно.

— На сегодня достаточно.

Я даже растерялся от такой внезапной милости.

— Всё?

— Для первого раза.

— Так это считалось первым?

— Зорин, если мы дадим вам полную ориентацию сейчас, вы либо начнёте спорить со всеми пунктами, либо попытаетесь чинить Совет. Ни один вариант сегодня не нужен.

— Вы очень уверены, что второй вариант плохой.

— Я в нём уверен исторически.

Яна резко посмотрела на него, и в кабинете стало слышно чужую историю.

Тихов понял, что сказал лишнее, но в отличие от меня умел делать вид, что это планировалось.

— Белова, отчёт до конца смены. Зорин, не открывать новые адресные проявления без сопровождающего. Не возвращаться к домофону Арсения без заявки. Не трогать зеркало. Не принимать предложения от дверей.

— А от окон?

— От окон особенно.

— Вот видите, уже полезно.

За дверью постучали, спасая Тихова от продолжения.

Лика заглянула внутрь с лицом человека, который несёт новость и уже ей сочувствует.

— Павел Аркадьевич, Инга Михайловна на линии. Говорит, кофемашина опять врёт про бывших и теперь подъезд ссорится по этажам. Зинаида спрашивает, кто свободен.

Яна закрыла глаза заранее.

— Нет.

Я сказал; нормальный человек такое уточнить обязан:

— Кофемашина что?

Лика посмотрела на меня с жалостью, которую в этом здании выдавали быстрее пропуска.

— Врёт про бывших. То есть раньше врала. Сегодня, похоже, говорит правду.

Тихов посмотрел на Яну, уже назначая нас без слов.

— Белова, вы всё ещё сопровождаете Зорина?

— Да, — сказала она сквозь зубы.

— Тогда это хорошая тренировочная заявка.

— Для кого?

— Для всех, кто выживет.

Я встал, взял сумку и почувствовал, что ориентация закончилась слишком рано.

— Я правильно понимаю: после ориентации, где мне запретили провоцировать мокрых, голодных и разведённых, вы отправляете меня к кофемашине, которая рассказывает людям про бывших?

Тихов выровнял бумаги, довольный тем, что мир снова можно положить ровно.

— Добро пожаловать в Лисий Бор.

Яна уже шла к двери.

— Пошли, слесарь.

— Подожди. Мне надо морально подготовиться к бытовой технике с личной жизнью.

— У тебя не будет времени.

— Почему?

Из коридора донёсся женский крик, и вся теория выживания сразу стала практикой:

— Серёжа из пятого? Два раза. До развода!

Лика тихо сказала, пряча лицо за папками:

— Похоже, кофемашина уже подключилась к соседскому чату.

Я посмотрел на Яну. Она смотрела на меня.

И впервые за утро мы одновременно поняли одну простую вещь: инструкции закончились.

Смена началась.

— Только кофе, — сказал я. — Если эта дрянь скажет что-нибудь про меня, я её декальцинирую до исповеди.

— Сначала попробуй не пить, — сказала Яна.

— Думаешь, опасно?

— Думаю, тебе и без кофе хватает правды во рту.

Я открыл дверь, уже слыша впереди чужой скандал и кофейный аппарат с характером.

Стул в коридоре повернулся от стены на пару сантиметров.

— Даже не начинай, — сказал я ему.

Стул скрипнул.

Яна подтолкнула меня в спину.

— Не провоцируй мебель. Ты только что подписал.

— Я не провоцирую. Я устанавливаю границы.

— С мебелью?

— День длинный.

Памятка в папке Тихова тихо шуршала за спиной.

А ладонь Яны, обожжённая и спрятанная в перчатке, всё равно была перед глазами.

Теперь я знал одну вещь точно: правила в Лисьем Бору были не правдой.

Правда была в том, кто за них платит.

Глава 12

Я вышел из кабинета Тихова с временным пропуском в кармане, памяткой в голове и твёрдым ощущением, что меня приняли на работу туда, где нормальные люди сначала пишут завещание, а потом уже знакомятся с графиком смен.

В коридоре Совета стояла та самая мебель, которая минуту назад поворачивалась к нам стулом. Теперь она делала вид, что всю жизнь была приличной: стул стоял ровно, столик под лампой не шевелился, вешалка держала чужой плащ с видом честного предмета интерьера. Я на неё посмотрел. Вешалка скрипнула.

— Серьёзно? — спросил я.

— Зорин, — сказала Яна.

Она шла впереди, быстро, с прямой спиной, в чёрном пальто, которое после мокрых подъездов, домофонных шкафов и кабинета Совета всё равно умудрялось сидеть на ней так, что хотелось сказать глупость и немедленно получить по затылку. Левая рука у неё была в перчатке. Правая тоже, но левая жила отдельно: Яна держала её чуть выше, не сгибала пальцы до конца и злилась на собственную ладонь так, как другие люди злятся на плохой интернет.

— Я ничего не сделал, — сказал я.

— Ты разговариваешь с мебелью.

— После кофемашины, которая врёт про бывших, мебель выглядит воспитанной.

Яна остановилась у лифта и нажала кнопку костяшкой пальца, чтобы не трогать панель всей ладонью. Кнопка зажглась оранжевым. Над дверями вместо этажа мигнуло:

ПРАВДА ГОРЯЧАЯ. ОСТОРОЖНО.

— Это у вас лифт шутит? — спросил я.

— Это у нас сегодня здание нервничает.

— Здание?

— Ты попросил прямые ответы.

— Я просил их дозировано, с перерывами на чай и возможность уволиться.

Двери лифта открылись. Внутри было зеркало во всю заднюю стенку, но не такое, как у меня в квартире. Обычное офисное зеркало: холодное, чистое, с тонкой царапиной в углу. Я всё равно не стал смотреть в него прямо. У меня с зеркалами за последние сутки испортились отношения.

Яна поймала мой боковой взгляд в зеркало и чуть подняла подбородок.

— Уже учишься?

— Я подписал пункт восемь. Не разговаривать с закрытым зеркалом после полуночи. Лифт закрытым не является, но я решил не нарываться. Видишь, могу быть ответственным человеком.

— Ответственные люди не грозят кофемашине декальцинацией до исповеди.

— Ответственные люди не нанимают слесаря в район, где бытовая техника ведёт личный блог.

Лифт дёрнулся вниз. Я прижал сумку к бедру, чтобы она не стукнула Яну. В закрытом пространстве от неё тянуло горячим металлом и травами. Такой след не прятался в парфюме или шампуне; он оставался после работы, которую обычным людям лучше не видеть.

Яна не смотрела на меня. Смотрела на двери лифта, где отражалась узкая светлая полоска между створками.

— Инга не опасная, если не давать ей аудиторию.

— Кофемашина или Инга?

— Обе.

— Прекрасно. То есть я еду в квартиру, где опасны хозяйка, техника и зрители. Мне за вредность доплачивают или это считается корпоративной культурой?

— Не пей кофе.

— Это ты уже говорила.

— Повторяю, пока у тебя есть шанс запомнить.

— А если она предложит чай?

Яна повернула голову. У неё были уставшие глаза, и злость в них держалась на чистом упрямстве.

— Если ведьма, у которой сорвалась кофемашина правды, предлагает тебе чай, ты ставишь чашку на стол и не прикасаешься. Если она предлагает воду, то же самое. Если она предлагает печенье, ты спрашиваешь, кто его испёк и кто после него развёлся.

— Слово ведьма прозвучало официально или мне потом скажут, что я неверно понял бытовой статус?

Двери лифта раскрылись на первом этаже. Яна вышла первой, не дав мне увидеть её лицо в зеркале.

— Ты ничего не понял, — сказала она. — Но да, Инга ведьма.

Я шагнул за ней и на секунду забыл про усталость.

После оборотня в ванной, вампира у домофона и живого стула само слово меня уже не должно было удивлять. Проблема была в другом: ведьма с кофемашиной тянула за собой дорогую кухню, красивый халат, чужие секреты под крышкой капучинатора и Яну, которая знала эту женщину достаточно хорошо, чтобы заранее злиться.

— То есть ты тоже ведьма? — спросил я.

Яна не сбилась с шага.

— То есть ты сейчас спросил ровно то, что не надо спрашивать в здании Совета, под камерами, после подписи.

— Я спросил в коридоре.

— Камеры слышат.

Слева, над стойкой Лики, маленькая чёрная камера повернулась на миллиметр. Я показал ей два пальца.

— Камера, мы знакомы плохо, поэтому я был культурен.

— Не заигрывай с оборудованием.

— У вас тут кто-нибудь нормальный есть?

Лика подняла голову из-за папок. На столе перед ней лежал телефон, и телефон вибрировал так часто, что медленно полз к краю.

— Нормальные у нас увольняются до первого обеда, — сказала Лика. — Зинаида уже на линии. Инга Михайловна требует живого мастера, а не очередную девочку с печатью. Это цитата. Я бы передала мягче, но аппарат прислал её в чат курсивом.

Яна сжала распечатку заявки так, что угол бумаги согнулся.

— У неё открыт общий подъездный?

— Уже два. Домовой канал и чат жильцов. Ещё кто-то переслал в родительский, но там пока думают, что это спектакль к выпускному.

— У Инги нет детей.

— В этом и проблема. Родительский чат теперь выясняет, почему у них спектакль с взрослыми изменами.

Я посмотрел на Лику.

— А можно я вернусь к живому стулу? Там было психологически проще.

Лика сочувственно улыбнулась и пододвинула папку к краю стола.

— В стуле хотя бы никто не изменял Серёже из пятого.

Яна забрала у неё распечатку заявки.

— Дом?

— Третий, подъезд два, квартира семьдесят восемь. Кухня открыта. Соседи у двери. Петровна уже на крыльце.

— Кто из Совета в курсе?

— Тихов сказал: тренировочная заявка.

— Пусть сам потренируется.

— Я передам мягче.

— Передай слово в слово.

Лика спрятала рот за папкой, но улыбка всё равно пролезла глазами.

— С удовольствием.

Мы вышли на крыльцо. Днём Лисий Бор старательно изображал приличный пригород: ровные дорожки, мокрые после утреннего полива кусты, чистые фасады, детская площадка с красной горкой, мужчина с коляской, который увидел Яну и быстро свернул в другую сторону. Дома стояли низкие, дорогие, с одинаковыми окнами и слишком новыми табличками. Нормальный закрытый район для тех, кто не знает про вампира с доставкой крови, оборотня со стыдной шерстью и кофемашину, которая ведёт прямой эфир чужих разводов.

Петровна стояла у бордюра с включённой аварийкой. На лобовом стекле изнутри была приклеена бумажка:

НЕ ПЕЙ.

Я упёрся ладонью в крышу машины и прочитал бумажку ещё раз.

— Это мне?

Из приоткрытого окна машины раздался голос Зинаиды:

— Тебе, герой. И Белова пусть не делает лицо. Ей тоже.

Яна взяла рацию с панели, не садясь.

— Зинаида Фёдоровна, вы уже в курсе?

— Я диспетчер, а не декоративная тётка в трубке. У меня тут весь дом третий орёт. Записывай: кофемашина Delizia Prima Lux, модуль умного дома, ведьминская доработка, год установки неизвестен, хозяйка врёт с порога, соседи готовы линчевать аппарат и друг друга. Живых пострадавших нет. Репутационные уже не считаю.

Я обошёл машину и открыл заднюю дверь, чтобы забросить сумку.

— Зинаида Фёдоровна, у вас в бланке есть графа репутационные пострадавшие?

— После Инги завели.

— Это уже не первая серия?

— У неё кофемолка два года назад сказала старшему по подъезду, что он тайно ест колбасу жены. Тогда обошлось без Совета. Сорок минут крика, один сломанный совок и примирительный борщ.

— А сейчас?

— Сейчас аппарат пишет в чат. Борщом не замажешь.

Я сел за руль. Яна села рядом, пристегнулась и положила распечатку на колени. Перчатка на левой руке скрипнула. Она тут же убрала пальцы с бумаги.

— Больно? — спросил я.

— Рули.

— Это не ответ.

— Это маршрут.

Я завёл Петровну. Машина кашлянула, фары моргнули, и навигатор сам включился. На экране вместо карты появилось:

ДОМ 3. ПОДЪЕЗД 2. КОФЕ БЕЗ САХАРА.

— Петровна, — сказал я, — ты тоже в курсе чужих бывших?

Из рации вылез Зинаидин фырк:

— Петровну не втягивай. Она приличная женщина.

На экране появилась новая строка:

СПОРНО.

Яна закрыла глаза на одну секунду. Ровно на одну. Потом снова стала Яной Беловой, человеком, который способен запретить катастрофе быть катастрофой из личной неприязни.

— Едем. У Инги есть привычка устраивать спектакль, пока все смотрят. Не давай ей аудиторию.

— Я мастер аварийки. Если я войду в квартиру, где сорок человек слушают кофеварку, аудитория уже купила билеты.

— Тогда не становись ведущим.

— У меня нет образования.

— У тебя есть рот.

— Тонко подмечено.

— Вот его и держи в рабочем режиме.

Я выехал со двора Совета. Петровна повела себя прилично до первого поворота, потом радио включилось само. Из динамиков зашипело и чужим женским голосом протянуло:

— Серёжа из пятого? Два раза. До развода!

Я ударил по кнопке выключения, и радио на секунду подавилось собственным шипением.

Через секунду тем же голосом заговорил навигатор:

— Маршрут построен. Через двести метров поверните направо и перестаньте врать мужу, Нина Викторовна.

— Вот это я называю сервис, — сказал я.

Яна схватила меня за рукав, хотя я никуда не лез.

— Не смей смеяться, когда войдём.

— Я постараюсь сделать лицо сантехника на похоронах.

— Лев.

Она сказала моё имя тихо. Не приказом. Не угрозой.

Я сбросил скорость перед лежачим полицейским.

— Что?

— Инга кусается словами. Если она начнёт говорить про меня, ты не включаешься.

— А если начнёт врать?

— Тем более.

— Удобная у вас система.

— Это не система. Это просьба.

Я посмотрел на дорогу, на белую линию, на влажный асфальт, где отражались новые фонари. Просьба от Яны звучала хуже приказа. Приказ можно обругать. Просьбу приходится слышать.

— Если она полезет к тебе в ожог, — сказал я, — я включусь.

— Ты не знаешь, где мой ожог.

— Я не дебил.

— Спорное утверждение.

— Я полезный и упрямый. Мне уже давали экспертное заключение.

Яна отвернулась к окну. В отражении бокового стекла у неё дрогнул уголок рта. Очень мало. Если бы я не сидел рядом, решил бы, что фонарь мигнул.

— Не радуйся, — сказала она.

— Я не радуюсь. Я фиксирую положительную динамику в коммуникации.

— Ещё одно слово из Совета, и я высажу тебя у мусорки.

— Принято. Возвращаюсь к нормальной человеческой речи: Инга — засранка?

— Инга — талантливая, красивая, избалованная ведьма, которая считает чужие тайны расходным материалом.

— То есть засранка.

— Да.

Дом третий стоял в глубине квартала. Кирпич тёплого цвета, стеклянные козырьки над подъездами, клумбы с мокрой землёй, табличка Дом образцового соседства. У второго подъезда уже толпились люди. Не много. Десятка два. Но шумели они так, как шумит подъезд, где все давно копили претензии и внезапно получили официальный повод.

У двери стоял мужчина в домашнем халате и резиновых тапках. В одной руке у него была чашка, в другой — телефон. Он орал в сторону открытого подъезда:

— Я покупал ей цветы для отчёта! Для отчёта, Нина! Там акция была!

Женщина в спортивном костюме с пучком на голове орала ему в ответ:

— В отчёт ты мог и кактус купить, ублюдок!

На лавке сидела пожилая соседка с таким лицом, что она уже всё знала до кофемашины, но теперь наслаждалась нотариальным подтверждением.

Под козырьком стоял подросток и держал телефон вертикально.

Яна увидела его раньше меня.

— Убери камеру.

Подросток прижал телефон к груди так резко, что чехол щёлкнул о молнию куртки.

— Я не снимаю.

— Ты держишь телефон на уровне лица, включил запись и стоишь в трёх метрах от аварийного адреса.

— А вы кто?

Яна достала удостоверение. Не махнула. Поднесла так, чтобы он прочитал и чтобы телефон не поймал экран.

— Человек, который сейчас решает, будешь ты вечером объяснять родителям, почему их сын стал причиной домового карантина, или просто уберёшь телефон.

Подросток убрал. Быстро, без спора. Умный мальчик.

Мужчина в халате повернулся ко мне:

— Вы мастер?

— Если вы сейчас про кофемашину, то да.

— Сделайте что-нибудь. Она сказала моей жене про Людмилу.

— Людмила была?

Мужчина открыл рот, посмотрел на Яну, на меня, на собственную чашку.

— Вы чинить пришли или допрос вести?

— Пока выбираю инструмент.

Из подъезда донёсся ровный женский голос, приятный и дорогой, как реклама зернового кофе:

— Капучино для Виктора Павловича. Молочная пена плотная. Верность брачная рыхлая. Людмила из бухгалтерии просит вернуть шарф.

У подъезда взорвались сразу три разговора, как старые трубы после гидроудара.

— Да чтоб тебя! — завопил мужчина в халате.

Нина Викторовна попыталась ударить его кактусом. Кактус появился у неё в руке с такой скоростью, что я зауважал подготовку.

Яна встала между ними.

— Руки опустили. Оба.

— Она первая!

— Он козёл!

— Козёл тоже не основание бить кактусом в лицо у подъезда.

— А чем тогда?

— Заявлением, разводом, молчанием, сковородкой после закрытия режима. Сейчас — отойти.

Нина Викторовна отступила, но кактус не выпустила. Я перевёл взгляд на мужчину с чашкой.

— Виктор Павлович, квартира Инги где?

— Семьдесят восемь, третий этаж. Дверь открыта. Только вы осторожно. Там аппарат... он...

— Говорит правду?

Виктор Павлович провёл пальцем по краю чашки и оставил на фарфоре мокрую дугу.

— Выбирает формулировки.

— Талантливый засранец, — сказал я и поднялся по ступеням.

Яна пошла рядом. Уже в подъезде кофемашина звучала подъездным органом: дом слушал её через лестницу, почтовые ящики, лампы на потолке и коврик у двери, который лежал криво от чужих ног. У второго пролёта две женщины спорили шёпотом, но шёпот бил по стенам громче крика.

— Я тебе говорила, он не на ночной смене был.

— Да мало ли что железяка сказала.

— Железяка сказала номер гаража.

— Гараж можно угадать.

— И цвет твоего белья?

— Это популярный цвет.

Яна подняла взгляд к потолку.

— Все по квартирам. Сейчас.

Женщины синхронно сделали вид, что не к ним. Одна даже полезла в сумку за ключами с такой невинностью, что в нормальном доме ей бы поверили. В Лисьем Бору коридорная лампа над ней мигнула красным.

— Марина, — сказала Яна, — я знаю, что вы живёте во втором подъезде.

Марина выпрямилась и поправила ремень сумки.

— Я к сестре.

— У вас нет сестры.

— Уже и семьи нельзя завести без отчёта?

— Семью можно. Камеру нельзя. Телефон.

Марина сдала телефон Яне так, как сдают нож на входе в клуб, где уже кому-то не повезло.

Мы поднялись на третий этаж. Дверь квартиры семьдесят восемь была распахнута. Изнутри шёл пар; пережжённый кофе перебивал дорогую ванильную свечу, которую кто-то поставил против нервного срыва. На пороге лежала белая тряпка, мокрая и коричневая по краям. По плитке прихожей тянулись липкие капли.

— Не наступай, — сказала Яна.

— На кофе?

— На чужую правду.

Я посмотрел на каплю у ботинка. Она была густой, тёмной, с золотистой пеной по краю. Внутри крошечным пузырём всплыл женский голос:

— Я сказала, что это командировка, но билеты были на двоих.

Я убрал ногу подальше от липкой капли.

— Хорошо. Признаю: это хуже канализации.

Из кухни донёсся другой голос:

— Белова, если это ты, не стой в дверях как налоговая. Заходи и забери своего ремонтника, пока мой подъезд не превратился в клуб бывших жён.

Инга Михайловна оказалась именно такой, какой я её не хотел представлять: красивая, взрослая, уверенная женщина в шёлковом тёмно-зелёном халате, с волосами, собранными шпилькой, и босыми ногами на тёплой плитке. Она стояла у острова посреди кухни, держала фарфоровую чашку и улыбалась так, что нормальный мужик сразу начал бы оправдываться за грехи, которых не совершал.

Кухня у неё была дорогая до издевательства: каждый шкаф стоил дороже моей старой комнаты, а столешница видела больше денег, чем я за год. На столе стояли семь чашек. Все разной формы. Все по линейке. У каждой лежала маленькая бумажка с именем.

Кофемашина занимала половину дальней столешницы. Чёрная, глянцевая, с латунными ручками, сенсорным экраном и видом прибора, который давно понял: люди слабее кофеина. Из носика капала густая коричневая капля. На экране бегала строка:

ПРАВДА ГОТОВА. ПОДСТАВЬТЕ ЧАШКУ.

— Это просто техника, — сказала Инга.

Кофемашина тут же щёлкнула жерновами и голосом самой Инги произнесла:

— Это вещь с характером и моя лучшая покупка после развода с Артёмом, если не считать юриста и красные туфли.

Инга улыбнулась шире. Чашка в её руке хрустнула.

Яна закрыла дверь квартиры ногой.

— Отключи общий чат.

— Я бы с радостью, дорогая, но она считает, что общество заслуживает прозрачности.

— Общество заслуживает канализацию без откровений. Телефон.

— Ты всегда такая грубая после Совета или это новый стиль?

Я поставил сумку на сухой участок пола у стены. На чистой белой плитке мои ботинки выглядели как уголовное дело.

— Инга Михайловна, — сказал я, — где ввод питания на кухню?

Она перевела взгляд на меня. Взгляд был тёплый, оценивающий и ядовитый.

— А ты тот самый Лев.

— Если кофемашина уже сделала мне профиль, я хочу копию для резюме.

— Милый.

— Опасное начало.

— Я думала, Белова преувеличивает.

— Она обычно недооценивает степень моей готовности лезть под раковину.

Яна сняла телефон Инги с острова. Экран был открыт на соседском чате. Сообщения летели с такой скоростью, что я успевал читать только куски:

Виктор, ты сволочь

кто такая Людмила???

Админ удалите

ПОЧЕМУ КОФЕМАШИНА ЗНАЕТ ПРО ГАРАЖ

Инга выключи свою дрянь

это монтаж

какой монтаж, она мне рецепт рагу прислала с именем любовницы мужа

Яна попыталась выключить отправку. Экран мигнул и выдал:

КУРАТОРСКИЙ ДОСТУП ЗАПРОШЕН. ПУЛЬС ПОВЫШЕН.

Инга медленно повернула голову.

— О, Белова.

— Молчи.

— Я ещё ничего не сказала.

— Вот и продолжай.

Кофемашина издала мягкий сигнал. Такой звук обычно означает, что капучино готово и жизнь не развалилась. Здесь он звучал как щелчок перед казнью.

— Американо для Яны Сергеевны. Крепость высокая. Сахар запрещён. Отрицание двойное. Пульс рядом с мастером повышается на двенадцать процентов.

В кухне стало очень тихо.

Не надолго. За дверью кто-то охнул. Потом сразу три голоса зашипели:

— Что там?

— Про Белову сказала?

— Тише, дебил, слышно же!

Яна стояла у острова и смотрела на кофемашину. Не краснела. Не отступала. Только пальцы в перчатке сжались так, что кожа на костяшках натянулась.

Инга прижала чашку к халату, и тонкий фарфор звякнул о пуговицу.

— Ну надо же. У нас новая смена, а район уже получает пользу.

Я сделал шаг к кофемашине.

— Инга Михайловна, если вы хотите сохранить аппарат целым, отойдите от столешницы.

— А ты умеешь просить?

— Умею. Но обычно перед этим вижу шанс, что человек не будет мешать.

— Грубый.

— Рабочий.

Кофемашина радостно пискнула и выдала новый заказ:

— Эспрессо для Льва Андреевича. Горечь природная. Самозащита грубая. Интерес к куратору выраженный, замаскирован под ремонтную агрессию.

— Вот теперь я точно её декальцинирую, — сказал я.

За дверью кто-то прыснул. Яна резко развернулась к прихожей.

— Все от двери отошли! У меня будет один акт, и в нём не хватит места на каждого идиота с ухом.

— А мы беспокоимся! — крикнула оттуда Марина.

— Беспокойтесь в своих квартирах.

— У меня там муж!

— Тогда вам тем более туда.

Инга посмотрела на меня поверх чашки.

— Она всегда такая, когда волнуется.

— Вы всегда такая, когда хотите, чтобы вас ударили словом в лоб?

Инга улыбнулась. Чашку поставила на остров. Очень аккуратно, точно на бумажку с именем Инга.

— А ты не скучный, Лев Андреевич.

— У вас кофемашина публично обсуждает мой интерес к куратору. Я имею право быть ярким.

Я присел у нижнего шкафа, подцепил ногтем декоративную панель. Панель сидела плотно. Слишком плотно для кухни, где уже были следы срочного вмешательства: один саморез отличался по шлицу, под цоколем лежала стружка, у розетки за кофемашиной торчал край белой изоленты.

— Кто ставил модуль? — спросил я.

Инга повернула чашку ручкой к окну и стала смотреть на собственные пальцы.

— Мастер.

— Отличное начало. У мастеров обычно есть имя, телефон, перегар или привычка забывать саморезы в мойке. Какой набор был у вашего?

— Аккуратный молодой человек.

Яна подошла ближе и положила телефон Инги экраном вниз.

— Инга.

— Что?

— Кто ставил модуль?

— Техническая служба.

— Какая?

— Белова, у меня сейчас подъезд разводится онлайн. Может, ты потом устроишь мне допрос с лампой и своей любимой папкой?

Кофемашина ожила резким щелчком помпы:

— Раф для Инги Михайловны. Молоко овсяное. Ложь плотная. Модуль ставил не штатный мастер. Инга сказала: "Чем меньше Совет знает, тем спокойнее кухня".

Я поднял глаза на Ингу.

— Видите? Хороший прибор. Сам ведёт приёмку.

Инга схватила мокрое полотенце и швырнула в кофемашину. Полотенце прилипло к экрану. Машина секунду молчала, потом голосом Виктора Павловича сказала:

— Давление на свидетеля зафиксировано.

— Господи, — сказала Инга и впервые потеряла красоту лица. Не полностью. Просто улыбка съехала, а под ней оказался живой страх.

Я сунул отвёртку под цоколь. Пластик пошёл с сухим хрустом. За панелью обнаружились трубы, кабель-канал, розетка на отдельной линии и маленький белый модуль размером с пачку сигарет. На модуле была наклейка без логотипа: белый прямоугольник, тонкая серебристая полоска по краю и номер партии.

Серебристая пыль у Бориса в сливе выглядела грязнее. Здесь всё было чистое, дорогой стерильной чистоты, которая почему-то бесила сильнее плесени.

— Яна, — сказал я.

Она уже смотрела.

— Видела.

— Это ваши штатные игрушки?

— Нет.

Инга резко подошла к нам.

— Не трогайте.

Я даже не успел встать. Яна врезалась между Ингой и мной плечом. Без театра, без красивого движения. Просто закрыла проход так, что Инга упёрлась в неё и отступила.

— Отойди, — сказала Яна.

— Это моя квартира.

— А это аварийный стык, который вещает в общий чат.

— Ты не имеешь права...

— Сейчас я имею право закрыть твой подъезд, вызвать инспектора, опечатать кухню и оставить тебя объяснять двадцати соседям, как твоя игрушка узнала про их гаражи, командировки и красные трусы. Хочешь по правам?

Инга молчала. Её взгляд метнулся к телефону на острове.

Яна заметила.

— Даже не думай.

Кофемашина мягко подала пар.

— Латте для Инги Михайловны. Паника скрытая. Желание стереть чат высокое. Вероятность успеха низкая.

— Я её убью, — сказала Инга.

— В очередь, — сказал я из-под шкафа.

Я лёг на бок. Плитка была тёплая, липкая и сразу приклеила рукав к полу. Где-то за стеной соседи продолжали ругаться. В коридоре хлопнула дверь. Потом другая. Кто-то плакал. Кто-то объяснял, что слово бывшая в данном случае юридически спорное.

Я просунул фонарь к модулю. Старое заземление шло медной жилой, нормальной, потемневшей, с зелёной изоляцией по краю. Новый модуль сидел между розеткой и линией умного дома, перехватывал питание и зачем-то был связан тонким чёрным проводом с металлической трубой под мойкой. Провод на ощупь был тёплый. Не от тока. От него тянуло тем же неприятным холодком, который я чувствовал у домофона Арсения, когда панель показала мою квартиру.

Я вытащил мультиметр. Щупы дрогнули в пальцах ещё до контакта.

Глава 13

— Какая красота, — сказал я. — Кто-то взял дорогую кофемашину, старую домовую линию, модуль умного дома и женскую склонность к скандалам, смешал в одной коробке и решил, что день пройдёт спокойно.

— Можешь отключить? — спросила Яна.

— Технически да.

— Не люблю твоё технически.

— Я тоже. Обычно после него меня бьёт током.

Инга заглянула через плечо Яны:

— Только аккуратно. Она дорогая.

— Ваша репутация тоже была, — сказал я. — Смотрите, как быстро техника списала амортизацию.

Кофемашина щёлкнула:

— Ристретто для мастера. Уровень злости высокий. Уровень голода опасный. Рекомендация: не спорить с голодным человеком, у которого в руке отвёртка.

— Вот тут мы с аппаратом согласны, — сказала Яна.

— Яна Сергеевна, — протянула Инга, — тебе аппарат тоже рекомендовал бы пару вещей.

Яна повернула голову очень медленно.

— Инга.

— Что? Ты сама привела его в мою кухню.

— Я привела мастера на аварийную заявку.

— Конечно. И стоишь рядом так близко, что он сейчас полезет мимо шкафа прямо под кожу.

В коридоре за дверью стало снова тихо. Слишком много ушей любят фразы такого размера.

Я вылез из-под шкафа настолько, чтобы посмотреть на Ингу.

— У вас сейчас есть два варианта. Первый: вы продолжаете говорить, и я прекращаю спасать ваш аппарат от смерти. Второй: вы берёте свою красивую чашку, садитесь на тот стул и молчите так дорого, как выглядите.

Инга опустила ресницы, но чашку взяла крепче.

— Ты всегда разговариваешь с женщинами как с клиентами?

— Когда они мешают мне держать горячий провод — да. Гендерное равноправие, всё честно.

Яна не улыбнулась. Плечи у неё на секунду опустились: защита её злила, но мимо ушей уже не прошла.

Инга села. Сдачи в этом движении не было; она просто перенесла следующий удар туда, где ковёр дороже.

Я снова лёг на плитку.

— Яна, держи дверь. Если кто-то сунет телефон, я случайно скажу правду о его проводке.

— У половины подъезда проводка лучше личной жизни.

— Значит, начнём с личной.

Она подошла к двери. Не закрыла до конца, оставила щель для воздуха и контроля. В щели тут же появился нос Марины.

— Белова, а можно только узнать...

— Нет.

— Но если аппарат сказал про моего мужа, это считается доказательством?

— Это считается поводом поговорить с мужем, а не с аварийной службой.

— А если он врёт?

— Тогда у вас обычный брак, Марина. Отойдите.

Дверь закрылась мягко, но окончательно.

Кофемашина запыхтела. На экране под полотенцем проступил свет, ткань намокла насквозь и сползла. Машина выдала новую строку:

ПОДГОТОВКА НАПИТКА ДЛЯ КУРАТОРА.

Яна развернулась.

— Лев, быстрее.

— Работаю.

Я потянул модуль за пластиковый корпус. Он не поддался. Под ним что-то держало не саморезом. Я просунул пальцы глубже, нащупал металлическую пластину. Пластина была холодная. Сухая. И неприятно гладкая, как новый нож.

— Инга, кто трогал трубу под мойкой?

— Никто.

Кофемашина треснула жерновами:

— Никто в синей куртке. Никто с чистыми ботинками. Никто сказал: "Так будет безопаснее".

Я замер с отвёрткой под пластиной. Чистые ботинки ударили обычной рабочей злостью: в мокром подъезде они выглядят издевательством, а на аварии говорят за человека раньше лица. Такой пришёл смотреть, как другие пачкаются.

— Синяя куртка, чистые ботинки, — повторил я. — Высокий? Низкий?

Инга молчала.

Кофемашина вдруг заговорила голосом Инги, усталым и злым:

— Не помню. Смотрела не на ботинки.

Я хмыкнул, не удержался.

От двери прилетело Янино короткое:

— Лев.

— Да я понял. Работаю, не обсуждаю, не существую.

— Последнее особенно.

Я поддел пластину отвёрткой. Внутри щёлкнуло. Не то механическое щёлкнуло, которое я люблю: когда замок сдаётся, клемма выходит, защёлка отпускает. Здесь звук пошёл по пальцам. Короткий удар в ногти, потом холодом по запястью.

Кофемашина зашипела:

— Флэт уайт для Яны Сергеевны. Тревога повышена. Субъект Лев Андреевич касается стыка кожей. Рекомендация: остановить дебила.

Яна оказалась рядом за секунду. Хватка у неё была точная: не по ожогу, не по пальцам, выше запястья.

— Руки.

— Я в перчатках.

— Пальцы у тебя в перчатках. Дебил — целиком нет.

— Очень научное замечание.

— Отпусти пластину.

— Если отпущу, она уйдёт обратно под модуль.

— И что?

— И будет дальше варить соседям семейное право с пенкой.

Пар из кофемашины пошёл сильнее. Машина начала молоть пустой бункер. Звук был сухой, злой, как зубами по песку.

— Двойной эспрессо для куратора. Страх скрыт под приказом. Желание защитить мастера признано побочным эффектом.

Яна вцепилась в моё запястье сильнее.

— Лев, отпусти.

— Нет.

— Я сейчас поставлю печать.

— Нет.

Она наклонилась. В тесном пространстве под островом её волосы коснулись моего виска. От неё шёл горячий металл, травы и холод кожи после ожога. Я видел край её лица, сжатую челюсть, тёмную ресницу, каплю пота у виска. И ещё видел, как пальцы левой руки у неё уже тянутся к печати под перчаткой.

Я отпустил пластину одной рукой и поймал её за запястье.

— Не надо.

Она застыла.

— Убери руку.

— Не жги себя из-за кофеварки.

— Это не кофеварка.

— Тем более.

Кофемашина тихо сказала:

— Капучино для двоих. Молоко взбито. Отрицание нестабильно.

— Закрой пасть, — сказали мы с Яной одновременно.

Инга на стуле вдруг рассмеялась — нервно, коротко, с живым хрипом в горле. Она тут же прикрыла рот рукой, сама испугавшись этого звука.

— Вы милые, — сказала она. — Невыносимо, но милые.

— Инга, — Яна даже не посмотрела на неё, — ещё слово, и я разрешу аппарату сказать, где ты прячешь третий телефон.

Инга замолчала.

Я отпустил Янино запястье. Кожа у неё под перчаткой была холоднее, чем должна быть у живого человека на горячей кухне.

— Я могу это снять без печати, — сказал я.

— Чем?

— Ручной грубой работой и нецензурной верой в отечественное образование.

— Ты не электрик.

— Я аварийщик. Это хуже. Нам часто дают то, к чему нас не готовили, и говорят: живой будешь — отметишься.

Яна смотрела на меня сверху вниз. В её глазах было слишком много сразу: злость, расчёт, страх, желание меня стукнуть, желание поверить, что я знаю, что делаю. Последнее было самым опасным.

— Десять секунд, — сказала она.

— Двадцать.

— Двенадцать.

— Пятнадцать и ты держишь дверь.

— Пятнадцать.

Она отступила. Не далеко. Достаточно, чтобы я смог работать, и недостаточно, чтобы я забыл, кто сейчас считает секунды.

Я поставил щуп на старую медь, второй — на пластину под модулем. Мультиметр показал цифры, потом вместо цифр на дисплее всплыло:

ЛЕВ ДОМА

— Да твою мать, — сказал я.

— Что? — Яна сразу вернулась на полшага.

— Ничего. Прибор тоже решил познакомиться с моей пропиской.

— Не смотри на дисплей.

— Я уже посмотрел.

— Тогда не отвечай.

— Я и не собирался. У меня с домашними приборами сегодня жёсткие границы.

Я отключил мультиметр и работал вслепую. Пальцами. Плохая идея, но не первая за день. Нащупал край пластины, повернул отвёртку под углом, обошёл модуль и нажал на старую клемму за ним. Клемма была живая, тёплая, настоящая. Металл под пальцами не пытался говорить. Уже плюс.

Кофемашина начала молоть быстрее.

— Правда для общего чата. Белова знает, почему предыдущий мастер...

Я вдавил отвёртку до упора. Клемма сорвалась.

Свет в кухне мигнул. Телефон Инги на острове завибрировал, потом погас. За дверью одновременно ахнули человек пять. Кофемашина захлебнулась паром и выдала тонкую струю воды прямо в пустую чашку.

Я дёрнул модуль вниз. Пластина вышла вместе с ним. Внутри, на обратной стороне, блестела серебристая пыль, тонкая, ровная, как мука для очень плохого пирога.

Пальцы свело. Не болью. Холодом. Я держал модуль, и холод лез по перчатке, цеплялся за суставы, пробовал найти кожу. Я сжал зубы и положил коробочку на пол.

— Металлический контейнер есть? — спросил я.

Инга молчала.

Яна уже открывала шкаф у острова. Достала жестяную банку из-под печенья. На крышке были нарисованы английские гвардейцы.

— Подойдёт?

— Если гвардейцы не обидятся.

— Их давно съели.

Я сбросил модуль в банку, не касаясь открытой стороны, и закрыл крышку. Банка тут же покрылась мелкими каплями, как из холодильника.

Кофемашина ещё дышала. Экран моргал, но строк больше не выдавал. Из носика тонко текла обычная вода. Не вверх, не с голосами, не с бракоразводным процессом. Просто грязная вода с кофейной пеной.

За дверью кто-то сказал:

— Кажется, выключили.

Я поморщился. Даже у соседей в этом доме были любимые слова, которые хотелось выскрести шпателем.

Яна открыла дверь на ладонь.

— Все по квартирам. Чат не трогать, сообщения не пересылать, скриншоты удалить.

— А если уже переслали? — спросил подростковый голос.

— Тогда молитесь, чтобы я сегодня устала сильнее, чем злая.

Шаги начали расходиться. Не сразу. Люди всегда уходят от чужого позора медленнее, чем приходят. Но уходили.

Инга сидела на стуле и смотрела на кофемашину. Дорогая хозяйка слетела с неё вместе с улыбкой; на липком полу осталась женщина босиком, у которой красивая игрушка съела часть жизни и выплюнула в общий чат.

— Она никогда так не делала, — сказала Инга.

— Она вообще не должна так делать, — ответил я.

— Я просила только... — Инга запнулась.

Я ждал. Яна тоже.

Инга подняла чашку и заглянула внутрь, как хозяйка, которая ещё надеется найти там остатки достоинства.

— Я просила, чтобы она говорила, когда человек врёт мне в лицо. Понимаешь? Не всем. Мне. На моей кухне. В мою чашку.

— Удобная настройка для гостей.

— Удобная для тех, кто приходит, улыбается, потом несёт в Совет, что я нарушаю режим.

Яна подошла к острову.

— Кто тебе предложил модуль?

— Мастер.

— Инга.

Инга посмотрела на неё. Улыбки уже не было. И без улыбки она стала старше, честнее и опаснее.

— Я не знаю имени. Он сказал, что работает с частными доработками. Что всё будет тихо. Что у таких, как я, должен быть контроль над собственной кухней.

— У таких, как ты?

— Не делай вид, Белова. Ты знаешь, как Совет любит приходить на чужую территорию с печатями и словами для вашей же безопасности.

Яна не ответила.

Я вытер руки о тряпку, потом понял, что тряпка сама пропитана чужой правдой, и бросил её в мойку.

— Чистые ботинки, синяя куртка, модуль без логотипа. Что ещё?

Инга закрыла глаза.

— Пах дорогой резиной. Как новая машина. Голос спокойный. Сказал, что штатные мастера не поймут ведьминскую механику.

— Он был один?

— Один.

— Платили как?

— Наличными.

Я посмотрел на Яну.

— Ваша любимая приёмка рыдает в углу.

— Молчи.

— Я не осуждаю. Я рабочий человек. Наличку понимаю. Просто потом из-за таких решений техника сообщает подъезду про Людмилу из бухгалтерии.

Инга резко сказала:

— Я не хотела этого.

И тут кофемашина, уже тихая, с выключенным экраном и снятым модулем, сказала хрипло:

— Хотела. Но не для всех.

Инга вздрогнула. Яна сразу подняла руку, но я уже был у аппарата. Выдернул вилку из розетки. Настоящую. Грубую. С силой, которой не хватало всем их печатям, чатам и дорогим словам.

Кофемашина замолчала.

В розетке треснула маленькая синяя искра.

Я отшатнулся, ударился плечом о шкаф и матернулся.

Яна схватила меня за руку.

— Покажи.

— Живой.

— Покажи, сказала.

Она сняла мою перчатку быстрее, чем я успел спорить. Пальцы были красные, на подушечке большого пальца тонкая тёмная полоска, как от горячей проволоки. Неприятно, но терпимо.

— Нормально, — сказал я.

— Нормально — это когда у нормальных людей кофе льётся в чашку, а не в семейный суд. Руку держи.

Она достала из кармана маленький пластырь. Плотный, телесный, с резкой аптечной липкостью на краю. Наверное, у неё в карманах уже был отдельный набор для дебила, который полезет.

— У тебя запас? — спросил я.

— С тобой приходится.

— Это забота?

— Это снижение ущерба.

— Конечно.

Она наклеила пластырь на мой палец. Пальцы у неё были холодные. Я не стал говорить. Она не стала смотреть мне в глаза. Мы оба сделали вид, что пластырь — техническая операция.

Инга наблюдала за нами с таким выражением, что лучше бы кофемашина продолжала говорить.

— Яна, — сказала она мягко.

— Не надо.

— Он тебя уже видит.

Яна подняла глаза. В кухне сразу стало меньше воздуха.

— Инга, если ты сейчас закончишь эту фразу, я составлю акт не на кофемашину. На тебя.

— Ты всегда угрожаешь актами, когда боишься.

— Я всегда угрожаю актами, когда человек не понимает нормальные слова.

— А с ним нормальными словами пробовала?

Я встал между ними не специально. Просто так вышло: сумка у меня была у стены, банку с модулем надо было убрать, а две ведьмы в кухне звучали хуже, чем электричество без заземления.

— Дамы, — сказал я, — я очень ценю, что оказался на культурном мероприятии с личными подтекстами, но у нас аппарат отключён, модуль снят, чат частично спасён, подъезд частично разрушен морально. Кто подписывает заявку?

Инга посмотрела на меня.

— Ты правда думаешь, что бумажка сейчас важнее?

— Я вчера думал, что вода течёт вниз. Моя картина мира гибкая. А заявку подписывать надо, иначе Зинаида меня съест через рацию.

Рация в Петровне снаружи щёлкнула на приём. Потом из кармана Яны заговорил её телефон голосом Зинаиды:

— Не съем. Поджарю.

Я вздохнул.

— Зинаида Фёдоровна, вы везде?

— Где заявка, там и я. Что с аппаратом?

Яна взяла телефон.

— Вещание погашено. Найден нештатный модуль без маркировки, белый корпус, серебристый след на обратной стороне. Забираем в жестяной изоляции. Инга даст объяснение.

— Инга даст, — сказала Инга. — Прелесть какая. Инга уже дала подъезду сезонный абонемент на свою личную жизнь, но теперь Инга ещё даст объяснение.

Зинаида на той стороне цокнула языком.

— Инга, меньше драматического сахара. У тебя от него всегда техника липнет.

Инга обиженно выпрямилась.

— Зинаида Фёдоровна, я вас тоже рада слышать.

— Неправда. Но приятно.

Я взял банку с модулем. Гвардейцы на крышке получили вид людей, которых поставили охранять дурдом без доплаты.

— Куда это?

— В диспетчерскую, — ответила Зинаида. — В шкаф к первой дряни. Белова знает. Зорин, голыми руками не таскай.

— Я уже понял.

— Поздно понимать после того, как полез. Живой?

— Завидно?

— Очень. У меня кофе растворимый и без чужих бывших.

Телефон замолчал.

Яна убрала его в карман, потом посмотрела на Ингу.

— Чат.

— Я не могу удалить всё.

— Ты можешь остановить распространение.

— А если не хочу?

Яна не повысила голос.

— Тогда завтра в этот подъезд придёт инспектор Совета, домовой старший по дому, участковый по человеческой линии и три семьи с кактусами. Кофемашина молчит, но люди помнят. Выбирай, кем хочешь быть: ведьмой, которая допустила срыв и закрыла его, или ведьмой, которая устроила району публичную бойню из-за красивой игрушки.

Инга смотрела на неё долго. Потом взяла телефон, разблокировала и начала писать. Пальцы у неё двигались быстро, зло, без прежней красоты.

На экране, который я видел краем глаза, появилась строка:

Соседи, аварийная ситуация закрыта. Записи и пересылки удаляем. Кто оставит скрин, будет пить растворимый до конца месяца.

Я покосился на Яну поверх телефона.

— Работает?

Яна сухо сказала:

— На этом подъезде — да.

Из-за двери донёсся испуганный шёпот:

— Растворимый? Она серьёзно?

— Удаляй, дурак!

Инга нажала отправить и положила телефон экраном вниз.

— Довольна?

— Нет.

— Я тоже.

— Хорошо.

Я хотел было сказать, что ведьминская дипломатия напоминает мне собрание жильцов после затопления, только с красивыми угрозами, но кофемашина издала последний звук.

Не пар. Не скрежет. Бумажный сухой шорох.

Из узкой прорези под панелью вылез чек.

Я посмотрел на вилку в руке. Потом на чек.

— Она же отключена.

Яна резко повернулась.

Инга побледнела.

Чек вылезал медленно. Бумага была белая, без кофейных пятен. На ней печаталась одна строка. Не экраном, не голосом, не чатом. Старой механической печатью, чёрными буквами.

ЛЕВ ЗОРИН - НЕ СЛУЧАЙНЫЙ МАСТЕР.

В кухне было слышно, как в мойке капает вода.

Я взял чек двумя пальцами за край. Бумага была холодная.

— Ну конечно, — сказал я. — А я уже начал скучать по нормальному ремонту.

Яна потянулась к чеку.

— Дай.

— Нет.

Она посмотрела на меня так, как смотрят на человека, который только что решил погладить работающую болгарку.

— Лев.

— Это про меня.

— Это вещественный след.

— Тем более.

— Ты не понимаешь...

— Да. Это у нас уже рабочая традиция. Я не понимаю, вы не объясняете, техника знает моё имя, квартира лезет в домофоны, кофемашина печатает мне карьерную консультацию. Всё стабильно.

Яна протянула руку ладонью вверх. Не приказала, не угрожала актом, не схватила за спецовку. Просто ждала, и от этого карман на груди стал тяжелее.

Я сложил чек пополам и убрал в нагрудный карман спецовки.

— В диспетчерской сфотографируем, оформим, положим к модулю. Но до Петровны он у меня.

— Почему?

— За день я уже насмотрелся, как ваши правила внезапно становятся чужими ожогами. Про меня бумажка — у меня карман.

Инга тихо сказала:

— Он тебе не подойдёт, Белова.

Яна даже не повернулась.

— Инга, замолчи красиво, пока есть шанс.

— Он будет всё трогать руками.

— Да, — сказала Яна.

— Он будет лезть туда, где нормальный человек отступает.

— Да.

— Он будет задавать вопросы.

— Инга.

— И в какой-то день ты не успеешь закрыть ему обзор.

Я видел, как у Яны напряглась шея. Очень маленькое движение. Для Инги, может, незаметное. Для меня — нет.

Я поднял сумку.

— В какой-то день я, возможно, научусь слушать до ожога. Но сегодня я снял вашу дрянь с линии, выключил семейный радиотеатр и сохранил аппарату корпус. Подпишите заявку.

Инга посмотрела на меня с раздражённым уважением.

— Ты правда хамишь ведьмам без подготовки.

— Сантехникам ваша межвидовая иерархия не выдаётся. У нас все клиенты равны, пока не начинают кусаться или трогать щиток.

— Белова, он мне нравится.

— Переживёшь.

Инга взяла ручку. Подписала акт на планшете Яны, ногтем оставив на экране маленькую дугу. Потом пододвинула мне одну из чашек.

— Кофе?

Я посмотрел на чашку.

Яна посмотрела на меня.

Кофемашина молчала.

— Спасибо, — сказал я. — Я сегодня уже пил из розетки.

Инга улыбнулась. На этот раз без сахара.

— Умный мальчик.

— Не увлекайтесь, мне Яна уже запретила радоваться.

Яна открыла дверь. Площадка за порогом стояла пустая; коврик лежал криво, а на стене у лифта виднелась тень подростка, который прятался плохо и с энтузиазмом. Яна кашлянула. Тень исчезла.

Мы вышли в коридор. Дверь Инги закрылась за нами мягко, дорого и обиженно.

На лестнице нас ждали последствия. Виктор Павлович сидел на ступеньке с кактусом в руках. Нина Викторовна стояла выше, скрестив руки на груди. Кактус был цел, Виктор — тоже, но оба выглядели людьми, которым кофемашина устроила бесплатную семейную терапию без лицензии.

— Починили? — спросила Нина.

— Вещание остановлено, — сказала Яна.

— А память?

— Память ремонтирует не аварийная служба.

Нина перевела взгляд с Яны на мужа и медленно опустила кактус ниже.

— Жаль.

Виктор Павлович поднял глаза на меня.

— Она правда больше не будет?

— Кофемашина? Нет. Людмила — зависит от вас.

Нина фыркнула.

Яна ткнула меня локтем в бок. Не сильно. Служебно.

— Идём.

На первом этаже подросток всё-таки попытался снять нас из-за почтовых ящиков. Яна даже не повернула головы.

— Если это видео появится в сети, твой телефон неделю будет исправлять орфографию на старославянскую.

Телефон подростка пискнул и выключился сам.

— Я удалю, — сказал он.

— Уже удалил, — сказала Яна.

— Откуда вы знаете?

— Я злая.

Он поверил. Я бы тоже поверил.

У подъезда воздух был холоднее, чем в кухне Инги, и от этого стало понятно, как жарко было внутри. Я снял перчатки, сунул их в карман, потом вспомнил про чек и не стал глубоко засовывать руку.

Петровна стояла там же. На лобовом стекле появилась новая бумажка:

НЕ СЛУЧАЙНЫЙ?

Я остановился у капота, прочитал вопрос и ткнул пальцем в стекло.

— Даже не начинай.

Дворник сам сдвинулся на сантиметр, как поднятая бровь.

Яна подошла к пассажирской двери, но не села. Повернулась ко мне.

— Чек.

— В диспетчерской.

— Лев.

— Яна.

Мы стояли у машины. Между нами лежали жестяная банка с модулем в моей сумке, временный пропуск у меня в кармане, её обожжённая ладонь в перчатке и фраза на чеке, холодным маленьким прямоугольником прижатая к груди.

Она сказала тише:

— Такие вещи нельзя носить у сердца.

— Это у меня нагрудный карман. Сердце где-то глубже, под слоем идиотизма.

— Я серьёзно.

— Я тоже. В диспетчерскую — и оформляем. Но пока он у меня.

Яна смотрела на меня долго. Потом села в машину и захлопнула дверь.

Я обошёл Петровну, сел за руль, положил руки на него и увидел дрожь в пальцах. Немного. От тока, от холода, от чужой правды, от Яниного нельзя носить у сердца.

Навигатор включился без просьбы.

ДИСПЕТЧЕРСКАЯ. ШКАФ. ОБРАЗЦЫ.

— Да понял я, — сказал я.

Петровна завелась.

Яна смотрела вперёд. Волосы у виска выбились из причёски. На щеке у неё была тонкая полоска кофейного пара, как след от грязной воды. Куратор, ведьма и человек Совета слетели с неё вместе с рабочим лицом; рядом сидела уставшая женщина, которая минуту назад чуть не заплатила кожей за мой палец.

— Спасибо, — сказал я.

Она не повернулась.

— За что?

— За пластырь.

— Не благодари за расходники.

— Принято. Тогда за то, что не дала Инге договорить.

Яна молчала до выезда со двора. Потом сказала:

— Она всё равно договорит. Когда-нибудь.

— Тогда я найду, где у неё выключатель.

— У ведьм нет выключателя.

— У всех есть. Вопрос в доступе и гарантийных рисках.

И вот тут она всё-таки улыбнулась. Быстро, криво, так, что если бы я моргнул, то пропустил бы. Но я не моргнул.

Петровна выехала на внутреннюю дорогу. За нами дом третий возвращался к обычной жизни: кто-то закрывал окна, кто-то стирал сообщения, кто-то учился жить после Людмилы из бухгалтерии. А у меня в кармане лежал чек от отключённой кофемашины и говорил молчанием хуже любого аппарата.

Не случайный мастер.

Я не знал, кто это напечатал. Машина, модуль, дом, старая линия или тот ублюдок в чистых ботинках, который ставил чужую правду на кухню Инги.

Знал другое: в Лисьем Бору даже кофе не умел молчать.

А мне теперь предстояло понять, сколько ещё вещей здесь знают моё имя.

Глава 14

До диспетчерской мы ехали молча.

Молчание в Петровне стало отдельным видом разговора. Двигатель ворчал на низких оборотах, дворники елозили по сухому стеклу без дождя, навигатор дважды мигал маршрутом и оба раза передумывал комментировать. Я держал руль двумя руками и чувствовал пластырь на большом пальце каждый раз, когда кожа тянулась о резину. Боль была терпимая, рабочая, но палец напоминал: я сегодня сунул руку в кофемашину, которая знает про бывших, и эта часть смены держалась где-то в середине тупого списка.

В нагрудном кармане лежал чек.

Бумага была тонкая, но давила через спецовку тяжёлой гайкой. ЛЕВ ЗОРИН - НЕ СЛУЧАЙНЫЙ МАСТЕР. Хорошая фраза для людей, которые любят вставать утром и узнавать, что их трудоустройство обсуждают отключённые кофеварки.

Яна сидела рядом. Глядела вперёд. Перчатку с левой руки не снимала. После Инги она не стала собраннее. Она стала тише, а у Яны тишина работала хуже крика: сразу хотелось проверить, где рядом вводной автомат и кто сейчас получит.

— Ты очень громко молчишь, — сказал я.

— Ты очень плохо держишь доказательства.

— Сразу с претензии. Я скучал по нашим нормальным отношениям.

— Чек должен быть в пакете, пакет в журнале, журнал в шкафу, шкаф под замком. Сейчас чек у тебя у груди, а ты сам за рулём машины, которая разговаривает бумажками.

На лобовом стекле Петровны под дворником появилась маленькая полоска чековой бумаги:

Я НЕ СДАЮ СВОИХ.

Я постучал по стеклу пальцем.

— Видишь? Петровна на моей стороне.

— Петровна любит драму.

И ПОРЯДОК, — дописала бумажка.

— Спорный порядок, — сказала Яна.

— Тут весь район спорный. У вас кофемашины проводят бракоразводные процессы, а ты переживаешь за канцелярию.

— Я переживаю за то, что вещь назвала тебя. Такие вещи не носят на теле.

— Ты уже говорила.

— Ты не послушал.

— Я послушал. Просто решение принял другое.

Она повернула голову. Я почувствовал взгляд кожей, хотя смотрел на дорогу: Яна уже мысленно заполнила форму на мою смерть, подписала, отругала меня и ещё поставила галочку сам виноват.

— Лев, — сказала она.

— До диспетчерской чек у меня. Там фотографируем, пакуем, подписываем, ставим в ваш шкаф, который наверняка кусается. Я не собираюсь его прятать.

— Ты собираешься контролировать то, чего не понимаешь.

— Я аварийщик. Это половина должности.

— Вторая половина?

— Делать вид, что первая оплачивается.

Яна отвернулась. На этот раз улыбки не было. Шутка ударилась о её профиль и упала где-то между сиденьями.

Петровна свернула к диспетчерской сама. Я к этому уже привыкать не хотел, но руки на руле не спорили. Двор у диспетчерской выглядел нормальным рабочим двором: мокрые следы шин, железная дверь с облупленной краской, ящики с проводами, пластиковые трубы у стены, курящий мужик у мусорки. Мужик обернулся, и в дыму обнаружился Семён-охранник с въезда; сигарету он держал двумя пальцами, с усталой ответственностью человека, который и дыму сейчас прочитает памятку.

— Живой? — спросил он.

— Формально.

— Формально тут многие.

— Оптимистично.

Семён посмотрел на Яну, на мою руку, на банку из-под печенья, которую я достал из сумки.

— Это что?

— Кофе навынос.

— Не смешно.

— Мне тоже. Но если начать плакать, Зинаида скажет заполнить журнал влажности.

Семён затушил сигарету о край железной урны.

— Она уже сказала.

Яна прошла мимо него первой.

— Семён, если Тихов позвонит, мы ещё не приехали.

— А если он спросит, кто оставил кофейный скандал в третьем доме?

— Инга.

— А вы?

— Мы героически не умерли.

— Запишу мягче.

— Запиши слово в слово.

Он проводил её взглядом, потом посмотрел на меня.

— Новый мастер быстро учится у плохих людей.

— Это корпоративная адаптация.

В диспетчерской Зинаида не сидела. Она стояла у металлического шкафа в глубине комнаты и ругалась с замком.

— Я тебе сказала, нижняя полка, — говорила она шкафу. — Нижняя. Не верхняя, не "подумаю", не "а давайте спрячем образец туда, где потом все будут орать". Нижняя.

Шкаф был старый, серый, с наклейками ПРОВОДА, КЛЮЧИ, НЕ СОВАТЬ ПАЛЬЦЫ, СОВАТЬ ТОЛЬКО ПОСЛЕ ЗИНЫ. На верхней дверце висел маленький ржавый замочек. Замочек дрожал.

Я остановился на пороге.

— У вас шкаф тоже с характером?

Зинаида не обернулась.

— У нас характер — базовая комплектация. Пакет принёс?

Я поставил банку на стол.

— Банку. Английские гвардейцы, модуль, серебристая дрянь, чистые ботинки в показаниях.

Замочек на шкафу замер.

Зинаида повернулась. Лицо у неё было такое, что смешные слова закончились у всех сразу.

— Повтори.

— Чистые ботинки. Инга не помнит имени. Мастер в синей куртке. Модуль без маркировки. На обратной стороне серебристый след. Кофемашина сама его сдала.

Яна сняла перчатку с правой руки, левую оставила закрытой.

— И чек.

Зинаида посмотрела на меня.

— Какой чек?

Я вытащил бумажку из кармана. Не сразу. Сначала пальцы почему-то легли на ткань сверху, проверили контур, как проверяют ключ в кармане перед чужой дверью. Потом я достал чек и положил на стол.

Зинаида не взяла его руками. Подцепила пинцетом из стакана, где рядом с ручками стояли две отвёртки, линейка и ложка.

— У вас тут пинцет для чеков?

— У нас тут пинцет для идиотов, которые носят активные бумажки у груди.

— Бумажка молчала.

— Это не комплимент.

Зинаида положила чек на белый лист, сфотографировала старым телефоном, потом взяла пакет с застёжкой. На пакете уже была наклейка:

06. КОФЕ. НЕ ПИТЬ.

— Вы заранее готовили?

— Я работаю не первый день.

— Вы знали, что она напечатает про меня?

— Зорин, если бы я знала, что она напечатает, я бы заранее пила нормальный кофе.

Яна стояла рядом, руки сцеплены у живота. На лице у неё была рабочая ровность, но плечи держались выше обычного.

— Зинаида Фёдоровна, это нужно не в общий шкаф.

— Сама знаю.

— К чековым проявлениям?

— Пока к образцам. Чековых проявлений у нас было два, и одно до сих пор доказывает бухгалтерии, что оно авансовый отчёт.

Я открыл рот, но Зинаида подняла палец раньше первого вопроса.

— Не спрашивай. У тебя сегодня и так богатый внутренний мир.

Она открыла жестяную банку. Холод прошёл по комнате. Не ветер. Комнатный воздух сжался вокруг стола, и лампа над нами моргнула. В банке лежал белый модуль, аккуратный, мерзкий, слишком чистый для кухни, где его вытащили из липкого пола.

На соседней полке шкафа стояла металлическая коробка с подписью 02. БОРИС. СЛИВ. Коробка тихо звякнула сама.

Я услышал этот звук всем телом. Пластырь на пальце стянул кожу.

— Они узнают друг друга? — спросил я.

— Не люблю, когда образцы социализируются, — сказала Зинаида.

Яна подошла ближе к шкафу.

— Поставьте рядом.

— Белова.

— Нужно проверить реакцию.

— Проверять реакцию у дряни, которая уже сорвала кофемашину, слив оборотня и домофон вампира, надо в перчатках, с журналом и после чая.

— Чая у нас нет времени, — сказала Яна.

Принтер в углу ожил.

Зинаида закрыла глаза и двумя пальцами прижала переносицу.

— Я только заикнулась.

Принтер захрипел, втянул лист и начал печатать. Нормальные принтеры врут про замятие бумаги и заканчивают тонер в день отчёта. Этот давил каждую букву с личной ненавистью.

Лист вылез на половину.

ДОМ 9. ПОДЪЕЗД 1. КВАРТИРА 14. ВОДА / ДВЕРЬ / ЩИТОК.

Следующая строка вылезла криво, с чёрной полосой по краю:

СОСЕДИ УЖЕ СНИМАЮТ.

Зинаида ударила ладонью по столу.

— Да чтоб вас всех через смеситель протащило.

— Это к нам? — спросил я.

— Это к мирозданию. Ты пока ниже статусом.

Яна уже брала лист.

— Кто на линии?

— Оксана из девятого. Старшая по дому. Красное ведро, голос как перфоратор, память как у налоговой. Кирилл из четырнадцатой держит ребёнка и орёт, что он ничего не трогал. Вода лезет из слива, домофон сам открывает дверь курьерам, щиток греется и пересылает в чат номера квартир.

Я посмотрел на банку, потом на чек в пакете.

— Мы образцы оставляем?

— Оставляете, — сказала Зинаида. — И едете. Или хотите дождаться, пока дом девятый сам придёт сюда?

Шкаф за её спиной коротко стукнул изнутри.

— Он может? — спросил я.

— Не при мне.

Яна взяла пакет с чеком у Зинаиды и положила в металлический лоток, но взглядом поймала меня.

— Видишь? Хранение.

— Вижу.

— Жив?

— От расставания с чеком? Пока держусь.

— Хорошо. Тогда можешь ехать и страдать в дороге.

Зинаида сунула мне в руку бумажный стаканчик.

— Чай.

Я посмотрел в стакан, проверяя чай на местные таланты.

— Он ничего не говорит?

— Только если остынет, а ты всё ещё будешь задавать вопросы. Пей, герой. У тебя кровь от кофе не отстиралась.

Я выпил два глотка. Чай был крепкий, сладкий и обжёг язык. Нормальная человеческая боль. На этой смене уже роскошь. Яна заметила, что я держу стакан пальцами без большого.

— Руку не мочить.

— Буду чинить силой взгляда.

— Взгляд у тебя тоже аварийный.

Зинаида забрала стакан обратно раньше, чем я допил.

— Допьёшь после. Домофон уже открыл подъезд доставке суши, которой никто не заказывал. Если суши увидят воду в ванной, они начнут предъявлять права. Езжайте.

— Суши у вас тоже с характером?

— Смотря кто рыба.

Я решил не уточнять.

Петровна ждала у двери с включённой аварийкой и новой бумажкой на стекле:

ВОДА / ДВЕРЬ / ИСКРА.

— Ты радостная, — сказал я машине.

Дворники сделали один сухой взмах.

Яна села рядом и положила на колени заявку. Левый палец в перчатке постукивал по краю листа. Быстро. Нервно. Не приказно.

— Ты не знаешь, что это, — сказал я.

Палец на листе замер.

— Я знаю достаточно, чтобы ехать.

— Это не ответ.

— Это маршрут.

— Мы уже использовали эту реплику.

— Она подходит чаще, чем мне нравится.

Я завёл двигатель. Петровна сорвалась с места резче обычного, и моя сумка стукнула в перегородку. Внутри брякнули ключи, отвёртка, пакеты, пустая банка из-под печенья уже без модуля. Стало странно легче и хуже одновременно.

— Яна.

— Что?

— Если там снова такая же белая коробочка...

— Не трогаешь кожей.

— Я хотел сказать: ты не жжёшь печать до того, как я посмотрю.

Она повернула голову.

— Ты сейчас пытаешься дать мне инструкцию?

— Считай, что это дружеская профилактика ожогов.

— Дружеская?

— Рабочая. Не цепляйся, ведьма с протоколом.

Она очень медленно вдохнула. Я уже приготовился получить по ребру папкой, но она только отвернулась к окну.

— Не называй меня ведьмой при других.

— А при тебе можно?

— При мне тоже опасно.

— Записал.

Петровна выехала на внутреннюю дорогу. На экране вместо карты появились три значка: капля, дверь, молния. Они крутились вокруг одного адреса.

Дом девятый был старше третьего. Не развалина, но без глянца: серо-белый фасад, подъездная плитка с трещинами, лавочка, на которой летом наверняка сидят люди, знающие всё про всех и половину придумывающие для баланса. Сейчас у подъезда стояла женщина в резиновых сапогах, с красным ведром в одной руке и телефоном в другой.

Она увидела Петровну и сразу пошла на нас, как маленький начальник стихийного бедствия.

— Кто из вас мастер?

— Я.

— Отлично. Четырнадцатая льёт, девятая ругается, домофон пустил какого-то идиота с роллами, щиток греется, а Кирилл из четырнадцатой уже сорок минут говорит, что ничего не трогал. Он врёт. Не знаю про что, но врёт хронически.

— Оксана? — спросила Яна.

— А вы кто?

Яна показала удостоверение. Оксана посмотрела на него, на Яну, на меня, на мою сумку.

— Хорошо. Телефоны у людей забираете вы или мне ведром?

Я почувствовал к ней уважение.

— Ведром быстрее.

Яна сказала:

— Телефоны вниз. Всем. Съёмка аварийного адреса запрещена.

Из подъезда донеслось:

— А если для страховой?

Оксана повернулась и рявкнула:

— Для страховой ты вчера должен был кран не крутить, Паша!

— Я его не крутил!

— Ты полподъезда залил своим не крутил!

Мы вошли внутрь. Пол был мокрый уже от входа. Не потоп по щиколотку, но тонкий слой воды тянулся от лестницы к щитку и дальше к двери квартиры четырнадцать. На воде плавал чек из доставки суши. На чеке размыло строку Филадельфия, но рядом рукописно, тёмной влагой, проступило:

НЕ ЗАКАЗЫВАЛИ.

— Суши тоже против, — сказал я.

— Не разговаривай с едой, — сказала Яна.

— Это не еда. Это свидетель.

— Лев.

У щитка стоял мужчина в одних мокрых шортах, с ребёнком на бедре и отвёрткой в свободной руке. Ребёнок лет пяти держал пластикового динозавра и смотрел на домофонную панель: та мигала зелёным, красным, потом снова зелёным, выдавала ей рожи лампочками.

— Отвёртку положили, — сказал я.

Мужчина вздрогнул.

— Я не трогал.

Оксана сзади издала звук, который заменял ей целый протокол.

— Кирилл, если ты ещё раз скажешь я не трогал, я принесу твою дрель и мы всем подъездом послушаем, как она пишет явку с повинной.

Кирилл положил отвёртку на подоконник.

— Я только хотел посмотреть, горячо или нет.

— И как? — спросил я.

— Горячо.

— Отличная диагностика. Ребёнка кому-нибудь отдайте и отойдите от щитка.

Девочка с динозавром подняла руку.

— Он меня не отдаст.

Кирилл смутился.

— Варя, не сейчас.

— Он боится тётю с ведром.

Оксана постучала пальцем по красному ведру.

— Умный ребёнок.

Яна присела перед девочкой, но не слишком близко.

— Варя, что делает домофон?

Варя показала динозавром на панель у двери.

— Он пускает тех, кто не пришёл.

У меня по спине прошёл холодок. Не красивый мистический. Рабочий: когда клиент говорит фразу, после которой надо проверять все провода и ещё себя.

— Как это? — спросил я.

Варя сдвинула брови и прижала динозавра к подбородку.

— Он пищит, дверь открывается, а там никого. Потом приходит дядя с пакетами, а он говорит, что его позвали. Папа говорит, это глюк. Мама говорит, папа опять дебил.

— Мама умная, — сказала Оксана.

— Мама уехала за бабушкой, — добавил Кирилл. — И я правда ничего не...

Оксана подняла ведро.

Кирилл заткнулся.

Я поставил сумку на сухую нижнюю ступеньку. Сухой она была сомнительно, но лучше, чем пол. Сначала щиток. На дверце висела капля воды, тонкая, длинная, упрямая. Я ткнул её костяшкой. Капля дёрнулась вверх по металлу.

— Ага, — сказал я. — Скучал.

Яна уже стояла рядом.

— Не кожей.

— Я костяшкой. У нас прогресс.

— Металл.

Я взял пассатижи и ими потянул дверцу щитка. Она не открылась. Защёлка внутри держала не по-человечески крепко.

Домофон у входа запищал.

Дверь подъезда сама открылась.

Снаружи никого не было. Только ветер шевельнул пакет суши на коврике. Потом из динамика домофона голосом Кирилла сказал:

— Я ничего не трогал.

Оксана подняла ведро выше.

— Даже железо над тобой ржёт.

Кирилл прижал Варю к себе.

— Я правда...

— Кирилл, — сказал я, — ещё одно правда, и я попрошу ребёнка держать папу подальше от электрики.

Варя подняла динозавра на уровень лица.

— Я могу.

— Верю.

Я вытащил из сумки изолированный ключ и снова подцепил щиток. Защёлка сдалась. Изнутри ударило жаром и сухой горелой пылью. Автоматы стояли ровно, новые, белые, с маленькими одинаковыми наклейками сбоку. Наклейка была простая: белый прямоугольник, серебристая полоска, номер партии.

Я не сказал сразу.

Просто протянул руку назад.

— Яна.

— Вижу.

— Оксана, кто менял автоматы?

— Аварийщики приходили три дня назад. Не наши. Сказали, плановая профилактика. Я их послала за актом. Они показали бумажку с печатью, я сказала, что такую печать в подвале любой Вася нарисует. Они обиделись, но поменяли.

— Обиделись и поменяли? — переспросил я.

— Ну да. Люди странные. Ботинки чистые.

Яна напряглась рядом.

— Какие ботинки?

— Чистые. Белые подошвы. У нас в подъезде после дождя даже почтальон выглядит как человек, а этот стоял на мокром полу и не пачкался. Я ещё подумала: либо маньяк, либо начальство. Разницы обычно мало.

Я посмотрел на щиток. На автоматах серебристая полоска была ровная, свежая, не затёртая. Под одним винтом лежала крупинка знакомой дряни.

Палец под пластырем дёрнуло.

— Не трогай, — сказала Яна.

— Я смотрю.

— Ты так говоришь перед тем, как трогаешь.

— Работа у меня зрительная.

— Руки у тебя рабочие.

Оксана переводила взгляд между нами.

— Вы всегда так ремонтируете или у вас личное?

— У нас техника безопасности, — сказала Яна.

— Личная, — сказала Варя.

Кирилл прикрыл рот ладонью:

— Варя.

— Что? — ребёнок пожала плечами. — Домофон тоже так думает.

Домофон пискнул два раза. Я решил, что ребёнка надо уважать.

В ванной квартиры четырнадцать ударила вода. Не шумом трубы. Звук был глухой, с пузырём; внизу по сливу прошёл тяжёлый толчок. Кирилл рванулся к двери.

— Там ванная!

— Ребёнка Оксане, — сказал я.

— Она не пойдёт.

Варя сама потянулась к женщине с ведром.

— Я пойду. У тёти ведро.

Оксана приняла её на сухую ступеньку легко и уверенно, ведро даже не качнулось.

— Динозавра держи выше воды, он у тебя не водоплавающий.

Мы с Яной вошли в квартиру. Коридор был узкий, заставленный детскими ботинками, коробкой с подгузниками, самокатом и пакетом картошки. В ванной вода лезла из слива серыми рывками. На борту ванны стоял новый хомут. Слишком новый. Блестящий. На нём была такая же белая наклейка с серебристой полоской.

Я присел на корточки.

— Кирилл.

— Я не...

— Не надо. Кто ставил хомут?

Он прислонился плечом к косяку и провёл рукой по мокрым волосам.

— Те же. Сказали, старый держатель плохой. Я спросил, зачем на сливе хомут, они сказали, что так теперь делают в умных домах.

— У вас умный дом?

— У нас чайник с блютузом.

— Чайник тоже врёт?

— Нет, он только кипятит ночью сам.

Я посмотрел на Яну.

— Богатый функционал.

Она уже сняла правую перчатку зубами и держала ладонь над краем ванны. Левой не трогала ничего.

— Вода цепляется к металлу.

— Вижу.

— Лев, не руками.

— Я сегодня после кофе умный.

— Ненадолго.

Я взял разводной ключ, зажал хомут и чуть повернул. Вода в сливе всосалась вниз на пару сантиметров и тут же ударила обратно. На зеркале над раковиной проступила мутная строка:

ДВЕРЬ ОТКРЫТА.

Из подъезда донёсся крик Оксаны:

— Кто пустил этих?!

Яна выругалась сквозь зубы и выбежала первой. Я за ней, с ключом в руке. В прихожей Кирилл поскользнулся, схватился за стену и снёс плечом детскую куртку.

В подъезд действительно вошли люди. Двое курьеров в одинаковых жёлтых куртках, каждый с пакетами. Оба растерянные. Оба смотрели в телефон.

— У нас доставка на четырнадцатую, — сказал первый.

— У нас тоже, — сказал второй.

Кирилл побледнел.

— Я не заказывал.

Оксана поставила Варю за себя, как за стену.

— Ещё суши, и я начну бить рыбой.

Домофон проговорил голосом Вари:

— Папа нажал зелёную кнопку, когда мама сказала не нажимать.

Кирилл закрыл лицо рукой.

— Варя!

— Я не говорила! — возмутилась девочка.

— Домофон сказал, — уточнила Оксана. — Но я запомнила.

Яна вышла к курьерам.

— Заказы отменены. Приложение сбойнуло. Телефоны убрать, подъезд не снимать.

Первый курьер поднял руки.

— Мы просто доставка.

— Тогда доставьте себя на улицу.

Второй уже снимал. Он думал, что незаметно. Я увидел экран боковым зрением: мокрый подъезд, Яна, моя спина, Варя с динозавром. Я сделал шаг к нему.

— Телефон.

— А вы кто?

Я показал разводной ключ.

— Техническая поддержка реальности.

Оксана добавила:

— Он сейчас этим ключом поддержит тебе зубы.

Курьер убрал телефон.

Яна бросила на меня взгляд.

— Не угрожай свидетелям инструментом.

— Я описывал услугу.

Щиток хлопнул дверцей сам. Внутри что-то затрещало, и лампы в подъезде мигнули. Сразу все телефоны в руках жильцов издали один звук уведомления.

Оксана посмотрела на свой экран и выругалась.

— В чат ушло.

— Что? — спросила Яна.

Оксана показала телефон. В домовом чате появилась строка без отправителя:

ПЛАНОВАЯ ПРОФИЛАКТИКА УСПЕШНА. ЖИЛЬЦЫ НЕСТАБИЛЬНЫ.

Яна стала очень спокойной.

Такой спокойной, что я сразу понял: кто-то сейчас рискует стать частью отделки.

— Лев, щиток, — сказала она.

— Вода...

— Щиток.

— Дверь...

— Я держу дверь. Ты щиток.

Она схватила домофонную дверь за ручку и всем телом встала между улицей и подъездом. Левая перчатка осталась на руке. Правая ладонь легла на металл. Печать под кожей не вспыхнула, но воздух вокруг её пальцев стал плотнее.

— Без печати, — сказал я.

— Работай.

Я рванул к щитку. Ключом сорвал внутреннюю крышку и увидел то, что не хотел видеть: новый автомат был связан тонким белым проводом с домофонной линией. Второй такой же провод уходил в гофру к ванной. Три системы через один дешёвый, чистый, красивый узел. Если бы я увидел такое в обычном доме, сказал бы, что мастер дебил. Здесь дебил был слишком аккуратный.

— Оксана, кто трогал подвал?

— Те же чистые.

— Сколько их было?

— Двое. Один старший, один моложе. Старший говорил, младший носил чемоданчик. Чемоданчик тоже был белый. Я спросила, почему не серый, он сказал: "Так видно, что чисто".

— Ублюдок эстетичный, — сказал я.

Яна у двери удерживала ручку. Снаружи кто-то дёрнул. Потом ещё. Домофон пищал, пытался открыть, но дверь не шла. Яна упёрлась каблуком в мокрый коврик.

— Лев.

— Вижу.

— Не вижу, что ты делаешь.

— Хорошо. Я тоже не в восторге.

Я вытащил изолированный зажим и перехватил белый провод. Нельзя резать вслепую, нельзя тащить, нельзя касаться голой жилы. Всё как в нормальной работе, кроме того, что провод под пальцами тихо шептал голосом домового чата:

ЖИЛЬЦЫ НЕСТАБИЛЬНЫ. МАСТЕР НЕ СЛУЧАЕН.

— Да заткнись ты, — сказал я.

Кирилл из-за спины испуганно спросил:

— Это вы мне?

— Пока нет.

Я замкнул старую медную шину на штатную землю, обходя белый узел. Вода в квартире за стеной ударила ещё раз, потом звук изменился: вместо пузыря пошёл нормальный сливной гул. Домофон пискнул, обиженно, и дверь под Яниной рукой перестала дёргаться.

Щиток всё ещё грелся.

Я видел крупинку серебристой пыли у винта. Видел наклейку. Видел белый провод. Видел, как всё это аккуратно собрано, подписано, выставлено под будущий акт: жильцы нестабильны, системы открываются, мастер лезет, куратор нарушает. Картинка для людей с чистыми ботинками.

Я достал маленький пакет из сумки.

— Яна.

— Что?

— Образец.

— Бери инструментом.

— Да знаю.

Пассатижами снял крупинку с винта, стряхнул в пакет. Потом сорвал одну белую наклейку с автомата. Она не хотела отходить, тянулась тонкой плёнкой и оставляла на пластике серебристый след. Свободных рук не хватало, и пакет я закрыл зубами.

— Ртом тоже не надо, — сказала Яна.

— Поздно. У меня с техникой сегодня интимнее, чем планировалось.

— Не используй это слово рядом с щитком.

Оксана за моей спиной сказала:

— Я правильно понимаю, это не Кирилл?

Кирилл ожил:

— Я же говорил!

Оксана даже не посмотрела на него.

— Тебя это не оправдывает. Ты зелёную кнопку всё равно нажал.

— Один раз!

Варя подняла динозавра.

— Два.

— Варя!

— Я за правду, — сказала девочка. — Сегодня все за правду.

Я прислонился плечом к стене и на секунду закрыл глаза. Не от драмы. От желания лечь прямо в мокром подъезде и пусть уже дом сам себя ремонтирует. Но щиток был ещё открыт, вода ещё бежала тонкой струёй к коврику, Яна держала дверь и выглядела так, что если я сейчас скажу "перерыв", она меня этим же ковриком задушит.

— Кирилл, — сказал я, открывая глаза, — ввод в ванную где?

— Под раковиной.

— Перекрывали?

— Я...

Оксана подняла ведро.

— Перекрывал, — быстро сказал он. — Но оно само открылось.

— Конечно.

Мы вернулись в ванную. Я снял хомут с трубы. Под ним была та же серебристая грязь, но тоньше, чем у Бориса, и ровнее, чем у Инги. Не клякса. Полоса. Как если кто-то наносил кистью.

Не "как если". Наносил.

Я поймал себя на этой мысли и разозлился. Вот так оно и лезет: умные формулировки, чистые предположения, красивый план врага. А передо мной труба, ключ, мокрый пол и Кирилл, который держится за косяк в трусах с акулами.

— У вас хомуты были в упаковке? — спросил я.

— Да.

— Остались?

— В кладовке.

— Тащи.

Кирилл убежал и через полминуты вернулся с прозрачным пакетом. Внутри лежали ещё два блестящих хомута. На каждом белая наклейка. Та же полоска. Та же партия.

Яна взяла пакет у него через салфетку.

— Где купили?

— Они оставили. Сказали, запасные.

— Бесплатно? — спросил я.

— Ну да.

Оксана из коридора фыркнула:

— Бесплатно только сыр, штрафы и советы родственников.

Я снял старый медный держатель из коробки под раковиной, где Кирилл хранил всё подряд: запасные прокладки, детский шампунь, пластиковую уточку, ржавые крючки, два самореза и пакетик с надписью потом. Поставил медь вместо нового хомута. Нормально не подошло. Пришлось поджать, подложить кусок резины, выругаться, снова поджать. Зато вода перестала бить из слива и пошла вниз с таким звуком, который я понял лучше любой местной магии.

Работает.

В квартире сразу стало тише.

Я вышел обратно к щитку. Яна уже отпустила дверь, но стояла рядом. Правая ладонь у неё была красная, без ожога, но близко. Она держала её у бедра, пальцы чуть отставали от движения, как после долгой тяжёлой хватки.

— Покажи, — сказал я.

— Не начинай.

— Я не для красоты это говорю.

Она посмотрела на меня. Я узнал её собственную фразу раньше, чем понял, что повторил.

— Смешно, — сказала она.

— Нет. Руку.

Оксана прислушалась. Кирилл прислушался. Варя прислушалась больше всех.

Яна очень медленно протянула мне руку. Не полностью. На половину. Я видел красную полосу на ладони от металла двери. Не печать. Просто давление и тепло.

— Нормально, — сказала она.

— Нормально — это когда дверь открывается ключом, а не чужой волей.

— Умничаешь.

— Учусь у лучших.

Она забрала руку раньше, чем я успел сказать ещё что-нибудь лишнее.

Домофон у входа снова пискнул. Дверь открылась.

В этот раз на пороге стоял человек.

Мужчина лет тридцати пяти, в синей куртке, с аккуратной сумкой через плечо. Лицо обычное, спокойное, сервисное. Такие лица печатают на сайтах управляющих компаний рядом с фразой мы заботимся о вашем доме. В руке он держал планшет. На ногах у него были чистые ботинки.

Идеально чистые.

Пол перед подъездом был мокрый. Коврик в воде. На ступенях грязь, следы, размазанный соус от суши. А ботинки у него белели по краям, как на витрине.

Я выпрямился.

Оксана подняла ведро.

— Вы кто ещё такой?

Мужчина улыбнулся узко, вежливо, спокойно, с сервисной заботой на лице.

— Добрый день. Мы получили сигнал о нестабильности оборудования. Пришли помочь.

Яна стала рядом со мной.

— От какой службы?

Он перевёл взгляд на неё. Узнал. Не лицо — статус. Я это увидел по маленькой паузе перед ответом.

— Подрядная профилактика. У нас договор с несколькими домами.

— Название.

— Сейчас покажу документы.

Он сделал шаг внутрь.

Я опустил разводной ключ, не пряча.

— Стоп.

Мужчина посмотрел на ключ, потом на меня. В его глазах не было страха. Только аккуратный интерес, как у человека, который нашёл в стене не тот провод, но уже придумал, как записать это в акт.

— Вы мастер?

— Аварийный.

— Тогда отлично. Мы просто помогаем.

Петровна с улицы коротко посигналила сама.

Варя за спиной тихо сказала:

— Дядя врёт.

И в мокром подъезде стало понятно, что день только начал портиться.

Глава 15

Подрядчика в чистых ботинках Яна не допросила.

Это бесило сильнее, чем сам подрядчик. Он стоял в мокром подъезде, улыбался своим сервисным лицом, говорил мы просто помогаем, а потом Оксана с красным ведром начала орать на него так грамотно, что Яна успела сделать главное: забрала у него карточку, сфотографировала подошвы, остановила второй круг съёмки у жильцов, отправила пакет с наклейками Зинаиде и выставила его за дверь до инспектора. Не красиво. Не победно. Рабоче. Как ставят временную заглушку на трубу, которая завтра всё равно сорвёт.

Я хотел остаться и спросить, кто такие мы, где он был три дня назад и почему у него ботинки чище совести. Яна сказала: Не сейчас. Оксана сказала: Я его сама покараулю. Варя с динозавром сказала: Он врёт ногами.

Варя мне понравилась. Но смена уже ползла к той границе, где люди либо едят, либо начинают чинить мир через личную ненависть.

По дороге к служебной квартире Петровна ехала тихо. После дома девять даже она устала. На стекле не появлялись бумажки, дворники не спорили, навигатор показывал простой маршрут до моего подъезда и не добавлял моральных комментариев. Я сидел с мокрыми коленями, пальцем под пластырем, пустым желудком и ощущением, что из меня за день вытащили все нормальные реакции и заменили на инструкции Яны.

Яна сидела рядом, держала телефон у колена и ловила своё отражение в чёрном стекле. Правая ладонь у неё краснела после двери. До ожога дело ещё не дошло, но кожа уже блестела тонко и зло. Левая перчатка скрывала печать, и я уже знал: если она прячет руку так аккуратно, значит там болит или скоро будет.

— Покажешь? — спросил я.

— Нет.

— Прямой ответ. Прогресс.

— Прямой отказ. Ещё лучше.

— У тебя ладонь красная.

— У тебя палец под пластырем.

— Мой палец официальный расходник. Ты сама сказала.

Она убрала телефон в карман.

— Я сказала не благодарить за расходники.

— У вас в Совете всё так работает? Если не назвать заботу заботой, она не попадает в отчёт?

— У нас в Совете многое не попадает в отчёт, если люди хотят дожить до утра.

Слова вышли у неё сухо, но сухость держалась на честном скотче. После чистых ботинок, наклеек, детского динозавра и подрядчика у подъезда Яна держала лицо контролёра, а телом тащила на себе крышку от кипящего котла и делала вид, что это обычная кастрюля.

Я хотел спросить про подрядчика. Хотел спросить про чек. Хотел спросить, почему образцы в шкафу звякнули друг к другу. Вместо этого сказал:

— Я сегодня сплю.

— Хорошая идея.

— А завтра увольняюсь.

Петровна дёрнулась на ровном месте, как водитель, которому в боковое зеркало показали штраф с крыльями. Яна продолжала смотреть вперёд, но пальцы на телефоне сжались.

— Нет.

— Я не спрашивал разрешения.

— Я оценила реалистичность твоей мечты.

— Я взрослый человек, у меня есть паспорт, трудовой договор и привычка валить из мест, где кофемашины обсуждают мою судьбу.

— Ты подписал временный допуск.

— И что? У вас временный допуск сильнее паспорта?

— Внутри Бора — иногда.

— Прекрасно. Завтра с утра беру паспорт, временный допуск, эту вашу памятку, иду к Тихову и говорю: Павел Аркадьевич, спасибо за гостеприимство, но я предпочитаю канализацию без характера.

— Тихов скажет, что заявление принято к рассмотрению.

— Я скажу, что рассмотрел сам.

— Дом может не согласиться.

Вот это она сказала тихо. Даже Петровна притихла, хотя до этого молчала.

— Дом? — переспросил я.

— Служебная квартира.

— Она теперь работодатель?

— Лев.

— Нет, подожди. Мне важно. Если я завтра захочу уйти, меня задержит однушка с закрытым зеркалом?

— Она не однушка.

— Я видел площадь. Не переоценивай рынок.

Яна прижала пальцы к переносице. На секунду она стала похожа на человека, который выбирает между объяснением и ударом папкой.

— Квартира служебная.

— Это уже было.

— Квартира служит ещё кое-кому.

Я посмотрел на дорогу. Дом мой уже был впереди: тот самый подъезд, где всё началось с закрытого зеркала, воды вверх и моего идиотского желания выспаться. Окна горели жёлтым. На втором этаже кто-то сушил бельё на балконе. Обычный дом. Если смотреть снаружи.

— Не продолжай, — сказал я.

— Ты сам просишь ответы.

— Я сейчас прошу не отвечать в машине, где навигатор может присоединиться.

По экрану Петровны прошла белая строка:

Я УМЕЮ МОЛЧАТЬ.

— Не умничай, — сказал я машине.

Петровна вспыхнула аварийкой один раз, коротко и нахально, как женщина за сорок, которую зря назвали тётей.

Мы остановились у подъезда. Я заглушил двигатель, и тишина ударила сразу. После всего дня она должна была быть отдыхом. Получилось наоборот: в тишине стало слышно, как вода в трубах дома идёт где-то внутри стен. Обычная вода. Нормальная. Слишком старательно нормальная.

Я потянул сумку за ремень; мокрая ткань спецовки прилипла к боку, и железо внутри отозвалось знакомым тяжёлым стуком.

— Спасибо за сопровождение.

Яна вышла следом, захлопнула дверь Петровны бедром и сразу посмотрела на окна моего подъезда.

— Я поднимусь.

— Нет.

— Да.

— Яна, я сейчас хочу снять мокрые штаны, съесть что-нибудь, что не говорит правду, и лечь лицом в подушку. Мне не нужен куратор на раздевании.

— Я не на раздевание.

— Очень жаль, но это не меняет ответ.

Она обошла Петровну и встала у подъезда. Правая ладонь у бедра, левая в перчатке, лицо усталое и упрямое.

— У меня сигнал от квартиры.

Я зацепился подошвой за крошку асфальта и остановился уже без шутки.

— От моей?

— От служебной.

— Она тебе пишет?

— Иногда.

— Конечно. Почему бы квартире не вести личную переписку с красивой ведьмой, пока жилец пытается понять, где у него чистые носки.

— Сигнал короткий.

— Что за сигнал?

— Открытие без ключа.

Я посмотрел на подъездную дверь. Обычная дверь. Домофон молчал. За стеклом тускло горела лампа. На ручке висела капля воды, хотя дождя не было.

— Я дверь не открывал.

— Поэтому я и поднимусь.

Я мог спорить. Спорить хотелось. Спорить с Яной иногда было даже приятно, если не считать угроз, ожогов и бытовой техники с характером. Но фраза открытие без ключа зашла под кожу хуже, чем холодный модуль. Моя квартира уже один раз высунулась через домофон Арсения. Потом кофемашина напечатала про меня чек. Теперь дверь открылась без меня.

Я вытащил ключи из кармана, и кольцо холодом легло в ладонь.

— Только без лекций.

— Только без героизма.

— Я в мокрых штанах. Героизм сейчас технически унизителен.

Мы поднялись на третий этаж. В лестничном пролёте стояли пыль, старая краска и чужой ужин из капусты с чем-то жареным. Нормальная подъездная смесь. Я даже обрадовался ей, пока на площадке перед моей дверью не увидел мокрый след.

След был один. Босой. Не мой. Не Янин. От двери к лестнице.

Яна остановила меня рукой в грудь.

— Стой.

— Если сейчас из моей квартиры вышел голый оборотень, я увольняюсь красиво.

— Молчи.

Она присела. Не касалась следа. Держала ладонь над плиткой, слушала пол пальцами. Я видел красноту на её правой коже. Видел, как она не хочет задействовать левую.

— Свежий? — спросил я.

— Нет.

— След мокрый.

— Он не про время.

— Отлично. Уже ненавижу.

Мой ключ в замке повернулся сам.

Я даже не успел вставить его до конца. Личинка взяла ключ, мягко провернула и отдала обратно. Дверь щёлкнула.

— Яна.

— Не открывай широко.

— Она сама.

— Тогда тем более.

Я толкнул дверь кончиками пальцев. Щель открылась на ладонь. За ней была моя кухня. Нормальная моя кухня: маленький стол, раковина, плитка, тот самый чайник, который я ещё не успел начать ненавидеть, стул с курткой на спинке. На полу лежал мой запасной носок. Один. Я не помнил, чтобы бросал его там, но это не самый страшный компромат в Лисьем Бору.

— Всё на месте, — сказал я.

— Не входи.

— Почему?

— Смотри, куда дверь вывела.

— Она и должна.

— Лев, ты стоишь у входной двери.

Я посмотрел ещё раз, уже без дурацкой уверенности, что усталость подсовывает мне кривую картинку, и понял.

Из коридора служебной квартиры входная дверь должна была открываться в маленькую прихожую. Слева шкаф, прямо комната, справа кухня дальше. Я помнил план. Я заносил сумку, матерился о порог, ставил ботинки у стены.

Сейчас за входной дверью сразу была кухня. Без прихожей. Без коридора. Кто-то взял план квартиры, вырезал середину тупыми ножницами и решил, что жильцу так быстрее.

Я закрыл дверь, послушал собственное дыхание и открыл снова.

За дверью была площадка третьего этажа. Та же, где мы стояли. Только с другой стороны. Я видел свою спину.

Я захлопнул дверь так резко, что ключи звякнули.

— Твою мать.

Яна взяла меня за рукав.

— Смотри на меня.

— Я только что видел свою спину.

— Смотри на меня, сказала.

Я посмотрел. У неё были тёмные глаза, очень близко. В них тоже был страх. Она прятала его плохо, и это почему-то помогло сильнее любых инструкций.

— Дыши.

— Я дышу.

— Материшься внутренне?

— Уже внешне планировал.

— Пока внутренне.

— Это важно?

— Для соседей.

Я удержал мат на зубах. Соседи. Конечно. В районе, где домофоны сдают жильцов, я всё равно должен вести себя прилично на площадке.

— Что она сейчас сделала?

— Квартира проверяет выход.

— Мой выход?

— Да.

— А моё мнение?

— Её сейчас интересует меньше всего.

— Вот тут у нас совпадение с Советом.

Яна промолчала о Совете. Обычно она за правила вцеплялась зубами, даже когда правила уже горели. Сейчас молчание опустило эти правила ниже плинтуса.

— Лев, дай мне первой.

— Нет.

— Я знаю, куда смотреть.

— А я живу внутри.

— Ты живёшь внутри второй день.

— Статистика у меня плотная.

Я снова открыл дверь. Медленно. На этот раз за ней была прихожая. Обычная. Шкаф слева, крючок, коврик, моя пара ботинок. На коврике стояла сумка с инструментами.

Я опустил взгляд на своё плечо.

Сумки там не было.

Я не помнил, когда она исчезла. От этого живот ушёл вниз, в холодный подвальный этаж. Сумка для меня не вещь. Сумка — вес профессии, дом на ремне, привычка держать мир в ремонтном наборе. Плечо вдруг стало голым, чужим, бесполезным, и паника молча провалила меня внутрь самого себя.

— Сумка, — сказал я.

— Вижу.

— Она была на мне.

— Вижу.

— Не говори так спокойно.

— Я не спокойна.

Она вошла первой ровно на один шаг и замерла на пороге прихожей. Я шагнул за ней. Пол под ботинками был сухой. Слишком сухой после мокрого следа на площадке. Воздух в квартире стоял плотный, застоявшийся, хотя утром я оставлял форточку.

Сумка лежала на коврике аккуратно: ремень сложен, карманы закрыты, на верхнем клапане старый чужой саморез.

Саморез был чёрный, с широким шлицем, покрытый рыжей ржавчиной и чем-то тёмным у резьбы. От него тянуло железом и сырой стеной. Про кровь я себе запретил думать сразу. Большой палец всё равно заныл под ногтем, когда я протянул руку.

Яна ударила меня по запястью двумя пальцами, быстро и зло.

— Не трогай.

— Это моя сумка.

— Саморез не твой.

— Он на моей сумке.

— Именно.

Я присел рядом. Инструменты внутри сумки не звенели. Обычно они живут на каждое движение: ключ стукнул, отвёртка легла, рулетка съехала. Сейчас тишина была такая, что даже гаечный ключ притворялся мёртвым.

— Это от предыдущего? — спросил я.

Яна смотрела на закрытое зеркало и держала рот так, что одно лишнее слово уже лежало у неё за зубами и царапало эмаль.

— Яна.

— Не здесь.

— Мы уже здесь.

— Не у зеркала.

Я поднял глаза к комнате. Зеркало было всё ещё закрыто тканью. Ткань висела ровно, серо, с маленькой пломбой-лисой на углу, но низ шевелился. Воздух стоял мёртвый: окно закрыто, дверь за нами тоже.

Низ ткани поднимался и опускался, как грудь у человека, который спит под простынёй, и я медленно встал, уже зная, что спать сегодня будет кто угодно, только не я.

— Ты закрыла его до моего приезда.

— Да.

— Из-за предыдущего мастера.

— Частично.

— Прямой ответ.

— Прямой маленький ответ.

— Тогда дай следующий.

На кухне щёлкнул кран.

Мы оба повернули головы.

Из раковины пошла вода. Тонкая струя. Сначала вниз, как приличная. Потом струя согнулась, поднялась дугой и прилипла к нижней стороне смесителя.

— Нет, — сказал я, и вода дрогнула.

— Я сказал нет.

Струя сорвалась вниз и разбилась о слив.

Яна смотрела на раковину.

— Что ты сказал до этого?

— Когда?

— В машине. Перед домом.

— Много умного.

— Про уход.

Я потёр лицо ладонью, потом вспомнил про палец и выругался тише.

— Я сказал, что завтра увольняюсь.

В трубах под раковиной прошёл длинный низкий звук. Не слово. Ещё не слово. Но он очень хотел стать адресом.

— Слышишь? — спросил я.

— Да.

— Оно говорит?

— Не отвечай.

— Я и не...

Трубы прошептали прямо из тумбы:

— Двенадцатый дом... сорок шестая... слив...

Мокрая шерсть ударила из памяти так резко, что я снова увидел Бориса в ванной, треснувшую эмаль, Мартину душевую лейку, серебристую дрянь в сливе.

Через секунду железо в стене сдвинуло голос ниже:

— Дом четыре... подъезд... Арсений...

Панель домофона, пустая камера, красная термосумка крови.

Следующая фраза пошла из сифона, с мокрым щелчком:

— Дом три... Инга... кофе...

— Хватит, — сказала Яна, и трубы затихли так послушно, что мне сразу стало противно.

Я стоял между прихожей, кухней и комнатой, где ткань на зеркале дышала, и понимал простую рабочую вещь: квартира собрала мои вызовы. Адреса. Не картинки, не настроение, не мистическую херню для буклета Совета. Адреса. Диспетчерская жила в стенах и уже пришивала меня к дому без моего согласия.

Я сразу разозлился на слово прошивать. Умное слово. Слишком удобное. Я взял его внутренне и выбросил в помойку.

Если без умных слов, квартира знала мои адреса.

— Ты сказала, квартира служит ещё кое-кому, — сказал я.

Яна подошла к столу, но не села. Положила телефон экраном вниз. Это у неё уже стало жестом: прятать Совет от комнаты, где слова могут стать вещами.

— У квартиры есть память смен.

— Смен?

— Мастеров, кураторов, вызовов. Не всех. Тех, кто зацепился.

— Предыдущий мастер зацепился?

Она посмотрела на закрытое зеркало.

— Да.

— Где он?

— Жив.

Ответ должен был облегчить. Не облегчил. Слишком быстро она сказала жив, как говорят про провод: напряжение есть, но лучше не трогать.

— Где?

— Не в Бору.

— Это хороший ответ или плохой?

— Смотря для кого.

Я рассмеялся один раз. Сухо, зло.

— Знаешь, в нормальном мире фраза не в Бору звучала бы успокаивающе.

— Лев.

— Нет. Моя очередь. Я вчера приехал. Вчера. У меня была работа, служебная квартира, закрытое зеркало и подозрительно хорошая зарплата. За сутки с хвостом я видел воду вверх, оборотня в ванной, вампира у домофона, ведьму с кофемашиной, подрядчика с чистыми ботинками и свою спину через входную дверь. Теперь моя квартира знает адреса, сумка ходит без меня, а ты говоришь, что предыдущий мастер жив не здесь. Я хочу нормальный ответ.

Яна слушала. Не перебивала. Это тоже было новым.

Ткань на зеркале перестала шевелиться.

— Нормальный ответ опаснее, — сказала она.

— Для кого?

— Для тебя. Для меня. Для квартиры.

— Квартира пусть потерпит.

— Она и так терпит.

— Она? Бедная. Ей тяжело держать мои носки в заложниках?

Яна шагнула ближе. Между нами стоял стол, но места всё равно стало меньше.

— Предыдущий мастер решил, что раз квартира отвечает, с ней можно договориться напрямую. Без куратора, без диспетчерской, без правил. Он хотел уйти красиво: забрать инструменты, открыть зеркало, спросить дом, кому он теперь должен.

— И?

— Дом ответил.

— Как?

Она зажала губы, удержала слово зубами и взгляд не отвела.

— Не голосом.

В комнате треснуло дерево.

Старый саморез на моей сумке покатился к краю клапана и упал на коврик. Звук был маленький. Я всё равно вздрогнул.

Яна посмотрела на саморез.

— Это, видимо, ему не понравилось.

— Кому? Дому?

— Зеркалу.

Я медленно повернулся к ткани.

— Оно живое?

— Нет.

— Спасибо, уже легче.

— Оно не живое так, как живой человек или домовой.

— Всё. Стоп. Когда ответ начинается с таких оговорок, нормальный человек берёт сумку и уходит.

Я наклонился, схватил ремень сумки и поднял её. Инструменты внутри наконец звякнули. Хороший звук. Мой звук. Я сразу стал чуть больше собой.

— Я ухожу к Петровне. Сплю в машине. Завтра решаем, кто тут живой, кто неживой, кто служебный, а кто охренел.

Яна держала руки при себе.

И от этого мне захотелось выйти ещё сильнее. Если человек с её характером перестаёт тебя хватать, значит дверь уже сделала работу за неё.

— Попробуй, — сказала она.

— Что значит попробуй?

— Попробуй выйти.

Я пошёл к двери. Сумка била по бедру. На пороге обернулся.

— Ты сейчас не будешь меня останавливать?

— Нет.

— Это ловушка?

— Это проверка.

— У вас всё ловушка, если назвать проверкой.

Я открыл дверь и увидел мою кухню.

Прихожая исчезла. Площадка исчезла. Остались стол, раковина, чайник и кружка, которой секунду назад там не было. В кружке лежал мой временный пропуск.

Я закрыл дверь, дернул ручку снова и опять получил кухню. Повторил третий раз уже из чистого упрямства. Кухня стояла на месте, как хамоватый диспетчер в конце смены: я тебя услышала, Зорин, и всё равно пошёл ты.

— Ладно, — сказал я. — Неплохо.

Яна стояла у стола. Лицо у неё было бледное.

— Положи сумку.

— Нет.

— Положи сумку, Лев.

— Если я положу, она решит, что победила.

— Это не спор.

— Для меня спор.

Я шагнул в кухню за дверью.

Пол под ботинком был тот же. Я вышел через дверь и оказался в своей кухне, но не той, где стояла Яна. Я видел её через проём в прихожую, но она была дальше, чем должна быть. Комната вытянулась. Стол отодвинулся. Раковина стала ближе. Пространство не ломалось красиво. Оно просто ошибалось, как кривой ремонт: шкаф не там, угол не сходится, розетка на высоте чужого роста.

— Лев, назад, — сказала Яна.

— Я уже здесь.

— Назад тем же шагом.

Я сделал шаг назад.

Дверь за спиной хлопнула.

Я оказался в прихожей рядом с Яной. Сумка на плече, ключи в руке, сердце лупит так, что я готов был признать существование сердца как технического узла. Ткань на зеркале снова дышала.

— Всё, — сказала Яна.

— Нет.

— Всё.

— Я ещё не пробовал без сумки.

— Ты хочешь быть правым или целым?

— Сегодня? Уже не уверен.

Она подошла вплотную и ударила ладонью по двери. Не печатью. Обычной правой, красной после дома девять. Дверь дрогнула.

— Хватит, — сказала она двери. — Он услышал.

В трубах под раковиной прошёл низкий смешок. Я ненавидел трубы без лица.

— Я не услышал, — сказал я.

Яна повернулась ко мне.

— Услышал. Тебе не дают уйти с сумкой и пропуском, когда ты сам не понимаешь, что несёшь через порог.

— Инструменты.

— Адреса.

— Сумка не ест адреса.

— Твоя — уже да.

Я хотел возразить. Правда хотел. Но вспомнил, как сумка исчезла с плеча и легла на коврик сама. Как на ней оказался саморез. Как инструменты молчали. Как квартира шептала адреса из труб.

Я поставил сумку на пол.

Дверь щёлкнула.

Я открыл её.

За дверью была площадка третьего этажа.

Нормальная. С лампой, мокрым следом и облупленным углом стены.

Я стоял и смотрел.

— Видишь? — спросила Яна.

— Вижу.

— Можешь выйти.

— Без сумки.

— Да.

— А если с сумкой?

— Не сегодня.

— Потрясающе. Моя квартира ввела таможню.

Я закрыл дверь, поднял временный пропуск со стола и посмотрел на него. Пластик был тёплый.

— А пропуск?

— Оставь.

— Тут?

— На столе.

— Ты сейчас говоришь от себя или от квартиры?

— От опыта.

Я положил пропуск рядом с кружкой. Дверь не щёлкнула. Квартира не зааплодировала. Вода в раковине молчала. Ткань на зеркале висела ровно.

Я сел на стул.

Ноги сразу поняли, что они устали. Спина тоже. Плечо, где висела сумка, ныло пустотой. Хотелось есть. Хотелось спать. Хотелось, чтобы кто-нибудь нормальный пришёл и сказал: Лев, нас разыграли, вот камера, вот гонорар, вот путёвка в санаторий для людей, которые спорили с домофоном.

Вместо этого напротив стояла Яна Белова, мокрая, бледная, злая, с красной ладонью и глазами человека, который уже видел, чем заканчиваются разговоры с квартирами.

— Он правда жив? — спросил я.

Она поняла, о ком я.

— Да.

— Предыдущий мастер.

— Да.

— Он ушёл без сумки?

Яна глянула к зеркалу и сразу вернулась ко мне.

— Он ушёл с чужой.

У меня внутри стало холодно.

— Чьей?

— Не спрашивай сегодня.

— Я спросил.

— Я не отвечу сегодня.

— Почему?

— Скажу больше — зеркало начнёт слушать тебя. Прямо тебя, Лев.

Я посмотрел на ткань. На пломбу-лису. На саморез у коврика. На сумку у двери. На пропуск на столе.

— Ты понимаешь, как это звучит?

— Понимаю.

— И всё равно это правда?

— Достаточно правды, чтобы ты сейчас не срывал ткань.

Я засмеялся. С усталостью, без веселья.

— Сорвать ткань? Я сейчас способен только сорвать упаковку с доширака, если он у меня есть.

— Есть.

— Откуда ты знаешь?

— Я проверяла квартиру до твоего приезда.

— И доширак тоже?

— Лев.

— Нет, это важнее зеркала. Ты выбрала мне доширак?

— Я проверила, что в квартире есть еда.

— Какая?

— Три пачки лапши, гречка, чай, сахар, консервы, печенье.

Я смотрел на неё.

— Ты ведь понимаешь, что после всего дня это звучит интимнее, чем половина свиданий в нормальном мире.

Она устало прикрыла глаза.

— Не делай это страннее.

— Поздно. Квартира держит мою сумку, зеркало слушает, а ты закупила мне гречку.

— Я не закупила. Это стандартный набор.

— У вас стандартный набор заботы?

— У нас стандартный набор выживания.

Мы замолчали. На этот раз молчание было не пустое. В нём стояла сумка у двери, пропуск на столе, красная ладонь Яны, мой пластырь, ткань на зеркале и вопрос, который я не должен задавать сегодня.

Телефон Яны завибрировал.

Она посмотрела на экран, и слово у неё вышло короткое, ведьминское, без регламента.

— Что?

— Зинаида.

— Ещё один дом решил открыть рот?

Яна включила громкую связь.

Голос Зинаиды был сухой, злой и очень живой:

— Если вы там закончили семейную драму с недвижимостью, у нас ребёнок в лифте.

Я закрыл глаза.

— Какой ребёнок?

— Живой, Зорин. Был бы неживой, я бы начала с другого тона. Дом восемь, второй подъезд. Лифт застрял между третьим и четвёртым, выпускает взрослых только после правды, ребёнка держит и спорит голосом его бабушки.

Яна посмотрела на меня.

Я посмотрел на сумку.

Сумка лежала тихо.

— Если я возьму её? — спросил я.

Дверь сама открылась.

За ней была площадка.

Яна опустила плечи на один сантиметр; для неё это уже была истерика с битьём посуды.

— Значит, ты не уходишь.

— Значит, я иду на вызов.

— Разница есть.

— Для квартиры — возможно.

Я поднял сумку. На этот раз она была просто тяжёлой. Инструменты внутри звякнули нормально, даже обиженно: долго лежали без дела, хозяин драматизировал.

Я взял пропуск со стола. Пластик остыл.

Перед выходом я обернулся к зеркалу.

Ткань висела ровно.

— Мы не договорили, — сказал я.

Яна тихо ответила:

— Оно слышит.

— Я не ему.

Она посмотрела на меня. Усталая, злая, живая.

— Тогда потом.

Мы вышли на площадку. Дверь за нами закрылась обычным щелчком. Слишком обычным, чтобы ему верить.

Внизу Петровна уже мигала аварийкой.

На лобовом стекле висела бумажка:

ЛИФТ ВРЁТ. НЕ ВРИТЕ В ОТВЕТ.

Я спустился на ступеньку ниже, почувствовал вес сумки, боль в пальце и голод, который уже стал частью характера.

— Яна.

— Что?

— После лифта я ем.

— После лифта ты моешь руки.

— Потом ем.

Она посмотрела на меня боком.

— Потом ешь.

И почему-то именно это звучало как разрешение остаться живым ещё на один вызов.