Слепой снайпер. Нечто человеческое

Часть I. Чужой среди своих. Глава 1. Дорога на каторгу.

«На все воля Божья!» - так говорил священник. Воля, которая сбивала с ног ударной волной от артиллерийского снаряда. Воля, которая ударяла молнией в верхушку дерева. Это была действительно Воля Бога.

Все остальное, что с ним и вокруг него случалось, Рисманд привычно рассматривал, как человеческие решения, стечения обстоятельств, схватка человеческих желаний и возможностей, решения, принимаемые под давлением или просто слабости тела и духа – так ему виделся мир.

И в этом мире он, стиснув зубы, шаг за шагом, хромая и задыхаясь в пыли сотни впереди идущих ног, упрямо шел вперед.

Остановку объявили в тот момент, когда горящие от боли ноги готовы были подкоситься. Колона остановилась неровной змеей. Некоторые, особенно молодые, тут же повалились в пыль. Старики, как более мудрые не спешили. И правильно сделали. Охрана несколько раз проехала вдоль колонны, поднимая ударами коротких плетенных хлыстов присевших, и только после того, как пожилой, но еще крепкий с цепким взглядом бывалого охотника, начальник охраны и похожий на остроносую галку, высокий, весь в черном с черным цилиндром на голове, управляющий проехали от начала в хвост и обратно, раздалась команда «Отдых!». Вставшие со стонами и матами повалились обратно на землю.

Рисманд с трудом сел, вытянул ногу и принялся массировать ноющее бедро. За полгода в госпитале и потом в имении, он привык к палочке. Как к тому, что рядом есть сослуживцы, врачи, ординарцы. К хорошему привыкаешь быстро. Больно от этого отвыкать.

- Эй! – Раздалось сзади. Рисманд сначала не понял, что зовут его.

В спину чувствительно ударили ногой: «Эй!». В этот раз сомнений не осталось.

Он обернулся, хмуро и пристально уставившись в толкнувшего. Широкоплечий детина в зеленой щегольской рубахе и надвинутой на глаза кепке блеснул золотым зубом и нагло поинтересовался:

- Где прикид откопал, залетный?

Бандитский жаргон Рисманд не знал. Слышал иногда, в самые первые месяцы в армии, как несколько новичков так разговаривали между собой, но сержанту это не нравилось и через пару десятков зуботычин и нарядов вне очереди бывшие бандиты стали разговаривать как все остальные солдаты.

Но что такое «прикид» понял, хоть и неприятно было слышать «откопал» применительно военной форме.

- Не твоё дело. – Ответил он сухо, уже понимая, что щеголь скорее всего «волк» и конфликта не избежать. Но это еще цветочки по сравнению с тем, когда они узнают, что он гэссендский офицер. Забьют ночью насмерть? Возможно. Но отступать перед тыловыми крысами, хоть и размером с волка, он не собирался.

- Борзый? Да? – скривился «волк».

Из-за его спины и с боков уже начали приподниматься подпевалы, на разные лады костеря Рисманда.

Но вдруг враз присмирели. Сзади донесся топот копыт.

Рисманду пришлось повернуться обратно и пока он это делал, стараясь не опираться на левую ногу, конь остановился около них и перед глазами Рисманда оказалась конские копыта.

- Эй, ты! – донеслось сверху. – Встать!

В этот раз Рисманд понял, что обращаются к нему. И, судя по тому, как враз присмирели и затихли бандиты, сидящий на коне был не рядовым охранником.

Рисманд с трудом подтянул левую ногу, встал на левое колено и остро пожалел, что нет трости, на которую можно опереться. Пришлось, двумя руками опираясь на правую ногу, вставать. На левую ногу все же пришлось немного опереться, и резкая боль чуть не бросила его обратно на землю. Весь в холодном поту он разогнулся, чтобы увидеть равнодушно-насмешливый взгляд охранника.

- Что, калека, сам дошкандыбаешь или помочь?

Ничего хорошего от «помощи» охранника ждать не приходилось, так что Рисманд выпрямился и нагло глядя в глаза, спросил:

- Идти куда?

- Туда! - Указал направление хлыстом всадник. – Давай, ползи, хромоножка…

Сидящие с интересом и злорадством следили за ним, поворачиваясь и демонстративно ухмыляясь. Другого, может они бы в такой ситуации пожалели, а своего бы даже поддержали хоть словом, хоть жестом, но между Рисмандом и остальными фаранийцами зримой и непреодолимой стеной стояла его темно-зеленая гимнастерка. В глазах у некоторых при взгляде на эту форму загоралась ненависть. Не все они были ворами и бандитами по призванию, многих на этот путь толкнула смерть родных, не по своей воле они потеряли дома, работу, мирную жизнь. Никто из них не думал о том, почему началась эта война - победил Гэссенд, а значит он и виноват в том, что они лишились всего. Но Гэссенд был недосягаем, его законы – чужды, солдаты – сильны. Оставалось только скрипя зубами ненавидеть. А тут, перед ними, на расстоянии вытянутой руки, хромает подходящий объект ненависти – без оружия, слабый, свергнутый с пьедестала своей мощи, солдат ненавистной армии, да еще и фараниец, а значит – предатель, ненавидимый вдвойне. То, что он вынужден ковылять пока другие отдыхают, наполняло их мелочным злорадством.

Идти вдоль колонны оказалось сложнее чем вдоль строя в комендатуре. Колонна казалась бесконечной, а стук копыт насмешливым.

Чтобы не видеть эти злорадные усмешки и плевки он поднял голову и стал смотреть прямо. На горизонте поднимались островерхие горы, перед ними дорога плавно опускалась в долину реки, через которую был перекинут массивный каменный мост. Над горами висели облака, будто обнимая их убеленные сединой главы, а на более низкие, надеваясь как шапки. Это был Мревский хребет, разделивший Фаранию на две неравные половины. За хребтом раскинулись ровные как полотно, степи, где хозяйничали ветер и ярины на своих низеньких степных скакунах. И север, вернее основную плодородную землю, которая и считалась основной Фаранией. В самих горах жили горцы – изиды, упорно не желавшие считаться с Фаранией, но и на Гэссенд смотревшие, как седые старики на малолеток – придут и уйдут государства у подножия вечных Мревских гор, а сами горы, и горцы, будут стоять вечно.

Только недавно, по меркам изидов, пришел в горы неразумный человек, стал горы долбить, взрывать, копать, чтобы забрать из недр таящиеся там руды. Зашли в горы, казалось, вот, все что хочешь, бери – но горы тряхнули седыми пиками и обвалились шахты. Но люди придумали небывалое – протянуть через горы железную дорогу, через самый краешек гор, но всё же. Горы задумались, а с ними и изиды – стоит ли дать возможность молодым государствам баловаться дальше или показать где их место? Ведь когда-то, тысячелетием раньше, и они, изиды, молодые, дерзкие пришли покорять Мрев. Хотели цветных камней и тяжелое серебро, но остались, влюбившись в чистые ручьи и холодные ветра. Стали мастерами, пастухами, ювелирами. Теперь следующим нужны уже не камни, а металлы. А горы мудро не спешили ни отдавать своё, ни принимать чужаков. Они ждали.

На расстеленном ковре под тенью деревьев сидели управляющий и его помощники в таких же застегнутых наглухо черных костюмах. Рядом, на поваленном стволе расположился начальник охраны. Чуть поодаль присели, традиционно подобрав под себя ноги, несколько изидов, видать нанятых в охрану совсем недавно, так как на них красовались кожаные пояса поверх цветастых рубах, а старинные кинжалы соседствовали с револьверами и винтовками. Такие модели Гэссенд использовал в начале войны, до перевооружения, они были тяжелые, однозарядные. На второй год войны в армию стали поступать трехзарядные винтовки, значительно облегченные со скользящим затвором, так что сотни тысяч устаревших постепенно возвращали на арсеналы, а с концом войны арсеналы стали небольшими партиями под присмотром военных распродавать на нужды гражданских. Рисманд никогда бы не подумал, что взгляд на эти однозарядные винтовки вызовет у него такую ностальгию – с ними он начинал свой воинский путь и не надеялся, что они еще где-то сохранились.

Ностальгические воспоминания не заставили его забыть где он находится, и кто он теперь.

Он остановился чуть раньше команды «Стой!» и выжидательно уставился на руководство. Стоять было тяжело, кандалы мешали смахнуть пот со лба, и он неприятно стекал по коже. Особенно хотелось пить. Жажду усиливали кружки, стоящие на ковре рядом с управляющими. Они, будто специально издевались над ним, поблескивая кристально прозрачной и явно холодной водой.

Управляющие и охрана тоже рассматривали стоящего перед ним каторжника - угрюмый, с холодным взглядом серых глаз и шрамами на выбритой половине головы – явный ветеран.

Начальник охраны взглянул на управляющего и чуть заметно кивнул – они были правы, начальник лагеря подкинул им головную боль. Со зла ли, или от того, что они раньше всех приехали, как некую мелкую месть - сейчас не спросишь и не узнаешь, но вот с тем, что гэссендский солдат с фаранийской мордой может наделать кучу проблем, как сам по себе, так и просто фактом своего пребывания, надо было что-то делать. И прикопать по дороге нельзя – принято четыреста двадцать каторжников, значит и привести надо именно столько же, не меньше, и не больше. Хотя, если было бы больше – было бы веселее. А вот за меньше строго спросят.

- Ты за что на каторгу угодил? – Когда молчание затянулось, спросил управляющий.

- Убийство. – Рисманд привычно не стал вдаваться в подробности.

- Солдат?

- Да. – Говорить, что он вообще-то офицер, Рисманд тоже не стал.

Но управляющему и охране понятно стало и так. А ведь была мысль, что форма с чужого плеча… Но солдат, привыкший убивать, и не испытывавший от этого угрызения совести, это даже хуже вора, до которого можно с трудом, но достучаться.

- Значит так, солдат, - начал начальник охраны, - война закончилась, и ты сейчас снимаешь свою форму и надеваешь то, что тебе дают. Я не хочу от тебя проблем, а ты сейчас как красная тряпка среди быков. Понятно? Подайте ему рубаху и портки.

Рисманд позволил себе глубоко вдохнуть и не спеша выдохнуть и только после этого произнес:

- Нет.

Поляна замерла.

Бывший охотник недобро сузил глаза и переспросил:

- Что?

- Я. Сказал. Нет. – Медленно, с расстановкой, спокойно повторил Рисманд.

- Да какое ты право имеешь тут пререкаться! Ты каторжник! Каторжник, понял! – Закричал, вскакивая, один из помощников управляющего.

- Тихо… Успокойся, Фенарин. – Поднял руку управляющий. – Мальчик просто недавно только из армии, вот и не привык. Понимаешь, - он обратился к Рисманду, - мы же тебе добра хотим. В этой форме у тебя нет будущего.

Рисманд усмехнулся. Шрамы превратили его косую усмешку в гримасу:

- Без неё у меня нет прошлого. А будущего у меня и так нет.

- Значит, жить не хочешь? – Понимающе спросил охранник.

- Смогу – выживу. Но снимать форму не буду. – Заупрямился Рисманд.

- Дурак ты парень, просто дурак. – Управляющему было жаль солдатика. – Эта твоя «солдатская честь» здесь, на каторге, пустой звук. Мы тебе даем возможность повысить твои шансы на выживание, а ты упрямишься. Кристон правильно сказал, война закончилась. А ты тащишь ее за собой как бесполезный груз. Кому ты хочешь показать свою верность? Гэссендской армии? Так она списала тебя – каторжники уже не солдаты, они даже не добропорядочные люди. Это обросы, которым заменили смерть на работу. Так что твои принципы тут пустой звук. А вот то, что тебя на ближайшей ночевке или придушат, или придавят – это я тебе говорю точно. Не противься. Снимай и покончим с этим. А то обед пропустишь и до вечера будешь голодным.

Доброжелательный тон, с которым говорил управляющий, и сочувствующий взгляд, казалось, сломили сопротивление Рисманда. Он опустил голову. В глубине души он чувствовал обиду на Гэссенд, которому верно и честно служил, и которые его осудил, бросил, в тот момент, когда даже одно слово могло его спасти и оставить на свободе. Действительно ли он так соблюдет честь мундира? Или это только его бредни?

«Дурак!» - Выругал он сам себя, но вслух ответил совсем другое:

- Нет.

Управляющий вопросительно посмотрел на начальника охраны и с сожалением вздохнул:

- Ну что ж, нет так нет… Верните его в последнюю десятку.

Молодой помощник, тот, что эмоционально влез в разговор в начале, ахнул:

- Так там же… - И, спохватившись, замолк.

«Сявки там, да?!» - понял Рисманд. – «Значит сравняли солдата с сявкой? Ладно, дойдем… если дойдем… а там посмотрим».

Он вскинул по-военному голову, выпрямился и спросил:

- Разрешите идти?

- Иди. – Махнул рукой управляющий, и отвернулся, не желая больше тратить свое драгоценное внимание на неблагодарных дураков.

Второй проход вдоль из конца в конец колоны забрал остатки сил.

Было уже всё равно рядом с кем поставили. Кроме жгучей боли, разрывающей ногу на части, всё остальное потеряло значение. Рисманд даже не понял, когда раздался сигнал двигаться дальше. Механически переставляя ноги, он думал только как мягче поставить ступню и так же мягко, без рывка оторвать от земли. Перетерпеть. И сделать следующий шаг.

Возле него глухо бубнил мужчина с копной нечесаных седых волос. Сзади кто-то всхлипывал. Идти с сявками было неприятно, но удобно – в конце колоны собрали самых немощных и слабых, если бы не строгое правило, что до каторги дойти должны все, то таких пристрелили на первом же переходе, чтобы не тратить еду и воду на доходяг.

Несколько раз навстречу попадались повозки и даже пару раз кареты. Один раз кто-то сильно поругался с возницей сопровождающего фургона. Бранились громко и долго, даже охранник вынужден был покинуть своё место с боку и уладить конфликт. Этим можно было воспользоваться для побега, но сявки были слишком слабы и безынициативны, чтобы сделать подобное. Ругань слегка оживила Рисманда, услышавшего крепкие армейские выражения, которыми крыл оппонента один из ругавшихся. Посмотреть назад он не рискнул, но посмотрев вперед, вместо колоны увидел пустую дорогу, сворачивающую к большому полю возле реки. Вот на нем и расположились каторжане. И еще он увидел, как со стороны гор надвигаются иссиня-черные тучи, соединенные с землей косыми белыми росчерками.

Дождь увидел не только он. Во временном лагере уже вовсю шла подготовка к ночевке под дождем. Каторжан поместили в центр поля, отгородив от дороги и реки фургонами, между которыми протянули веревки. В нескольких местах между ними натянули брезентовые навесы для охраны. Оставался еще один незакрытый проход, оставленный для сявок, и последний фургон, который должен был завершить периметр.

После засушливого лета, дождь ожидался как благо, но Рисманд понимал, что ночь под дождем — это полбеды, а вот налипающая на ботинки грязь и размытая дорога станут настоящим испытанием для его больных ног.

Ночь действительно выдалась ужасной. Дождь принес не только избавление от жары, но и холодный порывистый ветер в добавок к тяжелым водяным струям. Поле было с небольшим наклоном в сторону реки, иначе каторжников просто бы затопило.

Если с началом дождя некоторые каторжники радостно подставляли лицо под капли, то, когда ливень вошел в полную силу, каторжники сбились в кучу, образовав одну мокрую, жмущуюся к друг другу, однородную массу.

Сявки, пришедшие последними, оказались с самого края. В общую гурьбу их не взяли. А Рисманд и вовсе предпочел, насколько возможно, дистанцироваться от остальных. Он лежал, свернувшись клубочком на правом боку, обняв левую ногу – так боль меньше дергала, и прикрыв ладонью лицо, чтобы вода не заливала глаза. Спать под дождем он умел, но рвущая боль позволяла лишь на несколько мгновений впадать в дремоту, а дождь, барабанивший по недавно поджившим ранам на спине, выбивал последние остатки сна.

И всё же к середине ночи, сморенный усталостью, он вырубился. Тело само решило взять отдых и вогнало сознание в темную воронку забытья.

Неожиданно раздался едва слышимый шорох. Рисманд мгновенно проснулся и настороженно замер. Дождь еще шел, но меньше. Было темно. Натренированным в егерях чутьем он понял, что до рассвета недалеко. Еще час-полтора и начнет светать. Еле слышный шум донесся повторно. Не из-под навеса, где сидела охрана, а со спины. Почти неслышно несколько фигур скользнуло к боковому фургону. Рисманд всмотрелся – у одного из каторжан на голове была кепка, а вот кандалов на руках у бегущих не было.

Продолжавшийся дождь скрыл фигуры бандитов и, сколько Рисманд не прислушивался, звуков или лязга затворов не услышал. Самым правильным было бы сейчас поднять охрану, но не самым разумным. Решившиеся на побег не зря выбрали такое время и место, а ливень им еще и помог, да и для снятия кандалов нужно было иметь отмычки или пилку. Наверняка в толпе каторжан есть их подельники, товарищи или сочувствующие. Рисманд прикрыл глаза - чтобы не случилось, он не должен дать понять, что видел побег, не надо привлекать к себе излишнего внимания охраны и тем более каторжников. Ни те, ни другие не скажут ему «спасибо», а вот проблем может прибавиться в арифметической прогрессии.

Как ни странно, утром не было паники. Хотя на утренней перекличке обнаружились и лишние кандалы, и отсутствие шестерых каторжан.

Рисманд думал, что охрана должна как-то отреагировать на побег, но все происходило буднично, спокойно, без ажиотажа и криков. Каторжников разделили на три части, приказали сесть, разнесли завтрак, состоящий из лепешек и слабого, но горячего чая. Охрана грелась у костров, обслуга, состоящая из четверых возниц и двоих деревенского вида мужиков, готовила в больших чанах кашу, управляющие ходили между рекой и фургонами и чего-то ждали. То ли того, когда подсохнет земля и слякоть на дороге слегка подсохнет или чего-то другого, но для Рисманда эти несколько часов были как рай на земле – никто не запрещал ему откинуться на спину и бездумно смотреть за облаками. А еще наслаждаться тем, что боль стала терпимой и больше не вгрызалась в кости, довольствуясь малым.

Ближе к середине дня случилось три события. Во-первых - роздали миски с наваристой горячей кашей, от которой сразу у многих поднялось настроение и говорливость. Рисманда тоже пытались втянуть в разговор, но он предпочел сделать вид, что не слышит. Пнуть его сявки не решились, и, немного погундосив о «гэссендских сволочах», отстали. Во-вторых, управляющие в очередной раз сходив от дороги к реке, вернулись довольные. Хоть земля еще не до конца высохла, но колеса фургонов уже не будут застревать, а значит ехать можно. И в-третьих – позади раздался топот копыт и из-за поворота выехали довольные изиды. Рисманд только сейчас понял, что их-то он с утра и не видел среди охранников, хотя цветные рубашки должны были сразу привлечь его внимание. За всадниками на длинной веревке бежало шесть мужчин. Сразу стало понятно почему не было переполоха утром и куда уезжали охранники.

Изиды, помимо того, что были отменными ювелирами и оружейниками, прекрасно обращались с этим самым оружием. Их молодежь садилась на коней раньше, чем отрывалась от материнской сиськи. А первого волка убивали до того, как получали личный кинжал из рук отца. Стоило бы подумать, что вряд ли в охране Железорудной Компании не будет охотников на волков. То, что дичь имела не четыре, а две ноги, не играло, в сущности, никакой роли.

Подельники беглецов, уже праздновавшие удачный побег своих товарищей, угрюмо насупились. Другие заинтересованно загалдели, предвкушая развлечение. Третьи растерянно смотрели на беглецов, не помнимая, что сейчас будет и зачем вообще их притащили обратно, а не пристрелили сразу. Рисманд тоже не знал, что задумал управляющий, и с интересом наблюдал за событиями.

Беглецам снова надели их же кандалы. Вывели перед строем и подтолкнули, заставляя упасть на колени.

Начальник охраны вышел вперед. Насмешливо оглядел неровный строй каторжан и, не повышая голоса, заговорил:

- Мне весьма прискорбно, что наше путешествие началось с такого неприятного инцидента. Некоторые из вас считают себя весьма рисковыми ребятами и мастерами побегов. Может быть… не буду спорить. Но это было до того, как вы были переданы Железорудной Компании господина Аюстарда. Смею вас заверить, что за последние пять лет, невзирая на войну, которую вели на этой земле, Компания была и остается самой крупной корпорацией этих гор. А знаете почему? Потому, что мы придерживаемся самых строгих правил! Во-первых – мы всегда доводим то, за что взялись до конца. Во-вторых, мы нанимаем только высококлассных специалистов во всех сферах деятельности. В-третьих – мы очень не любим людей, которые не знают своего места. Ваше место – на рудниках нашей компании. И вы там будете, не смотря на все ваши ухищрения. А теперь небольшое представление, чтобы вы прочувствовали то, что я вам сказал.

«Небольшое представление» началось сразу. «Волков», до этого стоявших на коленях и зло глядящих на охранников, снова толкнули в спину, чтобы они оперлись руками в землю. У некоторых каторжников вырвались смешки, но, вопреки их ожиданиям, штаны у беглецов оставили в покое.

Одного из беглецов Рисманд узнал. Это был тот «волк», который приставал к нему с вопросами о форме на первом привале. Теперь он был уже без своей кепки, а щегольская шелковая рубаха была разорвана и покрыта грязью. Вид у него уже не был такой заносчивый. Он смотрел как-то растерянно, не так опасаясь наказания, как пытаясь понять, как его, такого умного и предусмотрительного смогли легко и быстро поймать. До этого свой приговор он не считал окончательным, заранее распланировав побег и все дальнейшие действия. Даже место заранее выбрал. И вот… Взяли как какого-то сявку!

От злости он не сразу понял, почему острая боль обожгла его ягодицы. Потом еще раз, и еще. Наказание было не только болезненным, так как удары хлыстов приходились по самому мягкому месту, но и обидным. Никто раньше не драл его как ребенка по попе!

Бандит взвыл, дернулся, но новый удар так ловко пришелся между двух половинок, что вой превратился в визг. Рядом так же подвывали его подельники.

Не ожидавшие подобного каторжники пораженно молчали.

Даже Рисманд ошеломленно замер понимая, что захоти начальник охраны наказать за вчерашнюю дерзость, стоять бы ему в такой же колено-локтевой позе. А это было бы хуже хознаньской пытки. Это чудовищное унижение, которое не позволит бандитам претендовать на звание «волков» больше никогда.

А вот то, что после такой порки они хромать будут еще хуже его, выяснилось чуть позже, когда потрясенная колона каторжников отправилась дальше. Бывших «волков» поставили сзади десятки Рисманда, и он с удовлетворением слушал их приглушенную ругань, становившуюся всё тише и тише по мере того, как выдыхались новые «сявки».

Глава 2. Неофициальное расследование.

Дверь за спиной скрипнула и Канс молниеносно повернулся, направляя ствол револьвера на вошедшего. И ошарашено замер. Проём заполняла поистине монументальная личность. Всё, начиная с роста, ширины плеч, грубого, с прямоугольным подбородком лица, до кончиков пальцев было огромным. Будто каменный памятник, которые ставились в Гэссенде в честь героев Древних эпох, сошел с постамента и шагнул в маленький кабинет жандармского управления Хознани.

- Револьвер убери.

Приказ начальства привычно исполнился на автомате и только потом Канс понял, что подполковник давно уже спрятал своё оружие и только он один стоял, как дурак, с взведенным револьвером, направленным на безоружного.

- Кто вы? – Задал вопрос вошедший. Голос был ему под стать – такой же громогласный, подавляющий волю к сопротивлению.

Но Лэрс, в отличии от своего адъютанта, и не таких видывал. Тем более синий китель с серебряным майорским позументом на воротнике говорил сам за себя.

- А вы кто? – На правах старшего по званию задал встречный вопрос он.

Вошедший не стал качать права, здраво оценив красный мундир с золотым подполковничьим позументом и ряд наградных планок, указывающих, что этому кавалеристу привычнее вести отряд в бой, чем сидеть в штабе.

- Майор Департамента исполнений наказаний Санад. – Представился он.

- Подполковник Лэрс. – Ответил Лэрс и кивнул на адъютанта. – Мой адъютант старший лейтенант Канс.

- Приятно, господин Лэрс. – Коротко кивнул стриженной головой майор. – Как я понимаю, вы услышали выстрел раньше меня и пришли сюда?

Лэрс кивнул:

- Да, господин Санад. Мы как раз шли сюда, чтобы поговорить с этим человеком, но нас опередили. Но как вы поняли, что это не мы его пристрелили?

- Запах.

Канс удивленно посмотрел на своего командира, а тот тоже изумленно поднял брови:

- Вы не могли бы объяснить?

Майор как-то странно переступил с ноги на ногу и указал рукой на кобуру подполковника.

- У вас обоих семизарядные револьверы уставной армейской модели четырнадцатого года. В них используется бездымный порох. Здесь же пахнет дымным порохом, который используется в старых пистолетах и револьверах, которыми вооружены сотрудники полиции. Неужели вы не почувствовали разницу в запахе сгоревшего пороха?

Это был уже камешек в огород Лэрса, но он сделал вид, что в такие тонкости офицер кавалерии никогда не был посвящен. Да и зачем ему столь специфические знания?!

- Вы знаете больше меня, господин Санад! Стало бы вам и карты в руки. Тем более, что полиция имеет гораздо больше оснований производить какое-либо дознание, нежели офицеры кавалерийских частей. Но, как вы понимаете, я буду обязан подать рапорт командованию об этом прискорбном происшествии. Думаю, что в наших обоюдных интересах, будет составить его таким образом, чтобы это не вызвало никаких дополнительных вопросов ни с чьей стороны. Поэтому я, и мой офицер, готовы оказать вам любую посильную помощь в рамках своей компетенции.

Это обозначало, что Лэрс, как старший по званию, не намерен тянуть одеяло расследования на себя. Канс сделал в уме зарубку: его начальник не хочет пока светиться как сотрудник Департамента безопасности. Это слишком крупный козырь для такой маленькой колоды.

- Сделаю, что смогу! – Отозвался майор. – Вы позволите нам осмотреть место преступления?

- Конечно! – Лэрс отошел в сторону. – Нам уйти?

- Я попросил бы вас и вашего офицера, не только остаться на время проведения осмотра места происшествия, но и, в том случае, если вы заметите что-то, что ускользнуло от моих глаз, сообщить об этом, дабы я мог внести это в протокол.

Было видно, что майор не до конца доверяет подполковнику, но это было нормально, если учесть обстоятельства их встречи. Даже если убил не Лэрс, то отрицать полную их непричастность можно будет только после расследования.

А Лэрс заинтересованно наблюдал, как в кабинете появляется еще одно примечательное лицо. Если бы не драматичность ситуации, которая не располагала к шуткам, то он бы подумал, что в Хознань приехал Цирк уродов. Сначала огромнейший силач, потом длинный и худой, как цапля и так же двигающийся клоун. То, что это лекарь, сомневаться не приходилось – кто еще так профессионально и небрезгливо мог осматривать рану. Прозрачно голубые глаза не изменили выражения, когда он осматривал окровавленный череп, потом пистолет и, чуть нахмурившись уставились на майора Департамента наказаний.

- Господин майор, вы правы. - Сказал медик, поднимаясь с колен, - Здесь действительно использовался пистолет старого образца, Тем более того, я могу с уверенностью утверждать, что выстрел был произведен с близкого расстояния. Я бы сказал, что практически в упор.

- Почему? – Заинтересованно спросил Лэрс на мгновение опередив Санада, хотевшего задать тот же вопрос.

Медик по птичьи наклонил голову вбок, умудряясь при этом смотреть на Лэрса будто тот лишний предмет интерьера, неизвестно зачем находящийся здесь. Но на вопрос ответил:

- На коже головы имеется ясно видимый ожог и видны несгоревшие порошинки, которые внедрились под кожу. Если бы убийца стрелял с расстояния хотя бы в метр, то таких следов не имелось бы.

- Но это же вполне логично! Оружие находится в руке убитого. – В этот раз в разговор с детской непосредственностью влез Канс.

- Не совсем так. – Лекарь развернулся всем телом и теперь смотрел на всех сразу. - Если бы он стрелял себе в голову именно из этого револьвера, то характер повреждений был бы несколько иным.

Видя, что кавалеристы не понимают лекаря, Санад попросил того:

- Поясни.

Медик наклонился, согнувшись в поясе, и поднял с пола оружие.

- Смотрите господа. Я сгибаю руку и пытаюсь приложить оружие к виску. Оружие достаточно габаритное и ни при каком угодно раскладе обстоятельств далее, чем на ладонь ствол револьвера от головы не отодвинуть. А в этом случае с черепа покойного просто содрало бы кусок кожи вместе с волосами. Уж и не говоря о том, что ожог был бы более серьезным.

Майор и кавалеристы внимательно присмотрелись к ране.

- То есть вы хотите сказать, что выстрел был произведен с расстояния… - Озадачено проговорил Канс.

- От полуметра до метра… не ближе. Покойный был абсолютно обычным человеком и, как вы все можете видеть, руки у него тоже совершенно обычные.

- То есть, стрелял кто-то еще? – Поддержал своего адъютанта Лэрс, который все больше и больше убеждался в профессионализме нескладного лекаря.

- Да. И этот стрелявший находился по отношению к погибшему справа… и приблизительно на пол шага сзади.

- Так… а в кабинете больше никого не было… - Канс прибывал в полной растерянности, пытаясь понять куда же мог деться преступник.

- Вы в другие помещения заглядывали? – Спросил Санад.

- Нет. – Отозвался Лэрс, - Не успели.

Санад недовольно поджал губы, он с раннего утра был на ногах и теперь стоял из последних сил, но показывать это офицерам не хотел. «Придется воспользоваться их услугами. – подумал он, - А с другой стороны – они тоже незаинтересованные лица, как и он, и такие же случайные свидетели. Если бы это они его пристрелили, то почему так глупо подставились сразу? Нет, боевой офицер на такою глупость просто не пойдет».

В коридоре, за спиной Санада уже некоторое время звучали голоса, на которые никто из четверки не обращал внимания. До поры до времени, пока Санад не обернулся. Сразу стало тихо.

Гражданские, а если еще и не пуганные войной, существа весьма любопытные. Вот и теперь, в широко открытую входную дверь заглядывали не менее десятка любознательных физиономий. Они бы и рады вообще засунуть свои длинные носы внутрь дома, но им не давали это сделать два бледных, перепуганных полицейских, ставших в дверях как вкопанные. В своей жизни они чина выше своего унтер-офицера в глаза не видели, а тут сразу майор и подполковник! Но еще больший ужас охватил их, когда за отодвинувшимся майором они увидели лежащие ноги в знакомых сапогах. Менее секунды хватило на то, что даже до их провинциальных мозгов дошло, что их прямой начальник Пражес покинул этот бренный мир, оставив их один на один с страшными приезжими офицерами.

Пока монстроподобный майор разбирался с полицейскими и прибежавшим на крики мэром, пытаясь перекричать толпу людей, которых на площади становилось все больше и больше, Лэрс прислонившись спиной к стене коридора и выставив перед собой заграждение в виде адъютанта, задумался. С одной стороны - убийство, как не крути, спровоцировал именно его приезд. А с другой – майор приехал раньше него и это о нем говорил Пражес, когда убегал из таверны. Возьмем первый вариант – тогда получается, что кто-то из посетителей, услышав их короткий разговор, решил убрать Пражеса, чтобы тот не смог что-то рассказать. Скорее всего не сам, а побежал сообщить своему, назовем его «хозяином», а тот уже «закрыл рот» унтеру. В пользу этой версии говорит время, так как Пражеса застрелили не сразу по пришествию в кабинет, а почти через час. Получается, что тот, кто отдал приказ на ликвидацию унтера находился в городе, или вблизи, куда можно было бы быстро добраться. Если эта версию взять за рабочую, то чего же мог испугаться «хозяин»? Лэрс не раскрыл перед посетителями своей заинтересованности в расследовании дела Рисманда, а только поинтересовался почему начальник полиции не на своем рабочем месте. Версия красивая, но не логичная – тот, кто мог отдать приказ на убийство должен был понимать, что смерть полицейского будут расследовать серьезно и дотошно, и не местные рядовые, и даже не они с майором, а ищейки из полицейской управы Масдара или даже выше.

По второй версии выходило, что события начались с майора. Он поговорил с Пражесом, чем-то напугал его, и унтер или сам доложился, или кто-то из его окружения настучал «хозяину». Разобраться с полицейским сразу не смогли, так как он ушел пообедать в людную таверну, откуда его отослал Лэрс. Тут по времени сходится, за исключением того, что Пражеса должны были застрелить, как только он вернулся в свой кабинет, а не ждать еще час. А если предположить, что «докладчику» понадобилось много времени на дорогу? И убийца вернулся только недавно? Возможно один доложил о разговоре, а второй приехал и убил. Причем убийца был близко знаком с Пражесом, если тот позволил стать за его спиной. В таком маленьком городке с десятком дворянских усадеб вокруг все друг друга знают. Не может быть того, что начальник полиции, много лет прослуживший в такой дыре не станет с кем-то ближе, а на кого-то заимел зуб. Обычные человеческие отношения – я тебе, а ты мне. Поверить в то, что Пражес был честен, как ангел, и бессребреник, как апостол, означало поверить в то, что святые прямо сейчас ходят по земле, а такого не может быть, потому что быть не может!

Итак, из обоих версий выходит, что Пражес на кого-то работал и этот «хозяин» испугался, что Пражес может что-то рассказать. «Хозяин» не может быть из рядовых горожан, а значит кто-то из дворян. Этих можно по пальцам пересчитать – около десятка семей, не бросивших свои усадьбы и присягнувшие на верность Гэссенду. Совсем мелких можно тоже отбросить. Но в высший свет даже такой провинции абы кого сразу не пустят – это замкнутое аристократическое общество слишком блюдет свои принципы, чтобы раскрыться даже для армейского подполковника. Значит время сыграть еще одним тузом!

За время вынужденного безделья подполковника, майор, как наиболее приближенный к полицейскому ведомству, привычно раздал приказы рядовым полицейским, истребовав у мэра писаря, организовал в соседнем кабинете допросную, закрыл от любопытных глаз кабинет Пражеса, причем не только двери, но и ставни на окнах, и уселся во главе стола, как самый настоящий следователь. По правую руку от него, на стуле в углу уместился его несуразный лекарь, постаравшись сделать вид, что он не более, чем предмет мебели. С левой стороны возле стены на стульях примостились белый, как полотенце на его же плече, мэр, возле дверей за боковым небольшим столиком разложил бумагу и писчие принадлежности рыжеватый напомаженный мэровский секретарь, которого он рекомендовал как писаря. Тот, несмотря на некоторую надменность и манерность показался Лэрсу вполне уравновешенным и ответственным. Для самого подполковника и его адъютанта приготовили места за столом с майором, но Лэрс на секунду глянул на Канса и тот мгновенно испарился из комнаты. Если уж сложили все яйца в один мешок, то есть умостили все начальство в один кабинет, то кому-то же нужно отслеживать ситуацию на площади.

- Господа, - Майор предпочел бы никогда не быть центром внимания, но положения обязывало, и он начал, - прошу внимания! Начнем предварительное следствие. Прошу всех представиться для внесения в протокол. Начнем с меня: Начальник пересылочного лагеря «Масдар» майор департамента исполнения наказаний Полицейского ведомства Санад. Лекарь пересылочного лагеря «Масдар» Ивер барон Бирунди. Ваша очередь, господин подполковник.

Лэрс посмотрел на писаря, замершего с приподнятым пером, на перепуганного мэра, понуро сидящего и смотрящего на свои сцепленные в замок большие натруженные ладони, и спокойно, даже немного насмешливо, продиктовал:

- Заместитель начальника Люсдотской комендатуры, подполковник кавалерии Лэрс, младший герцог Аленанд.

И с удовольствием проследил, как ошарашенно поднимает глаза и вжимает в плечи голову Храстив, хотя ему-то что бояться, как чуть-чуть, но намётанному глазу заметно, отодвигается от стола Санад, как сжимается еще больше в своем углу лекарь-барон. И только скрип пера по бумаге остался таким же ровным и спокойным, как раньше.

Глава 3.

Глава 3. Прогулка вдвоём.

Маленькие белые картонные треугольнички с вензелями на одной стороне и каллиграфически написанными именами стали приносить с раннего утра. Как Лэрс и рассчитывал, писарь выполнил свою работу так же аккуратно, как и писал – разослал всем дворянским семьям записочки с его родовым титулом. Винить его в этом было нельзя – этикет требовал, чтобы о высших аристократах тут же были оповещены все нижестоящие, дабы смогли выразить своё почтение. Вот поэтому в армии в уставе было прописано, что аристократы не имеют право представляться титулами, если только они не на приёме или за пределами фронта. Нередко герцогами и графами командовали бароны, или вообще простолюдины. Аристократические фамилии исчезали, как только новобранец одевал форму. Порой его же сослуживцы не знали с кем рядом выскребают из рубах вшей. Графские вши ничем не отличались от крестьянских. Кусали так же неприятно. А вот за пределами фронта, в тылу, пути боевых товарищей могли существенно разойтись – один надевал золоченный камзол, а другой драную свитку. Если Лэрсу не изменяет память, в Люсдоте один сержант из баронов взял к себе управляющим своего бывшего командира. И это не выглядело как месть.

Канс с утра пораньше сбегал на базар, скупился кое-какими припасами и погрел уши. Припасы, за исключением двух больших краснобоких яблок, твердых и сочных даже на вид, отдал вниз на кухню, а собранные слухи и яблоки принес наверх Лэрсу.

Наверху его встретил одетый в рубашку подполковник, в задумчивости сидящий за столом и тасующий, как карты, треугольнички визиток.

- Разрешите доложить, господин подполковник?

Лэрс не поднимая головы махнул рукой, мол оставь казенщину и садись рассказывай.

Лейтенант не заставил себя упрашивать. Он знал, когда нужно стоять на вытяжку, а когда можно по-дружески. Но даже в беседах «по-дружески» Канс никогда не позволял себе перегнуть палку. За что и был ценим.

- Ну?

- Кратко или расширенно?

- Давай пока кратко. Потом по обстоятельствам.

Канс, по дороге разложивший всю информацию на отдельные пункты, начал доклад:

- Первое – все говорят, что Пражес получил по заслугам. Заслуг много, но главное, за что его тут не любили – жополиз еще тот. Жопу лизал сначала герцогу, того уже нет – уехал в начале войны. Потом графине Агисите и барону Эверману, но тому чисто по привычке, как главе дворянского собрания Хознани, а вот графине страстно и незабвенно. У той одно из крупнейших поместий, да и дворня там такая, что мигом к ногтю любого прижмет.

- А граф где?

- Так графиня к тому же вдова. А вы знаете эти фаранийские заскоки насчет вдов… В общем баба себе на уме, но в управление собранием не лезет. Помогает детскому церковному приюту. Ну тут все дворяне помогают – считается как обязанность, что ли.

Лэрс вытащил из колоды два треугольничка и положил посередине стола.

- Дальше.

- Встретил пару отставных гэссендских солдат. Те меня как увидели, честь отдали. Они из Видного. Это одно из сел, принадлежащих поместью Рисманда. Не слишком разговорчивые. Но мне потом сказали, что они очень расстроены, что их помещика засудили. «Свадьба по-рисмандовски» слышал? Я потом расскажу – ухахатываться будешь, что Рисманд тут наделал.

- Хорошо, расскажешь позже. – Согласился Лэрс, зная, что Канс еще не все первоочередные новости выложил и рассказ о «свадьбе по-рисмандовски» он всё равно услышит.

- Вчера вечером Санад ходил к местному палачу, говорят во второй раз, а сегодня утром, еще до петухов один из полицейских ускакал в Масдар.

Лэрс покачал головой, Санад сделал правильно – палач хоть и неофициальный сотрудник полиции, но знает порой больше, чем рядовые служащие, а то, что гонца в управление послал, так тоже необходимо, чем быстрее следователь приедет, тем быстрее всё завертится. Они могут сейчас только одно – обеспечить сохранность тела и места преступления, а также составить предварительный отчет, чем сейчас Санад и занимается.

Ему же, как аристократу из высших семей Гэссенда, отведена роль красной с золотом тряпки, что протрет пыль с камзолов местного дворянства.

На стол, ниже первых двух, легли еще три визитки, еще ниже в один ряд – остальные.

- Канс, как думаешь, с кого начинать?

Адъютант посмотрел на получившийся треугольник и тыкнул пальцев в верхнюю правую.

- А я думаю, что со всех сразу, - улыбнулся Лэрс.

Игра, несмотря на трагические обстоятельства, начинала его забавлять.

Зал таверны был пуст и тих. Обычно, после любого мало-мальски значимого события народ собирался обсудить его именно здесь, а заодно и глотки промочить, чтобы громче кричалось. Но вчера в таверну, вернее в мэрию, никто не пришел. Сегодня тоже. Храстив прекрасно понимал, что его горожане попросту бояться двух постояльцев. Ежедневного заработка было жаль, но не в деньгах счастье, а в том, чтобы выполнить обязанности мэра, насколько он им следовал – то есть принять и обеспечить высоких чинов за свой счет.

Лэрс с адъютантом спустились по лестнице и Канс кивнул Храстиву. Тот кивнул в ответ и исчез на кухне, чтобы лично разложить по тарелкам завтрак. В зале был занят единственный стол, и, как бы не хотел Лэрс посидеть в одиночестве, пришлось присоединиться к майору.

- Доброе утро! – Поздоровался он.

- Доброе утро! – Раздалось в ответ. – Присоединяйтесь, пожалуйста!

- Спасибо.

Храстив верно улучил момент, чтобы расставить на столе нехитрую снедь в виде пышущих жаром оладушек и маленькие мисочки с вареньем и сметаной.

- Кофе? Чай?

- Кофе. – Отозвался подполковник. – И покрепче.

Канс кивнул, подтверждая, что и ему тоже.

Первое время они молчали и ели, но дальнейшее молчание выглядело бы уже некрасиво. Санад, как младший по званию лезть в дела подполковника не имел право, а подполковник, оказавший в одной компании с майором, должен был хотя бы по-человечески поинтересоваться их совместным расследованием. Понимая все это, Лэрс начал:

- Вы уже отправили посыльного в управление Масдара?

- Да. – Сухо ответил Санад, но подумав, что это может быть понято, как будто он пренебрегает содействием подполковника, добавил: - Я попросил их как можно быстрее прислать следователя. Но даже хороший всадник сможет быть в Масдаре только в середине дня, а те пока прочитают, пока примут решения… И даже если следователь выедет оперативно, ждать его можно будет не раньше завтрашнего утра.

- В этом вы правы. – Согласился Лэрс. - Но сидеть в этой дыре сутки, - он покачал головой, показывая своё недовольство, - я не намерен. Как насчет прогуляться?

- К сожалению, господин полковник, далеко я ходить не в состоянии. Простите.

- А если не ходить? А ехать?

Санад задумался: в целом он ничего не теряет, если составит компанию подполковнику, дружбы у них завестись не может – слишком разные классы, да и места службы.

- Если на повозке, то я не против. Сидеть в четырех стенах целый день я тоже бы не хотел.

- Хорошо. Канс, позови Храстива и съезди отвези мою визитку по первому адресу.

- Будет сделано, господин подполковник. – Отозвался Канс, и исчез на кухне. Через мгновение оттуда показался Храстив, готовый к любым вопросам и запросам гостей. Кансу же предстояло не только отвести визитку полковника в указанное тем поместье, но и намекнуть хозяину, что его начальник не прочь, скажем так, гульнуть. В аристократической среде это обозначало, что младший герцог хочет посетить бал, который организует указанный господин в его честь. Всё чинно и… с тонким намеком, что имел герцог всех местных баронов и графинь с большой колокольни.

У Храстива действительно нашлась коляска с двумя сидениями напротив друг друга.

- Сей момент, господин, не извольте беспокоиться. – Поклонился Храстив и отправился запрягать, решив предложить собственные услуги и в качестве кучера, и в качестве проводника по местным достопримечательностям.

- Вы знаете, куда ехать? – Санад воспринял приготовления к отъезду спокойно и задал вопрос только тогда, когда коляска, мягко покачиваясь на рессорах въехала в лес.

- Я хотел бы навестить своего старого боевого товарища, но он некоторое время назад… скажем так, покинул усадьбу по независящим от него обстоятельствам. Так что я, просто хочу проверить все ли в порядке с его собственностью.

- Понятно, - Кивнул Санад, - боевая дружба.

- Да. Знаете, а здесь неплохо! Всегда хотел иметь домик в таком милом месте. С одной стороны горы, с другой лес. Чувствуете, как поют тут птицы?

До слуха майора действительно долетали цвириканья и короткие распевы. Хоть Масдар не так далеко расположен, но лесов там нет, а в степях птицы поют иначе.

- Может я и сам тут поселюсь. - Продолжал тем временем подполковник, не ожидая ответа на свой риторический вопрос. - Вот уволюсь со службы, получу чин полковника и уеду в такое же дивное местечко. Жену заведу, деток… А у вас дети есть, майор?

На этот раз проигнорировать вопрос было бы некрасиво и пришлось отвечать:

- Был. Сын.

- А теперь где он?

- Погиб.

- Извините. – Стушевался Лэрс, поняв, что несколько увлекся.

Некоторое время они ехали молча, делая вид, что наслаждаются пением птиц.

- Скажите, майор, - Не выдержал долгого молчания Лэрс, - а ваш друг, лекарь, он не захотел с нами поехать?

Санад исподлобья посмотрел на подполковника, подозревая за простым вопросом скрытый смысл, но подполковник спрашивал без подтекста, просто любопытствуя. Трудно было не проявить любопытство по отношению к странному доктору.

- Ивер не любит лишнего внимания, если вы понимаете, о чем я говорю. - Ответил Санад с намеком. Лэрс подумал и кивнул: «Понимаю». Майор продолжил: - Он остался в номере, чтобы отдохнуть. Вы же не имеете ничего против?

С этим Лэрсу пришлось тоже согласиться. Дивно двигающийся лекарь его не сильно занимал, он спросил о нем чтобы поддержать беседу. Майора пригласил по той же причине, чтобы было с кем поговорить.

Окруженная полянка с двухэтажным домом открылась перед глазами внезапно – только повернули и выехали на пригорок и вдруг лес расступился, чтобы гости сполна могли насладиться видом.

Коляска подъехала прямо к крыльцу с верандой. Храстив неуверенно оглянулся, не зная, что делать дальше. Веранда была запорошена начавшими опадать листьями, а вот крыльцо было подметено. За домом кто-то следил.

Лэрс сошел с коляски. Осмотрелся. В груди ёкнуло. Одинокий дом скучал по своему хозяину.

- Храстив, у тебя ключ есть?

Мэр сошел с козлов и слегка поклонившись протянул цепочку с ключом.

- Ну… - вздохнул Лэрс, - пойдем посмотрим, как мой друг обустроился.

Санад некоторое время посидел, не собираясь слезать с коляски, но потом проснулось любопытство, и он решился последовать за подполковником в дом.

Вестибюль в сине-золотых сдержанных тонах считался классическим среди гэссендской аристократии, но здесь, в Фарании такое сочетание вызывало чуть ли не ностальгию. Справа находился небольшой кабинет с массивным столом. Перед столом стоял подполковник иронично и вместе с тем, мечтательно, глядя на стену. Санад тоже посмотрел туда, куда был направлен взгляд кавалериста и ничего не увидел. Пожав плечом, он стал осматриваться дальше.

А Лэрсу в этот момент казалось, что он видит перед собой так и не созданную, и не повешенную на это место картину, которая, как бы это ни звучало банально, обязательно должна была висеть именно здесь. Сюжет вымышленной картины был прост – Рисманд в мундире капитана пехотного полка, с любимой винтовкой «АСТ» в правой руке, стоит на фоне разрушенного форта Саюман, опираясь свободной рукой на покореженную перевернутую семидесятимиллиметровую пушку и пристально вглядывается в зрителя – молодой, дерзкий, еще без уродских шрамов и потухшего взгляда, вышедший победителем из форта и остановшийся на секунду спросить: «Вы уверены, что война кончилась?».

Как ни странно, Лэрс на такой вопрос однозначно ответить не мог. Поэтому моргнул, прогоняя видение, и отвернулся.

Из кабинета полуоткрытая дверь вела в спальню. Внимание посетителей привлекла широкая мятая широкая кровать с коричневыми следами крови на простынях и наволочках.

- Что здесь было? – удивленно спросил Лэрс у Храстива.

Тот помялся, пожамкал губами, и с неохотой объяснил:

- Помните, я говорил вам, что ребенок был забит до смерти. Так здесь это…

Взгляд Лэрса стал злым и Санад напрягся. Что-то в этой комнате было неправильным. Даже не понимая, о чем идет речь, бывший разведчик инстинктивно подмечал несуразности: следов брызг на стенах не было, кровать стояла слишком близко к стене, так что размахнуться плетью было бы сложно, с другой стороны мешал бы массивный шкаф, белье на кровати смятое, но не скомканное, а ведь если бы тут бился в агонии человек, то простыни обязательно были бы сжаты или даже порваны.

Видно к таким же выводам пришел и подполковник, резко бросивший:

- Бред! Абсолютный идиотизм! Тут любой следак на раз докажет обратное!

Санад все больше и больше убеждался в том, что подполковник Лэрс не совсем тот, за кого себя выдает. Может он действительно подполковник кавалерии, но под красным мундиром Санаду виделся еще один. И его цвет не предвещал ничего хорошего. Но чувства к протоколу не подошьешь, а специально устраивать слежку за подполковником не в его компетенции.

А Лэрс подошел к шкафу, распахнул его и вытащил пустой кофр из-под оружия и темно-зеленый пехотный мундир с золотым капитанским позументом на воротнике. Замер на мгновение, будто обдумывая, а потом перекинул мундир через руку и ледяным голосом приказал Храстиву:

- Тут еще есть комнаты. Показывай!

Храстив, побелев как полотно, мелко закивал и затараторил:

- Тут еще столовая и кухня… а наверху комнаты для прислуги. Хотите туда?

- Убийство где было? – Перебил Лэрс.

- В столовой, господин подполковник. Там так и оставили.

Санад молча хмыкнул – если не удосужились убрать в спальне, то уж в других местах и подавно. Или не бояться, что расследование может повториться и следователь может по-другому прочитать улики? Сразу видно, что ни оперативных работников, ни жандармов, ни нормальных полицейских тут отродясь не было. Уголок спокойствия и безмятежности, однако.

На полу столовой было здоровое высохшее бурое пятно. Если новый владелец захочет его убрать, то придется перестилать весь паркет. Лэрс прошел по пятну не поморщившись, в отличии от мэра, который брезгливо постарался обойти пятно по краешку возле стены. Санад прошел также, как и подполковник. В кухне их ждал беспорядок в виде разбитой фарфоровой посуды и черных разбросанных угольков, которые когда-то были сдобными булочками. Больше ничего.

Подполковник молча развернулся на каблуках. Осматривать здесь было больше нечего. Подниматься на второй этаж – бессмысленно, вряд ли там есть что-то рисмандовское. Все и так уже ясно – его друга подставили, причем сделали это нагло и безграмотно, явно рассчитывая на быстрое предвзятое расследование и скорую казнь, после которой можно все списать вчистую.

- Ваш друг был пехотным офицером?

Вопрос был задан в спину и Лэрс не сразу отозвался, занятый своими мыслями. Он остановился, поняв, что уже дошел до коляски и теперь бестолково стоит возле нее.

- А?! – Встрепенулся он, и ответил, - Да. Пехотинец.

Потом оглянулся на дом, на Санада, на возящегося с замком двери Храстива и чуть-чуть расслабился:

- Извините, господин майор, задумался. О чем вы спрашивали?

- Он был из вашей среды? – Повторил Санад.

- Вы имеете ввиду – аристократ? Нет, нет. Простолюдин.

- Странно.

- Что?

- Ваш друг не кавалерист, не аристократ и вы так о нем заботитесь…

Лэрс кивнул. Со стороны их дружба действительно выглядела необычно. Как правило дружат однополчане, а тут… Как бы в двух словах объяснить майору:

- Мы дружим еще с довоенного времени. Вернее, знаемся. А на войне мы скорее были соперниками, чем друзьями, но потом, знаете, как это получается, когда начинаешь следить за успехами в надежде утереть нос, а потом оказывается, что это уже не просто знакомство, а настоящая военное братство. Тем более Рисманд был не совсем пехотинцем, а снайпером.

Санаду больших сил стоило удержать лицо на последней фразе подполковника.

А Лэрс продолжал:

- Думал, что Рисманду эта усадьба станет домом, своего у него же не было. Тут тихо, спокойно. Сам мечтал о таком уголке, где не знают, что такое обстрелы. Кажется – живи и наслаждайся после ужасов войны, но кому-то надо было чтобы сделать из героя войны убийцу, замарать его имя и отравить в тюрьму. Я не понимаю зачем. Что сделал им наполовину ослепший калека?

Ни Храстив, ни Санад не могли ответит на этот вопрос. Да и не нужно было. Храстив выразительно поохал и полез на козлы повозки. Лэрс аккуратно сложил китель и, подождав, когда Санад неуклюже займет свое место, тоже уселся на сидение. Повозка развернулась и неторопливо покатилась обратно в город.

Никто не увидел, как из-за дуба на краю лужайки вышел человек. Он задумчиво постоял, сплюнул и пошел в сторону Видного. Гасту не надо было представлять, подобно Санаду, цвет возможного мундира подполковника – он и так его видел. Серый мундир капитана внутренней безопасности, отдающего расстрельной команде приказ голосом Лэрса. Гаст еще раз сплюнул и ускорил шаги, планируя, как уже сегодня покинет гостеприимное село, и как ни жаль, любимую жену, встречаться с капитаном внутренней безопасности ему совершенно не хотелось.

Глава 4

Глава 4. «Дорога смерти».

Пыль под ногами. Пыль в горле и на одежде. Перемешанная с пеплом от сгоревших домов. Смрад давно выветрился, но обгоревшие стены и печные трубы торчат из черных завалов. Вокруг жилых домов копошатся крестьяне. Они выпрямляются и замирают, как суслики, глядя на проходящую колону. Их глаза вычленяют из этой колоны единственную фигуру в ненавистной зеленой форме и загораются. Ненавистью, порожденной страхом. Еще два года назад эти глаза смотрели на колонны пленных с такой же зеленной форме с другим выражением – выражением радости и злорадства. Потом солдаты в зеленой форме пришли с оружием и взгляды поменялись на испуганно-заискивающие.

Рисманд помнил совсем другие глаза. По-детски наивные и обиженные.

Этот старик пришел к лагерю и сел прямо в пыль, ничего не прося и не спрашивая. Солдаты знали, что несколько дней назад фаранийцы уничтожили несколько селений возле Тсудской долины. Мелкий пограничный конфликт за владение Тсурдской областью, которую успели окрестить Серебряной долиной нарастал и гэссендцы не могли перекрыть все вылазки фаранийской армии. Сил не хватало. И этот старик явно был из такой сожженной деревни. Рота Рисманда как раз заступила на дежурство и тогда старик встал и подошел к ним. Он протянул немыслимо грязный картуз и по-детски доверчиво спросил:

- За что?

Сержант не был злым или жестоким, просто не видел возможности объяснить деду зачем и почему пришли фаранийцы. Ведь не скажешь: «За серебро». Не поймет.

Поэтому он просто попросил:

- Иди, дед. Уходи.

Дед помолчал, мусоля губы, потом нашел взглядом Рисманда и протянул картуз ему:

- Сын, внуча… За что?

Рисманд растерянно смотрел на обгоревший картуз не зная, что сказать и как себя вести. Он понимал, что старик увидел в нем фаранийца. Но он-то был не виноват, что страна, в которой он родился не стала его Родиной. Он стал гэссендским солдатом и сделал этот выбор осознано. Деда было жаль, и, если будет команда, он сам убьет тех, кто сжег деревню дедушки.

- За что? – еще раз спросил дед и сел на землю, перестав обращать внимание на Рисманда и других солдат. Он сжимал картуз, наверное, последнюю вещь его горячо любимого сына и плакал.

Тогда Рисманд и другие думали, что эта небольшая пограничная стычка из-за серебра так и останется маленькой войной за небольшой кусочек северных территорий. Фарания тоже так думала. И никто не рассчитывал, что пламя войны разгорится так быстро и так широко. Особенно на юг. Поэтому в глазах мирных жителей фаранийского юга, которым вся эта заварушка из-за далекого маленького пограничного района была чужда и неинтересна, появление у их порога гэссендской армии было сродни грому среди ясного неба.

Когда горели гэссендские города они праздновали, но внезапно полем боя оказались их мирные усадьбы с вишневыми садами. А потом пришло поражение.

И осознание того, что Гэссенд, страшный Гэссенд победил, разрушил их жизни, их уклад, привычный быт, убил их высокомерную веру в непобедимую армию, наполнил их страхом.

Они испугались.

Со страхом пришла ненависть.

В высших кругах фаранийской знати, осознававшей причины и масштабы своих ошибок, поражение вызвало только глухое недовольство и облегчение от того, что Гэссенд принял предложение королевы и сохранил за фаранийской аристократией её права и привилегии. А ведь мог бы на правах победителя просто их уничтожить. Только вот они забыли объяснить черни, что за политические и военные ошибки расплачиваться придется ни в чем не повинным мирным жителям. Причем с обеих сторон.

Когда-то Рисманд злился, видя страх в глазах мирных фаранийских жителей, увидевших, как на порог их дома пришла война. Но потом понял – никто в Фарании не ожидал, что Гэссенд не только выстоит, но и придет на их земли. Фаранийцы, как маленькие детки готовы были отбирать чужие игрушки, но не отдавать свои. Если бы Рисманда сейчас спросили за что он воевал, он бы без колебаний ответил: «За старика и его сына». За доверчиво-наивного старика, хотевшего только понять, почему надо было убивать его сына и внучку.

День перевалил через свою половину, но привала всё не было. После двух ночных дождей дорогу размыло и колона начинала свой горестный путь только ближе к обеду. По такой дороге много не пройдешь, поэтому начальством было принято решение не останавливаться на дневном привале, а увеличить время утреннего и вечернего.

Мерный топот ног и ленивый перестук копыт вгонял в равнодушное созерцание спины впереди идущего. На большее не хватало сил.

Резкий крик с середины колоны ударил по нервам и заставил дернуться всех, начиная от каторжников и охранников, до, казалось бы, ко всему привычных, коней. Те заплясали под изидами, дробно перебирая копытами и приседая.

Истерический крик повторился. Теперь в нем можно было разобрать слова, которые выкрикивал человек:

- Я не пойду! Нет! Не пойду! А-а-а!

Движение колоны замерло, потом по ней пошла волна. Каторжники расступались, давая кому-то дорогу, а охранники пытались этого кого-то поймать, раздавая удары плеток направо и налево. К истерическим воплям прибавились команды охраны и крики заключенных.

Волна неразберихи катилась от середины колоны в конец, усиливаясь по мере того, как всё большее количество человек оказывалась на пути бежавшего.

Кто-то из каторжников решил, что созданный хаос отличный повод сбежать и рванул в сторону. За ними погнались, матерясь и стреляя поверх голов. Другие падали на дорогу, молясь, чтобы на них не наступили копытом или не задели плеткой. Третьи замерли в ступоре не понимая, что делать. Рисманд тоже замер.

- Ложись! – Раздалась практически над ухом команда.

Рисманд со своей больной ногой затормозился, выбирая как бы выполнить команду и не сильно удариться коленом. И тут, расталкивая каторжников, прямо на него выбежал обезумевший человек. Увидев не успевшего лечь на землю Рисманда, он затормозил, дико выпучив глаза и размахивая руками и заорал:

- Не убивайте!!! Нет! Нет!

Потом в панике прыгнул в сторону, упал на колени и резво пополз по копыта коня охранника, который намеревался его схватить. Вдруг в его обезумевшем мозгу опять что-то переключилось, он вскочил и бросился на Рисманда:

- Убью! Всех убью!

Рисманд не успел ничего сделать, как его толкнули в грудь, он упал, и тут же получил удар ногой. В какой-то момент он подумал, а не ударить ли самому, но беснующего уже схватили. Тот вырывался и матерно ругался, перемешивая крики «Нет!», «Не пойду!» и «Убить!». Вдруг он сник, обвис и запричитал, как маленький ребенок:

- Пожалуйста! Меня убьют! Пожалуйста! Там «Дорога Смерти»! Как вы не понимаете! Нас всех убьют! Нас всех убьют!!!

Из его глаз текли слёзы, а руки больше не отталкивали охранников, а пытались закрыться от чего-то невидимого другим, свернувшись калачиком на земле и повторяя, как заведенный про то, что их всех убью, а он не хочет.

Наконец, охрана смогла связать его и куда-то потащила. Порядок был более-менее восстановлен, но приказа вставать и двигаться дальше не последовало. Все замерли в тревожном ожидании.

Рисманд тоже лежал, пытаясь взять себя в руки. Когда все легли по команде охраны, кроме бегущего на него сумасшедшего он успел увидеть еще местность. И это, вкупе со словами каторжника, дало понимание произошедшего. Вряд ли кроме него кто-то еще что-то понял.

Он обреченно вздохнул, отругав себя последними словами и понимая, что решение уже принято на том бессознательном уровне, который вечно заставлял его принимать противоречивые решения. Та самая внутренняя сущность, которая у некоторых зовется совестью, а для Рисманда она просто была источником его неприятностей.

И всё же игнорировать её он не мог.

Привстав он привлек внимание охранника. Тот подъехав, грубо толкнув его плетью в плечо:

- Лежать!

- Отведи меня к начальству. – Приказал он.

- Что? – Не понял тот и замахнулся плетью, чтобы указать каторжнику его место, но тот поднял хмурое лицо и раздельно, предельно четко произнес:

- Отведи. Меня. К начальству. Я знаю, что произошло.

Был бы охранник исполнительнее или тупее, весь благородный порыв Рисманда остался бы в грязи дороги, но охранник служил уже более десятка лет и знал, что иногда самые простые решения – не самые правильные, а в некоторых случаях инициатива на местах может принести больше пользы, чем вреда. Поэтому посмотрев еще раз в серые глаза каторжника, он решил предоставить выбор судьбе или начальству – как уже там свыше решат.

- Крисм, присмотри за сявкам, я отведу этого к шефу.

То, что он оказался прав, Рисманд понял практически сразу. Растелившееся по обе стороны дороги поле плавно повышалось в дальних концах, отчего дорога казалось перерезала пополам огромную чашу. А в центре этой чаши, с права и слева на неодинаковом расстоянии от дороги стояли два колодца с длинными палками «журавлей». Одна наклоненная, а другая - гордо задрав в небо тонкую «шею» с висящим пустым ведром.

Идти пришлось недолго. Буквально к предыдущему фургону, а не в самое начало колоны, как предполагал Рисманд. Возле фургона, отличавшегося от других только внутренней мягкой обшивкой стояли управляющий со своим замом, имя которого Рисманд не запомнил, и начальник охраны, они хмуро и недовольно переговаривались, изредка кидая обозленные взгляды на лежащего неподалеку связанного каторжника, который присмирев больше не орал как резанный, а тихо плакал, уткнувшись грязным лицом в землю.

На Рисманда они посмотрели, как на еще одну внезапную проблему, которых и так в этой поездке хватало с лихвой.

- Какого хрена ты его сюда привел? – Накинулся начальник охраны на своего подчиненного.

Тот, не слезая с лошади, пнул Рисманда в спину:

- Он сказал, что знает, что произошло.

- Да неужто?! – К недовольству начальника прибавилась еще и ярость оттого, что какой-то каторжник пытается строить из себя более умного чем он. – Может ты еще это и подстроил? Говорил же, что от тебя одни проблемы!

- Бирм!

Начальник охраны недовольно повернулся к управляющему:

- Сахон, какого черта ты лезешь?!

- Бирм, успокойся. – Управляющий тоже был разозлен произошедшим, но ему было еще и интересно, что же может знать фараниец в гэссендской форме, столь «любезно» подсунутый им Санадом в самый последний момент. – Дай ему сказать. Это же не первый псих, который устраивает истерику на этом месте, может наш солдатик прояснит, в чем тут дело.

Бирм недовольно пробурчал под нос, но жестом отпустил охранника на его место, и выжидательно уставился на Рисманда:

- Говори, мы слушаем. Но учти, будешь нести всякую хрень – я тебя лично раком поставлю и по жопе отхожу. Понял?

До Рисманд только теперь дошло, что то, что он собрался сказать, со стороны гражданского может действительно быть полной «хренью». Но раз он уже решился, то пути назад не было.

- Он не пойдет дальше. Для него там «дорога смерти».

- Ты мне хрень не пори тут! – Насупился начальник охраны. – Эти байки про «тропу смерти» каторжники уже не первый год талдычат! Они этим словом дорогу к эшафоту называют. А я не вижу тут никакого эшафота. Разве что только если ты построишь… Для себя!

Рисманд сглотнул. Объяснить понятно, так как это, например, делал Дедушка, он не умел, да и вообще не считал себя слишком бойким на язык.

- Этот человек – фаранийский солдат. А та дорога, которая лежит впереди ему кажется «дорогой смерти». У него, скорее всего контузия.

- Так, так! – Управляющий заинтересованно прищурил глаза, махнув рукой собравшемуся к гневной отповеди начальнику охраны. Логика подсказывала ему, что дело может быть в военном прошлом обоих солдат. – И что такое «дорога смерти»?

- Дорога со взрывающимися мортирными снарядами. – Предельно откровенно ответил Рисманд. – Там, где они положили почти батальон. Вернее, мы положили… их…

Начальник охраны тоже начал что-то понимать:

- Ну, и? На войне ведь часто попадали под артиллерийские обстрелы? Так что, он теперь каждой ямки бояться будет?

- Нет.

- Так кого хрена?

- Мы устроили засаду на дороге и когда они вошли, мы взорвали снаряды. Справ и слева от дороги.

- Значит засаду?

- Да.

Сахон хоть и не воевал, но в прошлом был горным инженером и понимал, что такое, когда идет одновременный подрыв с двух сторон. Человеку, оказавшемуся между взрывами, кажется, что на него падает небо, а если под этот взрыв попали сразу много людей… крики, кровь, смерть, страх…

- И что его натолкнуло на мысль, что та «дорога смерти» здесь?

- Колодцы. – Рисманд понял, что верят. По крайней мере один верил точно. – На той дороге стояли колодцы. Справа и слева от дороги. – Зачем-то повторил он.

Управляющий и начальник охраны переглянулись – в позапрошлой партии один тоже начал кричать на том же самом месте. Хоть этот гэссендский солдат и говорит о том, что они многих положили, но многих – это не всех. Даже если половину, во что вериться с трудом, скорее всего ужас от обстрела был настолько велик, что солдат пришлось комиссовать и отправить в тыл. А больной на голову человек легко идет на преступление. Значит, подобные могут встретиться еще не раз.

- И что нам делать? С ним? – Уточнил Бирм, кивнув на истерика.

- Я могу… Вы можете, - прямо посмотрел в глаза начальнику охраны Рисманд, - дать мне возможность пройти между колодцев. А этот должен видеть. Когда увидит, что взрывов нет, успокоится… возможно.

- То есть ты один туда пойдешь? – Подозрительно спросил Бирм, недоверчиво улыбаясь. – Что еще хочешь? Может вообще тебя расковать и отпустить?

Рисманд поджал губы, понимая, что в своем желании помочь бывшему противнику зашел слишком далеко.

- Хотя это идея. – Внезапно поддержал его управляющий. – Но пойдешь не сам, а с охранником. Вдвоем лучше, чем один. Пусть этот смотрит. А если не получится, - обратился Сахон уже к Бирму, то свяжем и в повозку, как того, предыдущего.

Когда гэссендский солдат вдвоем с охранником отошли уже порядочно от повозки, управляющий обернулся к начальнику охраны:

- Бирм, когда в следующий раз за новой партией поедешь, возьми пару ребят и снеси к чертовой бабушке эти колодцы. Они ведь пустые давно.

Бирм кивнул:

- Так давай я сейчас десяток каторжников возьму и за пять минут справимся.

Управляющий покачал головой:

- Не сейчас. Потом. Когда видеть никто не будет. Не хочу, чтобы пошли слухи, что Компания воюет с колодцами. Вот это уже будет полной «хренью»!

Сколько еще война будет его догонять, толкать в спину, тыкать окровавленным костлявым пальцем и смеяться. Как тут не посмеяться, когда он сам как клоун изображает из себя знатока человеческой души. А вот не поверит бывший фаранийский солдат в то, что его противник спокойно идет по «дороге смерти»? Что тогда? Смех, да и только! Решил поработать лекарем того, кого сам же и сделал сумасшедшим? Смешно же! Смейся, чтобы смех горлом пошел, как кровь, которую и сплюнуть бы рад, но она цепляется к губе липкой слюной и тянется по щеке, по ладони, по обшлагу мокрой шинели.…

Они забыли, когда спали, ели или отдыхали. Впереди до безумия медленно тащатся повозки с пушками, сзади их толкают пехотинцы с кавалеристами – у облепленных грязью солдат не сразу разберешь цвета мундиров и шинелей. Привыкшие к седлу кони, с обидой и надрывом тянут оглобли артиллерийских лафетов. Им помогают, толкают, тянул, рвут жилы себе и коням. Бросить пушки нельзя – это последняя артиллерия на участке от Вардона до Лунда – на пятьдесят километров фронта. Впереди есть где закрепиться, удержаться, только без пушек всё в пустую – сомнут за день, может за два. А так… еще поборемся. Назло врагам, назло собственному командованию, заранее списавшему в боевые потери пятую пехотную дивизию и четырнадцатый кавалерийский полк после поражения в битве под маленьким городком Вардоном. А они живы… Пока.

Егеря ходят быстро, почти летают, по сравнению с застрявшими на размокшей дороге повозками. Их ноги, кажется, не замечают луж и налипшей грязи. Доложиться, скоординировать дальнейшие действия и обратно, навстречу наступающей фаранийской бригаде, вцепившейся в потрепанный беглецов мертвой хваткой бульдога.

Когда подошли к повозкам поняли, что они стоят. И люди вокруг них стоят. Какого? Злобное шипение из-за спины – это Вальдс, егерь на полгода старше его и на целый год прослуживший дольше, ругается. Рисманд тоже взбешен – они бегут на последнем издыхании, выхаркивая кровавые сгустки, чтобы выиграть несколько лишних часов, а эти… мать их… прохлаждаются.

Но крепкие солдатские выражение раздавались и со стороны кавалерийского подполковника. Среди всех многоэтажных оборотов Рисманд сумел вычленить самое нужное, а именно, что кони, тащившие мортирную повозку сдохли. Вернее, один сдох, а второй – на последнем издыхании, а так как он кавалерийский, а не тяжеловоз, и не привык таскать такие тяжести, то жить ему осталось недолго. На артиллерийского капитана было жалко смотреть. Бросить мортиру врагу – это как отдать любимую жену на поругания, а не бросить не получится. На своих руках не вынесешь. Вот и ревет… или это капли дождя скатываются по впалым щекам в торчащую во все стороны бороду?

Да нет, дождь вроде бы как закончился…

- Подполковник!

- Иди к … матери, Таракан!

Кавалериста можно было понять – сдыхающий конь его собственный, но и пушку тащить надо, а тут еще и егерский капитан под руку лезет!

Капитан на Таракана не обиделся. Чего обижаться, если его так уже восьмой год зовут. Сначала так, чтобы не слышал, а теперь вот – почти официально. Да и Тараканом его назвали за то, что везде мог пролезть, все выполнить, а сколько враги не пытались прихлопнуть – хренушки! Живуч, как Таракан. Даже усы отрастил и вверх подкручивал, чтобы лицом соответствовать.

Сейчас эти усы жалко обвисли по обе стороны рта, сделав капитана похожим на мокрого сома, чем на воинственного таракана.

- Подпол! Кончай х..ями маяться! Мои ребята часов пять выиграли – мост обрушили, так ты решил это время на ругань потратить? Заткнись уже и послушай сюда…

В этом отступлении они все были равны – грязные, усталые и голодные. Солдат? Капитан? Подполковник? В коричневой корке, облепившей одежду, лица и руки они все были одним целым – одной командой смертников.

- Что ты хотел, Таракан? – Подполковнику самому надоело ругаться, и он провел ладонью по лбу, оставив черный развод.

- Давай эту мортиру развернем и бабахнем напоследок – все равно дальше её не потянуть.

- Капитан, - Артиллеристу тоже было плевать на субординацию, но он чисто из уважения не мог назвать капитана егерей его прозвищем, - это последняя мортира. Любую другую пушку – согласен. Но не её. Да и полсотни снарядов – фигня. Фаранийцы переждут, а потом положат всех – и нас, и вас. Да и мортира – это не полевое орудие. Скорострельность не та, сам знаешь.

Наступила тишина. Егеря и солдаты, воспользовавшись нежданной передышкой сидели прямо на мокрой земле. Подошли два солдата из взвода обеспечение, протянули прямо в грязные руки по куску хлеба и вяленого мяса. Третий, оставшийся в живых из всего взвода, управлял продовольственной подводой, ехавшей первой и оберегаемой пуще всех. Потеря этих остатков еды грозило всему отряду смертью, так как среди сожженных деревень найти даже фунт муки было невозможно.

Жрали тут же. Молча. Зло. Давясь и кашляя. Сглатывая крошки и кровавые слюни. Блаженствовали.

- Слышь, пушкарь, тебе снаряды нужны? - Внезапно спросил капитан егерей.

Капитан артиллеристов поднял голову:

- А куда мне их засунуть, если мортиры не будет? – Вопросом на вопрос ответил он.

На грубость никто не обиделся. Как и на маты, густо перемешавшиеся со словами.

- В общем – есть идея…

- Ну, давай Таракан, сфонтанируй!

Окружающие троицу командиров солдаты заинтересованно подняли головы, егеря тоже насторожились, ведь если что, выполнение идей Таракана ляжет на их плечи.

- Смотрите сюда – видите вон те два колодца и третий чуть дальше. Мы к шеям «журавлей» привязываем по мортирному снаряду, «журавля» наклоняем, закрепляем, а когда фаранийцы будут проходить, мои ребята подпорку выбьют, снаряды взлетят и бабахнут.

- И как они «бабахнут»? – Саркастически поинтересовался подполковник, но артиллерийский капитан вдруг радостно замахал руками:

- Бабахнут, бабахнут – я сделаю! Там фигня – терку установить! Только три – мало!!! Больше бы!

Он в отчаянии сжал кулаки, восторгаясь идеей и в то же время понимая, что только три подрыва не спасут ситуацию.

- Так и надо сделать больше.

Внезапно подал голос кто-то из солдат, тоже захваченный идеей капитана егерей.

Командиры переглянулись и на их грязных, усталых лицах расползлись недобрые улыбки.

Следующие четыре часа артиллеристы и егеря копали.

Повозки с артиллерией и самое главное, со столь лелеемой мортирой уже почавкали по лужам дальше. В мортиру были впряжены сразу четыре лошади, освободившиеся от двух подвод со снарядами и хоть они и выглядели как клячи, но мортиру потянули резво и даже, можно сказать, весело. Или это так показалось кавалерийскому подполковнику, жалевшему, что не сможет остаться и посмотреть на реализацию столь необычного замысла.

Копать надо было не так уж глубоко, как много. Еще найти и принести прямые трех или четырехметровые ветки, или палки. Кто-то пустил на них оглобли, кто-то разобрал заборы брошенных и сожженных сельских хат, кое-какие притащили из леса. Артиллеристам было не впервой рубить деревья своими тяжелыми, короткими и широкими тесаками с пилой, занимающей две трети обуха. Недаром в Оружейном Департаменте предпочли убрать с вооружения артиллеристов неудобные, вечно мешающие и попадающие между ног во время бега, сабли, выдав прямые, однолезвийные, чуть расширенные ближе к острию, и пилой по обуху тесаки, совместив таким образом лопату, пилу и топор. Не то, чтобы тесак мог заменить весь набор шанцевого инструмента, но в случаях, когда обоза с лопатами и пилами не было поблизости, удачно исполнял возложенные на него обязательства. Вот только в ближнем бою таким оружием не сильно помашешь, разве что рубануть, как топором, чтобы утяжеленный бронзовой рукоятью тесак не разрезал, а развалил противника почти до пояса.

К длинной, но неглубокой ямке на подпорке приставляли палку, так чтобы короткий конец с намотанным утяжелителем входил в нее до упора, а на длинный конец – к которому у колодцев подвязывают ведро, установили снаряд. К длинному концу палке прибивали две дощечки, между которыми лежал груз - обычный кирпич. Ни в какую сторону он упасть уже не мог - мешали дощечки. А вот вниз - за милую душу! Когда шея «журавля» начнет выпрямляться, кирпич под действием силы тяжести поползет вниз и выдернет терку, которая подожжет взрыватель. Капитан артиллерии бегал между снарядами с детской любовью устанавливая на каждый из них терочный взрыватель. Всего-то и делов - дернуть с необходимым усилием за верёвочку…

Рисманд залег в корнях старого дуба. Всем хорошо лежбище, если бы место было побольше или он покороче, а то, ноги до колен мокнут в луже, которую ни с права, ни с лева не обойти. Перед ним его восемь мишеней и, наверное, впервые с начала войны, не живые. Хотя, может было бы лучше, если бы были живые, а не палочки с прибитой дощечкой не больше ладони. Если стреляешь в людей, то получается хотя бы честно – ты в них, они в тебя, один выстрел – один человек. А так – сколько убьет за раз эта дощечка? Собьёшь ее, она потянет за собой палочку, палочка выпадет – груз рухнет в яму, груз упадет – поднимется журавель с мортирным снарядом. Тогда сработает настороженный взрыватель… и бабахнет. И ещё, и ещё… Куда не побежишь – спрятаться на поле от рвущихся над головой крупнокалиберных снарядов негде, ни направо, ни налево – с обеих сторон дороги упрятаны в засаде замаскированные «журавли». А мортирный снаряд… тонкостенный, с большим количеством взрывчатки… жуткая штука! Сколько даёт осколков такая вот фиговина Рисманд представлял очень хорошо!

Первыми появились разведчики. Их пропустили. Ждали более крупную рыбу.

Колона выползала на поле как огромная толстая змея. Она гремела железом и пахла жженным порохом. Она подавляла и заставляла съёжится в своем укрытии, выбивала лишние мысли и чувства, заполняя образовавшуюся пустоту холодным расчетом.

Рисманд привычно ждал. Вот змея прошла два колодца. Приблизилась к третьему. Вот дошла до половины поля. Еще немного… Первый выстрел должен был сделать Таракан, то есть капитан… то есть командир.

И его он чуть не проворонил.

Одинокий выстрел прозвучал в шуме надвигающейся железной колоны жалко и почти незаметно. На него не обратили внимание, как и на внезапно поднявшегося около дороги колодезного «журавля».

Рисманд как завороженный смотрел на раздавшийся взрыв, позабыв, что тоже должен «распрямлять журавлиные головки». Потом приник к прицелу и тогда, весь мир, полный выстрелов, взрывов, криков и стонов перестал существовать. Остались только он и восемь дощечек не больше его ладони.

Эта засада подарила им целых два дня. А к концу третьего они вышли к изумленным, растерянным, предавшим, но своим.

А через месяц узнали, что ту дорогу, начинавшуюся между двумя колодцами, фаранийцы назвали «Дорогой смерти».

Рисманд дошел до конца поля, развернулся и сел. Ноги гудели. Правая зачастила болезненным подергиванием. Над ним встал охранник. Но это было неважно.

Там, с противоположной стороны поля, в общей колоне, поддерживаемый с двух сторон каторжниками, связанный, неверующе счастливый и до безобразия перепуганный шагал его враг, его противник, его земляк, такой же как он бывший солдат, а теперь каторжник, человек, имени которого он не знал. И в этот день у этого безымянного человека рушился многолетний страх перед созданным его руками адом.

Глава 5

Глава 5. Лишние вопросы – лишние печали.

После посещения усадьбы заказной характер суда над Рисмандом для Лэрса стал более чем очевиден. Хотелось прямо сегодня уехать, чтобы лично доложить брату. Но эмоции и желания настоящий контрразведчик всегда умеет держать в узде. Поэтому написав доклад и выложив в нем свои подозрения, Лэрс не стал торопиться. Если на один вопрос ответ был понятен, то вот остальные: «кто и зачем?» еще требовали ответов. А ответы дают люди. Значит нужно знакомиться, спрашивать, намекать, выслушивать, анализировать, в общем – все то, что Лэрс не любил делать, предпочитая лихую кавалерийскую атаку, но, к сожалению, умел и делал на протяжении всей войны и даже после.

Канс приехал к вечеру, загадочно улыбаясь и щурясь, будто обожравшийся сметаны котяра. Впрочем, возможно так и было, шустрый адъютант привык заботиться о командире, но и о себе не забывал, а уж если можно было, как говориться «воспользоваться случаем», то и немного похаметь. В данном случае некоторое завуалированное хамство было даже на руку Лэрсу, и Канс позволил себе стребовать с господ помещиков даже несколько больше, чем нужно, надеясь, что подполковник оценит.

Услышав, что бал будет завтра вечером и давать его будет Эвенмар, Лэрс злорадно усмехнулся, представив какая восхитительная бессонная ночь ждет устроителей и всех приглашенных, за исключением его, разумеется. Лэрса мучила другая проблема – ему было скучно. Храстив заперся в своей кухне, майор тоже предпочел общество цаплеобразного доктора, доклад был написан, а играть в карты с Кансом было настолько привычно, что даже тоскливо. Будь Лэрс в таком настроении где-то в городе или на фронте, то обязательно пошел в загул или по бабам. Но во-первых – в этой Хознани нет нормального кабака, где пьяные подполковники и даже генералы никого не удивляют, а во-вторых – слово «бордель» тут даже не знали. Действительно Хреньзнань, как обозвал ее братец.

Как известно, если на фронте долгое затишье, то жди неприятностей. Или от врага, или от собственного командования. Канс прекрасно знал эту расслабленную позу с картой в руке, правда раньше в другой руке был бокал, но хорошего вина в этой Хреньзнани не нашлось, а посредственным, если не сказать, отвратительным, Лэрс пренебрег. В такие моменты у начальства всегда появлялись нестандартные идеи. И стоит этим идеям оформиться в план, как они становились головной болью подчиненных или противников – смотря что приходило в светлую голову молодого герцога. Канс очень надеялся, что в планировании Лэрса он сам играл минимальную роль.

С утра начальство порадовало подчиненного долгим сном и отсутствием приказов.

Лэрс нежился в мягкой постели и не собирался подниматься даже тогда, когда солнце прямо засветило ему в лицо.

Но вставать пришлось.

Шум приезжие устроили не слабый, и мертвого поднимет, а уж любопытного Лэрса тем более.

Адъютанта в номере не было, но Лэрс не считал себя маленьким мальчиком, которому надо подштанники держать и китель подавать. Он еще в пятилетнем возрасте выгнал служанку, которая его одевала и заявил, что будет теперь все делать сам. В это «сам» входило купание, одевание, чистка и седловка своего коня и такие мелочи, как решать куда ходить и куда не ходить. Только вот в учебе коса нашла на камень – отец потребовал, чтобы он изучал все предметы, положенные дворянину, а не по желанию. После долгих споров и даже порки пришлось сдаться, хотя Лэрс считал тогда это временным отступлением для перегруппировки. Единственное, что к чему у него осталось стойкое неприятие – это политика. Все эти подковерные игры, в которые с удовольствием играли его брат, отец и дед, претили до глубины души. А душа у него была свободолюбивая и независимая. В двадцать два года, наплевав на запреты отца, он пошел добровольцем в армию, променяв дворцовый этикет на грубую военную муштру. Ему дали три года вволю поиграться в кавалериста, а потом приехал брат, и в дипломатичных, но не допускающих превратного толкования выражениях, сообщил, что ждет от солдата Родина и король. Удалось только добиться от брата и отца, который видел для сына совсем другое поприще, что ему разрешат, параллельно с основной деятельностью, быть офицером кавалерии, хотя и как прикрытие. Но даже такое минимальное прикрытие Лэрс использовал на полную – сражался, командовал и получал от лихой скачки под пулями куда больше удовольствия, чем от танцев на дворцовом паркете.

В небольшом зале таверны, она же мэрия, пахло выпечкой и казармой. Лэрс не стал задумываться, как совмещались эти два запаха в одном помещении, но казарменную вонь он распознал бы везде. А тем более, если принять во внимание, что за столами сидели человек пять недовольных полицейских, явно неместной управы, в грязных сапогах с промокшими плащами, сброшенными прямо на столы. От них и тянуло мужским потом, затхлостью и вонью давно нестиранной формы. Возглавлял служилых невысокий, крепко сбитый полицейский капитан. Его худощавое лицо с недоверчивым взглядом серых глаз было обращено к сидевшему напротив Санаду, который возвышался над капитаном как глыба над маленьким камушком. Но маленький камушек не собирался смущаться разницей в габаритах и званиях – он настойчиво, и видно, уже давно, расспрашивал майора.

Появление нового лица вызвало в глазах Санада проблеск облегчения, а у полицейского капитана азарт, который появляется у охотничьей собаки при виде новой добычи. Лэрс усмехнулся про себя, но в слух сказал:

- Доброе утро! Вы заканчивайте, а я пока попью кофе.

Несмотря на лёгкую улыбку, это прозвучало как приказ и капитан не решился его проигнорировать, повернувшись к погрустневшему майору.

Лэрс сел за столик. Из дверей кухни опасливо выглянул Храстив, не зная, можно ли ему выходить в зал или лучше уж посидеть на кухне, пока ведется следствие. Подполковник махнул рукой подзывая того.

- Храстив, кофе и, я чувствую, у тебя там булочки?

- Ага, господин подполковник. Сейчас принесу.

Он дернулся обратно, но Лэрс удержал его за полотенце, которое висело у мэра на локте.

- Ребята ели? – Он махнул головой в сторону новоприбывших.

Храстив замялся, наклонился и тихонько произнес, боясь, что услышат:

- Так они ничего не заказывали… Я даже не знаю, как предложить. Как бы еще за взятку не приняли… Вы понимаете, о чем я?

Лэрс честно хотел обматерить Храстива и дурных полицейских со следователем, которые скорее всего ехали верхом всю ночь, а потом сразу взялись за допросы свидетелей, даже не поев. Наверное, тоже опасались выглядеть вымогателями в глазах местных.

- Храстив, давай накрывай на всех! – Громко, чтобы все слышали, приказал он. – Кофе всем!

В глазах полицейских появилась благодарность, но вслух они ничего не сказали. Что еще больше напомнило Лэрсу казарму.

Кофе и еда подбодрила даже следователя, не отказавшегося от своей порции. Поэтому к допросу Лэрса он подошел вполне сытый и оттого, как показалось Лэрсу, немного расслабленный.

- Господин подполковник, разрешите представиться – старший следователь Масдарского полицейского управления капитан Бадран.

- Подполковник кавалерии Лэрс. – Кратко представился Лэрс, упустив титулы и должность. Всё это было в протоколах, которые капитан уже прочел.

- Господин подполковник, разрешите задать вам несколько вопросов? – Начал следователь и Лэрс согласно кивнул, понимая, что слово «несколько» в данном случае можно трактовать как «несколько десятков», если не «несколько сотен» вопросов.

По крайней мере теперь не нужно было думать, чем занять себя до вечернего бала. Уж чего-чего, а двум операм всегда есть о чем поговорить, даже если один из них не подозревает, кем является его собеседник.

Канс в это время тоже разговаривал. Кляня себя за самодеятельность и за самоуверенность. Начальство ничего не знало о том, к кому решился пойти старший лейтенант и если с ним что-то случиться, то вряд ли узнает.

Было у Канса подозрения, на которые он хотел пролить свет, поэтому с утра, увидев на базаре высокого чернобородого мужика, он сдуру устремился за ним. Вчера ему болтливые торговки рассказали, кем является чернобородый и у Канса мелькнула мысль, что может быть удастся узнать у палача в неофициальном разговоре больше, чем если к тому придет с официальным визитом подполковник. Кто ж захочет говорить с тем, чьего друга он пытал?

С такими мыслями Канс дошел за палачом практически до конца города, где одноэтажные домики сменялись огородами и деревьями. Повернув за очередную хату Кансу пришлось резко остановиться, почти уперевшись носом в широкую грудь преследуемого.

- Ну? – Донеслось сверху.

Канс отошел на шаг и быстро выдохнул подготовленную заранее фразу:

- Простите пожалуйста, мне очень нужно с вами поговорить. Это личное. Я бы не хотел, чтобы мой начальник узнал. Поэтому я шел за вами…

Палач помолчал, глядя на немного растерянного, но решительного паренька и пробасил опять:

- Ну?

Канс понял, что разрешение на разговор получено.

- Меня зовут Канс. – Представился он уже более спокойно. – Я адъютант подполковника, который приехал позавчера…

- Ну.

- Мой командир является другом помещика, которого недавно судили здесь… и я… я бы хотел поговорить с вами о нем.

- О чем?

Канс был не уверен, правильно ли он начал разговор, всё-таки быть помощником контрразведчика, это не тоже самое, что быть самим оперативным сотрудником. А с другой стороны здесь было не только официальное дело, но и личное.

- Мне бы не хотелось это обсуждать посреди улицы…

Палач посмотрел вдоль улицы, обернулся и пробасил:

- Тут никого нет. Говори тут.

Канс прокашлялся, будто запершило в горле, он не ожидал, что разговаривать они будут на улице, для приватной беседы он уже подготовил вопросы, но вот так на улице… весь план шел к собакам.

- Я хотел спросить: Вы работали с Рисмандом?

- Ну.

Опять это «Ну». Как бы его переступить?

- Скажите, кто вам отдал приказ на работу с ним?

- Приказ? – В спокойном басе палача прорезались задумчивые нотки. – Приказ – никто.

- Тогда как? – Растерялся Канс.

- Заплатили. Я не работаю в управе. Меня можно только привлечь. Если заплатят.

- И кто платил?

- Пражес.

Канс радостно вздохнул, но тут же выдохнул, испугавшись, что слишком ярко показал эмоции.

- Много?

- Слышь, парень, что ты конкретно хочешь услышать?

После односложных ответов и нуканья столь длинное предложение ошарашило Канса. Был бы тут Лэрс, он бы знал, как добиться своего, но Канс всего-навсего адъютант, то есть – принеси-подай, ну иногда еще и узнай-сообщи. В этот раз Канс действовал по собственной инициативе, о чем уже сто раз пожалел. Но отвечать надо было и Канс постарался взять себя в руки:

- Пожалуйста, расскажите, что вы делали с Рисмандом и кто это заказал?

- Вот так прямо и рассказать?

В этот раз в голосе было явная издёвка, не понравившаяся Кансу, но он упорно повторил:

- Пожалуйста… что возможно.

Палач помолчал, насмешливо рассматривая стушевавшегося молоденького лейтенанта. Что-то в последнее время он стал популярным – сначала майор два раза приходил. Неприятно было услышать, что у его давнишнего ученика оказалась профессиональная деформация, но тот еще во время учебы показывал себя не с лучшей стороны, из-за чего и был в конце концов отстранен от работы. «Искусствовед» хренов! Знал бы раньше, он бы этого «искусствоведа» сам прибил, чтобы профессию не позорил, а теперь что? Искать его? Не хочется с места срываться – пусть уж этот майор сам ищет, у него личные причины.

У этого же «посетителя» была некая подкупающая мальчишечья прямолинейность, которая подкупала. Ведь пошел за ним не подумав, что его могут завести и просто прикончить? Или это наплевательское отношение к смерти, присущее тем, кто прошел горнило войны. У его последнего «клиента» было такое же…

- Хорошо. Пойдем что ли, ко мне…

Скрывать или стыдится ему было нечего – он не калечил ради удовольствия, работал только в пределах инструкции, хотя чего таить, профессия палача всегда вызывала о обывателей ненависть и страх, так что работай, не работай, а мясником тебя как за глаза звали, так звать и будут.

Обратно Канс шел, пребывая в пришибленном состоянии. Палач ничего не скрывал, спокойно и подробно рассказав и о споре, и о том, что из этого получилось. Пожалел, что не смог заполучить винтовку, и о том, что потерял целых пять золотых монет. В общем был достаточно красноречив, чтобы Канс не только представил, но и прочувствовал через что пришлось пройти отставному капитану. И сейчас, идя обратно в таверну, он думал, как рассказать подполковнику о винтовке, умолчав о других деталях. И с досадой понимал, что не получиться. А значит, настроение у подполковника перед балом будет однозначно испорчено.

Ну и хрен с ним, с балом!

Глава 6

Глава 6. Развлечение и обещание.

Лэрс был необычайно весел. Вернее даже будет сказать – навеселе. Хотя алкоголем от него не пахло. А вот сбитая набок фуражка давала понять, что подполковник не прочь покуражиться. Кансу только и оставалось вздыхать, предчувствуя стыд и вину за то, что вскоре произойдет. Но в глубине души он полностью поддерживал начальство – кутить, так кутить, мстить, так мстить. И пусть никто не уйдет не обиженным!

До поместья от озера тянулась прямая, как древко копья, дорога. Игнорировавшая холмы и низины – что было выше, скопали, что ниже – насыпали, лес вырубили, а камни и скалы разрушили. На древке, как и полагает копью, был нанизан белый наконечник дома с высокой крышей и стройными колонами главного строения. От центра к крыльям этажность дома понижалось, что отвечало архитектурной задумке представить дом как наконечник копья. Сзади дома вырисовывалась далекая вершина горы. Лэрс хмыкнул, оценив эффектное решение давно уже умершего гения. Для поместья барона такой домик был явно не по карману, а вот для графа или князя – вполне. То, что сейчас поместье занимал барон Эвенвар, только говорило об общем упадке Фарании, где графские поместья занимают бароны, а баронские вообще идут с молотка торговцам. Выглядело это неприлично, с точки зрения Лэрса, привыкшего к четкости Гэссенда, где поношенный мундир большего размера никогда не наденет худосочный новичок – если нет денег купить новый или построить себе собственный дом, отвечающий статусу, то какой ты, к демонам, аристократ!

Их встречали с полным парадом. Выстроенные на лестнице родичи барона, сам барон с семьей, приглашенные гости, слуги, крестьяне – все занимали отведенные им места с маниакальной скрупулезностью подобранные под каждого. Даже слуги были построены по росту.

Коней подхватили под узды два рослых конюха, а один уже нес подполковнику небольшую скамеечку, чтобы удобнее было слазить. Но Лэрс проигнорировал услугу и спрыгнул на землю.

- Канс, - Сказал он громко, - когда я буду стар, немощен и полон маразма, не забудь обеспечить каждого моего коня подобной лесенкой!

- Так точно! – По-строевому отчеканил адъютант, а про себя усмехнулся – его командир начал игру и теперь его черед, отбросив стыд и сомнения, присоединиться к представлению.

Дамы на балу были представлены тремя группами: почтенные, пытающиеся казаться высокомерными, матроны, легкомысленные или даже ближе сказать, пустоголовые, девки на выданье и вдовица, бросавшая на Канса не менее откровенные и жадные взгляды. Причем каждая группа вырядилась в разные оттенки. Матроны прохаживались в голубых и розовых платьях, что смотрелись на их располневших телах по-свински, о чем Лэрс не преминул громко поделиться с адъютантом, молодое поколение порхало в желтых и белых, давно вышедших из моды, похожих на ночнушки, платьях, что тоже было замечено и озвучено. И единственная великовозрастная шлюха в красном. О ней Лэрс умолчал.

Молодое поколение фаранийских периферийных дворян блистало провинциальными манерами и плохим знанием реалий. Лэрсу откровенно издевался над ними, рассказывая армейские байки, в которых главными дураками выставлялись дворянские сынки. Иногда он отвешивал комплименты на грани пошлости очередной выплывавшей у него перед глазами девице, пытающейся его соблазнить.

Канс, не будь он расстроен, постарался бы сдержать некоторые уж очень откровенные издевательства Лэрса, но сейчас ему хотелось тоже поучаствовать в этом хамовито-эгоистичном цирке. Он с большим удовольствием наступил на длиннющий шлейф платья, и нагло улыбнулся в перепуганное лицо девицы, изобразив тупого солдафона. Лэрс поощрительно кивнул – два вояки гармонично бесили окружающих, один циничным армейским юмором, другой наигранной неуклюжестью и отсутствием манер.

- Отец! – Белобрысый юноша выскочил из зала на балкон, - Отец! Я вызову его на дуэль!

Барон повернулся от перил и хмуро уставился на сына. Блистательный бал, после которого он рассчитывал получить преференции у гессендской знати, превращался усилиями всего лишь двух человек в смесь армейской попойки с бесстыдным издевательством. Матроны были в шоке, а молодежь периодически то смеялась, то ревела. Причем герцог умело контролировал настроение, используя смеющихся, чтобы развеселить обиженных, и обиженных, чтобы разгневать смеющихся. Самое обидное во всем этом было то, что он, барон, на своей земле, в своем поместье, на своем балу, не мог даже сделать намек или замечание. Оставалось только сжав зубы молиться, чтобы младший герцог поскорее напился и покинул их. Но у того оказалась стальная печень и весьма обширные знания во всех темах, которыми хотели блеснуть гости. В результате опьяневший подполковник с лёгкостью высмеивал их познания.

- Отец! – Молодой человек снова окликнул задумавшего барона. – Позволь мне вызвать это пьяного кавалериста на дуэль!

- Ты дурак! – Встрепенулся барон. – Какая к чертям дуэль? Ты против этого солдафона и секунды не выстоишь! Господь, за что мне такое наказание?

- Отец, но он Лизку обижает!

- Не убудет с Лизки! Поревет и успокоиться! А ты, если полезешь, там и поляжешь! За Лизку хочешь сдохнуть? А мне как потом? А матери твоей как?

- Так он и мамку тоже…

- Что тоже?

- Свиньей обозвал!

- А мамка?

- Улыбнулась… - Растерянно пробормотал отпрыск.

- Потому что умная женщина! – Выдохнул барон. – Это же герцог! Да еще и боевой подполковник! Куда ты, невоенная сошка против него?

- Ну, примерно он так и сказал!

Барон с огорчением стукнул по балюстраде балкона. Герцог устроил из них посмешище. И ведь ничего не сделаешь! Он и по статусу, и по званию их выше. Остается только обтереться и терпеливо поддакивать на откровенные насмешки.

- Отец!

- Цыть! Я кому сказал! И вообще – пошел бы ты спать!

- Но Лизка!

- Лизка! Не сдалась ему твоя Лизка! Он вон уже на графиню глаз положил!

- Так что делать? – Растерянно спросил младший.

- Молиться! – Отозвался барон. – Молиться, чтобы эта стерва забрала его к себе и пусть там хоть затрахает до смерти!

- Отец! – Пораженно выдохнул молодой человек в ужасе глядя на всегда сдержанного и благовоспитанного отца, не позволявшего раньше ни одного бранного слова.

- Иди, сын. – Взял себя в руки Эвельман, - И прошу – никаких вызовов! Ты мой единственный сын и если мы сумели выжить даже в войну, то как я могу допустить потерять тебя сейчас, в мирное время? Считай этот бал нашей платой за поражение в войне… Стисни зубы и терпи. Теперь вся Фарания оккупирована такими ублюдками. И мы должны показать, что можем жить даже униженными.

Молодой человек склонил голову перед столь мудрым решением. Мысль о вызове уже не терзала его. Он был горд, что своим показным послушанием он бросают вызов гэссендсцу, и даже, может быть, всему Гэссенду в лице хамоватого подполковника.

Стук копыт разорвал тишину леса. Пара гнедых с восседающими на них кавалеристами в красных мундирах появилась со стороны Хознани ближе к обеду. Графиня ждала их только к вечеру, но ничего, примет сейчас. Подполковниками не разбрасываются, а тем более герцогами. Она набросила на плечи алый халат и цикнула на лежащего в ее постели мальчишку. Тот сразу вскочил и начал одеваться.

Лэрс подозвал Канса, шепнул пару слов и махнул рукой, отпуская. Его взгляд был направлен на лестницу, на которой замерла на верхней ступени красная фигура графини. Та стояла, жеманно покачиваясь, давая рассмотреть через приоткрывающийся вырез стройные ножки. И не плохие! Лэрс плотоядно улыбнулся, представив, как забросит их на плечи. Соблазнительно виляя бедрами, Агасита спустилась вниз и остановилась возле подполковника.

- Куда вы отослали адъютанта? – Игриво спросила она.

- Вам интересен он? Не я? – Так же игриво обижаясь поинтересовался Лэрс.

- Ну что, вы, герцог! – Томно выгнулась графиня. – Вы и только вы!

- Тогда забудьте о нем. – Бросил Лэрс сгребая графиню за талию и усаживая на колени как девку из кабака.

Графиня только ойкнула. И тут же томно закатила глаза:

- А вы довольно дерзкий!

Лэрс усмехнулся, обдав ее запахом вина:

- Мы, гэссендские офицеры – все такие! – Выдохнул Лэрс энергично и тут же спохватился: - Ах, как я мог забыть?! Откуда же вам, фаранийкам, знать какие мы!

Почувствовал легкое напряжение под платьем и довольно, про себя, усмехнулся: «Вот и среагировала, графинюшка! Значит получала уже оплеуху от гэссендского офицера? А офицер тут до меня был только один…»

Оставалось только доиграть свою партию, трахнуть графиню и можно ехать на доклад к брату.

За озером Канс развернул коня и оглянулся. Никто за ним не увязался. Он слез с коня и сошел с дороги. Если он хорошо помнил карту, а карты Канс всегда запоминал отменно, то именно за этим озером можно было спрямить путь и выйти на другую дорогу, идущую к Церкви. Приказ, отданный Лэрсом был прост: «Найди и поговори». Видя настороженные взгляды челяди, подозрительно смотрящей как он выводит коня, Канц оценил правоту подполковник прав в том, что ехать прямо за пацанёнком нельзя. Поэтому он выехал на дорогу к поместью Эвермана и, только когда выехал за пределы графского поместья, повернул к озеру, недалеко от которого изгибалась нужная дорога и где можно было перехватить мальчишку.

Он шел осторожно, ведя коня в поводу, постоянно прислушиваясь. Но вокруг раздавалось только пение птиц. Канс не забывал постоянно осматриваться, годы войны приучили быть настороже даже местах далеких от сражений. На дорогу он вышел примерно там, где и предполагал. Осмотрелся – мальчишки не было.

- Ну что, - Он погладил фыркающего коня по морде, - куда пойдем? Направо – догонять, или налево – встречать?

Конь фыркнул налево. Канс посмотрел в ту сторону. Куда бы он не поехал, а с пацаном встретиться должен, так что вопрос он задавал риторический. Но конь, переступая копытами, упрямо тянул влево, так что Канс решил не противиться умному животному, а запрыгнув в седло, подбодрил:

- Ну, давай, вези…

Через пару минут неспешной езды Канс увидел за изгибом дороги, между деревьями какое-то движение. Он тут же спешился и остановился, делая озабоченный вид, будто потерялся и не знает, что делать.

На появившегося из-за поворота дороги мальчишку он среагировал, как человек попавший в затруднительное положение и, наконец, увидевший возможность из него выпутаться.

- Молодой человек! Уф! Наконец-то по этой дороге кто-то ходит! А я уже час как пытаюсь разобраться где я! Вы меня выручите?! Вы же местный! Подскажите, как доехать до города?!

Малец сначала опешил, а потом, поняв, что опасности нет, медленно подошел:

- Вы заблудились? – Спросил он и услышав положительный ответ, немного улыбнулся.

- Я думал военные не путаются. У вас же карты есть?

- Да какие карты в этой дыре?! – Воскликнул Лэрс все больше входя в роль. – Тут десяток троп и две дороги, а я, как последний дурак, решил срезать угол! Боже, подполковник узнает, что я заблудился, он меня месяц этим доставать будет! Никогда не думал, что заблужусь в трех соснах!

Мальчик хмыкнул. Он был невысокого роста, темноволосый, с ясными голубыми глазами, простая серая мешковатая рубашка и темные плотные брюки не скрывали развитое телосложение.

- Что тут смешного? – Расстроенно спросил Канс.

- Я не над вами! – Испуганно проговорил мальчик, перепугавшись, что солдат примет его смех за дерзость. – Просто у нас такой край, где заблудиться очень сложно. Вот там – озера, справа – горы, а по любой дороге можно выйти в город.

- А, ясно… - Канс состроил скорбную физиономию и повернул коня сторону, откуда пришел малец.

- Подождите! Вам не туда!

- А? – Притормозил Канс.

- Вам надо ехать в другую сторону, а потом свернуть налево, потом направо!

Канс подозрительно прищурил глаз:

- Слышь, парень, а ты говорил, что у вас все дороги, как проспекты, прямые.

- Нет, нет! Я сказал, что по любой до города доехать можно. Только если ехать этой прямо, то упретесь в Церковь, а там круг до города.

- А если – туда? – Махнул рукой Канс.

- Туда – в поместье графини.

- А… - Сделав вид, что он, наконец, понял, где находится, радостно произнес Канс. – Это, получается, когда обратно поеду… А поворот на город покажешь?

- Покажу.

Мальчик совсем перестал бояться солдата в красном мундире, и они пошли вместе по дороге.

- А тебя как зовут?

- Меня – Сутард. А вас?

- Канс.

Общение стало налаживаться и Кансу больше не приходилось строить из себя туповатого служаку.

- А вы правда из гэссендской армии?

- Правда.

- Наш священник говорит, что вы всех убиваете. И вы плохие…

- Ну и дурак твой священник! Войну начала Фарания, а плохие мы? Я тебе честно скажу – нет на войне хороших и плохих. Это война. Там действительно убивают и калечат… и те, и другие. Хорошо, что она закончилась!

- А еще священник говорит, что мы должности не получим, из-за того, что Гэссенд новые законы вводит. Вон, один гэссендец здесь был, так он свадьбу по вашим законам устроил – люди говорили, что правильно. А наш священник – что нет. Кому верить?

- Что плохого в свадьбе?

- Так он же вдов женил!

- И что?

- А, вы же не знаете! – Оживился Сутард. – Вдовам второй раз замуж нельзя!

- Почему? – Искренне удивился Канс.

- Ну, не знаю… - стушевался мальчишка. – Нельзя и всё! Наш священник говорит, что это старый закон.

- До разделения Лангара на Фаранию и Гэссенд такого не было. Это ваши фаранийцы придумали.

- Да? – Удивился мальчик. – Значит у вас вдовы могут повторно замуж выйти?

- Конечно!

Мальчик замолчал. Канс искоса смотрел на задумчивого паренька, не спеша прерывать его мысли.

Наконец, мальчик, поднял голову и остановился. Канс остановился тоже.

- Скажите, - не по-детски серьезно глядя в глаза Кансу спросил мальчик, - а в Гэссенде вдовы берут «племянников»?

- Кого? – Не понял Канс. – Каких племянников?

Вместо ответа мальчик опустил голову и отвернулся. Но Канс не собирался заканчивать разговор, может быть, это та информация, за которой послал его подполковник.

- Сутард, давай присядем. Я, кажется, устал идти пешком – все на коне, да не коне. Давно так долго не ходил.

Мальчик кивнул, соглашаясь, но при этом обдумывая, что-то своё.

Они присели на поваленное дерево. Канс снял с седла флягу.

- Будешь?

- Ага. – Потянулся малец за флягой.

- Слушай, - Продолжил разговор Канс, - а что за племянники? Мне просто интересно…

- А вы никому не скажите?

Канс сначала не понял, почему нельзя никому рассказывать, но поняв, что для мальчика это почему-то важно, принял правила игры и поклялся:

- Честное военное! Не скажу!

Мальчонка вздохнул, покрутил флягу, отпил еще раз, и заговорил:

- У нас в приюте при Церкви так заведено, что если приглянулся графине, то становишься её «племянником». А потом она, когда вырастешь, пристраивает тебя в чиновники и берет следующего. Священник говорит, что без её покровительства никуда не возьмут. Поэтому надо её слушаться и хорошо ублажать.

Кансу показалось, что он ослышался. Стиснув зубы, он удержал рвущийся вопрос и позволил мальчику говорить дальше.

- А я, - Безвольно свесив руки и опустив голову, продолжал Сутард, - не хочу. Она противная. Старая и морщинистая. И еще она бьет. Я бы давно уже убежал, если бы было можно. Но священник говорит, что найдут всё равно. И тогда убьют. Она же графиня. А я кто? Я просто сирота. Я не хочу больше к ней ходить… - Внезапно мальчонка вскинул голову и щенячьими глазами впился в Канса, - А вы можете забрать меня в Гэссенд? Заберите пожалуйста! Я лучше солдатом стану, чем «племянником»! Пожалуйста!

У Канса сжалось сердце. С одной стороны, очень захотелось пристрелить старуху-графиню, насилующую мальчишек ради своего удовольствия. А с другой, он понимал, что это не единичный случай – это система. И сиротский приют с идиотом-священником только один из сотен или даже тысяч. Тысячи лишенных детства мальчишек!

Что может он сделать? Сейчас – ничего. Только доложиться.

Но мальчишка смотрел на него с такой надеждой, что Канс решился на авантюру:

- Сутард, хочешь я тебе открою тайну?

Мальчишка закивал. Какой же подросток не хочет быть посвящен в нечто запретное?!

- Только ты тоже никому не рассказывай! - Продолжал Канс, - Это настоящая военная тайна! Мы с моим начальником сюда не развлекаться приехали. Мы – разведчики! Да. Мы знаем, что тут происходят плохие вещи и наше начальство хочет знать – какие. Есть люди, которые не хотят объединения Гэссенда и Фарании, а хотят дальше использовать детей для плохих вещей. Это отвратительно! То, что ты мне сейчас рассказал, поверь, это очень важно! Очень! Я могу тебя сказать, что такие приюты не должны существовать. Вы – дети, и никто не должен заставлять вас быть «племянниками». Я обещаю – что как только доложусь, тут появится комиссия и ваш священник, и графиня предстанут перед судом!

- Правда? – В детских глазах светилась такая радость, что Канс поклялся сам себе, что даже если подполковник будет против, он сам, лично, напишет в Кабинет по образованию и нравственности. И пусть за это его даже отправят в отставку, но система «племянников» должна быть разрушена.

- Правда! – Серьезно, положив руку на сердце, поклялся Канс. – Я обещаю тебе.

- Ну… тогда хорошо. Я потерплю. Только пусть эта комиссия пораньше приезжает, хорошо?

- Я постараюсь.

Мальчик встал, отряхнул брюки. Теперь он выглядел значительно старше своих лет.

- Вы пообещали!

- Да.

Они пошли молча, но теперь между ними возникло чувство, что их объединяла настоящая тайна и два человека – фараниец и гэссенец, ребенок и взрослый, гражданский и военный обязаны поменять этот несправедливый мир.

- Вам туда. – Махнул рукой Сутард. – Я буду ждать!

Кансу нечего было еще сказать. Он вскочил в седло, коротко кивнул, получил такой же серьезный короткий кивок, и пустил лошадь по боковой дороге.

Прилично отъехав, остановился. Подождал. Развернул коня и уже шагом направился обратно.

Глава 7

Глава 7. Повторные встречи.

«Твою мать!» - только это и пришло в голову Лэрсу, когда он зашел в кабинет начальника пересыльного лагеря.

Точно такая же мысль, судя по глазам, была и у майора.

«Мда! Идиот!» - пришла вторая мысль, весьма актуальная по отношению к себе. Таких промахов он давно уже не совершал! И на тебе! Видно сильно на него подействовала атмосфера Хознани, если даже не сообразил узнать, где служит майор. Была же такая мысль, но как-то стерлась событиями и расследованием. А с другой стороны мог бы сам догадаться! Единственный лагерь, куда могли отослать Рисманда из Масдара – это пересылочный лагерь, в простонародье называемый «Мышеловка». И единственным майором департамента исполнения наказания может быть только начальник этого лагеря. Совсем поглупел ты, Лэрс, на хознаньских пирогах!

- Приятно Вас опять встретить, господин Санад!

- Приятно, господин… Лэрс.

Было видно по заминке, что Санад сначала хотел сказать «подполковник», но оценив неформальное обращение, на ходу решил поддержать. Майору почему-то импонировал этот нахальный офицер. То ли тем, что он искренне хотел выяснить причину ссылки друга, то ли тем, с какой лёгкостью и наглостью перевернул с ног на голову сонный мирок Хознани. Он, Санад, так не умел. А вот его сын… «Хватит думать!» - оборвал сам себя.

- Присаживайтесь. Кофе?

- Не откажусь.

От дверей донесся стук. Оба офицера обернулись и увидели презабавную картину: Канс и Бонкас пытались одновременно зайти в кабинет, ухватившись за один поднос. Ясное дело, что дверной проём не вмещал двух здоровых мужиков и они застряли, дергаясь туда-сюда, и к тому же, пытаясь вырвать друг у друга поднос. Зрелище было ещё то! Увидев, что их начальники обернулись и с веселым недоумением смотрят, их потуги стали ещё яростнее, при чем никто не хотел другому уступать в праве зайти и накрыть стол.

Поднос ходил ходуном и, ясное дело, стаканы с кофе и тарелки с бутербродами, не выдержав резких движений, соскочили, и со звонким стуком раскололись об пол на сотни осколков.

Вот тут стало не до смеха.

«Твою мать!!!» - отобразилось сразу на четырех лицах. Лэрсу было стыдно за Канса, Санаду за Бонкаса, Канс был в ярости, а Бонкас в ужасе – в общем: «Твою мать!!!».

- Прошу прощения. – Первым пришел в себя Санад. – Бонкас, выйди!

- Ничего страшного. – Попытался сгладить ситуацию Лэрс, - Это мой адъютант немного обнаглел. Канс, мы здесь в гостях, поэтому сядь, и чтобы я тебя не слышал!

Канс, осознав свою оплошность, молча отошел к стене, где сел на табуретку и замер. Если командир говорит таким тоном, то лучше выполнить всё в точности и не отсвечивать.

- Извините. – Повторил майор. – Это мой подчиненный тоже повел себя не лучшим образом.

- Ладно. – Спустил ситуацию на тормоза, Лэрс, которому очень не хотелось начинать общение с майором с взаимных обид. – Оба хороши. Пусть ваш подчиненный всё делает. А мой пока посидит в уголочке.

- Хорошо. – Санад тоже был счастлив, что подполковник не стал заострять внимание на столь прискорбном приветствии. – Бонкас!

Физиономия заглянувшего Бонкаса выражала такую вселенскую скорбь, что Лэрс чуть на расхохотался, но сдержался. Сам Бонкас, увидев сидевшего на вытяжку со скорбным видом на табурете в углу своего противника по доставке съестного, сначала удивился, потом хищно оскалился, поняв, что теперь он главный по обслуживанию начальства. Это подтвердил и Санад:

- Убери здесь всё, Бонкас, и подай кофе нормально.

Через минуту стол был накрыт, битая посуда сметена и вынесена, лужа затерта и все были довольны. Кроме Канса. Но его мнением никто не интересовался, поэтому он сидел и «не отсвечивал».

Поздним вечером в уже ставшем привычном единственном номере-люксе во всем Масдаре, Лэрс сидел над докладом. На листе была написана только шапка документа: «Начальнику Департамента внутренней безопасности генералу Дэгосу». А дальше – ни строчки. Лэрс никак не мог сформулировать так, чтобы это не казалось бредом сумасшедшего. В его работе бывали ситуации и хуже, но более идиотской пока не встречалось. Если каждый эпизод рассматривать отдельно, то все укладывалось в логические рамки, а вместе получалась такая каша. Рисманду патологически не везло. Одна графиня чего стоит. Выводить из себя эту стерву явно не стоило. Но этот прямолинейный дурак не задумывался о последствиях. А потом этот спор с палачом. Вот уж совсем где крыша поехала! Затем нарваться на повернутого на сохранении собственного места судебного исполнителя, кстати, не написать ли еще одни доклад в Департамент исполнения наказания? И в конце, Санад мужик ничего так, правильный, серьезный, но тоже такую дурь отмочил, сам же понимает, поэтому и ездил в Хознань. Да еще эти дети, о которых разузнал Канс. Писать о них или не писать?

Лэрс налил себе ещё ту бурду, которую здесь пытались выдать за хороший алкоголь, посмотрел через коричневую жидкость на луну и вздохнул. Чутье матерого оперативника контрразведки подсказывало ему, что этот клубок так просто не раскрутить. Рисманд мастерски вляпался в цент проблем, да ещё своих добавил. Можно сказать, вскрыл фурункул собственной свободой. Хотя кажется на первый взгляд, что все так просто, но ниточек много. Один он не справится. Надо всё же писать братцу. Подробно писать. Хоть и не хочется. Но понимал, что недописанное зависнет между строками и вызовет у Дэгоса ещё больший интерес.

Так что алкоголь, луна и ночь в помощь. Собраться с мыслями и начать: «10 октября 5014 года. Масдар.»

Кирка ударила в камень и отломила кусок. Наконец-то. Теперь дело пойдет быстрее.

Рисманд выпрямился, разглядывая каменную глыбу и примериваясь куда бить. Солнце палило вовсю, а в каменном мешке не чувствовалось даже дуновение ветерка. Вытерев испарину рукавом побелевшей от пота и пыли гимнастерки, каторжник выдохнул и обрушил удар кирки на камень.

Сзади раздались шаги. Охранник хотел подойти, чтобы проверить задержку, но каторжник начал работать раньше, и охранник остановился.

Очередной кусок отвалился от глыбы. Если удастся, то сегодня может она, наконец, расколется. Рисманду повезло, что от Масдара до рудников было решено проложить железнодорожный путь, и теперь всех каторжников бросили на прокладку одноколейки. Мужики, что раньше работали в рудниках, рассказывали, что месяцами света дневного не видели – их загоняли в шахты утром, до рассвета, и поднимали только в сумерках. А тут солнышко, воздух свежий, ветерок, если повезет, вода холодная из реки – работай себе в удовольствие! Рисманду сравнивать было не с чем. Работать что с лопатой, что с киркой он умел – армия научила на постройке укреплений. Отлынивать он тоже не собирался. Пенард, старый вор, согнутый годами и тюрьмами мужик лет пятидесяти, всё время пытался найти себе работу полегче, да еще если не получалось, жаловался все время. Рисманд в его жалобах занимал почему-то самое главное место – то ему с камнями везло, которые сами под киркой дробятся, то охрана его меньше всех бьет, то воды ему больше достается. Капитан усмехался, но ничего на эти нападки не отвечал. Если его задевали по-настоящему, то он не раздумывая бил в морду. Его потом били тоже. И каторжники, и охрана. Четыре раза он уже успел побывать в местном карцере – каменном мешке под нависшей глыбой, в котором ни встать, ни лечь не получалось, а осознание, что ты находишься под огромным камнем, грозящем каждую минуту просесть и раздавить, наполняло душу ужасом беспомощности. Но безответно терпеть оскорбление Рисманд не собирался. Промолчишь один раз, другой, и опять скатишься в разряд сявок. Репутация убийцы женщин и детей, которую ему смастерили судебные исполнители, и так отгородила его полосой отчуждения от других каторжников. Оставалось только не дать охарактеризовать себя слабаком, иначе его просто забьют всей оравой.

Камень раскололся в тот момент, когда над ущельем гулко ударил звон. Рабочий день закончился и Рисманд осмотрел свой участок с удовлетворением – завтра осталось только убрать камни, и этот этап закончен. Потом опять будет подрыв скалы и расчистка завалов. Прошлого подрыва он не видел, так как его привели на несколько дней позже, но мужики говорили – эпичное зрелище. Во время подрыва из ущелья, по которому прокладывались рельсы дороги, всех выводили и можно, если повезет, воспользоваться случаем.

На следующий день его поставили на другой участок в паре с молодым бандитом Наристом. По нелепой случайности он был одним из тех, кто напал на дилижанс, в котором из Масдара ехал Рисманд. Нарист помимо высокого роста и рыжих волос имел плохую привычку много болтать. Поэтому все в его бараке знали, откуда он и чем занимался. Банда налётчиков была организована сыновьями фаранийских помещиков, которые были очень недовольны победой Гэссэнда. Но открыто выступить против своих отцов и против пришедшего на их земли государства не рискнули. Мстили подло, из-под полы. Нападая на безоружные пассажирские дилижансы. Неважно кто в них ехал. И неважно, убивали они кого или нет – это они даже не ставили за цель. Это была такая своеобразная игра – напасть, пострелять и уехать, затаиться до следующего нападения. При этом в открытую нападающие яро возмущались и даже собирались под командованием местных полицейских в добровольные отряды по поиску бандитов. Это было забавно – искать самих себя. Главарю банды, который был самым старшим, не было и двадцати двух лет. А самому младшему – восемнадцать. Все полетело к чертям собачьим с убийства главаря. Молодежь растерялась, а у полиции зародились подозрения, и оно в тайне от общества стало расследовать смерть одного из дворянских сыновей, которому следовало на тот момент быть дома, а не кататься Бог ведает где с друзьями. Но у подростков не хватило ума затаиться надолго. Молодая кровь кипела, требуя мести, и опасность казалось им просто острой приправой. Взяли их через полтора месяца. Вой в домах был страшный. Почти пятеро сыновей достопочтимых дворян оказались бандитами и убийцами. Обвинение требовало смертную казнь и только милость самого короля, принявшем во внимание молодость и глупость молодых мстителей, позволила им получить каторжные сроки, а не петлю на шею. Рисманд не стал говорить, что смертельный выстрел был произведен его солдатом из его револьвера. Сказать такое и получить пятерых смертельных врагов. Учитывая, что половина барака и так хотела его если не прибить, то покалечить, это было бы слишком.

Нарист во всю пытался остаться дворянином в том смысле, в котором он сам это понимал. То есть приказывать и перебрасывать самую тяжелую работу на других. Совсем от работы он, конечно, не отлынивал, но корчил такую рожу, будто делает одолжение окружающим. И сейчас, подойдя к большому, явно неподъемному одному человеку камню, он скомандовал:

- Эй, иди сюда! Помогай!

Рисманд, поднимавший в это время нагруженную камнями тачку, только бросил на напарника взгляд, но тачку не отпустил и на помощь не пошел.

- Подойди, я сказал!

«Ага, щас! Только тачку брошу», - подумал про себя Рисманд и, не обращая больше внимание на Нариста, покатил её к отвалу.

- Я разберусь еще с тобой, Падальщик. – Прохрипело в спину.

Падальщиками в армии называли членов расстрельных команд, но откуда гражданская штафирка, да еще фараниец, об этом знает? Скорее всего, кто-то сказал, а этот попугай и повторяет. Сказал бы в лицо и при всех, Рисманд обязательно бы ему врезал, а шипение в спину можно сделать вид, что не услышал.

Сегодня на участок прибыло начальство, и охраны было в два раза больше. Последний кусок скалы рвать надо было аккуратно, чтобы не завалить её назад, в расчищенное место. Начальство хотело это проконтролировать лично.

Тачка Рисманда выбрала неудачный момент, чтобы наехать колесом на мелкий камешек и завалиться на правый бок. Чтобы удержать тяжело груженую тачку, капитану пришлось отступить ногой с тропинки и напрячь все свои силы, удерживая правую ручку. Перенеся весь вес на левую ногу – правой он привычно не доверял, опасаясь, что она может подвести в самый неподходящий момент, - он, медленно балансируя на одной ноге, но уверенно стал выравнивать тачку и тут спину ожег удар. Неустойчивое положение сразу нарушилось и тачка, будто этого и ждала, завалилась на бок окончательно.

- В сторону!

Спину ожег еще один удар.

Куда в сторону? Тачка перевернулась посередине дорожки и завалила камнями проход.

- Ах, ты ж сука! Как не вовремя! – Нахлынула веселая злость и Рисманд, понимая, что попал под нешуточное наказание, всё-таки распрямился, посмотрел зачем-то в небо, и повернулся к охране. – Давай, сука!

Сзади стояли начальник охраны и три человека в дорогих черных костюмах и цилиндрах, у одного из которых от кармана пиджака к пуговице шла золотая цепочка. «Еще и на начальство нарвался! – развеселился еще больше Рисманд. – Сразу в карцер или сначала выдерут?!». Со стороны бежали охранники и зачем-то Нарист.

Начальник охраны замахнулся и ударил опять. Ни закрыться, ни отклониться не было возможности и Рисманд, хакнув, принял удар грудью. Оперся правой рукой на поднятую ручку тачки и приготовился стоять пока не кончаться силы или не сдохнет под ударами.

Но главный, тот, который с золотой цепочкой, неожиданно приказал:

- Завал расчистить, а этого ко мне!

И повернувшись, пошел в сторону служебного барака.

Сразу два охранника подхватили Рисманда под руки и потащили следом. А Нариста и еще нескольких соседних каторжан, тычками и ударами направили разбирать камни и поднимать перевернутую тачку.

Глава 8

Глава 8. Свет темноты.

Деревянный барак начальства, хоть был и выстроен временно, как и другие строения, но внутри отличался отделкой и дорогой мебелью. Для каторжников сидений было не предусмотрено и его просто поставили на колени посредине комнаты. Охрана отошла к дверям и там застыла.

Рисманд с интересом осмотрелся: шкаф с навесным замком – явно оружейный, массивный стол, заваленный бумагами и чертежами, кресло возле стола и еще один стул. Сбоку под окном, стоял невысокий секретер, выполненный из светлого дерева с резными ножками. Дорогая вещь. Когда Рисманд искал мебель для усадьбы ему предлагали похожий, старинной работы. Этот был еще старше, наверное, до раздела Великого Лангара на Гэссэнд и Фаранию. Но зачем такая антикварная дорогая вещь в этой халабуде?

Между тем главный начальник сел за стол и приказал:

- Выйдите все отсюда.

- Но… - Начальник охраны попытался оспорить, но наткнулся на выразительный взгляд и не посмел возражать дальше.

Спорить начал низенький начальник объекта, которого Рисманд ненавидел от всей души за мелкие придирки, выливающиеся в большие неприятности.

- Господин Аюстард, вы не можете остаться один на один с этим каторжником! Это невозможно! Этот каторжник опасен и свод правил приписывает…

- Этот свод, если вы забыли Швиц, писал я. Для вас. И лично для вас, Швиц, мне придется включить в него еще одно правило – запрет на препирательство со мной. А то я как-то забыл и стал позволять таким как вы, открывать рот к месту и не к месту.

Что-то в этих интонациях показалось Рисманду знакомым. Надзидательный, чуть небрежный тон с явной саркастической подложкой: «Гэссенд развивает технологии и ему нужна хорошая база, а для хорошей базы – нужна промышленность, а для промышленности ресурсы. А кто сейчас хорошо платит? Только тот, кто имеет такие возможности». Он, не веря, поднял голову и посмотрел на сидящего за столом. Тот уже снял цилиндр и обнажил выбритую голову.

Это оказался тот самый попутчик, с которым они ехали в дилижансе от Масдара.

Как же неудобно получилось – тогда он его видел как героя войны, бравого офицера, а теперь – стоящего на коленях каторжника. Сейчас будет расспрашивать, ведь узнал наверняка, иначе бы не притащил для приватной беседы.

Действительно, после того, как все, включая охрану, вышли, промышленник поставил локти на стол и облокотился на сведенные вместе кисти рук.

- Не думал, что увижу вас у себя на объекте. Если бы не ваша армейская форма – даже не обратил бы внимания. – Произнес он, подавшись вперед. – Как же странно получилось… Я тогда жалел, что так и не успел вас поблагодарить. Послал человека на следующий день, но вы уже уехали. А потом как-то забылось. Если бы не вы тогда со своими солдатами, нас бы постреляли как курей. Я, кстати, специально попросил этих «бандитов» малолетних ко мне прислать. Но вас я никак не ожидал здесь встретить. Да еще в таком статусе. Что с вами произошло?

Рисманд сел на пятки. Ножная цепь мешала удобно расположиться, но на такие мелочи не стоило обращать внимание.

- Люди. – Ответил он. – Вернее женщины.

- Люди всегда делают глупости. – Заметил промышленник. – Что вам сделала женщина? Вы её убили, раз попали сюда.

Рисманд вздохнул и покачал головой:

- Та, что достойна смерти, к сожалению, жива. А та, что могла жить и жить и была бы, может быть достойной женой и матерью - мертва. И не от моих рук.

- Как всё запутано. Расскажите!

- Рассказывать я не умею, в отличие от вас. Но если кратко – я отказал вдове-графине, а она за это повесила на меня три убийства. Одно из которых Миндаса, того, который стрелял, а второе – его невесты. И приютского ребенка за компанию.

- А следствие? – Брови промышленника удивленно изогнулись.

- Какое следствие в нашей глубинке? – Рисманд позволил себе сарказм. – Королевского следователя сюда не пришлют, местные полицейские власти едят с рук графини, а заезжий судья только и смог заменить смертельный приговор каторгой. Вот и вся незатейливая история бывшего офицера короля.

- Не завидую. – Согласился Аюстард. – Я слышал такие истории. Если честно, то тут каждый второй каторжник расскажет вам подобную и будет клясться, что он не виновен. Но вам я верю. Не знаю почему, но вы тогда меня поразили. Вы мне показались честным офицером. Звезда ведь вам за Саюман досталась. Верно.

- Верно. – Подтвердил Рисманд.

Аюстард помолчал, разглядывая сидящего каторжника. Мешанина шрамов на лице, тогда закрытая полумаской, теперь стала хорошо видна. Шрамы мелкие, как от осколков, но их много, чтобы превратить лицо в сетку. Вторая половина лица с падающей на глаза челкой почти такая, какой он её помнил – упрямый прямой взгляд, сжатые губы. Этот человек, в отличие от того офицера, похудел, осунулся, но внутри по-прежнему чувствовался стальной стрежень. Ему бы такой человек не помешал. Но на работу каторжника не возьмешь. Тут уже не его личные правила, а законы короны. Оставить все как было? Бросить человека, спасшего его жизнь опять в каторжные бараки, чтобы потом всю жизнь вспоминать и корить себя? Он всегда был человеком чести и привык отдавать долги. Но эта ситуация поставила его в тупик.

Взгляд бесцельно гулял по лежащей между локтей карте. Наткнулся на линию. Проследил за ней, и в голове Аюстарда родилась идея.

- Я не помню, как вас зовут, молодой человек…

- Мы тогда не были представлены. - Отозвался капитан, - Но если вам еще интересно, то меня зовут Рисманд.

- Меня Аюстард. Поздно мы познакомились. Но я рад, что хоть узнал ваше имя.

- Я тоже, господин Аюстард.

- Рисманд, я бы хотел вас освободить, - Рисманд удивлённо вскинул глаза, - но… вы же понимаете – это не в моей власти. Поэтому я… могу вам дать только тень шанса на побег. Даже не сам шанс… к сожалению.

На лице каторжника появилась кривая усмешка. Он знал, что ни одна написанная тактика не даёт стопроцентный шанс, а во время войны даже мизерная доля шанса заставляла снайперов идти на задание.

- Это даже больше, чем надежда, господин Аюстард.

- Хорошо. Я подумал вот о чём: послезавтра мы будем делать подрыв стены. Если вы переживете этот взрыв в карцере – место достаточно защищенное от обломков, и, я надеюсь, скала не просядет, - то вот тут, подойдите сюда, - Рисманд осторожно, чтобы не зазвенеть кандалами и не привлечь ненужного внимания охраны, встал и подошел к столу, на котором Аюстард расправил карту, - есть вход в штольню. До недавнего времени мы ее использовали, но она уже вся выработанная, и в связи со строительством дороги, я недавно принял решение о её закрытии. Но у нее есть еще один выход - вот сюда, видите?

- Да.

Пунктирная линия штольни проходила гору насквозь и выходила с другой стороны.

- Мы будем подрывать эту стену со штольней ближе к вечеру. Если вы успеете за время с первого взрыва до второго найти вход и пройти штольню насквозь, то… Я понимаю, очень много если… Я, конечно, постараюсь как можно дольше задержать рабочих и второй взрыв, но сильно тянуть мне тоже не дадут подрывники. Они приехали на один день.

- Этого достаточно. – Рисманд жадно впитывал в себя рисунок карты. Вот ущелье, которое они должны пройти насквозь. Дальше понижение. Это значит, что железная дорога пройдет по склону холма. Справа высота 567, слева 968. Узкая, петляющая гусеница горы с пунктиром, разрезающим её практически пополам. Чуть дальше река.

- Можно посмотреть карту с большим масштабом?

- Да, вот она. – Аюстард сдвинул карту ущелья и освободил часть более масштабной карты. – Мы вот здесь.

Ткнул он холеным, хорошо наманикюренным пальцем.

- А вот это?

Грязный, с обломанными ногтями палец прошелся по тонкой голубой линии и уткнулся в высоту 2860.

- Это Пастух. Высокая одинокая гора.

- А это? – Палец переместился правее на две вершины с отметками 2450 и 2300.

- Это Братья.

Названия соответствуют тем горам, которые он видел по дороге сюда. Пастух действительно напоминал седого старца с длинной белой бородой ледника, а Братья, почти равные по высоте, жались плечами друг к другу.

- Так ты согласен?

Побег предстоял тяжелый. Сначала пережить взрыв в карцере, потом, пока дым не рассеялся и не пришли рабочие, добежать до входа в штольню, быстро пройти её насквозь, не имея ни лампы, ни факелов, надеясь только на чутьё и на то, что штольня не завалена. В конце суметь выбраться из гор, полагаясь только на свою память, которая сейчас пыталась запомнить сразу обе карты.

- Да, господин Аюсманд. Согласен.

- Ты сейчас отправишься в карцер на трое суток. Я прикажу дать тебе буханку хлеба и флягу воды – большего не смогу. Послезавтра я постараюсь, чтобы во время эвакуации о тебе не вспомнили… Поэтому завтра еды тебе никто не принесёт. Тебе придется как-то вытерпеть…

- Не волнуйтесь. Я привычен терпеть.

- Я помню, как вы ехали в дилижансе. Вам ведь было очень больно…

На фоне того, что с ним произошло в последнее время, дилижанс – это детский лепет.

- Всё. Карты я запомнил. Можно звать охрану.

Аюстард протянул руку:

- Удачи, Рисманд! Я сделал всё что мог.

- Спасибо, Аюстард! - Пожал протянутую руку тот, - Вы настоящий человек. И… если когда-то услышите обо мне… не верьте. Пожалуйста. Это моя последняя к вам просьба.

- Я, конечно, не понимаю, о чем вы говорите, но… хорошо. Даю вам слово, что вы в моих глазах всегда останетесь тем честным офицером, которого я повстречал в Масдаре. А теперь, сделайте вид, что нападаете на меня.

Вбежавшая на крик охрана, скрутила пытающегося дотянуться через стол до главы горнорудной компании каторжника.

- В карцер его! - Вытирая платком голову, приказал промышленник, - Трое суток! На хлеб и воду!

Рисманду заломили руки и потащили в карцер. Оказавшись в темноте каменного мешка, каторжник подсознательно размял руки в тех местах, где его хватали охранники и привычно ощутил тяжесть наручников. Хотелось бы, конечно, уйти в побег со свободными руками и ногами, но просить еще и ключ от кандалов – запредельная наглость. Но оказывается, что Аюстард думал по-другому. Когда под вечер ему кинули буханку хлеба и флягу, Рисманд, попробовавший укусить хлеб ощутил металлический предмет, вдавленный в него. На ощупь осторожно вытащил и мысленно пожелал промышленнику всех благ и Божьего присмотра – металлический предмет оказался ключом.

Следующие полдня он проспал, набираясь сил и экономя еду и воду. Проснулся оттого, что стало нереально тихо. Ни криков, ни ударов, ни разговоров. Даже воздух остановился и боялся сделать лишнее движение.

Рисманд тоже замер. Если ущелье опустело, то значит вывели всех и готовят взрыв. Тело само сжалось в комок, как при обстреле.

Самое плохое – это ждать, зная, что обстрел будет, но не зная когда. Оцепенев в ожидании, он замер, а взрыва все не было и не было. Тишина становилась оглушающей, а на лбу от недобрых предчувствий выступил пот.

Не было никаких знаков или предварительных звуков, просто ущелье оглушительно ухнуло и только потом донеслось эхо взрыва. Снаружи всё затряслось и загрохотало. Рисманд сжался еще больше, молясь Богу, чтобы валун не просел и не запер его в каменной могиле. Быть похороненным заживо было страшно.

Ворвавшаяся в пещерку пыль не давала ясно видеть, а уши не слышали, прекратился ли камнепад или еще нет. Рисманд похлопал ладонями по ушам, но звук не приходил. Оглох. Сам молодец – надо было вовремя рот открыть, но лежать с открытым ртом всё это время было неудобно. А о времени взрыва, его как-то не предупредили. Ладно. Пройдет. Надо вылезать и искать штольню. Счет пошел на минуты.

Камень всё-таки просел и Рисманд это ощутил своими плечами, которые почему-то перестали проходить в щель. Накатила паника. Закусил нижнюю губу до боли, чтобы с ней справиться. Она отошла, но не отпустила. Пришлось напомнить самому себе, что, во-первых, он боевой офицер, во-вторых бывал еще и не в таких переделках, а в-третьих – это не Смеющиеся скалы. Немного помогло и он начал думать здраво. Если прошла голова, то должно пройти и всё остальное. Он не настолько толст, чтобы не пролезть в вполне широкую щель.

Рисманд попытался еще раз. Добрался до половины груди и застрял опять. Руки никак не могли найти за что зацепиться, а ноги – опору для толчка, елозя коленями по гладкому камню. Паника засмеялась и заглянула в глаза, надеясь, что человек сдастся и признает её повелительницей.

Но распластанный под каменной глыбой человек был глуп и упрям. Он, вместо того, чтобы бессмысленно трепыхаться в ужасе, полез обратно в каменный мешок.

Капитан дышал медленно, осознавая, что с каждым вздохом уходят драгоценные мгновения, но не позволяя себе ускориться. Лёг на спину и ощупал глыбу. Она осела ненамного, но очень неудачно – внизу оказался небольшой выступ, который не давал вылезти. Еще и дополнительно цепляя рубаху. Если пролезть лежа на спине, то можно зацепиться руками за выступы скалы и протянуть себя. Надо только решиться лечь и встретиться взглядом с многотонной глыбой, способную раздавить его как лягушку.

Он снял рубаху и, замотав в нее буханку хлеба и флягу, привязав за рукава к ноге. Лёг на спину и выдохнул. Если он не пролезет сейчас, то времени на повторные попытки может не остаться. И так уже вся пыльная взвесь, поднятая обвалом, улеглась.

Оттолкнувшись ногами, он влез в щель. Руки нашли над головой выступ и потянули тело. Голова и плечи вылезли, а грудь опять застряла. Рисманд развел как можно шире руки и постарался найти хоть какую-то зацепку. Нашел. Вцепился. Выдохнул. И медленно потащил себя, напрягая до предела руки и ноги. Нехотя, вычерчивая кровавую полосу, камень стал выпускать пленника. Вытянув себя до солнечного сплетения, Рисманд позволил себе несколько неглубоких вдохов и выдохов, перехватил руками подальше и потащил себя снова.

Он представил, что вновь ползет по скале в Смеющихся скалах, цепляясь за малейшие уступы. Он знает, что враг карабкается с противоположной стороны и тот, кто первый займет вершину, тот и победит. Страховки нет, и если сорвется рука или нога, то лететь ему долго. Но враг в том же положении. Так что цепляйся старшина, у тебя нет права на слабость.

Вытащив себя, Рисманд позволил себе сделать передышку. Вылить немного воды на рану и надеть гимнастерку. Она, хоть грязная, но какая-никая защита от пыли. Сунул за пазуху хлеб, побежал в сторону завала.

Добежав до входа в штольню, не удержался и оглянулся. В конце ущелья стали появляться люди. Но на фоне серых камней серого от пыли человека с такого расстояния было рассмотреть сложно, и Рисманд только усмехнулся – успел. Медленно, чтобы быстрое движение не привлекло взгляд, присел, скрываясь за камнями, и осмотрел открывшуюся перед ним картину.

Правая скала ущелья резко заканчивалась, открывая впереди долину. Левая же, полого спускаясь, медленно понижалась и в конце тоже становилась пологой. Но этот склон тянулся, насколько помнил по карте бывший егерь, достаточно далеко. Оценив местность, Рисманд признал, что картографы и инженеры выбрали наиболее удачный вариант прохождения железной дороги. Выехав из ущелья, поезд медленно и без лишних неудобств спустится по пологому склону горы прямо на равнину. Взяли бы правее и пришлось бы строить мост, левее – и они бы уткнулись в середину горы.

Взрывники только подошли к середине ущелья. Среди инженеров, чуть дальше от взрывников, стояли плотной черной группкой начальство. С такого расстояния рассмотреть Аюстарда было невозможно, но то, что он там был, не вызывало сомнений. Такой человек привык лично контролировать всё и сейчас, наверное, тоже испытывал беспокойство и любопытство, выбрался Рисманд или нет. Не испытывая больше удачу, капитан нырнул в темноту.

Пришлось пройди шагов десять, присесть и дать возможность глазам привыкнуть. Когда взгляд смог различить противоположную стенку и деревянные крепления, Рисманд встал, и, покусывая на ходу хлеб, направился в глубину.

Внутри штольни, по мере того, как он отходил от света, становилось все темнее. Быстро идти уже не получалось и Рисманд понял, почему промышленник сказал «если успеете пройти её насквозь». Он знал, что говорил – без фонаря или факела идти надо было очень медленно и осторожно. Вслепую приходилось выставлять одну руку вперед, а другую над головой, чтобы не снести опору или не врезаться в потолок. Вокруг была тишина, нарушаемая звуком его шагов, и стуком капель.

Рисманду казалось, что он идет уже вечность. Ни часов, ни солнца, по которому можно ориентироваться – кромешная темнота и монотонные капли. То ближе, то дальше – не разберешь. Несколько раз он обо что-то зацеплялся, падал на колени, вставал и шел дальше. Чтобы не потеряться во времени он начал считать. Жалко, что не с момента входа. Счет добавил уверенности, и он даже пошел быстрее. И тут же об этом пожалел, врезавшись головой в балку. Остановился, потер шишку. Судя по усталости, он шел уже пару часов. Стоило сесть и отдохнуть. Воды во фляге осталось половина. Если он будет каждые тысячу счетов пить по два глотка, на сутки должно хватить. Тысяча – это приблизительно час. Фляга литровая, так что пол-литра должно хватить на восемь-десять остановок. То есть десять часов. Первая карта имела обычный для тактической карты масштаб один к пятидесяти тысячам. Он специально положил тогда на гору ладонь. Его ладонь в ширину около десяти сантиметров. Значит, штольня будет около пяти-шести километров. Пока расчистят место под второй заряд, пока уложат взрывчатку – подрыв был произведен около полудня, Аюстард говорил про вечер – это от четырех до шести часов. Позже в горах будет смеркаться, а в темноте не оценить результат подрыва. Так что у него есть четыре часа, чтобы пройти это расстояние. Неплохо. Но ползти такой черепахой, как он сейчас идет, нельзя. Надо поторопиться.

Но только он ускорился, как опять споткнулся и упал. На этот раз вставать сразу не стал. Сел, помассировал правую ногу, выпил установленные два глотка и дал себе минуту отдыха. Вставая, его рука задела палку. Сначала он хотел её отпихнуть, но пришла мысль использовать её как щупом.

С палкой идти стало легче. Всего-то и надо было держать её диагонально перед собой, на уровне головы и не спешить. Ели палка обо что-то стукалась, Рисманд ощупывал препятствие рукой, обходил или наклонялся и шел дальше.

Чем дальше он уходил, тем больше безмолвие штольни и темнота давили на него. Пока он не почувствовал себя песчинкой, затерявшейся во тьме. Этой тьме было наплевать на его внешность, на его умения, статус, положение – она этого не видела. Она заглядывала глубже, где в глубине души до сих пор сидел испуганный мальчик, больше всего боявшийся остаться ненужным и одиноким. Даже пытаясь выглядеть сильным и независимым, этот мальчик всё равно оставался слабым. Темнота вытащила его наружу, стряхнув налипшую внешнюю шелуху. Всё чем он стал, всё, что он делал он делал ради кого-то и для кого-то стало неважным. Хотел стать одним из лучших воспитанников приюта – стал, хотел реализовать себя – реализовал, поставил цель стать отменным солдатом и снайпером – добился. Но ради чего? Что он добивается? Он соответствовал тому, что от него ждали: ждали прекрасной учебы и аристократических манер – получили прекрасного воспитанника, не опозорившего Церковный приют на королевском балу; ждали хорошего любовника, готового удовлетворить и оказать уважение любой женщине несмотря на её возраст, - получили; хотели прекрасного слугу, солдата, офицера, калеку, помещика, подсудимого, каторжника – все эти роли он играл безупречно для окружающих. Все роли, которые он исполнял при свете дня, в этой тьме казались тщетными, глупыми. В них не было самого главного – не было его самого. Были комплексы, были страхи, с которыми он боролся, вызовы, на которые он отвечал, но тьма не была вызовом, она была вопросом – а кто ты на самом деле? Что хочет твоя душа? Не лги самому себе, нашептывала она Рисманду, загляни в свою душу. Кто ты?

Я – человек…

Рисманд попробовал повторить эти слова вслух:

- Я – человек.

Темнота проглотила эти слова и не вернула. Ей было мало.

«Что такое человек?» - спросила она.

В церкви его учили, что человек – это тварь божья. То есть – творение божье. Но что за тварь сотворил Бог? Тварь создана для служения Богу и людям – это было понятно. Тварь должна подчиняться Божьим и человеческим законом – это так. Их научили быть созданиями Божьими, но не научили быть людьми. Армия наоборот, старалась сделать из них пешек, солдат. Он научился брать ответственность, приказывать, решать. Стал хорошим солдатом, отличным снайпером. Но опять же – не человеком.

Темнота избавляла его от одной роли за другой. Вытаскивала его страхи. Страх быть чужим, страх оказаться слабаком и стать обузой, страх сделать что-то не так, не выполнить задание, не оправдать возложенных на него надежд, страх прошлого.

Протаскивала сквозь собственную тьму.

Она раскрывала перед ним другой свет, в котором он мог бы чувствовать, любить, ненавидеть. Не ради кого-то, а для себя. И себя. Просто себя, как человека, со своими желаниями и решениями, своим прошлым и будущим. Забирая у него внешность, имя, статус, она скидывала с него прошлое, как отмершую змеиную кожу.

Кто ты есть? Кем ты будешь? – спрашивала они и замолкала.

Бог выходил из неровного круга и раскрывал ладони – церковники это трактуют, что Бог пришел даровать нам свою милость. Но правда в том, что Бог вышел из собственного туннеля тьмы и раскрывает руки, чтобы показать, что принял собственную тьму и освободился от своих страхов: «Вот он, я? Принимаете?!».

Глава 9

Глава 9. Будни «Серых» и серые будни

Красные мундиры пришлось сменить и оставить в гостинице в оплаченном на неделю вперед номере. Серые больше подходили к этим горам. И не только. Серые глаза Лэрса тоже стали жёстче, суровее, под стать мундиру. Лэрс не любил одевать этот мундир, чувствуя себя в нем машиной для исполнения приговоров.

Но сейчас кавалерийским подполковником на каторгу не приедешь, да ещё с официальными бумагами целых двух Департаментов: внутренней безопасности и исполнения наказаний – не поймут. Одежда, как говорят аристократы, должна соответствовать. Хоть и не любил Лэрс это.

На подъезде к каторге их несколько раз останавливали посты, проверяли документы, отдавали честь и показывали куда ехать дальше. Чем ближе контрразведчики подъезжали к месту каторги, тем сильнее были видны следы человеческих усилий в разрушении первозданной природы.

Гора здесь была расколота на две части и в искусственном ущелье стояла, наполненная каменной пылью, духота. Даже сейчас, когда облачно, здесь было душно, а что говорить, когда жарит солнце. Лэрс поджал губы. Они остановились над ущельем. Хмурое серое небо буквально висело над макушкой, серые скалы, серая пыль под копытами конец и даже воздух, казалось, был серым от грохота.

В душе у Лэрса боролись между собой два чувства. Радость от того, что он скоро вытащит Рисманда из этого ада, и ярость от того, что его друга подло и незаслуженно засунули в этот каменный мешок. Но воодушевление преобладало.

Дорога вела вдоль каньона, над бараками и частично уложенного железнодорожного полотна, возле которого работали заключенные. Лэрс попытался рассмотреть в этой толпе Рисманда, но безуспешно – заключенные, одетые в когда-то цветные, а теперь серые от пыли рубахи, казались одинаковыми. Мимо прогремела повозка и Лэрс отвлекся. А вскоре показались и административные домики. Возле них суетились охранники и обслуга.

Их встретили безрадостно, оно и понятно, Серых нигде не любят. Окружающие, ещё не зная цель визита, уже жопой чувствовали неприятности.

Кабинет начальники выглядел как сборище антикварного мусора, набранного на распродажах, смешение стилей и качества представляло такую какофонию, что Лэрс даже споткнулся. Тут были и тяжелый дубовый стол периода раннего Изоляционизма, и тонконогий резной буфет в стиле «арт-нуво», и прямоугольный, без изысков, окрашенный в серебристо-белый цвет шкаф, которые массово изготовляли в период становления Фарании. Каждый предмет представлял несомненную ценность, но собранные в одном месте они вызывали дискомфорт.

Среди этого антиквариата с трудом вписывался полноватый лысый мужчина, затянутый в черный костюм с черным модным галстуком-шнурком и белым уголком платка в нагрудном кармане, между средней пуговицей до кармана провисала толстая аляпистая золотая цепь. Слишком официально и слишком безвкусно, как для такого места.

- Добрый день, господа! – Голос начальника каторги Лэрсу тоже не понравился, какой-то менторский, гнусавый. – Вы прибыли с проверкой, не так ли? Если так…

- Нет. – Обрубил Лэрс. – Вот письма. Читайте!

Начальник объекта взглянул на офицеров и молча, - хорошо, что молча, а то Лэрс уже приготовил тираду, - взял бумаги и начал читать. Его лицо было безэмоционально, но Лэрс заметил, как блеснули глаза и напрягся.

- Присаживайтесь, господа. – Наконец произнес начальник каторги и сам сел за широкий массивный стол, заваленный чертежами, картами и письмами.

Лэрс сел, а Канс остался стоять у него за спиной, проигнорировав поданную табуретку.

- Итак? – Поторопил Лэрс начальника, но тот только разворошил одну из стопок и достал папку.

- К сожалению, господа, то, что вы просите, невозможно.

- Почему?

- Вот. Читайте. Это копия моего доклада в Департамент исполнения наказаний.

Лэрс вырвал папку, открыл и жадно вчитался. Быстро пробежавшись по начальным абзацам, где говорилось о ходе строительства и общих проблемах с каторжниками он, наконец, выцепил взглядом знакомое имя: «В ходе работ по подрыву горных пород погиб заключенный № 8956 Рисманд».

Канс, увидев побледневшее лицо шефа, заглянул через плечо и сразу выцепил глазами нужные строки.

- Вы уверены? – Канс не был дураком и понимал, что новость сильно ударила по подполковнику и надо дать ему время прийти в себя.

- Если честно…

Лэрс, хоть и был ошарашен, но неуверенность в голосе Аюстарда распознал сразу и вскинулся:

- Расскажите подробно, как он погиб.

- Господа, я знаю, что вы имеете право провести полное расследования, но я, если честно не совсем понимаю. Почему этот каторжник так вам нужен?

- Потому что он не… - Начал Канс, но был грубо перебит.

- Вам это знать не нужно. Это дело Департамента безопасности. И мне, как официальному представителю Департамента безопасности, нужны подробности. И еще я хочу знать, где его тело.

Было видно, как побледнел начальник каторги. Особенно на фоне черного костюма, неестественная бледность лица выделялась ещё больше. И на этом белом лице отдельной жизнью жили бегающие черные глаза. Канс понял, что здесь что-то не чисто. А раз дошло даже до Канса, то до шефа уж и подавно.

- Понимаете… здесь такое дело…

- Понимаю. – Кивнул Лэрс. - Говорите.

- Его тело осталось под скалой. – Начал Аюстард, но быстро взял себя в руки. – В тот день были запланированы взрывные работы и основная часть каторжников была переведена на другие объекты, а часть была оставлена для разбора завалов. Так получилось, что каторжник № 8956 был накануне посажен в карцер. Охрана, которая отвечала за карцер, сопровождала каторжников на другие объекты, и не успели того забрать. А в ходе подрыва, скала, под которой находился карцер, самопроизвольно обрушилась и погребла заключенного. Вы поймите, иногда это случается. Инженеры хоть и стараются рассчитать объемы зарядов, чтобы ничего лишнего не взорвать, но вы же понимаете, никто не застрахован от сюрпризов. На каторге часто бывают смерти. Это, хоть и не хочется признавать, здесь в порядке вещей.

- А то, что заключенного забыли, это тоже в порядке вещей.

- Нет, конечно. – Было видно, что начальник каторги смущен и раздосадован допущенной оплошностью, но чувство вины не испытывает. – Всякое бывает. Охранники тоже люди. Заключенные порой сами виноваты. Но я наказал виновных, выписал им штрафы. Мы постараемся, чтобы такого больше не повторилось.

- Я хочу увидеть место, где погиб заключенный.

- Ну, это можно, конечно. Идемте.

Для начальника каторги смерть одного из заключенных не была поводом для грусти, а вот для Лэрса это было как крах всех надежд. Кипя от злости, он хотел увидеть своими глазами место гибели Рисманда.

Идти пришлось долго. Слух, что на объект приехали Серые уже разнесся и среди охраны и среди заключенных и они все старались исчезнуть подальше. Офицеры постоянно ловили на себе полные ненависти и страха взгляды. Причем не только со стороны каторжников. Но им на них было абсолютно наплевать.

Камень, к которой их подвел начальник объекта, был громадный, метров десять в высоту и метров пятнадцать в ширину, он монолитом выступал среди ровной стены каньона.

- Это здесь.

Мог бы не говорить, подумал Канс, все было и так понятно. Редко встречающееся вкрапление другой породы среди общей массы скалы в этот раз оказалось огромным валуном. Со всех сторон камень был охвачен трещинами, но ни одна из них не была критичной. Под камнем была заметна узкая, шириной в ладонь, щель.

- Это там. – Указал под камень Аюсманд.

Лэрс молча присел под нависающую громадину и попытался заглянуть внутрь.

- Принесите огня!

Потребовал он.

- Дайте факел! – Приказал Аюсманд.

Пока факел принесли, пока зажгли, Канс обливался потом, находясь возле глыбы. Он представил, как вдруг эти мелкие трещинки начнут расширятся, как с противных хрустом, камень начнет вываливаться из стены, и многотонная громадина расплющивает его в кровавую лепешку. От этого ему было не по себе. Но он продолжал стоять рядом с шефом делая вид, что стоять под скалой, которая вот-вот рухнет, делом обыденным и привычным.

Как бы не тыкал Лэрс в щель факелом, увидеть, что там в середине было невозможно. Тут требовался узконаправленный фонарь, какие носят шахтеры. Но даже если бы труп Рисманда действительно там, то его никак не вытащить.

- Надо взорвать этот камень. – Приказал он, вставая и обращаясь с Аюсманду. Вокруг уже скопилось много народу, включая инженеров.

- Это невозможно, господин офицер! – Отозвался один из них. – Если взорвать его, то строительные работы придется отложить на месяц!

- Да! Да! – Закричали другие инженеры.

Аюсманд молчал. Он не знал точно, есть там труп Рисманда или нет. В душе он надеялся, что нет, но взрывать камень, чтобы удостоверится в этом, не спешил. Ещё непонятно с какой целью этим Серым нужен Рисманд. Может лучше, чтобы он был мертвым для Департамента безопасности. Конечно, камень может расколоться и рухнуть в любой момент, и подрыв его дело ближайших дней, но вслух он этого не сказал, предпочтя, сделать вид тупого чинуши.

Лэрс был разозлен не только сопротивлением промышленников, но и пониманием того, что даже если он надавит и заставит взорвать эту чертову скалу, то помочь Рисманду всё равно никак не сможет. Слишком поздно он приехал. Неделькой раньше бы… Он представил, что испытывал Рисманд, когда, всеми забытый, он умирал, раздавленный тоннами камня. От этой злости хотелось убивать забывчивую охрану, нерасторопных инженеров, не просчитавших побочных движений скал, тупого начальника каторги, которому одна лишняя смерть каторжанина была безразлична. Но он только встал, отряхнул брюки и сказал:

- Я напишу рапорт в Департамент безопасности о вашей некомпетентности.

Аюсманд только опустил голову. Он не думал возражать. Всё равно работы никто останавливать не будет, Департаменту финансов и промышленности плевать на всякие рапорты, если только дело не касается денег и производства. А смерть какого-то каторжника вообще мелочь, не достойная внимания. Ну спустят какую-нибудь отписку в Железнорудную компанию, мол разберитесь там на месте, компания сделает вид, что провела расследование и наказала виновных, а самому Аюсманду вынесут липовый выговор и на этом дело закончится. Но сделать вид, что ты потрясён и раскаиваешься перед этими двумя Серыми, необходимо. Всё-таки, как гражданин Гэссэнда, поддерживать в сердцах подчиненных страх перед всемогущим Департаментом безопасности, жизненно важно.

- Конечно, конечно. – Проблеял он. – Как господину офицеру будет угодно. Вы имеете на то право.

Отвечать Лэрс не стал. Развернулся и молча пошел к выходу.

Когда они поднимались на конях вверх по извилистой дороге из каньона, как назло, выглянуло солнце. Все заиграло красками. Горы будто вознамерились показать себя во всей красе. Но Лэрсу на красоты мира было плевать с высоты своего жеребца. В душе была пустота, будто кто-то вырвал целый кусок сердца. Да, он знал, что Рисманд был ему небезразличен, но никогда не понимал насколько. Считал ли Рисманд его таким же другом, каким Рисманд был для Лэрса. Вряд ли. Совместные попойки, драки, подколки, поддержка – всё это можно назвать дружбой, но Лэрс чувствовал себя ответственным за Рисманда, наблюдал за его карьерой, радовался его очередным званиям, а когда думал, что потерял его в Саюмане, то пережил несколько неприятных моментов. И вот опять. Рисманд слишком часто ходил под ручку со смертью и она, в конце концов, должна была увести его за собой. Но! Тело не найдено! Миг необъяснимой надежды полыхнул и погас. Нет смысла думать о бессмысленном. Его ждет написание нового отчета и скорее всего вызов к брату. А там, в столице, будут новые игры и новые задания, так что с образом бравого рубаки-кавалериста-подполковника, к сожалению, придется распрощается.

Лэрс вздохнул и оглянулся на Канса:

- Галопом, марш!

Глава 10

Глава 10.

Первый Шаг.

Пройдя свозь туннель и выйдя на небольшую площадку перед штольней, Рисманд остановился. Солнце уже садилось за островерхие горы, но света еще хватало, чтобы осмотреться.

То ли это на него так повлияла темнота, то ли что-то перевернулось внутри него, но теперь Рисманд не только смотрел, но и видел окружающие его горы и даже спуск вдоль обрыва над быстрой горной речкой. Он стоял на краю обрыва и вдыхал горный воздух. Просто дышал и не мог надышаться. Внутри было легко. Он оставил там, в Темноте, неуверенность, страхи, боль, отчаяние, выйдя на свет свободным от собственных комплексов и проблем. Теперь, только он сам решает, что и как он будет делать. Только он сам будет себе командиром и сам же будет перед собой отвечать за собственные решения. Это было необычно, странно и… легко.

Рисманд раскрыл руки и улыбнулся. Хотелось закричать, но эхо могло его выдать, и глупо было бы только что сбежав с каторги, вернуться обратно. Так что он просто улыбался заходящему солнцу, непривычно щурясь, глядя на красный круг, убегающий за черную скалу. Ночь его не пугала. Да и не было ничего, что могло теперь его испугать – его, прошедшего через собственные страхи и познавшего падение на самое дно. Отсюда только один путь – наверх. Еще многое нужно сделать, многое узнать, попробовать. И самое главное – научиться жить. Без приказов, без подачек, без сожаления. Жить человеком. Жить свободным!

Война вернулась. Но не выстрелами и громом пушек, а настороженной тишиной леса, долгими выжидательными остановками, быстрыми ночными переходами, которые дают возможность максимально избегать людей. Люди порой страшнее зверей. Если зверь просто нападает, то от человека можно ждать чего угодно – от крика до побега и облавы. А там недолго и до убийства. Рисманд поставил себе задачу скрытно добраться до бывшей усадьбы, изъять из тайника винтовку и, так же тихо, никем не замеченный уйти в горы. Пока ему это удавалось.

Его не искали. Хотя несколько раз он видел всадников, но рассмотреть одежду не смог. Один раз чуть не вышел на тихо сидящего рыбака, и только всплеск сорвавшейся рыбы и приглушенное ругательство остановило его. В остальном путь, пролегавший через лесистые невысокие горы, был ничуть не тяжелее егерских рейдов по вражеской территории. В первый день он шел, воодушевленный собственной свободой, во второй день его подгоняло желание как можно быстрее добраться до любимой лАСТочки и увидеть через её прицел глаза графини. Только на третий день он, почувствовав усталость, сбавил темп.

Осень добралась и сюда, сменив удушающую жару и ночные грозы постоянными хмурыми облаками, висевшими над головой и угрожающими дождем. Но пока еще державшимися. Держался и Рисманд. Хотя ночью приходилось туго - ночные костры он зажигать опасался, предпочитая разводить маленькие костерки днем, да и то, если удавалось что-то поймать или убить камнем ленивых селезней, плавающих в маленьких глубоких озерцах. Остро чувствовалась нехватка ножа, но с этим пришлось смириться и выходить из положения теми же камнями, от которых он отбил узкий край. Лезвие получилось грубым, неказистым, не режущим, а скорее распиливающим добычу, но лучше уж так, чем вообще без оного.

Возникшую перед ним деревню в пять домов он хотел обойти стороной, но, подумав, присел под кустом, наблюдая и дожидаясь темноты. Его заинтересовал второй с краю дом, отделенный от леса низеньким редким частоколом, в большинстве мест проломленном и упавшем на землю. По двору бегали разновозрастные детишки, а дебелая баба развешивала сушиться бельё. Она явно не успевала смотреть за всеми детьми. Старшие дети рубили дрова, мелкие кололи лучины. Насколько мог видеть Рисманд и топор, и нож, после работы не были занесены в дом, а остались на своих местах, то есть там, где были брошены уставшими детскими руками. Деревня была не зажиточная, но и не бедствовала - одежда не рваная и чистая, дети сытые, хозяйство справное, а то, что хозяин не выходил на улицу, так может уехал куда, оставив ненадолго жену с детишками. А чего бояться - чужие сюда не забредают, своих наперечет знаешь, а если что и случиться, то можно всегда пожаловаться помещику. Рисманд мысленно прикинул карту Хознаньской долины и предположил, что деревня принадлежит Хозрису, и получается, что он хочет обокрасть селян собственного друга. Но в голове начал формироваться план.

До ночи он терпеливо пролежал в кустах. Когда наступила ночь, он не стал сразу пробираться на подворье, а выждал еще несколько часов, хотя чуть не уснул в ожидании. Но вовремя проснулся, огляделся, прислушался. Еще днем он наметил путь, по которому придется ползти, и сейчас, в темноте, медленно и аккуратно следовал по запомнившемуся маршруту. Дом привлек его еще тем, что за весь день во дворе ни разу не залаяла собака, и можно было предположить, что ее там и не было. Он оказался прав. Собак не было. Зато были воткнутый в полено нож с замотанной рукоятью. Топор, он после некоторого раздумья брать не стал – во-первых слишком заметная для кражи вещь, а во-вторых – что он будет делать с топором? Шалаш себе строить? Глупость! Его так легко и быстро найдут! Топор не спишешь на потерю, его будут искать, потом могут и следы рассмотреть, а там и за ним пойдут. А в окруженной горами и реками долине очень тяжело затеряться, когда каждый помещик знает свои земли, как собственную ладонь. Так что, хоть рука и тянулась к топору, но пришлось порыв хватать все, что плохо лежит, сдержать. А вот плохо висящее с краю веревки полотенце можно и даже нужно стянуть. В последние дни, после того, как он вышел из туннеля и обрадовался солнышку, это солнышко, выглядывая из-за туч, вызывало разфокусировку зрения правого глаза и головные боли. Рано обрадовался возвращению зрения, вот и получил – левый глаз хорошо видит далекие объекты, а вблизи, на расстоянии вытянутой руки теряет четкость, а правый видит вблизи, но от яркого свет начинает болеть. Как снайпер он был привычен смотреть на мир в двух проекциях сразу – одним глазом через прицел, а другим контролируя дистанцию без прицела, но сейчас глаза смотрели не только по-разному, а совсем без всякой системы, поэтому мысль о том, чтобы закрыть повязкой один глаз показалась ему здравой.

На следующий день, возле очередного озерца он сделал еще одно изменение своей внешности. Страшно отросшие и падающие волосы на левой стороне головы резко контрастировали с выбритой правой стороной. Прическа каторжника выдавала его и причиняла физические неудобства, закрывая длинной челкой дальнозоркий левый глаз. Теперь настала пора избавиться от этого дискомфорта. Нож был неудобен, но хорошо заточен, и Рисманд, намазав голову глиной, побрился. По привычке решил и подбородок побрить, как привык в армии, но остановился – с бородой его здесь никто не видел, а значит и опознать сходу не смогут. Заодно и выкупался, постирав, насколько возможно, задубевшую от пота и крови гимнастерку.

Теперь идти стало легче. Но чем ближе он подходил к цели, тем большего внимания требовалось, чтобы избегать людей. И все же мирная Хознань это не вражеская территория. До тайника он добрался никем не замеченный. Винтовка, завернутая в плащ, лежала там, где и сказал Гаст. Набросив на замершие плечи плащ и взяв в руки привычное оружие, Рисманд почувствовал себя заново родившимся. Осталось выполнить вторую часть плана и можно со спокойной совестью уходить.

Рассчитывая дальнейшие действия, Рисманд столкнулся с тем, что не знает, где поместье графини. Прокрутив в голове весть хознанский период жизни: знакомство, прием, суд и остальное, оказалось, что помимо города, церковного холма и усадьбы Хозриса, остальную территорию он не знал. Тогда это казалось не важным, и он все время откладывал на «потом», а в результате этого «потом» не оказалось. Выходов из этой ситуации было два – искать самостоятельно, что могло занять значительное время и увеличить шанс столкнуться с местными, или воспользоваться чьей-то помощью. В качестве помощника вырисовывался Гаст, если он еще не уехал. Выбрав второй вариант, Рисманд задумался, как же выманить Гаста не выдав себя перед другими жителями – они хоть и солдаты, и как бы даже ему обязанные, но есть еще бабы и детишки, за чьи языки он не уверен. Сболтнут по радости и хвастовству, что бывший-то помещик живехонек и пойдет его свобода лесом.

Целое утро Рисманд, облюбовав ствол поваленного дерева, наблюдал за Видным. Жизнь в селе шла своим чередом. В сердца кольнула обида – что был он, что нет его, а селянам всё нипочем. Но он быстро подавил её. Не хватало еще из-за такой ерунды переживать. Кто он им? Отец родной? Командир? Нет. Просто еще один человек на долгом и трудном пути – ниточка, сыгравшая свою роль, и оборванная ровно в том месте, где уже в её услугах не нуждались.

Дородную жену Гаста Авдотью Рисманд высмотрел через оптический прицел. Она вальяжно, как ходят только в тяжести, сходила за водой, зашла в калитку и снова потянулись долгие часы ожидания. Только ближе к вечеру калитка открылась вновь и из нее вышел Гаст. Будто нехотя оглянулся, что-то сказал, и пошел в сторону усадьбы. Почти севшее солнце светило Рисманду в лицо, и он воспользовался им, чтобы засветить прицел. По поведению Гаст невозможно было понять – увидел он отблеск или нет, тот шел целенаправленно, как и раньше, даже на минуту не остановившись. Рисманд вздохнул. Придется караулить и завтра. Хотя от долгого сидения и невозможности пойти из-за этого на охоту, есть хотелось неимоверно. Вспоминалась даже та жидкая каша, которою наливал им повар в «Мышеловке». Сейчас он был согласен даже на пару ложек такой еды.

Рисманд небритой щекой поелозил по отсыревшему за ночь прикладу. Холод осенних ночей дошел уже и до юга. Натужно зевнув, капитан, попытался поудобней пристроиться, но сон уже ушел. Тело одеревенело в одном положении. Окружающий лес, как назло, весело перекрикивался на птичьем языке. Рисманд сел, протер глаза. Протер оторванным от гимнастерки куском затворный механизм. Патроны, чтобы они не намокли от утренней сырости, положил ночь к животу, под плащ. Вытащив три патрона, проверил, еще раз, не проникла ли в них влага, и зарядил винтовку. Пора было идти на старое наблюдательное место и снова выжидать Гаста.

Он успел привстать, и так, наполовину приподнявшись, замер. Птицы, как по команде смолкли. И не от его движения. Он двигался медленно и аккуратно, тем более птицы к нему должны были привыкнуть. Шел кто-то другой. И этот кто-то ходить по лесу не умел. Шуршал, пыхтел и задевал ветки, с которых вниз летели капли воды, а вверх вспархивали птицы. Рисманд еще с трудом видел в предрассветной дымке, и с большого расстояния вряд ли смог определить только по шагам гостя, но в оптический прицел – совсем другое дело! Вот показалась темная голова над поваленным стволом, потом показался торс и рука, державшая на уровне груди массивный тесак.

- Нож брось! – Тихо скомандовал Рисманд.

Человек дернулся, заозирался, и капитан в прицел увидел растерянную Гастовскую физиономию. Тот тоже, наконец, разглядел Рисманда, сидящего за стволом небольшого деревца и в своем кожаном плаще с неровными мокрыми пятнами, больше похожем на продолжение этого самого ствола.

- Капитан! – Взревел Гаст и, забыв бросить нож, ломанулся к Рисманду.

- Нож убери. – Спокойно напомнил радостному Гасту капитан, не спеша опускать ствол винтовки.

Гаст остановился, опомнившись. Попытался не глядя засунуть злополучный нож за пояс, тот упал, воткнувшись в желтые листья почти по рукоять. Гаст дернулся чтобы поднять, потом махнул рукой и заспешил к командиру.

- Капитан! Вы живы! Я думал – вам конец! Как вы здесь оказались? Вас отпустили?

- Тши! – Рисманд приложил палец к губам, призывая Гаста сбавить громкость.

Тот по-детски оглянулся, наконец сообразив, что своими криками распугал всю живность в округе и, присев на корточки, уже тише спросил опять:

- Вас выпустили?

- Нет. – Врать не хотелось. – Ты как?

Задал он встречный вопрос.

- Да как?! Живу вот. Тут неделю назад приезжал один – в вашу усадьбу даже сунулся. А потом у нас Пражеса убили-таки. Даже следователи из Масдара приезжали! Кстати, я думал именно тот, переодетый, вернулся и винтовку забрал – я вчера как увидел, что кто-то в бинокль смотрит, сразу подумал, что это он. Решил проверить. А это вы оказались!

- Так, так! Подожди. – Рисманд не совсем улавливал суть гастовской речи. – Какой переодетый? Чего он должен был винтовку забрать?

- Так я сказать не успел! Переодетый он потому, что носит мундир подполковника кавалерии, а сам из внутренней безопасности! Я знаю! Видел его не раз! А то, что он переоделся – так морду не спрячешь! Местные помещики ему еще бал устраивали, так он вообще ходил довольный и наглый! Я же говорю – даже в вашу усадьбу сунулся и ваш мундир забрал. Вот я и подумал, что он за винтовкой тоже приедет. Даже перепрятать её хотел.

- А звали как этого «подполковника»?

- Я не знаю… - Расстроился Гаст. – Я как его увидел, так подальше на плавни и ушел, и неделю дома не был. А мужики говорили, что он еще к графине ездил.

- А графиня что? – Гаст удачно свернул на нужную тему, и приезжий офицер как-то сам улетучился из рисмандовских мозгов.

- Так она второго дня как уехала…

Это был провал. Стоило столько планировать, столько мечтать, как увидит ненавистное лицо в прицел и как положит пулю ровно посредине ровных бровей, чтобы оказалось, что она смогла избежать его карающей длани.

- Гаст, у тебя покушать есть что?

Если уже не удалось пристрелить графиню, то стоило хотя бы пожрать, а потому уже думать, что делать дальше.

Гаст стянул с плеча небольшую котомку и протянул Рисманду. Только сейчас он обратит внимание на непривычно выбритую голову и небольшую русую бородку, которая теперь украшала худые щеки и подбородок командира, за непривычной внешностью не сразу были заметны темные круги под глазами.

- Капитан, тут немного. Я взял так, на всякий случай, если задержусь до обеда. Берите-берите! Я сейчас сбегаю домой и соберу вам побольше! Авдонья тоже обрадуется!

- Куда побежал! – Рисманд одернул уже собравшегося в обратный путь Гаста. – Не спеши. Мне пока хватит. А Авдонье ничего не говори! И никому тоже! Даже солдатам!

- А-а! – Потянул Гаст, присаживаясь на пень, - Так вы в бегах…

Рисманд непроизвольно усмехнулся. Дошло наконец!

- Тогда понятно почему этот безопасник вас искал!

- А кстати, откуда ты его знаешь?

Если непонятный кавалерийский подполковник это Лэрс, а другому быть вроде бы не кому, то почему Гаст считает, что он не тот, за кого себя выдает?

- А это… - Гаст как-то замялся, потирая затылок большой заскорузлой от постоянного труда ладонью. Отвернулся. Ссутулился. Будто чего испугался. Посмотрел испуганно на Рисманда и снова уткнулся взглядом в землю.

Рисманд не торопил. Тем более ему было чем заняться – в котомке было коврижка серого хлеба и глиняная бутыль с разбавленным квасом.

Наконец, когда хлеб был почти доеден, Гаст собрался с духом и поднял заискивающийся, как у потерянного щенка, взгляд.

- Вы ведь не обидитесь на меня? Да?

Рисманд прищурившись, с долей ехидства, посмотрел на бывшего помощника, ну чем же его хотят так удивить, что даже просят не обижаться?

- Говори. – Произнес он.

- Так это… - Гаст вздохнул. – Вам не показалось странным, что я аж в фаранийский Масдар укатал?

Рисманд покачал головой. Он даже не думал об этом.

- Это я уехал, чтобы сбежать… Я ведь при штабе в отделении подержания правопорядка служил… Ну, вы понимаете… Чтобы никто не узнал, не увидел, не вспомнил…

- Падальщик… - Вырвалось у Рисманда, и он тут же пожалел о сказанном. Его на каторге пытались назвать падальщиком, за что он неизменно лез в драку, доказывая всем, что он к расстрельным командам не имеет никакого отношения. И вот… тот, кто действительно был в расстрельном отделении при штабе теперь сидит с видом побитой собаки напротив и ждет от него презрения и ненависти.

- Гаст. – Позвал он. – Сопли подбери! Ну все мы не ангелы. Я тебя понимаю – много кто хотел бы вас самих к стенке после войны поставить. И не за что-то, а просто – от доброты душевной. Но я тебе вот что скажу – ты не выбирал где служить, тебя назначили, а мужик ты нормальный, хороший, честный. Так что нечего себя клеймить. И то, что ты мне сказал – доказывает, что ты не сволочь. Да и я сам, если честно, тоже однажды в этом поучаствовал. Так этот расстрел меня через четыре года достал. Таким дерьмом себя почувствовал, что даже жить не захотелось. Ты ведь тоже, когда я тебя в Масдаре встретил чужими руками себя убить хотел? – Гаст кивнул, не поднимая головы. – Только не смог – комендант не дал, и мне отдал. Ты ведь и поехал со мной, так как думал, что в этой глуши никого и не встретишь? Женился… вот.

Гаст опять кивнул.

Рисманд помолчал, будто давая Гасту возможность что-то вставить, но тот молчал.

- Зачем же ты тогда мне это рассказал?

Гаст тяжело вздохнул. Было видно, как тяжело ему дались своё признание и рисмандовская речь.

- Я ведь… - начал он, - я честно, я не хотел. Вернее… хотел вам раньше рассказать. Сказать, что я из…падальщиков, но не смог. Вы были ко мне добры. Я не думал, что так обернется. И этот… когда приехал… Я ведь знаю его. Видел его, когда он командовал нами. Иногда сам, иногда через нашего сержанта… Я подумал, что бог со мной… узнаете вы, возненавидите… я ведь вам никто, а этот может быть за вами охотится. И вы должны знать, что никакой он не подполковник кавалерии, а безопасник. А выдает себя, чтобы к вам подобраться. Я подумал… что это главнее. Я-то… Бог уже со мной. Я уже пропащий человек… Авдонью только жалко.

- Гаст! Ты понял, что я сказал? Я тебя не ненавижу! Ты солдат, и я солдат! Этого хватит! А кто из нас чем на войне занимался – это не важно. Теперь так вообще на это насрать! Так что я не собираюсь тут тебе слюни и сопли утирать. Понял?

- Так что, капитан, вы действительно не презираете меня?

- С чего бы?

- Ну, Падальщиков все ненавидят…

- Каждый выполнял свою работу. Кто-то допрашивал, кто-то подписывал расстрельные листы – вот их работа намного грязнее твоей. Зря ты себя коришь!

- Ну раз вы так считаете! – У Гаста даже расправились плечи от облегчения. – Капитан, знайте, я ради вас на все готов! Только скажите!

- Ты мне и так уже много чем помог! – Улыбнулся в ответ Рисманд, - Вот, например, лАСТочку сохранил. А она мне дороже всего будет. Ну и те месяцы, что мы вместе прожили – тоже были замечательными. Я их буду всегда помнить! Спасибо тебе за всё, Гаст!

- Так вы, капитан… Тоже… Спасибо, вам! Если бы вы меня в Масдаре не взяли, я точно бы напоролся или на нож, или на тюрьму. Так что я ваш навсегда! Куда вы, туда и я теперь!

- Нет, Гаст! – Остановил Рисманд жертвенный порыв. Ретиво вскочивший Гаст замер. На его лице выражение воодушевления и готовности идти хоть на край света мгновенно сменилось непониманием и даже обидой.

- Нет. – Повторил Рисманд. – Ты женатый человек. Скажи, как я себя буду чувствовать, если из-за меня ты уйдешь от Авдоньи? А Авдонья? Опять вдовой по второму кругу? Ты о ней подумал?

- Так вы из-за нее?

- И не только. У вас ведь ребенок будет. Как ему без отца жить?

Гаст озадачено сел обратно на пень.

- Вы правы. Только… как вы теперь? Куда пойдете? А знаете, оставайтесь здесь! Мужики не выдадут!

- Нет… Я теперь ни к чему не привязан. Пойду, мир посмотрю, к изидам подамся. Знаешь, всегда хотел жить свободной жизнью. Ни за кого не отвечать, не быть никому ничего должным.

- Хорошо вам… А я всегда о бабе мечтал, о собственном доме. А как на войне в Падальщики попал, понял, что мечта закончилась. Кто за такого как я выйдет?! А сейчас, когда и баба, и хозяйство… Но если бы вы сказали…

- Не скажу… Живи своей жизнью. Это мне старик один сказал. Когда я, как ты, руки наложить на себя хотел. Жизнь наша – как полотно из нитей, и каждая нить – чья-то жизнь, а переплетения нитей – встречи. Так что живи своей жизнью. От тебя другие жизни зависят.

- Это вы правы, капитан. Никто чужую жизнь не проживет. Но я вам еды на дорогу принесу! Вы уже хоть в этому мне не отказывайте. Авдонье ничего не скажу, не бойтесь! Скажу, что на неделю на ставки опять пойду, она соберет, а я вам отдам и вернусь, скажу, что расхотел. Только дождитесь меня.

Рисманд оглянулся и Гаст, поняв его сомнения, добавил:

- Там дальше есть хорошее место. Я покажу. А здесь действительно мужики часто ходят.

Рисманд не стал противится. Главное он сделал – Гаста встретил, поговорил, а что графиня не дождалась его, уехала, ну так Бог ей судья, а не он. А может быть и правильно – убивать женщину, пусть даже и такую сволочь, рука бы не поднялась. И так призрак расстрелянной жены Кодаста перед глазами сколько лет стоял. Значит, Бог так распорядился, чтобы он женской кровью руки не марал и ушел из Хознани спокойно, не оставляя за собой трупы и следы.

Глава 11.

Глава 11. Разговор по душам.

Просто прийти к изидам и сказать: «Здравствуйте!» вполне могло закончится длительными ненужными расспросами и, возможно, передачей в руки изидовской охраны каторги. Скрывать беглого каторжника, который им никто, от своих же, которые могут лишиться из-за него работы и доброго отношения владельцев горнорудного комплекса, никому не резон. Поэтому, если уже и уходить в горы, то надо это сделать так, чтобы его там приняли как дорогого гостя. А это мог сделать только один знакомый ему человек.

Дождавшись, когда Хозриз выехал за пределы поместья, Рисманд побежал наперерез. Он настиг его почти возле озера, где тот спешился.

- Здравствуй, Хозриз, - поздоровался он, заходя со спины.

Тот дернулся, повернулся и увидел направленный на него ствол винтовки.

- Не дергайся. – Миролюбиво проговорил Рисманд, - Я пришел не убивать тебя, а просить помощи.

И только тогда Хозриз узнал в стоящем человеке Рисманда. Тот был одет в длинный грязный кожаный плащ, из-под которого выглядывали ноги в заношенных солдатских ботинках. Лицо с бородой было прикрыто высоким воротником и только по глазам и шрамам на скуле с правой стороны можно было узнать этого человека.

- Что ты от меня хочешь, убийца? – Разгневался Хозриз, постаравшись в этой фразе отразить и переполнявшую его ярость, и призрение.

Рисманд опустил винтовку и устало произнес:

- Я ребенка и Миндаса с Фахной не убивал. Если ты захочешь меня выслушать, я тебе всё расскажу.

В Хозризе боролся гнев и любопытство. Он с самого начала подозревал, что тут дело не чистое. Теперь, когда он оказался перед этим человеком и посмотрел в его уверенные спокойные глаза, с легким напряжение во взгляде ждущие его ответа, он решился. Ему импонировало, что из всех в это долине молодой человек обратился именно к нему, и он станет единственным, кто узнает правду.

- Идем. Здесь не место разговаривать. Чуть дальше, в скалах есть одна пещерка. Там я иногда ночую, когда сильно задерживаюсь.

Рисманд не стал противиться. На открытой местности возле озера их могли в любой момент заметить крестьяне или дворовые помещика.

- Ты едь, я следом пойду. – Предложил Рисманд. – Только не быстро.

Хозриз сел на коня, а когда обернулся, чтобы указать направление, Рисманда уже не было видно, но думать, что тот ушел, было бы глупо. Стронув коня шагом, он повернул его вокруг озера. Его поместье было вытянутым вдоль нескольких озер, начинающихся от скальных, поросших соснами предгорий Мрева и проходящих цепочкой через лиственный лес до холмистой равнины. Он очень любил эти места. Любил эти озера, каждое из которых отличалось своим цветом и своей водой. Пять сёл теснились с восточной части поместья, там, где можно было распахать землю, не боясь, что соха сломаться о камень. Здесь же, среди озер и первозданной природы людского присутствия не ощущалось. Ни дорожек, ни выпасов. Можно было целый день ездить и не увидеть ни одного человека. Знать все лесные тропинки, вившиеся вокруг валунов и внезапно заканчивающиеся возле обрывов, мог только тот, кто проводил здесь свои дни с самого детства. Именно любовь к этим скалам и страх их потерять заставил в семью Хозриза и его самого признать власть Гэссэнда сразу и бесповоротно. За это им было оставлено это поместье и их титулы. Те, кто пошел воевать за свои имения – потерял и имения, и жизни. А они выжили. И какая разница, какой король над ними. Изиды, к которым он принадлежал на одну четверть по крови, говорили: «Властители, что ветер – бывает сильным, бывает слабым, но не ветер хозяин земли, а солнце и человек!». Поменял ветер направление, что с того солнцу или камням под солнцем? Или река изменит своё течение? Нет. Его род прекрасно понимал, что война – это ураганный ветер, его нужно пережить, вовремя наклонившись в нужную сторону, а потом, когда он успокоиться, посмотреть вокруг и убрать упавшие деревья. Мысли плавно перешли к Рисманду. Его мать, познакомившись с молодым офицером, сказала: «Этот человек вышел из бури и уйдет в бурю». Она была права. Капитан сам был бурей, но не понимал этого и стремился жить мирной жизнью. Но такие как он подсознательно будут бороться – с природой, с людьми, с несправедливостью, с Богом, если понадобится. Мирная жизнь не для них. У них не хватит мудрости склониться и не хватит хитрости, показать, что ты слаб, чтобы успокоить сильного. «Не беги навстречу буре, но, если она пришла, – оберни ее силу в свою пользу» - еще одна изидская мудрость.

Между двух валунов Хозриз остановился. Обернулся – сзади никого не было. Отстал или потерялся? Но потом его взгляд поднялся выше, где на вершине валуна с винтовкой наперевес спокойно стоял Рисманд. Всю дорогу Хозриз даже не слышал его и не услышал сейчас, хотя всегда считал себя хорошим охотником, чувствующим добычу за сотню метров. Но этого хищника не почувствовал даже находясь в трех метрах.

- Это здесь. – Сказал он, слезая с коня.

Рисманд недоверчиво оглядел скалы – ни одного следа, что здесь есть вход в пещеру, он не видел.

- Оттуда вы её не увидите! Спускайтесь.

Рисманд исчез и через пару секунд появился на тропе. Вход в пещеру был сверху не заметен. Он находился под навалившимся сверху камнем, поросшим со временем мхом так плотно, что не было видно его стыков с другими камнями. С тропы вход проглядывался, только если знать куда смотреть. Надо было обойти дерево, практически вплотную растущее к скалам, и только за ним обнаруживалась узкая щель, ведущая вниз. Хозриз пошел первым, за ним юркнул Рисманд, на мгновение обернувшийся и окинувший взглядом лес.

«Или это он столь изменился, или Хозрис раньше носил весьма убедительную маску доброго и приветливого приятеля» - думал Рисманд, глядя на циничного и недоверчивого «друга». Любая фраза Рисманда принималась со скепсисом, выраженном на молодом красивом лице брезгливо поджатыми губами. Но вопросы были только «по-делу». Лишних комментариев Хозрис не допускал, хотя, видно было, очень хотел.

Рисманд, на армейский манер, сжато и безэмоционально, как на докладе, обрисовал ситуацию. О вечере, когда приехала графиня, сказал: «Не сладилось», пусть думает, как хочет, а вот её приходу в камеру уделил целых два предложения, характеризовавших женщину не с лучшей стороны. Свои мытарства тоже выложил кратко: «Отвезли на каторгу. Я сбежал. Вот и всё».

Закончил.

Замолчал.

Хозрис тоже не спешил с вопросами. Думал, опустив глаза на носки вычищенных до зеркального блеска сапог. В этом молчании было трудно уловить одобрение или осуждение и Рисманд, так же опустив взгляд на свои измызганные пылью и грязью ботинки, затих в ожидании. Внутри же все переворачивалось. От длительного напряжения, недосыпа и голода болела голова, в которую к тому же постоянно лезли неприятные вопросы: «А если предадут? Кто? Когда? Что делать?». Если в армии он мог после задания прийти и свалить все на вышестоящих командиров, а сам завалиться в теплую баньку или к девочкам, а иногда совместив приятное с полезным под одной крышей, то теперь никто кроме него не продумает дальнейшие действия и не подстрахует в случае неудачи. Один – это не только отсутствие контроля от других, но и отсутствие от них же помощи. Сейчас все зависит от его красноречия и способности убедить по сути чужого человека которому он ничего не должен и который не должен ничего ему, прежние приятельские отношения не в счет – они были слишком поверхностные и необязательные, что стоит рискнуть положением, семьей и помочь беглому каторжнику. Рисманд прекрасно понимал, что природа может и наделила его красотой и некоторыми талантами, которые не раз помогали выживать, но вот способности убедительно и главное красочно расписывать свои приключения – не было. Помниться был у них сержант, с виду невзрачный, а что ни день, то новая девка и не за деньги, а за хорошо подвешенный язык – говорил сержант так, что заслушаешься, а девки ушами любят, так не только девки слушали, сам иногда замечал, что верит всему и готов помочь в любом вопросе, хоть в рейд пойти, что деньги на пьянку одолжить. Самое интересное, что деньги давал не только он, а вот тех, кто получил долг обратно – никто не видел, и это никого не смущало, так мужик умел уговорить. Его бы на место Рисманда, чтобы так расписал бедственное положение капитана, что Хозрис бы последнюю рубашку отдал. Рисманд так не умел. Так что оставалось только, скрепя сердцем и смирив мечущийся в переживаниях разум, ждать ответ Хозриса.

Маленький костер освещал пещерку, создавая тепло и уют. Хотелось лечь на мягкий лапник, закрыть глаза и расслабиться. Хозрис несколько раз моргнул и провел рукой по лицу, чтобы отогнать сонливость. Посмотрел искоса на Рисманда. Тот сидел, вытянув правую ногу и согнув в колене другую, винтовку он расслабленно положил вдоль вытянутой ноги, но ладонь накрывала приклад, готовая в любой момент подхватить и вздернуть его вверх. У Хозриса тоже было с собой ружье, привычка, вбитая еще дедом, повторявшим, что лучше, если ружье сто раз будет под рукой и ты им не воспользуешься, чем один раз его не будет рядом, когда оно понадобиться. Но он прекрасно осознавал разницу между ним – любителем, и профессиональным солдатом. На лице Рисманда ничего нельзя было прочесть, просто сидит человек и ждет его решения, чтобы потом или по-дружески улыбнуться, или пристрелить как нежелательного свидетеля.

Хозрис не был бессердечным циником, да и прошлая дружба склоняла его решение в пользу беглого раба. Умом он понимал, что лучше бы обратиться в полицию, но в Хознани, после убийства Пражеса прислали какого-то новичка. Неизвестно как он отреагирует на такую новость и не станет ли подозревать самого Хозриса. Нет, знакомится с новым полицейским таким образом не хотелось. Лучше уж отправить Рисманда к изидам и забыть об этом как о неприятном сне. Тем более есть повод сделать сразу два добрых дела…

Он вздохнул, посмотрел на Рисманда уже другим взглядом и произнес:

- Я не вправе судить тебя, правильно ты сделал или нет. Но я тебе помогу. Только после этого забудь меня, и нигде, и никогда не упоминай моё имя. Даже среди изидов. Завтра придет человек, которого я отправлю к тебе. С ним ты и уйдешь. Сегодня ночуй здесь. Вот мои припасы – тебе хватит до завтра. Я это делаю в память о нашей дружбе, но не более.

- Этого достаточно. – Поспешил отозваться Рисманд, видя, как молодой человек начинает тяготиться объяснениями.

- Ладно. – Кратко ответил Хозрис и встал.

Разговаривать больше не хотелось. Да и не было, о чем. Что хотели, то сказали.

Рисманд с вершины валуна долго смотрел как лошадь Хозриса пробирается узкой тропинкой между камнями и пытался понять, правильно он сделал, что доверился или это было его ошибкой. В любом случае о результатах он узнает уже скоро – или завтра придет человек от Хозриса, или полиция.

Заночевать в укромной пещерке было приятно. После долгих ночей под открытым небом, без тепла, на холодной земле тело с радостью впитывало тепло маленького костерка. Здесь было уютно и, казалось, абсолютно безопасно. Но такой безопасности Рисманд уже давно не верил. Он вышел наружу. Постоял, давая телу сбросить негу и привыкнуть к холоду ночи. Медленно прошел к началу тропы. Тихий ветер прошуршал в кронах сосен, ухнула сова, прошуршал какой-то мелкий зверек, луна отражалась в воде озера. Рисманд сел на камень, положил винтовку на колени и расслабился. Каторга, побег казались страшной сказкой, ночь умело прятала тревоги последнего месяца, убаюкивала темнотой, отгоняя страхи и беспокойства. Он еще посидел, наслаждаясь спокойствием и побрел обратно в пещерку. Костерок догорал, но Рисманд не стал подкидывать новых веток. Камни пещеры нагрелись и теперь до утра будут отдавать тепло. Удобно расположившись на лапнике, он позволил себе уснуть.

Рассвет застал его на том же валуне, с которого он ночью любовался на озеро. Выспавшееся в тепле тело уже не ломило и Рисманд с удовольствием ждал восхода солнца, посматривая в сторону хозринской усадьбы.

Солнце уже несколько раз заставляло сменить месторасположение. Рисманд отступал в тень, но через некоторое время, оно доставало его и там. Нежиться под лучами было невероятно приятно, но глупо. Хорошо, если его заметит только ожидаемый человек, а если кто-то другой? Поэтому он первый заметил человека, обходящего по тропинке озеро.

Человек шел широким легким шагом, явно знакомый с местностью и знающий куда идет. За спиной у него выглядывал громоздкий тюк, но его вес никак не сказывался на резвости походки. Рисманд дал человеку пройти мимо себя к пещере, наблюдая за ним. Это оказался высокий худощавый изид, лет сорока, с узким горбоносым лицом и небольшой проседью в бороде и на висках. Выразительные глаза мазнули по камням и кустам, и Рисманду на мгновение показалось, что его укрытие раскрыто, но нет. Изид прошел мимо, и скрылся внутри пещеры. Никого не обнаружил и вышел обратно. Озадачено остановился и уже более тщательно стал осматривать местность. Рисманд подождал, пока изид повернется к нему спиной и вышел из-за камня, остановившись в пяти шагах. Изид повернулся и, увидев Рисманда, удивленно гортанно вскрикнул. Но тут же взял себя в руки и улыбнулся:

- Я Издар! Молодой господин сказал, что я должен выполнить ваше желание, чтобы стать свободным и вернуться в род. Это моя последняя услуга Адеварам, так что я должен выполнить её хорошо. Ты ведь Рисманд?

Говорил он с небольшим горловым акцентом, но чисто, не корявя язык, как это делали изидские охранники на каторге. Но коротко, без сложных предложений, что показывало, что языком он владел не в совершенстве. По крайней мере, Хозрис своё обещание выполнил, и дал проводника. Это вселяло оптимизм.

Рисманд кивнул и подал руку:

- Рисманд.

Пожатие было крепким, рука сухая и твердая. Если бы изид замышлял плохое, то влажность руки его бы выдала. Рисманду изид понравился и убивать его не хотелось бы.

- Молодой господин сказал, что ты хочешь перейти через наши горы в Фаранию. Я не буду спрашивать зачем и почему. Мне не надо знать. Я отведу тебя в мой род, а потом дам проводника дальше. Хорошо?

- Да. – Согласился Рисманд со всеми словами Издара.

- Только ты плохо выглядишь. Совсем плохо. Я принес одежду – оденься.

На этот раз Рисманд не стал показывать свою гордость. Одежда у него, кроме плаща, и вправду износилась и местами порвалась. Что толку от выцветшей, грязной и вонючей гимнастерки, которую и за форменную признать можно было разве что по крою, да одной-единственной сохранившейся возле ворота пуговице. Предложенная одежда была чистой, аккуратной, хотя и не новой. Сероватая рубашка и черные брюки сели как влитые – наверное их отдал Хозрис со своего плеча, они с Рисмандом были примерно одного роста. Гимнастерку Рисманд всё же не стал выбрасывать – выстирает, как только появится такая возможность.

Глава 12

Глава 12. Горцы и горы.

Издар был очень разговорчивым. Он красочно рассказывал, даже пытался передать в лицах, как его отец за спасение своей жизни отдал отцу Хозриса, своего младшего сына – Издара. Как Издар учил новый язык и пытался постигнуть таинства жизни в поместье, непонятные законы и правила. Потом, когда родился Молодой господин, как Издар упорно называл Хозриса, он стал его слугой. Как играл с маленьким ребенком, учил ездить на коне, рассказывал о горах. Теперь, «маленький волчонок» вырос. Отец Хозриса, которому отдали Издара, умер несколько лет назад и изид всё чаще стал терзаться мыслью о возвращении домой, считая долг отца выполненным. Наконец, вчера Молодой господин, сказал, что отпускает с единственным условием – сопроводить его друга в горы. Издар по-настоящему был счастлив, с воодушевление рассказывая, что наконец увидит мать, братьев. А может быть и женится!

Рисманд был немногословен. Ему нечего было рассказать. Вспоминать о детском доме было неприятно, о бытности «племянником» - ещё гаже. А о войне вообще хотелось забыть, как о страшном сне. Поэтому он слушал и соглашался, пытаясь понять, что его ждет дальше и не станет ли разговорчивый, веселый Изид в одно мгновение его заклятым врагом, если он сделать что-то не так. Но чем дальше они уходили в горы, тем больше удостоверялся в том, что Издар относится к нему, как опекун, будто поменяв заботу о Младшем господине на новую. Это коробило. Но приходилось соглашаться - изид по возрасту ему в отцы годился и шли они в дом Издара, а не Рисманда.

Горы становились всё выше. Изид шел в основном долинами, но и через перевалы пришлось пару раз переходить. Чем выше они поднимались, тем труднее становилось дышать. Хотя на изиде высота никак не сказывалась. Бежал как горный козел, даром что полбороды серебряные. Видно подгоняла его мысль о встрече с родными. Рисманд сначала тоже бравадился, но потом понял - ему, бывшему егерю, привыкшему ходить много километровые марши, тяжело. Да и нога стала болеть. Как бы ни хотелось изиду поскорее оказаться в родных пенатах, темп пришлось сбавить.

Зато, на длинных привалах и у вечернего костра было интересно слушать про горские обычаи, про кровную месть и долг жизни. Для Рисманда это было, как попасть в новый мир, ни в какое сравнение не шедший с чопорностью и церемонностью фаранийского дворянства или армейской гессенской службой. И этот мир Рисманду начинал нравится.

- А как будет на горском «здравствуй»? – На одном из привалов поинтересовался Рисманд.

- Эээ… дорогой! Это смотря с кем хочешь поздороваться! Если родителям говоришь, то «эда», если своим из клана – «хась», если чужаку с равнин – «осий», а если кровного врага встретишь, то «ахай».

- А мне как здороваться, если что?

- Тебе? Если ты встретишь кого, то скажи «арахда». Это очень нейтрально, но покажет, что ты не чужой.

- Но ведь я чужой?

- Ты мой гость! Ты не чужой!

В ту же ночь у костра произошла встреча, во многом раскрывшая глаза Рисманду на горцев.

Стук копыт в ночной тишине был слышен очень хорошо. Да и всадник не пытался скрыть своего приближение. Он вполголоса, но так, чтобы сидящие возле костра слышали, пел песню, больше похожую на речитатив с растянутыми последними гласными. Как только он приблизился настольно, что стал виден в отсветах костра, горец остановился и поздоровался:

- Асда!

- Асда! – Отозвался Издар и сказал на гахар-да, как изиды называли язык равнины. – Подходи, присаживайся у костра!

Горец слез с коня, накинул поводья на камень и подошел. Он был одет в черный длинный кафтан, серые брюки, заправленные в сапоги и белую папаху. Тонкую, как у девушки талию, охватывал широкий узорчатый цветной пояс, за который был заткнут длинный кинжал в узорных ножнах. Лицо было без бороды и усов, молодое, скуластое, со сросшимися бровями, из-за чего его взгляд казался хищным.

- Я Ахадар из рода Зикай. – Представился он на ломанном гахар-да. Было видно, что говорит он с трудом, но законы гостеприимства требовали поддержать разговор на том языке, на котором к тебе обратились.

- Я Издар из рода Ауян. – Представился в ответ Издар и предложил. – Присаживайся. Раздели с нами трапезу.

Молодой человек сверкнул глазами на Рисманда, которого Издар не спешил представлять, но всё же сел и вынул из котомки, которую держал в руке, круглую плоскую лепешку. Издар в ответ протянул кусок буженины.

- Вай! – удивился Ахадар. – Ты с равнины?

- Я домой иду. Долго не был.

- Тогда возьми лавай, мой друг! Моя жена вчера пекла!

- Спасибо! – Растекся в улыбке Издар. – Лавай – вкус дома. Давно я его не ел.

А потом кивнул в сторону Рисманда и с усмешкой сказал:

- Давай поговорим на изид-да.

Рисманду ничего не оставалось, как молча заняться своей трапезой не показывая, что слова Издара его немного задели – он хотел бы понимать, о чем говорят горцы, чтобы не пропустить важную для себя информацию. Но этого его лишили – сначала не представив, а потом и вовсе лишив возможности участвовать в разговоре. Пришлось смириться, но пообещать, что как можно быстрее выучить горский, чтобы не попадать в такие ситуации в дальнейшем.

Издар и Арадар разговаривали уже долго и Рисманд собрался ложится спать, поняв, что давно не бывший на родине Издар может проболтать и всю ночь до утра, когда до его слуха донесся стук копыт. На этот раз лошадей было несколько и шли они аккуратно, не спеша, и если бы не тонкий слух бывшего егеря и его чутьё, то могли и остаться незамеченными.

- Издар! – Окликнул он изида. – Кто-то едет!

Модой изид сразу замолк, а Издар встал и всмотрелся в ночную тьму. Непонятно было, что он там смог рассмотреть, но изид вдруг взмахнул рукой и поздоровался:

- Арахда! Кто едет?

- Асда! – Отозвались из темноты. – Примешь у костра?

- Подходите, садитесь, уважаемые.

Говорящий знал гахар-да не в пример лучше предыдущего гостя. Он говорил почти свободно, с небольшим акцентом, который выдавал человека, давно не говорившего на этом языке.

К костру подошли трое. Один из них – высокий, массивный изид с густой черной бородой и хмурым взглядом, шел первый. Двое молодых, следом. Одеты они были в серые кафтаны, и красные пояса, за которые были заткнуты кривые кинжалы и пистолеты. В руках у сопровождающих были ружья.

- Не могу понять твоего рода. – Сразу, с места в карьер, набросился пришедший на Издара.

- Эээ, уважаемый. Разве сначала не ты должен сказать кто ты? – Не стушевался Издар.

Гость пожевал губами, видно хладнокровие Издара ему не понравилось.

- Я Арават из Ойкцы! – Выплюнул он так, как будто делал одолжение. – Это мои кунцы – Идар и Маас. А ты кто? Говоришь на гахар-да, а выглядишь как изид. Где твой бешмет и кончур?

Но Издара смутить было не так просто.

- Асда, уважаемый Арават. Я Издар из рода Ауян. Я возвращаюсь домой с равнин. А это мой аяхдар.

Изид из Ойкцы величественно кивнул, потом подумал и кивнул уже Рисманду. Тот склонил голову в ответ. А вот на Ахадара пришедшие даже не посмотрели. Хотя и тот сидел не шевелясь, ссутулившись и опустив голову, пытаясь сделать вид, что его здесь нет.

Но один из спутников Аравата всё же обратил на него внимание и что-то сказал своему старшему. Тот вперил взгляд черных глаз в изида, но в это время Издар что-то сказал на изид-да и Аравату пришлось отвести глаза буркнув:

- Ахай, сын рода Зихай.

Молодой изид, уже был не рад, что подъехал к одинокому костру, но гордость не позволила ему смолчать и он отозвался:

- Ахай.

На этом общение двух изидов прекратилось.

Но зато Арават набросился на Издара.

- Я слышал, что младшего в роду Ауян отдали за отцовский долг жизни гахарам. Так это правда?

- Правда. – Не стал юлить Издар. – Я служил гахарам за долг моего отца.

- Ты не молод. – Уже более миролюбиво произнес прибывший. – Сколько лет ты служил?

- Двадцать два года.

- Много. Но хорошо, что ты вернулся. Мать будет рада. В честь твоей радости не трону эту собаку из Зихай. Зачем ты её позвал к своему костру?

- А почему вы стали кровниками? Когда я был молод Ойкцы и Зихай не воевали…

- Эти дикари не понимают хорошее отношение! Пять лет назад мы пришли к ним за невестой. Наш сын старейшины и их красавица Аусай полюбили друг друга. За Аусай мы дали пять коней и сорок овец. Но на свадьбе они сказали, что Валид нищий и смеялись. Мы привели им ещё пять коней и дали сотню овец. Но они сказали «мало» и ночью, как разбойники напали, и увели наш табун, сказав, что это в счет выкупа за Аусай. Мы поехали за ними, чтобы вернуть табун, но они начали стрелять и убили Сахта. С тех пор у нас с этими дикарями кровная вражда.

- А зачем мстишь младшему поколению? Этот парень был еще мал, когда всё случилось.

- Я его не трону. Он твой гость. Но ему не стоит ездить в одиночку так далеко от дома. Пусть спит спокойно. Завтра мы каждый поедем своим путем.

Рисманд из разговора понял мало. Главное, что пока никто никого не собирается убивать. Но на всякий случай спальное место сделал себе подальше от костра и спал в полглаза держа винтовку заряженной.

Наутро все и вправду разъехались в разные стороны.

Вчерашний разговор не давал Рисманду покоя и, воспользовавшись тем, что тропка была широкой и можно было идти рядом, он спросил:

- Издар, а почему ты здоровался «асда»?

- «Асда», - Тут же отозвался Издар, - так здороваются с родственными, но далекими по крови тейпами.

- Но ты поздоровался и с теми, и с теми так? Получается, что оба клана твои родственные?

- Нет, мы не родственники. Наши тейпы родственные. Это как в Фарании фамилии. Когда-то был общий предок, но уже давно мы разные.

- А разве между родственных родов может быть кровная вражда?

- Конечно может! Одним кажется, что они сильнее, и начинают диктовать свои условия, другие нападут, чтобы скот угнать – люди разные. Только жалко, что Ойкцы и Зихай стали кровниками. Мы всегда были с Зихай дружны. Хотя Ойкцы тоже нам не чужие. Сколько свадеб вместе сыграли! Только Зихай тут были не правы. Не нужно было им обижать Ойкцы. Те действительно бедны. У них полсотни коней – это весь их табун. Но гордые и сильные. А Зихай побогаче будут. Серебра у них много, но они слабее. Большинство торговцы, а не воины. Удивительно, что Зихай в одиночку так далеко от тейпа уехал. Жаль, не успел спросить…

- А этот из Ойкцы, что мог напасть? Их было больше.

- Мог. Сидеть за одним костром с кровником и не убить его – позор. Но он бы этого не сделал.

- Почему? Из-за того, что ты из родственного клана?

- Нет. Потому, что я долго дома не был и потому, что ты «аяхдар».

- Не понял.

- Если бы он захотел убить Зихай, то я, по долгу гостеприимства, обязан был вступиться. А значит он должен был убить и меня, но я иду домой после долгого отсутствия, поэтому я неприкасаемый. Нельзя прерывать путь путника домой, где его ждет мать.

- То есть тебя не тронут пока ты не дойдешь до своего клана?

- Да.

- А что такое «аяхдар»?

- Это… как бы тебе перевести… «опекаемый», «гость», «моя забота». Человек, о котором я взял обязательство заботится и довести его до определенного места. Если меня убьют, то убийца должен взять на себя об «аяхдаре».

- Но ведь можно убить «аяхдара» и не мучится.

- Нельзя! – Гневно выдохнул Издар и даже от возмущения остановился. – Аяхдар неприкосновенен! Ты гость! Гость изидов! Гость гор! Ни один горец тебя не тронет! Я тебя привёл, и ты наш аядхар!

«Мда, - подумал Рисманд и усмехнулся про себя, - Тут все сложнее, чем кажется! Но интересно!»

Он сам не ожидал от себя такой заинтересованности. Видно пещера и вправду что-то в нем поменяла и теперь ему хотелось жить и познавать жизнь во всех её проявлениях. А новая жизнь у горцев с их переплетениями и обычаями подходила как нельзя кстати!

Издар с восторгом отнесся к тому, что чужеземец хочет освоить их язык и с радостью учил Рисманда. Правда с именем Рисманд случился небольшой конфуз: как ни пытался изид правильно его выговорить, получалось то Рисаманад, то Римасанд, то вообще Риздан. В конце концов развеселившийся от попыток изида выговорить его имя правильно, Рисманд махнул рукой и позволил называть себя Рисанд. Ему же, наоборот, было легко учить изидский. И уже к вечеру он мог не только поздороваться, но попросить воды, сказать, что горы высокие, еда горячая, вода быстрая и пожелать Издару спокойной ночи.

На следующий день обучение продолжилось. Изид, вспоминая неприятный опыт собственного изучения гахар-да, когда во всем поместье, куда он попал, никто не хотел ему помочь с освоением незнакомого языка, обучал с энтузиазмом. Помимо самих слов и выражений, приходилось объяснить ещё массу бытовых нюансов. Так слово «давать» было разным в зависимости от того кому ты даёшь: старшему по возрасту, старейшинам или вождям, ровесникам, младшим, даже было отдельное слово для обозначения «дать собаке». Причем, если хотели оскорбить, то обычное выражение «я дал ему хлеба», могло прозвучать как «кинул собаке кусок от моего недоеденного стола».

Для Рисманда было необычно, что даже понятие «я» могло, в зависимости от контекста и слова обозначать разные понятия. Для него «я» - это было обозначение только его самого и никого больше. У изидов оно всегда несло на себе отпечаток социальной принадлежности: «я - изид» - если изид был один в окружении чужеземцев, «я - представитель рода» - если изид общается с представителями других родов, «я – мужчина» - если с женщинами, «я – представитель семьи», и только когда изид был в своей семье, он может сказать «я» о себе лично. Поэтому, каждый изид отвечает не только за себя, а за свою семью, клан, народ. Всё, что он делает, что говорит, несло отпечаток групповой ответственности, которую он чувствовал на своих плечах с самого детства.

Недавняя встреча стала более понятной, Арават говорил от имени всего своего клана Ойкцы, если бы они говорили на изид-да, это звучало бы как «представитель рода Ойкцы Арават». Поэтому Издар в дальнейшем не упоминал уже имя горца из клана Зихай, говорят просто «Зихай», для них было понятно, что речь идет о кровной мести всему клану, и всем его представителям. Хотя такой подход Рисманда не нравился – он, как снайпер, больше склонялся к тому, чтобы нести ответственность только за себя.

К вечеру второго дня среди гор открылась небольшая равнина на которой были рассыпаны серые каменные дома, и у Издара вырвался радостный крик. Они, наконец, пришли. Первые, кто их встретил, были мальчишки на конях, вылетевшие с гиканьем из-за поворота и понесшиеся на них во весь опор. Издар вскинул руки и что-то закричал, мальчишки подхватили крик и завертелись вокруг радостным хороводом. Несколько всадников рвануло в селение. Когда они подошли к домам, навстречу возбужденно крича вывалилась толпа. Издара встречали, как какого-то короля: все, от мала до велика, пытались до него дотронуться, плакали, протягивали на руках детей. Издар шел через людскую толпу улыбаясь и протягивая руки для пожатия. В какой-то момент толпа замерла, потом раздвинулась и Рисманд увидел маленькую сухенькую старушку, стоящую посередине улицы. Одной рукой она опиралась на клюку, а второй на ладонь высокого молодого человека. Глаза у нее были закрыты.

Издар, увидев старушку, на мгновение замер, потом из его глаз полились слезы, и он медленно двинулся вперед. Люди замерли, боясь нарушить святой миг долгожданной встречи матери и сына. Приблизившись, Издар встал на колени, и позволил молодому изиду положить ладонь старухи на свое, влажное от слез, лицо. Та медленно повела рукой ото лба к подбородку, коснулась глаз, носа, губ, и вдруг всхлипнув, резко поддалась вперед уронив клюку, обеими руками схватила голову сына и прижала к груди.

Во дворе дома, где жила мать Издара было мало места для столов, и поэтому все расположились прямо посередине улицы. Издара с матерью усадили во главе стола, по бокам расселись старшие братья. Дальше уже взрослые сыновья братьев, один из которых имел собственную семью и даже ребенка. С ними со всеми Издару еще предстояло познакомиться поближе. Рисманда сначала пытались отодвинуть в конец стола, но волшебное слово «аяхдар» дало возможность усадить его максимально близко к Издару – после семьи и всех родственников, где-то в середине второго стола. Молодой человек непривычно чувствовал себя среди этих кричащих, постоянно снующих и смеющихся людей. Все они были черноволосы, черноглазы, горбоносы, мужчины с бородами и усами, а женщины в повязанных поверх волос черных или серых платках. Перед ним поставили лепешки и обжаренное на костре мясо, блюдо с какими-то травами и орехами. А вот вино оказалось на редкость приятным и, чтобы вытерпеть людскую суету вокруг себя, он приналег на него.

Горы, везде горы. Взмывающие вверх вершины и пологие холмы, заросшие травой. Рисманду нравилось смотреть на них на рассвете, и на закате. Они были разными и в тоже время всегда едиными. Ему нравились изиды. Простые и доброжелательные мужчины, стеснительные и насмешливые женщины. Они старались накормить его как можно лучше. Отощавшему и измученному за время ареста, каторги и побега Рисманду это было только на руку. Они относились к нему с отеческой заботой и, в меру своих возможностей и занятости, учили его языку, хуже, чем Издар, но приходилось считаться с тем, что изид был почти всё время с матерью и семьей.

Такая жизнь Рисманду нравилась. Пожить бы ещё тут. А куда, в сущности, спешить? Определенной цели у него не было. Он никому и ничего не был должен. Ни надо было никуда бежать и ни в кого стрелять. Ну и что, что он потерял поместье? Зато никуда не спешащая, равномерная жизнь у изидов давала возможность отдохнуть не только телом, но и душой.

Но по утрам противно ныла нога, заставляя его просыпаться и долго ходить, пока острая стадия не сменялась равномерной тягучей болью, привычно терпимой, но от этого не менее надоедливой. В такие моменты он остро чувствовал свою чужеродность. Хотя изиды и кормили его, и поили, но он видел, как селение бедно. Как горцы вынуждены были целый день работать, чтобы обеспечить себя лепешкой. А теперь они были вынуждены кормить еще и неизвестного приживалу. Глядя на селение, Рисманд понимал, почему старейшина решил отдать долг своим младшим сыном – больше было не чем. Эта крайняя бедность побуждала людей держаться друг за друга, поэтому возвращение Издара было столь радостно отпраздновано.

Однако дальше обременять слишком гостеприимных хозяев было бы некрасиво. И в один из дней, выбрав, когда Изаир, наконец, вышел от матери во двор, о подошел к нему с вопросом о своей дальнейшей дороге.

- Эээ, дарагой, - удивился изид, - тебе тут плохо?

- Почему плохо? – Не понял Рисманд. – Мне не плохо. Просто я хочу идти дальше.

- Не спеши друг! Через пять дней поедем. Мне к дяде надо съездить. Я тебя с собой возьму. А там дальше договорюсь, чтобы он тебе проводника дал.

Рисманду совсем не хотелось сидеть ещё пять дней, но пришлось.

Глава 13

Глава 13. Из рук в руки.

Утром пятого дня к собранному и готовому ехать капитану подошел Издар. Он был одет в повседневную рубаху, без верхнего бершамета и шапки. Рисманд понял, что планы изменились, и терпеливо ждал, когда Издар начнет уже говорить по делу, а не рассуждать о погоде, о семье, о горах. Наконец, минут через десять горец подошел к тому, ради чего вышел.

- Моя мать так стара, так стара… Я её прошу отпустить, повидаться с дядей, а она хочет, чтобы дядя приехал. А меня отпускать не хочет. Ты прости. Я знаю, что должен, но пойми, мать так стара, что не знает, сколько еще проживет…

- Так что, теперь мне тоже здесь жить? – В сердцах брякнул Рисманд, не видя какого-то выхода из сложившейся ситуации.

- Почему?! – Тут же наиграно удивился Издар. – Ты просил ехать дальше – ты поедешь! Только я не смогу поехать с тобой – мать больна…

- Да мне всё равно с кем ехать.

На эту фразу, Издар сразу замахал руками и торопливо заговорил опять:

- Ты не бойся! Я тебя абы с кем не отправлю! Это младший сын моего брата! Он знает куда ехать! Не раз ездил! Его мать и брат отправляют за дядей, а ты с ним поедешь. Я ему скажу, чтобы хорошо ехал, тебя уважал!

- А далеко ехать? – Вдруг пришла к Рисманду мысль.

- Брат лошадей даст! День ехать, к вечеру будете!

- Если бы знал, что так недалеко, сам бы пошел. – Обида вырвалась грубоватой фразой, но Издар, то ли от радости, что удалось сплавить нежданного гостя, то ли от чувства вины, затараторил снова:

- Ты мой аядхар, как можно тебя одного пустить?! Как обо мне подумают? Ты мой гость! Не бойся! Я скажу племяннику, чтобы он сказал, что ты аядхар. Тебя хорошо примут. А дальше, скажешь куда тебе – дадут проводника. У нас до самого Хоята родные есть!

- Ладно. – Смирился Рисманд, понимая, что спорить и диктовать условия в чужом доме глупо. – Когда ехать? Или ещё ждать придется?

- Не надо ждать! Ты готов! Юраг готов! Сейчас позавтракаем и поедете!

Рисманд ездил только на уроках верховой езды в детском доме, а потом как-то не приходилось, ни в «племянниках», ни в армии. Так что на коня он сел с немалым опасением. Лошадь ему дали смирную и, как он подозревал, старую. Мимолетно вспомнился Миндас и ярмарка, на которой они выбирали лошадей. От этого воспоминания настроение, и так испорченное с утра, упало ещё больше. Сёдла были совсем другие: вместо обтянутого кожей арчака с высокой задней лукой, так удобно подпирающей спину, жесткая кожаная подушка, перехваченная ремнем.

Он вставил ногу в стремя, сел в седло, поёрзал – неудобно. Но просить другое, или ещё хуже – жаловаться, что на таком он никогда не ездил, не захотел, опасаясь, что его слова воспримут как спесь. К тому же, оказалось, что сопровождающий парнишка решил ехать не один, а пригласил с собой парочку своих друзей. Молодежь уже вовсю крутилась на конях и нетерпеливо ждала, когда Рисманд присоединиться к ним. Мальчишкам было интересно его ружьё, которое очень отличалось от имеющихся в селении. И очень им хотелось поговорить с уже порядком изучившим язык чужестранцем, но на глазах старших они не рисковали.

Отъехав за гору мальчишки облепили Рисманда и сразу вразнобой, абсолютно не церемонясь, начали спрашивать:

- Откуда у тебя такое ружьё?

- А оно далеко стреляет?

- А ты на войне был?

- А ты много врагов убил?

Темы, которые деликатно и тонко обходили взрослые, для подростков представляли самый главный интерес. Стало понятно, почему мальчишки так легко согласились сопровождать его.

Отвечая на вопросы, Рисманд приноравливался к новому седлу и старой лошади. Пока лошадь шла шагом, было всё хорошо, но только она чуть-чуть ускорялась, как приходилось напрягать ноги, сжимая бока лошади. От такого непривычного напряжения ноги начинали уставать.

Мальчишкам были интересны и сугубо практические вопросы – на каком расстоянии Рисманд сможет убить козла. Сам Рисманд тоже заинтересовался этим вопросом. С того времени, как родная ЛАСТочка вернулась к нему, он ни разу не стрелял. Он привык думать о себе, как о инвалиде, который теперь никогда не сможет нормально видеть, а уж стрелять… Но здесь, в горах, его зрение сыграло с ним злую шутку – он начал видеть далеко, а всё, что на расстоянии вытянутой руки расплывалось. В Фарании он видел людей с плохим зрением, но они носили очки, чтобы рассмотреть, что на расстоянии. О приближающих очках он как-то не слышал.

Увлекшись этим вопросом, он начал смотреть по сторонам, высматривая на чем проверить зрение. Склоны ущелья были видны четко, а вот собственная винтовка расплывалась. Он прижал привычным жестом приклад, устремив взгляд к прицелу. Прицельная планка была размытой чертой, а мушка – пятном. Расстроившись, опустил винтовку. Стрелять, не видя прицел, было глупо.

Но подростков его упражнения с винтовкой, наоборот, воодушевили, и они удвоенным энтузиазмом стали искать козлов. Вдруг один из них закричал:

- Смотрите, вон они!

Действительно, на гряде были видны три горных козла. Рисманд хорошо их видел, двое с огромными загнутыми к спине рогами, и один еще молоденький, с едва оформившимися рожками.

- Стреляй! Стреляй! – Закричали наперебой мальчишки.

Им было весело. Для него же ситуация была совсем другая: если он выстрелит и промажет, то его репутация в глазах детей сразу упадет, если не выстрелит – они сочтут его лжецом и отношения ухудшатся. А это повлияет и как к нему будут относится взрослые в новом селении. Мало ли что дети могут наговорит! Черт бы побрал этих козлов, которые очень некстати решили попасться на его пути! Выхода не было.

Патрон в винтовке находился уже давно. Горская сырость и высота могли повлиять на него. Лучше бы перезарядить на новый. Хорошо, что перезарядка была отработана до автоматизма и не надо смотреть что и как ты делаешь. Мальчишки с восторгом смотрели, как он не глядя перезаряжает винтовку. Один из них даже взял под уздцы его лошадь, чтобы та чего не выкинула.

Рисманд прижал приклад к плечу. Всё вокруг перестало существовать. Были только он, винтовка и серый, с длинной бородой козел. Прицел не виден – плевать. Винтовка - это продолжение его руки, линия между его сердцем и целью. Старые снайперы говорили, что стрелять надо сердцем, тогда он не понимал, не хотел понимать. Теперь понял.

Вдох, выдох, вдох и на выдохе, мягко, как ласкаешь, но твердо, как приказываешь, тянешь спусковой крючок. Выстрел.

Козел вздрогнул, дернул рогами, сделал шаг и медленно, будто, ещё не веря в свою смерть, покатился вниз.

Мальчишки с радостным гиканьем подхватили козла и помчались вперед.

Капитану было не так весело. Он утер капельки пота со лба и закинул винтовку за спину. Получившие новую игрушку пацанам уставший от расспросов и езды чужеземец был уже интересен, поэтому можно было чуть расслабиться и не спеша поехать за ними.

Балансируя в непривычном седле, он был вынужден постоянно сжимать колени, и теперь мышцы бедер ломило от нагрузки. Что ещё хуже, ноги ослабели, и он начал елозить по седлу в такт конскому шагу.

Через некоторое время он понял, что если не остановится, то грубая материя штанов натрет ему ноги. Мальчишки уехали уже далеко, звать, кричать было бесполезно. Пускаться за ними рысью он не решился, не уверенный, что выдержит скачку и не рухнет с лошади. В довершении всего лошадь стала идти как-то неровно, припадая на правую заднюю ногу.

Обогнув очередную возвышенность, он увидел мальчишек, радостно махавших ему руками и показывавших вперед. Он хотел махнуть, призывая остановиться, но те, уже настёгивая коней, рванулись вниз с горы. Ничего не оставалось, как, ругаясь сквозь зубы, погонять хромающую кобылу. Промелькнула мысль: «хорошо, что меня не видит Лэрс, иначе засмеял бы. Бравый кавалерист нашел бы с десяток нелицеприятных сравнений и подколок – это уж точно!». Оставалось надеяться, что селение уже близко, иначе бы пацаны не бросили его на дороге и не ускакали.

Так и вышло. С седловины, откуда ему махали мальчишки, селение хорошо проглядывалось. Это радовало. А вот то, до него было еще полчаса хода, удручало. Колени уже горели огнем, и он подозревал, что стер их до крови. Проклятая скотина прибавила на спуске шаг и теперь его мотало в седле взад-вперед.

Мальчишки, сгрузив козла в селении и увидев, что он только спустился с горы, галопом вернулись и закружились с криками:

- Чабук! Чабук!

«Быстрей! Быстрей!»

- Яваш! – Разозлено огрызнулся уставший и измученный болью Рисманд. – Яваш!

«Медленно! Медленно!»

- Едь прямо! Быстрей!

Пацанам было не понятно, как можно так медленно ехать. Они хотели уже побыстрее сдать его на руки взрослым и закончить своё поручение.

- Быстрей! Шашлык будет! Козла уже жарят!

Рисманду было плевать и на шашлык, и на козла, и на этих козлят тоже. Но доехать было делом чести. Он, стиснув зубы и не обращая внимание на надоедливых подростков, продолжал трястись в седле.

Поселок был больше и густонаселенее предыдущего. Встречали их далеко не все жители, многие ходили по улицам не обращая внимание ни на мальчишек, ни на их родственников. В одном из дворов их ждало около десятка мужчин. Женщин видно не было. Мальчишки уже пихались среди родственников, а его коня, вместе с ним, взяв под уздцы, увели на пустой задний двор. Здесь Рисманд, наконец, смог расслабиться и с трудом, но самостоятельно, слезть с пыточного седла. Наблюдавший за ним горец с седой бородой, но молодыми глазами усмехнулся и показал на маленькую пристройку. Рисманд понял, что ему предлагают зайти и отдохнуть. Он так и сделал, с трудом переставляя ноги. Горец зашел чуть позже, принеся широкие ленты из выбеленного полотна и горшок. Руками показал будто намазывает и перевязывает, кивнул на ноги и молча вышел. И так было всё ясно.

Мазь действительно сняла жжение и раздражение. Стало легче. Перевязавшись, Рисманд оделся и рискнул выйти во двор. Горец его ждал. Так же молча махнул рукой, мол иди за мной. У Рисманда возникла мысль, а не немой ли тот часом, но он не стал это выяснять, всё равно они бы не поняли друг друга – горский Рисманд едва начал понимать, и то только отдельными фразами и словами, а горец вряд ли знал равнинный, или как они здесь говорили «гахар-да». Жителей равнин, не мудрствуя, тоже называли также: гахар.

Козла, к тому времени, как он со своим сопровождающим вышли на общий двор, уже не только разделали, но и приготовили. Горячие куски мяса дымились в глиняных тарелках на столе среди зелени и круглых, коричневых корней неизвестного Рисманду овоща. Эти корни брали руками и разламывая, ели прямо со шкуркой. Рисманда усадили с краю, наложили в тарелку этих непонятных клубней, мяса, несколько пучков зелени и оставили в покое, не пытаясь познакомиться. Для Рисманда это было даже удобней. Горские порядки он пока ещё не знал и, если бы его начали обхаживать, боялся бы сделать что-то не так или кого-то обидеть. Знакомых, чтобы его поддержали и направили, здесь не было. А дети уже куда-то сбежали.

Мясо было, как и ожидалось, в меру жестким и сочным, коричневый овощ мягок и сладковат, но тоже приятный на вкус. Рисманд с удовольствием съел свой обед и ждал продолжения. Вряд ли о нем забыли – горцы, хоть и общались между собой, но бросали на него взгляды. Увидев, что его тарелка и глиняный высокий стакан опустели, они кликнули уже знакомого горца и что-то ему приказали. Тот подошел и, опять молча, махнул рукой, позвав следовать за ним.

Они вышли на улицу. За высокими каменными заборами домов видно не было. Невысокие калитки были закрыты. Проходившие мимо горцы не обращали на них никакого внимания. Они очень отличались, поселения Изаира было меньше, чем это и, как бы сказать, душевней, что ли… А это было будто каменная крепость – закрытая и ничем из вне не интересующаяся.

Пройдя практически все селение и поднявшись практически на вершину холма, из-за чего ноги Рисманда, стали опять гудеть и жаловаться, сопровождающий остановился перед единственным домом, который не был огорожен забором. Без стука открыл дверь и махнул рукой – заходи. Рисманд зашел. Внутри дом состоял из одной комнаты, но огромной. Вдоль стен тянулся ряд широких сидений, накрытых цветными узорчатыми покрывалами, возле них стояли низенькие, вровень с сидениями переносные столики, сейчас пустые. Рисманд не сразу заметил, что в дальнем углу кто-то сидит. Сопровождающий подошел к сидящему и, наклонившись, тихо сказал что-то на ухо. Рисманд не расслышал. Но сидящий улыбнулся и махнул рукой, подойди мол. Пришлось подойти.

- Садись, аядхар. – Голос хозяина дома был низок, глух и едва слышен, но он говорил на гахаре-да и Рисманд его понял.

Приложив руку к сердцу, Рисманд слегка наклонил голову и сел на кушетку. Сопровождающий, посчитав свою миссию выполненной, ушел, оставив Рисманда наедине со стариком. Несколько минут они рассматривали друг друга. Хозяин дома был стар, но не той немощной старостью, которая часто встречается в Фарании, а той, которая сменяет активную зрелость убеленной сединой мудростью. Старик был сух, невысок, с длинным носом, и глубокими глазами, смотрящими на Рисманда с долей интереса и понимания.

- Я Алагар. – Насмотревшись первым прервал молчание старик.

- Рисманд.

- Ты пришел, чтобы остаться или уйти? - Говорил Алагар на гахаре-да с жутким акцентом и медленно, будто вспоминая слова.

Рисманд решил говорить кратко, чтобы у старика не возникло трудностей с переводом.

- Я хочу уйти. Уйти на равнину. В Фаранию.

- Франи?

- Да. Фарания.

Старик помолчал, думая. Рисманд не прерывал. Свалившегося как снег на голову аядхара, за которого надо нести ответственность, никому бы не понравилось. Рисманд тоже не любил, когда его внезапно нагружали новичками или новой задачей, которую необходимо выполнить вне зависимости от уже утвержденных планов. Поэтому и вел себя максимально спокойно, не требуя лишнего внимания и действий по своему сопровождению прямо сейчас и сразу.

Старик хлопнул в ладоши. Откуда-то справа выскользнул подросток. Ему было сказано несколько слов и подросток шустро поставил перед Рисмандом низенький столик, на него тарелку с сырными лепешками, медом и кувшин с кисло пахнувшим молоком. Поклонился и сбежал.

Рисманд хотел сказать, что он только что ел, но забыл, как будет «я не голодный». Старик, улыбаясь, протянул руку в сторону еды – угощайся. Отказаться было сложно. Тем более, что хоть Рисманд и был сыт, но солдатский желудок всегда еде рад. Неизвестно, когда в следующий раз придется кушать. Лепешки оказались мягкими и даже слегка теплыми, будто их приготовили прямо к рисмандовскому приходу, а в кувшине оказался кисловатый, но вкусный напиток.

Не успел Рисманд оприходовать вторую лепешку, как дверь открылась и, вслед за мальчиком-посыльным, вошел высокий изид. Вошедший сразу с порога начал резко и громко что-то говорить, но увидев гостя, смолк, подошел ближе и поздоровался, сначала с Рисмандом, потом со стариком. Сел. И только после этого опять спросил.

Старик ответил на изид-да. Потом повернулся к Рисманду и сказал:

- Это Энгир. Он охотник. Пойдет в горы. Поведет тебя.

Однако Энгир был с этим не согласен. Он начал громко возмущаться, показывая то на себя, то на Рисманда.

- Рисамад. – Сказал старик, указывая на него и игнорируя возмущение охотника. – Энгир.

- Энгир. – Повторил охотник, приложив руку к сердцу и легко кивнув в сторону Рисманда.

- Рисманд. – Повторил тот движение.

Но охотник уже не интересовался Рисмандом, он опять перевел взгляд на старика что-то ему активно и яро доказывая. Старик отвечал на изид-да. Потом повернулся и объяснил Рисманду на гахар-да.

- Энгир хотел уйти завтра. А ты его задержишь. Ему не нравится.

- Я могу с ним уйти завтра. – Сказал Рисманд. Алагар перевел и Энгир задумался. Потом спросил. Алагару опять пришлось переводить.

- Он говорит, что пойдет пешком. Ты сможешь идти пешком?

Рисманд был даже рад, что не придется опять трястись на жестких кожаных мешках, по недомыслию названных седлом.

- Я готов идти пешком.

- Хорошо. – Сказал внезапно Энгир на гахар-да. – Я услышал.

Рисманд недоуменно перевел взгляд на Алагара, надеясь, что тот объяснит такой переход – только что говорил и понимал только на горском, и вдруг заговорил на гахар-да.

- Энгир учится. Немного. Я учу.

Рисманд усмехнулся и сказал на изад-да:

- Хорошо. Я учусь. Тоже. Мало.

Энгир тоже заулыбался:

- Хорошо! Хорошо! Я говорить гахар-да. Ты говорить изид-да. Идти!

После чего опять быстро заговорил со стариком. Старик, тоже довольный, что удалось спихнуть аядхара со свой шеи так быстро перевел:

- Завтра Энгир пойдет. Ты пойдешь с Энгиром. Он доведет тебя. Там тебя пойдут дальше. Он скажет, что ты аядхар. Иди не бойся. Энгир поможет. Сегодня спать у Энгира. Иди с ним.

Энгир закивал. Его отношение к Рисманду кардинально изменилось. Теперь он лучился радостью.

Старик, закончив свою речь, приложи сначала руку к сердцу, а потом махнул ей в сторону выхода. Мол, идите уже. Энгир вскочив поклонился старику. Рисманду ничего не оставалось как тоже встать и, прижав руку к сердцу поблагодарить Алагара.

Дом Энгира был большим, состоящим из двух половинок, соединенных крытым переходом.

- Я! – сказал Энгир, показывая на правую часть дома. – Женщина! – Махнул в сторону левой.

Рисманд покачал головой, показывая, что понял. Мужчины – направо, женщины – налево. Налево не ходить, и даже не смотреть. Кто знает, что горцам взбредет в голову, если обидишь их женщин. Рисманд проверять это как-то не хотел, поэтому спокойно пошел вслед за Энгиром на мужскую половину.

У Энгира был сын лет десяти, который, как только отец вошел, быстро-быстро заговорил, но замолк, увидев входящего незнакомца.

- Сын. Элан. – Представил сына охотник. Тот молча кивнул.

Энгир заговорил с сыном и из их речи Рисманд понял, что тот объясняет сыну, что Рисамад аядхар и они завтра пойдут в горы. Мальчик кивал, заинтересованно глядя на Рисманда.

Внутри дома было несколько комнат. В одну из них привели Рисманда. Элан был горд, что ему поручили отвечать за гостя, тем более он впервые видел человека с равнины так близко. Гарах отличался тонкими чертами, прямыми волосами и серо-зелеными глазами. На лице у него были шрамы совсем не похожие на те, которые были у отца после встречи с барсом. Он бы хотел расспросить гостя, но не знал гахар-да, поэтому приведя в комнату показал на кровать:

- Кровать. – И сложив ладошки возле щеки, сказал: - Спать.

Потом осмотрел скудную обстановку комнаты, показал на весящий ковер.

- Ковер.

И замялся. Не зная, как сказать для чего он висит на стене.

Рисманд улыбнулся и сказал на изид-да:

- Спасибо.

Мальчик аж засиял от радости и, махнув рукой, побежал к отцу.

Вечером его пригласили на ужин. Кушать не хотелось, но отказываться было был некрасиво. Ужин подавал сын с еще одним мальчиком, которого Энгир не посчитал нужным представить. Рисманду подали нанизанные на палочку круглые шарики, облитые какой-то сладкой пастой. Очень вкусные и очень сытные.

- Что это? – спросил он.

- Фута. – Ответил Энгир и зачем-то несколько раз сжал пальцы в щепотку возле рта.

- Фута. – Повторил Рисманд.

- Фута. – Согласился охотник.

Рисманд подумал, что неплохо бы что-то подобное научиться готовить, но ограниченное знание языка не позволило ему спросить ингредиенты и способ готовки. Поэтому он просто решил съесть этих фута побольше.

Глава 14

Глава 14. Дождь

Ночь прошла спокойно и даже сладко. Выспавшись на мягкой постели, Рисманд проснулся готовый к новому путешествию. Взял тощий мешок с выстиранной заботливыми руками горянок Издара гимнастёркой, латунной ложкой и куском даденого им же коричневого куска мыла – всё, что смог выделить Гаст из своих скудных запасов.

Энгир уже завтракал и кивнул, приглашая присоединиться. Рисманд с удовольствием сел рядом. Завтрак состоял из сыра, лепешек и кислого молока. Фута не было, о чем Рисманд пожалел, он с удовольствием съел бы парочку.

В дорогу Энгир взял мешок с едой и длинное кремневое ружье. Рисманд с удивлением и даже уважением посмотрел на столь древний, с его точки зрение, артефакт, поразившись, что тот ещё стреляет и, судя по горделивому взгляду охотника, очень неплохо. Свою винтовку Рисманд предварительно почистил и зарядил. Оставшихся патронов было до жалости мало, а пополнить в этой глуши не представлялось возможным. Скорее всего ему вскоре тоже предстоит перейти на подобное старье. Но лучше успеть дойти до Фарании со своей винтовкой.

До обеда они шли на равных. Потом горец вырвался вперед. Рисманд не спешил, методично и уверенно шагая по тропинке. Вскоре равнина кончилась, и дорога пошла резко вверх. Идти стало тяжелее. И на перевал он вышел значительно позже Энгира. Тот уже успел и костер развести и котелок согреть.

Теплое варево приятно осело в желудке. Энгир показал на пройденный путь сказал:

- Мало.

Потом показал вперед и сказал:

- Много.

Путь предстоит долгий, понял Рисманд. Так и оказалось.

К вечеру они вышли на плато. Вокруг блестели белоснежные шпили гор. Если бы Рисманд имел хоть какое-то умение рисовать, он обязательно постарался запечатлеть эту красоту. А так он только смотрел и восхищался.

У костра Рисманд спросил у Энгира, указав за спину:

- Мало?

- Мало. – Подтвердил он. – Потом показал вперед и сказал: - Три мало.

- Три дня? – Перевел Рисманд.

- Да, да! Один день! – Махнул назад Энгир. – Три дня! – Махнул вперед!

- Долго идти. – Согласился Рисманд.

- Долго… идти…. – повторил Энгир. – Ты идти хорошо. Уметь. Не…

Он задумался, пытаясь найти слово на гахар-да. Не найдя скривил лицо и высунул язык.

- Устал? – Спросил Рисманд. – Не устал?

- Устал! – Повторил Энгир. – Ты не устал. Я не устал. Завтра идти много. Три дня! Спать!

Одеяла для сна были уже расстелены, их нес Энгир, то ли не доверяя Рисманду, то ли не желая нагружать гахара лишним грузом. Рисманд и не спорил.

Наутро они проснулись в тумане. Энгир тихо ругался, обтирая ветошью влажный ствол ружья. О том, чтобы зажечь костер разговора и не было. Они позавтракали сыром и вчерашними лепешками.

Энгир показал место рядом с собой и сказал:

- Мало.

Показал подальше:

- Много. – И закрыл рукой глаза.

- Рядом. – Поправил Рисманд.

- Да. Рядом. Мало.

Держаться за Энгиром было легко. Он не убегал, как вчера вперед по тропинке. Наоборот, старался идти медленно, чтобы и Рисманд успевал, и самому не грохнуться. Облака то открывали вид на соседние горы, то закрывали холодной пеленой. К середине дня облака разошлись под сиявшим солнцем. Вокруг была хрустальная видимость на многие десятки километров вокруг. Они позволили себе привал.

Но хорошая погода продлилась недолго. Начал усиливаться ветер и Энгир забеспокоился. Его беспокойство перешло Рисманду, который ускорил шаг, чтобы держаться поближе. Энгир неосознанно всё ускорялся и ускорялся. Рисманд, не смотря на усилия, стал отставать.

- Энгир! – Позвал он. – Энгир!

Тот остановился и стал что-то быстро говорить, указывая им за спины. Рисманд оглянулся – на них наползала темно-серая туча, совсем не похожая на утренние белые облачка.

- Быстро! Мало! Идти много! – Он волнения Энгир перепутывал слова, но Рисманд понял – надо идти быстрее и подальше от этой тучи. Он кивнул. Энгир развернулся и почти побежал. Рисманду ничего не оставалось, как тоже ускориться. Сзади громыхнуло.

Как бы они не спешили, туча была быстрее. Энгир стал часто оглядываться, ища укрытие, но его, как назло не было. Он подбежал к краю плато, что-то увидел и отчаянно замахал Рисманду. Его слова заглушил гром.

Рисманд подбежал к краю горы, когда первые капли коснулись земли. Заглянул за край, там внизу, были навалены обломки скал, среди которых можно укрыться от дождя. Склон был средней крутизны, но при должной ловкости спуститься было возможно. Проблема была в том, что Рисманд, с его травмированной ногой, этой ловкостью не обладал. Он застыл на краю, понимая, что спуститься для него будет крайне сложно, однако и не спускаться, тоже будет плохим решением. Капли уже ощутимо барабанили по голове и спине. А сзади подступала целая стена ливня.

Решившись, он спрыгнул вниз. Не очень удачно. Нога сразу болезненно сложилась. Он ухватился за валуны, кинул тело дальше, опираясь на камни заскользил вниз. Плечо ударилось о скалу, тело развернуло спиной вперед. Рука заскользила по гладкой поверхности камня, пытаясь зацепиться и предотвратить падение, но тело уже падало на спину. В голове сама собой взорвалась мысль: «Ненавижу горы!». Ударился о скалу спиной, потом головой, тело само сжалось, его потянуло вниз, накрывая потоком воды. Вдруг прижало к камню, и он умудрился схватится за него, понимая, что его легко может унести потоком вниз, в пропасть. С трудом, преодолевая силу тяжести и поток воды, подтянулся. Камень, за который он цеплялся, соединялся с другим, побольше. Между ними была небольшая ниша, в которую, надрываясь от натуги и отплевываясь от воды, втиснулся Рисманд. Уже не думая ни о чем, он стянул винтовку, укрыл её своим телом и вжался в камни. Сзади потоки воды превратились в бушующую среди камней реку, которая смывала вниз всё, что попадалось на её пути, включая небольшие камни. Рисманда заливало по колени и ему оставалось только терпеть и надеяться, что вода не смоет валуны, между которыми он втиснулся.

Сколько продолжалось противоборство стихий он не помнил. Ветер постепенно стихал. Вместе с ним стихал и поток. Рисманд открыл глаза. Перед глазами было темно. Только через некоторое время он понял, что смотрит в камень. Он повернул голову. Снаружи тоже стемнело. Но ночь ещё не наступила. Ветер по-прежнему налетал порывами, но уже значительно слабее. Гроза прошла. Уступив место обычному дождю.

Движение головой вызвало боль в затылке, которым он немилосердно приложился об камень, когда падал. В глазах замелькали серебряные звездочки. Пришлось их закрыть и обождать, когда они утихнут. С закрытыми глазами стала остро ощущаться боль в спине и затекшей ноге. Если боль в спине был тянущая, то нога посылала резкие острые импульсы. Нужно было вылезти из укрытия, но промокнуть под дождем тоже не хотелось. Хотя, он и так был до пояса мокрый, какая разница промокнуть ещё. Но двигаться не хотелось. Он пошевелился, пытаясь устроится поудобней. Мешала винтовка. Она занимала место, на котором можно было бы удобно разместить ноги. Рисманд отодвинул винтовку, и она обиженно звякнула о камень. Всё-таки он смог устроится поудобней. Неизвестно сколько будет идти дождь, вылезать под него не лучшая идея. Он вспомнил, как уже попадал в горах под дождь…

Горы были… одно названия – горы. На самом деле – высокие скалы и резкими обрывами с одной стороны и долгими пологими спусками с другой. Между ними возвышались скалки пониже, но обрывистей. Самая высокая была метров сто. Хотя даже с такой высоты падать было смертельно. Горы были образованы в результате землетрясения, когда одна высокая пологая гора разломалась на кучу частей, образовав мешанину ущелий, скал и камней.

На вершине самой высокой горы, стояла, оставшаяся ещё с древних пор, неизвестно как уцелевшая при землетрясении каменная крепость. Уцелела правда не вся, но центральная башня, покрытая трещинами и квадратная одноэтажная пристройка стояли крепко. Вокруг ветвились полуосыпавшиеся защитные стены. Через некоторые можно было переступить, а другие возвышались зубьями на два, а то и три человеческих роста. Кто построил эту крепость, если историки и знали, то солдаты точно нет. Да им было это не интересно. Важнее было другое. Горы препятствовали наступлению. Они мешали. Вернее, не сами горы, их обойти было не сложно. А те, кто засели в горах и выходили из ущелий по ночам, беспокоя и нанося урон гэссэнской армии. Горы надо было зачистить, чтобы не оставлять врага в тылу. Но артиллерию в горы не пошлешь, кавалерию и пехоту тоже, оставались только они – егеря.

Как же они возненавидели горы! Эхо от выстрелов, которое то молчало на близкий выстрел, то громогласно, на сто голосов, могло взорваться от любого щелчка.

Их врагами тоже были егеря. Солдаты, не надеявшиеся ни на подмогу, ни на победу. Они просто хотели уничтожать. Их оставили, бросили, не оставили никаких путей к отступлению. Озверевшие фаранийцы стали для гэссендских егерей серьезным испытание.

Всё долгих три недели была сухая удушающая жара. Они чувствовали себя на камнях как ящерицы, рядом с которыми они лежали. Каждая капля воды была на вес золота. Винтовки раскалялись в руках. Горячее марево скрывало врагов почище темноты. Сражались рано утром и вечером. Днем старались найти пещерку или наклонный камень и переждать жару в теньке. Ночью старались сменить лежки, чтобы утром озадачить врагов. Но и враги тоже ползали ночью как змеи. В результате утреннее солнце заставало солдат совсем не там, где оставило их вечером.

Рисманд быстро научился взбираться на скалы, на взгляд отличать камни, которые от малейшего движения сорвутся оползнем вниз, чувствовать эхо и ненавидеть горы.

Гэссэндские егеря никак не могли взять старую крепость. Она села им поперек горла и никак не поддавалась. Не крепость, конечно, а засевшие в ней и в округе, фаранийские егеря. Злые как демоны, и такие же искусные. Последние, оставшиеся в живых из целого батальона. Двадцать из двухсот. Десятая часть. Но зато самых умелых, наглых и отчаянных.

Взводе Рисманда осталось двенадцать человек, столько же или примерно во взводах Сенанда и Аргала. Их рота понесла сильные потери, но, когда им прислали новичков, они отпинали их и отправили обратно – никто не хотел вешать балласт на шею. Свои уже были сплоченной умелой командой, а новенькие пока научатся, пока встроятся – уж легче самим.

План предстоящего сражения уже был, все места и цели распределены. Лейтенант Йоханд был бы против него, уж слишком рискованно было задумано, но он получил позавчера пулю чуть выше колена и теперь отдыхал в ближайшем полевом лазарете. Так что у троих сержантов были развязаны руки, чем они и хотели воспользоваться. Но они не учли дождь.

Дождь пришел внезапно. Дожди вообще не любят ставить копошащуюся на земле живность о своём царственном приходе. Пусть будут благодарны просто за то, что ты орошаешь живительной влагой их жалкое существование. Посреди ясного дня стало внезапно темно и на землю обрушилась стена воды. Те, кто были в низинах – захлёбывались, кто был на склонах – снесло потоками, перешагнуть или перепрыгнуть потоки было нереально, егерей будто отрезало от всего мира.

Сначала они пытались найти укрытие, но в какой-то момент поняли, что дождь – это благословение. Возможность подобраться ближе к крепости. Капсульные ружье не стреляли, вся надежда была на тех, у кого были новые винтовки центрального боя. У Рисманда она была. Новенькая, не считая конечно, последних трех недель. Среди вспышек молний, вспышки выстрелов практически не заметны. Выстрелов было не слышно. Привычное эхо молчало. На поиск цели были отведены мгновения, когда молния растопыривала свои когти над крепостью. В эти доли секунды становилось всё видно, как днем, а потом, в момент грома, звучал выстрел.

Крепость от дождя укрывала тоже не сильно. Крыш и стропил давно уже не было. Остались только стены, за которыми прятались фаранийцы. Нужно было проникнуть за эти стены, а там уже в рукопашную. И они прошли – под сносящими порывами ветра, заливающим ливнем, смывающими потоками.

Они потеряли семнадцать человек. Обидно, что пять из них попросту были сметены потоком и захлебнулись, только одиннадцать погибло от пуль и ножей. Ранены были все. Фаранийских егерей не осталось ни одного. В живых. Они не думали сдаваться, а гэссэндцы не предлагали сдаться.

Дождь прекратился. На небе засияла радуга. Победители выходили из крепости и снимали мокрые гимнастерки, перевязывали раны, смотрели на радугу и молчали. А что говорить? Победили и всё. Сделали свою работу. Устали.

Командование естественно сначала отругало, потом наградило, потом отправило на переформирование. Рисманда повысили в звании и отправили на юг, в степи.

Почему всплыло то далекое воспоминание? Сейчас не лето. И ливень не теплый, каким он был тогда, а пронизывающий, холодный. Да и сражаться не надо было. Разве что с болью, которая не давала ни секунды роздыху. Но она привычна.

Дождь начал стихать. На смену ему на землю опустилась ночь. Ночью на мокрых камнях не слишком полазаешь. Единственное, что радовало, так это то, что теперь можно было вытянуть ноги, выставив их за пределы ниши. Согнутую спину тоже удалось чуть разогнуть и пристроится так, чтобы она не болела. Больше и желать нечего. Всё остальное утром. Сон сморил, даже не дав додумать мысль, что делать, если он не найдет Энгира.

Глава 15

Глава 15. Облачное плато.

Пробуждение вышло мучительным. Холод сковал тело и, казалось, проник даже в кости. Мокрые брюки и плащ усиливали страдания. Рисманд сцепил зубы и заставил себя двигаться. Вылез в предрассветную серость и застыл. Вокруг было белым-бело. То ли туман, то ли облака. Дальше руки ничего видно не было. Винтовка выскользнула из замерзших пальцев и упала на камни. Приглушенный звук привел Рисманда в чувство. Он сел на камень, поднял винтовку, вытащил из кармана ветошь и привычными движениями начал протирать ствол и механизм. Постепенно руки начали согреваться. Теперь нужно согреть и тело. Но вот задача: куда идти? Вниз? Там шумела река, но как до нее далеко? И есть ли там дорога? Или попробовать забраться вверх на плато? Внезапно пришла мысль: а где Энгир? Жив он?

Рисманд собрал воздух в легких и что силы закричал:

- Энгир!!!

Если жив, должен услышать. Даже если где-то спит.

- Энгир!!!

В ответ тишина.

- Энгир!

Кричать он перестал, когда понял: облако или туман создают непробиваемую стену. Звук не в силах ее пройти далеко.

Постепенно облака стали расступаться, но не внизу, а в верху. Будто убегая от выглянувшего солнца. Для Рисманда открылся путь наверх. Вчера, прыгая с обрыва, он и не думал, что придется взбираться обратно. А сейчас, увидев, то, откуда он спрыгнул, поневоле, передернул плечами – только страх перед ливнем сподвигнул его на это безумство. Но всё же, забраться на плато было возможно. Рисманд мысленно прикинул путь и полез вверх.

Забравшись, он выпрямился. Тело согрелось и потребовало еды. А вот чего не было, того не было. Все съестные припасы остались у Энгира. Рисманду не впервой было голодать, неприятно вообще-то, но он надеялся, что сможет кого-то подстрелить в течении дня. Главное найти дорогу обратно до селения. Рисманд осмотрелся. Он был еще в облаках. Уже более редких, рваных, но они упорно сидели на вершине плато и не собирались уплывать. Вздохнув, Рисманд в последний раз позвал охотника, постоял, надеясь всё же услышать ответный крик и, разочарованный тишиной, пошел, как ему казалось, в ту сторону, откуда они пришли.

Свою ошибку он понял только во второй половине дня, когда ветер отогнал облака с плато и Рисманд увидел вокруг себя совершенно незнакомый пейзаж. Вернее, пейзаж был знаком – горы. Но это были совсем не те, вчерашние, горы. Эти были выше, темнее. Плато изгибалось между ними узким языком. Подойдя к краю, Рисманд увидел далеко внизу реку. С другой стороны, тоже была река. Будто отвесная скала с плоской вершиной выросла среди реки, разделив её на два потока, к которым невозможно было спуститься без веревки.

Ветер дул всё сильнее. Стоять над обрывом становилось рискованно. Рисманд отошел от края. Осмотрелся. С одной стороны - узкий язык и неизвестно есть ли с него спуск? С другой стороны – широченное плато без каких-либо троп и опознавательных каменных горок. К тому же хотелось есть. И чем дальше, тем сильнее.

Оставлять за собой непроверенную территорию было бы глупо. Ещё обиднее было бы если там был бы спуск. Так что Рисманд повернул в сторону языка. Солнце светило все жарче, чему он был даже рад, согреваясь после дождя и холодного утра. Только ветер мешал. Рисманд пытался рассмотреть хоть малейший намек на тропу или человеческое присутствие – ничего. Будто здесь никто и никогда не ходил.

Конец плато представлял собой высокий обрыв. Ожидаемо.

Внутри зарождалась злость и обида. Он столько сюда шел. Зря. Всё зря! Вся эта затея с переходом через горы. Вся эта жизнь от того момента, как вообще захотел найти свой путь. Вот и нашел. Дошел до самого края! Что дальше? Прыгнуть головой вниз? Так будет быстрее, чем ждать пока начнешь подыхать от голода. Кому ты что хотел доказать?

Он долго стоял, смотря на быстрые воды сталкивающихся внизу рек, на противоположную гору, насмешливо подмигивающую ему из-под снежной шапки, на проплывающие внизу рваные облака. Делать ничего не хотелось. Внутри была пустота. И эта пустота перекликалась с бездной под ногами. Звала. Предлагала. Манила. Шагни! Всего пару шагов и тебе на надо будет ни о чем больше жалеть. Зачем мучатся, если можно просто сдаться. Ты ничего не потеряешь. Тебе уже нечего терять. Жизнь? А что это? Зачем тебе эта глупая жизнь? Расслабься. Забудь обо всём. Просто закрой глаза и шагни.

Рисманд медленно, с трудом, сделал пару шагов. Назад. Сердце дало сбой. По вискам потек ручеёк пота. Ещё никогда ему не было так страшно. И это был не страх высоты, а страх поддаться этой высоте. Пожелать её. Шагнуть в неё. Слиться.

Он почти согласился.

И это напугало.

Ещё никогда в жизни он не был так близок к тому, чтобы совершить самоубийство.

Были моменты, когда выхода почти не было, или, когда он уже прощался с жизнью. Но это было по-другому. Он всегда стремился выжить. Даже когда смерть уже брала за горло, даже когда все его уже хоронили. Но он выживал. Потому что хотел жить. А тут…

Всё ещё находясь под впечатлением, Рисманд отошел от края. Сел на камень и вытер пот. Нет, он не прыгнет. Не сдастся. Это будет нечестно по отношению к войне. Там держался за жизнь зубами, а тут – взял и сам покончил с собой? Смешно. Глупо. Пока есть выход, пока есть куда идти – он пойдет. А прыгнуть со скалы он всегда успеет. Когда не будет выхода. Но раз он зашел на это плато, то значит есть возможность с него и спустится. Надо только дойти до этого спуска. Всего лишь. Фигня какая.

Раскинув руки, он откинулся на спину. Спешить некуда, пока солнышко греет, можно отдохнуть. Он устал. Чего себе врать? Он действительно устал. От войны, от человеческой подлости и жестокости. От людей. Вот бы жить там, где нет никого. Как на этой горе. Остаться здесь навсегда.

Согревшись на солнце, Рисманд не заметил как уснул. Во сне он летал. Под его крыльями проплывали горы и леса, города и деревни. Мир был такой большой и захватывающий, что он не как не мог налетаться. Он летел к горизонту, но горизонт никак не приближался и ему было обидно. Хотел закричать, но из горла вырвался только клёкот. Но он знал, что так и должно быть, поэтому не испугался. Ему хотелось лететь дальше…

Рисманд проснулся от холода. Солнце давно уже село и теперь над ним, в кристально чистом небе светили миллиарды звезд. Они были так близко, что казалось протяни руку и схватишь целую жменю этих маленьких огоньков. Звезды подмигивали друг другу, перемигивались с Рисмандом и им, таким ярким и таким далеким было всё равно кто на них смотрит.

Почувствовав, что камень под ним остыл и лежать стало холодновато, Рисманд, с сожалением встал, и огляделся. Куда не глянь – темнота. Он помнил, что он ложился ногами к обрыву. Значит идти нужно в противоположную сторону. Может к утру куда-нибудь и дойдет. Рисманд поднялся, потянулся, размял плечи и шею, закинул на спину винтовку и, прикинул свой дальнейший путь, зашагал прочь от обрыва.

Ближе к середине ночи, - это Рисманд понял, по тому, что звезды сместились, - подул холодный ветер. Не такой сильный чтобы сбивать с ног, но неприятный. Идти против ветра стало труднее. Да и плато, хоть и казалось ровным, постепенно повышалось. Судя по ощущениям, пару километров он уже прошел. Сколько ещё идти?

Небо начало светлеть. Ночь отступала, а на её место пришли облака, осев белым густым маревом, в котором не видно было ничего дальше пяти шагов. С облаками пришел сырой холод. Рисманд мечтал о хотя бы небольшом костерке, но ни веток, ни кресало не было. Оставалось одно, чтобы не замерзнуть, продолжать двигаться. Вскоре он понял, что не знает, куда идет. В белой пелене не было ориентиров, а чувство направления впервые его предало. Была надежда, что, когда солнце выйдет, оно согреет плато и облака растают. Но время шло, а облака становились всё гуще – идти приходилось как в молочном киселе. К тому же, отчаянно хотелось есть.

От голода и усталости подгибались ноги. Решив себя не насиловать, Рисманд сел, где остановился. Он не знал, сколько прошел, где находится и куда идти. Это плато не могло быть бесконечным, но вот ходить кругами до бесконечности – это было возможно. А потом умереть от голода и усталости. Наверное, именно это и хотели горы, играя с ним, как с попавшей в поток песчинкой. Может, зря он не прыгнул с обрыва, когда была такая возможность. Теперь так быстро умереть не получится. От голода умирать долго, от жажды быстрее, но вокруг столько воды, а пить её не получается. Так что, скорее всего, к через пару дней он уже не сможет двигаться. Хотя, он слышал, что в южных пустынях, некий человек смог десять дней продержаться без воды и еды. Правда и прошел немного – каких- то километров шестьдесят до того места, где его нашли местные и спасли. Но тот человек знал, куда шел, и знал, что неподалеку есть местные жители. И это не давало ему потерять надежду. Здесь же потерять надежду легче легкого – вокруг белое безмолвие. Даже птицы не летают. Будто заколдованное место.

Но даже без надежды, без цели, без направления, а идти надо.

Несмотря на решение двигаться, Рисманд продолжал сидеть. Впервые он не хотел исполнять собственное решение. Как будто что-то внутри пыталось его остановить, уговаривало посидеть и отдохнуть ещё немного. Чувство было ново и необычно. Оно будто успокаивало, умиротворяло. Хотелось ничего не делать, расслабится и отдыхать. Это лень?

Раньше он никогда это не испытывал. В детстве каждая минута была расписана для всех и каждого. В молодости, служение графине не подразумевало отдыха. А в армии… в армии ленится только мёртвый. И вот она его настигла. Лень – это когда отдыхать хочешь больше, чем действовать. Он не мог понять, нравится это ему или раздражает. Понял, что нравится и остался сидеть.

И всё же, через некоторое время его деятельная натура возобладала. Сидеть и ничего не делать было хорошо. Если бы это не вело к смерти. Хотя, неизвестно, если он будет идти, не приведет ли это к смерти ещё быстрее. Но, по крайней мере, он не сдохнет от лени.

Сказано – сделано. Рисманд с неохотой поднялся. Облако, будто заняв своё законное, закрепленное за ним в этом мироздании место, сидели на горе и совершенно не собирались таять. Идти сквозь них было неприятно. Иногда они немного отступали и было видно вперед метров на десять, потом опять укутывали холодным мокрым одеялом.

То, что наступил вечер, Рисманд понял по тому, становилось всё темнее и темнее. Придется и эту ночь провести на плато. Есть хотелось неимоверно. Вспоминался то шашлык из горного козла, то лепешки. Усилием воли, Рисманд запретил себе думать о еде. Спать он лег, не выбирая места. Везде было одинаково ровно и пустынно. И тихо. Так тихо, что можно было подумать, что он не на земле, а на небесах. Что в общем было не так и неверно. Облака же в небесах, а он среди облаков – значит на небесах! «Да, приходит в голову ерунда всякая! – подумал он и усмехнулся про себя, - Вот и потянуло на черный юмор».

Ночью ничего его не побеспокоило.

Лучше бы побеспокоило! Тогда бы он хоть почувствовал себя живым, а не погребенным в белом саване!

Двинулся в путь рано утром. Заставил себя подняться и идти. Хотя в душе было противное липкое чувство, что ходит кругами и только себя изматывает. Выйдет ли он когда-то из этого облака или нет?

Упрямство не давало сдаться. Он воспринимал эту гору, это облако, как врагов, которым нельзя показывать свою слабость. Но на самом деле он устал. Голод, жажда, усталость, отчаянье – все накопилось, и он даже не шел, ковылял. Бессмысленно. Бесполезно. Отсюда не было выхода. Осталось только умереть в положенный срок.

Рисманд лег, раскинув руки и, закрыв глаза, старался ни о чем не думать, чтобы не поддаться панике. Он чувствовал под спиной камень, чувствовал на лице влагу и в тоже время он ничего не чувствовал. Ни ветра, ни шума, ни тепла. Всё, что обычно окружает человека и что человек, привыкший постоянно ощущать запахи, звуки, цвета, - не замечает. Только лишившись этого всего, он начинает понимать, что именно эти ощущения дают ему связь с миром, связь с действительностью. Что останется если этого лишится? Только то, что под рукой – твердость камня и влажность воды. Рисманд медленно дышал, сознание уплывало, но это казалось правильным. Принятие того, что он песчинка этого мира, он только один из камней, этой горы, только капля воды из сотен триллионов капель, собравшихся в облаке. Гора – это он, облако – это он, воздух – это он. Мир – это он. А он – часть мира. И сразу стало понятно, где ширина плато, высота облака и даже то, что в глубине горы есть пустоты, а в одной из этих пустот шевелится что-то живое. И что совсем недалеко, всего пару километров и плато заканчивается. Там оно переходит в уступы, по которым можно спустится в каньон, из которого выйти на равнину.

Но Рисманд не стал вскакивать и бежать к уступам. Ещё одна ночь на плато не имела никакого значения. Ему не хотелось признаваться себе, но он боялся разорвать это внезапно возникшее чувство единения с миром. Останется ли оно, когда он встанет? А когда уйдет? Сможет ли он ещё раз ощутить себя настолько свободным и настолько живым, как сейчас? Ему стало даже немного смешно – всю жизнь он хотел стать кем-то, проявить себя, понять себя. А понимать надо было не себя, а мир. Кем бы ты ни стал – для мира ты всего лишь песчинка, его малая часть. Но всё же часть мира. Поэтому не надо из себя никого строить, ты – ничто, и в тоже время, ты – всё. Любая человеческая роль ничтожна перед мирозданием. Король, солдат, нищий – каждый из них играет роли, которые не имеют никакого значения.

С этой мыслью, улыбающийся и счастливый Рисманд уснул. Впервые без снов, без страхов, без глупых надеж – ничто не может пошатнуть человека, понявшего, наконец, основы мироздания.

Глава 16.

Глава 16. Волк.

К утру он замерз и проснулся. Вокруг опять было белое бесконечное марево. Холодный липкий туман пробрался под плащ и сковал мышцы. Безумно хотелось пить. Вода была по всюду, но напиться ею не получалось. Адски болела нога. Рисманд попытался сесть, но даже от такого движения бросило в пот, и он завалился набок. Живот скрутило от голода. Вчерашнее единение с мирозданием казалось бредом воспаленного от одиночества сознания.

Рисманд вздохнул, собрал силы и приподнялся опять, отперевшись на локоть. Его крутило от боли и усталости. Но изнутри уже поднималось привычное упрямство. Боль, голод, жажда – это обычные слабости тела, а он никогда е позволял себе потакать слабостям. Всю свою жизнь он жил вопреки: родители бросили – выжил, из детского дома вырвался, ушел от сытой, послушной жизни в чужую страну, в жестокую армию – не сломался, пережил войну, сбежал с каторги. И теперь сдаться? Не дождётесь!

Используя винтовку как палку, он поднялся. Белая пелена по-прежнему закрывала обзор, но он чувствовал куда идти. Под ногами практически ровная скала, над головой небо. Вряд ли можно ударится как в шахте. Главное не упасть в пропасть.

В молочно-белом облаке понятие времени стирается. Когда не видно ни солнца, ни неба остается только темнота и свет. Если светло – значит ещё день, если темно – наступила ночь. Рисманд не знал, сколько времени он шел. Ему казалось, что вот-вот должен наступить вечер, но никак не темнело. От однообразия и безмолвия мир становился ирреальным, сказочным. Но это была не добрая сказка с хорошим концом, а странная - где герой попадает в колдовской лес и, не найдя выход из него, умирает. В сказке герой всегда умирал в отчаянии. Рисманду это казалось глупым. Есть множество способов окончить жизнь и бездействие не самый лучший из них. Лучше уж сдохнуть от истощения, пытаясь идти до самого конца.

Именно на этой мысли нога провалилась и Рисманд полетел кувырком. Падение было недолгим и закончилось внезапно на небольшой ровной площадке чуть ниже нижнего края белой пелены. Рисманд лежал навзничь и смотрел на край облака не зная, кричать от радости или от боли. Нога, не выдержав даже такого незначительного падения, пульсировала резкой, сводящей с ума, болью. И всё же он улыбался – его переполняла ликование от того, что наконец-то он вырвался из этого облачного безумия.

Но надо было идти дальше. Край площадки переходил в ступенчатые уступы, тянувшиеся до самого низа горы. Высота уступов была разная – где-то можно было шагнуть, а где-то придется спускаться, цепляясь за камни. В любом случае, как понимал Рисманд, спуск лёгким не будет. Потребуется много сил и ловкости. Как раз того, что у него не было. К сожалению, без еды и воды, сил не прибавится, а чем дольше он будет затягивать, тем больше он будет ослабевать. Рисманд посмотрел на стенку первого уступа, определил для себя самый удобный путь и начал спускаться.

Путь через мешанину скал он запомнил плохо. Несколько раз падал, терял сознание. Отлежавшись, упрямо вставал, давя в зародыше желание всё бросить, лечь и умереть.

Остановился только тогда, когда наступила ночь. Растянулся где был, давая избитому уставшему телу долгожданный отдых. Облизал потрескавшиеся губы и провалился в сон-забытьё.

Тонкий звук во сне сначала показался частью сновидения. Он мешал и в то же время звал куда-то. Звук был знакомым, но неуловимо чуждым. Рисманд с трудом выплыл из сна, звук не прекратился. И только открыв глаза, он понял – это был звук тонкой струйки воды. Это понимание пришло как выстрел – резко и внезапно, потребовав от обезвоженного организма действовать.

В десяти шагах возвышалось нагромождение камней, именно оттуда доносился журчание. Валуны выглядели массивно и неприступно. Рисманд подошел, осмотрел их. Вблизи они уже не казались непреодолимыми, то там, то здесь были сколы и уступы. Да и высота была небольшая – два человеческих роста. Звук доносился сверху, скорее всего там был родник. Рисманд приставил винтовку к камню и начал взбираться.

Вверху была небольшая площадка, а посредине её небольшой камушек, прорезанный канавкой по которой текла тоненькая струйка воды. Она собиралась в маленькой, с ладонь размером, ложбинке и уже оттуда, набравшись сил, текла по склону дальше тонким ручейком.

Однако на площадке была не только вода. С другой стороны ручейка стоял на полусогнутых лапах волк. У Рисманда положение было не лучше – он только влез и неустойчиво стоял на коленях, наклонившись вперед. Одно резкое движение - и он может свалится назад, а это с метров двух падать на камни. Осталось только замереть и жалеть об оставленной внизу винтовке.

Волк был молодой, худой и встрепанный. Живот прилип к выпирающим наружу ребрам. Видно тоже голодал несколько дней, жажда привела его к единственному на всю округу источнику воды – а тут человек. Добыча. Еда.

Человек тоже был худой. Грязный. Борода топорщилась в разные стороны, а потрескавшиеся губы были крепко сжаты. Злые, напряженные глаза неотрывно смотрели на волка и тот замер – добыча была не так проста, как показалось сначала. Она готова была сражаться. Волк оскалился и утробно зарычал. Но добыча не отвела взгляда. Даже немного поддалась вперед.

Рисманд понимал, что волк может кинутся в любую секунду. Но страха не было. Была досада на собственную глупость, что расслабился, забыл где находится, поверил, что в горах он единственная живая душа, забыл, что горы – это не только камни, облака и ветер. На такой высоте встретить кого-то просто не ожидал. Но добычей становится тоже не хотелось. Если волк нападет, придется сражаться.

Хоть волк совсем недавно вышел из щенячьего возраста, но уже прекрасно понимал, что бездумно нападать на всё что движется чревато. Один на один эта добыча, готовая дать отпор, может быть опасна. Вот если напасть стаей. Но стая его выгнала, долго преследовала и он, убегая забрался слишком высоко и далеко от обычных мест охоты. Видно человек тоже от кого-то убегал.

Два беглеца смотрели друг на друга, не спеша нападать. Обоим хотелось пить, есть, а протекающий между ними ручеёк соблазнял тоненьким напевом. В конце концов, волк опустил хвост, перестал скалится и переступил с ноги на ногу, поджав покалеченную переднюю правую. Воды хватало обоим. Он переступил ещё раз, и сделал неловкий шаг в сторону. Человек сместился в другую, ближе к каменному роднику.

Волк, не отводя взгляда от человека, нагнул лобастую голову и стал пить. Человек, также не отрывая глаз от волка, протянул руку, набрал в ладонь воды и поднес к губам. Так и пили, настороженно, медленно, не провоцируя резкими движениями – два хищника встретились, оценили друг друга и признали равными. Волк напился первым, поднял голову, посмотрел немигающим взглядом ещё несколько секунд на человека, будто прощаясь и, развернувшись, неуклюже спрыгнул куда-то вниз.

Рисманд пил дольше. Уж больно вкусная была вода. Он никак не мог напиться. Ругал себя последними словами за задержку – волк мог быть не один, и логичнее было бы спуститься за винтовкой и потом опять залезть к воде. Но, вопреки логике, он сидел возле родника и пил, зачерпывая воду уже двумя руками.

К сожалению, всю воду не выпьешь, а взять с собой не в чем. Надо двигаться дальше. Да и винтовку почистить было бы хорошо. Отдохнуть, опираясь спиной о нагретый солнцем теплый камень. Когда он понял, что жалеет себя, разозлился. Резко поднялся, убрал ветошь в карман, закинул винтовку на плечо и, не оглядываясь, полез вниз.

Спускаться оказалось труднее, чем взбираться. Нога, и так пребывавшая не в лучшем состоянии, теперь разрывалась от постоянной боли. Малодушно подумалось, что лучше бы её отрезали в госпитале и он бы никогда не оказался в такой ситуации, но тут же стало стыдно за подобные мысли. Среди людей он никогда не давал себе слабину, а тут, в окружении гор, вдруг захотелось стать маленьким, беззащитным, чтобы кто-то спас и пожалел. Он усмехнулся собственной слабости – не возьмешь! Ни раньше не поддавался, и сейчас не собирается.

Но отдых был нужен. Небольшой. Тем более его никто не подгоняет. Какая разница спустится он чуть раньше или чуть позже. Задал себе армейский темп – дурак! Ты сейчас не егерь, а улитка. Такая маленькая, голодная, уставшая и еле ползущая улитка на склоне горы.

Рисманд сел на камень и посмотрел вверх. Там, откуда он спустился, по-прежнему царствовали облака. Будто это было из законное, вековое место. И ни ветер, ни солнце не может сдвинуть его с этого плато, только чуть-чуть подвинуть. На время. Не навсегда. Сейчас облако царствовало. И это было даже красиво.

Дальше Рисманд спускался уже осторожно. Не спеша. Держа винтовку в руках и выбирая пологие спуски. Таких мест становилось всё больше. Скальные ступени остались позади, а впереди, у подножия, тек ручей, ещё не ставший полноводной рекой, но уже приобрётший стремительное горное течение. Вдоль русла росли невысокие деревца и кусты. В них мог затаится кто угодно. И Рисманд, вспоминая встречу с волком, держался настороженно.

Но никого не было.

Он присел, постоянно оглядываясь, зачерпнул и выпил несколько глотков воды. Ручей, набирая скорость, стремительным потоком врезался в скалу, поворачивал вправо и исчезал между горами. Рисманд задумался – идти ли ему вдоль ручья или попробовать взобраться на противоположную гору. Тропинки или хотя бы следов, что здесь ходили люди, не было. Он выбрал первый вариант. Куда бы не тек ручей, он должен привести к реке, а у реки всегда есть люди и поселения.

Вдоль ручья он шел долго. До заката. Ночь, здесь в ущелье, наступила мгновенно. Вот только-только светило над головой солнце, зашло за гору и рухнула темнота. Без какого-либо перехода, заката и вечерних сумерек. Тело всё ломило. Только сейчас Рисманд понял, что весь день шел на адреналине. Обрадовался, что вырвался из облачного плато и рванул во всю мощь. Насколько хватило. Теперь тело расплачивалось. Сейчас самое время сделать костерок, погреться возле огня. Но – Рисманд грустно хмыкнул, - что жечь есть, а чем зажечь – нету. В кармане только ветошь. Давно он не чувствовал себя настольно по-дурацки, без снаряжения и без банального кремня.

Кремень!

Камень!

Вот дурак!

Он же в горах. Рядом куча больших и маленьких камней. Среди них может быть и кусочки кремния.

Рисманд быстро собрал несколько сухих веточек. Подобрал с десяток камней с острыми гранями и начал их пробовать. Один из камней при ударе выдал махонькую искорку. Дальше пошло быстрее. Всё-таки опыт не пропьешь. Вскоре костерок весело горел, пожирая сухие веточки. Вопреки желанию сделать большой костёр, Рисманд довольствовался едва видимым. Этого хватало, чтобы согреть руки, а дальше и тело стало согреваться. Всё-таки приятно сидеть у костра!

Вдалеке завыл волк. Тот ли этот, что встретился у родника, или другой, Рисманд не знал. Волк выл долго, жалобно, тонко, будто плакался. Никто ему не отвечал. И одинокий волчий вой больше вгонял в грусть, чем пугал. Рисманд слушал волчий вой и чувствовал, как будто между ним и волком есть некая связь - оба одинокие, потерянные, зови-не зови – никто не откликнется на их зов. Можно рассчитывать только на себя самого. Волк сейчас выплескивал свою обиду и злость, и Рисманд, если было бы можно, присоединился бы к этому крику в никуда.

Так под волчий вой он и уснул.

Проснулся затемно. Костерок разводить не стал. Едва развиднелось – тронулся в путь. Голодный как волк. Хоть вой. Если сегодня ничего не удастся подстрелить будет плохо.

Ручеёк, не заморачивался глобальными проблемами человечества и отдельно взятого человека, он просто журчал, стремясь побыстрее скатится вниз с горных уступов и уже там, внизу, объединившись с такими же быстрыми собратьями, растечься шумной глубокой рекой.

Солнце выглянуло из-за гор играючи. И в его свете Рисманд рассмотрел за камнями небольшую полянку с остатками такого же кострища, какое оставил сам. Угли были холодные. Но ветер ещё не выдул пепел. Значит человек был здесь вчера или позавчера. Но главное было то, что здесь вообще есть люди. За последние несколько дней у Рисманда сложилось впечатление, что горы вообще безлюдны. Этот маленький след людского присутствия обрадовал и вселил надежду.

Хотелось бы идти побыстрее, но усталое тело не поспевало за желанием. Мутило, крутило живот и бросало в пот. Кружилась голова и горы становились то неимоверно далекими, то слишком близкими. Но он пытался идти вперед. В какой-то момент обернулся и с удивлением увидел, что прошел метров сто, не больше. А казалось-то…

Голодать он умел. Но не в горах. Здесь с ним творилось что-то странное. В облаках голод был как досадное недоразумение, потом как надоедливое неудобство, а сейчас его будто покинули все силы, оставив вместо себя тошноту и головокружение. Присев на камень, он погрузился в себя, надеясь перебороть неприятные ощущения и собрать силы для следующего шага.

Внезапно резкий звук вывел его из ступора. Сначала он не понял, что это, поднял голову, прислушиваясь – показалось или нет? Нет. Металл ударил о металл. Глухо, но четко. Значит, впереди человек. Откуда только взялись силы! Рисманд поднялся и заваливаясь на левую ногу поспешил вперед.

Глава 17. Старик в черном.

Глава 17. Старик в черном.

Ненависть проросла в нем или это он пророс в ненависть – он уже и сам не мог различить. Одинокий, старый, как сосна на скале, он держался за жизнь только этими корнями ненависти. Сколько лет он так живет? Двадцать? Сорок? Иногда годы пролетали как птичьи стаи, а иногда свивали гнёзда на его ветвях и застывали долгими однообразными днями и ночами. Много спуталось в памяти, превратившись в мешанину разорванных вспышек: вот он с дочкой на коленях, вот целует в первый раз жену, вот бежит по склону за улетающим на верёвке бумажным орлом, вот хоронит сына. На этом месте приходит привычная ярость и воспоминания стираются. Он помнит только то, что надо отомстить. Что ему нельзя умирать пока его кровники живы. И ещё он точно помнит, сколько надо купить пороха и пуль.

В последнее время он часто ходил в пустые селения уничтоженного рода. Долго стоял над могилами. Люди говорили, что он приходит извиняться, раскаиваться. Они ошибались. Он приходил вспоминать всех ли он убил. Читал имена на могильных плитах и память возвращала его в те моменты, когда он их убивал. Только удостоверившись, что на кладбище похоронены все, кто должны, он уходил. И так раз за разом, селение за селением, год за годом.

Он был стар. Даже очень стар. Некоторые из его врагов умерли сами, от старости и болезней, а он их пережил. Хотя все думали, что он умрет раньше. Худой, сутулый, отчего казался щуплым и невысоким, хотя когда-то был высоким и статным, теперь годы и лишения взяли своё – согнули, высосали все соки, оставили только кости да злость.

Пару дней, или недель, – он не мог бы точно сказать, - его будто позвало что-то. Вынырнув из привычной ненависти, он вдруг увидел себя совсем не там, где ему казалось он должен быть. Мысль о том, что он мог заблудится в горах, даже не посетила его. Эти горы его дом, разве можно заблудится в собственном доме. А вот случайно зайти в комнату, в которую запрещено заходить – запросто. К Облачному Плато приходили как правило те, чья жизнь уже подходила к концу. Плато само выбирало кого принять, а кому отказать. Старик чувствовал, что его зовут. Завтра он обогнет вот ту скалу и Облачное плато примет его в свои объятия. Но…

Старик сначала услышал стук металла об камень, а потом увидел – и не поверил.

По горной тропинке, со стороны Облачного Плато к нему шел человек.

Не горец, не охотник, другой. Мужчина. Чужак.

Этого не могло быть.

Никогда. Никто. Кроме тех, кого звало Облачное Плато не ходил здесь.

А он шел. И шел с той стороны. Со стороны самого тайного, самого хранимого и скрытого сердца гор – Облачного Плато. Места, где, по легендам, обитали Боги.

Туда, да, ходили. А оттуда… нет. Не слышал Кариран из рода Дауг о таком. За всю свою долгую, нелегкую жизнь – не слышал, и от старейшин своих тоже – не слышал, и от их дедов… В общем – никогда.

Но этот человек, чужак был не выдумкой, не воображением изъеденного ненавистью разума, он точно был живой и даже при оружии. Это ружье, на которое опирался чужак и привлекло внимание Карирана. Ружье было чуть выше пояса мужчины, без курка с вставленным кремнем, такого оружия Кариран не видел. Чужаков он видел раньше, они не представляли для него интереса, и он не запоминал их лица, а вот оружие – была ли это камра или шатраз, раз взглянув запоминал навсегда. Любил он оружие. С детства. Даже оружейником хотел стать. Дано. Ещё до…

В голове опять помутилось. Видения замелькали с быстротой катящейся с вершины лавины. Дочь, сын, свадьба и красное пятно на белом-белом платье…

Голос. Чужой. Воспоминания потускнели и потекли, рассеиваясь как утренний туман под солнцем. Чужак что-то говорил. Старик вслушался и покачал головой: «Не понимаю».

Он и вправду не понимал. Чужак произносил слова с чудовищным акцентом. При этом он ещё и говорил на диалекте «новых» кланов, который Кариран и раньше плохо знал. Единственно, что более-менее понял, это то, что чужак «аяхдар». Только чей? Кто его привёл? Вешать себе на шею по пути в Облачное Плато аяхдара, хуже не придумаешь. Старика охватила злость. Он ведь уже закончил свою месть! Его позвали Боги! А тут… этот… чужой… будь он проклят… аяхдар! Это как мешок с камнями повесить на шею перед переходом через реку – утопит ни за что, ни про что. Убить бы! Да нельзя! Горы не позволят!

Чужак перед ним еле стоял, пошатываясь и опираясь на свою чудную короткую винтовку. Явно голодный и уставший. Старик плюнул, достал из котомки кусок лавая и бросил на камни. Как собаке. Пусть чужак и аяхдар, но принимать его Кариран не собирался.

Чужак нагнулся, чуть не завалившись лицом вниз на камни, но удержался, поднял хлеб, отряхнул и вгрызся с такой жадностью, что старик только покачал головой. Хотел дать ещё лавая, но остановился – неизвестно сколько этот пришелец голодал, как бы живот от еды не свело. Пусть хоть это переварит.

Аяхдар тоже это понял. Съел и молча сидел, разглядывая старика.

Рисманду человек, бросивший лепешку, показался сначала злым чёртом. Таких в Фарании детей пугают. Говорят: «Придет черный черт в чёрном, бородой белой тряхнёт – все в доме и уснут, а он детку маленькую хвать и в мешок!». С детства эти сказки ему не нравились, и вот – почти сказочный чёрт. Только старый. Старый, сгорбленный, лицо как запеченное яблоко – всё в морщинах и пятнах, глаза черные, крючковатый нос, длинный сюртук какие здесь носят – чёрный, штаны и сапоги – чёрные, шапка мохнатая и та чёрная. Перевязь, пояс и висящий на поясе кинжал – того же цвета. Только борода, брови и куцые пряди волос белые-белые.

Но хлеб дал. Бурчал правда. Плюнул даже. Но накормил, не погнал. И сейчас, явно злится, но костёр разжигает, котелок вытащил, за водой пошел. А ведь когда Рисманд подходил, старик явно собирался в дорогу. Рисманд так и не понял, понял старик что он говорил или нет. Но кроме этого деда никого в округе не наблюдалось, а Рисманду по зарез был необходим проводник. И он решил пока остаться со этим непонятным стариком.

Карирану чужак был неприятен. Он доставлял неудобства. Отрывал от дороги в Облачное Плато. Злил. Молчал и ждал пока изид заговорит сам. А Кариран отвык говорить с кем-то. Отвык сидеть за одним костром. Отвык и не хотел привыкать к этому опять. К тому, что рядом есть живой человек. Рядом с ним давно уже только мертвецы. И он сам уже мертвец, омертвевшая душа отвыкла от человеческого общения, тело – от человеческого тепла. Он хотел бы сказать что-то, но не знал, что и как. Чужак был одет в странное кожаную одежду, неподпоясанную сверху, так что даже не понять к какому роду относится, без приличествующего мужчине кинжала-камра и даже без шапки, волосы неприлично короткие. Бородатый, хоть и молодой. Правая сторона лица в мелких многочисленных шрамах, задевающих глаз, отчего кажется, что он косит. Лет тридцати. Руки сильные. Держат своё необычное ружьё твердо, привычно. Когда ест, ружье кладёт на колени, а не ставит рядом. А глаза! Одни глаза чего стоят! Бледные, колючие, так и следят за каждым движением. Аж злоба берет!

Он и раньше не любил изидов из «новых», а тех, которые вели дела с гарахами и подавно. Хоть за всю жизнь ни разу не видел этих уродливых светлоглазых демонов.

Ругаясь и бурча, он сварил кашу из желтой крупы, добавив в нее щепоть вяленого мяса. Насыпал себе в миску и махнул рукой гараху на котелок – это твоё. Светлоглазый гарах ел медленно, зачерпывая кашу странной белой ложкой из непонятного металла – то, что это металл, Кариран услышал по звону, с которым ложка стукалась о край латунного котелка.

А потом с удивлением наблюдал как гарах спустился к ручью и, тяжело завалившись на прибрежный камень, отмывает куском своей рубахи его старый покорёженный котелок. Какое-то непонятное чувство промелькнуло в душе, и старик нахмурился. Не любил он неясностей.

После обеда, солнце стояло ещё высоко, можно было бы и пойти, но Кариран никак не мог решить, куда теперь ему идти – дальше к Облачному плато или к ближайшему селению, чтобы отвести гараха. Чтобы оправдать затянувшуюся стоянку, он начал чистить ружьё – старое, отцовское ещё, оно требовало постоянного ухода, и это занимало много времени. Краем глаза смотрел, как чужак, отдохнув, тоже взялся за чистку своей несуразного ружья. Карахану очень интересно было как же оно стреляет без кремня, но как спросить? Он вздохнул и сплюнул от злости.

Ночевали тут же. Почему старик не пошел дальше, Рисманд не знал, но ему же лучше – передохнул, покушал, винтовку наконец-то почистил, а то она от влаги начала покрываться коричневым налетом ржавчины. Старик не спускал с него глаз, но Рисманд не девочка, чтобы стесняться – снял потную рубаху, надел чистую, от старой оторвал полосу для чистки.

От костра шло тепло. Но ещё теплее становилось от ощущения, что он теперь не одинок. Это было странно. Рисманд всю жизнь любил одиночество. Ему не нужны были друзья или приятели, конечно, в воинской среде обязательно с кем-то возникают более дружественные отношения, а кого-то начинаешь на дух не переносить. Но это были временные, непостоянные, обычные отношения сослуживцев – ничего более. Даже Лэрса удавалось удерживать на расстоянии. Сбежав из привычной Фарании в новом для себя Гэссенде он мог опереться хотя бы на общий язык, близкую по духу культуру и традиции, а здесь он в чуждой среде без знания языка, без знакомых и не зная в какой части гор он находится. Здесь всё было непонятно и чуждо.

А теперь возникло вдруг это непонятное чувство единения. Тем более что старик явно не рад его присутствию, показывая всеми доступными средствами. И всё же Рисманду было тепло и спокойно в обществе этого странного необщительного деда.

Утром старик решил пойти в ту сторону, откуда пришел Рисманд. Тот хотел сказать, что там ничего нет кроме странной горы с облаком на вершине, но не сумев найти слов, промолчал. Так же молча пошел следом.

Быстро дошли до прошлой стоянки с остатками костра. Старик осмотрел костер, хмыкнул, чем вызвал злость у Рисманда, - на себя бы посмотрел, - в чужих горах, да ещё и без припасов! И к тому же едва спустившегося с этой грёбаной горы! А дед повернул как раз к ней! Нет! Второй раз в эту пелену он не попрётся!

Рисманд даже отстал немного, но всё равно, как привязанный, топал за изидом. Дед завернул за скалу и остановился, будто поджидая. Рисманд подошел и тоже застыл. И было от чего!

Горы не было!

Вообще!

Никакой!

Вместо плато между горами растиралась долина, образованная двумя реками.

И всё!

Это было как удар под дых. Сознание не могло принять то, что видели глаза, и весь этот мир, вдруг ставший непонятным, чужим и необъяснимым вдруг закружился и поплыл.

Рисманд покачнулся и, потеряв сознание, упал навзничь.

Часть 2. Свой среди чужих. Глава 18. Западня

Часть 2. Свой среди чужих.

Глава 18. Западня.

Еще не открыв глаза, Рисманд почувствовал, что его голова лежит на чем-то мягком. Вместе с этим пришло видение долины и он, судорожно вдохнув, раскрыл глаза.

Над головой было глубокое синее небо. Справа дымился маленький костерок. Рисманд скосил глаза – старик сидел на камне, между коленей стояло ружьё, голова опущена. Слева – знакомый камень, у подножья лежало его ружье. Хоть и рядом, но лёжа не достать. Вокруг была тишина, порождающая чувство безопасности.

Рисманд прикрыл глаза. Пока безопасно, надо разобраться со внутренними страстями. Почему он упал в обморок? Неужели на него так сильно повлияло увиденное? Может это всего лишь привиделось? Надо посмотреть ещё раз, чтобы понять.

Привстав, он в первую очередь посмотрел, на чем лежал. Это оказалась свёрнутая накидка старика. Рисманд уже с уважением посмотрел на деда – дотащил его до стоянки, положил на накидку, и всё это он сделал для абсолютно чужого человека.

За скалой ему открылось уже виденное зрелище – две реки, а между ними немного поднимающийся полуостров. Рисманд смотрел долго. Внутри боролись непонятные чувства – неверие и обреченность. Всё, что с ним происходило последние дни в облаках, было иллюзией. Его разум верил в эту иллюзию и заставлял тело страдать. На самом деле он просто ударился головой во время дождя. Всё остальное – бред воспаленного сознания. Ни больше, ни меньше.

Рисманд горестно усмехнулся. Стоило так себя мучить, чтобы очнуться? Теперь всё хорошо. Никакого облачного плато не было.

Он развернулся и увидел старика. Тот стоял и смотрел на долину позади Рисманда. По седому, заросшему бородой лицу, нельзя было ничего сказать, но в черных глазах было такое отчаяние и злость, что Рисманд чуть не отступил. Непонятный старик перевел взгляд на него и сплюнул. Повернулся и пошел обратно к стоянке.

Рисманд оглянулся, чтобы уже окончательно удостовериться, что плато не выросло вдруг за спиной и успокоившись пошел следом.

Идти со стариком было и просто, и сложно. Он постоянно бубнил что-то под нос, ругался, плевал в сторону Рисманда, но шаг держал медленный, постоянно оглядывался и, если Рисманд отставал, ждал.

К концу дня они дошли до подножья небольшой скалы. Старик в очередной раз выругался, поплевался и стал обустраивать стоянку. Рисманду делать было нечего, и он сидел, уставившись на склоны противоположных гор. В какой-то момент ему показалось, что он заметил движущееся пятно. Стал вглядываться. На склоне промелькнула ещё одна тень. Чувство опасности заставило собраться, сбросив покров усталости и вялости.

- Дед! Дед! – Позвал он. – Волки!

Старик ясно не понял его слов, но позу и взгляд воспринял серьезно и стал всматриваться в наступающую темноту. Но всматриваться пришлось недолго. Горы огласил длинный заунывный волчий вой.

С этого момента апатичности как не бывало. Дед одним движение бросил всю охапку дров в костёр и закинул почти распакованный мешок на спину. Рисманд стал спиной к костру, и взял винтовку на изготовку. Он не знал сколько волков перед ними, становилось темнее с каждой секундой, и в этой тьме могло быть и пять, и двадцать волков, поэтому собирался продать свою жизнь подороже.

Сзади раздался гортанный крик. Рисманду показалось, что дед кричит: «Стреляй!». Он судорожно повел стволом, выискивая цель, но волки пока не собирались подходить так близко. Они кружились за границей, отбрасываемого костром света. То там, то здесь мелькали отблески глаз. Дед крикнул ещё раз, уже раздраженно, и Рисманд рискнул оглянуться. Тот залез на невысокий карниз скалы и махал ему рукой.

Медленно, чтобы не спровоцировать волков на нападение, Рисманд стал отходить к скале. Уперся спиной. Скала состояла из выступающих уступов. Но он был не уверен, что сможет с больной ногой по ним залезть. Дед что-то настойчиво требовал. Рисманд медлил. Чтобы забраться на скалу, надо повернуться к волкам спиной, а это было опасно. Он не раз видел, как быстро и свирепо нападают волки. Не стоит ждать, что они благородно дадут ему подняться на уступ и не попытаются напасть со спины. А он не горный козел, который прыгает по камням со скоростью бегущего человека. Поймал себя на том, что ему страшно повернуться.

Костер внезапно выстрелил искрами. На мгновение стало видно трех наиболее близко подошедших волков. Не теряя мгновения, Рисманд выстрелил, перевел прицел - выстрелил, опять повел стволом и выстрелил. Три выстрела прозвучали настолько быстро, что волки даже не успели отбежать с тех мест, где стояли. Два трупа и один подранок, огласивший округу диким воем.

Рисманд судорожно полез в карман за патронами. Но тут над головой раздался грохот. Незамеченный четвертый близко подобравшийся волк, получив пулю, отлетел в сторону метра на два. Рисманд аж замер от последствия такого выстрела. Волки тоже. Видно им хорошо был знаком этот звук, так как, судя по отсветам глаз, они разбежались в стороны.

Дед опять закричал. И Рисманд рискнул. Закинув винтовку на спину, он стал карабкаться по камням вверх, ежесекундно ожидая, что в ногу вцепится какая-то слишком резвая тварь.

Сам не заметил, как оказался наверху рядом с дедом. Тот держал ружье за ствол, поставив его прикладом на камень и длинным шомполом шерудил в стволе. Рисманд никогда раньше не видел, чтобы заряжали ружьё со стороны дула. Деду явно не понравилось, что Рисманд замер и таращится на него. Он выругался и опять сказал это непонятное слово, которое скорее всего обозначало «Вверх!». В свете костра было видно, что забраться выше можно. Капитан кивнул, что понял, и полез выше. Дед дозарядил своё длиннющее ружьё и полез рядом.

Они забрались ещё метра на четыре и стали на небольшом карнизе. Отсюда, сверху, было хорошо видно, как внизу, по краю освещенного круга, бродят волки. Только сейчас Рисманд увидел, что их не пять и не пятнадцать, как он думал сначала, а около тридцати. Накатился запоздалый страх – если бы он помедлил или остался внизу, его бы очень быстро загрызли, и даже винтовка не помогла. Волчий вой казалось доносится со всех сторон.

Дед привычно ругался. Рисманд прижавшись спиной к скале перезарядил винтовку. Проверил пальцами количество оставшихся в кармане патронов – негусто. Около десятка. Если волки до них доберутся, то убить всех явно не получится – просто не хватит патронов. Но пока они не нападают, тратить драгоценные боеприпасы не стоит.

Дед походил по краю карниза. Посмотрел с разных сторон, потом посмотрел на заднюю стенку и что-то про себя решил. Сел на середине уступа и положил ружьё на колени. Рисманд постоял, постоял и решил сесть тоже, хотя адреналин требовал действия. Всё же он был снайпером, и привычка держать в узде собственные эмоции была вбита годами боёв.

Костёр затухал. Темнота подступила вплотную. Волчий вой затих. Если не вслушиваться, то можно подумать, что всё кончилось. Но волки никуда не ушли. Иногда слышалась их возня, рыки и звуки пиршества. По крайней мере забраться на скалу они не пытались и Рисманд постепенно расслабился. Дед сидел ближе к краю и с напряжение смотрел вниз, хотя, что он видел в такой темноте, Рисманд не понимал. Но пока дед не показывал признаки озабоченности, и Рисманд откинувшись на скалу, доверился его чутью.

Сколько продремал, Рисманд не знал. Вокруг было также темно. Костёр давно потух. Захотелось в туалет. Пришла в голову шальная мысль – помочиться сверху на головы волков, если они ещё там. Потом подумал и решил не рисковать – в такой темени можно не только помочиться, но и случайно свалиться туда же. Так что Рисманд по старой егерской привычке присел и аккуратно справил нужду между камней. Сзади почуялось движение. Но оно не несло опасности. Скорее всего это сменил позу старик.

Рисманд сел обратно на камень. Сон больше не шел. Он сидел и вслушивался в окружающий мир. Как странно – вот казалось война кончилась, и ты буквально вчера был помещиком на которого работали люди, смеялся, строил планы, а потом всё летит в бездну, и ты сидишь в темноте в окружении волков с незнакомым человеком и не знаешь, наступит для тебя завтра или нет. На войне, лёжа в ночном карауле или на снайперской позиции, он часто думал, что если закончится война, то никогда больше не возьмет винтовку в руки. Уедет подальше в тыл, туда, где никогда не было военных действий, найдет какую-то работу и будет мирно жить. Потом война кончилась, он получил награду в виде поместья, и был даже несколько месяцев счастлив. Даже уверовал, что так будет всегда. А нет! Судьба в который раз подставила ему подножку. Не хочется ей, чтобы он жил спокойно. Наверно, ей вообще не хочется, чтобы он жил. А он дурак – каждый раз выживает. Её это злит, и она опять подкидывает ему неприятности. Рисманд даже улыбнулся, представив судьбу в виде злосчастной Агаситы в любимом ей красном платье – старуха, пытающаяся изо всех сил казаться молодой и сексуальной. Хочет всех иметь, а никто её не хочет – прямо как Судьба, и злится из-за этого, строит козни, подвергает испытаниям. Баба одним словом! Стоит ли обращать на её злобу внимание или просто идти вперед, не смотря ни на какие трудности? Это ведь смешно – подчиняться склочной бабе!

Темнота медленно, но ощутимо отползала. Вот только пару минут назад ничего не было видно, а сейчас уже можно рассмотреть согнутую спину спящего сидя деда. Наступало утро. Ещё один день, который надо пережить несмотря ни на что.

Утром обнаружилось, что волки никуда не ушли. И, кажется, их стало больше. Несколько вертелось совсем рядом со скалой. Пару раз даже предприняли попытку запрыгнуть. Дед смотрел на это равнодушно. Рисманд тоже не стал дергаться. Волки попрыгали, попрыгали и расселись внизу, решив, что добыча всё равно рано или поздно слезет сама, так зачем напрягаться?

А добыче действительно деваться было некуда. Дед вытащил последнюю круглую плоскую лепешку, помедлил, посмотрел пристально на Рисманда, разорвал её пополам и протянул тому. Сварить кашу не представлялось возможным, котелок остался внизу, да и дров, чтобы развести костер не было. Вода оставалась только в дедовском мехе, у Рисманда фляги не было. Так что он полностью зависел от горца.

Деду ситуация не нравилась. Он бухтел, ругался, вставал, ходил по карнизу, благо размер позволял, снова садился, но было видно, что сам не знает, что делать. Рисманд сидел на камне, понимая, что ничем помочь не может, у него тоже не было решения выхода из данной ситуации.

Внезапно взгляд Рисманда привлек одинокий волк, стоявший чуть в стороне от остальных. Молодой, поджарый, даже можно сказать, худой. Он стоял, поджав правую переднюю лапу и широко расставив оставшиеся три. Волк показался знакомым. Где-то он его уже видел. И вдруг его нарыло – родник у облачного плато и боязливый, но скалящийся молодой волчонок. Это был он! Это он привел стаю! И теперь стоял, гордый своей добычей, и радующийся, что, благодаря этой наводке, стая приняла его назад к себе.

Рисманд, почти поверивший, что облачное плато было плодом его воспаленной фантазии застыл. Если волк ему не чудится, то и облачное плато тоже реальность! А если реальность, то… В голове помутилось. Затылок свело болью. Также как после контузии в форте Саюман, где он чуть не погиб. Врачи говорили, что у него сотрясение мозга. Они говорили о каких-то ещё повреждениях, пряча своё беспокойство за медицинскими терминами, которые Рисманд не понимал, и понимать не хотел – ему было достаточно того, что приступы головной боли, благодаря их действиям, иногда отпускали и он мог вздохнуть свободно, а иногда даже прогуляться. После госпиталя приступы сошли на нет, но это не значит, что голова вылечилась полностью. После испытаний, выпавших не его долю в последнее время, последствия контузии могли возобновится. Он видит, но не может верить в то, что видят глаза, он не верит в то, что чувствует. Действительно ли это было? Или это морок? Фантазии? Галлюцинации? Но как тогда волк, которого он видел в этих галлюцинациях жив? Что тогда реальность?

От этих мыслей, голова раскалывалась и сознание уплывало. Рисманд оперся о винтовку, сгорбился и застыл, боясь двигаться, а самое главное – думать. Ему казалось, что он сходит с ума, а в этом случае лучше держаться за то, в чем стопроцентно уверен – за старую проверенную автоматическую снайперскую трехзарядную винтовку «АСТ».

Так они и просидели до середины дня, надеясь, что волки уйдут восвояси. Но те решили видно пойти на принцип и никуда не уходили. Война нервов продолжалась.

Солнце парило так, что хоть осень и наступила, хотелось снять себя не только плащ, но и нижнюю рубаху. Дед, однако, раздеваться не спешил, и Рисманд, взяв с того пример, тоже потел в плаще.

Наконец, дед, обойдя в очередной раз карниз, осмотрев его, решил, что карабкаться дальше лучше, чем сидеть бездействуя. На дальнем конце, полка заканчивалась выступающими камнями, по которым, с должной сноровкой, можно было переползти на следующий, более высокий карниз. Рисманд внимательно смотрел, куда и как дед цепляется, понимая уже, что ему предстоит. Дед лез медленно, было видно, что вертикальные подъёмы горец не жаловал, ходить по горам и лазить по скалам – это две разные вещи. Горцы, насколько видел Рисманд, по скалам старались на лазить, а найти обходную тропинку.

Добравшись до следующего карниза, дед повернулся и махнул рукой, мол, давай, поднимайся. Рисманд вздохнул, и полез. Хоть у него и был опыт войны в скалах, любви к альпинизму это не добавляло. Приходилось внимательно смотреть за что берешься рукой и куда ставишь ногу. Ему казалось, что он преодолел не пять метров вверх, а минимум километр. Очень хотелось пить, а нога просто раскалывалась от острой режущей боли.

Но дед уже прошел карниз и присматривался к следующему уступу. Рисманд привычно сжав зубы встал. Здесь стоять приходилось с осторожностью – уступ был узкий и с небольшим наклоном.

Так, поднимаясь от карниза к карнизу они вскарабкались на самый верх гребня. Вид отсюда открывался чудесный – во все стороны поднимались величественные вершины гор, зеленели долины с тонкими артериями рек, причудливо играли красками скалы. Но двум уставшим мужчинам было не до красот. Воды в мехе почти не осталось, они выхлебали её всю, хотя экономили и позволяли себя делать только маленькие глотки, подолгу держа воду во рту и смачивая ей язык. Без еды обходиться было привычно, а вот без воды… оба понимали, что завтрашний день без воды им не пережить.

С этой высоты волки казались точками. Но они были. Их число уменьшилось, большинство волков решили поискать добычу в другом месте, но даже оставшихся внизу было достаточно, чтобы не возникло желание вернуться.

Дед стоял, широко расставив ноги и опираясь двумя руками на ружьё как на палку. Он смотрел в другую сторону. Там далеко были видны на холме домики. Селение. До них километров пять, прикинул Рисманд. Недалеко, если считать по прямой. Если бы там их услышали, или увидели, могли бы прийти на помощь. Но видно дед на это не надеялся – выстрел в горах может откликнуться эхом с другой стороны, а может просто обеззвучиться. Рисманд сел рядом – стоять сил не было. Он уже видел – спуск с другой стороны невозможен. Они в западне. Сбежали от волков, чтобы умереть от жажды и голода на вершине скалы. Спаслись от быстрой смерти, чтобы умирать долго и мучительно. Оно того стоило?

Солнце окрасило небо в ярко красный закат. Будто мазнуло кровью. Рисманд оценил намек природы. Криво улыбнулся и закрыл глаза. Измученное тело расслабилось на жестких камнях в обнимку с любимой винтовкой, и провалилось в беспамятство. Ему нужны были силы на завтра. Силы, чтобы умереть.

Глава 19. Доверие

Давно он не видел такую стаю волков. До пяти собираются, но, чтобы три десятка – это редкость. Видно что-то случилось. Так что ругайся, не ругайся, а стоит признать, что если бы гахар не заметил их вовремя, то жизнь бы его кончилась. А может быть стоило умереть? Устал он. Сколько лет одиноким волком за кровниками гонялся? Забыл. Не считал, а теперь и не вспомнить. Память дырявая совсем стала. Вот передаст аядхара и уйдет в Облако. Звало ведь! Почти дошел, как этого гахара встретил. Чужака. Безродного. Молодого. Совсем как сын. Только тот улыбчивый был, разговорчивый. А из этого за целый день слова не услышишь. Откуда такой взялся? Зачем в горы пришел?

Старик привычно сплюнул, ругнулся. Не нравился ему чужак, ох как не нравился! А ещё больше коробила мысль, что гарах в Облаке был. Она была уж больно дикой, но настойчивой. Его учили, его дедов учили и дедов дедов, что в Облаке богов встречаешь. Не всем это даётся. Только тем, кого эти боги сами позовут. Неужели они чужака привечали, а его, князя старого рода – нет? Видел он, когда пошел за гарахом, какие глаза у того были, когда на долину Раифа-нэф смотрел – будто потерял что-то. Повернулся с потухшим взглядом словно душу из него вынули. И шел потом – так бараны на закланье идут, покорный и безропотный. Совсем не такой, как пришел. Вот как так?

У старика ещё много мыслей крутилось в голове. Но они не мешали рассматривать перегиб. Скала была частью водораздела: сзади был Раифа-нэф, а впереди раскинулась долина Сайда-нэф. Он не любил Сайда, они помогали когда-то его кровникам. Потом одумались, выгнали, но даже этой малости Карирану хватило, чтобы обидится и обходить их стороной. Род Сайда старый, почти как его. Старых родов всего пять осталось, как его рода и рода кровников не стало. Молодые кланы так и хотят избавиться от князей, так стоит ли им в этом помогать? Нет. Старики между собой сами разберутся.

Мда. Загнали их волки! Вот что теперь делать? Назад не пойдешь. Волки могут и уйти. Но недалеко. Только спустишься, выскочат из-за камней и пожрут. Не отстреляешься. Да и пороха мало осталось. Выстрелов на пять-шесть. Вот прикупить у Сайда пороха. И пуль.

Помнил он как в последний раз к Сайда ездил. Вон той дорогой и ездил. Мимо этой горы. Сын тогда вон возле того камня гарцевал. Сын был хороший наездник! Красивый! Веселый! В сером с серебром поснане с черным, вышитым золотом, поясом, в белой папахе. И конь был ему под стать, молодой жеребец трехлетка, черный с белыми носками. Сын гарцевал, а он смотрел на эту скалу и думал… О чем он тогда думал? Сейчас и не вспомнить. Только скалу эту он помнит. Хоть и кажется на первый взгляд неприступной, а взобраться можно. Этот перегиб самый низкий, здесь можно перейти в Раифа-нэф. Зачем тогда ему нужно было знать, что Сайда-нэф от Раифа-нэф отделяет только эта гора? Неужели это было так важно, что он смотрел не на сына, а на скалу?

Теперь это уже не важно. А вид тот стоит перед глазами. Со всеми полочками, расщелинами, нависаниями… Вот только можно ли верить памяти? Сейчас сверху кажется, что нет тут спуска, обрыв вниз, и всё. Сверху всегда так. И лезть вниз труднее. Казалось бы, с чего? Себя поднимать не надо, опускайся на руках, да ногами опору ищи. А вот не выходит. Наверное, потому, что не любит человек вниз смотреть. Всё к облакам стремиться, к вершинам. А что под ногами твориться – не замечает. А потом летит. Камнем летит, не птицей. Не умеют люди крыльями махать. Нету крылышек. У кого и были, тем давно подрезали…

Спускаться надо, ничего хорошего их на гребне не ждёт. Воды дай бог на одну ночь хватит, даже если с гахаром не делиться. Но за такое не только духи гор проклянут, сам перестанешь себя человеком считать. А вдвоём, да когда солнце жарит, как не осеннее, и до вечера не дотянешь. Надо спускаться к Сайда, нет другого выхода.

Кариран лёг на теплый камень и высунул голову за перегиб. Да какое голову, чуть не до пояса вылез, благо гахар сообразил: придержал за ноги. Только толку чуть, ничего не видно. Должна полочка идти чуть левее, а камень проклятущий весь обзор перегородил! Вылез обратно, стянул пояс, с ружья ремень снял, знаками гахару показал, чтобы тот то же самое сделал. Связал всё. Не верёвка, конечно, но хоть что-то… Закрепил на камне, откинулся, приспустился немного. Вот она полочка! Прямо под ними начинается и уходит влево, как и помнится.

И даже веревки их самодельной хватит.

Чтобы одного спустить хватит. А второму – никак. Не оставлять же её здесь. Спуск долгий, где-нибудь да потребуется, и не один раз.

Вздохнул горестно и попытался объяснить гахару, что делать надо. Мол, я тебя спущу, потом вещи… Ой, горе, придётся же ружьё гахару в руки отдать! Кариран даже на минуту объяснять перестал, пытался с этой мыслью смириться. Без оружия ведь, как голый! Но пересилил себя. Гахар тоже голяком побудет, даже раньше старика… В общем, после сам спускаться буду, а ты меня примешь, чтобы я пояса сдернул. Конечно же, этот тупарь не понял ничегошеньки! Пришлось чуть не в лицах изображать процесс спуска. Да какое чуть, в лицах и пришлось! Солнце уже в макушку светит, а он ещё крутится перед гахаром. И ещё столько же на то, чтобы втолковать, что любой груз на теле при таких выкрутасах резко увеличивает шансы спуститься в Сайда-нэф по прямой, на ходу обгоняя сбитые собственным телом камни.

Чужак вдруг возьми и скажи:

- Яваш!

И медленно повел рукой сверху вниз.

Потом:

- Чабук!

И как рубанул.

То есть слова «медленно» и «быстро» знает. Кариран чуть опять не разозлился – гахар где-то выучил пару слов и хвастается! Потом спохватился – хоть пара слов, но нужных, хотя произносит их гахар неправильно.

- Яванаш! Чанобук!

Показывая рукой, исправил Кариран. Гахар серьезно кивнул и повторил, на этот раз правильно. Значит небезнадежный. Стоит ещё обучить, хуже не будет.

Взял в руки веревку и разжал руки со словами:

- Хираш.

Обхватил запястье, и глядя в глаза, сказал:

- Обар!

Гахар кивнул. Повторять на стал. Но по глазам было видно, что понял.

Много ли четыре слова или мало? Кариран никогда не задумывался о том, понимают его другие или нет. Когда убили дочь, а потом сына, он никому ничего не стал объяснять, а пошел и убил. Когда совет кланов хотел остановить вражду, сделав его виноватым – никому ничего не стал объяснять. Когда старейшины испугались, что его месть затронет клан, молча ушел из клана. А ведь, может быть, хватило нескольких слов, чтобы всё разрешилось, но он всегда плохо умел говорить. Считал, что пули убедительнее слов. Что надо не говорить, а делать. Кому надо – поймут и так.

Свои поймут молча. А чужак – словами. Странно…

Солнце уже перевалило за середину неба и надо было или делать и откладывать на завтра. Завтра может быть уже поздно. Уже сейчас ощутимо хочется кушать. Но нечего. Лепешки вчера доели, не рассчитывал Кариран, когда запасался едой, на лишнего едока, а кашу приготовить не на чем.

Обвязал чужака веревкой, перекинул через камень и кивнул тому, чтобы начал спуск. Гахар в одной рубахе, - в кожаный поснань завернули ружья – лег на край и медленно стал спускать ноги. Кариран бы сделал это намного быстрее, но поторапливать не стал. Чужак с равнин, может быть вообще впервые в жизни в горах оказался, такого поторопи и свалится. Кариран видел, как гахар вспотел, на лбу выступили крупные капли пота, рубашка на спине потемнела. Но губы сжал, глаза прищурил и, медленно, опасливо, но ползет, спускается.

Понемногу начал вытравливать веревку. Почувствовав, как ослабла, выбрал. Проверил ещё раз, хорошо ли привязаны вещи, прикрепил на конец, спустил тюк к чужаку. Осталось самое сложное. Веревку вдвое сложил, концы связал и на тот же камень, через который гахара спускал, накинул. Короткая получилась, до полки никак не хватит, но иначе веревку с собой не забрать. Впрочем, немного не хватает. Если чужеземец всё правильно сделает, должно получиться. Обвязываться не стал, и так длины не хватает. Веревку по спине пропустил руками зажал по-хитрому (вспомнилось, как сына этому приёму учил, хороший приём, когда верёвки не хватает…), да и поскользил вниз.

Несколько мгновений, и завис в петле. Ноги в воздухе болтаются, а сколько до полки не видно. Да и нельзя прыгать, надо ремни снять, а для этого… Да где этот проклятый гахар?!

- Обар!

Сильные руки подхватили за пояс, под правой ступней появилось плечо чужака. Кариран встал, сбросил через голову петлю, развязал узел и сильно дёрнул. Второй конец рывком убежал вверх, и вскоре оттуда, змейкой извиваясь по камням, заскользила веревка. Слез с чужака на камни, огляделся и довольно улыбнулся. Отсюда спуск просматривался почти до низу. Дюжина полочек, и всё, Сайда-нэф. Наверняка, при выходе на каждую полку придётся измахряться не меньше, чем только что. Но это не главное. Нормально всё будет. Они с этим парнем поняли друг друга. Значит, сработаются.

Весело журчала, полирует камни речушка, на берегу которой, бессильно раскинув руки лежат двое мужчин. Один из них лежит чуть ли не в воде. Пальцы опущенной в воду руки слегка подрагивают от пережитого напряжения. Вода прохладная, приятная, так и хочется искупаться. Но течение жестко бьет в ладонь предупреждая, что с ним шутки плохи. Рисманд не спорит. Поднимает мокрую руку, обтирает лицо – этого пока хватит.

Сбоку также приходит в себя старик. Спуск тоже дался ему не просто. Пусть ты сто раз горец, но годы своего не упустят – если уже схватили, то намертво.

Хотелось бы полежать подольше, но даже при том, что оба были порядком измучены, в их головы даже не пришла мысль, что можно расслабится. Горы праздности не любят.

- Кариран. – Старик первым заговорил, приложив руку к сердцу.

- Рисманд. – Отзеркалил капитан.

Он уже понял, что рукопожатия среди горцев не приветствуется.

- Рисамад. – Привычно вывернув его имя по-горски, уважительно склонил голову старик. Рисманд не стал заострять на этом внимание. Ну не могут изиды выговорить его имя, так что теперь? Другой язык – другие привычки.

- Кариран.

Старик не улыбнулся, но в уголках глаз прибавилось морщинок-стрелочек.

- Твоё ружье хорошее. – Кариран указал на винтовку и только по этому жесту Рисманд понял, о чем идет речь. – Сколько зарядов?

Капитан нахмурился, пытаясь понять вопрос, но старик и сам подсказал, подняв руку и показав три пальца.

- Три. – Ответил Рисманд. И, взяв винтовку, начал дозаряжать. Показал сначала, что один патрон уже лежит в зарядном отверстии, вытащил второй, утопил туда же. Старик аж вперед поддался, жадно смотрит на оружие, боясь упустить малейшую деталь – он никогда ещё не видел, чтобы заряды укладывали в середину. Третий патрон лёг к предыдущим. Старик в восторге щёлкнул языком. Показал пальцами, что давай ещё. Рисманд помотал головой: Три! И показал пальцами. Кариран согласно кивнул: понял. Потом протянул руку. Но не требовательно, а выжидательно. Дай мол, посмотреть.

Рисманд не стал жадничать. Поставил на предохранитель. Протянул.

Старик радостно схватил, начал восторженно рассматривать. Даже пальцем в дуло залез, почувствовал резьбу, цокнул опять. Приклад, цевье, прицельную планку чуть ли не обнюхал. Попытался затвор дернуть, но тут уж Рисманд положил руку на ствольную коробку – хватит. Глубокий вздох разочарования был ему ответом. Но отдал молча, погладив в конце по стволу. Рисманд его прекрасно понимал, сам, когда увидел первый раз это чудо на витрине оружейного магазина, не мог отвести глаз. А когда дали посмотреть и подержать – влюбился как мальчика. Откладывая деньги, думал только об одном – чтобы не продали кому-нибудь другому, хотел именно ту, которую брал в руки. Понимал, что винтовка не штучный экземпляр, но всё равно, было неприятное чувство ревности, будто твою женщину хотят выдать замуж за другого. Но она его дождалась. Хотя смотрели её многие, лапали, тискали, залезали внутрь своими грязными пальцами, но досталась она ему! Безумно дорогая, но верная, точная и неприхотливая. Такая как была нужна – его «лАСТочка».

Старик встал. Рисманд начал вставать тоже, но тот его придержал за плечо. Показал руками, чтобы тот оставался на месте. Потом показал на себя, куда-то в сторону и снова на Рисманда: «Я схожу и вернусь к тебе» - перевел пантомиму тот. Хоть на долю секунды закралось сомнение, а вдруг его Кариран собрался бросить, но здравый рассудок сразу пресёк панические инсинуации. Старик тут всё знает и, скорее всего хочет сходить недалеко к кому-то чтобы раздобыть съестное – они оба были порядочно голодны. А его с собой не берет, чтобы не вызвать лишние вопросы и разговоры. Мало ли какие отношения между этими горцами. Кивнул, соглашаясь и показывая, что будет сидеть здесь и ждать.

Кариран пошел выше по течению, перепрыгнув по камням через речку, скрылся за деревьями. Со своего места Рисманд видел, как старик, чуть дальше вышел из-за деревьев на небольшое плоскогорье и пошел по нему вправо. По старой егерской привычке, Рисманд забрался в расщелину между камнями и деревьями, чтобы его не было видно и стал ждать.

Солнце нещадно палило. Усыпляюще журчала речушка. И Рисманд внезапно поймал себя, что уже некоторое время дремлет с открытыми глазами. Непорядок! Выполз, чтобы освежить водой лицо и краем глаза заметил движение. Замер, настороженно вглядываясь в просвет ветвей.

По плоскогорью, в ту сторону куда ушел Кариран шли трое изидов. Не спеша, переговариваясь. Ружей при них не было и Рисманд не стал беспокоился. Подождал, когда они скроются за камнями, умылся, чтобы взбодрится и снова стал ждать, уже не позволяя себе расслабляться.

Выстрел грянул внезапно. Глухо разнесся вдоль реки, отразился от скалы за спиной и смолк. Рисманд вскочил на ноги. Нехорошее предчувствие ударило по нервам. Стрелять мог кто угодно и в кого угодно, но почему-то выстрел ассоциировался с дедом.

Уже не думая, как он будет представляться местным, Рисманд рванул по плато. Сверху оно казалось ровным, от речки – едва заметно повышалось, но когда пришлось по нему бежать, то подъем оказался неожиданно существенным. Горы будто сами восставали против того, чтобы Рисманд бежал быстрее. Но беспокойство за старика, адреналином ударившее по нервам, прибавило сил.

Камни никак не желали приближаться, сколько бы Рисманд не бежал к ним. Или это ему так кажется? В горах расстояния непредсказуемые – кажется, что рядом, а на самом деле до них бежать и бежать. Но он добежал.

За камнями никого не было. Только новая долина, тянущаяся на пару километров до подножья крутого склона высокого холма. Куда дальше? Рисманд в панике осмотрелся. Справа виднелось что-то вроде набросанных веток. Рванул туда. Постепенно взгляду открылся маленькая сарайчик, покрытый дерном и ветками, опоясанный невысоким, по колено забором, за которым в панике бегали две овцы и коза. За дальней стеной забора стоял изид, яростно, - аж лицо раскраснелось, пинавший нечто, лежавшее у его ног.

Он так увлекся, что Рисманду ничего не стоило обойти, правда по широкой дуге, вокруг домика, и оказаться сбоку. Изид был молод, наверное, чуть старше Рисманда, а может и ровесник, одет в серый сюртук, белый пояс и белую шапку, натянутую на лоб так, что почти закрывала глаза. На боку висели пустые короткие ножны. Без кинжала. А у его ног лежало скрюченное тело в черном. Дед!

Его тоже увидели! Изид гортанно закричал и из домика, который он принял за сарай, выскочили ещё двое. Троица, которых он видел, сидя у ручья. В душе поднялась злость. В первую очередь на себя – вот было же глупое предчувствие, почему же сразу за ними не пошел? Не проверил? Расслабился? Решил отдохнуть, пожалел себя? А ведь если бы настоял, чтобы пойти вместе, подстраховал бы и не допустил смерти Карирана!

Изиды, между тем, что-то кричали, размахивая руками. Они были молоды, один так вообще подросток. Но уже что-то требовали, приказывали! Рисманд поднял винтовку, показывая стволом, чтобы они отошли. Но те не понимали, или не хотели понимать. Двое из них двинулось в его сторону. А один поднял ружьё старика и начал сыпать порох в ствол.

Рисманд не стал ждать пока стрелок зарядит ружьё. И так всё ясно – эти трое застали старика и убили его. А теперь считают, что и его так же смогут завалить? Дети, блин!

Подпустив агрессивно размахивающих кинжалами изидов на расстояние десяти метров, Рисманд спокойно поднял приклад винтовки к плечу и выстрелил в лицо первому. Жалости он не чувствовал. Только досаду.

Первый, который пинал труп старика, свалился, так и не поняв, что уже мертв. Второй на секунду замер, потом закричал ещё громче и побежал к Рисманду. Тот дождался, когда тот приблизится и, спокойно глядя в расширенные от ярости глаза, выстрелил в упор. Не ожидавший такого горец, удивленно посмотрел на грудь, где расплывалось пятно, потом перевел удивленные глаза на гахара, сумевшего выстрелить из ружья два раза подряд не перезаряжая и с таким же удивленно-обиженным выражением, упал на колени, а потом на бок и замер.

Третий изид уже успел затолкать в ствол пулю, и пытался насыпать на полку порох из пороховницы. Руки дрожали, порох сыпался на землю, на сапоги, но только не на полочку. Рисманд сделал шаг вперед и молодой изид окончательно перепугался. Мало того, что ружьё чужое, тяжелое, непривычное, так ещё и происходит всё слишком быстро. А он ещё никогда ни в кого не стрелял! Даже ружьё только пару раз в руках держал! И то дядино, не своё! А сейчас дядя с братом валяются мертвыми, а их убийца подходит всё ближе и ближе! Не изид! Гахар! А глаза такие мертвенные и страшные!

Руки и ноги враз ослабли. Ружьё выпало из пальцев и молодой изид, судорожно дернувшись, не успел его подхватить. Но резкое движение вдруг прочистило мозги, и он понял, что даже если странное гахарское ружьё смогло выстрелить два раза, то для третьего его точно придется перезаряжать, а за это время он успеет убежать. Враз сорвавшись, изид перепрыгнул через заборчик, перепугав овец, и рванул вниз к реке.

Рисманд спокойно дождался, пока скачущий зайцем изид выровняет бег, поднял винтовку, прицелился и хладнокровно нажал на спуск. Третье тело упало на землю.

Глава 20. Непрошенное наследство

Глава 20. Непрошенное наследство

Старик был ещё жив, и это несмотря на то, сколько крови из него вытекло. Он держался рукой за рукоять торчащего из живота кинжала не делая попытки его вытащить. Рисманд присел рядом. Рана смертельная, тут ничего не поделаешь. Старик понимал это тоже, поэтому напряженно смотрел из-под кустистых бровей. С трудом поднял свободную руку и большим пальцем провел возле шеи.

- Три? – Слова давались ему с трудом.

Но Рисманд понял, что интересовало Карирана. Он невесело усмехнулся, кивнул головой и подтвердил:

- Три.

Старик улыбнулся и замолчал, опустив голову.

Рисманд тоже горестно молчал. Когда теряешь друзей в первый раз, злишься, хочешь уничтожить весь мир, отомстить. Потом… привыкаешь. Да, больно. Да, обидно. Но… привычно, что ли? На войне чувства притупляются. А злость переходит в горечь. Вот и сейчас ему было горько и грустно.

Опять сильно заболел затылок и висок, будто туда железный гвоздь вбили. Он хотел поднять руку к голове и увидел, что его запястье держит в своей, перемазанной кровью руке, старик. Поднял голову и встретился с решительным взглядом Карирана.

- Я, - старик говорил глухо, но понятно, - Кариран Даргидан. Ты, Рисамад Даргидан.

Хватка усилилась, будто старик пытался из последних сил что-то потребовать от Рисманда. Или передать.

- Я – Кариран Даргидан. Ты – Рисамад Даргидан!

На губах старика запузырилась кровь, окрасила красным седую бороду. Но он упорно повторял:

- Я – Караран Даргадан. Ты – Рисамад Даргидан. Даргидан!

Рисманду захотелось сначала выдернуть руку, в душе зародилась обида – этот старик хочет повесить на меня свои проблемы. Ведь эти трое не просто так не него набросились и убили. Не было у него никакого желания брать фамилию старика. Он не аристократ! Он просто - простолюдин Рисманд. Сирота. Безродный подкидыш. Не было у него никогда фамилии и сейчас не нужна!

Но то ли стыд, то ли вина перевесила. Он перехватил ослабевшую ладонь и несильно сжал.

- Я – Рисманд Даргидан.

Тихо сказал он. Но старик услышал. Откуда взял силы, непонятно, но поднял голову, всмотрелся в глаза Рисманду, будто хотел проверить, не шутит ли тот. Но Рисманд кивнул, и старик попытался улыбнутся. Так с улыбкой и умер.

И Рисманд остался один, не зная, что ему теперь делать с телом старика и с его, теперь уже его, Рисманда, фамилией.

Близился вечер. Он наступал в горах быстро, буквально выключая свет за несколько минут, и все становилось темным, опасным.

Рисманд не знал, были ли эти трое сами по себе или их кто-то недалеко ждал и скоро придет проверить, куда они делись. Но исходил из того, что оставаться на месте, где произошло убийство, не лучший вариант. Надо уходить.

Но что делать со стариком? Надо было бы похоронить. Но это на мягкой земле, а тут один камень вокруг. Но и бросить старика – не выход. Рисманд тяжело вздохнул, предстояла тяжелая работа, а он и так еле на ногах держится от усталости и голода.

Некоторое время он сидел, закрыв глаза рукой. Не было ни малейшего желания двигаться. Он устал. Очень устал. От людей, которые слишком часто покидают его, от гор, которые морочат голову, от беспросветного невезения, от войны, от мира. От всего. Там, в облаке у него уже было желание покончить со всем один раз и навсегда. Умереть. Сейчас он хотел почти такого же. Чтобы кто-то подошел и застрелил. Он даже не будет сопротивляется, может даже спасибо скажет.

Но вокруг никого живого не было. Разве что считать двух овец и козу. Медленно в голове стало прояснятся. Меланхоличное настроение отступило, уступив место привычной собранности. Забить чужую живность – это, конечно, кража, но выхода нет. Он хочет есть, и, если он не поест, дотащить старика до селения банально не хватит сил.

Он оттянул старика внутрь сарая, накрыл занавеской – другого ничего не было. Сам вышел наружу. Проверил трупы и отволок их подальше. Снятым с одного из горцев кинжалом вспорол горло овце, освежевал труп и отрезал несколько кусков мяса. Из изгороди повытаскивал деревянные палочки, развел из них костер и приступил к готовке мяса.

Ночь уже полностью накрыла горы своим черным покрывалом. На небе белыми россыпями загорелись звёзды. Было тихо и безветренно. Костерок ровно горел. Далеко за перевалом, на грани слышимости, выли волки. Рисманд не волновался насчет них, через перевал они не перелезут и воют скорее от бессилия достать до него. Лежавшие недалеко трупы его тоже не волновали. Чего-чего, а есть рядом с трупами на войне привычное дело. Подул легкий ветерок. Стало холодать. Мясо, роняло на угли шипящие капли жира. Пора было снимать их с веточек. Пока мясо жарилось, Рисманд с дедовским котелком сходил к реке. Заодно и помыл руки от крови, старика и овцы. В мешке старика нашлись засушенные травы, растерев между пальцев, Рисманд понюхал, трава пахла приятно. Он бросил несколько веточек в закипающий котелок. Над его стоянкой сразу разнесся травянистый аромат. На вкус напиток тоже оказался весьма приятен.

Наконец-то Рисманд наелся и напился. Напряжение последних дней немного отступало, настроение улучшилось. Если бы не смерть деда, вообще было бы чудесно. Но реальность была такова, что теперь ему надо опять самому о себе заботится в чужой стране – без знания языка, законов, порядков. И нет никого, кто бы ему подсказал и помог. Придется, как всегда, рассчитывать только на себя. Привычно. Но одно дело, когда за твоими плечами вся мощь Империи, а другое дело, когда до тебя никому нет дела.

Рисманд проверил винтовку, сел в углу сарая, поджав к груди колени. «Будет день и будет пища» - так его когда-то учил сержант. Один из сержантов. Слова он помнит, а самого сержанта – нет. Забыл. Он был один из… многих. Капитан последний раз прислушался, но вокруг было тихо, и он позволил себе провалится в сон.

Шорох. Даже не шорох, а отзвук дыхания заставил проснуться и напрячь чувства. Короткую, рваную тряпку, служившую занавеской двери яростно трепал ветер. Но не этот звук насторожил Рисманда. Человек может стоять неподвижно и тихо, а вот лошадь нет.

Рисманд посмотрел на давно остывший труп деда. В блеклом свете было видно, что руки старика сложены на груди, обхватывая старое привычное ружьё. Он не стал её брать, громоздкая и неудобная, да и пользоваться таким старьём он не умел.

Перед тем как выйти к тем, кто его ждал, Рисманд передернул затвор. Пусть всего три патрона, но жизнь за просто так он отдавать не намерен. Вышел, откинув рукой тряпку занавески в сторону. Ветер выбрал именно этот момент, чтобы задуть ещё сильнее, бросив пыль в глаза. Пришлось защититься ладонью. И уже из-под ладони посмотреть на всадников.

Их было пятеро. Бородатые, суровые горцы молча сидели за неподвижно застывших конях и больше походили на памятники, а не на живых людей. Один, широкоплечий, с изрядной долей седины в черной бороде, смотрел сурово, выжидательно. Остальные – помладше, больше были удивлены, чем озабочены. Поперек седел у всех всадников лежали ружья с кремнёвыми замками. Скорее всего заряженные. Рисманд не хотел проверять это. У него всего три выстрела, у них – пять. Не равное количество.

Рисманд сделал шаг вперед. Чувства вымерзли на холодном ветру, как перед боем. Горцы тоже молча рассматривали его не выказывая агрессии, несмотря на остатки вчерашней трапезы вокруг прогоревшего и потухшего костра. Но всё могло изменить в одну секунду. Взорваться огнем и грохотом выстрелов, оглушить криками боли и ярости, рвануться стремительным бегом под пулями. Но пока было тихо, только ветер пел свою гневную песню, распахивая полы плаща Рисманда и развивая хвосты горских коней.

Когда молчание стало невмоготу, заговорил старший:

- Кто ты?

- Аядхар. – Ответил капитан. Он не знал, как эти горцы среагируют на это слово, но пока, все встреченные раньше изиды, реагировали положительно и помогали. Может и эти помогут.

- Аядхар? – Протянул изид, будто издеваясь. И кивнул одному из соплеменников. Тот шустро спрыгнул с седла и легко просочившись за спиной Рисманда, нырнул в сарай. Через пару секунд вынырнул обратно, подбежал к старшему и эмоционально затараторил.

Рисманд почувствовал, что атмосфера стала на пару градусов холодней. Если до этого на него смотрели равнодушно, то теперь в глазах изидов стала появляться ярость. Он не стал медлить – всё и так понятно, надо только закончить. Закинул винтовку на плечо, развернулся и нырнул обратно в сарай. Дед умер, но его смерть не поставила точку в их отношениях, Рисманд чувствовал себя виноватым и обязанным перед стариком. Присесть, поднять худое тело на руки было легко, если бы в это момент нога не решила дать о себе знать резким прострелом боли. Бросило в пот, капитан пошатнулся, закусил губу, но удержался. Нахмурился, сцепив зубы, и чувствуя, что за спиной начинается движение, вышел с трупом на руках под промозглый ветер.

Изиды действительно слезли с коней и теперь стояли полукругом. Чувствовалось напряжение.

Положив старика на землю, Рисманд поднялся. Посмотрел в глаза главному изиду и, надеясь что голос прозвучит спокойно, сказал:

- Кариран Даргидан. – Потом положил руку на грудь и добавил. – Рисманд Даргидан.

Всё. Слова сказаны, имена произнесены. Теперь точно всё. Пусть думают, что хотят. Он обещал старику – он сделал. Взял себе его фамилию. А дальше – как судьба распорядится. Убьют – значит убьют, он ляжет рядом с дедом. Захотят помочь – значит дед даже после смерти оберегает его.

Среди изидов послышались удивленные выкрики. Ну хоть не злые и то хорошо! Старший изид некоторое время молча смотрел на Рисманда, что он хотел увидеть – неизвестно, но видно, увидел и принял решение.

- Поедешь с нами, аядхар Рисамад Даргидан.

Потом повернулся к одному из своих и приказал:

- Возьмешь Карирана Даргидана на коня.

И запрыгнул в седло.

Рисманду коня не предложили. Но он и сам не хотел. С недавних пор езда верхом у него вызывала неприятные чувства. Кони изидов шли медленным шагом, и он вполне успевал идти рядом с ними. Его не спрашивали, и он сам не интересовался куда они идут. По логике должны идти в селение изидов. Опережать события вопросами не хотелось. Да и проблема с языком никуда не делась. Какие-то слова уже хорошо понимал, но так, чтобы связно разговаривать – нет.

Селение оказалось большим. Издалека Рисманд увидел только десяток небольших домиков, сбегающих вниз по холму, а когда въехали, да повернули за холм, вот тут и отрылось основная часть. Дома были двухэтажными, а некоторые, даже трех. С небольшими балкончиками, увешанными цветными ковровыми дорожками. Дорога широкая, выложенная камнями – не в каждом Гэссэндском городе такую мостили. Богатое селение – сразу видно.

Пока шли к центральному большому дому, раскинувшемуся почти на квартал, селяне останавливались, неглубоко кланялись всадникам и удивленно смотрели на Рисманда, идущего рядом. Рисманд тоже разглядывал их цветные наряды: на женщинах пёстрые юбки и головные платки, на мужчинах светлые рубахи и зеленые жилетки, подпоясанные красными широкими поясами. Молодые девушки звенели целыми рядами монет, собранных в шейные монисты. Женщины постарше были поскромнее, но тоже с золотыми и серебряными ожерельями. Малыши бегали все в портках, даже самые малые. До этого Рисманд видел ребятню только в рубашках – дорогое полотно тратить на штаны считалось роскошью. Тут же могли себе позволить подобные траты. Дома отличались от виденных прежде аккуратной выбеленностью, дворовые ворота были окрашены в голубые и зеленые цвета. Селение было большое, пока дошли с окраины солнце уже за полдень перекатилось. Отовсюду тянуло запахом свежей выпечки, от которой у Рисманда предательски заурчало в животе. Вчера-то он наелся, а сегодня как-то не успелось. Не дали времени. Да и сам не хотел с утра. А сейчас, полдня пешком прошел – захотелось. Запахи раздразнили.

Массивные деревянные усадьбы, куда въехала процессия со шкандыбавшим в середине Рисмандом, были расписаны цветными ромбиками, будто бы в обычной фаранийской деревушке, где любят красить всё подряд, будь то ворота, заборы или дома. У горцев, насколько Рисманд видел до этого, было поскромнее и с узорами, и с цветовой гаммой. А тут всеми силами будто показывали – мы тоже изиды, но другие. Богатые.

Двор тоже оказался большим, с выложенным плоскими камнями дорожками. Во дворе суетились женщины и подростки. Как зашли, сразу кинулись к коням, подхватывая под узцы. Старший изид громко приказал и все сразу забегали. Коня с трупом старика повели вправо, к сараю. Рисманд сунулся туда же, но ему перегородили дорогу. Увидев, что к сараю спешат в основном женщины, он не стал настаивать. В Фарании мертвецов тоже к захоронению женщины готовили. Неизвестно как тут, но его помощь явно лишняя. Скорее всего его сейчас на допрос поведут. За старика не надо бояться – раз не бросили, как собаку, то о похоронах точно позаботятся. Старик – свой. А он – чужак. С ним ещё надо понять, что делать: сразу пристрелить, или помучать.

Рисманд и так не был оптимистом, а события последних лет поспособствовали пониманию, что ничего хорошего по жизни не будет. А если и будет, то очень коротко и цена этому «хорошему» неимоверно высока. Он прекрасно понимал, что чужак, неизвестно как оказавшийся в горах, да ещё и с трупом, вызывает вполне законное подозрение. Да ещё и назвавшийся именем, которое здесь, кажется, хорошо знают. Так что он вдвойне подозрителен. И это надо принять как данность.

Знать бы ещё куда его старик притащил и как объясниться с горцами, не зная толком их языка. Задачка, на взгляд Рисманда, не имеющая пока решения. Сейчас всё зависит от изидов. Как они решат, от этого и будем отталкиваться. Две пули, при плохом раскладе, получат вот те двое, а третья тоже не улетит в молоко. Но пока – смотреть, оценивать обстановку и ждать. Наверное, ждать и терпеть – это две вещи, которые он умеет делать лучше всего.

В дом его не позвали. Двое, определённых Рисмандом, как главные цели, зашли в дом. Несколько взрослых мужиков тоже зашли. А вот молодежь оставили греться на солнышке. Как и Рисманда. Но, по крайней мере, посадили на невысокую скамейку. Это было весьма кстати. Опустив голову, он замер, ожидая решение своей судьбы.

Амирад на правах сына князя умостился возле самых дверей. Отец занял место на возвышении, на красном, с зелено-голубыми узорами, ковре. Возле него, по правую руку сел старший брат – наследник отца, Амисад. За спиной у них, не на ковре, а на узорчатой тканине расположился средний брат – Алидар, готовый прислуживать по первому слову отца. А вот Амираду досталось только место у дверей. Молод ещё в совете участвовать. Сиди на пороге, за спинами Старейшин и молчи. Но Амирад был счастлив. Его-то и пускать в Совет стали только в этом году, пройдет ещё несколько лет, перед тем, как за спиной отца появится для него место, а, чтобы позволено было говорить, – ещё лет десять-двадцать. Так что утренняя поездка и присутствие на Совете можно считать очень большим знаком признания и Амидар понимал это, положив руки на колени и жадно вслушиваясь в каждое слово отца.

Ситуация и вправду была странная. Необычная. Вчера пастухи сказали, что слышали возле Пустого ущелья выстрелы. Там отары нет, давно перегнали ближе к селению, табуны там не пасутся, иногда пастухи ночуют в сешэ, если ночь застанет и очень припикёт. А так там пусто. Но проверить стоит. Вот отец и послал Амисада проверить. А Амирад с ним, на правах младшего брата увязался. Выехали рано утром, поэтому и застали чужака в сешэ. А с ним труп Карирана Даргидана. Ещё три трупа Деспадаров, кровников Даргидана, нашли неподалёку. Все убитые пулями. Только Даргидан кинжалом. А когда чужак аядхаром назвался, а потом Даргиданом, вот тут все удивились. Но Амисад не решился судить сам, а повез к отцу.

Князь Касадар Дастанар хмурился. Амисад, рассказав всё что видел и слышал, а также свои мысли, теперь сидел и молчал. И теперь отец пытался принять правильное решение, которое и клан удовлетворит, и Богам противно не будет.

- Чужак – гарахар, как он может быть Даргиданом, сыном князя? – Старейшина Авар теребил бороду и качал головой. Не верил, что князь Даргидан усыновил гарахара. Да и вправду, кто же это чужаков усыновляет? Не было такого никогда!

- Но как-то чужак же получил это имя? – Старейшина Карадар был самый молодой из всех, но борода у него была самая густая, чуть тронутая сединой, отчего казалась пятнистой.

- Может аядхар как-то заставил князя принять его?

- Даргидара-то? – Третий из сидящих Старейшин, самый старый, седой как снег не вершинах гор, и самый циничный - Момар. Вот кого уж Амирад не любил, тот вечно нотации читал и ругал его. Бывало за дело, но Амирад считал, что старик просто придирается. Как будто сам молодым не был! - Заставишь его! Упрямее осла я не видел и вряд ли увижу! Да примут боги его душу!

- Князь Даргидар последние годы только кровников и искал. Он только и мыслил извести всех Деспадаров. Последних трех как раз и убил на нашей земле. При чем тут аядхар? – Авар не сдавался, гнул свою линию. Кариран когда-то был его другом, даже братом, пока не начал свою кровную месть и не ушел из клана. Да и клану он чужим не был. Поэтому то, что чужак-гахар может быть усыновлен Карираном никак не могло уложиться в его голове. Если хотел имя передать, то почему не изиду хотя бы?

- Спроси! – Бросил Момар. – Может скажет!

- Гахар всегда останется чужаком! Зачем нам проблемы? Убить его и выбросить в ущелье.

- Момар, нельзя гахара убивать. Он аядхар! – Заговорил отец. - Ты возьмешь на себя смерть аядхара?

Старейшина покачал головой, признавая правоту князя. Убийство аядхара вызовет гнев богов.

- Мы не можем изгнать гахара. Мы не можем принять гахара. Мы не знаем, зачем и как гахар появился здесь. - После небольшой паузы подвел итоги отец. Он цедил слова медленно, будто через силу. - Пока мы не узнаем, мы не можем ничего делать.

Амирад только сейчас понял, в каком положении оказался отец и клан из-за этого чужака. Первым его желанием было вскочить и вызваться отвести чужака подальше в горы и убить, взяв на себя грех перед богами. Если бы отец хоть одним взглядом мазнул по Амираду, то он… Но отец, смотрел в пол, насупив брови. А сам Амирад заговорить первым на совете не решился. И тоже насупился.

- Аядхар будет жить. – Огласил решение князь Дастанар. – Учить язык. Выучит – спросим. Если враг – убьём. Если аядхар – поможем. Если наследник Даргидара – примем. До весны будет здесь.

Старейшины закивали, принимая такое решение. Отец повернулся к Амисаду:

- Организуй похороны князя Даргидара. Кровников выкиньте в ущелье. Они на мою землю пришли без спроса. Я им ничего не должен. Аядхара посели. Пусть твой младший сын его учит.

Амидар открыл было рот, чтобы сказать, что он может выступить учителем. И закрыл. Отец не назначил его «учителем», но и о запрете на общение речи не было. А значит есть гора возможностей познакомится поближе с чужаком и даже узнать о том, что там за горами.

Глава 21. Вопросы без ответов

Глава 21. Вопросы без ответов

Маленький домик из одной комнаты и небольшой кухни, узкий двор, огороженный забором, высотой по грудь взрослому человеку – вот и вся новая обитель. Не густо, но и не пусто. Крыша над головой есть, камин-печка с запасом дров на холодные ночи и десять метров свободы до забора. На краю селения, почти у самой горы. Но Рисманд был рад и такому дому. Временному, но своему. Насколько он тут задержится – не от него зависит. Но вот дом дали, еду, и даже кое-какую одежду: рубаху взамен подранной и заношенной гимнастёрки, шерстяные плотные штаны, да шапку мохнатую, какую здесь все мужчины носят. Видно не принято простоволосыми ходить. На кровати набитый шерстью матрас, шерстяное вяленное одеяло и невысокая квадратная подушка. А вот винтовку отобрали. Это было досадно. Но понятно. Кто ж в здравом уме захочет, чтобы чужак в селении при оружии был! Тем более, что никакого охранника к нему не приставили. А что охранять-то? Вокруг селения горы, и домик, хоть на окраине, но всё же в селении – сотни глаз видят всё, что происходит снаружи и внутри невысокой ограды. Выйди – и сразу кому надо доложат.

Рисманд решил не рисковать. Да и здоровье не позволило. Слёг.

В первый день думал, что отоспится и станет получше, на второй – не смог подняться. Под одеялом было душно, а без одеяла – холодно. Приходила какая-то женщина. Поставила на стол кувшин и миску с едой. Рисманд заставил себя встать, в кувшине было молоко, а в миске кусок лепешки и сыр. Есть не хотелось, но молоко он выпил, и снова лёг. Лёжа не так кружилась голова, клонило в сон. Он не стал противится и смежил веки.

Зима второго года войны больше походила на затяжную, забывшую смениться, осень. Холодные непрерывные дожди размочили дороги, собирались в низинах в глубокие озера и превратили полевые лагеря в болота. В таких условиях воевать было невозможно и, по погодным условиям, обе армии взяли перерыв.

Внутри палатки было сыро и дымно. Две печки едва справлялись с отоплением сорокаместной палатки. Натасканные загодя снопы сена, лежавшие когда-то высокими прямоугольниками, расползлись, превратившись в овалы, больше напоминавшие птичьи гнезда, чем спальные места. Влажные одеяла пытались вешать в проходах между печками, чтобы они хоть немного к вечеру высыхали, но во влажной атмосфере шерсть только напитывалась влагой и запахом дыма. Лежащие в гнездах солдаты задыхаясь кашляли, но упрямо не вылезали из своих гнёзд – вылезешь из тепла, а залезать придется во влажную холодную постель.

Но вылезать приходилось. Дрова сами себя в печку не закинут. Да и не нарубятся. Дневальных было трое, но Рисманду, как самому младшему, досталась самая мокрая работа – рубить под дождём дрова. Он накинул плащ, взял топор, и распахнул створку палатки. Снаружи ожидаемо шел дождь. Низкая серая туча, казалось, ни на йоту не сдвинулась со вчера и не собирается никуда уходить и завтра. До Нового года неделя осталась, а снега нет и не предвидится. Интересно, в Фарании тоже сейчас вместо новогодних снежных горок мокрые лужи? Скорее всего. Здесь севернее, а вон как льёт, словно и не зима вовсе.

Он тогда промок сильно пока рубил дрова. Ночью проснулся от кашля, который никак не походил на обычный. Воздуха вдохнуть не хватало, а лёгкие жгло от невозможности их выхаркнуть. Потом он лежал на боку, судорожно пытаясь загнать затхлый воздух палатки внутрь, дышал как утопленник. От дыма саднило горло, а от любого движения бросало в жар. Хуже всего было то, что никто к нему не подходил – плохо было всем, а друзьями он так и не обзавёлся. Поэтому оставалось только или перебороть болезнь самому, или сдохнуть.

Он не сдох. Зря.

Только небо раздвинуло тучи и скупые солнечные лучи добрались до луж, их погнали на штурм очередного какого-то укрепленного пункта фаранийской обороны – деревянного двухэтажного пакгауза с хозяйственными пристройками, обнесенного невысоким деревянным забором. Штурмовать пакгауз было долго, поэтому его просто подожги, вместе со всеми забившимися туда солдатами. И вместе со штурмующими. Рисманд опять надышался дымом. Но теперь другим. Этот дым стелился черными клубами по земле и пах горелой человеческой плотью. От него выворачивало наружу, тошнило и на глаза наворачивались слезы.

Тогда многие погибли от «дружеского» огня. Рисманд выжил. Снова.

Проснулся в темноте. Долго лежал, пытаясь вспомнить где он и как сюда попал. Сны смешались с явью и навалились холодной тяжестью. Давили на грудь, утаскивая в полыхающие огнём и дымом чертоги, хотелось вдохнуть, но воздуха не хватало. Рисманд закрыл глаза, сосредоточился на дыхании, так было чуть-чуть легче. Но сразу тянуло в сон. Очередной сон, где он убегает, стреляет, падает и сгорает. От этого было никуда не деться.

Для того, чтобы остаться в реальности сил не хватало. Сон был сильнее. Проваливаясь в знакомый кошмар, Рисманд поймал себя на мысли, что ему тепло. Не горячо, а именно тепло. И это было приятно. Поэтому кошмар уже не страшил, он всего на всего был сонным бредом, не имеющим к реальности никакого отношения.

Третий день он тоже проспал. Один раз проснулся, перебирая руками по стене, сходил в туалетную пристройку, выпил появившееся на столе, пока он спал, молоко и завалился опять.

Четвертый день он встретил в постели, но уже бодрый, хотя ещё и слабый, чтобы вылезти из-под теплого одеяла. Его никто не беспокоил. Только приносили новую еду, а старую, несъеденную, забирали. Но в этот раз он достал из миски лепешку и заставил себя её съесть, запивая молоком, прямо в постели, не вставая. Как настоящий барин. Это сравнение развеселило, что он чуть не поперхнулся - когда барином был, так не позволял себе в постели кушать, а сейчас уже не барин, то кушает в постели. Забавно получается!

Только к концу четвертого дня стало легче настолько, что смог выползти во двор. Сел на высокий порог и подставил лицо осеннему солнцу. Ветра не было и осень почти не чувствовалась. Нагретое солнцем каменное крыльцо было теплым и шершавым. Рисманд бездумно сидел и смотрел, как солнце завершает свой дневной бег между двумя снежными вершинами. Его никто не трогал, ничего от него не требовал. Как будто он попал в Рай, где праведники целыми днями предаются праздности и ничего не делают. Он, привыкший всегда быть деятельным, всегда быть начеку, вдруг расслабился, закрыл глаза и не думая ни о чем, просто грелся на солнце. Это было странно. Для него. Но и приятно. Наверное, это то, что люди называли ленью. Ничего не делать и ни о чем не думать.

На пятый день пришел мальчишка. Принес знакомую круглую лепешку, сыр, кусок запеченного мяса, молоко, в отдельный глиняный большой кувшин с широким горлом, налил из ближайшего колодца воду. Подождал, пока Рисманд всё съест и начал говорить. Он показывал на предметы и называл их. Рисманд сначала не понял, что от него хотят. Потом сообразил. Мальчик его учил изидскому языку. Праздная расслабленность уже ушла, голова не кружилась, даже нога перестала болеть, и он с удовольствием ходил за мальчишкой и повторял новые слова.

Мальчишку звали Ихар, а Рисманда он называл Рисамад, к чему капитан уже привык. Ихару на вид было лет двенадцать-тринадцать. Он был худ, но это была не истощенность, а именно подростковая стройность, которая со временем сменится поджаростью молодого бойца. Как и все горцы, он был черноглаз и черноволос. Сначала он пытался строить из себя серьезного учителя, но потом юношеская бойкость взяла своё и он начал ускорятся. Рисманд с трудом успевал за подростком. Тот понял, что переборщил, показал на солнце, потом на себя и вытянул один палец. Что он хотел этим сказать, Рисманд не понял. Но когда Ихар пришел и на следующий день, у капитана решился ребус: мальчишка просто хотел сказать, что он будет приходить один раз в день. Это вполне Рисманда устраивало. Остальное время он посвящал повторению пройденного материала, ходил по дворику, сидел, глядя на горы и ел, что приносили. И, кажется, ему это всё больше и больше нравилось.

На следующий день он попытался разузнать про деда – Карирана Даргидара. Мальчишка удивленно уставился на Рисманда. Потом затарахтел, замахал в сторону гор руками, потом, видно поняв, что переборщил, замолчал. Кивнул. И убежал. Рисманду оставалось только гадать, что последует дальше.

Ждать пришлось не долго. После обеда во двор зашла процессия, возглавляемая изидом лет тридцати, с аккуратной бородой и в серой кучерявой шапке. Рядом с ним пытался важно вышагивать, молодой парень, без бороды и с живыми, веселыми глазами, похожий на старшего. Видно брат. С ними ещё трое, на вид старше, но идут сзади – подчиненные получается. Рисманд усмехнулся про себя: за ним приезжали впятером, теперь опять пришли пятеро – можно считать, что военное подразделение у них состоит из пяти человек.

Рисманд прекрасно осознавал своё положение. То, что ему дали отдохнуть и спокойно переболеть, уже значило многое. Его не воспринимают как врага, его статус где-то между пленником и гостем. Но по крайней мере – не раб. И это радовало.

Пришедшие привели с собой шесть коней. Одного подвели к Рисманду. Капитан замотал головой, он и кони – вещи несовместимые. Но его мягко подтолкнули и буквально заставили залезть в седло. Он судорожно вцепился в луку, заранее скрючившись, чтобы удобнее было падать. Сзади раздался смех. И тут же молодой изид получил подзатыльник. Рисманд даже не оглянулся. Они и так прекрасно знал, над чем смеялся изид – как не умел он ездить на коне, так и не стремился научится. Не для него эта наука. Он лучше своими ножками, и привычнее, и удобнее. Конем управлять – это как власть свою показывать, пусть не над человеком, но чем животное хуже?

И, всё-таки, несмотря на нелюбовь к верховой езде, пришлось ехать. Сначала вниз, до сверкающей под осенним солнцем речки, потом через горбатый каменный мостик, и дальше в горы. Ехали долго. Рисманда иногда бросало в жар, но он держался и не подавал вида, болезнь хоть и ушла, но слабость ещё присутствовала – такой длинный путь на своих ногах он бы не осилил. Внезапно стало темно. Капитан поднял глаза от судорожно сцепленных на луке седла рук и огляделся. Их кавалькада въехала в глубокое ущелье. По обе стороны узкой тропинки вздымались гладкие стены, уходящие на десятки метров вверх. Солнечный свет едва достигал дна, погружая всё в сумрак. Другой бы сейчас вертел головой, рассматривая узоры на скалах, но Рисманд только опустил голову – подобные ущелья он уже видел, не такие глубокие конечно, но что интересного в горных трещинах? Сначала землетрясение раскалывает скалу, потом там скапливается вода, постепенно пробивая себе дорогу всё глубже и глубже, потом пересыхает или находит себе другое русло, а ущелье становится тропой людей. Ничего удивительного.

По ущелью они ехали недолго. Дорога стала подниматься, и они выехали на широкое плато. Вот тут Рисманду стало не по себе. Уж очень это плато напоминало другое. И хоть облаков тут не было, но всё равно холодный пот пробежал струйкой по спине, напоминая о пережитом белом безмолвии.

К счастью, дальше изиды ехать не стали. И Рисманд понял, что приехали – небольшие горки земли с камнями в вершинах представляли собой кладбище. Чего-чего, а разных кладбищ Рисманд насмотрелся за свою короткую жизнь огромное количество: и ухоженных фаранийских со склепами, каждый из которых представлял собой замок в миниатюре, и городских, с поваленными плитами и пьяными попрошайками, и солдатских, с ровными рядами деревянный табличек, и общих безымянных могил со сваленными вповалку труппами, чьи имена было недосуг выяснять, и одиноких насыпей вдоль дорог, отличающихся от обычных холмиков только наличием воткнутой в вершину палки со свитым из подручного материала неровным кругом. И это кладбище было на все эти похоже и не похоже одновременно. Тут могилы располагались в беспорядке, камни на вершинах были тоже разного размера и даже разного цвета. На большинстве камней были выбиты надписи, состоящие из нескольких строк – скорее всего имя покойного и его жизненные подвиги. Одна могила находилась чуть в стороне, накрытая белым камнем с надписью в одну строку. К ней и повели Рисманда горцы. Незнакомые буквы, но обозначать они могли только одно: Кариран Даргидар.

Изиды отошли, оставив Рисманда наедине с могильным камнем. Но что делать, Рисманд не знал. Поклониться? Что-то сказать? Вылить на могилу воду из бурдюка? Какие тут обычаи у изидов? Спросил, где старик, вот тебе и показали где, теперь делай что хочешь. Хочешь прощайся, хочешь пляши, хочешь пой заупокойные молитвы.

Рисманду хотелось только одного, плюнуть на этот чертов камень и потребовать, чтобы его отвезли обратно, в тепло и уют. А ещё лучше – вообще от него отстали. Но это были такие же невозможные мечты, как и воскрешение старика. Назвал его Даргидаром, а толку? За кого теперь изиды его приняли? Скорее всего за усыновленного, на изида он совсем не похож. Посчитали, что старик головой двинулся на старости лет, раз взял в сыновья фаранийца, но оспаривать решение не стали – привезли названого сына к отцу. Прощайся.

Только от этого прощания вместо скорби в душе стала зарождаться злость. Злость на старика, который решил всё за него, не спросив даже согласия. Злость на себя, что пошел у старика на поводу, а потом ещё и перед изидами назвался чужим именем. На ситуацию эту дурацкую с какого бока не посмотри – застрял непонятно где и непонятно у кого. На жизнь, которая только и умеет что бить со всего размаху, норовя сделать как можно больнее – неужели он такой неудачник, что его место только в самом дерьме? Мотаться от одной беды к другой, как говно в проруби. Да до каких пор это всё будет? До каких пор другие будут решать куда ему ехать, с кем прощаться, что делать? Из всех путей он всегда выбирал самый наихудший. А почему? Потому что не имел цели, плыл по течению. Вот и приплыл – неизвестно куда и неизвестно зачем. «Песчинка бытия»… Но и песчинка, если правильно поставить цель, может стать жемчугом. А вот цель…

Всю дорогу обратно Рисманд напряженно думал: цель виделась ему как нечто субъективное, аморфное. Он перебирал в уме, какие цели достойны, чтобы их поставить перед собой и бросить все силы на их достижения: стать своим среди изидов? А зачем? Доехать до Фарании и отомстить графине? Мелко. Не стоит затраченных усилий. Вернуться в Гэссенд и оправдать себя, вернув себе все регалии и поместье? А зачем? Спать, жрать и иногда трахаться с селянками? Как-то уже не тянет.

Сам собой на ум пришел старый друг-товарищ Лэрс, вот у кого были и цели, и амбиции. По сравнению с Лэрсом, вершиной его стремлений было убежать из Фарании и записаться в гэссендскую армию, чтобы не бояться мести преданной фаранийской герцогини. И теперь опять он бежит. На этот раз из Гэссенда в Фаранию. Круг замыкается и Рисманд буквально чувствовал, как Судьба гнусно ухмыляется прямо ему в рожу, заставляя бегать по кругу как водовозную клячу – слепую и хромую, привязанную к палке необходимости быть правильным.

На обратном пути Амидар уже не улыбался, глядя гахар мешком сидит на лошади. Он ехал позади и смотрел, как бы чужак вообще не упал с седла. Хорошо, что лошадку смирную взяли, нормальный изидский конь уже давно бы сбросил наездника. Гахар скрючился, низко наклонив голову с небольшим ёжиком волос, и всю дорогу от кладбища был мрачен и задумчив. Видно очень гахар любил своего приёмного отца, раз так грустит. Над таким не смеются.

Отвести гахара на кладбище была идея старшего брата – Амисада. Князя Даргидара похоронили на родовом кладбище, но чуть в сторонке – всё-таки не кровный родственник, и Амисад боялся, что гахар будет возмущаться. Но тот только постоял над могилой, провёл рукой по белому камню навершия и ничего не сказал. Амидар вдруг задумался, а как бы он вел себя, если бы вдруг его отца похоронили? Тьфу, тьфу о таком думать! Отец хоть стар, но смерти его Амидар не желает. Пусть живет ещё сто лет!

Посматривая на сгорбленную спину, Амидару показалось, что гахад как-то странно вздрагивает. Плачет? Он поравнялся с чужаком, нет, не плачет. Сцепил зубы, побледнел, но держится. Амидару вдруг захотелось сказать что-то хорошее, утешить, но он не знал гахарский, а чужак только начал учить изидский. Вдруг примет его слова за насмешку? Пока язык не знает, лучше к нему не лезть. Хотя… Пока Ихар его научит и жизнь пройдет! Ихар пусть и учит добросовестно каждый день, но делает это без охоты – по приказу. Но какой из Ихара учитель? Ведь ребенок ребенком – только двенадцать стукнуло. Что ждать от подростка, у которого голова забита играми со сверстниками да проказами. А тут чужака поручили учить!

В голове стала зарождаться идея, как всё исправить, и Амидар заулыбался. Ведь ему никто не запрещает тоже гахара учить. Пусть Ихар своё дело делает, а он своё. Всё равно делать нечего. А тут и развлечение, и помощь. Да и гахар интересный. И ружьё у него необычное, непонятно куда кремень вставлять и как из нее стрелять. Всё-таки этот гахар, назвавшийся одновременно и гостем-аядхаром, и сыном князя Даргидара загадочный, и от того ещё более любопытный. Отец обязательно оценит, если Амидар раскроет его тайну. А там смотришь и признает, как взрослого, достойного не только сидеть у дверей совета, но и участвовать в делах рода.

Глава 22. Прошлое и будущее

Глава 22. Прошлое и будущее.

- Рисамад! Рисамад!

Амидар снова его зовет. Рисманд непроизвольно улыбается. Как-то так получилось, что теперь он откликается на укороченное имя.

Болезнь отступила, но не прошла, напоминая со себе приливами то жара, то холода. Видно не долечился. Надо было ещё полежать, но горцам об этом не скажешь. Да и ему показалось, что всё прошло. В армии как – три-четыре дня, и обратно в строй. Эта привычка и тут выползла – почувствовал, что температура спала, и выполз на свет белый.

Но попрощаться с Стариком надо было. Похоронили его без него – это и к лучшему, на похоронах он скорее всего нарушил бы по незнанию какие-нибудь горские обычаи.

А потом пришел этот.

- Я Амидар! Амидар Дастанар! Ты?

Рисманд посмотрел на молодого горца, почти его ровесника, веселого, бойкого – глаза горят, на груди рубаха распахнута, стоит руки в боки! Так захотелось в морду дать! Не из-за злости, а из зависти.

- Рисманд. – Буркнул, лишь бы отстал.

- Рисамад! Я Амидар! Ты Рисамад! – И заговорил быстро-быстро.

Рисманд сначала хотел возразить, поправить, но почему-то не сделал этого. Смолчал. Может потому, что это было не так важно? Здесь, в глубине гор, в далеком от цивилизации селении, где никто не знает его, и он никого не знает, важно ли как его называют? Важно ли кто он? Его прошлое?

С трудом, задыхаясь от холодного воздуха, - осень в горы пришла раньше, чем на равнины Гэссэнда, - он учился. Учился языку, учился есть руками, учился дышать, - дышать глубоко, медленно, не спеша. Учился жить. Будто кроме самой жизни ничего не имеет значения.

Как змея сбрасывает старую кожу, так и он отринул былые заботы и страхи. Зачем загонять себя неизвестностью? Сейчас его главной целью было выздороветь, научиться языку и понять этих горцев, с которыми свела его судьба. И которые, как ни странно, ничего от него не хотели. Ну, разве что, кроме дружбы с этим отвратительно резвым сверстником.

- Рисамад, идешь или нет?

- Иду! – Отозвался, понимая, что Амидар не отвяжется. За пять дней привык к новому, то ли другу, то ли надсмотрщику.

День сегодня на удивление солнечный и теплый. Лес окрасился в золотые и багровые краски, вода отражает блики и кажется, что вся природа сегодня сговорилась ослепить его своим великолепием.

Амидар каждый день его выводил гулять. Недалеко и надолго. Выделенный ему дом находился и так с краю селения, так что далеко ходить не надо было. Выйдут, пройдут между последними домами, и там, с пригорка, смотрят на горы, на речку, что бежит у подножья, на отару пасущихся на противоположном склоне овец.

- Эта гора маленькая. Та гора большая.

Начинается, или продолжается, - это как посмотреть, - урок. Амидар исправно учит, а Рисманд учится.

- Гора маленькая. Гора большая.

- Эта гора маленькая! Та гора большая! – Настойчиво повторяет Амидар.

Рисманд пытается понять, что он не так сказал. Понял. Вспомнил нужные слова:

- Эта гора маленькая. Та гора большая.

Амидар кивает, улыбается. Он всегда такой позитивный и веселый, что Рисманд ему немного завидует. Может быть, и он таким бы стал, если бы не всё то дерьмо, что с ним случилось.

- Та гора красивая! Эта гора желтая!

Эта гора не желтая, а какая-то синяя, но как сказать синий, Рисманд не помнит, а желтый они учили вчера, поэтому пусть гора будет желтой.

Дорожки вокруг дома усыпаны желтыми листьями. Пожелтел и наполовину осыпался любимый сад. Зачастили короткие, но сильные дожди, с косыми струями, барабанящими в окна и порывистым ветром.

По скользким опавшим листьям скользит всадник в нахлобученной до самых бровей шляпе с широкими полями, воротник плотного кожаного плаща поднят до самого носа. Стоя у окна, Дэгос наблюдал, как всадник спешивается, передает поводья, выскочившему под дождь, конюху, и взбегает на крыльцо.

Вскоре в дверь кабинета постучали. Курьер, лишившийся благодаря слугам, мокрого плаща и шляпы, дабы не запачкать ковры в барском кабинете, оказался совсем мальчишкой. Наверное, из последнего набора, - подумал Дэгос, протягивая руку за пакетом.

- Из Департамента! – Солдат почтительно, двумя руками передал запечатанный небольшой пакет, преданными глазами глядя на генерала. Бывшего правда. Но всё же! Раз из департамента шлют депеши военными курьерами, то это что-то то значит.

Дэгос придирчиво проверил все печати, и только после этого кивнул:

- Иди вниз, пусть тебя покормят и отдохни. Возможно поедешь в ночь.

- Так точно, Ваше благородие!

Дэгос сел за стол. Пусть он уже не работает в Департаменте, но как говориться это человека можно вывести из службы, а вот службу из человека... никак не получится.

Знакомые приказы. Его бывший заместитель, а ныне уже глава Департамента с делами разбирался быстро и грамотно, впрочем, как и всегда, отсылая бывшему начальнику подробные отчеты о работе. Будто тот и не ушел с должности.

А вот отчет брата, подполковника Лэрса, был более эмоциональный и интересный. Видно расследование задело чувствительные струны души, если такие у Лэрса ещё оставались. И сыграло на этих струнах звонкую, но траурную мелодию. Особенно это касалось той части, где он сообщал о смерти Рисманда. Сухо, скорбно, и чувствительно.

Ну что ж, пришла значит пора забирать брата армии и перебрасывать на другой фронт. Невидимый. Тот, ради которого сам Дэгос формально ушел из Департамента. Здесь, в старом поместье, которое находится значительно ближе к Фарании, пришлось устроить новый штаб дэговского шпионского центра. Лэрс, правда, будет недоволен. Блистать на балах придется, но не гэссэнских – молодой король обосновался в другой столице. Вот туда и пошлем братика. Пусть себя покажет, на других посмотрит, сеть с Кальмидом выстроит. Ему нужен агент в столице Фарании, вот Лэрс на эту роль подходит отлично. А скоро и сам Дэгос туда приедет. Надо только все подготовить как следует – отставной генерал должен быть настоящим. Тем более отставников сейчас много – одним генералом больше, одним – меньше, какая фаранийцам разница.

Снег как начался два дня назад мелкой сыпью, так и сыпал, не переставая ни днем, ни ночью. На горы ложился тонкой, неприятной поземкой, закручиваясь вдоль улиц и во дворах. Из сильно натопленного дома, на холод выходить не хотелось. Но и в доме сидеть целыми днями было скучно.

Рисманд рубил дрова, отдаваясь каждому движению, как будто оно последнее. Он скинул бурку, оставшись в одной рубахе, и даже в ней было жарко. Ему хотелось разрубить не полено, а свою неуверенность. Он злился на себя, и это раздражение изливал на дереве. Другого ничего под руками не было. Даже пойти пострелять нельзя – винтовку отобрали и заперли в доме местного князька.

Наконец, дрова и злость кончились. Рисманд разогнулся, вытер тыльной стороной ладони пот со лба, и только сейчас увидел молодого повесу, облокотившегося на невысокий каменный забор.

- Ты хорошо рубишь!

Незнакомое слово – рубишь. Действие. Делаешь сейчас. – Привычно разложил по созданной в уме таблице. Добавил предлог прошлого.

- Я рубил.

- Да! – Обрадовался Амидар, заходя в калитку. – Хорошо!

Успехи ученика ему очень нравились. Он чувствовал себя значимым, нужным – и это чувство ему тоже приносило удовольствие.

- Идем в дом. – Сказал Рисманд. Потом подумал и добавил, - Пожалуйста.

Амидар принес кусок баранины, пшенные лепешки и разбавленное вино. Вполне себе завтрак, обед и ужин.

Рисманд подкинул в очаг дрова, повесил котелок. В дымовой трубе завыл ветер, или Рисманду так показалось. Он глубоко вдохнул и резко выдохнул. Для себя он уже решил – хватит бегать как перекати-поле, если горцы примут его, он останется здесь. Нечего ему делать в Фарании. Чужая она для него. Как и Гэссенд, как оказалось. А раз так, то надо побольше узнать о том, чьё имя теперь носит.

- Амидар, - начал он, когда они отставили тарелки, - кто есть… был Даргидар?

- Даргидар? – Не ожидая такого вопроса, удивился Амидар. – Князь Даргидар? Кариран Даргидар? Ты не знаешь?

- Старец не говорил о себе.

Амидар пощелкал языком, выражая задумчивость. Он действительно не знал с чего начать. Черный князь был достаточно известен, но только сейчас он понял, что, на самом деле, сказать о князе нечего.

- Даргидар – древний род. – Начал он. – У нас десять древних родов – Мы – Дастанар, Даргидар, Давандан, Авиадан, Мисанар, Каридан, Наридан, Санидар, Асанаханар и Диванисар. Десять! Это старые-старые рода. Те, кто пришел сюда первыми. Мы пришли из других гор – далеко. Давно. Уже полтыщи лет! Кто там были старшими родами, а потом пришли сюда первыми – это старые-старые рода. Те, кто пришел с ними, но был из младших родов, те – новые-старые. Потом опять пришли. Те, кто сначала остался, а потом сюда пришли. Следом. Этим достались крайние равнины – плохие. Они старые-новые. Потом пришли те, кто отстал. Они были из младших родов, младшие дети – которые рядом с другими…

Рисманд понимал, что Амидар старается говорить словами, которые он уже знал, а те, что не знал, логически додумывал, но пока понимал всё.

- Эти младшие – они стали вокруг гор. Это новые-новые рода. Бедные. У них земли плохие. Нет камней, нет равнин, нет металла. Они с гахар дружат, им служат. Их много!

Амидар отпил из глиняного стакана разбавленное вино, помолчал, давая возможность Рисманду обдумать сказанное и продолжил:

- Старые-старые рода много лет дружат. Мы знаем друг друга. Но четыре рода – Авиадан, Асанаханар, Наридан и Диванисар – очень маленькие! Они далеко живут. Стало мало. Болезни, голод, сражения. Сто – два по сто человек в роду! Мало. Мы – сильный род. Тридцать по сто! Род Даргидар – десять по сто! Сейчас.

- Так что, у меня есть род? – Не понял Рисманд.

- Не так. У Карирана Даргидара был род. Потом убили его дочь. На свадьбе. Это было очень плохо! Любил другой – Кариран сказал дочери, выбирай кого любишь, она выбрала – другого. Не того. А этот убил.

- Подожди. Не совсем понимаю. Один любил, другой убил?

Амидар опять защелкал, не зная, как объяснить.

- Нет. Любил один, а она выбрала другого. Первый убил.

- Понятно. – Кивнул Рисаманд. – Один любил, а она не любила. Выбрала другого.

- Да. Кариран убил его. И кровные потребовал. За дочь. Но женщина и мужчина – это разное! Нельзя за женщину мужчину убивать! Можно только кровные требовать! Поэтому Карирану сказали – нет! Он обиделся. Его сын обиделся. Пошел за сестру мстить и его убили, и тех, кто с ним пошел, убили. Много убили. Не хорошо! Нельзя было так делать! Кариран кровные не стал брать, сказал – сам убью!

По сути, было все понятно – из-за одного ревнивца разразилась межклановая война. То, что горцы боятся больше всего – он уже видел, как кровники друг друга ненавидят и сколько предосторожностей делают, чтобы не столкнуться случайно. Значит деда убили кровники, а он их. Значит и он теперь кровник какого-то рода? Надо выяснить это.

- Много у Карирана Даргидара тех, кто жив?

- Кровников? – Уточнил Амидар, - Нет. Ты последних из рода убил. Санидар больше нет. Кариран Даргидар всех убил. Он четыре по десять жил. Долго. За всеми ходил. Все его боялись. Он один был. Никто не мог его убить. Страшный старец.

- Почему ты сказал, что род Даргидар сейчас десять по сто?

- Это младший род! Когда Кариран Даргидар сказал – буду убивать. Совет старейшин не захотел быть рядом. Они сказали – уходи. Он ушел. Но он старейший князь – имя забрал, а они стали младшим родом. Без него они Даргидаран. А ты старший князь – Даргидар.

Это надо было переварить. Рисманд и так с трудом понимал речь Амадара, хотя тот и старался говорить самыми простыми словами. Но эти все взаимоотношения – кто, кого и кто старший, кто младший – понимались тяжело. Одно понятно – он теперь князь и ещё и к старшему-старшему роду приписан. Поэтому его местные и терпят. Но вот то, что он вписался в клановые разборки – плохо. Не подумал он тогда, что новую жизнь с убийств не начинают. А с другой стороны – знал бы, отпустил ли убийц старика? Нет конечно!

- Ты князь! – Рисманд оторвался от своих дум и непонимающе уставился на Амидара. – Ты должен быть как князь! Кариран сказал тебе – сын! Ты сын Карирана Даргидара! Ты должен быть князь!

В голосе молодого человека было столько уверенности, что Рисманд опешил. Он сам был не настолько тверд в своем решении стать князем, чтобы это не значило. Жить среди горцев – куда ещё не шло, но тянуть лямку наследника княжеского рода? Честно – не хотелось. Он понял, что судьба опять решает за него. И это разозлило.

Он молча накинул бурку, вышел на крыльцо. Мелкий, режущий снег сыпанул в лицо. Вокруг были горы. Из вытяжных труб разбросанных по долине домиков, поднимался в хмурое небо белый дым. Было тихо. И спокойно.

Амисад тоже вышел. Молча хлопнул Рисманда по плечу и пошел к калитке. Вышел, и не оглядываясь, запрыгнул на коня.

Рисманд смотрел вслед и думал. Ему надо было переварить сказанное и понять свою роль в этой пьесе. И вообще – играть или не играть? До весны отсюда не выбраться. А к весне он должен стать или князем Даргидаром во сей его красе, или беглецом, не имеющим ни денег, ни имени, ни крыши над головой.

Думай, Рисманд, думай!

Глава 23. Разговоры.

Глава 23. Разговоры.

Кони уверенно перебирают копытами по горной тропке. Амисад едет впереди. Сегодня снова солнечно. Снег блестит на солнце мелкими блёстками. Журчит речка, ныряя под тонкие льдинки и огибая массивные валуны. Рисманд держит поводья как учили – будто в руках хрупкие льдинки, крепко сожмешь – сломаются, а расслабишь руку – выскользнут сразу. Да и поводья сами должны провисать, а не вешаться самому. Самое сложное было даже не это, руки как-никак работали, а вот ноги… Намучался. Тело не хотело учиться, болело, спина заваливалась, ступни не чувствовали жесткой опоры и всё норовили залезть в стремена полностью. Но Амисад был хорошим учителем, терпеливым, понимающим. Ни разу не засмеялся с неуклюжего равнинника. Только всё равно Рисманд чувствовал себя неловко.

Тропинка кончилась, и они выехали на широкую седловину между двумя пологими горами. Амисад придержал своего коня. Тот недовольно всхрапнул, наверное, уже приготовился рвануть рысью, а тут его сдержали, не понравилось. Но в жесткой руке молодого княжича не забалуешь, смирился, пошел тише, нагнув голову.

Рисманд наоборот, чуть поддал. Его лошадь была старая, не такая резвая, как жеребец княжича и всё норовила остановиться, отдохнуть, пощипать травку. Капитан бы сам не прочь был бы остановиться и пройти ножками, но тут так не ходят. Разве что совсем бедные, или сумасшедшие, как его Старик.

После того разговора Амидар тему Старика больше не поднимал, а от любого вопроса уходил. Рисманд тоже не стал спешить. Вроде бы как решил остаться с горцами, но ведь не только от его решения это зависит. Зато младший князь усиленно стал учить его ухаживать за лошадьми, чистить, поить, кормить – тоже целая наука. К середине зимы – календаря тут не было и Рисманд только приблизительно знал время – начал учить ездить. И тут же стало заметно, как изменилось к нему отношения. Вроде бы ещё то ли пленник, то ли гость непонятный, а зачатки уважения уже видно. Где-то кивнут ненароком, где-то дорогу уступят, взгляды поменялись. Так что понятно, конь – это статус. Так что если хочет Рисманд чтобы его приняли хорошо, то должен уметь на коне ездить, хоть и больно, и не хочется, и жопа опять болит.

- Ты – князь!

Рисманд с удивлением вскинул голову. Что на княжича нашло?

- Ты едь достойно!

Амисад посмотрел на посадку Рисмнда – тот вроде бы сидел ровно, - и покачал головой.

- Ты должен быть честь!

Рисманд вздохнул. Он уже понял куда пошел разговор. И он ему не нравился.

- Гордость должна быть! Ты не хочешь быть князем! Я учу тебя, а ты не хочешь. Я вижу. Зачем тогда я учу?

- Амисад, - примирительно попытался сказать, - я не умею быть гордым. Это не для меня.

- Нет! – Воскликнул Амисад так, что его жеребец вздрогнул. – Ты сын князя Даргидара! Ты не можешь быть слабым!

Слабость? Нет. Рисманд никогда не думал, что он слаб. Не было такого. Глуп – да, бывало. Но вот так – напоказ выпячивать свою силу? Честь? Что это вообще значит? Возможно он неправильно понял горские слова, и они значат немного другое, чем «честь» в Гэссэнде и Фарании?

- Что такое честь?

Амисад от вопроса аж задохнулся. Это с детства известно! Это просто…

Хлестанув коня, княжич умчался вперед. Рисманд не стал догонять, зная, что порывистый горец сейчас сделает кружок и вернется. А пока скачет, мысли в голове уложатся, и он найдет ответ. Если не найдет, ещё кружок сделает.

Тому понадобилось три круга, последний он уже закончил за спиной Рисманда. Подъехал сзади.

- Честь – это быть достойным имени князя!

Примерно такой ответ и ждал Рисманд.

- А если бы меня Даргидар не усыновил, была бы у меня честь?

Вопреки ожиданиям княжич не сорвался на очередной круг. Поехал рядом.

- Твой вопрос странен. У всех есть честь. Только у кого-то честь - это жить, а у кого-то отвечать за чужие жизни. Когда на тебя смотрят, то видят – ты сильный, ты достойный, ты главный – поэтому князь. А если слаб, ты не князь.

- Так ведь я ни за кого не отвечаю. Зачем мне достоинство и честь князя?

- Ты отвечаешь за отца! Кариран Даргидар сказал, что ты князь. Видел, что ты сильный, поэтому сказал, что ты его сын. Слабому бы не сказал. Ты за него отвечаешь. Его имя – твоя честь!

Рисманд дернул поводья. Теперь ему самому захотелось рвануть на кружок, чтобы мысли, а главное эмоции улеглись. Вот удружил так удружил ему Старик – мало того, что потребовал имя взять, так ещё теперь и все эти танцы с бубнами вокруг «княжеского достоинства и чести» плясать?! Он уже побывал барином, потешил своё «барское» самолюбие, поигрался в помещика… доигрался.

- Зачем?

Просто спросил он.

Амисад вздохнул. Выдохнул. Посмотрел на горы. На Рисманда. И очень серьезно ответил:

- Тебя другого не примут. Убьют.

Это был серьезный аргумент. Но это было честно. Вот только Рисманд не понимал, как это должно выглядеть. Смотреть на всех свысока, как фаранийские аристократы, или быть снобом, как гэссэндцы? Слишком хорошо он знал изнанку, что тех, что других. Достоинством тут и не пахло. А уж честью… легче по пальцам пересчитать, кто эту «честь» соблюдал.

- И что я должен делать?

- Твое имя Даргидар. – Как заклинание повторил в сотый раз Амисад. – Твоя жизнь – достоинство Даргидар. Уважай Даргидар. Уважай себя.

Рисманд усмехнулся:

- Себя-то я уважаю. Но ты же хочешь другого?

Амисад уже не рад был, что начал этот разговор. Ведь он хотел только, чтобы его друг стал более уверенным, выпрямил спину, показал силу, а оказалось всё не так. Сложно оказалось. Не так как он привык. За другого решать всегда сложнее, чем за себя. Отец, братья за весь клан решают, а он взвалил на себя одного человека и уже стал задыхаться от ответственности. Поэтому его и не хотят в совет пускать. Чести у самого нет.

Дальше они ехали молча, думая каждый о своем, но в целом об одном и том же. О том, как быть князем и что для каждого из них это значит.

***

У Лэрса уже неделю болела голова. И прямо, и фигурально выражаясь. Так что он выражался фигурально и от фигур его речи голова болела уже у других. Началось всё с того, что у него забрали Канса. И дали другого адъютанта. Вернее, слугу. Так как он теперь как бы не военный – из армии его «поперли», ну тут понятно, семья уже давно намекала, - а вот Лэрса никто из армии не отпустил. Даже если ты адъютант самого младшего сына канцлера, то без своего покровителя, ты просто мелкий лейтенант и служить тебе ещё два года по уставу. А что армии принадлежит, то в армии и остаётся.

Новый же слуга был излишне подобострастен, немного туп и слишком навязчив. Классический пример аристократических слуг. Дело в том, что как раз такой тип личностей Лэрса раздражал всегда.

Ещё его бесила зима в Марове. Пронизывающая насквозь мрязкость и холодная влажность от двух рек: Дергера и Расила, что делили столицу Гэссэнда на три неравные части. В карете всегда душно, а если не душно, то влажно и холодно, а без кареты, на коне нельзя – не поймут-с…ссссу… Лэрс опять поморщился, потер лоб, провел ладонью по волосам, сжал голову. Боль не проходила.

- Господин, может лекаря позвать?

- Нах!

Выпрямился. Карета уже подъезжала к пылающему иллюминацией дворцу. Очередной бал в честь какой-то чести, что по чести хочется только матом, по-солдатски, открыв дверь с ноги… жаль, не поймут-сссссу….

Лаковые туфли жмут. Чуть-чуть. Хоть пошиты лучшим мастером из лучшей кожи. Но с непривычки, всё-таки четыре года в сапогах, так что кажется, что жмут. Ничего, скоро перестанут. Голову сжимает сильнее. И это не фантомная боль. Последний месяц он много пил, но алкоголь не брал. Брала злость и отчаяние. На себя, на Рисманда, на систему власти, на…. нет, император лично тут точно не при чем. Да и уехал он в Фаранию. Оставил здесь заместо себя канцлера и уехал, будто на прогулку. А отец, ясное дело, тут же напряг сына, младшего. Старший же откосил от должности, в имение уехал, здоровья поправить. Знаем, какое здоровье… сказать бы, но не поймут-сс…

Бал уже был в разгаре. Вонь духов, аромат пролитого дорогого алкоголя, терпкий запах мужского превосходства и женского возбуждения. Аристократы всех мастей чинно действовали друг другу на нервы и улыбались, улыбались, улыбались.

На Лэрса смотрели как на породистого жеребца, готового к спариванию, оценили стать, баланс, постановку ног, аллюр, упитанность, разве что в рот не заглянули, зубы проверить. Ему ведь почти тридцатник, а жены нет – не порядок. Войти в герцогскую семью готова каждая вторая хоть сегодня, а каждая первая после распоряжения семьи. Самого Лэрса барышни интересовали, но чисто в постели, без обязательств и без свадебного обряда.

- Рад, что ты наконец приехал, сын.

Высокий мужчина, к которому в первую очередь подошел Лэрс, отвлекся от собеседников и слегка улыбнулся.

- Отец.

Лэрс поклонился.

- Герцог Овидар, граф Симинон. Очень приятно.

- А малыш-то вырос!

Лэрс внутренне поморщился. Герцог Овидар, маленький, пухленький, всю войну просидевший в столице, решил показать зубки. Мелкие. Что в прямом, что в переносном смысле.

- Так на войне дети быстро растут. – Это уже граф Симинон решил вставить пару неприятных для Овидара слов. Сразу видно – друзья до гроба, только дай повод уложить другого в этот гроб. Так и хотелось сказать, глядя на них: «Мальчики, не ссорьтесь!».

- Да, он у меня теперь подполковник. – Кивнул самодовольно герцог Аленанд.

- Полковник, отец. – Поправил Лэрс. – Дали напоследок.

- Да? – Делано удивился тот, - Вот видите, даже я не успеваю за его ростом.

Махнул рукой официанту. Лэрсу пришлось взять бокал с белым вином. Принюхался. Кажется, фаранийское южное. Сойдет.

- За тебя, мой сын!

- За тебя, отец!

- За императора! За победу Гэссэнда!

Выпили.

- Потанцуй, Лэрсан. Давно ты тут не был, наверное, соскучился по дамам. Иди, иди. Развлекайся.

- Спасибо, отец! Граф Симинор. Герцог Овидар. Разрешите откланяться.

Первый раунд закончился. С отцом поздоровался, теперь раунд номер два – дамы. Хорошо, что матушки нет. Приболела. Лэрс сам на днях к ней ездил. Обычная зимняя хандра, но серьезная. Так что выразил сочувствие, которое не испытывал, выслушал жалобы, не менявшиеся с тех пор как он был ребенком, и постарался уехать сразу, как выдалась пауза между обедом и вечерним туалетом.

Если для кого балы – это повод повеселиться и потанцевать, то он не был на нормальных балах. Потому что бал, это разговоры. Обсуждения, планы, сплетни, интриги, знакомства, унижение и снобизм. Тут только дай слабину, так тебя обработают, что годами репутацию восстанавливать будешь. Поэтому Лэрс балы и не любил, но разговаривать умел, а уж ставить на место хитрожопых придворных, с детства постиг, с молоком матери и подзатыльниками отца.

И эти разговоры Лэрсу не нравились. Гэссэнд победил. На поле боя победа была убедительна. Сила пушек и винтовок была неоспорима. Но вот дальше. Дальше Гэссэнд всё больше проигрывал. И не солдатам. Фарания брала другим. Она покорно ложилась под гэссэндских дворян, но чиновников оставляла своих. Мило улыбаясь и говоря «да», она постепенно заставляла Гэссэнд принимать свои правила, удобные ей законы и порядки. Если так пойдет и дальше, то из проигравшей войну она станет победительницей. Видит ли это кто-то ещё, кроме него?

***

Дома его ждали. На дворе ночь, а в окнах квартиры яркий свет. Весь этаж освещен, не только приемная и кабинет. Встречавший дворецкий только кивнул в ответ на незаданный вопрос. Ну да, кто же мог ещё на ночь глядя приехать?!

- Привет, братишка!

- Здравия желаю, господин генерал!

- Ой, вот не надо мне тут навытяжку и шепотом!

- Виноват!

- Ладно. Понятно. Это мне за то, что я не даю хорошим детям спать после трудного рабочего бала?

- Это тебе за то, что ездишь где не попадя, когда очень нужен.

- Мда…

Дэгос знал, что он виноват. Уехал на несколько дней, не подписал вовремя документы и Лэрс потерял друга. На неделю буквально раньше бы… Но вот так сложились обстоятельства и оба понимают, что никто не виноват…

Лэрс вздохнул и сел в кресло. Адъютант тут же ринулся снимать туфли и подавать тапки.

- Пошел вон! – Лениво махнул рукой Лэрс.

Слуга недоуменно замер с тапочками в руках, напоминая суслика. Лэрс закатил глаза. Канс бы сейчас распорядился накрыть стол и сделал кофе. До бала есть не следует, а на балу не дадут. А этот – тапочки тащит… дебил.

- Принеси бутерброды и кофе. – Распорядился Дэгос. Слуга тут же умчался будить кухню.

- Зря ты ему это приказал. – Вздохнул Лэрс, - девчата уже спать легли, за полночь уже, а этот идиот их поднимет. Не выспятся. Утром завтрак тебе ещё готовить, ты же рано встаёшь.

- Раз такое дело, посплю подольше. – Усмехнулся старший брат. – Я вообще приехал с тобой поговорить. Так что могу на пару дней остаться.

- Это ты сейчас намекаешь, что я размазня и после пары часов ногодрыганья уже ни на что не способен?

- Я просто хотел отложить разговор на завтра.

- Понятно. – Лэрс помассировал виски. – Но давай сегодня. Что-то в последнее время я стал панически бояться тратить время в пустую. Что надо делать?

- Вот так сразу?

- А чего тянуть? Это ведь задание?

- Личное. Моё. Я теперь тебе не начальник. Так что приказывать не могу.

Лэрс приподнял бровь, показывая, что братец малость заигрался. Но ответить не успел.

Внесли ужин. Поздний. Ещё час и можно назвать ранним завтраком. А вот кофе было кстати. И булочки с грибами и сыром. Так что пришлось взять в разговоре паузу.

Дэгос терпеливо ждал, смотря как есть младший брат. В последний пару лет они виделись редко, все в делах и заботах, чаще обменивались приказами и рапортами, чем личными разговорами. И сейчас старший брат понял, как много времени у них забрала война, и продолжает забирать. Ведь он не женат – некогда было, и Лэрсу тоже бы жену завести пора. Совсем семья без наследников не останется – две младших сестры замужем и с детьми. Но своих же тоже хочется. Вот закончат войну по-настоящему и можно будет жениться.

- Итак, - наливая себе вторую чашку кофе и дождавшись пока слуги закроют с обратной стороны дверь, проговорил Лэрс. – Куда мне ехать?

- Линсем.

Лэрс отхлебнул. Подумал. Посмотрел на оставшиеся пирожные.

- Мда. Далековато. Сразу в столицу Фарании.

- Там сейчас все сливки общества. – Пожал плечами Дэгос. – И фаранийского и нашего.

- Там император, так что не удивительно. – Согласился Лэрс.

- Именно. Поэтому весь центр сместился туда. Там сейчас тепло… во всех отношениях.

За окном медленно падал долгожданный снег, приносящий легкий морозец, а не стылую слякоть. В Марове зимой свои же гессэндцы не выдерживают, а что уж говорить про теплолюбивых фаранийцев?

- Сеть есть? Или строить с нуля?

- Есть. Я зачем фаранийцев искал…

Лэрс поднял глаза на брата и тот умолк. Оба поняли, о чем лучше не говорить. Оба были виноваты. Если бы можно было переиграть… Один потерял возможного агента, а другой друга.

- Все контакты ты получишь. Но играть будешь сам.

- Сам, бл. , без ансамбля. – Съязвил Лэнс.

- Я тебе дам расширенные полномочия.

- Ты мне лучше дай свои наработки. Полностью. Без недомолвок и утаивания «ненужной» информации. А то потом выясняется, что если бы… да кабы… В общем, мне нужны все карты, которые у тебя на руках, и я должен знать о тех, что на руках у фаранийцев. Твои же аналитики не уволились? А если и уволились, то куда они от тебя денутся? Я прав?

- А ты вырос. – Усмехнулся Дэгос. – Хватка появилась, зубки прорезались.

- Ты не первый, кто мне сегодня этот комплимент делает. – Лэрс тоже улыбнулся. – Если уже пускаешь в свободное плаванье, то обеспечь.

- Справедливо. Может и я через некоторое время заеду в Линсем.

- Игру мне ломать будешь?

- С чего бы? Мы с тобой в разной весовой категории и плаваем в разных водоёмах.

Лэрс помолчал. Брат был прав. Даже если он приедет в Фаранию, то круг общения будет разный. Где министерский генерал и где полевой полковник? Да и возраст тоже играет роль – в салоны «+40» его не допустят.

- Если так, то ладно. Главное не командуй там. Я свое дело знаю.

- Ничего не имею против, только за! Ты уже большой мальчик!

- Вот только не надо?

Они опять засмеялись.

Кофе пришлось приносить ещё два раза. За окном посветлело, когда Лэрс шумно зевнул. Дэгос тоже давно бы лёг спать, дорога была долгой, а потом ещё тяжелый разговор. Не в том плане, что было трудно уговорить брата стать шпионом в столице Фарании, а в том, что Лэрс зубами вгрызался во все мелочи и подробности, и надо было вспоминать все нюансы. Документы это одно, а вот аналитика, предположения, контакты – все устно. Никаких записей.

- Последний вопрос, - потер глаза Лэрс, - когда выезжать?

- Когда посчитаешь нужным.

- Тогда завтра.

Дэгос кивнул.

- Но перед этим выспись, пожалуйста.

- А, уже утро? – Лэрс удивленно посмотрел на медленно летящий за окном снег. – Тогда послезавтра. Ты прав, надо выспаться. И собраться.

- Мне комнату выделишь? – Дэгос поставил очередную кружку из-под кофе на стол, он уже сбился какая она по счету.

- Гостевая спальня есть. Слуги проводя-а-а-а-а-ат. Извини. Спать хочу!

- Спокойной ночи, младшенький!

- Спокойной ночи, старшенький!

Лэрс дошел до кровати и повалился ничком, тут же уснув. Туфли он так и не снял.

Глава 24.

Глава 24. Решения.

Вечером Рисманд сидел на ступеньках. Серый толстый плащ из вяленой шерсти был накинут на плечи. Солнце уже давно зашло за горы, а ему все не спалось.

Россыпь звезд над головой была так ярка, что казалось, протянешь руку и схватишь горсть. Эти маленькие звезды были на самом деле огромными мирами. Может быть, где-то на какой-то звезде тоже сидит одинокий человек и смотрит в небо. А может он намного, намного ближе. Где-то в Фарании или в Гэссенде кто-то тоже смотрит на те же самые звезды.

Фарания… Гэссенд. Две страны с которыми он неразлучно связан и которые ему обе стали бесконечно чужими.

«Что мне делать?»

Этот вопрос он сегодня задавал себе раз уже в сотый, а может и в тысячный.

«Что мне делать?». «Как мне жить?». И жить ли вообще?

Жить. Он сбежал из Фарании в надежде выжить. Выживал всю войну. И после войны. Где бы он ни был, за жизнь он держался до последнего вздоха. Но он устал.

«Я хочу быть никем. Начать с чистого листа.» - Оформилась мысль.

«Но ты уже дважды начинал». – Догнала её другая. – «Когда ты перешел границу с Гэссендом – ты был никем. Когда ты пришел в горы – ты стал никем.»

«Да» - Согласилась первая мысль. – «Но потом меня сделали князем»

«Нет. Ты сам себя сделал. Ты боялся, что тебя убьют и поэтому воспользовался именем Старика.»

«Я хотел жить».

«Ты даже не знаешь, как это!» - Эта мысль была жестокой, но четной. Он действительно не знал, как ему жить. Он так привык выполнять приказы, драться, бороться до последнего, что жизнь перестала его заботить. В поместье он думал, что жить – это вот так, просто. Есть свои – есть враги. Свои улыбаются, враги стреляют. А когда в спину ударили свои – не понял, растерялся, спрятался в привычную раковину выживания. Но было ли что-то, что он действительно сделал правильно?

У него не было ответа. У звезд тоже. Поэтому они молчали.

«Что будет, если я стану князем?» - Спросила первая мысль.

«Тебе придется выживать» - Ответила вторая.

«Зачем? Разве все враги не были убиты Стариком?» - Опять Первая задала вопрос.

«Но есть ещё и «свои», клан Старика, другие кланы. Тебе придется доказывать им, что ты имеешь право зваться сыном Старика».

«А если я не хочу. Не хочу ввязываться во весь этот горский колорит. Не хочу становиться горцем, князем, и вообще кем-либо?»

«Тогда ты будешь никем. А никто – это ничто. Смерть»

Вторая мысль всегда была права. В этом мире если ты не один из своих – ты враг. А врагов надо убивать. Его, конечно, сразу может быть и не убьют, но постепенно из гостя он превратиться в обычного приживалу, а там и в чужака с равнин, которому никто и ничего не должен. Кто за такого заступиться? Кто даст ему кусок хлеба?

«А дальше? Как я буду жить дальше?» - Опять закапризничала Первая мысль.

«Зачем думать так далеко?» - Вторая не хотела уступать. – «Слишком много переменных. Ты же не генерал.»

«Значит, для того чтобы выжить, мне придется играть горца? Горского князя?» - Опять взялась за старые вопросы Первая мысль.

«Как будто ты не играл гэссендца. Гэссендского барина» - Иронично отозвалась Вторая.

«И проиграл».

«Но выжил».

«С трудом».

«Тогда не повторяй свои ошибки. Не доверяй, не ведись на женщин, думай наперед»

«Это сложно. Я так не привык».

Рисманд усмехнулся – в его голове две мысли вели спор, как будто два разных человека. Звезды мигнули в ответ. Издеваются – понял Рисманд.

Почему-то сегодня и смеющиеся над ним звезды и спорящие голоса в голове не казались безумными. Вечер пах молоком, сырными лепешками и дымом. На душе было легко и немного весело. Под взглядами звезд, он, малая песчинка огромного человеческого мира, был настолько незначителен, что все победы и поражения, казались всего лишь трепетом крыльев бабочки. Насколько он должен быть значимым, чтобы его заметили? Как эта гора, или больше? Что сможет его сделать большим?

«Честь» - Ответила первая. Вторая помалкивала, но тоже была с этим согласна.

Они опять надолго замолчали. Звезды тоже не спешили подсказывать очевидные ответы.

Рисманд начал уже немного замерзать и собрался идти спать, когда внезапно одна из мыслей спросила:

«Ты же знаешь, что такое достоинство?»

И он сел обратно на ступеньку. Он вспомнил, как долго и настойчиво его учили. Как вбивали само понятие «достоинство» в их пустые детские головы. Как требовали держать себя «с честью». Но тогда это воспринималось как работа слуги. Но в чем разница? Его манеры ничуть не уступают аристократам из высоких домов. Какая разница для чего его готовили, если он может теперь применить это для себя, для своих целей. Действительно, почему раньше это не пришло ему в голову? Или он ненавидел своё воспитание так сильно, что отбросил эти знания, превратившись в малообразованного вояку? Вот теперь есть повод опять их вернуть из небытия. Расправить плечи, как говорил, Амидар. Стать из малого, никому не нужного человечка, большим князем. А почему бы и нет? Ведь умереть – это просто. А вот выжить, а самое главное – жить – для этого надо действительно иметь достоинство.

Амидар все утро собирался к Рисманду, но опять откладывал, возвращался. Он не знал, как извиниться за вчерашний разговор. Ему хотелось сказать так много, но, когда начал, оказалось, что и сказать нечего. Вернее – слов не хватило. А вот эмоций – хватило, и даже через край. Так он и метался по двору от ворот до крыльца, мучимый сомнениями и упреками самому себе.

Пока его старший брат не увидел.

Стал перед ним, и когда Амидар в очередной раз обернулся, чуть не врезался.

- Что случилось?

-Ничего! Ничего, брат!

Амидар попытался взять себя в руки, но взгляд Амисада так был похож на взгляд отца, когда тот отчитывал за шалости, что парень судорожно сглотнул и опустил голову.

- Ты нервничаешь. – Уже спокойнее, поняв, что испугал младшего, проговорил Амисад. – Что с тобой случилось?

- Не, не, - замотал головой юноша. – Со мной все в порядке.

- Тогда… с ним?

- А?

- С нашим гостем, с которым ты в последнее время возишься?

Амидар вздохнул, выдохнул. Понял, что его встревоженный вид и вправду может вызвать разные мысли, и уже более спокойно ответил:

- Старший брат, извини. Я и вправду немного был взволнован. Но ничего страшного не случилось. Я просто поговорил с гостем. И я… кажется был не прав.

Взгляд Амисада смягчился:

- И теперь тебе надо извиниться, а ты не знаешь, как это сделать?

- А? Нет! … Ну, да.

- Амидар, послушай. Если ты по-прежнему считаешь себя ребенком, можешь не извиняться, но взрослые должны уметь признавать свои ошибки и заблуждения. В этом нет ничего плохого.

- Я уже взрослый, старший брат, - взвился Амидар, - это вы ещё считаете меня мальчиком!

- Мальчиком считаешь себя ты сам! Мужчина бы уже давно женился!

- Брат! – взвился Амисад, - опять ты за своё!

- Не за своё, а за твоё! – Голос старшего брата утратил мягкие ноты. – Ты уже два года откладываешь свадьбу! А ведь невесте твоей летом будет семнадцать! И её уже никто замуж не возьмет! Из-за тебя девушка страдает, а ты как жеребец не объезженный, только по горам и скачешь!

- Ну, пожалуйста, брат! Давай не будем о свадьбе!

- И ты считаешь себя мужчиной?!

Амисад понял, что его так долго мучило – не разговор со старшим братом, тот повторял его каждый раз уже два года подряд, а то, что он действительно не хочет быть взрослым. Хочет сидеть в совете, хочет, чтобы с ним считались, а ответственность брать не хочет. Сам же ругался на Рисамада, только ругать надо было не другого, а себя.

Он отвернулся, насупился. Жениться тоже не хотелось. Как ни странно, но семейная жизнь, жена, дети, его не прельщала. Душа хотела быть свободной – от забот, от ответственности.

- Если к лету свадьбу не сыграешь, то невесту другому отдадут. Я слышал, к ней уже сын старейшины Каривадан сватов засылает.

- Они не посмеют! – испугался не на шутку Амисад. – У нас давно договорено!

- У нас договорено, что она тебя немного подождёт. Но что такое немного для молодой красивой девушки? Это год, может быть два. Но летом будет уже три! И они скажут, что мы сами отказались. Ты к ней за эти годы так и ездил.

- Я… я не хотел. Я женюсь… но не сейчас. Пусть ещё подождет.

- Тогда поедь и скажи ей прямо! Назначь дату свадьбы. Если ты, конечно, мужчина, а не ребенок!

Амисад был прав. Прав везде и во всём, но ему было неудобно и стыдно. Неудобно признаться, что женитьба не вызывает у него радостных чувств, а стыдно - смотреть в глаза невесте, которую почти три года не видел. И всё же – надо. И это тоже неприятное чувство, когда надо сломать себя, принять не то решение, что ты хочешь, а то, что требуется.

Он обернулся и увидел, как у ворот остановился Рисамад. В его облике и в выправке было нечто, говорящее, что вчерашний разговор пошел ему на пользу, и он принял решение.

Решение, которое хотел от него Амидар. А вот сам Амидар оказался трусом – не может принять решение о собственной свадьбе.

И пока Амисад не развернулся и не увидел гостья, твердо посмотрел в глаза брата:

- Я съезжу! Я скажу, что свадьба будет!

Принять решение и осуществить обещанное – это две большие разницы.

Мысли Амидара крутились вокруг этой простой истины, когда они с Рисмандом сидели напротив отца и старшего брата в комнате советов. Хорошо, что ещё старейшин не было – вот уж кто не преминул сказать пару нелестных слов в его сторону. Отец принял его решение съездить к невесте благосклонно и даже радостно, насколько Амидар успел прочесть в блеснувших из-под бровей глазах.

А вот преображение гостья он действительно был рад видеть. И ещё больше – слышать.

Рисамад с трудом, медленно, чудовищно коверкая слова говорил на гарах. И в том, что за одну луну он стал понимать и даже отвечать, была большая заслуга Амидара. Отец это тоже признал и одобрительно посмотрел на младшего сына.

Рассказ равнинника можно было принять за чудовищный обман, если бы они все не чувствовали, что каждое слово гостя было правдой. И его бегство от ложного обвинения, и его путь в горы, и облако на плато, в котором он бродил, и встреча с князем Даргидаром. Для Амидара всё звучало как удивительное приключение, вызывающее только одно чувство – завить. Он просто чудовищно завидовал, что это случилось не с ним. Пусть было бы больно, тяжело, но как бы он хотел вырваться из замкнутых горами стен собственного клана! Как бы он хотел также попасть в Облако, спасать одинокого старого горца, и идти в неизведанное, туда куда звала душа, а не необходимость клана.

Занятый собственными мыслями, он чуть не прослушал отца.

- Ты хочешь быть князем Даргидаром и спрашиваешь, что для этого нужно делать?

- Да. – ответил Рисамад. – Я не знаю, что должен делать князь. Должен ли я называться князем?

Отец тоже задумался и не спешил отвечать. Он пристально рассматривал сидящего перед ним мужчину. Когда они только его нашли он был грязный, худой, осунувшийся, потом, когда они ездили на могилу Карирана Даргидара мужчина выглядел ещё хуже, болезнь уже сжимала его в своих тисках, но вот взгляд, которым он тогда и сейчас смотрел, был одинаково цепкий и уверенный. Как будто смотришь в глаза орла. Это не взгляд человека, который не знает, что делать – так не просят совета, так берут своё.

Он перевел взгляд на младшего сына. Тот в восхищении смотрел на своего подопечного. Очень плохой взгляд – ещё немного и чужак займет в его сердце больше места, чем отец.

Но пока надо решить два вопроса – с женитьбой, если уже сын взялся за ум, и за представление кланам нового наследника Даргидара. А то слухи уже поползли, и не все они хорошие для клана. Если люди не знают, они додумывают. О незнакомце с равнин, усыновлённом старым Черным князем уже многие знают. И не всем это нравится. Может пусть пока съездит вместе с сыном, а заодно и покажет всем, что он дружит с младшим, и на большую роль не претендует. Да и возраста они одинакового. Так что нет ничего страшного, что два молодых парня сдружились. А там может и в клане останется, тогда и с Даргидаранами можно поговорить с позиции интересов клана. К себе они новоназванного князя не примут, а вот имя могут купить. Но об этом можно подумать позже, и советников по этому вопросу выслушать. Если правильно подойти, то клан получит хорошие прибыли.

- Амидар, ты поедешь к Мисанар обговаривать будущую свадьбу, и возьми Рисамада Даргидара. Ты, Рисамад, спрашивал, что должен делать князь? Поддержи моего сына, помоги ему, как он помогал тебе. Ты должен смотреть на другие кланы, а они должны увидеть тебя. Тогда ты сам поймешь, что тебе делать.

Рисманд кивнул: логично «на других посмотреть, себя показать, а там и поймем, что с тобой делать». Много от разговора с князем принявшего его клана он не ждал. Амидар, парень хороший, но молодой слишком, дел клана не знает, планы строить не умеет, мальчишка. Видно, и отец с братом так считают. Вон как смотрят снисходительно. Но в политику клана вводят постепенно – сначала женят, потом начнут потихоньку приказами загружать, а там и юность на зрелость смениться и не будет уже жеребчиком скакать. С одной стороны, жалко парня, а с другой – такова жизнь и рано или поздно надо брать на себя взрослый груз и взрослые решения.

Глава 25. Дают - бери.

Глава 25. Дают – бери.

Рисманд думал, что они поедут сразу, на следующее утро. Не тут-то было.

Амидар будто забыл про поездку и потащил его в селение. Проходившие мимо люди кивали, иногда улыбались, девушки за их спиной начинали что-то тихо обсуждать, бросая хитрые быстрые взгляды.

Первое место, куда они заглянули, была мастерская по пошиву одежды. Не магазин. Но и не ателье. Здесь все одевались достаточно похоже, разница в материале, цвете была несущественная – в основном, коричневые, темно-серые и темно-желтые рубахи, серые шерстяные плащи, которые здесь называли поснан, папахи и широкие кожаные пояса. Разница была в изношенности. Кто мог, заказывал новую одежду чаще, а кто победней – ходил в латаной, заношенной. Рисманд в своём кожаном плаще очень выделялся. Да и холодно уже было в нем – зима была значительно мягче, чем он привык в Гэссенде, но плащ был всё равно не по погоде. Тут бы хорошую солдатскую шинель.

Амидар говорил с портным так быстро, что Рисманд большую часть не понял. Но то, что поснан нужен не княжичу, а ему – уразумел. Хотел отказаться. Денег, чтобы оплатить у него не было. Но это была не та проблема, которую не мог решить княжич. Пока думал, как сказать, пока подбирал слова, за него все решили.

К нему подскочил молодой парень, лет пятнадцати с веревкой. Амидар с улыбкой поднял руки на высоту плеч и взглядом показал, чтобы Рисманд сделал также. Пришлось подчиниться. Его обмеряли, перекидываясь обрывочными фразами, большинство из которых было цифрами, слабо знакомыми Рисманду.

Дальше его потащили к сапожнику. Тоже обмеряли.

Потом к кожевнику. Тут произошла накладка. Кожевнику явно приглянулся рисмандовский плащ, но Рисманд вцепился в него жестко. Амидар на пару с кожевником пытались его уговорить, но у него было на этот счет своё мнение – это было последнее, что связывало его с Гэссендом. Почему-то именно плащ был его очень дорог. Хотя… наверное это просто было очередное упрямство. Всё равно же придется расстаться и с плащом, и с другими вещами рано или поздно. Но не сейчас.

А потом он увидел кожаную накидку. Может не накидку, а просто кусок кожи для чего-то. Но не это было важно. На коже был выбит очень знакомый, почти родной узор. Он взял его со стола, поводил пальцами по рисунку.

- Красиво, да?! – Улыбнулся Амидар.

- Я знать. – Ответил Рисманд, думая о том, откуда здесь мог оказаться такой же декор как на его глазной повязке.

- Не трогай. – Рука кожевника была широкой, с множеством шрамов, но именно это напомнило Рисманду другую руку, такую же большую и старую.

- Я знаю этот… - Слово «рисунок» по-горски он не знал, но ткнул пальцем. – Это я знаю.

Амидар хотел сказать что-то веселое, но наткнулся на ледяной взгляд мастера и промолчал.

- Это мой рисунок. Ты врешь.

- Это…рисунок, был мой раньше. Мой на глаз. Сюда. Мне сделал его горец.

- Что?! – Если бы рядом выстрелили, то Рисманд так не вздрогнул, как от возмущённого крика. – Какой горец?!

Рисманд растерянно посмотрел на Амидара. Тот тоже был удивлен и быстро-быстро заговорил с мастером. Тот, понял, что немного испугал гостя и тоже начал быстро говорить с Амидаром, постоянно тыкая в сторону Рисманда пальцем. Поговорив и прийдя к какому-то решению, они успокоились и тогда Амисад медленно, чтобы Рисманд понял, сказал:

- Уважаемый Чалых говорит, что это их родовой узор и только члены семьи его делают. Он очень обиделся, что ты сказал, что кто-то другой делал такой узор. Чалых сказал, что ты ошибся. Тебе лучше сказать, что ты ошибся и извиниться. Никто в горах не делает такие узоры.

Действительно, было бы вернее сказать, что ошибся – он мог и забыть, и напутать. Но почему-то ему казалось, что правильнее сказать другое:

- Это горец делал, но не в горах. Я его на равнине встретил. Он мне сделал на глаз повязку с таким рисунком. У него руки были – как у него. И мерял он так…

Рисманд поднял руку и, растопырив пальцы, положил на свою голову.

Он ждал ещё один возмущенный крик, но было тихо. Даже слишком. Мастер Чалых стоял возле стола широко раскрыв глаза и рот. Потом резко подошел к Рисманду и положил руку ему на голову. Рисманд сначала хотел дернуться, вывернуться, но движение несло не угрозу, а проверку.

- Это… так?

Спросил сиплым голосом горец.

- Да. – Подтвердил Рисманд.

Мужчина вдруг опустил голову и присел на лавку.

- Мой старший брат так делал. Но он пропал двадцать лет назад. Ты говоришь, что видел его?

Амидар удивленно переводил взгляд с мастера Чалыха, которого знал с рождения, но никогда не слышал, что у того есть старший брат, на Рисманда, который тоже с растерянным видом стоял и мял в руках кусок декорированной кожи. Он хотел что-то сказать, но пустые слова застряли в горле, а нужные слова никак не шли на язык.

Но тишина продлилась недолго. По крику Чалыха прибежали его домочадцы, в мастерской сразу стало многолюдно и шумно. Кто-то куда-то бежал, кто-то пытался сразу накричать на Рисманда, но тут за него вступился Амидар и всё закружилось в сумасшедшем водовороте. Рисманд и сам не понял, как его усадили за стол, как перед ним появились сырные лепешки с теплым травяным напитком, заменяющим тут чай. Амидар сидел рядом, размахивая руками и отвечая за себя и за Рисманда. Потом Чалых сел напротив и посещение мастерской превратилось в небольшой пир. Рисманд прекрасно понимал, что новость о давно потерянном родственнике – это более чем повод для радости, и не мешал людям ликовать.

Когда первая волна восторгов схлынула и за столом оказалась вся созванная родня, Чалых попросил ещё раз рассказать, где Рисманд встретил старшего брата. С помощью и подсказками Амидара тот стал рассказывать. Про то, как хотел заказать большую сумку для винтовки, как зашел в кожевенную мастерскую, как спросил о повязке на глаз, как его обмеряли, положив руку на голову, - на этом этапе родственники дружно заголосили, соглашаясь и доказывая друг другу, что так мерял и отец Чалых, и дед, и прадед, и вообще, вся семья мастеров Чалых так делала сколько себя помнила. Пока молодые подмастерья росли, они пользовались разными мерочными шнурками, а как вырастали, становились мастерами, так все меряли рукой – и ни разу не ошиблись в размерах.

Потом пришлось объяснять, где находится Люсдот. Что такое Гэссенд.

От обилия вопросов, неспособности ответить на все, и от настойчивого внимания воодушевленных горцев, Рисманд разозлился. Амидар весело общался, для него это было естественно, а вот Рисманд к такому не привык. Но и уйти было нельзя. Он сидел, уткнувшись взглядом в тарелку с запеченными кусками жирного мяса, и молчал. Чужое счастье больно било по сердцу. Даже если ты сам принёс людям эту радостную новость. Это зависть?

Ближе к вечеру стали расходится. Радость, конечно, неописуемая – узнать, что старший брат Чалыха жив и здоров, но и веселью приходится отступать, когда ночь подходит. Амидар был немного навеселе, он пил немного, но горское вино любого подкосит. Их провожали ещё несколько молодых парней, они помогали княжичу не свалиться в канаву и не ударится о камни. Рисманд шел позади, погруженный в свои думы.

- Сюда.

Один из парней стоял на перекрестке и подзывал Рисманда. Амидар с другими ушли в сторону княжеского поместья, а его дом был в другой стороне, куда его звал молодой горец. Рисманд кивнул, и пошел следом.

Пока шли, горец все оглядывался, порывался что-то спросить, потом вздыхал, отворачивался и шел дальше. Так, раздираемый любопытством, но ничего не спросивший, он и довел Рисманда до забора. Махнул напоследок, и припустил обратно.

Рисманд остановился у калитки. Пока они шли, горы накрыла ночь. В темноте подлаивали собаки, сквозь тишину прорывался шум реки, в некоторых домах, ниже по холму, горел свет, но и его постепенно тушили, укладываясь спать. Странно было стоять одному, вроде бы дома, а вроде бы и нет. Если он сейчас пойдет дальше, то растворится в этой темноте никому ничего не должным, а если откроет калитку, зайдет в холодный жильё, разожжёт очаг, то станет ли этот дом его родным? Странные мысли…

Утро принесло метель и Амидара. Амидар, вернее, пришел сам, весь запорошенный снегом. Но Рисманд, глядя на него из-под одеяла, в которое завернулся с головой, сидя возле едва тлеющего очага, подумал именно так, только вот вместо «утро» в голове промелькнуло совсем другое слово.

Княжич притащил с собой огромный тюк с едой и мешок с углями. Сам бы он вряд ли дотащил. Помогли, но в дом заходит помощники не стали.

Хождение по мастерским отложили – погода не способствовала. Амидар сначала решил накормить Рисманда, а потом заняться обучением. Позавчерашний разговор с князем и вчерашние посиделки с Чалыхом показали, как плохо его гость ещё разговаривает, как много делает ошибок, а говорить надо – вопросов скопилось куча, хотелось узнать больше и о мире за пределами гор, и о самом Рисманде. Поэтому надо учить.

Рисманду это напомнило о детстве, когда они также сидели и учили целыми днями подряд. За окном падал снег, или шел дождь, бубнешь учителя, ответы на его вопросы, зубрёжка… Как давно это было? Почти целую жизнь назад…

Амидар стал серьезнее. Если раньше он просто называл слово или понятие, а как Рисманд его повторил не вслушивался, то теперь начал требовать, чтобы тот правильно повторял, строил фразы не как сможет, лишь бы понятно было, а так как надо. Рисманд уловил разницу в подходах и, усмехнувшись, стал заниматься более усердно. Раз уже взвалил на себя ношу князя, то разговаривать должен не хуже горцев. А то даже стыдно, что вчера не смог даже на простые вопросы ответить. Хотя и вопросов было уж слишком много, чтобы на все отвечать. Но пока делать нечего, - погода заперла горцев по домам, - надо максимально улучшить свои навыки. Тем более есть где, есть с кем, и есть чем.

Небу надоело бросать в упрямых людишек хлопья снега. Оно устало. Попрятавшиеся в каменных логовах люди вылазили наружу, стоило тяжелым облакам уползти за ближайшую вершину. Но небо не собиралось так просто сдаваться и выпускать солнце – на долгие дни все заволокло серыми ровными тучами. Снег тоже прекратился. Только противный ветер, задувающий в малейшую щель, монотонно гудел.

Рисманд ссутулившись сидел возле едва тлеющего очага и также монотонно бубнил себе под нос. Было бы лучше, если бы можно было записывать новые слова, но бумаги в селении не было. Амидар только головой покачал, когда он заикнулся об этом. Так что вся надежда на память. Отчаянно, как когда-то учился стрелять, потом, в госпитале, ходить, он слово за словом шел к своей цели – стать горским князем. Пусть не совсем полноценным, но не чужим аяхдаром, а тем, с кем говорят на одном языке.

Скрипнули ременные дверные петли. Амидар пришел, как обещал, ближе к вечеру. Не снял одежду, как всегда, а, наоборот, кинул шерстяной мешок Рисманду.

- Одевайся! Мы пойдем в мой дом!

Рисманд удивленно посмотрел на друга, но перечить не стал. Если княжич так посчитал, значит пришла пора «выходить в люди».

Новая рубашка из полушерсти черного цвета застёгивающаяся под горлом на три пуговицы, узкие подштанники из какой-то мягкой ткани, сверху шерстяные черные штаны, кожаный широкий пояс черного цвета. Одеваясь, он вдруг понял, что также был одет Старик, получается ему приготовили цвета его названного отца. Это многое объясняло.

Верхнюю одежду тоже положили – темно-серый поснан и серая меховая шапка.

Они шли через оживающее после долгого снегопада поселение – люди расчищали деревянными лопатами дорожки к калиткам, переносили в плетенных корзинах бурые куски угля для отопления, где-то слышался стук железа по железу, где-то детские голоса. Им кивали, отступали с узких проходов, смотрели вслед, тихо переговариваясь за спиной. Рисманд чувствовал, что за эти дни его посещение кочевнической мастерской обросло сплетнями и теперь его оценивали по-новому, пытаясь понять, как им с ним себя вести.

Ближе к центру дорога была уже очищена. Здесь толпились молодые мужчины и парни, стоя небольшими группками. Все кого-то ждали. Рисманда охватила знакомая робость, что и на его первом балу – в зале стояли аристократы, которые ждали, как молодые детдомовцы проявят себя. Каждый раз, оказываясь в новом коллективе, приходилось будто заново ощущать себя ничтожеством. И каждый раз Рисманд поднимал подбородок и шел напролом.

К его удивлению, они пошли не большой дом, где он был раньше, а в сторону одноэтажного длинного дома с широким крыльцом. Амидар шел вперед, перед ним расступались, Рисманд шел на два шага сзади, а молодые горцы, пропустив их, пристраивались следом, по-прежнему разговаривая между собой. И эти разговоры Рисманд вдруг начал понимать. Обсуждали, ожидаемо, его личность, внешний вид, но кто-то говорил и на другие темы – о лошадях, баранах и свадьбе.

Дом состоял из одной единственной огромной комнаты, устеленной большими коврами с множеством набросанных поверх подушек. Несколько невысоких столиков стояли вразнобой, вдоль стен тянулись оббитые железом коробы. На длинной стене, тоже увешанной коврами, висели разнообразные винтовки и сабли. Амисад сбросил верхнюю одежду в угол и, не снимая сапог, зашел внутрь. Рисманд, не совсем понимая делает ли он правильно, повторил. Входящие также скидывали поснани и шапки. Вскоре все зашли и в помещении сразу стало тесно.

Амисад повернулся и первый сказал:

- Хась!

- Хась, Амисад! – нестройно начали здороваться с ним соклановцы.

Рисманд молчал. Не к нему обращались. Он пока для всех чужак. Но так было до тех пор, пока Амисад, переждав приветствие, не представил его:

- Это… приемный сын Карирана Даргидара. Новый князь Даргидар Рисамад. Я учу его!

Рисманд во время этого краткого, но насыщенного представления смотрел в глаза горцев, а в голове мелькали разнообразные приветствия – какое говорить родственникам, какое чужакам, какое кровникам. Все они не подходили, поэтому он выбрал нейтральное:

- Арахда. Я Рисамад.

Судя по взгляду Амидара он угадал.

С ним так же стали здороваться, используя нейтральное обращение, но несколько человек молчало, то ли в виде протеста, то ли игнорируя. Это отметил и Амидар. Он насупился.

-Эти горцы – мои люди! – проговорил он с нажимом, в упор глядя на молчащих. Те, отвели глаза, но Амидар упорно с вызовом смотрел на них до тех пор, пока они не сдались:

- Арахда, Рисамад.

- Арахда…

Княжич чуть заметно ухмыльнулся. Раньше он не замечал, что некоторые из молодых его не слушаются, не обращал внимание – ему хватало «своих». Но теперь, встретившись с явным неповиновением, понял, что, если отступит сейчас, его больше не будут уважать. Да и сам он себя перестанет уважать. Среди молодых соклановцев есть только один князь – и это он!

Весь вечер Рисманд вслушивался. За поданными нехитрыми угощениями в виде запеченных полосок мяса, лепешек и круглых сладких шариков, которые запивали сильноразбавленным вином, разговоры велись обо всем и ни о чем. То о каких-то скачках, то о летних играх, то о баранах. Конечно, часть разговоров проходило мимо – его уровень знания языка не позволял свободно всё понимать, но он уже слышал много, и это радовало.

Но ещё больше радовало то, что молодежь занималась не только разговорами. Со стены и из длинных ларей, достали оружие – длинные кремневые ружья, винтовки старых моделей, которых в Гэссенде и в Фарании уже лет пятьдесят никто не использовал, и всё это начали дружно, не отрываясь от бесед, протирать и чистить. Рисманд заметил, что еду приносили женщины, но возле дверей дежурили несколько парней, они перехватывали подносы и глиняные миски, и заносили внутрь. Видно, женщинам вход в это помещения был запрещен.

- Смотри! – Амидар снял со стены ружьё, выглядевшее странно знакомо. – Это Карирана. Теперь твоё!

Разговоры смолкли и горцы заинтересовано оторвались от своих дел, что будет делать новоявленный князь из гарахов? Это была проверка. Если мужчина, то должен владеть оружием. Правда вот такое старьё Рисманд никогда в руках не держал. Ружью было лет сто, не меньше. И тем больше оно требовало ухода.

- Спасибо, Амидар. – Поблагодарил Рисманд, беря оружие, — Это хорошее ружьё. Я его … - как будет «ухаживать», «смазывать» он ещё не знал, - смотреть.

Нашел подходящее слово, но сделал пометку, какие слова надо спросить. Потом.

Потом ещё надо спросить и за свою винтовку – ни на стене, ни в открытых коробах её не было. Но это тоже не при всех.

Мелкие детали перед глазами немного расплывались. Левый, травмированный глаз не хотел четко видеть, но для привычного дела это не было помехой. Так что он, положив ружьё на колени и вытащив почти метровый шомпол приступил к хорошо знакомому занятию – чистке.

Гул голосов снова наполнил комнату. Рисманд молчал, слушал и радовался внутри – его статус, пока временно, но определен – он ученик младшего княжича, ему дали в руки оружие, а это говорит о многом, его не отторгло сообщество молодых горцев – неизвестно, что будет дальше, но пока первое знакомство прошло успешно. Так что можно сказать, что первые шаги по княжеской лестнице сделан.